«Убитых ноль» — для Джозефа и Клары это означает, что все «ОК». Но поскольку в этом мире никогда не бывает все «ОК» — ведь провести чудесный день можно лишь вместе, а им то и дело приходится расставаться, то Джозеф и Клара друг за другом уходят в мир иной, где ждет их вовсе не смерть, а самая невероятная встреча — встреча с Богом.
«Муж и жена» уже стояли на пороге развода, когда душа мужа вселилась в тело жены — и наоборот. Теперь им придется многому научиться: ей — вести хозяйство и заниматься каратэ, ему — ходить на работу, кокетничать с мужчинами и любить тещу, как родную мать. И если они вновь начнут улыбаться, если сумеют наконец лучше понять друг друга изнутри, значит, для них еще не все потеряно.
«Убитых ноль», «Муж и жена» — два невероятных романа о переселении душ в поисках гармонии, взаимопонимания, любви, написанные узнаваемой рукой Режиса де Са Морейры, одного из самых ярких представителей нового поколения французских авторов. Читатели разных стран полюбили его не только за легкий слог и оригинальный, иронично-романтический взгляд на мир, но прежде всего за то, что он как никто другой умеет вселять надежду.
1.0
Единственному жителю Барселоны, который знает толк в путешествиях по телефонным проводам.
— Ты идешь, что ли, Поль?
— Заткнись, Виргиния.
— Кто ты? — спросил человек.
— Я есмь, — ответил незнакомец.
— Так это Ты?
— Да.
— Бог?
— Так ты Меня называешь.
Они шли рядом.
Человек ощупывал руками шею, словно что-то искал.
— Как я здесь оказался?
— Ты понял, — ответил Тот, Кого человек называл Богом.
— Понял что?
— Очевидность.
Не обнаружив того, что искал, человек машинально потер затылок.
— Странные вещи Ты говоришь.
— Странные?
— Мне-то как раз казалось, что я ничего не понимал.
— Ты был неправ. А сейчас?
— Сейчас… — начал человек.
— Продолжай, — сказал Бог.
Человек продолжил.
— Я не ожидал такого.
— Почему?
— Там, на Земле, это считается величайшим грехом.
— Я знаю. Именно поэтому вас до сих пор так мало.
— «Нас» — это кого?
— Самоубийц, — ответил Бог.
Веревка, на которой раскачивалось бездыханное тело, выглядела совсем новой.
Наверняка мужчина, которому принадлежало тело, купил ее специально для этого случая.
Его женщина сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и задумчиво рассматривала веревку.
Женщина в одних трусах сидела, обхватив руками колени.
Она пыталась представить себе, как ее мужчина заходит в магазин, покупает веревку и уходит.
Ей не давал покоя вопрос, что же он мог сказать продавцу.
— Здравствуйте, будьте добры веревку.
Спрашивал ли его о чем-нибудь продавец?
— А зачем вам веревка? Что вы хотите с ней делать?
И что он ответил?..
Повеситься? Со всем покончить? Я хочу умереть?
Тело мужчины, которого она любила, висело на веревке у нее перед носом, а она все гадала, что же он говорил продавцу в магазине. Разумеется, на самом деле продавец у него ничего не спросил и даже, наверно, не взглянул на него, а просто продал веревку и до свидания.
«И как же это можно продавать веревки просто так, кому попало?» Наверное, окажись она тогда в магазине, она не преминула бы задать этот вопрос.
Но ей не довелось оказаться там во-первых, по уважительной причине — потому что она была в другом месте, а во-вторых — по неуважительной, поскольку ей никогда не удавалось долгое время пребывать в двух местах одновременно.
А ведь она пыталась. Тысячу раз.
Всякий раз, как покидала его. Чтобы пойти погулять, потанцевать — ну или что-нибудь еще, что отвечает на вопрос «что сделать?». И всякий раз она старалась в то же самое время быть рядом с ним. Сначала все шло хорошо: она закрывала за собой дверь, не отходя от него, спускалась по лестнице, сидя рядом на кухне, доходила до первого этажа, разливала кофе, выходила на улицу, целовала его, но тут с ней обязательно кто-нибудь заговаривал, или что-то другое ее отвлекало — и тогда наверху, в их квартире, ее уже больше не было.
Разве это ее вина, что на улице всегда найдется на что посмотреть, и каждый встречный норовит завязать разговор?
Впрочем, иногда ей удавалось сосредоточиться и снова заглянуть к нему: лучше всего это у нее получалось за обедом или в уборной. Если только он не уходил в кино, она обычно заставала его на кухне или в ванной, на полу — он сидел, прислонившись спиной к холодильнику или ванне, с сигаретой во рту. Она устраивалась рядом, проводила рукой по его волосам, говорила: «любовь моя».
И тут — «добрый день, мадмуазель», шум спускаемой воды или муха на потолке прерывали ее свидание.
Она снова посмотрела на веревку, потом на тело, когда-то принадлежавшее ее мужчине.
Совсем голое.
Задумалась, не замерзнет ли он там.
Там, наверху.
Интересно, сохраняем ли мы в вечности тот внешний вид, что имели в момент смерти? Можно ли встретить на том свете человека в деловом костюме, в рабочем комбинезоне, в ночной рубашке или же совершенно нагого? Ведь смерть застает нас за самыми разными занятиями.
А что бы она сама надела, если бы собралась умереть? Там, в вечности, что бы ей хотелось носить?
Она мысленно провела смотр своего гардероба. Без колебаний натянула старые штаны, ненадолго замешкалась, выбирая между красной рубашкой и футболкой, привезенной из Австралии, надела одну, надела другую, надела обе, потом сняла их, сняла штаны и уже выбранные туфли тоже сняла. Осталась в одних трусах, но последним усилием мысли освободилась и от них. И вдруг поняла, почему перед смертью мужчина принял именно такое решение.
Она тоже предпочла бы в вечность уйти нагой.
Первое, что удивило ее, когда она поднялась на этаж, — музыка: они никогда не слушали гавайскую гитару.
Про себя она решила, что ее ждет приятный сюрприз.
Роясь в сумочке в поисках ключа, она представляла себе, как он, в шортах и гавайской рубашке, с гирляндой цветов на шее, ждет ее у барной стойки с двумя шейкерами в руках.
Обнаружив ключ в кармане, она уже прямо-таки видела сквозь закрытую дверь, как он, с видом заправского бармена, готовит для нее феерические коктейли.
Тогда она улыбнулась и, не повернув ключ, вытащила его из замка.
Чтобы ничего не испортить своим появлением и сделать ему ответный сюрприз, она разделась еще на лестничной клетке и в одних трусах — раз уж у нее не нашлось гавайского купальника, пританцовывая, вошла в квартиру.
Но в гостиной она сразу остановилась и тихо сползла по стенке на пол, глядя на своего мужчину, нагого и бездыханного.
Веревка держалась на крюке. На нем же висел и гамак, крепившийся к другому крюку на расстоянии двух метров от первого. Он, наверное, просто взобрался на гамак, привязал веревку и спрыгнул. В их квартире высокие потолки.
«К счастью», — подумала она.
И представила, как он делает все, что ему пришлось сделать — выйти из дома, купить веревку, диск с музыкой, которую они никогда не слушали, вернуться, снять одежду, поставить диск, залезть в гамак, привязать веревку, спрыгнуть — ради того, чтобы в конце концов глупо приземлиться на ноги. От этой фантазии комок подкатывал к горлу.
Он стоял перед ней, совершенно голый, с веревкой на шее, и печально смотрел, привязанный к гамаку. А гавайская гитара все играла.
Она зажмурилась и сидела так, пока это видение не исчезло. Только тогда она снова открыла глаза.
Ничего не изменилось.
В их квартире высокие потолки.
Его ноги не касались пола, на лице застыло безучастное выражение.
Он добился своего.
«Любовь моя», — проговорила она.
А ведь ничто не предвещало такой развязки.
Накануне они сидели в кино в первом ряду и смотрели фильм-катастрофу.
У него было больше свободного времени, чем у нее, поэтому он часто ходил в кино в одиночку, а потом пересматривал вместе с ней фильмы, которые могли бы ей понравиться. Он ошибался редко.
«Берет за душу», — сказала она, выходя из кинотеатра.
Он закурил и ничего не ответил.
Он искал глазами горящий дом, какой-нибудь пожар, который надо тушить, людей, которых надо спасать.
«Поцелуй меня», — прошептала она.
Вокруг казалось все спокойно, ни единого дымка на горизонте.
Он заключил ее в объятия и поцеловал так, будто от этого зависела вся его жизнь.
Потом они вернулись домой, занялись любовью, поужинали и проспали до утра. Утром они расстались, поцеловавшись и пожелав друг другу доброго дня.
Что же произошло после?
Наверное, ничего. Ничего такого уж трагического и судьбоносного с ним, скорее всего, не случилось. Самое большее — какая-нибудь ерунда, шнурок порвался, и он решил покончить с собой. Просто так вышло, вот и все.
Она попыталась вообразить, что было бы, останься она в то утро дома.
Наверное, ничего. Вернее, чудесный день. Они бы смеялись, спорили, устроили пикник; они бы гуляли, возможно, завязали новые знакомства, встретили друзей; возможно, провели бы с ними вечер, выпили, повеселились; потом вернулись бы домой, признавшись друг другу в том, что провели чудесный день.
Все в порядке вещей.
Просто одним чудесным днем меньше.
Она улыбнулась, вспомнив обо всех тех чудесных днях, что они провели вместе.
Диск доиграл до конца.
Она посидела немного в тишине, потом встала и включила его сначала.
В этот момент ей представилось, как ее мужчина, голый и с веревкой в руке, слушает тот же самый диск за сорок четыре минуты до нее.
Она вышла на лестничную клетку, подобрала одежду, взяла пачку сигарет, бросила вещи в угол и, как была, в одних трусах села на пол лицом к нему.
Закурила сигарету.
Смотрела, как поднимается струйка дыма и в ней проступают его черты.
От сигареты захотелось есть.
Она встала и прошла мимо него на кухню. Там, в ведерке со льдом, ее ждала бутылка шампанского.
Она улыбнулась и забыла про голод.
Она улыбнулась — поняла, что сюрприз он ей все-таки приготовил.
Вернулась в комнату с ведерком и двумя бокалами.
Села на прежнее место.
Это место начинало ей нравиться — и почему только ей раньше не приходило в голову здесь сидеть!
Устроившись спиной к стене, все так же в трусах, но на сей раз не поджав, а вытянув ноги, она откупорила бутылку.
Наполнила бокалы, взяла по одному в каждую руку и, глядя в глаза своему мужчине, чокнулась ими.
Звон бокалов воскресил в ее памяти одну давнюю историю.
День клонился к вечеру; они только что проснулись.
«Скорее!» — вскричал он.
Они соскочили с кровати, мгновенно оделись. Он схватил на бегу магнитофон, она — два бокала, и они помчались вниз по лестнице.
«Как пить дать, упустим», — сказал он.
«Как пить дать, застанем», — ответила она.
Как вихрь они ворвались в винную лавку, — купить бутылку.
«Вам ни за что не успеть», — сказал продавец.
Они пробежали по улице бок о бок, глядя только вперед, до гигантской офисной высотки. Запыхавшись, влетели в лифт, нажали самую верхнюю кнопку. Лифт пополз вверх; бесконечной вереницей замелькали этажи.
За все время, пока ехал лифт, они не проронили ни слова.
Вот, слава богу, и последний этаж: выскочили из кабины и оказались на балконе.
Он поставил рядом с собой магнитофон и включил романтическую музыку. Она открыла бутылку и наполнила бокалы.
Они чокнулись.
Солнце опустилось за горизонт.
Женщина пила шампанское из обоих бокалов, и картины прошедших дней плыли перед ее глазами.
Пока шампанское не кончилось.
«Ты дебил, что ли, Джозеф, что за тупая шутка, — простонала она. — Что же мне теперь делать»?
Человек не сразу понял, что ему сказали. Когда же понял, разозлился. А Бог молчал — он этого и ждал.
— Это… отвратительно. Отвратительно… На земле полно потрясающих людей, которые делают все, чтобы жизнь стала лучше, помогают другим, жертвуют собой…
— Потрясающих, говоришь?
— Ну да! Сам-то я ни разу ничего путного не сделал, а они…
— Ты — понял.
— Но…
— Эти люди, о которых ты говоришь, — они и впрямь «потрясающие», как ты выражаешься, но они еще не достигли понимания. Им по-прежнему удается терпеть земную жизнь. Удается там жить, спать, что-то творить… И даже быть при этом «потрясающими».
— Да что я такого понял! Ничего! Я… я был трусом! Да я и сейчас трус… Я ведь просто взял и сбежал от своих проблем… Я…
— Нет. Понял — именно ты. Ты отказался терпеть. Потому что все эти люди там, внизу, — они терпят, смиряются, принимают все как есть, — словом, сам знаешь… Ну а ты, ты отказался!
Человек посмотрел Богу прямо в глаза.
— Ты хочешь сказать, что нужно добровольно принять смерть, чтобы попасть сюда?
— Смерть?
— Ну да, что же еще! Смерть, конец жизни, небытие!
— А ты себя чувствуешь мертвым?.. — спросил Бог человека и тоже посмотрел ему в глаза.
— Нет, — признался человек.
— Оглянись вокруг… Неужели это похоже на небытие?
Они шли меж зеленых холмов. Человек осмотрелся. И ощутил мир и покой.
— Нет, — сказал человек.
— И однако, — продолжал Бог, — видишь ли ты, чувствуешь ли ты себя здесь так же, как на Земле?
— Нет, — ответил человек.
— Понимаешь, что Я имею в виду?
— Да.
— Ты обрел жизнь.
Человек снова посмотрел по сторонам.
— И все те, кто, как я, покончил… то есть, обрел жизнь, — они все здесь?
— Мы скоро их увидим, — сказал Бог, — ты же и сам это знаешь.
Человек заглянул в свою душу и увидел, что он и правда это знает.
Она закрыла глаза и ненадолго прикорнула, положив руку между ног. Ей приснилось, будто она в его объятиях; она выпростала руку и проснулась.
Снова наткнулась глазами на своего мужчину и рассердилась на него — вопреки самой себе, вопреки ему, вопреки приготовленному ей сюрпризу. Сюрприз-то, может, и удался, да вот любимый умер и с кем теперь делить свои чувства?
Тело не шевелилось. Сначала оно, наверно, какое-то время раскачивалось на веревке, но теперь висело без движения.
Стемнело. Женщина встала и зажгла свет.
Хватит на сегодня гавайской гитары — выключила музыку.
Обошла вокруг него.
Ей захотелось его ударить.
По крайней мере, она попыталась этого захотеть.
Она подошла к нему вплотную, потом отстранилась, приблизилась снова и нежно поцеловала его в живот.
Он оставался неподвижен.
Тогда она села прямо перед ним, наклонилась так, что его ноги почти касались ее головы, оперлась локтями о пол, подняла голову и взглянула на него.
Потом улеглась на пол и закрыла глаза.
«Любовь моя», — так она назвала его уже в первую ночь, лежа в его объятиях.
А поутру, проснувшись, сказала:
— Поговори со мной еще, обожаю слушать твой голос.
— Если так, я готов проговорить с тобой хоть до вечера.
— Давай!
Тогда он начал говорить и говорил без остановки целый день. Без передышки, не щадя себя, он говорил и говорил. Выбалтывал без разбору все, что приходило в голову, и даже что не приходило просто так, а что он выискивал невесть где специально для нее. Он говорил, а она слушала и слушала.
В полдень она пошла на кухню сделать себе бутерброд; он и не подумал остановиться, — наоборот, стал говорить громче, почти переходя на крик, чтобы ей и на кухне было слышно. Есть бутерброд она пришла к нему.
Ближе к вечеру, заметив, что у нее слипаются глаза, он пообещал, что не перестанет говорить, пока она будет спать: «Так мои слова проникнут в твои сны».
Она уснула, убаюканная звуками его голоса.
А он все говорил и говорил — о садах, о восходах солнца. И во сне она видела то, о чем он говорил. Она проснулась: его теплое дыхание щекотало ей ухо. Он продолжал говорить.
Она легла на него и принялась медленно, нежно ласкать его, а он все говорил и говорил. Она позволила ему войти в нее. Он стал говорить тише, потом еще тише, все тише и тише; наконец совсем-совсем тихо.
Незаметно сгустились сумерки. Она принесла в кровать бутылку белого вина и оливки. Он не прикоснулся к еде. Он продолжал говорить, пока она не покончила с оливками и вином.
Она продолжала упиваться его словами.
Так их застала ночь. Он почувствовал себя уставшим, но счастливым — ведь он сдержал слово. «Ну вот, красавица моя, сошедшая с небес, ради которой я готов жизнь свою превратить в песню: я чуточку устал и мне так хочется уснуть в твоих объятиях».
Она обняла его и поцеловала.
Провела рукой по его волосам. Здесь последние силы оставили его, и он заснул как убитый.
Зазвонил телефон.
Она встала, подошла к аппарату, но трубку снимать не стала.
Телефон прозвонил один раз, другой, третий.
Включился автоответчик и сказал голосом ее мужчины:
— Здравствуйте, вы позвонили в квартиру Клары и Джозефа. Вы можете оставить сообщение после звука «мяу»…
Она вздрогнула.
— Мяяяяу!
— Привет, ребятки! Это Франсуаза — звоню вам из Испании! Ой, совсем забыла — вы, наверное, еще в кино. У меня все нормально. Клара, пляж, который ты нам посоветовала — это фантастика. Малыши его обожают и ни о чем другом и думать не хотят. Мы тоже, но иногда все-таки выбираемся на небольшие прогулки… Андрес занялся изучением земляных крабов. Он ворчит, что отпуск — это выдумка для тех, кто работает, это-де та же работа, только навыворот, а вот крабы — это, что и говорить, совсем другое дело! Ну, в общем, сами понимаете!.. Итак, Джозеф, трепещи — сдается мне, твой братец вскоре осчастливит тебя плодами своих изысканий. И все-таки иногда нам хочется домой, и даже детям. Обожаю это чувство! Как это Джозеф говорит? Ах да: «тень от маяка гуще всего у его подножия». Что правда, то правда… Стало быть, мы возвращаемся, как и собирались, в эти выходные. На случай, если захотите встретить нас на вокзале: мы приезжаем в субботу в шесть утра… Но если не выберетесь, мы не в обиде!.. Да, кстати, Клара — забыла тебя спросить: как думаешь, пояс из ракушек, здесь все девчонки такие носят, — это шикарно или, наоборот, пошлятина? Ну ладно, придется решать самой! Целую вас обоих, до субботы!»
Автоответчик отключился.
Ее рука застыла на телефонной трубке. Очень хотелось ответить.
Она обожала пояса из ракушек.
Она подумала об Андресе и о том, бывают ли самоубийцы среди земляных крабов. Не спросить ли об этом у Андреса? Подумала о детях, которым Джозеф рассказывал свои бесконечные истории, и об этих историях, у которых никогда не было конца.
Но больше всего она думала о Франсуазе — о том, как та однажды сказала ей:
— Мне-то казалось, что он — мужчина твоей жизни.
— Ну да… Но что прикажешь делать с парнем, который чувствует себя счастливым только в одиночестве и просиживает штаны на кухне с сигаретой в зубах?
— Ну не знаю… курить вместе?
— Я ж тебе говорю — в одиночестве.
— Так брось его, и все.
— Это на кухне ему хорошо одному, а в жизни — нет.
— Да какая разница?
— Между кухней и жизнью?
— Ну да — сама же говоришь.
— Разница большая. Он говорит, что кожей чувствует, когда я рядом, пусть даже в другой комнате, и только потому ему и хорошо сидеть на кухне.
— А ты что делаешь, пока он там сидит?
— Какой-нибудь ерундой занимаюсь.
— То есть?
— Читаю, крашу ногти, думаю о всяких пустяках. Короче, жду, пока он докурит.
— А потом?
— Потом я засыпаю, и тогда он приходит.
— И ты просыпаешься…
— Когда как. Он наклоняется ко мне и шепчет «я тебя люблю». Бывает, я это слышу уже во сне, а иногда и впрямь просыпаюсь… В любом случае мне хорошо — и во сне, и наяву!
— Да уж…
— Правда, хорошо: он обнимает меня, и мне кажется, что я — единственная женщина в мире.
— Это твоя мечта — быть единственной женщиной в мире?
— Ты же прекрасно понимаешь, о чем я.
— Нет. Мне, например, никогда не хотелось быть единственной женщиной в мире… Правда, Андрес никогда не говорил, что любит меня.
— Как так?
— Ему это кажется смешным.
— Но ведь это прекраснее всего на свете!
— Это только слова.
— Не совсем… эти слова проникают в самую душу: дрожь пробирает до самых пяток и голова кружится…
— Бла, бла, бла…
— Издеваешься?
— Что ты? Если бы я хотела над кем-нибудь поиздеваться, я бы к тебе не пришла, ты же знаешь.
— Почему?
— Потому что ты моя подруга, ты мне доверяешь… и потом, издеваться над тобой мне было бы стыдно — это ведь как ребенка ударить.
— Так ты считаешь меня ребенком?
— …
— Ты правда считаешь меня ребенком?
— Ничего я не считаю. Мне совершенно безразлично, сколько человеку лет, если хочешь знать.
— Да,
— И про него тоже?.. Так вот: по-моему, тебе лучше его бросить. И чем скорее, тем лучше.
— Но я не могу.
— Можешь-можешь.
— Ну хорошо, могу. Но знаешь, именно поэтому я никогда так не поступлю. Это было бы совсем не интересно. Это… Как отказаться от угощения потому что тебе, видите ли, не хочется. Ведь ты подумай, что это значит! Да вот что: «Ах нет, спасибо, я не ем пирожков. Нет, благодарю покорно, в моем благоустроенном мирке, сотканном из моих вкусов, настроений и прихотей, нет места вашим пирожкам». И все сразу расстроятся. А ты представь, что в эти пирожки кто-то душу свою вложил, носился с ними, как с писаной торбой, чтобы тебе угодить, и все это коту под хвост из-за того, что ты, видите ли, не хочешь нарушать свое душевное равновесие! Нет уж, так не пойдет. Лично я беру, что дают да еще и добавки прошу. А уж хочу я или не хочу, это мои проблемы.
— Звучит обнадеживающе.
— В смысле?
— Ты решила, что я тебе всерьез советую его бросить?
— Нет, конечно.
— Хочешь пирожок?
— С удовольствием!
Она почувствовала, что перестает соображать.
Наверное, от голода.
Сняла трубку — заказать пиццу.
—
Назвала.
— Мсье Джозеф Овальски?
— От его имени.
— Какую вам?
Она заказала ту, что обычно брал Джозеф, — так, пожалуй, будет лучше всего.
— 73 франка, доставка через 15 минут. До свидания! Она повесила трубку.
Помедлила немного.
Села на корточки и выключила телефон из розетки.
Мяу.
Она продолжала сидеть на корточках с телефонным проводом в руке.
Однажды, когда она твердо решила его бросить, ей вспомнился тот давний разговор про пирожки. Тогда у нее возникло впечатление, будто она расстается с самою собой.
Однако это оказалось больше чем впечатление. Она и в самом деле рассталась с собой. Снова ей не удалось быть в двух местах одновременно, только на сей раз она осталась с ним, вместо того чтобы уйти с самой собой.
Долгое время она наслаждалась этим ощущением: отделаться от самой себя, держаться от себя подальше. Она перебрала едва ли не все возвратные глаголы и в конце концов решила потеряться.
Обшарила все уголки души в поисках себя и, ничего там не обнаружив, вернулась обратно.
С ним, возможно, произошло то же самое. Может быть, и ему хотелось распрощаться с самим собой, отдохнуть от себя. Отправиться куда глаза глядят, отыскать мирный уголок. «Большое озеро с прозрачной водой… и зеленые холмы на горизонте», — подумалось ей.
Она начинала ему завидовать — мог бы, в конце концов, и с собой пригласить.
Тут она вспомнила, что до сих пор сидит в одних трусах, а пиццу должны вот-вот привезти. Бросила шнур, встала и пошла в спальню одеться.
На секунду испугалась, что наткнется там на стоящие повсюду цветы, подвенечное платье, подарки… У нее не было уверенности, что она вынесет это испытание.
Но спальня выглядела как обычно. Про себя она его за это поблагодарила. Натянула старые штаны, красную рубашку и рухнула на кровать.
Уставилась в потолок.
Невольно улыбнулась, задумавшись о том, сколько всего она видела на этом потолке.
Курьер
Она подбежала к двери и приоткрыла ее. Курьер собирался что-то сказать, но она сунула ему деньги и захлопнула дверь у него перед носом.
Потом вернулась в гостиную, открыла коробку и села на прежнее место к стене.
Она умяла пиццу с такой скоростью, словно боялась почувствовать ее вкус.
Должно быть и впрямь не на шутку проголодалась.
Когда голод отпустил, ей нестерпимо захотелось разреветься.
Она так по нему скучала!
Она легко могла представить его в райских кущах или даже рядом с собой, как он разглядывает вместе с ней свой собственный труп. Но то был всего лишь его дух. А его самого не было.
И тут она с невероятной остротой ощутила всю безысходность своего одиночества.
Да, но кот-то его — скотина! — куда запропастился?
Некоторые животные принимаются безутешно выть, когда умирает хозяин; другие теряют всякий интерес к жизни и вскоре умирают сами. Почему же этот кот не корчится от боли у ног своего хозяина?
А она сама?
Выть-то она тоже не выла, да и корчиться не собиралась.
А умереть вместе с ним она готова?
С сомнением посмотрела на пустую бутылку, коробку из-под пиццы и окурки сигарет.
«Но я ведь не кошка!» — сказала она громко.
И чуть слышно добавила: «А жаль».
Подумала немного и принялась тихонько мурлыкать. Потом встала на четвереньки и посмотрела на него. Медленно приблизилась к нему, продолжая мурлыкать, и уселась у его ног.
Приподняла голову и лизнула ему пятку.
Но тут же отпрянула и встала на ноги. Рыдания подступали к горлу.
Она обошла вокруг него и направилась в ванную.
Дверь оставила открытой, чтобы не терять его из виду.
Чем дольше она на него смотрела, тем прекраснее он ей казался.
Он добился своего.
Она разделась и легла в ванну.
Положила руку между ног.
Начала медленно ласкать себя, не отводя от него взгляда.
Остановилась.
Начала снова.
И опять остановилась.
Снова, еще внимательнее посмотрела на него. Продолжила.
Остановилась совсем.
«Как же так, Джозеф: почему ты меня не дождался?»
Они продолжали идти, не говоря ни слова.
Человек снова почувствовал гнев. Он оставил на земле людей, которых любил и которых ценил намного выше себя самого. Некоторые из них верили в Того, кто шел сейчас рядом с ним, в Его безграничную милость, в обещанный Им рай.
Но не он.
— Это отвратительно.
— Не спорю.
— Тогда зачем ты это делаешь?
— У меня нет выбора.
— Чего?!
— Повторяю: у меня нет выбора.
— Так это же ты сотворил мир таким, какой он есть, или нет?
— Увы, — сказал Бог, опустив голову, — это я.
— Тогда Ты мог бы сотворить что-нибудь получше.
— Я не смог.
— Почему?
— Такой уж Я есть.
— Не понял.
— Я создал вас… потому что считал Себя совершенным. Но вы сами — лучшее доказательство тому, как сильно Я ошибался. На самом деле Я далек от совершенства.
— Ну, а с самоубийствами-то для чего Ты все это затеял?
— Я постепенно улучшаю вашу природу. Спустя тысячи лет существования человечества прогресс очевиден.
— Извини, но то, что творится сейчас на земле, трудно назвать совершенным.
— Я не имел в виду земной мир, Я говорю о мире здешнем. Я не совершенен, но уж и не злодей! Я не могу вас убивать. Вы должны по своей воле отвергнуть ту жизнь, которую Я вам дал.
— А все те, кто умирает, вовсе этого не желая, — разве этот кошмар не называется убийством? Или я не прав?
— Нет. И это, возможно, единственное Мое оправдание в твоих глазах. С тех пор, как был создан род человеческий, ни один из вас не умер в полном смысле этого слова. Я слишком поздно осознал, к чему идет дело. Тогда я предоставил земным делам идти своим чередом и принял решение допускать сюда только тех, кто отказывается смириться. Что касается остальных, то есть тех, кто умирает против своей воли, то их Я возвращаю на землю. До тех пор, пока они не поймут. Уже много тысячелетий я жду, пока все вы наконец поймете.
— Да что Ты мне тут заливаешь?
Человек посмотрел на Бога и понял, что Он говорит серьезно.
— Тебе самому, — сказал Бог, — понадобилось три попытки.
Она ушла под воду с головой.
Открыла глаза.
И оставалась под водой так долго, как только могла.
Почувствовала, что задыхается.
Придержала голову руками.
Но дольше выдержать не смогла.
Резко выпрямилась, села, судорожно глотая воздух. Разрыдалась.
Она не плакала уже много лет.
— Алло!
— «С открытым сердцем»!
— Чего-чего?
— Тот фильм называется — «С открытым сердцем»!
Франсуаза повернулась на другой бок. Андрес дотянулся до зажигалки на тумбочке, посветил и убедился, что она проснулась. Посмотрел на часы и сказал в телефонную трубку:
— Ты обалдел, что ли, — три часа ночи!
— Я только что на него наткнулся! «С открытым сердцем»… Я только что вспомнил… Это же ясно!
— Джозеф…
— Ну?
— Ты мог подождать со своим открытием до утра?
— А что?
— Ты разбудил Франсуазу и детей.
— Детей?
— Ты слышишь: Стив… то есть, Джеймс, плачет, а у Франсуазы ребенок в животе бунтует.
— Извини.
Андрес промолчал и тотчас простил Джозефа — на то и старший брат, чтобы звонить ему среди ночи. Он зажег свет и посмотрел на Франсуазу — свою жену. Она улыбалась ему, поглаживая живот.
— Ничего страшного, братец, мы все равно не спали.
— Ты разве не хотел узнать название?
— Хотел, Джозеф, но нельзя же думать только об этом…
— Вот оно что… Не хочешь пропустить стаканчик?
— Нет.
— Почему?
— Я завтра с утра работаю.
— Так я же не предлагаю тебе пропустить стаканчик завтра с утра.
— Джозеф!
— Извини.
Джозеф извинялся уже второй раз, и снова Андрес чувствовал, что сердиться не на что — виноват-то он сам. Ему подумалось: должно быть, Джозеф безотчетно берет его вину на себя. Он пронаблюдал, как Франсуаза вылезает из постели, потом устроился поудобнее и спросил брата:
— Ну и чем ты сейчас занимаешься?
— Да так, салат вот приготовил… фотографии смотрю…
— Какие фотографии?
— А почему ты спрашиваешь «какие фотографии?», а не «какой салат?».
Андрес вздохнул.
— Ну и какой салат?
— Фотографии Клары.
«Тьфу ты!», — ругнулся про себя Андрес и спросил:
— Какие именно?
— Помнишь, мы ездили на выходные в Бретань. Она еще там разгуливала в красных шортах, хотя погода стояла паршивая… А она твердила: «Я купила эти шорты специально, чтобы сюда в них поехать, так что плевать на погоду, буду их носить, и точка».
— Помню, как же.
— Как ты думаешь, у нее все хорошо?
Андрес тяжело вздохнул.
— Откуда я знаю, Джозеф!
— А придумать что-нибудь слабо? Я же тебя не спрашиваю, что ты там знаешь. Взял бы и придумал!
— Джозеф, сейчас три часа ночи.
— Разве я спрашивал, который час?
— Знаешь, братец, это уж слишком! Разбудил, а теперь пристаешь с дурацкими вопросами.
— Извини.
Андрес поморщился и проглотил это уже третье по счету извинение.
— Ну разумеется, с ней все хорошо, — сказал он. — Ты когда-нибудь видел, чтобы Кларе было плохо? Да она бы и в концлагере думала только о себе и развлекалась бы в свое удовольствие.
— …
— Джозеф?
— Она думает не только о себе.
— Увы, но это так, Джозеф.
— Ты не имеешь права так говорить.
— Черт возьми: сейчас три часа ночи, ты разбудил мою жену, Джеймс плачет, и его брат если бы он уже родился, тоже ревел бы, — а я, видите ли, не имею права так говорить!
— Иногда она думает и не только о себе.
— Например? О тряпках? О своей маме?
— Перестань.
— О своей йоге? О театре? О том, какую прическу сделать в следующий раз?
— Да ты понимаешь, что я ее люблю?
Андрес поостыл и задумался на секунду.
— В чем в чем, а в этом уверен.
— И все равно, по-твоему, такое может быть?
— Ты о чем?
— Ну, тебе не кажется, что такая любовь просто не может не быть взаимной.
— Нет.
— Понятно.
Андрес нащупал сигарету на тумбочке и мусолил ее во рту, не закуривая.
— Она ушла, Джозеф. И не вернется.
— Вы что-то знаете?
— Жозеф…
— Ты должен мне все сказать!
— Франсуаза получила от нее открытку.
— Дай мне Франсуазу!
— Она успокаивает Джеймса.
— Откуда она послала открытку?
— Джозеф…
— Если не скажешь, буду звонить тебе через каждые пять минут!
— Я отключу телефон.
— Тогда я приеду.
— Из Испании…
— Я не в Испании.
— Нет, открытка была из Испании.
— А… а что она делает в Испании?
— Понятия не имею… Сейчас, наверное, трахается со своим режиссером.
Андрес зажмурился.
На том конце провода повисло глухое молчание. На секунду Андрес возненавидел себя.
— Извини, — сказал он.
— Не извиняйся. Ты, наверное, прав.
