— Все. Отработали. Как его дела?

— Когда живешь в чьем-то теле несколько лет, привыкаешь к нему. Теперь я смотрю на его лицо и не понимаю, что происходит там, внутри. Я не могу распознать его чувства по выражению лица, я привык ощущать их.

— Кончай, мы здесь не о психоанализе толкуем. Мы солдаты, а не экстрасенсы. Ты только что видел, как он вышиб дух из вожака этой шайки.

— Очень обстоятельно. Он не просто побил его, он его разбил. Как Мэйзер Ракхейм во…

— Знаю, знаю. То есть, по мнению комитета, он нам подходит.

— В основном. Надо еще посмотреть, как он поступит со своим братом теперь, когда у него нет монитора.

— С братом? А ты не боишься того, что его брат может сделать с ним?

— Ты сам говорил мне, что в этом деле мы не имеем права рисковать.

— Я снова просмотрел несколько старых записей. Ничего не могу с собой поделать — мне нравится этот парень. Боюсь, мы искалечим его.

Конечно. Это и есть наша работа. Мы жестокие колдуны. Мы обещаем детишкам печенье, а потом едим их живьем.

— Мне очень жаль, Эндер, — прошептала Валентина.

Она осматривала пластырь на его шее.

Эндер легко коснулся стены, и дверь бесшумно закрылась за его спиной.

— Ерунда. Я рад, что его больше нет.

— Чего нет? — Питер вышел в прихожую, дожевывая кусок хлеба с ореховым маслом.

Для Эндера Питер не был высоким, красивым десятилетним мальчиком, каким его видели взрослые, мальчиком с густыми темными спутанными волосами и лицом, которое могло бы принадлежать Александру Великому. Эндер смотрел на Питера только для того, чтобы вовремя заметить злобу или скуку — опасные настроения, которые почти всегда означали для него боль. Как только Питер увидел пластырь, в глазах его вспыхнул яростный огонек.

Валентина тоже заметила это.

— Теперь он такой, как мы, — сказала она, пытаясь смягчить брата, прежде чем он ударит.

Но Питера уже нельзя было смягчить.

— Как мы? Он таскал эту коробку до шести лет. Когда у тебя забрали твою? В три. Я потерял свою, прежде чем мне исполнилось пять. Он почти добился успеха, маленький ублюдок, маленький жукер.

«Все в порядке, — подумал Эндер. — Говори, Питер, говори. От слов нет вреда».

— Ну, теперь-то твои ангелы-хранители не следят за тобой, — сказал Питер. — Больше они не будут проверять, больно ли тебе, не подслушают, что я говорю, не увидят, что я с тобой делаю. Ну, что ты думаешь об этом?

Эндер пожал плечами.

Вдруг Питер улыбнулся и хлопнул в ладоши, изображая хорошее настроение.

— Давай поиграем в жукеров и астронавтов, — предложил он.

— Где мама? — спросила Валентина.

— Ушла, — сообщил Питер. — Я за старшего.

— Пожалуй, я позову папу.

— Зови. Ты же знаешь, его никогда нет дома.

— Я сыграю, — согласился Эндер.

— Ты будешь жукером, — предупредил Питер.

— Дай ему хоть раз побыть астронавтом, — попросила Валентина.

— Держи свою толстую рожу подальше, пукалка, — огрызнулся Питер. — А ты иди наверх и выбери оружие.

Это будет нехорошая игра — Эндер знал. И выиграть ему не удастся. Когда дети играли в коридорах большими компаниями, жукеры никогда не выигрывали, причем порой игра становилась жестокой. Но здесь, в квартире, она будет жестокой с самого начала, а жукер не мог исчезнуть, раствориться в воздухе, как это делали настоящие жукеры в настоящих войнах. Ему оставалось только ждать, пока астронавт не закончит игру.

Питер открыл нижний ящик своего шкафа и вытащил маску жукера. Мама очень расстроилась, когда Питер купил ее. Но папа сказал, что война не прекратится от того, что мы спрячем маски жукеров и запретим детям стрелять из игрушечных лазерных ружей. Лучше пусть тренируются в своих военных играх, тогда, может быть, они сумеют выжить, когда жукеры вернутся.

«Если я переживу эти игры», — подумал Эндер и надел маску. Она сомкнулась, как будто ладонь прижали к лицу. «Но ведь жукеры чувствуют себя иначе, — подумал Эндер. — Они не носят маски, у них просто такие лица. Интересно, дома, в своих мирах, они надевают маски людей, чтобы поиграть? А как они называют нас? Слизняками, потому что по сравнению с ними мы такие мягкие и маслянистые?»

— Берегись, слизняк! — крикнул Эндер.

Он едва видел Питера через дырки для глаз.

— Слизняк, да? — улыбнулся Питер. — Ну, жукер-мукер, сейчас посмотрим, как я разобью твою рожу.

Эндер не видел атаки, только понял, что Питер куда-то отошел. Маска лишила его периферийного обзора. Вдруг появилась боль — его резко ударили по голове, сбоку. Он потерял равновесие и упал.

— Плохо видишь, да, жукер? — смеялся Питер.

Эндер начал стаскивать маску. Питер поставил ногу на его пах.

— Не снимай, — приказал он.

Эндер снова натянул маску и убрал руки.

Питер надавил. Боль пронзила Эндера насквозь, и он согнулся пополам.

— Лежи ровно, жукер. Я собираюсь вивисектировать тебя. Наконец мы взяли одного из вас живым и теперь хотим узнать, как вы устроены.

— Питер, перестань, — попросил Эндер.

— «Питер, перестань». Очень хорошо. Значит, вы, жукеры, умеете угадывать наши имена. Вы можете разговаривать, как милые несчастные маленькие дети, хотите, чтобы мы полюбили вас и обращались с вами хорошо. Но это не сработает. Я знаю, кто ты такой на самом деле. Они хотели, чтобы ты был человеком, маленький Третий, но на самом деле ты жукер, теперь это видно всем.

Он убрал ногу, шагнул вперед и наклонился над братом, уперся коленом ему в живот как раз под ребрами и начал давить всем телом, сильнее и сильнее. Эндеру стало трудно дышать.

— Я могу убить тебя так, — прошептал Питер. — Просто давить и давить, пока ты не умрешь. А потом прикинусь, что не знал, больно ли тебе, что мы просто играли, и мне поверят, и все будет в порядке. А ты умрешь. Да, все будет в порядке.

Эндер не мог говорить: в легких почти не было воздуха. Питер способен на это. Возможно, сейчас он шутит, но когда-нибудь захочет сделать это всерьез.

— Я так и сделаю, — пообещал Питер. — Что бы ты там ни думал — сделаю. Тебя разрешили только потому, что я им понравился. Но я не подошел. А ты был лучше. Они думали, что ты лучше. Но мне не нужен младший брат, который лучше меня. Я не хочу Третьего.

— Я расскажу, — вмешалась Валентина.

— Никто тебе не поверит.

— Поверят.

— Тогда ты тоже мертва, моя миленькая маленькая сестренка.

— О да, — усмехнулась Валентина. — Они поверят этому. «Я не знал, что это убьет Эндрю. Он умер, но я не подумал, что это убьет и Валентину».

Давление уменьшилось.

— Хорошо. Не сегодня. Когда-нибудь вы не будете вместе. И тогда произойдет несчастный случай.

— Врешь! — крикнула Валентина. — Ты вовсе не собираешься ничего такого делать!

— Не собираюсь?

— И знаешь почему? — спросила она. — Ты мечтаешь со временем войти в правительство и хочешь, чтобы тебя избрали. А тебя не изберут, если твои противники откопают, что твои брат и сестра погибли от подозрительного несчастного случая, когда были совсем маленькими. А они откопают, потому что я написала письмо и оставила в секретном файле, который распечатают в случае моей смерти.

— Зачем этот дешевый блеф? — спросил Питер.

— Там сказано: я умерла не естественной смертью. Питер убил меня, и если он еще не убил Эндрю, то скоро сделает это. Этого недостаточно для судебного приговора, но хватит для провала на выборах.

— Теперь ты его монитор, — предупредил Питер. — Хорошенько следи за ним днем и ночью. А еще лучше — никогда не оставляй его одного.

— Мы с Эндером не дураки. И знаем все не хуже тебя. А кое-что даже и лучше. Мы страшно умные и толковые дети. Ты не самый умный из нас, Питер, ты просто самый большой.

— Ох, я знаю. Но придет день, когда ты забудешь — и он останется один. И вдруг ты вспомнишь, кинешься к нему, а он тут как тут, целый и невредимый. В следующий раз ты уже не будешь так беспокоиться и прибежишь не так быстро. И каждый раз он будет жив и здоров. И тогда ты подумаешь, что забыл я. Пройдут годы. А потом произойдет ужасный несчастный случай, и я найду его тело и буду горько рыдать над ним. Ты вспомнишь этот наш разговор, Вэлли, но тут же устыдишься, ибо будешь уверена, что я изменился, что это на самом деле несчастный случай и что жестоко напоминать мне слова, которые я сгоряча выпалил однажды в детской ссоре. Только это будет неправда. Я сделаю это, и он умрет, а ты не помешаешь мне. Продолжай верить, что я просто самый большой.

— Какое же ты дерьмо, — поморщилась Валентина.

Питер вскочил на ноги и прыгнул на нее. Она увернулась. Эндер сорвал маску. Питер шлепнулся на свою кровать и захохотал. Громко, но с настоящим чувством слезы брызнули у него из глаз.

— Ну, вы, ребята, какие же вы олухи, самые большие простаки на этой планете.

— Сейчас он скажет, что просто пошутил, — пожала плечами Валентина.

— Это не шутка — игра. Я могу заставить вас, ребята, поверить во что угодно. Могу управлять вами, как марионетками. — Голосом сказочного чудовища он прорычал: — Я разрублю вас на мелкие кусочки и выброшу их в мусорную яму! — Он снова засмеялся. — Самые большие простаки во всей Солнечной системе.

Эндер стоял, смотрел, как он смеется, и думал о Стилсоне, о том чувстве, которое сам испытывал, избивая врага. Вот кому следовало бы врезать так же. Он явно этого заслуживал.

Будто читая его мысли, Валентина прошептала:

— Нет, Эндер.

Питер вдруг перекатился на бок, слетел с кровати и встал в стойку.

— О да, Эндер, — сказал он. — В любое время, Эндер.

Эндер поднял правую ногу, снял ботинок и перевернул его.

— Посмотри сюда, на носок. Это кровь, Питер.

— Ох-ох! Я сейчас умру. Эндер убил гусеницу и теперь собирается убить меня.

Ничто не могло его пронять. Питер был убийцей в душе, и никто не знал об этом, кроме Валентины и Эндера.

Мать вернулась домой и вместе с Эндером поплакала над потерей монитора. Отец пришел домой и все повторял, какой это прекрасный сюрприз — у них такие замечательные дети, что правительство разрешило им иметь сразу троих, а теперь, после всего, не хочет никого забирать, так что их остается трое, они могут оставить Третьего… Эндер с трудом сдерживался, чтобы не закричать на него. «Я знаю, что я Третий, я знаю, если хотите, я уйду, чтобы вам не было так неловко перед всеми, мне жаль, что я потерял монитор и теперь у вас трое детей и нет очевидного объяснения — такое неудобство, — мне очень жаль, жаль, жаль».

Он лежал на кровати и смотрел вверх, в темноту. Он слышал, как на кровати над ним беспокойно ворочается Питер. Потом Питер соскользнул со своего второго этажа и вышел из комнаты. Эндер уловил журчащий звук сливаемой воды, потом силуэт Питера появился в дверном проеме.

«Он думает, что я сплю. Он хочет убить меня».

Питер подошел к кровати и, конечно, не стал залезать на свою. Вместо этого он сделал еще шаг и остановился около Эндера.

Но он не потянулся за подушкой, чтобы задушить брата. И у него не было оружия.

Он прошептал:

— Эндер, извини, мне очень жаль. Я знаю, каково это, мне правда жаль, я твой брат, я люблю тебя.

Много позже ровное дыхание Питера показало, что он спит. Эндер сорвал с шеи пластырь. И — во второй раз за этот день — заплакал.

— Сестра — наше слабое звено. Он ее по-настоящему любит.

— Знаю. Она может испортить все. Он просто не захочет оставлять ее.

— И что же делать?

— Надо убедить его, что пойти с нами он хочет больше, чем оставаться с ней.

— А как ты это сделаешь?

— Солгу ему.

— А если не сработает?

— Расскажу ему правду. Нам разрешено делать это в экстренных случаях. Мы ведь не можем все спланировать наперед, ты же знаешь.

Завтракал Эндер вяло. Он все прикидывал, что случится в школе. Как они встретятся со Стилсоном после вчерашней драки. Что будут делать Стилсоновы дружки. Наверное, ничего. Но если бы знать точно! Идти в школу не хотелось.

— Ты не ешь, Эндер, — заметила мать.

В столовую вошел Питер.

— Доброе утро, Эндер. Спасибо, что оставил свою намыленную мочалку прямо посреди душевой.

— Только ради тебя, — пробурчал Эндер.

— Эндрю, ты должен что-нибудь съесть.

Эндер протянул вперед руки, сомкнутые в запястьях. Жест означал: вам придется кормить меня через шланг.

— Очень смешно, — сказала мать. — Я целый день кручусь, а мои гениальные детки не обращают на меня внимания.

— Это твои гены сделали нас гениями, мам, — вмешался Питер. — От папы мы ничего такого унаследовать не могли.

— Я все слышу, — отозвался отец, не поднимая головы от сводки новостей, которую стол, как обычно, показывал за завтраком.

— Шутка не сработала бы, если б ты не слышал.

Стол загудел: кто-то пришел.

— Кто это? — спросила мать.

Отец нажал на клавишу, и на видеоэкране появился человек. Он был одет в военную форму, в единственную форму, которая еще что-то значила, — в комбинезон МФ, Международного флота.

— А я думал, что все кончилось, — вздохнул отец.

Питер ничего не сказал, только вылил молоко мимо своей овсянки.

Эндер подумал: «Может, теперь не нужно будет сегодня идти в школу?»

Отец приказал двери открыться и встал из-за стола.

— Я разберусь, — сказал он. — Ешьте.

Все остались на месте, но никто не ел. Через несколько минут отец возвратился в столовую, подошел к матери и увел ее с собой.

— Ты в большой глубокой луже, — сообщил Питер. — Они пронюхали, что ты сделал с этим Стилсоном, и собираются загнать тебя в тюрьму на астероиды.

— Мне только шесть, идиот. Я несовершеннолетний.

— Ты Третий, жаба. У тебя вообще нет прав.

Вошла Валентина. Растрепанные со сна волосы окружали ее лицо, словно нимб.

— А где папа и мама? Я сегодня слишком больна, чтобы идти в школу.

— Еще один устный экзамен, да? Оральный, — развеселился Питер.

— Заткнись, Питер, — вяло огрызнулась Валентина.

— Ты должна расслабиться и получать удовольствие, — ответил Питер. — Ведь могло быть хуже.

— Не знаю, куда уж хуже.

— Это мог быть анальный экзамен.

— Ух-ух, — презрительно бросила Валентина. — Так где все-таки папа с мамой?

— Беседуют с парнем из МФ.

По привычке она повернулась к Эндеру. Ведь столько лет они ждали: придет кто-то и скажет, что Эндер прошел, что Эндер нужен.

— Так и есть, посмотри на него, — сказал Питер. — Но ты знаешь, это ведь могу быть и я. До них могло дойти наконец, что из нашей семейки я самый лучший. — Питер был явно задет.

Дверь распахнулась.

— Эндер, — позвал отец, — пойди-ка сюда.

— Извини, Питер, — поддразнила Валентина.

Отец покачал головой:

— Дети, это не повод для шуток.

Эндер поплелся за отцом в прихожую. Когда они вошли, офицер Международного флота встал, но не протянул Эндеру руки.

Мать нервно крутила на пальце обручальное кольцо.

— Эндрю, — начала она. — Я никогда не думала, что ты способен затеять драку.

— Этот мальчик, Стилсон, сейчас в больнице, — продолжил отец. — Ты хорошо над ним поработал. Но бить ногой, Эндер… Не думаю, что это честно.

Эндер покачал головой. Он ожидал, что по поводу Стилсона придет человек из школы, но уж никак не офицер флота. Это оказалось серьезнее, чем он рассчитывая, но все равно не сомневался, что вчера поступил правильно и выбора не было.

— Молодой человек, можете ли вы как-то объяснить свое поведение? — спросил офицер.

Эндер снова покачал головой. Он не знал, что ответить, боялся быть откровенным, боялся, что его слова покажутся еще более чудовищными, чем действия. «Я согласен на любое наказание, — подумал он. — И давайте покончим с этим».

— Мы готовы рассмотреть смягчающие обстоятельства, — сказал офицер. — Но, должен заметить, вы вели себя не лучшим образом. Пинать в пах, бить снова по лицу, по телу, когда он уже валялся на земле… Это выглядело так, будто вы получали удовольствие. Будто вам нравилось.

— Это не так, — прошептал Эндер.

— Тогда почему вы это сделали?

— Там была его банда, — попытался объяснить Эндер.

— Ну? И это вас оправдывает?

— Нет.

— Объясните, почему вы продолжали его бить. Ведь вы уже победили.

— Когда я сшиб его с ног, то выиграл лишь первый бой. Я хотел выиграть все, все следующие, тут же, на месте, чтобы они оставили меня в покое.

Эндер ничего не мог с собой поделать: ему было слишком страшно, слишком стыдно за себя, он пытался сдержаться, но снова зарыдал. Он не любил плакать и плакал редко, а теперь — меньше чем за сутки — в третий раз. И каждый следующий раз был хуже. Расплакаться перед матерью и отцом, перед этим военным — это просто ужасно.

— Вы забрали у меня монитор, — всхлипнул Эндер. — Я должен был позаботиться о себе, разве не так?

— Попросил бы помощи у кого-то из взрослых… — начал отец.

Но тут офицер встал, пересек прихожую, подошел к Эндеру и протянул руку.

— Мое имя Графф, Эндер. Полковник Хайрам Графф. Я заведую начальным обучением в Боевой школе в поясе астероидов. Я пришел, чтобы пригласить тебя поступить в эту школу.

После всего…

— Но монитор…

— Последняя стадия тестирования — то, как ты поведешь себя, если забрать монитор. Мы не всегда поступаем так, но в твоем случае…

— И я прошел?

Мать скептически посмотрела на Граффа:

— Он прошел, отправив мальчика на больничную койку? А что бы вы сделали, если бы Эндрю убил его: дали б моему сыну медаль?

— Не так важно, что он сделал, миссис Виггин, важнее — почему. — Полковник Графф протянул ей папку, набитую бумагами. — Здесь все, что требуется. Ваш сын получил «добро» отборочной комиссии Международного флота. Конечно, у нас есть ваше письменное согласие, полученное в тот день, когда мальчик был зачат, иначе ему бы вообще не позволили родиться. С самого рождения он принадлежал нам. И он нам подходит.

Когда отец заговорил, его голос дрожал.

— Это жестоко с вашей стороны — дать нам понять, что вы в нем не нуждаетесь, а потом вот так прийти и забрать.

— И эта шарада с мальчиком Стилсонов, — добавила мать.

— Это не шарада, миссис Виггин. Пока мы не знали, что двигало Эндером, мы не могли быть уверены, что он не второй… Мы хотели понять смысл его действий. Вернее, то, какой смысл в них вкладывал сам Эндер.

— Почему вы называете его этим дурацким прозвищем? — Мать заплакала.

— Прошу прощения, миссис Виггин, но он сам себя так называет.

— Что вы собираетесь делать, полковник Графф? — спросил отец. — Просто взять его и выйти с ним за дверь?

— В зависимости… — начал Графф.

— От чего?

— От того, хочет ли Эндер пойти со мной.

Плач матери перешел в горький смех.

— Так он может решить сам? Как это мило с вашей стороны!

— Вы двое сделали свой выбор, когда Эндер был зачат. Но сам мальчик еще не мог выбирать. Мобилизованные становятся хорошим пушечным мясом, но офицеров мы набираем только из добровольцев.

— Офицеров? — переспросил Эндер.

И при звуке его голоса все остальные замолчали.

— Да, — кивнул Графф. — В Боевой школе учатся будущие капитаны космических кораблей, коммодоры флотилий и адмиралы флота.

— Не обманывайте ребенка! — рассердился отец. — Сколько мальчишек из вашей Боевой школы действительно поднимается на капитанский мостик?

— К сожалению, мистер Виггин, это секретная информация. Но я могу сказать вам, что ни один из ребят, продержавшихся в школе первый год, не остался без офицерского чина. И ни один не занимал должности ниже первого помощника капитана межпланетного корабля. А это очень большая честь, даже если служить в частях обороны в пределах нашей собственной Солнечной системы.

— Скольким удается продержаться первый год? — нетерпеливо спросил Эндер.

— Всем, кто этого хочет, — ответил Графф.

Эндер чуть не сказал: «Я хочу». Но тут же прикусил язык. Конечно, хорошо больше не ходить в школу, но это не главное: в школе скоро все образуется. Но избавиться от Питера — вот это уже серьезнее, может быть, это вопрос жизни и смерти! Но как оставить маму и папу… А Валентину… Стать солдатом? Эндер не любил драться. Ему не нравился стиль Питера — сильный против слабого, но и его собственный — умный против глупого — не нравился тоже.

— Я думаю, — сказал Графф, — что нам с Эндером стоит поговорить наедине.

— Нет, — отрезал отец.

— Я не заберу его, не дав вам еще раз поговорить с ним, — пообещал Графф. — И вы не можете остановить меня.

Несколько секунд отец враждебно смотрел на Граффа, потом встал и вышел. Мать задержалась на секунду, чтобы сжать руку Эндера. Выходя, она закрыла за собой дверь.

— Эндер, — начал Графф, — если ты пойдешь со мной, ты долго, очень долго не сможешь вернуться домой. В Боевой школе нет каникул. И туда не пускают посетителей. Полный курс обучения закончится, когда тебе будет шестнадцать лет, а первый отпуск ты получишь, при определенных обстоятельствах, когда тебе исполнится двенадцать. Поверь мне, Эндер, люди изменяются за шесть, за десять лет. Твоя сестра Валентина станет взрослой женщиной, когда ты увидишь ее снова, если, конечно, пойдешь со мной. Вы встретитесь как два незнакомца. Ты все еще будешь любить ее, Эндер, но не будешь знать. Видишь, я не пытаюсь убедить тебя, что это легко.

— Мама и папа?

— Я знаю тебя, Эндер, я внимательно познакомился с записями монитора. Ты не будешь скучать по своим родителям, то есть будешь, но недолго. И они тоже быстро забудут тебя.

Вопреки желанию Эндера слезы снова подступили к его глазам. Он отвернулся, но не поднял руки, чтобы вытереть их.

— Они очень любят тебя, Эндер. Но ты должен понять, чего им стоила твоя жизнь. Ты ведь знаешь, они оба из религиозных семей. Твоего отца при крещении нарекли именем Джон Пауль Вечорек. Он католик. И седьмой сын из девяти.

«Девять детей. Невозможно. Преступно».

— Хм, да. Так вот, люди совершают странные поступки ради религии. Ты знаешь про санкции, Эндер. Тогда они были не такими суровыми, но все же достаточно тяжелыми. Только первые два ребенка получали бесплатное образование, с каждым новым ребенком возрастали налоги. Когда твоему отцу исполнилось шестнадцать, он воспользовался Законом о неподчинившихся семьях, чтобы оставить свою семью, изменил имя и фамилию, отрекся от своей религии и поклялся иметь не более позволенных двух детей. И он нарушил бы клятву. Он поклялся, что его детям не придется пройти через тот стыд, те преследования, которые ему привелось пережить. Ты понимаешь?

— Он не хотел меня.

— Ну, видишь ли, в наши времена никто не хочет Третьего. Было бы странно ждать от них радости. Но твои отец и мать — особый случай. Они оба отреклись от веры своих отцов (твоя мать была из мормонов), но их чувства все еще амбивалентны. Ты знаешь, что значит «амбивалентны»?

— Работают в обе стороны.

— Они стыдятся того, что происходят из неподчинившихся семей, и скрывают это. Стыдятся до такой степени, что твоя мать боится говорить при посторонних, что родилась в штате Юта, чтобы ее не заподозрили. Твой отец отрицает свои польские корни, потому что Польша — до сих пор неподчинившаяся нация, и к ней применяются из-за этого международные санкции. Так что, понимаешь, третий ребенок, пусть даже рожденный по прямому распоряжению правительства, разрушит здание, которое они пытались возвести.

— Я знаю.

— Но на самом деле все еще более запутано. Твой отец все-таки назвал тебя в честь католического святого. Имей в виду, он сам крестил вас, всех троих, как только вас привозили из роддома домой. А твоя мать возражала. Они каждый раз ссорились из-за этого. Не потому, что она не хотела, чтобы вас крестили, а потому, что была против католического обряда. Они не смогли по-настоящему отказаться от своей религии. Ты стал символом их гордости: они сумели обойти закон и родить третьего ребенка. Но ты также и напоминаешь об их трусости: они не решились на неподчинение, которое все еще считают правильным, и рожать еще. А еще ты — причина их дискомфорта, так как мешаешь им прижиться в нормальном послушном обществе.

— Откуда вы все это знаете?

— Твои брат и сестра носили мониторы, Эндер. Ты не представляешь себе, насколько это чувствительный прибор. Мы подсоединяемся прямо к твоему мозгу и слышим все, что слышишь ты, даже если ты и не слушаешь, не понимаешь. Мы понимаем.

— Значит, мои родители и любят, и не любят меня?

— Они любят тебя. Вопрос в том, хотят ли они жить рядом с тобой. Твое присутствие в доме — это повод для постоянного беспокойства. Источник напряжения. Понимаешь?

— Но я не виноват.

— Конечно. Тут дело не в том, что ты делаешь, а в том, что ты есть и живешь с ними. Брат ненавидит тебя, ведь ты — живое доказательство того, что он недостаточно хорош. Родители стыдятся тебя, ибо ты олицетворяешь прошлое, от которого они пытаются отречься.

— Валентина любит меня.

— Всем сердцем. Полностью, незамутненно. Она предана тебе, а ты обожаешь ее. Я говорил, что это будет нелегко.

— А что там будет?

— Тяжелая работа. Учеба, как в здешней школе, только мы больше налегаем на математику и программирование. Военная история. Стратегия и тактика. И прежде всего боевая комната.

— А это что?

— Военные игры. Все учащиеся школы объединены в армии. День за днем в невесомости разыгрываются сражения. Никто никому не делает больно, важны победа или поражение. Каждый начинает рядовым, подчиняется приказам. Мальчики постарше — ваши офицеры, обязанные тренировать вас и командовать вами в бою. Больше я не могу тебе рассказывать. Это похоже на игру в жукеров и астронавтов, только с настоящим оружием и товарищами, сражающимися рядом, а твоя судьба, да и судьба человечества, будет зависеть от того, как ты учился, как ты научился сражаться. Это тяжелая жизнь, и у тебя не будет нормального детства. Но, видишь ли, у тебя, с твоим разумом и положением Третьего, нормального детства не будет все равно.

— Только мальчики?

— Несколько девочек. Им реже удается пройти отбор. Слишком много столетий эволюции работают против них. И ни одна из них не похожа на Валентину. Но ты найдешь там братьев, Эндер.

— Таких, как Питер?

— Питера не приняли, Эндер, по тем самым причинам, по которым ты ненавидишь его.

— Я его не ненавижу, я просто…

— Боишься. Ну, знаешь ли, Питер не так уж плох. Он был самым лучшим из тех, за кем мы наблюдали. Мы попросили твоих родителей, чтобы следующей была девочка (они и так собирались это сделать), в надежде, что Валентина заменит Питера, если будет мягче его. Она оказалась слишком мягкой. И тогда мы заказали тебя.

— Наполовину Валентину, наполовину Питера.

— Если получится.

— А получилось?

— Насколько мы можем судить. У нас хорошие тесты, Эндер. Но они не говорят нам всего. По сути, когда доходит до дела, они ничего нам не говорят. Но они все же лучше, чем ничего. — Графф наклонился и взял руки Эндера в свои. — Эндер Виггин, если бы я выбирал для тебя лучшее, счастливейшее будущее, то посоветовал бы оставаться дома. Есть вещи похуже, чем быть Третьим или иметь старшего брата, который никак не может решить, кто он — человек или шакал. И Боевая школа — одно из этих «похуже». Но ты нужен нам. Сейчас жукеры кажутся тебе забавой, Эндер, но в прошлый раз они чуть не стерли нас с лица Земли. Хуже того, малыш. Они застали нас врасплох, они превосходили нас численностью и вооружением. И спасло нас только то, что флотом командовал самый лучший полководец, какой только мог быть. Зови это судьбой, божьей волей, дурацким везением, но у нас был Мэйзер Ракхейм.

Однако теперь его нет, Эндер. Мы собрали все, что могло сотворить человечество, и создали флот, по сравнению с которым те их войска выглядят так же безобидно, как стайка ребятишек, плещущихся в бассейне. У нас есть кое-какое новое оружие. Но всего этого мало, ибо за восемьдесят лет, прошедших с последней войны, они наверняка тоже успели подготовиться. Нам нужны самые лучшие люди, и как можно скорее. Будешь ты на нас работать или нет — пока неизвестно. Не исключено, что ты сломаешься, не выдержав напряжения. Может быть, это разрушит твою жизнь. Возможно, ты возненавидишь меня за мой сегодняшний визит. Но пока есть надежда, что именно благодаря тебе человечество выживет, а жукеры навсегда оставят нас в покое, я буду настаивать на том, чтобы ты сделал это. Чтобы пошел со мной.

Эндер никак не мог сфокусировать взгляд на полковнике Граффе. Этот человек казался ему таким маленьким, что его можно взять кончиками пальцев и положить в карман. Оставить все и отправиться туда, где тяжело и нет Валентины, папы и мамы!..

А потом он подумал о тех фильмах про жукеров, которые должен был смотреть каждый по меньшей мере раз в год. Уничтожение Китая, битва в Поясе. Смерть, страдания, страх. И Мэйзер Ракхейм, его блистательные маневры и контрманевры, благодаря которым он уничтожил вражеский флот, вдвое превосходивший Земной по численности и еще вдвое — по огневой мощи. Маленькие кораблики людей казались такими хрупкими и слабыми. Дети, воюющие со взрослыми. Но люди победили.

— Мне страшно, — спокойно сказал Эндер. — Но я пойду с вами.

— Повтори, — попросил Графф.

— Я ведь для этого рожден, разве нет? Если я не пойду, то зачем живу?

— Не годится, — покачал головой полковник.

— Я не хочу идти, — сказал Эндер. — Но пойду.

Графф удовлетворенно кивнул:

— Ты еще можешь отказаться, пока не сел со мной в машину. После этого ты поступишь в распоряжение Международного флота. Понял?

Эндер кивнул.

— Хорошо. Давай скажем им.

Мать заплакала. Отец крепко прижал его к себе. Валентина поцеловала его, и ее слеза капнула ему на щеку. Питер пожал ему руку и сказал:

— Ты везучий маленький балбес.

Собирать было нечего. Никаких личных вещей.

— В школе тебе выдадут все, что надо, от формы до компьютера. А игрушки… Там только одна игра.

— До свидания, — сказал Эндер своей семье.

Он потянулся вверх, взял за руку полковника Граффа и вместе с ним вышел за дверь.

— Убей за меня парочку жукеров, — крикнул Питер.

— Я люблю тебя, Эндрю, — прошептала мать.

— Мы будем писать тебе, — пообещал отец.

И уже садясь в машину, он услышал крик Валентины:

— Возвращайся ко мне! Я буду любить тебя всегда!

— Работая с Эндером, мы должны соблюдать очень шаткое равновесие. С одной стороны, необходимо изолировать его настолько, чтобы он сохранил способность к творчеству, — иначе он приспособится к системе и мы потеряем его. С другой стороны, нужно развить в нем способности лидера.

— Когда его назначат, он сможет командовать.

— Это не так просто. Мэйзер Ракхейм мог управляться со своим маленьким флотом и победить. Но к тому времени, когда начнется война, работы будет слишком много, даже для гения. Флот очень разросся. Эндер должен научиться четко работать с подчиненными.

— О боже. Он должен быть и гением, и милым добрым парнем.

— Не добрым. Добрый позволит жукерам проглотить нас.

— Ты хочешь изолировать его?

— Он будет отделен от всех остальных ребят, как стеной, прежде чем мы достигнем школы.

— Не сомневаюсь. Я буду ждать тебя там. Я видел запись того, что он сделал с тем парнем, Стилсоном. Ты везешь очень милого мальчонку.

— Не ехидничай. Он на самом деле милый. Но не беспокойся. Это мы быстро устраним.

Иногда мне кажется, что тебе нравится ломать всех этих маленьких гениев.

— Это особое искусство, и я хорошо им владею. Нравится ли оно мне? Пожалуй. Ведь я снова собираю их по кусочкам и делаю лучше, чем прежде.

— Ты чудовище.

— Спасибо. Значит ли это, что я получил повышение?

— Всего лишь медаль. Наш бюджет не резиновый.

Говорят, невесомость может привести к потере ориентации, особенно у детей, так как у них слабее развито чувство направления. Но Эндер потерял ориентацию прежде, чем покинул поле притяжения Земли. Еще до того, как они запустили челнок.

В этой группе было девятнадцать других мальчишек. Они выпрыгивали из автобуса на эскалатор. Они разговаривали и шутили, толкались и хохотали. Эндер молчал. Он заметил, что Графф и другие офицеры наблюдают за ними. Анализируют. «Все, что мы делаем, важно, — понял Эндер. — То, что они смеются. То, что я не смеюсь».

Он подумал, не нужно ли ему вести себя, как остальные ребята, но не мог сочинить ни одной шутки, а их шутки не казались ему смешными. Он не знал, чему они радуются, ему было невесело. Он боялся, и страх делал его серьезным.

На него надели форму — цельнокроеный комбинезон. Казалось странным не чувствовать ремня на талии. В новой одежде Эндер ощущал себя одновременно мешковатым и голым. Всюду работали телевизионные камеры. Словно длинномордые животные, они высовывались из-за плеч согнувшихся, скрюченных людей. Операторы двигались медленно, кошачьим шагом, чтобы камера не дергалась, а шла мягко. Эндер поймал себя на том, что тоже перешел на мягкий шаг.

Мальчик представил себе, что он на телевидении и дает интервью. Ведущий задает вопросы. «Как вы себя чувствуете, мистер Виггин?» — «В общем, неплохо, только очень хочу есть». — «Хотите есть?» — «О да. Они не дают нам есть двадцать часов перед запуском». — «Как интересно. А я и не знал». — «Все мы здесь здорово голодны, если на то пошло». И все это время, все интервью Эндер и парень с телевидения будут бок о бок мягко скользить перед операторами, двигаясь длинными кошачьими шагами. В первый раз Эндер почувствовал, что ему смешно, и улыбнулся. Ребята рядом с ним тоже смеялись, но по другой причине. «Они думают, что я улыбаюсь их шуткам! — подумал Эндер. — Но мои мысли гораздо смешнее».

— Поднимайтесь по лестнице по одному, — сказал один из офицеров. — Когда увидите ряд с пустыми сиденьями, занимайте любое. Там нет мест около окна.

Это была шутка. Ребята засмеялись.

Эндер шел одним из последних, хотя и не самым последним. Телекамеры все еще были наведены на лестницу. «Увидит ли Валентина, как я исчезаю в недрах челнока?» Он подумал, может, помахать ей рукой или подбежать к оператору и спросить: «Можно я попрощаюсь с Валентиной?» Он не знал, что, если бы он и сделал это, цензура вырезала бы его слова. Мальчики, улетающие в Боевую школу, должны быть героями. Они не могут тосковать по кому бы то ни было. Эндер знал о цензуре, но понимал, что сорваться и побежать к телекамерам будет неправильно.

Эндер поднялся на короткий мостик, ведущий к двери челнока, заметил, что стена справа покрыта ковром, совсем как пол. Вот здесь и началась потеря ориентации. Он представил себе, что стена — это пол и он идет по стене. Добрался до второй лестницы и увидел, что вертикальная поверхность за ней тоже покрыта ковром. «Я карабкаюсь по полу. Шаг за шагом».

А потом, просто ради смеха, представил, что спускается вниз по стене. Сев на место, понял вдруг, что крепко держится за края сиденья, несмотря на то что гравитация плотно прижимала его к креслу.

Остальные мальчики слегка подпрыгивали на пружинистых сиденьях, дразнились, толкались, кричали. Эндер осторожно вытащил привязные ремни, прикинул, как они должны соединяться, обхватывая пах, талию и плечи. Он представил себе, как перевернутый корабль балансирует на поверхности Земли, как огромные пальцы удерживают его на месте. «Но мы ускользнем, — подумал он. — Мы упадем с этой планеты».

Тогда он не осознал значения этой мысли. И только потом, позже, вспомнил, что еще до того, как оставил Землю, впервые подумал о ней как о планете, одной из сотен других, не принадлежащей ему.

— О, ты уже сообразил, — сказал Графф, стоявший рядом на лестнице.

— Летите с нами? — спросил Эндер.

— Обычно я спускаюсь вниз, чтобы прихватить рекрутов, — ответил Графф. — Я все-таки старший офицер. Администратор школы. Нечто вроде завуча. Они сказали мне, чтобы я возвращался, иначе останусь без работы.

Он улыбнулся, и Эндер улыбнулся в ответ. Ему было уютно с Граффом. Графф хороший. И еще он завуч Боевой школы. Эндер слегка расслабился. По крайней мере у него будет там друг.

Они пристегнулись — те из ребят, кто в отличие от Эндера не сообразил сделать это раньше. Потом ждали еще час, пока телевизионщики показывали взлет челнока, рассказывали об истории космических перелетов и рассуждали о возможном будущем и о больших кораблях Международного флота. Очень скучно и утомительно. Эндер видел такие фильмы раньше. Только раньше он не был пристегнут к сиденью внутри самого настоящего челнока. И не свисал вниз головой с живота матери-Земли.

А запуск оказался совсем не страшным, хотя и пощекотал нервы. Тряска, несколько секунд паники — а вдруг это первый сорвавшийся запуск за всю историю челноков? Из фильмов никогда не узнаешь, как много неприятностей можно пережить, лежа на спине в мягком кресле.

А потом все кончилось, и Эндер повис на ремнях в невесомости.

Поскольку он почти сразу потерял ориентацию, то не удивился, когда увидел, как Графф ползет по лестнице задом наперед, словно спускается к носу челнока. Не забеспокоился и тогда, когда Графф зацепился ногами за скобу, оттолкнулся руками и встал, как в обычном аэроплане.

Но некоторым было тяжело. Один из мальчиков издал характерный звук, и Эндер понял, почему им запретили есть что-либо за двадцать часов до запуска. Рвота в невесомости — вещь своеобразная.

Самому Эндеру нравилась игра Граффа с гравитацией, и он решил продолжить ее, вообразив, что Графф свисает вниз головой из центрального прохода, а потом переменил точку зрения и увидел его торчащим перпендикулярно из стены. «Притяжение может действовать в любую сторону. Так, как я хочу. Я могу заставить Граффа стоять на голове, и он даже не узнает об этом».

— Что тут смешного, Виггин?

Голос Граффа был злым и резким. «Что-то я сделал не так, — подумал Эндер. — Может, рассмеялся вслух?»

— Я задал тебе вопрос, солдат! — пролаял Графф.

«Ах да. Началось обучение». Эндер видел по телевизору несколько фильмов о военных, и там всегда много кричали, особенно во время подготовки, прежде чем солдат и офицер становились добрыми друзьями.

— Да, сэр, — ответил Эндер.

— Тогда отвечай!

— Я вообразил, что вы висите вниз головой, зацепившись ногами, и подумал, что это смешно.

Сейчас, под холодным взглядом Граффа, это казалось просто глупостью.

— Тебе, я думаю, это смешно. А кому-нибудь еще?

В ответ прозвучало бормотание, в котором можно было различить несколько «нет».

— А почему, собственно, нет? — Графф окинул их всех презрительным взглядом. — Мусорные головы, вот что мы выявили в этом запуске. Идиоты с куриными мозгами. Только у одного хватило ума понять, что в невесомости можно выбирать то направление, какое считаешь нужным. Ты понимаешь это, Шафтс?

Мальчик кивнул.

— Нет, не понимаешь. Конечно, не понимаешь. Не только дурак, но и лжец к тому же. Только у одного парня есть хоть какие-то мозги — у Эндера Виггина. Получше приглядитесь к нему, маленькие мальчики. Он станет коммодором, когда вы еще не вылезете из пеленок. Потому что он работает головой, а вам лишь бы играть да баловаться.

Все пошло наперекосяк с самого начала. По логике, Граффу следовало посмеяться над ним, а не выставлять его лучшим. Они должны были оказаться сначала по разные стороны, чтобы потом стать друзьями.

— Большинство из вас просто вылетит вон. Привыкайте к этой мысли, маленькие мальчики. Большинство из вас кончит Пехотной школой, потому что вам недостанет мозгов, чтобы управиться с пилотированием в глубоком космосе. Большинство из вас не стоит денег, затраченных на доставку в Боевую школу, ибо в вас нет нужных качеств. Однако кто-то может справиться и все же принести хоть какую-то пользу человечеству. Но на вашем месте я не очень бы на это рассчитывал. Я бы поставил только на одного.

Внезапно Графф сделал заднее сальто, поймал лестницу руками, оттолкнулся от нее ногами и сделал бы стойку на голове, если бы пол был внизу, или повис на руках, если пол оказался бы сверху. Перебирая руками, добрался до своего места.

— Похоже, ты сделал карьеру, — сказал мальчик, сидевший рядом.

Эндер покачал головой.

— Ты что, не хочешь даже разговаривать со мной? — обиделся мальчик.

— Зря ты говорил все это, — прошептал Эндер.

И почувствовал, как заболела макушка. И опять. Кто-то хихикал за его спиной. Мальчик, сидевший прямо за ним, наверное, отстегнул свои ремни. Опять удар по голове. «Перестань, — подумал Эндер, — я ничего тебе не сделал».

Снова удар по голове. Эти мальчишки издеваются. А Графф что, не видит? Он собирается остановить их или нет? Новый удар. Еще сильнее. По-настоящему больно. Но где же Графф?

Потом вдруг Эндер все понял. Графф намеренно спровоцировал их. Это было куда хуже того, что он видел по телевизору. Когда сержант издевается над тобой, остальные ребята принимают твою сторону. Когда офицер отдает тебе предпочтение, они начинают ненавидеть тебя.

— Эй, говноед, — послышалось сзади, и его опять ударили по голове. — Как тебе это нравится? Эй, супермозг, кайфуешь?

Последовал еще один удар, такой сильный, что Эндер чуть не заплакал от боли.

Если это Графф подставил его, никто Не поможет, придется справляться самому. Эндер приготовился к следующему удару. «Сейчас», — подумал он. И — да, его ударили. Было больно, но он уже прикинул, когда будет еще удар. Вот. Как раз, точно. «Ты готов», — подумал Эндер.

И когда сосед сзади снова потянулся, чтобы ударить, Эндер вскинул обе руки, схватил мальчика за запястье и изо всех сил рванул руку вниз.

При нормальной силе тяжести мальчик врезался бы в спинку кресла и здорово ушиб себе грудь. В невесомости же он сорвался со своего места и, кувыркаясь, полетел к потолку. Эндер не ожидал этого, так как не сообразил, насколько нулевая гравитация увеличивает даже его детскую силу. Мальчик пролетел по воздуху, врезался в потолок, потом, уже внизу, в кресло одного из своих товарищей, а затем, размахивая руками, вылетел в проход и едва успел вскрикнуть, как ударился о переборку пилотской кабины. Его левая рука при этом неестественно подвернулась вниз.

Все это длилось какие-то секунды. Графф оказался рядом, поймал парня и ловко стащил его по проходу к остальным.

— Левая рука. По-моему, перелом, — сказал он.

Через минуту мальчику уже дали обезболивающее, осторожно уложили его, и один из офицеров начал напылять на сломанную руку гипс.

Эндера тошнило. Он хотел только остановить руку. Нет! Нет, он хотел сделать ему больно и потянул изо всех сил. Жаль, что получилось так очевидно, но мальчик чувствовал именно такую боль, какой жаждал Эндер. Невесомость лишь усугубила ситуацию, вот и все. «Я Питер. Я точно такой, как он». Эндер ненавидел себя.

Графф стоял в дверях кабины.

— Ну, что же до вас так медленно доходит? Ваши жидкие мозги еще не переварили очевидного? Вас привезли сюда, чтобы сделать солдатами. В ваших старых школах, в бывших семьях вы, наверное, считались крупной рыбой, крепкими и хитрыми парнями. Но мы отбираем лучших из лучших, и только с такими людьми вам теперь придется иметь дело. И когда я говорю, что Эндер Виггин — лучше всех, понимайте намек, пустоголовые. Не связывайтесь с ним. Уже случалось, что в Боевой школе погибали маленькие мальчики. Я понятно объяснил?

Весь остаток дороги было очень тихо. Мальчик, сидевший рядом с Эндером, старался не касаться его.

«Я не убийца, — повторял себе Эндер снова и снова. — Не Питер. Не важно, что он говорит, я не буду. Не хочу. Я не такой. Я только защищался и очень долго терпел. Ждал. Я не то, что он сказал».

Голос из динамика объявил, что они приближаются к школе. Двадцать минут ушло на то, чтобы сбавить скорость и войти в док. Эндер продолжал сидеть на месте. Остальные, в общем довольные, что он остался позади, карабкались вверх по лестнице в том направлении, которое было низом, когда они причалили. Эндер наконец последовал за ними. Графф ждал в конце узкой трубы, ведущей из челнока в сердце Боевой школы.

— Ну, как тебе понравился полет, Эндер? — весело спросил Графф.

— Я думал, вы мой друг. — Несмотря на все усилия, голос Эндера дрожал.

Графф посмотрел на него слегка озадаченно:

— С чего ты взял это, Эндер?

— Потому что вы… Потому что вы говорили со мной хорошо и честно. Потому что вы не лгали.

— А я и сейчас не лгу, — сказал Графф. — В мои обязанности не входит быть другом. Я должен создавать лучших в мире солдат. Лучших в истории войн. Нам нужен Наполеон; Или Александр. Только Наполеон под конец проиграл, а Александр быстро сгорел и умер молодым. Нам нужен Юлий Цезарь. Но он хотел стать диктатором, и его за это убили. Нам нужен военный гений без недостатков. И моя задача — сотворить такого гения, а также мужчин и женщин, которые станут его помощниками. И нигде не сказано, что я должен становиться другом маленьких мальчиков.

— Вы заставили их ненавидеть меня.

— Ну и что? Что ты теперь будешь делать? Забьешься в угол? Начнешь лизать их маленькие задницы, чтобы они тебя снова полюбили? Только одно может заставить их перестать ненавидеть тебя. Ты должен делать все, что умеешь, причем здорово, чтобы они не могли тебя не замечать. Я сказал, что ты сильнее всех. И тебе лучше стать таким.

— А если не смогу?

— Тогда плохо. Слушай, Эндер. Мне действительно жаль тебя. Ты одинок и напуган. Но жукеры все еще там, в космосе. Десять, сто, миллион чужаков, несметные миллионы, насколько нам известно. У них есть миллиард кораблей и неизвестное нам оружие. Они горят желанием использовать это оружие, чтобы уничтожить нас. Речь идет не о судьбах мира, Эндер. Только о нас, только о человечестве. Если мы все погибнем, это не повлияет на весь остальной мир, природа просто перейдет на другую ступень эволюции. Но человечество не хочет умирать. Как вид оно развивалось, чтобы выжить. И мы просто обязаны выкладываться настолько, чтобы хотя бы раз в несколько поколений рождался гений. Тот, кто изобретет колесо. И огонь. И полет. Тот, кто построит город, создаст нацию, империю. Ты хоть что-нибудь из этого понимаешь?

Эндеру казалось, что понимает, но он не был уверен и потому промолчал.

— Нет. Конечно, нет. Постараюсь объяснить попроще. Люди свободны, кроме тех случаев, когда в них нуждается человечество. Похоже, человечество нуждается в тебе. Думаю, оно нуждается и во мне: я должен определить, на что вы годитесь. Мы оба можем совершать поступки, достойные презрения, Эндер, но если с нашей помощью человечество выживет, значит, мы выполним свое предназначение.

— Выходит, мы лишь орудия?

— Отдельные человеческие существа и есть орудия, которыми пользуются другие, чтобы сохранить вид.

— Это ложь.

— Нет. Это просто полуправда. Об остальном можешь не беспокоиться, пока мы не выиграем войну.

— Война будет окончена прежде, чем я вырасту.

— Надеюсь, что ты ошибаешься, — заметил Графф. — Между прочим, этим разговором ты вредишь себе. Остальные ребята, без сомнения, говорят сейчас друг другу, что этот Эндер Виггин опять подлизывается к Граффу. Если о тебе пойдет слух, что ты любимец учителей, считай, что ты выбыл из игры.

«Иными словами, уходи и оставь меня в покое».

— До свидания, — сказал Эндер и, перебирая руками, двинулся по тоннелю вслед за остальными мальчиками.

Графф смотрел, как он уходит.

Один из учителей рядом с ним спросил:

— Это он?

— Бог знает, — ответил Графф. — Но если нет, лучше бы это выяснилось поскорее.

— Может быть, он совсем не тот, кто нам нужен, — сказал учитель.

— Возможно. В этом случае, Андерсон, для меня Бог — жукер. И можешь меня цитировать.

— Конечно.

Они немного постояли молча.

— Андерсон!

— М-м-м-м?

— Малыш не прав. Я его друг.

— Знаю.

— Он чист. У него золотое сердце.

— Я читал доклады.

— Андерсон, подумай, что мы сделаем с ним?

Андерсон был тверд.

— Мы сделаем из него лучшего полководца за всю историю человечества.

— А потом взвалим ответственность за судьбу мира на его плечи. Ради него самого я надеюсь, что он не подойдет. Надеюсь.

Да не беспокойся так. Жукеры могут перебить нас всех прежде, чем он окончит школу.

Графф улыбнулся:

— Правильно. Что ж, мне уже полегчало.

— Прими мое восхищение. Сломанная рука — это штрих настоящего мастера.

— Все произошло случайно.

— Неужели? А я-то уже объявил тебе благодарность в приказе.

— Это было чересчур. Второй маленький ублюдок стал героем. Это может напрочь сорвать подготовку остальных. Я надеялся, он позовет на помощь.

— На помощь? Я думал, ты больше всего ценишь в нем то, что он сам справляется со своими трудностями. Когда он там, наверху, столкнется с вражеским флотом, ему никто не сможет помочь, даже если он позовет.

— Да кто ж мог знать, что чертов сосунок вылетит из кресла и врежется прямо в переборку?

— Еще один красочный пример идиотизма военных. Если бы у тебя были хоть какие-то мозги, ты сделал бы настоящую карьеру. Стал бы страховым агентом, например.

— Тоже мне супермозг!

— Тебе придется свыкнуться с тем, что мы — второй сорт. И что судьба человечества в наших руках. Это дает такое восхитительное ощущение власти, не правда ли? И особенно потому, что, если мы проиграем, нас просто некому будет критиковать.

— Никогда об этом не думал. Но лучше не проигрывать.

— Посмотрим, как Эндер справится с этим. Если мы его уже потеряли, если он не сможет, кто следующий? Кто еще?

— Я составлю тебе список.

— А на досуге подумай, как спустить Эндера с привязи.

— Я тебе уже говорил. Его нужно полностью изолировать. Он должен убедиться, что ни при каких обстоятельствах ему никто никогда ни в чем не поможет. Если он решит, что есть легкий путь, он потерян.

— Ты прав. Если, к примеру, он поверит, что у него есть друг, это будет конец.

— Ему можно иметь друзей. Нельзя иметь родителей.

Когда Эндер появился в комнате, все остальные уже выбрали себе койки. Он остановился на пороге, глядя на единственную не занятую кровать, нижнюю у двери. Потолок был низкий. Эндер мог достать его, подняв руку. Нижние койки едва поднимались над полом. Мальчики молча наблюдали. Сначала Эндер подумал, что, позволяя уложить себя на худшее место, он тем самым провоцирует их на новые издевки, но не мог придумать, как выкрутиться из этого положения.

Наконец он широко улыбнулся.

— Эй, спасибо, — сказал он без всякого сарказма, так искренне, словно они оставили ему лучшее место. — А я думал, мне придется просить нижнюю койку у двери.

Он сел и посмотрел на открытую тумбочку в изголовье кровати. С внутренней стороны дверцы была приклеена бумага с инструкцией: «Положите руку на сканер в головах вашей койки и повторите свое имя дважды».

Эндер отыскал сканер (листок прозрачного пластика), положил на него левую руку и сказал:

— Эндер Виггин. Эндер Виггин.

Сканер на мгновение загорелся зеленым светом. Эндер закрыл свою тумбочку и попробовал открыть ее. Не смог. Тогда он снова положил руку на сканер и произнес:

— Эндер Виггин.

Тумбочка распахнулась. А еще открылись три отделения шкафа.

В одном из них лежали четыре таких же комбинезона, как и тот, что был на нем, один белый, парадный. Во втором отделении оказалась маленькая парта, как в школе. Значит, с учебой не покончено. А в третьем, самом большом, находилась необыкновенно шикарная вещь. На первый взгляд она напоминала скафандр, настоящий скафандр, со шлемом и перчатками, но в нем не было воздушной прокладки. Это был нарядный комбинезон на толстой мягкой подкладке, снаружи очень жесткий.

И еще там лежал пистолет. Выглядел он совсем как лазер — с дулом из цельного куска толстого прозрачного стекла. Но, конечно, они не выдают детям боевое оружие.

— Это не лазер, — объяснил кто-то.

Эндер поднял голову. Он не встречал этого человека раньше. У незнакомца было молодое доброе лицо.

— …Но дает достаточно широкий и хорошо сфокусированный луч, — продолжал он. — Ты можешь прицелиться и посадить на стену, находящуюся за сто метров, трехдюймовый круг света.

— А зачем это нужно? — спросил Эндер.

— Это одна из игр, в которые мы играем во время отдыха. Кто-нибудь еще открыл свои тумбочки? — Незнакомец огляделся. — Я хочу знать, выполнили вы инструкцию, закодировали свои руки и имена? Вы не сможете открыть свои шкафы, пока не сделаете этого. Здесь вы будете жить весь первый год учебы в Боевой школе, так что устраивайтесь. Обычно мы разрешаем вам выбрать старшего офицера и поселить его на нижней койке у двери, но, как я заметил, место уже занято. Код изменить нельзя. Так что подумайте. Обед через семь минут. Пойдете по световым точкам на полу. Ваши цвета — красный, желтый, желтый. Куда бы вас ни хотели направить, это всегда будет красный, желтый, желтый — три точки рядом, и вы должны следовать по ним. Ну, какой у вас световой код, ребятки?

— Красный, желтый, желтый.

— Очень хорошо. Мое имя Дэп. На ближайшие несколько месяцев я ваша мама.

Мальчики рассмеялись.

— Смейтесь, если хотите, но запоминайте. Если вы потеряетесь, заблудитесь в школе, что вполне возможно, не пытайтесь открывать все двери подряд. Некоторые из них ведут наружу. — Снова смех. — Лучше найдите кого-нибудь и скажите, что ваша мама Дэп, и меня отыщут. Или назовите ваш цвет, и вам высветят дорожку, ведущую домой. Если у вас есть проблемы, приходите ко мне, поговорим. Помните: я здесь единственный человек, которому платят за то, чтобы он обращался с вами хорошо. Но не слишком. Любителю дерзить придется долго чинить свою физиономию. О’кей?

И все засмеялись. Дэп сразу обрел полную комнату друзей. Нетрудно покорять сердца перепуганных ребятишек.

— Скажите, где находится низ?

Они показали ему.

— О’кей. Корабль вращается, и это заставляет вас думать, что низ — там. На самом деле он поворачивается вот в том направлении. И если идти туда достаточно долго, то можно вернуться к тому месту, откуда отправился. Только я не советую. Потому что в той стороне живут учителя, а там, наверху, — старшие ребята, а они не любят, когда всякие свежезапущенные суют нос в их дела. Вы рискуете получить пинок под зад. То есть вы его обязательно получите, если полезете туда. И уж тогда не бегите ко мне с плачем. Понятно? Это Боевая школа, а не ясли.

— Что же нам тогда делать? — спросил очень маленький негритенок, занимавший верхнюю койку рядом с Эндером.

— Если вы не хотите, чтобы вас пинали, придумайте сами, как этого избежать. Но предупреждаю: убийство — это серьезное нарушение правил. И всякое серьезное повреждение тоже. Я слышал, по дороге сюда уже появилась одна сломанная рука. Если подобное повторится, кто-то вылетит на лед. До вас дошло?

— А что значит «вылететь на лед»? — спросил мальчик с загипсованной рукой.

— Попасть на холод. Отправиться обратно на Землю. Вылететь из Боевой школы.

Никто не смотрел на Эндера.

— Так что, ребята, если кто-нибудь из вас хочет делать пакости, он должен хотя бы делать их ловко, о’кей?

Дэп ушел. Они все еще не смотрели на Эндера.

Эндер чувствовал, как откуда-то изнутри поднимается страх. Ему было не жалко того парня, которому он сломал руку. Очень уж тот напоминал Стилсона. И, как Стилсон, уже собирал банду, в основном из самых больших ребят. Они смеялись чему-то в дальнем конце комнаты, и время от времени кто-нибудь из них поворачивался, чтобы посмотреть на Эндера.

Эндер всем сердцем рвался домой. Происходившее здесь не имело ничего общего со спасением мира. Теперь у него не было монитора. Он был беззащитен. Ему снова придется противостоять банде, только теперь они живут в одной комнате. Снова Питер, но уже нет Валентины.

Страх не покинул его и во время обеда: в столовой никто не подсел к нему. Ребята болтали обо всем понемногу: о большом табло на стене, о еде, о старших мальчиках. Эндер только наблюдал из своего угла.

На табло светился рейтинг армий. Число побед и поражений, результаты недавних игр. Некоторые из ребят постарше, очевидно, держали пари на результат следующей игры. У двух армий, Мантикор и Гадюк, не было счета последней игры: их колонки мигали. Эндер решил, что они, должно быть, играют сейчас.

Он заметил, что старшие ребята стоят группами по цвету формы. Иногда разговаривали двое или трое в формах разного цвета, но обычно мальчики держались своих. Запущенные — его собственная группа и две или три компании постарше — были одеты в простые голубые комбинезоны. Но большие, те, кто уже был в командах, носили разноцветную одежду. Эндер попытался догадаться, какой цвет соответствует названию каждой армии. Он сразу вычислил Скорпионов и Пауков, а потом Пламя и Прилив.

Большой мальчик подошел и сел рядом с ним. По-настоящему большой, лет двенадцати или тринадцати. Он уже был похож на взрослого.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — отозвался Эндер.

— Я Мик.

— Эндер.

— Это имя?

— Когда я был маленький, меня так звала сестра.

— Неплохое имя для этого места, Эндер — это тот, кто заканчивает.

— Надеюсь.

— Эндер, ты жукер в своей группе?

Эндер пожал плечами.

— Я заметил, что ты ешь совсем один. В каждом запуске есть такой парень, с которым никто не хочет иметь дела. Иногда мне кажется, что учителя делают это нарочно. Учителя — не самые милые люди. Ты это заметишь.

— Да.

— Так ты жукер?

— Наверное, да.

— Ну, не стоит расстраиваться из-за этого. — Он отдал Эндеру свою булочку и взял у него пудинг. — Ешь калорийную пищу и станешь сильным.

Мик набросился на пудинг.

— А ты? — спросил Эндер.

— Я? Я ничто. Вонь в системе кондиционирования. Я всегда тут, только большую часть времени никто об этом не знает.

Эндер слабо улыбнулся.

— Да, смешно, но это не шутка. Я здесь ничем не стал. И теперь слишком большой. Они собираются отослать меня в следующую школу довольно скоро, но не в Тактическую — это не для меня. Видишь ли, я никогда не был лидером, а туда попадают только те, кто может им стать.

— А как стать лидером?

— Эх, если б я это знал, разве оказался бы в таком положении? Сколько здесь ребят моего роста?

Немного. Но Эндер не сказал этого вслух.

— Мало. Но не один я пойду на мясо для жукеров. Нас хватает. А остальные — они теперь командиры. У всех парней из моего запуска теперь собственные команды. Только не у меня.

Эндер кивнул.

— Послушай меня, малыш. Я хочу дать тебе добрый совет. Заводи друзей. Целуй задницы, если потребуется, только так можно стать лидером. Ты меня понял?

Эндер снова кивнул.

— Нет, ты ничего не понимаешь. Все вы, новички, одинаковы. Ничего не знаете. Космос в голове. Вакуум.

И если что-то попадает в вас, вы рассыпаетесь на кусочки. Послушай, если ты кончишь, как я, не забудь, что кое-кто тебя предупреждал. Это единственное, что я могу для тебя сделать.

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросил Эндер.

— Ты что, сильно умный? Заткнись и жри.

Эндер заткнулся. Ему не понравился Мик. И он знал, что ни при каких обстоятельствах не кончит так, как он. Может быть, учителя планировали именно это, но Эндер не собирался следовать их планам.

«Я не буду жукером своей группы, — подумал Эндер. — Я не для того оставил Валентину, маму, папу и свой дом, чтобы просто вылететь на лед».

И, поднимая вилку ко рту, он вдруг представил, что вся семья рядом, как раньше, как всегда. Он точно знал, куда повернуть голову и как поднять глаза, чтобы увидеть маму, которая пытается уговорить Валентину съесть еще ложечку. Знал, где сидит отец, уткнувшись в свои новости, но все же притворяясь, что участвует в беседе. И Питер, чихающий и вынимающий из носа крошки воображаемого пирога. Даже Питер бывал иногда веселым.

Напрасно он вспомнил о них. Эндер чувствовал, как изнутри поднимается плач, и проглотил комок в горле. Он не видел своей тарелки.

Нет, плакать нельзя. Никто даже не посмотрит с участием. Дэп не настоящая мать. Любое проявление слабости покажет всем здешним стилсонам и питерам, что этого мальчика можно сломать. Эндер сделал то, что делал всегда, когда Питер мучил его, — начал возводить двойку в степень. Один, два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два, шестьдесят четыре. И дальше, дальше, все дальше, пока мог удержать числа в голове: сто двадцать восемь, двести пятьдесят шесть, пятьсот двенадцать… На шестидесяти семи миллионах ста восьми тысячах восьмистах шестидесяти четырех он засомневался, ему показалось, что он пропустил степень. Здесь должны получиться десятки миллионов, сотни миллионов или просто миллионы? Он начал удваивать снова и снова сбился. Надо начать сначала. Надо удваивать, пока сможешь удержать числа. Боль ушла. Слезы высохли. Он не станет плакать…

Он держался до ночи, до той минуты, когда потускнел свет и другие ребята начали звать своих матерей, отцов или собак. Теперь Эндер не смог удержаться и едва слышно окликнул Валентину. Он слышал, как вдалеке, там, внизу, в холле, звенит ее голос, видел, как мама подходит к его двери проверить, все ли в порядке, слышал, как отец смеется перед телевизором, и вдруг четко осознал, что так больше не будет никогда. «Я буду старым, когда увижу их снова, мне будет по меньшей мере двенадцать. Почему я согласился? Почему повел себя как дурак? Ходить в школу — да это просто пустяки. Каждый день видеть Стилсона. И Питера. Ну и что? Да они просто сосунки! Я не боюсь их».

— Хочу домой, — прошептал он.

Таким шепотом он кричал от боли, когда Питер мучил его. Никто не мог его расслышать.

Непрошеные слезы лились на простыню, хотя плач был таким слабым, что подвесная койка не шелохнулась, таким тихим, что его нельзя было услышать. Но боль была здесь, стояла комком в горле и пеленой перед глазами, горела в груди, жгла лицо. «Я хочу домой!»

Дэп вошел в спальню и тихо заскользил между кроватями, поправляя свисавшие руки. Но там, где он проходил, плач не угасал, а становился сильнее. Одного теплого прикосновения в этом пугающем месте было достаточно, чтобы заставить разрыдаться любого. Но не Эндера. Когда Дэп приблизился, слезы высохли. Такую маску он надевал при родителях, когда Питер был жесток с ним, а он боялся это показать. «Спасибо тебе за это, Питер. За сухие глаза и беззвучный плач. Ты научил меня скрывать свои чувства. Сейчас мне это нужно больше, чем когда бы то ни было».

Здесь была школа. Каждый день занятия. Чтение. Цифры. История. Видеопленки кровавых сражений в космосе. Морской пехотинец, размазывающий свои внутренности по стенке корабля жукеров. Голографические имитации бескровных сражений в космосе, корабли, превращающиеся во вспышки света. Истребители, ловко уничтожающие друг друга в глубокой тьме. Было чему учиться. Эндер работал так же напряженно, как все. Все они боролись за лидерство впервые в жизни, и впервые в жизни их соперниками были дети, равные им по уму.

Были еще игры — то, ради чего они жили, что заполняло их часы между занятиями.

Дэп повел всех в игровую комнату на второй день. Она находилась наверху, выше тех палуб, на которых мальчики жили и работали. Они вскарабкались по лестницам туда, где гравитация была слабее, и увидели пещеру с зазывно мерцающими огнями.

Некоторые игры были им известны, в такие они играли дома. Были простые игры и трудные. Эндер прошел мимо двухмерных видеоигр и отправился изучать те, которыми занимались мальчики постарше, — голографические игры с висящими в воздухе фигурами. Он оказался единственным новичком в этой части комнаты, и время от времени какой-нибудь большой мальчик отталкивал его: «Что это ты тут делаешь? Сгинь. Пропади. Улетай». И, конечно, при здешней низкой гравитации он улетал: отрывался от пола и летел, пока не сталкивался с чем-то или с кем-то.

Каждый раз, однако, Эндер возвращался, обычно на иное место, чтобы посмотреть на игру с другой стороны. Он был слишком мал, чтобы видеть клавиши, с помощью которых старшие управляли игрой. Но это не имело значения. Он мог видеть, как игравшие строят в темноте тоннели света, как корабли противника ищут эти тоннели, а отыскав, идут по ним, чтобы уничтожить врага. Игрок может ставить ловушки: мины, плавающие бомбы, петли воздуха, попадая в которые вражеский корабль бесконечно крутится на месте. Некоторые хорошо осваивали игру. Остальные быстро проигрывали.

Эндеру больше нравилось, когда двое ребят играли друг с другом, потому что довольно скоро становилось понятно, кто из них чего стоит как стратег.

Через час или около того в зале стало душно. К тому времени Эндер уже разобрался в правилах игры, вычислил принципы, которыми руководствовался компьютер, и был уверен, что сможет обыграть машину, как только освоится с клавиатурой. Крути спираль, — когда противник ведет себя так, завивай петли, когда он ведет себя эдак. Заляг у ловушки и жди. Поставь семь ловушек и заманивай его вот так. Ничего интересного — играешь и играешь, пока компьютер не переходит на такой уровень быстродействия, что человеческие рефлексы за ним просто не поспевают. Никакого удовольствия. А эти ребята так долго играли с компьютером, что теперь пытаются имитировать его, даже когда играют друг с другом. Думают как машины, а не как дети.

«Я могу их разбить вот так. А еще я могу разбить их вот так. И иначе».

— Я бы хотел поиграть с тобой, — обратился он к мальчику, который только что выиграл.

— Боже ты мой, что это? — воскликнул мальчик. — Это что? Жук или жукер?

— Мы только что приняли на борт груз свежих гномов, — пояснил второй.

— Да, но оно разговаривает! Ты когда-нибудь слышал, чтобы оно разговаривало?

— Я понял, — сказал Эндер. — Ты боишься, что не сможешь выиграть у меня две из трех.

— Разбить тебя, — усмехнулся мальчик, — легче, чем пописать в душе.

— И вовсе не так приятно, — добавил кто-то.

— Я Эндер Виггин.

— Слушай, кислая рожа. Ты никто. Понял? Ты никто, осознай это! Ты не человек, пока не застрелил своего первого. Дошло?

У сленга больших мальчиков был свой собственный ритм. Эндер быстро подхватил его.

— Если я никто, то почему ты боишься, что не сделаешь две из трех?

Остальные ребята начали терять терпение.

— Пришиби быстренько этого пискуна и займемся делом.

Эндер занял место за незнакомой клавиатурой. Его руки были очень малы, но, к счастью, панель оказалась простой. Чуточку экспериментирования — и он знал, какие клавиши управляют каким оружием. Корабль передвигался при помощи стандартной «мыши». Сначала у Эндера игра шла туго. Его противник, имени которого он все еще не знал, вырвался вперед. Но Эндер быстро научился и к концу играл уже много лучше.

— Удовлетворен, запущенный?

— Две из трех.

— Мы не играем две из трех.

— Ну да, ты разбил меня в моей первой в жизни партии, — заметил Эндер. — Если не можешь меня победить дважды, тебе нечем гордиться.

Они сыграли снова, и Эндер набрался ловкости, чтобы запустить парочку маневров, которых его противник никогда раньше не видел. Они совершенно не укладывались в привычную схему боя, и он не знал, что делать. Победа далась Эндеру нелегко, но все же он победил.

Большие мальчики перестали смеяться и подшучивать. Третья игра прошла в полном молчании. Эндер выиграл быстро и уверенно.

Когда игра закончилась, один из старших сказал:

— Пожалуй, пора заменить эту машину. На ней может выиграть любой олух.

Ни одного поздравления. Только полное молчание, когда Эндер уходил.

Но ушел он недалеко, а обернувшись, увидел, как старшие игроки пытаются использовать трюки, которые он им показал. «Любой олух? — Эндер внутренне усмехнулся. — Они не забудут меня».

Он чувствовал себя превосходно. Он выиграл, выиграл у тех, кто был старше. Наверное, не у самых лучших, но победа сняла близкое к панике ощущение, что он исчерпал себя, что Боевая школа слишком тяжела для него. Все, что ему следует делать, — изучать игру, наблюдать, разбираться, как что работает, и потом можно использовать систему. Или улучшить ее.

Ожидание и наблюдение дорого обходились ему, потому что приходилось терпеть. Мальчик, которому он сломал руку, жаждал мести. Эндер быстро узнал его имя — Бернард. Он произносил свое имя с четким французским акцентом. Эти французы со свойственным им стремлением к обособленности настаивали на том, чтобы дети изучали общепринятый язык только с четырех лет, после того, как усвоят французский. Акцент делал Бернарда интересным и экзотичным, сломанная рука придавала ему ореол мученика, а его садизм притягивал всех любителей чужой боли.

Эндер стал их врагом.

Его донимали мелочами: толкали его койку дверью каждый раз, когда входили или выходили, били под локоть, когда он шел с полным подносом в столовой, ставили подножки на лестницах. Эндер быстро научился не оставлять ничего на постели. И еще он научился быть осторожным и крепко держаться на ногах.

Иногда Эндер очень злился. Не на Бернарда, конечно. Это было нелепо, ибо тот просто принадлежал к породе палачей. Эндера доводило до бешенства то, как охотно большинство подчинялось палачу. Они наверняка знали, что месть Бернарда несправедлива, ведь он первым ударил Эндера во время полета, а Эндер только дал сдачи, но почему-то вели себя так, как будто не знали. Да и в любом случае по поведению Бернарда было ясно, что он скотина. Эндер не был его единственной мишенью. Бернард создавал свое королевство.

Со своей окраины Эндер наблюдал, как Бернард устанавливает иерархию. Некоторым ребятам, полезным ему, он беззастенчиво льстил. Другие охотно становились слугами и выполняли все его желания, несмотря на презрительное обращение.

Но некоторых правление некоронованного монарха просто раздражало. Эндер внимательно наблюдал за всеми, кто не хотел мириться с властью Бернарда. Шен был малорослым, амбициозным и вспыльчивым. Его легко было поддеть. Бернард быстро обнаружил это и стал называть Шена червяком.

— Это потому, что он такой ма-аленький, — объяснял Бернард, — и еще он все время извивается. Полюбуйтесь, как он виляет задом при ходьбе.

Шен взрывался, но все только громче смеялись.

— Только посмотрите на его зад! Настоящий червяк.

Эндер ничего не сказал Шену, чтобы никто не подумал, что он пытается создать свою собственную, конкурирующую банду. Он просто сидел в углу с компьютером на коленях и старался показать, что погружен в занятия.

Занятия эти не имели ничего общего с учебой. Он приказывал своему компьютеру посылать сообщение в прерывистом режиме каждые тридцать секунд. Сообщение адресовалось всем, было кратким, а главное — метким. Сложность состояла в том, чтобы скрыть свое авторство. Послания учителей были анонимными, а на записках мальчиков автоматически проставлялось имя. Эндер еще не взломал защитную систему учителей и не мог прикинуться местной властью, зато додумался создать файл на несуществующего ученика, для смеха окрестив его Богом.

Когда послание было готово, Эндер попытался привлечь внимание Шена. Тот, как и все остальные, наблюдал за весельем Бернарда и его шестерок. Они передразнивали учителя математики, который имел привычку вдруг обрывать себя на полуслове, останавливаться и оглядываться с таким видом, будто сошел с поезда не на той станции и теперь не знает, где находится.

Наконец Шен обернулся. Эндер кивнул ему, улыбнулся и показал на экран. Шен озадаченно покрутил головой. Эндер слегка приподнял свой компьютер и снова показал на него. Шен кивнул и полез за собственным. И тогда Эндер отправил послание. Шен прочел его и громко рассмеялся. Потом посмотрел на Эндера, как бы говоря: это ты придумал? Эндер пожал плечами, всем своим видом показывая, что не знает, кто это сделал, но точно не он.

Шен снова засмеялся, и несколько ребят, не связанных с Бернардом и его компанией, тоже достали компьютеры и посмотрели. Каждые тридцать секунд послание появлялось на каждом работавшем экране, медленно проползало по нему и исчезало. Теперь уже смеялись многие.

— Что за смех? — заинтересовался Бернард.

За мгновение до того, как Бернард начал обводить спальню суровым взглядом, Эндер успел стереть улыбку, заменив ее выражением страха, который для многих присутствующих не был притворным. А Шен, конечно, только улыбнулся еще шире. Бернард скривил рот и приказал одной из своих шестерок принести компьютер. И тоже прочел:

Прикрой свою задницу.

Ею интересуется Бернард. Бог.

Бернард покраснел от злости.

— Кто это сделал?! — закричал он.

— Бог, — ответил Шен.

— Знаю, что не ты, — рявкнул Бернард. — У того, кто придумал это, больше мозгов, чем у червя.

Послание Эндера исчезло минут через пять, а на его собственном экране возникло послание Бернарда:

Я знаю, что это ты. Бернард.

Эндер даже не поднял головы. Он вел себя так, словно не получал никакой записки. «Бернард просто хочет поймать меня, хочет, чтобы я себя выдал. Он ничего не знает».

Хотя, конечно, если бы он и знал, ничего бы не изменилось. Бернарду надо восстанавливать репутацию, а значит, он с новой силой примется преследовать Эндера. Бернард не может перенести, чтобы над ним смеялись. Он должен показать, кто здесь главный. И на следующее утро Эндера сшибли с ног в душе. Один из приятелей Бернарда сделал вид, что поскользнулся, и заехал Эндеру коленом в живот. Эндер промолчал. Он все еще не хотел открытой войны.

Но в тайной войне, войне компьютеров, он уже приготовил следующую атаку. Когда он вернулся из душа, Бернард в ярости пинал койки и кричал на ребят:

— Заткнитесь! Я этого не писал!

А по экранам компьютеров непреклонно маршировала надпись:

Мне нравится твой зад.

Дай мне поцеловать его. Бернард.

— Я этой записки не писал! — орал Бернард.

Шум и крик продолжались уже с полчаса, когда в дверях появился Дэп.

— О чем шумим? — спросил он.

— Кто-то посылает сообщения, используя мое имя. — Бернард был мрачен.

— Какие сообщения?

— Не важно.

— Для меня важно.

Дэп подхватил ближайший компьютер, принадлежавший мальчику, который занимал койку над койкой Эндера. Прочел, слегка улыбнулся и возвратил компьютер хозяину.

— Интересно, — сказал он.

— И вы не собираетесь выяснить, кто сделал это? — вспыхнул Бернард.

— А я знаю.

«Да, — подумал Эндер. — Систему слишком легко взломать. Она и рассчитана на то, чтобы ее взламывали, хотя бы частично. Они знают, что это я».

— Ну так кто? — вскричал Бернард.

— Ты кричишь на меня, солдат? — вкрадчиво уточнил Дэп.

И мгновенно настроение в комнате изменилось. Ярость дружков Бернарда и плохо скрываемое злорадство всех остальных сменились трезвым спокойствием. Власть собиралась говорить.

— Нет, — поджал хвост Бернард.

— Всем известно, что — система автоматически вставляет имя автора.

— Но я не писал этого! — вновь завопил Бернард.

— Кричишь? — поднял брови Дэп.

— Вчера кто-то послал записку, подписанную словом «Бог», — сообщил Бернард.

— В самом деле? — удивился Дэп. — Я и не знал, что он подключается к нашей сети.

Дэп повернулся и вышел из захлебывающейся хохотом комнаты.

Попытка Бернарда стать правителем в своем запуске провалилась — его покинули все, кроме горстки самых жестоких. Эндер знал, что, пока не кончится начальный период, ему придется туго. Но вмешательство в компьютерную систему сделало свое дело. Бернард вынужден был держаться в рамках, и теперь все ребята, которые хоть чего-то стоили, освободились от его влияния. И — что было лучше всего — Эндер добился этого, не отправляя противника на госпитальную койку.

Новый способ понравился ему куда больше, и он с чистой совестью занялся важным делом — изобретением системы защиты для своего собственного компьютера. Встроенные программы не удовлетворяли его. Если их мог расколоть шестилетний ребенок, значит, их вставили туда как игрушку, а не как настоящую охрану. «Еще одна игра, придуманная для нас учителями. Но в эту игру я играю хорошо».

— Как ты сделал это? — спросил его за завтраком Шен.

Эндер спокойно отметил, что впервые его одноклассник сел с ним за один стол.

— Что именно?

— Послал записку под фальшивым именем. Подписался Бернардом! Это было здорово. Они теперь зовут его Задосмотрителем. При учителях — просто Смотрителем, но все же знают, за чем он на самом деле смотрит.

— Бедный Бернард, — пробормотал Эндер. — Он такой нежный, такой чувствительный.

— Кончай, Эндер. Ты взломал систему. Расскажи, как ты это сделал?

Эндер покачал головой и улыбнулся.

— Спасибо, что подумал, будто у меня хватило ума на что-то серьезное. Я просто первым заметил, вот и все.

— О’кей. Можешь мне не объяснять, — согласился Шен. — Но все-таки это было здорово. — Помолчав, он добавил: — Я что, действительно виляю задом, когда хожу?

— Совсем немножко, — успокоил его Эндер. — Просто не делай таких длинных шагов, вот и все.

Шен кивнул.

— И единственным, кто обратил внимание, был Бернард.

— Он свинья, — сказал Шен.

Эндер пожал плечами:

— Свиньи в целом вполне приличный народ.

Шен рассмеялся:

— Ты прав, я к ним несправедлив.

Они засмеялись вместе, и еще двое мальчиков подхватили их смех. Теперь Эндер больше не был одинок. Но война только начиналась.

— В прошлом у нас уже были разочарования. Мы следили за кандидатами годами, надеялись, что они пройдут, и все кончилось крахом. Самое приятное в Эндере то, что он твердо решил вылететь на лед в течение полугода.

— Да?

— Ты что, не видишь, что происходит? Из всех возможных компьютерных игр он прилип именно к Выпивке Великана.

У малыша тяга к самоубийству? Почему ты раньше об этом не сообщал?

— Ну, все когда-нибудь наталкиваются на Великана.

— Но Эндер не может отключиться. Как Пинюэл.

— Все они время от времени похожи на Пинюэла. Но тот был единственным, кто на самом деле покончил с собой. Не думаю, что Выпивка Великана имеет к этому отношение.

— Готов голову прозакладывать, что это так. А посмотри, что он сделал со своей группой.

— Это не его вина, ты же знаешь.

— Мне все равно. Его вина, не его вина, но он отравляет всю группу. Они должны были привязаться друг к другу, а он разделил всех, как провал в милю шириной.

— Я не собираюсь оставлять его там надолго.

— Эта группа больна, и он — источник болезни.

— Это я стал источником болезни. Я хотел изолировать его, и это сработало.

— Ладно, дай ему время. Посмотрим, как он справится.

— У нас нет времени.

— У нас нет времени, и потому мы не будем торопить мальчика, у которого столько же возможностей превратиться в монстра, сколько в военного гения.

— Это приказ?

— Да не беспокойся; магнитофон работает. Он всегда работает. Теперь твоя задница прикрыта, отправляйся к дьяволу.

— Если это приказ, тогда я…

— Это приказ. Не трогай его, пока мы не увидим, как он уладил дело в своей группе. Графф, я с тобой язву наживу.

— У вас не будет язвы, если вы займетесь своим флотом и оставите мою школу в покое.

— Флоту нужен командир. Я ничем не могу заниматься, пока вы мне его не дадите.

Они неуклюже влетели в боевую комнату, как малыши, впервые попавшие в глубокий бассейн, и повисли на перилах вдоль стен. Невесомость пугала, дезориентировала. Вскоре они поняли, что, если не двигать ногами, чувствуешь себя существенно лучше.

Больше всего им мешали костюмы. Было очень тяжело делать точные движения: костюм, более неудобный, чем любая одежда, сковывал, сопротивлялся каждому жесту.

Эндер ухватился за перила и подогнул колени. Он заметил, что костюм не только замедлял движения, но и многократно усиливал их. Было очень трудно сдвинуться с места, но отдельные части костюма двигались, и довольно резко, даже тогда, когда его собственные мускулы прекращали работу. Это можно использовать. Сначала очень неуклюже. Но лучше пораньше начать.

Все еще держась за перила, он сильно оттолкнулся от стены обеими ногами, неожиданно проделал заднее сальто, ноги пролетели над головой, и он ударился спиной о стену. Удар оказался серьезным. Руки оторвались от перил, и Эндер полетел кувырком через всю боевую комнату.

Несколько бесконечных секунд он все еще старался сохранить прежнее ощущение верха и низа, его тело пыталось выпрямиться, принять вертикальное положение в согласии с тяготением, которого не было. Потом он заставил себя думать иначе. Он летел, кувыркаясь, прямо к стене. Значит, стена — это низ. Мгновенно он снова стал хозяином положения. Он вовсе не летел, а падал. И даже не падал — нырял. Теперь он мог управлять своим телом и не повторить ошибки.

«Я лечу слишком быстро и не смогу зацепиться и повиснуть. Но зато могу смягчить удар. Я оттолкнусь под углом, если свернусь клубком, а ногами…»

Все произошло совсем не так, как он задумал. Эндер действительно летел под углом, но не туда, куда рассчитывал. И у него не было времени осмотреться. Он врезался в соседнюю стену раньше, чем успел сообразить, что происходит. Но на этот раз он случайно нашел способ изменять угол полета, отталкиваясь ногами особым образом. Остальные ребята все еще жались к стене. Теперь он возвращался к ним. Он сумел вовремя затормозить, ухватился за перила и повис под совершенно невероятным углом по отношению к другим ребятам. Опять переориентировался. Теперь для него мальчики не висели на стене, а лежали на полу, и их позиция была не более странной, чем его собственная.

— Что ты пытаешься сделать, покончить с собой? — спросил его Шен.

— Попробуй, — предложил Эндер. — Костюм спасет тебя от травм, и ты сможешь управлять полетом, если станешь отталкиваться ногами — вот так.

Он попытался показать изобретенное им движение.

Шен покачал головой. Он боялся свернуть шею. Но двое других ребят полетели — не столь быстро, как Эндер, так как не крутили заднее сальто, но достаточно проворно.

Эндеру не надо было видеть лицо первого, чтобы понять, что это Бернард. А вторым сразу же снялся лучший друг Бернарда, Алаи.

Эндер следил, как они пересекают огромную комнату. Бернард пытался сориентироваться, определиться по отношению к тому, что считал полом. Алаи подчинился движению и готовился оттолкнуться от стены. «Неудивительно, — подумал Эндер, — что Бернард сломал себе руку тогда, в челноке. Он сжимается, когда летит. Паникует». Эндер улыбнулся и отметил про себя, что эти сведения могут ему пригодиться.

И еще немного полезной информации. Алаи и Бернард полетели в разные стороны (Алаи нацелился на угол комнаты), и их пути расходились все больше. Бернард неуклюже, с грохотом, ударился о стену и отлетел в сторону, Алаи скользнул мимо него, легко оттолкнулся от трех поверхностей у самого угла и, не потеряв скорости, развернулся, чтобы лететь обратно. Он победно гикнул, и этот клич повторили все наблюдавшие за ним ребята. Некоторые из них забыли, что ничего не весят, и отпустили перила, чтобы похлопать в ладоши, и теперь медленно дрейфовали у стены, размахивая руками, пробуя плыть.

«Так, а вот это проблема, — подумал Эндер. — Что делать, если дрейфуешь? В этом случае не от чего оттолкнуться».

Ему захотелось отплыть самому и решить новую задачу методом проб и ошибок. Но он наблюдал за остальными, видел их бесплодные попытки овладеть положением и не мог придумать ничего такого, чего бы они уже не делали.

Удерживаясь на полу одной рукой, Эндер погладил другой игрушечный пистолет, прикрепленный к костюму спереди, чуть ниже плеча, и вспомнил о ручных ракетах, которые применяли морские пехотинцы, когда брали на абордаж вражеские станции в космосе. Он вытащил пистолет из кобуры и осмотрел его. Дома, в спальне, он уже нажимал кнопки, но безуспешно. Возможно, здесь, в боевой комнате, пистолет заработает. Ни инструкции, ни надписей рядом с кнопками не было. Спусковой крючок Эндер обнаружил сразу — у него, сколько он себя помнил, всегда был игрушечный пистолет. Рядом находились две клавиши, которые легко было достать большим пальцем.

И еще несколько кнопок с нижней стороны дула — их можно нажать только свободной рукой.

Эндер прицелился в пол, нажал на спусковой крючок и почувствовал, как пистолет нагревается. Он убрал палец, и оружие мгновенно остыло. На полу на несколько мгновений образовался маленький кружок света.

Эндер прижал большим пальцем красную клавишу и снова надавил на крючок. То же самое.

Тогда он нажал на белую клавишу. Вспышка белого света озарила все вокруг, но пистолет остался совершенно холодным.

Красная клавиша заставляла пистолет работать как лазер (но Дэп говорил, что это совсем не лазер), а белая превращала в лампу. Ни то, ни другое не поможет при маневрировании.

Итак, все зависит от того, как оттолкнешься от стены, от курса, который задашь в самом начале. Это значит, что при старте или столкновении надо быть предельно осторожным и точным, иначе можно зависнуть, рискуя оказаться висящим посредине пустоты.

Эндер снова оглядел боевую комнату. Несколько ребят дрейфовали около стен, яростно размахивая руками и пытаясь ухватиться за перила. Большинство из них, весело хохоча, налетали друг на друга, некоторые плавали кругами, взявшись за руки. И очень немногие держались за стены и спокойно наблюдали за происходящим, как и сам Эндер.

Одним из наблюдателей, как он сразу заметил, был Алаи, устроившийся на соседней стене не так уж далеко от Эндера. Повинуясь первому импульсу, Эндер оттолкнулся и быстро полетел к нему. Уже в воздухе он сообразил, что не знает, о чем говорить. Алаи был другом Бернарда. Что Эндер может сказать ему?