— Да нет, извини за такую банальность.
— То есть?
— Ну, знаешь, актриса, которая спит со своим режиссером, — просто оскомину набило, я бы мог придумать что-нибудь пооригинальнее.
— Да уж… Но это на нее похоже. Она обожала банальности… я никогда не мог понять, почему. Наверное, они ей казались оригинальными.
— Ты должен забыть ее.
— У меня не получается.
— Ты и не пытаешься.
— Ты прав, я действительно не пытаюсь. Я вовсе не хочу ее забывать… Если я и не могу быть с ней, мне все же хочется верить, что она существует на этом свете, или, по меньшей мере, что где-то на свете есть вот такая женщина… Это лучше, чем жить совсем без нее.
— Да не трави ты себя.
— Я говорю правду. Даже когда она далеко, жизнь для меня становится чуточку терпимее, если я знаю, что и она живет на свете.
Андрес взял телефон, встал с постели и принялся ходить взад-вперед по спальне, придумывая, что бы сказать. «Ты сам себя обманываешь, Джозеф, — начал он. — На самом деле проблем у тебя миллион, и они тебя осаждают со всех сторон. Ну, или, может быть, все это одна большая проблема под разными соусами — все равно. А ты притворяешься, будто все твои терзания — оттого, что тебя бросила Клара. Как будто бы все сразу наладится, вернись Клара обратно! Вспомни — ты ведь точно так же мучился еще до всякой Клары. И с ней, когда она появилась, тоже мучился… И опять будешь мучиться, если она вдруг передумает и вернется!.. Ты на что же рассчитываешь? Что, сойдись вы с ней опять, — все страдания мира вот так вот возьмут да и исчезнут? Что раз у вас любовь, то земля в другую сторону завертится?»
Андрес остановился. Он вдруг понял, что высказывает это брату впервые. А ведь они всегда подолгу говорили друг с другом, особенно после ухода Клары. Просто удивительно, как это до сих пор хоть что-то еще осталось между ними недосказанным.
После короткой паузы он услышал голос брата: «Нет, конечно. Хотя думаю-то я именно так, но смотрю на этот вопрос иначе, чем ты. По-моему, быть вместе нужно как раз вопреки всем страданиям мира… Мне кажется, если в принципе и можно выдержать все страдания мира, то уж никак не в одиночку, такое ни мужчине, ни женщине не под силу. Только вдвоем… Хотя бы двоим… Если, конечно, это вообще возможно… Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что именно мы можем все это выдержать… Я только говорю, что если это вообще возможно, то только так».
Андрес сел на пол посреди комнаты и затянулся незажженной сигаретой.
— Так-то оно так, — ответил он, — да только это невозможно.
— Ну, не знаю…
— М-да, — согласился Андрес. — Я тоже.
— Знаешь, мне это напоминает сюжет «Адского небоскреба», когда Пол Ньюман знает, куда заложить взрывчатку, а Стив МакКуин, — как ее взорвать. Каждый из них в одиночку ничего бы не добился, а вдвоем они спасли всех… ну, почти всех.
Андрес улыбнулся.
— Ты умеешь закладывать взрывчатку?
— Нет.
— Знаешь место, куда ее заложить?
— Тоже нет… Хотя нет, знаю! Только еще не решил, на кухне или в спальне.
Андрес представил себе квартиру Джозефа.
— А почему не в гостиной?
— Нет уж, гостиная не годится. Я там, как-никак, живу.
— Так и спишь в гамаке?
— Да… Можно, правда, здорово навернуться, но я на всякий случай всегда подкладываю матрас.
Андрес подумал немного.
— Ну а… почему бы не спать на самом матрасе?
— Черт…
— Что такое?
— Я об этом не подумал.
Андрес мысленно упрекнул себя за этот вопрос. Житейская неприспособленность брата с уходом Клары только усугубилась. Он попытался подсластить пилюлю:
— А может, ты и прав, спать в гамаке куда прикольнее!
— Ты думаешь? Я просто сейчас плохо соображаю, что прикольно, а что нет. Точнее, мне кажется прикольным все… или ничего, без разницы.
— Если хочешь, я могу составить для тебя список того, что прикольно и что не прикольно… Чтобы все расставить по местам.
— Неплохая идея.
Андрес встал, открыл окно, высунулся наружу и закурил. На то он и старший брат, чтобы составить этот список. Он сосредоточился и приступил:
Убитых ноль… Итак… В графе «прикольно»: утки в пруду возле нашего дома… утки в принципе… рисунки Джеймса… сам Джеймс. Дети, которые шлепают по лужам… люди, которые налетают друг на друга на улице… пикники… Франсуаза… мордашка Франсуазы, когда она играет в пинг-понг с Кларой… мордашка самой Клары. Пол Ньюман в «Адском небоскребе», когда он говорит: «После приема приглашаю тебя…
— …посмотреть, как сгорит мой смокинг!».
— Точно!.. Все без исключения обезьяны; немецкий язык, строители мостов, любой ребенок, который ест яйцо всмятку; книги Джона Стейнбека; девушки, когда они засыпают и бормочут что попало; мамины представления о правилах дорожного движения; утреннее похмелье; заниматься любовью в кино, подражать голосам животных, спрашивать у людей, за кого они себя принимают; «Бич Бойз», когда Джеймс под них отплясывает, переселение душ… ты в гамаке с матрасом на полу, белые медведи… в общем, хоть отбавляй!
— Точно, точно!
— Так, теперь… В графе «неприкольно»: все…
— Это уже не интересно.
— Ты уверен?
— Да. Что в этой графе, я и сам знаю.
Андрес выбросил сигарету в окно. «Конечно, знаешь», — подумал он.
— В любом случае, эта графа получилась бы очень длинной, — сказал Андрес.
— Да… ну что ж, теперь можешь идти спать.
— А ты что будешь делать?
— Не знаю… я бы выпил чего-нибудь.
— Понятно, — ответил Андрес, — будешь потягивать виски под депрессивную музыку.
— Почему бы и нет?
— Так ты ничего не добьешься.
— Я ничего и не добиваюсь.
— Ты достал, Джозеф… Сам себя мучаешь и упиваешься собственными страданиями.
— Конечно, упиваюсь! Тебе повезло: ты-то своей депрессией уже переболел… Отмучился… А вспомни, каково оно: полная безысходность и страдание без смысла и без конца… И теперь последнее утешение у меня отнимаешь — упиваться болью… Это же невыносимо!.. Так ведь и удавиться можно… А тебе не приходило в голову, что на самоубийство человек идет как раз тогда, когда уже не находит удовольствия в том, чтобы упиваться своими страданиями?.. Как тебе такая теория? Интересно, правда? Короче, я к тому, что лишить человека последнего удовольствия — значит, по-моему, обречь его на самоубийство. Поверь мне, братец: упиваться собственными страданиями — единственный способ справиться с депрессией… Депрессию нельзя пережить, не вознаграждая себя хоть этой малостью…
Луч надежды появился в глазах Андреса. Он помолчал минутку, желая убедиться, что Джозеф высказал все, что хотел, и спросил:
— Скажи… Ты не пробовал возобновить свои писательские опыты?
— Слуга покорный…
— Дурак, для твоей же пользы…
— Да-да.
— Ты ведь и не пытался.
— Да пытался я, пытался… Только вот когда парень, главный герой романа, на первой же странице превращается в кенгуру, да еще вдобавок оказывается единственным действующим лицом, не так-то просто придумать продолжение.
Андрес подумал и согласился, что это и в самом деле нелегко.
— Так пусть у тебя роман состоит из одной страницы.
— В очень толстой обложке.
— Да, и еще с предисловием!
— Тогда уж и с оглавлением!
— Первая страница: предисловие; вторая: роман на одну страницу; третья: оглавление… можно считать, книга почти готова!
— Какой же ты дурак!
Андрес улыбнулся. Это ему нравилось больше, чем извинения.
— И тем не менее ты должен писать.
— Мне нечего сказать.
— Человек, которому нечего сказать, не стал бы спать в гостиной, тем более в гамаке. Такой человек спал бы чинно-благородно в свой постели, а не висел на телефоне в три часа ночи.
— Но я не хочу ни о чем писать.
— Не верю.
— Я устал!
— Так иди спать!
— Не-а…
— Почему?
— Я еще не доел салат.
Андрес услышал, как Франсуаза вернулась в спальню. «Ох, уж этот его салат», — подумал он, поворачивая голову. Франсуаза подмигнула ему и улеглась в постель.
— Он из чего, твой салат? — спросил Андрес, снова высовываясь наружу.
— Из одних помидоров.
— И все?
— Ну… немного перцем посыпал.
— Помидоры с перцем?
— Да.
— То самое, что она всегда ела по утрам?
— Ага.
— И тебе нравится?
— Нет… терпеть не могу перец.
Андрес выпрямился и забарабанил пальцами по подоконнику.
— Черт возьми, Джозеф!
— Чего?
— Хватит жрать эту гадость!
— Не получается.
— Что значит — не получается? Кладешь вилку, выбрасываешь всё в ведро и разогреваешь себе пиццу.
— Но она ненавидит пиццу.
— Черт, Джозеф! Пойми: Клары больше нет. Она ушла. И возвращаться не собирается!
И тут Франсуаза запустила ему в голову подушкой. Андрес поймал ее и, держа в руке, продолжал разговаривать.
— Это не повод есть пиццу.
— Повод.
— Нет.
— Да.
— Да нет же, говорю тебе… Только представь себе, что ты читаешь в книжке: «Когда женщина его жизни ушла от него, он принялся за пиццу…».
— Блестяще! Такую книгу я бы с руками оторвал!
— Ну и дурак…
«А может, я и правда дурак», — подумал Андрес.
Он услышал, как жена поднялась с постели и подошла к нему. Взяла у него подушку, поцеловала в затылок и улеглась спать.
— Нет, я не дурак, — сказал Андрес. — И потом, я говорю серьезно. Ты должен писать.
— Ты думаешь?
— Уверен.
— Ну хорошо, пойду поищу бумагу.
— Да уж, постарайся, братец… и завязывай с помидорами!
— Лады.
Андрес выглянул в окно и залюбовался озером. Поверхность озера искрилась в лунном свете.
— Джозеф!
— Что?
— Ты правда это сделаешь?
— Постараюсь.
— Спокойной ночи, братец.
— Спокойной… Извинись за меня перед Франсуазой.
— Да ладно тебе.
— Ну, пока…
Андрес уже собирался повесить трубку, как его брат вдруг спохватился:
— Ах да…
— Что еще?
— Название-то я перепутал… «С открытым сердцем» — это фильм про слепого, который жил в лодке.
— Черт… Да, я в курсе… Я надеялся, ты забыл.
— Ты издеваешься, что ли? Так что же это было за название?
— Не знаю.
— Но мы должны вспомнить это проклятое название…
Андрес улыбнулся и ответил:
— Позвони, как вспомнишь.
— ОК.
— Удачи!
— Пока, архитектор.
— Пока, брандмейстер.
Джозеф повесил трубку и поставил телефон на столик в гостиной.
Он поднялся, выбросил еду из тарелки в мусорное ведро, помедлил немного, потом выбросил и тарелку тоже, вытащил из морозилки пиццу и поставил в микроволновку.
Перевернул коробку от пиццы обратной стороной, уселся на пол, вытащил из кармана ручку и написал прямо на ней: «Когда женщина его жизни ушла от него, он принялся за пиццу».
Бросил взгляд на микроволновку и вздохнул.
Прислонившись спиной к холодильнику, обхватил голову руками и попытался мысленно возвратиться в прошлое. В памяти промчался год одинокой жизни — позабыв остановиться, он оказался совсем в другом времени. «Любовь моя», — впервые сказала Клара, безмятежно засыпая в его объятиях.
Джозеф вздрогнул. Он закрыл глаза, чуть помешкал, а потом стал продвигаться вперед, пока не достиг искомого момента — примерно за год до нынешнего дня.
«Когда женщина его жизни ушла от него, он принялся за пиццу».
Джозеф открыл глаза, улыбнулся так, словно собирался заплакать, взял ручку и продолжал писать:
«Не то чтобы он надеялся заменить ее пиццей. Он не такой дурак. Он стал готовить пиццу просто потому, что проголодался.
Ведь так было всегда, даже тогда, когда они были вместе. Как только она уходила на работу, заниматься йогой или гулять — неважно куда, — как только она покидала его и он оставался один, он тут же набрасывался на еду. Когда ее не было рядом, у него в животе образовывалась пустота, которую можно было заполнить только съестным.
Как ни странно, он не толстел. Словно питал не свое тело, а свое одиночество.
Уходя, она всегда оставляла ему что-нибудь поесть: он рассказал ей об этой своей странной особенности.
Она и не представляла себе, что так бывает.
Да и он тоже.
Между собой они решили, что это «кря-кря».
Потому что сказать «это кря-кря» куда веселее, чем сказать: «это симптом». А вместе они только и делали, что веселились. Итак, они решили, что это самое настоящее «кря-кря», и можно не сомневаться, что их любовь будет вечной.
ВЕЧНОЙ.
Но не об этом он думал, когда ел пиццу. Он задавал себе простой и разумный вопрос: неужели ему теперь все время будет хотеться есть и что делать, чтобы избавиться от этого. И представлял себе горы пицц, которые ему придется проглотить, прежде чем с этим справится. Если, конечно, удастся справиться.
Его сомнения были вполне оправданны: раз вечной была их любовь, то и голод тоже, должно быть, вечный. Он был твердо уверен в том, что ее уход ни в коей мере не ставит под сомнение их вечную любовь. Можно расстаться, продолжая любить друг друга. Ведь живут же люди вместе без любви, так почему же они не могут расстаться и продолжать любить?
Все это было очень разумно, но в то же время безнадежно глупо.
Как ни удивительно, она все время думала о том же самом: неужели он будет безостановочно есть после ее ухода? Эта мысль так ее беспокоила, что она со дня на день откладывала свой уход и тоже склонялась к мысли, что он безнадежно глуп.
Его глупость так ее бесила, что она в автобусе по дороге на вокзал назвала его дураком вслух. Старушка, сидевшая рядом с ней, поняла благодаря своему богатому житейскому опыту, что если эта девушка любит того, кого считает — по крайней мере, сейчас — безнадежным дураком, то ее молодой человек действительно не отличается большим умом, раз довел до такого состояния столь милую девушку. И еще она сказала себе, опять-таки опираясь на свой огромный опыт, что это нормально — можно любить друг друга, ругаться, расставаться навсегда, и все это в одно и то же время.
Тут пожилая дама принялась вспоминать свое прошлое, как ее бросил муж — вот уж кто и вправду дурак! Как горячо она его любила, и как это все мучительно, мучительно, мучительно — так мучительно, что она внезапно накинулась на Клару с яростью, но одновременно и нежностью: «Ну и что! Он-то, может, и дурак, даже наверняка дурак, но ведь ты его любишь! И он тебя, уж не сомневайся! От этого и ума лишился! Такой любви не может быть, не бывает между людьми, но если уж она приходит, берегите ее, берегите крепко!».
Здесь надо сказать, что пожилая дама была испанкой из Кадикса, и девушка не поняла ни слова из всей ее тирады. Она просто улыбнулась ей такой милой, такой прекрасной улыбкой, что пожилая дама почувствовала себя совсем уж невыносимо, ужасно, мучительно. Тогда она принялась корить саму себя за то, что так и не удосужилась выучить французский, и в конце концов расплакалась, причитая и горестно всхлипывая. А девушка продолжала безмятежно улыбаться ей, пока не сошла на своей остановке.
Остановка называлась «Вокзал», и на вокзале ее ждал поезд, что разлучает навек.
А мужчина, который любил ее, — там, в опустевшем доме, не мог даже есть, так сильно он…»
Джозеф так и подскочил на месте — зазвонил телефон.
Он отложил ручку и снял трубку.
Машинально отметил про себя, что в это время звонить может только Андрес или Клара. Но опомнился. Должно быть, Андрес.
— Алло!
— Джозеф?
— …
— Джозеф, это я.
Джозеф вскочил как громом пораженный. И полез на стол; закинул одну ногу, потом другую, встал во весь рост:
— Ты где? — спросил он, стоя на столе.
— В телефонной будке.
— А она где?
— В Испании.
— А… ты не спишь?
— Нет… в телефонной будке? Я ведь в ней не живу.
«Она не живет в телефонной будке, — машинально повторял Джозеф, — не живет в телефонной будке…». Мысли у него в голове путались; он вдруг осознал, что молчание затянулось, надо что-то сказать…
— А что ты сейчас делаешь? — спросил он.
— Стою у бара.
— А почему не в баре?
— Я только что оттуда — вышла тебе позвонить.
— Ты хотела мне что-то сказать?
Джозеф дошел до края стола, развернулся и зашагал обратно.
— Да нет… не знаю, я думала о тебе… так, вообще, ничего конкретного. Не знаю почему, но мне кажется, что я пыталась угадать, что на тебе сейчас надето… глупо, правда?
— Почему же, совсем не глупо… Нормальный вопрос, самый нормальный из всех, что мне задавали в последнее время.
— А другие были о чем?
— Что?
— Что за вопросы тебе задавали?
Джозеф на секунду задумался.
Сбросил ногой на пол кипу книг, соскочил со стола и уселся на него.
— Да вот, — начал он, — Джеймс на днях поинтересовался, бывает ли огонь без дыма?
— Неплохо.
— Еще вот месяца три назад пожилая дама на улице спросила: «Как это вы еще на руках не ходите?».
— Понятно.
— А только что Андрес задал мне очень дельный вопрос о моем матрасе.
— Ну, ну. У тебя много интересных собеседников.
— Грех жаловаться, — подтвердил Джозеф, — а у тебя?
— Не могу похвастаться — меня все спрашивают об одном и том же.
— А именно?
— «Почему ты не делаешь это, почему ты не делаешь то?».
— И что ты им отвечаешь?
— Я отвечаю: не хочу. С тех пор, как я сообразила, что можно отвечать «не хочу» на вопрос «почему?», не слишком раздражая при этом людей, я частенько этим пользуюсь.
— И правильно. А я вот вообще перестал отвечать на вопросы. Иногда целыми днями ни с кем не разговариваю.
Джозеф не стал развивать эту тему и уставился на свои ноги.
— Что до моей одежды, — продолжал он, — то ботинки у меня совсем новые — такие же, что были раньше, джинсы, не слишком новые, и майка из Мексики.
— Синяя?
— Да.
— Спасибо.
— Да не за что.
Поколебавшись некоторое время, Джозеф продолжил.
— У тебя длинные волосы, как раньше?
— Я давно их постригла. Они мне просто осточертели. Теперь я стригусь сама. Раз в месяц.
— А роли у тебя есть?
— Нет. Играла в одной дерьмовой пьеске, но бросила. Не выдержала… И знаешь, что они мне сказали? Что я их предала. Ты бы видел, что это была за мерзость!
— Посмотрел бы с удовольствием, — сказал Джозеф, улыбаясь. Он протянул вперед руку, словно хотел что-то ухватить. — Скажи мне ее название.
— Вспоминать противно… Эта похабщина называлась:
— Прикольно… И ты раздевалась?
— А как же!.. Но это совсем не прикольно, поверь.
— Я тебе верю, — ответил Джозеф. — Так ты нашла другую работу?
— Нет пока… А ты — пишешь?
— Ха, как раз этим и занимался, когда ты позвонила.
— А про что?
— Ну… подожди, сейчас прочитаю…
Джозеф наклонился и протянул руку за коробкой от пиццы, валявшейся на полу. Быстро пробежал глазами по тексту.
— Ну вот: девушка бросает парня, потому что он круглый идиот.
— И где она сейчас?
— В автобусе. Она от него уезжает.
— И что дальше?
— Там с ней рядом пожилая дама. Пытается объяснить ей, что она неправа, и пусть ее парень идиот, но она же его любит.
— А что она говорит?
— Она не понимает.
— Значит, она тоже не очень умна.
— Да нет, просто дама говорит по-испански… поэтому девушка ее и не понимает.
— Я выучила испанский, Джозеф.
Джозеф собирался что-то ответить, как вдруг почувствовал запах гари.
— Вот черт! — выругался он, бросаясь к микроволновке.
— Что это там за шум у тебя?
— Да я пиццу забыл в микроволновке, — признался Джозеф.
— Ты что, переставил телефон на кухню?
— Нет, микроволновку — в гостиную.
— Издеваешься?
— И не думаю. Я живу в гостиной… И холодильник здесь.
— Понятно… Ну, ешь свою пиццу, если хочешь.
— Нет, потом…
— Ты не голодный?
— Голодный, все время… Так и живу.
— Ну, так съешь ее!
— Она совсем сгорела… Я забыл про нее, пока писал.
— Черт, жаль, что не позвонила раньше.
— …
— Напомнить про пиццу.
Джозеф повернулся, чтобы выбросить пиццу в мусорное ведро, и увидел на столе коробку и рядом с ней ручку Губы его дрогнули в улыбке, и он с сожалением вздохнул: «Ничего страшного, — пробормотал он, — съем что-нибудь другое».
— Что?
— Я говорю: «Ничего страшного, съем что-нибудь другое».
— Это я поняла. Но что именно ты собираешься есть?
— Не знаю… У меня есть консервы из тунца.
— Ты же их терпеть не можешь.
— Это точно, — вздохнул Джозеф. — Но время от времени полезно делать то, что не любишь.
— Например?
— Например… ну, тунца вот съесть.
— А вообще-то зачем?
— Но ведь потом, когда ешь то, что любишь, это так приятно!
— Ты так думаешь?
— Уверен.
Джозеф выдержал паузу, чтобы его слова дошли до Испании, а может быть, и до Клары.
— Вот черт, мои друзья, с которыми я пришла в бар, уже вышли на улицу.
Джозеф уставился в пустоту.
— Тебе надо идти? — спросил он.
— Ну да… я перезвоню.
— …
— Джозеф!
— Да?
— Целую тебя.
— …
— Спокойной ночи.
Клара повесила трубку.
Бросила взгляд на пустынную улицу.
Попыталась представить себе бар, людей, но не смогла.
Улица выглядела мрачной и безжизненной. И зачем здесь телефонная будка, — подумала она.
— Как будто специально для меня.
Прижалась спиной к стеклянной стене кабины и медленно сползла вниз. Закрыла глаза и попыталась уснуть. Решила попробовать в ней пожить.
Сначала все у нее вроде бы получилось, но внезапно в голове зазвучали голоса людей. Всех, с кем она встречалась. И все они что-то говорили. Дьявольское наваждение.
Она и уши затыкала — бесполезно. Била ногами в стеклянную стенку. К горлу подступала тошнота, она зажмуривалась изо всех сил, стараясь отогнать от себя этих людей с их болтовней, не видеть их и не слышать. «Две порции по цене одной… Смотри, куда идешь!.. Любовь и страсть — разные вещи… Брюки у тебя старомодные… Ты не можешь судить, пока не попробовал… Так да или нет?.. Очень уж по-американски… Всех денег не заработаешь… Ты меня так заводишь… В Стамбуле больше тысячи мечетей… Это нереально… Невозможно любить другого, если не любишь себя… Бери от жизни все!.. Мне и правда пора отдохнуть… О чем ты думаешь?.. Сделано в Китае… Почему бы тебе не отправиться в путешествие?.. Рассчитывать можно только на себя… Красота — она в душе… Легко говорить, когда не работаешь… Скажи, что ты чувствуешь на самом деле… Почему бы тебе не заняться пением?.. В том-то и разница между мальчиками и девочками… Ширина самой широкой улицы — сорок семь метров… А хорошо здесь, правда?.. Люди — бараны… Хочешь пальчик в попку?.. Без детей жизнь пуста… На свете столько кретинов… Иншалла… Обожаю наблюдать за людьми… Как у тебя с ним?.. Главное — веселиться… Не могу поверить, что они мертвы… Сюда помещается до двух тонн воды… Мы не далеко ушли от животных… А все-таки жизнь прекрасна… Это и значит быть взрослым… Я же не могу успеть везде!.. Надо все сделать, все испробовать… Почему бы тебе не заняться серфингом?.. Вот кто умеет жить… Бери, пока дают!.. Эту древесину привозят из Мали… Надо постараться… Скажи мне, кто твой друг, и я… Когда есть дети, о таких вещах уже не думаешь… Я его не любила, но думала, что люблю… У человека должны быть увлечения… Обалдеть, какая ты сексуальная, я просто тащусь…». И вся эта ахинея, чертова ахинея теснилась у нее в голове — она отчаянно кусала себе руку, чтобы не стошнило.
Постепенно Клара успокоилась.
Ей удалось выбросить все это из своей головы и заставить всех замолчать.
Сидя на полу в кабинке, она погрузилась в себя.
Нырнула глубоко-глубоко, обнаружила разные более или менее приятные мелочи, еще глубже увидала беременную Франсуазу, Андреса с Джеймсом, потом мельком Джозефа — тот ждал ее на лугу, — не стала останавливаться и наконец наткнулась на одну песенку.
Песенку, которую сочинила, когда была еще маленькой девочкой, и распевала каждое утро по дороге в школу.
Удивленная Клара вынырнула обратно с этой песенкой и со слезами на глазах.
Слезы тихонько потекли по щекам. Клара заплакала и отважно запела свою песенку — песенку Клары:
Клара все пела и пела свою песенку, и голос ее становился все тише, — пела, пока не перестала плакать, пока слезы не иссякли.
Тогда она встала и сняла трубку.
Подумала и набрала номер.
— Джозеф?
— Почти угадала.
— Клара!
— Да!
Лицо Франсуазы расплылось в улыбке.
— Клара, а Клара, — сказала она, — как ты?
— Хорошо, хорошо… Я боялась, что к телефону подойдет Андрес.
— Он пошел прогуляться… Нас разбудил Джозеф, и он никак не мог уснуть.
— Я тебя разбудила?
Франсуаза протянула руку и нащупала выключатель.
— Да нет, — ответила она. — Я тоже больше не уснула.
— Я только что говорила с Джозефом.
— И как, все нормально?
— Ну да, просто потрясающе.
Франсуаза зажгла свет.
— Да не волнуйся ты, — сказала она, глядя на живот.
Она прислонила подушку к стене и приподнялась повыше. Положила руку на живот.
— Ну вот… А я теперь в дверь не прохожу!
— Ты уже выбрала ему имя?
— Нет… то есть, да… Подожди, Клара, секунду, нам надо поговорить.
Франсуаза усилием воли согнала с лица улыбку:
— Если ты собираешься вернуться, то возвращайся уже совсем. Иначе Андрес тебе никогда этого не простит… И даже мне будет нелегко.
— Я знаю… Только не слишком ли поздно просить прощения?
— За что? Это ваше дело. В глубине души Андрес это прекрасно понимает… Это был ваш выбор.
— Все-таки, по-моему, первый шаг сделала я.
— У тебя были на то причины.
— Именно поэтому я тебе и звоню… Конечно, причины у меня были, но вот только что, когда я говорила с ним по телефону, я что-то не очень могла их припомнить.
— Вполне возможно, он изменился…
— Думаешь, изменился?
— Трудно сказать… Мне кажется, теперь он лучше понимает, чего хочет… да и вообще, стал поспокойнее… Но при этом в такой печали — пожалуй, прежний Джозеф мне нравился больше.
Франсуаза взглянула на сигареты, которые Андрес оставил на туалетном столике, и едва удержалась, чтобы не закурить.
— Хотя я-то, конечно, с ним не жила, — добавила она.
— Это да… Впрочем, может, это я изменилась.
— Надеюсь, что нет, — ответила Франсуаза, улыбаясь так, что Клара это почувствовала на том конце провода. — Разве что изменила цвет волос…
— А чем тебе не нравятся мои волосы?
— Очень нравятся! Прекрасные волосы.
— Если бы ты видела, ты бы так не говорила… Недавно я покрасила голову в разные цвета, чтобы она стала похожа на крону осеннего дерева… ну и можешь себе представить результат!
— Хотела бы я на это посмотреть!.. А знаешь, что говорит теперь Андрес? Что цвет волос отражает душевное состояние человека… Поначалу он хотел только одного: утереть нос тем краснобаям, которые твердят на каждом углу: «Красота в душе», но теперь мне начинает казаться, что он и сам готов в это поверить!..
— Так он не согласен, что красота в душе?
— Согласен… По крайней мере, я так думаю, — ответила Франсуаза. — Но знаешь… Он считает, что есть вещи, о которых не стоит трепаться попусту.
— Сам-то он как?
— В порядке. Работает много, но это ему на пользу.
— Он все такой же красивый?
— О да!.. Правда, сам он так не считает.
— Я видела старый фильм с Гарри Купером в роли архитектора… Ты знаешь, вылитый Андрес! Я весь фильм ждала, что Гарри Купер вот-вот повернется к зрителям и наорет на меня!
Франсуаза посмотрела на пустующее место на их кровати и представила себе спящего Гарри Купера.
— Андрес гораздо красивее Гарри Купера, — сказала она.
— Да что ты говоришь?
— И потом Андрес не актер, а действительно архитектор.
— Что правда, то правда… Считай, что тебе повезло… Уж я на этих макак насмотрелась!
Франсуаза улыбнулась. Она вспомнила, что не слышала слова
— Как ты там вообще?
— Да ничего… Ну, то есть, уже лучше.
— Когда?
— Что когда?
— Когда стало лучше?
— Лучше и все… Смешная ты…
— Ну и пусть смешная. Ну давай, расскажи, когда тебе было хорошо.
Франсуаза закрыла глаза и прислушалась к дыханию Клары. Она ждала ответа.
— Вот, помнится, однажды ночью с Джозефом… Он сидел на краю кровати почти в полной темноте, пил виски. Его лицо освещали лишь огоньки музыкального центра. Я лежала в постели, курила и смотрела на него… Время от времени он оборачивался ко мне и улыбался. По-моему, за все это время мы не проронили ни слова… Но до чего же было хорошо!
Франсуаза помедлила немного и открыла глаза. Она повернулась, схватила пачку сигарет Андреса и отшвырнула ее от себя.
— Ты думаешь, вы снова сможете быть счастливы? — спросила она.
— Не знаю.
— Конечно, не знаешь. Но веришь, надеешься?
— Надеюсь… Но не знаю… Видишь ли, каждый день слышишь столько всякой чуши, самой разной. Ну там, к примеру, «любят только раз в жизни», «любовь не вернешь» и всякое такое. Не знаешь, что и думать! Вернее, уже вообще боишься думать — а то вдруг и сама сморозишь какую-нибудь глупость и внесешь, так сказать, свой вклад. В общем, не знаю, сможем ли мы или нет. Мне кажется, да, но не знаю… Я даже не знаю, пьет ли он сейчас виски.
Франсуаза возвела глаза к небу:
— Уфф! — выдохнула она. — Я сказала тебе, что он немного изменился, но я ведь не сказала, что он стал другим человеком!
— Я бы очень удивилась.
— А тебе нужен кто-то другой?
— Ну нет, конечно… не думаю. Или Джозеф, или никто. Да что тут говорить: поживем — увидим. Как там Джеймс? Он все еще хочет, чтобы его называли Джеймсом?
— Да… Одно время он предпочитал «Стива», но быстро вернулся к Джеймсу… У него все хорошо… Нарисовал тут в школе потрясающую картину, чистый абстракционизм, висит у нас в гостиной. Но теперь у него новое увлечение: хочет стать писателем, как Джозеф.
— А он не хочет стать просто «писателем»?
— Нет… Правда, просто «как Джозеф» тоже быть не хочет. Только «писателем как Джозеф». По крайней мере, так он сам говорит.
— Понятно… В его возрасте сам Джозеф хотел стать пожарным, так что…
Наступила пауза. Франсуаза сосредоточенно размышляла, глядя в одну точку.
— Ну вот!.. Теперь все ясно! — внезапно воскликнула она.
— Ты о чем?
Франсуаза вылезла из кровати и вышла на середину комнаты. Подобрала с пола пачку сигарет и выбросила в окно.
— Я не уверена, что Джозеф так уж изменился, — сказала она. — Но мне кажется, он наконец понял, что пожарным ему не быть.
Снова наступило молчание. Франсуаза не стала его прерывать, она выжидала.
— Ты права, — наконец услышала она голос Клары. — Ты-то как?
Франсуаза поняла, что какое-то время совсем об этом не думала. «Конечно же, это значит, что со мной все в порядке», — решила она:
— Я хорошо… На этот раз было чертовски трудно расстаться с травкой.
— О! Я тоже пыталась, каких только таблеток не пила — всех цветов радуги!
— И как, помогло?
— Не очень… Сначала вроде да, а потом… А потом стало казаться, что все это самообман.
«Или что игра не стоит свеч», — подумала Франсуаза.
— Может, вся наша жизнь — самообман, — нахмурившись, сказала она.
— Что ты такое плетешь?.. Давай-ка, погладь свой живот.
— Я как раз положила на него руку.
— И что: по-твоему, это самообман?
— Нет, конечно.
— Слава Богу. Сколько тебе еще осталось?
— Максимум месяц, — ответила Франсуаза. Она подошла к кровати и присела на краешек.
— Ты представь себе… Всего месяц — и ты такой косячище раскуришь!
— Перестань!
— Я уж не говорю о бутылочке портвейна!
— Перестань, Клара.
— Причем не об одной бутылочке!
— Перестань, прошу тебя.
— О’кей, о’кей.
Франсуаза чуть было не расплакалась, но потом, почти сразу, ей захотелось посмеяться. Она растянулась поперек кровати:
— Так ты собираешься возвращаться?
— Не знаю… Когда я об этом думаю, у меня сразу живот скручивает.
— И часто ты об этом думаешь?
— Да… То есть, нет… Не то, чтобы я об этом все время «думаю», но живот скручивает постоянно.
— А ты где сейчас?