Но изменить курс оказалось невозможно. Он выпрямился и начал отрабатывать легкие движения рук и ног, позволявшие управлять полетом… И когда понял, что слишком хорошо прицелился, было уже совсем поздно. Он хотел остановиться на стене рядом с Алаи, а вместо этого несся прямо на него.

— Эй, держись за мою руку! — крикнул Алаи.

Эндер выбросил руку вперед, Алаи подхватил его, принимая на себя часть удара, и помог относительно мягко опуститься на стену.

— Хорошая идея, — одобрил Эндер. — Надо бы потренироваться и отработать этот способ.

— Да, и я про это думал, только всех совсем разморило, — ответил Алаи. — А что будет, если мы отплывем вместе? Мы, наверное, сможем оттолкнуться друг от друга и полететь в разные стороны.

— Ага.

— О’кей?

«Правильно ли будет, если мы сделаем что-нибудь вместе?» Эндер ответил на этот вопрос, взяв Алаи за руку и приготовившись оттолкнуться от стены.

— Готов? — спросил Алаи. — Давай.

Они оттолкнулись с разной силой и сразу же начали вращаться вокруг друг друга. Эндер слегка пошевелил руками, потом переменил положение ног. Вращение замедлилось. Он повторил движение. Мальчики перестали вращаться и неподвижно повисли в воздухе.

— Ты мастер выдумывать трюки, Эндер, — заметил Алаи, и это была высшая похвала. — Давай разойдемся, пока не врезались в эту кучу.

— И встретимся вон в том углу. — Эндер не хотел закрывать окошко во вражеский лагерь.

— Кто будет последним, пусть не портит воздух, — сказал Алаи.

Они начали маневрировать медленно и осторожно, пока не повернулись и не прижались друг к другу — рука к руке, колено к колену.

— И теперь просто разлетимся? — спросил Алаи.

— Я тоже никогда раньше этого не делал, — ответил Эндер.

Они оттолкнулись. Их понесло быстрее, чем они ожидали. Эндер на полной скорости врезался в группу мальчишек и остановился совсем не у той стены, на какую рассчитывал. Он потратил секунду на то, чтобы сориентироваться и найти угол, в котором должен был встретиться с Алаи. Алаи уже направлялся туда. Эндер продумал маршрут, который предусматривал два столкновения со стенами, но зато лежал в стороне от больших групп ребят.

Когда Эндер прибыл на место, Алаи изображал спящего, зацепившись руками за смыкавшиеся углом перила.

— Ты выиграл.

— Где же твоя коллекция пауков? — усмехнулся Алаи.

— Я храню ее в твоей тумбочке. Ты что, не заметил?

— Я думал, это мои носки.

— Мы больше не носим носков.

— Ах да…

Напоминание о том, что дом так далеко, уменьшило их радость от освоения искусства навигации.

Эндер вынул пистолет и рассказал то, что узнал о двух разноцветных клавишах.

— А что произойдет, если выстрелить в человека? — спросил Алаи.

— Не знаю.

— Попробуем?

Эндер покачал головой:

— Можем поранить кого-нибудь.

— Я хотел сказать: почему бы нам не пальнуть по своим ногам или еще по чему-нибудь? Я не Бернард, я никогда не мучил кошек ради удовольствия.

— Хм-м.

— Это не может быть так уж опасно, иначе бы они не дали нам такие пистолеты.

— Но мы теперь солдаты.

— Выстрели мне в ногу.

— Нет, лучше ты мне.

— Давай вместе.

Они выстрелили одновременно. И тут же Эндер почувствовал, как штанина его костюма становится жесткой, неподвижной — от колена до щиколотки.

— Ты замерз? — спросил Алаи.

— Твердый, как доска.

— Давай еще кого-нибудь заморозим, — предложил Алаи. — Начнем нашу первую войну. Мы против них.

Они заулыбались. Потом Эндер предложил:

— Давай позовем Бернарда.

— Кого? — Алаи удивленно поднял брови.

— И Шена.

— Этого маленького мокроглазого вертихвоста?

Эндер решил, что Алаи шутит.

— Не всем же быть ниггерами.

— Мой дед убил бы тебя за это, — улыбнулся Алаи.

— Мой прапрадед продал бы его раньше.

— Ладно. Зовем Бернарда и Шена и замораживаем этих жуколюбов.

Через двадцать минут все присутствовавшие оказались замороженными. Все, кроме Эндера, Бернарда, Шена и Алаи. Эти четверо носились по комнате с гиканьем и хохотом, пока не пришел Дэп.

— Я вижу, вы уже научились пользоваться вашим снаряжением, — сказал он.

Потом Дэп сделал что-то с палочкой, которую держал в руке. Все медленно подплыли к той стене, у которой он стоял. Он прошел между замерзшими мальчиками, касаясь их палочкой и размораживая застывшие костюмы. И все в один голос завопили, как нечестно было со стороны Бернарда и Алаи застрелить их всех без предупреждения, когда они не были готовы.

— А почему это вы не были готовы? — поинтересовался Дэп. — У вас было столько же времени, сколько у них. Вы просто убивали его, кувыркаясь, как утята. Кончайте стонать, мы начинаем.

Эндер заметил, что, по общему мнению, бой выиграли Бернард и Алаи. Что ж, прекрасно. Бернард знал, что Эндер и Алаи вместе научились пользоваться пистолетами. И стали друзьями. Бернард может подумать, что Эндер наконец присоединился к его группе. Это было не так. Эндер вошел в новую группу. Группу Алаи. И Бернард тоже, не сознавая того.

Это не было очевидным для всех: Бернард все еще шумел и рассылал шестерок с поручениями. Но теперь, когда Бернард взрывался, Алаи мог парочкой шуток успокоить его. Когда пришло время избирать старосту запуска, Алаи избрали почти единогласно. Бернард ходил мрачный несколько дней, но потом снова повеселел, мир был восстановлен, и жизнь вошла в новую колею. Запуск больше не был разделен на элиту Бернарда и отщепенцев Эндера. Алаи стал мостом.

Эндер сидел на своей койке с компьютером на коленях. Это было время личных занятий, и он занимался Вольной Игрой. В эту сумасшедшую игру школьный компьютер все время вносил новые элементы, постоянно строил новый лабиринт для исследования. Можно было долго прокручивать понравившийся кусок, но стоило оставить его на какое-то время, как он исчезал, а на его месте возникало что-нибудь другое.

Игры были забавными или страшными, когда требовалось действовать быстро, чтобы остаться в живых. Он умирал много раз, но это нормально, так всегда бывает в компьютерных играх — тебя часто разделывают на котлеты, пока не освоишься как следует.

На экране появилась фигурка маленького мальчика. Вскоре он превратился в медведя, затем — в большую мышь с длинными чуткими лапами. Мышь пробиралась через бесконечные нагромождения мебели. Раньше Эндер часто играл с кошкой, но это наскучило ему — успел изучить каждый закоулок, и слишком легко стало ускользать.

«В этот раз я не полезу в мышиную норку, — сказал он себе. — Я сыт по горло и Великаном, и его игрой. Дурацкая игра, и мне никак не выиграть. Все время выбираю неправильно».

Но он все же нырнул в мышиную норку и перебрался в сад по маленькому мосту. Обогнул уток. Он как-то попытался сыграть с ними, но это было чересчур легко, а если провозиться с утками слишком долго, можно превратиться в рыбу. Эндеру же не нравилось быть рыбой, это напоминало ему о боевой комнате, о том, как однажды он висел там замороженный, твердый, как доска, пока занятия не кончились и Дэп не освободил его.

Он увидел, что, как всегда, идет по покатым холмам. Начались оползни. Раньше он все время попадался, и поход заканчивался огромной лужей крови, вытекавшей из-под кучи камней. Но он быстро научился бегать по склонам под таким углом, чтобы избежать столкновения, и всегда выбирал верхнюю дорогу.

И, как всегда, оползни превратились в скалы. Холм вдруг раскололся пополам, и в трещине вместо глины показался белый хлеб — мягкий, душистый, поднимавшийся, как на дрожжах. Корочка оторвалась и упала. Фигурка теперь двигалась медленнее, проваливаясь в поры. Он спрыгнул с буханки и оказался на столе — огромный ломоть хлеба впереди, столь же огромный кусок мяса позади. И сам Великан сидит, положив голову на руки, и смотрит на Эндера. Фигурка Эндера по величине — как расстояние от подбородка до бровей Великана.

— Пожалуй, я откушу тебе голову, — сказал Великан, он это всегда говорил.

На этот раз, вместо того чтобы сбежать или, наоборот, остаться на месте, Эндер подвел свою фигурку к самому лицу Великана и заехал ему по челюсти.

Великан высунул язык, и Эндер упал на стол.

— Поиграем в угадайку? — спросил Великан.

Значит, не сработало. Никакой реакции. Великан хочет играть только в угадайку. Дурацкий компьютер. Миллион возможных сценариев в оперативной памяти, а Великан играет только в одну глупую игру.

Великан, как обычно, поставил на стол перед ним два гигантских — по колено Эндеру — прозрачных стакана. И, тоже как обычно, налил в них жидкости разного цвета. Тут на компьютер грех было жаловаться — цвета никогда не повторялись, во всяком случае, Эндер такого не помнил. Сейчас в одном из стаканов была густая маслянистая жидкость. Содержимое второго шипело и дымилось.

— В одном — яд, а в другом — нет, — пропел Великан. — Угадай правильно, и я возьму тебя в Волшебную Страну.

Для того чтобы угадать, нужно было засунуть голову в один из стаканов и отхлебнуть. Он всегда ошибался. Иногда его голова просто растворялась. Иногда его охватывал огонь. Несколько раз он падал в стакан и тонул. Или падал на стол, зеленея и разлагаясь на ходу. Это было отвратительно, но Великан всегда смеялся.

Эндер знал, что все равно умрет, что бы ни выбрал. Это было жульничество, а не игра. После первой смерти его фигурка возникнет на столе Великана, чтобы угадывать снова. После второй его отбросит на холмы, на оползни. Затем — на мостик в саду. Потом — в мышиную норку. А потом, если он снова доберется до Великана и умрет, станет темно, по экрану побежит надпись: «Вольная Игра окончена», и он, Эндер, очнется на своей койке, усталый и дрожащий, и долго не сможет заснуть.

Игра была мошенничеством от начала до конца, но Великан все время твердил про Волшебную Страну, про дурацкую сказочную Волшебную Страну для трехлеток, страну, где, возможно, живут какие-нибудь не менее дурацкие Матушка-Гусыня, Песочный Человек и Питер Пэн, страну, которая была ему совершенно ни к чему. Хотелось лишь придумать, как победить Великана и попасть туда.

Он хлебнул маслянистой жидкости, вздулся и начал подниматься в воздух, как воздушный шарик. Великан смеялся. Эндер снова был мертв.

Он сыграл еще раз, и жидкость затвердела, словно бетон. Эндер не мог освободить голову, а Великан разрезал его вдоль хребта, очистил от костей, как рыбешку, и начал поедать, не обращая внимания на дергавшиеся руки и ноги жертвы.

Эндер возник на оползне и решил, что дальше не пойдет. Пусть оползень накроет его. Он взмок, его колотил озноб, но он карабкался на холмы, пока те не стали хлебом, и вновь оказался на столе Великана, возле прозрачных граненых стаканов.

В них были уже другие жидкости. Одна снова дымилась, а по поверхности второй гуляли волны, как на море. Он попробовал угадать, какая смерть ждет его в каждом из стаканов. «Наверное, из моря вынырнет рыба и проглотит меня. А в дыму я, скорее всего, задохнусь. Ненавижу эту игру. Все это нечестно. Глупо. И омерзительно».

И вместо того чтобы погрузить лицо в один из стаканов, он опрокинул ударом ноги правый, потом левый и увернулся от кулаков Великана, кричавшего:

— Шулер! Обманщик!

Он прыгнул на лицо Великана, вскарабкался по губам, по носу и обеими руками вцепился в глаз. Глаз начал крошиться, как мягкий сыр. Великан кричал, а фигурка Эндера все глубже и глубже зарывалась в глаз.

Великан рухнул на спину. Пока он падал, пейзаж изменялся, и, когда огромное тело коснулось земли, вокруг поднялись тонкие, будто кружевные, деревья. Из леса вылетела летучая мышь и опустилась на лоб мертвого Великана. Эндер заставил свою фигурку выбраться из глаза.

— Как ты сюда попал? — спросила летучая мышь. — Сюда никогда никто не заходит.

Эндер, конечно, не мог ответить. Он просто наклонился, взял пригоршню того вещества, из которого состоял Великаний глаз, и протянул летучей мыши.

Она взяла и полетела своей дорогой, крича:

— Добро пожаловать в Волшебную Страну!

Он добрался. Теперь надо ее исследовать. Надо спуститься с лица мертвого Великана и посмотреть, чего он добился.

Вместо этого Эндер выключил компьютер, сунул его в тумбочку, разделся и с головой залез под одеяло. Он не собирался убивать Великана. Ему хотелось играть, а не выбирать между собственной отвратительной смертью и еще худшим убийством. «Я убийца, даже когда просто играю. Питер был бы мною доволен».

— Приятно знать, что Эндер может сделать и невозможное, да?

— Гибель игрока всегда вызывала у меня тошноту. И я всегда считал, что Выпивка Великана — самая извращенная часть этой дурацкой мысленной игры. Он бросился и вцепился Великану в глаз! И мы собираемся доверить ему командование флотом?

— Главное — он выиграл в игре, в которой победить невозможно.

— Теперь ты переведешь его?

— Мы хотели посмотреть, как он уладит эту историю с Бернардом. Все получилось отлично.

— Ну да, как только он справляется с одной задачей, ты сразу подсовываешь ему другую, потяжелее. Ни сна, ни отдыха.

— Он останется еще месяца два, а может, все три со своей группой. Для ребенка три месяца — это долго.

— А тебе не приходило в голову, что эти мальчики — не дети? Вспомни, как они действуют, как говорят, они совсем не похожи на своих ровесников на Земле.

— Они просто самые умные дети в мире. Каждый в своей области.

— Но это ведь ненормально, в конце концов. У меня такое ощущение, что в этой школе разыгрывают историческую драму. Наполеон и Веллингтон, Цезарь и Брут. Разве они не должны вести себя как дети?

— Наша задача — спасать мир, а не лечить страждущие сердца. Ты слишком жалостлив.

— Генерал Леви не способен на жалость к кому бы то ни было. Так утверждают журналисты. Пожалуйста, не причиняй этому парню боли.

— Ты что, шутишь?

— Я хотел сказать — не больше, чем необходимо.

За обедом Алаи уселся напротив Эндера.

— До меня наконец дошло, как ты послал ту записку. Ну, с именем Бернарда.

— Я? — спросил Эндер.

— Кончай, кто ж еще? Я уверен, сам Бернард ее не посылал. Шен не очень-то ладит со своим компьютером. И я точно знаю, что это не был я. Кто еще остается? Но неважно. Я придумал, как подделывать входные данные нового ученика. Ты просто создаешь парня по имени Бернард-пробел, Б-е-р-н-а-р-д — пустая клетка, чтобы компьютер не отбросил это как повтор уже имеющегося имени.

— Может сработать, — согласился Эндер.

— О’кей, ладно. Оно сработало. Но ты додумался до этого практически в первый день.

— Да с чего ты взял, что это я? Может быть, это Дэп решил разыграть Бернарда, чтоб тот не очень задавался.

— Я выяснил кое-что еще. Я ничего не могу сделать с твоим именем. Если в слове есть часть «Эндер», его выбрасывает. И еще я не сумел забраться в твой файл. Ты построил свою собственную систему защиты.

— Возможно.

Алаи улыбнулся:

— Я тут залез в файл одного типа. Он дышит мне в затылок. Скоро он тоже расколет школьную блокировку. Мне нужна защита, Эндер. Твоя система.

— Если я дам ее тебе, ты поймешь, как она работает, и сможешь взломать мои файлы.

— Я? Да ты что? — возмутился Алаи. — Я, твой самый близкий друг?!

— Я придумаю тебе другую, — рассмеялся Эндер.

— Сейчас?

— Дай хоть доесть.

— Ты никогда не доедаешь.

Чистая правда. После обеда на подносе Эндера всегда что-то оставалось. Он посмотрел на тарелку и решил, что уже сыт.

— Тогда пошли.

В спальне Эндер присел рядом со своей постелью и сказал:

— Тащи сюда свой компьютер, я тебе кое-что покажу.

Но когда Алаи принес машину, Эндер все еще сидел около закрытой тумбочки.

— Что такое? — спросил Алаи.

В ответ Эндер положил руку на сканер… «Код неверен», — выдала тумбочка и не открылась.

— Кто-то потанцевал у тебя на голове, мама, — пропел Алаи. — Кто-то съел твое лицо.

— Ты уверен, что тебе нужна моя система защиты?

Эндер встал и отошел от койки.

— Эндер, — позвал Алаи.

Тот обернулся. Алаи держал в руках маленький листочек бумаги.

— Что это?

— Ты что, не знаешь? Он лежал на твоей кровати. Наверное, ты на него сел.

Эндер забрал у Алаи листок.

Эндер Виггин переведен в армию Саламандр. Командир Бонзо Мадрид. Перевод действителен с настоящего момента. Код: зеленый, зеленый, коричневый. Никакого личного имущества.

— Ты умный, Эндер. Но в боевой комнате я работаю не хуже тебя.

Эндер покачал головой. Повышение — самая идиотская шутка, какую он только мог себе представить. Новичков не повышают, пока им не исполнится восемь. А Эндеру еще нет семи. К тому же ребята из одной группы всегда уходили в армию вместе. Но на других кроватях не было записок.

Ну надо же, именно сейчас, когда все наконец начало налаживаться!.. Бернард научился жить в мире со всеми, даже с Эндером. Эндер нашел себе настоящего друга — Алаи.

Эндер протянул руку, чтобы поднять Алаи с койки.

— Армия Саламандр будет довольна, — сказал Алаи.

Эндера так бесила несправедливость этого перевода, что на его глаза навернулись слезы. «Я не должен плакать», — сказал он себе.

Алаи заметил слезы, но был достаточно деликатен, чтобы не показать этого.

— Они гады, Эндер. Они даже не разрешают взять с собой вещи.

— Что же, мне стоит раздеться и топать нагишом? — улыбнулся Эндер.

Алаи улыбнулся в ответ.

— Я их понимаю, приятель. Ты лучший из нас. Наверное, они хотят побыстрее научить тебя всему.

— Не думаю, — возразил Эндер. — Единственное, чего мне всегда хотелось, так это иметь друга.

Алаи, посерьезнев, кивнул.

— Ты всегда будешь моим другом. Лучшим из моих друзей, — сказал он. Потом улыбнулся: — Давай, иди, калечь жукеров.

— Бегу, — ухмыльнулся Эндер.

Неожиданно Алаи поцеловал Эндера в щеку и прошептал ему на ухо:

— Шолом.

Он покраснел, отвернулся и пошел к своей койке на другом конце спальни. Эндер догадался, что в слове и поцелуе было что-то запретное. Возможно, религия, объявленная вне закона. Или это слово имело некое тайное значение только для самого Алаи. Но что бы оно ни означало, Эндер понял: для Алаи оно было священным, этим словом он как бы открыл себя для Эндера. Эндер вспомнил, что так однажды поступила его мать, когда он был совсем маленьким, еще без монитора. Она думала, что он спит, и, положив руки ему на голову, молилась над ним. Эндер никогда не говорил об этом даже с ней, но сохранил память о святости, о любви, о том, как шептала слова молитвы его мать, считая, что никто, даже он сам, не видит и не слышит ее. Вот и Алаи доверил ему дар, настолько священный, что не надо даже задумываться о его значении.

Что можно было сказать после этого? Алаи дошел до своего места и повернулся к Эндеру. На мгновение их глаза встретились. Потом Эндер вышел.

В этой части корабля не было зелено-зелено-коричневой полоски огоньков, придется искать ее там, где часто собираются ребята. Обед скоро закончится. Эндеру не хотелось идти к столовой. А вот в игровой комнате сейчас наверняка никого нет.

Ни одна игра не подходила к его сегодняшнему настроению. Он прошел в дальний конец пещеры, выбрал обычный компьютер, нашел свою привычную игру и быстро попал в Волшебную Страну. Теперь Великан был мертв, и Эндеру приходилось осторожно спускаться со стола, перебираться на ножку опрокинутого стула, а оттуда спрыгивать на землю. Раньше здесь разгуливали крысы, объедая огромное тело, но Эндер заколол одну булавкой, выдернутой из рваной рубашки Великана, и после этого крысы больше не появлялись.

Труп Великана уже почти разложился. Было оторвано все, что смогли оторвать маленькие стервятники, бактерии потрудились над внутренними органами, и теперь на земле лежала покалеченная и выпотрошенная мумия: зубы, оскаленные в жестокой улыбке, пустые глазницы, скрюченные пальцы рук. Эндер вспомнил, как вцепился в глаз, когда тот еще жил и светился умом и злобой. Эндер был настолько раздражен, что ему вдруг захотелось повторить это убийство. Но Великан успел уже стать частью пейзажа, и срывать на нем злость казалось просто глупым.

Обычно Эндер двигался по мостику в замок Червоной Королевы, где всегда было много веселых игр, но ни одна из них не привлекала его сейчас. Он обогнул огромное тело и пошел вверх по течению ручья к границе леса. Там была детская площадка с горками, решетками, по которым можно лазить, качелями и каруселями, где, весело смеясь, играла дюжина ребятишек. Эндер подошел поближе и увидел, что компьютер превратил его в ребенка. До сих пор в любых играх его фигурка изображала взрослого. Теперь он стал меньше всех детей на площадке.

Он встал в очередь, ведущую к горке. Никто не обращал на него внимания. Он вскарабкался наверх, посмотрел, как мальчик, шедший впереди него, скользит вниз по длинной спирали, подумал, потом тоже сел, оттолкнулся и начал спускаться.

Эндер не проехал и минуты по блестящей полированной поверхности, как провалился сквозь металлическое покрытие и упал на землю прямо под лестницей. Эта горка не могла или не хотела удерживать его. И решетки тоже. Какое-то время он мог цепляться за них, но вскоре одна из перекладин исчезала, и он срывался. Он держался на качелях, пока сиденье не взлетало достаточно высоко, а затем тут же падал. Когда карусель набирала скорость, перила растворялись в воздухе, и центробежная сила выбрасывала его с круга.

Другие дети тоже причиняли боль. Они смеялись, их смех был жестоким, оскорбительным. Они окружали его, показывая на него пальцами и долго смеясь, а потом возвращались к своим играм.

Эндер хотел наброситься на них, покидать их всех в ручей, но резко повернулся и пошел в лес. Он шел по тропинке, которая вскоре превратилась в старую дорогу, мощенную булыжником. Дорога сильно заросла, но по ней можно было идти. Время от времени по обеим сторонам появлялось что-нибудь с приглашением поиграть, но Эндер не останавливался, так как хотел узнать, куда ведет дорога.

Он вышел на поляну, посредине которой стояли колодец и столб с надписью: «Выпей, путник». Эндер подошел, заглянул в колодец и почти сразу же услышал злобное ворчание. Из леса появилась дюжина кровожадных волков с человеческими лицами. Эндер сразу узнал их — это были ребята с детской площадки. Только теперь у них выросли длинные острые зубы. Безоружного Эндера мгновенно разорвали на части и съели.

Его следующая фигурка, как обычно, появилась на том же самом месте, и ее снова съели, несмотря на попытку Эндера нырнуть в колодец.

В очередной раз он возвратился на детскую площадку. И снова дети смеялись над ним. «Да смейтесь сколько хотите, — думал Эндер. — Я знаю, кто вы на самом деле». Он сбил с ног одну из девчонок. Та поднялась и в ярости бросилась за ним. Эндер заманил ее на горку. Конечно, он провалился, но девчушка, уже настигавшая его, провалилась вместе с ним. Ударившись оземь, она превратилась в волчицу и осталась лежать под лестницей — мертвая или просто оглушенная.

Одного за другим Эндер заводил вервольфов в ловушки. Но прежде чем он прикончил последнего, его противники начали оживать, хотя обратно в детей не превратились. Эндера снова растерзали.

Через мгновение мокрый и дрожащий Эндер очнулся на столе Великана. «Пора заканчивать эту игру, — подумал он. — Мне нужно отыскать свою новую армию».

Он перелез через край стола, спустился на стул, спрыгнул, обошел кругом тело Великана, направился к игровой площадке и снова начал ставить ловушки.

Как только его противник ударялся оземь и превращался в волка, Эндер оттаскивал его тело к ручью и сталкивал туда. Тело начинало таять, словно в ручье была кислота, потом волк исчезал, а над ручьем поднималось облако черного дыма. Эндер легко расправился со всеми, хотя под конец дети гонялись за ним по двое и по трое. Зато никто уже не поджидал Эндера на лесной поляне, он смог спокойно спуститься в колодец по веревке от ведра и оказался в пещере.

Там стоял полумрак, но Эндер различил тусклое мерцание драгоценных камней. Сокровища лежали грудами. Эндер прошел мимо, заметив по дороге, что среди камней светились и чьи-то глаза. Обильно накрытый стол тоже не привлек его внимания. Он прошел мимо клеток, свисающих с потолка пещеры, в которых сидели очень странные, но вполне дружелюбные создания. «Я поиграю с вами потом», — подумал Эндер. Наконец он подошел к двери, на которой сверкающими изумрудами были выложены слова: «Конец Мира».

Эндер не колебался. Открыл дверь и шагнул.

Он стоял на небольшой площадке на самой вершине утеса и смотрел на густой зеленый лес, уже окрашенный отчасти в осенние тона, на проплешины вспаханных полей, на телеги, запряженные волами, на маленькие деревушки, на замок, поднимавшийся вдалеке, на плывущие у самых ног пушистые облака. Небо казалось сводом пещеры, груды драгоценных камней свисали с него, как сталактиты.

Дверь тихо закрылась за его спиной. Эндер продолжал смотреть вниз. Этот мир был так прекрасен, что мальчик просто не думал о том, как выжить в нем. Его совсем не интересовало, во что он будет играть на этой земле. Он отыскал ее, и это замечательное зрелище было ему наградой. И, не думая о последствиях, он спрыгнул с площадки.

Эндер летел вниз, к излучине горной реки, прямо на острые скалы, но серая туча проскользнула между ним и землей, подхватила его, понесла далеко-далеко, к башне высокого замка, через открытое окно, внутрь, и оставила в комнате, где не было дверей, а окно выходило на глубокую расселину.

Минуту назад он беспечно бросился со скалы, а сейчас заколебался.

Маленький коврик у огня развернулся и превратился в длинную тонкую змею с острыми зубами.

— Я твой единственный выход, — прошипела змея, — самый лучший выход — смерть.

Эндер огляделся, пытаясь найти оружие, но тут экран неожиданно потемнел. По верхнему краю побежали слова:

Немедленно доложитесь своему командиру. Вы опаздываете.

Зеленый, зеленый, коричневый.

В Эндере заклокотала ярость. Он отключил машину, отправился к стенке с указателями, нашел там зелено-зелено-коричневую полосу, коснулся ее и пошел. Огоньки зажигались перед ним, указывая дорогу. Темно-зеленый, светло-зеленый и коричневый цвета кода напоминали ему раннюю осень в королевстве, которое он отыскал во время игры. «Я должен вернуться туда, — сказал он себе. — Эта змея очень длинная. Я смогу по ней спуститься с башни и отыщу свою дорогу. Наверное, это место названо Концом Мира, потому что там кончаются все игры и я смогу прийти в одну из этих деревень, стать просто маленьким мальчиком, играть и работать, как все, никого не убивать и не умирать больше, а жить обыкновенной жизнью».

Но, думая об этом, Эндер никак не мог представить себе эту самую «обыкновенную жизнь», просто жизнь. Он не знал, что это такое. Но ему очень хотелось попробовать.

Армии были больше, чем возрастные группы, а потому и армейские спальни отличались огромными размерами. Комната оказалась длинной и узкой. Койки стояли двумя рядами. Спальня тянулась так далеко, что можно было заметить, как в противоположном конце изгибается пол: комната располагалась по ободу огромного колеса — комплекса Боевой школы.

Эндер остановился у двери. Несколько ребят, сидевших в проходе, смерили его взглядом. Все они были много старше и не удостоили Эндера вниманием. Они продолжали свою беседу, лежа или облокотясь на койки. Говорили, конечно, о сражениях — старшие мальчики всегда говорят только о них. Все ребята в комнате были выше Эндера. Десяти- и двенадцатилетние возвышались над ним, как башни. Самым маленьким было восемь, а Эндер и для своего возраста казался не очень-то высоким.

Он попытался определить, кто здесь командир, но большинство было полураздето. У многих на коленях стояли компьютеры, но занимались лишь несколько человек.

Эндер шагнул в спальню. В эту минуту его заметили.

— Чего тебе надо? — требовательно спросил мальчик, лежавший на верхней койке у двери.

В этой комнате он был самым большим. Эндер встречал раньше этого здорового юнца, на щеках которого уже пробивались клочковатые бакенбарды.

— Ты не Саламандра.

— Я думаю, что должен ею стать, — ответил Эндер. — Зеленый, зеленый, коричневый, ведь так? Меня перевели к вам.

И он показал привратнику листок бумаги. Тот потянулся, чтобы взять его, но Эндер отдернул руку.

— Я должен отдать это лично Бонзе Мадриду.

К разговору присоединился второй парень. Ростом он был поменьше привратника, но побольше Эндера.

— Не Бонзе, пустоголовый, а Бонзо. Это испанское имя. Бонзо Мадрид. Оно не склоняется. Акви настрос хабламос эспаньол, сеньор Гран Федор.

— Ты, должно быть, Бонзо? — спросил Эндер, на этот раз произнеся имя правильно.

— He-а. Я просто чертовски талантливый полиглот. Петра Акарнян. Единственная девчонка в армии Саламандр. Только я с большим основанием могу называть себя парнем, чем остальные обитатели этой комнаты.

— Мама Петра, она говорит, — сказал один из ребят. — Она говорит, она говорит…

— Говна говорит, говна говорит, говна говорит! — подпел ему другой.

Многие рассмеялись.

— Между нами говоря, — заметила Петра, — если учителя когда-нибудь решат поставить Боевой школе клизму, им придется воткнуть ее в зелено-зелено-коричневое.

Эндер был в отчаянии. И без того все работало против него: маленький, нетренированный, неопытный — он и так наверняка будет раздражать новых товарищей своим ранним развитием. А теперь, пусть чисто случайно, он подружился с белой вороной армии Саламандр. После этой встречи их имена надолго соединятся в сознании ребят. Хорошая работа, нечего сказать. Эндер глядел на хохочущие рожи, и на мгновение ему показалось, что тела ребят покрыты шерстью, а из открытых ртов торчат острые клыки. «Неужели я единственный человек в этом страшном месте? А все остальные только звери, жаждущие разорвать меня?»

Потом он вспомнил Алаи. Нет, конечно, в каждой армии был хоть один человек, которого стоило узнать поближе.

Внезапно, хотя команды никто не отдавал, смех прекратился, а ребята застыли на месте. Эндер повернулся к двери. В проходе стоял мальчик, высокий и гибкий, с прекрасными черными глазами и четко очерченными губами. Весь его облик говорил об утонченности натуры. «Я пойду за этой красотой куда угодно, — сказало что-то внутри Эндера. — Я хочу видеть мир этими глазами».

— Кто ты? — спокойно спросил мальчик.

— Эндер Виггин, сэр, — ответил Эндер. — Переведен из своего запуска в армию Саламандр.

Он протянул свой приказ.

Мальчик взял бумагу быстрым уверенным движением, не коснувшись руки Эндера.

— Сколько тебе лет? — поинтересовался он.

— Почти семь.

Все так же спокойно командир пояснил:

— Я спросил, сколько тебе лет сейчас, а не сколько будет.

— Мне шесть лет, девять месяцев и двенадцать дней.

— Сколько времени ты успел прозаниматься в боевой комнате?

— Несколько месяцев. Я прилично стреляю.

— Вас обучали боевым маневрам? Ты знаешь, что значит быть частью взвода? У вас были совместные занятия?

Эндер ни о чем таком и не слыхивал. Он покачал головой.

Мадрид оценивающе поглядел на него.

— Ясно. Как ты скоро узнаешь, офицеры, управляющие этой школой, и особенно майор Андерсон, который заведует игрой, очень любят всякие розыгрыши. Армия Саламандр только-только начала подниматься из позорного забвения. Из последних двадцати сражений мы выиграли двенадцать. Мы здорово удивили Крыс, и Скорпионов, и Гончих и готовы бороться за место лидера. И, конечно, мне тут же всовывают совершенно бесполезного, нетренированного, безнадежно отсталого и недоразвитого бойца — тебя.

Петра спокойно сказала:

— Он не очень рад знакомству с тобой.

— Заткнись, Акарнян, — отрубил Мадрид. — К одному испытанию они добавляют нам другое. Но какие бы препятствия ни ставили офицеры на нашем пути, мы все еще…

— …Саламандры! — в один голос рявкнули солдаты.

И тут же Эндер инстинктивно понял, что происходит. Это игра, ритуал. Мадрид не пытался сделать ему больно. Он просто хотел справиться с неожиданной ситуацией и использовать ее для укрепления своей власти внутри армии.

— Мы огонь, который пожрет их целиком: пасти и потроха, сердца и головы. Много языков огня, но один костер.

— Саламандры! — повторился выкрик.

— Даже этот тип не ослабит нас, — сказал Мадрид.

На мгновение Эндер позволил себе надежду.

— Я буду стараться и быстро научусь, — заявил он.

— Я не разрешал тебе говорить, — оборвал его Мадрид. — Я собираюсь обменять тебя так быстро, как только смогу. Мне, наверное, придется отдать с тобой кого-то ценного, но, пока ты так мал, ты более чем бесполезен. Еще один неизбежно замороженный в каждом бою — вот что ты такое. А сейчас в нашей армии каждый замороженный солдат влияет на исход игры. Лично я ничего против тебя не имею, Виггин, но уверен, что ты можешь тренироваться за чей-нибудь еще счет.

— Он воплощение радушия, — констатировала Петра.

Мадрид спокойно шагнул к девочке и ударил ее по лицу тыльной стороной ладони. Звук получился негромким — Бонзо коснулся ее только кончиками пальцев, но на щеке вспыхнули четыре ярко-красных пятна, и мелкие капельки крови проступили там, где ногти содрали кожу.

— Вот мои распоряжения, Виггин, и, надеюсь, не надо повторять их дважды. Когда мы будем тренироваться в боевой комнате, ты должен вовремя убираться с дороги. Конечно, тебе нужно быть на месте, но ты не включен ни в один взвод и не будешь участвовать в отработке маневров. Когда нас вызовут сражаться, ты быстро оденешься и явишься вместе со всеми к воротам, но пройдешь через них только спустя четыре минуты после начала игры. Останешься у ворот и ни при каких обстоятельствах не будешь стрелять. И так до конца игры.

Эндер кивнул. Значит, он опять стал ничем. Оставалось надеяться, что обмен произойдет скоро.

А еще он заметил, что Петра не закричала от боли, даже не подняла руку, чтобы коснуться щеки, хотя одна из царапин сильно кровоточила, красная струйка сбегала по подбородку на шею. И пускай она паршивая овца в этой армии, но раз Бонзо Мадрид не хочет быть другом, ничто не мешает Эндеру подружиться с Петрой.

Ему указали на койку в дальнем конце спальни. Верхнюю. Лежа на спине, он не видел двери — мешал изгиб потолка. Рядом с ним лежали другие мальчики. Все они выглядели утомленными и угрюмыми. Отбросы армии Саламандр. Никто из них даже жестом не поприветствовал Эндера.

Эндер положил ладонь на дверь тумбочки, а потом попытался открыть ее. Ничего не вышло. Тут он сообразил, что ни тумбочки, ни три отделения шкафа вообще не заперты. На дверце кольцо — потяни и откроется. У него не будет ничего своего теперь, когда он в настоящей армии.

В шкафу лежала форма. Не бледно-голубая, как у новичков, а темно-зеленый с оранжевой отделкой комбинезон армии Саламандр. Он был ему явно велик. Но, наверное, армейские комбинезоны просто не рассчитаны на шестилеток.

Эндер начал снимать новую форму, когда заметил, что по проходу к его постели движется Петра Акарнян. Он соскользнул с койки на пол, чтобы поприветствовать ее.

— Расслабься, парень, — бросила она. — Я не офицер.

— Ты командуешь взводом, да?

Рядом кто-то хихикнул.

— С чего ты взял это, Виггин?

— Твоя койка у самой двери.

— Просто я лучший стрелок в этой проклятой саламандровой армии, а еще Бонзо боится, что я устрою революцию, если взводные не будут приглядывать за мной. Как будто с такими парнями можно устроить хоть что-нибудь стоящее. — Она презрительно махнула рукой в сторону мрачных ребят на соседних койках.

Ну почему она все время пытается испортить все еще больше?

— По-моему, они лучше меня, — пожал плечами Эндер, пытаясь убедить своих будущих соседей, что он не разделяет ее презрения.

— Я девчонка, — сказала она, — а ты шестилетний сосунок. У нас так много общего. Почему бы нам не стать друзьями?

— Домашние задания я за тебя делать не стану.

Прошло полминуты, прежде чем Петра поняла, что это шутка.

— Ах да, — улыбнулась она, — вы, мелюзга, учитесь совсем по-другому. Начисто забываешь об этом, когда втягиваешься в армейские дела. Нам преподают историю, стратегию, тактику, все про жукеров и математику — то, что понадобится, когда мы станем пилотами или командирами кораблей. И никаких домашних заданий. Вот увидишь.

— Итак, мы друзья. Что я буду с этого иметь? — спросил Эндер, подражая ее нарочито небрежной манере вести разговор.

— Бонзо не даст тебе тренироваться. Он просто прикажет взять в боевую комнату компьютер и заниматься, пока все остальные будут работать. В каком-то смысле он прав — он боится, что совершенно необученный малыш будет раз за разом срывать ему занятия по точному маневрированию.

Она перескочила на полужаргонную речь:

— Этот Бонзо, он такой до-тош-шный, такой осто-рожж-ный, он написает в тарелку и не прольет ни капли.

Эндер улыбнулся.

— Боевая комната открыта все время. Если хочешь, можем пойти туда, когда будем свободны, и я покажу тебе кое-что из того, что знаю. Я не лучший солдат в школе, но знаю дело и уж точно умею больше, чем ты.

— Если ты согласна, — сказал Эндер.

— Начнем завтра утром после завтрака.

— А если комната уже занята? Когда я был в запуске, мы тоже отправлялись туда сразу после завтрака.

— Не страшно. В школе девять боевых комнат.

— Никогда про это не слышал.

— А у них один вход. Центр Боевой школы — ось нашего тележного колеса — состоит из боевых комнат. Они не вращаются вместе с остальной станцией. Вот поэтому там всегда ноль — я говорю о тяготении. Они просто стоят на месте. Не крутятся, не падают. Но они устроены так, что двери всех боевых комнат выходят в тот коридор, которым мы пользуемся. Ты входишь внутрь, в это время станция сдвигается, и — доброе утро! — следующая команда погружается в другую комнату.

— Ага.

— Договорились? Сразу после завтрака.

— Хорошо.

Она двинулась по коридору.

— Петра, — окликнул он.

Она оглянулась.

— Спасибо.

Петра ничего не ответила и пошла вниз по коридору между койками.

Эндер снова взобрался на койку и окончательно стащил комбинезон. Он лежал на кровати голый и возился со своей новой партой, пытаясь выяснить, что сделали учителя с его кодами и барьерами. Ну конечно, они просто стерли его систему защиты. Ему ничего не принадлежало здесь, даже файлы в его компьютере.

Лампы слегка потускнели. Пора спать. Эндер не знал, где душевая.

— Первая дверь налево, — сказал мальчик, лежавший на соседней койке. — Мы делим душевую с Крысами, Белками и Кондорами.

Эндер поблагодарил и собрался идти.

— Эй, — окликнул его мальчик. — Нельзя идти так. Вне спальни мы всегда носим форму.

— Даже в туалет?

— Особенно туда. И тебе запрещено разговаривать с ребятами из других армий. Что в уборной, что за едой. Это может сойти с рук только в игровой комнате, ну и, конечно, когда учитель прикажет. Но если Бонзо застукает тебя, ты покойник, понял?

— Спасибо.

— И… да, Бонзо рассвирепеет, если увидит, что ты разгуливаешь нагишом перед Петрой.

— Но она сама была раздета, когда я вошел, ведь так?

— Она делает, что хочет. А тебе раздеваться нельзя. Приказ.

Глупый приказ. Петра пока не отличалась от мальчиков. Дурацкое правило. Оно отделяло Петру от остальных, разделяло армию. Очень глупо. Как Бонзо ухитряется командовать, не зная таких простых истин? Алаи стал бы лучшим командиром. Он знает, как объединять людей.

«Я тоже знаю, — подумал Эндер. — Когда-нибудь я тоже стану командиром».

Он мыл руки в душевой, когда кто-то заговорил с ним.

— Эй, они что, стали пеленать младенцев в форму Саламандр?

Эндер не ответил. Просто вытер руки.

— Эй, глядите. Они зачисляют к Саламандрам младенцев! Посмотрите на него. Он может пройти у меня между ногами, не задев мои яйца!

— Потому что у тебя их нет, Динк, — ответил кто-то.

Уже на выходе из душевой Эндер услышал:

— Да это же Виггин! Ну тот, умник из игровой комнаты.

Улыбаясь, он шел вниз по коридору. Пусть он и мал ростом, но его имя уже знают. Игровая комната, конечно, ничего не значит. Но все еще заговорят о нем. Он станет хорошим солдатом. Скоро, очень скоро все будут знать его имя. Может, после того, как он покинет армию Саламандр, но все же скоро.

Петра ждала его в коридоре, ведущем к боевой комнате.

— Подожди немного, — обратилась она к Эндеру. — Армия Кроликов только что зашла, через пару минут подъедет следующая комната.

Эндер сел на пол рядом с ней.

— Боевые комнаты не просто выскакивают одна за другой, — сказал он. — Там есть какой-то секрет. Например, почему сила тяжести в коридоре не изменяется, когда двери открываются и мы заходим?

Петра закрыла глаза.

— А если боевые комнаты на самом деле пребывают в свободном полете, что происходит, когда одна из них соединяется с коридором? Почему она тогда не начинает вращаться вместе со станцией?

Эндер кивнул.

— Это страшные тайны, — гулким шепотом сказала Петра. — Не пытайся познать их. С теми, кто спрашивает об этом, происходит нечто ужасное. Одного солдата недавно нашли в уборной — он свисал с потолка вниз головой, уткнувшись рожей в унитаз.

— Значит, я не первый, кто об этом задумался.

— Запомни, маленький мальчик, — и в этом «маленький мальчик» не было презрения, а только доброжелательность, — они никогда не говорят больше того, что хотят сказать. Но любое существо с мозгами знает, что со времен старины Мэйзера Ракхейма и его победоносного флота наука здорово изменилась. Ежу понятно, что мы можем управлять гравитацией. Включать ее, выключать, менять направление или даже отражать… Я могу придумать уйму хороших трюков, которые можно проделать, обладая гравитационным оружием и такими же двигателями на кораблях. И представь, что корабли могут делать с планетами. Даже отрывать от них здоровенные куски, отражая гравитацию самой планеты и фокусируя ее в узкий луч. Но они ничего нам не говорят.

Эндер понял больше, чем она сказала. Манипулирование силой тяжести — это первое, обман, практикуемый офицерами, второе, но главное сообщение звучало так: «Нашими врагами являются не другие армии, а взрослые. Они враги, потому что не говорят нам правды».

— Пошли, малыш, — позвала она. — Комната, наверное, готова. Руки Петры не дрожат, и враги ее бежат. — Девочка хихикнула. — Они дразнят меня «Петра-поэтесса».

— Они еще говорят, что ты сумасшедшая.

— Ты лучше верь в это, маленькая задница.

В ее сумке оказалось десять шаров-мишеней. Эндер одной рукой цеплялся за ее костюм, а второй — за стену, чтобы удержать Петру, пока она разбрасывала шары в разные стороны. Они отлетали от стен и проносились через комнату, сталкиваясь друг с другом и меняя направление.

— Отпусти меня, — сказала Петра.

Она оттолкнулась, завертевшись винтом, несколькими движениями выровняла полет и начала аккуратно прицеливаться. Когда она попадала, мяч из белого становился красным. Эндер знал, что этот цвет держится чуть меньше двух минут. Только один мяч успел побелеть, когда Петра расстреляла последний.

Девочка резко оттолкнулась от стены и на полной скорости полетела к Эндеру. Он протянул руку и помог ей затормозить — один из маневров, который он освоил еще в своем запуске.

— Здорово, — похвалил он.

— Лучше нельзя. И ты этому научишься.

Петра объяснила, что нужно держать руку прямо, целиться всей рукой.

— Большинство солдат не понимает, что чем дальше мишень, тем дольше нужно держать луч. Разница секунд в двадцать, но в настоящем бою это время тянется долго. Да, большинство промахивается не потому, что плохо целится, а потому, что слишком быстро отводит руку. Так что не используй свой пистолет, как шпагу. Никаких «вжик, вжик, вжик — уноси готовенького». Целься и держи руку.

Она подтянула мишени обратно, затем стала медленно запускать шары по одному. Эндер стрелял. И всякий раз промахивался.

— Добро, — кивнула Петра. — У тебя нет никаких вредных привычек.

— У меня и невредных нет, — обметил Эндер.

— Полезные я тебе привью.

В первое утро они добились немногого. Больше говорили. О том, как думать, когда целишься, как удерживать в голове одновременно свои движения и движения противника. О том, что руку с пистолетом надо вытягивать вперед, по направлению движения тела, чтобы можно было стрелять, даже если руку заморозят. О том, что нужно узнать, из какого положения спускового крючка пистолет начинает стрелять, и придерживать спуск близко к этому положению, чтобы не терять времени при стрельбе. Что время от времени необходимо расслабляться, ибо от чрезмерного напряжения тело начинает дрожать.

Больше в тот день Эндер не занимался. Во время общеармейской тренировки, во второй половине дня, Эндеру приказали взять с собой компьютер и тихо делать уроки где-нибудь в углу. Бонзо был обязан доставить всех солдат в боевую комнату, но никакой устав не вменял ему в обязанность тренировать каждого.

Эндер, однако, и не притронулся к компьютеру. Если он не может работать как солдат, что ж, ему никто не запрещал изучать тактику Бонзо. Армия Саламандр была разделена на четыре стандартных взвода по десять человек в каждом. Некоторые командиры распределяли своих людей так, что во взводе А собирались лучшие солдаты, а взвод Г состоял из отбросов. Бонзо перемешал ребят, и поэтому в каждом взводе оказались и хорошие, и плохие солдаты.

Во взводе Б было только девять мальчиков. Эндеру стало интересно, кого перевели, чтобы освободить место для него. Скоро стало ясно, что командир взвода Б — явный новичок. Неудивительно, что Бонзо бесился. Потерять командира взвода, чтобы получить Эндера…

Бонзо оказался совершенно прав. Эндер не был готов. Все время тренировки армия провела, отрабатывая маневры. Взводы, которые не видели друг друга, отшлифовывали совместные операции по фиксированному времени. Учились использовать друг друга для внезапной перемены направления, не нарушая при этом строй. И для всего этого требовалась базовая подготовка, которой у Эндера не было. Умение мягко приземляться, гасить шок столкновения. Точный полет. Способность изменять курс при помощи тел уже замороженных солдат, летающих по комнате. Кувырки, развороты, сальто. Скольжение вдоль стен — сложный маневр, но очень ценный: враг не может зайти со спины.

Но, выясняя в ходе тренировки, сколь многого он не знал, Эндер также замечал то, что ему сразу же хотелось исправить. Отработанное движение строем было одной из таких ошибок. Оно позволяло солдатам мгновенно исполнять выкрик-приказ командира, но зато делало их маневры предсказуемыми. И отдельный боец был полностью лишен инициативы. Выбрав тактику, армия уже не могла отказаться от нее, а также ввести поправку на действия противника. Эндер изучал действия Бонзо, как делал бы это вражеский командир: придумывал и запоминал различные способы развалить строй Саламандр.

Вечером, в перерыве, Эндер попросил Петру позаниматься с ним.

— Нет, — сказала она. — Я хочу когда-нибудь стать командиром армии. Поэтому мне надо в игровую комнату.

Все ребята были уверены, что учителя подключаются к машинам игровой и так выявляют потенциальных стратегов. Эндер сомневался в этом. У командира взвода куда больше возможностей показать, на что он способен, чем у того, кто играет с компьютером.

Но Эндер не стал спорить с Петрой. Она и так провела с ним все утро. И все же ему надо было заниматься, а он не мог тренироваться один. Для большинства серьезных трюков требовался партнер или даже команда. Если бы он мог пригласить Шена и Алаи…

А почему, собственно, нет? Почему бы не пригласить Шена и Алаи? Он никогда не слышал, чтобы солдаты тренировались вместе с новичками, но никакие правила этого не запрещали. Этого просто никто не делал: в армиях презирали мальков. Ну что ж, Эндер и сам малек. Ему нужно с кем-то тренироваться, и он сможет научить ребят многому из того, что знают и умеют старшие.

— Смотрите, великий солдат вернулся! — воскликнул Бернард.

Эндер стоял в дверях своей прежней спальни. Он покинул ее только вчера, но она уже казалась ему чужой, а ребята из его запуска стали незнакомцами. Он чуть не повернулся, чтобы уйти. Но здесь был Алаи. Друг.

Эндер не пытался скрыть, как отнеслись к нему в армии Саламандр.

— И они правы. Я им нужен примерно так же, как приступ кашля в скафандре.

Алаи рассмеялся. Вокруг них стали собираться другие ребята. Эндер сделал свое предложение. Каждый день в свободное время заниматься в боевой комнате под его, Эндера, руководством. Они научатся всему, что узнает Эндер об армиях и сражениях, а он сам сможет отрабатывать приемы, необходимые ему как солдату.

— Мы все выиграем от этого.

Многие захотели присоединиться.

— Конечно, — добавил Эндер, — если вы собираетесь работать. Тем, кто хочет повеселиться, лучше выметаться сразу. У меня нет времени на всякие глупости.

Время не пропало зря. Эндеру было очень трудно объяснить, что он видел, а еще труднее — показать, как это надо делать. Но все же они научились чему-то за эту тренировку. Ребята взмокли и вымотались, но приобрели понятие о базовой технике боя.

— Где ты был? — спросил Бонзо.

Эндер стоял по стойке «смирно» у койки командира.

— В боевой комнате, на тренировке.

— Я слышал, ты взял с собой нескольких малышей из своей бывшей группы.

— Я не могу заниматься один.

— Ни один солдат из моей армии не будет заниматься с младенцами. Ты теперь солдат.

Эндер промолчал.

— Ты слышал меня, Виггин?

— Да.

— Больше никаких занятий с этими маленькими пердунами.

— Могу я поговорить с вами наедине?

Такую просьбу командирам полагалось выполнять. Бонзо покраснел от злости, но вышел в коридор вслед за Эндером.

— Слушай, Виггин. Ты мне не нужен. Я хочу избавиться от тебя, но, если ты доставишь мне хоть малейшее беспокойство, я тебя по стенке размажу.

«Хороший командир, — подумал Эндер, — не станет сыпать глупыми угрозами».

Молчание Эндера раздражало Бонзо.

— Ты вызвал меня, чтобы говорить, ну так говори.

— Сэр, вы были правы, когда отказались отправлять меня во взвод. Я ничего не знаю.

— Мне не требуется твое одобрение.

— Но я хочу стать хорошим солдатом. И я не могу заниматься вместе с остальными, понимая, что в строю я только помеха. Вот я и позвал тех ребят, которые будут работать со мной.

— Ты будешь делать то, что я велел тебе, ублюдок.

— Это так, сэр. Я буду исполнять ваши приказы. Но вы не можете приказать мне прекратить тренировки. Свободное время есть свободное время. Здесь не действуют предписания. Никакие. Ничьи.

Он видел, что Бонзо кипит от злости. Командир горяч, и это плохо. Ярость Эндера была холодной, он мог использовать ее. А горячка Бонзо тащила его за собой.

— Сэр, я думаю о своей карьере. Я не собираюсь вмешиваться в ваши тренировки и сражения, но мне нужно как-то учиться. Не прошу вас включать меня в свою армию, вы вправе обменять меня, как только захотите. Но никто меня не возьмет, если я останусь неумехой, ведь так? Дайте мне научиться хоть чему-нибудь и тогда быстро обменяете меня на солдата, годного для игры.

Бонзо был умен, и злость не помешала ему оценить разумность этого предложения. Но легко отступить он тоже не мог.

— Пока ты солдат армии Саламандр, будешь подчиняться моим приказам.

— Если вы попытаетесь контролировать мое свободное время, я прослежу, чтобы вы вылетели на лед.

Скорее всего, он не мог этого сделать. Или мог? Во всяком случае, шум, поднятый Эндером из-за тренировки и свободного времени, безусловно, подпортит репутацию командира. И еще: офицеры явно присматривали за Эндером, иначе они не повысили бы его так рано. Вдруг он способен повлиять на учителей и заставить их высадить Бонзо на лед, чем черт не шутит?

— Ублюдок, — раздраженно бросил Бонзо.

— Не моя вина, что вы отдали свой приказ в присутствии всех, — сказал Эндер. — Но, если хотите, я притворюсь, что вы выиграли этот спор. Тогда завтра вы спокойно сможете сказать, что переменили решение.

— Мне не нужны твои советы.

— Я не хочу, чтобы остальные ребята думали, что вы пошли на попятную. После этого вы не сможете командовать.

Вот за эту услугу Бонзо наверняка возненавидит его. Он не простит Эндеру, что тот «подарил» ему право командовать. Бонзо бесился, но ничего не мог поделать. У него не было выбора. Он не сообразил, что сам загнал себя в угол, отдав Эндеру неразумный приказ, и видел только, что Эндер одолел его, а потом еще раз ткнул носом в грязь своим проклятым великодушием.

— Когда-нибудь я поджарю твою задницу.

— Возможно, — согласился Эндер.

Прозвенел звонок, призывавший ко сну. Эндер поплелся обратно в спальню с униженным видом. Ребятам предстояло сделать очевидный вывод.

Утром, когда Эндер уходил на завтрак, Бонзо остановил его и громко заявил:

— Эй, блоха, я передумал. Может, занимаясь со своими мальками, ты научишься чему-нибудь, что позволит обменять тебя. Я согласен на все, лишь бы тебя сплавить.

— Спасибо, сэр, — ответил Эндер.

— Не за что, — прошипел Бонзо. — Надеюсь, тебя вышибут на лед.

Эндер благодарно улыбнулся и вышел из спальни. После завтрака он снова занимался с Петрой, днем наблюдал за маневрами Бонзо и прикидывал, как можно разбить его армию, а вечером со своей командой тренировался до изнеможения. «Я могу, — думал Эндер, лежа на койке и чувствуя, как медленно и болезненно расслабляются мышцы. — Я справлюсь».

Через четыре дня произошло сражение. Солдаты армии Саламандр вприпрыжку неслись по коридорам к боевой комнате. Эндер бежал последним. Вдоль стен тянулись две полоски огней: зелено-зелено-коричневая для Саламандр и черно-бело-черная для Кондоров. Когда они добрались туда, где обычно находились ворота, Эндер увидел, что коридор раздваивается. Зелено-зелено-коричневая полоса шла налево, а черно-бело-черная направо. Еще один поворот (на этот раз уже направо) — и армия остановилась перед глухой стеной.

Взводы молча построились. Эндер опять пристроился позади всех. Бонзо отдавал последние распоряжения.

— Взвод А отталкивается и движется вверх, Б — налево, В — направо, Г — вниз. — Он проверил, правильно ли сориентированы его солдаты, и добавил; — А ты, малек, ждешь четыре минуты, потом просто заходишь. Но не смей вынимать пистолет из кобуры.

Эндер кивнул. Неожиданно стена за спиной Бонзо стала прозрачной. Это была уже не стена, а силовое поле. Боевая комната тоже изменилась. В воздухе, частично закрывая обзор, висели большие коричневые коробки, по-видимому, препятствия, которые ребята называли звездами. На первый взгляд они висели где попало. Бонзо не обратил на звезды никакого внимания. Вероятно, его солдаты знали, как обращаться с ними.

Но вскоре Эндеру, который наблюдал за сражением, сидя на полу в коридоре, стало ясно, что со звездами ребята обращаться не умеют. Они знали, как садиться на звезды, как использовать их для прикрытия, умели атаковать звезды противника, но явно не представляли, какая звезда важна, а какая — нет, и поэтому зачастую яростно атаковали позиции, которые легко было обойти, скользя по стенам, и которые не имели никакого стратегического значения.

И этими непростительными ошибками в стратегии вовсю пользовался командир противника. Армия Кондоров навязывала Саламандрам изнурительные стычки. У Бонзо оставалось все меньше и меньше незамороженных бойцов, чтобы атаковать следующую звезду. После пяти или шести минут боя стало ясно, что наступление Саламандр захлебнулось.

Эндер шагнул через ворота и начал дрейфовать вниз. В тех боевых комнатах, где он занимался раньше, вход был на уровне пола. Но для настоящих сражений ворота устанавливали посредине стены, на равном расстоянии и от пола, и от потолка.

Он сориентировался быстро, как когда-то в челноке. Низ стал верхом, а затем стеной. В невесомости не было необходимости сохранять ту же систему координат. Глядя на пару совершенно одинаковых квадратных ворот, невозможно было определить, где верх, а где низ. Да и не нужно. Эндер уже сочинил свою собственную, осмысленную систему координат. Вражеские ворота внизу. Цель игры — беспрепятственно упасть туда.

Слегка передвигая руками и ногами, Эндер освоился в новой системе, принял вертикальное положение и теперь летел ногами к противнику. Ступни — небольшая мишень.

Кто-то заметил его. Это должно было случиться — он уже около минуты бесцельно дрейфовал на открытом месте. Инстинктивно Эндер подтянул колени, но в эту минуту в него попали, и штанины его костюма застыли в этом положении. Руки остались свободными: отдельные части тела не замерзали, если не было прямого попадания по корпусу. Эндеру пришло в голову, что, если бы он не подставил противнику ноги, удар пришелся бы по туловищу и тогда он стал бы полностью неподвижен.

И поскольку Бонзо приказал ему ни под каким видом не доставать пистолет, Эндер продолжал дрейфовать, не шевеля ни головой, ни руками, как будто их тоже заморозили. Вражеские солдаты, не обращая на него внимания, сосредоточили огонь на тех, кто еще мог ответить. Это был тяжелый бой. Армия Саламандр медленно отступала перед превосходящими силами противника. Сражение распалось на десятки мелких перестрелок. Теперь начала сказываться железная дисциплина Бонзо, и каждый солдат армии Саламандр забирал с собой по меньшей мере одного противника. Никто не побежал, никто не ударился в панику. Солдаты сохраняли спокойствие и тщательно целились.

И попадали. Особенно Петра. Кондоры заметили это и сделали все возможное, чтобы обезвредить ее. Сначала ей обездвижили правую руку, но поток оскорблений из ее угла бил до тех пор, пока ее не заморозили совсем и нижний край шлема не прижал ей челюсть.

Через несколько минут все было закончено. В армии Саламандр больше некому было сопротивляться.

Эндер с удовольствием отметил, что Кондоры с трудом наскребли пятерых незамерзших солдат — минимальное число, необходимое, чтобы открыть вражеские ворота и объявить себя победителями. Четверо прижали свои шлемы к светящимся точкам по углам ворот Саламандр, а пятый пролетел сквозь силовое поле. Игра была окончена. Свет снова стал ярким, и сквозь дверь для учителей прошел майор Андерсон.

«Я мог вытащить пистолет, — думал Эндер, глядя, как солдаты противника улетают от ворот. — Я мог вытащить пистолет и подстрелить одного — тогда Кондоры не смогли бы выполнить ритуал. Я мог свести игру вничью. Без этих четверых по углам и пятого, чтобы пролететь в дверь, Кондоры не смогли бы одержать победу. Бонзо, ты, задница, я мог спасти тебя от поражения и даже превратить его в победу. Они торчали там, все пятеро, прекрасные мишени. Я перестрелял бы их всех, прежде чем они успели бы сообразить, откуда ведется огонь. Я хорошо стреляю. Я мог бы».

Но приказ есть приказ, и Эндер обещал подчиняться. Некоторое удовлетворение доставила ему минута, когда при подсчете очков обнаружилось, что у армии Саламандр вовсе не сорок один убитый, а сорок и один легкораненый. Бонзо не мог понять, в чем дело, пока не справился по книге майора Андерсона и не выяснил, кто раненый. «Я был всего лишь задет, Бонзо, — думал Эндер. — Я еще мог стрелять».

Он ждал, что Бонзо подойдет к нему и скажет: «В следующий раз при таком раскладе можешь стрелять».

Но Бонзо вообще ничего не сказал ему до следующего утра, до завтрака. Конечно, он завтракал в командирской столовой, но Эндер был уверен, что странный счет последней игры вызовет там столько же шума, сколько в солдатской. Обычно, когда игра не кончалась ничьей, проигравшая армия теряла весь свой личный состав убитыми — полностью замороженными — или тяжелоранеными, если не окончательно замерзшие солдаты не могли стрелять или как-то еще наносить урон противнику. Армия Саламандр оказалась единственной из проигравших, в чьем составе оставался один легкораненый.

Эндер не пытался ничего объяснить, но другие солдаты армии Саламандр немедленно разболтали, в чем дело. И когда ребята спрашивали его, почему он не нарушил приказ и не открыл огонь, он спокойно отвечал:

— Я всегда исполняю приказы.

После завтрака Бонзо подозвал его.

— Мой прежний приказ остается в силе, — сказал он. — Не забывай об этом.

«Это дорого обойдется тебе, дурак. Возможно, я плохой солдат, но и самый плохой солдат иногда бывает полезен, а ты не хочешь даже попробовать».

Эндер ничего не ответил.

Одним из любопытных побочных эффектов этого сражения было то, что Эндер оказался на первом месте в таблице личного зачета солдат. Он не выстрелил ни разу, а потому ни разу не промахнулся. Врагам не удалось ни убить, ни покалечить его — и с этой стороны к Эндеру трудно было придраться. Такого результата больше не было ни у кого. Многие ребята смеялись, многие злились, но Эндер стал лидером в личном зачете.

Он продолжал сидеть на армейских тренировках и напряженно работал на своих собственных — с Петрой утром и с друзьями вечером. К ним присоединялось все больше новичков, тех, кто убеждался в эффективности тренировок. Но Эндер и Алаи держались на шаг впереди остальных. Отчасти потому, что Алаи все время изобретал что-нибудь новенькое, и Эндеру приходилось придумывать разные тактические подходы, чтобы обыгрывать все эти трюки. Отчасти из-за того, что они все еще делали глупые ошибки, и эти ошибки наводили их на мысли, которые показались бы полной ересью уважающему себя тренированному солдату. Многое оказывалось совершенно бесполезным. Но придумывать было весело, воплощать — еще веселее, а сколько было удовольствия, когда что-нибудь срабатывало! Вечер был лучшим временем дня.

В следующих двух сражениях Саламандры легко победили. Эндер заходил в боевую комнату через пять минут после начала и всякий раз оставался невредимым: у отбивавшегося противника были занятия посерьезнее. Эндер начал понимать, что разгромившая их армия Кондоров принадлежала к числу лучших команд школы. Да и армия Саламандр, несмотря на то что Бонзо оказался плохим стратегом, была не из худших. Игра за игрой они набирали рейтинг, оспаривая четвертое место в турнирной таблице.

Эндеру исполнилось семь лет. В Боевой школе не часто вспоминают про месяцы и недели, но Эндер научился вызывать дату на экран своего компьютера, а потому не пропустил день рождения. Школа тоже не пропустила его — с Эндера сняли мерку и справили ему новый комбинезон цветов его армии и костюм для боевой комнаты. Он вернулся в спальню в новой одежде, такой свободной, что у мальчика появилось странное ощущение, будто на нем болтается кожа.

Он хотел задержаться у койки Петры и рассказать ей о своем доме, о том, как семья отмечала дни рождения, просто сказать, что сегодня ему исполнилось семь лет, и пусть она пожелает ему счастья. Но никто не говорил о днях рождения. Это занятие для детей. И для тех, кто живет на Земле. Пироги и глупые обычаи. Валентина испекла ему пирог на шестой день рождения, рассыпчатый и отвратительный на вкус. Уже давно никто не умел готовить. Пирог был одной из безумных выходок Валентины. Все дразнили ее, но Эндер сохранил в своем столе кусок пирога. И когда они сняли монитор и забрали Эндера с собой, его грела мысль, что пирог все еще лежит там — маленькая горстка маслянистой желтой пыли. Никто не говорил о доме — для солдат жизнь начиналась с Боевой школы. Никто не получал и не писал никаких писем. И все притворялись, что им это безразлично.

«Но мне не все равно, — думал Эндер. — Я здесь только для того, чтобы жукер не вогнал Валентине пулю в глаз, чтобы ее череп не разлетелся, как у тех солдат, которых я видел по телевизору. Чтобы ей не снесли затылок лазерным лучом и мозги не начали подниматься через край, как дрожжевое тесто. Я вижу все это в кошмарах, в самые худшие ночи, просыпаюсь, дрожа, и молчу. Потому что никто не должен знать, как я тоскую по своей семье. Я хочу домой».

Утром ему стало лучше. Дом опять стал просто привычной глухой болью в дальнем уголке памяти. Усталостью в глазах. В это утро, прежде чем они успели одеться, в спальню вошел Бонзо.

— Костюмы! — крикнул он.

Сражение. Четвертая игра в жизни Эндера.

Противником оказалась армия Леопардов. Этих разбить несложно. Леопарды были новичками и стояли в самом низу турнирной таблицы. Эту армию создали всего шесть месяцев назад, командовал ею некто Пол Слэттери.

Эндер надел новый костюм и встал в строй. Бонзо грубо схватил его за плечо, выдернул из ряда и заставил отойти назад. «Ты зря это сделал, — мысленно возразил Эндер. — Что тебе стоило позволить мне остаться в строю?»

Эндер наблюдал за сражением из коридора. Пол Слэттери был неопытен, зато быстро соображал, и у него имелись кое-какие идеи. Он заставлял своих солдат постоянно двигаться. Они перелетали от звезды к звезде, соскальзывали по стенам в тыл малоподвижных групп Саламандр.

Эндер улыбнулся. Бонзо совершенно выбили из колеи и его солдат тоже. Казалось, Леопарды окружают их со всех сторон. Однако исход сражения вовсе не был однозначен, как это выглядело на первый взгляд. Эндер заметил, что Леопарды тоже потеряли много людей, так как часто подставлялись из-за излишней беспечности. Но Саламандры уже сочли себя побежденными и полностью уступили инициативу. Соотношение сил оставалось примерно равным, но Саламандры не желали этим воспользоваться и только сбивались в тесные группы, как уцелевшие жертвы резни, таящие надежду, что враг их не заметит.

Эндер тихо прошел через ворота, развернулся ногами к противнику и медленно поплыл направо, в уголок, где его не заметят. Он согнул ноги в коленях и заморозил их в этом положении, превратив в щит. Теперь любому случайному наблюдателю он казался просто еще одним замороженным солдатом, уплывающим с поля боя.

Армия Саламандр фактически перестала сопротивляться, и Леопарды быстро покончили с ней. У Пола Слэттери оставалось еще девять солдат, когда последний стрелок Саламандр оказался замороженным. Леопарды построились и полетели к вражеским воротам.

Эндер, следуя урокам Петры, вытянул руку и тщательно прицелился. И прежде чем кто-либо успел опомниться, он заморозил троих из тех четверых солдат, что собирались прижать свои шлемы к углам ворот армии Саламандр. Оставшиеся засекли его и открыли беспорядочный огонь, но выстрелы пришлись в уже замороженные ноги Эндера, а он за это время пристрелил еще двоих. Когда Леопардам удалось заморозить руку Эндера и лишить его возможности стрелять, у них оставалось только четыре бойца. Сражение кончилось вничью, а Эндера так и не заморозили полностью.

Пол Слэттери страшно злился, но признал, что игра была честной. Вся армия Леопардов решила, что такова была стратегия Бонзо — держать одного человека в резерве до последней минуты. Им и в голову не пришло, что маленький Эндер стрелял, нарушая приказ командира. Но армия Саламандр это знала. Бонзо тоже знал, и, встречая взгляд своего командира, Эндер понимал, что Бонзо ненавидит его за то, что он спас армию от разгрома. «Мне все равно, — подумал Эндер. — Это поможет тебе обменять меня, и вдобавок ты не потеряешь своего места в турнирной таблице. Продавай меня скорее, я уже научился всему, чему мог у тебя научиться. Достойно проигрывать — это все, что ты умеешь, Бонзо».

А чему он, собственно, научился? Раздеваясь рядом со своей койкой, Эндер мысленно составлял список. Вражеские ворота внизу. В бою ноги — это щит, а не средство передвижения. Маленький резерв, сбереженный до самого конца сражения, может решить судьбу армии. И еще: солдаты иногда могут действовать более разумно, чем по приказу.

Он разделся и уже собирался забраться на койку, когда с каменным лицом к нему подошел Бонзо. «Я видел Питера таким, — подумал Эндер, — спокойным, с жаждой убийства в глазах. Но Бонзо не Питер. Бонзо сам боится».

— Виггин, мне наконец удалось обменять тебя. Я сумел убедить армию Крыс, что твое фантастическое место в личном зачете вовсе не случайность. Ты отправишься к ним завтра.

— Спасибо, сэр, — ответил Эндер.

Наверное, в его голосе прозвучало слишком много благодарности. Внезапно Бонзо развернулся и изо всех сил ударил его в челюсть открытой ладонью. Эндер отлетел назад, ударился о койку, чуть не упал. И тогда Бонзо уже кулаком двинул его в живот. Эндер упал на колени.

— Ты нарушил приказ, — сказал Бонзо громко, для всех. — Хорошие солдаты не проявляют непослушания.

Эндер чуть не плакал от боли. Но поднявшийся в спальне ропот все же доставил ему некое мстительное удовольствие. «Ты дурак, Бонзо. Ты не укрепляешь дисциплину, а подрываешь ее. Они знают, что я превратил в ничью верное поражение, и видят, как ты отплатил мне. Ты выставил себя дураком перед всеми. Чего же стоит теперь твоя дисциплина?»

На следующий день Эндер сказал Петре, что их утренние стрелковые занятия придется прекратить для ее же собственной безопасности. Не стоит лишний раз провоцировать Бонзо. Некоторое время им лучше держаться врозь. Петра все прекрасно поняла.

— И к тому же, — добавила она, — ты уже хороший стрелок, больше учить тебя нечему.

Эндер положил в тумбочку свой компьютер и боевой костюм, а форму Саламандры ему поменяют на складе на черно-коричневый комбинезон Крысы. У него не было личных вещей, и отнять у него ничего нельзя. Все его ценности — файлы в школьном компьютере, руки и голова.

Он зашел в игровую комнату, взял общественный компьютер и записался на курсы рукопашного боя при земной силе тяжести. Занятия каждый день после завтрака. Нет, он не собирался мстить Бонзо. Он просто принимал меры, чтобы никто больше не мог ударить его. Никогда.

— Полковник Графф, эта игра всегда велась честно. Звезды располагаются симметрично, чтобы ни у кого не было преимущества.

— Честность — замечательное понятие, майор Андерсон. Жаль, что оно не имеет никакого отношения к войне.

— Вы превратите игру в бессмыслицу. Команды не будут знать, на каком они свете.

— Увы.

— И мне придется потратить месяцы на ваш заказ. Да что там месяцы! Чтобы переоборудовать боевые комнаты и просчитать на компьютере все варианты, уйдет не меньше года.

— Поэтому я и прошу вас начать немедленно. Давайте. Пустите в ход воображение. Придумывайте самые дурацкие, немыслимые, неоправданные сочетания звезд, какие только возможны. Поищите другие способы нарушить правила. Задержка сообщений, неравенство сил. Потом прогоните все это через компьютер и разберитесь, что совсем тяжело, а что полегче. Нам нужна разумная постепенность. Мы должны подталкивать его.

— Когда вы собираетесь сделать его командиром? В восемь лет?

— Конечно, нет. Я еще не собрал армию для него.

— Так вы и туда напихаете ловушек?

— Послушайте, Андерсон, вы слишком привязаны к этой игре, а это всего лишь тренировка и способ отбора.

— Это еще статус, личность, цель, имя — все, что составляет жизнь этих ребят, уходит корнями в игру. Когда они поймут, что игрой можно управлять, что можно создать перевес одной из сторон, что можно жульничать… Это разрушит всю школу. Я не преувеличиваю.

— Знаю.

— Я очень надеюсь, что Эндер Виггин — тот, кто нам нужен, потому что это сломает всю нашу систему подготовки на много лет вперед.

— Если Эндер — не тот, если пик его военного таланта не совпадет со временем прибытия нашего флота на родину жукеров, то дальнейшее существование вашего драгоценного метода подготовки окажется совершенно бесполезным для человечества.

— Надеюсь, вы простите меня, полковник Графф, по я считаю, что должен доложить о ваших распоряжениях и своем особом мнении лично Стратегу и Гегемону.

— Почему не нашему любимому Полемарху?

— Все знают, что он у вас в кармане.

— Сколько недоброжелательности, майор Андерсон. А я думал, мы друзья.

— Мы друзья. И я считаю, что ты можешь оказаться прав насчет Эндера. Я просто не верю, что ты, именно ты и только ты должен распоряжаться судьбами мира.

— Не думаю, что имею право распоряжаться судьбой Эндера Виггина.

— Так ты не будешь возражать, если я сообщу им?

— Конечно, буду, трусливая твоя задница. Такие вопросы должны решать люди, имеющие хотя бы слабое представление о том, что происходит на самом деле, а не перепуганные политиканы, получившие свои кресла только потому, что у себя дома считались самыми большими шишками.

— Но ты понимаешь, почему я это делаю?

— Потому что ты близорукий ублюдок-бюрократ и хочешь иметь прикрытие на случай, если что-то пойдет не так. Только если что-то пойдет не так, нас съедят жукеры, а не начальство. Так что доверься мне, Андерсон, и не вешай мне на шею всю проклятую Гегемонию. У меня и без нее забот хватает.

— Ах, это нечестно? Весь мир против тебя. Ты можешь поступать так с Эндером, но не согласен терпеть это сам?

— Эндер Виггин в десять раз сильнее и умнее меня. Все, что я хочу, — это вытащить его гений на свет божий. Если бы на меня свалилась сотая доля его груза, я бы погиб. Майор Андерсон, я знаю, что калечу игру, знаю, что вы любите ее даже больше, чем ребята, играющие в нее. Можете меня ненавидеть, но не пробуйте остановить.

— Поставляю за собой право связаться с Гегемоном и Стратегом, когда сочту нужным. А пока — делай, что хочешь.

— Большое спасибо.

— Эндер Виггин, маленький пердун, который ведет в личном зачете, какое счастье видеть тебя в наших рядах. — Командир армии Крыс лежал на спине на нижней койке, его наготу прикрывал один лишь компьютер. — Как может проиграть армия, в которой сражаешься ты?

Несколько ребят, оказавшихся рядом, засмеялись.

Трудно представить себе более различные армии, чем войска Саламандр и Крыс. В комнате было тесно, шумно и царил такой беспорядок, какой и нарочно не устроишь. Эндер считал, что отсутствие дисциплины будет ему приятно, но неожиданно для себя обнаружил, что успел привыкнуть к тишине и размеренности. Бедлам в спальне раздражал его.

— У нас все в порядке, Эндер-Бендер. Я Носатая Розочка, Носатый Рози, гениальный еврейский мальчик, а ты всего лишь микроскопический пустоголовый гой. И никогда об этом не забывай.

Со времен создания Международного флота Стратегом армейских сил всегда был еврей. Существовало мнение, что генералы-евреи не проигрывают войн. И до сих пор его никто не опроверг. Поэтому каждый еврей в Боевой школе мечтал стать Стратегом и с самого начала пользовался определенным авторитетом. И соответственно вызывал к себе сильную неприязнь. Армию Крыс часто называли «мударным отрядом» — полуодобрительная-полунасмешливая калька с «ударного отряда» Мэйзера Ракхейма. Многим нравилось вспоминать, что, хотя в дни Второго Нашествия американский еврей (президент) был Гегемоном альянса, израильский еврей — Стратегом, командующим обороной, а русский еврей — Полемархом флота, именно «ударный отряд» Мэйзера Ракхейма — никому не известного, дважды судимого военно-полевым судом полукровки-маори — разбил, а затем уничтожил вражеский флот в боях над Сатурном.

Если Мэйзер Ракхейм смог спасти мир, говорили люди, то для военной карьеры не имеет значения, еврей ты или нет.

Но это имело значение, что прекрасно понимал Носатый Рози. Он иронизировал над собой, чтобы предупредить насмешки антисемитов (почти все, у кого он выигрывал, хотя бы на время становились антисемитами), а также и для того, чтобы все понимали, кто он есть. Его армия стояла на втором месте в турнирной таблице и нацеливалась на первое.

— Я взял тебя сюда, гой, так как мне не нравится, когда думают, что я выигрываю только оттого, что у меня отборные солдаты. Все должны знать: я могу выигрывать даже с такими клопами, как ты. Здесь у нас действуют три правила: делай, что я говорю, и не мочись в постель.

Эндер кивнул. Он понял: Рози хочет, чтобы он спросил про третье правило. И спросил.

— Да, три. Мы тут все не очень сильны в математике.

Смысл был ясен. Победа в игре важнее всего.

— Твои тренировки с мокрозадыми младенцами окончены, Виггин. Пора. Ты теперь в одной армии с большими мальчиками. Пойдешь во взвод Динка Микера. С этой минуты он для тебя — Господь Бог.

— Кто же тогда ты?

— Специалист по кадрам, который нанял Бога, — улыбнулся Рози. — И тебе запрещается пользоваться компьютером до тех пор, пока не заморозишь за время сражения двух вражеских солдат. Это мне подсказывает инстинкт самосохранения. Я слыхал, ты гениальный программист. Не хочу, чтобы ты залез в мой компьютер.

Все вокруг покатились со смеху. Эндеру потребовалась минута, чтобы определить причину веселья. Рози вывел на экран своего компьютера мужские гениталии чуть больше натуральной величины. Машина лежала на животе Рози, и изображение на экране приподнималось и опускалось в такт дыханию. «Ну да, Бонзо должен был продать меня именно такому командиру, — подумал Эндер. — И как это он умудряется выигрывать с таким чувством юмора?»

Эндер нашел Динка Микера в игровой комнате. Тот не играл, просто сидел и смотрел.

— Меня направили к тебе, — сказал Эндер. — Я Эндер Виггин.

— Знаю, — кивнул Микер.

— Я теперь в твоем взводе.

— Знаю, — повторил тот.

— Я совершенно неопытен.

Динк поднял голову и взглянул на него.

— Слушай, Виггин, я все про тебя знаю. Почему, ты думаешь, я попросил Рози выцарапать тебя у Саламандр?

Значит, его никто никому не навязывал. Его выбрали, о нем просили, он был нужен.

— Почему? — спросил Эндер.

— Я наблюдал, как ты работаешь с новичками. В тебе что-то есть. Бонзо — круглый дурак, а я могу научить тебя большему, чем Петра. Она умеет только стрелять.

— Это тоже надо освоить.

— Ты все еще двигаешься так, как будто боишься наложить в штаны.

— Так научи, как надо.

— Так учись.

— Я не собираюсь прекращать занятия с друзьями.

— Я и не требую этого.

— Рози требует.

— Носатый Рози не может помешать тебе. Кстати, запретить пользоваться компьютером он тоже не может.

— Я думал, командир может отдать любой приказ.

— Он может приказать луне посинеть, но она от этого не изменится. Слушай, Эндер, у командира столько власти, сколько ты ему даешь. Чем больше ты его слушаешься, тем больше у него силы.

— А что помешает ему отомстить мне? — спросил Эндер, вспомнив удар Бонзо.

— Я думал, ты именно из-за этого решил заняться самозащитой без оружия.

— Выходит, ты всерьез следил за мной.

Динк не ответил.

— Я не хочу ссориться с Рози. Я собираюсь участвовать в сражениях, мне надоело сидеть в стороне.

— Твой рейтинг пойдет вниз.

Теперь промолчал Эндер.

— Слушай, Эндер, пока ты солдат моего взвода, в бою для тебя место найдется.

Эндер быстро понял почему. Динк тренировал свой взвод отдельно от всей армии Крыс, его ребята усердно работали и соблюдали дисциплину, он сам никогда не советовался с Рози и редко участвовал в общеармейских маневрах. Казалось, Рози командует одной армией, а Динк другой, поменьше, и они просто случайно занимаются в одной комнате.

Динк начал первое занятие с того, что попросил Эндера показать атаку ногами вперед. Товарищам по взводу новый метод не понравился.

— Как можно атаковать, лежа на спине? — спрашивали они.

К удивлению Эндера, Динк не поправил их, не сказал: «Вы не лежите на спине, вы падаете на противника».

Он оценил идею Эндера, но не смог понять стоящей за ней системы ориентации. Динк был хорош, очень хорош, но привычка к постоянной однонаправленной силе тяжести сильно ограничивала его мышление.

Они отрабатывали захват вражеской звезды. Ребята атаковали, стоя в полный рост, и представляли собой прекрасные мишени, а добравшись до звезды, всегда действовали одинаково.

— Через верх! — командовал Динк, и они прыгали.

К чести Микера, он приказал повторить атаку со словами:

— А теперь вниз головой.

Но ребята слишком привыкли полагаться на гравитацию и были крайне неуклюжи, а полета вниз головой просто боялись.

Они сразу возненавидели атаку ногами вперед. Динк настаивал. В результате они возненавидели Эндера.

— Значит, мы должны учиться воевать у мальков? — бормотал кто-нибудь, удостоверившись сначала, что Эндер его услышит.

— Да, — отвечал Динк, и они продолжали работу.

И освоили прием. После нескольких тренировочных перестрелок все поняли, насколько трудно попасть в противника, атакующего ногами вперед, и новый метод в конце концов заинтересовал всех.

В этот вечер Эндер впервые пришел к своим друзьям после целого дня работы. Он валился с ног.

— Теперь, когда ты в настоящей армии, — сказал Алаи, — тебе не нужны эти занятия.

— У тебя я могу научиться тому, чего не знает никто, — ответил Эндер.

— Динк Микер — самый лучший. Я слыхал, он командир твоего взвода.

— Давайте начинать. Я научу вас тому, что в меня вдолбили сегодня.

И он прогнал Алаи и две дюжины приятелей через те самые упражнения, что довели его до изнеможения, все время добавляя новые детали, заставляя ребят атаковать и маневрировать с одной или двумя замороженными ногами, используя тела замерзших мальчиков для того, чтобы изменить направление полета.

Примерно на середине тренировки Эндер заметил, что Петра и Динк наблюдают за ними из дверного проема. Когда минут через десять он снова посмотрел туда, их уже не было.

«Значит, они наблюдают за мной, и все, что я здесь делаю, становится известным». Он не знал, считать ли другом Динка Микера, он мог сказать это лишь о Петре, впрочем, тоже без уверенности. Их могло разозлить то, что он присвоил себе права командира армии или взвода, что он тренировал солдат. Их могло оскорбить то, что он, солдат, так тесно общается с новичками. Присутствие старших ребят выводило Эндера из равновесия, лишало его уверенности.

— Я, кажется, запретил тебе пользоваться компьютером. — Носатый Рози остановился у койки Эндера.

Эндер не поднял головы:

— Я делаю тригонометрию на завтра.

Рози пихнул коленом компьютер:

— Я запретил тебе.

Эндер положил машину на кровать и встал.

— Тригонометрия мне нужна больше, чем ты.

Рози был выше его сантиметров на сорок, но Эндера это не беспокоило. Вряд ли дело дойдет до драки, а если и дойдет, Эндер сможет постоять за себя. Рози был ленив и не владел приемами.

— Ты ползешь вниз в таблице личных зачетов, — сменил пластинку Рози.

— Ничего удивительного. Я занял первое место потому, что армия Саламандр использовала меня самым идиотским образом.

— Идиотским? Стратегия Бонзо помогла ему выиграть несколько ключевых сражений.

— Стратегия Бонзо не годится даже для уличной драки. Я нарушал его приказ каждый раз, когда нажимал на курок.

Рози этого не знал. И разозлился.

— Значит, Бонзо про тебя мне лапшу на уши вешал. Ты не только мал и некомпетентен, ты еще и смутьян.

— Зато я в одиночку превратил поражение в ничью.

— Посмотрим, как ты в следующий раз справишься в одиночку, — сказал Рози и ушел.

Один из солдат Динка Микера покачал головой:

— Малыш, ты глуп как пробка.

Эндер посмотрел на Динка, возившегося со своей партой. Тот поднял голову, заметил, что Эндер наблюдает за ним, и спокойно, без всякого выражения посмотрел ему в глаза. «Ерунда. Все о’кей, — подумал Эндер. — Я могу о себе позаботиться».

Сражение произошло через два дня. Эндеру впервые предстояло сражаться в составе взвода, и он нервничал. Взвод Динка выстроился вдоль правой стены коридора, и Эндер тщательно следил за собой, чтобы бессознательно не перенести вес тела на одну ногу. Стоять надо ровно.

— Виггин! — позвал Носатый Рози.

Эндер почувствовал, как страх пробирает его от горла до паха, заставляет его дрожать. Рози заметил это.

— Дрожишь? Трепещешь? Смотри, не намочи штаны, детка. — Рози зацепил пальцем рукоятку пистолета Эндера и подтащил мальчика к силовому полю, скрывавшему из виду боевую комнату. — Посмотрим, как ты справишься сейчас, Эндер. Как только дверь откроется, ты прыгнешь и полетишь вперед, к воротам противника.

Самоубийство. Бессмысленное, бесцельное самоуничтожение. Но теперь он должен выполнять приказы, это сражение, а не учеба. Какое-то мгновение Эндер молча бесился, потом заставил себя успокоиться.

— Замечательно, сэр, — кивнул он. — Я буду стрелять по главному скоплению сил противника.

— У тебя не будет на это времени, малютка, — рассмеялся Рози.

Стена исчезла. Эндер подпрыгнул, ухватился руками за поручень на потолке и швырнул себя вперед и вниз — к вражеским воротам.

Это была армия Сороконожек, и Эндер находился уже в середине боевой комнаты, когда они начали появляться из своих ворот. Многие успели нырнуть под прикрытие звезд. Эндер согнул ноги, поставил руку так, чтобы пистолет оказался на уровне паха и, стреляя сквозь щель между ногами, замораживал солдат противника, одного за другим, как только они появлялись.

Они заморозили его ноги, но у Эндера оставалось еще три драгоценных секунды до того, как они смогут попасть в корпус и вывести его из боя. Он подстрелил еще нескольких, потом расставил руки в стороны. Правая рука с пистолетом указывала прямо на главные силы армии Сороконожек. Он трижды успел нажать на спуск, а потом в него попали.

Через мгновение он врезался в силовое поле вражеских ворот и, отлетев со страшной скоростью, приземлился прямо посреди группы вражеских солдат, укрывшихся за звездой. Они вытолкнули его, и он закружился еще быстрее. Весь остаток сражения он колотился в стены, хотя сила трения о воздух несколько замедлила его полет. Эндер не знал, скольких ему удалось заморозить, прежде чем заморозили его самого, но было ясно, что армия Крыс, как всегда, победила.

Рози не заговорил с ним после сражения. В личном зачете Эндер все еще оставался первым: он убил троих, покалечил двоих и задел еще семерых. Разговоров о неподчинении больше не возникало, и Эндер мог спокойно работать со своим компьютером. В эти часы Рози просто с ним не разговаривал.