— Сказала Джозефу, что в Испании.
— Ясно, — ответила Франсуаза, с трудом удержавшись от улыбки.
Она помедлила немного, пытаясь придумать вопрос попроще, села и спросила:
— Ты по-прежнему играешь в театре?
— Нет. О театре больше слышать не могу… Пустое это все, бесполезное.
— А что не пустое?
— Да все. Но это самое пустое.
— Самое-самое?
— Да.
— Совсем ерундовое.
— Так я не говорила. Это уж ты сама.
— Нет, не сама!
— То есть?
— Да ты прямо-таки за язык меня тянула.
— Вот как! Ха-ха! Значит, я могу вертеть тобой, как угодно!
— И не мечтай! Можешь сделать еще одну попытку.
— Давай… Ну-ка. Сейчас ты скажешь: «Вот болван!»
— Вряд ли.
— Помнишь школьного учителя, который запретил Джеймсу рисовать на перемене?
— Вот болван!
— Ну вот, пожалуйста.
«Какой болван!», — подумала Франсуаза, начиная нервничать. Потом успокоилась и сказала, как можно ласковее:
— Хорошо бы ты все же вернулась.
— Не уверена, что Джозеф тоже считает, что это «хорошо».
— Ты совсем дура?
— Спорный вопрос… А вот если я действительно вернусь, боюсь, Джозеф будет дико разочарован. Не скажешь, чтобы я похорошела!
Франсуаза снова начала нервничать.
— По-моему, ты совсем сбрендила. Да это просто оскорбительно для него — то, что ты несешь… Да набери ты хоть двести кило и покройся прыщами с ног до головы, он будет целовать тебя три дня без остановки!
— А на четвертый?
— На четвертый Клара решит заняться спортом или посетить дерматолога.
— Ненавижу дерматологов.
— Ничего, потерпишь.
— Только этим и занимаюсь! Ты бы видела последнюю пьесу, в которой я играла! Диалоги просто тошнотворные!
— Например?
— «Я так люблю ночь — эту непотребную шлюху… Люблю в ночи ее стыдливость, высшую стыдливость старых потаскух…».
— Ужас!
— Ну да… Учти, это перевод. В оригинале было еще ужасней.
— Но ты наверняка можешь найти что-то получше.
— Наверно… Не знаю. Мне плевать.
Франсуаза вытянула ноги и попыталась удержать их на весу. Поморщилась и опустила на пол.
— Было бы здорово, если бы Джозеф написал пьесу, а ты бы в ней сыграла.
— Ну уж дудки!.. Вот радость: каждые пятнадцать минут превращаться в какого-нибудь зверя!
Франсуаза посмотрела на свой живот и положила на него руку:
— Согласна, это не просто.
— Все равно что играть в баснях Лафонтена или в сказке о Винни-Пухе.
Франсуаза попыталась представить Клару в роли Винни-Пуха и поняла, что сморозила глупость. Улыбнулась и объявила: «За мастерство перевоплощения приз получает Клара Гиттар, исполнительница роли Поросенка!».
— Спасибо, спасибо… Чтобы вжиться в эту роль, я полгода прожила в свинарнике.
Франсуаза зааплодировала, похлопывая себя по животу.
— Ты только представь!
— Что?
— Полгода в свинарнике!
— Все лучше, чем в театральной труппе.
— Ты преувеличиваешь.
— Пожалуй… Всем людям свойственно преувеличивать.
— Но это не значит, что ты должна делать, как все, — сказала Франсуаза.
— А я думаю, что должна.
— Вот как! Я вижу, твои скитания пошли тебе на пользу!
— Давай не будем об этом… Уж лучше про театр.
— О, Господи… Да что о нем говорить, о театре-то!
— Вот и я о том же. К счастью, всегда можно пойти в кино!
Франсуаза встала с кровати, подошла к окну и уселась на подоконник.
— Я так давно не была в кино, — сказала она: — Последнее, что видела, — «Пэт Гэррет и Билли Кид»[1].
— А я хожу в кино постоянно.
— И что ты смотрела в последний раз?
— «Магнолию»[2].
— Не слышала… А до нее?
— «Магнолию».
— А еще раньше?
— Ту же «Магнолию».
— Понятно… надо и мне ее посмотреть, эту «Магнолию», — сказала Франсуаза. — Кстати: ты случайно не помнишь название фильма, который вы смотрели втроем, когда я лежала в больнице?
— Понятия не имею.
— Как же так! — воскликнула Франсуаза, слезая с подоконника. Она стала ходить взад-вперед по комнате, почесывая голову. — Черт, Джозеф и Андрес целую ночь пытались вспомнить! Ну, постарайся! Что-то про Мексику, судя по всему, совершенно идиотский…
— А, знаю, знаю!
— Говори скорей!
—
— Точно! Черт возьми!.. Как удачно, что ты позвонила!
— Спасибо. Но теперь я закругляюсь.
— Уже?
— Да… Мне надо прибраться.
— Ладно, — сказала Франсуаза. — А я поговорю со своим животиком.
— Будешь рассказывать истории про Юк-Юка?
Франсуаза замерла на месте, свободная рука повисла в воздухе.
— Ты знаешь о Юк-Юке? — с изумлением спросила она.
— Да, я как-то раз подслушала тебя, когда ты была беременна Джеймсом… ты думала, я сплю.
— А почему ничего не сказала?
— Ну, не сказала… В общем могла, конечно. Но так не хотела тебя прерывать… Я пересказала твою историю Жозефу.
— Ему понравилось?
— Очень.
Франсуаза села прямо на пол.
— И про что я в тот раз рассказывала? — спросила она.
— Юк-Юк залез на дерево и слушал, как его отец разговаривает с племенем.
— Надо же!.. А я уже и не помню такого…
— А я часто вспоминаю Юк-Юка. Интересно, где он сейчас?
— Кто?
— Юк-Юк.
— В Арктике, — ответила Франсуаза.
— Он ушел из племени?
— Да. Временно. Решил попутешествовать.
— Передавай ему от меня привет.
— Убитых ноль.
— Чего-чего?
— Извини, это все Андрес… С тех пор как он обнаружил, что ОК означает «Убитых ноль», это у него стало любимой присказкой[4].
— ОК значит «Убитых ноль»? А, ну да… А как он до этого додумался?
— Думаю, смотрел какую-нибудь передачу по телевизору.
— Андрес смотрит телевизор?
Франсуаза задумалась: «так смотрит ли ее муж телевизор?»
— Я бы не назвала это «смотреть». Садится перед ним и открывает рот. А потом дня три приходит в себя.
— Три дня — это еще куда ни шло. У Джозефа уходила неделя.
— Джозеф отдал нам свой телевизор, — сказала Франсуаза.
— Почему?
— Он ему надоел.
Франсуаза встала и снова подошла к кровати. Подумала и добавила:
— По-моему, он полгода «Амадея»[5] по кругу смотрел… Ему осточертело. Он сказал, что на место телевизора поставил микроволновку!
— Это я уже поняла. Может, и правильно… Правда, глядя на микроволновку, он не обогатит свой запас слов!
— Не волнуйся, — сказала Франсуаза. — Для этого у него есть Андрес. Да потом — и без того хватает… А то скоро вообще перестанем их понимать.
— Если они остановятся на «Убитых ноль», все в порядке… Ну, так я закругляюсь.
— Ладно, целую.
— Я тебя тоже.
— Спокойной ночи!
Франсуаза улыбнулась, повесила трубку и присела на кровать.
Она погладила живот, подумала немного, опять улыбнулась и начала свой рассказ:
«Однажды Юк-Юк пришел к эскимосам…».
И тут же остановилась.
Так хотелось выкурить сигарету, что ни о чем другом она и думать не могла. Тем более о Юк-Юке.
Она отложила свою историю на потом, встала, набросила на плечи пальто и вышла из комнаты. Тихонько прошла по коридору, закрыла дверь в комнату Джеймса, осторожно спустилась по лестнице, открыла входную дверь и вышла в сад.
Выбравшись на свежий воздух, Франсуаза обошла вокруг дома и оказалась под окном своей спальни. Пошарила ногой в траве и нашла выброшенную пачку сигарет. Наклонилась, подняла ее и вытащила одну сигарету.
Но тут она поняла, что давно уже не носит с собой зажигалку. Кусая губы, вернулась домой. Отправилась на кухню, зажгла свет, взяла коробок спичек и остановилась.
Вздохнула.
Села за кухонный стол, положила пачку перед собой и долго ее разглядывала.
Положила одну руку на живот, а другой принялась вытаскивать сигареты одну за другой, громко считая: «Одна… две… три… четыре… пять… шесть… семь».
Посмотрела на эти семь сигареты, положила вторую руку на живот, и, придерживая живот обеими руками, стала бороться с желанием поплакать. Боролась-боролась, опять боролась-боролась, но поняла, что курить все равно хочется, и переменила тактику.
Нашла на столе чистый лист бумаги и положила на него сигареты.
Невольно начала улыбаться.
Выдвинула ящик стола, достала клеящий карандаш и принялась аккуратно наклеивать сигареты на бумагу.
Приклеив седьмую, Франсуаза оглядела свою работу и задумалась. Потом встала, зашла в гостиную, зажгла свет и открыла книжный шкаф. Пробежалась глазами по книгам Джеймса, быстро вытащила одну из них: «Скотный двор». Помедлила немного в нерешительности, но в конце концов решила: «Джеймсу она все равно не нужна».
С книгой в руках она вернулась на кухню и снова села. Пролистала книгу и остановилась на рисунке с осликом. Улыбнулась и вынула из ящика ножницы. Аккуратно вырезала ослиную голову и наклеила на бумагу рядом с сигаретой. То же самое проделала с кроликом, коровой, гусем, бараном и петухом и, наконец, продолжая улыбаться, вырезала и наклеила рядом с седьмой сигаретой голову поросенка.
Потом взяла цветные карандаши и нарисовала вокруг голов зверюшек разноцветные облачка дыма. Подумала, как назвать свой коллаж, и черным карандашом надписала вверху листа: ВСЕ КУРЯТ, КРОМЕ МЕНЯ.
Довольная собой, Франсуаза взяла скотч и прикрепила коллаж к кухонному шкафчику. По очереди осмотрела курящих животных, задержалась на поросенке и наконец решила, что дело сделано.
Убрала все со стола, отнесла книгу в гостиную и медленно поднялась по лестнице. Проходя по коридору, приоткрыла дверь в комнату Джеймса и вернулась к себе в спальню.
Сняла пальто и опять легла на кровать.
Какое-то время рассматривала потолок, потом проверила, взял ли Андрес с собой мобильник и набрала его номер.
— Это женщина моей мечты?
— Как ты, любимый?
— Все хорошо. Сижу на скамейке у озера и пиво пью.
— Ты нашел круглосуточный магазин?
Андрес бросил взгляд на упаковку с пивом у своих ног.
— Нет, — признался он, — просто взял то, что было в холодильнике.
— Вижу тебя на берегу озера.
— И что ты видишь?
— Вижу… Вижу… уток… они смотрят на мужчину… мужчину в теплом пальто… он курит и пьет пиво!
— Неплохо, — улыбнулся Андрес, и сам представил себе все это. — Только на самом деле не так уж холодно, и я в куртке.
— Действительно, вижу: ты в куртке. Должно быть, утки ошиблись… Сейчас ночь, они не разглядели.
— Сейчас полнолуние… я вижу даже противоположный берег…
— Понятно… Значит, утки не ошиблись. Просто они не отличают пальто от куртки. Им плевать на одежду… У них ведь ее нет.
— Ладно, ладно, — засмеялся Андрес.
— Ну и как там поживают утки?
Андрес вынул зажигалку, поднес ее к лицу, зажег, но тут обнаружил, что забыл взять сигарету. Стал шарить по карманам.
— Нормально. Освальд наконец понял, зачем ему клюв. Ты не спишь?
— Si, si… Сплю и говорю с тобой…
— А с чего это ты вдруг называешь меня Сисси[6]?
— Как хочу, так и называю.
— Ну, знаешь ли, все-таки я не молодая императрица.
— Да, ты прав… Но у тебя сейчас трудные годы.
— Что правда то правда, — согласился Андрес, наблюдая за утками. И отпил из следующей бутылки за их здоровье.
— Кстати, ты так и не вспомнил название фильма?
— Нет, — ответил Андрес. — Да ладно, наплевать.
—
Андрес поперхнулся пивом.
— Черт побери! — вскричал он. — Какая ты молодец!
— Это не я… это Клара.
— Что?
— Клара. Она только что мне звонила.
— И что она хотела?
— Да ничего… Думаю, просто поболтать.
Андрес поднялся со скамейки и принялся в волнении ходить взад-вперед.
— Она что, не могла поболтать со своими театральными дружками?
— Я не уверена, что они у нее есть.
— Бедная-несчастная, — огрызнулся Андрес и сделал очередной разворот.
— Мне кажется, она начинает задумываться…
— Она на это способна?
— Ты жестокий, Андрес.
— Знаю.
— Мне кажется, она начинает задумываться всерьез.
Андрес на ходу сделал большой глоток пива:
— Было бы неплохо, если бы она до чего-нибудь додумалась.
— С названием фильма ей это удалось!
— Это не совсем одно и то же.
Андрес подумал и добавил:
— Хотя… может, ты и права. Перезвонила бы ты ей и спросила, как зовут мужчину ее жизни… Вдруг бы ей это помогло.
— Дурак.
— Знаю.
— Надо же! Все-то он знает.
— Да нет… ни черта я не знаю! Знаю только, что люблю тебя.
— Ах вот оно что! А я-то думала, что все это время ты прикидывался! Сколько пива ты выпил?
— Не так уж и много, — ответил Андрес и снова сел на скамейку. Поставил пустую бутылку обратно в упаковку, вытащил другую и открыл ее.
— Кажется, я придумала имя ребенку.
— Говори.
— Лучше сядь.
— Я и так сижу.
— Джозеф.
Андрес снова поперхнулся.
Он подумал о тысяче вещей сразу.
Долго молчал.
— Гениально! — сказал он наконец.
— Я боялась, что ты не захочешь.
— Поначалу да, — сказал Андрес, — а потом… Мне только жаль, что я сам до этого не додумался.
— Спасибо, муж.
Андрес лег на скамейку и посмотрел на луну.
— Правда, — сказал он, — как же надоели все эти кретины, которые выпендриваются с детскими именами, выдумывают пооригинальнее, каких еще не было! Возьми «Сто лет одиночества»: там у всех одинаковые имена и все довольны.
— Ты думаешь, Джозеф не будет возражать?
— Гм… вообще-то это была его мысль про имена и «Сто лет одиночества», — сказал Андрес. — Да мы вообще его спрашивать не будем. А то он два года будет думать и потом скажет, что не знает… Ну, а если младший брат последует примеру старшего, он найдет себе другое имя, если это ему не понравится.
— Джеймс никогда бы не поменял имя, если бы его звали Джозефом!
Андрес внезапно представил себе лицо сына.
— Он спит? — спросил он.
— Как сурок. Знаешь, что он мне сказал перед сном? Что боится, как бы история, которую ему рассказывает Джозеф, не закончилась. Он хочет, чтобы она никогда не кончалась.
— Передай это Джозефу. — Андрес улыбнулся и добавил:
— Я думаю, он будет рад.
— Клара только что звонила Джозефу.
— Что?
— Как раз перед тем, как позвонить мне.
— Где она? — спросил Андрес, вставая.
— Ну… Джозефу она сказала, что в Испании.
— Ага, понятно… Значит, она может быть где угодно, но только не в Испании.
— Это тоже бабушка надвое сказала… но слышно ее было хорошо! Ты думаешь, об этом я тоже должна рассказать Джозефу?
— Нет, — сказал Андрес, — я думаю, он в курсе, что Клара ему звонила.
— Не дури… Должна ли я сказать, что она точно не в Испании.
— Не надо, это их дело. Да пусть они хоть кругосветное путешествие себе устраивают и друг другу голову морочат, нам-то что?
— По-моему, путешествие Клары подошло к концу.
Андрес проследил за уткой, которая окунула голову в воду.
— Ты в этом уверена?
— Мне кажется, она хочет вернуться.
— Серьезно?
— Да.
Андрес подумал и снова стал ходить по берегу.
— Хорошо бы, — сказал он.
— Жаль, она тебя не слышит. По-моему, она умирает от страха.
— Это Клара-то умирает от страха? И чего же она боится?
— Не знаю… Тебя, Джозефа… даже меня, наверно. И больше всего — самой себя.
— Ты ее успокоила?
— Пыталась… я была так рада ее слышать!
— Как по-твоему, она изменилась?
— Нисколечко. Только еще больше уверилась в том, что и так знала… И стала свободнее, это чувствуется.
— Свободнее от чего?
— Ну… понимаешь… от всего.
— Например, от Джозефа?
— Нет. От всего, но не от Джозефа.
— Ладно, поживем-увидим.
— Может, когда мы все вместе поселимся в нашем домике?
Андрес просиял.
Уже почти год он молчал об этом.
— Хорошо бы устроить там загон для уток.
— Тогда нам нужен участок с прудом.
— Пруд можно выкопать самим.
— Правильно.
— За малышами нужен будет глаз да глаз.
— А мы обнесем пруд заборчиком.
— Ага.
На мгновение он представил себе дом и добавил:
— Сейчас позвоню Джозефу.
— Передаю ему трубку…
Андрес нахмурился, но быстро сообразил.
— Давай, — сказал он.
Франсуаза приложила трубку к животу.
— Привет, Джозеф, — услышала она, — ты спишь?
— Да, — сказала Франсуаза, снова поднося трубку к уху — думаю, он спит.
— Черт… почему бы нам этим не воспользоваться!
— Гм… я совсем не против…
— Наберись терпения, принцесса!
— Управлюсь без тебя.
— Не верю.
— Спорим?
— Идет.
Франсуаза сунула свободную руку между ног.
— Я готова.
— Я люблю тебя, любимая.
— Да…
— Целую тебя везде.
— Да…
— Закрой глаза… Я ласкаю тебя…
— Да…
— Глажу рукой у тебя между ног, целую твою киску.
— Да!
— Продолжай, не останавливайся!
— Да…
— Еще.
— Да…
— Еще.
— Да!
— Теперь давай!
— Да, да, да… любовь моя, о да!
Она открыла глаза.
— Любимый…
— Я люблю тебя, Франсуаза.
— Это было чудесно.
— Ты бы видела, как на нас смотрят утки…
— А кто им мешает делать то же самое?
— Думаю, они так и делают.
— А теперь я хочу спать.
— Спи, моя красавица.
— Ты скоро вернешься?
Андрес посмотрел на бутылку, на уток, на луну.
— Не уверен, — сказал он. — Я должен проверить, до чего меня может довести это пиво.
— Что ж, выпей еще четыре бутылки, Андрес Овальски, и они приведут тебя ко мне.
— Сладких тебе снов, жена моя.
— Пей в свое удовольствие, муж мой.
— До скорого.
Андрес подождал, пока Франсуаза положит трубку, и убрал мобильник.
Сидя на скамейке, он допил пиво и задумался. Потом наклонился вперед и стал скрести землю горлышком пустой бутылки.
Машинально прикусил нижнюю губу, как обычно, когда собирался работать. И попытался представить себе, каким будет его загон для уток.
Когда Андрес закончил загон, ему захотелось добавить к нему еще и дом.
Дом, который он придумал для Джозефа, Клары, Франсуазы и себя. А еще для Джеймса и для маленького Джозефа.
Он поднялся, нашел палку и вернулся к скамейке. Встал на четвереньки, выровнял рукавом небольшой участок земли и принялся за дело.
Начал с кухни — она заняла почти весь первый этаж.
Из озера вылезли две заинтригованные утки и потихоньку подобрались к Андресу сзади. Он услышал их, только когда они подошли совсем близко. «Привет», — сказал он, поднимая голову от рисунка. Потом обкусал зубами чистый конец палки, чтобы добавить детали.
«Вы будете жить здесь», — Андрес показал уткам загон. «А это кухня», — добавил он, вновь наклоняя голову над чертежом.
У каждого из трех окон он разместил по столу, поставил два дивана друг против друга, а у лестницы большую барную стойку — ступенчатую, для людей разного роста. В середине комнаты нарисовал витую лестницу и шест, как в казармах у пожарных. Предложил уткам взглянуть на чертеж. И тут ему показалось, будто они не совсем довольны.
Все также стоя на коленях, Андрес откинулся и стал смотреть, чего не хватает. Открыл еще одну бутылку пива, выпил, разглядывая свой чертеж, и наконец пришел к выводу, что забыл главное. Снова поточил палку и склонился над землей.
Сначала он начертил букву Ф, вальяжно развалившуюся на одном из диванов, и К, возлежащую на другом. Потом вывел две маленьких «д» с одной стороны стойки и большую Д — с другой. Наконец дотянулся до загона для уток и прямо напротив нарисовал большую А.
Выпрямился, взглянул уткам прямо в глаза и, рискуя принять желаемое за действительное, все же решил, что они вполне довольны. Как только он поднялся, утки вернулись в озеро.
Андрес сел на скамейку и принялся рассматривать первый этаж своего дома. Подумал, что мог бы перейти теперь ко второму, но вместо этого вытащил из кармана телефон.
— Алло!
—
— Черт! Как это ты вспомнил?
— Сам не знаю… Ты в порядке?
Джозеф положил ручку и коробку из-под пиццы возле себя на диван.
— Да, — ответил он.
— А как пицца?
— Ну… пицца сгорела.
— А книга?
— Движется, уже всю коробку исписал.
— Какую коробку?
— Из-под пиццы… я на ней пишу.
— У тебя бумага кончилась?
Джозеф попытался придумать хоть какое-нибудь объяснение, но не смог.
— Не знаю… так получилось.
— Дамы и господа! Новую книгу Джозефа Овальски вы найдете в нашем отделе замороженных продуктов!
Джозеф заставил себя улыбнуться:
— Свежесть стиля гарантирована, — сказал он.
— Для летней жары то, что надо!
— Читать только в шортах!
— Заедая мороженым! Вот-вот, реклама отличная!
— Пожалуй. Но не уверен, что не выброшу все это в мусорное ведро.
— С чего вдруг?
— Не знаю… Это все самообман, — ответил Джозеф. — И потом, это слишком личное.
— Ну и хорошо, что личное! Ты же не телефонный справочник пишешь!
— Видит Бог, предпочел бы.
— Отстань ты со своим Богом! Пиши дальше.
— И все же…
Джозеф не договорил. Встал и пошел к бару в гостиной.
— И все же — что?
Джозеф налил себе стакан виски, отхлебнул.
— Зачем все это?
— Вечный вопрос.
— Знаю, знаю, — сказал Джозеф. — Франсуаза спит?
— Не знаю.
— Так спроси.
— Думаешь, стоит?
— Ну да… Если она не ответит, значит, спит. Если ответит «да», значит, хочет убедить тебя, что спит, но на самом деле не спит… Если ответит «нет», значит, точно не спит.
— Не могу, я не дома.
— А где?
— На скамейке у озера… Сижу и пиво пью.
Джозеф улыбнулся, с наслаждением отхлебнул еще виски.
— А я думал, ты завтра с утра работаешь, — сказал он.
— Но оно еще не наступило.
— Скоро наступит.
— Тем более, надо воспользоваться моментом.
Джозеф попытался представить себе брата, скамейку, озеро.
— И как, хорошо тебе? — спросил он.
— Да… Тут вот одна утка не вынимает голову из воды уже добрых пять минут.
— Может ей нужно помочь?
— Не думаю. Наверное, у нее есть на то причины.
— Какие?
— Не знаю… Может, ей хочется побыть одной.
— Уткам повезло, они могут себе это позволить, когда захочется.
— Конечно, повезло, хотя бы потому что они утки.
Джозеф попытался представить себе утку, похожую на брата:
— Может, в другой жизни ты будешь уткой?
— Очень на это надеюсь.
— Это надо обсудить… мы не можем потерять друг друга.
— Да, и надо будет попросить Джеймса подкармливать нас хлебом.
— И рисовать нас.
— Вместе с Дже… вместе со своим младшим братом.
— Надеюсь, вы не собираетесь его тоже назвать Джеймсом?.. Ведь если Джеймс выбрал себе такое имя, это не значит, что брат поступит также.
— Да нет, не волнуйся. У него уже есть хорошее имя, Франсуаза придумала.
— Думаешь, он согласится?
— Откуда мне знать?.. А ты бы свое хотел поменять?
Джозеф несколько мгновений вспоминал свое собственное имя.
— Нет. Не хотел, по крайней мере до отъезда Клары.
— А потом?
— Бывало. То есть не то чтобы поменять… а просто от него избавиться.
— У тебя возникнут проблемы.
— Именно поэтому я этого и не сделал.
— А твой герой, ну, этот парень, о котором ты пишешь, — его-то как зовут?
Джозеф вздохнул.
— То-то и оно, что пока никак.
— Ничего, со временем придумаешь.
— Вряд ли.
— Но с ним ведь кто-то разговаривает?
— Нет, — сказал Джозеф. — Он одинок.
— Ясно. И чем он занимается?
— Ну… Думаю, решил напиться.
— Так он себе имя не придумает.
— А он и не собирается.
— Хотя, с другой стороны… Если он напьется так, что раздвоится, ему придется как-то общаться с самим собой.
— Мне кажется, он готов скорее разорваться надвое, нежели раздвоиться.
— Какая разница?
— Как скажешь.
— Эй, алло! Ты все-таки с братом говоришь!
— Извини, Андрес.
— Еще раз услышу «как скажешь» — повешу трубку.
— Извини.
— Да брось ты извиняться на каждом шагу.
— Не так уж часто я это делаю.
— Слишком часто.
— Как скажешь.
Короткие гудки были ему ответом.
Джозеф улыбнулся. Закурил, взял бутылку, бокал, снова сел на диван. Взгляд его упал на коробку из-под пиццы, и он перечитал текст:
«…А там, в городе, мужчина даже есть не мог — так горько он плакал.
Он плакал так, как плачет тот, кто знает, что слезами горю не поможешь, что слезы не утешат, — и даже если все глаза себе выплакать, от тоски все равно никуда не деться.
Но он все равно плакал, хотя ему хватало ума все это понять: и что слезами горю не поможешь, и что слезы не утешат, — но вот чтобы перестать, ума ему не хватало.
Ума не хватало, потому что он был дурак. Дурак дураком: вернись сейчас его девушка (вдруг бы она поняла по-испански и послушалась пожилой дамы из автобуса, попросила водителя повернуть обратно, перепрыгивая через ступеньки, взбежала вверх по лестнице их дома, распахнула дверь их квартиры и упала в его объятия), — он все равно не смог бы перестать плакать.
И все же ему хватало ума, чтобы ни на миг не поверить в то, что такое возможно.
Ведь девушка уезжала. И уезжала всерьез.
Сейчас она была на вокзале и думала, как ей быть дальше. Вспомнила пожилую даму, постаралась представить ее уткой и выбрала Испанию.
На какое-то мгновение она впервые перестала думать о нем и стала думать об Испании — что она о ней знает. Она почти ничего о ней не знала, но и этого хватило, чтобы перестать думать о нем. Потом она пошла к кассе, купила билет и села в поезд.
И только здесь она снова стала думать о нем. Закрыла глаза и сразу же открыла: не выдержала, не хотела видеть то, что увидела с закрытыми глазами. Больше она глаз не закрывала, распахнула их пошире в ожидании, когда они закроются сами собой от усталости и она заснет спокойно, без дрожи в теле.
Наконец слезы иссякли, но тоска осталась, и он закрыл глаза, потому что с открытыми видел ее повсюду, в каждом уголке своей большой квартиры, и это было невыносимо.
Так, с закрытыми глазами, он съел пиццу и встал, чтобы перейти из кухни в гостиную, держась руками за стены, но по дороге споткнулся обо что-то — обо что он так и не смог ни понять, ни догадаться, потому что даже падал, не открывая глаз, а падал долго, в замедленном темпе — наконец приземлился, небольно ударился и затих.
Она так и держала глаза открытыми, и заснуть у нее не получалось. Рассматривала других пассажиров, пытаясь угадать, что за жизнью они живут. Только чтобы не думать о нем. Она понимала, что вначале будет нелегко, но это пройдет. Будет потом все легче и легче, и скоро, через несколько дней или недель, она придет в себя, почувствует себя счастливой, свободной, независимой от него, который был для нее всем. Она знала, что перед ней — весь мир, новые горизонты, новые люди, они ждут ее. Она все это увидит, но прежде она должна перестать видеть его, и она старалась это сделать с широко открытыми глазами.
Лежа с закрытыми глазами на полу своей большой квартиры, он готовил себя к совершенно другому. Он считал, что первая ночь будет самой легкой, потому что она еще не совсем покинула их дом: оставался аромат ее духов, ее вещи, предметы, к которым она прикасалась и переставляла с места на место, но он чувствовал и то, что она все дальше и дальше от него, и чем дальше она будет во времени и в пространстве, тем будет тяжелей. Рот его кривила улыбка, когда он думал об этом, ибо он сильно страдал, но уверенность в том, что дальше будет еще хуже, делала его теперешние страдания терпимее. Дальше ведь будет совсем плохо.
И потому он встал, открыл глаза, тотчас увидел ее и чуть ли не обрадовался этому мгновению — ощущению начала и легкой дрожи, предвестницы долгих мучений. Легкое покалывание, щекочущая боль — по сравнению с тем, что его ожидало. Он сел и налил себе выпить… Постарался удержать все то, что еще оставалось от нее. И почувствовал себя лучше.
Она тоже почувствовала себя лучше. К ней подсел попутчик и заговорил с ней. Она с наслаждением слушала его, упивалась его словами, увлеченная историей его жизни, которую он так любезно взялся ей рассказать. Вот и начались встречи, о которых она мечтала, новые люди, новые горизонты, она нырнула в поток его слов, то и дело кивая и задавая наводящие вопросы, только чтобы он не останавливался и выговорился до конца — узнать о нем все, насытиться, напитаться его жизнью.
Допив стакан, он налил себе другой и понял, что, видно, напьется. Он знал, что делать этого не надо, но момент был подходящий и другого занятия у него не было».
Джозеф выпил залпом стакан и налил себе снова.
Зазвонил телефон.
Джозеф улыбнулся, снял трубку:
— Кря-кря? — сказал он.
— Мог бы и перезвонить.
— Но не я же повесил трубку.
— Счастье твое, что ты мой брат!
— Да, я знаю.
— И чем ты там занимался?
— Пил виски… и ждал, пока ты перезвонишь!
— Дурачок!
— Я не дурачок.
— Значит, дубина!
— Не дубина.
— Тогда просто дурак.
— Я не дурак.
— Иди ты знаешь куда!
— Извини, — сказал Джозеф.
— Ну вот, дерг за мочало, начинай сначала!
— Убитых ноль, Убитых ноль, завязываю.
— Ты там много виски выпил?
— Всего один стакан, — ответил Джозеф, допивая очередной. — А вот теперь уже два.
— А я как раз допил свое пиво.
— Может, зайдешь?
— Нет, скоро рассвет. Чего бы я хотел, так это еще одну бутылочку пива — последнюю.
— Знаешь, некоторые странные люди пьют по утрам кофе.
— Неужели?
— Честное слово… Горячий, сладкий, чудесный!
— Остроумно.
— Но бывает же такое.
— Я попробую, когда вернусь.
— Если вернешься…
— Я всегда возвращаюсь.
— Знаю, знаю, — ответил Джозеф. Посмотрел в пустоту:
— Блажен, кто верует.
— Я верую.
— Вот и хорошо, — сказал Джозеф. Потом на мгновение закрыл глаза.
— Название фильма вспомнила Клара. Она только что звонила Франсуазе.
— Ты с ней говорил?
— Нет, я уже ушел.
— Так… откуда же ты знаешь, что она звонила?
— Я иногда общаюсь со своей женой.
— Телепатия?
— Да… или по телефону.
— Понятно. Мне она тоже звонила… но мне не пришло в голову спрашивать у нее название фильма.
— Наверно, тебе хотелось поговорить с ней о чем-то другом.
— Я хотел бы поговорить с ней о бесконечном множестве вещей, но для этого она должна быть рядом.
— Запиши, о чем…
— Нет, так дело не пойдет. Что ты все талдычешь: пиши, да пиши.
— Ладно, ладно…
— Знаешь, я ведь люблю ее, — после минутного колебания сказал Джозеф.
— Знаю.
— И тебя это не раздражает?
— Да нет, давай, люби… Люби эту девушку по имени Клара…
— Ой-ей-ей! Ты там сколько пива выпил?
— Достаточно.
— Домой собираешься?
— Уже иду.
— А как же утки?.. Что с ними будет без тебя?
— Они прекрасно без меня обойдутся.
— Не уверен.
— Не могу же я бросить детей ради уток?
— Понимаю, — сказал Джозеф.
— Ты уверен?
— Да.
— А я не всегда.
— То есть?
— Видишь ли, иногда… я смотрю вокруг себя… и думаю: может быть, самый лучший отец — это отец, который где-то далеко?.. И отец не обязательно должен быть дураком?
Джозеф налил себе еще один стакан, взял его в руку, но не выпил.
— По-моему, самое замечательное, что я видел в жизни, — это лицо Джеймса в тот день, когда он увидел картонный домик, что ты для него построил… Даже у животных я не видел ничего подобного.
— Он его уже совсем забросил.
Джозеф отпил из стакана и сказал:
— Он хранит его в своем сердце.
— Мне пора, Джозеф.
— Удачного возвращения.
— Спасибо… Подумай, прежде чем выбрасывать свою пиццу!
— Убитых ноль.
— Привет.
Джозеф допил виски, взял коробку из-под пиццы и дочитал то, что там было написано:
«То, что мужчина даже не попытался побежать за ней, не подумал ее догнать и просто позволил ей уйти, означало, что он скорее умен, чем глуп.
И лучшее тому доказательство, что в прошлом он уже не раз бежал за ней, догонял, и если бы он только мог представить на какую-нибудь долю секунды, что это может что-то изменить, он бы согласился, улыбаясь и даже напевая, ползти за ней хоть десять лет в грязи под проливным дождем.
Но это ничего бы не изменило.
Нет, ей нужно было и, что еще печальнее, она хотела уйти, и меньше всего ей хотелось встретить его на своем пути. И она сама прекрасно понимала, что на этот раз он не побежит за ней, что у него хватит ума понять, что этого ни в коем случае делать не надо. Потому он этого и не делал. Оставалось только надеяться, что она случайно где-то на него наткнется.
Но он сомневался, и не без оснований, сможет ли он оказаться в нужном месте, не выходя из дома, и решил, что сможет, потому что это был его единственный шанс — иначе ему не жить. Чтобы не оставалось никаких сомнений, он решил напиться».
Джозеф взял бутылку виски и стал пить прямо из горлышка. А потом написал:
«В конце концов, она заснула.
Незнакомец болтал без умолку, пока она не начала посапывать. Теперь он смотрел на нее и удивлялся, с какой стати такая красивая девушка оказалась совсем одна в ночном поезде. На то могло быть тысячи причин — по крайней мере, две-то уж точно, — но он почему-то был уверен, что она едет к своему мужчине, мужчине своей жизни. Во сне она попыталась устроиться поудобнее и положила голову на плечо незнакомцу. Конечно же, он был не против и даже на секунду позавидовал мужчине, к которому, как он думал, эта девушка прильнула в своих грезах.
Но хотя незнакомец и не ошибался в том, что такой мужчина существует, он напрасно ему завидовал. Она ехала не к нему, а от него.
Если бы этот незнакомец-оптимист, знал об этом, он наверняка бы понял, какое это мучение: заполучить такое сокровище, жить с этой девушкой рядом, видеть ее лицо, открывая утром глаза, тысячи раз ждать ее пробуждения, ее взгляда, улыбки, целовать ее тысячи и тысячи раз — и вдруг лишиться этого навсегда.
Возможно он понял бы и то, что радость от того, что все это у тебя было, не может смягчить боль утраты, потому что боль эта невыносима. А потом еще раз посмотрел бы на эту девушку, спящую у него на плече, и решил бы, что, пожалуй, он был неправ.
Но и в этом он тоже был бы неправ, хотя сердиться на него было не за что».
Джозеф покончил с бутылкой.
Снял телефонную трубку, застыл в нерешительности, положил ее обратно. И закончил свой текст:
«А в это время там, в самом центре спящего города, мужчина был уже пьян в стельку и думал о том, чтобы положить всему этому конец.
Заглянув на дно бутылки, он увидел для себя выход — добровольную смерть, и теперь оценивал его, окончательно сбитый с толку.
Что-то удерживало его.
Он не верил в рай, но что-то подсказывало ему, то ли разум, то ли глупость вместе с опьянением, что он может и ошибаться. И на самом деле верит в него.
И еще он думал, что ничего не может быть ужаснее, чем оказаться в раю без нее, одному среди всех этих прекрасных кущей и плодов. Он представлял себе деревья, зеленые холмы, вечный покой, и понимал, что оказаться там без нее — ну, просто обидно».
Джозеф тряхнул головой и вздохнул. Потом снова снял телефонную трубку.
— Андрес?
— Не совсем. Его брат.
— У тебя все в порядке, Джозеф?
— Гм. Почти.
Франсуаза, еще полусонная, помедлила, но то, что она хотела сказать, как-то без всяких слов услышал Джозеф:
— Помню как-то днем мы с Кларой… мы шли вместе по проселочной дороге. Я что-то напевал, она танцевала под эту песенку… Было хорошо, да, было хорошо…
— А погода была какая?
— Понятия не имею.
— И что это была за песня?
— Не помню… Так, ерунда какая-то. Я тебя разбудил?
— Да, разбудил и плевать. Умираю с голоду!.. Подожди, я возьму трубку на кухне.
Франсуаза положила телефон и потянулась. Потом встала с кровати, придерживая живот рукой. Вышла в коридор, остановилась у приоткрытой двери в комнату Джеймса, заглянула туда, двинулась дальше, спустилась по лестнице и оказалась на кухне. Сняла трубку другого аппарата:
— Ты меня слышишь?
— Да. Ты уверена, что не хочешь еще поспать?
— Уверена, не волнуйся… Я умираю с голоду… Сейчас, сейчас, я положу трубку в спальне.
— Жду, — сказал Джозеф, уселся на диване, закурил сигарету и отшвырнул коробку из-под пиццы с глаз долой. Потом уставился в пустоту.
— Джозеф!
— Да.
— Я в спальне, — сказала Франсуаза, — спускаюсь обратно на кухню.
Она повесила трубку и вышла из спальни. Медленно проходя по коридору, наклонилась к животу и начала говорить вполголоса: «Однажды Юк-Юк приехал к эскимосам… Какие же они смешные, эти эскимосы! Такие улыбчивые! И одеты, ну совсем как мишки! Мне непременно нужно с ними подружиться! Но они только и делают, что ловят рыбу и, по-моему, только рыбой и интересуются… А, придумал! Притворюсь-ка я рыбой, но в последний момент скажу, что я — Юк-Юк, чтобы не съели».
Франсуаза дошла до лестницы, положила руку на перила и начала спускаться по ступенькам, продолжая рассказ:
«И вот Юк-Юк прыгнул в прорубь и притворился большим-большим скатом… Ну и ну, — изумились эскимосы, — неужто такой большой скат заплыл в наши воды? Не будем его есть, а лучше постараемся с ним подружиться!». «Как раз этого, — заключила Франсуаза, добравшись до кухни, — и хотел Юк-Юк».
На кухне Франсуаза открыла морозилку, вытащила лоток с едой, поставила в микроволновку, включила ее и снова взяла телефонную трубку.
— Все в порядке, я здесь, — сказала она.
— Ты нашла чего поесть?
— Да, поставила подогреть.
— А что именно? — спросил Джозеф.
— Да так, сама не пойму… по-моему, это мусака[7].
— А, понятно… Ты, и правда, проголодалась.
— Не то слово, — сказала Франсуаза, глядя на свой живот. — Нас ведь тут, как-никак, двое.
— Конечно… Еще один маленький папагено.
— Именно — папагена пока не получилась[8].
— Ты хотела девочку?
Франсуаза попятилась, нащупывая рукой край кухонного стола.
— Да, — ответила она. — В общем, пусть сама решает, когда ей рождаться… Может, она мечтает, чтобы у нее была целая толпа старших братьев!
— Я ее понимаю, — ответил Джозеф. Подумал и добавил:
— Андрес скоро придет. Пиво у него кончилось.
— Ясно, — сказала Франсуаза. — А ты что пьешь?
— А кто тебе сказал, что я пью?
Франсуаза улыбнулась, посмотрела на микроволновку:
— От ЦРУ не скрыться, мсье Овальски.
— Мерзавцы! — сказал Джозеф и сел. Но голова у него закружилась, и он лег обратно на диван.
— Виски, — признался он. — Я пил виски. Как раз прикончил бутылку.
— Черт возьми!.. А больше нет?
— Увы, в баре хоть шаром покати… Только бутылка мескаля, которую Клара привезла из Мексики, но я пока не решаюсь, — сказал Джозеф. — В последний раз, когда я пил мескаль, я вроде бы общался с Иисусом…
Франсуаза бросила угрожающий взгляд на таймер микроволновки.
— И как он поживает?
Джозеф скинул ботинки и растянулся на диване.
— Да ничего, — ответил он. — В раю не жизнь, а лафа, пудрит мозги папочке.
— Каким образом?
— Ну… Рассказывает ему разные байки о том, что якобы видел на Земле, — ответил Джозеф, глядя в потолок. — Рисует ему каких-то дурацких зверюшек… Или уверяет, что у нас тут все прекрасно, замечательно, рай земной… Или что мы все перемерли. И никого не осталось.
— Ну а Бог… Он на все это клюет?
— Да нет, конечно. Ты же знаешь, что он всеведущ, — сказал Джозеф. — Но приколы Иисуса его забавляют, и он позволяет ему трепаться, сколько душе угодно.
— Так ему кажется забавным, что мы все перемерли?
— Ну… наверно, это его развлекает.
Франсуаза посмотрела на микроволновку. «Уже согрелось, наверное», — подумала она, прежде чем встать. Подошла, вытащила лоток, поставила его на стол, нашла чайную ложку и села на стул.
Франсуаза облокотилась на стол, держа трубку в одной руке, а ложку — в другой, и принялась за еду.
— Черт! — вырвалось у нее.
— Что такое?
— Совсем не разогрелось… Плевать, я просто умираю от голода!
Джозеф улыбнулся. Поднял руку вверх и объявил:
— На восьмом месяце беременности будущая мать решила, что мусаку можно есть, как холодную закуску.
Франсуаза проглотила ложку мусаки.
— Подожди, будущая мать сейчас тебе ответит, мало не покажется.
— Только не волнуйся, — Джозеф опустил руку. — Как младенец?
— Спит сном младенца.
— Жаль, что я тебя разбудил.
— Кончай придуриваться.
— ОК… На самом деле я восторге, что разбудил тебя.
— Это перебор!
— Похоже, что я слегка набрался.
— Вот повезло! — ответила Франсуаза. Зачерпнула ложечкой мусаку, посмотрела на нее и выложила обратно в лоток. — Фу, гадость!
Джозеф вытянул одну ногу и сказал:
— Будущая мать не любила холодную мусаку… Слишком поздно она поняла, что отдала бы все, лишь бы Джозеф Овальски накормил ее.
— Ты научился готовить?
— Я научился пользоваться микроволновкой.
— Молодец! — сказала Франсуаза. Проглотила еще ложку и продолжила разговор, заедая мусакой каждую фразу.
— Парню еще и тридцати не исполнилось, а он уже освоил микроволновку… В его родной деревне еще не рождался такой чудо-ребенок… Даже старожилы дивились этому необычайному дарованию… Может, он гений — гадали они.
Франсуаза продолжала есть, ожидая ответа, но ответа не последовало.
— Джозеф! — позвала она.
— Я слушаю.
— Ты как?
— …
— Это была шутка, — продолжала она. — Ты прекрасно готовишь яйца всмятку.
— Я хотел бы, чтобы она вернулась.
Франсуаза отодвинула от себя лоток.
Бросила взгляд на свой коллаж, и у нее мелькнула мысль не отклеить ли одну из сигарет, но она тут же опомнилась.
— Держись, — сказала она.
— Мне осточертело…
— Может, и ей тоже?
— Она тебе так сказала?
— Нет.
Джозеф встал с дивана. Подошел к холодильнику, открыл морозилку и облокотился на край.
— Как тебе показалось — у нее все хорошо?
— Насколько это возможно, — ответила Франсуаза.
— То есть?
— То есть мы живем в дерьмовом, насквозь прогнившем мире… где все, если присмотреться, отвратительно, но ей приходится с этим мириться.
— Так и есть.
— Вот именно.
Джозеф вытащил голову из морозилки и закрыл дверцу.
— По-моему, ты в полном порядке, — сказал он.
Франсуаза вздохнула, посмотрела на лоток с мусакой и отодвинула его подальше.
— Да ничего, — ответила она. — Будет лучше, когда рожу.
— Ты вроде уже придумала ему имя?
— Андрес сказал тебе, какое?
— Нет, он только сказал, что ты уже придумала.
— В общем, да — ответила Франсуаза. — Надеюсь, тебе понравится.
Джозеф постучался головой о морозилку:
— Но ты же не станешь со всеми советоваться.
— Нет, только с тобой.
— Да, но мне-то, в общем, по фигу… Можешь назвать его хоть Фредериком, я переживу.
— Господи, какой кошмар! Ведь приятели будут звать его Фредом?
— Вполне возможно, — Джозеф повернулся спиной к холодильнику и прислонился к нему. — Ты только представь! — продолжал он. — «Эй, Фред, как жизнь?», «Фред, пошли играть в футбол!», «Фред, дай велик покататься».
— Нет уж, — сказала Франсуаза. — Никогда. Они наверняка придумают ему другое имя… Мариус, Матюрен, что-нибудь вроде…
— Да подожди ты. По-моему, людям чихать на свое настоящее имя. У них слишком много других дел, так что они соглашаются на то, которое им уже дали… зачем заморачиваться?
Франсуаза резко выпрямилась.
— А как же Джеймс?.. Это ты называешь не заморачиваться?
— Нет, конечно, — ответил Джозеф. — Но Джеймс — он просто герой. Он — с другой планеты.
— Спасибо, — сказала Франсуаза.
— Не обижайся, я хотел сказать…
— Я и не думала обижаться, я, серьезно, очень тебе благодарна, Джозеф.
— Да?.. Тогда хорошо, — сказал Джозеф. — Не за что.
Франсуаза улыбнулась. Зажала себе нос:
— Алло, алло, это планета Франсуаза, прием!
Джозеф прижал трубку к губам и прикрыл ее ладонью:
— Слышу вас хорошо, планета Франсуаза… на связи Земля… чем могу вам помочь?
— Я ищу планету, где можно курить без вреда для здоровья… и беременные женщины могли бы дымить хоть целый день…
— Неправильный выбор, планета Франсуаза, неправильный выбор. Здесь, на Земле, все опасно для здоровья… даже стареть… Оставайтесь у себя. Оставайтесь у себя.
— Вас понял, планета Земля, вас понял. Беру курс на Марс.
Франсуаза разжала нос, взяла свою ложечку и встала. Открыла шкафчик, на который прицепила свой коллаж, сняла крышку с горшочка с медом и, не вынимая его из шкафа, принялась уписывать за обе щеки.
Джозеф сполз по стенке холодильника, сел на пол и схватился рукой за голову. Задумался:
— А мне бы так хотелось жить на маленькой планете, совсем маленькой, где некуда было бы ездить, путешествовать.
— На такой, как в «Маленьком принце»?
— Ну… чуть побольше. Вроде деревеньки или маленького городка… Чтобы все было как на ладони, и обойти ее можно было в один момент, и все закоулки и тайнички наперечет, и нечего было бы искать в других местах… И чтобы нельзя было уйти на все четыре стороны, и чтобы людям пришлось как-нибудь с этим смириться, и жить себе-поживать, потому что сбежать все равно некуда.
Франсуаза закрыла горшочек и облизала ложку.
— А может, люди бы не смирились? — сказала она.
Джозеф кивнул.
— Не смирились бы, ты права, — сказал он. — Через неделю бы уже глотки друг другу перегрызли.
— Разве что их там было бы совсем чуть-чуть, — продолжала Франсуаза. — Скажем, двое.
— Двое на целой планете? — Джозеф широко раскрыл глаза.
— Да… это еще куда ни шло…
Джозеф задумался:
— И все равно, я не уверен… Вспомни Маленького принца и его розу, их всего было двое, но они все равно умудрились поссориться.
— Что правда, то правда, — сказала Франсуаза. — Бедный Маленький принц…
— «Бедный Маленький принц, бедный Маленький принц»! Не такой уж он и бедный! — Джозеф перевел дыхание и снова заговорил:
— Ладно, будь по-твоему… Обидевшись на розу, Маленький принц уходит от нее. Покидает свою планету. С ним столько всего случается, он встречает самых разных людей и в конце концов понимает, что любит розу… Согласен: он совершает очень интересное путешествие, и мы вместе с ним. Но почему-то никто не задумывался: ЧТО ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ ДЕЛАЕТ РОЗА? Он неплохо устроился, этот Маленький принц. Не сомневаюсь, он страдает, и не всегда ему попадаются приятные люди, и ему бывает нелегко… Но все же он путешествует по разным планетам, узнает что-то новое, заводит друзей. Он был волен отправиться, куда пожелает… Ну, а роза, с ней-то как?.. Она осталась на своей планете, она одна и целый год проведет в одиночестве! Целый год, совсем одна, на малюсенькой планете! Как ей быть? Что делать? Ждать его? Тоже страдать? Жалеть о прошлом? Измениться, двигаться вперед?.. Или окончательно рехнуться? Мы ничего про это не знаем. Про это все молчат… Мы даже не знаем, какой она стала, когда Маленький принц к ней вернулся!.. А я бы так хотел прочесть что-то и о ней, ну, вроде: «А в это время роза на своей планете делала то-то и то-то». Так нет же! Все только о Маленьком принце! А о розе ни слова… Пусть себе считает слизняков одна-одинешенька! Слизняков, мерзость какая!.. СЛИЗНЯКОВ!
— А в конце они снова вместе?
— Что ты сказала?
— Ну, Маленький принц и роза… Они потом вместе?
— Ну… Разумеется.
— Понятно, — Франсуаза присела на кухонный стол. — А мне помнилось, что он решил еще раз встретиться со змеей, и она его убила.
— Ты так считаешь? — удивился Джозеф. Он встал и принялся ходить вокруг стола в гостиной. — А фраза «но это все равно что сбросить старую оболочку» тебе ни о чем не говорит?
— Помню, но смутно…
— Так вот… Тело Маленького принца — лишь оболочка, которую он надел, отправляясь в путешествие. Но чтобы вернуться обратно, она ему не нужна.
— Так он возвращается домой и встречается с розой?
— Да.
— А потом? — спросила Франсуаза.
— Ну, не знаю… Хочется верить, что все у них в порядке.
— Так конец книжки это не конец?
— Не совсем, — сказал Джозеф. — Подожди, подожди, Франсуаза… Так ты все свои двадцать девять лет считала, что Маленький принц и роза не помирились?.. Так и жила с этой мыслью?
— Не заводись!.. Я уж и сама ничего не понимаю… Да, так и жила… В общем-то я не очень об этом задумывалась… Мне это было не к чему… Я живу с Андресом, понимаешь!.. С Андресом, Джеймсом, а скоро еще и малыш появится… И еще с тобой и с Кларой!.. Черт тебя побери!
Джозеф остановился.
Франсуаза раздражалась все больше и больше:
— Что ты достаешь меня этой оболочкой, не хочу об этом думать!.. Плевать я на нее хотела!.. Я вешу сто двадцать кило. С трудом одеваюсь! Ем мерзкую мусаку… Не хочу думать о Маленьком принце, розе и оболочках! Пусть живут себе на этой планете!.. Рада за них!
И она разрыдалась.
Джозеф в своей гостиной почувствовал себя полным идиотом.
Он встал на колени и схватился за голову. — Да не весишь ты сто двадцать килограммов, — сказал он ласково. Помолчав немного, добавил:
— И потом вес — это не главное… Главное — что у человека в душе…
Франсуаза попыталась успокоиться.
— В душе, в душе, — проворчала она. — Ты бы меня видел!
— Да я видел, — ответил Джозеф. — Смотрел и оторваться не мог!.. Ты выглядишь просто замечательно! Просто плакать хочется, как ты хороша.
— Очень мило с твоей стороны…
Джозеф снова встал и стал ходить вокруг стола.
— Никакой я не милый, — сказал он. — Но у меня есть глаза… и я вижу, что ты — великолепна.
— Хороши же у тебя глаза, раз так…
— Да, мне об этом уже говорили, — признался Джозеф.
Его прогулка по гостиной закончилась у дивана, тут он остановился и сел.
— Но ты же прекрасно знаешь, что красота глаз — как, впрочем, и их цвет…
— Знаю, знаю — все это в душе, — ответила Франсуаза.
Они немного помолчали и Франсуаза совершенно успокоилась.
— Если б я могла хоть косячок забить! — вздохнула она.
— Терпение, — ответил Джозеф. — Тебе остался всего месяц.
Франсуаза слезла с кухонного стола и налила себе стакан воды. Выпила залпом:
— Надо будет как следует это отметить!
Джозеф подумал и сказал:
— Я попридержу бутылочку мескаля для такого случая.
— Ну уж нет. А то опять заявится Иисус и все испортит.
Джозеф снова разлегся на диване.
— Ошибаешься. Иисус хорошо воспитан… Да и потом, если он придет, то вместе с волхвами!
— Но тогда и с подарками?
— Конечно… И ладан обязательно прихватят.
— Он же забьет запах травки!
Джозеф бросил взгляд на потолок.
— Гаспар, Бальтазар и Мельхиор, в стельку пьяные… да еще красавчик Иисус… и все это в твоем доме!
— Здорово! Неужели придется ждать, пока я выпишусь из роддома?
Джозеф оторопел.
— А ты хочешь начать отрываться прямо в роддоме? — спросил он.
— Гм… нет, наверное… не самая удачная идея…
— Нет уж, погоди… Ты в самом деле собиралась устраивать пьянку в роддоме?
— Ну, ты знаешь, ночью там все равно делать нечего… Да и потом, на этот раз я собираюсь взять отдельную палату… В прошлый раз, когда я рожала Джеймса, мне в соседки попалась такая психопатка…
— И все-таки, я думаю, лучше отметить это у вас дома.
— Да, ты прав. Так будет лучше. Три дня я подожду…
— Молодец.
— Когда ты точно знаешь, что ожидание твое не напрасно, — сказала Франсуаза, — ты можешь ждать хоть целую вечность.
— Думаешь?
— Уверена.
Джозеф увидел, как кот украдкой выскользнул из спальни.
— А вечность — это сколько? — спросил он, глядя на кота.
— Ну, не знаю… Год?
Джозеф печально улыбнулся.
— Если так, я почти продержался… Но еще три дня я не переживу…
Кот по стеночке пробирался из гостиной на кухню.
Джозеф поманил его рукой и добавил:
— Порой я впадаю в отчаяние… И мне кажется, что уже ничего не вернешь… Я столько ждал, и это было так мучительно. Иногда я даже думаю, что вообще ничего не смогу, что больше ни на что не способен…
Кот покосился на руку Джозефа и зашел на кухню.
— Да, конечно, вам будет нелегко, — сказала Франсуаза. — Но все же у тебя будет шанс… Ведь теперь ты знаешь, каково это — жить без нее. И она тоже знает… Не так уж много людей пережили такое… только очень сильный человек способен расстаться с тем, кого любит.
— …
— Ну а потом… Помнишь фильм про греческую проститутку, которая на дух не выносила никаких трагедий?.. Вот и последуем ее примеру: «Вместе пойдем на пляж!..»
Джозеф закрыл глаза.
— Хорошо, — сказал он. — Пойду-ка я все-таки спать.
— Без потерь… Интересно, где все же Андрес?
Джозеф снова открыл глаза и тоже подумал: где же брат?
— Небось, вместе с утками перышки чистит.
— Наверное. Я тоже пойду прилягу… Андрес все равно вернется из-за Джеймса.
— Приятных снов.
— И тебе.
— Спокойной ночи.
Джозеф дождался, пока Франсуаза повесит трубку.
Какое-то время сидел неподвижно.
Наконец тоже повесил трубку.
И подозвал кота.
— Шекспир, ты где?
— …
— Шекспир!
— …
Джозеф встал с дивана. Случайно наступил на коробку из-под пиццы, снова наступил уже нарочно и стал топтать ее ногами, продолжая звать кота.
Кот вышел из кухни и посмотрел, как его хозяин топчет ногами коробку из-под пиццы и зовет его. Потом забрался на диван.
Увидев кота, Джозеф остановился. Пошел на кухню, вытащил из холодильника бутылку воды, налил немного в глубокую тарелку и поставил ее на низенький столик. Шекспир вспрыгнул на него и принялся лакать. Джозеф занял его место на диване и тоже стал пить воду из бутылки.
Кот отошел от тарелки и прыгнул к Джозефу на колени.
Джозеф почесал ему за ушком и посмотрел на него. Шекспир посмотрел на Джозефа.
Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Джозеф принял задумчивый вид и произнес:
Шекспир спрыгнул с колен Джозефа и убежал на кухню.
Джозеф встал и пошел следом за ним. Он продолжал декламировать все громче и громче: «И не хотят унять кровопролитья». Кот волчком завертелся по кухне. Джозеф уже почти кричал: «Друг друга любят дети главарей, / Но им судьба подстраивает козни». Шекспир пулей вылетел из кухни и скрылся в спальне. Джозеф помчался за ним, но в спальню войти не решился. Стоя в дверях, уже тихо закончил: «И гибель их у гробовых дверей / Кладет конец непримиримой розни».
Закончив декламацию, Джозеф вернулся в гостиную. Снова сел на диван и допил бутылку воды.
Джозеф попытался еще раз позвать кота, но Шекспир не пришел. Он затаился в спальне, где жил в полном одиночестве уже почти год.
Джозеф вздохнул, вытащил из-под стола лист бумаги и положил его на стол. Взял ручку, написал: «Любимая, мы должны…», — остановился и зачеркнул то, что написал.
Закурил, потом взял сигарету в левую руку и снова начал писать.
«Фредерик устал ждать и отправился на планету Марс, чтобы сказать ей об этом.
Сейчас он летел в ракете и сознавал, что именно это он и хочет ей сказать: «Я устал тебя ждать».
Но поскольку Фредерик, как и любой другой человек, с тревогой вглядывался в свое будущее, он прекрасно понимал, что этого совершенно недостаточно. И как только он скажет «я устал тебя ждать», надо будет говорить что-то еще. Фредерик пытался найти еще и другие слова, он знал, что они существуют, что они просто где-то спрятались, но мысли его разбегались. И получалось, что пока это все, что он может сказать».
Джозеф затушил сигарету, подумал и снова стал писать:
«Фредерик представлял себе, как скажет ей эти слова, и тут же полетит на ракете обратно, вернется на Землю один и конечно же опять будет ждать ее, утешаясь по крайней мере тем, что теперь она знает.
Он устал и, возможно, именно эта усталость никак не давала ему добраться до сути дела.
Что-то здесь было не так. Вариант, конечно, почти идеальный, но есть получше. Сказать «я устал тебя ждать» и уйти — этого мало. Вот если бы она после этих слов обняла его. Обняла, просто прижала к груди, а он заплакал бы и только слушал ее, а она все говорила и говорила три дня подряд те слова, которые ему были нужны, которых он ждал: «Я здесь, здесь, я с тобой, я больше не покину тебя, я здесь, с тобой, я больше не покину тебя, я больше никогда не оставлю тебя одного».
Джозеф пристально посмотрел на последнее слово, которое написал. Закрыл глаза, снова открыл их и добавил:
«Дня через три они бы наверняка проголодались и стали искать какое-нибудь кафе или что-то в этом роде, где можно съесть шоколадный тортик или что-нибудь в этом роде, и им бы пришлось начать разговор. И он бы нашел, что сказать».
Джозеф встал и пошел в туалет. Рассеянно посмотрел на стены. «Маргерит», — сказал он громко, спуская воду.
Потом вернулся в гостиную, взял еще одну бутылку воды, залпом выпил половину, снова сел за стол. Он писал и продолжал пить воду.
«Фредерик летел на ракете и понимал, что Маргерит ничего подобного не сделает.
Не прижмет его к груди, не позволит плакать и не скажет, пусть хоть один раз, те самые слова. И потому он пытался придумать их сам, эти слова, другие слова, все слова, которые ему хотелось ей сказать, и никак не мог. Сидя в ракете, он смотрел на Млечный Путь и думал, что ему придется притворяться. Притворяться, что он не плакал, не страдал и даже не ждал ее.
И оттого, что он так живо представлял себе, как это будет, он уже чувствовал себя уставшим. Уставшим еще больше, чем прежде, что, по его мнению, было невозможно, но оказалось возможным, и он не понимал, как же это так. Он вспоминал весь этот год, который прожил без нее, и как с каждой неделей ему становилось все хуже и хуже, хотя каждый раз ему казалось, что хуже быть не может. И теперь он знал, что становиться хуже может всегда, и только удивлялся, как его боль, и так невыносимая, делается все нестерпимей и нестерпимей».
Джозеф вздохнул, бросил ручку и скомкал листок, на котором писал.
Снова пошел в туалет, захватив листок с собой. Бросил его в унитаз и спустил воду. Опустил крышку унитаза и сел. Взял черный маркер, который валялся на полу, и на стене справа от себя пририсовал еще одну черточку в дополнение к тем тремстам тридцати двум, что там уже были.
Он не знал, заняться ему мастурбацией или поплакать, и решил пойти спать.
Вышел из туалета, вернулся в гостиную и залез в гамак. Раскачал гамак, глядя в потолок, и незаметно уснул.
Ему приснилось, будто он на берегу моря: сидит на дереве и смотрит, как купается Клара. Он подобрался к краю ветки, чтобы лучше ее видеть, не удержался и упал на матрас. Боли не почувствовал и не проснулся. Сел на песок и продолжал смотреть на Клару: она плавала то на спине, то на животе, то снова на спине.
Он увидел, что начинается прилив.
Сидел и ждал.
Ждал, пока море доберется до него и вернет ему любимую.
Так Джозеф просидел целую вечность, и море наконец добралось до него. Он открыл глаза и увидел Шекспира на краю матраса.
Кот тоже устал от одиночества. Он пропутешествовал по Джозефу, добрался до его головы и свернулся клубочком рядом. Джозеф невольно улыбнулся. Под мурлыканье кота он снова уснул.
В квартире наступила тишина.
Джозефу опять приснился сон.
Ему приснилось, что Клара — кот, вернее кошка, и она мурлычет. Сам он тоже кот и смотрит, как она спит. Он даже мяукнул пару раз во сне — радостно, спокойно и с удовольствием. И если бы Джозеф услышал, как он мяукает, он бы наверно предпочел совсем не просыпаться.
Но тут его разбудил звонок.
Джозеф открыл глаза и очумело осмотрелся.
Снова услышал звонок, встал, подошел к телефону и снял трубку.
— Алло! — сказал он.
В полном недоумении послушал длинный гудок. Повесил трубку.
Шекспир тоже проснулся, слез с матраса и пошел к входной двери.
Джозеф снова услышал звонок и наконец понял, что это домофон. Совсем ошалев, пошел к входной двери и снял трубку домофона.
— Да?
— Джозеф, это я.
— …
— Джозеф, это я.
— Нет, — сказал Джозеф. — Джозеф — это я!
— Ладно, Джозеф — это ты. А я — Клара.
— Я Джозеф… А ты Клара…
— Именно так. Я внизу… С Читой…[10]
— Так ты не в Испании?
— Нет. Разве ты живешь в Испании?
— Нет.
— Значит, не в Испании.
— Но как получилось, что ты не в Испании?
— Ну… Понимаешь, Чита захотела с тобой повидаться.
— У нее все хорошо?
— Да… То есть нет… Она хочет с тобой повидаться, а так она не очень.
— А что с ней?
— Ей все осточертело.
— Что именно?
— Все… Макаки… джунгли… гнилые лианы… термиты… тропические болота… путешественники, туристы, люди. И даже бананы! Но вообще-то не то чтобы ей все это так уж осточертело… Скорее, ей все это не интересно, если тебя нет рядом. Или она не может тебе об этом рассказать. Или показать. Ну, чтобы все это было, но вместе с тобой.
— Вряд ли в джунглях я ей пригожусь.
— Это ей по фигу. Ей нужен ты.
— Я и банан-то очистить не сумею.
— Она тебя научит.
— Я не люблю бананы.
— Будешь чистить их для нее.
— А я? Что буду есть я?
— Ее. Ты будешь есть ее.
— Так я ее съем и все.
— Но она будет в тебе.
— Весело, нечего сказать!
— Она здесь не за тем, чтобы веселиться.
— А зачем?
— Она здесь для тебя… Чтобы любить тебя. Кусать тебя. Спать с тобой и просыпаться с тобой, кормить тебя, смотреть на тебя и слушать тебя, говорить с тобой, для того, чтобы ты обнял, погладил по голове, ласкал грудь, ноги — всю целиком. Чтобы ты любил ее, чтобы обнять тебя и целовать, целовать, целовать…
— Я спускаюсь.
— Нет, это я поднимаюсь.
— Нет.
— Почему же нет?
— Здесь такой бардак… Матрас, микроволновка, холодильник, везде окурки, пустые бутылки, коробки из-под пиццы… фотографии разорванные и фотографии склеенные, шмотки прямо на полу, очумевший кот, тут уборки на год, идиотские книги, грязные окна, поцарапанные диски… я с грязными волосами, изо рта воняет, глаза красные, все время, все время красные…
— Мне плевать.
— А мне нет.
— А я говорю — плевать.
— Нет.
— Да.
— Я спускаюсь.
— Я поднимаюсь.
— Давай лучше встретимся.
— Прямо на лестнице.
— Я люблю тебя, любимая.
— Мне так хочется плакать.
— Так что нам делать?
— Мы встретимся.
— Прямо на лестнице.
— Я буду повторять твое имя на каждой ступеньке.
— И я буду повторять твое имя на каждой ступеньке.
— Нет, подожди… Все так хорошо…
— Я жду… Стою и не двигаюсь.
— Как будто ты уже здесь.
— Я уже здесь… Я всегда была здесь.
— Я люблю тебя, любимая.
— Так что нам делать?
— У нас все получится.
— Вместе пойдем на пляж.
— Куда угодно.
— Только ты и я.
— Только ты и я.
— И это будет замечательно.
— Земной рай.
— И никаких землетрясений.
— И никаких расставаний.
— И никаких термитов.
— И никаких макак.
— Я так люблю тебя.
— Я поднимаюсь.
— Я спускаюсь.
— Навсегда.
— Навсегда.
— Наконец-то все это кончилось!
— Все только начинается.
— Я уже здесь.
— И я уже здесь.
— Да… это здесь.
Она плакала уже час.
Надеялась, что сумеет выплакаться, слезы остановятся, им придет конец.
Но не получалось.