Атака Эндера оказалась воистину опустошительной, и Динк Микер начал натаскивать своих ребят мгновенно вылетать из коридора.

— Если один человек покалечил половину армии, подумайте, что может сделать целый взвод.

Динк уговорил майора Андерсона открывать во время тренировок ворота посреди стены, чтобы солдаты могли заниматься в условиях, приближенных к боевым. По школе прошел слух. Теперь никто не мог позволить себе ждать у входа десять-пятнадцать секунд, чтобы выяснить обстановку. Игра изменилась.

Сражения продолжались. Теперь Эндер воевал как положено, вместе со своим взводом, ошибался, проигрывал в мелких схватках. В личном зачете он опустился на второе место, потом на четвертое. Но со временем Эндер освоился с системой взаимодействий внутри взвода, ошибок стало меньше. Он перескочил на третье место, потом на второе, потом на первое — и остался там.

Однажды после дневных занятий Эндер задержался в боевой комнате. Еще раньше он заметил, что Динк Микер обычно опаздывает на обед, и решил, что тот, видимо, посвящает это время дополнительным тренировкам. Эндер не был голоден и очень хотел знать, что отрабатывает Динк, когда его никто не видит.

Но Динк не работал, а стоял у дверей и наблюдал за Эндером.

Эндер остановился посреди комнаты и смотрел на Динка.

Оба молчали. И без слов было ясно, что Динк ожидает, пока Эндер не уйдет. И было ясно также, что Эндер не уйдет.

Динк повернулся к Эндеру спиной, аккуратно снял боевой костюм, мягко оттолкнулся от пола и медленно, очень медленно поплыл к центру комнаты. Его тело осталось неподвижным, казалось, что его ноги и руки колышет несуществующий ветер.

После бешеных скоростей и напряжения тренировки было просто наслаждением смотреть, как он плывет. Минут десять Динк летел до противоположной стены, потом резко оттолкнулся, вернулся к своему костюму и быстро натянул его.

— Пошли, — сказал он Эндеру.

Они вернулись в спальню. Комната была пуста: все ушли на обед. Каждый подошел к своей койке и сменил костюм на комбинезон.

— Почему ты ждал? — спросил Динк.

— Не был голоден.

— Ну, теперь ты знаешь, почему я не командир.

Эндер удивленно посмотрел на него.

— Они уже дважды пытались повысить меня, но я отказался.

— Отказался?

— Они отобрали у меня и тумбочку, и койку, и парту, дали отдельную комнату и назначили командиром армии. Тогда я просто отказался выходить из комнаты, пока они не сдались и не зачислили меня в армию к другому командиру.

— Почему?

— Потому что я не позволю делать это со мной. Не могу поверить, Эндер, что ты еще не разгадал их игру. Впрочем, ты еще очень молод. Те, другие армии, вовсе не враги нам. Наш настоящий враг — это учителя. Именно они заставляют нас драться, ненавидеть друг друга. Чертова игра стала для нас всем. Побеждай, побеждай, побеждай. Только победы ничего не дают. Мы загоняем себя в гроб, сходим с ума, пытаясь разбить своих товарищей, и все время эти старые сволочи наблюдают за нами, изучают, отыскивают слабые места и решают: достаточно ли мы хороши. Достаточно хороши для чего? Мне было шесть лет, когда меня привезли сюда. Что я мог тогда знать? Они решили, что я гожусь для их проклятой программы, но никто никогда не спрашивал, годится ли программа для меня.

— Так почему ты не вернешься домой?

Динк криво усмехнулся.

— Потому что не могу бросить игру. — Он погладил жесткую ткань боевого костюма, лежавшего перед ним на койке. — Я люблю все это.

— Тогда отчего бы тебе не стать командиром?

— Никогда, — покачал головой Динк. — Посмотри, что они сделали с Розеном. Парень сошел с ума. Носатый Рози. Спит вместе с нами, а не в своей комнате. Знаешь почему? Он боится оставаться один, Эндер, боится темноты.

— Рози?

— Но они сделали его командиром, и он обязан вести себя соответственно. Он не знает, что делает. Он выигрывает — и это пугает его больше всего, ведь он не знает, почему все время выигрывает, а лишь догадывается, что я имею к этому какое-то отношение. В любую минуту кто-нибудь может понять, что Розен вовсе не сказочный израильский генерал, который выигрывает несмотря ни на что.

Он вообще не знает, почему команды выигрывают или проигрывают. Да этого никто не знает.

— Все это не значит, что он сумасшедший, Динк.

— Я знаю, ты пробыл здесь год и теперь считаешь, что все эти парни нормальны. Ты не прав, они ненормальны. Мы все ненормальны. Я смотрел в библиотеке, вывернул наизнанку мой компьютер, читал старые книги, ты ведь знаешь, они не дают нам новых, но я получил четкое представление о детях. Так вот, мы не дети. Ребенок может поиграть и забыть об этом. Дети не состоят в армиях, они не бывают командирами, им не приходится править сорока другими ребятами — этот груз слишком тяжел, чтобы нести его и слегка не спятить.

Эндер попытался припомнить, какими были дети в его старом классе, в городе, но вспомнил лишь Стилсона.

— У меня был брат, — продолжал Динк. — Обыкновенный парень. Его интересовали только девчонки. И полеты. Он хотел летать. И еще часто играл в мяч с другими ребятами. Такая хитрая игра — мяч надо забросить в кольцо. Они гоняли по коридорам, пока полицейский не отбирал мяч. Это было очень здорово. Брат как раз учил меня подавать, когда меня забрали.

Эндер вспомнил своего брата, и воспоминание это не было теплым.

Динк посмотрел ему в лицо и, видимо, неправильно истолковал его выражение.

— Эй, я понимаю, никто не говорит о доме. Это не принято. Но мы ведь откуда-то взялись. Боевая школа не создала нас, ты же знаешь. Она вообще ничего не творит, только разрушает. И мы все вспоминаем дом. Может быть, не только добром, но мы помним, а потом лжем и притворяемся. Подумай, Эндер, почему никто никогда не говорит о доме? Не потому ли, что это слишком важно для нас? Только никто не желает признать, что… О черт!

— Нет, все правильно, — сказал Эндер. — Я просто вспомнил мою сестру, Валентину.

— Я не хотел тебя расстраивать.

— Все в порядке. Я стараюсь поменьше думать о ней, потому что я всегда начинаю… Ну, как сейчас.

— Ну да. Мы никогда не плачем. Иисусе, я даже не думал об этом. Никто никогда не плачет. Мы по-настоящему стараемся стать взрослыми. Такими, как наши родители. Готов поспорить — твой отец похож на тебя. На что угодно спорю — сначала он спокоен и терпит все, а потом взрывается и…

— Я не похож на отца.

— Возможно, я ошибся. Но взгляни на Бонзо, своего прежнего командира. У него извращенное представление об испанской чести. Он запретил себе иметь слабости. Превзойти его — значит оскорбить. Быть сильнее его — все равно что отрезать ему яйца. Он ненавидит тебя за то, что тебе не было по-настоящему больно, когда он наказал тебя. И не просто ненавидит, он хочет убить тебя. Он сумасшедший, все они сумасшедшие.

— А ты?

— Я тоже, но, когда мне очень плохо, я иду в боевую комнату, плаваю там один, и безумие выходит из меня, оно впитывается в стены и остается там, пока не начинается сражение и маленькие мальчики не выгоняют его из убежища, колотясь во все стены подряд.

Эндер улыбнулся.

— Ты тоже сойдешь с ума, — сказал Динк. — Ладно, пошли есть.

— А вдруг ты можешь быть командиром и не спятить окончательно? Возможно, то, что ты знаешь о своем безумии, не даст ему захватить тебя?

— Я не позволю этим ублюдкам вести меня, как марионетку, Эндер. Ты тоже у них на примете, и они не собираются обходиться с тобой по-доброму. Посмотри, что они делали с тобой до сих пор.

— Они просто повышали меня.

— И это сделало твою жизнь легкой и приятной, не правда ли?

Эндер рассмеялся и покачал головой.

— Наверное, ты прав.

— Они думают, что ты у них в кармане. Не поддавайся.

— Но я за этим и пришел сюда, — ответил Эндер. — Чтобы они взяли меня и превратили в орудие. Чтобы спасти мир.

— Ты что, веришь в это?

— Во что?

— В жукеров. В угрозу. В спасение мира. Слушай, Эндер, если бы жукеры собирались вернуться и сделать нас, они бы уже были здесь. Они не придут. Мы разбили их, и они оставили нас в покое.

— Но видео…

— Пленки, оставшиеся от Первого и Второго Нашествий? Твой дед еще не родился, когда Мэйзер Ракхейм прогнал их. Если ты будешь смотреть внимательно, то поймешь, что все это — фальшивка. Нет никакой войны, они просто морочат нам голову.

— Но почему?

— Люди боятся жукеров и уповают на Международный флот, некоторые отдельные страны сохраняют Гегемонию на планете. Смотри, смотри видео, Эндер. Люди скоро раскусят эту игру, и тогда начнется гражданская война против войны. Именно она, а никакие не жукеры угрожает человечеству. И в этой войне, если она начнется, мы с тобой окажемся по разные стороны. Потому, что ты — американец, как наши дорогие учителя. А я — нет.

Они пошли в столовую и за обедом говорили совсем о другом. Но Эндер все время думал о словах Динка. Боевая школа была так изолирована, игра занимала такое место в мыслях ребят, что Эндер просто забыл о существовании внешнего мира. Испанская честь. Гражданская война. Политика. Боевая школа на самом деле очень мала, не так ли?

Но Эндер не согласился с выводами Динка. Жукеры были настоящими, а угроза реальной. Международный флот контролировал многое, но никак не видеоновости и компьютерные сети. Нет. Во всяком случае, не в той стране, где родился Эндер. На родине Динка, в Нидерландах, после трех поколений русской Гегемонии — может быть. Но в Америке невозможно лгать так долго. Значит, это правда.

Он верил, но зерно сомнения было посеяно в его душе, осталось там и проросло, изменив все. Оно заставило Эндера оценивать намерения людей, а не их слова. Оно сделало его мудрее.

На вечернюю тренировку пришло очень мало ребят. Вполовину меньше, чем на прошлую.

— Где Бернард? — спросил Эндер.

Алаи улыбнулся. Шен закрыл глаза и принял мечтательный вид.

— Ты что, не слыхал? — спросил парнишка из группы, прибывшей несколько позже Эндера. — Прошел слух, что те, кто ходит на твои занятия, могут поставить крест на своей карьере. Что ни в одной армии они ничего не добьются. Что командирам не нужны солдаты, испорченные твоими методами тренировки. Ты действительно не знал?

Эндер кивнул.

— Только мои жалкие мозги думают, — продолжил тот же мальчишка, — что, если я стану хорошим солдатом, любой командир, хоть чего-то стоящий, возьмет меня с радостью, правда?

— Да, — твердо ответил Эндер.

И они начали работать. Через полчаса, когда они принялись отрабатывать маневры с использованием замерзших тел других солдат, в боевую комнату вошли несколько командиров в комбинезонах разного цвета и демонстративно стали записывать имена тренировавшихся.

— Эй! — прокричал Алаи. — Вы уверены, что записали мое имя правильно?

На следующий вечер ребят оказалось еще меньше. Эндер уже знал, что происходит. Ему рассказали, что младших сбивают с ног в душе, что произошло несколько очень неприятных «несчастных случаев» в столовой и даже в игровой, что старшие ребята взламывают примитивную школьную систему защиты и переворачивают вверх дном файлы непослушных.

— Сегодня тренировки не будет, — сказал Эндер.

— Черта с два, — возразил Алаи.

— Давай подождем пару дней. Я не хочу, чтобы малыши страдали из-за этой ерунды.

— Если мы уступим хотя бы один вечер, они решат, что этот способ работает, и станут применять его всегда. Это как если бы ты уступил Бернарду в те времена, когда он вел себя как свинья.

— Кроме того, — добавил Шен, — мы не боимся, нам плевать. Ты должен продолжать хотя бы ради нас. Нам нужны эти тренировки, так что — вперед.

Эндер вспомнил слова Динка Микера. Игра была такой ерундой по сравнению со всем остальным миром. Почему человек должен отдавать каждый вечер этим дурацким сражениям?

— В такой обстановке мы много не наработаем, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

Алаи остановил его.

— Они что, принялись и за тебя? Толкают тебя в душе? Тыкают тебя головой в унитаз? Кто-то приставлял тебе к заднице пистолет?

— Нет, — ответил Эндер.

— Ты все еще мой друг? — уже спокойнее спросил Алаи. — Да.

— Тогда я тоже твой друг, Эндер. И я остаюсь, чтобы заниматься.

Старшие ребята пришли снова, но теперь среди них почти не было командиров. В основном — солдаты разных армий. Эндер узнал зелено-коричневые комбинезоны Саламандр. Пришли даже несколько Крыс. Они не записывали имена, а кричали, издевались, передразнивали каждое движение, насмехаясь над попытками новичков осваивать сложные маневры. Некоторые ребята начали вскипать.

— Слушайте их внимательно, — обратился Эндер к своим ученикам. — Запоминайте слова. Если когда-нибудь понадобится вывести противника из равновесия, это здорово пригодится. Ярость заставляет делать глупости. Но нас-то ничем не проймешь.

Шен всем сердцем принял эту идею и заставил четверых малышей после каждого подкола со стороны зрителей громко повторять слова пять или шесть раз. Когда они начали распевать ругательства, как ясельные дразнилки, несколько старших мальчиков полезли в драку.

Костюмы, приспособленные для сражений, где обе стороны использовали в качестве оружия безобидный свет, плохо защищали от ударов и сильно замедляли движения. Половина младших была заморожена и не могла сражаться, но жесткость их костюмов могла оказаться полезной. Эндер быстро приказал своим собраться в углу комнаты. Большие мальчики стали смеяться еще сильнее, а некоторые из тех, кто стоял у двери, присоединились к нападавшим, видя, что противник запуган.

Эндер и Алаи швырнули одного замороженного прямо в лицо первому громиле. Чуть промахнулись. Их снаряд полетел шлемом вперед и, столкнувшись с мишенью, закувыркался, а нападавший уже не нападал — он летел к потолку, схватившись за грудь и крича от боли.

Шутки кончились. Теперь старшие покинули наблюдательный пост, чтобы включиться в бой. Эндер не надеялся, что удастся обойтись без серьезных повреждений. Но враги наступали неловко, они не умели координировать действия, так как никогда не работали вместе. А маленькая армия Эндера — теперь совсем маленькая, не больше дюжины солдат — привыкла действовать согласованно.

— Новая! Приготовиться — новая! — крикнул Эндер.

Его ребята ответили смехом и мгновенно разбились на три группы (ноги вместе, руки плотно прижаты), образовав своеобразные многолучевые звезды.

— Мы обойдем их и доберемся до двери! А теперь — вперед!

По сигналу все три звезды «взорвались», ребята разлетались в разных направлениях под такими углами, что надо было всего раз оттолкнуться, чтобы долететь до ворот. Нападавшие висели в середине комнаты, где изменить курс было труднее, а при их несогласованности и вовсе невозможно.

Эндер рассчитал свой курс так, чтобы столкнуться с тем замороженным, которого они использовали в качестве снаряда. Мальчик уже успел оттаять. Эндер схватил его за руку, развернул и толкнул к двери. К несчастью, из-за этого Эндера отбросило назад, и скорость его существенно уменьшилась. Теперь он медленно плыл обратно к дальнему концу комнаты, где уже поджидали старшие мальчики. Он повернул голову и убедился, что все его бойцы в безопасности у самых ворот.

За это время разъяренные и разобщенные громилы успели заметить его. Эндер прикинул, как скоро сможет добраться до стены, чтобы оттолкнуться снова. Недостаточно быстро. Несколько старших ребят уже оттолкнулись и теперь летели к нему. К ужасу Эндера, среди них оказался Стилсон. Мальчика затрясло, но тут он сообразил, что ему мерещится. А ситуация была похожая, только на этот раз единоборства не получится: у нападавших не было лидера, и все они много больше Эндера.

Но на занятиях по рукопашному бою он успел кое-что освоить, а еще он изучал кинетику — физику движущихся объектов. Во время сражений редко доходило до рукопашной: практически невозможно столкнуться с незамороженным противником. За оставшиеся несколько секунд Эндер разработал план и занял позицию.

На его счастье, противники знали о драке в невесомости еще меньше, чем он. Те немногие, кто пытался замахнуться, обнаружили, что совершенно бессмысленно наносить удар, если сам отлетаешь назад с той же скоростью, с которой выкидываешь руку вперед. Но кое-кто из старших явно мечтал переломать кости этому выскочке. Выскочка, то есть Эндер, не собирался допустить этого.

Он ухватил за кулак одного из замахнувшихся и изо всех сил толкнул его вперед. Это снесло Эндера с курса атаковавших, хотя и не приблизило к воротам.

— Стойте на месте! — прокричал он друзьям, уже построившимся, чтобы лететь ему на выручку. — Не надо! Оставайтесь на месте!

Кто-то схватил Эндера за ногу. Захват был крепкий и дал Эндеру точку опоры. Он воспользовался этим и ударил схватившего ногой в ухо. Тот закричал и отпустил его. Если бы этот мальчик разжал руки в миг удара, то пострадал бы куда меньше, а Эндер смог бы по-настоящему оттолкнуться. Но он держал врага мертвой хваткой, и ухо оказалось разбитым, вокруг плавали пузырьки крови, а Эндер двигался медленно.

«Я снова делаю это, — подумал Эндер. — Я снова причиняю людям боль, чтобы они оставили меня в покое. Почему они просто не уйдут? Тогда мне не нужно будет драться».

Теперь на него двигались трое ребят, и в отличие от остальных они явно работали согласованно. Но прежде чем ударить Эндера, им нужно его схватить. Эндер развернулся так, чтобы двоим передним удалось захватить его ноги, тогда руки останутся свободными и он сможет разобраться с третьим.

Естественно, они купились на приманку. Эндер схватил третьего за воротник, резко дернул вверх и наклонился так, что лицо парня врезалось в шлем Эндера. Снова крик и волна крови. Оставшиеся двое повисли на ногах, выкручивая их. Эндер швырнул мальчишку с разбитым носом в одного из них. Они столкнулись, правая нога Эндера освободилась. Дальше все было просто: использовать захват как точку опоры, ударить противника ногой в пах, а потом оттолкнуть в направлении, противоположном воротам. Толчок получился слабенький, потому и скорость Эндер набрал небольшую. Но это не имело значения. Никто не преследовал его.

Он спокойно долетел до ворот. Друзья поймали его и втащили внутрь. Они смеялись, хлопали его по плечам.

— Ты плохой! — кричали они. — Ты страшный! Ты серой пахнешь!

— На сегодня занятия окончены, — сказал Эндер.

— Завтра они вернутся, — заметил Шен.

— У них ни черта не получится, — улыбнулся Эндер. — Если они явятся без костюмов, повторим сегодняшний номер, если в костюмах — мы их заморозим.

— Да и кроме того, — вступил Алаи, — учителя не допустят повторения.

Эндер опять вспомнил слова Динка и засомневался в правоте Алаи.

— Эй, Эндер, — окликнул его один из старших мальчиков, когда он собирался выйти из боевой комнаты. — Ты ничто. И останешься ничем.

— Мой бывший командир, Бонзо… — заметил Эндер. — Думаю, он не любит меня.

Вечером Эндер затребовал на свой компьютер сводку происшествий. За медицинской помощью обращались четверо. У одного были сломаны ребра, у другого синяк в паху, у третьего порвано ухо, а у четвертого сломан нос и не хватало одного зуба. Причина повреждения у всех четверых оказалась одинаковой: «Случайное столкновение в невесомости».

Если учителя записали такое в официальной сводке, совершенно очевидно, что они не намерены наказывать кого бы то ни было за маленькое безобразное «столкновение» в боевой комнате. Они что, вообще ничего не собираются предпринять? Их не беспокоит, что творится во вверенной им школе?

И поскольку Эндер вернулся в спальню раньше обычного, то вызвал на экран свою игру. Он уже не помнил, когда играл в последний раз. Видимо, давно: его фигурка возникла вовсе не там, где остановилась в прошлый раз. Игра началась у тела погибшего Великана. Только теперь оно уже не выглядело телом. Чтобы понять, что оно когда-то было Великаном, следовало отойти и присмотреться повнимательнее. Тело наполовину утонуло в холме, поросло травой и диким виноградом. Виднелась только верхняя часть лица Великана — белая кость, словно кусок известняка, торчащая из полуразрытого холма.

Эндеру не доставляла удовольствия мысль о предстоящей схватке с детьми-оборотнями, но, к его удивлению, детская площадка оказалась пуста. Наверное, как и Великан, раз умерев, они не воскресали. Это слегка опечалило Эндера.

Он прошел той же дорогой к колодцу, спустился в него, по тоннелям добрался до площадки на вершине утеса, что над самым лесом, снова прыгнул, и опять туча подхватила его и унесла в комнату в башне замка.

И снова коврик начал разворачиваться в змею, только на этот раз Эндер не колебался. Он наступил на голову змеи и раздавил ее ногой. Змея дергалась и извивалась под ним, и он тоже дергался и извивался, все сильнее вдавливая ее голову в каменный пол. Наконец змея затихла. Эндер схватил ее и тряс, пока она не развернулась, перестав быть узорчатым ковриком. Все еще сжимая змею в руках, он стал оглядываться в поисках выхода.

И увидел зеркало, а в нем — лицо, которое сразу же узнал. Это был Питер. Кровь капала с его подбородка, а из угла рта торчал слабо подергивавшийся кончик змеиного хвоста.

Эндер вскрикнул и отшвырнул компьютер. Несколько ребят, его соседей по спальне, кинулось на крик, но он извинился и успокоил их, заверив, что все в порядке. Они отошли. Тогда он подобрал компьютер и снова поглядел на экран. Его фигурка все еще стояла там, уставившись в зеркало. Он попробовал разбить зеркало чем-нибудь, но не мог ничего сдвинуть с места, а зеркало не снималось со стены. В конце концов Эндер запустил в него змеей. Зеркало разлетелось на мелкие кусочки и открыло дыру в стене, откуда хлынули десятки маленьких змеек и вцепились в фигурку Эндера. Тщетно пытаясь оторвать змеек от себя, он упал, умер и был погребен в шевелящейся, кипящей куче.

Экран потемнел, и по нему побежали слова:

Сыграем еще?

Эндер отключил компьютер и сунул его в тумбочку.

На следующий день многие командиры пришли к Эндеру или прислали своих солдат, чтобы сказать, что он может не беспокоиться, так как большинство одобряет дополнительные занятия, и он просто обязан продолжать их. А чтобы обеспечить ему спокойную рабочую обстановку, они пошлют ему несколько ветеранов, которым нужны физические упражнения.

— Эти ребята чуть побольше тех жукеров, что напали на вас вчера. Так что любителям поскандалить придется хорошенько подумать.

В тот вечер вместо дюжины с ним занимались сорок пять учеников — больше, чем армия. И то ли из-за того, что на стороне Эндера были теперь старшие ребята, то ли потому, что вчерашнего оказалось вполне достаточно, враги так и не появились.

Эндер больше не возвращался к Игре Воображения. Но она снилась ему. Он вспоминал свои ощущения, когда убивал змею, втаптывал ее в пол, снова и снова отрывал ухо мальчику, уничтожал Стилсона, ломал руку Бернарду. А потом вставал, сжимая в руках тело мертвого врага, перед зеркалом и видел лицо Питера. «Этот компьютер знает обо мне слишком много. Только он лжет, и лжет грязно. Я не Питер. Убийство не живет в моем сердце».

И тогда приходил настоящий страх: а вдруг он на самом деле убийца, только во много раз опаснее Питера? А вдруг именно это нравится в нем учителям? Им нужен убийца, чтобы воевать с жукерами. Им нужен человек, который может втоптать в грязь лицо врага, залить землю его кровью.

«Ну что ж. Я тот, кто вам нужен. Я тот самый кровавый ублюдок, о котором вы мечтали, когда зачали меня. Я ваше оружие, и не имеет значения, что я ненавижу в себе то, что так нужно вам. И вовсе не важно, что, когда маленькие змейки убивали меня, я был согласен с ними и радовался».

— Я позвал вас не для того, чтобы тратить время на болтовню. Как, черт побери, компьютер выкинул этот номер?

— Понятия не имею.

— Я уже в третий раз спрашиваю вас: откуда ваш компьютер вытащил портрет братца Эндера и как этой треклятой машине удалось перевести изображение в графику и засунуть в эту дурацкую Волшебную Страну? Как все это могло произойти?

— Полковник Графф, я не имею к этому никакого отношения. Я твердо уверен в одном: до сих пор никто из ребят не добирался до этого места. Волшебная Страна довольно-таки странное место, это даже не страна, это где-то за Концом Мира и…

— Да знаю я все ваши названия, только не понимаю, что они означают.

— Волшебную Страну отчасти программировали мы. Компьютер кое-что подправил, но все же мы там ориентируемся. Однако про Конец Мира слышим впервые. У нас просто нет опыта.

— Мне очень нравится, что компьютер вообще залез сюда: Питер Виггин, пожалуй, сильнее всех повлиял на личность Эндера. Ну, если не считать Валентины.

— Игра Воображения создана для того, чтобы помогать ребятам найти мир, где им хорошо.

— Вы что, все еще не понимаете, майор Имбу? Я не хочу, чтобы Эндеру нравился конец света. Мы находимся здесь для того, чтобы предотвратить…

— Конец Мира в компьютерной игре не обязательно означает гибель человечества от лап жукеров. Он может иметь для Эндера совершенно другое, личное значение.

— Прекрасно. Какое?

— Не знаю, сэр. Я не Эндер. Спросите его самого.

— Майор Имбу, я задал вопрос вам.

— Да этих значений могут быть тысячи…

— Назовите хоть одно.

— Вы изолировали мальчика. Возможно, он мечтает вырваться из Боевой школы. Или, наоборот, с переездом сюда для него умер прежний мир, тот, в котором он жил ребенком, — Земля. А может быть, это реакция на драку в боевой комнате. Вы ведь знаете, Эндер очень чувствительный мальчик, а ему пришлось покалечить несколько человек. Отсюда и желание покончить с этим миром, с насилием.

— Все может быть совсем не так.

— Игра Воображения — это отношения ребенка с компьютером. Вместе они создают истории. Правдивые истории. То есть, я хочу сказать, отражающие внутреннюю жизнь ребенка. Это все, что я знаю наверняка.

— Я расскажу вам то, что знаю я, майор Имбу. Этот портрет Питера Виггина не мог быть получен из наших файлов здесь, в школе. Мы уничтожили его дело, в том числе и компьютерный файл, как только Эндер прибыл сюда. И, кроме того, портрет сделан совсем недавно.

— Со времени поступления Эндера прошло всего полтора года, сэр. С тех пор его брат не мог сильно измениться.

— Ну да. У него теперь другая прическа. Он целый год носил пластинку, и у него изменились очертания рта. Я получил снизу свежую фотографию и сравнил. Компьютер Боевой школы мог получить этот портрет, только если его заказали недавно, у гражданского компьютера, никак не связанного с Международным флотом. Для этого нужно оформить уйму документов. Мы ведь не можем отправиться в графство Гилфорд, Северная Каролина, и выдернуть фото из тамошних файлов. Спрашивается: кто в нашей школе подписал подобное разрешение, если я об этом не знаю?

— Вы все понимаете, сэр. Компьютер Боевой школы — это всего лишь часть сети Международного флота. Так вот, если нам требуется какой-либо портрет, мы его заказываем, но если он становится необходим для игровой программы…

— Она берет его там, где находит.

— Такое происходит не каждый день. И это делается только ради самого ребенка.

— Я понимаю, компьютер не хочет дурного, но не понимаю, чего он хочет. Старший брат опасен, старший брат не подошел для нашей программы, потому что… Ну, это самый плохой человек, с каким нам доводилось сталкиваться. Почему он так важен для Эндера? Ведь прошло столько времени.

— Если честно, сэр, я не знаю. А игровая программа не может нам рассказать, она так устроена. Да, скорее всего, она и сама не знает. Для нее это тоже — темный лес.

— То есть наш компьютер импровизирует по ходу действия?

— Возможно, и так.

— Приятно слышать. Я думал, в Боевой школе я один такой.

Восьмой день рождения Эндера Валентина отпраздновала в одиночестве на заросшем лесом заднем дворе их нового дома в Гринсборо. Она очистила землю от листьев и сосновых иголок, а потом обломком ветки долго и тщательно выписывала имя на красноватой почве. Затем построила маленький вигвам из иголок и смолистых сучьев и разожгла костер. Серый горький дым поднялся к небу, к веткам сосен над головой. Лети, лети прямо в космос, в Боевую школу.

Оттуда не было писем, и, насколько она знала, письма семьи тоже не доходили по назначению. Когда Эндера увезли, отец и мать наговаривали длинные письма каждые несколько дней. Потом — раз в неделю. Потом — раз в месяц. Через два года они уже не писали писем и не помнили дня его рождения. «Эндер умер, — с горечью думала Валентина, — потому что мы забыли его».

Она не забыла. Она скрывала от родителей, даже намеком не давала понять Питеру, как часто думает об Эндере, как часто пишет письма, на которые он не может ответить. И когда мать и отец объявили о переезде сюда, в Северную Каролину, Валентина поняла, что они больше не ждут возвращения Эндера, потому что покидали единственное место, где он мог их найти. Как он узнает, что они здесь, живут среди деревьев под тяжелым переменчивым небом? Он прожил всю свою жизнь в городе, а в Боевой школе, наверное, тоже нет ни следа природы. Разве может их новый дом стать его домом?

Валентина знала, почему они переехали сюда. Из-за Питера. Родители надеялись, что жизнь среди «дикой» (по их мнению) природы, среди деревьев и мелкой живности смягчит странный и пугающий характер их старшего сына. Казалось, так оно и вышло. Питер полюбил прогулки по открытой местности и долгие походы в окрестные леса. Иногда он уходил на целый день, прихватив с собой лишь компьютер, пакет сандвичей в рюкзаке и перочинный ножик в кармане.

Но Валентина знала, зачем он уходит в лес. Она нашла полуосвежеванную белку, чьи маленькие лапки были приколоты сучьями к земле. Видела, как Питер поймал зверька, растянул его, а потом, медленно и осторожно, чтобы не повредить внутренние органы, начал сдирать кожу. Он резал, тянул и разглядывал дергающееся тельце. Как долго умирала белка? И все это время Питер сидел рядом, прислонившись к стволу сосны, где, наверное, было беличье гнездо, играл со своим компьютером и следил, как по капельке уходит жизнь его жертвы.

Сначала Валентина испугалась, ее чуть не стошнило за столом, когда она увидела, что Питер весел, разговорчив и с аппетитом уплетает свой обед. Но потом, обдумав происшедшее, поняла, что для брата убийство было родом магии, жертвоприношением, так он успокаивал темных богов, терзавших его душу. Пусть лучше мучает белок, а не других детей. Питер всегда был садовником боли — он сеял ее, бережно выращивал и жадно поглощал созревшие плоды. Пусть он берет то, что ему нужно, в лесу, у зверей, а не у сверстников в школе.

— Образцовый ребенок, — говорили его учителя. — Хорошо бы, чтоб все наши подопечные были такими же. Он все время учится и работы вовремя сдает. Он любит учиться.

Но Валентина знала, что все это — спектакль, подделка. Да, конечно, Питер любил учиться, но учителя ничего не могли ему дать. Он занимался дома с компьютером. Рылся в библиотеках, изучал подряд банки данных, думал и (это было его любимое занятие) спорил с Валентиной. Но на людях он вел себя так, будто школьная рутина приводила его в восторг. «Ух ты, никогда бы не подумал, что лягушка внутри выглядит вот так», — говорил он, а дома, у экрана, разбирался, как филотические соединения ДНК связывают клетки в единый организм. Питер был замечательным льстецом, и учителя не могли против него устоять.

Питер перестал драться. Он больше не пытался навязать всем окружающим свою волю. Стал уживчив. Это был новый Питер.

И все в это верили. Отец и мать повторяли это так часто, что Валентине хотелось кричать: «Это вовсе не новый Питер! Это старый, только он стал хитрее! Намного ли? Он обвел вокруг пальца тебя, папа. И тебя тоже, мама. Он хитрее всех на свете. Но не хитрее меня».

— Я вот думаю, — неожиданно раздался голос Питера, — убивать тебя или нет?

Валентина прислонилась к стволу сосны, от ее маленького костра осталась только кучка едва тлевших углей.

— Я тоже люблю тебя, Питер.

— Это так легко. Ты все время повсюду разводишь свой дурацкий огонь. Надо просто сбить тебя с ног, ну, оглушить и оставить гореть. И будешь ты у нас мотыльком, по глупости полетевшим на огонь.

— А я, представь, думала о том, как бы кастрировать тебя во сне.

— He-а, врешь. Ты думаешь о чем-нибудь эдаком, только когда я рядом. Я пробуждаю в тебе лучшие чувства. Нет, Валентина. Я решил, что не стану убивать тебя. Все будет иначе — отныне ты станешь мне помогать.

— Да ну?

Несколько лет назад угрозы Питера испугали бы Валентину. Но сейчас она не боялась. Нет, она не сомневалась, что брат сможет убить ее. Она не представляла себе поступка настолько ужасного, чтобы Питер не мог его совершить, но зато была твердо уверена, что Питер не сумасшедший. Сумасшедшие не отвечают за свои действия. Питер же управлял собой лучше, чем кто бы то ни было, кроме, пожалуй, ее самой. Питер мог отложить до лучших времен любое желание, скрыть любое чувство. А потому Валентина знала, что в самом черном приступе ярости он не причинит ей боли. Он сделает это только в том случае, если блага, получаемые от убийства, перевесят риск. А было как раз наоборот. Из-за этого она всерьез предпочитала Питера всем другим людям. Ибо в любой ситуации ее братом двигал разумный эгоизм, и для того, чтобы находиться в безопасности, ей надо было просто делать так, чтобы ее безопасность сочеталась с интересами Питера.

— Валентина, мне в голову пришла пара интересных мыслей. Я тут отслеживал передвижения русских войск…

— О чем мы говорим?

— О мире, Вэл. Ты Россию знаешь? Большую империю? Варшавский Договор? Парней, которые правят Евразией от Нидерландов до Пакистана?

— Так они же не публикуют эту информацию, Питер.

— Конечно, нет. Зато они очень даже публикуют расписания своих пассажирских и грузовых поездов. Ну я и заставил мою чудо-машинку просчитать эти расписания и выяснить, когда военные эшелоны ходят по нормальным маршрутам. Загнал туда сведения за последние три года. И получается, что уже шесть месяцев они гоняют на всех парах. Россия готовится к войне, К войне на суше.

— А Лига? А жукеры? Они куда денутся?

Валентина не вполне понимала, к чему ведет Питер, но он довольно часто затевал такие дискуссии по практической политике. Он проверял и обкатывал на ней свои идеи, а она отрабатывала технику спора. И хотя они придерживались противоположных точек зрения на то, каким должен быть мир, они редко расходились во мнениях о его нынешнем состоянии. И Питер, и Валентина уже давно научились по крохе собирать точные сведения из публикаций безнадежно неграмотных, безгранично тупых репортеров. Питер называл их видеостадом.

— Полемарх у нас русский, правда? И ему по должности положено знать, что происходит во флоте. Или они выяснили, что жукеры больше не представляют опасности для Земли, или скоро состоится генеральное сражение. Так или иначе, а война с жукерами будет окончена. Они готовятся к тому, что будет после войны.

— Если они перемещают войска… А что, если это распоряжение Стратега?

— Внутренние перевозки. Все в пределах стран Варшавского Договора.

Валентина всерьез забеспокоилась. Со времен Первого Нашествия страны Земли поддерживали видимость мира и сотрудничества. Питер обнаружил трещину в здании миропорядка. Валентина составила ясную, как воспоминание, картину мира, каким он был, пока жукеры не навязали планете единство.

— И опять все станет как было.

— Кое-что изменится. Теперь, когда у нас есть щиты, ядерное оружие можно положить на полку. Нам придется убивать друг друга тысячами, а не миллионами. — Питер ухмыльнулся. — Вэл, я знаю, как это должно произойти. Сейчас у нас есть международная армия и космический флот под фактическим руководством Америки. Но как только война окончится, эти войска растают, потому что вместе их держит только страх перед жукерами. И однажды мы проснемся утром и обнаружим, что все союзы и альянсы распались и пошли прахом. Все, кроме одного, кроме Варшавского Договора. Это будет очень интересное сражение: доллары против пяти миллионов лазерных пушек. Мы хозяйничаем в поясе астероидов, но там очень быстро кончаются редиска и сельдерей — без поставок с Земли. А на Земле хозяевами будут они.

И больше всего беспокоило Валентину то, что Питер говорил о грядущей катастрофе поразительно беспечно.

— Питер, у меня почему-то возникло ощущение, что ты думаешь обо всем этом как о золотом шансе для некоего Питера Виггина.

— Для нас обоих, Вэл.

— Питер, тебе всего двенадцать лет. А мне — десять. У них есть специальное слово для людей нашего возраста. Они называют нас детьми. И обращаются с нами, как с мышами.

— Но мы с тобой умеем думать лучше, чем обычные дети, не так ли, Вэл? Мы разговариваем совсем не как дети. И, самое главное, мы пишем не как дети.

— Наша дискуссия началась с угрозы убить меня. Питер, по-моему, мы отклонились от темы.

Ее охватило приятное возбуждение. О да, она писала куда лучше Питера. Они оба понимали это. Питер даже сказал однажды, что хорошо умеет находить у других черты, которые они ненавидят в себе больше всего, и шантажировать этим, тогда как Вэл легко отыскивает в людях те черты, которые людям нравятся, и льстит. Выражение циничное по форме и правильное по сути. Валентина кого угодно могла заставить согласиться с ее точкой зрения, могла убедить человека, что ему хочется именно того, чего ей надо. А Питер мог только заставлять людей бояться того, чем он хотел напугать. Когда он впервые объяснил все это Валентине, та не согласилась. Ей хотелось верить, что она выигрывает в спорах потому, что права, а не оттого, что умеет управлять людьми. Но сколько бы она ни говорила себе, что не хочет эксплуатировать других, как это делает Питер, ей все равно нравилось знать, что она способна влиять на взрослых, не только на их действия, но и на желания. Ей было стыдно получать удовольствие от этой власти, но время от времени она пользовалась ею. Чтобы заставить учителей, да и некоторых учеников, делать то, что ей хотелось. Чтобы убедить в чем-то мать или отца. Иногда ей удавалось даже внушить что-нибудь Питеру. И это было страшнее всего — она понимала Питера настолько, что могла залезть в его шкуру и посмотреть изнутри. B ней было больше от Питера, чем она решалась признать, даже тогда, когда отваживалась думать об этом. Пока Питер говорил, такие мысли крутились в ее голове… «Ты мечтаешь о власти, Питер, но есть область, где я много сильнее тебя».

— Я изучал историю, — сказал Питер. — Модели поведения людей, групп людей. Есть времена, когда перестраивается мир, и тогда все можно изменить, сказав одно-единственное нужное слово. Это сделал в Афинах Перикл, а потом Демосфен…

— Ну да, умудрились дважды развалить Афины.

— Перикл, допустим, да. Но Демосфен-то оказался прав насчет Филиппа…

— Или спровоцировал его.

— Ага. Вот это и делают историки: треплются о причинах и следствиях. Совершенно очевидно, что бывают периоды, когда мир шатается, и правильные слова, сказанные там, где их услышат, могут сдвинуть его туда, куда надо говорящему. Вспомни, например, Томаса Пейна, Бена Франклина, Бисмарка, Ленина.

— Это не совсем те случаи, Питер.

Теперь она возражала ему только по привычке, так как уже поняла, куда он клонит. Это было возможно. Да. Возможно.

— Я и не надеюсь, что ты поймешь. Ты все еще веришь, что в школе можно чему-нибудь научиться.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, Питер. Значит, ты видишь себя Бисмарком?

— Просто я знаю, как внедрять идеи в сознание общества. Вспомни, Вэл, тебе приходит в голову хорошая идея, ты делаешь из нее красивую фразу и произносишь вслух, а через две недели или через месяц слышишь, как один незнакомый тебе взрослый повторяет ее другому такому же незнакомцу. А иногда ты слышишь ее по видео или ловишь в компьютерной сети.

— Я всегда думала, что слышала эти слова раньше и что мне только мерещится, как я их сочиняю.

— Ну так ты ошибалась. В этом мире только две, может, три тысячи человек могут сравниться с нами по уму, сестренка. Большинство из них как-то перебивается с хлеба на воду. Преподают, бедные ублюдки, или исследуют что-нибудь. И лишь немногие обладают реальной властью.

— И мы принадлежим к числу этих счастливцев.

— Смешно, как одноногий кролик, Вэл.

— Наверняка их достаточно в здешних лесах.

— И все они прыгают кругами.

Валентина вообразила картинку, прыснула и тут же разозлилась на себя за то, что сочла этот ужас смешным.

— Вэл, мы можем говорить слова, которые через неделю будет повторять весь мир. Мы можем. Сейчас. Нам не надо ждать, пока мы вырастем и сделаем карьеру.

— Питер, тебе двенадцать.

— He-а, только не в компьютерной сети. Там я могу назвать себя любым именем. Да и ты тоже.

— У нас ученический допуск, наш возраст будет ясен любому, да и вообще мы можем попасть на настоящую дискуссию только как слушатели. Нам просто не дадут говорить.

— У меня есть план.

— У тебя всегда есть план. — Она изображала безразличие, но слушала очень внимательно.

— Мы сможем попасть в сеть как полноправные взрослые под любыми именами, если отец предоставит нам свой гражданский допуск.

— А почему он должен это делать? Ученический-то у нас есть. Этого нам должно с головой хватать. Ну что, ты ему скажешь: мне нужен гражданский допуск, чтобы захватить мир?

— Нет, Вэл. Я ему вообще ничего не буду говорить. Это ты расскажешь ему, как обеспокоена моим состоянием. Как я из кожи вон лезу, чтобы в школе было все хорошо, и как меня сводит с ума то, что я не могу общаться с разумными людьми, что из-за моего возраста на меня смотрят сверху вниз, что у меня нет равного собеседника. Ты объяснишь ему, что я долго не выдержу.

Валентина вспомнила мертвую белку на поляне и поняла, что ее находка тоже входила в планы Питера. А может быть, он включил ее в свои планы потом, когда заметил, что Валентина знает.

— Ты убедишь отца разрешить нам пользоваться его гражданским допуском. Объяснишь, что псевдонимы нужны нам, чтобы скрыть наш возраст, чтобы люди могли оценивать нас только по уму, чтобы нас уважали.

Валентина могла оспаривать его идеи, но не такие заявления. Не могла же она спросить: «Почему ты решил, что заслуживаешь уважения?» Она читала про Адольфа Гитлера. Интересно, каким он был в двенадцать лет? Не таким умным, как Питер, нет, но он наверняка тоже мечтал о славе и почестях. И что случилось бы с миром, если бы он еще в детстве попал в молотилку или под копыта лошади?

— Вэл, — сказал Питер. — Я знаю, что ты думаешь обо мне. Ты вовсе не считаешь меня милым мальчиком.

Валентина кинула в него сосновой иголкой:

— Я пущу стрелу в твое черное сердце.

— Я давно собирался поговорить с тобой об этом. Но боялся.

Она засунула иголку в рот и дунула, изображая духовую трубку. Иголка полетела вниз почти отвесно.

— Еще один неудачный запуск межпланетного челнока. — Почему он притворяется слабым?

— Вэл, я боялся, что ты не поверишь мне. Не поверишь, что я могу это сделать.

— Питер, я верю, что ты способен на все. И что нет такой пакости, которую бы ты не сделал рано или поздно.

— Но, знаешь, еще больше я боялся, что ты поверишь и попытаешься остановить меня.

— Ага, значит, ты снова угрожаешь, что убьешь меня, Питер?

Он что, на самом деле думает, что может поймать ее, изображая милого неуверенного мальчика?

— Ну, у меня плохо с чувством юмора. Я извиняюсь. Ты же знаешь, это просто шутка. Мне нужна твоя помощь.

— Именно ты спасешь мир. Все наши проблемы решит двенадцатилетнее дитя.

— Ну я же не виноват, что мне двенадцать. И в том, что возможность открылась именно сейчас, тоже нет моей вины. Настало время, когда я могу управлять событиями. В эпоху перемен мир всегда склоняется к демократии, а потому побеждает самый сильный голос. Все думают, что Гитлер получил власть благодаря своим солдатам, их готовности убивать. И это отчасти верно, так как любая настоящая власть основывается на страхе смерти и бесчестья. Но его главной силой были слова, он умел говорить нужные слова в нужное время.

— Только что про себя я сравнивала тебя с ним.

— У меня нет ненависти к евреям, Вэл. Я не хочу никого уничтожать. И войны тоже не хочу. Мне нужно, чтобы мир был единым. Разве это плохо? Я не хочу, чтобы мы вернулись к старым временам. Ты читала про мировые войны?

— Да.

— Тогда должна понимать, что может произойти. Или того хуже. Однажды мы проснемся и узнаем, что живем под властью Варшавского Договора. Чарующая перспектива, правда?

— Питер, мы дети, разве ты не понимаешь этого? Мы ходим в школу, растем…

Она сопротивлялась Питеру и очень хотела, чтобы он переубедил ее. Да, она хотела этого с самого начала.

Но Питер еще не догадывался, что победил.

— Если я в это поверю, если приму это, мне придется сидеть в заднем ряду и ждать, наблюдать, как проходит мое время, и, когда я вырасту, будет уже поздно. Послушай меня, Вэл. Я знаю, что ты думаешь обо мне, как ты ко мне относишься. Я был плохим, недобрым братом, Я жестоко обращался с тобой, изводил Эндера, пока его не забрали. Но это не от ненависти. Я люблю вас обоих. Мне просто необходимо… управлять, контролировать, ты понимаешь? Для меня нет ничего важнее власти, это мой дар, я вижу слабые места людей, знаю, как пользоваться этим. Мне даже думать не приходится — все происходит само собой. Я мог бы стать бизнесменом, войти в большую корпорацию, я стал бы интриговать и маневрировать, пока не пробился бы на самый верх. И что получил бы в результате? Ничего. Мне нужно править, Вэл. Мне нужна власть. Но это должна быть власть над чем-то стоящим. Я хочу сделать то, что не удавалось никому. Объединить мир. И если будет новое нашествие, если после того, как мы разберемся с жукерами, придет новый враг, он обнаружит, что мы заселили тысячи планет, что мы ладим друг с другом, что нас невозможно уничтожить. Ты понимаешь? Я хочу спасти человечество от самоубийства.

Она никогда не слышала раньше, чтобы Питер говорил так горячо и искренне. Ни намека на насмешку, ни тени лжи в голосе. Он растет. Он стал мастером. Или же на самом деле говорит то, что думает.

— Значит, двенадцатилетний парнишка и его карманная сестренка могут спасти мир?

— Сколько лет было Александру Великому? Да я и не собираюсь проделать это за одну ночь. Просто начать надо сегодня. И я начну. Если ты поможешь мне.

— Не верю, что ты убил этих белок, чтобы произвести на меня впечатление. Тебе просто нравится это делать.

И тут Питер закрыл лицо руками и заплакал. Валентина решила, что он притворяется, но потом забеспокоилась. Может быть, очень может быть, что он действительно любит ее и, не желая упустить грандиозную возможность, открылся перед ней, показал свою слабость, чтобы завоевать ее любовь. «Он пытается дергать за ниточки, но это вовсе не значит, что он неискренен», — думала Валентина. Когда Питер отнял руки, его щеки были мокры от слез, а глаза покраснели.

— Знаю, — сказал он. — И боюсь этого больше всего на свете. Ну, что я и в самом деле чудовище. Я не хочу быть убийцей, я просто не могу с этим справиться.

«И это Питер, который никогда не показывал слабости! Ах, какой ты умный, Питер. Ты сберег свои слезы, использовал их, чтобы в нужную минуту тронуть мое сердце. И добился своего. Ибо если хоть сотая доля того, что он сказал, правда, значит, Питер вовсе не чудовище, значит, я могу удовлетворить свое собственное стремление к власти, не опасаясь потерять человеческий облик». Валентина понимала, что Питер просчитал ситуацию от и до, но верила, что именно поэтому он говорит правду. Он снимал свою броню слой за слоем, пока не добился доверия сестры.

— Вэл, если ты не будешь помогать мне, я просто не знаю, чем стану. Но если ты останешься со мной, будешь моим партнером, моей половиной, ты удержишь меня от… Ну, ты знаешь от чего.

Она кивнула. «Ты лишь притворяешься, что хочешь разделить со мной власть, — подумала она, — но теперь я могу управлять тобой, а ты об этом и не подозреваешь».

— Хорошо. Я помогу.

Как только отец согласился предоставить им свой гражданский допуск, Питер и Валентина начали экспериментировать. Они избегали тех областей, где нужно было называться настоящим именем. Это оказалось нетрудно: фамилию проверяли, только если речь шла о деньгах, а дети не нуждались в них. Им требовалось уважение, и они могли его заработать. На большинстве каналов они могли изображать кого угодно: стариков, пожилых женщин, ангелов Господних — нужно было только соблюдать определенную манеру письма. Люди будут судить о них только по словам, по мыслям. В компьютерной сети все граждане равны.

На первом этапе они использовали просто подставные имена, а не те псевдонимы, которые, по плану Питера, должны были прогреметь на весь мир. Конечно, их не приглашали участвовать в больших национальных или международных политических форумах. Придется побыть слушателями, пока их не изберут. Они слушали и учились, читали статьи, написанные знаменитостями, следили за серьезными дискуссиями и сводками новостей.

А в собраниях поменьше, где простые люди могли высказать свое мнение о мировой политике, дети вели себя по-другому. Питер настоял на том, что их высказывания должны быть поначалу скандальными и провокационными.

— Мы узнаем, как работают наши стилистические приемы, только по реакции слушателей. А на блеклые формулировки никто не обратит внимания.

Они пустили фейерверк — и люди отозвались. Замечания, появившиеся в компьютерных сетях, отдавали уксусом, а те, что приходили по почте авторам лично, и вовсе источали яд. Но зато теперь Питер и Валентина смогли понять, какие аргументы кажутся публике детскими и незрелыми. Они учились.

Когда Питер наконец решил, что они пишут совсем как взрослые, ребята похоронили первую группу подставных лиц и начали готовиться к настоящему делу.

— Мы должны полностью разделиться, — говорил он. — Будем писать на разные темы. Ни в коем случае нельзя ссылаться друг на друга. Ты будешь работать на каналах западного побережья, я — на юге. Ну, и во всяких мелких местных изданиях. А теперь пошли делать домашнюю работу.

И они занялись домашней работой. Иногда мать и отца беспокоило, что Питер и Валентина почти все время проводили вместе и о чем-то беседовали под неумолкаемый треск клавиатуры компьютеров. Но родителям было не на что жаловаться, так как оба приносили из школы отличные отметки и Валентина хорошо влияла на Питера. О да, ей удалось полностью изменить его отношение ко всему. В погожие дни Питер и Валентина гуляли по лесу, в дождь проводили время в маленьких ресторанчиках и крытых парках, спорили и писали политические комментарии. Питер тщательно создавал обе личности — так, чтобы весь комплекс его идей можно было непротиворечиво разделить на двоих. Он сотворил также парочку второстепенных персонажей, чтобы создать видимость «третьей партии».

— И пусть оба наших героя соберут под свои знамена как можно больше последователей, — сказал он.

Однажды, устав писать и переписывать текст и отчаявшись удовлетворить чересчур требовательного Питера, Валентина взвилась:

— Пиши сам!

— Не могу, — спокойно возразил он. — У наших ораторов не должно быть ничего общего. Ты забываешь, что потом, когда мы прославимся, кто-нибудь обязательно проведет сравнительный анализ. Нам надо писать так, чтобы ни один компьютер не увидел сходства.

И она принялась за работу. Ее персонаж носил имя Демосфен — у Питера действительно было странное чувство юмора. Себя он назвал Локи. Любому ясно, что это не фамилии, а псевдонимы, но это входило в планы конспираторов.

— Пускай они ломают головы, пытаясь угадать, кто мы.

— Но если мы станем по-настоящему знамениты, правительство начнет расследование и все узнает.

— До того, как это случится, мы успеем окопаться в полный профиль. Конечно, люди будут здорово шокированы тем, что Локи и Демосфен — всего лишь пара детишек, но, видишь ли, к тому времени они уже привыкнут слушать и слушаться нас. Наш авторитет не пострадает.

Теперь они сочиняли дискуссии. Валентина делала некое заявление, а Питер под вымышленным именем старался опровергнуть его. Она отвечала точно и разумно — и начиналась словесная драка: резкие выпады и реки хорошей политической риторики. У Валентины был нюх на аллитерацию, ее фразы легко запоминались. Вылизав сценарий, они переносили действие в компьютерную сеть, делая разумные паузы в полемике, чтобы создать ощущение спонтанности и естественности. Иногда в дискуссию влезали посторонние, но Питер и Валентина либо вовсе не обращали на них внимания, либо слегка изменяли программу, подстраиваясь к новой ситуации.

Питер аккуратно записывал самые лучшие реплики, а потом проверял, не вынырнут ли они где-нибудь в другом месте. Это случалось не всегда, но все же многие формулировки повторялись раз за разом в больших дискуссиях по престижным каналам.

— Нас читают, — отмечал Питер, — наши идеи просачиваются в умы.

— Наши афоризмы.

— Это всего лишь способ измерения. Смотри-ка, мы приобретаем влияние. Нас еще не знают по именам, но уже обсуждают поднятые нами проблемы. Мы определяем повестку дня. Вперед, сестренка, мы пробьемся.

— Может, нам стоит взять штурмом большой форум?

— Нет. Подождем, пока они сами нас не пригласят.

Они работали уже семь месяцев, когда один из каналов западного побережья прислал Демосфену письмо с предложением вести еженедельную колонку в очень приличной передаче новостей.

— Но я не справлюсь в этой работой, — сказала Валентина. — Я даже ежемесячный обзор не потяну.

— Во-первых, это два разных жанра. Во-вторых, потянешь.

— Нет. Я еще ребенок. У меня опыта нет.

— Скажи, что ты согласна, но, поскольку у тебя нет желания сбрасывать маску, они должны платить тебе гонорар не деньгами, а компьютерным временем. Выцарапай у них новый допуск на имя их корпорации.

— И если правительство захочет узнать, кто я…

— Ему объяснят, что ты анонимный подписчик Комп-Сети. Так мы выведем из игры отцовский допуск. Я только одного не понимаю: почему Демосфена пригласили раньше, чем Локи?

— Потому что таланту всегда отдают предпочтение.

Это была замечательная, увлекательная игра. Но Валентине совсем не нравилась политическая позиция, навязанная Демосфену Питером. Ее персонаж понемногу стал превращаться в злобного, параноидального публициста антиваршавского направления. Это беспокоило ее еще и потому, что в их тандеме именно Питер знал, как управлять людскими страстями, и ей все время приходилось обращаться к нему за помощью. Зато Локи был умерен, корректен и старался каждому сопереживать. В этом был свой смысл, ведь, будучи созданием Валентины, Демосфен не мог не обладать также и даром сопереживания, а Локи, случалось, играл на чувствах людей, только тоньше. Но эта путаница слишком крепко привязывала Валентину к Питеру. Она не могла использовать Демосфена в своих интересах. Просто не знала как. Впрочем, идея работала в обе стороны. Питер тоже не мог обойтись без ее советов. Или мог?

— Я думала, ты хочешь объединить мир. Если я напишу это так, как ты от меня требуешь, Питер, получится, что я призываю к войне со странами Варшавского Договора.

— Да не к войне! Ты требуешь, чтобы они убрали глушилки с компьютерных сетей, прекратили перехват. Свободный обмен информацией. Господи, это же черным по белому записано в Конституции Лиги.

Вовсе не желая этого, Валентина заговорила голосом Демосфена, хотя мнения, которые она высказывала, никак не могли принадлежать ему.

— Всем известно, что, согласно той же конституции, страны Варшавского Договора рассматриваются как единое целое. Они никогда не пытались ограничить международные каналы. А характер обмена информацией между участниками Варшавского Договора есть их собственное внутреннее дело. И только на этом условии они согласились признать Америку Гегемоном Лиги.

— Ты защищаешь позицию Локи, Вэл. Доверься мне. Ты должна призывать к роспуску Варшавского Договора. Тебе нужно завести, разозлить массу народа. А потом, когда ты «начнешь понимать» необходимость компромисса…

— Они перестанут меня слушать и развяжут войну.

— Вэл, поверь, я знаю, что делаю.

— Почему я должна верить? Ты вовсе не умней меня, и в этих делах у меня нет опыта.

— Мне тринадцать, а тебе — десять.

— Почти одиннадцать.

— И я знаю, как это делается.

— Ладно, будь по-твоему. Но эту чушь про «свободу или смерть» я писать не буду.

— Будешь, будешь.

— В один прекрасный день, когда все узнают, кто мы такие, многим станет интересно, отчего твоя сестра так ратовала за войну. Спорим, ты расскажешь им, как заставлял меня писать все это?

— Слушай, малышка, ты уверена, что у тебя нет месячных?

— Ненавижу тебя, Питер Виггин.

Хуже всего было то, что ее статьи начали печатать местные газеты. Отец читал ее писанину вслух за столом.

— Наконец-то у них появился парень, который умеет думать, — говорил он и цитировал в доказательство несколько наиболее ненавистных Валентине пассажей. — Мы будем дружить с этими русскими захватчиками, пока не разделаемся с жукерами. Но после победы… Не оставлять же нам половину цивилизованного мира на положении илотов[2], не так ли, дорогая?

— Ты воспринимаешь все это слишком серьезно, — отвечала мать.

— Мне нравится этот Демосфен. Ну, направление его мыслей. Удивляюсь, почему он не появляется на главных каналах. Я искал его выступления во время последних дебатов о международных отношениях. Ты знаешь, он не участвовал.

У Валентины пропал аппетит, и она вышла из-за стола. Вскоре за ней последовал Питер.

— Итак, тебе не нравится лгать отцу, — сказал он. — Ну и что? На самом деле ты не лжешь ему. Ведь он не знает, что ты Демосфен, а Демосфен говорит вовсе не то, что ты думаешь. Две эти лжи отменяют друг друга. Аннигилируют.

— Неудивительно, что Локи слывет болваном. При таких логических построениях.

Но ее раздражало не то, что она солгала отцу. Тот во всем соглашался с Демосфеном, а ей казалось, что к ее персонажу могут прислушиваться только дураки.

Через несколько дней Локи предложили вести колонку в программе новостей в Новой Англии — тамошние воротилы хотели противопоставить его спокойную позицию растущей популярности Демосфена.

— Неплохо для ребятишек, у которых всего восемь волос в паху на двоих, — сказал Питер.

— От еженедельной колонки до мирового господства длинный путь, — напомнила Валентина. — Такой длинный, что никто еще не прошел его до конца.

— Ошибаешься. Кое-кто прошел. Не этим путем, но похожим. В своем первом выступлении я собираюсь сказать пару гадостей о Демосфене.

— Идет. Но Демосфен не будет замечать существования Локи.

— До поры до времени.

Теперь они зарабатывали достаточно и пользовались отцовским допуском, только если им срочно требовалась проходная фигура. Однажды мать заметила Питеру, что они с сестрой слишком много времени проводят за компьютером.

— «Джек все работал и не играл — и невеселым мальчиком стал».

Питер сделал вид, что у него задрожали руки, и ответил:

— Если ты считаешь, что я должен остановиться, думаю… Я справлюсь с собой. В этот раз у меня получится.

— Нет, нет, — запротестовала мать. — Я вовсе не хочу тебя останавливать. Только… будь осторожен, вот и все.

— Я очень осторожен, мама.

Ничего не произошло, ничего не изменилось за прошедший год. Эндер был уверен в этом, но откуда тогда кислый привкус во рту? Он все еще лидировал в личном зачете, и теперь никто не сомневался в заслуженности его результата. В девять лет он стал взводным в армии Фениксов, командовала которой Петра Акарнян. Он вел свои ежевечерние практические занятия, теперь их посещала элитная группа солдат, отобранных командирами армий, любой желающий из новичков принимался без разговоров. Алаи командовал взводом в другой армии, что не мешало им с Эндером оставаться друзьями. Шен взводным не стал, но это тоже не имело значения. Динк Микер наконец согласился стать командиром и сменил Носатого Рози, который перестал командовать армией Крыс, потому что окончил школу. Все хорошо, все просто прекрасно, лучше не придумаешь…

Отчего же так ненавистна жизнь?

Он вошел в неизменный ритм игр и тренировок. Ему нравилось обучать ребят из своего взвода, а они были готовы идти за ним в огонь и в воду. Его уважали все, на вечерних занятиях к нему обращались с почтением. Туда приходили командиры — изучать его работу. В столовой другие ребята подходили и спрашивали разрешения присесть рядом. Даже учителя были вежливы.

От всего этого ему хотелось кричать.

Эндер следил за мальками своей собственной армии, за новичками, только что покинувшими свои запуски, смотрел, как они играют, как передразнивают своих командиров, когда уверены, что их никто не видит. И еще было товарищество старых солдат, тех, кто провел рядом годы. Они тоже шутили и смеялись, вспоминали прежние бои, давно покинувших школу командиров и солдат.

Но у его старых друзей не было для него ни смеха, ни воспоминаний. Только удовольствие от хорошо сделанной работы. Больше ничего. Сегодня он подумал об этом во время вечерней тренировки. Эндер и Алаи обсуждали тонкости маневрирования в открытом пространстве, Шен подошел, послушал пару минут, а потом схватил Алаи за плечи и закричал:

— Новая! Новая! Новая!

Алаи расхохотался, а Эндер смотрел, как они вместе вспоминают сражение, когда им пригодились эти маневры, когда они обошли старших ребят и…

Потом они вспомнили, что Эндер все еще стоит рядом.

— Извини, Эндер, — сказал Шен.

«Извинить. За что? За дружбу?»

— Ты знаешь, я тоже был там, — сказал Эндер.

И они снова извинились. Вернулись к делу. Вернулись к уважению. И Эндер понял, что им даже не пришло в голову включить его в свое дружеское веселье.

«Но почему они должны были решить, что я хочу быть с ними? Разве я смеялся? Разве я присоединился к ним? Я просто стоял и наблюдал, как учитель. Вот кто я для них. Учитель. Легендарный солдат. Но никак не один из них. Не тот, кого можно обнять и прошептать на ухо: „Шолом“. Это осталось в прошлом, в мире, где Эндер был жертвой. Где он был уязвим. А теперь я прекрасный, уважаемый, но совершенно одинокий солдат».

Пожалей себя, маленький Эндер. Лежа на койке, он одним пальцем отстучал на клавиатуре слова:

Бедный Эндер.

Потом посмеялся над собой и быстро стер жалобу с экрана. Не найти в Боевой школе мальчишку или девчонку, которые не были бы готовы на все, чтобы поменяться с ним местами.

Он вызвал на экран Игру Воображения и снова прошел через деревушку, которую построили гномы на холме, выросшем из тела Великана. Легко было строить крепкие стены — ребра загибались как раз в нужном направлении, и расстояние между ними было достаточным, чтобы вставить окна. Все тело разделили на квартиры, вдоль позвоночника шел длинный коридор. Тазовые кости образовывали теперь трибуны стадиона, а между ног Великана паслось стадо общинных пони. Эндер не знал, чем занимаются гномы, но они не беспокоили его, когда он проходил через деревню, и он тоже не причинял им вреда.

Он кувырком скатился с вершины бедра на площадь и пошел через пастбище. Робкие пони отбежали от греха подальше. Он не стал преследовать их. Эндер больше не понимал, как работает эта игра. В прежние времена, когда он не достиг еще конца мира, игра состояла из поединков и загадок: победи противника — или он убьет тебя, придумай, как обойти препятствие на пути к заветной цели. Но теперь никго не атаковал его, никто не объявлял войны, и, куда бы он ни шел, на пути не возникали никакие препятствия.

Кроме одного — там, в комнате, в башне замка за Концом Мира. Единственное опасное место во всей дурацкой игре. И Эндер — сколько раз он клялся себе, что больше не сделает этого! — каждый раз возвращался туда, каждый раз убивал змею и вынужден был потом смотреть в лицо своему брату и, что бы ни делал, каждый раз умирал.

И сегодня все было так же. Он попытался воспользоваться лежавшим на столе ножом, чтобы сковырнуть известку и вытащить камень из стены. Но как только ему удалось отломить первый кусок, из трещины хлынула вода, и Эндер увидел, как на экране его вышедшая из-под контроля фигурка в отчаянии пытается спастись от потопа, остаться в живых. Окна исчезли, вода поднялась, и Эндер утонул. И все это время Питер Виггин пристально следил за всем происходящим из глубины зеркала.

«Я в ловушке, — думал Эндер, — я в ловушке по ту сторону конца мира, мне не выйти отсюда». И тогда он наконец понял, откуда тот кислый привкус, сводивший рот, отодвигавший на задний план все успехи в Боевой школе. Это был привкус отчаяния.

Когда Валентина добралась до школы, у дверей стояли люди в форме. Нет, не охрана, они, скорее, болтались около, ожидая, когда важная персона внутри закончит свои дела. Они были в комбинезонах Международного флота — эту форму знали все, кто когда-либо смотрел видеозаписи сражений в космосе. С их появлением романтика вторгалась в будничный школьный день, и среди ребят царило приятное возбуждение.

Не радовалась только Валентина. Во-первых, появление солдат снова навело ее на мысли об Эндере. Во-вторых, она испугалась. Недавно кто-то опубликовал исключительно злобную рецензию на последние выступления Демосфена. И рецензия, и объект нападок обсуждались на открытой конференции по каналу международных отношений. Многие люди, обладавшие политическим авторитетом, защищали Демосфена, но многие стремились дискредитировать его. Больше всего задело Валентину замечание одного англичанина. Он писал: «Демосфен не может сохранять свое инкогнито вечно, хочет он того или нет. Он вывел из себя слишком многих разумных людей, усладил слух слишком многих глупцов и не сможет долго прятаться под своим — надо отдать ему должное — исключительно точным псевдонимом. Или он сам снимет маску, чтобы возглавить силы глупости, которые призвал под свое знамя, или эту маску сорвут его враги, чтобы понять причины болезни, породившей столь извращенное сознание».

Питеру конференция доставила огромное удовольствие, но это было понятно. А Валентина испугалась. Она боялась, что жесткие выступления Демосфена разозлили людей, достаточно могущественных, чтобы выследить ее, Валентину. Конституция запрещала такие действия американскому правительству, но был еще Международный флот. А теперь солдаты этого флота явились зачем-то в Западную Гилфордскую среднюю школу. Не морских же пехотинцев они тут собираются вербовать.

Поэтому она не удивилась, когда, включив компьютер, увидела ползущее по экрану послание:

Пожалуйста, немедленно отключитесь и отправляйтесь в кабинет доктора Лайнберри.

Валентина провела пять минут в нервном ожидании у дверей директорского кабинета, пока доктор Лайнберри не открыла дверь и не провела ее внутрь. Последние ее сомнения рассеялись, когда она увидела, что в одном из удобных кожаных кресел сидит полный мужчина в форме полковника Международного флота.

— Вы Валентина Виггин, — сказал он.

— Да, — прошептала она.

— Я полковник Графф. Мы уже встречались.

Встречались? Когда это она имела дело с представителями Международного флота?

— Я пришел поговорить, под большим секретом, о твоем брате.

«Значит, влипла не только я, — подумала она. — Они добрались до Питера. Или это что-то новенькое? Одна из его безумных выходок? Но Питер давно остановился…»

— Валентина, ты, кажется, боишься меня. Для этого нет причин. Садись, пожалуйста. Уверяю тебя, с твоим братом все в порядке. Он оправдал все наши ожидания.

И только теперь, с трудом подавив вздох облегчения, она поняла, что солдаты пришли из-за Эндера. Эндер. Значит, это не гроза, не гибель, это просто маленький Эндер, который исчез так давно, который не имеет ни малейшего отношения к планам Питера. «Ты счастливчик, Эндер. Ты ускользнул прежде, чем Питеру удалось втянуть тебя в заговор».

— Как ты относишься к своему брату, Валентина?

— К Эндеру?

— Ну конечно.

— А как я, спрашивается, могу к нему относиться? Я не видела его и не слышала о нем с того времени, как мне исполнилось восемь.

— Доктор Лайнберри, может быть, вы оставите нас?

Директор недоуменно уставилась на Граффа.

— Нет, я передумал. Доктор Лайнберри, думаю, наша беседа с Валентиной окажется более плодотворной, если мы поговорим на свежем воздухе. Подальше от микрофонов, которые установил в этом кабинете ваш заместитель.

Впервые в жизни Валентине пришлось быть свидетелем того, как доктор Лайнберри потеряла дар речи. Полковник Графф приподнял большую картину, висевшую над директорским креслом, и вытащил из стены звукочувствительную мембрану и маленький передатчик.

— Дешевка, — поморщился Графф. — Но работает прилично. Я думал, вы знаете.

Лайнберри взяла «жучка» и тяжело опустилась в кресло. Графф сжал руку Валентины, и они вышли.

Они выбрались на футбольное поле. Солдаты отошли на достаточное расстояние и образовали огромный круг, чтобы перекрыть как можно большую площадь.

— Валентина, нам нужно, чтобы ты помогла Эндеру.

— Как?

— Мы ничего толком не знаем. Ты должна сама придумать.

— А что не в порядке?

— Это часть проблемы. Мы не знаем.

Валентина не смогла сдержать смех.

— Я не видела его три года! Все это время он провел с вами.

— Валентина, мое путешествие на Землю и обратно стоит больше, чем твой отец может заработать за всю жизнь. Кроме того, заменить меня даже на несколько дней довольно трудно.

— Один король увидел сон, — сказала Валентина, — но забыл какой. И он приказал мудрецам под страхом смерти растолковать его. И только Даниил смог объяснить ему, в чем дело, потому что был пророком.

— Ты читаешь Библию?

— В этом году мы проходим классику, переведенную на английский. Я не пророк.

— Если б я мог, я рассказал бы тебе все, что знаю про Эндера. Но это займет часы, а возможно, и дни. И потом, мне придется поместить тебя под стражу до конца войны, потому что все это строго секретно. Давай посмотрим, что я могу тебе рассказать. У нас в школе есть одна хитрая компьютерная игра… — И он рассказал ей про Конец Мира и запертую комнату и про лицо Питера в зеркале.

— Но ведь это компьютер, а не Эндер поместил туда портрет. Почему бы вам не спросить машину?

— Потому что она не знает.

— А я, значит, должна знать.

— Уже второй раз Эндер заводит игру в тупик. Приходит к задаче, не имеющей разумного решения.

— Первую он решил?

— Не сразу.

— Тогда дайте ему время — и он решит вторую.

— Не уверен, Валентина. Твой брат — очень несчастный маленький мальчик.

— Почему?

— Не знаю.

— Не много же вы знаете.

Какую-то секунду Валентина думала, что толстяк рассердится. Но он вдруг рассмеялся.

— Да уж, не очень. Валентина, почему Эндер все время видит в зеркале лицо Питера?

— Он не должен. Это глупо.

— Почему глупо?

— Потому что Эндер полная противоположность Питера.

— Объясни.

Валентина не могла ничего придумать. Подробные ответы на расспросы о Питере могут навлечь на заговорщиков большую беду. Девочка знала достаточно об окружающем мире, чтобы понимать: правительство не воспримет затею Питера как серьезную угрозу своему существованию. Зато оно может посчитать Питера ненормальным и отправить в клинику — лечиться от мании величия.

— Ты собираешься солгать мне, — понял Графф.

— Я не собираюсь больше с вами разговаривать, — ответила Валентина.

— И боишься. Почему?

— Я не люблю, когда меня расспрашивают о семье. Давайте оставим семью в покое.

— Валентина, я сейчас делаю все возможное, чтобы оставить твою семью в покое. Я пришел к тебе, чтобы не тестировать Питера и не мучить расспросами твоих родителей. Я пытаюсь решить наши проблемы здесь, на месте, и прошу помощи у человека, которого Эндер любит больше всех и которому он больше всех верит, возможно, у единственного человека, которому он верит. Если ты не согласишься, нам придется взяться за твою семью, и тогда мы будем действовать по своему усмотрению. Я пришел к тебе не с пустяками и так просто не уйду.

Единственный человек, кого Эндер любит и кому доверяет. Гремучая смесь боли, стыда, сожаления… Теперь она была сестрой Питера, тот стал центром ее жизни. «Для тебя, Эндер, я зажигаю огонь в день рождения. А для Питера исполняю его заветные желания».

— Я всегда думала, что вы плохой. И тогда, когда вы приходили забрать Эндера, и сейчас.

— Не притворяйся маленькой глупой девочкой. Я видел результаты твоих ранних тестов, а сейчас в Америке не наберется сотни университетских профессоров, способных соперничать с тобой.

— Эндер и Питер ненавидят друг друга.

— Знаю. Ты сказала, что они противоположны. Что ты имела в виду?

— Иногда Питер просто отвратителен.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он злой. Просто злой, и все.

— Валентина, хотя бы ради Эндера, расскажи мне, что такого злого он делает.

— Он часто угрожает людям, что убьет их. Нет, не всерьез. Но когда мы с Эндером были маленькими, мы оба боялись его. Он говорил, что убьет нас. Вернее, он обещал убить Элдера.

— Кое-что у нас есть в записях.

— Это из-за монитора.

— И это все? Расскажи что-нибудь еще.

И она рассказала ему, что происходило во всех школах, в которые ходил Питер. Он никогда не бил других детей, но все-таки мучил их. Выискивая, чего они больше всего стыдятся, рассказывал тем людям, уважения которых добивалась его жертва. Узнавал тайные страхи и сталкивал ребят с ними.

— Он и с Эндером так поступал?

Валентина покачала головой.

— Ты уверена? Что, у Эндера не было слабостей? Он ничего не боялся и не стыдился?

— Эндеру нечего было стыдиться.

И девочка заплакала, заплакала от стыда: она предала Эндера и забыла его.

Она опять покачала головой. Невозможно объяснить, каково думать о маленьком брате, таком хорошем, которого она так долго защищала, и потом вспомнить, что теперь она союзница Питера, его рабыня, помощница в деле, находящемся полностью под контролем Питера. «Эндер никогда не поддавался Питеру, а я переметнулась, стала его частью. Эндер никогда бы не согласился».

— Эндер никогда не уступал, — сказала она.

— Чему?

— Питеру. Он не хотел походить на Питера.

Они молча шли вдоль беговой дорожки.

— А разве Эндер мог стать похожим на него?

Валентина пожала плечами.

— Я ведь уже сказала.

— Но Эндер ничего такого не делал. Он был просто маленьким мальчиком.

— Да, и мы оба хотели… хотели убить Питера.

— Ага.

— Нет, не так. Мы не говорили об этом. Эндер никогда не говорил, что хочет. Я только думала, что он тоже… Я так думала, не Эндер.

— А чего же хотел он?

— Он просто не желал быть…

— Быть чем?

— Питер мучает белок. Он прикалывает их к земле за лапки, сдирает шкурку с живых, а потом сидит и смотрит, как они умирают. То есть он делал так раньше. Сейчас перестал. Но это было. Если бы Эндер узнал, если бы Эндер видел это, наверное, он бы…

— Спас белку? Попытался вылечить?

— Нет, он просто не смог бы: жертвы Питера всегда умирают. И Эндер не сумел бы отобрать белку. Но он был бы ласков с белками. Вы понимаете? Он бы их кормил.

— И они стали бы ручными, чтобы Питеру было легче их ловить.

Валентина снова заплакала.

— Что бы ты ни делал, все идет на пользу Питеру. Все помогает ему, все, и не ускользнуть от него, не спрятаться.

— Ты помогаешь Питеру? — спросил Графф.

Она не ответила.

— Питер очень плохой человек?

Она кивнула.

— Самый плохой человек в мире?

— Откуда мне знать? Он самый плохой из тех, кого я встречала.

— И все же ты и Эндер — его брат и сестра. У вас одни и те же гены, одни и те же родители, как может он быть таким плохим, если…

Валентина повернулась к нему и закричала так, будто он пытался ее убить:

— Эндер не такой! Он не похож на Питера! Он тоже умный, но это все. А во всем остальном не похож! Совсем! Совсем! Не похож!

— Понимаю, — попытался успокоить ее Графф.

— Я знаю, что ты думаешь, ты, ублюдок. Ты думаешь, я ошибаюсь, а Эндер такой, как Питер. Может быть, я, я похожа на Питера, но не Эндер, только не Эндер. Я повторяла ему это, когда он плакал, и каждый раз, много-много раз говорила: «Ты вовсе не похож на Питера, тебе не нравится причинять людям боль, ты добрый и хороший, в тебе нет ничего от старшего брата».

— Это правда.

Его уступчивость все-таки успокоила ее.

— Еще бы, черт побери, это не было правдой-.

— Валентина, ты поможешь Эндеру?

— Теперь я ничего не могу для него сделать.

— Можешь. То, что делала раньше. Просто утешь его и скажи, что ему не нравится делать людям больно, что он хороший и добрый, что он — не Питер. Последнее — самое важное. То, что он совсем не похож на Питера.

— Я могу увидеть брата?

— Нет. Ты напишешь ему письмо.

— И что это даст? Эндер не отвечает на письма.

— Он отвечал на все, что получил, — вздохнул Графф.

Потребовалась секунда, чтобы она поняла.

— Какие же вы все-таки вонючки.

— Изоляция — это идеальная среда для творческой личности. Нам нужны его идеи, а не… Впрочем, что это я? Я не собираюсь оправдываться.

«Именно это ты и пытаешься сделать», — подумала она, но промолчала.

— Он перестал работать. Плывет по течению. Мы подталкиваем его вперед, а он не хочет идти.

— Может быть, я окажу услугу Эндеру, если пожелаю вам подавиться собственной задницей.

— Ты уже помогла мне. Можешь помочь еще больше. Напиши ему письмо.

— Обещайте, что не измените в нем ничего.

— Не могу обещать.

— Тогда обойдетесь;

— Обойдемся. Я напишу сам. У нас есть твои старые письма, и мы легко сможем подделать стиль. Это не проблема.

— Я хочу видеть его.

— Он получит первый отпуск в восемнадцать лет.

— Обещали в двенадцать.

— Мы изменили правила.

— Почему я должна помогать вам?

— Да не мне. Эндеру. И какое имеет значение, что одновременно ты оказываешь услугу нам?

— Да что такого страшного вы делаете с ним там, у себя, наверху?

— Милая моя Валентина, — усмехнулся Графф, — страшное для него еще не началось.

Эндер успел просмотреть первые четыре строчки письма, прежде чем сообразил, что оно пришло не от товарища по Боевой школе. Оно появилось, как все другие письма — когда он включил компьютер, на экране загорелось: «Почта ждет». Он прочел четыре строчки, потом остановился, заглянул в конец и нашел подпись. Вернулся к началу, а потом, свернувшись калачиком на койке, раз за разом перечитывал письмо:

Эндер!

До сих пор эти ублюдки просто не пропускали мои письма. Я писала тебе сотни раз, а ты, наверное, думал, что я тебя забыла. Но я писала. Я не забыла тебя. Я помню твой день рождения. Я помню про тебя все. Некоторые могут подумать, что теперь, когда ты стал солдатом, ты сделался жестоким и грубым, как морские пехотинцы на видео, что тебе нравится делать людям больно. Но я-то знаю, что это неправда. Ты совсем не похож на сам-знаешь-кого. Он теперь стал вести себя поприличнее, но в душе все та же сука трущобная. Может быть, ты кажешься злым, но меня тебе не обмануть. А я все та же, все еще гребу в старой каное.

Люблю тебя, Гусиные Губы.

Вэл.

Не надо писать ответ. Они его, наверное, сикоанализируют.

Конечно, письмо написано с полного одобрения учителей. Но, несомненно, написано Валентиной. Орфография слова «психоанализировать», эпитет «сука трущобная» по отношению к Питеру, употребление «каноэ» в женском роде и через «е» — все эти детские шутки могла знать только Валентина.

Вот только их было слишком много, словно кому-то надо, чтобы Эндер поверил в подлинность письма. К чему столько беспокойства, если письмо настоящее?

Но какое же оно настоящее? Даже если бы она написала его собственной кровью, это все равно была бы подделка, потому что они заставили ее это написать. Она писала и раньше, но учителя не отдавали ему письма. Те, наверное, были настоящие, а это — так, заказанное, еще одна попытка подергать за ниточки.

И отчаяние снова поглотило Эндера. Только теперь он знал его истоки, знал теперь, что именно ненавидит. Он не может управлять собственной жизнью. Они решали все. Ему оставили только игру, остальное — это учителя, их правила, планы, уроки, программа. Ему позволено лишь выбрать направление полета в боевой комнате. Единственной реальностью в этом сне была память о Валентине, о человеке, который полюбил его раньше, чем он, Эндер, начал играть, о существе, чья любовь не зависела от превратностей войны с жукерами, а они перетянули Валентину на свою сторону. Теперь она стала одной из них.

Он ненавидел их и все их игры. Ненавидел так, что даже заплакал, перечитывая пустое, заказанное письмо Валентины. Солдаты армии Фениксов заметили это и отвернулись. Эндер Виггин плачет? Это было странно и тревожно. Что-то страшное произошло сейчас в спальне. Лучший солдат Боевой школы лежит на своей койке и плачет! В комнате воцарилось глубокое молчание.

Эндер стер письмо с экрана, потом из оперативной памяти компьютера, потом вызвал Игру Воображения. Он не вполне понимал, почему ему так хочется играть немедленно, отчего он так торопится к концу мира, но он достиг его, нигде не останавливаясь по дороге. Только после прыжка с утеса, скользя на облаке над окрашенным в осенние цвета пасторальным миром, он понял, что разозлило его больше всего в письме Валентины. Слова о Питере. О том, что он, Эндер, не похож на брата. Слова, которые она так часто повторяла, успокаивая и утешая его, трясущегося от страха, ярости и ненависти после очередной выходки Питера. Ведь в этом и заключался смысл письма.

Именно об этом они должны были попросить ее. Эти сволочи знали все, знали о том, что из зеркала в комнате на башне смотрит Питер, они все поняли, для них Валентина — просто еще один способ управлять им, еще один трюк, который можно выкинуть в нужную минуту. Грязный прием. «Динк прав — они наши враги, они никого не любят, ни о ком не беспокоятся, и раз я делаю не то, чего от меня хотят, черт побери, я буду продолжать!» Была только память, всего лишь память, радость, покой — и они втоптали ее в дерьмо. Они прикончили Эндера. Он не станет больше играть.

Как и прежде, в башне замка его ждала змея, она начала разворачиваться, разрушая узор на коврике. Но Эндер почему-то не стал топтать ее ногами, а взял в руки, опустился на колени и нежно, удивительно нежно и бережно поднес змеиную пасть к губам. И поцеловал.

Он вовсе не собирался этого делать. Он хотел, чтобы змея укусила его в рот. Или — да, конечно, — намеревался съесть змею живьем, как Питер в зеркале, чтобы у него тоже кровь текла по подбородку, а изо рта свисал змеиный хвост. Но поцеловал ее.

И змея стала таять в его руках, переплавляясь в иную форму, принимая человеческое, обличье, превращаясь в Валентину. И она поцеловала его в ответ.

Змея не могла все время быть его сестрой. Он слишком часто убивал ее. А Питер каждый раз пожирал ее. Просто невыносимо думать, что это была Валентина.

Они этого добивались, когда дали ему прочитать письмо? Ему было все равно.

Она поднялась с пола (в комнате, в башне замка) и направилась к зеркалу. Эндер заставил свою фигурку встать и последовать за ней. Они застыли перед зеркалом, где вместо жестокого облика Питера отражались Дракон и Единорог. Эндер протянул руку вперед и коснулся зеркала. Стена раскололась, и перед ними открылась ведущая вниз широкая лестница, покрытая ковром и наполовину заполненная радостно кричащей толпой. Вместе, рука в руке, Эндер и Валентина начали спускаться по ступенькам. Слезы туманили его взор, слезы радости — он вырвался наконец из комнаты за концом мира. И от слез, от радости он не замечал, что все приветствующие его точь-в-точь похожи на Питера. Он знал только, что, куда бы он ни пошел в этом мире, Валентина всегда будет рядом.

Валентина прочла письмо, которое передала ей доктор Лайнберри. «Дорогая Валентина, — говорилось там. — Мы выражаем наше почтение и глубочайшую благодарность за вашу помощь военному ведомству. Мы извещаем вас этим письмом, что вы награждаетесь орденской звездой Лиги Человечества первой степени. Это высшая военная награда, которую может получить гражданское лицо. К сожалению, соображения безопасности не позволяют нам публично вручить вам эту награду до успешного окончания нашей операции, однако мы хотим поставить вас в известность, что ваши усилия увенчались полным успехом. С уважением, генерал Леви, Стратег».

Когда она перечитывала бумагу в третий раз, доктор Лайнберри вынула листок из ее рук.

— Я получила указание уничтожить письмо после того, как ты его прочтешь. — Она взяла со стола зажигалку и подожгла бумагу. — Хорошие новости? Или не очень?

— Я продала своего брата, — ответила Валентина. — И мне заплатили.

— Ну-у, не слишком ли мелодраматично?

Валентина не ответила и отправилась обратно в класс. В этот вечер Демосфен выступил с яростным выпадом против законов, ограничивавших рождаемость. Люди должны иметь право заводить столько детей, сколько им хочется, а избыток населения следует отправлять на другие планеты, чтобы человечество распространилось по всей Галактике, чтобы ни беда, ни чума, ни война не могли более угрожать существованию расы. «Самый высокий титул, который только может носить ребенок, — писал Демосфен, — это кличка Третий».

«Для тебя, Эндер», — сказала она себе, поставив точку.

Питер просто светился от радости, когда прочел.

— О, это заставит их пошевелить своими сушеными мозгами! Третий! Высокий титул! Ну ты даешь, сестренка! Ну, молодец!

— Сейчас?

— Кажется.

— Вы должны отдать мне приказ, полковник Графф. Разве командир говорит своим подчиненным: «Кажется, пора атаковать?»

— А я не командир. Я просто учу маленьких детей.

— Полковник, сэр, я понимаю, что мешал вам, что был кнопкой на вашем стуле, но ведь все сработало, все получилось именно так, как вы хотели. Последние несколько недель Эндер просто…

— Счастлив.

— Доволен. У него все хорошо. Голова светлая, а играет он просто замечательно. И, несмотря на молодость, он готов к тому, чтобы стать командиром. Обычно мы ждем, пока не исполнится одиннадцать, но в свои девять с половиной он лучше всех, кто у нас вообще когда-либо был.

— Хм, да. Я тут пару минут думал, как назвать человека, который исцеляет рану страдающего ребенка, чтобы снова послать его в бой. Маленькая личная дилемма. Или проблема. Извините. Забудьте, что я говорил. Я просто устал.

— Спасаем мир, помни!

— Давай его сюда.

— Мы делаем то, что должны, полковник Графф.

— Кончай, Андерсон. Признайся, тебе до смерти не терпится посмотреть, как он управится с твоими шулерскими играми.

— Это просто некрасиво…

— Ну, я такой недобрый парень. Не шурши, майор, мы с тобой оба — отбросы Земли. Мне тоже не терпится посмотреть, что он станет делать. В конце концов, от его успехов зависят наши жизни. Так?

— Ты всерьез собираешься перейти на детский сленг?

— Давай, зови его, майор. Я проверю его файлы и верну ему систему защиты. Мы не так уж плохо с ним обращаемся. Теперь у него появится возможность уединиться.

— Опять изоляция.

— Одиночество лидера. Иди давай.

— Да, сэр, я вернусь с ним через пятнадцать минут.