Слез не становилось ни больше, ни меньше, они все текли и текли.
И ей пришлось напрячься и повернуть слезы вспять, чтобы они, хоть и текли, но в ней самой, и хотя бы лицо ее оставили в покое.
Потом она опустила голову под воду и долго терла глаза, чтобы их промыть.
Оперлась на бортик ванны и встала.
Обхватила себя руками и поняла, что вся дрожит от холода, вылезла из ванны, надела халат, рядом висел еще один, надела его сверху, на свой.
Пошла в гостиную и посмотрела на него.
Голого, в петле.
Замерла в нерешительности.
Обняла его.
Прижавшись к нему, закрыла глаза.
Попыталась согреться.
«Любимый», — прошептала она.
— Так ты говоришь, что ни один человек в нашем мире не умер?
— Да.
— И все, кроме самоубийц, возвращаются обратно на Землю?
— Да.
— Пока не покончат с собой?
— Да.
— А они об этом знают?
Бог посмотрел на человека с откровенным любопытством:
— А ты знал? — спросил он.
Человек попытался найти ответ в самом себе, но не нашел.
Он искренне хотел найти его, но не смог.
— Не знаю, — сказал он.
Бог остановился и повернулся к человеку.
Человек повернулся к Богу.
— И я не понимаю, — сказал Бог. — Думаю, в глубине души и они об этом знают, но мало таких, кто туда заглядывает. Кому-то, как тебе, это удается, они освобождаются и попадают сюда. Есть и такие, которым это тоже удается, они все понимают, но предпочитают остаться. Знают, но не хотят простить меня. Они считают меня чудовищем и надеются, что добьются того, что не получилось у меня. Они упорно хотят сделать ваш мир лучше, но это невозможно. Как правило, до них в конце концов все же что-то доходит, но приходится раз сто посылать их обратно, чтобы они наконец простили меня, покончили с собой и попали сюда. Тем временем они плодятся и размножаются, мешают понять другим людям, те тоже плодятся… И ставят мне палки в колеса.
— Вяжут по рукам и ногам, — сказал человек.
— Вот именно, — ответил Бог. — Но у меня нет выбора. Я послал к вам моего сына, чтобы он вам все объяснил, открыл глаза… Но сын предал меня. Он заразился вашей неуемной жаждой жизни, взбунтовался и заморочил вам голову… Он отлично у вас проводит время, возвращается к вам снова и снова… в каких только обличьях, под какими только именами он к вам не являлся и продолжает в том же духе.
— А ты куда смотришь? — спросил человек, который к Сыну Божьему относился с симпатией. — Просто сидишь здесь и ждешь?
— Нет, — сказал Бог. — Я делаю вашу жизнь все хуже.
— Что, прости?
— Это ты меня прости… Я делаю вашу жизнь хуже, потому что иначе вам ничего вдолбить невозможно. Ваша жизнь, даже жизнь самого ничтожного муравья, невыносима, но вы ее принимаете. Злоба, ненависть и насилие — они повсюду. Вокруг вас, перед вами, в вас самих. Один сплошной кошмар. Но вам этого мало, вы продолжаете жить, спать, трудиться в поте лица… Если честно, у меня просто руки опускаются. Как вы все это терпите?
Во взгляде Бога читался вопрос, но задавать этот вопрос человеку было теперь бессмысленно: он все равно не смог бы ответить. И не только потому, что было уже поздно, но и потому, что он не знал ответа.
— Вы никогда не сможете все это изменить, — продолжал Бог. — Даже те из вас, кто «делает все, чтобы жизнь стала лучше, помогает другим, жертвует собой…». Вы упорно хотите видеть в этой жизни «хорошую сторону», но у жизни нет сторон… Вы ищете спасения в любви, и любовь, ничего не скажешь, — это довольно мило, но одной ее недостаточно, чтобы искупить все остальное. И никогда не будет достаточно. Зло — оно в самой вашей природе, и ее-то вам и нужно менять… Вы не сможете обрести покой до тех пор, пока не откажетесь от этой жизни…
Бог посмотрел на человека, человек — на Бога.
Потом человек расстался с Богом и пошел к лугу.
Ей по-прежнему было холодно.
Она закрыла глаза и еще крепче прижалась к нему.
На нее нахлынули воспоминания.
Они шли вместе по проселочной дороге. Погода была прекрасная. А может, шел проливной дождь. Она уже не помнила. Но помнила, что он напевал песенку. Песенка была дурацкая, но под нее хотелось танцевать, и она не удержалась. Смотрела на него, пока он пел, и не удержалась. Остановилась машина, водитель предложил подвезти, но они отказались. Чтобы и дальше петь и танцевать. «А люди в машине смотрели на нас так приветливо», — припомнила она, не открывая глаз. Но им-то что: приветливы они или нет. Им вообще не до них. И даже не до самих себя. Все вдруг стало так просто, что ее даже дрожь пробрала. В какой-то момент показалось, что они вообще были голые, но потом она вспомнила, что нет, одежда на них была. А ведь в этот момент она могла поклясться, что точно были голые. Она была одета, она танцевала, смотрела на него и уже не понимала, на кого смотрит, на себя, на него, на весь белый свет с животными, растениями и даже камнями. Она смотрела на все это и думала: «я — избрана, я — девушка, я любима», и считала, что должна любить всех и все, повсюду, даже отшельников, даже безумцев. Но ведь они просто шли по проселочной дороге, и все это было непомерно, недостижимо. Тогда она посмотрела на него снова и подумала, что, возможно, он на это способен и сумел бы научить и ее. Но он витал в облаках, хотя был рядом с ней; во всяком случае тут, кроме нее, никого не было, и он все напевал, а она танцевала и не могла остановиться. Да, он был здесь, но она не могла знать, думает ли он тоже в этот момент об отшельниках и о безумцах. Так они шли по проселочной дороге: он напевал, она танцевала, и оба не подозревали, что думают об одном и том же, и не могли даже поделиться друг с другом своими мыслями, потому что оба знали, что у них все равно ничего не получится и что они не первые и не последние, кому пришло это в голову, а мир устроен так, что шансов нет ни у кого, ни у кого на свете. И все же они шли вперед, потому что у него была она, а у нее — он, и это было безусловно важнее, чем все отшельники и безумцы вместе взятые.
«Как печальна жизнь», — думала она, хотя была так счастлива, так счастлива.
Как ни странно именно в этот момент появился Шекспир.
Пришел и посмотрел на человека, с которым жил, — теперь голого и бездыханного, потом посмотрел на женщину, с которой жил этот человек и которая теперь прижималась к нему, закрыв глаза. И тогда впервые, впервые в своей жизни Шекспиру захотелось стать кем-нибудь другим, стать не котом. Он посмотрел, как они застыли, обнявшись, и ему захотелось превратиться в дуновение ветерка: ветерок не сможет просочиться между ними и обвеет их обоих, потихоньку обвеет и улетит. Но Шекспир все же был котом, а у котов тоже не было шансов, потому что их не было ни у кого, ни у кого на свете. Все, что он мог, это мяукнуть, но когда он увидел, что она открывает глаза, он пожалел, что сделал это и что ему придется и дальше жить своей кошачьей жизнью. Тогда он ушел обратно в спальню и спрятался: пусть думает, что он тоже умер, что его больше нет. Как бы он ни старался, он не мог умереть, потому что был всего лишь кот, но хотя он был всего лишь кот, он очень старался.
Она открыла глаза и увидела своего мужчину. Своего обожаемого мужчину.
Тогда она сделала вид, что не замечает его, потому что ей надо было жить дальше, и она стала прибираться в гостиной, стараясь не смотреть на него, подбирая там и сям окурки, бутылки, коробки из-под пиццы. Пошла на кухню и выбросила все в мусоропровод. В мусоропровод. Потом пошла в спальню и собрала там все, что смогла. Принесла все на кухню и снова стала бросать все подряд в мусоропровод. Книги, фотографии, одежду, — все, кроме Шекспира, которого она никогда, никогда в жизни не выбросила бы в мусоропровод.
Покончив с этим, оделась в то немногое, что не выбросила: старые брюки, красную рубашку и туфли из Мексики. Одевшись, вышла из квартиры. День только начинался. Спустилась по лестнице. День только начинался. Она вышла на улицу. Все это она уже видела, уже видела не раз: люди пили кофе, мыли мостовые, что-то говорили друг другу, и у них это получалось — и жаловаться, и веселиться, а она шла, не жалуясь, не веселясь, вообще не говоря ни слова, просто шла вперед к магазину.
Она снова посмотрела на людей и вспомнила, что когда-то ей все это нравилось, вся эта жизнь, это ее мельтешение, ведь самим этим людям нравится, что они такие живые и это мельтешение вокруг них. Но сегодня, и не только сегодня, а отныне навсегда, ее от всего этого тошнило. Она остановилась и ее вырвало на стену. Люди заметили ее, и им нашлось, что сказать: «Что это за девушка?.. Наверняка наркоманка!.. Мадмуазель!.. Мадмуазель!.. Вам же не пятнадцать лет… Пора бы уж жить осмысленно!» Ей было все равно, что они там говорят, главное, что они вообще говорили и находили какие-то слова — вот, что было для нее мучительно и отчего ее тошнило. Она вытерла рот рукой, руку — о брюки и пошла своей дорогой. Наконец показался магазин. Она вошла, спросила веревку, продавец не задал никаких вопросов, и она в глубине души сказала ему спасибо. Вышла из лавки, перешла улицу и вошла в табачный магазин. Купила сигареты, хотела было купить зажигалку, но предпочла спички. Выйдя из магазина, остановилась, вынула одну сигарету, спичку, закурила и с веревкой в руке пошла домой. Все это напоминало сон, именно сон, а не кошмар: она не слышала людей, не слышала впервые в жизни, и так и дошла до дома. Позвонила по домофону — смеха ради, просто посмотреть, будет ли ей смешно, наверное, засмеялась, а может, и нет, но как бы то ни было стала подниматься. Поднимаясь по лестнице, остановилась на полпути и подумала про свои волосы — когда-то они была похожи на осеннюю листву. «По крайней мере, так было задумано», — сказала она себе и снова пошла наверх. Дошла до своей двери, не стала звонить, просто толкнула дверь.
Шекспир проголодался, очень проголодался и до сих пор был голодным, так что она покормила его, отложила веревку, вытащила все, что было в холодильнике, все из кухонных шкафчиков и положила на пол. Потом пошла в гостиную и сняла с себя всю одежду, осталась голой. Внимательно посмотрела на мужчину, который, казалось, смотрел на нее, и забралась на гамак. Но тут вспомнила, что забыла веревку на кухне. Пришлось вылезать обратно, спускаться с небес на землю и идти за веревкой. Увы, даже чтобы сделать это, приходилось что-то делать. Сжимая веревку в руке, подумала, что забыла про музыку. Ведь нужна еще музыка. Она подошла к проигрывателю, наугад взяла диск, в самом деле наугад, и вставила его. Включила проигрыватель и услышала дурацкую, совершенно дурацкую песню, но даже не улыбнулась, потому что для нее уже ничего дурацкого не существовало. Подошла к мужчине, встала на цыпочки и поцеловала так крепко, как могла. Потом, как была голая, опять залезла на гамак, привязала веревку к другому крюку гамака, опять посмотрела на него, обвязала другой конец веревки вокруг шеи и прыгнула вниз.
Все произошло очень быстро. Мгновение — и она повисла на веревке.
Остался один только кот, который уже больше не мог есть, он вышел из кухни и посмотрел на них.
На мужчину и женщину, которые висели рядом в своей квартире.
Присядем прямо здесь, на лугу, среди зелени и цветов.
Присядем на лугу и поговорим.
Здесь, посреди зеленого луга.
Очень важно, чтобы вы увидели луг. У вас наверняка есть такой луг — надо только вспомнить. Я мог бы описать вам его, но тогда это будет уже не ваш луг. А вам нужен ваш собственный.
Итак, вы сидите на траве и беседуете.
Вы не собирались этого делать. Вы же куда-то шли, у вас были дела, а вы просто взяли и уселись на лугу. Но не сразу. Нет, сначала вы об этом только подумали. Ступая на луг, а может, и раньше, только заприметив его, вы просто подумали об этом.
Подумали, а потом решились. Что дела могут и подождать. А сейчас единственное, чего вам хочется — это сесть здесь, на лугу, вместе с ней или с ним, и поговорить.
Это самый прекрасный момент в вашей жизни. Вот только бы он не показался вам таким уже потом, в воспоминаниях. Нет, именно сейчас, когда вы в нем живете.
Вы переживали прекрасное мгновение, и уже тогда знали, что оно и есть самое прекрасное мгновение в вашей жизни.
Сидеть здесь, на зеленом лугу, с ним или с ней.
И вы не лишились рассудка. И вы не принялись кричать. Вы, так сказать, приняли его, признали, что это лучшее мгновение в вашей жизни.
Спокойно это признали.
А потом вдруг вы поняли: хотя все в мире уходит и возвращается опять, это мгновение будет длиться и длиться и не кончится никогда.
Самое прекрасное мгновение в вашей жизни продлится всю вашу жизнь.
И тут вы, конечно, улыбнулись. Но никто не спросил вас, почему, ведь он — или она — тоже улыбнулись.
Открываешь глаза, и первое, что видишь — потолок вашей спальни.
А ведь который месяц ты спишь в гостиной.
Странно.
Поворачиваешься — нет, жены нет в постели.
Но твоя щека приминает ее длинные светлые волосы.
Бред какой-то.
Тянешь руку — бороду почесать.
Бороды нет как нет.
У тебя перехватывает дыхание.
Суешь руку под простынь.
Шаришь между ног.
И там пусто.
Резко садишься.
Поворачиваешься к зеркальному шкафу.
Кричишь.
А слышишь крик жены.
Натягиваешь на глаза простыню, хочешь спрятаться с головой, но тут же выныриваешь — там груди ее торчат.
Смотришь в зеркало, оттуда смотрит она, нет, быть того не может.
Морщишься, она так морщится, когда чего-то не понимает.
Или когда «пи-пи хочет», как она говорит.
Садишься на край кровати.
На ногах — синие носки, те самые, их жена надевает на ночь.
В ужасе смотришь на них.
Встаешь, заворачиваешься в простыню, выходишь из комнаты, хватаясь за стены, бредешь по коридору в ванную.
Ванная занята.
Нервно дергаешь дверную ручку.
Из ванной доносится твой кашель.
Опять и опять.
Теперь ты там прочищаешь горло.
Сплевываешь.
Ты выпускаешь ручку и пятишься назад.
Дверь открывается.
Кричишь ты — кричит жена.
Глядите друг на друга и кричите.
Не верите своим глазам.
Рассматриваете друг друга.
Опять кричите.
Жена пытается запихнуть твой живот в свой пеньюар.
Ты натягиваешь простыню на ее худые плечи.
Она, то есть ты, убегает в спальню.
А ты, то есть она, скрываешься в ванной.
Устроившись на унитазе, подобрав простыню, первый раз в жизни «пи-пи»-саешь.
На глаза наворачиваются слезы.
Взяв себя в руки, встаешь, спускаешь воду, хватаешь свой халат, он висит рядом с ванной, в ванне высится гора книг.
Снова чуть не плачешь, накидываешь халат, простыня падает на пол.
Идешь к умывальнику, над ним шкафчик с аптечкой, зеркальный, в зеркале снова — она.
Опершись на умывальник, тяжело дышишь, она тоже.
Спасу нет, отовсюду женой пахнет.
Таращишь глаза — ее, зеленые, жмуришься, стискиваешь ее зубы, ее руками теребишь ее же щеки, ты их — и вверх тянешь, и вниз, ишь, гладкие какие.
Не отрывая взгляда от зеркала, пытаешься открыть кран с холодной водой.
Рукава халата болтаются, опрокидываешь флакон с одеколоном.
Одеколон льется в раковину.
Его запах заполняют всю ванную, спохватываешься, ставишь флакон на место, набираешь в руки воды — в ее руки, чтобы пригладить ее белокурую шевелюру.
На секунду, всего на секунду признаешь — она красавица, тебе становится грустно.
И ей грустно, это тебя раздражает.
Ее тоже, ты выходишь из себя.
Она тоже, быстро открываешь шкаф, чтоб больше ее не видеть.
На полке рядом две щетки, в замешательстве пытаешься почесать бороду.
Аромат кофе проникает в ванную, смешивается с запахом одеколона и тут же возвращает тебя к реальности.
Ты знаешь — наверняка кофе будет слишком крепким, жена всегда варит такой.
И еще: даже став тобой, жена не растерялась.
Умудряется еще и кофе варить.
У тебя вон даже думать не получается.
Собираешься с силами, с ее, между прочим, силами, выходишь из ванной и семенишь по коридору.
Запутываешься в халате, чуть не падаешь, хватаешься за стены.
Добираешься до кухни.
Жена оборачивается, в руке — твоей руке — кофейник.
Стоите друг против друга.
Уже не кричите.
Но взглянуть друг на друга не решаетесь, смотрите в пол, не говоря ни слова.
Жена ставит кофейник на обеденный стол, ты вытаскиваешь чашку и кружку, она придвигает сахарницу и сахарозаменитель, садитесь за стол.
Уставившись на кофейник.
С сомнением.
Хватаешь кружку.
Она — чашку.
Пусть она нальет себе первой.
Жену дважды просить не нужно.
Тянешь руку за сахаром.
Жена перехватывает руку и пододвигает тебе заменитель.
Растерянно смотришь на нее, потом вздыхаешь и берешь заменитель.
Кофе чересчур крепкий.
Жена поднимает глаза и смотрит, как ты склоняешь ее лицо к кружке.
Обжигаешь ей нос и вздергиваешь голову.
Жена прижимает руку к груди и снова кашляет.
Мысленно соглашаешься, что курить вредно, и сразу хочется курнуть, но жена так мучалась, когда бросала.
Она встает, сплевывает в раковину и с отвращением смотрит на твой плевок.
Ты следишь за своими волосатыми руками, пока она ими двигает — открывает холодильник, вынимает половинку зеленого лимона, выжимает лимон в стакан, пускает воду, наполняет стакан, подносит его к губам.
К твоим губам.
Жена залпом выпивает стакан и хватает чайник, чтобы разбавить кофе.
Фу, разбавленный кофе — страшная гадость, зато хотя бы пить можно, не морщась.
Смотришь, как жена подносит свою чашку к твоему рту.
К счастью, борода на половину скрывает лицо.
Да, какой же ты, батенька, унылый, какой неказистый, и ведь это не новость.
Ты же каждое утро видел себя в зеркале в ванной.
Хотя сейчас вроде бы и не совсем мямля, не совсем рохля.
Наверное, все дело в кофе.
В кухне появляется твоя кошка, прыгает на стол, идет было к тебе, то есть к ней, пятится.
Теперь уже к тебе, снова пятится.
Замирает в недоумении.
Смотрит то не нее, то на тебя, дрожит.
Шерсть дыбом.
Опять пятится.
Спрыгивает со стола.
Убегает.
Атмосфера накаляется.
И вот вы смотрите друг на друга, ты — на жену, жена — на тебя, ты сидишь на ее месте, она — на твоем, за столом на кухне.
Вцепившись в стол.
Пытаясь приноровиться — к ситуации.
И друг к другу.
Пока не решаетесь поговорить.
Вам бы от души посмеяться.
Да на душе кошки скребут, и вам не до смеха.
Она — это ты, ты — это она.
Куда уж тут разводиться.
А жена не растерялась, бросает взгляд на кухонные часы.
В спортзал уже опоздала.
Слегка откашливается, переводит дыхание и неожиданно просит тебя пойти вместо нее на работу.
Услышав свой голос, давишься кофе, вытираешь рот и ее голосом отвечаешь, что она, видно, совершенно рехнулась.
Жена парирует: вряд ли ей стоит идти к себе в офис в таком виде, и ей никак нельзя профукать в одиннадцать часов встречу с мсье-бестселлером.
Упираешься.
Ее терпению приходит конец, она замечает, что вас кормит ее работа.
Смотришь на нее — на себя — и осведомляешься, а кто будет делать твою.
Она удивляется.
На тебя — себя не смотрит и говорит: ей казалось, с работой ты давно завязал.
Благодаришь ее за понимание и поддержку.
Говорит, сейчас не время для разборок и снова просит доставить ее тело в офис.
Пойти на встречу.
Не хочет терять работу.
Повторяешь, что это невозможно, и включаешь радио.
Твоим грубым голосом жена спрашивает: а то, что с нами происходит — это возможно.
Невозможно, говоришь ее тоненьким голосом и выключаешь радио.
Жена добавляет: нет времени спорить, и спрашивает — да или нет.
Делаешь глоток кофе.
Кривишь рот.
Тычешь пальцем в сахар.
Жена сначала не понимает, потом, вздыхая, придвигает к тебе сахарницу.
Так, три кусочка сахара в кофе, медленно-медленно размешиваем, она в отчаянии.
Прикрыв рот рукой, снова принимается кашлять.
Подаешь голос — краситься нужно, что ли.
Поперхнувшись, отвечает — да, но она поможет.
И одеться.
И одеться тоже.
Понедельник. Утро, ты в метро.
Все выходные ругались, решили наконец разбежаться, и вот ты выглядишь точь-в-точь как жена и едешь к ней на работу.
Вещи она выбрала простенькие, унисекс — черные легкие брюки, белую рубашку, сандалеты, и ничего страшного, не очень-то и напрягаешься, ты ведь не трансвестит.
Ты — женщина.
Мужики пялятся, но тебе-то что. Не привык к мужскому вниманию и слишком погружен в себя, то есть в жену, пытаешься понять, что же происходит такое.
Столько лет не был в метро в час пик, никак не встроишься в ритм, пропускаешь всех вперед, забываешь о пересадке, тебя толкают со всех сторон, чуть не падаешь, но легкость чувствуешь необычайную, будто по волнам плывешь.
Вдруг спохватываешься, место освободилось, садишься, пытаешься отдышаться.
Шмыгаешь носом.
Ох, и привязчивый этот ее запах.
Кладешь руки ей на колени, смотришь на них.
Разглядываешь.
Одной рукой щиплешь другую, царапаешь, пошлепываешь, гладишь, подносишь к губам, и сам того не замечая, начинаешь целовать.
Мужчина напротив отрывается от своей газеты и глядит на тебя, ты — на него, а руку все целуешь, думая о своем.
Он пересаживается подальше, в окне видишь жену, она лобызает руку, тут же руку кладешь на колени.
Сидишь — не шелохнешься, лифчик, узкие трусики, тут давит, там трет, смотришь на женщин вокруг — как они это терпят.
По большей части они в наушниках — слушают музыку, читают модные журналы.
Другие сидят, уставившись в пустоту.
Силишься разглядеть, что они там видят.
Пустота заполняет тебя.
Прислоняешься лбом к стеклу и смотришь жене в лицо, оно так близко.
Входишь в бизнес-центр, в высотку, шлепаешь в сандалетах по холлу — направляешься к лифту.
Дама на ресепшн разговаривает по телефону, не отрываясь, машет тебе рукой, в ответ выдавливаешь «Здравствуйте», по своей воле сюда б ни ногой, тут делают деньги, считают прибыль, гоняются за бестселлерами — тут царство бизнеса.
Дама на ресепшн смотрит тебе вслед, и ты понимаешь, что походка у тебя шаркающая, мешковатая, типично мужская, хотя какой теперь из тебя мужчина.
Спохватываешься, вынимаешь руки из карманов и начинаешь подражать жене, ее нервной, энергичной походке. Походку ее наизусть знаешь, все глаза измозолила, так что дело нехитрое, тем более ты — в ее теле.
Заходишь в лифт, тебе кивают, подражая, киваешь в ответ.
На двадцать первом этаже выходишь, идешь дальше по коридору, который раз в двадцать длинней, чем в вашей квартире, идешь к жене в агентство.
Ненавистные офисные клетки, в десятый раз разогретый кофе, телефонные трели, ковролин, кондиционер.
Особо не раздумывая, стучишь в дверь, узнаешь теплый, чувственный голос ее секретарши, который приглашает тебя войти.
Входишь, она смотрит с изумлением и чуть ли не со страхом. Не знаешь, что сказать, и слышишь голос жены — она уже извиняется за опоздание. Секретарша еще больше изумляется и пугается, робко спрашивает, как прошли выходные, ну что ей ответить, в твоей жизни хуже выходных еще не было, ничего не отвечаешь и входишь в кабинет жены.
Идешь прямиком к окну, открываешь, чтобы глотнуть свежего воздуха, окидываешь взглядом проспект с высоты двадцать первого этажа и думаешь: если бы пришлось здесь работать, давно бы сиганул вниз.
Стук в дверь, вздрагиваешь, входит секретарша жены с чашкой кофе, осторожно ставит ее на стол.
Наблюдаешь за ней и вспоминаешь, сколько раз мечтал о том, чтобы секретарша жены была твоей секретаршей, чтобы высотку объяло пламенем, и жить вам оставалось не больше часа, а она ворвалась к тебе в кабинет и бросилась на тебя.
Но только не на твою жену.
Ты все же благодаришь ее и тоже спрашиваешь, хорошо ли она провела выходные, она бормочет, что да, и идет к двери, а ты глазами сверлишь ее попку.
Садишься за стол, с трудом глотаешь женушкин кофе, второй раз за день, злишься на нее.
Звонит телефон, снимаешь трубку и опрокидываешь на себя кофе, услышав, как твой собственный голос говорит тебе «Это я».
Жена просит включить компьютер и прочесть почту.
Включаешь компьютер, но, передумав, говоришь, что бесплатный Интернет есть в прачечной самообслуживания.
Молчит.
Вздыхает.
Спрашивает, где ты хранишь стиральный порошок.
Отвечаешь, нужно купить.
Интересуется, какой.
Тоже вздыхаешь, говоришь, любой.
Жена желает тебе удачи на обеде с мсье-бестселлером и просит перейти на вегетарианскую диету.
Бросаешь трубку.
На экране компьютера появляется отражение жены, спешишь отрыть текстовый документ, чтобы ее не видеть.
Машинально опускаешь тонкие пальцы жены на клавиатуру и сидишь, уставившись в белый экран.
Совсем белый.
Такой восхитительно белый.
Дома у вас нет Интернета с тех пор, как ты в сердцах растоптал модем — Интернет мешал тебе писать.
Это было после того, как ты снес телевизор в подвал, он тоже тебе мешал.
И после того, как ты выбросил в окно мобильный телефон, по той же причине.
Но до того, как ты сплавил компьютер тестю и теще.
И до того, как все книги из шкафа в гостиной перенес в ванну.
И уж точно до того, как ты вовсе перестал писать, потому что само по себе это тоже писать ой как мешает.
Да-да, знаешь, жена так мучалась, когда бросала курить, но еще знаешь, что ты — не жена, поэтому открываешь дверь и спрашиваешь у секретарши, нет ли у нее сигареты.
Обычно первая сигарета у тебя идет вместо завтрака, закуриваешь, как только хлопает входная дверь — жена отправилась в спортзал.
Секретарша поднимает голову, но с места не двигается.
Ждешь.
От изумления открывает рот.
Нервничаешь и отводишь глаза.
Она берет себя в руки.
Ты тоже.
Секунду медлит, словно сомневаясь, не ловушка ли это, потом роется в сумочке и достает пачку сигарет и зажигалку.
Ты так смущен, что сгребаешь все и исчезаешь.
Высунувшись из окна на двадцать первом этаже бизнес-центра, куришь сигарету, блевать хочется.
Тело жены отчаянно сопротивляется, ты кашляешь, корчишься, но ты же сильней.
Который год работа твоя не движется, который месяц спишь на диване, больше не пишешь, больше не спишь с женой, нет, от сигарет ты отказаться не можешь.
Снова звонит телефон, выбросить что ли окурок с двадцать первого этажа, нет, утопить его в кофе.
Дама с ресепшн казенным голосом сообщает: «К вам пришли, ждут внизу, в приемной».
Благодаришь, кладешь трубку, шаришь у жены в косметичке, достаешь пудру, изучаешь лицо жены в зеркальце.
На мгновение замираешь, не попудрившись, с силой захлопываешь пудреницу, хватаешь какую-то папку — для виду, выходишь из кабинета, извиняешься перед секретаршей, что не можешь с ней пообедать, вид у нее все более удивленный и боязливый.
Останавливаешь лифт между этажами, ощущение такое, будто ты в лифте не один, тяжело дышишь, оборачиваешься и смотришь в зеркало на жену.
Тебе чудится, что и она смотрит, на тебя.
Шагаешь к зеркалу и бьешь ее кулаком по лицу.
Куда ей деваться, она тоже бьет.
Снова пускаешь лифт, трясешь рукой и стонешь от боли.
Обедаете с мсье-бестселлером, заказываете ассорти из морепродуктов, и неожиданно для себя самого ты проникаешься состраданием к устрицам.
Твой последний роман вышел еще до свадьбы, а тут приходится выслушивать этого придурка, он расхваливает свой новый триллер, второй, кстати, за год.
Придурок в общем-то человек приятный, даже милый, отец троих детей, костюм на нем отменный, да еще у него загородный дом. Невольно думаешь, что рядом с ним выглядишь, как клошар, потом вспоминаешь — ну уж нет, сейчас ты — вылитая женушка.
Она часто говорила тебе про его книги, но ты с высокомерным видом отказывался их читать, хотя вообще-то был не прочь, и в глубине души даже завидовал.
Теперь не знаешь, как поддержать разговор.
Что сказать.
Но понимаешь, что не так уж это и важно, ты здесь, чтобы слушать.
А мсье-бестселлер все свое талдычит: рассорился с агентом, тот только о деньгах печется.
Тоска смертная.
Смотришь на устрицы, он их глотает одну за другой, так люди проглатывают его книги, тебя уже подташнивает.
Пытаешься себя утешить: это ты — настоящий писатель, ему всего-навсего повезло, а он в это время распинается о своем следующем романе, о том, как не терпится за него взяться, столько замыслов, что времени не хватает.
Нервно кромсаешь краба.
Он смотрит на тебя, замечает, что считал тебя вегетарианкой.
Отвечаешь: передумала сегодня утром.
Смеется, говорит, нравишься ты ему.
А тебе убить его хочется, ведь еще и платить за него придется.
Но ведь на твои книги квартиру не оплатишь.
Ерзаешь — когда же принесут кофе, и в который раз задаешься вопросом: неужели настоящий писатель — тот, который не пишет.
Начинаешь сомневаться.
Мсье-бестселлер угощает тебя здоровенной сигарой, забавы ради — посмотреть, как будешь нос кривить, ты, не раздумывая, берешь ее.
Он восхищенно смотрит на тебя, потом кладет на стол папку с рукописью.
Тут же пускаешь в ход женушкину улыбку, ту самую, профессиональную, которую, возвращаясь домой, она оставляет за дверью.
Выходя из ресторана, мсье-бестселлер спрашивает, как поживает твой муж, повторяет, как ему понравился твой последний роман.
Врешь, и глазом не моргнув.
Говоришь, что ты в порядке.
Работаешь, не покладая рук.
Как одержимый.
В ответ — улыбка, в ней нет профессионального притворства, он счастлив это слышать.
Искренне счастлив.
Не ревнует, не завидует и даже высокомерной мины не корчит.
Просто улыбается, как ребенок.
А ты думаешь о своем муже, то есть о себе, и начинаешь так себя ненавидеть.
Что тоже вдруг хочешь стать мсье-бестселлером.
Но это вряд ли.
Ты ведь уже в жену превратился.
После обеда только и делал, что курил сигару у окна в кабинете жены, и гадал — кто из вас умрет, если ты сиганешь, а сейчас снова едешь в метро под землей.
У всех надутые рожи, совсем как у тебя.
Хочется начистить ряшку каждому, кто на тебя слюни пускает, но разве в теле жены с мужиком сладишь. В этом своем спортзале она только время зря теряет, тут такие бугаи сидят.
Ты мог бы последовать ее примеру и заняться чтением будущего бестселлера, рукопись-то вот она, торчит из сумочки, но читать ты давно бросил.
Вместо этого вносишь лепту в общее дело, напускаешь в вагон еще больше раздражения и тоски.
Наконец выбираешься из метро, на улице уже темно, во денек — повеситься можно, и как тебе удавалось выслушивать рассказы жены про ее рабочие будни.
Оседаешь в первом же баре, надо бы пропустить пивка, однако не сразу решаешься усадить жену в одиночестве за барную стойку, только что это? — даже слова сказать не успел, а бармен приветливо кивает, понимающе наливает и подает тебе джин-тоник.
Садишься, залпом стаканчик опрокидываешь — для куражу, бармен, нимало не удивившись, уже второй наготове держит.
Пьянеешь, и начинается паранойя, джин ненавидишь, накатывает страх — вдруг бармен выведет тебя на чистую воду и всем тут расскажет, что ты — это не твоя жена.
Пьешь через силу, соображаешь, с каких пор пьет она.
Краб, сигара и джин, такая вот мешанина в желудке у жены, тебя мутит, но бармену позволяешь налить и третий бокал, а сам, стоит только ему отвернуться, запускаешь руку в орешки.
Одной рукой придерживая длинные белокурые волосы жены, другой цепляясь за унитаз, стоишь на коленях, блюешь.
Ненавидишь джин, и эти орешки, и краба, и жену, себя, свою жизнь, вашу ванную комнату, эту ванну, и каждую книгу, которая оттуда торчит.
Стараешься выблевать все это, давишься, в глазах — туман.
Мысль принимать ванну поодиночке ни ей не по душе, ни тебе, и потом ванна все равно занята книгами.
Поднимаешься, спускаешь воду, встаешь под душ прямо в одежде, включаешь горячую воду, закрываешь глаза и наконец расслабляешься.
Одежда жены липнет к телу, ну и пусть, руки виснут, как плети, а ты себе паришь где-то там, под душем, как бывало раньше, по три-четыре раза за день, поистине, прекрасные мгновенья.
Вода — это твоя стихия, ты ее обожаешь. Любишь стоять под душем. Век бы не вылезать, закрыть глаза, пустить горячую воду, пусть стекает по твоей шее, или по шее жены — неважно, какая разница, и так стоять в блаженном экстазе, до самой смерти или до смерти жены — тоже разницы никакой.
Но горячая вода в бойлере на исходе, времени в обрез.
Чертыхнувшись, раздеваешься и второпях мылишься.
Вода все холоднее и холоднее, соски у жены твердеют, от холода тело теряет чувствительность, как бы невзначай подмываешься, но кое-что все-таки ощущаешь.
Что-то неуловимое.
Мурашки.
У, какой тайничок.
Из душа вылезаешь совсем замерзший, накидываешь халат жены, потом свой, укутываешь волосы в полотенце, чтобы не терзать себя ее феном.
Жена спит, развалив твое тело в кровати.
Она — в халате, который сама тебе и подарила вскоре после свадьбы, но ты никогда его не надевал.
Входишь в спальню, нарочно шумишь, бросаешь оба своих халата на кровать.
Жена приоткрывает один глаз и вздрагивает — видит, как ты голышом шаришь в шкафу.
Смотришь в зеркало — на растянувшееся за твоей спиной твое тело.
Жена глядит на себя, изучает затылок, спину, ягодицы.
Там задерживается.
И разевает рот от удивления.
Надеваешь свои трусы.
Жена отворачивается к стенке, трусы велики, падают на пол, она спрашивает, как прошла встреча.
Молча идешь за рукописью и, швырнув ее на кровать, снова принимаешься шарить в шкафу, ищешь что-нибудь из ее одежды.
Она опять поворачивается к тебе, поправляет твой халат, хватает рукопись, благодарит и тут же погружается в чтение.
Смотришь на нее с раздражением, одеваешься.
Не отрываясь от чтения, замечает, что ходит в этом в спортзал.
Отвечаешь, что не привык весь день ходить в халате.
Она возражает, что по крайней мере хоть кто-то теперь твой халат носит.
Вздыхаешь.
Она тоже вздыхает.
На кухне повисло молчание.
Жена с отвращением смотрит, как ее пичкают чипсами и пивом, ты жалеешь себя — она села на диету: тофу и зеленый чай.
Молчит, чтобы не слышать твой голос, чтобы она не слышала свой — тоже молчишь.
Одно утешение, ни ты ее, ни она тебя не видит.
Из кармана твоего халата жена вытаскивает упаковку противозачаточных таблеток и кладет перед тобой.
Глядишь на нее, опешив, спрашиваешь «Это еще зачем?», вы же который месяц не спите вместе.
Вздыхает, говорит, что вполне может с кем-нибудь переспать.
Напоминаешь, что теперь-то вроде все не так просто.
Возражает — ты тоже можешь с кем-нибудь переспать.
Ну, хватить юлить, о ком это она говорит.
Она просит не усложнять и все же принять таблетку.
Тебе неймется, может, она любовника завела.
Говорит, нет.
Настаиваешь — если тебе и с ним спать придется, лучше пусть сразу скажет.
Повторяет, любовника у нее нет.
И времени на него тоже.
Язвишь — если бы во времени дело было.
Ты бы успел полусотней любовниц обзавестись.
Интересуется — что же тебя останавливает.
В ответ осведомляешься, не хочет ли она случаем переспать с твоей любовницей.
Возмущается, ну, ты и мерзавец.
Огрызаешься — сама начала со своей таблеткой.
Пытается втолковать тебе, что таблетки — это особая статья, их надо принимать, чтобы организм нормально функционировал, чтобы механизм не разладился, а если бросить, начнутся проблемы.
Хочется ввернуть шпильку — начиная с какого момента вашей совместной жизни, она стала механизмом.
Ее — твоя рука реагирует моментально — жена дает тебе пощечину.
Падаешь на пол.
Хватаешься рукой за щеку.
Тупо глядишь на жену.
Она только что тебя ударила, тебе за нее стыдно.
Надо же, как непривычно видеть себя в этом халате, однако он тебе идет.
Жена видит себя на полу, пугается, встает на колени, спрашивает, как ты себя чувствуешь, раскаивается, говорит, что не ожидала, силу не рассчитала.
Отвечаешь, все в порядке, пусть не волнуется, сколько раз у самого руки чесались, хоть так поучаствовать и то в удовольствие.
Смущенно хихикает.
Щека горит, но приятно слышать свой смех.
Как же давно ты не смеялся.
И никого не смешил.
В квартире — тишина, жена делает вид, будто она — это она, и ты делаешь вид, что ты — это ты.
Ее длинные волосы и твоя окладистая борода несколько осложняют ситуацию, но это тот редкий случай, когда вы заодно: отказываетесь принять реальное положение дел, хотите забыть этот день, соглашаетесь, что все будет, как прежде, стоит только хорошенько выспаться.
Ходите по квартире, стараясь не глядеть в зеркало, вежливо уступаете друг другу дорогу, делаете вид, что все в порядке, проблем никаких, и это слегка выбивает из колеи.
Растянувшись на кровати, жена читает будущий бестселлер, ты тем временем садишься в гостиной и разглядываешь пустой книжный шкаф.
Кошка выползает из-под дивана, смотрит на тебя, ее зеленые глаза добираются до тебя сквозь глаза жены, подходит и сворачивается клубком у твоих ног.
Время ложиться спать, секундное замешательство — жена из деликатности предлагает тебе лечь в спальне, ты из вежливости остаешься на диване в гостиной.
Вы оба хотите одного: уснуть и проснуться в прежнем виде.
Чтобы каждый в себе и за себя.
И жить своей жизнью.
В конце концов желаете друг другу спокойной ночи.
Снова утро, вы — на кухне.
Погода хорошая, сидите друг против друга, на сей раз халаты по мерке, а кофе превосходный.
Жена советует тебе пойти в спортзал, ты посылаешь ее ко всем чертям.
И добавляешь, что вовсе не намерен возвращаться к ней на работу.
Еще меньше — снова толкаться в метро.
По радио передают классическую музыку, незатейливую какую-то мелодию, жена смотрит холодно, да, твои глаза умеют холодом обдать, и интересуется, уж не Нобелевской ли премией по литературе ты собираешься оплачивать ваш развод.
Стоишь на своем.
И добавляешь сахара в кружку.
А потом еще и закуриваешь прямо у нее под носом.
Кашляешь, жена тоже, появляется кошка и прыгает к тебе на колени.
Бросаешь сигарету в окно, немного отодвигаешь стул и гладишь кошку.
Жена смотрит, как ее тонкие пальцы теребят кошачью шерсть, и ее передергивает.
Медленно ставит чашку, ты берешь кошку за шкирку и подносишь к лицу.
Жена вскакивает.
Кошка трется своим мокрым носом о твой нос.
Жена отворачивается, склоняется над мойкой.
Спрашивает, не передумал ли ты перебраться к брату.
Отвечаешь, что это куда как лучше, чем жить с ее матушкой.
Вот так.
То есть, совсем не понятно, как.
Звонок в дверь застает вас обоих врасплох.
Опускаешь кошку на пол, жена приходит в себя, как по команде вместе идете открывать дверь, там — молодая пара и ваш агент по недвижимости.
На лице жены изображаешь широкую улыбку и приглашаешь их войти.
Они извиняются за столь ранний визит — оба работают, у них мало свободного времени.
Жена кивает: конечно, конечно, она все понимает, но в твоих устах это больше похоже на шутку.
Проходят по коридору, осматривают все комнаты подряд, вы идете за ними и слушаете, как агент расхваливает вашу квартиру.
Говорит, что, учитывая размеры кухни, в гостиной можно легко устроить детскую.
Точь-в-точь как его предшественник несколько лет назад.
Жена чувствует на себе твой взгляд и отворачивается.
Будущая мама исподтишка посылает тебе понимающую улыбку.
Невольно улыбаешься ей в ответ и опускаешь глаза.
Заходите в ванную, и агент спотыкается посреди фразы, обнаружив ванну, полную книг. Ты подхватываешь — учитывая размеры кухни, в ванной можно легко устроить гостиную. Все смеются, кроме жены.
Осмотр продолжается.
В спальне девушка робко спрашивает жену, в самом ли деле она — это вы. Жена, недоумевая, подтверждает. Девушка признается, что на ящике для писем увидела вашу фамилию, говорит, что с большим нетерпением ждет твой новый роман. Жена отвечает, что и она тоже. Все смеются, кроме тебя.
Вы обошли всю квартиру.
Жена пытается задержать гостей, словно боится остаться наедине с тобой. Оно и понятно, тоже не горишь желанием оставаться с ней один на один. Предлагает им выпить кофе, но они и правда спешат. Она даже агента упрашивает, но у него на очереди другие квартиры.
Жена, воспользовавшись случаем, спрашивает, нет ли сейчас незанятых студий. Нет, но он будет держать ее в курсе. И обращаясь к тебе, добавляет, что думал, квартира нужна Мадам. Жена растерянно смотрит на своего мадам-муженька.
Всем неловко и хочется поскорее уйти.
Дверь закрывается, агент и молодые уходят.
Оставив у вас в коридоре немного своего счастья.
Стараетесь не смотреть друг на друга.
Жена прячется в твоем теле.
Просто говоришь, что идешь к ней на работу.
Предлагает помочь тебе одеться.
Интересуешься, а можно без нижнего белья обойтись.
Соглашается: да, чего уж.
И вообще, на что там лифчик напяливать, один пшик, курам на смех.
Глядишь на нее возмущенно.
Почти с обидой.
Ты всегда защищал ее грудь, когда она на нее нападала.
Бурчишь, что справишься сам.
Опять метро, ты в спортивном костюме, надетом на голое тело, сидишь, читаешь в блокноте жены, что и как ты должен сделать у нее на работе.
Телефонные звонки, электронные письма, контракты, обеды, коктейли.
Какой-то мужчина поглядывает на тебя, но у тебя такой потерянный вид, что он быстро теряет интерес.
Наклоняешь голову, нервно играешь с ее обручальным кольцом, вот оно тебе хорошо знакомо.
Несмотря на упадок сил, все же признаешь, что могло быть и хуже.
Что жена могла бы, например, быть врачом.
Или ветеринаром.
А так, по крайней мере, вы ничью жизнь опасности не подвергаете.
Разве что свою.
На которой и без того поставили крест.
Поднимаешь голову — нет, метро тебе не подходит, слишком душит реальность, негде воображению разгуляться.
Или наоборот.
Правой рукой залезаешь под свитер, кладешь ее на живот, давишь на пресс, осторожно поднимаешь руку выше, косишься на соседа — хорошо, читает журнал — и тут упираешься пальцами в левую грудь, она меньше правой, жене она совсем не нравится.
Накрываешь ее ладонью.
Сжимаешь.
Под рукой бьется сердце жены.
И ничего от тебя не требует.
Ты тоже.
Переключаешься на журнал соседа.
Заметив это, сосед поворачивается к тебе боком.
Удивляешься: почему нельзя вместе читать журнал.
Тем более, статью про Карибские острова.
Спрашиваешь у него, почему нельзя читать журнал вместе.
Но он в наушниках, и не слышит голос жены.
Поднимаешь глаза, рядом — девушка, чудо как хороша, улыбается.
К мужскому вниманию уже привык, а как быть с девушками, не понятно.
Я тоже хочу, — говорит она. — Втроем читать будем.
Звонит мсье-бестселлер, уже третий раз за утро, секретарша удивляется, почему не хочешь с ним разговаривать, а в голове такой бардак, что тебе сейчас не до него и не до его романа, тем более, что ты понятия не имеешь, о чем он.
Секретарша, не сводя глаз с твоего облаченья, пытается тебя вразумить, а ты только завороженно смотришь на ее губы и под конец соглашаешься перезвонить.
Мсье-бестселлер на приветствия не разменивается, сразу переходит в атаку — что с романом, почему ему до сих пор не позвонили.
Говорит с тобой и продолжает стучать по клавиатуре, ты представляешь себе, как там, в своем загородном доме, он сидит и пишет без передышки, и трое его детей тоже пишут с ним рядом, а жена пишет в саду.
Как бы между прочим замечаешь, что рукопись получил накануне, отвечает, что удивлен, полагал, что дело имеет с профессионалом. Ты возмущен, что он, собственно говоря, хочет этим сказать, но сдерживаешься. Объясняешь, ты, мол, разводишься с мужем, спохватываешься.
Собираешься с силами.
Признаешься, что перед тем, как позвонить ему, хотелось все обдумать, тебе очень неприятно говорить ему об этом, но ты разочарован — роман не так хорош, как предыдущие, и требует большой доработки.
Клавиши стучат все медленней, потом затихают. Дети поднимают головы и смотрят на него с удивлением. Жена следит за ним из сада.
Мсье-бестселлер требует от тебя детального разбора.
Быстро соображаешь, говоришь, что, увы, не в деталях дело, тут надо рыть глубже.
Жена молча возвращается в дом и поднимается с детьми на второй этаж.
Понятно, мсье-бестселлер к такому непривычный, бестселлер — не бестселлер, но ты его сейчас без ножа режешь.
В трубке молчанье.
Жена и дети пакуют свои чемоданы.
Еще несколько мгновений слушаешь, как он дышит в трубку, и добиваешь его.
Может, спрятать пока этот роман в стол, даже у лучших стрелков бывают осечки, попробовать написать другой.
У него перехватывает дыхание.
Машина жены трогается с места.
И вот мсье-бестселлер один-одинешенек в огромном доме за городом.
Темнеет.
Смотришь в окно на заходящее солнце и продолжаешь.
Ведь у него столько идей в голове, с новым романом проблем не будет.
Бросает трубку.
Улыбаешься.
Злобно.
На улыбку не очень похоже.
Распечатываешь пачку сигарет, купил на выходе из метро, закуриваешь, не удосужившись дойти до окна.
Очень боишься, что сиганешь.
Вернее, упадешь.
И разобьешься.
Ну и вид у секретарши, когда ты просишь ее заказать чизбургер и картошку фри.
Улыбаешься ей.
И она в ответ, робко.
Возвращаешься с работы без сил.
Работа — дело десятое, устал весь день бултыхаться в теле у жены.
Входишь в квартиру, в коридоре на полу валяются книги. Петляя между ними, пробираешься в ванную, плюхаешься на унитаз и «пи-пи»-саешь, надо же — ванна пустая и мокрая.
Выходя, замечаешь на полу один из своих романов и топчешь его ногами, заглядываешь в спальню — жена опять спит на вашей кровати, голышом, свернувшись калачиком, спиной к двери.
Подходишь, но замечаешь разбросанную на кровати рукопись мсье-бестселлера, разворачиваешься и на цыпочках уходишь из спальни.
Тихонько прикрываешь дверь и шагаешь прямо по книгам, по твоим, по чужим.
В квартире тихо, садишься на диван в гостиной, молча смотришь на пустой книжный шкаф — приходишь в блаженное состояние, почти самозабвение.
Нет ни дел, ни забот.
Откидываешься на спинку дивана.
Дышишь.
Тело жены поддается.
Расслабим ей плечи.
Прядь волос накрутим на палец, еще и еще раз.
На диван прыгает кошка, устраивается на животе у хозяйки.
Забываешься.
Забываешь, кто ты сейчас, кем был.
Тебя тут нет.
Тут нет ни души.
Только дыхание.
Мурлыканье.
Длинная прядь белокурых волос то обвивается вокруг пальца, то опять соскальзывает с него.
Тихое «ссс» срывается с губ жены, как будто они пытаются сказать тебе «спасибо».
Гостиная остается за тобой, жена предпочитает спальню.
Держите ухо востро.
Постоянно начеку: кто куда пошел, кто что делает.
Жена отправляет твое тело в ванную, как только слышит, что ее собственное заходит на кухню.
Остаешься на кухне, дожидаясь, пока она не выйдет из ванной.
Проходя по коридору, заглядываешь в приоткрытую дверь вашей спальни: одевает тебя у зеркального шкафа.
Втягивает твой живот, застегивает рукава твоей красивой белой рубашки, вздергивает подбородок и томно прикрывает глаза.
Смотрит в зеркало.
Недовольно качает головой.
Понурясь, тянешь дверь на себя, укрываешься в гостиной.
Просыпаешься в поту посреди ночи, одной рукой ощупываешь свое тело и вздыхаешь.
Жена часто жаловалась на головную боль, но ты не предполагал, что это настолько ужасно.
Сползаешь с дивана, все так же в спортивных брюках, стягиваешь влажную майку, с голой грудью идешь в ванную за аспирином, спотыкаешься о книги, влетаешь в кухню и вздрагиваешь при виде жены, то есть тебя, которая сидит за столом, уткнувшись в рукопись мсье-бестселлера.
Из света — только лампочка на вытяжке над плитой, жена так увлечена, что тебя не видит и не слышит. Натерла себе моркови в тарелку и едва к ней притронулась.
Громко кашляешь, чтобы привлечь внимание.
Жена поднимает голову, растерянно смотрит на свою голую грудь, опять ныряет в книгу.
Интересно, где она, с кем, хоть один из твоих романов приводил ее в такое состояние. И впервые тебе становится интересно, о чем он, этот его роман.
Достаешь стакан, нарочно хлопаешь дверцами, наливаешь в него воды, выливаешь, снова наполняешь, жена не реагирует.
Как же болит ее голова, садишься напротив нее, бросаешь в стакан таблетку аспирина, искоса поглядываешь на ее — на свое лицо.
Поклялся себе не бриться, пока не выйдет твоя следующая книга.
Сегодня твоя жена чешет твою бороду, читая новый триллер какого-то мсье-бестселлера.
Дуешься на нее некоторое время, она ничего не замечает, сжимаешь виски руками, спрашиваешь, как роман.
Жена отвечает, не поднимая глаз и таким тоном, которым ты никогда не говорил, что от романа оторваться невозможно, это просто шедевр, убийца бесподобен, новое слово в литературе.
Предлагаешь ей выпить таблетку аспирина.
Рассеянно говорит: нет, спасибо, продолжает читать.
Подъедаешь ее морковку, она не реагирует.
Заносишь над ней вилку, спрашиваешь: убийца — мужчина или женщина.
Отвечает, что пока неизвестно.
Кладешь вилку на стол.
Говорит, что обязательно представит тебе письменный отчет.
Выпиваешь аспирин залпом.
Добавляет, роман — то, что нужно.
Встаешь, шаришь в шкафу, ищешь плитку шоколада.
Жена наконец-то отрывается от романа, смотрит на тебя негодующим взглядом.
Съедаешь всю плитку шоколада, глядя на нее с вызовом.
Удивлена, но тут же забывает тебя ради мсье-бестселлера.
Возвращаешься на диван в гостиную, пиная по дороге книги.
Конечно, ты не первый раз ласкаешь жену в интимном месте, но давно этого не делал.
А еще ее же рукой совсем непривычно.
Поглубже зарываешься в диван, чтобы все было шито-крыто, хотя жене сейчас не до тебя, увлечена бестселлером, выслеживает бесподобного убийцу.
Аспирин не действует, заснуть не получается, нужно как-то отвлечься.
Щупаешь, исследуешь, роешься, поглубже-поглубже.
Оп, обо что-то задел, вскрикиваешь, тут же свободной рукой зажимаешь рот.
Затихаешь.
В сомнениях, тебе страшно, вдруг не сможешь сдержаться.
Снова за дело.
Закрываешь глаза.
Фантазируешь.
Высотка в огне.
Жить осталось час.
Секретарша жены врывается в кабинет.
Вздрагиваешь.
Дама с ресепшн тоже врывается.
Дрожишь всем телом.
К вам присоединяется жена.
Диван ходуном ходит.
Звонит телефон.
Снимаешь трубку.
Мсье-бестселлер на проводе.
Вмиг убираешь руку.
Открываешь глаза.
Пошли все вон.
И ты тоже.
Ворочаешься на диване.
И засыпаешь.
Интересно, может, это в порядке вещей.
Может быть, то же самое происходит со всеми парами, которые хотят разбежаться.
Может, во всем метро ты — единственный мужчина, то есть женщина, кто не в курсе.
И уж точно единственный, на ком теннисные шорты и майка-поло.
Разглядываешь поочередно всех одиноких в твоем вагоне и пытаешься догадаться, кто из этих мужчин — женщины и наоборот.
Один мужчина неверно понимает твой пристальный взгляд и подходит.
С виду и правда мужчина.
Специально зеваешь, прикрыв жене рот левой рукой, демонстрируешь — она замужем.
Его это, вроде бы, не впечатляет.
Садится рядом, улыбается, левую руку кладет себе на колено — показать, что и он тоже женат.
Вспоминаешь, женатые пары носят обручальные кольца еще и для того, чтобы легче было найти партнера на стороне, чувствуешь себя идиотом — как ребенок среди взрослых.
Одергиваешь свои теннисные шорты, стараешься прикрыть ими ляжки.
Мужчина завязывает разговор, говорит, что каждое утро встречает тебя в метро, но не решался подойти.
Просто глупо не познакомиться, раз видитесь каждый день.
Ты кажешься ему таинственной.
И очень красивой.
Растерянно смотришь, и в первый раз за все время, что поселился в теле жены, тебя разбирает смех.
Полная неожиданность.
В твоем перегруженном сознании словно вдруг распахивается форточка, и ты осознаешь всю комичность своего положения.
Тело жены уже трясется от смеха, скрещиваешь руки, прикусываешь губы.
Мужчина не умолкает, ты еле сдерживаешься, смотришь ему в глаза, но несмотря на все усилия не можешь сдержать улыбку.
Мужчина понимает улыбку по-своему, наклоняется к тебе и что-то шепчет на ухо.
Хохочешь во все горло.
Смотрит удивленно.
Озирается по сторонам.
Берешь себя в руки.
Он ждет.
Теперь уже ты наклоняешься к нему и что-то шепчешь на ухо.
Тут же вскакивает и садится подальше от тебя.
Секретарша видит, что ты в костюме для тенниса, и расплывается в улыбке, тут же вспоминаешь, что ты все же не жена: тебя подмывает опрокинуть ее на стол и грубо овладеть ею.
Чего ты сделать, естественно, не можешь.
Вместо этого, садишься за стол и выслушиваешь свое расписание на день, пытаешься усвоить, запомнить фамилии и даже задаешь два-три вопроса, твои вопросы ее удивляют, и даже более того, забавляют.
Отмечаешь про себя, что у тебя снова пробудился интерес к женщинам, тебе это нравится.
Болтаешь всякую чушь.
Просто чтобы она улыбнулась.
А может и посмеялась.
Интересуешься, нельзя ли никотин и смолы распылять прямо из кондиционера.
В курсе она, что дама на ресепшн — опытный образец робота.
Не кажется ли ей временами, что кроме нее в пустом лифте есть кто-то еще.
И не думала ли, что будет делать, если жить останется только час.
Отвечает — просто поспит.
Отвечает, не раздумывая.
Очарованный, смотришь на нее.
В конце концов говорит, что ей надо работать.
Хочешь крикнуть «нет», встать, удержать ее.
Но только провожаешь взглядом, ждешь, пока за собой дверь закроет, и запускаешь руку жене между ног.
Действуешь быстро.
На двадцать первом этаже в высотку ударила молния и намертво пригвоздила тебя к стулу.
Даже крикнуть не можешь.
Мозг обуглился.
Сидишь, как паралитик, не двигаясь, разинув рот, в глазах — пустота.
Звонит телефон, переводишь взгляд на него, а это что за штуковина.
Обводишь взглядом стол жены, силишься понять, где ты вообще.
Наконец удается сощурить глаза.
Снимаешь трубку, там голос секретарши напоминает, что тебе сегодня на прием к психоаналитику.
В ответ просишь отменить все приемы и встречи, чтобы никто больше не беспокоил, никогда.
Она смеется.
А тебе не до смеха.
Вешаешь трубку, закрываешь глаза и снова запускаешь руку жене в шорты.
Совершенно опустошенный, вечером едешь в метро, глядя на отражение жены и восхищаясь.
Ты восхищаешься не столько тем, что она так вкалывает, сколько тем, что вообще умудряется работать, несмотря на тайничок, который у нее между ног.
На самом деле ты восхищаться всеми женщинами, переводишь взгляд с одной на другую, тебе-то известно, что за тайну они хранят, ту самую, о которой мужчины даже не подозревают.
Что есть отчего умом тронуться.
Что женщины — они с какой-то прямо с другой планеты, раз головы не теряют.
Говорят нормально.
И держатся на ногах.
Не летают по воздуху.
Глядя в пустоту, открываешь рот и забавляешься, ахая и охая.
Дразнишься: у-у.
Громко мычишь: м-м-м.
Хихикаешь: хи-хи.
Мешаешь читать мужчине рядом, раздраженно поднимает голову.
Элегантно нараспев извиняешься — «пар-дон, пардон».
Кивает и снова углубляется в чтение.
А ты разухабистым баском бравой фермерши: «И какого ж это хрена запихнули поезд в землю».
Тотчас вскидывает голову.
Как ни в чем не бывало, напеваешь что-то вполголоса.
От метро до дома идешь, не торопясь, толкаешь входную дверь, проплываешь по коридору, жена смотрит на тебя с удивлением, целуешь ее в щеку, сразу заходишь в гостиную, она следует за тобой, и, чтобы вернуть тебя на землю, спрашивает про мсье-бестселлера, но ты — уже отключился на диване.
Намазываешь масло на тосты — чтобы отвлечься, курить хочется, в это время жена вырезает твою фотографию с обложки одной из твоих книг — подделывает себе пропуск в спортзал.
Аккуратно наклеивает ее поверх своей собственной, сравниваешь молодое, свежевыбритое, улыбающееся лицо на фотокарточке с тем, что досталось жене, и делаешь вывод — погорит она на этом, ой, погорит.
В кухню входит кошка, прыгает к тебе на колени.
Жена вскакивает, что-то шипит тебе в бороду и скрывается в спальне.
Бросаешь взгляд на стенные часы, вздыхаешь, пристально смотришь глазами жены в зеленые глаза кошки: может, с ней телами поменяться.
Она тут же выпускает когти и убегает.
Вновь появляется жена, на ней просторная футболка, скрывающая твой животик, и старые тренировочные брюки для каратэ.
Глядишь на нее с беспокойством.
Спрашивает, неужели у тебя больше ничего нет для занятий спортом.
Возражаешь: каратэ — это не спорт.
Поднимает твои глаза к небу.
Это — искусство.
Спрашивает: ты поэтому забросил каратэ.
Уходит в спортзал.
Цепляешься за стол, чтобы не заплакать.
Час пик в метро миновал, позволяешь какому-то парню пялить глаза на жену и даже улыбаешься ему.
Сам тоже когда-то был молод.
Чуть раздвигаешь ножки, чтобы дать ему больше простора для воображения.
Дыхание учащается.
Будто бы ненароком лямка комбинезона соскальзывает с плеча жены.
Не выдерживает, глаза отводит.
Медленно поправляешь лямку и вновь улыбаешься.
Уж ты-то знаешь, вечером, а может, даже и днем, уединившись у себя в комнате, он с твоей женой сотворит такое, от чего ты давно отвык, и тебе это совсем не противно.
И потом, тебе это ничегошеньки не стоит.
Пусть немного помечтает.
Парень выходит раньше тебя, и как только двери вагона закрываются, и он оказывается в безопасности, с перрона решается наконец взглянуть на тебя еще раз.
Поезд трогается, увозя тебя, улыбаешься ему в последний раз.
Он показывает средний палец.
А ты растворяешься в воздухе.
Заходишь в лифт с секретаршей, стараешься сосредоточиться и не думать ни о чем постороннем.
Поднимаетесь вверх, смотришь на секретаршу, на кнопку «стоп», в зеркало на жену, покрываешься испариной, надо что-то с этим делать, в конце концов спрашиваешь у секретарши телефон психоаналитика, к которому ходит жена.
Она немного удивлена, хватаешься рукой за лоб: вечно ты все забываешь, секретарша пишет тебе телефон на обороте рукописи — роняет ручку, наклоняешься подобрать, благодарит, и ждет, когда ты выпрямишься.
Но ты не выпрямляешься.
Вот это да.
Колени ты не согнул.
А руки достают до ступней, до самых пальцев.
Слышишь, как сверху секретарша спрашивает, все ли в порядке.
Чудеса, да и только.
Удивляется: о чем это ты.
Смотришь на ее ноги, достаешь и до них.
Настаивает, может, все-таки помощь нужна.
В ответ все твердишь, что, не сгибая колен, достаешь до ступней.
Секретарша садится на корточки, чтобы посмотреть тебе в лицо, извиняется.
Поворачиваешь голову и предлагаешь ей убедиться, что можешь достать до ступней, не сгибая колени.
Смотрит на руки, которыми ты на самом деле накрываешь ступни, подбирает ручку, и взглянув на тебя, еще раз спрашивает, все ли с тобой в порядке.
Говоришь, что да.
Что все отлично.
И улыбаешься.
Лифт останавливается, двойная дверь открывается, входят трое мужчин, громко переговариваясь, но, заметив твою жену да еще кверху задом, вмиг переходят на шепот.
Все так же сидя на корточках, секретарша бросает в их сторону свирепый взгляд и шепчет — тут люди.
Шепчешь в ответ, что знаешь.
Что тебе наплевать.
Главное — рукой, не сгибая коленей, можно до пальцев ноги достать!
Со встречи с издателями возвращаешься слегка подшофе, как же они удивились, когда жена явилась в комбинезончике и набросилась, как волк, на еду; тут секретарша сообщает тебе, что звонила свекровь.
Смотришь на нее удивленно, но внезапно вспоминаешь, что собирался обедать у родителей, входишь в кабинет жены.
Звонишь домой, жены нет.
Пробуешь звонить ей на мобильный, автоответчик отвечает твоим голосом: абонент временно недоступен, просьба звонить в офис.
Решаешь набрать родителей, чтобы хоть извиниться за своего, так сказать, мужа, объяснить, что он болен.
Матушка спрашивает, зачем ты морочишь ей голову.
Продолжаешь: мужа всю ночь рвало.
Сухо замечает, что сын только что от них ушел, и они вместе съели чудесного цыпленка.
Застываешь, с раскрытым ртом.
Матушка уточняет — позвонила тебе потому, что не застала сына дома, видно он ушел в спортзал.
Рада, что он спортом занимается.
Хорошо бы еще его хоть кто-то кормил.
Он рассказал ей, что вы разводитесь.
И она считает, это разумно.
В любом случае он всегда сможет на нее опереться. И еще ей показалось, что сын ее стал прежним, с тех пор как сбрил бороду.
Сбрил что?
Швыряешь телефон об стенку.
Опрокидываешь письменный стол жены.
Хватаешь стул, уже размахнулся, но в дверь заглядывает секретарша.
Замираешь.
Смотришь на нее.
Ставишь стул на пол.
Тебя пробирает дрожь.
Что происходит!
Жена вышла из-под контроля.
Не можешь сдержать слез.
Секретарша изумленно смотрит на тебя, потом подходит и неуклюже пытается обнять.
Цепляешься ей за плечи, утыкаешься головой ей в шею и рыдаешь, как ребенок.
Курите с секретаршей у окна в кабинете жены, она осторожно предполагает, что вас с женой просто штормит.
Тщетно пытаешься объяснить ей, что последний год у вас скорее был мертвый штиль, она утверждает, что брак это как лодка, глупо прыгать за борт в открытое море, еще глупее пойти на дно, когда ты плывешь в ней.
Метафоры ты любишь и спрашиваешь секретаршу, не лучше ли пристать на лодке к маленькому островку, чтобы вы с женой — кашляешь, поправляешься — с мужем, сошли на землю.
Говорит, почему бы и нет, только какая разница — на острове вы или в лодке.
Соглашаешься: она права, тема закрыта. Метафоры, ты, конечно, любишь, но ты в них не силен.
Курите молча, секретарша смотрит на тебя как-то странно, словно никак не решается что-то тебе сказать.
Отводишь глаза, пусть определится: на твою жену это совсем не похоже, зато секретарша наконец решается и просит то, чего у жены попросить никогда бы не осмелилась.
Прочесть один роман и высказать свое мнение.
Спрашиваешь, кто автор.
Краснеет, выглядывает в окно, смотрит вниз, отвечает — подружка, с которой встречается.
Смотришь на нее с удивлением.
Не веришь своим ушам.
Стараешься не вдумываться.
Ненавидишь высказывать свои мысли о романах.
И вообще о книгах.
Да просто о чем бы то ни было, и чем дальше, тем больше.
И все же улыбаешься ей совсем не профессионально, говоришь, что охотно прочтешь роман подружки, только пусть не принимает твое мнение за истину в последней инстанции.
Благодарит, тушит окурок о подоконник, вновь становится секретаршей твоей жены и возвращается в приемную.
Через несколько минут решительным шагом выходишь из кабинета и спрашиваешь, нет ли тут неподалеку какой-нибудь приличной парикмахерской.
Через всю кухню в тебя летит чайник, попадает в дверной проем, задевает короткие, покрашенные в темный каштан волосы жены и врезается в стену коридора.
С трудом узнаешь себя без бороды.
Жена чисто выбрита, лицо перекошено от злости — она смотрит на свои короткие волосы и запускает в тебя еще и сахарницей.
Уворачиваешься и спрашиваешь, с каких это пор она ест курятину.
В тебя летит заменитель сахара.
Подливаешь масла в огонь — психоаналитику с ней не справиться.
Жена прислоняется головой к стенному шкафу.
Ее бы в смирительную рубашку.
С трудом сдерживает слезы.