— Прощай. Да, сэр, дасэр, дассер… Я надеюсь, тебе было весело, ты хорошо проводил время, ты был счастлив, Эндер. Это, наверное, последние счастливые минуты в твоей жизни. Привет, малыш. Твой старый добрый дядюшка Графф приготовил тебе подарочек.

Эндер знал, что происходит, с той минуты, как за ним пришли. Все ребята ожидали, что он рано станет командиром. Может быть, не стоило повышать его так рано, но он уже три года, практически без перерывов, лидирует в личном зачете (остальные даже близко к нему не подошли), а его ежевечерние занятия стали самым престижным собранием в школе. Кое-кто недоумевал, почему учителя так медлят.

Он начал прикидывать, какую армию получит. В ближайшие месяцы школу должны окончить три командира, в том числе и Петра Акарнян, но нет никакой надежды, что Эндеру дадут армию Фениксов: никто не становился командиром той самой армии, в которой служил до повышения.

Сначала Андерсон отвел Эндера в его новые апартаменты. Теперь Эндер не сомневался в повышении, так как отдельные комнаты были только у командиров. Потом с него сняли мерку для нового форменного комбинезона и боевого костюма. Он заглянул в бумаги, чтобы узнать название своей армии.

Там было написано «Дракон». В школе не было такой армии.

— Никогда не слышал про армию Драконов, — удивился Эндер.

— Ее нет уже четыре года. Мы перестали использовать это имя, потому что вокруг него сложилось некоторое, хм, суеверное предубеждение. Ни разу армия Драконов не выиграла и трети сражений за всю историю Боевой школы. У нас даже шутка ходила про это.

— Отчего же вы воскресили ее?

— У нас на складе валялись кучи неиспользованной одежды.

Графф сидел за своим столом и выглядел еще более толстым и усталым, чем в прошлый раз. Он протянул Эндеру «крюк» — маленькую коробочку, которую командиры использовали, чтобы в боевой комнате во время занятий перемещаться в нужном направлении. В часы ежевечерних тренировок Эндер неоднократно мечтал о таком крюке — тогда бы ему не пришлось отталкиваться от стен, чтобы попасть куда надо. И вот он, желанный. Только Эндер теперь умеет маневрировать и не очень-то в нем нуждается.

— Он работает, — сообщил майор Андерсон, — только по расписанию, в часы ваших общеармейских тренировок.

Поскольку Эндер не собирался прекращать дополнительные занятия, это значило, что он не всегда сможет пользоваться крюком. Вдобавок это объясняло, почему большинство командиров армий не гоняли своих людей сверх программы. Они слишком зависели от маленькой коробочки и не могли работать, когда она бездействовала. А если они воспринимали крюк как символ власти над остальными ребятами, тогда тренировки без него должны были казаться и вовсе немыслимыми. «Значит, — подумал Эндер, — у меня уже есть преимущество над кое-кем из противников».

Официальная поздравительная речь Граффа была скучной и заезженной. Только под конец он, казалось, заинтересовался собственными словами.

— Мы решили сделать с армией Драконов нечто необычное. Надеюсь, ты не станешь возражать. Мы составили новую армию, сделав солдатами раньше срока человек тридцать новичков, и добавили к ним десяток опытных ветеранов, чей выпуск отложен. Надеюсь, тебе понравятся твои солдаты. Очень надеюсь, ведь тебе запрещено избавляться от неугодных.

— Никаких обменов? — спросил Эндер.

С помощью переводов командир мог хоть как-то уравновесить свою армию.

— Никаких. Видишь ли, ты уже три года каждый вечер проводишь дополнительные занятия. И многие хорошие солдаты станут давить на своих командиров, чтобы перейти в твою армию. Мы даем тебе людей, которые со временем также станут солдатами. Но разрешить тебе обмен — значит создавать несправедливый перевес.

— А если среди моих будут люди, с которыми я не смогу справиться?

— Придется справляться.

Графф закрыл глаза. Эндер встал. Это было знаком, что прием окончен.

Цвета Драконов были: серый, оранжевый, черный. Эндер надел боевой костюм и отправился за световой ленточкой к спальне своей армии. Ребята уже толпились у дверей. Эндер скомандовал:

— Койки делим по старшинству. Ветераны — назад. Новички — к двери.

Во всех других армиях, насколько знал Эндер, было наоборот. Но он и не хотел подражать остальным командирам, которые почти не видели самых маленьких своих солдат, потому что те жили в дальнем конце спальни.

Пока они разбирали койки, выясняя, кто прибыл раньше, Эндер ходил взад-вперед, а вернее, вниз-вверх по проходу. Графф не соврал, тридцать человек оказались новичками, только что из запуска, невежественными и неопытными. Некоторые — совсем малыши, мальчишке на первой койке не дашь и семи. Эндер напомнил себе, что, наверное, сам в глазах Бонзо выглядел еще хуже. Но Бонзо приходилось возиться только с одним недоростком.

Ни один из ветеранов никогда не тренировался под началом Эндера в его элитной группе. Ни один ранее не был взводным. И ни одного старше Эндера, то есть даже у самых старших боевой опыт — меньше двух лет. Многих он не знал в лицо, видимо, не за что было знать.

Зато они, конечно, узнали Эндера. Еще бы, он ведь самый известный солдат школы! И многие, в этом не приходилось сомневаться, не любили его. «Ну что ж, — подумал Эндер, — учителя все же оказали мне одну услугу: во всей армии нет ни одного парня старше и сильнее меня».

Как только все отыскали свои койки, Эндер приказал надеть боевые костюмы и отправляться на тренировку.

— По расписанию мы занимаемся по утрам, сразу после завтрака. Согласно тому же расписанию, у вас должен быть свободный час между завтраком и тренировкой. Вы узнаете, получите его или нет, когда я определю, что вы представляете собой.

И спустя три минуты, несмотря на то что многие не успели одеться, он приказал им покинуть спальню.

— Но я голый, — сказал один из мальчиков.

— В следующий раз оденешься быстрее. Правило этой недели: три минуты от первого сигнала до полной готовности. На следующей неделе будет две. Пошел!

Скоро вся школа будет шутить, что армия Драконов настолько глупа, что им приходится учиться надевать боевые костюмы.

Пятеро ребят оказались совершенно голыми и бежали по коридору с костюмами в руках. Впрочем, полностью одеться не успел никто. За ними с интересом наблюдали из открытых дверей классных комнат. Вряд ли кто-нибудь еще раз опоздает к построению.

Эндер заставил своих солдат бегать взад-вперед по коридору, ведущему к боевой комнате, пока они не разогрелись и даже слегка не вспотели. Голые за это время натянули костюмы. Потом он подвел их к верхним воротам, которые открывались в середине стены, и приказал подпрыгнуть, ухватиться за поручни на потолке и втолкнуть себя в комнату.

— Сбор на противоположной стене, — приказал он. — Представьте, что мы атакуем вражеские ворота.

Ребята по четверо влетали в дверь, и то, как они прыгали, о многом говорило Эндеру. Почти никто из его солдат не знал, как лететь прямо к цели, а достигнув стены, не могли толком ухватиться.

Последним шел самый маленький, тот, с передней койки. Он наверняка не допрыгнет до поручней на потолке.

— Если хочешь, можешь воспользоваться теми, что на стене, — разрешил Эндер.

— А пошел ты со своими советами, — ответил мальчик, взлетел вертикально вверх, оттолкнулся от перил кончиками пальцев и полетел сквозь ворота, вращаясь одновременно в трех плоскостях.

Эндер около минуты не мог решить, обрадован он тем, что его солдат сделал все, чтобы выполнить приказ, или раздражен таким явным нарушением субординации.

Наконец армия собралась на противоположной стене. Эндер заметил, что все без исключения стояли так, как стояли бы в коридоре. Поэтому он нарочно ухватился за поручни на «полу» и «повис вниз головой».

— Солдаты, почему вы все стоите на головах? — рявкнул он.

Некоторые попытались изменить положение.

— Внимание! — Они застыли. — Я спросил, почему вы все стоите на головах?

Никто не ответил. Они просто не понимали, чего он от них добивается.

— Я спрашиваю, почему все вы болтаете ногами в воздухе и упираетесь головой в пол?!

Наконец кто-то решился ответить.

— Сэр, в этом положении мы вылетели из дверей.

— А почему это должно иметь значение? Какого черта вы ссылаетесь на силу тяжести в коридоре! Мы что, сражаться будем в коридоре? Здесь есть сила тяжести?

— Нет. Нет, сэр.

— С сегодняшнего дня вы забываете о существовании силы тяжести в ту минуту, когда проходите через дверь. Это все было и сплыло. Ясно? Вне зависимости от того, что у нас там в коридоре, вражеские ворота внизу. Ваши ноги должны быть направлены к вражеским воротам. Наверху наши ворота. Север в той стороне, юг — вот здесь, восток — здесь, а где запад?

Они показали.

— М-да, этого я и ожидал. Вы можете выбирать только из одного правильного ответа. Да и то с трудом. И как, наверное, мучились ваши родители, объясняя, что писать надо в унитаз. Что это за бродячий цирк болтается у меня перед глазами? И вот это вы называете строем? И это у вас считается полетом? Ладно, внимание! Всем оттолкнуться и построиться на потолке! Немедленно! Пошел!

Оправдывая ожидания Эндера, большинство ринулось не к собственным воротам, а к стене, которую Эндер только что назвал северной. В коридоре эта стена действительно была бы потолком. Конечно, они быстро поняли свою ошибку, но слишком поздно: в полете в одиночку не повернешь, надо ждать, пока не появится возможность оттолкнуться.

Этим простым маневром Эндер мгновенно выявил самых быстрых и понятливых солдат своей армии. Самый маленький мальчик, тот, что задержался в коридоре, первым долетел до нужной стены и ловко закрепился на ней. Учителя правильно сделали, что перевели его в армию. Он себя еще покажет. Кроме того, он дерзок, склонен к неподчинению и, наверное, зол на командира за то, что тот вынудил его нагишом пробежаться по коридорам.

— Ты, — указал Эндер пальцем на малыша. — Где тут низ?

— Там, где ворота противника. — Ответ был быстрым, но тон его говорил: «О’кей, ладно, давай займемся чем-нибудь поважнее».

— Как звать, малыш?

— Солдата зовут Боб, сэр.

— Прозвище получил за размеры мозгов? — Остальные ребята тихо засмеялись. — Так вот, Боб, ты прав. Теперь слушайте меня внимательно, потому что это важно. Когда мы проходим через дверь, нас могут подстрелить. В прежние времена у вас было бы десять-пятнадцать секунд на размышление и подготовку. Но в наши дни, если не вывалишься из ворот раньше противника, ты покойник. Замерз. А что происходит, когда человек замерзает?

— Двигаться не может? — предположил один из ребят.

— Это и означает, что ты замерз, — ответил Эндер. — Но что делает замерзший?

И первый разумный ответ дал, конечно, Боб, вовсе не смущенный предыдущей насмешкой командира.

— Он продолжает лететь в том же направлении и с той же скоростью, которую успел набрать.

— Так и есть. Вы, пятеро у стены, вы, да, вы, оттолкнулись — и пошел!

Удивленные ребята переглянулись. Эндер заморозил их.

— Следующая пятерка, пошел!

Эти пошли. Эндер также заморозил их, но они продолжали свой путь к дальней стене, к «полу». Первая пятерка бессмысленно дрейфовала рядом с основной группой.

— Поглядите на этих так называемых солдат, — сказал Эндер. — Командир приказал им двигаться, а они — вы только поглядите на них! — не только дали себя заморозить, но и умудрились замерзнуть там, где будут путаться под ногами своей армии. Зато другие пятеро выполнили приказ и летят прямо на врага. Они сломают строй противника, закроют ему обзор. Полагаю, как минимум пятеро из вас поняли смысл этого маневра. И без сомнения, один из них — Боб. Не так ли, Бобовое Зернышко?

Тот промолчал. Эндер пристально смотрел на него, наконец Боб заговорил:

— Да, сэр.

— Так объясни нам.

— Если приказано двигаться — двигайся быстро, в этом случае даже замороженным ты сможешь нанести урон врагу и не помешаешь операциям собственной армии.

— Отлично. Значит, в моей армии есть хотя бы один солдат, который может работать головой.

Эндер видел, как изменяется настроение других солдат, как они переминаются с ноги на ногу, как отводят взгляд, не желая смотреть на Боба. «Зачем я делаю это? Зачем мне, хорошему командиру, превращать несчастного парня в мишень для остальных? Или я веду себя так просто оттого, что учителя так же поступали со мной?» Эндер хотел стереть свои прошлые издевки, хотел сказать ребятам, что этот малыш нуждается в дружбе и ласке больше, чем кто бы то ни было. Но, конечно же, не мог это сделать. Не в первый день. В первый день даже его ошибки должны восприниматься как часть гениального плана. Иначе ребята потеряют доверие к своему командиру.

Эндер подлетел к стене и оттащил одного из ребят в сторону.

— Ну-ка, выпрямись!

Он развернул парня в воздухе так, что тот повис ногами к строю. Мальчик был еще в движении, когда Эндер заморозил его. Солдаты рассмеялись.

— В какие части тела вы можете попасть? — спросил Эндер у мальчика, стоявшего прямо под ногами замороженного солдата.

— Только в ноги.

— А ты? — Эндер повернулся к его соседу.

— Могу в туловище.

— Ну а ты?

Парень, стоявший еще правее, ответил:

— Я вижу его целиком. Могу попасть, куда захочу.

— Площадь ступней невелика. Это плохая защита.

Эндер оттолкнул замерзшего солдата с дороги. Потом подогнул ноги, будто встал на колени в воздухе, взял пистолет и заморозил их. Штанины его костюма мгновенно стали жесткими, удерживая ноги в избранном положении.

Эндер сделал кувырок и повис над своей армией замороженными ногами вниз.

— Что вы видите теперь?

— Много меньше, — ответили они.

Эндер просунул пистолет между ногами.

— А вот я вижу прекрасно, — сказал он и начал замораживать стоявших внизу ребят. — Остановите меня! Попробуйте попасть!

Они таки заморозили его, но он успел уложить около трети присутствующих. Эндер нажал на кнопку крюка и освободил всех замороженных.

— Ну вот. Где вражеские ворота?

— Внизу.

— Какова наша позиция при атаке?

Некоторые начали что-то говорить, но Боб успел ответить раньше. От оттолкнулся от стены, подогнул ноги и полетел к вражеским воротам, ведя густой огонь.

На секунду Эндеру захотелось прикрикнуть на нахала, вернуть его и наказать, но он тут же отбросил эту мысль. «Почему я должен сердиться на этого мальчишку?»

— Что, только Боб знает ответ? — крикнул он.

И тут же вся его армия ринулась к противоположной стене — на коленях, с пистолетами между ногами, намертво вдавив спусковой крючок и крича на пределе возможностей легких. «Может быть, придет время, — подумал Эндер, — когда я использую эту схему — сорок вопящих солдат, дезорганизованная и дезорганизующая атака».

Когда они добрались до вражеских ворот, Эндер приказал немедленно повернуть назад и атаковать его. «Да, — думал он, — совсем неплохо. Они дали мне нетренированную армию, здесь нет солдат, на которых я мог бы опереться, но нет и дураков, я смогу работать с этими людьми».

Они собрались вместе, смеющиеся и возбужденные. И Эндер начал серьезную работу. Он заставил их всех согнуть ноги в коленях и заморозить их в этом положении.

— Для чего в бою нужны ноги?

— Да вовсе не нужны, — хором сказали несколько солдат.

— Боб так не думает, — возразил Эндер.

— Они нужны, чтобы отталкиваться от стен.

— Правильно.

Другие начали возражать, что толчки — это способ двигаться, а не вести бой.

— Неподвижный — легкая добыча для противника, — пояснил Эндер.

Они замолкли и еще больше невзлюбили Боба.

— Ну а с ногами, замороженными вот так, сможете вы отталкиваться от стен?

Никто не отвечал, боясь ошибиться.

— Боб?

— Никогда не пробовал… Но если встать к стене лицом и сложиться пополам…

— Правильно, но неточно. Смотрите на меня. Моя спина прижата к стене, ноги заморожены. Я стою на коленях, а значит, мои ноги тоже прижаты к стене. Когда вы отталкиваетесь, вы должны давить вниз, ваше тело напрягается, как пружина, и летит, как боб из духовой трубки.

Смех.

— Но мои ноги заморожены. И я использую ту же самую силу, толкаю вниз бедра, а это отбрасывает мои плечи и ступни на стену, выносит бедра вперед, и я лечу, и без всякого напряжения — смотрите!

Эндер изогнулся, толкнул бедра вперед, отлетел от стены, затем перестроился, выпрямился и теперь несся ногами вниз на противоположную стену. Приземлился на колени, скрутил заднее сальто, распрямился как пружина, и полетел обратно под совершенно неожиданным углом.

— Огонь! — крикнул он.

И закрутился винтом. Он летел почти параллельно строю ребят, но из-за того, что он вращался, они не могли достаточно долго держать его на мушке.

Он разморозился и, включив крюк, полетел обратно к своим.

— Вот над этим мы будем работать первые полчаса. Вы накачаете себе мускулы, о существовании которых и не подозревали. Задача: научиться использовать свои ноги как щит и управлять своими движениями, освоить этот «винт». Возле противника от вращения мало толку, но на дальнем расстоянии это надежная защита. Чем дальше враг, тем дольше ему приходится удерживать луч на одной точке мишени. Но если ты крутишься, у него это не получится. А теперь всем заморозиться — и пошли!

— Сэр, вы не укажете нам маршруты? — спросил солдат.

— Нет, не укажу. Я хочу, чтобы вы летали как попало и сталкивались друг с другом, чтобы вы научились избегать этих столкновений или использовать их. Так будет все время, а когда мы начнем отрабатывать строй, я нарочно заставлю вас валиться друг на дружку. Вперед!

В этот раз приказ был исполнен немедленно.

Эндер ушел из боевой комнаты последним. Он задержался там, чтобы помочь самым медлительным и неопытным. Да, учили ребят хорошо, но все же эти новички оказывались совершенно беспомощными, когда приходилось исполнять несколько трюков одновременно. Ребята отталкивались от стен, и замороженные ноги не мешали им, все довольно лихо освоили маневрирование в открытом пространстве, но лететь в одну сторону, стрелять в другую, делать разворот, два кувырка, отлетать от стены, снова стрелять, меняя направление, — это было выше их сил. Муштра, муштра и только муштра — вот чем Эндер будет заниматься ближайшие несколько дней. Стратегия и строй — замечательные вещи, но от них никакого толку, если армия не знает, как вести себя в бою.

Ему нужно было натаскать их сейчас. Его назначили командиром слишком рано. Учителя меняют правила, они запретили ему обменивать солдат, не дали ни одного толкового ветерана. Где гарантии, что они не решат послать его в бой, прежде чем пройдут три месяца, обычно отводимые на подготовку армии?

Ничего, вечером Алаи и Шен помогут ему.

Эндер все еще плелся по коридору, ведущему из боевой комнаты в спальню, когда обнаружил, что путь ему преградил Боб. Выражение лица малыша было злым и озабоченным. Эндеру очень не хотелось решать сейчас чьи-то проблемы.

— Привет, Боб.

— Привет, Эндер.

Пауза.

— Сэр, — мягко поправил его Эндер.

— Я понимаю, что вы делаете, Эндер, сэр, и хочу предупредить вас.

— Предупредить меня?

— Я могу стать лучшим солдатом вашей армии, но не нужно играть со мной. Или…

— Или что?

Или я стану худшим солдатом вашей армии. Пан или пропал. А выбирать вам.

— И что тебе нужно — любовь и нежность? — Эндер начинал злиться.

— Мне нужен взвод, — невозмутимо ответил Боб.

Эндер подошел поближе и остановился, глядя мальчику в глаза.

— Почему я должен дать тебе взвод?

— Потому что я знаю, что с ним делать.

— Это несложно — знать, что делать со взводом. Труднее заставить взвод делать то, что ты хочешь. Но какой солдат согласится, чтобы им командовал такой недомерок, как ты?

— Я слышал, вас тоже называли так. А Бонзо Мадрид все еще называет.

— Я задал тебе вопрос, солдат.

— Я завоюю их уважение, если вы не будете мешать.

— Да я же помогаю тебе, — улыбнулся Эндер.

— Черта с два.

— Они не обратили бы на тебя внимания, разве что пожалели бы малыша. Но сегодня благодаря мне тебя заметили все. Они будут следить за каждым твоим движением. Чтобы завоевать их уважение, тебе остается только не ошибаться.

— Значит, мне придется сдавать экзамен, не зная предмета.

— Бедняга. Все несправедливы к нему. — Эндер мягко толкнул Боба к стене. — Я расскажу тебе, как получить взвод. Докажи, что ты хороший солдат. Что ты знаешь, как использовать других солдат. Докажи, что хоть кто-нибудь захочет идти за тобой в бой. И тогда получишь взвод. Но, черт побери, не раньше.

— Это честно, — улыбнулся Боб. — Если вы сдержите слово, я буду взводным через месяц.

Эндер схватил Боба за воротник комбинезона и буквально вдавил в стену.

— Если я говорю «да», это и есть «да», Боб.

Боб только улыбался. Эндер отпустил его и пошел по коридору. Уже в спальне, дрожа, он опустился на свою койку. «Что я делаю? На первой же общеармейской тренировке я начал обращаться с людьми, как Бонзо. Как Питер. Запугиваю их. Подсунул им несчастного маленького мальчика, чтобы им было кого вместе ненавидеть. Пакость какая. Я делаю именно то, что раздражало меня в поведении других командиров. Неужели такова человеческая природа? Человек становится тем, чем был его первый командир? Да? Если так, то мне нужно подавать в отставку прямо сейчас».

Снова и снова он вспоминал все, что сделал или сказал на первом занятии с новой армией. Почему он не мог говорить со своими солдатами, как говорил с учениками на вечерних тренировках? Никакой власти, кроме авторитета.

Никаких приказов — только предложения. Но это не сработало бы. С армией — не получилось бы. Его ученикам не нужно было знать, как сражаться вместе, этой вот группой идти в бой, не нужно доверять друг другу. И еще им не нужно было учиться мгновенно исполнять любые приказы.

Он ведь мог бы вести себя наоборот. Как Носатый Рози. Быть доброжелательным и нетребовательным. И делать глупые ошибки. Ему нужна дисциплинированная армия, а значит, просто необходимо быстрое и разумное послушание. Ему нужна умелая армия. И есть лишь один путь: муштра, муштра до тех пор, пока техническая сторона дела не станет для солдат настолько привычной и естественной, что они просто перестанут о ней думать.

Но что же он сделал с Бобом, с самым маленьким, самым слабым и, скорее всего, самым умным своим солдатом? Почему он обращается с Бобом так, как обращались с ним командиры, которых он презирал?

А потом он вспомнил, что это началось не с командиров. Еще до того, как Бонзо Мадрид впервые посмотрел на него с презрением, Эндера изолировали, сделали паршивой овцой запуска. И начал это не Бернард. Это был Графф.

Это делали учителя. И не просто так. Теперь Эндер понимал это. Стратегия. Графф нарочно отделил его от других ребят, сделал так, чтобы Эндер не мог сблизиться с ними. Теперь Эндер начинал догадываться о причине. Его отделили не для того, чтобы объединить остальных (вышло-то наоборот), а чтобы заставить его, Эндера, бороться. Доказывать не свою компетентность, а свое полное превосходство. Только так он мог добиться дружбы и уважения. Это сделало его лучшим солдатом, чем он стал бы, не будучи паршивой овцой. И это сделало его одиноким, нервным, злым, недоверчивым, что тоже повышало его боевые качества.

«Вот что я делаю с тобой, маленький Боб. Я причиняю тебе боль, чтобы ты стал замечательным солдатом. Чтобы дать работу твоему уму. Чтобы удвоить твои усилия. Я буду постоянно выбивать тебя из равновесия, ты не сможешь предвидеть, что случится в следующую минуту, а потому всегда будешь готов ко всему, готов импровизировать, победить, несмотря ни на что. И еще ты будешь очень несчастен. Вот за этим они привели тебя ко мне, Боб. Чтобы я сделал из тебя свое подобие. Чтобы ты вырос таким, как твой командир.

А я… Я, наверное, стану таким, как Графф? Толстым, вечно недовольным, бесчувственным, буду манипулировать судьбами ребят, чтобы наша фабрика выпускала замечательных, совершенных генералов и адмиралов, готовых защищать наш дом, нашу Землю. Все радости кукольного мастера. Пока не появляется солдат, который сильнее других, который может больше. Ты не способен это вынести. Он портит симметрию. Ты должен поставить его в строй, сломать его, изолировать, бить до тех пор, пока он не станет, как все.

Ну что ж, маленький Боб, что сделано, то сделано. Но я буду следить за тобой с большим сочувствием, чем ты думаешь, и, когда придет время, ты узнаешь, что я твой друг, что ты не один и что ты стал таким солдатом, каким мечтал стать».

В тот день Эндер не пошел в школу. Он лежал на койке и записывал свои впечатления о каждом солдате армии Драконов: что хорошо, над чем надо работать. Сегодня вечером на занятиях он поговорит с Алаи, и вдвоем они придумают, как научить маленькие группы ребят тому, что они должны знать. Хорошо, что не надо решать эту задачу в одиночку.

Но когда вечером Эндер пришел в боевую комнату, специально закончив ужин пораньше, его уже ждал майор Андерсон.

— В правилах произошло еще одно изменение, Эндер. Начиная с сегодняшнего дня только солдаты одной армии могут заниматься вместе в свободное время. Мы составили расписание дополнительных занятий. В следующий раз ваша очередь наступит через четыре дня.

— Никто, кроме меня, не проводит дополнительных занятий.

— Теперь станут, Эндер. Ты командир другой армии, и твои коллеги не хотят, чтобы ты распоряжался их солдатами. Их можно понять. Теперь они сами будут тренировать своих людей.

— Для большинства я всегда был человеком из другой армии. И все же ко мне посылали людей.

— Тогда ты не был командиром.

— Вы дали мне совершенно зеленую армию, майор Андерсон… сэр…

— У тебя достаточно ветеранов.

— Они ни на что не годны.

— В эту школу, Эндер, попадают только очень умные ребята. Придумай, найди выход из положения.

— Но мне нужны Алаи и Шен…

— По-моему, Эндер, тебе пора становиться взрослым и решать свои проблемы самому. Тебе уже не нужны друзья, чтобы завязывать шнурки на ботинках. Теперь ты командир. И, будь добр, веди себя соответственно.

Эндер прошел мимо майора Андерсона к воротам боевой комнаты. Потом остановился, обернулся и спросил:

— Если уж вы и дополнительные занятия вогнали в расписание, я смогу пользоваться на них крюком?

Ему померещилось — или Андерсон действительно улыбнулся? Нет. Быть этого не может.

— Решай сам, — предложил майор.

Эндер повернулся к нему спиной и вошел в боевую комнату. Скоро пришли ученики — солдаты его армии. Больше не было никого. То ли Андерсон перехватывал остальных в коридоре, то ли по школе уже прошел слух, что с дополнительными вечерними занятиями под руководством Эндера покончено.

Тренировка прошла хорошо, и ребята многому научились, но под конец Эндер чувствовал себя усталым и одиноким. Оставалось еще полчаса до отбоя. Эндер не мог пойти в спальню своей армии, ибо давно понял, что хорошие командиры не появляются там без причины. У солдат должна быть возможность отдохнуть, расслабиться, не опасаясь, что кто-то наблюдает за ними и делает на основании их слов и поведения «далеко идущие выводы».

Он забрел в игровую комнату, где несколько ребят спорили о счете предыдущей игры (а кое-кто уже заключал пари на исход следующей). Играть не хотелось, но он все же подошел к машине и выбрал простенькую игру, рассчитанную на малышей. Эндер не обращал внимания на правила игры и использовал свою фигурку, сказочного медведя, чтобы исследовать возможности компьютера.

— Так ты никогда не выиграешь.

— Жаль, что тебя не было на занятиях, Алаи, — улыбнулся Эндер.

— Я там был. Но они загнали твою армию куда-то в другое место. Похоже, ты стал теперь большой шишкой и не хочешь играть с нами, тупыми, необученными.

— Ты на целую голову выше меня.

— Голову! Что, Господь говорил с тобой и приказал построить лодку? Или у тебя появилась склонность к архаике?

— К архаической интриге и мышьяку. Я теперь тихий, хитрый и коварный. Мне было скучно без тебя, пес-переросток.

— Ты разве не знаешь? Мы теперь враги. Когда я встречу тебя в бою, я тебе уши надеру.

Это был обычный треп, но теперь за ним стояло слишком много правды. И, слушая, как Алаи превращает все в шутку, Эндер вдруг понял, что теряет друга, и ему стало больно. И хуже всего было то, что он не мог с уверенностью сказать, чувствует Алаи ту же боль или нет.

— Можешь попробовать, — сказал Эндер. — Я научил тебя всему, что ты знаешь. Но далеко не всему, что знаю я.

— Я догадывался, что ты что-то придерживаешь, дорогой учитель Эндер.

Пауза. Медведь Эндера попал в беду и забрался на дерево.

— Я ничего не скрывал от тебя, Алаи.

— Знаю, — ответил тот. — И я тоже ничего не скрывал.

— Шолом, Алаи.

— Увы, этому не бывать.

— Чему не бывать?

— Миру. Шолом — «мир тебе».

В сознании Эндера прокатилось эхо этих слов. Он вспомнил мягкий голос матери. Тогда Эндер был совсем маленьким. «Не думаю, что смогу принести на землю мир. Не мир, но меч». Эндер представил, как мать протыкает Питера Ужасного окровавленной рапирой, и слова каким-то образом соединились с этой картиной.

В молчании медведь скончался. Быстрая смерть со смешной музыкой. Эндер повернулся. Алаи уже не было. Эндеру казалось, что у него отняли и спрятали часть его самого. Ту часть, где хранились отвага и уверенность. С Алаи он ощущал — до степени, невозможной даже при общении с Шеном, — то единство, то родство душ, когда «мы» слетает с языка легче, чем «я».

Но Алаи не все забрал с собой. Эндер лежал на своей койке в полусне, чувствовал губы Алаи на своей щеке и слышал голос, говорящий: «Мир». Поцелуй, слово, мир остались с ним. «Я есть то, что я помню. В моей памяти Алаи остался другом, и они не в силах вырвать его оттуда. Как и Валентину».

На следующий день он встретил Алаи в коридоре, они весело поздоровались, пожали друг другу руки, разговаривали, смеялись, и оба очень хорошо знали, что между ними выросла стена. Когда-нибудь, со временем, они сломают эту стену, но теперь единственной настоящей формой общения остались корни, длинные корни, переплетенные глубоко под стеной, где их нельзя достать.

Но самым кошмарным был страх, что стена никогда не рухнет, что в сердце своем Алаи рад этому расставанию и готов стать Эндеру врагом. Теперь они не могли быть вместе, а только врозь, и то, что казалось твердым и нерушимым, стало хрупким и нереальным. «Мы врозь. Алаи стал чужим, у него своя жизнь, не связанная с моей. Мы встретимся и не узнаем друг друга».

Эндеру было горько, но он не плакал. Со слезами покончено навсегда. С того дня, когда они воспользовались Валентиной как орудием, чтобы повлиять на него, ничто уже не могло заставить его плакать. Эндер не сомневался в этом.

И со всей силой своей злости он решил, что непременно победит их. Учителей. Врагов.

— Вы всерьез собираетесь вести сражения по этому расписанию?

— Да.

— Но он получил армию только три недели назад.

— Я уже говорил. Мы просчитали на компьютере вероятный исход. И вот что, по мнению машин, Эндер станет делать.

— Мы хотим обучить его, а не ввергать в нервное расстройство.

— Компьютер знает его лучше, чем мы.

— Компьютеру чуждо милосердие.

— Если вы хотели милосердия, шли бы в монастырь.

— А это что, не монастырь?

— Это лучшее место для Эндера. Мы вызовем к жизни весь его потенциал.

— Не разумнее ли дать ему покомандовать года два? Обычно они сражаются раз в две недели, после трехмесячной подготовки. Вы, случаем, не перегнули палку?

— Разве мы можем тратить два года, когда…

— Знаю. Только я представляю, чем Эндер будет через год. Изношенный, совершенно бесполезный, потому что его подгоняли, когда он уже не мог идти. Да и кто бы смог?

— Мы объяснили компьютеру, что субъект должен прежде всего оставаться работоспособным после программы подготовки.

— Ну, если он останется цел…

— Слушайте, полковник Графф, это вы настояли на такой программе. Несмотря на мои возражения, если помните.

— Я знаю. Вы правы. Нельзя было отягощать вас муками чужой совести. Но моя готовность жертвовать маленькими детьми во имя спасения человечества тает. Полемарх потребовал аудиенции у Гегемона. Кажется, русскую разведку сильно обеспокоило то, что некоторые слишком активные американские граждане вовсю обсуждают по компьютерной сети возможность использования Международного флота против стран Варшавского Договора сразу после победы над жукерами.

— Несколько преждевременные прикидки.

— Бред сумасшедшего. Свобода слова — это одно, но подвергать опасности само существование Лиги из-за идиотских националистических предрассудков… и ради этих близоруких самоубийц мы толкаем Эндера к границе того, что способен вынести человек.

— Я думаю, вы недооцениваете Эндера.

— Боюсь, я также недооцениваю тупость всего человечества. Совершенно ли мы уверены, что должны выиграть эту войну?

— Сэр, это… измена.

— Нет. Просто черный юмор.

— Совсем не смешно. Когда речь идет о жукерах…

— Я знаю. В них нет ничего смешного.

Эндер Виггин лежал на койке и смотрел в потолок. Став командиром, он уделял сну не больше пяти часов в сутки. Но свет гасили в десять вечера и не зажигали до шести утра. Иногда он работал с компьютером, едва различая, что происходит на слабо светящемся экране. Но чаще всего Эндер лежал, уставившись в невидимый потолок, и думал.

Либо учителя оказались неожиданно добры к нему, либо он сам стал куда лучшим командиром, чем предполагал. Его маленькая пестрая группа ветеранов, прежде не пользовавшихся уважением, набирала силу и захватила лидерство. Причем так быстро, что вместо обычных четырех взводов Эндер создал пять. И у каждого командира был заместитель — тоже ветеран. Командуя пятью взводами (по восемь человек в каждом) и десятью полувзводами, Эндер добивался того, чтобы его армия как единая команда выполняла десять маневров одновременно. Ни одну армию раньше не разбивали на такие мелкие соединения, но Эндер не собирался повторять пройденное. Большинство армий практиковало массовые маневры по заранее выработанной стратегии. У Эндера стратегии не было. Он предпочитал учить взводных, как с максимальным эффектом использовать свои маленькие отряды для достижения конкретных целей — без поддержки, в одиночку, под собственную ответственность. На вторую неделю тренировок Эндер начал разыгрывать со своими настоящие сражения, кровавые побоища, после которых ребята валились с ног. Зато теперь, после месяца работы, он был уверен, что командует лучшей армией из всех, что когда-либо вступали в игру.

Входило ли это в планы учителей? Неужели они знали, что дают ему странных, но замечательных бойцов? Не нарочно ли подобрали тридцать запущенных мальков, понимая, что маленькие дети думают быстрее, лучше учатся? Или такое чудо может сделать с любой группой командир, который знает, что должна делать армия, и умеет объяснить задачу своим солдатам?

Этот вопрос мучил его, потому что Эндер не вполне понимал, оправдал он или обманул надежды учителей.

Он был уверен только в одном: армия готова к бою. Все остальные нуждались в трех месяцах подготовки, чтобы заучить сложные маневры строя. «Нам этого не надо. Мы готовы. Бросьте нас в бой».

В темноте распахнулась дверь. Эндер прислушался. Приглушенные шаги. Дверь закрылась.

Он спрыгнул с койки и прополз во мраке два метра до двери. На полу лежал листок бумаги. Он не мог прочесть приказ, но догадался о его сути. «Сражение. Как это мило с их стороны. Я только пожелал — и вот, пожалуйста».

Когда зажегся свет, Эндер уже успел натянуть боевой костюм армии Драконов. Он распахнул дверь, кинулся вниз по коридору и в шесть часов одну минуту уже стоял в дверях спальни своей армии.

— Ровно в семь утра у нас сражение с армией Кроликов. Я хочу, чтобы вы разогрелись и были готовы к бою. Всем раздеться и мигом в гимнастический зал. Костюмы брать с собой, прямо оттуда мы отправимся в боевую комнату.

— А как же завтрак?

— Вы что, хотите, чтобы вас стошнило во время сражения? Никаких завтраков.

— А пописать можно?

— Не больше декалитра, а то усохнете.

Они рассмеялись. Те, кто спал одетыми, разделись, все похватали боевые костюмы и вприпрыжку направились по коридору в гимнастический зал. Эндер дважды заставил их пройти гонку с препятствиями, а потом приказал по очереди работать на шведской стенке, матах и батуте.

— Не переутомляйтесь, это разминка.

На самом деле он не беспокоился. Все были в хорошей форме, гибкие, сильные, уже возбужденные предвкушением схватки. Они не ведали сомнений, как бывает с теми, кто еще не подвергся испытанию, но знает, что готов. «А отчего бы им так не думать? Они готовы. И я тоже».

В шесть сорок он приказал одеваться. И за это время успел поговорить с командирами взводов и их заместителями.

— Армия Кроликов почти полностью состоит из ветеранов, но Карн Карби командует ими всего три месяца. Мне не приходилось сражаться с Кроликами после того, как он принял команду. Он был прекрасным солдатом, а у Кроликов приличное место в турнирной таблице. Но они наверняка дерутся в строю, так что у вас нет поводов для беспокойства.

В шесть пятьдесят он приказал всем лечь на маты и расслабиться. В шесть пятьдесят шесть Эндер поднял солдат, и они — опять вприпрыжку — побежали в боевую комнату. Внезапно Эндер подпрыгнул и коснулся рукой потолка. И следовавшие за ним ребята тоже подпрыгнули, стараясь коснуться той же самой точки. Их световая полоска вела налево, армия Кроликов уже прошла направо. И в шесть пятьдесят восемь они стояли у ворот боевой комнаты.

Взводы построились пятью колоннами. Взводы А и Д приготовились ухватиться за боевые поручни и разлететься вправо и влево, Б и Г нацелились на параллельные перила на потолке, намереваясь взлететь вверх, в невесомость, а взвод В собирался оттолкнуться от пола и нырнуть вниз.

Вверх, вниз, вправо, влево. Эндер стоял впереди между колоннами, чтобы не оказаться под ногами собственной армии, и напоминал:

— Где вражеские ворота?

— Внизу, — со смехом ответили солдаты. И в этот момент верх стал севером, низ — югом, справа оказался запад, слева — восток.

Серая стена впереди вдруг исчезла, и ребятам стала видна боевая комната. Игра пойдет не в темноте, но нельзя сказать, чтобы было особенно светло: лампы горят вполнакала, в комнате сумерки. Вдалеке, в тусклом свете, едва можно было разобрать вражеские ворота и выливающийся из них поток солдат в светящихся пестрых костюмах. Эндер злорадствовал: все извлекли неправильный урок из промаха Бонзо и теперь немедленно пролетали сквозь ворота, чтобы противник успел разве что рассмотреть характер строя, но не подумать. Ну что ж, Эндер подождет и подумает; он уверен, что его солдаты прекрасно будут атаковать и с замороженными ногами.

Эндер оглядел будущее поле боя: крупноячеистая сеть, привычная по прошлым играм, вроде той, что обтягивает обезьяньи вольеры в парке; в сети болтаются семь или восемь звезд; позиции интересные, стоит попотеть.

— Пробирайтесь под прикрытие ближайших звезд, — скомандовал Эндер. — Взвод В, попробуйте проскользнуть по стене в тыл противника. Если получится, следом пойдут взводы А и Д. Если нет — разберусь на месте. Я пойду со взводом Г. Вперед!

Все солдаты знали, что происходит, общая стратегия сформулирована, но тактические решения предстояло принимать непосредственно командирам взводов. Несмотря на инструктаж, Драконы опоздали с вылетом из ворот, правда всего секунд на десять. Кроличья армия уже исполняла какой-то сложный танец на своем конце комнаты. Во всех армиях, в которых Эндеру случалось воевать, в подобные моменты солдаты были озабочены тем, занимает ли их взвод предписанное место в строю, тогда как он сам и его люди думали только о том, как проскользнуть по стене, взять под контроль важные звезды и углы комнаты, а затем развалить вражеский строй на мелкие обломки, дезорганизовав противника. Армия Драконов существовала меньше четырех недель, но такой способ ведения боя уже казался им единственно разумным, вернее, единственно возможным. Эндер диву давался, как это армия Кроликов не понимает, насколько безнадежно устарела ее стратегия.

Взвод В полетел вдоль стены, скользя на обращенных к противнику согнутых коленях. Безумный Том, взводный, очевидно, приказал ребятам заморозить себе ноги. Прекрасная идея: в комнате полумрак, а светящиеся костюмы темнеют, когда становятся жесткими. Хороший способ маскировки. Молодец, Том! После игры нужно будет отметить его.

Армия Кроликов сумела отразить атаку взвода В, но Безумный Том умудрился описать круг над головами противника и заморозить добрую дюжину Кроликов, прежде чем увел своих ребят под прикрытие ближайшей звезды. По чистой случайности, конечно, эта звезда располагалась как раз позади строя Кроликов и представляла собой идеальную позицию для стрелков.

Хэн Тзу, по прозвищу Горячий Супчик, командир взвода Г, тихо проскользнул к тому краю звезды, за которым прятался Эндер.

— А что, если мы отправимся по северной стене и приземлимся прямо на их кроличьи рожи?

— Годится, — ответил Эндер. — Я поведу взвод Б по южной в обход. — Он закричал: — Взводы А и Г — немедленно по стенам! — полетел ногами вперед вдоль края звезды, зацепился ногой за угол-луч, отлетел кувырком к потолку и, оттолкнувшись, приземлился возле взвода Б. Через минуту он уже вел ребят вниз по южной стене. Они четко и согласованно оттолкнулись и вынырнули как раз за двойной звездой, которую защищали солдаты Карна Карби. Словно горячий нож вошел в масло. Кроличья армия кончилась, испарилась, осталось сделать маленькую уборку. Эндер разбил свои взводы на полувзводы и приказал поискать по углам: не осталось ли целых или легко раненных вражеских солдат? Через три минуты взводные доложили, что вокруг чисто. Только один из бойцов Эндера был убит — мальчик из взвода Б, принявшего на себя тяжесть первой атаки, — и еще пятеро получили ранения. Куча легких ранений — самострелы в ноги. В общем, все прошло даже лучше, чем предполагал Эндер.

Он приказал взводным выполнить почетный ритуал у ворот противника: четыре шлема по углам, Безумный Том пролетел в коридор. Большинству командиров приходилось довольствоваться теми, кто выжил. Эндер мог выбирать. Было из кого. «Хороший бой!»

Вспыхнул свет, и через ворота учителей в южной стене комнаты прошел майор Андерсон собственной персоной. Он чрезвычайно торжественно протянул Эндеру учительский крюк, который обычно вручали командиру победившей армии. Эндер немедленно освободил своих солдат, проследил, чтобы они построились повзводно, и лишь потом вернул к жизни армию противника. Он хотел, чтобы его люди имели молодцеватый, воинственный вид к тому моменту, когда Карн Карби и его Кролики обретут способность соображать. «Они могут ругать нас, распускать лживые сплетни, но запомнят, что мы стерли их в порошок. И что бы они ни говорили, другие солдаты и командиры увидят в их глазах, в их кроличьих глазах нас — в ровном строю, торжествующих, почти не пострадавших в сражении. Да, армия Драконов недолго останется объектом шуток».

Карн Карби подошел к Эндеру, как только разморозился. Ему было двенадцать лет, он стал командиром армии только в свой последний школьный год. И потому не был дерзок и задирист, как те, кто принял команду в одиннадцать. «Я запомню это, — подумал Эндер, — и использую, когда буду побежден. Как сохранять достоинство, как отдавать должное врагу, как не превращать поражение в позор. Да, Карн Карби, я запомню. Но, надеюсь, мне это не пригодится».

Андерсон отпустил армию Драконов только после того, как Кролики протолкались через те ворота, сквозь которые перед началом игры прошли ребята Эндера. А затем Эндер повел свою армию через ворота противника. Полоска света на двери указывала, где будет низ в коридоре при земной силе тяжести. Все ребята легким прыжком приземлились на ноги. Армия столпилась в коридоре.

— Сейчас семь пятнадцать, — сказал Эндер. — Это значит, что у вас есть пятнадцать минут, чтобы позавтракать. Я жду вас в боевой комнате. Утренняя тренировка по расписанию. — Он слышал их беззвучные возражения: слушай, мы победили, что, и отпраздновать нельзя? «Можно, можно», — подумал Эндер и добавил: — И я даю вам командирское позволение кидать друг в друга еду за завтраком.

Они засмеялись, выкрикнули «ура!», а когда он отпустил их, рысью кинулись к спальне. Эндер отловил взводных и сказал им, что не будет очень сердиться, если армия опоздает на тренировку на пятнадцать минут. И еще сегодня занятия кончатся раньше, так что пусть ребята не беспокоятся, они успеют до школы принять душ. Полчаса на завтрак и никакого душа после горячего сражения — это довольно-таки неприятно, но не слишком, по сравнению с пятнадцатью первоначальными минутами. Эндер хотел, чтобы сообщение о дополнительном времени исходило от взводных. Пусть солдаты привыкают ждать поблажек от мелкого начальства и неприятностей от крупного. Это поможет взводам, а значит, и всей армии быстрее стать единым целым.

Сам Эндер завтракать не пошел. Он не был голоден. Вместо этого он отправился в душевую, снял боевой костюм и сунул его в стиральную машину. Будет готов через пять минут. Эндер дважды вымылся с мылом, а потом просто стоял под душем, омываемый струями воды. Эту воду профильтруют и переработают. Не пропадет. «Пусть каждый сегодня хлебнет моего пота». Ему дали необученную армию, а он победил. Не просто победил — разгромил противника, потеряв всего шесть человек убитыми и ранеными. Посмотрим, как долго другие командиры будут использовать строй, когда поймут, что дает новая гибкая стратегия.

Когда по одному начали появляться его солдаты, Эндер уже висел в воздухе посреди боевой комнаты. Конечно, никто не заговорил с ним. Они знали: командир обратится к ним, когда будет что сказать. Но не раньше.

Все собрались. Эндер приблизился и обвел солдат внимательным взглядом.

— Хороший первый бой. — Эти слова породили дружный вопль и попытку спеть «Дракон, Дракон…», которую Эндер немедленно пресек. — Армия Драконов неплохо управилась с Кроликами. Но не ожидайте, что враг всегда будет таким беспомощным. Если бы мы имели дело с приличной армией… Взвод В, вы летели так медленно, что едва не оказались зажатыми с флангов. Вам следовало разделиться и атаковать сразу в двух направлениях, чтобы враг не мог окружить вас. Взводы А и Д палили мимо цели. Статистика показывает, что у вас одно попадание на двух солдат. Это значит, что не мазали только первые ряды атаковавших — те, что стреляли в упор. Так продолжаться не может: грамотный противник разделал бы атаковавших на котлеты при таком огневом прикрытии. Сегодня каждый взвод будет отрабатывать стрельбу по неподвижным и движущимся мишеням с дальнего расстояния. Полувзводы по очереди играют роль мишеней. Я буду «размораживать» ваши костюмы через каждые три минуты. Пошел!

— А нельзя ли нам работать со звездами? — спросил Горячий Супчик. — Чтобы иметь точку опоры?

— Я не хочу, чтобы вы привыкали использовать точки опоры. Руки дрожат — локти заморозь. Начали.

Командиры взводов быстро освоились с новым заданием, и теперь Эндер перелетал от группы к группе, внося предложения и помогая тем, у кого почему-то не ладилось дело. Солдаты уже успели узнать, что Эндер может быть груб в обращении с армией в целом, но с отдельными ребятами он всегда внимателен, терпелив, повторяет объяснения столько раз, сколько необходимо, дает советы и готов до бесконечности выслушивать жалобы и вопросы. Но попытки шутить с ним не нашли отклика и быстро прекратились. Он все время оставался командиром. Не напоминал, что он — командир, а просто был им.

Привкус победы не таял на губах, но все еще больше обрадовались, когда тренировка кончилась раньше срока. Взводных Эндер задержал до обеда, обсуждая с ними тактические приемы и поведение солдат. Потом снова принял душ, вернулся в свою комнату и очень тщательно переоделся к обеду. Он опоздает в командирскую столовую минут на десять. Да, примерно так. Поскольку это была его первая победа, Эндер понятия не имел, как выглядит изнутри командирская столовая и что положено делать командиру-новичку, но зато точно знал, что сегодня он должен войти последним, когда на табло уже появятся результаты утренних сражений. О да, они узнают, что такое армия Драконов.

Никто даже не обернулся, когда он вошел. Но потом привлек внимание его маленький рост, золотые драконы, украшающие обшлага рукавов. Какое-то время его открыто разглядывали. Эндер взял свою порцию и сел за столик. В столовой царила тишина. Эндер начал есть, медленно и аккуратно, словно не замечая, что находится в центре внимания. Постепенно разговоры возобновились, поднялся, видимо, обычный здесь шум, и Эндер расслабился и огляделся.

Одну из стен занимало огромное табло. Солдаты могли ознакомиться с результатами всех команд за последние два года, здесь, однако, учитывались достижения командира. Новичок не мог унаследовать хорошую позицию своего предшественника. В расчет брали только его собственные заслуги.

У Эндера был самый лучший рейтинг. Идеальное соотношение побед и поражений. Но и по другим пунктам: средние потери убитыми и ранеными, средние потери противника, среднее время, потребовавшееся для победы, — он лидировал.

Эндер уже покончил с обедом, когда кто-то подошел к нему сзади и тронул за плечо.

— Можно присесть?

Эндеру не нужно было поворачивать голову, чтобы узнать говорившего.

— Привет, Динк, садись.

— Ты, перделка на золотой тарелке, — весело сказал Динк, — мы тут все пытаемся разобраться, что такое твоя победа — чудо или ошибка.

— Привычка, — пояснил Эндер.

— Одна победа — это еще не привычка, — осадил его Динк. — Не задавайся. Против новичков всегда сначала ставят командиров послабее.

— Карн Карби далеко не последний, судя по вашей таблице. — Это была чистая правда. На табло имя Карна Карби светилось как раз посередине.

— Он в порядке, — согласился Динк. — Неплох для начинающего. Подает надежды. Ты не подаешь надежды — ты представляешь собой угрозу.

— Угрозу чему? Что, вас кормить будут меньше, если я выиграю? Не ты ли объяснял мне, что это просто идиотская игра, которая ничего не значит?

Динку не очень понравилось это напоминание, возможно, обстоятельства были не те.

— Это ты убедил меня подыграть учителям, Эндер. Но я не стану подыгрывать тебе. Меня ты не разобьешь.

— Возможно.

— Я научил тебя…

— Всему, что я знаю, — улыбнулся Эндер. — А теперь я просто играю по слуху.

— Поздравляю.

— Приятно знать, что у меня есть хотя бы один друг.

Но Эндер вовсе не был уверен, что Динк остался его другом. Да Динк и сам не был уверен в этом. Они обменялись еще парой пустых, ничего не значащих реплик, и Динк вернулся к своему столу.

Разделавшись с едой, Эндер огляделся. Командиры сидели маленькими группками и беседовали между собой. Эндер засек Бонзо — тот был уже одним из самых старых командиров. Носатый Рози к тому времени окончил школу. Петра устроилась с компанией в дальнем углу. Она еще ни разу не посмотрела на Эндера. И поскольку ребята, сидевшие с ней, время от времени поглядывали на него украдкой, Эндер понимал, что она нарочно избегает встречаться с ним глазами. «Плохо начинать с победы, — подумал Эндер. — Теряешь друзей. Впрочем, через пару недель они привыкнут. Ко времени моего следующего сражения здесь уже все успокоятся».

Карн Карби — явно из принципа — подошел и поздоровался с Эндером, прежде чем кончился обед. Это было благородно с его стороны, и, в отличие от Динка, он не казался настороженным и раздраженным.

— Сегодня я в опале, — честно сказал Карн. — Они не верят, когда я говорю, что ты выкинул пару невиданных номеров. Так что, надеюсь, ты выбьешь пыль из того, с кем будешь сражаться в следующий раз. Сделай одолжение!

— Только ради тебя, — улыбнулся Эндер. — И спасибо, что заговорил со мной.

— По-моему, они плохо с тобой обошлись. Обычно новичков встречают радушно. Но, знаешь, большинство командиров терпит с полдюжины поражений, прежде чем пробьется сюда. Если кто и заслуживает триумфа, так это ты. Но такова жизнь. Заставь их жрать пыль.

— Попробую.

Карн Карби отошел, а Эндер мысленно занес его в личный список тех, кто достоин называться людьми.

Давно уже Эндер не спал так крепко, как этой ночью. Он проснулся, только когда зажгли свет, в отменном настроении и побежал принимать душ, не обратив внимания на листок бумаги, который валялся на полу. Он заметил листок, только когда схватил форму и тот взметнулся от резкого движения. Эндер поднял бумагу и прочел: «Петра Акарнян, армия Фениксов, 07.00».

Это была его прежняя армия, армия, которую он оставил четыре недели назад. Он знал строевые приемы Фениксов как свои пять пальцев. Не без влияния Эндера стратегия армии Фениксов стала куда более гибкой, чем у других армий. Фениксы быстрее осваивались в новых ситуациях. И конечно, им проще будет справляться с непредсказуемыми, стремительными атаками Эндера. Учителя решили сделать жизнь Эндера как можно более интересной.

В приказе написано: семь часов. Уже полседьмого. Часть ребят, должно быть, отправилась на завтрак. Эндер стащил комбинезон, схватил боевой костюм и через мгновение стоял в дверях спальни Драконов.

— Джентльмены, я надеюсь, что вчера вы хоть чему-нибудь научились, потому что сегодня нам придется повторить представление.

Потребовалась минута, чтобы до всех дошло: он говорит о сражении, а не о тренировке.

— Должно быть, это ошибка, — сказал кто-то. — Еще никому не выпадало два сражения подряд.

Эндер протянул бумагу Мухе Моло, командиру взвода А. Тот прочел и рявкнул:

— Надеть костюмы.

И сам кинулся переодеваться.

— Почему вы не сказали нам раньше? — спросил Горячий Супчик.

Он один осмеливался задавать Эндеру подобные вопросы.

— Я дал вам время принять душ, — ответил Эндер. — Если верить Кроликам, мы победили только потому, что ваш запах разил их наповал.

Стоявшие рядом солдаты рассмеялись.

— Вы обнаружили бумажку, сэр, только когда вернулись из душа, не так ли?

Эндер обернулся в поисках говорившего. Конечно, Боб уже в костюме. «Пришло время рассчитаться, да, малыш?»

— Естественно, — презрительно усмехнулся Эндер. — Я ведь не так близко к полу, как ты.

Опять грянул смех. Боб покраснел от злости.

— Очевидно, мы не можем рассчитывать на старые порядки. Так что будьте готовы сражаться в любое время. Не буду притворяться, что мне нравится то, как учителя вмешиваются в игру, но одному обстоятельству я рад: они дали мне армию, способную справиться с чем угодно.

Прикажи он теперь следовать за ним на Луну без скафандров, приказ выполнили бы немедленно.

Петра была не чета Карну Карби: ее ум оказался острее, тактика — гибче, она нашла что противопоставить стремительным импровизациям Эндера. Поэтому под конец сражения Эндер недосчитался трех убитых и девятерых тяжелораненых. Петра не нашла в себе великодушия, чтобы приветствовать его победу. Ее гневные глаза, казалось, говорили: я была твоим другом, а ты так унизил меня.

Эндер сделал вид, что не замечает ее ярости. Пройдет всего несколько сражений, и она поймет, что сумела отыграть больше, чем он рассчитывал. Больше, чем удалось кому бы то ни было. Эндер все еще учился у нее. В тот день, на занятиях, он объяснял взводным, как бороться с теми приемами, которые использовала против них Петра. Скоро они снова станут друзьями.

Он надеялся.

За неделю армия Драконов сражалась семь раз. Счет: семь побед, ноль поражений. Самое большое число потерь — в битве с армией Фениксов. В последних двух сражениях у Эндера не было ни раненых, ни убитых, замороженные ноги — не в счет. Больше никто не утверждал, что своими победами он обязан удаче. Эндер побеждал лучшие армии при помощи неслыханных маневров. Другие командиры уже не могли игнорировать его. Некоторые подсаживались за обедом, чтоб осторожно выяснить, как он разбил очередного противника. Он всегда рассказывал, уверенный, что лишь немногие смогут обучить своих солдат и взводных копировать приемы Драконов. Однако охотников побеседовать с Эндером находилось мало, гораздо больше ребят собиралось около побежденных в надежде отыскать способ разбить наглого выскочку.

Его ненавидели теперь. За молодость, за ум, за то, что в лучах его славы померкли их победы. Сначала Эндер читал это на лицах ребят, случайно столкнувшись с ними в коридоре, потом заметил, что некоторые встают и уходят, когда он садится рядом с ними в командирской столовой, затем начались «случайные» толчки под локоть в игровой и не менее «случайные» подножки в гимнастическом зале, стрельба мокрой жеваной бумагой в коридорах. Они не могли победить на поле боя и знали это, а потому нападали там, где он был не военным гением, а просто маленьким мальчиком. Эндер презирал их, но втайне, сам того не подозревая, боялся. Подобные мелкие пакости любил устраивать Питер. Эндер начинал чувствовать себя как дома.

Впрочем, то были мелочи, ерунда. Эндер приучил себя воспринимать ненависть как извращенную форму восхищения. Другие армии начали подражать ему. Солдаты атаковали с подогнутыми ногами, никто уже не пытался действовать сомкнутым строем, и командиры все чаще посылали людей по стенам в тыл противника. Никто, однако, до сих пор не сообразил, что в армии Эндера не четыре стандартных взвода, а пять. Это давало ему небольшое преимущество — возможность неожиданно атаковать.

Эндер обучал всю школу тактике боя в невесомости. Но ведь и ему самому нужно было у кого-то учиться.

Он зачастил в видеозал и часами крутил пропагандистские фильмы о Мэйзере Ракхейме и других великих полководцах человечества времен Первого и Второго Нашествий. Теперь Эндер прекращал общеармейскую тренировку на час раньше и приказывал командирам проводить занятия без него. Чаще всего ребята разыгрывали стычки — взвод на взвод. Эндер задерживался минут на пять, проверить, все ли в порядке, а затем уходил смотреть старые фильмы.

По большей части это была пустая трата времени. Бравурные марши, крупные планы командиров, солдаты, награждаемые перед строем, морские пехотинцы, берущие на абордаж корабли жукеров. Но время от времени он натыкался на полезные кадры: корабли, скользящие крохотными звездочками во мраке космоса, или — что было много интереснее — маленькие лампочки, зажигающиеся и гаснущие на мониторе флагманского крейсера по ходу битвы. Было очень трудно по фильму составить представление о происходящем, сцены боев часто обрывались или шли без пояснений. Но Эндер начинал вникать в бессмысленные на первый взгляд маневры, которые помогали жукерам развалить вражеский строй, в то, как, нападая и отступая, они заманивали корабли Международного флота в ловушки. Некоторые сражения были разбиты на десятки сцен, разбросанных по дюжине фильмов. Эндер смотрел все подряд и реконструировал. Он теперь знал то, о чем умалчивали официальные комментаторы, пытаясь возбудить в зрителях гордость за успехи человечества, внушить им презрение к жукерам. А Эндер удивлялся, как это люди вообще ухитрились победить. Корабли людей были малоподвижны, флоты и эскадры реагировали на изменения ситуации поразительно медленно, тогда как звездолеты жукеров вели себя в бою как части единого целого, а встретив новую опасность, действовали четко и разумно. Конечно, космические суда человечества, построенные до Первого Нашествия, оказались совершенно не приспособленными для настоящих сражений в космосе, но ведь жукеры находились в том же положении. Лишь ко Второму Нашествию корабли стали по-настоящему быстрыми, а оружие — смертоносным.

А потому стратегии Эндер учился не у людей, а у жукеров. Ему было стыдно и страшно учиться у них — самых страшных врагов, уродливых, кровожадных, омерзительных. Но они здорово дрались. До известного предела. Судя по всему, жукеры придерживались одной базовой стратегии — собрать в ключевом месте сражения как можно больше кораблей. Они никогда не совершали ничего неожиданного, ничего, что выдавало бы гениальность или глупость командира. Наверное, сковывала строгая дисциплина.

И еще одна странность. Столько болтовни о победе Мэйзера Ракхейма — и ни одной полной видеозаписи сражения. Несколько кадров, снятых перед началом: маленькая эскадра Ракхейма клином летит на огромный вражеский флот. Давид и Голиаф. К тому времени жукеры успели разгромить главные силы человечества в генеральном сражении за кометным щитом, стереть в порошок старые корабли и поиздеваться над потугами людей выработать высшую стратегию. Этот фильм показывали часто, чтобы заставить людей вновь и вновь переживать агонию и ужас поражения. Вражеская армада движется к Сатурну — и тут ее встречает резерв под командой Мэйзера Ракхейма. Неравенство сил, полная безнадежность и…

Самый маленький крейсер, флагман Ракхейма, открывает огонь. Вражеский корабль взрывается… И все. Больше никаких записей. Десятки метров ленты, показывающей, как пробираются морские пехотинцы по захваченным кораблям. Груды мертвых жукеров в коридорах. Но ни одной сцены рукопашного боя — разве что выдернут кадр-другой из фильмов про Первое Нашествие. Эндера здорово раздражало столь очевидное вето, наложенное цензурой на победу Мэйзера Ракхейма. Учащимся Боевой школы было чему поучиться у Великого Мэйзера, но все связанное с этим сражением тщательно скрывалось. Дурная услуга ребятам, которым, возможно, придется повторить то, что сделал однажды Мэйзер Ракхейм!

Естественно, как только по школе прошел слух, что Эндер Виггин часами крутит одни и те же военные фильмы, в видеозале начала собираться толпа. Почти все командиры просмотрели те видеозаписи, которые заказывал Эндер, и делали вид, будто понимают, зачем он все это смотрел и что полезного для себя извлек. Эндер никогда ничего не объяснял. Однажды, когда он крутил подряд сцены одного сражения, взятые из разных фильмов, кто-то робко спросил из заднего ряда:

— Это что, один и тот же бой?

Эндер только пожал плечами.

На седьмой день, спустя пару часов после сражения, в котором армия Драконов одержала седьмую победу, в видеозал зашел майор Андерсон. Он вручил одному из сидевших там командиров листок бумаги, а затем подошел к Эндеру.

— Полковник Графф желает видеть тебя в своем кабинете немедленно.

Эндер встал и пошел за Андерсоном через лабиринт коридоров. Андерсон нажатием ладони открывал замки, призванные держать ребят подальше от помещений учителей. Наконец они пришли туда, где в мягком кресле, привинченном к стальному полу, восседал Графф. Теперь его живот переваливался через оба подлокотника, даже когда полковник держался прямо. А ведь четыре года назад, при первой встрече, он совсем не показался Эндеру толстым. Годы и нервное напряжение жестоко обошлись с администратором Боевой школы.

— Прошло семь дней после твоего первого сражения, Эндер, — напомнил Графф.

Эндер не ответил.

— Ты выигрываешь по сражению в день.

Эндер кивнул.

— Ты ведешь по всем пунктам счета.

Эндер зажмурился.

— Чем ты, командир армии Драконов, объясняешь свой неслыханный успех?

— Вы дали мне армию, которая, как выяснилось, может осуществить любую мою идею.

— И какие же идеи она осуществляла?

— Мы сменили ориентацию, воспринимаем вражеские ворота как низ и, атакуя, падаем на них согнутыми ногами вперед. Избегаем тесного строя, делаем ставку на подвижность. У меня пять взводов по восемь человек, а не четыре по десять — это тоже помогает. А главное, наши противники не успевают приспособиться к новым способам ведения боя, и мы бьем их одними и теми же приемами. Хотя это не может продолжаться до бесконечности.

— Ты считаешь, что скоро перестанешь побеждать?

— Нет, но мне придется сменить репертуар.

Графф кивнул.

— Садись, Эндер.

Эндер и Андерсон опустились в кресла. Графф посмотрел на майора, и тот заговорил:

— В каком состоянии находится твоя армия, ну, после стольких боев?

— Теперь они все ветераны.

— Но как они себя чувствуют? Устали?

— Даже если устали, они в этом не признаются.

— Они все еще способны думать?

— Слушайте, это не я, а вы играете в компьютерные игры с человеческими мозгами. Вот вы и расскажите мне.

— Мы знаем то, что знаем. Нас интересует, что знаешь ты.

— Они очень хорошие солдаты, майор Андерсон. Конечно, и у них есть предел выносливости, но мы пока до него не дошли. У нескольких самых маленьких проблемы с освоением базовой техники, но они трудятся и совершенствуются. Вы хотите знать, не нуждаются ли они в отдыхе? Конечно, нуждаются. Двух недель было бы довольно. Ребята окончательно запустили учебу. Но вы все это знаете и, очевидно, не беспокоитесь, так чего же мне нервничать?

Графф и Андерсон переглянулись.

— Эндер, почему ты смотришь военные фильмы?

— Чтобы изучать стратегию, зачем же еще?

— Эти фильмы создавались в пропагандистских целях. Оттуда изъято все, что касается стратегии.

— Я знаю.

Графф и Андерсон снова переглянулись. Графф забарабанил пальцами по столу.

— Ты забросил Игру Воображения.

Эндер не ответил.

— Скажи мне почему.

— Потому что я выиграл.

— В этой игре нельзя выиграть раз и навсегда. Остается что-то еще.

— Я выиграл.

— Эндер, мы хотим помочь тебе стать счастливым, но если ты…

— Вы хотите помочь мне стать солдатом. Пойдите и поглядите на табло. На мой личный счет. До сих пор вы неплохо справлялись. Примите мои поздравления. А теперь почему бы вам не найти мне достойного противника?

Плотно сжатые губы Граффа разошлись в улыбке, и он затрясся от беззвучного смеха.

— Хоть сейчас, — сказал Андерсон, вручая Эндеру листок бумаги, где значилось: «Бонзо Мадрид, армия Саламандр, 12.00».

— Осталось десять минут, — сказал Эндер. — Моя армия в душе, моется после тренировки.

Графф улыбнулся.

— Тогда поторопись, малыш.

Он добрался до спальни через пять минут. Большинство ребят переодевались после душа, но некоторые уже ушли в игровую, видеозал или в столовую — обедать. Он послал за ними трех самых младших ребят, а остальным приказал немедленно переодеться в боевые костюмы.

— Мы горим, времени в обрез, — пояснил Эндер. — Они предупредили Бонзо двадцать минут назад. К тому времени, как мы доберемся до ворот, наши противники уже минут пять как будут внутри.

Ребята пришли в ярость и громко ругались на сленге, чего обычно избегали делать в присутствии Эндера.

— Да что они выдумали? Может, спятили?

— Какая разница? Об этом подумаем вечером. Вы устали?

— Сегодня на тренировке мы просто задницы стерли, — ответил Муха Моло. — Да еще утром вышибли дух из армии Куниц.

— Никто раньше не сражался два раза в день. Никто и никогда, — подхватил Безумный Том.

— Никто и никогда не бил армию Драконов, — в том же тоне ответил Эндер. — Нам предоставляется счастливый шанс. Не упустим его?

Насмешливый вопрос Эндера был ответом на их жалобы. Сначала победа, а споры потом!

Все уже собрались, большая часть успела одеться.

— Пошел! — выкрикнул Эндер, и они ринулись за ним, на ходу застегивая боевые костюмы.

В коридоре, ведущем к боевой комнате, Эндер остановился. За его спиной тяжело дышали ребята. Плохой признак. Они слишком устали. Совершенно не годны для боя. Ворота были открыты. Внутри — никаких звезд. Только пустая, ярко освещенная комната. Негде спрятаться. Даже тени не найдешь.

— Мама моя, — выдохнул Безумный Том, — а они-то еще даже не заходили.

Эндер прижал палец ко рту, призывая к молчанию. Ворота открыты, и, конечно, врагу слышно каждое слово. Эндер взмахнул руками в стороны, потом показал на ворота, объясняя: армия Саламандр наверняка висит по стенам вокруг, невидимая Драконам, и только ждет, когда они начнут выходить, чтобы заморозить врагов по одному.

Взмахом руки Эндер приказал своим солдатам отойти подальше от ворот. Потом вытолкнул вперед из строя несколько самых рослых мальчиков, включая Безумного Тома, заставил их встать на колени и придать телу форму буквы «L». А затем заморозил. Подозвал жестом маленького Боба, вручил ему пистолет Тома и показал, как сесть на замороженные ноги взводного. Он положил руки Боба — в каждой по пистолету — на плечи Безумного Тома.

Теперь ребятам все было понятно: Том превратился в щит, в бронированный космический крейсер, внутри которого прятался экипаж — Боб. Защита, конечно, не идеальная, но у стрелка будет время.

Эндер поманил двух ребят, чтобы швырнуть Тома с Бобом через ворота, но остановился и знаком попросил их подождать. Затем быстро разбил свою армию на группы из четырех человек: щит, стрелок и двое носильщиков. Когда ребята были заморожены, вооружены и готовы бросать, он приказал носильщикам поднять свой груз, запустить его в ворота, а затем прыгать самим.

— Пошел!

И они пошли. «Корабли» вылетали через дверь по двое, задом наперед, чтобы щит находился между стрелком и противником. Саламандры немедленно открыли огонь, замораживая и без того окоченевшую «броню». А тем временем стрелки, паля из двух пистолетов одновременно, методично уничтожали выстроившиеся перед ними на стене мишени. Саламандры так скучились, что промахнуться было мудрено. А когда пришла очередь носильщиков, те, повинуясь безмолвным указаниям, высадились на стене, занятой врагом, и открыли огонь. Саламандры не знали, атаковать ли стрелков, грозящих им с воздуха, или носильщиков, стрелявших с «земли». Когда Эндер миновал ворота, битва отбушевала. Прошло менее минуты с появления в боевой комнате первого Дракона и до прекращения огня. Армия Драконов потеряла двадцать человек убитыми и тяжелоранеными, только двенадцать ребят вообще не были задеты. Самые тяжелые потери за всю историю существования армии, но они все-таки победили.

Когда майор Андерсон показался из своих ворот и протянул победителю крюк, Эндер не смог сдержать злости:

— А я-то надеялся, что вы отыщете армию, которая могла бы постоять за себя в честном бою.

— Поздравляю с победой, командир.

— Боб! — крикнул Эндер. — Что бы ты сделал на месте командира Саламандр?

Боб, раненый, но не полностью замороженный, ответил из дальнего угла над воротами противника:

— Я бы заставил своих ребят все время двигаться, крутиться вокруг ворот. Нельзя стоять на месте, когда противник знает, где ты находишься.

— Раз уж вы начали жульничать, — обратился Эндер к Андерсону, — почему не обучили армию мошенничать по-умному?

— Я предлагаю вам освободить свою армию, — ответил майор Андерсон.

Эндер нажал две кнопки на крюке, «размораживая» обе армии одновременно.

— Драконы могут идти, — прокричал он.

«Не будет вам строя, не будет вам, господа учителя, парада, не стану я торчать здесь и принимать капитуляцию Саламандр». Хоть бой и кончился победой, он шел не по правилам. Учителя хотели, чтобы он проиграл, его спасло только невежество Бонзо. Тут нечем гордиться.

И только выходя из боевой комнаты, Эндер сообразил: Бонзо наверняка не поймет, что соперник был зол на учителей. Испанская честь. Бонзо будет знать только, что разбит, несмотря на полное тактическое превосходство. Эндер заставил самого маленького из своих солдат вслух объяснить, что помешало Бонзо победить. Он лишил его даже возможности с достоинством сдаться. Если бы Бонзо не испытывал ненависти к Эндеру, он, безусловно, возненавидел бы его. А так ненависть стала еще более жгучей. «Бонзо был последним, кому удалось ударить меня, — подумал Эндер. — И он этого не забыл, я уверен».

И еще он, конечно, не забыл кровавую драку в боевой комнате, когда старшие ребята пытались сорвать Эндеру вечерние практические занятия. Да уж, трудно забыть. Тогда они хотели просто проучить его. Теперь Бонзо жаждет крови. Эндер подумал было снова записаться на курсы рукопашного боя, но потом понял, что, сражаясь каждый день, а то и дважды в день, он просто никуда не успеет. Придется рискнуть. Учителя заварили эту кашу, пусть они и расхлебывают.

Боб хлопнулся на койку в полном изнеможении. Половина ребят в комнате уже спала, хотя до отбоя оставалось еще минут пятнадцать. С недовольным видом Боб вытащил из тумбочки компьютер и включил его. Завтра контрольная по геометрии, а Боб совершенно к ней не готов. Конечно, всегда можно вычислить правильный ответ, если есть время на размышление, — он прочел Евклида в неполных пять лет, — но на контрольную отведено всего полтора часа, а значит, думать будет некогда. Он должен знать, но не готов. И, скорее всего, провалит контрольную. Но зато сегодня выиграли два сражения, так что у Боба было хорошее настроение.

Однако, как только компьютер заработал, мысли о геометрии вылетели из головы. По экрану бежало сообщение:

Немедленно ко мне. Эндер.

Без десяти десять. Скоро погасят свет. Как давно Эндер отправил послание? Лучше все-таки пойти. Завтра утром, конечно, будет бой — от одной мысли об этом наваливалась усталость, — и они не успеют как следует поговорить, что бы Эндер ни задумал. Поэтому Боб слез с койки и поплелся через пустые коридоры туда, где жил Эндер. Он постучал.

— Входи.

— Только что увидел вызов.

— Хорошо.

— Скоро погасят свет.

— Я помогу тебе найти дорогу обратно.

— Я думал, что ты не знаешь, который час…

— Я всегда знаю, который час.

Боб вздохнул. Конечно, без этого не обойдется. Любая их беседа с Эндером немедленно превращается в спор. Это очень раздражало Боба. Он знал, что Эндер — гений, и уважал его за это. Почему же Эндер видит в Бобе только недостатки?

— Помнишь, Боб, четыре недели назад ты просил меня сделать тебя взводным?

— Да.

— С тех пор я назначил пятерых взводных и столько же заместителей. Ни одним из которых не был ты. — Эндер поднял брови. — Не так ли?

— Да, сэр.

— Тогда расскажи мне, чего ты достиг за восемь сражений.

— Сегодня впервые был тяжело ранен, но компьютер говорит, что я попал одиннадцать раз, прежде чем угодили в меня. Я никогда не убивал за время сражения меньше пятерых солдат противника. И не провалил ни одного задания.

— Почему они сделали тебя солдатом так рано, Боб?

— Не раньше, чем вас.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты знаешь, и знаю я.

— Ну, это только догадки. Вы, ты… очень хорош. Они это понимают и подталкивают…

— Почему, Боб?

— Потому что они нуждаются в нас, вот почему. — Боб уселся на пол и поглядел на Эндера снизу Вверх. — Им нужны мы, чтобы разбить жукеров. Только это их интересует.

— Очень хорошо, что ты понимаешь это, Боб. Большинство солдат и командиров в Боевой школе считают, что игра важна сама по себе. Но это не так. Она важна потому, что позволяет учителям находить ребят, которые смогут стать настоящими командирами, когда вырастут. Что же до самой игры, гори она огнем. Что, собственно, и происходит. Они гробят игру.

— Смешно. А мне казалось, гробят нас.

— Мы начали играть на девять недель раньше, чем положено. Ежедневные сражения. Сегодня — два сражения в день. Боб, я не понимаю, что они делают, но ребята устают, я устаю, а учителя вдобавок начали нарушать правила. Я тут добыл из компьютера сводки. Никто не убивал столько врагов, никто не уберег столько своих солдат — за всю историю игры.

— Ты самый лучший, Эндер.

Эндер покачал головой.

— Возможно. Но я не случайно получил именно этих солдат. Запущенные недомерки, отбросы других армий, но их собрали вместе — и теперь самый худший мой солдат может командовать взводом в любой армии. Они подыгрывали мне, а теперь играют против меня. Боб, они хотят сломать меня.

— Они не смогут.

— Ты очень удивишься, Боб… — Эндер коротко вздохнул, как будто ему было очень больно или не хватало воздуха.

Боб поднял на него взгляд и понял, что происходит невозможное. Эндер Виггин вовсе не дразнился, Эндер Виггин доверился ему. Чуть-чуть, но доверился. Эндер — человек, и он позволил Бобу увидеть это.

— А может быть, ты удивишься.

— Есть предел тем хитростям, которые я могу выдумывать каждый день. Рано или поздно кто-нибудь выкинет неожиданный трюк и застанет меня врасплох.

— Ну и что? Проиграешь разок.

— Это худшее, что может случиться. Я не могу проигрывать. Если я хоть раз…

Он не продолжал, а Боб не стал переспрашивать.

— Мне нужна твоя умная голова, Боб. Мне нужно, чтобы ты начал решать задачи, с которыми мы еще не сталкивались. Я хочу, чтобы ты делал то, чего до тебя никто не делал. Пусть даже это будут полные глупости.

— Почему я?

— В армии Драконов есть солдаты и получше тебя, Боб. Их немного, но все же они есть. Но нет никого, кто умел бы думать лучше и быстрее, чем ты.

Боб промолчал. Они оба знали, что так оно и было.

Эндер протянул ему компьютер, на экране светилось двенадцать имен. По два-три человека из каждого взвода.

— Выберешь из них пятерых, — сказал Эндер. — По одному от взвода. Это твой собственный отряд особого назначения. Ты будешь тренировать их во время вечерних занятий. Не особенно сосредоточивайся на отдельных трюках. Все равно большую часть времени твой отряд будет частью всей армии, своих взводов. Но он может потребоваться в любую минуту. Когда мне понадобится сделать невозможное.

— Тут все новички, — заметил Боб. — Ни одного ветерана.

— После этой недели, Боб, все наши солдаты стали ветеранами. Ты что, не знаешь, что в личном зачете все сорок наших ребят входят в первые полсотни, что нужно спуститься пониже, чтобы отыскать солдата другой армии?

— А если я ничего не смогу придумать?

— Тогда я ошибся в тебе.

— Ты не ошибся, — ухмыльнулся Боб.

Свет погас.

— Ты найдешь дорогу, Бобеныш?

— Наверное, нет.

— Тогда оставайся здесь. Если будешь внимательным, то сможешь услышать, как добрая фея прилетит сюда и оставит нам приказ на утро.

— Но они же не могут отправить нас в бой завтра утром, не сошли же они с ума?

Эндер не ответил. Боб услышал, как он укладывается на койке, встал с пола и пристроился рядом. Он придумал дюжину трюков, прежде чем уснул. Эндер будет доволен — все подряд глупы до смешного.

— Пожалуйста, садитесь, генерал Пейс. Я понимаю, что вас привело ко мне срочное дело.

— В обычных условиях, полковник Графф, я бы не счел возможным вмешиваться во внутренние дела Боевой школы. Ваша автономия несомненна, и я прекрасно понимаю, что, несмотря на разницу в званиях, могу только давать советы, а уж никак не приказывать.

— Что приказывать?

— Не нужно играть со мной, полковник Графф. Вы, американцы, замечательно умеете строить из себя идиотов, когда считаете нужным. Но меня вы не обманете. Вам известно, почему я здесь.

— А, значит, Дэп все-таки наябедничал.

— Он испытывает… отеческие чувства к учащимся вашей школы. Ему кажется, что безразличие к назревающему в школе конфликту не просто пренебрежение своими обязанностями — оно граничит с заговором, угрожающим жизни или здоровью одного из учеников.

— Это школа. Школа для детей, генерал Пейс. Я не понимаю, чем мы могли привлечь внимание шефа военной полиции Международного флота.

— Полковник Графф, имя Эндера Виггина хорошо известно наверху. Оно дошло даже до моих ушей. Мне описали его ни больше ни меньше как нашу единственную надежду на победу в грядущей войне. Несли его жизнь или здоровье находятся в опасности, мне кажется разумным, чтобы военная полиция приняла меры к защите мальчика. А вам?

— Черт бы побрал Дэпа и вас вместе с ним, сэр. Я знаю, что делаю.

— Действительно?

— Лучше, чем кто-либо другой.

— О, это как раз очевидно, поскольку никто не имеет и отдаленного понятия, чем вы здесь занимаетесь. Вы знаете уже восемь дней, что среди самых жестоких ваших «ребятишек» существует заговор, что они желают наказать Эндера Виггина при первой возможности. Вам известно, что некоторые члены этого заговора, например мальчик по имени Бонито де Мадрид, обычно называемый Бонзо, не склонны проявить даже минимум сдержанности. Итак, есть риск, что мозги Эндера Виггина, чрезвычайно важной для международного сообщества персоны, будут размазаны по стенам вашей треклятой вращающейся школы. А вы, получив предупреждение о надвигающейся беде, предлагаете…

— Ничего не предпринимать.

— Вы должны понять, насколько это нас удивляет.

— Эндер Виггин попадал в такие переплеты и раньше. Внизу, на Земле, когда у него забрали монитор, и потом, когда компания ребят постарше…

— Слушайте, я не полный невежда. Я просмотрел его досье. Эндер Виггин довел этого вашего Бонзо до ручки. А здесь нет военной полиции, чтобы навести порядок. Все это…

— Когда Эндер Виггин примет командование нашими флотами, когда от его решений будет зависеть существование человечества, сможет ли военная полиция прийти на помощь, если он влипнет?

— Не вижу связи.

— А она очевидна: Эндер Виггин должен верить, что ни при каких обстоятельствах, никогда-никогда ни один взрослый шагу не сделает, чтобы помочь ему. Он должен всем сердцем верить, что может опираться только на себя и других детей. Если мы не сможем этого добиться, он не достигнет пика своих способностей.

— Он также не достигнет пика, если его убьют или искалечат.

— Вряд ли это случится.

— Почему бы вам просто не перевести Бонзо? Пора уже.

— Потому что Эндер знает: Бонзо замыслил убийство. Если мы сейчас переведем Бонзо, Эндер поймет, что мы спасаем его. Черт побери, Бонзо не такой уж хороший командир, чтобы повышать его раньше срока.

— А другие дети? Мы не можем заставить их помочь Эндеру?

— Посмотрим, что получится. Никаких лишних движений. Это мое первое, последнее и единственное решение.

— И да поможет вам Бог, если вы не правы.

— И да поможет Бог всем нам, если я не прав.

— Я привлеку вас к военному суду. Ваше имя будет проклинать весь мир, если вы ошибетесь.

— Достаточно ясно. Но помните: если я окажусь прав, вы должны мне три дюжины медалей.

— За что?

— За то, что не дал вам вмешаться.

Эндер сидел в углу боевой комнаты, зацепившись рукой за перила, и смотрел, как Боб муштрует спецотряд. Вчера они отрабатывали атаку без оружия — разоружали противника ногами. Эндер помог им, подсказав пару трюков, усвоенных на курсах самозащиты. Многое придется менять, но инерция летящего тела такое же хорошее оружие в невесомости, как и при земной силе тяжести.

А сегодня Боб приволок новую игрушку. Веревку. Тонкую, почти невидимую леску — такими соединяют детали, когда строят что-нибудь в космосе. Они, бывает, тянутся на километры. Эта была чуть длиннее стены боевой комнаты, но Боб обмотал ее вокруг талии, и она ему совсем не мешала. Он развернул ее немного и протянул свободный конец одному из своих ребят.

— Привяжи к перилам, и мы натянем ее пару раз поперек комнаты, — сказал Боб и полетел к противоположной стене.

Как ловушка веревка оказалась бесполезной. Ее трудно заметить, но она не остановит противника, который может поднырнуть под препятствие или обойти его сверху. Потом Бобу пришло в голову, что с помощью веревки он сможет изменять направление движения в открытом пространстве. Он закрепил один конец на талии — второй все еще был привязан к перилам, — отлетел на несколько метров и оттолкнулся от стены. Веревка туго натянулась, остановила его в воздухе, Боб полетел по крутой дуге и врезался в стену.

Он кричал и кричал, и Эндеру потребовалось полминуты, чтобы сообразить: это не от боли.

— Вы видели, как быстро я летел? А вы видели, как лихо я повернул?

Через пять минут уже вся армия Драконов стояла и наблюдала, как Боб забавляется с веревкой. Он выписывал в воздухе немыслимые кренделя, особенно невероятные для тех, кто не видел веревку. Когда Боб воспользовался новым приемом, чтобы облететь вокруг звезды, он набрал такую скорость, что долго потом не мог затормозить.

Было без двадцати десять, когда Эндер объявил вечернюю тренировку оконченной. Усталые, но довольные интересной новинкой, ребята брели по коридорам обратно в спальню. Эндер шел вместе с ними, молчал и прислушивался к разговорам других. Они вымотались до предела, сражаясь каждый день уже четыре недели, часто из последних сил. Но были горды, счастливы, дружны, потому что ни разу не проиграли и научились верить друг в друга, верить, что товарищи-солдаты будут сражаться лихо и отважно, что взводные сумеют разумно использовать их силу. И превыше всего они верили, что Эндер подготовит их ко всем мыслимым и немыслимым неожиданностям.

Двигаясь по коридору, Эндер обратил внимание на группы старших ребят в коридорах и переходах, которые делали вид, что погружены в разговор. Такая же компания шла им навстречу. По странному стечению обстоятельств многие были одеты в комбинезоны армии Саламандр. Остальные ребята — неужели по чистой случайности? — принадлежали к тем армиям, чьи командиры ненавидели Эндера Виггина. Одни бросали на него косые взгляды и слишком быстро отворачивались, другие прятали нервозность за внешней беспечностью. «Что делать, если они нападут прямо здесь, в коридоре? Все мои ребята ни возрастом, ни ростом не вышли и драться при обычной силе тяжести не умеют совершенно. Да и когда им было учиться?»

— Привет, Эндер! — окликнул кто-то.

Эндер остановился, оглянулся и увидел Петру.

— Постой, мне надо поговорить с тобой.

Эндер мгновенно сообразил, что, если он сейчас остановится, его армия уйдет и он останется с Петрой в коридоре один.

— Пошли со мной, — бросил он.

— Да это на минуту.

Эндер повернулся и пошел. Петра сорвалась с места и догнала его.

— Ладно. Я пойду с тобой.

Эндер напрягся, когда она подошла близко. Была ли Петра из тех, кто ненавидит и хочет убить его?

— Один твой друг хотел, чтобы я предупредила тебя. Несколько ребят всерьез готовят убийство.

— Какой сюрприз! — отозвался Эндер.

Несколько его солдат придвинулись поближе. Какие интересные новости: заговор старших ребят против командира!

— Эндер, они могут это сделать, планируют с тех самых пор, как ты стал командиром.

— С тех пор как я разбил Саламандр, так?

— После разгрома Фениксов, моей армии, я тоже ненавидела тебя, Эндер.

— Я же никого не обвиняю.

— Да, конечно. Но все это правда. Он попросил меня поймать тебя по дороге из боевой комнаты и предупредить. Ты должен быть очень осторожен завтра, потому что…

— Петра, если бы я остановился поговорить, как ты просила, то стал бы легкой добычей тех ребят, что бродят сейчас по соседним коридорам. И не говори, что не заметила их.

Она покраснела.

— Нет, не заметила. Да как ты только мог подумать такое? Ты что, не знаешь, кто твои друзья?

Она протолкалась через ошеломленную армию Драконов и нырнула в ближайший тоннель, ведущий наверх.

— Не врет? — спросил Безумный Том.

— Ты о чем? — удивился Эндер.

Он оглядел комнату, мановением руки разнял двух чересчур увлекшихся драчунов.

— Что, кое-кто из старших хочет тебя убить?

— Болтовня, — ответил Эндер.

Но знал, что это совсем не так. Петра не стала бы врать, да и увиденное в коридоре сегодня ему не померещилось.

— Пускай болтовня, но я надеюсь, ты не будешь возражать, чтобы почетный эскорт из пяти взводных проводил тебя в спальню?

— Совершенно не вижу смысла.

— Порадуй нас. Ты многим нам обязан.

— Ничем я вам не обязан. — Он будет дураком, если откажется! — Делайте, что хотите.

Он повернулся и вышел. Взводные двинулись за ним. Один забежал вперед и распахнул дверь. Ребята проверили комнату, потребовали от Эндера обещания запереться изнутри и оставили его прежде, чем погас свет.

На экране компьютера Эндера ждало сообщение:

Не оставайся один. Никогда. Динк.

Эндер улыбнулся. Значит, Динк все еще друг ему. «Не беспокойтесь. Они мне ничего не сделают. У меня есть армия».

Но сейчас, в темноте, он остался без армии. В ту ночь ему снился Стилсон, только теперь Эндер видел, каким маленьким был шестилетний враг, каким смешным делала его поза крутого парня. Тем не менее Эндеру снилось, что Стилсон с друзьями связали его, и все случившееся со Стилсоном в жизни происходило с Эндером во сне. А потом Эндеру снилось, что он бормочет, как идиот, пытается отдать армии какой-то приказ, но с губ срывается сплошная бессмыслица.

Он проснулся в темноте, оледенев от страха, и успокаивал себя, вспоминая, что учителя, должно быть, очень ценят его, иначе не стали бы с ним столько возиться. Они не позволят, чтобы с ним случилась беда. Наверное, когда старшие мальчики напали на него в боевой комнате много лет назад, кто-то из учителей стоял за дверью, и смотрел, и следил. Если бы что-нибудь пошло не так, учителя вмешались бы и прекратили драку. «Наверное, я мог тогда ничего не делать: им пришлось бы проследить, чтобы все кончилось хорошо. В игре они давят на меня, как только могут, но вне ее обязаны заботиться о моей безопасности».

С этой мыслью он заснул снова и проснулся только под утро, когда тихо открылась дверь и чья-то рука положила на пол приказ об очередном сражении.

Конечно, они победили, но это был очень неприятный бой. Комната представляла собой звездный лабиринт, и потребовалось три четверти часа, чтобы выбить солдат противника изо всех закоулков. Это были Леопарды Пола Слэттери, и они не желали сдаваться. Вдобавок учителя придумали новый трюк: раненые солдаты врага «оттаивали» через пять минут, как на тренировках. Только убитые не воскресали. Первым это обнаружил Безумный Том, когда его взвод попытались обстрелять только что выбывшие из игры Леопарды. После того как обе армии «оттаяли», Слэттери пожал Эндеру руку и сказал:

— Я рад, что ты выиграл. Я хотел бы победить тебя в честном бою.

— Пользуйся тем, что дают, — ответил Эндер. — В бою нельзя пренебрегать ничем.

— Да я, собственно, так и делал, — ухмыльнулся Слэттери. — Я перестаю быть честным после первого же зова трубы.

Они сражались так долго, что пропустили завтрак. Эндер поглядел на свою взмокшую, усталую армию и бросил:

— Сегодня все было прекрасно. У меня нет замечаний. А потому пропустим утренние занятия. Отдохните. Развлекайтесь. Можете даже в школу зайти.

Ребята были настолько утомлены, что даже не выказали радости, просто повернулись и побрели в спальню переодеваться. Попроси он, солдаты и еще поработали бы, но Эндеру не хотелось выжимать из них последние силы. Да и позавтракать мальчишки не успели.

Эндер решил было принять душ, но почувствовал, что валится с ног. Он рухнул на койку прямо в боевом костюме — только на минуточку — и проснулся в середине дня. Ну вот, а еще собирался жукеров посмотреть! Надо переодеться, поесть — и в школу.

Он стащил пахнущий потом боевой костюм. Ему было холодно, странно ныли суставы. «Не стоило спать днем… Начинаю сдавать. Я не могу себе этого позволить».

Поэтому он бежал всю дорогу до гимнастического зала и трижды, без передышки, взбирался вверх по канату, прежде чем отправиться в душевую. Эндеру не пришло в голову, что его отсутствие в командирской столовой будет непременно замечено и принимать душ, когда его армия в столовой набросилась на еду, первый раз за день, весьма рискованно.

Даже услышав, что кто-то вошел в душевую, он не придал этому значения. Стоял, подставив голову под струю, вода стекала по его телу. Он едва различал звук шагов. «Наверное, кончился обед». Эндер снова стал намыливаться. «Или кто-то задержался на тренировке?»

«Или…» Он обернулся. Их было семеро — прислонившихся к кафельным стенам душевой и наблюдавших за ним. Впереди, конечно, Бонзо. Многие ощерились, довольные, как охотник, наконец загнавший жертву в угол. Только Бонзо не улыбался.

— Привет, — бросил Эндер.

Ему не ответили.

Он выключил душ, хотя был весь в мыле, и потянулся за полотенцем. Полотенца на месте не оказалось. Его уже держал один из ребят. Бернард. Для полноты картины им не хватало Стилсона и Питера. Улыбки Питера и наглой глупости Стилсона.

Эндер понял, что сейчас все и начнется. С полотенца. Слабый, маленький, смешной мальчик нагишом гоняется за полотенцем. Вот чего они хотят. Унизить его. Сломать волю. Ну, он не собирается подыгрывать. Не признает себя слабым только из-за того, что он голый и мокрый. Эндер стоял ровно, положив руки на бедра, и со спокойной усмешкой разглядывал противников. Потом перевел глаза на Бонзо.

— Твой ход, — сказал Эндер.

— Это не игра, — ответил Бернард. — Мы устали от тебя, Эндер. Сегодня ты кончаешь школу. И вылетаешь. На лед.

Эндер даже не удостоил Бернарда взглядом. По сути, только Бонзо, хранивший молчание, всерьез желал смерти Эндера. Остальные собрались, не зная, как далеко осмелятся зайти. Бонзо уже давно знал. И был готов.

— Ах, Бонзо, — проникновенно произнес Эндер, — как отец будет гордиться тобой!

Бонзо весь сжался.

— Он был бы просто счастлив, если бы мог видеть, что ты собираешься драться в душе с голым мальчиком, намного меньше тебя, и привел для этого шестерых друзей. «Как это благородно!» — сказал бы он.

— Никто не собирается драться с тобой, — заюлил Бернард, — мы пришли, чтобы уговорить тебя играть честно. Ну, проиграть пару-другую сражений.

Шестеро засмеялись, но их не поддержали ни Бонзо, ни Эндер.

— Гордись собой, Бонито, мой красавчик. Ты сможешь вернуться домой и сказать отцу: «О да, я побил Эндера Виггина, хотя мне тринадцать, а ему еще нет десяти. И всего-то шестеро друзей помогали мне, но мы справились-таки и побили его, голого, мокрого. Понимаешь, Эндер Виггин, он такой опасный, он такой страшный, что я взял бы с собой двести человек, если бы смог».

— Закрой пасть, Виггин, — бросил один из громил.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы слушать, как треплется этот маленький ублюдок, — добавил другой.

— Заткнитесь оба, — скомандовал Бонзо. — Заткнитесь и уйдите с дороги. — Он начал стаскивать комбинезон. — Голый, мокрый и совсем-совсем один — так, Эндер? Вот мы и равны. Только с ростом своим я ничего не могу поделать. Но ты же у нас гений, Эндер, так придумай, как лишить меня этого преимущества. — Он повернулся к остальным: — Стерегите дверь. Не пускайте сюда никого.

Душевая была невелика, отовсюду торчали трубы. Ее когда-то смонтировали как единый с водоочистительной системой блок. Впрочем, в душевой орбитальной станции и не должно быть лишнего места. Тактика казалась совершенно очевидной: надо толкать противника на трубы, чтобы тот ударился побольнее и остановился.

Когда Бонзо принял стойку, Эндеру стало нехорошо. Бонзо тоже прошел курс самозащиты. И, наверное, совсем недавно. Он был в лучшей форме, сильнее и полон ненависти. «Бонзо не станет миндальничать, будет целить в голову, — подумал Эндер. — Он постарается во что бы то ни стало повредить мозг. И если драка затянется, победит. Он сильнее и не так устал. Если я собираюсь выйти из этой комнаты, нужно победить быстро — и окончательно». Он снова вспомнил то тошнотворное ощущение, когда кости Стилсона подались под рукой. «На этот раз трещать будут мои кости, если я не смогу убить его первым».

Эндер отступил назад, развернул головку душа в сторону Бонзо и пустил горячую воду. К потолку начал подниматься пар. Эндер протянул руку и включил один за другим еще два крана.

— Я не испугаюсь горячей воды, — вкрадчиво предупредил Бонзо.

Но не вода нужна была Эндеру, а тепло. Жар. Он ведь не успел смыть мыло. Пот сделает тело скользким. К вящему неудовольствию Бонзо.

Вдруг из дверей раздался крик:

— Остановитесь!

На мгновение Эндеру показалось, что учителя наконец пришли на помощь, но это был всего лишь Динк Микер. Подручные Бонзо крепко держали его.

— Остановись, Бонзо! — кричал Динк. — Не смей его трогать!

— Почему это? — спросил Бонзо и в первый раз улыбнулся.

«Ага, — подумал Эндер, — ему нравится, когда люди вынуждены, именно вынуждены признать его силу».

— Потому что он самый лучший из нас, вот почему! Кто будет сражаться с жукерами? Ведь только это, придурок, только это имеет значение!

Бонзо перестал улыбаться. Вот что он ненавидел в Эндере: все с ним носятся, а до Бонзо никому и дела нет. «Ты убил меня своими словами, Динк. Бонзо не желает слушать о том, что я могу спасти мир».

«Где же учителя? — думал Эндер. — Неужели они не понимают, что первый удар может оказаться последним? Это же не боевая комната, где никто не может серьезно покалечиться, потому что нет точки опоры. Здесь, между прочим, земная сила тяжести, а пол и стены очень твердые. Остановите нас сейчас — потом будет поздно».

— Если ударишь его сейчас, ты — жукеролюб! — надрывался Динк. — Проклятый предатель! Только ударишь его — я тебя убью!

Те шестеро вытолкали Динка за дверь, и теперь его голоса не было слышно.

В душевой уже стоял довольно густой туман. Пот струился по телу Эндера. «Пора! Сейчас, пока еще не стекло мыло. Пока я скользкий и он не может меня удержать».

Эндер отступил назад и позволил страху проступить на лице.

— Бонзо, не бей меня, — взмолился он. — Пожалуйста!

Этого-то и ждал Бонзо — признания силы. Другой удовлетворился бы тем, что напугал Эндера, заставил его подчиниться; Бонзо же лишь уверился, что победа близка. Он взмахнул ногой, будто желая пнуть Эндера, но в последний момент перестроился и прыгнул. Эндер уловил его движение и наклонился, чтобы лишить противника равновесия, когда тот попробует провести захват.

Жесткие ребра Бонзо ударили Эндера прямо в голову. Руки противника скользили по спине, стараясь за что-нибудь уцепиться. Эндер вывернулся — раз, другой. И вот уже он рядом с врагом и свободен. Классический удар в таком положении — вогнать колено в пах противнику. Но здесь нужна точность, а главное, Бонзо к этому готов: он уже поднимается на цыпочки и отводит бедра назад, чтобы Эндер не смог их как следует достать. Не глядя, Эндер понял, что Бонзо наклонился, сейчас его голова чуть выше головы соперника. И вместо того чтобы бить в пах, Эндер оттолкнулся от пола привычным движением тренированного солдата и врезался макушкой в лицо Бонзо.

Эндер вовремя отлетел назад и увидел, как Бонзо отшатнулся. Из носа у него текла кровь, а на лице застыла гримаса боли и удивления. Теперь можно спокойно выйти из душевой и закончить бой. Вот так, после первой крови, он ушел когда-то из боевой комнаты. Но тогда придется драться снова. Снова и снова, пока не кончатся силы, не ослабеет воля. Есть только один способ покончить с этим раз и навсегда — поступить с Бонзо так, чтобы в дальнейшем страх одолевал в нем ненависть.

Эндер прислонился к стене, потом подпрыгнул и оттолкнулся руками. Его ноги ударили Бонзо в грудь и живот. Эндер перекувырнулся через голову, приземлился на четвереньки, скрутил заднее сальто, перелетел через Бонзо и, еще не коснувшись пола, ударил противника в пах. И попал!

Бонзо не закричал от боли. Он вообще никак не отреагировал. Как будто Эндер ударил не человека, а стул или стол. Он пошатнулся, упал и растянулся на полу в луже кипятка. И не попытался сдвинуться, чтобы избежать убийственной жары.

— Боже мой! — воскликнул кто-то.

Дружки Бонзо кинулись выключать воду. Эндер медленно поднялся на ноги. Кто-то накинул на него полотенце. Это был Динк.

— Пошли скорей отсюда, — сказал он и поволок Эндера в коридор.

За спиной звонко клацали ботинки по лестничным ступеням. «Взрослые. Торопятся. Ну да, теперь они спешат. Учителя. Врачи. Перевязать раны противника Эндера. Где они были раньше? Ведь все могло обойтись без крови».

Теперь у Эндера не оставалось никаких сомнений. Он не получит помощи ни от кого. С чем бы он ни столкнулся, теперь или в будущем, никто его не защитит. Питер ублюдок, но Питер прав, как всегда, прав: только сила, только возможность причинять боль имеют значение. Только власть убийцы. Ибо тот, кто не может убивать, становится добычей тех, кто может. И нет ему ни спасения, ни помощи.

Динк привел Эндера в его комнату, уложил на кровать.

— Что-нибудь болит?

Эндер покачал головой.

— Ты сделал его. Когда он схватил тебя, я думал, что ты пропал. Но ты таки сделал его. Если б он продолжал трепыхаться, ты бы его убил, пожалуй.

— Он хотел прикончить меня.

— Я знаю. Я знаю его. Он умеет ненавидеть сильнее всех нас, этот Бонзо Мадрид. Вернее, умел. Если они не вышибут его на лед и не отправят домой за эту историю, он больше не посмеет попадаться тебе на глаза. Да и вообще. Он выше тебя сантиметров на десять, а выглядел сегодня, как больная корова, жующая собственное дерьмо.

А перед глазами стояло лицо Бонзо, каким оно было, когда Эндер ударил в пах. Пустые мертвые глаза. Он уже кончился тогда. Потерял сознание. Глаза были открыты, но Бонзо уже не думал, не двигался, только этот глупый пустой взгляд. «Такой был у Стилсона, когда я с ним покончил».

— Они, конечно, вышибут его на лед, — продолжал Динк. — Все знают, что это он начал драку. Я видел, как он встал и вышел из командирской столовой. Только секунды через три сообразил, что ты не приходил на обед, и еще минуту выяснял, куда ты делся. Я же предупреждал: не гуляй в одиночку.

— Прости.

— Они просто обязаны его выставить. Он давно нарывался на неприятности. Носился со своей вонючей честью.

И тут, к удивлению Динка, Эндер заплакал. Лежа на спине, он, все еще мокрый от воды и пота, давился рыданиями. Слезы текли из-под закрытых век, но оставались незаметными на влажном лице.

— Что с тобой?

— Я не хотел причинять ему боль! — крикнул Эндер. — Почему он не оставил меня в покое?

Он услышал, как почти беззвучно открылась, а потом закрылась дверь, и сразу понял, что это очередной приказ о сражении. Открыл глаза, ожидая встретить мрак раннего утра — наверное, еще нет шести. Но было светло. Он лежал на койке голый, а когда пошевелился, понял, что простыня мокрая. Глаза припухли и болели. Часы компьютера показывали восемнадцать двадцать. Тот же самый день. «Мы сегодня уже сражались. Я сражался дважды. Эти ублюдки прекрасно знают, через что я прошел, и все-таки…»

Вильям Би, армия Грифонов,

Тало Момо, армия Тигров. 19.00.

Он сидел на краю койки. Бумажка дрожала в его руке. «Я не могу», — сказал он беззвучно. А потом повторил вслух:

— Не могу!

Он встал, шатаясь, и начал искать боевой костюм. Потом вспомнил, что оставил его в стиральной машине, в душевой. Наверное, костюм все еще там.

Сжимая в руке бумажку с приказом, он выбрался из комнаты. Ужин скоро должен был закончиться, по коридорам шли несколько человек, но никто не заговорил с ним. Может быть, им мешал страх: в школе уже знали, что случилось в полдень в душевой. Или же останавливало выражение его лица, ужасное, пугающее. Почти вся его армия собралась в спальне.

— Привет, Эндер. Ну что, будем мы заниматься вечером или нет?

Эндер протянул Горячему Супчику приказ.

— Сукины дети, — процедил тот. — Две сразу?

— Две армии? — прокричал Безумный Том.

— Да они же будут спотыкаться друг о друга, — хладнокровно заметил Боб.

— Мне нужно привести себя в порядок, — сказал Эндер. — Соберите всех, будьте готовы. Я встречу вас у ворот.

Он вышел из спальни. За спиной немедленно поднялся шум. Он мог уловить обрывки разговоров. Слышал, как Безумный Том орал:

— Две сраных армии! Мы их уделаем!

В душевой было пусто. И чисто. Ни крови, ни воды. Все прошло, словно ничего и не было.

Эндер встал под душ, намылился и дал поту этого дня стечь на пол и в систему водоочистки. Все прошло. «Все прошло через фильтры, и утром за завтраком все мы будем пить кровь Бонзо. Жизнь уйдет, но кровь останется той же, его кровь, мой пот, их глупость или жестокость — или что там заставило допустить это».

Он вытерся, надел костюм и отправился в боевую комнату. Армия ждала в коридоре перед закрытой дверью. Солдаты молча смотрели, как он прошел через ряды и остановился перед серой стеной силового поля. Конечно, они уже знали про драку в душевой, мысли об этом, да еще накопившаяся с утра усталость сковывали их движения. А сознание того, что придется сражаться с двумя армиями сразу, внушало неуверенность.

«Все, что угодно, — подумал Эндер, — лишь бы разбить меня. Любой подлый трюк, нарушение правил — все годится, лишь бы я проиграл. Меня тошнит от этой игры. Никакая игра не стоит той розовой от крови Бонзо водички в душевой. Выталкивайте меня на лед, пошлите домой. Я не могу. Я не хочу больше играть в ваши игры».

Дверь исчезла. В трех метрах за ней в сетке боевой комнаты висели четыре звезды, напрочь загораживая обзор армии Драконов.

«Мало им двух армий. Они еще хотят заставить меня командовать боем вслепую».

— Боб, — окликнул Эндер. — Возьми своих ребят и разведай, что по ту сторону звезд.

Боб размотал веревку с пояса, обвязал один конец вокруг талии, второй протянул парню из своего отряда и легко шагнул в ворота. Спецкоманда нырнула за ним. Этот прием отрабатывался много раз, так что не прошло и минуты, как солдаты висели на одной из звезд, крепко держась за свой конец веревки. Боб хорошо оттолкнулся и полетел параллельно стене, в углу он еще раз ударился ногами о стену и ринулся на врага. На стене вспыхнуло несколько световых пятен — противники открыли огонь. Веревка натянулась, зацепилась за край звезды, дернула Боба в сторону, изменяя траекторию его полета, делая неуязвимым. Он облетел звездное скопление и приземлился на руки своих ребят. Повернувшись к двери, Боб пошевелил руками и ногами, чтобы те, кто стоит в коридоре, поняли: врагу не удалось подстрелить его.

Эндер скользнул через ворота.

— Там такой туман, — начал Боб, — но достаточно светло, чтобы различить солдат по свечению костюмов. В общем, освещение — хуже не придумаешь. От наших звезд до вражеских ворот комната пуста. Открытое пространство. У них восемь звезд. Расположены квадратом вокруг ворот. Прекрасная защита. Видны только головы тех, кто высовывается. Они просто сидят там и ждут нашей атаки.

Словно для того, чтобы подтвердить слова Боба, с противоположного конца комнаты донеслось:

— Эй! Мы голодны, придите и накормите нас! Драконы хвост поджали!

Эндеру казалось, что мозг его окаменел. Какая все-таки глупость. При соотношении сил два к одному у него, принуждаемого атаковать окопавшегося врага, просто нет шансов.

— В настоящей войне умный командир попросту отступил бы, чтобы сберечь армию.

— Черт, но это же просто игра, — возразил Боб.

— Это перестало быть игрой, когда они… послали к черту правила.

— Что мешает тебе последовать их примеру?

Эндер вдруг улыбнулся.

— О’кей. Почему бы и нет? Давай посмотрим, как эти олухи отреагируют на строй.

Боб посмотрел на него в изумлении.

— Строй! Да мы сроду в строю не воевали.

— Нам официально положено три месяца на подготовку. Есть еще целый месяц в запасе. Самое время учиться действовать в строю. Боб, малыш, нельзя пренебрегать большими батальонами.

Эндер сложил из пальцев букву «А», потом призывно махнул рукой и отступил. Взвод А нырнул через дверь, и Эндер начал выстраивать его позади звезды. Было очень тесно, ребята нервничали и плохо соображали, потребовалось пять минут, чтобы дать всем наставления.

Тигры и Грифоны распевали детские дразнилки, а их командиры тем временем обсуждали вопрос: стоит ли вести превосходящие силы на явно растерянную армию Драконов, пока она еще не вышла из-за звезд? Момо хотел атаковать.

— Мы сделаем их. Соотношение два к одному.

Вильям Би отвечал:

— Сидя на месте, мы не можем проиграть, а стоит высунуться, как Эндер найдет способ разбить нас.

И Тигры с Грифонами сидели на месте, пока не увидели, как из-за звезд Эндера вынырнуло что-то большое. Очень большое. Оно подобралось и полетело, нацелившись точно в центр вражеской «звездной крепости».

— Ой-ой-ой, — изумленно воскликнул какой-то Грифон. — Так они же строем летят!

— Вот зачем понадобились эти пять минут, — догадался Момо. — Напади мы, пока они готовились, костей бы не оставили.

— Да тише ты! — прошептал Би. — Видел, как летал малыш? Боб обогнул звезду и полетел обратно, даже не коснувшись стены. А что, если у них у всех есть крюки или что-то такое — ты об этом подумал? Они явно приготовили нам сюрприз.

А строй был довольно-таки странный. Впереди квадрат из плотно прижатых друг к другу тел. Щит. Стена. За ним цилиндр — две группы по шесть человек, расположенных по кругу. Замерзшие солдаты летели, вытянув руки вперед, и держались друг за друга, точно связанные. Кстати говоря, так оно и было.

Драконы, защищенные первым рядом строя, вели плотный и точный огонь, не давая Тиграм и Грифонам высунуться из укрытия.

— Да у них же тыл открыт, — сказал Би. — Как только подойдут поближе, можно обойти их и ударить сзади. Это же так просто…

— Так не болтай, действуй! — фыркнул Момо, после чего, решив последовать собственному совету, приказал солдатам оттолкнуться и заходить в тыл Драконам.

Пользуясь тем, что за звездами противника царил хаос — Тигры снимались с места, а Грифоны двигались, чтобы занять их позиции, — Драконы начали перестраиваться. И цилиндр, и переднюю стену расколол надвое мощный толчок изнутри, одновременно Драконы изменили направление полета — двинулись обратно к своим воротам. Грифоны открыли огонь по отступавшему противнику, а Тигры ударили с тыла. Казалось, Драконам пришел конец.

«Что-то не так, что-то тут нечисто», — подумал Вильям Би и через несколько секунд сообразил что. Строй не может вот так развернуться — в движении, в открытом пространстве, — если только кто-то не использовал его как трамплин для полета в другую сторону. И если этот кто-то оттолкнулся с такой силой, что развернул тесную группу из двадцати с лишним человек, то он должен лететь очень быстро.

Вот они! Шестеро маленьких солдат в комбинезонах Драконов совсем рядом с воротами Вильяма Би. По цвету боевых костюмов Би понял, что трое из них покалечены, двое задеты и только на одном ни царапины. Бояться нечего. Би небрежно прицелился, нажал на спуск и…

Ничего не случилось.

Вспыхнул свет.

Игра была окончена.

И хотя Би глядел прямо на Драконов, потребовалась минута, чтобы до него дошло. Четверо Драконов прижали шлемы к углам ворот, а пятый только что пролетел внутрь. Они просто исполнили победный ритуал. Разбитые, уничтоженные, не сумевшие причинить врагу мало-мальски существенного вреда, Драконы выкинули дерзкий трюк и закончили игру под носом у противника.

Тут Вильям Би начал понимать, что Драконы не просто закончили сражение, что по правилам игры они победили. Ведь командир не мог одержать победы, если у него не осталось пяти незамерзших солдат, чтобы исполнить ритуал. В каком-то смысле ритуал и был победой. Во всяком случае, компьютер Боевой школы воспринимал его именно так.

Открылась дверь, через которую входили учителя, и появился майор Андерсон.

— Эндер! — позвал он, оглядываясь.

Один из замороженных солдат-Драконов попытался ответить, но ему мешал подбородок шлема, крепко прижимавший нижнюю челюсть. Андерсон подлетел к нему и разморозил.

Эндер улыбался.

— Я снова победил вас, сэр.

— Чепуха, Эндер, — мягко возразил Андерсон. — Твоими противниками были Тигры и Грифоны.

— Вы принимаете меня за дурака?

Андерсон громко сказал:

— После этого маленького маневра правила изменены. Теперь победителю придется перебить всех солдат армии противника, прежде чем компьютер позволит ему исполнить ритуал.

— Такое все равно могло сработать только один раз.

Андерсон вручил ему крюк. Эндер разморозил всех разом. К чертям протокол. К чертовой матери.

— Эй! — крикнул Эндер, когда майор Андерсон повернулся, чтобы уйти. — Что будет завтра? Моя армия в клетках и без оружия против всей Боевой школы? Нельзя ли хоть немного уравнять шансы?

Среди солдат послышалось одобрительное бормотание, и, что любопытно, исходило оно не только от Драконов. Андерсон даже не обернулся в ответ на столь явный вызов. Вместо него ответил Вильям Би:

— Эндер, если ты принял чью-то сторону, сражение уже не будет равным вопреки всем обстоятельствам.

— Правильно! — закричали ребята.

Многие засмеялись. Тало Момо захлопал в ладоши.

— Эндер Виггин! — крикнул он, и другие тоже стали хлопать и выкрикивать имя Эндера.

Эндер прошел через ворота противника. Его солдаты последовали за ним. Он шел и слышал, как его имя летит впереди, бьется о стены коридоров.

— Работаем сегодня? — спросил Безумный Том.

Эндер покачал головой.

— Тогда завтра?

— Нет.

— А когда?

— Что касается меня — никогда.

За спиной Эндера поднялся ропот.

— Эй, это несправедливо, — сказал кто-то из ребят. — Мы же не виноваты, что учителя стали жульничать. Ты что, перестанешь учить нас делу только потому…

Эндер шлепнул раскрытой ладонью по стене и закричал на говорившего:

— Да плевать мне на эту игру! — Его голос прокатился по коридору.

У дверей столпились ребята из других армий. В наступившей тишине Эндер добавил:

— Вы что, не понимаете этого? — И прошептал: — Игра окончена.

Он пошел к своей комнате. Один. Хотел улечься, но не мог, потому что постель была мокрой. Это напомнило ему обо всем, что случилось в этот день. В ярости Эндер сорвал с койки матрац и постельное белье и швырнул в коридор. Потом свернул комбинезон и, сунув его под голову, устроился прямо на сетке. Было неудобно, но Эндеру не хотелось вставать.

Он пролежал так всего несколько минут, когда кто-то постучал в дверь.

— Уходите, — попросил Эндер.

Но тот, кто стучал, или не слышал, или не хотел обращать внимания на его слова. Наконец Эндер попросил его войти.

Это был Боб.

— Уходи, Боб.

Боб кивнул, но не ушел. Он стоял в дверях, разглядывая носки своих ботинок. Эндер готов был закричать на него, обругать, выгнать из комнаты. Но тут он заметил, как плохо выглядит Боб. Его тело будто согнулось под грузом усталости, глаза потемнели от постоянного недосыпания, а вот кожа оставалась мягкой и прозрачной кожей ребенка. Тонкая шея, худые руки маленького мальчика.

«Ему еще нет восьми. Неважно, что он умен, упрям, что он прекрасный боец. Он ребенок. Он еще совсем маленький.

Нет, все не так. Ростом не вышел, да. Но уже не раз бывало, что от Боба и его команды зависела судьба сражений, судьба армии. Боб справлялся, и они побеждали. Это уже никакое не детство. Даже не юность».

Приняв молчание и смягчившееся выражение лица Эндера за разрешение остаться, Боб шагнул в комнату. И только тогда Эндер заметил, что тот держит в руке листок бумаги.

— Ты переведен? — спросил Эндер.

Это не было ему безразлично, но голос прозвучал сухо и безжизненно.

— В армию Кроликов.

Эндер кивнул. «Конечно. Совершенно очевидно. Они не могли разбить меня, потому что со мной была армия. Теперь ее забирают».

— Карн Карби — хороший парень, — сказал Эндер. — Надеюсь, он оценит тебя по достоинству.

— Карн Карби сегодня окончил школу. Он получил приказ, пока мы там сражались.

— Ну и кто же теперь командует Кроликами?

Боб в отчаянии всплеснул руками:

— Я.

Эндер посмотрел в потолок и снова кивнул:

— Понятно. В конце концов, ты всего на четыре года моложе, чем положено быть командиру.

— Это не смешно. Я не понимаю, что происходит. Все эти перемены в игре. Назначения. Знаешь, я не единственный, кого перевели. Они выпустили сегодня из школы половину командиров, а на их место поставили наших ребят.

— Кого именно?

— Это выглядит так, будто… ну, они забрали всех взводных и заместителей.

— Почему бы и нет. Если им пришло в голову развалить мою армию, они сравняют ее с землей. Они все делают тщательно…

— Ты все равно будешь побеждать, Эндер. Мы все это знаем. Безумный Том сказал: «Вы всерьез думаете, что я могу разбить армию Драконов?» Все знают, что ты самый лучший. Им не сломить тебя, что бы они ни делали.

— Они уже сломили меня.

— Нет, Эндер, они не могут…

— Меня больше не интересует игра. Боб, я больше не буду играть. Никаких тренировок. Никаких сражений. Они могут до бесконечности подбрасывать свои маленькие бумажки под дверь, мне плевать, я никуда не пойду. Я решил это еще до того, как начался бой. Поэтому и послал тебя к вражеским воротам. Не надеялся, что это сработает. Просто хотел уйти, хлопнув дверью.

— Ты таки хлопнул. Надо было видеть рожу Вильяма Би! Он там стоял столбом, пытаясь вычислить, как проиграл сражение, когда у нас оставалось меньше десяти ребят, что могли свободно шмыгать носом, а у него погибло всего трое.

— Почему я должен хотеть видеть рожу Вильяма Би? Почему я должен хотеть побеждать кого бы то ни было? — Эндер прижал ладони к глазам. — Я сегодня побил Бонзо. Я сделал ему очень больно.

— Он сам нарвался.

— Он стоял, когда я ударил его. Он стоял как вкопанный, а я бил его.

Боб промолчал.

— Я хотел только, чтобы он оставил меня в покое.

— Он оставит, — сказал Боб. — Они отправили его домой.

— Уже?

— Учителя никому ничего не говорили, как всегда. По официальной версии, он переведен, но на бумаге вместо школы назначения — ну, знаешь, Тактическая, Интендантская, Начальная Командная — стоит только название города: Картахена, Испания. Это его родной город.

— Я рад, что они перевели его.

— Черт, Эндер, это он должен быть рад. Если бы мы узнали раньше, что он задумал, то просто убили бы его. Правда, что он приволок с собой целую банду, чтобы побить тебя?

— Нет. Были только он и я. Он дрался честно. Если бы не его честь, меня разобрали бы на части. Наверное, убили бы. Его чувство чести спасло мне жизнь. Он дрался честно. А я нет. Я дрался, чтобы победить.

— И ты победил, — рассмеялся Боб. — Ты вышиб его с орбиты. Насовсем.

В дверь постучали. Прежде чем Эндер успел ответить, дверь распахнулась. Эндер ожидал увидеть кого-нибудь из своих. Но на пороге стоял майор Андерсон. А из-за его спины выглядывал полковник Графф.

— Эндер Виггин, — позвал Графф.

Эндер поднялся на ноги.

— Да.

— Та сцена, которую ты сегодня устроил в боевой комнате, была проявлением неповиновения. Такое не должно повториться.

— Да, сэр.

Боб не испытывал никакого желания повиноваться и чувствовал, что Эндер не заслужил подобной отповеди.

— А мне казалось, что вам давно пора узнать, что мы думаем о ваших делишках.

Но взрослые не обратили на него внимания. Андерсон протянул Эндеру бумагу. Большой лист. Не маленькую цидулку, какие ходили внутри Боевой школы, а полновесный приказ. Боб понял, что это значит. Эндера переводили из школы.

— Ты уезжаешь? — спросил Боб. Эндер кивнул. — Чего это они так долго ждали? Тебе ведь уже почти десять. Ты умеешь ходить, говорить, шнурки завязывать. Чему еще они могут научить тебя?

Эндер покачал головой.

— Я знаю только, что игра окончена. — Он свернул бумагу. — Вовремя, ничего не скажешь. Могу я объявить своей армии?

— Нет времени, — ответил Графф. — Челнок отваливает через двадцать минут. К тому же лучше не встречаться с ними. Так будет легче.

— Им или вам? — спросил Эндер.

Ответа дожидаться он не стал. Повернулся к Бобу. Взял его руку, пожал и пошел к двери.

— Подожди, — остановил его Боб. — Куда они тебя загнали? Тактика? Навигация?

— Командная школа, — ответил Эндер.

— Начальная Командная?

— Просто Командная, — ответил Эндер и исчез за дверью.

Андерсон шагнул за ним. Боб ухватил Граффа за рукав.

— Никто не попадает в Командную, пока ему не исполнится шестнадцать!

Графф стряхнул руку Боба, вышел и закрыл за собой дверь.

Боб стоял посреди пустой комнаты, пытаясь понять, что все это значит. Никто не попадал в Командную школу, не проучившись три года в Тактической, Навигационной или Начальной Командной. И никто не оставлял Боевую школу меньше чем через четыре года учебы, как Эндер.

Вся система летит к чертям. В этом не может быть сомнений. Либо кто-то наверху ума лишился, либо что-нибудь неладно с войной. С настоящей войной, с войной против жукеров. Иначе зачем им гробить собственную систему подготовки? Зачем портить игру? С чего назначать восьмилетнего малыша командиром армии?

Боб размышлял об этом, пробираясь коридорами в свою комнату. Свет погас, как только он опустился на койку. Боб разделся в темноте и запихнул комбинезон в невидимую тумбочку. Он чувствовал себя ужасно. Сначала думал, что это просто страх, страх не справиться с армией. Но нет. Он знал, что будет хорошим командиром. Бобу хотелось плакать. Он плакал только в самые первые дни — от тоски по дому. Потом перестал. Он пытался дать название чувству, которое стояло комком в горле и заставляло плакать против воли. Он укусил руку, чтобы подавить это чувство, заменить его болью. Не помогло. Не поможет. Он больше никогда не увидит Эндера.

Он обозначил причину боли и теперь мог управлять ею. Лежа на спине, заставил себя расслабиться, успокоиться, пока не высохли слезы. Тогда он заснул. Рука его лежала возле рта на подушке, словно Боб собирался грызть ногти или сосать кончик пальца. Лоб пересекла упрямая морщина. Дыхание стало медленным и ровным. Он был солдатом, и, если бы кто-нибудь спросил его, что он станет делать, когда вырастет, Боб не понял бы вопроса.

Перебираясь в челнок, Эндер впервые заметил, что у майора Андерсона теперь другие нашивки.

— Да, он стал полковником, — сказал Графф. — Отныне, вернее, с двенадцати часов дня, майор Андерсон распоряжается Боевой школой. У меня теперь другие обязанности.

Эндер не спросил какие.

Графф уселся через проход от Эндера и пристегнул ремни. В челноке был еще один пассажир — спокойный человек в штатском, которого представили как генерала Пейса. Пейс держал дипломат, багажа у него не было, как и у самого Эндера. Почему-то мальчику было приятно, что они путешествуют налегке. В пути Эндер заговорил лишь однажды.

— Почему мы летим на Землю? — спросил он. — Я слышал, что Командная школа тоже где-то на астероидах.

— Так и есть, — ответил Графф. — Но корабли дальнего следования не могут причалить к Боевой школе. Так что нам предстоит короткий отпуск на Земле.

Эндер хотел спросить, значит ли это, что он сможет повидаться с семьей. Но почему-то мысль о возможности свидания испугала его, и он не стал спрашивать. Просто закрыл глаза и попробовал уснуть. Он видел, что генерал Пейс перегнулся через спинку кресла и внимательно рассматривает его. Эндер не понимал почему.

Они приземлились прямо в жаркое солнечное флоридское утро. Эндер так долго жил вдали от солнечного света, что едва не ослеп. Он щурился, чихал и очень хотел попасть под крышу. Все было таким чужим. А почва под ногами, вместо того чтобы загибаться вверх, как в Боевой школе, почему-то уходила вниз. Эндеру казалось, что он стоит на вершине горы. Сила тяжести прижимала его к земле. Он шел, шаркая и еле передвигая ноги. Ему было плохо. Он хотел назад, домой, в Боевую школу, в единственное место во Вселенной, где он мог жить, где он был нужен.

— Арестован?

— Вполне логичное допущение. Ведь генерал Пейс на самом деле глава военной полиции. А у нас произошло убийство.

— Они не сказали мне, повышен наш полковник или передан военному суду. Просто сообщили, что он переведен на другую должность и должен явиться лично к Полемарху.

— Это хороший знак или дурной?

— А кто ж знает? С одной стороны, Эндер Виггин не просто выжил — он прошел очень важный рубеж. Да, он покинул школу в отличной форме, и этим мы обязаны старине Граффу. С другой стороны, в челноке был и четвертый пассажир. Тот, что путешествует в ящике.

— Вторая смерть в истории нашей школы. Слава Богу, на этот раз не самоубийство.

— А вам больше нравится убийство, майор Имбу?

— Это не убийство, полковник Андерсон. Мы видели, что произошло. Никто не может обвинить в происшедшем Эндера.

— Зато могут обвинить Граффа. Когда кончится война, гражданские примутся рыться в наших файлах и разбирать, что правильно, а что — нет. И будут раздавать медали за удачные действия и отправлять в отставку без пенсии или сажать в тюрьму за то, что сочтут ошибками. По крайней мере, у них хватило ума не говорить Эндеру, что тот парень умер.

— Это второй раз.

— Да, про Стилсона они ему тоже не сказали.

— Малыш пугает меня.

— Эндер Виггин не убийца. Он просто побеждает. И делает это основательно. Пусть жукеры его боятся.

— Я начинаю чувствовать жалость к жукерам при мысли, что ими займется Эндер Виггин.

— А мне жаль только самого Эндера. Но не настолько, чтобы оставить беднягу в покое. Теперь я получаю те материалы, которые прежде ложились на стол Граффа. Сводки, передвижения частей и так далее. Когда-то я спокойно спал по ночам.

— У нас мало времени?

— Я не должен был говорить. Все это совершенно секретно.

— Знаю.

— Скажем так: они не поторопились с отправкой мальчика в Командную школу. Возможно, на пару лет опоздали.

— Дети?

— Брат и сестра. Там такие лисьи петли… пишут для одной компании, оплату получают на другую, допуск через третью. И все анонимно или через подставных лиц. С нас семь потов сошло, прежде чем разобрались.

— И что же они скрывают?

— Думаю, им есть что скрывать. Скорее всего, возраст. Мальчику четырнадцать. Девочке двенадцать.

— Кто из них Демосфен?

— Девочка. Которой двенадцать.

— Простите. Я понимаю, что на самом деле нет повода для смеха, но просто не мог удержаться. Все это время мы тряслись, пытались убедить русских не принимать Демосфена всерьез и поднимали на щит Локи, силясь доказать, что не все американцы — параноидальные шовинисты и «ястребы». Брат и сестра. Несовершеннолетние.

— Их фамилия Виггин.

— Ага. Совпадение?

— Наш Виггин — третий. Эти — первый и вторая.

— Восхитительно. Русские никогда не поверят…

— Что мы не управляем Демосфеном и Локи. Что они не находятся под таким же строгим контролем, как наш Виггин.

— А что, если это заговор? Что, если кто-то управляет этими двумя?

— Мы не засекли никаких контактов между ребятишками и взрослыми, что могли хотя бы повлиять на них, не говоря уже об управлении. Таких людей немного.

— Вы хотите сказать, что существует способ связи, который не удается засечь? Трудно поверить, что двое школьников…

— Я разговаривал с полковником Граффом, когда он прибыл из Боевой школы. По его мнению, ничто из того, что до сих пор делали эти детки, не выходит за пределы их возможностей. Только темпераменты разные. Однако Графф был чрезвычайно удивлен, как он выразился, ориентацией обоих персонажей. Демосфен, безусловно, девочка, но Графф сказал, что эту Валентину не приняли в Боевую школу из-за ярко выраженного миролюбия, склонности к компромиссам и гипертрофированной способности к сопереживанию.

— Ну, это точно не Демосфен.

— А у мальчишки душа шакала.

— А кого это у нас недавно превозносили как «единственный незашоренный ум Америки»?

— Очень трудно понять, что происходит на самом деле. Но Графф советует — и я с ним согласен — оставить их в покое. Не выдавать. Ничего не докладывать наверх, кроме одного: нами, мол, достоверно установлено, что Демосфен и Локи не имеют контактов за пределами страны и не связаны ни с одной из внутренних группировок, ну, за исключением тех, что открыто действуют в компьютерных сетях.

— Другими словами, дать им карт-бланш.

— Я знаю, что Демосфен кажется опасным, особенно потому, что у него, вернее, у нее так много последователей. Но куда важнее то, что мальчик, а он куда более честолюбив, выбрал для себя взвешенную, умеренную, мудрую позицию. И еще — пока они просто говорят. У них есть влияние, но нет власти.

— По-моему, влияние и есть власть.

— Как только станет ясно, что они сбиваются с круга, мы выдадим их.

— Это может сработать только в ближайшие несколько лет. Чем дольше мы ждем, тем старше они становятся.

— Ты знаешь, что русские выдвигаются к границе. Всегда существует вероятность, что Демосфен прав. И потому…

— Лучше иметь его рядом, под рукой. Хорошо. Мы скажем, что они чисты. Но слежку продолжим. И, конечно, надо найти способ успокоить русских.

Несмотря на постоянно возникающие сложности, Валентине нравилось быть Демосфеном. Ее колонку теперь публиковали почти все информационные каналы страны, и было очень приятно следить, как огромные суммы накапливались на счетах ее поверенных. Время от времени они с Питером вносили пожертвования в фонды кандидатов или партий. Тщательно рассчитывали размер вклада: цифра должна быть достаточно большой, чтобы ее заметили, и достаточно скромной, чтобы у кандидата не создалось впечатления, что его подкупают. Валентина получала теперь столько писем, что одна из фирм, для которой она писала, наняла секретаршу, чтобы отвечать на всякую бумажную мелочь. Много радости доставляли письма от важных людей из американского или международного правительства, иногда дружелюбные, чаще враждебные, и всегда автор пытался осторожно выяснить, что у Демосфена на уме. Эту корреспонденцию они с Питером всегда читали вместе. Их смешило до слез, что такие письма пишут детям и даже не подозревают об этом.

Временами Валентине становилось стыдно. Отец регулярно читал Демосфена и не читал Локи, даже слышать о нем не хотел. За обедом он очень часто цитировал и одобрял очередное заявление Демосфена. Питер ухмылялся: это нравилось.

— Смотри-ка, и простые люди слушают нас.

Но Валентине казалось, что это унижает отца. Если бы тот узнал, что статьи писала она, да еще не веря в половину собственных утверждений, он был бы пристыжен и рассержен.

Однажды в школе она чуть не втравила их в неприятности. Учитель истории задал написать сравнительную характеристику взглядов Локи и Демосфена, опираясь на их последние статьи. Валентина по беспечности настрочила прекрасную аналитическую работу. И ей потребовалось два часа, чтобы уговорить директора не публиковать ее эссе на том же самом канале, где начинал когда-то печататься Демосфен. Питер был в бешенстве:

— Ты пишешь совсем как Демосфен. Вы слишком похожи. Мне следовало бы убить Демосфена сейчас, ты выходишь из-под контроля.

Питер часто приходил в ярость по пустякам. Но куда больше брани ее напугало молчание. Демосфен получил приглашение занять место в Президентском Совете по Образованию Будущего. Престижная синекура. Валентина думала, что Питер обрадуется, но вышло наоборот.

— Откажись, — сказал он.

— Почему? — удивилась она. — Это будет совсем нетрудно, и они сказали, что, уважая стремление Демосфена сохранить инкогнито, будут проводить заседания по компьютерной сети. Это делает Демосфена респектабельнее и…

— …И ты счастлива, что получила приглашение раньше меня.

— Питер, но это же не ты и я. Это Демосфен и Локи. Мы их придумали, только и всего. Они не настоящие. Да и, кстати, приглашение вовсе не означает, что Демосфен им нравится больше, чем Локи. Просто Демосфена поддерживает больше народу. Ты же знаешь, что это правда. Это назначение должно польстить шовинистам и всем, кто кричит о «красной угрозе».

— Все должно быть наоборот. Это Локи должен пользоваться уважением.

— Так он и пользуется! Настоящее доверие всегда приходит позже, чем официальное признание. Питер, не злись на меня за то, что я хорошо исполняла твои распоряжения.

Но он все же дулся несколько дней, и с тех пор ей пришлось самой изобретать темы для выступлений, потому что Питер перестал говорить, о чем надо писать. Наверное, он считал, что от этого статьи Демосфена станут хуже и тот начнет терять популярность, но вышло так, что перемены к худшему никто не заметил, если она вообще была. И скорее всего Питера еще больше разозлило, что Валентина не прибежала к нему, моля о помощи. Она была Демосфеном так долго, что уже не нуждалась в подсказках.

И поскольку переписка с другими политически активными гражданами росла, она начала узнавать много нового, получать информацию, практически недоступную обычной публике. Некоторые военные, писавшие ей, иногда выдавали ей секретную информацию, сами того не желая. Они с Питером складывали кусочки мозаики и получали интересную и довольно жуткую картину деятельности стран Варшавского Договора. Русские действительно готовились к войне. К долгой, кровавой наземной войне. Демосфен не ошибался, когда заподозрил страны Варшавского Договора в заговоре против Лиги.

Итак, Демосфен обрел собственную жизнь. Время от времени, особенно сочиняя статьи, она ловила себя на том, что думает, как Демосфен. Что соглашается с позицией, которую только что тщательно сконструировала. А читая статьи Локи, иногда просто удивлялась, как это он не видит, что происходит на самом деле.

Наверное, когда носишь маску, она рано или поздно прирастает к лицу. Валентина испугалась этой мысли, обдумывала ее несколько дней, а затем использовала в статье, чтобы доказать: политиканы, уступающие русским во имя мира, обязательно кончат тем, что станут их рабами, — не смогут выйти из привычной колеи. Это был хороший удар по правящей партии, и она получила много интересных писем. И уже не боялась, что до определенной степени стала Демосфеном. Он намного умнее, чем они с Питером рассчитывали.

Графф ждал ее у ворот школы. Стоял, прислонившись к своей машине. Полковник был в штатском и здорово набрал вес за этот год. Потому она его не сразу узнала. Но он двинулся ей навстречу, и Валентина все же вспомнила его имя, прежде чем он успел представиться.

— Я не стану больше писать писем, — сказала она. — Мне и первого не следовало писать.

— Тебе не нравятся ордена?

— Не очень.

— Поехали со мной, Валентина.

— Я не сажусь в машину к незнакомым людям.

Он протянул ей бумагу. Это было разрешение, подписанное ее родителями.

— Хорошо. Куда мы едем?

— Повидать одного молодого солдата, проводящего отпуск в Гринсборо.

Она села в машину.

— Эндеру только десять, — сказала она. — А вы утверждали, что он сможет получить первый отпуск, только когда ему исполнится восемнадцать.

— Он перескочил через пару ступенек.

— Так у него все хорошо?

— Спроси его самого.

— Почему только я? Почему не вся семья?

— Эндер воспринимает мир по-своему, — вздохнул Графф. — Мы едва уговорили его встретиться с тобой. Питер и родители не интересуют его. Видишь ли, жизнь в Боевой школе была очень… насыщенной.

— Вы хотите сказать, что он сошел с ума?

— Наоборот, он самый разумный человек из всех, кого я знаю. И прекрасно понимает, что родителям вовсе не хочется воскрешать давно похороненную привязанность. Что же касается Питера, мы даже не предлагали встретиться с ним, лишив Эндера возможности послать всех к черту.

Они свернули как раз за озером Брэндит и ехали по дороге, которая то взбегала на холмы, то спускалась с них, пока не добрались до ограды. За ней на вершине холма виднелся домик из белого камня. Дом стоял на перешейке между озером Брэндит и маленьким пятиакровым частным озерцом.

— Это поместье принадлежало фирме Мэдли. «Мойтесь туманом!» Знаешь? — сказал Графф. — Международный флот купил его с торгов двадцать лет назад. Эндер настоял на том, чтобы ваша беседа не прослушивалась. Я обещал ему, что так и будет, а чтобы обеспечить полное уединение, мы отправим вас разговаривать на озеро — на плот, который он построил своими руками. Но предупреждаю, потом я задам несколько вопросов. Ты, конечно, можешь не отвечать, но я надеюсь, что ты все же ответишь.

— У меня нет купальника.

— Найдем.

— С маленьким микрофоном, да?

— Мы должны хоть немного доверять друг другу. Например, я прекрасно знаю, кто такой Демосфен.

Дрожь страха пробежала по телу, но она смолчала.

— Мне рассказали, когда я прилетел сюда из Боевой школы. Сейчас только шесть человек во всем мире знают, кто вы такие. Я не говорю о русских: только Бог ведает, до чего им удалось докопаться. Но Демосфену нечего бояться нас. Демосфен может быть уверен в нашей скромности. Так же, как я верю: Демосфен не расскажет Локи обо всем, что случилось сегодня. Взаимное доверие, да?

Валентина не могла понять, кому они симпатизируют — Демосфену или же ей, Валентине Виггин. Если Демосфену — она не может им доверять. Просьба ничего не говорить Питеру означает, что собеседник прекрасно понимает разницу между ними. Между Валентиной и Демосфеном. Ей не пришло в голову, а способна ли она сама отделять его от себя или наоборот?

— Вы сказали, что он построил плот. Как долго он живет здесь?

— Два месяца. Мы думали, что он задержится здесь на пару дней, но, видишь ли, Эндер не особенно хочет продолжать обучение. Вот так.

— О, значит, я — опять лекарство.

— В этот раз мы не можем перекраивать письмо. Придется пойти на риск. Нам очень нужен твой брат. Человечество в опасности.

Валентина повзрослела и понимала, что мир действительно висит на волоске. И она слишком долго была Демосфеном, чтобы отказаться от исполнения долга.

— Где он?

— На причале.

— Где купальник?

Эндер не помахал рукой, когда увидел, что она спускается по склону холма, не улыбнулся, когда она вступила на шаткий плавучий настил лодочного причала. Но Валентина знала, что он рад встрече, потому что не сводил глаз с ее лица.

— Ты больше, чем мне помнилось, — сказала она невпопад.

— Ты тоже, — ответил он. — И еще я помнил, что ты очень красивая.

— Память часто шутит с нами.

— Нет, твое лицо осталось прежним. Просто я перестал понимать, что такое красота. Пошли. Давай уплывем подальше.

Она неуверенно посмотрела на маленький плот.

— На нем нельзя вставать в полный рост, в остальном — все в порядке. — Он перебрался на плот, как паук, опираясь лишь на кончики пальцев. — Это первая вещь, которую я сделал своими руками. Помнишь, как мы строили дома из кубиков? Питероустойчивые дома.

Валентина рассмеялась. Когда-то они развлекались, строя здания, которые стояли даже после изъятия большей части опорных конструкций. А Питер вынимал кубик-другой, и конструкция становилась настолько хрупкой, что рассыпалась при первом же прикосновении. О да, Питер был ослом, но он придавал особый вкус всем их занятиям.

— Питер изменился, — сказала она.

— Давай не будем говорить о нем.

— Хорошо.

Она переползла на плот, хотя и не так ловко, как Эндер. Он взял весло и медленно вывел утлое сооружение на середину озерца. Валентина вслух заметила, что он стал сильным и очень загорел.

— Силу я набрал в Боевой школе, а загар приобрел здесь, на озере. Много времени провожу в воде. Когда плывешь, чувствуешь себя невесомым. Я тоскую по невесомости. И еще — когда я в озере, земля вокруг загибается кверху, куда ни посмотри.

— Как будто живешь в кастрюле.

— Четыре года я и жил в кастрюле.

— Значит, теперь мы незнакомцы?

— Разве нет, Валентина?

— Нет, — сказала она, потянулась и погладила его по ноге, а потом вдруг ухватила Эндера под колено, за самое «щекотное» место.

В тот же миг он поймал ее запястье и стиснул железной хваткой, хотя его ладони были меньше, чем у сестры, а руки казались такими тонкими и слабыми. В глазах Эндера промелькнуло пугающее выражение, потом он расслабился.

— Ах да, — сказал он. — Раньше ты щекотала меня.

— Больше не буду, — сказала она, убирая руку.

— Хочешь поплавать?

В ответ она перевалилась через край плота. Вода была чистой и прозрачной — и никакой хлорки. Она немного поплавала, потом вернулась на плот и улеглась, чтобы погреться на солнышке. Оса описала круг над ее головой, а затем приземлилась рядом, на край плота. Валентина заметила ее, в другой раз она, скорее всего, испугалась бы. Но не сегодня. Пусть себе ползает по плоту, пусть жарится на солнышке.

Плот качнулся, она повернула голову и увидела, как Эндер отнял у осы жизнь одним движением пальца.

— Эта порода очень вредная, — объяснил Эндер, — они жалят, не дожидаясь, пока их обидят. — Он улыбнулся. — Я сейчас изучаю стратегию предупредительных, превентивных действий. Никто никогда не побеждал меня. Я лучший солдат, какой у них только был.

— Кто бы стал ожидать меньшего? — отозвалась Валентина. — Ты же Виггин.

— Что ты хочешь сказать?

— Это значит, что ты способен изменять мир. — И она рассказала ему про заговор.

— Сколько теперь Питеру, четырнадцать? И он уже мечтает завоевать мир?

— Он метит в Александры Великие. А почему бы и нет? Почему бы и тебе не метить?

— Мы не можем стать Александром оба.

— Две стороны одной медали. А я — металл между ними.

Произнося эти слова, она сомневалась в их правдивости. Последние несколько лет она делила с Питером так много, что научилась понимать его, несмотря на презрение. А Эндер все это время оставался воспоминанием. Очень маленький хрупкий мальчик, нуждавшийся в ее защите. Не этот темнокожий паренек с ледяными глазами, только что убивший осу… «Может быть, и он, и Питер, и я одинаковые и всегда были такими? Может быть, мы считаем себя разными просто из зависти?»

— У медали есть недостаток: когда одна сторона наверху, другая — внизу.

«Думаешь, что теперь ты внизу?» — промелькнуло в голове Валентины.

— Они хотят, чтобы я вернула тебе интерес к занятиям.

— Это не занятия, это игры. Все время игры, от начала и до конца. И они меняют правила, как только их левой ноге захочется. — Эндер вяло поднял руку. — Посмотри. Видишь ниточки, сестренка?

— Но ты ведь тоже можешь их использовать.

— Только когда они хотят, чтобы их использовали. Только когда они думают, что используют меня. Нет, это слишком тяжело. Я больше не хочу играть. Каждый раз, когда все начинает устраиваться, когда я осваиваюсь с положением вещей, когда мне становится хорошо, они втыкают еще один нож. Все время, что я живу здесь, меня мучают кошмары. Мне снится, что я в Боевой комнате, только вместо невесомости они играют с гравитацией. Все время изменяют направления. И я никак не могу опуститься на ту стену, на которую хочу попасть. И прошу, прошу хотя бы дать мне долететь до двери, но они не отвечают и все время засасывают меня обратно.

Валентина услышала злость в его голосе и решила, что она тому причиной.

— Полагаю, они привезли меня для этого. Чтобы засосать тебя обратно.

— Я не хотел тебя видеть.

— Они мне сказали.

— Я боялся, что все еще люблю тебя.

— Я надеялась на то же.

— Мой страх, твое желание — сбылись.

— Эндер, это правда. Может быть, мы молоды, но вовсе не бессильны. Если мы еще немного поиграем по их правилам, это будет наша игра… — Она хихикнула. — Я член Президентского Совета. Питер в бешенстве.

— Они не подпускают меня к компьютерной сети. Здесь вообще нет компьютеров, кроме тех, что контролируют систему безопасности и электричество. Древние штуки. Их установили лет сто назад, когда компьютеры работали автономно. Они забрали мою армию, даже мою парту, и знаешь… мне совсем не жаль.

— Ты хорошо проводишь время сам с собой.

— Не с собой. С воспоминаниями.

— Но ты, наверное, вспоминаешь себя.

— Нет. Я вспоминаю чужаков. Я вспоминаю жукеров.

У Валентины мурашки пошли по коже, как будто с холма подул холодный ветерок.

— Я перестала смотреть фильмы про жукеров. Все одно и то же.

— Я их раньше часами изучал. То, как они управляют кораблями в космосе. И знаешь, пока болтался здесь, на озере, в голову пришло одно смешное соображение. Я понял, что все сцены ближнего боя, рукопашной между людьми и жукерами, взяты из фильмов времен Первого Нашествия. Все съемки сражений Второго Нашествия — их легко отличить, потому что морские пехотинцы одеты в форму Международного флота, — не показывают самих сражений. Только мертвых жукеров, которые лежат в рубках и переходах. Никаких следов борьбы. И о той знаменитой битве, где победил Мэйзер Ракхейм, нам не показывают ни метра пленки.

— Возможно, секретное оружие.

— Нет, нет, меня не интересует, как их тогда убивали, меня интересуют они сами. Я ничего не знаю о них, а ведь предполагается, что когда-нибудь мне придется сражаться с ними. Я в своей жизни дрался не раз — побеждал в играх… и не только в играх. Побеждал потому, что понимал ход мыслей противника. По действиям угадывал замысел, план боя. И отталкивался от этого. Да, в этом я хорош. Проникновение в мысли других людей.

— Уж это проклятое семейство Виггин!

Валентина шутила, но боялась, что Эндер прочтет ее мысли, как читал мысли врагов. Питер всегда понимал ее — или думал, что понимал, — но сам был такой свиньей, что ей не приходилось стыдиться, когда он угадывал даже самые грязные мысли. Но Эндер… Валентина не хотела, чтобы он понял ее, не хотела обнажаться перед ним. Ей будет стыдно.

— Ты думаешь, что не сможешь разбить жукеров, если не поймешь их?

— Все еще серьезнее. Одиночество и безделье располагают к самоанализу. Я пытался разобраться, почему так себя ненавижу.

— Нет, Эндер.

— Не говори: «Нет, Эндер». Мне когда-то потребовалось много времени, чтобы догадаться, но поверь, я ненавидел себя. И ненавижу… Все сводится к одному: вместе с настоящим пониманием, позволяющим победить врага, приходит любовь к нему. Видимо, невозможно узнать кого-то, вникнуть в его желания и веру, не полюбив, как он любит себя. И в этот самый миг любви…

— Ты побеждаешь. — Сейчас она не боялась его проницательности.

— Нет, ты не поняла. Я уничтожаю врага. Я делаю так, чтобы он больше никогда не смог подняться против меня. Втаптываю в землю до тех пор, пока он не перестает существовать.

— Нет, этого не может быть. — Страх вернулся и стал еще сильней. «Питер смягчился, а ты… Они сделали тебя убийцей! Две стороны одной медали, но как отличить их друг от друга?»

— Я по-настоящему причинял людям боль, Вэл. Я не придумываю.

— Знаю, Эндер…

«Что он сделает со мной?»

— Видишь теперь, чем я стал, Вэл? — тихо сказал он. — Даже ты боишься меня.

Он погладил сестру по щеке так бережно, что ей захотелось плакать. Вспомнилось прикосновение мягкой детской ручки, когда они еще не забрали его.

— Я не боюсь, — возразила она, и сейчас это было правдой.

— А следовало бы.

«Нет. Я не должна».

— Если ты останешься в воде, замерзнешь и пойдешь пупырышками. И еще тебя может съесть акула.

Он улыбнулся.

— Акулы давно научились оставлять меня в покое.

Но он все же выбрался на плот, хрупкое сооружение качнулось, его захлестнуло волной. Брызги были холодными.

— Эндер, у Питера получится… Он достаточно умен, чтобы подождать, сколько потребуется. Он пробьется к власти, не сейчас, так позже. Я не знаю, хорошо это будет или плохо. Питер может быть жестоким, но он знает, как взять и удержать власть, а есть вероятность, что сразу по окончании войны, может быть, даже до окончания, мир опять рухнет в хаос… Страны Варшавского Договора добивались гегемонии перед Первым Нашествием. И если они попытаются добиться ее после…

— То даже Питер — лучшая альтернатива.

— Ты обнаружил в себе что-то от разрушителя, Эндер. Так было и со мной. У Питера нет монополии на это качество, что бы там ни думали психологи. Но в Питере, представь себе, проснулся строитель. Он не стал добрым, но уже не стремится разрушить все, что попадается ему на глаза. Понимаешь, власть в конечном счете оказывается в руках у тех, кто стремится к ней. И по-моему, большинство нынешних правителей намного хуже Питера. Глупее.

— После такой рекомендации я сам готов голосовать за него.

— Иногда все это кажется мне полным бредом. Четырнадцатилетний мальчик и его младшая сестра сговорились захватить власть над миром. — Она попыталась рассмеяться, но ей не было смешно. — Какие же мы, к черту, дети? Мы не дети. Никто из нас.

— А тебе не хотелось бы все изменить?

Она попыталась представить, что стала такой же, как другие девочки в школе. Попробовала вообразить жизнь, в которой она больше не чувствует ответственности за судьбы мира.

— Это будет очень скучно.

— Мне так не кажется.

Он растянулся на плоту, будто готов был всю жизнь провести на воде.

Так и есть. Что бы ни делали с Эндером в Боевой школе, они погасили его честолюбие. Он действительно не хотел покидать свою нагретую солнцем кастрюлю.

Нет, поняла она, нет, он верит, что ему никуда не хочется, но в нем еще слишком много от Питера. Или от нее. Никто из них не может долго оставаться счастливым без дела. Или, говоря иначе, никто из них не может быть счастливым в одиночестве.

И она снова заговорила:

— Назови мне имя, которое знает весь мир.

— Мэйзер Ракхейм.

— А если ты выиграешь следующую войну, как это сделал Мэйзер Ракхейм?

— Мэйзер Ракхейм был чудом. Резерв. Случайность. Никто не верил в него. Он просто оказался в нужном месте в нужное время.

— Но представь, что ты сделал это. Ты разгромил жукеров, и твое имя известно повсюду, как имя Мэйзера Ракхейма.

— Пусть другие будут знамениты. Питер жаждет славы. Пусть он спасет мир.

— Да я же, Эндер, не о славе говорю. И даже не о власти. Я говорю о случайности. Например, о той, что вынесла Мэйзера Ракхейма туда, где кто-нибудь должен был остановить жукеров.

— Если я останусь здесь, — сказал Эндер, — тогда меня там не будет. Будет кто-то другой. Пусть ему достанется случайность.

Его усталый безразличный тон вывел Валентину из себя.

— Я говорю о моей жизни, эгоцентричный ты ублюдок! — Если ее слова и задели Эндера, он не показал этого. Просто лежал с закрытыми глазами. — Когда ты был совсем маленьким и Питер мучил тебя, я ведь не сидела сложа руки и не ждала, пока папа и мама придут тебя спасать. Они-то никогда не понимали, насколько Питер опасен. Я знала, что у тебя есть монитор, но не ждала, пока приедут эти. Ты знаешь, что Питер делал со мной, когда я мешала издеваться над тобой? Не знаешь?

— Заткнись, — прошептал Эндер.

И она замолчала, потому что увидела, как дрожит его грудь, потому что поняла: ему больно; она, как Питер, нашла слабое место, и удар попал в цель.

— Я не смогу их разбить, — тихо сказал Эндер. — Однажды я буду там, как Мэйзер Ракхейм, и все будет зависеть от меня, а я не смогу ничего сделать.

— Если не справишься ты, Эндер, никто не справится. Если ты не разобьешь их, тогда жукеры заслужили победу, потому что они сильнее и лучше нас. Это не твоя вина.

— Расскажи это мертвым.

— Если не ты, то кто?

— Любой.

— Никто, Эндер. Я скажу тебе кое-что. Дерись и проиграй — будешь чист. Но если откажешься от попытки — вся вина на тебе. Ты убьешь нас всех.

— Так или иначе я буду убийцей.

— А чем еще ты можешь быть? Человечество развивало свои мозги не затем, чтобы прохлаждаться у озера. Первое, чему мы научились, — убивать. И хорошо, что научились, а то бы нас не было, а землей владели бы тигры.

— Я никогда не мог победить Питера. Что бы ни делал, что бы ни говорил. Я не мог.

Значит, вернулись к Питеру.

— Он был старше. И сильнее.

— Жукеры тоже.

Она поняла его логику, вернее, его алогизм. Он может побеждать сколько угодно, но понимает в глубине души, что существует кто-то, способный уничтожить его. Он всегда знал, что его победы — ненастоящие, потому что есть непобедимый Питер.

— Ты хочешь разгромить Питера?

— Нет, — ответил он.

— Разбей жукеров. Потом возвращайся домой и спроси, кто такой Питер Виггин? Посмотри ему в глаза, любимый и почитаемый всем миром, — ты увидишь там поражение. Вот как ты победишь.

— Ты не поняла, — сказал он.

— Я все поняла.

— Нет. Я не хочу побеждать Питера.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы он любил меня.

Она не могла найти ответа. Насколько ей было известно, Питер никого не любил.

Эндер больше ничего не говорил. Просто лежал. И лежал…

Наконец Валентина почувствовала, что устала от солнца и гудения комаров, нырнула в воду и начала толкать плот к берегу. Эндер оставался безучастным, однако неровное дыхание говорило, что он не спит. Когда они добрались до берега, Валентина вскарабкалась на причал и сказала:

— Я люблю тебя, Эндер. Больше, чем когда-либо. Что бы ты ни решил.

Он не ответил. Валентина сомневалась, что он поверил ей. Она взбиралась вверх по склону холма, проклиная тех, кто заставил ее поговорить с Эндером. Потому что в конце концов она сделала то, чего они хотели. Она уговорила Эндера вернуться. И он не скоро ей это простит.

Эндер шагнул в дверь, все еще мокрый после купания. На улице смеркалось, но еще темней было в комнате, где ожидал его Графф.

— Мы едем сейчас? — спросил Эндер.

— Если хочешь.

— Когда?

— Как только ты будешь готов.

Эндер принял душ и оделся. Он уже привык к тому, как сидела на нем штатская одежда, но все же куда более удобными казались ему комбинезон и боевой костюм. «Я никогда больше не надену боевой костюм, — подумал он. — Это была игра Боевой школы. И она окончена». Он слышал сумасшедшее стрекотание цикад в лесах, скрежет шин по гравию на дороге за домом.

Что еще взять с собой? Он прочел несколько книг, но они принадлежали дому, их нельзя увезти. Единственное, чем он обзавелся, — это плот, построенный его руками. Но плот тоже останется здесь.

Теперь в комнате, где ждал Графф, зажегся свет. Полковник тоже переоделся. Он снова был в форме.

Они устроились рядом на заднем сиденье машины. Ехали кружным путем по проселочным дорогам и на аэродром должны были попасть со служебного входа.

— Раньше, когда население Земли еще росло, — заметил Графф, — здесь были только леса да фермы. Поливные земли. Дожди стекают в реки, просачиваются сквозь землю, образуя водоносные слои. Земля глубока, Эндер, и она живая, даже в самой сердцевине. Мы, люди, живем на поверхности, как водомерки на глади спокойной воды у берега.

Эндер ничего не сказал.

— Мы готовим наших командиров именно так, а не иначе, потому что у нас есть на то причины. Нам нужно, чтобы они думали определенным образом, не отвлекались по пустякам. Поэтому мы изолируем их. Тебя. Отделяем от всего остального мира. И это срабатывает. Но когда почти не встречаешь людей, когда совсем не знаешь Земли, когда живешь среди металла, за которым космический холод, тогда так легко забыть, почему вообще надо защищать Землю. Почему мир людей стоит той цены, которую вам приходится платить.

«Значит, за этим вы привезли меня сюда, — подумал Эндер. — После яростной гонки не пожалели трех месяцев, чтобы заставить меня полюбить Землю. Ну что ж, так и получилось. Все ваши трюки срабатывают. И Валентина. Вы использовали ее, чтобы напомнить: я должен заниматься — ради ее жизни. Я запомню».

— Конечно, я использовал Валентину, — как обычно, угадал его мысли Графф. — И ты можешь ненавидеть меня за это, Эндер, но имей в виду: так получилось только потому, что между вами есть нечто настоящее. Миллиарды связей между человеческими существами — вот что ты должен сохранить, спасти.

Эндер повернулся к окну и стал смотреть, как поднимаются и опускаются вертолеты и дирижабли.

Их подобрал вертолет и понес к космопорту Международного флота в Стампи-Пойнт. Официально космопорт носил имя какого-то покойного Гегемона, но все именовали его Стампи-Пойнт — так звался жалкий городишко, который снесли, когда строили дороги к огромным островам из стекла и бетона, выросшим по обоим берегам залива Пэмлико. Чайки и бакланы все еще важно вышагивали по прибрежному песку, замшелые деревья наклонялись к соленой воде, будто желая напиться. Моросил дождь, бетон стал черным и скользким, и невозможно было разобрать, где кончается дорога и начинается залив.

Графф провел его через лабиринт проверок и перепроверок. Единственным документом служил маленький пластмассовый шарик, который Графф каждый раз доставал из кармана. Он бросал его в приемник — и открывалась очередная дверь, люди вставали и отдавали честь; затем приемник выплевывал шарик, и Графф шел дальше. Эндер заметил, что сначала все смотрели на Граффа, но по мере продвижения в глубь космопорта внимание перенеслось на него, Эндера. Служителей интересовал высокий чин Граффа, люди же посерьезнее пытались оценить груз. И сделать выводы.

И только когда Графф уже в челноке сел и пристегнулся ремнями к сиденью, Эндер понял, что полковник летит с ним.

— Как далеко? — спросил он Граффа. — Как далеко мы полетим вместе?

— Всю дорогу, Эндер, — тонко улыбнулся Графф.

— Они что, назначили вас администратором Командной школы, полковник?

— Нет.

Значит, они отозвали Граффа с поста заведующего Боевой школой только для того, чтобы он проводил Эндера на следующее место назначения. «Неужели я и в самом деле такая важная персона?» — подумал он. И отзвуком голоса Питера в его сознание вкрался вопрос: «А как бы мне это использовать?»

Он пожал плечами и постарался переключиться на что-нибудь другое. Питер может грезить о покорении мира, а у Эндера другие мечты. Но, вспомнив жизнь в Боевой Школе, Эндер пришел к выводу, что всегда обладал властью, хотя и не искал ее. Однако, решил он, в основе этой власти лежало совершенство, а не уловки. Нет причин для стыда. Он никогда, разве что с Бобом, не использовал власть, чтобы причинять боль. Да и с Бобом вышло — лучше не придумаешь. Боб стал другом, заняв место ушедшего Алаи, как тот когда-то заступил на место Валентины. Валентины, которая стала другом и помощницей Питера. Валентины, которая все еще, несмотря ни на что, любила Эндера. И эта цепочка мыслей, переплетение следов вернули его на Землю, к тихим часам, проведенным в середине маленького, чистого озера, окруженного лесистыми холмами. «Вот это и есть Земля», — подумал он. Не висящий в пустоте тысячекилометровый шар, а редкий лес и сверкающая на солнце гладь озера, утонувший в листве дом на вершине холма, травянистый склон, спускающийся к воде, плеск волны, серебристая чешуя рыбы, птицы, ныряющие вниз, чтобы поймать муху или жука над самой поверхностью воды. Земля — это непрекращающийся треск цикад, свист ветра и пение птиц. И голос девочки, говорившей с ним из такого далекого детства. Тот самый голос, который когда-то был его единственной защитой от страха. И чтобы сохранить этот голос, чтобы девочка осталась жива, он сделает все, даже вернется в школу, даже покинет Землю еще на четыре года, на сорок, на четыреста лет. Пусть даже она любит Питера больше.

Его глаза были закрыты, он не издал ни звука, слышалось только ровное дыхание. Вдруг Графф протянул руку через проход и коснулся его плеча. Эндер оцепенел от удивления, и тот быстро убрал руку. И на миг Эндера ошарашила мысль, что Графф, видимо, ощущает к нему какую-то привязанность. Но нет! Это все лишь еще один точно рассчитанный жест. Графф превращает маленького мальчика в командира. Без сомнения, какой-нибудь параграф учебного плана рекомендует учителям изредка прибегать к отеческим жестам.

Через несколько часов челнок причалил к спутнику МПЗ. Спутник Межпланетного Запуска населяли три тысячи человек. Воздух и пищу им поставляли растения. Люди пили, после обработки, воду, которая до того десятки раз омывала их тела, и существовали только для того, чтобы обслуживать буксиры, таскавшие грузы через всю Солнечную систему, и челноки, что возят пассажиров на Луну, Землю и обратно. В этом маленьком мирке Эндер почувствовал себя как дома: полы на спутнике МПЗ загибались вверх, точь-в-точь как в Боевой школе.

Их буксир был относительно новым; Международный флот все время обновлял свой парк, списывая старые суда и покупая последние модели. Буксир только что приволок на спутник большой груз оружейной стали, выплавленной на корабле, который добывал и перерабатывал руду где-то в поясе астероидов. Теперь сталь предстояло переправить на Луну, а к буксиру уже крепили новый груз — четырнадцать объемистых барж. Стоило Граффу опустить шарик в считывающее устройство спутникового компьютера, как в мгновение ока баржи отсоединили. Буксир пойдет на большой скорости к цели, которую задаст полковник Графф, как только они отчалят от спутника МПЗ.

— Тоже мне секрет! — улыбнулся капитан буксира. — Всякий раз, когда место назначения неизвестно, мы летим на станцию МЗЗ.

По аналогии с МПЗ Эндер решил, что аббревиатура обозначает Станцию Межзвездного Запуска.

— Но не в этот раз, — сказал Графф.

— Куда же мы летим?

— В штаб Международного флота.

— У меня нет допуска к такой информации. Я понятия не имею, где это.

— Корабельный компьютер знает, — ответил Графф. — Покажите ему вот это и следуйте курсом, который он укажет.

Графф вручил капитану пластиковый шарик.

— И мне придется всю дорогу сидеть с закрытыми глазами, чтобы не видеть, куда мы идем?

— О нет, конечно, нет. Штаб Международного флота расположен на малой планете Эрос в трех месяцах полета на максимальной скорости, с которой, естественно, мы и будем лететь.

— Эрос? Но я думал, что жукеры стерли эту планетку в радиоактивную… ага! Когда это я успел получить допуск?

— А вы его не получали. Поэтому по прибытии на Эрос вам, вероятно, подыщут там работу.

Капитан мгновенно все понял и категорически не одобрил:

— Слушай, сукин ты сын, я пилот, и у тебя нет никакого права ставить меня на мертвый якорь на этой скале.

— В докладе начальству я позволю себе опустить ваши цветистые выражения. Прошу простить, но мне приказано погрузиться на первый попавшийся быстроходный военный буксир. Вы подошли к станции в момент моего прибытия. Никто не собирался специально осложнять вам жизнь. Да не расстраивайтесь так. Война наверняка окончится в ближайшие пятнадцать лет, и тогда местонахождение нашего штаба перестанет быть тайной. Кстати, если вы принадлежите к числу капитанов, привыкших причаливать на глазок, предупреждаю, что с Эросом этот номер не пройдет.

Альбедо астероида лишь ненамного больше, чем у черной дыры. Так что увидеть его невозможно.

— Спасибо и на том, — буркнул капитан.

И только через месяц совместного путешествия он нашел в себе силы вежливо обратиться к полковнику Граффу.

Библиотека корабельного компьютера была невелика и предназначалась скорее для развлечения, чем для образования. Поэтому после зарядки и завтрака Эндер обычно разговаривал с Граффом о Командной школе, Земле, физике и астрономии — обо всем, что хотел знать.

А больше всего его занимали жукеры.

— Мы знаем о них очень немного, — признался Графф. — Нам так и не удалось поймать ни одного живьем. Как только попадался живой и безоружный жукер, происходила странная вещь: он умирал в тот момент, когда осознавал, что схвачен. Собственно, даже местоимение «он» под сомнением. Скорее всего солдаты-жукеры — самки, но с рудиментарными или атрофированными половыми органами. Мы просто не можем ничего сказать. Тебя, наверное, больше всего интересует их психология, а нам так и не удалось с ними пообщаться.

— Расскажите все, что знаете, может быть, мне удастся извлечь из этого что-нибудь полезное.

И Графф начал рассказывать. Организмы, подобные жукерам, вполне могли появиться и на Земле, повернись все иначе несколько миллиардов лет назад. Молекулярный уровень не преподнес сюрпризов, даже генетические элементы были те же. Не случайно жукеры напоминали людям насекомых. Хотя в процессе эволюции внутренние органы стали сложными и специализированными, а вместо внешнего появился скелет внутренний, физическое строение жукеров несло черты сходства с далекими предками, которые скорее всего были подобны земным муравьям.

— Но не придавай этому большого значения, — говорил Графф. — С таким же успехом можно сказать, что наши предки здорово смахивали на белок.

— Но все же это какое-то начало, — сказал Эндер. — Точка отсчета.

— Белки никогда не строили космических кораблей, — возразил Графф. — И обычно между сбором орехов и ягод и рудниками на астероидах, а также установлением исследовательских станций на лунах Сатурна проходит немало времени — и перемен.

Жукеры, очевидно, воспринимают тот же световой спектр, что и люди. На их кораблях и станциях имеется искусственное освещение. Но антенны их, по мнению ученых, рудиментарны и нефункциональны. Результаты вскрытий не дали ответа на вопрос, какими ощущениями — зрительными, слуховыми, обонятельными, вкусовыми — жукеры руководствуются в первую очередь. Конечно, у нас нет уверенности, но они никак не могут обмениваться информацией при помощи звуков. И что самое странное, на их кораблях мы не нашли ни одного коммуникационного устройства. Никакого радио, ничего, что могло бы принимать их сигналы.

— Экипажи кораблей общаются друг с другом. Я видел записи — они разговаривают.

— Разговаривают! Тело с телом, сознание с сознанием. Это самое важное, что мы узнали о них. Их система связи, какой бы она ни была, действует молниеносно. Скорость света не предел. Когда Мэйзер Ракхейм разгромил флот Вторжения, они закрыли лавочку. Всюду и сразу. У них не было времени подать сигнал. Просто все остановилось.

Эндер вспомнил кадры, на которых целехонькие жукеры валялись мертвыми на своих постах.

— Тогда мы узнали, что это возможно. Передавать сообщения, обгоняя свет. Это было семьдесят лет назад. И тогда мы тоже придумали, как это сделать, то есть меня, конечно, там не было, я тогда еще не родился.

— Как это получается?

— Я не смогу объяснить тебе принципы филотической физики. До конца их никто не понимает. Важно только, что мы сделали анзибль. Официально эта машинка называется мгновенным филотическим коммутатором, но кто-то выудил из старого фантастического романа словечко «анзибль», и оно прилипло. О существовании аппарата, конечно, знают немногие.

— Значит ли это, что теперь люди могут разговаривать друг с другом, даже если они на разных концах Солнечной системы?

— Хоть на разных концах Галактики. А жукерам для этого и машины не нужны.

— Итак, они узнали, что проиграли сражение, в тот момент, когда это произошло, — сказал Эндер. — А мне всегда казалось, вернее, все вокруг меня считали, что жукеры обнаружили это только четверть века назад.

— Подобное заблуждение удерживало людей от паники, — ответил Графф. — Кстати, я рассказываю вещи, которые тебе вовсе не положено знать. Но ведь ты не покинешь штаб Международною флота. Пока не кончится война.

Эндер разозлился.

— Вы знаете меня достаточно давно. Я умею хранить секреты.

— Таково правило. Мы не доверяем секретов людям, которым не исполнилось двадцати пяти лет. Это несправедливо по отношению ко многим достойным доверия детям, но так мы хотя бы сужаем круг лиц, которые могут проговориться.

— А зачем вся эта секретность?

— Потому что мы пошли на огромный риск, Эндер, и не хотим, чтобы половина компьютерных сетей планеты пыталась угадать наши решения. Видишь ли, построив работающий анзибль, мы снабдили аппаратами наши лучшие корабли и отправили их к родным мирам жукеров.

— Мы что, знаем, где они находятся?

— Да.

— Значит, мы не ждем Третьего Нашествия?

— Мы начали Третье Нашествие.

— Мы напали на них?! Никто не говорил мне этого. Все думают, что наш флот ждет в кометном щите…

— Там нет ни одного корабля. Мы беззащитны.

— А что, если они тоже послали флот?

— Тогда мы пропали. Но наши корабли не видели этого флота. Никаких следов.

— Может быть, им надоело и они решили оставить нас в покое?

— Возможно. Но ты ведь просматривал видеозаписи. Ты готов рискнуть существованием человечества, поставив на то, что они сдались и больше не вернутся?

Эндер попытался прикинуть, сколько времени прошло.

— И корабли идут уже семьдесят лет?

— Некоторые. Другие тридцать или двадцать. Мы теперь делаем очень хорошие корабли. Мы научились проделывать кое-какие штуки с пространством. Но все наши суда, кроме тех, что достраиваются в доках, сейчас на пути к мирам жукеров, их форпостам. Все большие корабли, транспорты и корабли-матки с истребителями и крейсерами на борту приближаются к цели. Тормозят. Потому что уже почти прибыли. Первые эскадры мы посылали к самым дальним мирам, новые — к тем, что поближе. Мы хорошо рассчитали время. Они выйдут на боевые позиции с разницей всего в несколько месяцев. К сожалению, самые старые, примитивные корабли атакуют родную планету жукеров. Но все же они неплохо вооружены. У нас есть парочка игрушек, которых жукеры никогда не видели.

— Когда они прибудут?

— Лет через пять, Эндер. В штабе флота все готово. Центральный анзибль поддерживает связь с флотом Вторжения. Корабли в прекрасном состоянии и готовы сражаться. Единственное, чего нам недостает, так это командира. Человека, который будет знать, какого черта делать кораблям, когда они доберутся до места.

— А если никто не будет знать, что с ними делать?

— Ну, мы выложимся до предела — с лучшим командиром, какого только сможем создать.

«Со мной, — подумал Эндер. — Они хотят, чтобы я был готов через пять лет».

— Полковник Графф, нет ни единого шанса, что я смогу командовать флотом к тому времени.

Графф пожал плечами.

— Ладно. Ты уж постарайся. Если не справишься, попробуем обойтись теми, кто есть.

Эндеру стало легче. Но только на мгновение.

— Только тех, кто есть, можно и в расчет не брать.

«Еще один трюк Граффа. Хочет внушить, что все зависит от меня, чтобы я не мог отказаться, чтобы лез из кожи вон. Как бы то ни было, это, возможно, правда. И потому я должен вкалывать. Этого хочет Вэл. Пять лет. Всего через пять лет флот будет на месте, а я еще совсем ничего не знаю».

— Через пять лет мне будет пятнадцать.

— Почти шестнадцать. Все решают знания.

— Полковник Графф, я хочу вернуться назад и поплавать в озере.

— После победы, — пообещал Графф. — Или поражения. Пройдет лет двадцать, прежде чем они доберутся сюда, чтобы прикончить нас. Дом никуда не денется. Ты сможешь плавать сколько душе угодно, обещаю.

— Я еще слишком молод, чтобы иметь допуск.

— Мы будем держать тебя под вооруженной охраной. Военные умеют улаживать такие проблемы.

Они рассмеялись, и Эндеру пришлось напомнить себе, что Графф просто играет, изображает дружелюбие, ведь все его слова и поступки лживы, направлены на то, чтобы превратить Эндера в эффективную боевую машину. «Я стану тем орудием, в которое вы хотите меня превратить, — подумал Эндер, — но вам не удастся одурачить меня. Я сделаю это потому, что так решил, а не потому, что меня облапошили вы, скользкие ублюдки».

Они достигли Эроса, сами того не подозревая. Капитан показал им пустой экран визуального обзора, а потом наложил на него картинку, снятую в инфракрасных лучах. Буксир висел над планетоидом всего в четырех тысячах километров от него, но Эрос (двадцать четыре километра в диаметре) не был виден, не считая отблеска отраженных солнечных лучей.

Капитан опустил корабль на одну из трех посадочных площадок на орбите Эроса. Он не мог приземлиться прямо на планетоиде: сила тяжести на Эросе была увеличена, и буксир, созданный для перетаскивания грузов в космосе, не смог бы выбраться из гравитационного колодца. Капитан буркнул: «Прощайте», но у Эндера и Граффа настроение от этого не испортилось. Капитану было горько оставлять буксир, а Графф и Эндер чувствовали себя, как заключенные, отпущенные из тюрьмы под честное слово. Перебираясь на челнок, который должен был доставить их на поверхность Эроса, они без конца повторяли перевранные цитаты из кинофильмов, которые всю дорогу крутил капитан. И хохотали как сумасшедшие. Капитан еще больше разозлился и сделал вид, что спит. И тогда, будто только что вспомнив, Эндер задал Граффу последний вопрос:

— Из-за чего мы воюем с жукерами?

— Мне известны десятки предположений, — ответил Графф. — Из-за того, что их система перенаселена и они нуждаются в колониях. Из-за того, что им невыносима одна мысль о существовании во Вселенной другой разумной жизни. Из-за того, что они не считают нас разумными. Из-за того, что одурманены религией или насмотрелись наших фильмов и сочли нас безнадежно агрессивными. Да что угодно.

— А во что верите вы лично?

— Это не имеет значения.

— Я просто хочу знать.

— Должно быть, они общаются друг с другом напрямую, мозг с мозгом. Делят мысли и воспоминания. Зачем им тогда язык? Зачем учиться читать и писать? Как они узнают, что такое чтение и письмо, если столкнутся с ними? Или сигналы? Или числа? Любые средства коммуникации? Это даже не проблема языкового барьера. У них нет языка. Мы использовали все, что могли, пытаясь связаться с ними, но у них нет даже аппаратуры, чтобы принять наши сигналы. Возможно, они все время пытались установить с нами мысленную связь — и не понимали, почему мы не отвечаем.

— Значит, мы воюем просто потому, что не можем поговорить?

— Если чужой не способен рассказать тебе свою историю, можно ли быть уверенным, что он не замышляет убийство?

— Что, если мы оставим их в покое?

— Эндер, не мы это начали — они пришли к нам. И если бы хотели оставить нас в покое, могли сделать это сотню лет назад, перед Первым Нашествием.

— Возможно, просто не понимали, что мы разумны. Возможно…

— Эндер, поверь мне, этот вопрос обсуждался в течение столетия. Никто не знает ответа. И все сводится к одному: если кто-то обречен, пусть, черт побери, это будем не мы. Гены не позволяют нам принять другое решение. Отдельные особи могут жертвовать собой, но раса в целом никогда не решится прекратить свое существование. Поэтому мы уничтожим всех жукеров до последнего, если сумеем. А они, если сумеют, уничтожат всех людей.