И в психушку, в отдельную палату.
Убегает в спальню.
Сидишь в кухне, чувствуешь себя полным ничтожеством, встаешь и начинаешь расставлять в шкафу книги.
Через некоторое время дверь спальни открывается, поднимаешь голову, жена надела одну из твоих пижам и смотрит на тебя: ты ползаешь в коридоре на четвереньках, оба молчите.
Солнце садится, рыжий луч проникает в квартиру, жена тоже становится на четвереньки и начинает собирать книги.
Сидишь на кухне один, пьешь кофе, слушаешь радио, наблюдаешь, как жена по другую сторону коридора, в гостиной, отжимается на ковре.
Ее засекли в спортзале, не пустили, пропуск изъяли.
Решила заняться, то есть занять тебя карате.
Твои руки ее не слушаются — отжимается с трудом, кошка пулей выскакивает из-под дивана и проносится прямо под ней — к тебе, в кухню.
Жена падает плашмя на ковер.
Кошка прыгает тебе на колени, ты даешь ей бутерброд с маслом.
Жена смотрит на вас голодным взглядом, подняться уже не может.
На секунду тебе кажется, что она сейчас улыбнется.
Нет.
Видишь, что рот подрагивает, но губы крепко сжаты.
Жена в отчаянии, но быстро приходит в себя, все же она — не ты, несмотря на внешность.
Перекатывается на спину и принимается качать пресс.
Смотришь на нее, делаешь радио погромче, чтобы и ей в гостиной было слышно.
В спортивной шапочке, чтобы уберечь голову жены от кондиционера, заходишь в бизнес-центр и идешь прямо к лифту под ледяным взглядом дамы с ресепшн.
Лифт потихоньку пустеет, во всяком случае тебе ни до кого нет дела — смотришь в зеркало, не можешь оторваться от своей спортивной шапочки.
Той самой, что жена надевала на ночь во время вашего с ней медового месяца.
Остаешься в лифте один, подходишь к зеркалу вплотную, прилипаешь всем телом к жене, губами, грудью, причинным местом.
Закрываешь глаза, поднимаешься до двадцать первого этажа.
Секретарша давится от смеха при виде твоей спортивной шапочки и тут же сообщает, что мсье-бестселлер уже ждет тебя.
Поворачиваешь назад и быстро идешь к лифту.
Хлопает дверь, оборачиваешься — тебя догоняет мсье-бестселлер.
Подбегаешь к лифту, нажимаешь кнопку вызова.
«Бестселлер» совсем близко, лифт открывается, прыгаешь в него, тыкаешь подряд во все кнопки, дверцы захлопываются, переводишь дух, лифт едет вниз, останавливается этажом ниже, двери открываются, «бестселлер» совсем запыхался, замираешь, он входит, дверцы снова захлопываются.
Лифт продолжает спускаться, но мсье-бестселлер, не сводя с тебя глаз, тянет руку и нажимает на кнопку «стоп».
Пятишься, стаскиваешь с головы шапочку, спиной упираешься в зеркало.
«Бестселлер» наступает.
Обнимает тебя за шею.
И целует в щеки.
Глядишь на него в изумлении.
Благодарит тебя.
Интересно, за что.
Говорит, что все понял.
Что ночь не спал.
Но понял.
Спрашиваешь его: что именно.
«Не в деталях дело, тут надо рыть глубже».
Глядишь с удивлением.
Повторяет: глубже!
Не знаешь, что сказать.
Он продолжает: все дело в Китае!
Подхватываешь: в Китае.
Говорит, да.
Что да.
Действие должно происходить не в Китае!
А-а, — удивляешься ты.
Это должна быть Россия.
О-о.
Да, говорит, да.
Соглашаешься.
И добавляет: а ты — просто гений!
Благодаришь.
Все-таки интересуешься, хорошо ли он все обдумал. И действительно ли Китай не подходит.
Признаешь, что слегка перегнул палку.
Нет, нет и нет, ты совершенно права, слишком долго он почивал на лаврах.
Нажимает на кнопку и признается: много лет так серьезно себя не правил.
Отвечаешь: да, куда уж серьезней, если из Китая дошел до России.
Смотрит тебе в глаза.
Улыбается.
Отмечает, что каштановый цвет волос тебе очень идет.
И тут будто волна поднимается.
Ты едешь в лифте вдвоем с мсье-бестселлером и чувствуешь, как в животе разливается тепло.
«Бестселлер» вдохновенно рассказывает тебе, как переделает роман и как, перенеся место действия в Россию, сможет его улучшить.
Краснеешь, этажи идут на убыль, волна поднимается выше.
Мсье-бестселлер не умолкает ни на минуту, но ты уже перестал понимать, что он говорит.
Забываешь про Россию, про Китай, пусть себе болтает, пристально смотришь ему в глаза, изо всех сил прижимаешься к зеркалу, стараешься обуздать волну.
Она бушует, лифт едет вниз, а мсье-бестселлер говорит с тобой то ли на китайском, то ли теперь на русском.
Первый этаж все ближе, чувствуешь, волна спадает, образовывая пустоту, которая взывает к тебе, требует, чтобы ее заполнили.
Закрываешь глаза, лифт наконец останавливается, дверцы открываются, мсье-бестселлер опять тебя благодарит и целует в лоб, потом просит стать его агентом, говорит, что готов подписать контракт хоть сейчас.
Остаешься в лифте, смотришь, как он уходит, дверцы закрываются, ты чувствуешь себя опустошенным.
Думаешь о жене.
Обо всем том, о чем она никогда тебе не говорила.
Мысленно благодаришь ее за это.
От жены приходит смс, пишет из прачечной, спрашивает, можно ли твой черный свитер сушить.
Какой еще свитер.
Отвечает — твой.
Пишешь — нельзя, он сядет.
Подумав, добавляешь, пусть сушит, тогда ты сможешь его носить.
В ответ получаешь — э, нет, ей и самой он нравится.
А ее красные трусики.
Что с ее красными трусиками.
Их можно сушить?
Нет, нижнее белье в сушилке не сушат.
А, ну ладно… Кстати, как там дела на работе.
А что, хочет прийти посмотреть?
Нет-нет, просто спросила.
Ладно, привет.
Привет.
Немного помедлив, садишься за ее стол, ставишь на него локти, подпираешь голову руками.
Сплющиваешь щеки жены, трешь подбородок, легонько бьешь по щеке, просто так, не думая.
Бьешь посильнее, нарочно, тебе больно, вскрикиваешь.
Потом отправляешь ей новое смс: сообщаешь, что отныне она — агент мсье-бестселлера.
Жена отвечает, что это потрясающе!
Она в восторге.
Не знает, как тебя благодарить.
Предлагаешь пригласить тебя на ужин.
Пишет — с удовольствием.
Отвечаешь: до вечера.
Впервые появляетесь вместе на людях с тех пор, как решили разойтись, ресторан — ультра-шик, сюда жена приглашает на обед своих мсье-бестселлеров, сам тут обедал с одним из них несколько дней назад.
Но сегодня — твой вечер, жена пригласила тебя.
На ней новый элегантный костюм, купила тебе вот для таких случаев, пьете прекрасное вино, жена смакует тофу — цена заоблачная, ты заказал телячью отбивную, тоже не дешевую, и справляешься с ней с трудом.
Она объясняет, что наконец-то ее агентство будут принимать всерьез, что заказы посыплются со всех сторон, у нее такой счастливый вид, что ты невольно мрачнеешь.
Опускаешь глаза и ныряешь в свою широко распахнутую блузку, жена все говорит, но тебя сейчас интересует только ее грудь.
Она бьет кулаком по столу, люди оборачиваются, жена понижает голос и снова спрашивает тебя, способен ли ты работать над рукописью мсье-бестселлера: работа, в общем-то, требует такта, но, на самом деле, нужно просто подправить детали.
Кашляешь, снова разливаешь вино по бокалам.
Не отказываешься.
Молчишь, но и не отказываешься.
Пьете и думаете, она ждет, что ты скажешь, изучает твое лицо, гадает, согласишься или нет.
А ужин, оказывается, деловой. Вы заключаете договор. Сделку.
Подзываешь официанта, объявляешь жене, что это нужно отметить, заказываешь два джин-тоника.
Смотрит на тебя удивленно, улыбаешься ей с невинным видом.
Официант записывает заказ, спрашивает, как насчет десерта.
Жена в нерешительности, предлагаешь взять один на двоих.
Соглашается.
Возвращаетесь на бровях.
Остаток вечера обсуждали рабочие вопросы и пили джин, ты — в сомнениях, она — в колебаниях, странно поглядываете друг на друга, поднимаясь по лестнице, все еще в сомнениях и колебаниях заходите домой, ты — это она, она — это ты, смущаетесь, никак не решаетесь разойтись, в пьяном угаре валитесь: ты — к ней на кровать, она — к тебе на диван.
Засыпаете, не закрыв дверь, а кошка носится из гостиной в спальню, из спальни — в гостиную, вся в сомнениях и колебаниях.
Открываешь зеленые, мутные глаза.
Голова и желудок взывают о мщении за вчерашнее, тем временем замечаешь, что твоя жена ходит на кухне и уже оделась, чтобы идти на карате.
С трудом встаешь, идешь в ванную, тебя тошнит, ждешь, пока жена тихонько прикроет за собой дверь, добираешься до вашей постели и снова проваливаешься в сон.
Просыпаешься, когда она возвращается, слышишь, как она пускает в ванну воду, так и не встаешь, она заходит в спальню, притворяешься, что спишь, жена тихонько идет принимать ванну.
Ждешь ее в полудреме, быстро возвращается, твое тело — чистое, прохладное, ее — жаркое, потное.
Ваши взгляды встречаются.
Ее сердце в твоей груди начинает биться чаще.
Жена объявляет, что идет к себе на работу — пока там никого нет.
Отворачиваешься к стенке.
Надевает твой новый костюм, смотрит на себя в зеркало, одергивает рукава и прощается до вечера.
Субботнего.
Тебя вдруг осеняет, отрываешь голову от подушки и предлагаешь ей пойти в кино.
Твоя жена никогда не ходит в кино.
Но она же сейчас — это ты. Сомневается.
Гладит себя по твоим гладким щекам.
Соглашается, но предлагает выбрать фильм тебе.
Уходит.
Нежишься в кровати, тащишься в душ, хватаешь душевую головку и прилаживаешь ее жене между ног, закрываешь глаза и спускаешь из бойлера всю горячую воду.
Стоя у зеркального шкафа, примеряешь одно за другим платья жены и в конце концов надеваешь кожаную мини-юбку и леопардовые сапоги.
Смотришь на себя с восхищением, удивляешься, почему она никогда так не одевается.
Поглаживаешь себя по бедрам, крутишься перед зеркалом, кажешься себе такой сексуальной, жаль, что ты — больше не ты, а то бы взял и сейчас же повалил жену на кровать.
Увлекаешься, залезаешь на кровать, встаешь на четвереньки, изображаешь из себя тигрицу, пантеру, вытягиваешь вперед руку, когтями царапаешь воздух, рычишь.
Мяуканье.
Смотришь в зеркало на жену, оборачиваешься.
На пороге сидит кошка, облизывается и смотрит на тебя.
Медленно опускаешь руку на кровать.
Кошка ложится на спину и начинает кататься по полу.
Запускаешь в нее подушкой, убегает, встаешь с кровати и снова принимаешься рыться в вещах жены.
Приходишь заранее, покупаешь билеты и встаешь в очередь перед кинотеатром, поджидая жену.
Ты впервые надел платье, чувствуешь себя не очень уютно, два подростка беспардонно разглядывают тебя, и это придает тебе уверенности.
Благодарно им улыбаешься.
Один из них, осмелев, идет к тебе.
Появляется жена.
Свысока смотрит на паренька и встает между вами, тот пятится, она, немного выпятив твою грудь, спрашивает тебя, все ли в порядке.
Говоришь — да.
Извиняется: опоздала.
Говоришь, что это ерунда, и снова делаешь ей комплемент по поводу твоего костюма, она выглядит в нем вполне естественно.
Отвечает, что ее платье тоже неплохо на тебе сидит.
Вы стоите рядом в очереди, которая начинает понемногу продвигаться.
Огни, люди, афиши.
Жена улыбается и берет тебя под руку.
Смотришь прямо перед собой.
Очередь продвигается.
Сам берешь ее под руку.
Ее рукой обвиваешь свою.
Жена поворачивается к тебе.
Ты смотришь на афиши.
Она немного сжимает свою руку.
И увлекает тебя за собой в кинозал.
Поднимаетесь по лестнице также под ручку, смеясь и пошатываясь, фильм был ужасный, пришлось принять допинг.
Жена входит в квартиру, останавливается в гостиной, валится на диван.
Предлагаешь ей по последней.
Смеется, говорит: почему бы и нет.
Приходишь в гостиную с двумя рюмками, ставишь их на ковер и садишься на краешек дивана.
Жена смотрит на тебя, ласково улыбаясь. Подвигаешься поближе.
Она подается назад.
Ты — еще ближе.
Нервный смешок.
Тебе не до смеха.
Дотрагиваешься рукой до ее щеки.
Ласковая улыбка мигом исчезает.
Кладешь руку ей на щеку.
Вздрагивает всем твоим телом.
Гладишь ее по щеке.
Жена отодвигается еще дальше и спиной упирается в стенку.
Наклоняешься к ней.
Пристально смотришь себе в глаза.
Ее губами ищешь свои.
Жена в панике.
Отвешивает тебе пощечину.
Падая с дивана, опрокидываешь рюмки.
Поднимаешься, стараясь не смотреть на жену, выскакиваешь из гостиной, пролетаешь по коридору и захлопываешь за собой дверь вашей спальни.
Кошка вылезает из-под дивана, выскальзывает в коридор, царапается и мяучит у двери в спальню.
Дверь в гостиную захлопывается со скрипом, кошка возвращается в гостиную, опять царапается и мяучит.
Дверь гостиной открывается, кошка заходит, дверь снова захлопывается.
Просыпаешься посреди ночи от храпа, жена храпит почище тебя с тех пор, как перебралась в твое тело и перестала курить.
Стучишь в стену, точь-в-точь как она стучала тебе, только спит она и сейчас крепче, чем ты.
Так и лежишь посреди ночи один в вашей постели, думаешь о жене.
Вспоминаешь, что мог целовать ее и ласкать, а она никогда не просыпалась.
Что-то ноги замерзли, и голова.
Встаешь.
Тихонько крадешься по коридору, почесываешь попу сквозь трусики.
Идешь в ванную, становишься у унитаза, спускаешь трусики, поднимаешь сиденье, ноги расставляешь по обе стороны унитаза, подбоченясь, подаешься вперед и пускаешь струю, стоя.
Утро, воскресенье, в коридоре звонит телефон.
Либо ее мать, либо твоя.
Ты — в спальне, жена — в гостиной, никто из вас не реагирует.
Телефон продолжает звонить.
Затихает.
Снова звонит.
Опять они.
Накрываешь голову подушкой и ждешь, когда же жена встанет и снимет трубку, но на этот раз сдаешься первым и идешь к телефону.
Твоя матушка спрашивает, не может ли она поговорить с сыном.
Стоишь в коридоре с голой грудью, в женских трусиках — не решаешься бросить трубку.
Вместо этого голосом жены отвечаешь, что у сына вроде имя имеется.
Матушка говорит: ей ли этого не знать, сама его именем и наградила.
Вздыхаешь, отвечаешь, что нечего делать из мухи слона, подарок-то бесплатный.
Матушка пропускает твои колкости мимо ушей и снова спрашивает, дома ли ты.
Протягиваешь руку, толкаешь дверь в гостиную, заглядываешь.
Жена лежит на диване, машет рукой: вставать не собирается.
Говоришь своей матушке, что ты дома, но подойти к телефону не можешь.
Почему.
Жена встает с дивана и, опустив голову, пробегает по коридору в туалет.
Объясняешь, что ты неважно себя чувствуешь.
Матушка тебе не верит.
Интересуется: так же плохо, как в тот раз, когда ты приходил к ним обедать.
Нервничаешь.
Говорит, успокойся, деточка.
Злишься: никакая я тебе не деточка, мамочка.
Парирует — она тебе тоже не мамочка.
Слегка запутываешься.
Она снова просит позвать сына.
Все, с тебя хватит, выпятив грудь, упершись свободным кулаком в бок, спрашиваешь, кого она имеет ввиду, мужа что ли.
Мать фыркает, значит, сейчас выпустит жало, так и есть, говорит, что мужем твоим ее сыну быть недолго.
Бросаешь трубку.
Кулаком бьешь в стенку.
Еще раз.
Еще.
Жена выходит из ванной и хватает тебя за запястье.
Пытаешься ударить ее другим кулаком.
Свободной рукой хватает за другое запястье.
Смотришь на нее в ярости и со всей силы пинаешь коленом между ног.
Охнув, медленно оседает, тараща глаза и задыхаясь от боли.
Оставляешь свое тело скрюченным на полу, сам возвращаешься в спальню.
Жена шепчет, что ей больно.
Жена лежит в ванне, напустив туда горячую воду и пену, руки зажала между ног, смотрит, как ты чистишь зубы над раковиной, спрашивает, неужели пойдешь на улицу в таком виде.
Сплевываешь и отвечаешь почему бы и нет.
Похоже, она тебе завидует.
Говорит, что ты похож на потаскушку.
Наливаешь воду в стакан и замечаешь, что не ты купил эту мини-юбку и сапоги.
Жена напоминает — это маскарадный костюм.
Отвечаешь: что такое жизнь, как не маскарад.
Вздыхает.
Понимаешь ее.
Ныряет с головой в воду.
Полощешь рот.
Жена неожиданно выныривает и спрашивает, можно ли ей с тобой.
Секунду изучаешь ее лицо и говоришь «нет».
Потом выходишь из ванной, одетый, как потаскушка, и хлопаешь входной дверью.
Парни пялятся на тебя.
Веселишься.
Прекрасно понимаешь, что у них сейчас на уме.
На это и рассчитывал.
Крутишь попой жены, обтянутой мини-юбкой, и стараешься удержаться в сапогах на шпильках.
Это непросто, но ты — мальчик одаренный.
Безрукавка с капюшоном, шатенка с короткой стрижкой — аж дух захватывает, и женщины оборачиваются, и дети тоже.
Все утро шляешься по городу, в зубах — сигарета, выпендриваешься, как можешь, и в кафе, и в парке, везде, мужики пожирают тебя глазами, а тебе хоть бы что, отдаешь тело жены им на съеденье, пока не понимаешь, что единственный человек, кого хочешь встретить — это твоя жена.
Тут же ищешь ее отражение — в окнах, зеркалах, витринах, везде, где можешь себя увидеть, но увы, не работает, не удается забыть, что на самом деле — это ты, одетый, как потаскушка.
Вдруг понимаешь, что безумно по ней скучаешь, пугаешься, что больше никогда ее не увидишь, все, хватит разгуливать, спускаешься в метро.
Двое мужчин откровенно тебя рассматривают, но тебя это больше не забавляет. Они выходят раньше, но ты успеваешь услышать, как они со смехом обзывают тебя сучкой, прежде, чем дверь вагона закрывается.
Тебе не смешно.
Твою жену обозвали сучкой.
Застегиваешь ей безрукавку до самого подбородка, голову прячешь в капюшон.
Больше не хочешь, чтоб на нее глазели, рассматривали, мысленно раздевали.
Стать бы опять собой, ну хоть на мгновенье, и обнять ее.
Выходишь на вашей остановке, идешь по перрону, замедляешь шаг, останавливаешься.
Посреди перрона обхватываешь себя руками.
И что есть силы сжимаешь.
Люди толкают тебя, плевать, в капюшоне ты их просто не видишь.
Жены дома нет, обходишь квартиру, везде — чистота и порядок, блестит, как новенькая, сумела даже плиту подвинуть — сил-то прибавилось — вымыла и под ней.
Пытаешься взять себя в руки, чего с ума-то сходить, но пол под ногами шатается и накатывает страх.
Страх, что, убрав квартиру, она ушла совсем, оставив лишь свое тело, и может даже умерла, дрожишь, тщетно твердишь себе, что ведь она могла просто пойти прогуляться, ощущаешь страх всем телом, тебя бросает то в жар, то в холод, не понимаешь, что с тобой, раздеваешься прямо в коридоре, стаскиваешь сапоги, юбку, безрукавку, и, оставшись в одних трусиках, бросаешься к телефону, звонишь теще.
Теща говорит «алло», тут же спрашиваешь ее, не у них ли твой муж.
Пауза, потом спрашивает, как ты себя чувствуешь.
Отвечаешь: хорошо, плохо, когда как, что очень спешишь, объяснишь потом.
Говорит, что мужа твоего у них, увы, нет. Они с отцом охотно повидались бы с ним. А вообще-то с вами обоими, хоть ненадолго.
Теща все пытается выяснить, все ли с тобой в порядке, покупаешься на ее ласковый голос, шепчешь, что нет, что ты на пределе, тебе страшно, не понимаешь, кто ты.
Говорит, что ты — ее любимая доченька.
Стискиваешь зубы.
Говорит: никогда в этом не сомневайся.
У тебя разболелась голова.
Говорит: все уладится.
На глаза наворачиваются слезы, сдерживаешься, благодаришь тещу, говоришь — да, конечно, все уладится, и вешаешь трубку, входная дверь распахивается: жена тащит из подвала ваш телевизор.
Скрещиваешь руки, прикрывая голую грудь.
Останавливается в дверях и сообщает, что пульт не нашла.
Волочет телевизор в гостиную, задевая за косяки и чертыхаясь.
Улыбаешься, больше не сдерживаешь слезы, бежишь одеваться.
Дверь в гостиную открыта, там работает телевизор, в старых джинсах и толстом свитере ходишь взад вперед по коридору, наконец, смирив гордыню, садишься рядом с женой на диван.
Сидите оба перед телевизором, столько лет такого не случалось.
Жене некогда смотреть телевизор, у тебя наоборот — слишком много свободного времени, чтобы его смотреть.
Но сегодня баста, приникли к телевизору и наслаждаетесь.
Каждый в своем углу дивана, по очереди встаете и переключаете каналы, смотрите все подряд — документальный фильм, сериал, и вскоре забываете о себе.
Превращаетесь в гусениц и бабочек, ковбоев, летчиков-героев, инопланетян, мертвецов, львов, вас больше не существует, уступаете место другим, жадно впитываете и наслаждаетесь.
В какой-то момент ты встаешь и идешь за чипсами и пивом, возвращаешься.
Из-под дивана раздается мяуканье, отодвигаешь ноги в сторону.
Жена отрывает глаза от телевизора, смотрит, как ты травишь ее желудок, выхватывает один ломтик из пакета, жует осторожно, словно опыт ставит, выплевывает его в руку. Предлагаешь ей пива, категорически отказывается, тоже встает и идет на кухню.
Сейчас начнется фильм, прибавляешь звук, жена спешит к телевизору с водой и виноградом.
Пока идут титры, громко рыгаешь. Жена поворачивается к тебе, смотрит на свое лицо, не веря твоим глазам.
Прижимает руку к груди, напрягается и тихонько рыгает в ответ.
Улыбаешься, хочешь еще рыгнуть, но жена знаком показывает, что фильм начинается.
У актеров на экране начинается своя жизнь, увлеченно следите за ними, ее правая рука, твоя левая лежат рядом на диване.
Время идет.
Вы спите все больше и больше.
Все лучше и лучше.
Сон вам необходим.
Забыться и спать.
Жить в другом человеке — изнурительно, как на чужбине, через какое-то время ломаешься, надоедает приспосабливаться, хочется домой, говорить на своем языке, понимать, что происходит.
Иногда вы желаете друг другу «спокойной ночи» в полдевятого вечера и тут же забываетесь сном, как дети, она — в гостиной, ты — теперь в спальне, твое тело — на диване, ее — на кровати, она — в тебе, ты — в ней, и между вами стена.
Раннее утро, в ванной жена наводит на тебя марафет, самое приятное, что с тобой случается за день, в это время вы никогда не ссоритесь, ты сидишь, не шелохнувшись, она сосредотачивается, вы оба спокойны и заняты делом, никаких посторонних мыслей, вы рядом и все, ты сидишь на крышке унитаза, она склонилась над тобой, прихорашивает свое собственное лицо.
Жена уже намекала тебе: вполне мог бы краситься сам, дело нехитрое, столько раз видел, как она это делает, она же не знает, что ты всегда смотришь только на нее, как она, сама того не ведая, превращает твое лицо из безвольного в решительное, из унылого в оживленное, из мрачного в веселое.
Таким ты себе нравишься.
Жена в тебе тебе нравится.
Тем более она продолжает бриться каждый день, и щеки у тебя теперь гладкие, пахнут приятно, волосы в носу пострижены, кожа, лишившись никотина, светится здоровьем, даже естественный запах у тела пробудился.
Жена держит тебя за подбородок и просит не вертеть головой, смотришь на нее, пока она заканчивает подводить тебе глаза. Кивает на губы: сначала надо их сжать, потом вытянуть, а она накрасит их помадой, тебе грустно — она заканчивает, то есть все начинается по новой.
Вы опять меняетесь ролями.
Жена возвращается на кухню мыть посуду, ты ей завидуешь, скучаешь по посуде, по кухне, по вашей квартире.
Хорошо бы в одиночестве склониться над раковиной и вымыть тарелку.
Передохнуть.
Протереть ее как следует.
Вдохнуть.
Почувствовать себя этой тарелкой.
Выдохнуть.
Тарелкой, которую трут.
Нет, увольте.
Пора на работу.
Сидишь у жены в кабинете, теребишь ее короткие волосы, увлеченно читаешь рукопись будущей, как ты полагаешь, мадемуазель-бестселлер.
К телефону не подходишь, твой кофе остыл, ты едва к нему притронулся, даже забыл покурить. Подружка секретарши схватила тебя и увела за собой, ты поддался, на сей раз даже не сопротивлялся, она не отпускает тебя, ты — ее, все померкло, кроме слов, фраз и страниц, которые ты переворачиваешь с бьющимся сердцем.
Читаешь с упоением и даже не замечаешь, что между ног что-то течет, просто не обращаешь на это внимания, пока случайно не опускаешь глаза и видишь кровь.
Вскрикиваешь.
Ты не дурак, прекрасно понимаешь, в чем дело, и все же вскрикнул ведь.
Твоя секретарша заглядывает в кабинет, прячешь ноги под стол и говоришь ей, что ничего не случилось, все в порядке, а вскрикнул потому, что убийца из триллера привел тебя в ужас.
Она улыбается, триллер уже прочла, желает приятного чтения и предупреждает, что в конце, ну просто улет!
И ты вдруг понимаешь, что роман, кровь, убийца, секретарша, твой испуг — все ничто по сравнению с одним этим словом «улет», и ты радуешься ему искренне, как ребенок, и конечно же, сам ты уже никакой не писатель.
Но кровь все течет и течет, встаешь, неловко утираешься бумажной салфеткой, которую подали с кофе, что делать, не знаешь, снова садишься, впадаешь в панику, обхватываешь голову руками и заливаешься слезами.
Проливаешь слезы над триллером, кровь все идет.
Не выдерживаешь.
Приходится поступиться мужской гордостью: звонишь жене — больше некому.
Стараешься говорить спокойно, но жена все равно чувствует, как ты взволнован, отвечает доброжелательно, утешает, говорит, что все будет в порядке, и не стоит паниковать, у нее в кабинете есть все необходимое, коробка с тампонами в третьем ящике, объясняет, как ими пользоваться, не раздражается, разговаривает так ласково, насколько позволяет твой голос, и уверенно — ты и не знал, что она так может.
Ладно, как-нибудь справишься.
Жена советует переодеться — на такой случай у нее всегда есть, во что: в большом бумажном пакете за принтером. И все твердит, что у тебя получится, чтобы ты не волновался, что это все ерунда. Слушаешь, как она вновь и вновь утешает тебя, и это производит на тебя еще большее впечатление, чем твои первые месячные.
Кладешь трубку, следуешь указаниям жены, ее слова не выходят из головы, снова садишься за стол и плачешь, теперь совсем тихонько, как маленький мальчик в теле у взрослой женщины.
Потом утираешь слезы, разжившись тампоном, чистыми трусами и красивыми брюками, снова тянешься к будущему бестселлеру.
Этой мадемуазель все равно: мужчина ты или женщина, парень или девушка, маленький или взрослый, она хватает тебя и ведет за собой.
Сидишь с кошкой, смотришь телевизор, жена возвращает тебе рукопись подружки своей секретарши и говорит, видно, давно ты книг не читал, потому что в этой решительно не видит ничего выдающегося.
Смотришь на нее, она — в телевизор, интересуешься, кем она, собственно, себя возомнила.
Отвечает, что себе цену знает, и уж не собираешься ли ты учить ее, как ей работать.
Снова смотришь в телевизор, бросаешь, что нет, не собираешься: болтать по телефону и шляться по ресторанам она может и без твоей помощи.
Жена подходит к телевизору, переключает канал, кошка спрыгивает к ней с дивана, трется об ее ноги.
Заводишься и добавляешь, что если бы роман накропал тот придурок, то, уж будьте уверены, она бы сказала — это новое слово в литературе.
Жена выключает телевизор и заявляет, что у этого якобы придурка помимо нее сотни тысяч читателей, так может, ты ее еще читать учить будешь.
Отвечаешь: пожалуй, стоит, ведь писать ее все равно не научишь.
Да уж таких учителей, как ты, днем с огнем не сыщешь.
Отучишь писать раз и навсегда.
Говоришь, что она тебя достала.
Отвечает: ты ее тоже, болван ты эдакий.
Посылаешь ее подальше.
Ага, говорит, с удовольствием, главное, чтобы тебя рядом не было.
Что ж, говоришь, понятно, куда ей с такой жирной жопой.
Отпихивает кошку ногой, бежит в ванную, закрывается там.
Встаешь, включаешь телевизор и снова разваливаешься на диване.
Уже пять минут психотерапевт жены смотрит на тебя в полном молчании, и тебе это даже нравится.
Сидишь в большом синем кресле, только что все ему выложил, ждешь, как будет реагировать.
Переводишь взгляд на подлокотник его кресла, точь-в-точь такого, как у тебя, потом устремляешь взгляд к окну, перехватываешь солнечный луч, скользишь по комнате с пустыми, голубыми стенами и снова смотришь на психотерапевта, а он — на тебя, он тебе внушает доверие, как и кресло, и окно, и стены.
Неожиданно спрашивает, а в остальном у тебя все в порядке.
Смотришь на него в изумлении.
Не раздумываешь.
Отвечаешь, все в порядке.
Психотерапевт расплывается в улыбке.
И говорит, что тогда все хорошо.
Потому что это — важней всего.
Понимаешь, ведь кроме твоей кошки никто не подозревает, что ты — это твоя жена, а жена — это ты.
Тебе самому это порой кажется таким странным, что ты совершенно не понимаешь, как другие могут на это купиться, но, похоже, люди стопроцентно доверяют внешности.
Ты тоже никогда не задумывался, покупая каждое утро хлеб у булочницы с пышной грудью, не прячет ли она в себе кого-нибудь, или с кем ты на самом деле здороваешься, когда встречаешь соседа.
А вот теперь тебя стало все это интересовать.
Ездишь в метро, скрываясь в теле жены, и наблюдаешь за окружающими. Смотришь, как люди себя ведут, как дышат, главное — изучаешь их лица, как они выглядят, когда не подозревают, что за ними подсматривают, подкарауливаешь их, потом закрываешь глаза, пытаешься представить их собой, тебе кажется, что все они — не они, все притворяются. Прячутся. В себе или в ком-то другом, это уже неважно. Все, как один. Неожиданно проникаешься к ним симпатией. Если люди — не те, за кого себя выдают, то чего тебе-то уж так нервничать. Они даже вызывают у тебя интерес.
Все чаще устраиваешь встречи, обеды, выслушиваешь жалобы других писателей, и это отвлекает тебя от собственных переживаний. Как ни странно у тебя находится, что им сказать, что посоветовать, хочешь подарить им покой, которого сам так долго и тщетно искал. А главное — ты начинаешь получать удовольствие от чтения, искреннюю радость от историй, приключений. Проглатываешь бестселлеры, романы, все подряд: одни тебя разочаровывают, другие вызывают досаду, но хочется читать и читать.
Переходишь от одной книги к другой, испытывая просто детский восторг, переживаешь вместе с героями, смеешься с ними, плачешь, постепенно перестаешь сравнивать свои книги с теми, что читаешь, потом перестаешь даже сравнивать книги между собой, воспринимаешь каждую по отдельности, с ее достоинствами и недостатками, благожелательно, с нежностью.
С книг переключаешься на людей и постепенно их тоже перестаешь сравнивать между собой. Вернее сравнивать себя с ними. Обедаешь с писателями и оцениваешь их по заслугам, с их достоинствами и недостатками. Благожелательно, с нежностью.
Проголодавшись, ешь с аппетитом, и тело жены слегка округляется, размягчается, главное, расслабляется, тем более, что его больше не мучают спортзалами и бесчеловечными диетами.
Жена была не права, каштановый ей очень к лицу, мсье-бестселлер не устает тебе это повторять и, когда вы работаете, норовит все ближе и ближе придвинуть свой стул к твоему.
Да и ты все больше смущаешься, у тебя постепенно пропадает желание отталкивать его, но ты не решаешься изменить жене, или себе, или сразу вам обоим.
Мсье-бестселлер напоминает тебе, что вы с мужем как бы расстались.
Да, это так, но, чтобы выиграть время, напоминаешь: он-то с женой пока вместе.
Он утверждает, что свободен и никогда не стеснял свободу жены.