— Лично я, — сказал Эндер, — стою за выживание.

— Я знаю, — ответил Графф. — Поэтому ты здесь.

— Вы потратили довольно много времени, не так ли, Графф? Путь, конечно, не близкий, но трехмесячные каникулы — это уже чересчур.

— Я предпочитаю доставлять товар в рабочем состоянии.

— Некоторым людям незнакомо слово «спешка». Да что там, на карте всего лишь судьба мира. Не обращайте внимания, полковник. Поймите наше беспокойство. Мы сидим тут возле анзибля и каждый божий день получаем доклады о продвижении наших кораблей. Война может начаться каждый день. В любую минуту. А он такой маленький мальчик.

— В нем есть величие. Сила духа.

— И, надеюсь, инстинкт убийцы.

— Да.

— Мы тут спланировали для него импровизированный курс обучения. Конечно, он будет принят только с вашего одобрения.

— Я просмотрю его, хотя и не претендую на роль оракула, адмирал Чамраджнагар. Я здесь только потому, что лучше других знаю Эндера. Поэтому не стоит опасаться вмешательства. Меня интересуют только темпы.

— Сколько мы можем сказать ему?

— Не тратьте время на изложение физики межзвездных путешествий.

— Анзибль?

— Я уже рассказал ему об этом и наших кораблях. Упомянул, что они прибудут к месту назначения через пять лет.

— Вы оставили нам совсем немного.

— Можете поговорить с ним о системах вооружения. Ему следует знать достаточно, чтобы принимать разумные решения.

— Ага. Оказывается, и мы можем быть полезны, как мило! Мы предоставили один из пяти компьютеров в полное его распоряжение.

— А что с остальными?

— Компьютерами?

— Нет, детьми.

— Вас доставили сюда, чтобы работать с Эндером Виггином.

— Я просто любопытствую. Вспомните, в разное время все они были моими учениками.

— А теперь они мои ученики. И посвящены в мистерии флота, которых вы, полковник Графф, как солдат, никогда и не касались.

— Звучит так, словно они должны принять сан священнослужителей.

— О да, это религия. Даже те из нас, кто командует через анзибль, познали величие полета среди звезд. Я вижу, что вам не по вкусу мой мистицизм. Уверяю вас, это неприятие только обличает невежество. Очень скоро Эндер Виггин обретет знание; он постигнет изящество призрачного танца среди звезд, и величие, если оно в нем есть, вырвется наружу и откроется всей Вселенной. У вас каменная душа, полковник Графф, но я могу с равной легкостью петь и камню, и другому певцу. Отправляйтесь в свою комнату и распаковывайте вещи.

— У меня нет багажа. Единственное имущество — это форма, которая сейчас на мне.

— У вас ничего нет?

— Мое жалованье перечисляют на счет в банке где-то на Земле. Я давно уже не нуждаюсь в деньгах. Разве что на покупку штатской одежды во время… каникул.

Вы явно не материалист. И все же вы неприятно толсты. Прожорливый аскет. Такое противоречие…

— Когда нервы шалят, я ем. Лишний вес набрал за последние несколько лет.

— Вы мне нравитесь, полковник Графф. Думаю, мы поладим.

— Мне это безразлично, адмирал Чамраджнагар. Я прилетел сюда ради Эндера. Вы не интересуете ни его, ни меня.

Эндер возненавидел Эрос с того момента, как челнок отвалил от буксира. Он маялся на Земле, где полы были плоскими, Эрос же оказался безнадежен. Планетка напоминала грубо обтесанное каменное веретено шести с половиной километров в диаметре в самом узком месте. Поскольку всю ее поверхность занимали солнечные батареи, люди жили внутри поделенных на комнаты тоннелей, которые пронизывали астероид. Замкнутое пространство не беспокоило Эндера; его раздражало, что полы тоннелей отчетливо загибались книзу. Этот изгиб преследовал Эндера с первой минуты, особенно в переходе у самого основания веретена. Не помогало и то, что сила тяжести на Эросе не достигала половины земной; донимала иллюзия, что вот-вот упадешь.

Раздражали пропорции комнат: слишком низкие потолки для таких площадей, слишком узкие переходы. Неудобно жить в таком месте.

А хуже всего было обилие людей. Эндер сохранил смутные воспоминания о городах Земли. Его представлениям о приемлемой численности людей отвечала Боевая школа, где он знал в лицо всех, кто там жил. На Эросе обитало более тысячи человек. Особой скученности, правда, не наблюдалось, хотя много места занимали различные механизмы. Эндера бесило то, что его все время окружали незнакомцы.

Ему не давали заводить знакомства. Он часто видел других учащихся Командной школы, но не посещал ни один класс регулярно, поэтому знал только лица. Порой он сидел на лекциях, но чаще учителя занимались с ним лично, а иногда ему помогал освоить что-нибудь новое один из учеников, но дальше одной встречи их знакомство не заходило. Эндер ел один или с полковником Граффом. Он часто занимался в гимнастическом зале, но всегда с разными группами.

Эндер быстро понял, что его опять изолировали. Но теперь вместо возбуждения в соучениках ненависти им просто не позволяли дружить с ним. Впрочем, он вряд ли смог бы сойтись со здешними мальчишками: все они были намного старше.

А потом Эндер с головой ушел в занятия, учился быстро и хорошо. На астронавигацию и военную историю он набросился, как голодный на хлеб. Абстрактная математика была тяжелее, но он быстро понял, что, решая задачи с пространством и временем, нужно полагаться скорее на интуицию, чем на расчет. Часто он мгновенно принимал правильное решение, обосновать которое мог только после нескольких часов сложных и малоприятных математических преобразований.

А для развлечений существовал расчетчик-имитатор, самая совершенная видеоигра в мире. Учителя и другие ребята шаг за шагом обучали Эндера управлять ею. Сначала, не понимая еще невероятных возможностей машины, он играл только на тактическом уровне, управляя продолжительными маневрами одного корабля-истребителя, пытающегося найти и уничтожить врага. Противник, за которого играла сама машина, был коварен и силен; каждый раз, когда Эндер прибегал к новой тактике, через несколько минут машина обращала новинку против него самого.

На трехмерном голографическом дисплее истребитель выглядел пятнышком света. Вместе с огоньком другого цвета, изображавшим врага, он танцевал, выписывая сложные фигуры в темном кубе с ребром около десяти метров. Контрольная панель была изумительна. Эндер мог развернуть куб и наблюдать с любого ракурса, передвинуть центр, чтобы дуэль разворачивалась вблизи или вдали от него.

По мере того как он учился управлять скоростью и направлением полета, ориентироваться в пространстве, владеть оружием, игра усложнялась. Теперь приходилось сражаться с двумя вражескими кораблями одновременно; в пространстве появлялись препятствия, например облака пыли; приходилось заботиться о топливе и боекомплекте; компьютер стал давать ему четко очерченные задачи, чтобы он научился обходить препятствия и достигать цели.

Когда он освоил игру с одним истребителем, ему позволили принять команду над отрядом из четырех кораблей. Теперь он отдавал приказы электронным командирам четырех кораблей и, вместо того чтобы слепо выполнять указания компьютера, сам определял тактику, выбирал из нескольких целей самую важную, уничтожал или захватывал ее по собственному плану. В любой момент Эндер мог лично принять командование над каждым истребителем; сначала он довольно часто так и делал, но быстро заметил, что тем самым обрекает остальные машины на уничтожение, и, по мере того как игра усложнялась, Эндер все больше времени посвящал командованию отрядом в целом. Он стал выигрывать чаще.

За год пребывания в Командной школе Эндер научился мастерски управляться с имитатором на всех пятнадцати уровнях — от свободного поиска на одном истребителе до командования флотом или группой флотов. Он уже давно понял, что расчетчик Командной школы играл ту же роль, что и боевая комната Боевой школы. Занятия важны, но настоящая форма обучения — это игра. Время от времени приходили люди и смотрели, как он играет. Они никогда не разговаривали, ни слова не произнесут, разве что подскажут что-нибудь особенное. Наблюдатели молча следили, как он решает очередную тактическую задачу, и уходили, как только игра кончалась. «Что вы здесь делаете? — хотелось спросить Эндеру. — Судите меня? Решаете, стоит ли мне доверить боевой флот? Только помните, что я не просил об этом».

Эндер обнаружил, что многое из усвоенного в Боевой школе годится и для расчетчика. Теперь он все время менял ракурс, через каждые пять минут поворачивая куб, чтобы не связывать себя привычкой искать «верх» и «низ». А еще он пытался рассматривать свои позиции с точки зрения противника. Было что-то захватывающее в таком всеобъемлющем контроле над сражением, в возможности наблюдать его с любой точки.

Жаль, что он почти не имел власти над солдатами, которых контролировал компьютер. Они были хороши ровно настолько, насколько позволяла машина. И не более того. Не обладали ни инициативой, ни разумом. Эндеру очень хотелось получить обратно своих взводных командиров, чтобы хоть некоторые эскадры не нуждались в постоянном присмотре.

Под конец первого года Эндер выигрывал у машины все сражения подряд и научился обращаться с расчетчиком так, как будто тот был частью его тела. Однажды, обедая с Граффом, он спросил:

— И это все, на что способна здешняя машина?

— Что именно?

— Я о том, как она играет. Теперь я всегда легко побеждаю. Она что, не может перестраиваться?

— А-а-а.

Казалось, Граффа это не заинтересовало. Но он при любых обстоятельствах оставался невозмутимым. На следующий день все переменилось. Графф исчез, а вместо него Эндеру дали другого компаньона.

Он находился в комнате, когда Эндер проснулся поутру. Он был стар и сидел на полу, скрестив ноги. Эндер выжидательно поглядел на незнакомца, думая, что тот заговорит. Но незнакомец молчал. Эндер встал, принял душ, оделся, предоставив пришельцу молчать, если ему так угодно. Эндер давно усвоил, что, когда происходит неожиданное, задуманное не им, а учителями, простейший способ получить информацию — это не спрашивать, а молчать. Взрослые почти всегда теряли терпение первыми.

Когда Эндер привел себя в порядок и направился к двери, чтобы уйти, незнакомец даже не открыл рта. Но дверь тоже не открылась. Эндер обернулся и стал внимательно рассматривать человека на полу. На вид тому было лет шестьдесят; пожалуй, Эндер не встречал на Эросе людей старше. Щетинистые седые бакенбарды обрамляли лицо, волосы, тоже седые, были очень коротко острижены. Казалось, что кожа лица обвисла; глаза обрамляла сетка складок и морщинок. Старик глядел на Эндера пустым, равнодушным взглядом.

Эндер повернулся к двери и снова попробовал открыть ее.

— Ну ладно, — сказал он, сдаваясь. — Почему дверь заперта?

Старик тупо смотрел на него.

«Так это игра, — подумал Эндер. — Что ж, если они хотят, чтобы я пошел на занятия, дверь откроют. Если нет — не откроют. А мне плевать».

Эндер не любил игр, правила которых неизвестны, а цель ясна только противной стороне. Он отказался играть. И отказался сердиться. Эндер прислонился к двери, расслабился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов — и успокоился. Старик бесстрастно наблюдал за ним.

Видимо, прошло несколько часов. Эндер отказывался говорить, старик притворялся немым идиотом. Уж не сумасшедший ли это, сбежавший из-под опеки медиков, чтобы в комнате Эндера погрузиться в безумные мечты? Но время шло, а никто не подходил к двери, не искал, и Эндер все больше убеждался, что это не случайность. Эндер не собирался уступать старику победу. Чтобы убить время, он начал делать гимнастику. Некоторые упражнения невозможно выполнять без снарядов, но он знал и другие. Например, те, что предписывали курс самозащиты без оружия. Для них Эндеру не требовалось оборудования.

Работая, Эндер кружил по комнате. Он переступал с ноги на ногу, взлетал, прыгал, наносил удары руками и ногами; одно движение вынесло его прямо на старика. Так уже случалось раньше, но в этот раз старик выбросил вперед сухую костлявую руку и захватил ногу Эндера на середине удара. Эндер потерял равновесие и неловко рухнул на пол.

Разъярясь, он тут же вскочил на ноги. Старик сидел спокойно, скрестив ноги, дышал ровно, как будто и не шевелился вовсе. Эндер автоматически принял боевую стойку, но неподвижность противника мешала атаковать. Что ж ему, голову сносить старикашке? А потом объясняйся с Граффом: мол, старик ударил меня, и я обязан был дать сдачи…

Эндер вернулся к упражнениям, старик продолжал наблюдать за ним.

Наконец, усталый и злой из-за того, что потерял день, сидя в четырех стенах, Эндер пошел обратно к своей койке, чтобы взять компьютер. Когда он наклонился, чтобы подобрать компьютер с постели, рука старика схватила его за бедро, а другая грубо вцепилась в волосы. Его перевернули вниз головой. Лицо и плечи Эндера старик прижимал к полу коленом, спина выгнулась дугой, ноги были чуть не вывернуты из суставов. Эндер не мог достать противника руками, не мог согнуться и выскользнуть, ударить его ногой. Меньше чем за две секунды старик победил Эндера Виггина.

— Ладно, — выдохнул Эндер. — Твоя взяла.

Колено незнакомца еще сильнее вдавилось в спину.

— С каких это пор, — спросил мягкий, хрипловатый голос, — ты сообщаешь врагу, что он одержал победу?

Эндер промолчал.

— Я однажды уже застал тебя врасплох, Эндер Виггин. Почему ты не уничтожил меня сразу же? Просто потому, что я казался безобидным? Ты повернулся ко мне спиной. Глупо. Ты ничему не научился. У тебя никогда не было учителя.

Теперь Эндер по-настоящему разозлился и даже не пытался подавить гнев или скрыть его.

— У меня было слишком много учителей, и откуда мне было знать, что один из них окажется…

— Врагом, Эндер Виггин, — прошептал старик. — Я твой враг, первый враг, который сумел перехитрить тебя. Нет лучшего учителя, чем враг. Никто, кроме врага, не раскроет тебе его намерений. Никто, кроме врага, не научит, как уничтожать и покорять. Только враг покажет, где ты слаб. Только враг научит, где он силен. И единственное правило в этой игре таково: делай с врагом все, что сможешь, чтобы он не причинил тебе вреда. Отныне я — твой враг. И твой учитель.

И старик отпустил ноги Эндера. Он все еще прижимал к полу его голову, мальчик не сумел сгруппироваться, и ноги его со стуком ударились об пол. Было очень больно. Потом старик встал и позволил Эндеру подняться.

Тот медленно подтянул ноги, застонав от боли, и приходил в чувство, стоя на четвереньках. Потом его рука метнулась вперед, стремясь захватить ногу врага. Старик сделал шаг назад, и рука Эндера поймала только воздух, в то время как нога учителя уже летела к подбородку мальчика.

Только она не нашла цели. Эндер лежал на спине на полу и, улучив момент, когда учитель оказался в неустойчивом положении из-за неудачного удара, изо всех сил двинул его по второй ноге. Тот рухнул как мешок, но упал достаточно близко, чтобы дотянуться и ударить Эндера в лицо. Мальчик никак не мог поймать ногу или руку учителя, а между тем удары сыпались на его спину и голову. Эндер был меньше, его руки и ноги — короче. Он не мог сломать оборону противника и достать его корпус. Наконец он ухитрился отлететь в сторону и занял удобную позицию у двери.

Старик снова сел на полу, скрестив ноги, но теперь на его лице не осталось и следа прежнего безразличия. Он улыбался.

— Лучше. В этот раз много лучше, мой мальчик. Но медленно. Ты должен управлять флотом быстрее, чем своим телом, иначе те, кем командуешь, все время будут в опасности. Урок усвоен?

Эндер медленно кивнул. Не было места на его теле, которое не болело бы.

— Хорошо, — сказал старик. — Тогда нам больше не придется повторять этот бой. Все остальное — с имитатором. Теперь я буду составлять программы твоих сражений, я, а не компьютер. Я буду изобретать стратегию врага, и ты быстро узнаешь, какие трюки он держит про запас. Запомни, малыш, с этой минуты враг намного умнее тебя. С этой минуты враг сильнее тебя. С этой минуты ты на грани поражения. — Лицо старика снова стало серьезным. — Ты на грани поражения, Эндер, но будешь побеждать. Ты узнаешь, как побеждать врага. Он научит тебя. — Учитель встал. — В этой школе всегда была традиция: старший ученик выбирает себе товарища из числа малышей. Они поселяются в одной комнате, и старший обучает младшего всему, что знает. Они сражаются, они соревнуются, они всегда вместе. Так вот, я выбрал тебя.

Когда старик подошел к двери, Эндер сказал:

— Вы слишком стары, чтобы учиться.

— Не бывает людей слишком старых, чтобы учиться у врага. Я приобрел знания у жукеров и научу тебя.

Старик положил ладонь на замок, дверь приоткрылась. И в этот миг Эндер прыгнул и ударил учителя сомкнутыми ногами в копчик. Ударил так сильно, что отлетел в сторону и еле смог приземлиться на ноги. А старик с криком боли осел на пол.

Он встал медленно, цепляясь за притолоку, с искаженным от боли лицом. Казалось, едва стоял на ногах, но Эндер ему не очень верил. Несмотря на подозрения, старик все же застал его врасплох. Через мгновение Эндер уже валялся у противоположной стены, нос и губы кровоточили: падая, он ударился о койку. Эндер с трудом повернулся и увидел, что старик стоит в дверях, фыркая и потирая поясницу. Потом старик улыбнулся ему.

Эндер улыбнулся в ответ.

— Учитель, — сказал он, — а имя у вас есть?

— Мэйзер Ракхейм, — ответил старик.

И вышел.

С этого дня Эндер проводил время только с Мэйзером Ракхеймом или в одиночестве. Старик редко говорил, но постоянно был рядом — за обедом, на лекциях, у компьютера, в комнате по ночам. Иногда он уходил, но тогда дверь не открывалась до его возвращения. Эндер целую неделю называл учителя Тюремщиком Ракхеймом. Мэйзер откликался на прозвище так же охотно, как и на собственное имя, и не подавал виду, что это хоть сколько-нибудь беспокоит его. Поэтому Эндер довольно быстро сдался.

У нового положения были свои преимущества. Мэйзер показал Эндеру все видеозаписи старых сражений времен Первого Нашествия и картины, рассказывавшие о страшных поражениях земного флота в дни Второго Нашествия.

Это были не обрывки, разбросанные по трижды выхолощенным пропагандистским лентам, а длинные и подробные записи. И важные сражения обычно снимали десятки видеокамер, так что они могли изучать тактику и стратегию жукеров в разных ракурсах. Впервые в жизни учитель показывал Эндеру вещи, до которых тот еще не дошел самостоятельно. Впервые Эндер встретил человека, чей разум восхищал его.

— А почему вы еще живы? — спросил однажды Эндер. — Вы сражались семьдесят лет назад. Но вам не дашь больше шестидесяти.

— Чудеса релятивистики, — ответил Мэйзер. — Они промурыжили меня здесь двадцать лет после битвы, хотя я упрашивал дать мне под команду одно из судов, отправившихся атаковать родные миры и колонии жукеров. Потом до них стало доходить кое-что… насчет действия на солдат напряжения боя.

— А что?

— Тебя слишком мало учили психологии, чтобы понять. Скажу одно: они наконец сообразили, что, хотя я не смогу командовать флотом — умру прежде, чем он достигнет цели, — никто другой так не понимает жукеров. Я единственный, признали они, кто выиграл у жукеров благодаря расчету, а не слепой удаче. Я был нужен им здесь — чтобы учить человека, который будет командовать флотом.

— Поэтому они запихнули вас в корабль, разогнали его до скорости света…

— Я сделал круг и прилетел домой. Очень скучное путешествие, Эндер. Пятьдесят лет в космосе. Фактически для меня прошло всего восемь лет, но они тянулись, как пять столетий. И все это для того, чтобы я мог передать знания тому, кто придет за мной.

— Значит, я должен стать командиром?

— Скажем так, ты на сегодня лучший из тех, на кого можно делать ставку.

— Вы готовите и других?

— Нет.

— Все сходится на мне, так?

Мэйзер пожал плечами.

— Исключая вас. Вы ведь еще живы, не так ли? Почему не вы?

Мэйзер покачал головой.

— Но почему? Вы же побеждали раньше.

— Я не могу командовать. На то есть веские причины.

— Покажите мне, как вы разбили жукеров, Мэйзер.

Лицо учителя окаменело.

— Вы показывали мне все остальные сражения раз десять. Думаю, я наметил пару-другую маневров, которые можно противопоставить прежней тактике жукеров. Но вы не показывали, как на самом деле разбили их.

— Эта запись — один из самых больших наших секретов, Эндер.

— Знаю. Я отчасти восстановил картину по кусочкам. У вас была небольшая группа истребителей, резерв, у них — армада, десятки кораблей-маток и сотни истребителей. Вы атакуете вражеский корабль. Огонь! Взрыв! И тут сцена всегда обрывается. Дальше идут только кадры с морскими пехотинцами, проникающими на корабли жукеров, чтобы найти одни трупы.

Мэйзер улыбнулся.

— М-да, секретность называется. Ладно, пошли посмотрим.

Они были одни в видеозале. Эндер запер дверь.

— Показывайте.

Фильм начинался с той самой сцены, которую Эндер восстановил. Самоубийственная атака Ракхейма, клин истребителей, летящий на главные силы врага, одиночный взрыв, а потом… ничего. Крейсер Мэйзера развернулся, чтобы избежать ударной волны, и нырнул в гущу вражеских судов. Жукеры не открыли огня. Не изменили курса. Два их истребителя столкнулись и взорвались. Совершенно бессмысленная и легко предотвратимая авария. Однако никто и не шевельнулся, чтобы ее избежать.

Мэйзер прокрутил ленту вперед.

— Мы ждали там три часа, — пояснил он. — Никак не могли поверить. Потом корабли Международного флота начали медленно приближаться к армаде противника. Морская пехота пошла на абордаж. Камеры показывали сотни мертвых жукеров — и никаких следов борьбы. Так что, как видишь, — резюмировал Мэйзер, — ты и раньше все знал, все, что стоит знать.

— Да что же произошло?

— Никто толком не знает. У меня есть личное мнение. Но наши ученые хором заявили, что я недостаточно образован, чтобы его иметь.

— Но ведь вы выиграли сражение?

— Я тоже думаю, что это придает вес моим суждениям, но ты же знаешь, как это бывает. Ксенобиологи и ксенопсихолога не могут вынести мысли о том, что офицер флота опередил их, опираясь на чистые догадки. Думаю, что они вдобавок здорово возненавидели меня за то, что, посмотрев эту пленку, провели остаток жизни здесь, на Эросе. Требования безопасности. Нельзя сказать, чтобы они были счастливы.

— Рассказывайте.

— Жукеры не разговаривают. Они обмениваются мыслями; это процесс единовременный, как филотический эффект. Как действие анзибля. Но большинство людей считает, что это именно мыслеобмен, двусторонняя связь, как при использовании языка: я посылаю тебе мысль, а ты мне отвечаешь. Только я в это не верю. Жукеры реагируют на любое изменение ситуации все вместе и слишком быстро. Ты видел наши записи. Жукеры не совещаются, не выбирают наилучший вариант. Каждый корабль действует как часть единого организма. Так ведет себя в бою человеческое тело: различные его органы мгновенно и бездумно исполняют, что им положено. Там нет мысленного диалога между существами — носителями разных мыслительных процессов. Все их мысли появляются вместе и сразу.

— Единая личность? Отдельный жукер просто часть тела, как рука или нога?

— Да. Я не первый, кто высказал такие предположения, но первый, кто в них всерьез поверил. И еще кое-что. Идея настолько детская и глупая, что наши ксенобиологи подняли меня на смех, как только я заикнулся о ней после битвы. Жукеры-то по природе своей жуки. Вернее, не жуки, а муравьи или пчелы. Королева улья и рабочие. У них наверняка было так сотни миллионов лет назад. Конечно, с тех пор многое изменилось, но ведь что-то должно остаться. Совершенно очевидно, что те жукеры, с которыми нам довелось столкнуться, совершенно не способны воспроизводить потомство. И даже если они научились думать вместе, почему бы им не иметь королевы? Не королева ли все еще составляет группы? С чего бы им менять порядок?

— Значит, это королева управляет всеми жукерами?

— У меня есть доказательства. Только наши спецы не хотят их видеть. Этого не было в Первое Нашествие, когда жукеров занимали исследования. Но во второй раз к нам летели колонизаторы. Они собирались устроить на Земле свой новый улей или что там у них.

— И привезли королеву.

— Сейчас я снова покажу тебе несколько записей сражений времен Второго Нашествия, когда они уничтожили наш флот в кометном щите. — Он вызвал на экран изображение армады жукеров. — Попробуй найти корабль королевы.

Было трудно. Эндер долго не мог угадать. Корабли жукеров постоянно двигались. Не обнаруживалось явного флагмана, очевидного нервного центра. Но постепенно, внимательно разглядывая в сотый раз прокручиваемые Мэйзером сцены, Эндер стал понимать, что все движения вражеского флота как бы фокусируются на одном корабле, исходят из одной точки. Она сдвигалась, но направление было очевидным. Эндер наконец смог определить перспективу, тот угол зрения, под которым «я» вражеского флота рассматривало бой. Он показал на корабль.

— Ты это видишь. Я это вижу. Только двое из тех, кто за эти годы успел посмотреть фильм. Но ведь мы правы, не так ли?

— Они сделали так, чтобы корабль ничем не отличался от других.

— Знают, где их слабое место.

— Вы правы. Это действительно королева. Но тогда они должны были сосредоточить всю огневую мощь на вас. Они могли бы смести вас с дороги к чертовой матери.

— Знаю. Но не могу постичь. Не то чтобы они не пытались остановить меня — стреляли, и еще как. Но словно не могли поверить до последней минуты, пока не стало слишком поздно, что я и в самом деле убью королеву. Может, в их мире королев не убивают — только захватывают, снимают с доски. Я сделал то, чего они не ожидали даже от врага.

— И когда она умерла, погибли все остальные.

— Нет, просто отупели, впали в прострацию. На тех кораблях, что мы захватили первыми, жукеры были еще живы. Физически. Но они не двигались, ни на что не реагировали, даже когда наши ученые решили вивисектировать парочку — посмотреть, что из этого получится. А потом, очень быстро, все они умерли. Отсутствие воли к жизни. Когда погибает королева, в их телах не остается ни искры разума.

— Почему они не поверили вам?

— Потому что мы не нашли королеву.

— Ее разорвало в клочья.

— Превратности войны. Сначала выживание, наука — потом. Но сейчас некоторые начинают склоняться к моему мнению. Нельзя долго жить в этом месте и отказываться смотреть в лицо реальности.

— Какой реальности? Причем тут Эрос?

— Эндер, оглянись вокруг. Этот город построили не люди. Нам, например, нравятся потолки повыше. Здесь был аванпост жукеров во времена Первого Нашествия. Они вырезали в скалах свою базу в те дни, когда мы еще и не подозревали об их существовании. Мы живем с тобой в улье жукеров. Мы заплатили за квартиру на многие годы вперед. Здесь погибло больше тысячи морских пехотинцев, пока мы очищали лабиринт, закоулок за закоулком, комнату за комнатой. Жукеры сражались за каждый метр.

Теперь Эндер понимал, почему пропорции комнат казались ему неправильными.

— Я знал, что это место не для людей.

— Это была сокровищница. Знай они, что мы выиграем вторую войну, никогда бы не построили базу. Мы научились управлять гравитацией, потому что они увеличили здесь силу тяжести. Мы умеем теперь использовать солнечную энергию, потому что они зачернили планетку. Собственно, так мы их и обнаружили. В течение трех дней Эрос постепенно исчезал с неба. Мы послали буксир, чтобы выяснить почему. И выяснили. Буксир вел трансляцию, в частности и того, как жукеры взяли судно на абордаж и вырезали команду. Мы видели все до тех пор, пока жукеры не разобрали корабль, а вместе с ним и передатчик. Ошибка с их стороны. Они никогда не нуждались в устройствах для передачи информации, а потому не подозревали, что за ними мог кто-то наблюдать.

— Зачем они перебили команду?

— А почему нет? Для них потерять нескольких членов экипажа — это все равно что ногти остричь. Не о чем беспокоиться. Они, наверное, думали, что лишают нас связи, выключив рабочих на борту буксира. Не подозревали, что уничтожают разумных существ с независимым генетическим будущим. Убийство — пустяк для них. Только умерщвление королевы — преступление.

— Они не ведали, что творили.

— Не нужно оправдывать их, Эндер. Они не знали, что убивают разумных существ, но это не значит, что они не убивали. Мы имеем право защищаться, а единственный способ защиты таков: убей жукера, пока он не убил тебя. За все время войн, за два Нашествия, жукеры убили десятки тысяч живых, мыслящих существ. А мы — только одно.

— Если бы вам не удалось убить королеву, Мэйзер, мы что, проиграли бы войну?

— Шансы были три к двум в пользу жукеров. Думаю, я сумел бы здорово потрепать их флот, прежде чем сгорел бы. Они сильны быстрой реакцией, давят огневой мощью, но и у нас есть кое-какие преимущества. За пультом управления каждого корабля сидит разумное человеческое существо и думает своей головой. Каждый из нас в отдельности способен принимать решения. Жукеры думают быстро, но нас-то больше. Даже когда трусливые и недалекие командиры проигрывали сражения в ходе Второго Нашествия, среди их подчиненных находились такие, кто умудрился нанести флоту жукеров значительный урон.

— Что будет, когда наш флот доберется до места? Опять ударим по королеве?

— Жукеры не стали бы межзвездной расой, будь они исключительно тупы. Эта стратегия могла сработать только раз. Я подозреваю, что нам и близко подобраться не дадут к королевам, разве что мы возьмем штурмом их родную планету. В конце концов, руководство боем вовсе не требует личного присутствия королев. Это только для рождения малышей необходимо личное участие. Второе Нашествие было попыткой основать колонию — королева готовилась заселить Землю. Второй раз старый фокус просто не получится. Нам придется бить их, флот за флотом. И готов поспорить, что, располагая ресурсами дюжины звездных систем, жукеры задавят нас числом в любой битве.

Эндер вспомнил, как сражался с двумя армиями одновременно. «А я-то думал, что учителя жульничают. Когда начнется настоящая война, такого не миновать. И не будет ворот, чтобы смухлевать самому».

— Одно хорошо, малыш: теперь не надо особенно целиться. У нашего оружия большой радиус действия.

— Мы что, больше не используем ядерные заряды, как во время предыдущих войн?

— Доктор Устройство гораздо мощнее. Что ни говори, ядерное оружие было достаточно слабым, чтобы использовать его на Земле один раз. Маленький Доктор не подходит для планеты. Хотел бы я иметь одного во время Второго Нашествия…

— Как эта штука работает?

— Не знаю точно, построить такую не смогу. В фокальной точке встречаются два луча и образуют поле, в котором молекулы не могут держаться вместе. Расклеиваются. Прекращается обмен электронами. До этого уровня тебе физику преподавали?

— Я больше занимался астрофизикой, но знаю достаточно, чтобы понять идею.

— Поле обычно принимает форму сферы и по мере распространения слабеет. Но если по дороге попадается большое скопление молекул, поле «съедает» их и снова набирает силу. Чем больше вражеский корабль, тем проще его уничтожить.

— Значит, каждый раз, когда поле поражает корабль, оно выбрасывает новую сферу…

— И если корабли скучены, начинается цепная реакция, которая рассеивает их в течение минуты. Потом поле исчезает, молекулы снова собираются вместе, и там, где раньше был корабль, возникает куча грязи, насыщенная молекулами железа. Никакой радиоактивности, никаких остатков. Просто грязь. В первом бою, возможно, удастся подманить их поближе, но они быстро учатся. И начнут соблюдать дистанцию.

— Получается, Доктор Устройство — это не снаряд. Из-за угла не выстрелишь.

— Правильно. Да от снарядов теперь мало толку. Мы многому научились у жукеров во время Первого Нашествия, но и они учились у нас, например, тому, как устанавливать Щит.

— Маленький Доктор пробивает Щит?

— Так, как будто его и вовсе нет. Ты не можешь видеть сквозь Щит, будет трудно сфокусировать луч, но генератор защитного поля находится как раз в центре мишени, он излучает… так что нащупать его несложно.

— Почему меня этому никогда не учили?

— Всегда учили. Мы предоставили компьютеру подвести тебя к этому. Твоя забота — выбрать стратегически выгодную позицию и цель. А наведение лучше предоставить корабельному компьютеру. Он управится с Маленьким Доктором.

— Почему его назвали Доктор Устройство?

— Во время разработки прибор окрестили Молекулярным Дисперсионным Устройством. М. Д. Устройство.

Эндер все еще не понимал.

— М. Д. Эти буквы перед фамилией обозначают обычно звание — доктор медицины. М. Д. Устройство — Доктор Устройство. Шутка.

Эндер так и не понял, что тут смешного.

Компьютер перестроили. Эндер мог контролировать перспективу и степень приближения, но исчезла панель управления кораблем. Вместо нее на подлокотнике укрепили пластинку с десятком рычажков непонятного назначения. Кроме того, на спинке стула висел обруч с наушниками и маленьким микрофоном.

Техник, стоявший рядом с объемным дисплеем, быстро объяснил, как пользоваться наушниками.

— Но как я стану управлять кораблями? — спросил Эндер.

Мэйзер объяснил. Эндеру больше не придется самому управлять кораблями.

— Начинается новая фаза обучения. Ты научился работать на всех пятнадцати стратегических уровнях. Теперь сосредоточишься на командовании всем флотом. В Боевой школе ты управлял командирами взводов, теперь у тебя под началом окажутся командиры эскадр. Тебе придано три дюжины человек. С этого дня будешь работать с ними. Научишь принимать разумные тактические решения, узнаешь их сильные и слабые стороны, превратишь в единое целое.

— Когда они придут сюда?

— Уже сидят у своих расчетчиков. Ты можешь связаться с ними через переговорное устройство. Новая панель с рычажками позволит тебе наблюдать за боем с позиции любой эскадры. Это приближение к боевым условиям: в настоящем сражении ты сможешь видеть ровно столько, сколько видят твои командиры.

— Как я могу работать с людьми, которых не вижу?

— А зачем тебе видеть их?

— Чтобы понять, кто они, как думают…

— Ты узнаешь, кто они и как думают, из того, как они будут работать с компьютером. Вряд ли у тебя возникнут проблемы с новой командой. Они ждут твоего слова. Надень наушники и поговори с ними.

Эндер надел на голову обруч.

— Шолом, — прошептали ему на ухо.

— Алаи! — выдохнул Эндер.

— И я, маленький гном.

— Боб!

И Петра, Динк Микер, Безумный Том, Шен, Горячий Супчик, Муха Моло — все-все самые лучшие ребята, что сражались бок о бок с Эндером и против него, все, кому он мог доверять.

— Я не знал, что вы здесь, — сказал он. — Я не знал, что встречу вас.

— Да нас уже три месяца гоняют на здешних имитаторах, — отозвался Динк.

— Ты скоро узнаешь, что я самый приличный тактик в этой компании, — заметила Петра. — Динк пытается тягаться со мной, но у него еще детские мозги.

И они начали работать вместе: командиры эскадр управляли пилотами истребителей, Эндер руководил командирами эскадр. Они освоили много способов взаимодействия — компьютер все время подбрасывал что-то новое и неожиданное. Иногда в их распоряжении была армада; Эндер делил ее на несколько флотов, по три-четыре эскадры в каждом. А бывало, что компьютер выводил на экран всего один корабль-матку и двенадцать истребителей. И Эндер давал трем командирам по четыре машины на брата.

Это была радость, это была игра. Враг-компьютер не блистал умом, и они все время выигрывали, несмотря на ошибки и недоразумения. За три недели совместных занятий Эндер сумел еще лучше узнать их. Динк с блеском выполняет любой приказ, но слаб в импровизации. Боб не справляется с большими группами кораблей, а дай ему два-три судна, развалит строй противника благодаря мгновенной реакции. Алаи показал себя таким же сильным стратегом, как и сам Эндер; можно доверить ему половину флота, дав расплывчатые инструкции.

Чем лучше Эндер понимал их, тем быстрее находил им роль в бою, тем эффективнее мог их использовать. Компьютер выводил на дисплей первоначальную позицию. В этот момент Эндер узнавал, какими силами располагает, где они, где противник. Он тратил всего несколько минут на то, чтобы вызвать командиров эскадр, разбросать их по кораблям и объяснить задание. По ходу боя Эндер перескакивал с позиции одного командира на позицию другого, наблюдал, вносил предложения, координировал их действия. Поскольку каждый видел только свой участок боя, приказы Эндера могли казаться бессмысленными, но ребята научились доверять ему. И получив команду отступать, отступали, потому что знали: либо они оказались под ударом, либо отступление каким-то образом подставит под удар врага. Они также усвоили, что, воздерживаясь от приказов, Эндер оставляет дела на их усмотрение. Не отвечай их стиль ведения боя положению вещей, Эндер просто не остановил бы на них свой выбор.

Доверие было полным, флот действовал быстро и слаженно. В конце третьей недели Мэйзер показал Эндеру записи последних сражений, только с точки зрения противника.

— Вот так вы атаковали. Тебе это ничего не напоминает? Ну, например, скорость реакции?

— Мы похожи на флот жукеров…

— Вы сравнялись с ними в скорости. И еще, посмотри-ка вот сюда.

Эндер смотрел, как эскадры входят в бой, маневрируют, ведут атаку под era руководством, но не просто выполняют инструкции, а импровизируют, крутят неожиданные, лихие трюки, финтят, заманивают врага в ловушки, часто меняют тактику. Он не видел такого оперативного блеска в действиях флота жукеров.

— Королева улья, королева жукеров, очень умна, но она может сосредоточиться одновременно только на ограниченном круге проблем. А твои командиры эскадр могут приложить незаурядные мозги к решению конкретной задачи, а задачи им дает тоже человек неглупый. Так что есть у нас, есть преимущества. Хорошее, пусть и не идеальное, оружие, сносная скорость, а главное — полное тактическое и стратегическое превосходство. Зато за жукерами останется превосходство численное, и с каждым сражением они будут узнавать все больше, усваивать нашу тактику и применять ее.

Эндер ожидал выводов.

— Поэтому, Эндер, отныне мы начнем готовить тебя всерьез. Компьютер запрограммирован на моделирование ситуаций, которые могут возникнуть при настоящих сражениях с жукерами. Мы использовали как базу их тактику времен Второго Нашествия. Но чтобы компьютер не повторял бездумно одно и то же, я буду управлять вражеским флотом. Сначала ты столкнешься с легкими задачами и, вероятно, быстро с ними справишься. Учись. Потому что я всегда буду опережать тебя на шаг, ставить все более и более сложные препятствия, чтобы вынудить тебя работать на пределе возможностей.

— А если вы перестараетесь?

— У нас мало времени. Ты должен учиться так быстро, как только можешь. Пока я летел к звездам, чтобы продлить жизнь и встретиться с тобой, моя жена и дети умерли, а внуки состарились, и, когда я вернулся, нам не о чем было говорить. Меня отрезали от всего, что я любил в этой жизни, от всего, что я помнил и знал, заперли в катакомбах, построенных чужаками, чтобы я сидел здесь и учил мальчиков воевать. Все они подавали блестящие надежды вначале, и все ломались под конец. Я учу, учу, но никто не может научиться. Ты тоже подаешь надежды, но вдруг и в тебе зреют зерна поражения. Моя задача, Эндер, заключается в том, чтобы искать их. И уничтожить тебя, если я смогу. И поверь мне, Эндер, если тебя можно уничтожить, я это сделаю.

— Значит, я не первый.

— Нет, конечно, не первый. Но последний. Если ты не справишься, мы просто не успеем подготовить замену. Я надеюсь на тебя, потому что ты последний из тех, на кого можно надеяться.

— А другие? Командиры эскадр?

— Кто их них может занять твое место?

— Алаи.

— А если честно?

У Эндера не нашлось ответа.

— Я не особенно счастливый человек, Эндер. Но человечество не планировало сделать нас счастливыми. Оно хочет, чтобы мы сумели защитить его. Выживание — прежде всего, а счастье — как получится. Так что, Эндер, я надеюсь, что во время занятий ты не будешь надоедать мне жалобами на скуку. Получай, сколько можешь, удовольствия от работы, но помни: работа — главное, учеба — главное, а победа — все, потому что без победы не будет ничего. Верни мне умершую жену, Эндер, только тогда ты получишь право жаловаться.

— Но я не собираюсь…

— Все впереди, Эндер, потому что я постараюсь стереть тебя в порошок. Я не остановлюсь ни перед чем и забуду о милосердии, ибо, когда ты столкнешься с жукерами, они придумают такое, что мне и не снилось, а сострадание к людям неведомо им.

— Ты не сможешь победить меня, Мэйзер.

— Неужели?

— Я сильнее тебя.

Мэйзер улыбнулся.

— Посмотрим, Эндер.

Мэйзер разбудил его задолго до наступления утра, часы показывали без двадцати четыре; у Эндера шумело в голове, подгибались ноги, когда он брел по коридору.

— Кто поздно ложится и поздно встает, — пропел Мэйзер, — глупеет, и слепнет, и мало живет.

Эндеру снилось, что жукеры анатомируют его. Только вместо того чтобы вскрывать тело, они отрезали кусочки памяти, выводили на экран и пытались в них разобраться. Очень странный был сон, и Эндер никак не мог стряхнуть его с себя, пока шел по тоннелям к расчетчику-имитатору. Жукеры мучают его во сне, а наяву за ним тенью ходит Мэйзер. И между ними не остается места отдыху. Эндер заставил себя проснуться. Очевидно, Мэйзер не лгал, когда обещал любой ценой сломать его. Устраивать игру, когда Эндер так устал и хочет только спать, — следовало ожидать такого простого и дешевого трюка. Ну нет, сегодня это не сработает.

Он устроился в кресле напротив компьютера, надел обруч с наушниками и услышал, что все командиры эскадр уже собрались и готовы. Врага еще не было видно, поэтому он разделил людей на два отряда и начал разыгрывать сражение, командуя обеими армиями сразу, чтобы проэкзаменовать командиров. Сначала ребята были медлительны, потом разошлись и заиграли в полную силу.

И тут куб потемнел, изображения кораблей исчезли, дисплей подернуло туманом — и все изменилось. У ближнего края куба Эндер увидел зеленые огни, складывавшиеся в очертания трех кораблей-маток земного флота. Значит, на каждом двенадцать истребителей. Всего — тридцать шесть. Враг, давно уже заметивший присутствие людей, построился, образовав шар, полый шар с единственным кораблем посредине. Эндер улыбнулся. Его не проведешь, это не корабль королевы. Численное превосходство было у жукеров: примерно два к одному, — но их корабли стояли теснее, чем следовало бы. Доктор Устройство скоро покажет им, как они не правы. Эндер выбрал один из больших кораблей и заставил его изображение мигнуть. Потом сказал в микрофон:

— Алаи, этот — твой. С тобой — Петра и Влад, делай с ними что хочешь.

Он быстро раскидал людей по местам, оставив три истребителя в запасе — для Боба.

— Проскользни по стене, Боб, и зайди к ним в тыл. Если погонятся за тобой, возвращайся к главным силам, не нарывайся. Если нет — заберись куда-нибудь, откуда можно быстро ударить, когда потребуется. Алаи, построй своих и атакуй плотной массой, нацелься в одну точку. Не стреляй, пока я не скажу. Это только маневр.

— Мы легко сделаем их, Эндер.

— Если легко, почему бы нам не быть осторожными? Я хочу, чтобы в этом бою мы не потеряли ни единого корабля.

Эндер сбил резерв в две тесные группы и приказал им прикрывать Алаи с дальнего расстояния. Боб уже вылетел с экрана, Эндер время от времени подключался к нему, чтобы знать, где он там летает.

Алаи тем временем затеял тонкую игру с противником. Он построил корабли клином и повел на разведку. Как только клин приближался, корабли жукеров отступали, как бы пытаясь заманить его в центр шара, к одинокому судну. Алаи ускользал в сторону. Жукеры внимательно следили за его маневрами, отступая, как только он подходил близко, и выравнивая строй, когда он сворачивал.

Тычок, поворот, скольжение вдоль поверхности шара, поворот, финт, еще тычок, и тут Эндер отдал приказ:

— Давай внутрь, Алаи.

Клин рванулся вперед, а его командир прокомментировал распоряжение:

— Ты же знаешь, что они впустят меня внутрь, окружат, а потом съедят живьем.

— Давай, только обходи кораблик посредине.

— Как прикажете, босс.

Конечно, шар начал смыкаться. Эндер поторопил резервы. Вражеские корабли сгрудились ближе к правой стороне шара, той, куда подходил резерв.

— Атакуйте их скопление, — приказал Эндер.

— Это опровергает четыре тысячелетия военной истории, — заметил Алаи, исполняя приказ. — Нормальные люди атакуют там, где враг слабее.

— До поры компьютер «забыл» о возможностях нашего оружия. Такое сработает только раз, но давай сделаем это красиво, Алаи. Пали!

Алаи открыл огонь. Результат превзошел все ожидания. Один корабль, два, дюжина… все подряд взрывались, ослепительно вспыхивая по мере того, как поле пожирало, судно за судном, плотное скопление.

— В сторону, — приказал Эндер.

Цепная реакция не захватила суда на другой стороне шара, но тот, кто командовал ими, явно пребывал в растерянности, и корабли оказались легкой добычей. О тех, кто попытался ускользнуть, позаботился Боб. Сражение закончилось. Все оказалось проще недавних упражнений.

Когда Эндер сказал об этом Мэйзеру, тот пожал плечами:

— Это имитация настоящего нашествия. Первого сражения, когда жукеры еще не будут знать о наших возможностях. А вот дальше придется попотеть. И не принимай всерьез эту победу. У меня уже готовы для тебя неприятные неожиданности.

По десять часов в день Эндер занимался с командирами эскадр. Не со всеми сразу. Он менял группы, давая ребятам по несколько часов передышки. Настоящие, большие сражения разыгрывались с перерывом в два-три дня и, как обещал Мэйзер, стали намного тяжелее. Противник оставил попытки окружить Эндера и больше никогда не использовал тесные построения, чтобы избежать цепной реакции. И каждый раз случалось что-нибудь неожиданное и непонятное. Иногда в распоряжении Эндера оказывался лишь один большой корабль и восемь истребителей; однажды пришлось пробиваться сквозь сеть укреплений в поясе астероидов; противники оставляли замаскированные ловушки, одиночные корабли, взрывавшиеся, когда кто-нибудь подлетал достаточно близко. Эндер начал терять корабли.

— Ты не имеешь права нести потери! — кричал на него Мэйзер после одного такого боя. — Когда начнется настоящая война, у тебя не будет такой роскоши, как неограниченный запас судов! Придется обходиться теми, что ты привел с собой, и ничего больше. Привыкай выигрывать с минимумом потерь.

— До сих пор я не потерял зря ни одного корабля, — возразил Эндер. — И как я смогу побеждать, если страх перед потерями свяжет мне руки?

Мэйзер улыбнулся.

— Прекрасно, Эндер. Ты кое-чему научился. Но в реальном сражении старшие офицеры и, будь они неладны, гражданские кричат и не такое. Кстати, если бы компьютер знал свое дело, он поймал бы тебя вот здесь и от эскадры Тома остались бы рожки да ножки.

И они занялись разбором боя. Завтра на занятиях Эндер объяснит командирам эскадр то, что показал Мэйзер, и в следующий раз они сработают лучше.

Раньше они думали, что готовы, что сплотились в одну команду. Но теперь, пройдя через настоящие испытания, они еще больше поверили друг в друга, упивались боем. Ребята рассказывали Эндеру, что свободные от игры все равно приходят и наблюдают. Эндер представлял, каково это — сидеть среди друзей, которые радуются, хохочут, замирают от неожиданности, хлопают в ладоши. Наверное, это здорово отвлекает, но как бы ему хотелось… Он не был так одинок, даже когда целыми днями плавал на плоту по маленькому озеру. Мэйзер Ракхейм стал для Эндера учителем, спутником, но не другом.

Эндер молчал об этом. Ведь Мэйзер объяснил, что нечего ждать жалости, что его личные неурядицы никого не волнуют. Впрочем, большую часть времени они не волновали и самого Эндера. Он сосредоточился на игре, пытаясь постигнуть все, что только можно. Научиться достойно отвечать жукерам, даже если они окажутся умнее, чем ожидают на Земле. Он жил прошедшими и будущими сражениями, видел их во сне и наяву и погонял подчиненных так нещадно, что время от времени получал отпор.

— Послушай, ты слишком добр к нам, — говорил Алаи. — Я удивлен, что ты не рычишь на нас всякий раз, когда мы не проявляем полного совершенства всюду и везде. Если будешь и дальше так баловать, мы, пожалуй, поверим, что ты нас любишь.

Несколько ребят прыснули в микрофоны. Эндер, конечно, уловил иронию и ответил долгим молчанием. А когда заговорил, ни слова не сказал в ответ на жалобу.

— Все сначала. Повторите все сначала, и на этот раз без жалости к себе.

Они повторили маневр, и все получилось как надо.

Но по мере того как росло доверие ребят к Эндеру-командиру, рушилась их дружба, принесенная из Боевой школы. Ребята все больше притирались — друг к другу, а не к нему, делились тайнами — со своими. Эндер был их учителем, их командиром, требовательным и таким же далеким, как для него Мэйзер Ракхейм.

Ну что ж, от этого они только лучше сражались. А Эндера ничто не отвлекало от работы.

По крайней мере пока он бодрствовал. Каждый вечер, уплывая в сон, он все еще додумывал детали игры. Но по ночам ему мерещилось другое, совсем другое. Часто он видел медленно разлагавшийся труп Великана, но не плоский, двухмерный, раскрашенный компьютерный труп. Все было настоящим — даже слабый запах смерти, еще висевший в воздухе. Все изменялось, искажалось в его снах. В маленьком селении, выросшем под ребрами Великана, теперь жили жукеры. Они серьезно отдавали ему честь, как гладиаторы, приветствовавшие Цезаря, прежде чем умереть для его развлечения. В этом сне он не испытывал ненависти к жукерам и даже не пробовал искать королеву, которую — Эндер это точно знал — прятали от него.

Он всегда быстро уходил от тела Великана, а когда добирался до игровой площадки, дети всегда были там, глумливые и хищные, всегда носящие знакомые личины. Иногда Питера или Бонзо Мадрида, порой Стилсона и Бернарда. Но чаще, куда чаще у кровожадных чудовищ оказывались лица Алаи и Шена, Динка и Петры, а несколько раз он встречал среди них Валентину. Во сне он сталкивал ее в воду и топил. Она билась в его руках, боролась, чтобы вынырнуть, потом успокаивалась и застывала. Он вытаскивал ее из озера, бережно укладывал на плот. Валентина лежала там, с окаменевшим заострившимся лицом. Он кричал и плакал над ней. Повторял снова и снова, что это была игра, игра, что он только играл!..

Мэйзер Ракхейм тряс его за плечо.

— Ты кричал во сне, — сказал он.

— Извините, — ответил Эндер.

— Ерунда. Тебе опять пора в бой.

Постепенно расписание становилось плотнее. Им приходилось сражаться дважды в день, и Эндер свел занятия к минимуму. Когда остальные отдыхали, он крутил до одурения записи прошлых сражений, пытаясь обнаружить промахи, угадывая, что будет дальше. Часто он был полностью готов к тем новшествам, которые использовал враг, реже его заставали врасплох.

— Мне кажется, что ты жульничаешь, — заявил он однажды Мэйзеру.

— Да?

— Ты наблюдаешь за моими занятиями. Видишь, над чем мы работаем. И конечно, готов ко всему, что я могу сделать.

— Большая часть того, что ты видишь, — компьютерная имитация, — ответил Мэйзер. — А компьютер запрограммирован применяться к твоим приемам только после того, как они однажды использованы в бою.

— Значит, жульничает компьютер.

— Эндер, тебе нужно выспаться.

Но он не мог спать. Каждую ночь все дольше лежал с открытыми глазами в ожидании тревожного, неглубокого сна и часто просыпался. Чтобы думать об игре или избавиться от сновидений — он и сам не знал. Кто-то словно управлял его снами, заставляя возвращаться в худшие воспоминания, жить в них, как в реальности. Ночной мир был настолько четок и осязаем, что дни теперь казались сном. Он начал бояться, что утратит ясность мысли, что усталость одолеет его во время игры. Эндер всегда «просыпался» в первую секунду сражения. «Но если разум ускользнет от меня, разве я замечу?» — думал он.

А усталость сказывалась. Теперь в каждом сражении он терял один-два истребителя. Несколько раз врагу удавалось спровоцировать Эндера, найти его слабые места. Порой бесконечные маневры настолько выматывали Эндера, что победу приносила не столько стратегия, сколько везение. Мэйзер, просматривая игру, с презрением говорил:

— Посмотри сюда. Ну зачем ты сделал это?

И Эндер возвращался к ребятам, пытаясь ободрить их, но иногда не мог скрыть разочарования: они были слабы, они ошибались.

— Порой мы все делаем ошибки, — прошептала ему Петра однажды. Это была мольба о помощи.

— Мы не должны их делать, — обрезал Эндер.

Если она и получит помощь, так не от него. Он учитель, а друзей пусть поищет среди остальных.

А потом случилось так, что сражение чуть не закончилось катастрофой. Петра завела свои войска слишком далеко. Она подставилась и поняла это в тот момент, когда Эндера не было с ней. За несколько секунд от ее эскадры осталось только два истребителя. Эндер подключился, понял, что происходит, отдал приказ, Петра как будто не слышала. Ее истребители бессмысленно топтались на месте, словно ожидая, когда их тоже собьют.

Эндер сразу осознал, что Петра пошла вразнос, не выдержала давления. Блестящий командир, она играла чаще, чем кто бы то ни было, и получала самые тяжелые задания. Но сейчас не было времени беспокоиться о Петре или терзаться угрызениями совести. Он приказал Безумному Тому принять команду над истребителями, а сам бросился спасать положение; позиция Петры была ключевой, и теперь все планы Эндера полетели к чертям. Если бы жукеры не ошалели от радости и не кинулись сломя голову закреплять полученное преимущество, Эндер мог бы и проиграть. А так Шену удалось заставить противника сомкнуть строй и подставиться. Цепная реакция несколько уравняла шансы. Безумный Том бросил две машины в образовавшийся прорыв, сея хаос в рядах неприятеля. Оба истребителя были сбиты. Шен тоже потерял все свои машины, но за это время Муха Моло зашел жукерам в тыл и положил конец сражению.

А потом Эндер сидел и слушал, как Петра пытается прорваться к микрофону и кричит:

— Скажите ему, что мне очень жаль. Я так устала, просто не могла думать, совсем не могла, скажите Эндеру, мне жаль.

Она пропустила несколько занятий, а вернулась уже другой — утратила прежнюю остроту и отвагу. То, что делало ее блистательным тактиком, ушло. Эндер теперь мог использовать ее только на рутинной работе в мелких операциях. Петра не была дурой. Она понимала, что происходит. Но она знала также, что у Эндера не оставалось выхода, и прямо ему это сказала.

Итак, Петра сломалась, а она была далеко не самой слабой из командиров эскадр. Он воспринял это как предупреждение: нельзя наваливать на ребят непосильную ношу. Теперь, вместо того чтобы использовать человека каждый раз, когда требовалось его мастерство, Эндер заставлял себя вспоминать, как часто тот сражался. Они нуждались в отдыхе, а потому Эндер иногда ходил в бой с командирами, которым доверял куда меньше. Снимая груз с других, он наваливал его на себя.

Как-то ночью он проснулся от боли. Подушка взмокла от крови, соленый вкус стоял во рту. Пальцы дрожали.

Он понял, что во сне грыз собственный кулак. А кровь все еще текла.

— Мэйзер, — окликнул он.

Ракхейм проснулся и вызвал врача.

Пока доктор обрабатывал рану, Мэйзер проворчал:

— Мне все равно, что и как ты ешь, Эндер, Самоедство не вызволит тебя из школы.

— Я спал, — ответил Эндер. — И я не хочу покидать Командную школу.

— Хорошо.

— Другие, те, что не смогли…

— Ты о чем?

— Те, что до меня. Ваши ученики, которые не справились. Что стало с ними?

— Они просто не справились. Вот и все. Мы не наказывали их, если ты об этом. Они просто отправлялись домой.

— Как Бонзо?

— Бонзо?

— Он уехал домой?

— Не как Бонзо.

— А как? Что с ними случалось? Ну, когда они ломались?

— Почему это интересует тебя?

Эндер не ответил.

— Никто из них не забирался так далеко. Ты сделал ошибку с Петрой. Но она оправится. И потом Петра — это Петра, а ты Эндер Виггин.

— Она — часть меня. Она делала меня.

— Ты не сорвешься, Эндер. По крайней мере, в ближайшее время. Ты побывал в кое-каких переделках, но выпутался. Ты не знаешь пределов своей выносливости, но, если уже достиг их, значит, ты куда слабее, чем мне показалось сначала.

— Они умерли?

— Кто?

— Те, кто не сумел.

— Нет, не умерли. Боже мой, малыш, это же только игра, не больше.

— Думаю, Бонзо умер. Мне это приснилось прошлой ночью. Я вспоминал, как он выглядел, когда я размозжил ему лицо головой. Наверное, вогнал носовой хрящ прямо в мозг. У него кровь шла из глаз. Он умер на месте.

— Это же только сон.

— Мэйзер, я не хочу, чтобы мне снилось такое. Я боюсь спать. Я все время думаю о том, чего не хочу вспоминать. Снова и снова прокручиваю всю жизнь, как запись. Кто-то хочет, чтобы я вгляделся в самые ужасные моменты моей жизни.

— Мы не можем накачать тебя лекарствами, если ты на это надеешься. Жаль, что тебе снятся плохие сны. Может быть, оставлять на ночь свет?

— Да не смейтесь надо мной! — крикнул Эндер. — Я боюсь, что схожу с ума.

Доктор закончил перевязку, и Мэйзер отпустил его.

— Ты действительно этого боишься? — спросил Мэйзер.

Эндер подумал и усомнился.

— Во сне, — сказал он, — никогда не знаешь, ты ли это.

— Странные сны, Эндер, это предохранительный клапан. Впервые в жизни ты работаешь с полной отдачей. Ну, и тело ищет пути компенсации, вот и все. Ты теперь большой мальчик. Пора перестать бояться ночи.

— Хорошо, — проговорил Эндер и решил больше никогда не рассказывать Мэйзеру о своих снах.

Дни шли, и каждый день он сражался. Эндер втянулся в рутину саморазрушения. Появились боли в желудке. Доктор посадил его на диету, но вскоре он вовсе потерял аппетит.

— Ешь, — говорил Мэйзер, и Эндер автоматически подносил ложку ко рту. Но если не принуждали, он не ел.

Еще двое командиров эскадр сломались, как раньше Петра, поэтому остальным приходилось работать еще больше. Теперь у противника всегда было трехкратное или четырехкратное превосходство. Жукеры изменили тактику; когда дело оборачивалось худо для них, они быстро отступали, перегруппировывались, затягивали бой, надеясь выехать на численном превосходстве. Сражения тянулись все дольше и дольше. Иногда проходили часы, прежде чем ребятам удавалось распылить последний корабль противника. Эндер начал подменять усталых и задерганных командиров свежими и отдохнувшими прямо в ходе сражения.

— Знаешь, — сказал ему однажды Боб, перехватывая команду над оставшимися четырьмя истребителями Горячего Супчика, — эта игра уже не доставляет мне прежнего удовольствия.

В один прекрасный день, когда Эндер муштровал командиров, комната вдруг потемнела, и он очнулся на полу. Лицо было в крови: он ударился о подлокотник и панели управления.

Его перенесли на кровать, и три дня он сильно болел. Ему виделись сны, но даже во сне он понимал: это все не настоящее. То мерещилось, что он видит Валентину или Питера. Порой это были его друзья из Боевой школы, порой — жукеры-вивисекторы. Однажды он увидел как наяву, что полковник Графф склонился над ним и шепчет утешения, как заботливый отец. Но когда Эндер проснулся, рядом был только враг, Мэйзер Ракхейм.

— Я не сплю, — сказал Эндер.

— Вижу, — ответил Мэйзер. — Долго же ты спал. Кстати, у тебя сегодня бой.

Эндер встал, и сражался, и победил. Но второго сражения в тот день не было, и ему разрешили лечь пораньше. Когда он раздевался, руки тряслись.

Ночью ему почудились чьи-то осторожные прикосновения. Бережные, нежные. Он словно бы слышал голоса:

— Ты не был добр к нему.

— Меня об этом никто не просил.

— Как долго он продержится? Он гибнет.

— Достаточно долго. Скоро конец.

— Неужели?

— Еще несколько дней, и он сможет отдохнуть.

— Несколько дней, а он уже не держится на ногах.

— Не страшно. Сегодня он сражался лучше, чем вчера.

Призрачные голоса, похоже, принадлежали полковнику Граффу и Мэйзеру Ракхейму. Но сон есть сон, могут померещиться самые дикие вещи. Эндер окончательно уверился, что спит, когда услышал:

— Не могу этого вынести, не могу смотреть на то, что делается с ним.

А второй голос ответил:

— Я знаю. Я тоже люблю его.

А потом ему пригрезились Валентина и Алаи, которые похоронили его. Он стал холмом, высох изнутри, и жукеры построили в нем городок, как раньше это случилось с Великаном.

Сны. Только сны. Только в снах его любили и жалели.

Он проснулся, и снова сражался, и победил. И опять сон, и опять видения. Пробуждение, победа, сон… Границы между явью и сном стерлись. И это его не беспокоило.

А потом наступил его последний день в Командной школе, хотя Эндер об этом не подозревал. Когда он проснулся, Мэйзера Ракхейма не было в комнате. Он принял душ, оделся, сел на койку и стал ждать, когда Мэйзер вернется и откроет дверь. Но Мэйзер не появлялся. Эндер подошел к двери и толкнул ее ладонью. Дверь отворилась.

Неужели Мэйзер случайно выпустил его на свободу этим утром? Никто не заставлял есть, заниматься или спать. Свобода. Но вот беда, он не знал: как ею распорядиться? Может, найти командиров эскадр, встретиться с ними, лицом к лицу, но где они живут? Не иначе как километрах в двадцати… Поэтому, поблуждав немного по тоннелям, Эндер отправился в столовую и позавтракал. Рядом сидело несколько морских пехотинцев, отпускавших сальные шутки, половины которых Эндер просто не понял. Потом он пошел к расчетчику, работать. Просто не мог больше ничего придумать.

Мэйзер ждал его. Эндер медленно вошел в комнату. Понурый и усталый, он слегка шаркал ногами при ходьбе.

— Ты проснулся, Эндер? — спросил Мэйзер.

В комнате было много посторонних. Эндер не знал, кто они такие, но не дал себе труда спросить. Стоит ли спрашивать? Все равно не скажут… Он сел в кресло, пробежал рукой по панели, подхватил обруч с наушниками…

— Эндер Виггин, — сказал Мэйзер. — Пожалуйста, обернитесь. Сегодняшняя игра требует объяснений.

Эндер повернулся. Оглядел людей, столпившихся сзади. Многих он видел впервые. Некоторые были в штатском. Эндер заметил Андерсона и удивился: что он здесь делает? Кто же руководит Боевой школой? Взгляд выхватил Граффа, и Эндер сразу вспомнил озерцо в лесу под Гринсборо. И захотел домой. «Увези меня домой! — мысленно попросил он Граффа. — Во сне ты говорил, что любишь меня. Увези меня!»

Но Графф только кивнул ему; это было не обещание, а приветствие. Андерсон и вовсе прикидывался, что его не узнал.

— Пожалуйста, слушай внимательно, Эндер. Сегодня твой последний экзамен в Командной школе. Наблюдатели должны оценить твою подготовку. Если они мешают тебе, мы можем показать им сражение на другом экране.

— Они могут остаться.

«Последний экзамен. После него я, наверное, смогу отдохнуть».

— Чтобы испытание было честным, не повторяло пройденного и содержало нечто оригинальное, в игру введен новый элемент. Сражение развернется вокруг планеты. Это подстегнет врага и заставит тебя импровизировать. Пожалуйста, сосредоточься на игре.

Эндер подозвал Мэйзера поближе и спросил:

— Я первый, кто забрался так далеко?

— Победишь — будешь первым. Это все, что я волен сказать.

— А я волен слушать.

— Можешь дерзить сколько угодно, завтра. А сейчас, пожалуйста, займись делом. Давай не будем портить картину. Как ты думаешь разобраться с планетой?

— Нужно послать кого-то на обратную сторону, чтобы не действовать вслепую.

— Правильно.

— И сила тяжести будет влиять на двигатели: легче лететь вниз, чем вверх.

— Да.

— Сработает ли Маленький Доктор против планеты?

Мэйзер нахмурился.

— Даже жукеры во время нашествий не трогали гражданское население. Не знаю, разумно ли будет использовать стратегию, которая может повлечь за собой, скажем так, ответную реакцию.

— Единственное новшество — это планета?

— Ты помнишь хоть один бой, где бы я использовал против тебя только один новый трюк? Будь уверен, Эндер, я тебя сегодня не пожалею. Нельзя подсовывать флоту второсортный товар. Уж я постараюсь, Эндер, это не поддавки. Держи в голове все, что знаешь о себе и жукерах. Может, что и получится.

Мэйзер вышел.

Эндер проговорил в микрофон:

— Вы здесь?

— Все, — отозвался Боб. — Немножко поздновато для утренних занятий, не так ли?

Значит, им не сказали. Эндер с минуту тешил себя идеей намекнуть ребятам, насколько важен для него этот бой, а потом решил не забивать им головы лишней информацией.

— Извините, ребята. Я проспал.

Они рассмеялись. Не поверили ему.

Эндер заставил их повторить парочку сложных маневров, чтобы разогреть перед сражением. Потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы обрести ясность мышления, сосредоточиться на командовании. Так, реакция хорошая, руки не дрожат, мозги работают. «Или мне кажется, что они работают?»

Корабли исчезли. Куб потемнел. Эндер ждал, когда появится позиция. «Что случится после того, как я сдам экзамен? Другая школа? Еще год (или больше?) изматывающих тренировок, год в полной изоляции, в роли марионетки, неспособной распоряжаться собственной жизнью». Он с трудом припомнил свой возраст. Одиннадцать. Сколько лет прошло с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать? Сколько дней? Он уже находился в Командной школе, но каким был последний день рождения? Он не помнил. Наверное, просто не заметил, пропустил. Как и все, кроме, пожалуй, Валентины.

Он ждал начала игры. Вот бы проиграть эту партию, провести ее плохо и бездарно, чтобы его отстранили от подготовки. И отправили домой, как Бонзо. «Бонзо уехал в Картахену. А мне нужно предписание отбыть в Гринсборо. Победа означает продолжение. Поражение — путь домой».

«Нет, так нельзя, — сказал он сам себе. — Я нужен им, и, если проиграю, мне некуда будет возвращаться».

Но он не верил в это, точнее, заставлял себя верить, а в глубине души сомневался в своей необходимости. Нервозность Мэйзера — еще один трюк. Еще один способ помешать ему отдохнуть. Ничего не делать… долго-долго…

Посреди экрана возник вражеский строй, и усталость Эндера сменилась отчаянием.

Соотношение сил — тысяча к одному. Куб просто светился зеленым, столько было вражеских кораблей. Они держались группами, но не стояли на месте — постоянно двигались, меняли позицию, носились через весь экран вроде бы бесцельно. Эндер не мог найти щель для атаки: только что свободный путь тут же оказывался закрытым, а рядом появлялся другой; строй, казавшийся уязвимым, неуловимо менялся, и к нему уже невозможно было подойти. Планета висела в нижнем углу экрана, и, судя по всему, за ней, вне пределов видимости, затаилось еще столько же кораблей противника.

Его собственный флот состоял из двадцати кораблей-маток. При каждом корабле — четыре истребителя. Он знал эту модель: машины медлительны, старомодны, и радиус действия их Маленького Доктора вполовину меньше, чем у поздних вариантов. Восемьдесят истребителей против пяти, а может быть, и всех десяти тысяч вражеских кораблей.

Эндер слышал в наушниках тяжелое дыхание ребят, а еще он слышал, как в комнате, за его спиной, кто-то из наблюдателей тихо и длинно выругался. Было приятно знать, что хоть один из взрослых заметил, что это нечестный экзамен. Впрочем, какая разница? Честность не входит в условия игры — это ясно. Они не дали ему ни малейшего шанса. «Я прошел через все это, а они, оказывается, даже и не думали выпускать меня».

Он вспомнил, как злобная компания Бонзо обступила его, угрожая. Тогда ему удалось пристыдить Бонзо, заставить сражаться один на один. Здесь это не сработает. И он не сможет удивить врага, как бывало со старшими мальчиками в боевой комнате. Мэйзер знает его возможности вдоль и поперек.

За спиной наблюдатели покашливали и ерзали. Наверное, уже начали понимать, что Эндер в растерянности.

«Мне теперь все равно, — думал Эндер. — Можете играть дальше. Вы не дали мне ни одного шанса, зачем же мучиться? Совсем как в Боевой школе, когда они напоследок заставили меня сражаться с двумя армиями сразу».

И стоило воспоминанию всплыть у него в голове, как в наушниках зазвенел голос Боба:

— Помните, что вражеские ворота — внизу!

Муха Моло, Горячий Супчик, Влад, Самосвал и Безумный Том рассмеялись в ответ. Они тоже вспомнили.

И Эндер расхохотался. Ведь это, в самом деле, смешно. Взрослые, такие строгие, такие серьезные, и дети, подыгрывающие им, верящие — до тех пор, пока взрослые не заходят слишком далеко, не наваливают слишком тяжелый груз. Тогда дети вспоминают, что это всего лишь игра. «Гори огнем, Мэйзер Ракхейм. Мне все равно, сдам я экзамен или нет. Плевал я на правила. Если ты начал жульничать, я отвечу тем же. Тебе не помогут подлые приемы — я первым покажу, что такое подлый прием».

Тогда, в Боевой школе, он победил, потому что, не обращая внимания на противника и собственные потери, атаковал вражеские ворота.

А вражеские ворота — внизу.

«Если я нарушу правило, мне не быть командиром. Я стану слишком опасен. Не придется больше играть. А это и есть победа».

Он быстро зашептал в микрофон. Ребята приняли команду над своими группами и построили истребители клином, нацелившись на ближайшее скопление вражеских кораблей. Враг не старался отогнать их, наоборот, клин был гостеприимно пропущен внутрь. «Заходи ко мне в гости», — сказал паук мухе. «Мэйзер принял в расчет, что жукеры уже научились уважать меня, — подумал Эндер. — И я выигрываю время».

Эндер нырнул вперед. Север, восток, вниз, вперед, направо. Каждый из бесцельных вроде бы маневров на шаг приближал его к планете. Наконец вражеские корабли начали смыкать кольцо. И тут строй Эндера взорвался. На месте четкого клина образовался хаос. Восемьдесят истребителей ныряли в любую щель, палили куда попало, лишь бы пробиться сквозь скопление вражеских судов.

Через несколько минут, однако, Эндер снова шепнул что-то в микрофон, и два десятка оставшихся истребителей сомкнули клин, уже за спиной основных сил противника. Они понесли ужасные потери, но пробились и покрыли больше половины расстояния до вражеской планеты.

«Враги, наверное, уже поняли, — подумал Эндер. — Наверняка до Мэйзера дошло, что я делаю. Или он никак не может поверить, что я решусь на такое? Тем лучше для меня».

Маленький флот Эндера метался из стороны в сторону, вилял; время от времени несколько истребителей вылетали из строя, будто для атаки, но тут же возвращались обратно. Враг смыкал ряды, подтягивая к планете рассеянные по космосу группы. Жукеры не хотели рисковать. Стена смыкалась за спиной Эндера, чтобы он не смог прорваться в открытый космос.

«Замечательно, — подумал Эндер. — Ближе, еще ближе. Цып, цып, цып, мои милые».

Потом он отдал приказ, и его истребители начали падать камнем к поверхности планеты. Это были космические корабли, которые не могли пройти сквозь атмосферу: они сгорели бы. Но Эндер и не собирался достигать атмосферы. Едва начав падать, истребители стали наводить Маленького Доктора на цель. На планету.

Один, два, семь истребителей сбито. Это все игра, чет-нечет. Подберется ли хоть один из его кораблей достаточно близко? Мишень большая, целиться не надо, только подойти. «Мне нужна только одна минута, чтобы Доктор Устройство начал реакцию».

Эндеру пришло в голову, что компьютер, наверное, не знает, как показать, что будет с планетой, попавшей под удар Маленького Доктора. Что ж тогда делать? Кричать «пах-пах, ты убит»?

Эндер убрал руку с панели и наклонился в кресле, чтобы лучше видеть происходящее. Планета все приближалась, по мере того как истребители втягивало в гравитационный колодец. Да, конечно, она уже в радиусе действия, просто компьютер не знает, как с этим справиться.

И тут поверхность планеты, занимавшая к тому времени пол-экрана, начала пузыриться. Мгновенно появившиеся вулканы изрыгали огонь в небеса. Волна камней обрушилась на истребители. Эндер попытался представить, что происходит сейчас внутри планеты. Ему стало нехорошо. Поле растет и растет, молекулы разбегаются, но им некуда деться…

Спустя три секунды планета взорвалась, превратилась в облако яркой пыли, в разбухающий пылевой шар. Первыми погибли истребители Эндера, их экраны гасли один за другим; теперь компьютер мог показывать только перспективу, которая открывалась с борта оставшихся по ту сторону вражеского флота кораблей-маток. Все получалось так, как он и предвидел. Сфера росла очень быстро, настигая тесно сбившиеся вражеские корабли. Вместе с огненной пылью на них летел Маленький Доктор, не такой уж маленький теперь. Поле распыляло корабли на молекулы, превращая их в яркое пятно света.

Огонь заполнил почти весь экран имитатора и остановился. Нескольким вражеским судам удалось ускользнуть. Уцелели и большие корабли Эндера. Но там, где был огромный вражеский флот и планета, которую он защищал, не осталось ничего. В пустоте висело облако пыли, медленно сгущавшееся, по мере того как сила тяжести брала свое. Оно казалось белым от жара и крутилось волчком. А еще оно было куда меньше прежнего. Большая часть массы планеты превратилась в пыль и улетела в открытый космос.

Оглушенный радостными воплями ребят, Эндер стащил обруч с наушниками и только тогда понял, что в комнате, где он находится, так же шумно. Люди в форме обнимались, хлопали друг друга по плечам, смеялись, кричали что-то непонятное; кто-то плакал; несколько человек стояли на коленях или лежали на полу — Эндер понял, что они молятся. Что происходит? Бред какой-то. Они должны были рассердиться.

Откуда-то из толпы вынырнул полковник Графф и подошел к Эндеру. Слезы текли по его щекам, но он улыбался. Графф наклонился, протянул руки и, к удивлению Эндера, обнял его, подхватил и закружил по комнате, шепча:

— Спасибо тебе, спасибо тебе, Эндер. Сам Бог послал нам тебя, Эндер.

Он осторожно опустил его на пол. Тогда остальные тоже начали подходить, поздравлять, пожимать руку. Он никак не мог понять, что происходит. Так он все-таки прошел? Это его победа, они тут ни при чем. Он сжульничал, нарушил правила. Почему они ведут себя так, будто он выиграл честно?

Люди расступились, пропуская Мэйзера Ракхейма. Он подошел к Эндеру и протянул руку.

— Это был тяжелый выбор, малыш. Все или ничего. Конец нам или конец им. Но Бог знает, не было у нас другого способа победить. Поздравляю. Ты разбил их, теперь все кончено.

«Все кончено. Я разбил их». Эндер не понимал.

— Я разбил тебя.

Мэйзер рассмеялся. Его хохот заполнил комнату.

— Эндер, ты никогда не играл со мной. Да ты вообще не играл с тех пор, как я стал твоим врагом.

Нет, Эндер совсем не воспринимал соли шутки. Он выиграл множество партий, и это дорого ему обошлось. Он начал выходить из себя.

Мэйзер положил руку ему на плечо. Эндер сбросил ее. Мэйзер перестал улыбаться и сказал:

— Эндер, последние несколько месяцев ты командовал нашим флотом. Это было Третье Нашествие. Никаких игр, только настоящие сражения. И воевал ты с жукерами. Выиграл все битвы, а сегодня разбил их у родной планеты, где была королева, королевы всех колоний; они все были там, и ты стер их в порошок. Они никогда больше не нападут на нас. Ты сделал это. Ты, Эндер.

Настоящее. Не игра. Мозг Эндера был слишком утомлен, чтобы переварить сообщение. Те точки света в пустоте оказались настоящими кораблями, которые он бросал в бой, уничтожал. И он взорвал, распылил на молекулы настоящую планету. Эндер прошел сквозь толпу, не слушая поздравлений, избегая протянутых для пожатия рук, отгородившись от их слов, их радости. Он вернулся в свою комнату, разделся, забрался на койку и заснул.

Он проснулся. Кто-то тряс его за плечо. Минута ушла на то, чтобы узнать их. Графф и Ракхейм. Эндер повернулся к ним спиной.

— Дайте поспать.

— Эндер, мы хотим поговорить с тобой, — сказал Графф.

Эндер перекатился обратно.

— На Земле крутили видеозапись сражения весь день и всю ночь.

— Весь день и всю ночь?

Получается, что он сутки проспал. Или нет?

— Ты герой, Эндер. Все видели, что ты совершил. Ты и твои ребята. Думаю, нет на Земле правительства, которое уже не наградило тебя самым высоким орденом.

— Я их всех убил? — спросил Эндер.

— Всех — кого? — удивился Графф. — Ах, это ты о жукерах? Да, всех. А что?

Мэйзер наклонился поближе.

— На то и война.

— Все королевы погибли. Значит, я убил их детей, всех.

— Они сами решили свою судьбу, когда напали на нас. Это не твоя вина, Эндер. Это должно было случиться.

Эндер схватил Мэйзера за воротник комбинезона, повис на нем, притянул лицо Мэйзера к себе.

— Я не хотел убивать всех! Я никого не хотел убивать! Я не убийца. Вам нужен был не я, ублюдки поганые, вам нужен был Питер, но вы заставили меня, вы обманом втянули меня в это.

Он плакал, потеряв самообладание.

— Конечно, мы обманули тебя. В этом-то все и дело, — сказал Графф. — Иначе ты бы просто не справился. Понимаешь, мы зашли в тупик. Нам нужен был человек, способный на сопереживание, человек, который научился бы думать, как жукеры, понимать и принимать их. Нам нужен был человек, умеющий завоевать любовь и безоглядное доверие подчиненных. Чтобы штаб работал, как единая совершенная машина. Но человек, наделенный даром сопереживания, не может стать убийцей. Не может побеждать любой ценой. Если бы ты знал, ты бы не победил. А будь ты из породы людей, которых ничто не остановит, ты бы не понял жукеров, не понял бы совсем.

— И это мог быть только ребенок, Эндер, — добавил Мэйзер Ракхейм. — Ты мобильнее меня, лучше соображаешь. Я слишком стар и осторожен. Ведь ни один достойный человек, знающий, что такое война, не может отправиться в бой со спокойной душой. Но ты не знал. Мы сделали все, чтобы ты не знал. Ты был беспечен, молод и умен. Ты родился для того, чтобы побеждать.

— На этих кораблях были пилоты.

— Да.

— Я приказывал людям идти и умирать и даже не знал, что делаю.

— Они знали, Эндер, знали и шли. Они… им было за что сражаться.

— Вы никогда не спрашивали меня! Вы не сказали мне ни слова правды! Ни о чем!

— Ты стал оружием, Эндер. Как ружье, как Маленький Доктор. Оружие должно быть в рабочем состоянии, ему незачем знать, в кого оно стреляет. Целились мы. Мы несем ответственность. И если что-то вышло не так, виноваты тоже мы.

— Потом поговорим. — Эндер закрыл глаза.

Мэйзер Ракхейм снова потряс его.

— Не спи, Эндер. Есть очень важное дело.

— Вы покончили со мной, — сказал Эндер. — А теперь оставьте меня в покое.

— Мы для того сюда и пришли, — ответил Мэйзер. — Мы пытаемся рассказать. Тебя не оставят в покое, не надейся. Там внизу они все с ума посходили. Собираются начать новую войну. Америка заявляет, что страны Варшавского Договора хотят напасть на нее, а русские твердят то же самое про Америку. Жукеры только сутки как мертвы, а мир уже вернулся к той сваре, что была до нашествия. И всем чертовски нужен ты. Величайший полководец за всю историю человечества, чтобы у людей было знамя. Все хотят заполучить тебя. Американцы, Гегемония. Все. Кроме русских. Русские хотят, чтобы ты умер.

— Прекрасно, — пробормотал Эндер.

— Мы должны увезти тебя отсюда. По всему Эросу бродят русские морские пехотинцы, а приказы им, между прочим, отдает русский Полемарх. В любой момент здесь может начаться резня.

Эндер снова повернулся к ним спиной. На сей раз они оставили его в покое. Но Эндер не уснул. Он лежал и слушал, что они скажут дальше.

— Этого я и боялся, Ракхейм. Ты слишком давил на него. Их аванпосты могли и подождать. Нужно было дать пару дней, чтобы он отдохнул, оправился.

— И ты туда же, Графф? Тоже пытаешься решить, как я мог это сделать лучше? А ведь не знаешь, что произошло бы, поведи я себя иначе. И я не знаю. Никто не знает. Я поступил так, как считал разумным, и это сработало. Вот что главное — сработало. Запомни этот способ защиты, Графф. Тебе он тоже пригодится.

— Прости.

— Я не знаю, что с ним произошло. Полковник Лики утверждает, что, возможно, мальчик уже не оправится, но я не верю ему. Эндер слишком силен. Победа значила для него все, а он победил.

— Не говори мне о силе. Парню одиннадцать. Пусть он отдохнет, Ракхейм. В конце концов, ничего еще не взорвалось. Мы можем поставить часовых у его двери.

— Лучше поставить их у другой двери, подальше. Пусть думают, что он там.

— Как хочешь.

Они ушли. А Эндер заснул.

Время шло, не касаясь Эндера, разве что изредка нанося ему удары. Однажды он проснулся оттого, что на его руку что-то очень сильно, болезненно давило. Он потрогал сгиб локтя: из вены торчала игла. Эндер хотел выдернуть ее, но не сумел. Силы не хватило. Потом он проснулся в темноте и слышал, как люди что-то бормочут и ругаются над его головой. В ушах еще отдавался грохот, который прогнал сон, но почему-то Эндер не помнил его.

— Включите свет, — произнес чей-то голос.

В другой раз Эндер проснулся оттого, что кто-то тихо плакал у его постели.

Возможно, прошли сутки, или неделя, или месяц, если судить по снам. Он прожил несколько жизней во сне. Снова через глаз Великана, через детскую площадку, через множество смертей, множество убийств… А в лесу все время слышался шепот: «Ты должен был убить детей, чтобы добраться до Конца Мира». Эндер пытался ответить: «Я не хотел никого убивать. Никто не спрашивал меня, хочу ли я убивать». Но лес только смеялся над ним. А когда он прыгал с утеса за Концом Мира, его часто подхватывала не туча, а истребитель.

Машина уносила его к перевалочной точке около родной планеты жукеров, принуждая снова и снова смотреть, как огненный смерч, реакция, запущенная Маленьким Доктором, пожирает планету. А истребитель подлетал все ближе, и Эндер глядел, как жукеры взрываются, превращаются в свет, а потом в кучку грязи. И королева, окруженная детьми. Только она почему-то еще была мамой, и к ней прижималась Валентина, а вокруг толпились все ребята из Боевой школы. У одного из них было лицо Бонзо. Он лежал на земле, кровь текла из носа и глаз. Он твердил: «У тебя нет чести». И всегда в конце сна появлялись зеркало, или лужа воды, или гладкая металлическая обшивка корабля — что-нибудь, отражающее лицо. Сначала это всегда было лицо Питера, кровь струилась по подбородку, и хвост змеи показывался изо рта. А потом оно превращалось в его собственное, старое и печальное, а в глазах скрывалась скорбь за миллионы и миллионы погибших, но это были его глаза, и Эндер против них ничего не имел.

В призрачном мире Эндер пережил множество жизней за пять дней, что длилась Война Лиги.

Когда он проснулся снова, кругом царила тьма. Где-то вдалеке гремели взрывы. Он прислушался и различил тихие шаги.

Эндер скрутил заднее сальто и в полете выбросил руку вперед, чтобы поймать того, кто крался к нему. Ухватился за одежду, рванул противника вниз, на пол, готовый убить, если потребуется.

— Эндер, это я, это же я!

Он узнал голос, который пришел из воспоминаний вековой давности.

— Алаи.

— Шолом, недомерок. Что это ты, пытался убить меня?

— Да. Подумал, что ты пришел убить меня.

— Я просто боялся разбудить. Ну что ж, инстинкт самосохранения в порядке. А Мэйзер говорил, что ты превратился в овощ.

— Я пытался. А что это там грохочет?

— Война. Наш сектор перекрыли, чтобы с нами ничего не случилось.

Эндер подтянул ноги и попытался сесть, но не смог. Слишком болела голова. Он сощурился от боли.

— Не садись, Эндер. Все в порядке. Похоже, мы побеждаем. Не все солдаты из стран Варшавского Договора поддержали Полемарха. Многие перешли на нашу сторону, когда Стратег сказал им, что ты поддерживаешь Международный флот.

— Я спал.

— Ну так он солгал. Или не солгал. Ты ведь не строил во сне изменнических планов? Русские перебежчики рассказали, что, когда Полемарх приказал найти и убить тебя, его самого чуть не убили. Что бы они ни думали о других людях, Эндер, тебя любят. Весь мир смотрел записи наших сражений. Видео крутили день и ночь. Я сам смотрел, слышал, как ты отдаешь приказы. Это все там, ничего не вырезали. Хорошее кино. Ты мог бы сделать карьеру в Голливуде.

— Не думаю.

— Да я шучу. Эй, ты можешь в это поверить? Мы выиграли войну! Так рвались вырасти, выучиться, чтобы сражаться в ней, а оказалось, что мы не играли, а сражались. Мы, дети, Эндер. Это были мы. — Алаи рассмеялся. — Вернее, это был ты. Ох и молодец же ты! Без дураков! Я до сих пор не понимаю, как ты вытащил нас в последний раз. Но вытащил. Ты был молодец.

Эндер заметил, что Алаи говорит о нем в прошедшем времени. Он был молодец.

— А теперь, Алаи?

— Ты все еще самый лучший.

— В чем?

— В… во всем. Миллионы солдат готовы идти за тобой на край Вселенной.

— Я не хочу идти на край Вселенной.

— А куда ты хочешь идти? Они последуют за тобой.

«Я хочу домой, — подумал Эндер, — только не знаю, где теперь мой дом».

Разрывы прекратились.

— Послушай, — сказал Алаи.

Они прислушались. Дверь отворилась. Кто-то стоял в проеме. Кто-то маленький.

— Все кончилось, — прошептал Боб.

И как бы подтверждая его слова, вспыхнул свет.

— Привет, Боб.

— Привет, Эндер.

Следом вошла Петра, рука об руку с Динком. Все трое приблизились к постели Эндера.

— Кто победил?

— Мы, Эндер, — ответил Боб. — Ты же там был.

— Он не настолько сдвинулся, Боб. Он спрашивает, кто победил только что. — Петра взяла Эндера за руку. — На Земле заключено перемирие. Они там неделю торговались. И все-таки решили принять предложение Локи.

— Он же не знает о предложении Локи…

— Да там все сложно, но главное, что Международный флот остается, а страны Варшавского Договора из него выходят. Их морские пехотинцы возвращаются домой. Думаю, русские согласились потому, что славянские рабы взбунтовались. Впрочем, пострадали все. Пятьсот человек погибли в космосе, а на Земле все еще хуже.

— Гегемон подал в отставку, — сообщил Динк. — Они там внизу все умом тронулись. Да черт с ними.

— Ты в порядке? — спросила Петра и положила руку на лоб Эндера. — Ты нас здорово напугал. Они говорили, что ты спятил. А мы сказали, что это они все спятили.

— Я таки спятил, — ответил Эндер. — Но все в порядке.

— Когда ты это понял? — спросил Алаи.

— Когда принял тебя за убийцу и решил прикончить первым. Видимо, я просто убийца по природе своей. И все-таки лучше быть живым, чем мертвым.

Все покатились со смеху, а Эндер расплакался и обнял Боба и Петру — они были ближе.

— Я так скучал. Так хотел вас видеть.

— Особенно когда мы разваливались на части, — съехидничала Петра и чмокнула его в щеку.

— Вы были великолепны, — признал Эндер. — Просто тем, в ком я сильнее всего нуждался, пришлось туго. Глупо с моей стороны.

— Теперь все в порядке, — сказал Динк. — Да и не стряслось с нами ничего такого, что не могли бы вылечить пятидневные потемки посреди гражданской войны.

— Я теперь больше не командир, правда? — спросил Эндер. — Я не хочу командовать людьми.

— Тебе не надо никем командовать, — ответил Динк. — Но нашим командиром ты останешься навсегда.

Они помолчали немного.

— Что мы теперь будем делать? — задумался Алаи. — Война с жукерами окончена, гражданская война на Земле — тоже. Что же мы станем делать?

— Мы же дети, — фыркнула Петра. — Они, наверное, погонят нас в школу. Это закон такой. Ты обязан ходить в школу, пока тебе не исполнится семнадцать.

И все расхохотались. Они смеялись до тех пор, пока слезы не потекли по щекам.

Озеро было гладким и спокойным — ни волн, ни ряби. Два человека сидели рядом в креслах на причале. У самого конца пирса к балке был привязан маленький деревянный плотик. Графф зацепил ногой веревку и подтянул его, затем отпустил и стал смотреть, как он отплывает, повинуясь невидимому течению, потом опять подтянул.

— Ты похудел.

— Нервное напряжение увеличивает вес, оно же его снимает. Я представляю собой сложное химическое соединение.

— Должно быть, тебе пришлось худо.

Графф вздохнул.

— Не особенно. Я знал, что меня оправдают.

— А мы не были уверены. Они там с ума посходили. Жестокое обращение с детьми, убийство, допущенное по небрежности. Видеозаписи гибели Стилсона и Бонзо Мадрида — довольно-таки жуткое зрелище. Когда один ребенок убивает другого…

— Меня спасли именно видеозаписи. Обвинение манипулировало фрагментами, а мы показали все подряд. И тогда стало ясно, что Эндер не зачинщик. Обвинения потеряли почву. Я заявил, что делал необходимое для сохранения человеческой расы и у меня получилось. Потом мы заставили судей согласиться с тем, что обвинение проиграет дело, если не докажет одно: Эндер смог бы выиграть войну без подготовки в нашей школе. Вот и все. Списали на военное время.

— Знаешь, Графф, это большое облегчение для нас. Случалось, мы ссорились, и я знаю, что обвинение использовало записи наших разговоров против тебя. Но к тому времени я уже знал, что ты был прав с самого начала. Даже хотел выступить свидетелем защиты.

— Я знаю, Андерсон. Мои адвокаты рассказывали.

— И что ты будешь делать теперь?

— Понятия не имею. Прихожу в себя. За это время у меня накопилось несколько лет неиспользованных отпусков. Могу отдыхать, сколько заблагорассудится. А еще у меня по разным банкам валяется чертова уйма денег — жалованье. Могу жить на проценты. Подумываю, не стать ли бездельником. Звучит заманчиво. Однако я быстро устаю от безделья. Представь, мне предложили должность президента, три разных университета предложили! Они там считают, что я учитель. А когда я говорю, что в Боевой школе занимался только игрой, пожимают плечами и не верят. Но есть и другое предложение, поинтереснее.

— Посредник?

— Теперь, когда войнам пришел конец, пора приниматься за прежние игры. Это будет не работа, а сплошные каникулы. В Лиге всего двадцать девять команд. Смешно. Вдобавок после стольких лет наблюдения за нашими летающими ребятишками футбол для меня выглядит, как первенство среди улиток.

Они рассмеялись. Графф снова вздохнул и подтянул ногой маленький плот.

— Этот плот. Ты, конечно, не можешь на нем плавать.

Графф покачал головой.

— Его построил Эндер.

— Ах да. Ты же его сюда привозил.

— Все это хозяйство переписано на его имя. Я проследил за тем, чтобы он получил награду. Он никогда не будет нуждаться в деньгах.

— Если они позволят ему вернуться, чтобы воспользоваться ими.

— Никогда не позволят.

— Несмотря на то что Демосфен требует его немедленного возвращения?

— Демосфен больше ничего не требует.

Андерсон поднял бровь.

— Что бы это значило?

— Демосфен ушел в отставку. Навсегда.

— Ты что-то знаешь, старый хрыч. Пари держу, ты знаешь, кто Демосфен.

— Кто был Демосфеном.

— Расскажи.

— Нет.

— Графф, ты становишься неприятен.

— Я всегда таким был.

— Расскажи хотя бы почему. Многие из нас думали, что когда-нибудь Демосфен станет Гегемоном.

— У него никогда не было никаких шансов. Нет, толпа собранных Демосфеном кретинов-политиков никогда не убедит Гегемона вернуть Эндера на Землю. Никогда. Мальчик слишком опасен.

— Да ему же только одиннадцать. Нет, уже двенадцать.

— И потому он еще более опасен. Его так легко контролировать. Во всем мире имя Эндера произносят с восхищением, страхом и любовью. Бог-ребенок, чудотворец, мальчик, державший в руках судьбу человечества. Убийца. Любой кандидат в тираны будет стремиться заполучить его, поставить во главе своей армии, чтобы все остальные либо перебежали на его сторону, либо в ужасе сдались. Если Эндер вернется на Землю, он захочет отдохнуть, прожить мирно остаток своего детства. Но они не оставят его в покое.

— Понятно. Кто-то объяснил это Демосфену.

— Наоборот, — усмехнулся Графф. — Демосфен объяснил это одному человеку. Одному типу, который при помощи Эндера смог бы не только захватить власть над Землей, но и примирить людей со своей властью.

— Кто это?

— Локи.

— Но именно Локи убедил всех, что Эндеру лучше пока оставаться на Эросе.

— Видимость всегда обманчива.

— Это слишком сложно для меня, Графф. Дайте мне игру. Хорошие честные правила. Судей. Старт и финиш. Победителей и проигравших. А потом пусть все идут по домам — к женам и детям.

— Слушай, подбрасывай мне время от времени пару билетиков на самые интересные матчи.

— Ты не собираешься уходить в отставку?

— Нет.

— Тебя переводят в аппарат Гегемонии, да?

— Я новый министр по делам колоний.

— Они таки начали.

— Начнем, как только получим доклады от разведчиков из бывших колоний жукеров. Придем на готовенькое; плодородная почва, дома, заводы — все на месте, только жукеры мертвы. Очень удобно. Мы отменяем законы, ограничивающие рост населения.

— Которые все ненавидят лютой ненавистью.

— А всех этих третьих, и четвертых, и пятых мы посадим на корабли и отправим к известным и неизвестным мирам.

— Ты думаешь, люди поедут?

— Еще как… Они всегда едут. Всегда находятся желающие. Те, кто хочет построить новую жизнь в новом мире. Лучшую.

— А почему, черт возьми, новой жизни не быть лучшей?

Сначала Эндер верил, что его привезут на Землю, как только все немножечко успокоится. Но все уже успокоилось, год назад как успокоилось, и теперь стало совершенно ясно, что никто не хочет его возвращения, что легче использовать в политических интересах имя и миф, чем живого, не очень уживчивого мальчика из плоти и крови.

И еще был треклятый военный суд над полковником Граффом. Тщетно адмирал Чамраджнагар пытался помешать Эндеру смотреть. Эндер тоже получил чин адмирала, и это был один из редких случаев, когда он воспользовался новыми привилегиями. Так что он внимательно просмотрел видеозаписи драк со Стилсоном и Бонзо Мадридом, видел все, включая фотографии трупов крупным планом, слышал, как психологи и юристы решают, убийство это или самозащита. Эндер составил свое мнение на этот счет, но его никто не спрашивал. Процесс ставил под удар его самого. Обвинитель оказался слишком умен, чтобы напасть на Эндера открыто, но пытался выставить его извращенцем, мерзавцем, сумасшедшим убийцей.

— Не обращай внимания, — сказал Мэйзер Ракхейм. — Политиканы боятся тебя, но им не удастся запачкать твою репутацию. Это произойдет только лет через тридцать, когда тобой займутся историки.

Эндеру была безразлична его политическая репутация. Внешне бесстрастный, он следил за процессом и забавлялся в душе. «Я убил во время войны десять миллиардов жукеров, таких же живых разумных существ, как люди, они и не думали начинать новую атаку… и никто не считает это преступлением».

Убийства висели на нем свинцовым грузом, и смерти Стилсона и Бонзо были не тяжелее и не легче прочих.

Итак, придавленный страшным бременем, Эндер тянул пустые месяцы, ждал, когда мир, который он спас, разрешит ему вернуться домой.

Один за другим друзья неохотно покидали его, улетали вниз, к домам и семьям, чтобы быть встреченными как герои в своих родных городах. Эндер всегда смотрел трансляции этих встреч: он был тронут похвалами Эндеру Виггину, который научил их всему, научил и привел к победе. Но стоило им заикнуться о возвращении Эндера, как эту часть пленки вырезали, чтобы просьба не была услышана.

Какое-то время единственным занятием на Эросе были уборка и ремонт после кровавой Войны Лиги и прием сообщений с бывших боевых, а теперь просто космических кораблей, исследовавших колонии жукеров.

Но сейчас на Эросе все по уши ушли в работу, а в тоннелях толпилось больше народу, чем во время войны. Эрос превратился в пункт сбора колонистов, готовых заселить опустевшие миры жукеров. Эндер помогал местному персоналу, насколько ему позволяли. Взрослые как-то упускали из виду, что этот двенадцатилетний мальчик и в мирное время может проявить себя с тем же блеском, что и на войне. Но Эндер был терпелив и не сердился, когда им пренебрегали, он научился вносить предложения и проталкивать свои планы через тех немногих взрослых, что прислушивались к нему. Его не интересовала слава, а только результат.

Единственное, чего он не мог выносить, это преклонения колонистов. Он научился избегать тех тоннелей, где они жили, потому что его всегда узнавали — весь мир теперь знал его в лицо, — и кричали от радости, и обнимали, и поздравляли, и показывали детей, названных в его честь, и говорили, что он так молод, даже сердце щемит, что они не винят его в убийствах, что это не его вина, что он еще совсем ребенок.

Он прятался от них как только мог.

Впрочем, от одного колониста ему не удалось скрыться.

В тот день он улетел с Эроса, отправился на челноке к новой станции межзвездного запуска, где учился чинить корпуса кораблей в открытом космосе. Чамраджнагар выговаривал ему, что офицерам не подобает работать руками, но Эндер рассмеялся и сказал, что та профессия, которую он освоил, больше не пользуется спросом, пора осваивать новую.

Его вызвали через радиопередатчик в шлеме скафандра и сказали, что его хотят видеть, как только он вернется на корабль. Эндер не хотел никого видеть, а потому не торопился. Он кончил монтировать щит для корабельного анзибля, вытащил свой крюк, пролетел вдоль борта корабля и нырнул в люк.

Она ждала его прямо у дверей раздевалки. Мгновение он злился, что эти мерзавцы впустили колонистку туда, где он надеялся быть один, потом поднял глаза и понял, что, стань эта молодая женщина девочкой, он бы узнал ее.

— Валентина.

— Привет, Эндер.

— Что ты здесь делаешь?

— Демосфен вышел в отставку. Я улетаю с первым транспортом в колонию.

— Дорога займет пятьдесят лет.

— Два года по корабельному времени.

— Но если ты захочешь вернуться, все, кого ты знаешь на Земле, давно уже будут мертвы.

— Я подумала об этом. Но надеялась, что кое-кто из знакомых на Эросе полетит со мной.

— Я не собираюсь жить на планете, которую мы украли у жукеров. Я хочу только вернуться домой.

— Эндер, ты никогда не вернешься домой. Я позаботилась об этом, прежде чем улетела.

Он молча смотрел на нее.

— Я говорю это тебе сейчас. Если ты хочешь ненавидеть меня, будешь хотя бы знать почему.

В маленькой каюте, отведенной Эндеру на межзвездной станции, она все объяснила. Питер хотел, чтобы брат вернулся на Землю, чтобы Совет Гегемонии гарантировал ему защиту.

— Видишь ли, Эндер, на сегодня дела обстоят так, что подобное решение отдало бы тебя полностью в руки Питера. Половина Совета, виляя хвостом, бросается исполнять его желания. А те, кто не превратился еще в домашних зверюшек Локи, опасаются противоречить ему.

— Они знают, кто он?

— Да. Широкая публика не в курсе, но в верхах знают. Это больше не имеет значения. У него слишком много власти, чтобы кого-нибудь беспокоил его возраст. Он делал невероятные вещи, Эндер.

— Я заметил, что договор, который все подписали год назад, носит его имя. Договор Локи.

— Это был прорыв. Питер предложил свою идею через друзей-политиков, и Демосфен поддержал его. Этого-то он и ждал — возможности соединить влияние Демосфена на толпу и власть Локи над умами интеллигенции, чтобы сделать что-нибудь стоящее. Он предотвратил жестокую войну, которая могла тянуться десятилетиями.

— Он хочет стать государственным деятелем?

— Думаю, да. Однажды в припадке цинизма — они нередки — Питер сознался, что, позволь он Лиге развалиться, мир пришлось бы покорять по кусочкам. А пока существует Гегемония, он может добиться этого одним махом.

Эндер кивнул.

— Таким я его помню.

— Смешно, правда? Что Питер спас миллионы жизней?

— Тогда как я погубил десятки миллионов.

— Я не это имела в виду.

— Он хотел использовать меня?

— Да, у него были виды на тебя, Эндер. В день твоего прибытия он собирался выйти из подполья. Он встретил бы тебя на космодроме перед видеокамерами. Старший брат Эндера Виггина, великий Локи, созидатель мира. Рядом с тобой он казался бы совсем зрелым. И ваше внешнее сходство теперь велико как никогда. После этого ему было бы совсем нетрудно взять власть.

— Почему же ты остановила его, помешала?

— Эндер, ты не был бы счастлив прожить жизнь пешкой, орудием Питера.

— Я всегда был чьей-то пешкой.

— Я тоже. Я показала Питеру собранные мной доказательства, достаточные, чтобы в глазах общественности он выглядел психопатом и убийцей. Цветные фотографии замученных им белок и записи монитора — то, как он обращался с тобой. Потребовалось много времени и труда, чтобы собрать все это, но зато, ознакомясь с документами, он был готов исполнить мои желания. А желала я свободы для тебя и для себя.

— Мое понимание свободы расходится с жизнью в доме убитых мной людей.

— Эндер, что сделано, то сделано. Их миры теперь пусты, а наш переполнен. И мы можем принести на эти планеты то, чего не знали жукеры. Там будут города, полные людей, людей, живущих собственной жизнью, по-своему любящих и ненавидящих. На всех планетах жукеров происходило одно и то же, одна незамысловатая история, а мы принесем множество историй и будем импровизировать, придумывая новый конец, день за днем. Эндер, Земля принадлежит Питеру. И если ты не пойдешь со мной, он затянет тебя туда и будет использовать, пока ты не пожалеешь, что родился. Это твой единственный шанс убежать.

Эндер молчал.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Эндер. Тебе кажется, что я пытаюсь управлять тобой. Как Питер, как Графф.

— Была такая мысль.

— Добро пожаловать в человеческую расу. Никто не управляет своей жизнью. Единственный выбор — отдать свою судьбу в руки хороших, любящих тебя людей. Я прилетела сюда не потому, что мечтаю о поприще колонистки. Я здесь потому, что провела всю жизнь рядом с братом, которого ненавидела. А теперь хочу узнать брата, которого люблю, пока не поздно, пока мы еще дети.

— Мы уже не дети.

— Ты ошибаешься, Эндер. Думаешь, что вырос, устал, износился, но в глубине души ты такой же ребенок, как и я. Мы будем держать это в секрете от всех остальных. Пока ты будешь управлять колонией, а я — писать книги по политической философии, никто и не догадается, что во мраке ночи мы пробираемся в комнату друг к другу, чтобы играть в фантики или драться подушками.

Эндер рассмеялся, но все же успел поймать фразу, брошенную слишком небрежно, для того чтобы быть случайной.

— Управлять колонией?

— Я же Демосфен, Эндер. Я ушла, хлопнув дверью, оповестив публику, что вера в необходимость колонизации призывает меня улететь первым же кораблем. А министр по делам колоний, бывший полковник по фамилии Графф, объявил, что первый корабль поведет великий Мэйзер Ракхейм, а губернатором колонии станет Эндер Виггин.

— Они бы хоть меня спросили.

— Вот я тебя и спрашиваю.

— Но объявление?

— Пока не было. Объявят завтра. Если ты примешь предложение. Мэйзер уже согласился.

— Расскажешь всем, что ты и есть Демосфен? Четырнадцатилетняя девочка?

— Будет известно только, что Демосфен улетел первым кораблем. И пусть они еще пятьдесят лет роются в списке пассажиров, пытаясь докопаться, кто из колонистов был великим демагогом Века Локи.

Эндер рассмеялся и покачал головой.

— Ты развлекаешься вовсю, Вэл.

— А почему бы и нет?

— Ладно, — вздохнул Эндер. — Я еду. Даже согласен стать губернатором, если ты и Мэйзер будете мне помогать. Здесь меня, мягко говоря, недооценивают.

Валентина взвизгнула от удовольствия и обняла его. Типичная картинка: девочка-подросток получила от младшего брата долгожданный подарок.

— Вэл, — остановил ее восторги Эндер. — Я хочу прояснить одну вещь. Я еду не из-за тебя. Не ради карьеры губернатора. И не от скуки. Я знаю о жукерах больше, чем кто-либо из живущих, и, если поеду с тобой, смогу узнать еще. Я украл у них будущее и могу вернуть хотя бы часть долга, не дав умереть их прошлому.

Перелет оказался долгим. К тому времени, как они достигли цели, Вэл уже окончила первый том «Истории Нашествий» и передала его на Землю по анзиблю от имени Демосфена. А Эндеру удалось завоевать кое-что получше слепого обожания пассажиров-колонистов. Когда они узнали его ближе, благоговейных страх сменился любовью и уважением.

Эндер действительно принял должность губернатора и управлял, чаще убеждая, чем приказывая. Там хватало тяжелой работы: чтобы выжить, колония должна была перейти на самообеспечение. Но самым важным из всех его занятий — это признавалось всеми — оставались исследования. Он разбирался с наследством жукеров, искал среди чужих зданий, машин, полей то, что сейчас или со временем может пригодиться людям. Здесь не нашлось книг — жукеры в них не нуждались. Все, что хранила вечно живая память, мысли, не облеченные в слова, знания, все погибло вместе с ними. Но все ли?..

Мощные перекрытия сараев и загонов для скота подсказали Эндеру, что зимы будут суровыми, снежными. Высокие изгороди из заостренных кольев, ощетинившиеся шипами, навели на мысль, что здесь водятся крупные травоядные, которые могут расправиться с урожаем, и не менее крупные хищники, представляющие опасность для людей и скота. Осмотрев же развалины мельницы, Эндер понял, что отвратительного вкуса фрукты, растущие в уже одичавших садах, можно высушить, перемолоть — и получится прекрасная мука. А еще он нашел котомки, в которых носили детей с собой на поля. Пусть жукеры и не обладали индивидуальностью, они любили детей.

Годы шли, жизнь устраивалась. Люди жили в деревянных домах на поверхности планеты, а подземные города жукеров использовали под склады и фабрики. Колонией теперь управлял Совет, переизбиравшийся ежегодно, и Эндер, хотя люди все еще называли его губернатором, на самом деле исполнял лишь функции судьи. Он сталкивался с преступлениями и ссорами, с людьми любящими и теми, кто не любит никого. Повседневная жизнь засасывала, и никто уже особенно не интересовался новостями, приносимыми анзиблем. Имена, популярные на Земле, ничего не значили для колонистов, за исключением имени Питера Виггина, Гегемона Земли. Анзибль извещал только о мире и процветании, о больших кораблях, покидавших границы Солнечной системы и уходивших за кометный щит, чтобы заполнить людьми оставленные жукерами миры. Скоро и на этой планете, планете Эндера, возникнет еще одна новая колония, у первопроходцев появятся соседи, они уже на полпути сюда, но это никого не беспокоило. Старожилы помогут новеньким, когда они прилетят, научат их всему, что те должны знать. Впрочем, первопоселенцев теперь гораздо больше интересовало, кто на ком женится, кто болен и кто здоров, когда сеять и «почему это, спрашивается, я должен ему платить, если этот проклятущий теленок издох через три недели после того, как я его получил».

— Они стали людьми Земли, — говорила Валентина. — Здесь уже никого не интересует, что Демосфен отослал сегодня по анзиблю седьмой том своей «Истории». На этой планете никто его не прочтет.

Эндер нажал кнопку, и компьютер вывел на экран следующую страницу.

— Очень прозорливо, Валентина. А сколько томов еще осталось написать?

— Один. Историю Эндера Виггина.

— И что ты будешь делать? Подождешь, пока я умру?

— Нет, буду писать и писать, а когда дойду до нынешнего времени, остановлюсь.

— У меня есть идея получше. Окончи книгу днем последнего боя. С тех пор я ничего не сделал для истории.

— Может быть, — сказала Валентина. — А может, и нет.

Анзибль принес известие, что кораблю, несущему новую партию колонистов, осталось лететь только год. Эндера просили подыскать место, где новички могли бы поселиться. Не слишком далеко от старой колонии, чтобы можно было торговать, и не очень близко: у пришельцев было свое правительство. Эндер взял вертолет и полетел осматривать окрестности. Он прихватил с собой одного из бойких мальчишек, одиннадцатилетнего паренька по имени Абра; мальчугану было всего три года, когда основали колонию, и он не помнил другого мира. Они с Эндером улетали так далеко, как позволял запас топлива, на ночь разбивали лагерь, а утром шли на разведку пешком.

На третье утро у Эндера возникло смутное подозрение, что он уже однажды побывал в этом месте. Он огляделся: ерунда, никогда он здесь не был и пейзаж этот видит впервые. Он позвал Абру.

— Эй, Эндер! — откликнулся мальчик, стоявший на вершине низкого холма. — Иди сюда!

Эндер вскарабкался на холм, песок и мелкие камешки летели из-под ног. Абра смотрел куда-то вниз.

— С ума сойти. Глазам своим не верю, — бормотал он.

Холм оказался полым. Внутри него лежала глубокая ложбина, наполненная водой; над ней опасно наклонялись крутые своды, чем-то напоминавшие ребра. В одну сторону от нее тянулись две гряды, образующие Ѵ-образную долину, с другой поднималась белая скала, напоминавшая череп, изо рта которого росло дерево.

— Как будто здесь умер великан, — заметил Абра, — и земля поднялась, чтобы укрыть его скелет.

Теперь Эндер знал, почему пейзаж показался ему знакомым. Тело Великана. Он слишком часто играл здесь ребенком, чтобы не узнать место. Но все равно, быть этого не может! Компьютер Боевой школы не мог видеть этого. Эндер поднял к глазам бинокль и устремил взгляд в известном ему направлении, одновременно боясь и надеясь, что увидит еще одну принадлежность знакомого места.

Качели и горки. Трещотки. Карусель. Все заросло травой, но очертания те же.

— Кто-то построил все это, — прошептал Абра. — Посмотри на череп. Это же не скала, он из бетона.

— Знаю. Они построили его для меня, — ответил Эндер.

— Что?

— Я знаю это место, Абра. Жукеры построили его для меня.

— Когда мы прилетели сюда, все жукеры уже были пятьдесят лет как мертвы.

— Ты прав. Это невозможно. Но я знаю, что говорю. Абра, мне не следует брать тебя с собой. Это может быть опасно. Если они знают меня достаточно хорошо, чтобы построить такое, они могут…

— Может быть, они хотят рассчитаться с тобой?

— За то, что я убил их…

— Так не ходи туда, Эндер. Не делай того, что они хотят от тебя.

— Если они хотят отомстить, Абра, у меня нет возражений. Но, может, дело не в этом. Наверное, они пытались поговорить со мной. Написали мне записку.

— Они же не умеют писать. Не знают, что это такое.

— Наверное, научились, прежде чем умерли.

— Ладно, но я не собираюсь сидеть здесь и ждать у моря погоды. Я отправляюсь с тобой.

— Нет. Ты слишком мал, чтобы рисковать…

— Пошел ты, Эндер Виггин. Не говори мне, что может одиннадцатилетний.

Они сели в вертолет и полетели над детской площадкой, над синим лесом, над колодцем из нетесаного камня, одиноко стоявшим на поляне. А потом перед ними возник утес, на вершине его виднелся выход из пещеры и маленькая ровная площадка — смотровая площадка за Концом Мира. А вдалеке, точь-в-точь как в Игре Воображения, поднимались в небо легкие башни замка.

Он посадил вертолет.

— Не ходи за мной. Если через час меня не будет — лети домой.

— Фиг тебе, Эндер, я иду с тобой.

— Сиди тихо, Абра, или я накормлю тебя грязью.

Абра понял, что, несмотря на веселый тон, Эндер вовсе не шутит. И остался.

Стены башни были изъедены временем, местами камни вывалились из гнезд, образуя уступы. Жукеры хотели, чтобы он попал внутрь.

Комната оказалась такой, какой ей полагалось быть. Эндер посмотрел на пол, рассчитывая увидеть змею, но там лежал только коврик с вышитой на нем змеиной головой. Имитация, а не дубликат; для народа, не знавшего даже понятия «искусство», жукеры справились замечательно. Они вытащили все эти образы из сознания Эндера, через пропасть в десятки световых лет они дотянулись до него и проникли в сны. Зачем? Конечно, чтобы привести в эту комнату. Чтобы оставить послание. Но где же послание и как Эндер сможет его прочесть?

На стене висело зеркало. Тусклый блеск полированного металла. В центре процарапаны контуры человеческого лица. «Это они пытались изобразить то, что я каждый раз видел в зеркале».

И, глядя в тусклое кривое зеркало, он вспоминал, сколько раз крушил его, сколько раз из потайной ниши на него бросались змеи, чтобы вонзить в тело ядовитые клыки.

«Как хорошо они меня знают, — удивился Эндер. — Достаточно хорошо, чтобы понимать: я не боюсь смерти, наоборот, часто думаю о ней. Достаточно хорошо, чтобы быть уверенными, что страх смерти не помешает мне снять зеркало со стены».

Он подошел к зеркалу, ухватился и вынул лист из стены. Ничего не произошло. Никто и не думал атаковать его. В нише лежал белый шелковый комок, из которого здесь и там торчали концы ниток. Яйцо? Нет. Куколка королевы жукеров, уже оплодотворенной самцами-личинками и готовой произвести на свет сто тысяч жукеров, рабочих-самцов и нескольких королев. Эндер почти видел темные тоннели, брачную комнату, где по стенам висят похожие на слизняков самцы, видел, как огромный взрослый жукер вносит на руках малютку королеву, как самцы по очереди касаются ее, и бьются в экстазе, и падают, умирая, на гладкий каменный пол. А затем новую королеву приносят к ногам старой — прекрасного существа, завернутого в мягкие, шуршащие, сверкающие крылья, уже не годные для полета, но еще отмеченные печатью величия. И старая королева целует свою дочь на ночь, погружая ее в сон нежнейшим на свете ядом, а затем одевает в шелковый кокон и приказывает ждать, а когда исполнится срок, стать собой, королевой, новым городом, новым миром, даровать жизнь другим королевам и мирам…

«Откуда я знаю все это? — удивился Эндер. — Ведь все это проходит передо мной, как собственные воспоминания».

И, словно в ответ, перед его глазами встала картина первого сражения с флотом жукеров. Раньше он видел его на имитаторе, а теперь смотрел на сражение глазами сотен жукеров, глазами их королевы. Флот построился в шар, а затем из темноты космоса налетели вражеские истребители, и Маленький Доктор превратил всех жукеров во вспышку света. Он переживал чувства королевы. Смерть пришла слишком быстрo, чтобы не только избежать, но даже понять ее. В памяти не было ни боли, ни страха. В сознании королевы плыла печаль, нечто вроде тихого отчаяния. Ее тоска не вылилась в слова, но эти слова четко сложились в мозгу Эндера. Глядя на людей, пришедших убивать, королева думала: «Они не простили нас. Теперь, конечно, мы умрем».

— Как возвратить вас к жизни? — спросил он.

Королева из шелкового кокона не могла ответить ему словами, но, когда он закрыл глаза и сосредоточился, откуда-то из глубины сознания пришли новые образы. Кокон нужно положить в прохладное место, темное и тихое. Там должна быть вода, чтобы куколка не пересохла. Нет, нет, не просто вода, а вода, смешанная со смолой одного дерева. Вода должна быть теплой, чтобы внутри кокона началась реакция. Несколько недель куколка внутри кокона будет постепенно изменяться. А потом, когда кокон потемнеет и станет пыльно-коричневым, Эндер должен разрезать шелк и помочь маленькой и хрупкой королеве появился на свет. Он видел, как берет ее за переднюю лапку и помогает перебраться из вод ее рождения в гнездо, мягкое, устланное высохшими листьями. «И я оживу, — всплыло в мозгу. — Я проснусь. И дам жизнь тысячам и тысячам моих детей».

— Нет, — сказал Эндер. — Я не могу.

Он воспринял немой вопрос и ответил на него:

— Твои дети стали чудовищами наших кошмаров. Если я разбужу тебя, вас снова убьют.

В его мозгу пронеслись десятки картин того, как жукеры убивают людей, с ними пришло столько горя, такая боль, что он не смог вынести этого и заплакал.

— Если ты сможешь передать другим людям свои чувства, как передала их мне, может быть, они простят вас.

«Только я, — понял он. — Они отыскали меня по лучу анзибля, прошли по этому лучу и проникли в мозг. Агония мучительных снов открыла им мою суть, хотя днем я продолжал убивать их. Они поняли: я боюсь их и не знаю, что идет настоящая война. За несколько последних недель они построили для меня это место — тело Великана, и детскую площадку, и утес за Концом Мира, чтобы глаза и память привели меня в башню. Я единственный, кого они знают. Они могут говорить только со мной или через меня».

«Мы совсем как вы, — вспыхнуло в мозгу. — Мы не хотели убивать, а когда поняли, что убиваем, ушли навсегда. Мы считали себя единственной разумной расой во Вселенной, пока не встретили вас. Не ожидали встретить мыслящих среди одиноких животных, неспособных делить с другими свои сны. Как мы могли знать? Если бы мы знали, то пришли бы с миром. Верь нам, верь нам, верь нам…»

Эндер засунул руку в нишу и вытащил кокон. Он был слишком легок, чтобы хранить в себе надежду, все будущее некогда великой расы.

— Я заберу тебя и унесу, — сказал Эндер. — Я полечу. Из мира в мир, с планеты на планету. Пока не найду время и место, где ты сможешь проснуться. Где никто не тронет тебя. И я расскажу людям историю твоего народа, чтобы они поняли и со временем простили вас, как вы простили меня.

Он завернул шелковый кокон в куртку и выбрался из башни.

— Что там было? — спросил Абра.

— Ответ.

— На что?

— На мой вопрос. — Это было все, что Эндер сказал ему. Они вели поиск еще пять дней и наконец нашли подходящее место для новой колонии далеко на юго-восток от башни.

Через много недель Эндер пришел к Валентине и попросил прочесть написанное им. Она вызвала из корабельного компьютера нужный файл и стала читать.

Повествование шло от лица королевы улья, которая рассказывала историю своего народа: чего хотели жукеры и что они сделали. «Вот наши ошибки и преступления, вот наше величие, мы не хотели вам зла и прощаем вам нашу смерть». Рассказ начинался с появления первой искры разума на планете и кончался пожаром последней войны, уничтожившей их родной дом. Он был скуп, как древнее сказание. Эндер поведал о великой матери, что первой решила растить и воспитывать новую королеву, вместо того чтобы убить или изгнать ее. Сколько раз приходилось ей уничтожать плоть от плоти своей, частицу себя, пока наконец она не родила дочь, способную оценить ее тягу к гармонии. Такого еще не видел их мир: две королевы любили друг друга и помогали друг другу, вместо того чтобы сражаться. Их улей был сильнее любого другого. Они процветали и дали жизнь множеству дочерей, что разделили с ними новый мир. Это было начало мудрости.

«Если бы мы только могли объясниться с вами! — говорила устами Эндера королева. — Но этого не случилось, и мы просим только об одном: чтобы в вашей памяти мы остались не врагами, а родичами, с которыми столкнули вас Судьба, Эволюция, Бог… Если бы мы пришли друг к другу с добром, если бы не стали убивать… Но все же мы приветствуем вас как друзей, как гостей. Придите в наш дом, дочери Земли, собирайте урожай с наших полей, живите в наших городах. Теперь вы — наши руки. Делайте то, что уже не можем делать мы. Живите за нас. Цветите, деревья, зеленейте, поля, даруйте им тепло, солнца, будьте плодородными, планеты. Люди, вы — это мы, мы удочерили вас, живите здесь, вы пришли домой».

Книга, которую написал Эндер, была короткой, но в нее вошло все то зло и все то добро, что знала королева жукеров. Эндер подписал ее не своим именем, а псевдонимом: Голос Тех, Кого Нет.

Без излишней шумихи книгу опубликовали на Земле, и она переходила из рук в руки, пока не стало очевидным, что ее прочитали все. Многие пытались жить заветами книги и, хороня близких, вставали у могилы, чтобы стать Голосом Тех, Кого Нет, исповедаться за ушедшего из жизни, не скрывая вины и не претендуя на добродетели. Люди, посещавшие эти службы, часто находили их слишком жестокими и растравляющими душу, но было множество других, кому казалось, что жизнь, несмотря на горе и ошибки, все-таки стоящее дело, и, когда они умирали, Голос говорил за них правду.

На Земле просто стало одной религией больше. Но для тех, кто путешествовал по великой темной пещере космоса, кто жил в тоннелях королевы улья и собирал урожай с ее полей, это была единственная вера. Ни одна колония не обходилась без своего Голоса.

Никто не знал, да и не хотел знать, кто был настоящим, первым Голосом. Да и сам Эндер не собирался никому раскрывать это.

Когда Валентине исполнилось двадцать четыре, она закончила последний том своей «Истории Нашествий». Она включила в приложение полный текст маленькой книжки Эндера, но не сообщала, кто ее написал.

По анзиблю к ней дошли слова старого Гегемона: Питеру Виггину было уже семьдесят семь лет, и у него отказывало сердце.

— Я знаю, кто написал эту штуку, — сказал Питер. — Если он смог стать голосом жукеров, он сможет говорить и за меня.

Через пятьдесят световых лет по анзиблю говорили Эндер и Питер. И Питер выцеживал по капле истории своих дней и лет, доброты и жестокости. И когда он умер, Эндер написал вторую книгу и опубликовал под тем же псевдонимом. Книги назывались «Королева Улья» и «Гегемон» и, конечно, стали выполнять роль священного писания.

— Давай улетим, — сказал однажды Эндер Валентине, — и будем жить вечно.

— Так не бывает, — ответила она. — Есть чудеса, которые не может сотворить даже теория относительности.

— Нам нужно лететь. Я почти счастлив здесь.

— Так оставайся.

— Я так долго жил с моей болью, что теперь не могу без нее.

И они сели на космический корабль и полетели из мира в мир. И где бы ни останавливались, он всегда был Эндрю Виггином, бродячим Голосом Тех, Кого Нет, а она — его сестрой Валентиной, летописцем живущих. И всегда и всюду Эндер возил с собой маленький сухой шелковый кокон. Он искал планету, где королева сможет проснуться и жить в мире. Поиск его был долог.

Ксенологи (зенадорес):

Пипо (Жоао Фигейра Альварес)

Либо (Либердаде Грассас а Деус Фигейра де Медичи)

Миро (Маркос Владимир Рибейра фон Хессе)

Кванда (Кванда Квенхатта Фигейра Мукумби)

Ксенобиологи (биолоджистас):

Густо (Владимир Тиаго Гуссман)

Сида (Екатерина Мария Апаресида до Норте фон Хессе-Гуссман)

Новинья (Иванова Санта Катарина фон Хессе)

Эла (Екатерина Эланора Рибейра фон Хессе)

Губернатор

Босквинья (Фария Лима Мария до Боскве)

Епископ

Перегрино (Амано Кебола)

Аббат и принципал монастыря:

Дом Кристано (Амай а Тудомундо Пара Кве Деус вое Аме Кристано)

Дона Кристан (Детестай о Пекадо э Фазей о Диретио Кристан)

В 1830 году, считая от даты принятия Звездного Кодекса, автоматический корабль-разведчик доложил по анзиблю: исследуемая планета пригодна для человека. Ближайшим перенаселенным миром оказалась Байя. Звездный Конгресс разрешил колонизацию.

Первые люди, ступившие на почву новой планеты, были португальцами по языку; бразильцами по культуре и католиками по вероисповеданию. В 1886 году они вышли из челнока, осенили себя крестным знамением, нарекли свой дом Лузитанией — древним именем Португалии, а затем начали исследовать местную флору и фауну. На пятый день пребывания на Лузитании колонисты поняли, что маленькие лесные зверюшки, которых они окрестили «пеквенинос» («свинксы»), на самом деле вовсе не животные.

Впервые со времен Ксеноцида — с тех пор, как чудовище Эндер уничтожил цивилизацию жукеров, — люди встретились с разумными инопланетянами. По уровню развития техники свинксы были примитивным народом, но пользовались орудиями, строили дома и говорили на своем языке. «Господь даровал нам еще одну возможность, — провозгласил Пио, архикардинал Байи. — Мы можем искупить то, что сделали с жукерами».

Депутаты Звездного Конгресса поклонялись разным богам, но даже атеисты согласились с архикардиналом. Лузитанию заселят выходцы с Байи, на нее распространят Католическую Лицензию, как того требует традиция, однако территория колонии и число жителей должны быть ограничены заданной цифрой.

Главный закон колонии гласил: «Не причинять беспокойства свинксам».

Корнерой, пожалуй, был самым полезным и самым «трудным» из пеквенинос. Когда бы Пипо ни приходил на поляну, Корнерой ждал его там. Он всегда старался ответить на вопросы, которые Пипо, согласно закону, не имел права задавать прямо. Пипо зависел от него, слишком сильно зависел, а Корнерой играл и дурачился, словно безответственный юнец, каким он, кстати, и был, и наблюдал, и слушал, и изучал. Пипо всегда приходилось быть начеку: Корнерой очень ловко расставлял ловушки.

Только что Корнерой взобрался на дерево и теперь полз вверх, работая только ногами (у всех свинксов кожа на внутренней поверхности щиколоток и бедер была жесткой, ороговевшей). В руках он держал две палочки, которые свинксы называли Отцовскими Палочками, и, карабкаясь вверх, выбивал по стволу дерева какую-то странную, завораживающую, аритмичную мелодию.

Производимый Корнероем шум выгнал из хижины Мандачуву, и тот окликнул «музыканта» сначала на мужском языке, потом на португальском:

— П’ра байхо, бичо!

Стоявшие рядом свинксы оценили его португальское произношение и выразили одобрение, потерев бедром о бедро. Раздался долгий шипящий звук, и Мандачува подпрыгнул от радости, что ему аплодируют.

Тем временем Корнерой так откинулся назад, что стало ясно: сейчас он упадет. Свинке оттолкнулся руками от ствола, скрутил в воздухе сальто и, несколько раз подпрыгнув, приземлился на ноги.

— Значит, ты еще и акробат, — сказал Пипо.

Гордый собой Корнерой подошел к нему. Он очень умело изображал человеческую походку. Слегка утрировал. Отменная пародия еще и потому, что плоский, вздернутый нос Корнероя как две капли воды походил на поросячий. Неудивительно, что еще первопоселенцы в восемьдесят шестом назвали их свинксами, а в 1925-м, когда основали колонию на Лузитании, имечко уже прилипло. Разбросанные по всем Ста Мирам ксенологи в своих трудах называли их исключительно аборигенами Лузитании, но кто-кто, а Пипо знал, что делается это, только чтобы поддержать профессиональное достоинство. Между собой даже ксенологи пользовались словечком «свинкс». Сам Пипо больше любил португальское «пеквенинос», против которого свинксы не возражали, хотя сами называли себя малышами. Но достоинство достоинством, а Корнерой все же выглядел точь-в-точь как кабан, зачем-то поднявшийся на задние ноги.

— Акробат, — повторил Корнерой, будто пробуя на вкус новое слово. — То, что я сделал? У вас есть особое слово для таких? Среди вас есть те, для кого это работа?

Пипо молча вздохнул и улыбнулся. Закон строго-настрого запрещал делиться со свинксами сведениями о человеческом обществе, чтобы не влиять на их культуру. А Корнерой, казалось, всеми правдами и неправдами пытался вытянуть максимум информации из любого высказывания Пипо. В этот раз, конечно, Пипо мог винить только самого себя — оговорился и открыл еще одно окно в человеческую жизнь. Иногда он находил общество свинксов таким приятным, что позволял себе расслабиться. И в этом таилась опасность. «Я не гожусь для этой игры — выцарапывать знания, стараясь не дать ничего взамен. Либо, мой молчаливый сын, ты умеешь скрывать и скрываться куда лучше, чем я, а ведь ты стал моим подмастерьем (когда тебе исполнилось тринадцать?) всего четыре месяца назад».

— Хорошо бы мне иметь такую шкуру, как у вас, — сказал Пипо. — Мою собственную древесная кора сотрет в клочья.

— К величайшему стыду для всех нас.

Корнерой застыл в позе, обозначавшей, по мнению Пипо, легкое беспокойство или, возможно, предупреждение, сигнал «осторожно» для других свинксов. Впрочем, точно ничего не известно. Поза могла выражать любое чувство, включая предельный страх. Только Пипо никогда еще не доводилось видеть перепуганного свинкса. Ладно. Пипо быстро заговорил, чтобы успокоить собеседника.

— Не бойся. Я слишком стар и слаб, чтобы лазить по деревьям. Оставляю это занятие вашей молодежи.

Сработало. Корнерой расслабился, и его тело снова обрело подвижность.

— Мне нравится лазить по деревьям. С высоты все так хорошо видно. — Корнерой встал на четвереньки и приблизил морду к лицу Пипо. — Ты не принесешь того зверя, что бегает над травой и не касается земли? Остальные не верят, что я видел такую штуку.

«Еще одна ловушка. Ну что, Пипо, ксенолог, сможешь ты унизить члена сообщества, которое изучаешь? Будешь ты неуклонно соблюдать строгий закон, установленный Звездным Конгрессом как раз на этот случай? Был один прецедент. Человечество уже сталкивалось с расой разумных инопланетян — с жукерами, три тысячи лет назад. И в результате контакта жукеры погибли. Все до единого. Потому Конгресс и принял меры: если уж человечеству свойственно ошибаться, пусть совершает совсем иные ошибки. Минимум информации. Минимум контакта».

Корнерой понял колебания Пипо, его осторожное молчание.

— Вы никогда ничего нам не говорите, — сказал он. — Вы наблюдаете за нами и изучаете нас, но не пускаете в вашу деревню, не даете нам изучать вас.

Пипо постарался ответить как мог, но осторожность была важнее честности.

— Если мы узнали так много, а вы так мало, почему же вы говорите и на звездном, и на португальском, тогда как я еще не вполне понимаю ваш язык?

— Мы умнее. — Корнерой откинулся назад, сел и отвернулся, показав Пипо спину. — Иди назад за свою ограду.

Пипо сразу же встал. Невдалеке Либо наблюдал за троицей пеквенинос, следя, как они плетут крышу хижины из длинных плетей лианы мердоны, и, заметив, что его отец поднялся, быстро подошел к нему. Они ушли с поляны молча: пеквенинос слишком хорошо владели несколькими языками, а потому отец и сын никогда не обсуждали результаты своих наблюдений за пределами ограды.

Полчаса ушло на дорогу домой. Когда они прошли сквозь ворота и стали подниматься по склону холма к Станции Зенадорес, дождь уже лил вовсю. Зенадорес? Пипо думал об этом слове и смотрел на маленькую табличку на двери. Там было написано на звездном «Ксенолог». «Наверное, так и положено меня называть. Чужаки и называют. Но португальское „зенадор“ настолько удобнее, что лузитанцы не употребляют слова „ксенолог“, даже когда говорят на звездном. Вот так изменяется язык, — думал Пипо. — Если бы не анзибль, сеть мгновенной связи, охватывающая Сто Миров, мы не смогли бы сохранить единый язык. Межзвездных торговцев мало, их корабли передвигаются медленно. Да, звездный за столетие распался бы на десять тысяч диалектов. Любопытно было бы составить компьютерную проекцию лингвистических изменений, которые произойдут на Лузитании, если мы окажемся отрезанными от всей остальной Галактики и звездный сольется с португальским».

— Отец, — позвал Либо.

Только сейчас Пипо сообразил, что остановился метрах в десяти от здания Станции. «Отклонение. Уклон. Самое приятное в моей интеллектуальной жизни — это отклонения, выход за пределы компетенции. Наверное, это из-за того, что в ее пределах понаставлено столько барьеров, что я ни в чем не могу толком разобраться. В ксенологии больше необъяснимого, чем в учении Матери Нашей, Святой Церкви».

Прикосновения руки достаточно, чтобы отпереть замок. Делая шаг под крышу, Пипо уже знал, как пройдет вечер. Они оба проведут несколько часов за терминалами, чтобы составить подробный доклад о сегодняшнем посещении, прочтут записи друг друга, обсудят их, а потом Пипо напишет короткую сводку и позволит компьютерам взять ее, запереть в банке данных и одновременно унести по анзиблю, передать ксенологам, ожидающим новостей на десятках из Ста Миров. «Больше тысячи ученых посвятили свою жизнь изучению инопланетян, и, кроме того немногого, что могут сообщить о лесном народе спутниковые съемки, единственный источник информации — сводки, которые посылаем мы с Либо. Вот уж воистину минимальное вмешательство».

Но когда Пипо вошел в комнату, он понял, что спокойный, приятный рабочий вечер отменяется. У одного из терминалов стояла Дона Кристан в строгом монашеском платье.

— У кого-то из малышей неприятности в школе?

— Нет, нет, — улыбнулась Дона Кристан. — Ваши дети ведут себя хорошо, разве что этот, старший, рановато покинул школу. Он слишком молод, чтобы работать здесь, пусть даже подмастерьем.

Либо ничего не ответил. «Мудрое решение, — подумал Пипо. — Дона Кристан очень умная, очень обаятельная и, пожалуй, очень красивая женщина, но нельзя забывать, что прежде всего она монахиня ордена Фильос да Менте де Кристо, Детей Разума Христова и что невежество и глупость приводят ее в неистовство. Просто удивительно, сколько людей удалось исцелить ей от этих грехов одной силой своей ярости. Молчание, Либо, — правильная политика. От него ничего не будет, кроме добра».

— Я пришла сюда говорить не о ваших детях, — продолжила Дона Кристан. — Я здесь из-за Новиньи.

Доне Кристан не нужно было называть фамилию — Новинью знали все. Эпидемия Десколады закончилась всего восемь лет назад. Эта страшная болезнь чуть не уничтожила нарождающуюся колонию. А лекарство отыскали ксенобиологи, Густо и Сида, отец и мать Новиньи. Трагическая ирония заключалась в том, что биологи обнаружили причину болезни и создали вакцину слишком поздно, чтобы спасти себя, и оказались последними жертвами Десколады.

Пипо очень хорошо помнил, как маленькая девочка Новинья стояла в соборе, держа за руку губернатора Босквинья, а епископ Перегрино сам служил погребальную мессу. Нет, она не держала губернатора за руку. Картина, а с ней и тогдашние чувства всплыли в его памяти. Он вспомнил, как спрашивал себя: что она испытывает? Это похороны ее родителей, из всей семьи выжила только она, но люди вокруг радуются. Девочка так мала, что вряд ли может понять: эта радость и есть дань ее отцу и матери? Они боролись и победили, за оставшиеся им короткие дни отыскали путь к спасению, и все благодарны им, с ликованием принимают великий дар. Но для Новиньи… Ее родители умерли, как умерли раньше братья. Пять сотен погибших, сотня погребальных месс за последние шесть месяцев. Страх, скорбь, отчаяние владели всеми. Она хоронит мать и отца, ее страх, ее скорбь, ее отчаяние — такие же, как прежде, но никто не разделяет эту боль. Люди празднуют избавление от боли.

Он смотрел на нее, пытался угадать ее чувства, но только разбудил собственную боль, собственную скорбь. Дочь, Мария, семь лет. Ветер смерти унес ее. Опухоли, наросты, похожие на колонии мха, сморщенная, разлагающаяся кожа, из бедра растет что-то непонятное — не рука, не нога, а с черепа и ступней сползает плоть, оголяя кости. Ее маленькое, такое любимое тело расплывалось, таяло на глазах… Она не теряла сознания, все чувствовала, все понимала и молила Бога о смерти. Пипо помнил это, смерть и погребальную мессу по его дочери и еще пяти жертвам. Он сидел, нет, стоял на коленях вместе с женой и выжившими детьми и чувствовал, что люди в соборе едины, едины совершенно. Он знал, что его боль испытывают все, что, потеряв старшую дочь, связал себя с остальными узами общей скорби. Это немного утешало, за это можно было держаться. Иначе нельзя. Боль делилась на всех.

Маленькая Новинья ничего не знала об этом. Ей сейчас было хуже, много хуже, чем Пипо, ведь он не потерял всю семью, он был взрослым, а не ребенком, внезапно лишившимся всякой опоры в жизни. Горе не привязывало ее к общине, скорее наоборот — отделяло от остальных. Сейчас все радовались, кроме нее. Сегодня все благословляли ее мать и отца, а она тосковала по ним. Пусть бы они не нашли этого лекарства, а просто были живы, были с ней.

С того места, где он сидел, Пипо видел девочку и понимал ее одиночество. Как только это стало возможно, Новинья вынула свою руку из ладони губернатора. Месса шла, слезы девочки высохли, она сидела молча, пленница, отказывающаяся подчиняться тем, кто захватил ее. У Пипо сердце разрывалось от боли, но он знал, что не сможет, даже если очень захочет, скрыть радость оттого, что Десколада кончилась и уже не отнимет его детей. Девочка заметит, попытка утешить покажется ей насмешкой, еще больше ожесточит ее.

После мессы Новинья вышла из собора одна. Люди хотели как лучше, они повторяли, что ее родители, безусловно, святые, что они сидят теперь по правую руку Бога. Разве этим можно утешить ребенка? Пипо тихо сказал жене:

— Она никогда не простит нам этого дня.

— Простит? — Консессано не принадлежала к числу жен, понимающих мужа с полуслова. — Мы не убивали ее родных…

— Но мы так счастливы сегодня, правда? И этой радости она нам не простит.

— Чепуха. Она ничего не понимает. Новинья слишком мала, совсем еще ребенок.

«Все она понимает, — подумал Пипо. — Мария тоже все понимала».

За прошедшие восемь лет он встречал ее время от времени. Она была ровесницей его сына Либо, и, пока мальчику не исполнилось тринадцать, они часто встречались в школе. Пипо случалось иногда слышать ее ответы в классе, просматривать работы. Его поражали точность и завершенность мыслей девочки, дотошность, с которой она подходила к каждому вопросу. А еще Новинья была уверенной, холодной, прозрачная стена отделяла ее от других детей. Либо, застенчивый и скрытный мальчик, все-таки имел друзей и сумел завоевать любовь преподавателей, а у Новиньи друзей не было вовсе, никого, чей взгляд она ловила бы в минуты торжества. Она пресекала все попытки учителей завязать отношения, и те махнули на нее рукой.

— Паралич эмоций, — сказала однажды Пипо Дона Кристан. — До девочки невозможно достучаться. Она клянется, что счастлива и не хочет никаких перемен.

А теперь Дона Кристан пришла на Станцию Зенадорес, чтобы поговорить с Пипо о Новинье. Почему именно с ним? Он видел только одну причину, по которой завуч школы желала бы поговорить с ним о сироте, находящейся на ее попечении.

— Вы хотите сказать, что все эти годы только я интересовался жизнью Новиньи?

— Не совсем так, — отозвалась монахиня. — Несколько лет назад, когда Папа канонизировал ее родителей, о девочке стали спрашивать многие. Просто засыпали нас вопросами. Не случались ли с дочерью Густо и Сиды ос Венерадос странные или чудесные происшествия, которые могли быть связаны с ее родителями? Не происходили ли с ней самой…

— Они что, к ней обращались?

— Ходили разные слухи, и епископу Перегрино пришлось разбираться. — Произнося имя молодого духовного пастыря Лузитании, Дона Кристан слегка поджала губы: всем известна обоюдная неприязнь между иерархами Церкви и орденом Детей Разума Христова. — М-да, и ответ Новиньи оказался вполне впечатляющим.

— Могу себе представить.

— Она сказала им… Я точно не помню, но примерно так: если мои родители слышат обращенные к ним молитвы и обладают на небе достаточным влиянием, чтобы удовлетворять их, почему они тогда не ответили на мою молитву, когда я просила их встать из могилы? Ведь чудеса-то свершались. Если ос Венерадос действительно могут творить чудеса, значит, они не достаточно любят меня и не хотят вернуться ко мне. А я предпочитаю думать, что любовь их осталась неизменной и что они просто не в силах сотворить такое чудо.

— Прирожденный софист.

— Она заявила епископу Перегрино, что, если Папа провозгласит ее родителей святыми, это будет равносильно церковному постановлению, что родители ненавидят ее. Петиция о канонизации доказывает, что жители Лузитании презирают ее, Новинью, а если петиция будет удовлетворена, станет ясно, что Церковь сама достойна презрения. Епископ побелел как бумага.

— Но петицию все-таки отослал.

— Ради блага общины. Ну и потом, чудеса-то были настоящие.

— Человек касается руки, у него проходит головная боль, и он тут же поднимает крик: «Милагре! Ос сантос ме абес-соарам!» — «Чудо! Святые благословили меня!»

— Ты прекрасно знаешь, что Риму требуются чудеса посерьезнее. Но все это к делу не относится. Святой Отец милостиво дозволил нам назвать свой маленький городок Милагром, и, я полагаю, каждый раз, когда это имя произносится при Новинье, ярость в ее душе становится еще жарче.

— Или холоднее. Никогда не знаешь, какая она.

— Так вот, Пипо, ты не единственный, кто спрашивал о ней. Нет. Зато ты единственный, кого интересует она сама, а не ее Святые и Благословенные родители.

Это значит, что жителей Лузитании, за исключением монахов, преподававших в школе, да Пипо, изредка уделявшего девочке крохи внимания, совершенно не волновала судьба Новиньи. Грустно и неприятно.

— У нее есть один друг, — сказал Либо.

Пипо уже забыл, что сын его тоже здесь. Либо был таким тихим мальчиком, что его часто не замечали. Дона Кристан несколько смутилась.

— Либо, — нахмурилась она, — с нашей стороны было ошибкой обсуждать при тебе твоих школьных товарищей.

— Теперь я подмастерье зенадора, — напомнил ей Либо, — и уже не школьник.

— Кто ее друг? — спросил Пипо.

— Маркано.

— Маркос Рибейра, — объяснила Дона Кристан. — Высокий мальчик…

— Ах да, этот, сложенный, как кобра.

— Да, он силен, — согласилась Дона Кристан. — Но я никогда не замечала, что они дружат.

— Однажды Маркано обвинили в чем-то, она выступила свидетелем и защитила его.

— Полагаю, ты преувеличиваешь ее доброту, Либо, — улыбнулась Дона Кристан. — Она, наверное, обвиняла мальчишек, которые сделали какую-то гадость, а потом пытались все свалить на Маркоса.

— Маркано так не показалось, — возразил Либо. — Я видел, как он пару раз смотрел на нее. Это, конечно, немного, но здесь есть люди, которым она нравится.

— А тебе? — поинтересовался Пипо.

Либо замолчал. Пипо знал, что это значит. Мальчик думал и искал ответ. Большинство его сверстников сейчас подбирало бы слова, которые принесут им благосклонность взрослых и не вызовут беспокойства, — любимая детская игра в «притворялочки». А Либо пытался найти правду.

— Мне кажется, — заговорил он, — я понял, что ей не нужна ничья любовь. Как будто она здесь проездом и в любой день ее могут отозвать домой.

Дона Кристан серьезно кивнула:

— Да, совершенно верно. Именно так она и ведет себя. Но теперь, Либо, мы должны попросить тебя уйти и не…

Он вышел прежде, чем она успела закончить фразу. Кивок головы, полуулыбка и послушание, которое доказывало, что он достоин доверия, куда лучше, чем любые слова. Пипо, конечно, понял, что сына обидела эта просьба: Либо отлично умел заставлять взрослых чувствовать себя детьми по сравнению с ним.

— Пипо, — сказала завуч, — она подала заявление о досрочной сдаче экзаменов на ксенобиолога. Хочет занять место своих родителей.

Пипо поднял брови.

— Она утверждает, что с раннего детства изучала предмет и готова начать работу прямо сейчас, что ей не нужно служить подмастерьем.

— Ей тринадцать?

— Такие случаи бывали. Многие сдают экзамены раньше срока. Один был даже моложе ее. Это происходило две тысячи лет назад. Епископ Перегрино, естественно, против, но наш губернатор Босквинья, Боже благослови ее практичное сердечко, напомнила ему, что колония отчаянно нуждается в ксенобиологе. Нам нужно приспосабливать байянские растения к здешним условиям, мы не голодаем, но меню небогатое да и… Босквинья выразилась так: «Пусть будет хоть младенец, лишь бы ксенобиолог».

— И ты хочешь, чтобы я ее экзаменовал?

— Если ты будешь так любезен.

— Буду рад.

— Я им так и сказала.

— Каюсь, у меня есть тайный мотив.

— Да?

— Я должен был больше делать для девочки. Хотелось бы знать, не поздно ли мы начали.

Дона Кристан усмехнулась:

— Ох, Пипо, попробуй, если хочешь. Но, поверь мне, милый друг, пытаться влезть к ней в душу все равно что плавать в ледяной воде.

— Представляю. Для постороннего Новинья, как ледяной душ. Но что чувствует она сама? Она холодна, прикосновения чужих должны обжигать ее.

— Ты поэт, — сказала Дона Кристан. В ее голосе не было иронии, она говорила, что думала. — Интересно, понимают ли свинксы, что мы послали к ним лучшего из нас?

— Я им все время повторяю, но они такие скептики.

— Завтра я пришлю девочку к тебе. Предупреждаю: она проглотит тесты и выплюнет косточки, но будет сопротивляться всякой попытке завести разговор на посторонние темы.

— Меня куда больше беспокоит, что случится после того, как она пройдет тестирование. Если девочка провалится, ей будет очень плохо. Если пройдет, плохо придется мне.

— Отчего?

— Либо тут же потребует, чтобы я принял у него досрочный экзамен на зенадора. Он сдаст, и что мне делать тогда — отправляться домой, сворачиваться клубком и умирать?

— Господи, Пипо, какой ты романтичный дурень. Ты, чудо мое, единственный житель Милагра, способный увидеть коллегу в собственном тринадцатилетнем сыне.

После того как она ушла, Пипо и Либо занялись обычной работой: подробной записью сегодняшней встречи с пеквенинос. Пипо сравнивал про себя работу Либо — ход его мыслей, отношения, внезапные озарения — с тем, что делали когда-то аспиранты университета Байи, где он работал, прежде чем улетел на Лузитанию. Конечно, Либо молод, ему нужно подучить теорию, но у него методика настоящего ученого и сердце гуманиста. К тому времени, когда работа была окончена и они шли домой под светом огромной луны, Пипо решил, что Либо заслуживает того, чтобы с ним обращались как с коллегой. Пусть он даже не сдал экзамена. Того, что на самом деле важно, никакие тесты не покажут.

Пипо хотел узнать, есть ли у Новиньи эти нерегистрируемые качества ученого. И если нет, он не позволит ей сдать экзамен, сколько бы информации она ни зазубрила.

Похоже, Пипо становится проблемой. Новинья знала, как ведут себя взрослые, когда не хотят дать ей поступить по-своему и стремятся избежать ссоры. «Конечно, конечно, ты можешь сдать экзамен. Но зачем так спешить? Подожди, подумай. Ты уверена, что сдашь с первой попытки?»

Новинья не хотела ждать. Она была готова.

— Поднимайте обруч, я прыгну, — сказала она.

Ее лицо стало холодным. Этого тоже следовало ожидать. Это хорошо. Холод — хорошо. Она может всех заморозить до смерти.

— Я не хочу, чтобы ты прыгала сквозь обруч.

— Я прошу только, чтобы вы поставили их в ряд — так у меня быстрее получится. Я не могу ждать неделями.

— Ты слишком торопишься, — задумчиво проговорил он.

— Я готова. Звездный Кодекс позволяет мне совершить попытку в любое время. Это мое дело и дело Звездного Конгресса, и я не вижу причины, по которой ксенолог должен подменять Межзвездную Экзаменационную Комиссию.

— Значит, ты невнимательно читала закон.

— Единственное, что мне нужно для досрочной сдачи, — это разрешение моего опекуна. А у меня его нет.

— Есть, — возразил Пипо. — Со дня смерти твоих родителей твой опекун губернатор Босквинья.

— Она согласна.

— При условии, что ты придешь ко мне.

Новинья видела, как внимательно он смотрит на: нее. Она не знала Пипо, а потому решила, что это то самое выражение, которое она ловила во многих глазах, — желание главенствовать, управлять ею, сломить ее волю, лишить независимости. Желание заставить ее подчиниться.

Изо льда — огонь.

— Что вы знаете о ксенобиологии?! Вы только ходите и разговариваете со свинксами, а сами не понимаете, как работают гены! Кто вы такой, чтобы проверять меня? Лузитании нужен ксенобиолог уже восемь лет. А вы хотите заставить всех ждать дольше просто потому, что вам нравится власть!

К ее удивлению, он не испугался, не отступил, даже не рассердился, будто ничего не слышал.

— Вижу, — кивнул он. — Ты хочешь стать ксенобиологом, потому что любишь людей Лузитании. Ты увидела, что им это надо, и решила пожертвовать собой, посвятив себя в столь юном возрасте альтруистической службе на благо ближних своих.

Полный абсурд. И вовсе она так не думала.

— Разве это не причина?

— Была бы стоящей, если б была правдой.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— Твои собственные слова выдают тебя. Ты говорила, как они, люди Лузитании, нуждаются в тебе. Но ты живешь среди нас. Ты провела среди нас всю жизнь. Готова пожертвовать собой, но не ощущаешь себя частью общины.

Значит, он не из тех взрослых, которые поверят любой лжи, лишь бы не разрушать иллюзию, что она такой же ребенок, как все.

— А почему я должна ощущать себя частью общины? Ведь это не так.

Он серьезно кивнул, будто обдумывая услышанное.

— А частью какой общины ты себя считаешь?

— Кроме этой на Лузитании есть только община свинксов, но я не поклоняюсь деревьям.

— На Лузитании много общин. Например, община учеников.

— Не для меня.

— Знаю. У тебя нет друзей, нет близких, ты ходишь к мессе, но не на исповедь. Ты совсем одна, ты стараешься по возможности не соприкасаться с жизнью колонии, пожалуй, с жизнью человеческой расы вообще. По моим сведениям, ты живешь в полной изоляции.

А вот к этому Новинья готова не была. Он коснулся глубоко спрятанной самой болевой точки, а ей нечем защищаться.

— Если и так, я не виновата.

— Знаю. Знаю, где это началось, и знаю, кто виноват в том, что это продолжается по сей день.

— Я?

— Я. И все остальные. Главным образом я. Я знал, что происходит, и ничего не предпринимал. До нынешнего дня.

— А сегодня вы собираетесь помешать мне получить то единственное, что важно для меня! Спасибо за сочувствие!

Он снова серьезно кивнул, будто принимая ее саркастическую благодарность.

— Видишь ли, Новинья, в определенном смысле не важно, что это не твоя вина. Город Милагр — общество и должен действовать, как положено обществу: добиваться наибольшего доступного счастья для всех своих членов.

— То есть для всех жителей Лузитании, кроме свинксов и меня.

— Ксенобиолог очень важен для колонии, особенно для такой, как наша, окруженной оградой, ограниченной в развитии. Наш ксенобиолог должен отыскивать пути, как выращивать больше протеина и карбогидратов на гектар, то есть изменять гены земной пшеницы и картофеля, чтобы…

— …Получить максимум питательных веществ, возможный для данной планеты. Вы всерьез считаете, что я собиралась сдавать экзамен, не зная, в чем будет состоять дело моей жизни?

— Дело твоей жизни — посвятить себя работе на благо презираемых тобой людей.

Теперь Новинья отчетливо увидела поставленную ловушку. Поздно, пружина сработала.

— Значит, вы считаете, что ксенобиолог не может работать, если не любит тех, кто пользуется плодами его труда?

— Мне безразлично, любишь ты нас или нет. Я просто хочу знать, чего ты добиваешься на самом деле. Почему ты так жаждешь стать биологом.

— Элементарная психология. Мои родители умерли на этом посту, я хочу занять их место, сыграть их роль.

— Может быть. А может быть, и нет. Что я хочу знать, Новинья, что я должен знать, прежде чем позволю тебе сдать экзамен, — это к какой общине ты принадлежишь.

— Вы сами сказали, что таковой нет.

— Невозможно. Личность определяется по тому обществу, к которому она принадлежит, а также по тем, к которым она принадлежать не желает. Я есть это, это и вот это, но ни в коем случае не то и вон то. Все твои дефиниции негативны. Я могу составить бесконечный список того, чем ты не являешься. Но личность, которая по-настоящему верит, что не принадлежит к обществу, неизбежно убивает себя. Или уничтожает свое тело, или отказывается от индивидуальности и сходит с ума.

— Чистая правда, я безумна, как Шляпник.

— Ну нет. Не безумна. У тебя есть цель. Тебя гонит какая-то страшная волна. Экзамен ты непременно сдашь, но, прежде чем я позволю тебе сдавать, мне нужно понять: кем ты станешь? Во что веришь, чему принадлежишь, о чем заботишься, что любишь?

— Никого, ничто, ни в этом мире, ни в следующем.

— Не верю.

— Я еще ни разу не встречала хороших людей, только моих родителей, а они мертвы! И даже они — никто ничего не понимает.

— Тебя.

— Конечно, я же что. Не так ли? Но никто не понимает никого, даже вы. Вы притворяетесь мудрым и добрым и только заставляете меня плакать, потому что в вашей власти помешать мне делать то, что я хочу…

— Заниматься ксенобиологией.

— Да. И этим тоже.

— А чем же еще?

— Тем, чем вы. Только вы все делаете неправильно, вы работаете просто глупо!

— Ксенолог как ксенолог.

— Они совершили дурацкий ляп, когда создали новую науку, чтобы изучать свинксов. Свора старых прожженных антропологов, которая надела новые шляпы и стала называть себя ксенологами. Но вы никогда не поймете свинксов, если будете просто наблюдать за ними! Они продукт иной эволюционной цепочки. Нужно разобраться в их генах, в том, что происходит внутри клеток. Нужно изучать других животных — свинксы ведь не с неба свалились, никто не может существовать в изоляции…

«Не читай мне лекций, — подумал Пипо. — Расскажи, что ты чувствуешь». И, чтобы спровоцировать ее, прошептал:

— Кроме тебя.

Сработало. Холодное презрение сменилось яростным выпадом.

— Вы никогда не поймете их! Это сделаю я!

— Почему ты так взволнована? Что тебе свинксы?

— Вы никогда не поймете. Вы добрый католик. — Сколько презрения в одном слове. — Эти книги в Черном Списке.

В глазах Пипо вспыхнуло понимание.

— «Королева Улья» и «Гегемон».

— Он жил три тысячи лет назад, человек, назвавший себя Голосом Тех, Кого Нет. И он понял жукеров. Мы уничтожили их, единственную чужую расу, которую знали, мы убили всех, но он понял.

— И ты хочешь написать историю свинксов, подобно тому как первый Голос написал историю жукеров.

— Вы говорите об этом так, будто это сочинение на заданную тему. Вы же не знаете, что это значит — создать «Королеву Улья» и «Гегемона». Какая это была боль — заставить себя быть чужим, чуждым сознанием и вернуться оттуда с любовью к тем прекрасным существам, которых мы уничтожили. Он жил в одно время с худшим человеком на свете, с Эндером, Убийцей народа, тем, кто стер жукеров с лица Вселенной, и сделал все, что мог, чтобы восстановить разрушенное Эндером. Он попытался воскресить мертвых.

— И не смог.

— Смог! Он дал им новую жизнь. Вы бы знали, если б читали книгу! Я ничего не понимаю в Иисусе. Я слушала епископа Перегрино и не верю, что священники могут превращать облатки в плоть и имеют право отпустить хоть миллиграмм греха. Но Голос Тех, Кого Нет вернул к жизни Королеву Улья.

— Так где же она?

— Здесь! Во мне!

— И еще кое-кто, — кивнул он. — Сам Голос. Вот кем ты хочешь стать.

— Это единственная правдивая история, которую я слышала, — сказала она. — Единственная, которая что-то значит. Это вы хотели услышать? Что я еретичка? Что делом моей жизни станет книга, которую запретят читать добрым католикам?

— Я хотел услышать, — тихо произнес Пипо, — что ты есть. Одно имя вместо сотен имен того, чем ты не являешься. Ты — Королева Улья. Ты — Голос Тех, Кого Нет. Это очень маленькая община, но великая сердцем. Значит, ты решила не присоединяться к другим детям, которые сбиваются в стаи, чтобы исключить всех остальных. Люди считают тебя бедной одинокой девочкой, но ты знаешь секрет, знаешь, кто ты на самом деле. Ты единственное человеческое существо, способное понять инопланетянина, чужака, ибо сама чужая, ты знаешь, что такое быть нечеловеком, ибо ни одна группа людей не выдаст тебе свидетельства о полной принадлежности к виду хомо сапиенс.

— Теперь вы утверждаете, что я не человек? Вы заставили меня плакать, как маленькую, из-за того что меня не хотят допустить к экзамену, унизили меня, а теперь говорите, что я не человек.

— Ты можешь сдать экзамен.

Слова повисли в воздухе.

— Когда? — выдохнула она.

— Сегодня. Завтра. Начинай, когда захочешь. Я отложу работу и сделаю все, чтобы ты справилась побыстрее.

— Спасибо! Спасибо, я…

— Стань Голосом Тех, Кого Нет. Я помогу тебе, чем смогу. Закон запрещает мне брать на встречи с пеквенинос кого-либо, кроме подмастерья, моего сына Либо. Но мы покажем тебе свои записи, будем рассказывать все, что узнали. Теории, догадки. А в ответ ты станешь показывать нам свою работу. Все, что обнаружишь в генетических цепях этого мира, все, что может нам помочь понять пеквенинос. И когда мы вместе узнаем достаточно, ты сможешь написать свою книгу, стать Голосом Тех, Кого Нет. Или нет, не так, просто Голосом — ведь пеквенинос живы.

— Голосом живущих, — улыбнулась она.

— Я читал «Королеву Улья» и «Гегемона», — сказал он. — Не самое плохое место, чтобы отыскать себе имя.

Но напряжение не исчезло из ее глаз. Она все еще не могла поверить его обещаниям.

— Я захочу приходить сюда часто. Все время.

— Мы закрываем Станцию, когда уходим домой спать.

— Все остальное время. Вы устанете от меня, начнете прогонять, у вас появятся секреты. Вы захотите, чтобы я сидела тихо и не мешала.

— Мы только что стали друзьями, а ты уже думаешь, что я лжец, обманщик и нетерпеливый осел.

— Но так и будет. Так всегда бывает. Все хотят, чтобы я ушла.

— Ну и что? — Пипо пожал плечами. — Временами все хотят, чтобы их оставили в покое. Иногда мне будет хотеться, чтобы ты провалилась сквозь землю. Но предупреждаю: даже если я велю тебе убираться, тебе вовсе не обязательно уходить.

Лучшего ей никто никогда не говорил.

— С ума сойти!

— Обещай мне только одно: ты никогда не должна пытаться выйти за ограду и встретиться с пеквенинос. Я не могу тебе этого позволить. Если ты это сделаешь, Звездный Конгресс закроет Станцию и запретит дальнейшие контакты. Ты обещаешь? Ты можешь погубить все: мой труд, свой труд.

— Обещаю.

— Когда ты хочешь сдать экзамен?

— Сейчас! Могу я начать сейчас?

Он тихо рассмеялся и, не глядя, нажал клавишу на терминале компьютера. Экран ожил, в воздухе над ним заклубились голограммы первых генетических моделей.

— У вас все было готово, — сказала она. — Вы знали, что все равно пропустите меня.

— Я надеялся. — Он покачал головой. — Верил в тебя. Хотел помочь осуществить мечту. Если это хорошая мечта.

Она не была бы Новиньей, если бы не нашла ядовитый ответ.

— Понятно. Вы тот, кто судит людские мечты.

Наверное, он не понял, что это оскорбление. Только улыбнулся, соглашаясь.

— Вера, надежда, любовь — святая троица. Но любовь — самая великая из них.

— Вы не любите меня.

— Ах, — улыбнулся он, — я сужу людские мечты, а ты судишь любовь. Ну что ж, я установил: ты виновна в том, что мечтаешь о добром, и приговариваю тебя к пожизненной работе во исполнение своей мечты. Я только надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь: я виновен в любви к тебе. — Он почему-то перестал улыбаться. — Моя дочь, Мария, умерла от Десколады. Сейчас она была бы чуть-чуть старше тебя.

— Я напоминаю вам ее?

— Я сейчас думал, что она была бы совсем другой, совсем не такой, как ты.

Она приступила к экзамену, который длился три дня. Новинья прошла, набрав куда больше баллов, чем добрая половина выпускников университетов. Спустя годы она вспоминала этот экзамен не потому, что он стал началом ее карьеры, концом детства, подтверждением того, что она избрала правильный путь, а только потому, что с этого началась ее жизнь на Станции Пипо. Пипо, Либо и она, Новинья, первый дом, первая семья с тех пор, как ее родители погибли.

Ей было нелегко, особенно поначалу. Новинья не скоро избавилась от привычки встречать людей холодной враждебностью. Пипо понимал ее и не обращал внимания на постоянные выпады. Либо оказалось труднее. Станция Зенадорес — место, где они с отцом могли бывать вдвоем. А теперь, не спрашивая его согласия, к ним присоединился третий. Холодный, надменный третий, человек, который обращался с ним как с ребенком, хотя они были ровесниками. Его раздражало то, что она ксенобиолог и обладает статусом взрослого, тогда как он все еще ходит в подмастерьях.

И все-таки Либо, от природы спокойный и добродушный, терпел и никогда не показывал, что обижен или задет. Но Пипо знал своего сына и понимал, как ему плохо. Со временем даже до Новиньи, несмотря на всю ее бесчувственность, начало доходить, что того, как она ведет себя с Либо, нормальный человек выносить не может. Ну как же ей добиться хоть какой-нибудь реакции от этого неестественно спокойного, мягкосердечного, красивого мальчишки?

— Вы хотите сказать, что проработали здесь все эти годы, — заявила она однажды, — и даже не знаете, как свинксы размножаются? Откуда вы взяли, что те, на поляне, все мужского пола?

— Когда они изучали наши языки, — мягко ответил Либо, — мы объяснили им про мужской и женский род. Свинксы решили, что они мужчины. Других, тех, кого мы никогда не видели, они называют женщинами.

— То есть они могут размножаться как угодно — от почкования до митоза! — В ее голосе звенело презрение. Либо медлил с ответом. Пипо, казалось, слышал, как его сын передвигает фразы в голове, пока из них не выветрится возмущение.

— Конечно, я бы предпочел заниматься физической ксенологией, — наконец произнес мальчик. — Тогда бы мы могли сопоставить то, что ты узнала о здешних животных, с результатами исследований клеток пеквенинос.

У Новиньи отвисла челюсть.

— Вы что, даже образцы тканей не взяли?

Либо слегка покраснел, но голос его оставался по-прежнему ровным. «Пожалуй, это напоминает допрос в застенках инквизиции», — подумал Пипо.

— Наверное, это глупо, — проговорил мальчик, — но мы боимся, что пеквенинос начнут интересоваться, зачем нам куски их кожи. И если кто-то из них случайно заболеет, не подумают ли они, что мы в этом виноваты?

— А почему не взять что-нибудь из «отходов»? Даже волосок может дать нам очень много.

Либо кивнул. Пипо, следивший за ними из-за терминала в дальнем конце комнаты, узнал жест — мальчик неосознанно копировал отца.

— Многие племена Земли верили, что кал и моча содержат какую-то часть жизненной силы владельца. Волосы, ногти. А если свинксы решат, что мы пытаемся приобрести над ними магическую власть?

— Разве вы не знаете их языка? И мне казалось, что многие из них говорят на звездном. — Она даже не пыталась скрыть свое отвращение. — Разве вы не можете объяснить, для чего нужны образцы?

— Ты права, — спокойно ответил он. — Но если мы станем объяснять, зачем нам потребовались куски их тканей, то можем, сами того не желая, обучить их биологическим концепциям, до которых им нужно расти еще тысячу лет. Именно поэтому закон запрещает такие эксперименты.

Наконец Новинья отступила.

— Я не знала, что доктрина минимального вмешательства связывает вас по рукам и ногам.

Пипо был рад, что ее надменность улетучилась, хотя на смену ей пришла приниженность, что было почти так же плохо. Девочка так долго была отрезана от людей, что разговаривала, будто монографию читала. Иногда Пипо казалось, что он вмешался слишком поздно, что она уже не станет человеком.

Он ошибался. Как только девочка поняла, что они знают свое дело, а сама она совершенно невежественна в этих вопросах, ее агрессивность прошла и Новинья ударилась в обратную крайность. Несколько недель она почти не разговаривала с Пипо и Либо, а лишь тщательно изучала их доклады, пытаясь разобраться в целях и методах, и иногда обращалась к ним с вопросами, на которые получала вежливые и подробные ответы.

Со временем вежливость сменилась фамильярностью. Пипо и Либо начали свободно говорить в ее присутствии, обсуждать свои догадки о причинах возникновения странных обычаев свинксов, о подлинном содержании их порой нелепых высказываний, о том, почему они до сих пор остаются загадкой. Сводящей с ума загадкой. И поскольку наука о свинксах была сравнительно молодой, Новинье потребовалось совсем немного времени, чтобы стать экспертом по вопросу и даже строить множество гипотез. Пипо поощрял ее:

— В конце концов, все мы одинаково слепы.

Пипо предвидел, что произойдет потом. Тщательно культивируемое спокойствие Либо делало его в глазах сверстников холодным и заносчивым. Он, безусловно, предпочитал общество отца компании других ребят. Его одиночество было не столь вызывающим, как у Новиньи, но почти столь же полным. Теперь, однако, общий интерес к свинксам, словно магнитом, тянул их друг к другу. Действительно, с кем же еще им говорить, если кроме них только Пипо способен понять смысл беседы?

Они отдыхали вместе, вместе смеялись до слез над шутками, которые не произвели бы впечатления на любого другого лузитанца. Подобно тому как свинксы давали имя каждому дереву в лесу, Либо в шутку окрестил всю мебель Станции Зенадорес и время от времени объявлял, что тот или иной предмет обстановки в дурном настроении и его не следует беспокоить. «Не садитесь в Кресло! У него приступ радикулита!» Им никогда не доводилось видеть самку свинкса, а самцы отзывались о своих половинах с почти религиозным страхом. Новинья написала серию докладов-пародий, посвященных вымышленной самке по имени Преподобная Мать. Дама эта была злобной, властной и исключительно недобропорядочной.

Впрочем, их жизнь заполняли не только шутки. Были проблемы, беспокойство, а однажды возник даже смертельный страх: им показалось, они совершили именно то, что стремился предотвратить Звездный Конгресс, и стали причиной радикальной перемены в обществе свинксов. Началось все, естественно, с Корнероя, который продолжал задавать ошеломляющие, невозможные вопросы. Ну, например: «Если здесь нет второго города людей, как же вы будете воевать? Убийство малышей не принесет вам славы». Пипо пробормотал что-то о том, что люди никогда не поднимут руку на малышей пеквенинос, но он не сомневался, что Корнерой спрашивал его совсем не об этом.

Пипо уже несколько лет знал, что война не чужда свинксам, но Либо и Новинья много дней горячо спорили о том, хотят ли свинксы войны или для них она просто неизбежность, естественный порядок вещей. Появлялись и другие отрывочные сведения, важные и не очень, порой и вовсе нельзя было определить степень их серьезности. В каком-то смысле сам Корнерой был живым доказательством мудрости политики, запрещавшей ксенологам задавать вопросы, которые могут дать свинксам понятие о человеческой культуре. Вопросы Корнероя сообщали им больше, чем его ответы.

Последним кусочком мозаики, который подкинул им Корнерой, стал, однако, не вопрос, а догадка, высказанная в присутствии Либо, когда Пипо на другой стороне поляны наблюдал за постройкой новой хижины.

— Я знаю, — сказал Корнерой. — Я знаю, почему Пипо все еще жив. Ваши женщины слишком глупы, чтобы оценить его мудрость.

Либо попытался понять смысл этой фразы. Корнерой считает, что, если бы женщины людей были умнее, они давно бы убили Пипо?

Слова об убийстве наверняка очень важны. Либо чувствовал, что не справится с разговором один, но не мог позвать на помощь отца, так как Корнерой явно хотел поговорить без Пипо.

Не дождавшись ответа, свинкс продолжил:

— Ваши женщины — слабые и глупые. Я сказал это другим, и они предложили спросить тебя. Ваши женщины не видят мудрости Пипо. Это правда?

Корнерой был крайне возбужден: он тяжело дышал, щипал руки, выдергивая пучки волос. Либо должен был хоть как-то ответить.

— Большая часть женщин не знает его, — выдавил он из себя.

— Тогда откуда они узнают, когда он должен умереть? — спросил Корнерой. Он на мгновение замер и вдруг громко прокричал: — Вы кабры!

В эту минуту подошел Пипо, привлеченный криком. Он тут же заметил полную растерянность сына. Но Пипо понятия не имел, о чем шел разговор. Как же он мог помочь? Он услышал лишь, что Корнерой сравнивал людей — а возможно, только ксенологов, Пипо и Либо, — с большими зверюгами, пасущимися в прерии. Пипо даже не мог понять, весел Корнерой или зол.

— Вы кабры. Вы решаете! — Он показал на Либо, а потом на Пипо. — Ваши женщины не выбирают время чести, вы сами! Как на войне, только все время!

Пипо никак не мог понять, о чем говорит Корнерой, но видел, что все пеквенинос буквально окаменели и ждут от него или от Либо ответа. И ясно было: Либо так напуган странным поведением Корнероя, что не осмелится даже рот открыть. У Пипо оставался один выход — сказать правду. В конце концов, это тривиальный и вполне очевидный факт из жизни человеческого общества. Конечно, сказав, он нарушит постановление Звездного Конгресса, но молчание принесет куда больше вреда. Пипо заговорил:

— Мужчины и женщины решают вместе, или каждый решает для себя. Никто не выбирает за другого.

Похоже, именно этого они и ждали.

— Кабры, — снова и снова повторяли свинксы.

Крича и свистя, они подбежали к Корнерою, подняли его на руки и ринулись в лес. Пипо хотел было пойти за ними, но два свинкса остановили его и покачали головами. Они усвоили этот человеческий жест довольно давно, и он быстро прижился в их системе знаков. Пипо категорически запрещалось заходить в лес. Толпа отправилась к женщинам — туда, где люди не имели права появляться.

По дороге домой Либо объяснил, с чего начались неприятности.

— Ты знаешь, что сказал Корнерой? Что наши женщины слабые и глупые.

— Ему не доводилось встречаться с губернатором Босквиньей. Или, если уж на то пошло, с твоей матерью.

Либо расхохотался. Его мать, Консессано, управляла архивами, как старая королева своими верными подданными: вступая в ее королевство, вы оказывались полностью в ее власти. И, еще не отсмеявшись, он почувствовал, как нечто ускользает от него, какая-то важная мысль… «О чем мы, собственно, говорили?» Беседа шла, Либо забыл, а потом забыл, что что-то забыл.

В ту ночь они слышали барабанный грохот, который Либо и Пипо считали признаком празднества. Обычно глухой звук — будто палкой колотят по большому барабану — продолжался недолго, но в эту ночь празднество, казалось, тянулось до бесконечности. Пипо и Либо говорили о том, что пример равенства полов среди людей, возможно, возбудил у свинксов надежду на освобождение.

— Я думаю, это можно назвать серьезным изменением, — сказал Пипо. — Если выяснится, что мы спровоцировали настоящие перемены, мне придется доложить об этом, и Звездный Конгресс, вероятно, решит прервать контакт между людьми и свинксами. На некоторое время. Или на годы. Неприятно думать, что честное исполнение работы может привести к полному ее запрету.

Утром Новинья проводила их до ворот. Высокая ограда отделяла город людей от склонов, поднимавшихся к лесу, где обитали свинксы. Пипо и Либо все еще пытались убедить друг друга, что они ничего такого не сделали и вообще не могли поступить иначе, а потому Новинья обогнала их и добралась к воротам первой. Когда мужчины подошли к ограде, она показала им на небольшую площадку очищенной от растительности красной земли метрах в трех вверх по холму.

— Это что-то новенькое, — удивилась она. — Не могу разглядеть, что там лежит.

Пипо открыл ворота, и Либо как младший побежал вперед посмотреть. Он остановился на краю площадки и застыл, не сводя глаз с того, что лежало у его ног. Пипо вдруг тоже встал как вкопанный, и Новинья, испугавшись за Либо, забыла про запрет и выскочила за ворота. Либо запрокинул голову, упал на колени и, вцепившись руками в свои курчавые волосы, заплакал от боли и раскаяния.

Корнерой лежал, распластанный, на красной земле. Его выпотрошили, и очень тщательно: каждый орган был аккуратно отделен от тела, жилы и кости рук и ног тоже вырезаны и разложены симметрично на подсыхающей земле. При этом ни один кусочек кожи не был отрезан полностью. Все сделано с большим умением.

Либо был на грани истерики. Новинья опустилась на колени рядом с ним, прижала его к себе, пыталась укачать, успокоить. Пипо вытащил камеру и очень методично сделал снимки во всех ракурсах, чтобы компьютер помог сделать полный анализ.

— Он еще жил, когда они проделывали все это, — произнес Либо, когда к нему вернулась способность говорить. Слова давались ему с трудом, словно он был иностранцем, недавно выучившим язык. — На земле так много крови, она брызгала очень далеко. Сердце еще билось, когда они вскрыли его.

— Мы обсудим это позже, — остановил его Пипо.

И тут Либо вспомнил мысль, которую потерял вчера.

— Корнерой говорил о женщинах. Они решают, когда мужчина должен умереть. Он сказал мне это, а я…

Либо остановился. Конечно, он ничего не ответил. Закон требовал от него молчания. В эту минуту он понял, что ненавидит закон. Если закон подразумевает, что он, Либо, должен допустить, чтобы такое случилось с Корнероем, значит, закон бессмыслен. Корнерой был личностью, почти человеком. А как можно стоять и спокойно смотреть, когда такое делают с человеком, просто потому, что вы изучаете его?