Своей супруге закидываешь ногу на ногу, отговариваешься, что тебе нужно время, что еще не готова, но чувствуешь — тебя все больше тянет к нему, к другим мужчинам, к себе.
Жена ждет на кухне с бутылкой саке.
Спрашиваешь, что празднуете.
Открывает бутылку и отвечает — ее желтый пояс.
Как желтый. У тебя же был коричневый.
Поясняет, что предпочла начать все сначала.
В любом случае, столько времени прошло, приемы-то, небось, все забыл.
Что, простите.
Наливает две рюмки саке.
Спрашиваешь: что, хочет померяться силами. Говорит, взгляни на себя и не смеши людей.
Чокаетесь.
Жена стоит в коридоре спиной к входной двери, на ней твое старое кимоно, поверх — новый желтый пояс.
Ты — напротив нее, в другом конце коридора, в белой ночной рубашке — ничего лучшего не нашел, поверх нее — большой пояс из коричневой кожи.
Бутылка саке осталась одиноко стоять на кухне.
Встречаетесь на середине коридора.
Приветствуете друг друга.
Жена делает небольшой выпад, чуть отступаешь.
Ты делаешь выпад, она отступает.
Бросается на тебя, бьет кулаками, ногами.
Отступаешь, глядя на нее.
Подсекаешь ей ногу.
Жена валится на пол.
Тут же зажимаешь пятками ее голову, садишься на корточки, все в той же ночной рубашке, и издаешь победный клич, подражая финальному удару гонга на ринге.
Жена смотрит на тебя как-то странно.
Спрашиваешь, ну что, хватит.
Да-да, говорит, хватит.
Пытаешься понять, отчего она так смущается, и видишь, как между ног у нее предательски топорщатся брюки.
Жена кладет руку сверху.
С удивлением глядишь на нее, она делает захват и кидает тебя через плечо.
Катишься по коридору, а когда оборачиваешься, жена уже скрылась в ванной.
Поднимаешься.
Отряхиваешься.
Улыбаешься.
Вы снова переругиваетесь на кухне, вдруг ты спохватываешься, жена только что назвала тебя — дорогой.
Или дорогая.
Она тоже застыла у холодильника, прикрыв рукой рот, и смотрит на тебя с таким видом, словно соображает, с кем же она говорит.
Или кто говорит.
Неожиданно ты тоже начинаешь сомневаться: кто там в твоем теле, жена или кто другой, может, на самом деле это совсем незнакомый тебе человек.
Чтобы выяснить все, как есть, как бы невзначай спрашиваешь, какого числа вы поженились, мол, никак не вспомнишь.
Смотрит на тебя с удивлением, но отвечает правильно и не раздумывая.
Доходишь до того, что и сам задумываешься: ты — это ты или не ты, может, кто-то другой, тут и жена смотрит на тебя недоверчиво и спрашивает, какая тогда была погода.
Отвечаешь, что шел снег, хорошо помнишь, и сразу спрашиваешь, какого цвета трусики она тогда надела.
Любой ответил бы — белые, но жена не попадает в ловушку, отвечает — красные.
Правильно.
Молодеешь на глазах, даже веселеешь, жена просит назвать имя пожилого официанта из пиццерии, где ты сделал ей предложение.
Не сразу, но отвечаешь — Джино.
Жена замечает, что в пиццериях многих официантов зовут Джино, и ты мог просто догадаться.
Теперь твоя очередь задавать вопрос.
Смотришь ей в глаза и спрашиваешь, как она хотела назвать вашего первенца.
Лицо вмиг каменеет.
Жена холодно просит уточнить, девочку или мальчика.
Неуверенно мямлишь — обоих.
Но жене надоел этот разговор, говорит, что устала, и уходит в твоем дурацком теле спать.
Обнаруживаешь, что жена и кошка спят вместе на диване в гостиной, интересно, кто первый пошел на попятный.
Сдал крепость.
Навел мосты.
Кто пошел на мировую.
Предложил: раз уж живем вместе, будем дружить. Дружить и жить вместе.
Кошка мурлычет у жены на животе.
Жена похрапывает.
Сползаешь в коридоре по стенке, устраиваешься на полу и любуешься ими.
Женой и кошкой.
Женой и тем, кто спит в твоей кошке.
Они тебе не чужие.
И тебе спать хочется.
Засыпаешь в коридоре.
Обычно жена просыпается первой, сразу встает, бежит в ванную, потом возвращается в гостиную и начинает отжиматься, в ожидании, когда встанешь ты, как лунатик пройдешь по коридору и займешься кофе.
Останавливаешься в дверях в гостиной, зеваешь, прикрывая рот, и смотришь, как жена отжимается на ковре, чешешь голову: волосы у корней совсем светлые, идешь на кухню.
Готовишь кофе, включаешь радио, слушаешь классическую музыку.
Жена под музыку принимается качать пресс, тем временем аромат кофе и запах тостов заполняет квартиру.
И однажды утром именно в этот самый момент она вдруг улыбается.
Так естественно, как бы само собой.
Луч света встречается со сквозняком, ее улыбка распространяется повсюду, смешивается с ароматом кофе, с запахом тостов, с классической музыкой, с самим начинающимся днем, жена заканчивает зарядку, потягивается, идет на кухню.
Фрукты ей, два бутерброда тебе.
Молчите, но напряжения нет.
Не смотрите друг на друга, но взглянуть не боитесь.
Ни о чем не думаете.
Сидите друг против друга.
И просто завтракаете.
Наконец-то.
Помогаешь теще вытирать посуду, жена тем временем в столовой пьет коньяк со своим отцом, и ты этим раскладом вполне доволен.
Теща просит быть повнимательней, это полотенце для бокалов, и добавляет, что давно не видела дочку такой веселой и спокойной.
Говоришь, что очень любишь вытирать посуду.
Смотрит на тебя с удивлением, но вопросов не задает, передает тебе чистые тарелки. Из столовой доносится твой низкий голос и еще более низкий — тестя. Говорят о ценах на недвижимость, о политике, тебе вдруг хочется поцеловать тещу, которая вежливо молчит, передавая тарелки и ничем не донимая, всего-то просит быть повнимательней.
Берешь другое полотенце — для стеклянной посуды.
Теща тебе улыбается.
Целуешь ее в щеку.
Вздрагивает, улыбки как не бывало, спрашивает, все ли с тобой в порядке.
Говоришь, да, потом снова берешь полотенце, но тут из столовой долетает твой теперь уже громкий голос, ты кричишь: черт побери, дадут тебе хоть раз спокойно поужинать, чтобы тебя не спрашивали про твой будущий роман, какой он там, автобиографический или нет и будет ли похож на предыдущие.
Ты роняешь бокал и в полном изумлении смотришь на изумленную тещу.
Бокал разбивается об пол, теща утешает тебя: ерунда, сейчас она все уберет, а ты лучше подай кофе, может, хоть в кои-то веки он будет не такой крепкий.
Несешь поднос с кофе в столовую, где твой тесть говорит твоей жене, что ему очень жаль, ему просто интересно все, что она делает, но если ей неприятно, он никогда больше и слова не скажет.
Смотришь на жену, с трудом сдерживая улыбку.
Она извиняется, отец сидит, насупившись, и подливает себе коньяку, ставишь поднос на стол, теща выходит из кухни и предлагает вам поиграть в скрэбл.
Жена принимает это предложение с энтузиазмом, совсем тебе не свойственным, да еще собирается разливать сама кофе, хорошо, что теща ее опережает.
Подходишь к тестю и просишь угостить тебя коньяком.
Отвечает, что коньяк — он для мужчин.
Замечаешь, что тебе не десять лет.
Смотрит на тебя с удивлением.
Теща идет за скрэблом.
Тесть недоволен.
Ты-то в скрэбл вообще играть не умеешь, а дочь ему всегда поддается.
Но тут, когда она — это ты, вдруг вошла в азарт.
Отец жмет ей руку, поздравляет: слов она знает предостаточно, роман выйдет длинный.
Жена неожиданно обнимает его.
Отец смотрит на тещу, не зная, что делать.
Теща поднимает глаза к небу.
Тесть волей-неволей прижимает дочь к сердцу.
Дочь еще крепче сжимает объятия.
Тесть и теща переглядываются.
Ты, улыбаясь, пожимаешь плечами.
В электричке по дороге домой вы почти не разговариваете.
Жена опьянела от коньяка, поглаживает трехдневную щетину, кладет голову тебе-себе на плечо и засыпает, уткнувшись в твою-свою шею.
Смотришь на нее и завидуешь.
Она дышит тебе в шею.
Во сне берет тебя за руку.
По вагону идет клошар, громыхая кружкой.
Знаком просишь не будить жену, роешься в сумочке и отдаешь все свои деньги.
Он смотрит на вас, тоже завидует ей — спящей, прильнувшей к тебе, прикладывает палец к губам: он тебя понял.
Тихо идет дальше по вагону, знаками просит остальных пассажиров не шуметь.
Жена из прачечной пишет смс, спрашивает, что приготовить на ужин.
Отвечаешь — цыпленка, интересуешься, как там у нее в прачечной.
Пишет, что ей скучно.
Не знаешь, что ответить, потому что никогда раньше такого не бывало.
Отвечаешь: пусть поиграет на игровых автоматах, они в глубине прачечной.
Пишет, что ей тоже не десять лет.
Улыбаешься и добавляешь, что больше всего любишь играть в войну.
Отвечает — не сомневалась. А как дела на работе.
Потихоньку, ждешь мсье-бестселлера.
Опять.
Ну да.
Ладно, машина заканчивает отжимать.
Хорошо, тогда удачи с сушкой.
Спасибо.
Сидишь в полутьме в баре и заказываешь третий бокал виски с содовой.
Стыдно возвращаться домой, ну, не получилось сдержатся когда мсье-бестселлер положил руку тебе на бедро саданул его локтем.
Ему уже лучше, он только что звонил из больницы, шамкал уцелевшей половиной рта и был категоричен, предлагает либо немедленно расторгнуть контракт, либо он пишет заявление в полицию.
Отказывается и от разговоров, и от компенсаций, сгорбившись, плетешься по коридору, спускаешься на лифте, проходишь через холл, с понурым видом тащишься по тротуару, под дождем, заворачиваешь в бар, сидишь за столиком, как последний дурак, над третьим бокалом виски с содовой, за барной стойкой трепятся два мужика, облизываясь на тебя, сейчас главное — сдержаться, а то они тоже попадут в больницу.
Тебе страшно, и не потому, что потерял автора, но вот как отреагирует жена, когда узнает. Не думал, что, став ею, сможешь расстроить ее сильнее, чем когда был собой.
Ведь мог бы ему улыбнуться, превратить все в шутку, ласково отвести руку, увернуться без обид.
Но тебе и в голову не пришло.
Локоть, лицо, больница.
Руки прочь от жены.
Если зубы покамест нужны.
Тебе стыдно, страшно, ты пьешь.
Один из тех двоих подходит к тебе, сжимаешь кулаки, он улыбается, тоже ему улыбаешься, он садится, ты встаешь, он смотрит на тебя с удивлением, направляешься к выходу, провожает тебя взглядом, проходишь мимо второго, тот отводит глаза, выходишь из бара.
Дождь перестал, решаешь дойти до дома пешком: поглядеть на других людей, другую жизнь, отвлечься от своей, от вашей, вспомнить, что вас окружают такие же люди, которым тоже непросто.
После дождя по городу разлилась свежесть, вдыхаешь ее, осень твоя жена любила больше всего, а теперь ты тоже ее любишь, ее тело и твой дух в гармонии, вы спокойно и печально идете дальше, постепенно плечи ее опускаются, остается просто человек, мужчина или женщина, оба сразу, это неважно, муравей, который ничегошеньки не понимает, но изо всех сил ползет вперед.
Чтобы все осталось по-прежнему.
Нет, ты не сядешь в первый попавшийся поезд, уходящий все равно куда, и не увезешь свою жену подальше от тебя.
А просто вернешься домой.
Признаешь, что ты — ничтожество.
Но она нужна тебе.
Словно она — это ты.
Уже на вашей улице прыгаешь через лужу и радуешься, что ты такой легкий, поразительно легкий.
Жена смотрит на тебя, не веря тому, что слышит.
Старательно объясняешь ей, что произошло, лицо жены от ужаса все больше и больше бледнеет.
Путаешься, заламываешь руки, чешешь ляжки, тебе вдруг ужасно хочется «пи-пи», жена об этом догадывается первой, говорит, чтобы ты сходил в туалет, соглашаешься, не споришь.
Жена сидит одна на кухне, делает глубокий вдох и начинает биться головой об стол.
Сначала потихоньку.
Потом все сильней и сильней.
Прибегаешь из ванной, просишь перестать, она продолжает, подходишь к ней, пытаешься удержать ее голову, но жена перехватывает руку, выкручивает ее, встает и опрокидывает тебя на кухонный стол.
Отбиваешься.
Дает тебе пощечину, переворачивает на спину, рвет на тебе свою юбку.
Больше не сопротивляешься.
Жена спускает брюки, расставляешь ноги, дрожишь, твое сердце заходится, молишься, глядя в потолок, закрываешь глаза и ждешь.
Недолго.
Кричишь.
Жена тоже кричит.
Недолго.
Без сил валится на тебя.
Встает.
Убегает в гостиную.
Лежишь в раскорячку на столе на кухне, уперся взглядом в микроволновку.
Интересно, что означает маленький значок справа от градусника.
Наверное, «гриль» или «разогреть», ты не уверен.
Сколько раз ты уже об этом думал, сколько раз собирался спросить у жены вечером, когда с работы вернется, и всякий раз забывал.
Однажды днем даже позвонил ей прямо в офис специально, чтобы спросить наконец, но разговорился с секретаршей о разных пустяках, и когда она соединила тебя с женой, вообще забыл, зачем позвонил.
Может, пойти и спросить у нее прямо сейчас, пока опять не забыл, хотя нет, сейчас вроде не самый подходящий момент.
Тебе лень шевелиться, так и лежишь.
Потом поднимаешься и кое-как добираешься до ванной, путаясь в спущенных трусиках.
Сидишь в метро и улыбаешься, как дурак.
Вот дура, наверное, думают о тебе пассажиры, но тебе на это совершенно плевать.
У тебя дома произошла сексуальная революция.
Хочется спать, ты не накрашен, все тело ломит, зато проснулся возле жены, в своих объятиях, глядя себе в лицо.
Любишь метро, пассажиров, час пик, работу, жизнь и все остальное.
Улыбаешься.
Сияешь.
Секретарша что-то говорит тебе, а ты никак не можешь решить, чего ж больше хочется — трахнуть жену или чтобы трахнули тебя, прямо наказание какое-то.
Перед глазами все время то она, то ты, то твое тело, которое, как тебе казалось, ты хорошо изучил, то ее, о котором ты не знал ничего.
Поднимаешь воротник пальто, чтобы дух перевести, секретарша не умолкает, садишься к ней на стол, пытаешься слушать, она удивляется, что ты так спокоен после истории с мсье-бестселлером, встаешь, зеваешь, снимаешь пальто, секретарша замолкает на полуслове, обнаружив на тебе пижамную куртку.
Объясняешь со счастливыми глазами, что это куртка твоего мужа.
Она аплодирует.
Смотришь на нее удивленно.
Вот уж не думал, что она на такое способна.
Заходишь к себе в кабинет, садишься и тоже начинаешь аплодировать, потом глубоко вздыхаешь и приступаешь к работе.
Стараешься сосредоточиться, но на месте не сидится, ерзаешь на стуле, встаешь, идешь к окну, смотришь на небо, возвращаешься, снова садишься, то назад откинешься, то вперед наклонишься, скрестив руки, кладешь их на стол, на них — голову, закрываешь глаза и засыпаешь.
Звонит телефон, в полусне снимаешь трубку, секретарша спрашивает, может ли она соединить тебя с мужем.
Кричишь — да!
Спохватываешься.
Откашливаешься.
Повторяешь «да», но уже тише.
Секретарша соединяет тебя с женой.
Твой собственный голос умоляет тебя поскорее вернуться домой.
Опять повторяешь «да», еще тише.
Перезваниваешь секретарше, нарочно кашляешь в трубку, жалуешься, что сильно простудился, просишь срочно вызвать такси.
Кладешь трубку, улыбаешься, снова звонишь, говоришь, что еще тебе нужны цветы.
Твой собственный член у тебя во рту, и ты не знаешь, что с ним делать.
Жена стонет, тебе кажется, что ты вот-вот задохнешься, но ты твердо решил ей доказать, что дело-то плевое.
Смотрит на тебя, ты закрываешь глаза, не должна она видеть, как ты растерян.
Раз уж жена сколько раз намекала тебе, что ей интересно, как ты с этим справишься, что ж, изволь.
Тело ее напрягается, ты знаешь, что она чувствует, стараешься, из кожи вон лезешь.
Жена хрипит, потом кричит.
Хорошо ей, плохо, понятия не имеешь, но для первого раза, пожалуй, хватит, во всяком случае твоей жене не в чем тебя упрекнуть.
Вытираешь рот простыней, хватаешь с ночного столика бутылку с водой и наконец решаешься посмотреть на жену.
Ее не узнать.
На глазах слезы, спасибо, говорит, прости, говорит, если б она только знала, если бы понимала, каждое утро бы тебя ублажала.
Поперхнувшись, кашляешь, пьешь, отвечаешь: не преувеличивай.
Жена криво улыбаясь твоей улыбкой, подбирается к тебе и начинает ласкать твои соски языком.
Смотришь, как ее язык спускается вниз к твоему пупку, кладешь руку ей на голову, откидываешься назад, закрываешь глаза и вдруг чувствуешь себя совершенно счастливым.
Простуда у тебя никак не проходит, секретарша всю работу взвалила на себя, ваша квартира все больше и больше походит на райские кущи.
Вы едите, спите, трахаетесь, по дому разгуливаете нагишом, не хватает животных — только кошка смотрит телевизор, и растений — только цветы на кухонном столе, речушки, где вы могли бы искупаться — только ванна, и Бога, конечно, если только не по его милости в коридоре постоянно звонит телефон.
В конце концов снимаешь трубку.
Секретарша говорит: не знает, что делать.
Говорит, что это как снежный ком, вы теряете всех своих авторов одного за другим.
Жену не будишь, принимаешь душ, надеваешь ее самый сексуальный черный костюм, самостоятельно красишься, достаешь ее помаду, чтоб написать ей записку на зеркале в ванной.
Пишешь, улыбаешься, перечитываешь, вздыхаешь, смываешь водой, помада все равно остается, стираешь, снова пишешь, опять стираешь, думаешь, садишься на бортик ванной, время поджимает, кое-что придумываешь, поднимаешься, подносишь к зеркалу помаду, нет, не то, снова садишься, начинаешь нервничать, стучишь ножкой об пол, тебе пора, на ум ничего не приходит, в сомненьях, тебе надоело, просто рисуешь сердечко, внутри еще одно, и уходишь.
Ну и лицо у твоей секретарши, когда просишь устроить встречу с ее подружкой.
Улыбается.
Ты тоже, робко.
Мсье-бестселлер недоверчиво поглядывает на тебя поверх своих устриц, извинения принимает, даже сам извиняется, твердит тебе, что не может работать с такой ослепительной женщиной, ты просто выбиваешь его из колеи, он постоянно на взводе, дома проблемы, а теперь еще у тебя новый костюм.
Отвечаешь, что он и представить себе не может, как ты его понимаешь, и спрашиваешь, как дела с романом.
Говорит, что всем доволен, после больницы впал в депрессию и вернулся обратно из России в Китай, но обязан тебе по гроб жизни, без тебя так и сидел бы в башне из слоновой кости, а теперь перед ним открылись новые горизонты.
Тебе нравится, что он говорит, некоторое время слушаешь его, восхищаясь, как легко ему это дается, потом пользуешься его расположением и просишь поделиться устрицей.
Признается, что даже хочет выразить тебе благодарность в предисловии.
Отвечаешь: если и вправду хочет отблагодарить, у тебя есть идея получше.
Он весь внимание.
Проглатываешь его устрицу, облизываешь губы и потом предлагаешь написать предисловие к новому психологическому триллеру, преподносишь его, как сенсацию.
Глаза у него зажигаются, спрашивает, кто автор.
Называешь имя подружки своей секретарши.
Не может быть, опять женщина.
Да, говоришь, но пусть не волнуется, ему даже встречаться с ней не нужно, и вообще она предпочитает женщин.
Говорит, улыбаясь, что он тоже.
Смеешься.
Тоже смеется, ну почему он ни в чем не может тебе отказать, соглашается прочесть.
Вам приносят кофе, оказываешься от сигары, из сумочки жены достаешь рукопись и кладешь на стол.
Не очень понимаешь, кто ты, но тебе плевать.
Все больше и больше.
Живешь себе и живешь, дышишь и хорошо, садишься, смотришь, слушаешь, нюхаешь, ешь, трогаешь, любишь — себя, жену, вашу кошку, соседа снизу или булочницу из булочной на углу, ничего ни от кого не ждешь, вообще ничего не ждешь, просто живешь.
Иногда ты смутно припоминаешь, что когда-то был писателем, что было время, когда тебе хотелось писать до душевной боли, но это время кажется тебе таким же далеким и непонятным, как детство.
И столь же печальным.
До чего же ты поначалу испугался, когда тест на беременность дал положительный результат. Сделал его прямо у жены в офисе.
Да ты просто впал в панику.
Дошел по стенке до лифта, цепляясь за стены, спустился на первый этаж, ни разу не взглянув в зеркало, и теперь идешь, пошатываясь, по улице в своем ультрасексуальном черном костюме, и какие-то прохожие даже спрашивают тебя, все ли у тебя в порядке.
Говоришь: да, не останавливаясь, ищешь парк, лавочку, место, где мог бы посидеть, и хватаешься руками за голову.
Ребенок.
У тебя будет ребенок.
Ты — первый мужчина на свете, который ждет ребенка.
С небольшой поправкой на то, что ты — все-таки женщина.
Твоя жена.
Жена задремала напротив стиральной машины, где крутится ваше белье, садишься рядом, ждешь, когда проснется.
Наконец она открывает глаза, поворачивается, приникает губами к твоим губам, засовывает язык тебе в рот.
Не мешаешь, но она чувствует, что ты не в себе, и спрашивает, в чем дело.
Мучаешься, не знаешь, как сказать, не находишь слов.
Пристально смотришь на стиральные машины.
Объявляешь жене, что она скоро станет папой.
У нее перехватывает дыхание.
Вместе с тобой смотрит на ваше белье, которое продолжает крутиться.
Ее красные трусики, которые ты надевал вчера, прилипли к стеклянному окошку.
Жена берет тебя за руку.
Сжимаешь руку.
Смотрит тебе в глаза и говорит, что это невозможно.
Что невозможно.
Риск слишком велик.
Ничего подобного.
Вы не имеете права.
Имеете.
Стоит на своем.
Замечаешь, что ребенка-то ждешь ты, а не она.
Упирается — тело-то все же ее.
Отвечаешь, если хотела делать аборт, надо было раньше думать.
Хмурит брови, объясняет, что дело вовсе не в аборте.
Тогда в чем.
Смотрите на других посетителей прачечной, одни возятся с бельем, другие сидят без дела.
Какой-то мальчуган перестает помогать маме, подходит к вам и спрашивает у жены, будут ли они сегодня играть.
Жена недоуменно смотрит на него.
Кивком головы указываешь на игровые автоматы у дальней стенки.
Жена говорит «нет», видит, как расстроился малыш, говорит «да».
Встает, мальчуган берет ее за руку и ведет к автомату, жена послушно идет, оглядываясь на тебя, тем временем мама малыша, провожая их взглядом, наполняет три машины бельем.
Жена разглядывает игровой автомат, выгребая из кармана мелочь. Малыш спрашивает, может ли он сам опустить монетки, жена говорит, конечно, отдает их ему.
Табло зажигается, лицо малыша сияет, жена придвигается к экрану, раздается удар гонга, и старик-японец принимается объяснять, что он собрал у себя лучших в мире воинов, чтобы они бились между собой не на живот, а на смерть.
После чего взвивается в воздух, с криком выставляя ногу вперед.
Экран делится на двое, малыш спрашивает, кого выбирает жена, до нее доходит, что речь идет о герое, и она, не раздумывая, выбирает девицу, мальчуган, смеясь, подшучивает над ней и выбирает себе лысого, усатого боксера голого по пояс, который злобно рычит.
Твоя жена — из джунглей Амазонии, ее волосы стянуты в хвост, и она — чемпионка по капоэйра. Боксер показывает на нее пальцем и хохочет, снимает свои перчатки, поигрывает кулаками.
Жене почти страшно.
Она следит за малышом краем глаза, как и он, хватается за джойстик, жмет на кнопки.
Встаешь и тихонько подходишь поближе.
Жена даже не успевает понять, зачем нужны кнопки, малыш несется во всю прыть, жена выбирается из джунглей Амазонии, воет от боли, получая удар за ударом, умирает, истекая кровью.
Быстро возвращаешься туда, где сидел.
Малыш смотрит на нее печально, говорит, что ты сегодня никуда не годишься.
Жена говорит, что ей жаль, что думает о другом, игра начинается по новой, боксер опять, что есть мочи, лупит чемпионку-капоэйристку, а жена оглядывается на тебя через плечо и улыбается.
Возвращаетесь после первого УЗИ, жена захлопывает дверь квартиры и снова говорит, что это не обсуждается.
Сейчас не Средние века.
И для чего тогда больницы.
Заходишь на кухню, открываешь холодильник, заглядываешь внутрь и говоришь, что если она не даст тебе рожать дома, убежишь рожать куда-нибудь в лес.
Смотрит на тебя с удивлением, спрашивает, в какой еще лес.
Выглядываешь из холодильника и говоришь: так ты ей и сказал, нашла дурака.
Жена вздыхает.
Надеется, что ваш ребенок пойдет в нее и унаследует ее здравый смысл.
Говоришь, что ты тоже на это надеешься.
Лучше пусть он унаследует ее здравый смысл, чем ее больничный синдром.
Жена смотрит на тебя и замечает, что «больничный» — это от «больницы».
Браво, говоришь, может она хочет сыграть в скрэбл со словом «боль».
Отвечает, почему бы и нет, и уходит из кухни.
Возвращаешься к холодильнику.
Жена приносит скрэбл, ставит коробку на стол.
Опять выныриваешь из холодильника и говоришь, что пошутил.
Отвечает, что она-то не шутила, раскладывает скрэбл.
Вынимаешь из холодильника клубнику, садишься за стол.
Жена садится напротив и вытягивает фишку с буквой «А».
У тебя «Б».
Жена ходит первая.
УЛЕТ
Очки утраиваются.
Все, рожать будешь дома.
Акушерка оказалась мужчиной, и ты сразу проникаешься к нему симпатией.
Он входит, пожимает тебе руку, потом руку жены, вместе с вами обходит всю квартиру, спрашивает, в какой комнате планируете роды.
Жена отвечает — в спальне, ты говоришь — в гостиной.
Акушер смотрит на вас с улыбкой.
Просит не волноваться.
Ручается, что все будет хорошо.
Впереди у вас много времени, подготовиться успеете.
И в любом случае, большинство родов дома заканчиваются в ванной.
Сидя за столом у жены в кабинете, поднимаешь ставки, на кону новый психологический триллер-бестселлер.
Ты стал таким толстым, каким в жизни никогда не был, но на сей раз вас двое, если не трое.
Включил на телефоне громкую связь, секретарша сидит напротив тебя и в полном изумлении слушает, как те же издатели, которые отвергли роман ее подружки, готовы разорвать друг друга, чтобы купить все равно какой роман, но с предисловием мсье-бестселлера.
Решаешь еще их помурыжить, но всем советуешь немедленно отправить ассорти из морепродуктов в загородный дом мсье-бестселлера и представляешь себе его маленькое семейство, которое все пишет и пишет, глотая устрицы.
Секретарша подмигивает тебе.
Добавляешь, еще два чизбургера с картофелем фри, и чтобы сейчас же доставили в офис, потом кладешь трубку и объявляешь ей, что она заслужила небольшой отпуск вместе с возлюбленной.
Секретарша встает.
Подходит к тебе.
Опускается на колени.
Ты в недоумении.
Прижимается ухом к животу твоей жены, на мгновение застывает, потом говорит, что ей кажется, это девочка.
Спрашиваешь, она уверена.
Закрывает глаза, еще немного слушает, говорит, что нет, не уверена, встает и спрашивает тебя, почему твой муж не хочет заранее узнать пол ребенка.
Объясняешь — муж считает, что решать должен ребенок.
Секретарша смотрит на тебя.
Думает.
Подходит к окну.
Смотрит на небо.
Делает глубокий вдох.
Что-то бормочет.
Опускает голову.
Выходит из кабинета с задумчивым видом.
Ревешь в три ручья.
Словно плотину прорвало, того и гляди зальешь всю квартиру, жена звонит своей секретарше, предупреждает ее: на работу ты сегодня прийти не сможешь.
Не понимаешь, почему плачешь, и чьи это слезы — твои, жены, вашего ребенка, но они все льются и льются.
Жена ходит за тобой по квартире с бумажными платками, обнимает тебя, когда ты позволяешь.
Прижавшись к ее плечу, шмыгая носом, отдыхаешь, а потом все начинается по новой, ревешь и не можешь остановиться, словно решил выплакать себе все глаза, освободиться от слез жены, твоих собственных, вашего ребенка.
Так и плачешь какое-то время, потом тебя немного отпускает, слез становится меньше, и наконец все прекращается: ясное утро после дождливого дня.
Открываешь глаза, подносишь руку к глазам, проверяешь, кажется, слеза опять покатилась, нет, показалось.
Зарывшись в кровать, слышишь, как жена хохочет перед телевизором, интересно, что ее так рассмешило.
Тело болит, грудь увеличилась втрое, нет, тебе нравилось быть женщиной, а вот коровой — куда меньше.
Голым тащишься в гостиную, валишься на диван, жена приподнимает твою голову, кладет ее себе на колени и ерошит твоей рукой свои белокуро-каштановые волосы.
С восхищением гладит свой огромный живот, ты с восторгом целуешь свой накаченный пресс.
Из-под дивана вылезает кошка, карабкается по вам и уютно устраивается сверху, на вас троих.
Дружно мурлычете и на какое-то время перестаете думать о том, что вас ожидает.
Хоть вы и предупреждали соседей, они все равно по очереди стучат вам в дверь.
Три часа ночи, ты вопишь без остановки с восьми часов вечера.
Жена пытается всех успокоить, но никто и не волнуется.
Они просто хотят знать, когда уже ты родишь, и они смогут наконец поспать.
Стоя на коленях у ванны, акушер накладывает тебе на лоб компрессы, а жена тем временем грызет ногти, сидя на унитазе.
Ты вопишь.
Жена вскакивает с унитаза и встает рядом с акушером у ванны.
С перекошенным лицом смотришь на двух мужчин, которые за тобой ухаживают.
И опять вопишь.
Стискиваешь руку жены.
Обзываешь жену, как только можешь: сранью болотной, сукой, блядью, орешь, что все из-за нее, что ты ее ненавидишь.
Акушер объясняет жене, что это нормально, что это ты свою мать ругаешь, так часто бывает, и надо же тебе разрядиться.
Разряжаешься, как можешь.
Тужишься, пердишь, срешь.
Кричишь, что хочешь умереть.
Жена кричит — только не умирай.
Появляется головка ребенка, набрасываешься с руганью на акушера.
Он вынимает ребенка из воды, жена обрезает пуповину, ты тянешь к ребенку руки.
Время замирает на месте.
Ребенок кричит.
Время снова срывается с места.
Жена, плача, говорит, у вас девочка.
Акушер кладет вашего ребенка маме на грудь. Нежно прижимаешь его к себе.
Акушер плачет.
Жена обнимает его.
Девочка плачет.
Все плачут, кроме тебя.
Вот и конец.
То есть, начало.
Жизнь.
Которая.
Продолжается.
Каждое утро ходите гулять с вашим ребенком в парк и смотрите на мир вокруг новыми глазами.
На деревья, траву, небо, на пруд и на уток, на бегущих по дорожкам людей, на женщину, которая толкает коляску, болтая по телефону, на пожилого мужчину, который стремительно несется вперед, легко, играючи.
Дышите.
Ходите.
С вами ваш ребенок.
Радуетесь деревьям, небу, пруду и уткам. Пожилому мужчине, женщине с коляской. Вы полны доверия к этому миру и идете дальше.
Ни о чем больше не думаете.
Ничего больше не делаете.
Только идете и идете вперед.
Пожилой мужчина, поравнявшись с вами, кивает жене.
Смотришь на нее с удивлением.
Шепчет — черный пояс.
Кладете ребенка на травку, жена прилегла рядом, ты — тоже, поворачиваешься на бок и начинаешь что-то напевать.
Жена садится по-турецки возле тебя, слушает, как ты поешь ее голосом.
Срывает травинку, берет ее в рот, смотрит куда-то вдаль.
И вдруг заявляет, что напишет его тебе, этот твой роман.
Генеральному совету департамента Валь-де-Марн и госпоже Жозиан Херри — за доверие и поддержку.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Вестерн Сэма Пекинпа (1973)
Фильм Пола Андерсона с Т. Крузом и Дж. Мур (1999).
Фильм Хосе Мариа Кастельви (1943).
Согласно одной из версий, слово ОК ведет происхождение от сокращения в военных сводках: zero (0) killed (
Фильм Милоша Формана (1984).
Мусака — традиционное для Балкан блюдо из баранины и овощей.
Папагено и Папагена — персонажи «Волшебной флейты» Моцарта; в их дуэте говорится о желании произвести на свет маленьких папагено.
Пер. Б. Пастернака.
Чита — персонаж голливудских фильмов о Тарзане, шимпанзе.