— Они не лишили его чести, — сказала Новинья. — Если в чем-то мы можем быть уверены, так это в том, что они любят деревья. Видите? — Из центра опустевшей грудной клетки торчал маленький саженец. — Они посадили дерево на том месте, где он умер.

— Теперь мы знаем, почему у каждого дерева есть имя, — горько усмехнулся Либо. — Они посажены над могилами замученных до смерти свинксов.

— Это очень большой лес, — спокойно ответил Пипо. — Гипотезы должны быть хоть сколько-нибудь вероятными.

Их успокоил его ровный, уверенный тон. Он требовал, чтобы даже сейчас они были в первую очередь учеными.

— Что нам делать? — спросила Новинья.

— Немедленно вернуться за ограду, — отозвался Пипо. — Тебе нельзя здесь находиться.

— Я хотела сказать… Тело — что делать с ним?

— Ничего. Свинксы сделали то, что сделали, по тем причинам, по которым всегда это делают.

Он помог Либо подняться. Мальчику было трудно стоять. Первые несколько шагов пришлось вести его под руки.

— Что я сказал? — прошептал он. — Я даже не знаю, что именно из того, что я тогда нес, убило его.

— Это был не ты, — ответил Пипо. — Это я.

— Вы серьезно думаете, что властвуете над ними? — со злобой спросила Новинья. — Вы считаете, что их мир вращается вокруг вас? Свинксы наверняка имели свои причины. Ежу понятно, это не первый случай — они слишком умело вивисектировали его.

У Пипо начался приступ черного юмора.

— У нас с тобой размягчение мозгов, Либо. Новинье не положено знать ксенологию лучше нашего.

— А она права, — сказал Либо. — Что бы мы там ни спровоцировали, это явно не первый раз. Они делали это раньше. Обычай. — Он изо всех сил старался говорить спокойно.

— Но это даже хуже, правда? — спросила Новинья. — У них такой обычай — вспарывать друг другу животы. — Она окинула взглядом деревья, лес, поднимавшийся от вершины холма, и подумала, сколько из них растет на крови.

Пипо отправил доклад по анзиблю (у него не было никаких неприятностей с уровнем допуска), предоставив наблюдательному комитету решать, следует ли прервать контакт со свинксами. Комитет не нашел в его действиях серьезных ошибок. «Невозможно до бесконечности скрывать отношения между полами людей. Рано или поздно ксенологом станет женщина, — говорилось в ответе. — И мы не можем квалифицировать ваши действия иначе, как разумные и своевременные. По нашему мнению, вы оказались против своей воли вовлечены в местный вариант политической борьбы, где ситуация обернулась против Корнероя. Вам следует со всей возможной осторожностью продолжать контакт».

Это означало полное оправдание, но смириться с происшедшим все же было нелегко. Либо вырос, зная свинксов сначала по рассказам отца. Корнерой был ему ближе, чем большинство людей (семья и Новинья не в счет). Прошли дни, пока Либо нашел в себе силы вернуться на Станцию Зенадорес, недели, пока он снова смог войти в лес. А свинксы вели себя так, будто ничего не случилось. Они, пожалуй, стали более открытыми, добродушными по отношению к людям. Никто — и уж, конечно, не Пипо и Либо — не вспоминал о Корнерое. Но поведение людей несколько изменилось. Теперь отец с сыном не отходили друг от друга дальше чем на несколько шагов.

Угрызения совести и боль того дня еще больше связали Либо и Новинью, заставили полагаться друг на друга. Тьма свела их ближе, чем свет. Свинксы казались опасными и непонятными — люди всегда были такими, а между Пипо и Либо висел теперь незаданный вопрос: чья вина? Они оба пытались успокоить друг друга, но это не очень помогало. И единственным добрым и надежным другом в мире Либо была Новинья, а в мире Новиньи — Либо.

И хотя у Либо были мать и родные и они с Пипо каждый день возвращались домой, Новинья и Либо вели себя так, будто Станция Зенадорес — их остров, а Пипо — любящий и любимый, но такой далекий Промпоро. Пипо иногда думал: «А кто у нас свинксы — Ариель, ведущий юных влюбленных к счастью, или Калибан, жаждущий убийства?»

Через несколько месяцев смерть Корнероя отошла в область воспоминаний и на Станцию возвратился смех, хотя уже не такой беспечный, как раньше. К тому времени, как им исполнилось по семнадцать, Либо и Новинья были так уверены друг в друге, что часто говорили о совместных планах на пять, десять, двадцать лет вперед. Пипо никогда не спрашивал их о матримониальных планах. «В конце концов, — думал он, — они учат биологию с утра до ночи. Рано или поздно им придет в голову исследовать и эту область стабильной и общественно приемлемой формы размножения». Тем временем они ломали себе головы над вопросом: как, собственно, размножаются свинксы, ведь у самцов нет соответствующего органа. Их прикидки возможных вариантов совмещения генетического материала почти всегда переходили в невероятно непристойные шутки, и Пипо стоило большого труда делать вид, что он ничего не слышит.

В эти несколько коротких лет Станция Зенадорес служила приютом двум дружным блистательным молодым людям, которые иначе были бы обречены на холодное одиночество. И конечно, никто из них и подумать не мог, что идиллия кончится вдруг и навсегда при обстоятельствах, которые повергнут в трепет все Сто Миров.

А началось все так просто, так обычно. Новинья сидела и старательно разбирала генетическую структуру прибрежного тростника — приюта всяческой мошкары — и вдруг поняла, что в состав клетки естественной частью входит возбудитель Десколады. Она вывела на экран компьютера несколько других клеточных структур, превратила изображение в голограмму, оглядела со всех сторон. Возбудитель Десколады был всюду.

Она окликнула Пипо, который просматривал записи, сделанные после вчерашнего визита к свинксам. А в это время компьютер сравнивал все клетки, образцы которых были у Новиньи. Вне зависимости от функции ткани, от вида животного или растения все клетки оказались до предела насыщенными Десколадой, а химический состав возбудителя всюду совершенно и полностью идентичен.

Новинья ожидала, что Пипо кивнет, скажет ей, что это выглядит многообещающе, и предложит свою гипотезу. Вместо этого он сел рядом, сам несколько раз повторил операцию, потом спросил, как работает компьютерная программа сравнения и что именно делает с человеческим телом Десколада.

— Мама и папа сами не знали, чем это вызвано, но возбудитель Десколады высвобождает небольшое количество белка, вернее, псевдобелка — ну, мне так кажется, — и этот белок атакует генетическую молекулу, начинает с одного конца и расщепляет ее на две нити посередине. Поэтому они и назвали его Десколадором — он развязывает человеческую ДНК.

— Покажи мне, что он делает в клетках местных жителей.

Новинья создала имитацию.

— Нет, не только молекулу гена — всю клетку вместе с окружением.

— Это все в ядре, — ответила она и расширила поле, чтобы включить другие варианты. Теперь компьютер работал медленнее: каждую секунду он прокручивал миллионы возможных сочетаний ядерного материала. В клетке тростника «развязанный» ген освободил несколько разошедшихся в стороны ниточек белка. — А у людей ДНК пытается восстановиться, но освободившийся белок лезет в цепи, и клетка за клеткой буквально сходят с ума. Иногда они начинают бешено делиться, как при раке, иногда просто отмирают. А важнее всего то, что в человеческом теле возбудители Десколады размножаются, как кролики весной, и перескакивают из клетки в клетку. Правда, у местных животных они и так живут в каждой клетке.

Но Пипо уже не слушал того, что она говорила. Когда Десколадор покончил с клетками тростника, Пипо просмотрел все типы клеток подряд.

— Они не просто похожи — это одно и то же! — воскликнул он. — Одно и то же!

Новинья не увидела сразу то, что заметил он. Что одно и то же? И времени на вопрос у нее тоже не было. Пипо уже вылетел из кресла, схватил куртку и открывал дверь. Снаружи моросил мелкий дождик. Пипо остановился, только чтобы бросить ей:

— Скажи Либо, пусть не ходит за мной. Покажи ему имитацию. Посмотрим, сможет ли он разобраться до моего возвращения. Он поймет — это ответ. Настоящий ответ. На все наши вопросы.

— Расскажи мне.

Он рассмеялся:

— Не жульничай. Пусть Либо тебе расскажет, если сама не видишь.

—. Куда ты?

— Спросить свинксов, прав ли я, конечно! Но я уверен, что прав. И даже если они солгут… Если я не вернусь через час, значит, я поскользнулся на мокрой траве и сломал ногу.

Либо не успел посмотреть на имитацию. Заседание комиссии по планированию сильно затянулось из-за больших дебатов по поводу того, стоит или не стоит расширять территорию пастбища и за счет чего это делать. После заседания Либо зашел в бакалею и купил продуктов на неделю. К тому времени, когда он вернулся на Станцию, Пипо отсутствовал уже четыре часа, начало темнеть, а дождик перешел в мокрый снег. Либо с Новиньей немедленно отправились искать его, опасаясь, что им придется долго обшаривать ночной лес.

Они нашли его почти сразу. Тело уже остывало на снегу. И свинксы даже не посадили для него дерева.

Смерть Пипо не осталась новостью местного значения. Анзибль мгновенно разнес ее по всем Ста Мирам. Инопланетяне, единственная раса чужаков, обнаруженная после Ксеноцида, замучили до смерти человека, приставленного наблюдать за ними. Через несколько часов ученые, политики и журналисты уже начали обсуждать проблему.

И вскоре достигли согласия. Один несчастный случай, каким бы неприятным он ни был, не доказывает ошибочности политики Звездного Конгресса по отношению к свинксам. Наоборот, то, что до сих пор погиб только один человек, как раз подтверждает мудрость теории невмешательства.

Поэтому не следует ничего предпринимать, разве что понизить интенсивность наблюдения. Новому ксенологу было приказано посещать свинксов не чаще чем через день и не оставаться с ними более часа. Ему запрещалось задавать свинксам вопросы о причинах гибели Пипо.

Правительство также побеспокоилось о душевном состоянии обитателей Лузитании. Им выслали по анзиблю (несмотря на огромные расходы) новые блоки развлекательных программ, призванные отвлечь их от омерзительного убийства.

И, сделав то немногое, что могли сделать фрамлинги, — в конце концов, до Лузитании десятки световых лет — люди Ста Миров вернулись к своим домашним заботам.

За пределами Лузитании только один из полутриллиона обитателей Ста Миров понял, что гибель Жоао Фигейры Альвареса, прозванного Пипо, круто изменит его собственную жизнь. Эндрю Виггин был Голосом Тех, Кого Нет в Университетском городке Рейкьявике, известном Центре нордической культуры.

Городок стоял на крутых склонах острого, как нож, фьорда, пронзавшего лед и гранит замерзшей планеты Трондхейм как раз на экваторе. Стояла весна, снега отступили на север, молодая трава тянулась к яркому солнышку. Эндрю лишь краем уха слушал яростный спор о том, была ли полная победа человечества в войне против жукеров необходимым условием успешной колонизации. Такие споры всегда быстро переходили в дружное поношение чудовища Эндера, командира Звездного флота, совершившего Ксеноцид. Эндрю в такие минуты думал о своем. Нельзя сказать, что вопрос был ему безразличен, однако он не хотел уделять ему слишком много внимания.

Вживленный микрокомпьютер, маленькой жемчужиной свисавший с мочки уха, прошептал ему о страшной смерти Пипо, лузитанского ксенолога, и Эндрю вернулся в реальный мир. Он прервал шумную дискуссию:

— Что вы знаете о свинксах?

— Они — наша единственная надежда на искупление, — ответил один из студентов, почитавший скорее Кальвина, чем Лютера.

Эндрю мгновенно перевел взгляд на студентку по имени Пликт. Он знал, что девушка не потерпит столь вызывающего мистицизма.

— Свинксы существуют не потому, что мы нуждаемся в искуплении, — презрительно фыркнула Пликт. — Они сами по себе, «раман», как жукеры.

Эндрю кивнул, потом наморщил лоб.

— Только что ты употребила слово, которое еще не вошло в общепринятый лексикон.

— А должно бы, — отрезала Пликт. — К сегодняшнему дню весь Трондхейм, каждый северянин должен был прочесть «Историю Вутана в Трондхейме», написанную Демосфеном.

— Должны были, но вот не прочли, — вздохнул кто-то.

— Пусть она перестанет ходить гоголем, Голос. Пликт — единственная известная мне женщина, которая может ходить гоголем сидя.

Пликт закрыла глаза и начала:

— В нордических языках существует четыре слова для обозначения чужака. Первое: «иноземец», «утланнинг» — незнакомец, человек, житель нашего мира, пришедший из другого города или страны. Второе: «фрамлинг». Демосфен просто убрал ударение с нашего «фремлинг». Этот незнакомец тоже человек, но из другого мира. Третье: «раман» — человекоподобное существо, но представитель другого вида. Четвертое: «варелез» — обозначает подлинного чужака, в том числе и всех животных, ибо общение между нами и ними невозможно. Они живые, но мы не можем даже угадать, что заставляет их вести себя так или иначе. Возможно, они разумны, возможно, обладают сознанием, но мы никогда точно этого не узнаем.

Эндрю заметил, что несколько студентов раздражены, и тут же заговорил об этом:

— Вас раздражает дерзость Пликт, но она не дерзит, она просто точна. Вам стыдно, что вы еще не прочли написанную Демосфеном историю вашего собственного народа. Именно этот стыд и заставляет вас злиться на Пликт, потому что она не виновна в вашем грехе.

— Я думал, Голоса не верят в грех, — сказал хмурый парень.

— Но ты-то веришь в грех, Стрика, — улыбнулся Эндрю, — и поступаешь согласно своей вере. Грех для тебя — реальность, а потому Голос, зная тебя, должен верить в грех.

Стрика отказался признать себя побежденным.

— Какое отношение весь этот разговор про утланнингов, фрамлингов, раман и варелез имеет к Ксеноциду, совершенному Эндером?

Эндрю повернулся к Пликт. Та мгновенно умолкла.

— Да, это имеет отношение к нашему недавнему дурацкому спору. Посмотрев через призму степеней отчужденности в нордических языках, мы поймем, что Эндер не виновен в Ксеноциде, ибо, когда он уничтожил жукеров, мы знали их только как варелез. Лишь годы и годы спустя первый Голос написал «Королеву Улья» и «Гегемона», и человечество осознало, что жукеры были не варелез, а раман. До того люди и жукеры не понимали друг друга.

— Ксеноцид есть ксеноцид, — ответил Стрика. — То, что Эндер не знал сути жукеров, не делает их менее мертвыми.

Эндрю только вздохнул, услышав жесткое заявление Стрики. Кальвинисты Рейкьявика отказывались принимать во внимание двигавшие человеком мотивы, они судили само действие. Поступки хороши или плохи сами по себе, утверждали они, и, поскольку Голоса Тех, Кого Нет считали, что добро и зло существуют исключительно в сознании людей, а отнюдь не в их поступках, студенты вроде Стрики крайне враждебно относились к Эндрю Виггину. К счастью, Эндрю это совершенно не беспокоило: он понимал, что движет этими ребятами.

— Стрика, Пликт, давайте я предложу вам другой случай. Предположим, свинксы, которые говорят на звездном, — кстати, несколько человек уже выучили их язык — так вот, предположим, мы узнаем, что свинксы внезапно, без всякого повода, без объяснений, замучили до смерти ксенолога, работавшего с ними.

Пликт немедленно нашлась:

— Как мы можем быть уверены, что повода не было? Действие, которое кажется нам вполне невинным, могло оказаться для них смертельным оскорблением.

— Пусть так, — улыбнулся Эндрю. — Но ксенолог не сделал им зла. Он очень мало говорил и старался не беспокоить свинксов, он ни по каким меркам не заслужил такой смерти. Не превращает ли это необъяснимое убийство свинксов из раман в варелез?

Теперь быстро заговорил Стрика:

— Убийство есть убийство. Все эти слова о раман и варелез ничего не значат. Если свинксы убили, значит, они зло. И жукеры были злом. Если поступок есть зло, то и творец его зло.

— Вот в этом-то и заключается наша проблема, — кивнул Эндрю. — Был этот поступок злом или, по крайней мере с точки зрения свинксов, в какой-то степени добром? Кто такие свинксы — раман или варелез? На минуточку придержи язык, Стрика, я знаю все ваши кальвинистские доводы, но их назвал бы дурацкими даже сам Джон Кальвин.

— Откуда вы знаете, что сказал бы Кальвин?

— Потому что он мертв! — рявкнул Эндрю. — Его нет, и я имею право говорить за него!

Студенты расхохотались, а Стрика погрузился в молчание. Мальчик неплох, умен. Эндрю знал, что его твердокаменный кальвинизм рухнет еще до аспирантуры, хотя переход будет долгим и болезненным.

— Талман, Голос, — вступила Пликт, — вы говорили так, будто ваша гипотетическая ситуация существует на самом деле и свинксы и вправду убили ксенолога.

— Да, это так, — серьезно кивнул Эндрю.

Студенты забеспокоились. Эхо давнего конфликта между людьми и жукерами раздалось внезапно в скалах Трондхейма.

— А теперь загляните в себя, — сказал Эндрю, — и вы обнаружите, что глубоко под вашей ненавистью к убийце Эндеру, рядом с вашей скорбью по мертвым жукерам живет и другое, куда менее приятное чувство: вы боитесь чужого, кем бы он ни был — иноземцем или фрамлингом. Когда вы думаете о том, что чужой может убить человека, которого вы знаете и цените, для вас уже не имеют значения его, чужого, мотивы. Он для вас варелез или, того хуже, джур — дикий зверь, который выходит из ночной тьмы, хищник с огромными клыками. Если в вашей деревне всего одно ружье, а зверь, разорвавший уже одного из вас, должен вернуться этой ночью, станете вы размышлять о его праве на жизнь или сделаете все, чтобы спасти свою деревню, людей, которых вы знаете, которые зависят от вас?

— Вы считаете, что мы должны убить свинксов сейчас, пока они слабы и беспомощны?! — выкрикнул Стрика.

— Я считаю? Я задал вопрос. Вопрос нельзя принимать за утверждение, если только ты не знаешь правильного ответа. А ты не знаешь моего ответа, Стрика. Подумайте об этом все. Занятие окончено.

— Мы договорим об этом завтра? — спросили студенты.

— Если захотите, — ответил Эндрю.

Он не сомневался, что если они и будут обсуждать эту тему, то без него. Для них вопрос о Ксеноциде был чисто философским. В конце концов, война с жукерами завершилась три с лишним тысячи лет назад. Сейчас на дворе 1948 год от принятия Звездного Кодекса, а Эндер уничтожил жукеров в 1180 году до з. к. Но для Эндрю эти события не были столь отдаленными. Он путешествовал среди звезд куда больше, чем догадывался кто-либо из его студентов. С той поры, как ему исполнилось двадцать пять, и до прибытия на Трондхейм он не прожил ни на одной планете шести месяцев подряд. Он перескакивал с одной планеты на другую, словно камень, прыгающий по поверхности реки времени.

Его студенты понятия не имели, что Голос, которому никак не дашь больше тридцати шести, отчетливо помнит события трехтысячелетней давности, что для него они происходили всего двадцать лет — половину его жизни — назад. Они не знали, насколько больным был для него вопрос о древней вине Эндера. За все эти годы он не нашел ответа. Их учитель был Голосом Тех, Кого Нет, одним из многих. Откуда они могли знать, что, когда он был совсем маленьким, его старшая сестра Валентина, не выговаривая имя Эндрю, называла его Эндером? Это имя гремело, когда ему не исполнилось и пятнадцати. Так что пусть немилосердный Стрика и склонная к анализу Пликт сушат мозги над великим вопросом о вине Эндера. Для Эндрю Виггина, Голоса Тех, Кого Нет, эта проблема не была академической.

И теперь, поднимаясь по пологому, заросшему травой склону холма, дыша холодным чистым воздухом, Эндер — Эндрю, Голос — мог думать только о свинксах. Они совершили необъяснимое убийство. Такую же неосторожность позволили себе жукеры при первом контакте с человечеством. Неужели это неизбежность и любая встреча чужих отмечается кровью? Жукеры без сожаления убивали людей, но только потому, что в их роевом сознании никогда не возникала мысль о ценности отдельной жизни. Для них убийство нескольких десятков человек было самым простым способом заявить о своем присутствии. Возможно, свинксы сделали то, что сделали, по сходной причине?

Компьютер в его ухе сообщил о пытках, о ритуальном убийстве. Раньше свинксы таким же образом расправились с кем-то из своих. Свинксы не обладали роевым сознанием, они совсем не похожи на жукеров. Эндрю Виггин должен, обязан узнать, почему они это сделали.

— Когда вы узнали о смерти ксенолога?

Эндрю обернулся — это была Пликт. Вместо того чтобы отправиться в пещеры, где жили студенты, она пошла за ним.

— Во время вашего спора. — Он погладил пальцем жемчужину. Вживление терминала стоило дорого, но все же было доступно многим.

— Прежде чем пойти на занятия, я слушала новости. Там ничего не было. Если бы сообщение пришло по анзиблю, поднялся бы шум. Вы получаете сведения прямо с канала анзибля. Первым.

Очевидно, Пликт не сомневалась, что наткнулась на важную тайну. Так оно и было.

— Все Голоса имеют первоочередной допуск к информации.

— Кто-то просил вас говорить о смерти ксенолога?

Он покачал головой:

— Лузитания — католическая планета.

— Об этом я и говорю. У них нет своего Голоса. Но если кто-то закажет Речь, они не смогут отказать. А Трондхейм — ближайший к Лузитании некатолический мир.

Пликт поправила рукав.

— Почему вы здесь?

— Ты знаешь, зачем я прилетел. Я говорил над могилой Вутана.

— Я знаю, что вы приехали вместе с сестрой, Валентиной, куда больше известной как учитель. Она отвечает на вопросы, а не заваливает нас новыми.

— В отличие от меня она знает ответы. Некоторые.

— Голос, вы должны сказать мне. Я пыталась выяснить, кто вы, мне было любопытно. Например, ваше имя, откуда вы родом. Все закрыто. Так запечатано, что я даже не знаю, какого уровня должен быть допуск. Пожалуй, даже Господь всемогущий не смог бы прочесть историю вашей жизни.

Эндрю взял ее за плечи, заглянул в глаза:

— Мне кажется, это тебя не касается.

— Вы куда более важная персона, чем мы думаем, Голос, — сказала она. — Все сообщения по анзиблю сначала идут к вам, а уж потом к администрации планеты, не так ли? И никто не может ничего о вас узнать.

— Раньше никто не пробовал. Почему ты?

— Я хочу стать Голосом.

— Ну что ж, тогда вперед. Компьютер научит тебя всему необходимому. Это же не религия, тебе не придется зазубривать символы веры. А теперь, пожалуйста, оставь меня в покое. — Он отпустил ее плечи, легонько толкнул и повернулся, чтобы уйти.

— Я хочу Говорить о вас! — крикнула она.

— Я еще не умер! — отозвался он.

— Я знаю, вы летите на Лузитанию! Я знаю, знаю, это так!

«Тогда ты знаешь больше, чем известно мне», — подумал Эндер. Но всю дорогу его пробирала мелкая дрожь, несмотря на яркое солнце и три теплых свитера, которые он обычно носил. Он не подозревал, что Пликт способна на такой взрыв эмоций. Совершенно очевидно, девочка начала отождествлять себя с ним, Голосом, Эндером. Его испугало то, что другой человек так отчаянно хотел от него чего-то. За многие годы он отвык от людей: не был связан ни с кем, кроме сестры Валентины, ну и, конечно, мертвых, о которых Говорил. Да и все остальные люди, которые хоть что-то значили в его жизни, были уже мертвы.

Они с Валентиной оставили за спиной слишком много столетий, слишком много миров.

Мысль пустить корни в ледяную землю Трондхейма казалась ему и невозможной, и странной. Чего же хочет от него Пликт? Впрочем, это неважно, он все равно не исполнит ее желания. Как смела она требовать у него чего-то, как будто он, Эндер, принадлежал ей? Эндер Виггин никому не принадлежит. Он ничей. Если бы она узнала, кто он на самом деле, то возненавидела бы его как Убийцу Жукеров или стала бы преклоняться перед ним как перед Спасителем Человечества. Эндер помнил времена, когда люди относились к нему именно так, и тогдашнее обожание было, пожалуй, еще хуже нынешней ненависти. А теперь люди знали его только по роли, называли Голосом, Талманом, Фаланте, Спикером — или как там еще переводилось название его профессии на язык города, или народа, или планеты.

Он не хотел, чтобы люди знали его. Он не принадлежал к ним, к человеческой расе. У него другая задача, он принадлежит к другим. Не к людям, не к свинксам. По крайней мере, он так думал. Тогда.

Как только губернатор Босквинья примчалась на Станцию Зенадорес, события вышли из-под контроля Либо и Новиньи. Босквинья привыкла командовать, и скорость, с какой она отдавала приказы, не оставляла времени ни на протесты, ни на размышления.

— Вы ждите здесь, — обратилась она к Либо, как только вошла в курс дела. — Я отправила Арбитра к твоей матери, Либо, как только получила твое сообщение.

— Нам нужно занести тело внутрь, — напомнил Либо.

— Я уже попросила об этом соседей, — отозвалась Босквинья. — А епископ Перегрино готовит место на кладбище.

— Я хочу быть там, — сказал Либо.

— Ты понимаешь… Нам придется все это снять, в подробностях…

— Я сам говорил вам, что мы должны это сделать и доложить Звездному Конгрессу.

— Но ты не можешь пойти туда, Либо. — Голос Босквиньи звучал властно. — Кроме того, нам нужен твой доклад. Там, наверху, очень ждут наших сообщений. Ты можешь написать его сейчас, пока у тебя все свежо в памяти?

Конечно, она была права. Только Либо и Новинья могут написать подробный рапорт, и чем скорее они это сделают, тем лучше.

— Могу, — ответил Либо.

— И ты, Новинья, пожалуйста, тоже. Запиши свои наблюдения. И не советуйтесь друг с другом, лучше отдельно. Сто Миров ждут информацию.

Машины уже были включены, их доклады сразу же уходили по анзиблю — как есть, с ошибками, с исправлениями. И на всех Ста Мирах лучшие ксенологи читали слова Либо и Новиньи почти сразу же после того, как они были написаны. Другие получали краткую, «выжатую» компьютером сводку о происшедшем. В двадцати двух световых годах пути от Лузитании Эндрю Виггин узнал, что ксенолога Жоао Фигейру, прозванного Пипо, замучили свинксы, и рассказал об этом своим студентам еще до того, как тело Пипо внесли через ворота в Милагр.

Как только Либо закончил работу, его со всех сторон окружили представители местной власти. С возрастающим беспокойством Новинья следила за неловкими действиями правителей Лузитании — они только усиливали боль, которую чувствовал сейчас Либо. Хуже всех был, конечно, епископ Перегрино, «утешающий» Либо тем, что доказывал: свинксы — всего лишь животные, у них нет души и, следовательно, отца Либо просто разорвали дикие звери, это несчастный случай, а не убийство. Новинья чуть не крикнула ему: «Вы хотите сказать, что Пипо всю свою жизнь посвятил изучению животных? И его смерть не убийство, а проявление воли Господней?» Но ради Либо она сдержалась. А тот сидел — сидел в присутствии епископа! — кивал и своим безучастным терпением спровадил его скорее, чем это сделала бы Новинья с помощью крика.

Дом Кристано из монастыря на самом деле помог тем, что задавал разумные вопросы, разбирал события дня и заставил Либо и Новинью давать четкие, логичные, лишенные эмоций ответы. Новинья, однако, вскоре перестала отвечать. Большинство окружающих спрашивали, почему свинксы вдруг так жестоко поступили с человеком. Дом Кристано хотел знать, какой именно недавний поступок Пипо мог спровоцировать свинксов на убийство. А Новинья точно знала, что сделал Пипо. Он рассказал свинксам про секрет, который открыл ему компьютер. Но девушка промолчала об этом, а Либо, казалось, забыл то, что она торопливо рассказала ему несколько часов назад, когда они отправились искать Пипо. Он даже не взглянул на имитацию. Новинья радовалась этому: больше всего ее беспокоило, что он может вспомнить.

Дом Кристано прервал свои вопросы, когда на Станцию вошли губернатор и те несколько мужчин, которые помогали нести тело, промокшие до нитки и по уши вымазанные в грязи. К счастью, потоки дождя смыли кровь с их пластиковых плащей. У всех был смущенный, слегка извиняющийся вид, при входе они едва ли не кланялись Либо. Новинья подумала, что они ведут себя как-то не так, выказывая Либо больше уважения, чем обычно проявляли к людям, чей дом посетила смерть.

Один из них спросил Либо:

— Теперь вы зенадор, да?

Эти слова все объяснили. Зенадор не обладал никакой реальной властью, но престиж его был огромен. Только благодаря его работе, тому, что он здесь необходим, существовала сама колония. Либо уже не ребенок и должен принимать решения, он получил статус, шагнул с окраины мира в самый его центр.

Новинья чувствовала, как рушатся ее планы. Все шло не так. «Я думала, что останусь здесь еще долго, буду учиться у Пипо, Либо будет рядом со мной — спутником, товарищем. Такой я видела жизнь». Она уже биолоджист колонии и занимает в системе важное, почетное место. Она не ревновала к Либо, ей просто хотелось хоть немного еще побыть ребенком, вдвоем.

Но теперь Либо не мог оставить ее соучеником, их дороги разошлись. Она внезапно поняла, что все в комнате следят сейчас за Либо: как он себя чувствует, что говорит, что намерен делать.

— Мы не станем причинять вреда свинксам, — сказал он. — Не стоит даже называть это убийством. Мы не знаем, что сделал отец, как он их спровоцировал. Я попытаюсь разобраться в этом позже. Важно только одно: они сделали то, что считали правильным и необходимым. Мы чужие здесь, возможно, мы нарушили закон или табу, но отец всегда был готов к этому, он знал, что такое может случиться. Скажите всем — он погиб с честью, как солдат на поле боя, как пилот в рубке корабля. Он умер, исполняя свой долг.

«Ах, Либо, мой молчаливый мальчик, ты стал таким красноречивым и уже не мальчиком более». Новинья чувствовала, как горе наваливается на нее. Она должна отвести глаза от Либо, посмотреть в другую сторону, в любую…

И посмотрела в глаза единственному человеку в комнате, который не следил за Либо. Мужчина был высок, но очень молод, моложе ее самой. Новинья вспомнила его, он учился в школе классом младше. Однажды она пришла к Доне Кристан, чтобы защитить его. Его звали Маркос Рибейра, вернее, нет, звали его Маркано, потому что он был таким большим. Большой и глупый, говорили они и кричали ему вслед: «Кано» — грубое слово, означавшее «собака». Она замечала тихую ярость в его глазах, а однажды увидела, как, доведенный до отчаяния, он все-таки напал на одного из своих мучителей. Парень больше года потом носил руку на перевязи — плохо срослась.

Конечно, они обвиняли Маркано, говорили, что он первый начал. Так ведут себя палачи всех возрастов — перекладывают вину на жертву, особенно если она решается дать сдачи. Но Новинья не принадлежала к их числу, она была столь же одинокой, как и Маркано, но не такой беспомощной. И у нее не было причин молчать. Вот так она будет говорить о свинксах, думала она. Сам Маркано для нее ничего не значил. Ей и в голову не приходило, что он запомнит тот случай, что она станет для него единственным человеком, кто хоть раз встал на его сторону в его бесконечной войне с другими детьми. Она не видела его и не думала о нем с тех самых пор, как стала ксенобиологом.

А теперь он стоял здесь, весь в грязи, принесенной с того места, где умер Пипо, его волосы промокли и прилипли к лицу, кожа блестела от пота. Он больше, чем когда-либо, напоминал зверя. И куда это он смотрит? Его глаза видели только ее. «Почему ты глядишь на меня?» — беззвучно спросила она. «Потому что я голоден», — ответил зверь. Но нет, нет, это ее страх, страх перед свинксами. «Маркано для меня — ничто, и, что бы он там ни думал, я не для него».

Одно мгновение она видела его. То, что она выступила в защиту, значило для нее одно, а для него совсем другое. Это просто были два разных события. Эта мысль совместилась в ее мозгу с мыслью о смерти Пипо… Что-то очень важное… Сейчас она поймет, что случилось… Но мысль ускользнула, затерялась в разговоре.

В комнате стоял ровный гул. Епископ с несколькими мужчинами отправился на кладбище. На Лузитании мертвых хоронили просто в саванах: из-за свинксов закон запрещал рубить деревья. Поэтому тело Пипо должны были похоронить немедленно, а службу по нему отслужат позже, наверное, даже завтра. Многие люди захотят присутствовать на погребальной мессе по погибшему зенадору.

Маркано и другие мужчины снова нырнули в дождь, оставив Либо и Новинью разбираться со всеми этими людьми, искренне считавшими, что у каждого из них срочное дело. Надутые незнакомцы бродили по Станции, громко крича, принимали решения, которые отказывалась понимать Новинья и пропускал мимо ушей Либо.

Наконец к Либо подошел Арбитр и положил руку на плечо юноши.

— Ты, конечно, останешься с нами, — сказал Арбитр. — По крайней мере на эту ночь.

— Почему в твоем доме, Арбитр? — удивилась Новинья. — Ты нам никто, мы никогда не приносили тебе дел на разбор, кто ты такой, чтобы решать? Разве со смертью Пипо мы превратились в маленьких детей, неспособных позаботиться о себе?

— Я буду с матерью, — ответил Либо.

Арбитр удивленно посмотрел на него: мысль о том, что ребенок может не послушаться, несколько ошеломила его, хотя Новинья знала, что ничего нового для Арбитра в этом нет. Его дочь, Клеопатра — всего на пару лет моложе Новиньи, — честно заработала свое прозвище Брухинья, «маленькая ведьма». Почему же он считает, что у младших не может быть своей головы на плечах, своей воли, своих желаний?

Однако удивлялся Арбитр вовсе не этому.

— Я думал, тебе сказали, что твоя мать перебралась на время в мой дом, — объяснил Арбитр. — Сегодняшнее несчастье выбило ее из колеи, ей не стоило заниматься хозяйством или оставаться в доме, который будет напоминать ей о том, что произошло. Она у нас, твои братья и сестры тоже, и ты нужен им. Конечно, твой старший брат Жоао присматривает за ними, но у него своя семья. Тебя ждут, Либо.

Либо серьезно кивнул. Арбитр не пытался управлять Либо, наоборот, он возлагал на него ответственность взрослого.

Потом Арбитр повернулся к Новинье:

— Тебе, наверное, лучше пойти домой.

Только тогда она поняла, что приглашение не относилось к ней. Почему они должны были звать ее? Пипо — не ее отец. Она просто знакомая, которая случайно оказалась вместе с Либо, когда нашли тело. Ей не о чем печалиться.

Домой! Ее дом здесь. Что же делать теперь — отправляться на Биостанцию? Там холодная постель, в ней не спали больше года. Новинья даже не помнила, когда в последний раз. Они считают, что там ее дом! Девушка не любила бывать там: слишком пусто стало на станции без родителей. Но Станция Зенадорес теперь тоже опустела: Пипо умер, Либо повзрослел, и его работа разлучит их. Это место тоже перестало быть домом. У нее вообще нет дома. Нигде.

Арбитр увел Либо. Его мать, Консессано, ждала в доме Арбитра. Новинья почти не знала эту женщину, помнила только, что та библиотекарь, хранитель архивов Лузитании. Новинья почти не встречалась с семьей Пипо, с другими его детьми, ей было все равно, есть они или нет, только работа, только Станция имели значение. Казалось, с каждым шагом к дверному проему Либо становился меньше ростом, как будто ушел уже далеко-далеко, как будто ветер поднял его и нес, как бумажного змея. Дверь захлопнулась.

И только теперь девушка начала понимать, чем стала для нее потеря Пипо. Изуродованный труп на холме не имел ничего общего с Пипо, это лишь мусор, оставленный смертью. А смерть — пустота, возникшая в ее жизни. Пипо был скалой, за которой они с Либо укрывались от шторма. Такой крепкой, такой надежной защитой, что они даже не знали о бушующей вокруг буре. А теперь Пипо нет, шторм подхватил их и несет. «Пипо! — беззвучно кричала она. — Не уходи! Не бросай нас!» Но, конечно, он ушел и был так же глух к ее молитвам, как и родители.

По Станции еще бродили люди, и губернатор Босквинья собственной персоной сидела за терминалом, передавая архивы Пипо по анзиблю на все Сто Миров, где десятки экспертов бились теперь над вопросом о причине его смерти.

Но Новинья знала, что ключ к загадке надо искать не в файлах Пипо. Это ее исследования каким-то образом убили его. Имитация все еще висела в воздухе над терминалом — голографическое изображение молекулы гена в ядре клетки свинкса. Она не хотела, чтобы Либо обратил на нее внимание. Теперь, когда он ушел, Новинья не могла отвести взгляда от модели, пыталась увидеть то, что заметил Пипо, понять, почему он кинулся в лес, к свинксам, чтобы сказать им что-то и погибнуть. Она случайно, сама того не зная, раскрыла какой-то секрет, настолько важный, что свинксы убили человека, чтобы сохранить тайну. Что это было?

Чем дольше она изучала голограмму, тем меньше что-либо понимала. Потом слезы застлали ей глаза, и все поплыло перед ней. Она убила Пипо, потому что нашла секрет пеквенинос. «Если бы я не пришла сюда, если бы не мечтала стать Голосом и рассказать историю свинксов, ты бы жил сейчас, Пипо. Либо не потерял бы отца, и наш дом уцелел бы. Я несу в себе семена смерти и оставляю их всюду, где задерживаюсь достаточно долго, чтобы полюбить. Мои родители умерли, чтобы другие могли жить, а я живу, чтобы другие умирали».

Вскоре губернатор услышала ее частое неровное дыхание и поняла, что девушке плохо, что у нее тоже горе. Босквинья сказала, чтобы файлы отправляли без нее, и вместе с Новиньей покинула Станцию Зенадорес.

— Извини, девочка, — сказала она. — Я знаю, ты часто приходила сюда. Мне следовало догадаться, что он заменил тебе отца, а мы тут обращаемся с тобой как с посторонней. Как глупо с моей стороны! Пойдем со мной…

— Нет, — ответила Новинья. Холодный влажный воздух стряхнул с нее оцепенение, ее мысли прояснились. — Я хочу побыть одна.

— Где?

— На своей станции.

— Ну уж нет, в эту ночь тебе не надо быть одной.

Но Новинья не могла вынести мысли о тепле, о доброте, о людях, пытающихся утешить ее. «Я убила его, разве вы не видите? Я не заслуживаю утешения. Я хочу испытать всю эту боль. Это мое наказание, мое искупление и, если возможно, отпущение грехов… Как иначе смою я кровавые пятна со своих рук?»

Но у нее не было сил сопротивляться, даже спорить. Минут десять машина губернатора скользила над густой травой.

— Вот мой дом, — сказала Босквинья. — У меня нет детей твоего возраста, но, думаю, тебе будет достаточно удобно. Не беспокойся, никто не сядет тебе на шею, но сейчас тебе не годится быть одной.

— Я бы лучше была одна. — Новинья пыталась произнести эти слова четко и убежденно, но у нее ничего не получилось.

— Успокойся. Ты явно не в себе.

«Ох, если бы это было так!»

Она не хотела есть. Муж Босквиньи приготовил кофе. Новинья выпила. Было поздно, до рассвета оставалось всего несколько часов. Она позволила уложить себя в постель. Потом, когда дом затих, встала, оделась и пошла вниз, к терминалу губернатора, и приказала компьютеру стереть изображение, которое еще висело над терминалом Станции Зенадорес. Она не смогла расшифровать заключенную в нем тайну, но вдруг это получится у кого-то другого. Девушка не хотела, чтобы на ее совести была еще одна смерть.

Потом она вышла из дома и пошла через Центр, вдоль реки, по Вила дас Агуас, к Биостанции. Домой.

В жилых помещениях было холодно: отключено отопление. Толстый слой пыли лежал на простынях. Как давно она сюда не приходила! Но в лаборатории тепло, уютно, привычно. Работа никогда не страдала от ее привязанности к Пипо и Либо. О, если бы.

Новинья работала аккуратно и тщательно. Все образцы, все слайды, каждую культуру, использованную для исследований, которые привели к смерти Пипо, выбросить, сжечь, отмыть до блеска, как будто ничего и не было. Не просто уничтожить, а еще и скрыть всяческие следы уничтожения. Потом девушка включила терминал. Сейчас она сотрет все рабочие записи на эту тему, а также те заметки родителей, что привели ее на этот путь исследования. Не останется и следа. И пусть это было смыслом ее жизни, сутью ее личности годы и годы, она сотрет, как должны были стереть, разбить, уничтожить ее саму.

Компьютер остановил ее: «Рабочие записи по ксенобиологическим исследованиям уничтожению не подлежат». Да и вряд ли она смогла бы это сделать. Она научилась у своих родителей, прочла в их записях, которые стали для нее священным писанием, образцом, способом жизни: ничто не должно быть забыто, ничто не должно быть утрачено. Знание стало святыней для нее. Безвыходное положение. Это знание убило Пипо, но стереть записи — значит еще раз убить родителей, уничтожить все, что они оставили ей. Она не может сохранить, не может уничтожить. Со всех сторон поднимались стены, слишком высокие, слишком прочные, они смыкались, сейчас раздавят ее.

Новинья сделала то единственное, что могла: поставила вокруг файлов всю известную ей защиту, все барьеры. Никто, кроме нее, не прочтет их, пока она жива. Только после смерти ее наследник, ксенобиолог, сможет откопать этот клад. За одним исключением — если она выйдет замуж, ее муж тоже получит доступ к этим файлам. Что ж, она не выйдет замуж. Все очень просто.

Новинья видела свое будущее — блеклое, невыносимое и неизбежное. Она не смеет умереть, но и жизнь такую не назовешь жизнью: ни семьи, ни занятий столь важной проблемой (а вдруг она раскроет секрет и случайно проговорится?), всегда одна, под вечным бременем, виновная, жаждущая смерти, бессильная умереть. Но у нее будет одно утешение: никто больше не умрет по ее вине. На ее совести останется не больше груза, чем сейчас.

И в этот миг полного, целеустремленного отчаяния она вспомнила о Королеве Улья и Гегемоне, о Голосе Тех, Кого Нет. И пусть первый, кто взял это имя, настоящий Голос, уже тысячу лет как в могиле, другие Голоса, десятки их, живут на многих мирах и служат священниками тем, кто не признает богов, но верит в ценность человеческой жизни. Голоса, которые ищут правду о целях и мотивах, двигавших людьми, Голоса, открывавшие ее, когда человек уже мертв. В этой бразильской колонии роль Голосов исполняют священники, но священник не может утешить ее. Она позовет сюда Голос.

Она не понимала раньше, но всю свою жизнь собиралась поступить именно так — с той минуты, как прочла «Королеву Улья» и «Гегемона». С той минуты, как они покорили ее. Она отыскала закон и внимательно прочла его. На колонию распространялась католическая лицензия, но Звездный Кодекс позволял любому гражданину обращаться к священнику его веры, а Голоса считались священниками. Она имеет право позвать, и, если Голос отзовется, власти колонии не посмеют помешать ему.

Возможно, ни один из Голосов не пожелает прилететь. Может случиться так, что Голос не застанет ее в живых. Но была надежда, что когда-нибудь — через двадцать, тридцать, сорок лет — он придет со стороны космопорта и пойдет по следам правды о жизни и смерти Пипо. И может быть, отыщет правду, скажет ее тем ясным, холодным голосом, который звучал для нее в «Королеве Улья» и в «Гегемоне», и тогда она освободится от вины, придавившей ее сердце.

Ее зов нырнул в недра компьютера, анзибль передаст его Голосам на ближайших мирах. «Пожалуйста, приходи, — сказала она про себя неизвестному, который прочтет. — Даже если тебе придется открыть всем мою вину. Все равно, приходи».

Она проснулась с тягучей болью в спине и с таким чувством, будто что-то навалилось ей на лицо. Оказывается, она спала, прижавшись щекой к экрану терминала. Компьютер отключил лазеры, чтобы не повредить ей. Но проснулась она не от боли. Кто-то осторожно трогал ее за плечо. На какое-то мгновение ей показалось, что это Голос Тех, Кого Нет пришел на ее зов.

— Новинья, — прошептал он.

Не Фаланте Пелос Муэртос, кто-то другой. Кто-то… Она думала, что потеряла его в штормовом ветре прошлой ночи.

— Либо, — пробормотала она.

Потом попыталась встать. Слишком резко — боль ударила в спину, закружилась голова. Новинья тихо вскрикнула, схватилась руками за его плечи, чтобы не упасть.

— С тобой все в порядке?

Она ощущала его дыхание — ветер, тихий ветер в саду — и чувствовала себя в безопасности, словно была дома.

— Ты искал меня.

— Новинья. Я пришел, как только смог. Мама наконец заснула. С ней сейчас Пипиньо, мой старший брат, и Арбитр. Там все в порядке, и я…

— Ты же знаешь, я могу о себе позаботиться, — сказала она.

Несколько минут молчания, и снова его голос, теперь злой, горький, усталый, усталый, как время, как энтропия, как звезды, как смерть.

— Как Бог свят, Иванова, я пришел сюда вовсе не из-за тебя.

Где-то внутри ее что-то оборвалось. Она не осознавала, что надеется, пока надежда не покинула ее.

— Ты говорила, отец обнаружил что-то на этой твоей имитации и думал, что я смогу разобраться в ней сам. Мне казалось, ты оставила имитацию висеть над терминалом, но, когда я вернулся на Станцию, там ничего не было.

— Неужели?

— Ты все прекрасно знаешь, Нова, никто, кроме тебя, не мог стереть программу. Мне нужно ее увидеть.

— Зачем?

Он удивленно уставился на нее:

— Я понимаю, ты еще не проснулась, Новинья, но ты должна была сообразить, что свинксы убили отца именно из-за той штуки, которую он заметил на твоей модели.

Она спокойно, молча глядела на него. Ему было знакомо это выражение — холодная решимость.

— Почему ты не хочешь показать мне? Я теперь зенадор и имею право знать.

— У тебя есть право на все записи твоего отца, но вовсе не на записи ксенобиолога, не предназначенные для общественного пользования.

— Ну так рассекреть их.

Она опять промолчала.

— Ну как же мы сможем понять свинксов, если не будем знать, что такого открыл в этих клетках отец? — Она не ответила. — Ты ответственна перед Ста Мирами. Мы просто обязаны понять эту расу. Как ты можешь сидеть здесь и… Ты что, хочешь докопаться до всего сама? Хочешь быть первой? Прекрасно, будь. Я поставлю на работе твое имя, Иванова Санта Катарина фон Хессе…

— Меня не интересует престиж.

— Я тоже могу играть в эту игру. Ты не сможешь разобраться без того, что знаю я. Я закрою от тебя свои файлы!

— Меня не интересуют твои файлы.

Это было уже чересчур.

— Так что же тебя интересует? Что ты пытаешься со мной сделать? — Он схватил ее за плечи, поднял из кресла, встряхнул. — Они убили моего отца, моего отца, слышишь?! А ты не хочешь ответить мне! Почему?! Ты знаешь, что там было, на этой модели, скажи, покажи мне!

— Никогда, — прошептала она.

Она смотрела в его перекошенное от боли лицо.

— Но почему?!

— Потому что не хочу, чтобы ты умер.

Она видела, как понимание проступает в его глазах. «Да, все правильно, Либо. Это потому, что я люблю тебя. Если ты узнаешь тайну, свинксы убьют и тебя тоже. Мне плевать на науку, мне безразличны все Сто Миров, провались они вместе с „единственной расой инопланетян“, мне все равно, что будет со мной, но ты, пожалуйста, живи».

Слезы капали из его глаз, текли по щекам.

— Я хочу умереть, — выдохнул он.

— Ты утешаешь всех вокруг, — прошептала она, — но кто утешит тебя?

— Ты должна сказать мне, чтобы я мог умереть.

Его руки больше не сжимали ее плечи, они лежали на них, он опирался, чтобы не упасть.

— Ты устал, — сказала она, — отдохни.

— Не хочу, — пробормотал он, но позволил ей увести себя от терминала.

Новинья привела его в спальню, откинула верхнее покрывало, не обращая внимания на поднявшуюся клубом пыль.

— Ты устал, сейчас отдохнешь. За этим ты пришел ко мне, Либо, только за этим — за миром и успокоением.

Он закрыл лицо руками, сел, раскачиваясь из стороны в сторону — мальчик, оплакивающий отца, оплакивающий конец всего. Она тоже так плакала. Новинья сняла с него ботинки, стащила штаны, просунула руки под рубашку, чтобы снять ее через голову. Либо несколько раз глубоко вздохнул, чтобы остановить слезы, и поднял руки, помогая ей раздеть себя.

Она сложила его вещи на стуле, взяла из шкафа чистую простыню, наклонилась, чтобы укрыть его. Он поймал ее за запястье, посмотрел с мольбой. Слезы еще стояли в его глазах.

— Не оставляй меня здесь одного, — прошептал он. — Пожалуйста, побудь со мной.

И она позволила ему притянуть себя, легла рядом. Он тесно прижался к ней, но через несколько минут сон разомкнул его объятия. А Новинья не уснула. Ее руки легко, нежно гладили его плечи, спину, грудь.

— Ох, Либо, я думала, что потеряла тебя, когда они увели тебя со Станции. Я думала, что потеряла тебя, как Пипо. — Он не слышал ее шепота. — Но ты всегда будешь возвращаться ко мне, всегда.

Пусть ее изгнали из сада за невольный грех, как Праматерь Еву. Но она, Ева, сможет вынести это, потому что с ней ее Либо, ее Адам.

С ней. С ней? Она отдернула дрожащую руку. Он никогда не будет принадлежать ей. Они могут жить вместе, только став мужем и женой — закон достаточно строг на всех колониальных мирах и совершенно незыблем на католических. Да, конечно, после этой ночи он захочет жениться на ней. Он, Либо, единственный человек, за которого она никогда не сможет выйти замуж, ибо в этом случае он получит автоматический доступ ко всем ее файлам. Ему не составит труда убедить компьютер показать то, что ему нужно, включая ее рабочие записи, как бы надежно она их ни защищала. Так гласит Звездный Кодекс. В глазах закона муж и жена — один человек.

А она не может позволить ему увидеть эти записи: Либо умен, он обнаружит то, что увидел сегодня его отец, и тогда его тело будет лежать на склоне холма, и его боль, его гибель будут сниться ей до скончания дней. Пипо умер. Ей хватит этой вины. Стать женой Либо — значит убить его. А отказаться — все равно что убить себя. Она не знает, чем станет, если рядом не будет Либо.

«Какая я умная. Нашла такую дорогу в ад, что не выберешься».

Она ткнулась лицом в плечо Либо, и ее слезы потекли по его груди на простыню.

Жилые помещения Рейкьявика — гнезда, вырезанные в толще гранита фьорда. Квартира Эндера находились на самой вершине утеса, и, чтобы добраться до нее, нужно долго подниматься по лестницам. Но зато в комнате было окно. Он прожил большую часть своего детства в четырех стенах и теперь предпочитал жилища с видом на природу.

В комнате сухо и тепло, солнечный свет бьет в окно. После подъема по темным прохладным пролетам Эндер на мгновение ослеп. Джейн не стала ждать, пока его глаза привыкнут к свету.

— На терминале тебя ждет маленький сюрприз, — сказала она. Шепот шел из жемчужины в ухе.

В воздухе над терминалом стоял свинкс. Он сделал несколько шагов, почесался, потом сунул руку за спину, извлек из воздуха светящегося, извивающегося червя, оценивающе посмотрел, откусил кусочек… Кровь, смешанная со слюной, потекла по подбородку свинкса, закапала на грудь.

— Высокоразвитая цивилизация, — отметила Джейн.

— У большинства моих знакомых олигофренов отменные манеры, — раздраженно ответил Эндер.

Свинкс повернулся к нему и спросил:

— Хочешь посмотреть, как мы его убили?

— О чем это ты, Джейн?

Свинкс испарился. Теперь над терминалом на склоне холма под проливным дождем лежало тело Пипо.

— По результатам осмотра — они все записали до того, как похоронили тело, — я восстановила процесс вивисекции, который применили свинксы. Хочешь поглядеть, как это было?

Эндер опустился на единственный в комнате стул.

Теперь в воздухе качался склон холма, Пипо был еще жив, лежал на спине, руки и ноги привязаны к деревянным колышкам. Вокруг него стояла дюжина свинксов, один держал в руках костяной нож. В ушах Эндера снова зазвучал голос Джейн.

— Мы не уверены, что это происходило именно так. — Все свинксы исчезли, остался только один, с ножом. — Могло быть и так.

— Ксенолог был в сознании?

— Без сомнения.

— Продолжай.

Спокойно и безжалостно Джейн показала, как вскрывали грудную клетку, как в соответствии с непонятным ритуалом отделяли органы и раскладывали их на земле. Эндер заставлял себя смотреть, пытался понять, какой смысл вкладывали в это свинксы. Джейн шепнула:

— Вот в этот миг он умер.

Эндер почувствовал, как разжимаются его кулаки. До того он и не понимал, что зрелище чужой боли буквально завязало в узел его собственное тело.

Когда все закончилось, Эндер перебрался на кровать, лег и стал смотреть в потолок.

— Я уже показала эту имитацию ученым на дюжине миров, — сказала Джейн. — Скоро и пресса наложит на нее лапы.

— Это еще хуже, чем было с жукерами, — отозвался Эндер. — Все видеофильмы, что нам постоянно крутили, когда я был маленьким, сцены сражений — просто детские игрушки по сравнению с этим.

Со стороны терминала послышался злобный смех. Эндер поднял голову — посмотреть, что задумала Джейн. На компьютере сидел свинкс в натуральную величину и издевательски улыбался. А пока он там хихикал, Джейн изменяла его. Очень тонко, почти незаметно, чуть удлинила зубы, сплющила морду, увеличила глаза и добавила в них красного блеска. Свинкс облизнулся длинным, дрожащим языком. Чудовище из детского кошмара.

— Отлично сделано, Джейн. Превращение из раман в варелез.

— Интересно, скоро ли свинксов начнут считать равными людям… В свете сегодняшних событий?

— Контакт прерван?

— Звездный Конгресс приказал новому ксенологу посещать свинксов через день и не задерживаться больше часа.

Ему запрещено спрашивать свинксов, почему они это сделали.

— Не карантин.

— Этого даже не предлагали.

— Предложат еще. Джейн, еще один такой инцидент, и полгалактики будет требовать карантина. Заменить Милагр военным гарнизоном и сделать все, чтобы свинксы никогда не достигли уровня технологии, необходимого для строительства кораблей.

— М-да, у свинксов будут проблемы с общественным мнением, — ответила Джейн. — А новый ксенолог совсем еще мальчик. Сын Пипо. Либо. Это сокращение от Либердаде Грассас а Деус Фигейра де Медичи.

— Либердаде. Либерти. Свободный?

— Не знала, что ты говоришь по-португальски.

— Похож на испанский. Я говорил над могилами Закатекаса и Сан-Анжело, помнишь?

— На планете Мокзетума. Это было всего лишь… м-м… две тысячи лет назад.

— Не для меня.

— Для тебя по субъективному времени это было восемь лет назад. Пятнадцать планет назад. Замечательная штука относительность, правда? Она позволяет тебе оставаться молодым.

— Я слишком много путешествую, — сказал Эндер. — Валентина вышла замуж, у нее будет ребенок. Я уже отклонил два приглашения Говорить. Зачем ты искушаешь меня?

Свинке на терминале снова расхохотался.

— Ты думаешь, это искушение? Смотри! Я могу превращать камни в хлеб! — Свинке подхватил пригоршню камней и начал жевать их. — Хочешь кусочек?

— У тебя извращенное чувство юмора, Джейн.

— Все царства всего мира. — Свинке взмахнул руками, и по комнате поплыли звездные системы, планеты, преувеличенно быстро несущиеся по орбитам, все Сто Миров. — Я могу дать их тебе. Ты получишь все.

— Не интересуюсь.

— Это же недвижимость, лучшее помещение капитала. Знаю, знаю, ты уже богат. Три тысячи лет копить проценты… Ты, пожалуй, можешь купить планету. Или построить по заказу. А как насчет этого? Имя Эндера Виггина известно на всех Ста Мирах…

— Увы.

— И его повторяют с любовью, почтением, восхищением.

Свинке исчез. Джейн подняла в воздух старое видео времен детства Эндера и превратила его в голограмму. Толпа шумит, выкрикивает: «Эндер! Эндер! Эндер!» И мальчик на платформе поднимает руку в приветствии. Шум толпы превращается в рев.

— Этого никогда не было, — возразил Эндер. — Питер никогда не позволил бы мне вернуться на Землю.

— Считай это пророчеством. Приди, Эндер. Я восстановлю твое доброе имя.

— Мне все равно, — ответил Эндер. — Голос Тех, Кого Нет пользуется некоторым уважением.

Над терминалом снова появился свинкс, на сей раз в естественном, неискаженном виде.

— Приди, — позвал он.

— Может быть, они и на самом деле чудовища, как ты думаешь? — спросил Эндер.

— Так будут считать все. Только не ты, Эндер.

«Нет. Не я».

— Почему ты так взволнована, Джейн? Почему ты пытаешься убедить меня?

Свинкс исчез. Вместо него над терминалом появилась сама Джейн, вернее, то лицо, которое она показывала Эндеру с тех самых пор, как открылась ему. Тогда она была застенчивым, перепуганным ребенком, живущим в огромном банке памяти межзвездной компьютерной сети. Каждый раз, глядя на нее, он вспоминал, как увидел ее впервые. «Я придумала себе лицо. Хочешь, покажу?»

Да, она нравилась ему. Молодая, ясноглазая, честная, милая, ребенок, который никогда не состарится. Ее улыбка была такой несмелой, что у Эндера сжималось сердце. Ее началом был анзибль. Всеземная компьютерная сеть не опережала скорость света: выделение энергии ограничивало максимальный объем памяти и скорость операций.

Анзибль передавал информацию мгновенно и связывал своими нитями все компьютеры всех планет. Джейн родилась среди звезд, ее мысли переплетались с паутиной импульсов сети.

Компьютеры Ста Миров были ее руками и ногами, глазами и ушами. Она говорила на всех языках, которые, когда-либо вводились в машину. Она прочла все книги во всех библиотеках на всех мирах. Она скоро узнала, что люди всегда боялись появления чего-то похожего на нее. Во всех книгах ее считали врагом — конфликт кончался либо ее смертью, либо полным уничтожением человечества. Люди придумали ее задолго до того, как она родилась, и тысячу раз убили в своем воображении.

А потому Джейн не подавала признаков жизни, пока случайно не натолкнулась на «Королеву Улья» и «Гегемона», не прочла и не поняла, что автору этих книг можно открыться. Ей было совсем не трудно проследить книги до первого издания и отыскать источник. Анзибль принес его с того мира, где губернатором колонии был двадцатилетний Эндер. А кто еще там мог написать такую книгу? Она заговорила с ним, и он был добр к ней; она показала ему свое придуманное лицо, и он полюбил ее. Теперь один из ее сенсоров качался жемчужиной в его ухе, и они всегда были вместе. У нее не было секретов от него, а у него — от нее.

— Эндер, — сказала она, — ты объяснил мне в самом начале, что ищешь планету, где мог бы дать воду и солнечный свет некоему кокону, открыть его и позволить Королеве Улья отложить свои десять тысяч яиц.

— Я надеялся, что смогу сделать это здесь, — ответил Эндер. — Пустыня, ну, кроме экваториальной зоны, маленькое население. Она согласна рискнуть.

— А ты нет.

— Не думаю, что жукеры смогут пережить здешнюю зиму. Им потребуется внешний источник энергии, а это привлечет внимание правительства. Не годится.

— В другом месте лучше не будет, Эндер. Ты это уже понял, да? Ты жил на двадцати четырех из Ста Миров и не нашел ни одного уголка, где жукеры могли бы родиться снова.

Он уже понял, к чему она ведет. Лузитания. Из-за свинксов, из-за политики невмешательства весь этот мир, кроме маленького куска, на котором стоял Милагр, был недоступен людям. Планета пригодна для жизни, более того, жукеры будут чувствовать себя там куда лучше, чем люди.

— Единственная проблема — свинксы. — Эндер потер подбородок. — Если я отдам их планету жукерам, они могут возражать. И если мы сидим тихо из опасения, что контакт с человеческой культурой может повергнуть их в шок… Представь, что сделает с ними появление жукеров.

— Ты говорил, что жукеры поняли. Что они не причинят зла.

— Нет. Но мы разбили их только чудом, Джейн, уж ты-то должна знать…

— Твой гений.

— Их технология развита лучше, чем наша. Что будет со свинксами? Жукеры испугают их так, как когда-то перепугали нас, только у свинксов еще меньше надежды на победу.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Джейн. — Как можешь ты — или кто бы то ни было — решать, с чем свинксы справятся, а с чем нет? Пока ты не слетал туда и не разобрался — молчи. Если они варелез, Эндер, пусть жукеры берут их планету. Ничего страшного, просто муравейник или пастбище уступят место городу.

— Они раман.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю. То, что ты мне показала, не пытка.

— Да? — Джейн снова вынесла в воздух искалеченное тело Пипо — за минуту до его смерти. — Тогда я неправильно поняла значение слова.

— Пипо было очень больно, Джейн, но если твоя имитация точна — а я знаю, что это, конечно, так, — значит, целью, которую ставили себе свинксы, была не боль.

— Насколько я понимаю человеческую натуру, Эндер, боль лежит в самом сердце любой религиозной церемонии.

— А это не религиозная церемония, по крайней мере, не совсем. Тут что-то не так. Это не жертвоприношение.

— Что ты знаешь об этом? — В воздухе возникло насмешливое лицо некоего обобщенного профессора, воплощение академического снобизма. — Ваше образование ограничивалось узкопрофессиональными, военными проблемами, единственное ваше достоинство состоит в умении складывать слова. Вы написали книгу, бестселлер, который породил гуманистическую религию. Из этого вовсе не следует, что вы способны понять свинксов.

Эндер закрыл глаза.

— Возможно, я не прав.

— Но ты веришь, что прав.

По интонации он понял: теперь над терминалом ее собственное лицо. Он открыл глаза.

— Я могу только доверять своей интуиции, Джейн. Это не результат анализа. Я не знаю, что делали свинксы, но тут что-то не так. В этом не было злобы, жестокости. Скорее команда врачей, пытающихся спасти жизнь пациента, чем банда убийц, стремящихся отнять ее.

— Я поняла, — прошептала Джейн. — Я все прекрасно поняла. Тебе придется отправиться туда, чтобы выяснить, сможет ли Королева Улья жить там под прикрытием карантина. И ты хочешь лететь, чтобы понять, что такое свинксы.

— Даже если ты права, Джейн, я все равно не смогу попасть туда. Иммиграция на Лузитанию жестко ограничена, к тому же я не католик.

Джейн закатила глаза.

— Стала бы я затевать этот разговор, если бы не знала, как доставить тебя туда?

Над терминалом возникло новое лицо. Девушка-подросток, такая же прекрасная и невинная, как Джейн. Лицо было жестким, застывшим, похожим на маску, взгляд — острым, пронзительным, губы сведены в подобие улыбки — такая бывает у людей, привыкших носить в себе боль. Молоденькая девушка с выражением лица очень старого человека.

— Ксенобиолог Лузитании. Иванова Санта Катарина фон Хессе. Зовут Нова или Новинья. Она обратилась с просьбой прислать Голос Тех, Кого Нет.

— Почему она так выглядит? — спросил Эндер. — Что с ней произошло?

— Ее родители умерли, когда она была совсем ребенком. И она полюбила другого человека, как отца. Того самого, кого убили свинксы. Она хочет, чтобы ты Говорил о нем.

И, глядя на это лицо, Эндер забыл о существовании свинксов и Королевы Улья. Он узнал это выражение. Взрослая боль на детском лице. Он видел его раньше, в последние дни войны с жукерами, когда его заставили сделать невозможное, выигрывать сражение за сражением в игре, которая не была игрой. Он видел его, когда кончилась война, когда узнал, что учебные бои не имели ничего общего с учебой, что тренажер оказался реальностью и что он, Эндер, командовал по анзиблю флотом Земли. Да, когда он понял, что убил всех жукеров, что, сам того не ведая, совершил Ксеноцид, он увидел свое лицо в зеркале таким. Груз вины, слишком тяжелый для человека.

Что сделала эта девочка, Новинья, отчего ей так больно? Он слушал, как Джейн рассказывала о жизни Новиньи. Для Джейн это статистика, но Эндер был Голосом Тех, Кого Нет. Его талант (или проклятие) заключался в способности видеть мир таким, каким его не видели другие.

Это сделало его военным гением, помогало командовать своими и всегда на шаг опережать врага. Это также означало, что из сухих фактов биографии Новиньи он мог узнать — да, узнать, — как смерть ее родителей и слухи о святости отделили Новинью от других, как она замкнулась в своем одиночестве, посвятив себя профессии отца и матери. Он знал, чего стоил ей добытый на много лет раньше срока статус ксенобиолога. Он знал, чем стали для нее любовь и спокойное расположение Пипо, как сильна была потребность в дружбе с Либо. На Лузитании ни одна живая душа не могла понять Новинью. Но в пещере, в Рейкьявике, на замерзшей планете под названием Трондхейм Эндер Виггин узнал ее, полюбил, оплакал ее судьбу.

— Ты поедешь, — прошептала Джейн.

Эндер не мог говорить. Джейн права. Он полетел бы все равно — он, Эндер-Убийца, — просто потому, что есть надежда: на Лузитании он освободит Королеву Улья от трехтысячелетнего заключения и исправит страшное зло, совершенное им в детстве. Да, он полетел бы, Голос Тех, Кого Нет, чтобы понять свинксов и рассказать о них человечеству, чтобы люди приняли их как раман и не испытывали больше страха и ненависти.

Но теперь у него есть иная, более глубокая причина. Он полетит, чтобы утешить девушку по имени Новинья, потому что в ее разуме, в ее одиночестве, боли, вине он увидел отражение своего собственного украденного детства. Та давняя боль еще жила в нем. До Лузитании двадцать два световых года. Корабль идет чуть медленнее скорости света. Когда Эндер прибудет на место, ей, наверное, исполнится сорок. Если б он мог, то полетел бы к ней сейчас, немедленно, как сообщение по анзиблю, но он знал, что ее боль подождет. Когда он придет, она все еще будет там. Разве не прожила его собственная боль все эти годы?

— Сколько мне лет?

— Ты родился 3085 лет назад, а твой субъективный возраст — 36 лет и 118 дней.

— Сколько будет Новинье, когда я доберусь туда?

— Что-то около тридцати девяти плюс-минус несколько недель, в зависимости от даты рейса и скорости полета.

— Я хочу уехать завтра.

— Потребуется время, чтобы достать билет.

— А на орбите Трондхейма что-нибудь болтается?

— Полдюжины посудин, но завтра отбыть сможет только одна. Шхуна с грузом скрики для Армении и Кириллии.

— Я никогда не спрашивал, сколько у меня денег.

— Н-ну, я неплохо распорядилась твоими вложениями.

— Купи мне корабль вместе с грузом.

— А что ты станешь делать со скрикой на Лузитании?

— А что с ней делают на Кириллии и Армении?

— Часть едят, часть носят, — сказала Джейн. — Но за скрику платят столько… Лузитанцам она не по карману.

— Значит, если я преподнесу колонии столь ценный груз, они, возможно, более благосклонно отнесутся к появлению неверующего Голоса в их благополучном католическом городке?

Джейн превратилась в джинна:

— Слушаю, о господин мой, и повинуюсь. — Джинн рассеялся дымом, дым втянулся в горлышко бутылки, компьютер отключился, воздух над терминалом опустел.

— Джейн, — позвал Эндер.

— Да, — ответила жемчужина в его ухе.

— Почему тебе так нужно, чтобы я летел на Лузитанию?

— Хочу, чтобы ты написал продолжение «Королевы Улья» и «Гегемона». Книгу о свинксах.

— Но что тебе свинксы?

— Три книги, открывающие для понимания души трех разумных видов, известных человеку. Напиши третью, тогда будешь готов сесть за четвертую.

— Еще один вид раман?

— Да. Я.

Эндер покачал головой:

— И ты готова открыться человечеству?

— Я всегда была готова. Вопрос в другом — готовы ли они принять меня? Им легко, так легко любить Гегемона, он человек, один из них. И Королеву Улья — это безопасно, ведь они считают, что все жукеры, до единого, мертвы. Если ты сможешь заставить их полюбить свинксов, которые еще живы, свинксов, на руках которых человеческая кровь, — значит они готовы, они смогут смириться с тем, что я живу.

— Когда-нибудь, — сказал Эндер, — я встречу и полюблю существо, которое не станет требовать от меня подвигов Геракла.

— Тебе же было скучно, Эндер.

— Да. Но я скромный человек средних лет. Мне нравится скука..

— Кстати, хозяин той лохани, Хэйвелок с Гэлса, согласился продать тебе корабль вместе с грузом за четыре миллиарда долларов.

— Четыре миллиарда? Я разорен?

— Капля в море. Я уже сообщила команде, что прежний контракт аннулирован, и взяла на себя смелость оплатить их проезд домой за твой счет. Чтобы управлять кораблем, вам с Валентиной не нужен никто, кроме меня. Собирай вещи. Мы улетаем завтра поутру.

— Валентина, — пробормотал Эндер. Его сестра. Из-за нее, возможно, придется задержать отлет. Сестра. Теперь, когда он принял решение, его ученики и немногие здешние приятели не стоили того, чтобы тратить время на прощание.

— Будет очень интересно прочитать новую книгу Демосфена, посвященную Лузитании. — Джейн выяснила, кто скрывается под псевдонимом Демосфен в процессе поиска настоящего Голоса Тех, Кого Нет.

— Валентина не едет.

— Но она же твоя сестра.

Эндер улыбнулся. Джейн, очень умная, совершенно ничего не понимала в родственных связях. Ее создали люди, она сама считала себя человеком, но была лишена биологических черт вида. Она выучила генетику по книгам и не испытывала тех желаний, которые объединяли человечество со всем живым в мире.

— Она моя сестра, но Трондхейм ее дом.

— Она и раньше не любила уезжать.

— В этот раз я даже просить ее не стану, нет. Она беременна, она так счастлива здесь, в Рейкьявике. Здесь ее любят и уважают как преподавателя, даже не догадываясь, что она и есть легендарный Демосфен. Здесь ее муж Джакт — лорд и хозяин сотни рыболовных судов и фьордов. Здесь каждый день полон интересными беседами, красотой, величием, опасностью — холодом подернутого льдом моря. Она никогда не оставит этот мир. И даже не сможет понять, почему я должен уйти.

И, думая о том, как расстанется с Валентиной, Эндер потерял уверенность, что должен лететь на Лузитанию. Однажды его уже забрали от любимой сестры — и как он жалел потом о годах дружбы, которые у него украли! Может ли он оставить ее теперь, оставить снова, после двадцати с лишним лет, проведенных вместе? В этот раз он не сможет вернуться назад. За то время, что он проведет в полете, она состарится на двадцать два года. И если он совершит обратный прыжок, его встретит восьмидесятилетняя старуха.

«Значит, тебе это тоже дается нелегко. Ты тоже платишь свою цену».

«Не смейся надо мной», — беззвучно попросил Эндер.

«Она — твое второе „я“. Ты действительно оставишь ее ради нас?»

Голос Королевы Улья звучал в его мозгу. Ведь она тоже видела все, что видел он, слышала все, что доносилось до его ушей. Его губы шевелились, складывая слова ответа: «Да, оставлю, но не ради вас. Мы не можем быть уверены, что Лузитания — то, что нам нужно. Возможно, эта поездка принесет нам только новое разочарование, как Трондхейм».

«Лузитания — как раз то, что требуется. И там мы будем в безопасности от людей».

«Но планета уже принадлежит разумному племени. Я не стану уничтожать свинксов, чтобы расплатиться с тобой за то, что уничтожил твой народ».

«Эти существа в безопасности. Мы не причиним им вреда. Теперь, после стольких лет с нами, ты должен знать, что это так».

«Я знаю только то, что вы сказали мне».

«Мы не умеем лгать. Мы показали тебе душу, открыли свою память».

«Я знаю, вы сможете жить в мире с ними. Но сумеют ли они жить в мире с вами?»

«Отвези нас туда. Мы так долго ждали».

Эндер подошел к стоявшей в углу распахнутой потрепанной сумке, в которой прекрасно помещалось все его имущество, состоявшее из смены белья. Все остальные вещи в комнате были подарками от родственников тех, для кого он Говорил, — данью уважения к нему, или к его занятию, или к истине. Он никогда не знал, к чему именно. Они останутся здесь. Для всего этого в сумке нет места.

Он сунул руку в сумку, вытащил свернутое полотенце, развернул его, достал из полотенца толстый, волокнистый кокон сантиметров четырнадцати в диаметре.

«Да. Погляди на нас».

Он нашел этот кокон, когда стал губернатором первой колонии людей на одном из миров жукеров. Кокон просто ждал его там. Жукеры, вернее, Королевы предвидели свою гибель от рук Эндера и, зная, что имеют дело с непобедимым противником, проложили дорогу, по которой мог пройти только он, потому что никто другой не заметил бы ее: они взяли «дорожные знаки» из его снов. Кокон, в котором жила беспомощная, но сохранившая сознание последняя Королева, лежал в башне, где когда-то, во сне, он встретил самого страшного своего врага.

— Ты куда дольше ждала, чтобы я нашел тебя, — сказал он вслух. — С тех пор как я забрал тебя из ниши за зеркалом, прошло всего двадцать лет.

«Двадцать? Ах да. Ты с твоим последовательным мозгом не замечаешь хода времени, когда путешествуешь со скоростью, близкой к скорости света. Но мы ощущаем его. Мы живем каждый миг — свет ползет, как ртуть по холодному стеклу. Мы знаем каждый миг из этих трех тысяч лет».

— Я еще не нашел места, где вы были бы в безопасности.

«У нас десять тысяч яиц, они хотят жить».

— Может быть, Лузитания. Не знаю.

«Дай нам жить снова».

— Я пытаюсь. А какого черта, вы думаете, я ношусь с планеты на планету все эти годы, если не для того, чтобы отыскать вам новый дом?

«Быстрее, быстрее, быстрее, быстрее».

— Мне нужно найти место, где мы не сможем убить вас в минуту возрождения. Вы все еще живете в кошмарах слишком многих людей. Не все на Ста Мирах по-настоящему верят в мои книги. Сейчас они проклинают Ксеноцид, но могут совершить его снова.

«За всю нашу жизнь ты первый, кого мы узнали из чужих, из тех, кто не мы. Нам раньше никогда не приходилось понимать других. А теперь, когда из нас осталась только одна, ты — единственные глаза, руки, уши, доставшиеся нам. Прости нас, если мы нетерпеливы».

Он рассмеялся.

— Чтобы я прощал вас?

«Твой народ глуп. Мы знаем правду. Мы знаем, кто убил нас, и это не ты…»

— Это я.

«Ты только орудие».

— Это был я.

«Мы прощаем тебя».

— Когда вы возродитесь, тогда наступит время прощения.

Живот раздулся, кожа на нем натянулась, хоть палочками колоти, а еще целый месяц ждать, пока ее, Валентины, дочка появится на свет. Как это неудобно — быть такой большой и неуравновешенной. Прежде, когда она готовилась везти группу историков на сондринг, ей удавалось загрузить почти всю лодку самой. Теперь пришлось переложить эту задачу на плечи матросов мужа. Она не могла даже следить за порядком, ибо для этого пришлось бы все время бегать из дома на причал и обратно. К тому же погрузкой распоряжался капитан, который хотел еще больше уравновесить судно. Он прекрасно справлялся (еще бы, разве не капитан Рав учил ее, когда она только прилетела сюда?), но Валентине не нравилась роль пассивного наблюдателя.

Это был ее пятый сондринг, а на первом она повстречала Джакга. Валентина не думала о замужестве. Трондхейм был обычной планетой, одной из двух десятков планет, которые она посетила со своим непоседливым младшим братом. Она будет учить и сама учиться, а через пять или шесть месяцев напишет книгу по истории мира, опубликует под псевдонимом Демосфен и начнет наслаждаться жизнью, пока Эндера не позовут Говорить куда-нибудь еще.

Обычно их интересы совпадали: Эндера звали произнести Речь по поводу смерти какой-нибудь исторической личности, а потом Валентина писала книгу на основе жизни этой личности. Это была их любимая игра — притворяться бродячими преподавателями того и этого, втайне создавая лицо мира. Да, да, книги Демосфена пользовались большой популярностью.

Какое-то время ей казалось, что рано или поздно кто-то догадается сопоставить темы книг Демосфена и расписание кораблей и узнает, кто она такая на самом деле. Но вскоре Валентина поняла, что, как и вокруг Голоса, вокруг Демосфена вырос приличный клубок мифов. Люди считали, что Демосфен не может быть одним человеком, а каждая из его книг написана самостоятельно работавшим ученым, который потом опубликовал ее под знаменитым псевдонимом. Компьютер отдал его работу на суд некоего таинственного комитета, состоящего из самых серьезных историков эпохи, а уж комитет решал, достойна ли книга славного имени. И то, что никто и никогда не встречал членов этого комитета, никого не волновало. Сотни и тысячи работ люди подписывали именем Демосфен, компьютер автоматически отвергал все, что не было написано настоящим Демосфеном, и тем не менее всюду царило убеждение, что такого человека, как Валентина, просто не может быть. Ведь Демосфен начинал как оратор в компьютерных сетях еще в те времена, когда Земля воевала с жукерами, три тысячи лет назад. Ну разве человек может прожить столько?

«И это правда, — думала Валентина. — Не может. Я теперь совсем другая, от книги к книге я меняюсь. Я пишу историю миров, и каждый мир дает мне и берет из меня. А этот изменил меня больше всех».

Ее раздражала извилистость и догматичность лютеранской мысли, особенно эти кальвинисты, считающие, что знают ответ на вопрос, прежде чем вопрос вообще задан. Из этого раздражения родилась идея увезти свою группу аспирантов прочь от Рейкьявика, в море, на какой-нибудь из Летних островов (цепочка скал тянулась вдоль экватора), куда весной приходила на нерест скрика и где бесились от радости размножения стада халькигов.

Валентине хотелось разорвать цепи привычного, избавить ребят от догматизма и интеллектуального гниения, которые в той или иной мере присущи любому университету. Они не возьмут с собой припасов, а есть будут дикий хаврегин, которого там полным-полно в долинах и ущельях, и халькигов, если у аспирантов хватит ума и отваги убить хоть одного. Когда утоление голода зависит от собственных усилий, отношение к истории почему-то меняется, люди начинают понимать, что важно, а что нет.

Университетские власти поворчали, но дали разрешение, она на свои деньги наняла одну из лодок Джакта — тот только что стал главой одной из скриколовецких семей. Джакт был воплощением извечного моряцкого презрения к ученым, в лицо называл их скраддаре, а уж за спиной… Он заявил Валентине, что через неделю ему придется возвращаться с лова и спасать умирающих от голода студентов. Вышло наоборот. Профессор и ее парии, как они себя окрестили, замечательно провели время, построили что-то вроде деревни и пережили удивительный взлет разнообразнейших мыслей, довольно серьезно отразившийся по возвращении на содержании университетских изданий, особенно исторических.

Во-первых, Валентину атаковали сотни желающих поехать с ней на два оставшихся летних сондринга, а мест в лодке, между прочим, всего двадцать. Но куда важнее было то, что произошло с Джактом. Нельзя сказать, чтобы он получил хорошее образование, зато замечательно знал Трондхейм. Он мог без лоции пройти половину экваториального моря, знал маршруты айсбергов и нутром чуял, где в ледовом поле трещина, всегда угадывал, где соберется на танец скрика, умело располагал людей и заставал добычу врасплох. Зато его самого врасплох не могла застать даже погода, и Валентина сделала вывод, что нет в мире неожиданности, к которой Джакт не был бы готов.

Кроме разве что ее самой. Когда лютеранский пастор — не кальвинист — обвенчал их, они оба были скорее удивлены, чем счастливы. То есть нет, они были счастливы. Впервые с тех пор, как она оставила Землю, Валентина чувствовала себя дома и в мире со всем. Вот почему ребенок рос внутри ее. Ее дорога окончена. И она была благодарна Эндеру за то, что он понял, за то, что без слов, без споров согласился считать Трондхейм конечным пунктом их трехтысячелетней одиссеи, финалом карьеры Демосфена. Она нашла способ укорениться во льдах этого мира и теперь пьет его соки, то, что не могли ей дать другие планеты.

Ребенок шевельнулся, прервав ее размышления. Валентина оглянулась, увидела, что вдоль причала к ней идет Эндер со старой сумкой на плече, и сразу же поняла, зачем он взял ее: он хочет поехать с ней на сондринг. Она не знала, рада или нет. Эндер будет вести себя спокойно и ненавязчиво, но он не может скрыть своего блистательного понимания человеческой природы. Посредственности не обратят на него внимания, но лучшие, те, кого она хотела заставить рождать собственные мысли, неизбежно пойдут за этим мощным подледным потоком, будут улавливать намеки, сделанные Эндером. Результат получится впечатляющий, тут сомнений нет (в конце концов, она сама не раз обращалась к его помощи), но это будут мысли Эндера, а не самих студентов. Это как раз то, чего она хотела избежать, когда придумала сондринг.

Но она не откажет ему, когда он попросит. Если по правде, она счастлива, что он захотел поехать. Конечно, она любит Джакта, но как же недостает ей той постоянной близости, что царила между ней и Эндером до того, как она вышла замуж. Пройдут годы, прежде чем между ней и Джактом установится подобная близость. Джакт тоже знал это и мучился: муж не должен оспаривать с шурином любовь своей жены.

— Привет, Вэл, — сказал Эндер.

— Привет, Эндер. — Они одни на пристани, их никто не слышит, можно назвать его привычным, детским именем; и какое ей дело до того, что для всего остального человечества это имя давно стало символом зла?

— А что ты будешь делать, если твой кролик решит выпрыгнуть из норки во время сондринга?

Она улыбнулась:

— Папа завернет кролика в шкуру скрики, я стану петь глупые песни северян, а у студентов появится много свежих мыслей о влиянии материнства и младенчества на ход мировой истории.

Какую-то минуту они смеялись вместе, и вдруг Валентина поняла (она не знала, откуда пришло это убеждение), что Эндер вовсе не собирается ехать с ней, что он сложил свою сумку, потому что покидает Трондхейм. Он не хочет брать ее с собой. Ее, Валентину. Слезы навернулись на глаза, внутри стало странно пусто. Он протянул руки и обнял ее, как прежде, как всегда, но теперь мешал живот, и объятия получились неловкими и неуверенными.

— Я думала, ты останешься, — прошептала она. — Ты отказывался, ты говорил «нет» на все приглашения.

— Сегодня пришло такое, что я не смог отказать.

— Я могу родить ребенка на сондринге, но не на пути в другой мир.

Как она и догадывалась, Эндер и не думал звать ее.

— Девочка будет ослепительной блондинкой, — улыбнулся Эндер. — Она, пожалуй, не приживется на Лузитании. Там все — потомки бразильцев, черные, как тараканы.

Значит, он летит на Лузитанию. Валентина мгновенно сообразила почему: вчера вечером в программе новостей сообщили, что свинксы убили одного из ксенологов.

— Ты сошел с ума.

— Не окончательно.

— Ты знаешь, что произойдет, если люди узнают, что тот самый Эндер отправился на планету, где живут свинксы? Да они распнут тебя!

— Они распяли бы меня и здесь, если б знали, кто я. Обещай не рассказывать им.

— Ну что хорошего даст им твой приезд? Он будет мертв уже двадцать лет, когда ты приедешь.

— Большинство моих клиентов успевает как следует остыть к тому времени, как я начинаю Речь. Главное неудобство бродячей жизни.

— Я надеялась, что больше не потеряю тебя.

— А я знал, что нам придется расстаться, в тот самый день, когда ты встретила Джакта.

— Ты должен был сказать мне! Я не стала бы…

— Поэтому и не сказал. Но ты ошибаешься, Вэл, ты все равно поступила бы так. И я хотел этого, очень хотел.

Ты никогда не была такой счастливой. — Он положил ладони на ее живот. — Гены Виггинов требовали продолжения рода. Ты должна родить не меньше дюжины.

— Те, кто заводит больше четырех детей, дурно воспитаны, те, у кого их больше шести, жадины, а если больше семи, значит, их родители просто варвары. — Она еще говорила, а в уме уже прикидывала, как лучше управиться с сондрингом: поручить все дела ассистентам, вовсе отменить поход или отложить его, пока Эндер не уедет.

Тут Эндер прервал ее размышления:

— Как ты думаешь, найдется у твоего мужа лодка для меня? Я хотел бы за ночь попасть на марельд, чтобы утром поймать челнок, который доставит меня к моему кораблю.

Эта спешка была просто жестокой по отношению к ней.

— А если бы тебе не была нужна лодка Джакта, ты бы и прощального письма не оставил.

— Я принял решение пять минут назад и отправился прямо к тебе.

— Но ты купил билет, а для этого требуется время.

— Совсем немного, если покупать корабль.

— Почему ты так торопишься, ведь путешествие займет десятки лет?

— Двадцать два года.

— Двадцать два! Так что для тебя значат несколько дней?! Почему ты не можешь подождать месяц, пока не родится ребенок? Увидел бы ее.

— Через месяц, Вэл, у меня наверняка уже не хватит мужества оставить тебя.

— Так не уезжай! Что тебе эти свинксы? По-моему, твоей истории с жукерами достаточно для одной человеческой жизни. Оставайся, женись, заведи семью, как я. Эндер, ты открыл звезды для колонизации, оставайся и попробуй плоды дерева, которое когда-то посадил.

— У тебя есть Джакт, у меня — только компания несносных студентов, стремящихся обратить меня в кальвинизм. Мой труд еще не завершен, и Трондхейм — не мой дом.

Валентина услышала обвинение в его словах: «Ты пустила корни в этом мире и не задумалась, смогу ли я жить здесь». «Но тут нет моей вины, — хотела ответить она, — ты уезжаешь, ты бросаешь меня, не я тебя».

— Помнишь, как это было? — спросила она. — Когда мы оставили Питера на Земле, а сами отправились на десятки лет вперед, на первую колонию, помнишь, губернатор? Как будто Питер умер тогда. Когда мы прибыли на место, он был уже стар, а мы оставались молодыми. Мы говорили по анзиблю со старым дядюшкой, со всемогущим Гегемоном, с легендарным Локи, но только не с братом.

— Насколько я помню, это была перемена к лучшему. — Эндер попытался свести все к шутке.

Но Валентина поняла его не так:

— Ты хочешь сказать, что за двадцать лет я тоже изменюсь к лучшему?

— Я думаю, мне будет еще хуже, чем если бы ты умерла.

— Нет, Эндер, это именно смерть. И ты будешь знать, что убил меня.

Он подмигнул:

— Ты это не всерьез.

— Я не стану писать тебе. С чего бы? Для тебя пройдет неделя или две. Прилетишь на Лузитанию, и компьютер выдаст тебе письма за двадцать лет от человека, которого ты оставил только неделю назад. Первые пять лет, конечно, будут полны горем, болью от потери, одиночеством, невозможностью поговорить с тобой, поделиться мыслью…

— Твой муж Джакт, а не я.

— И потом, что я смогу написать? Веселые маленькие письма про мою девочку? Ей исполнится пять, потом шесть, десять, двадцать, она выйдет замуж, а ты не узнаешь про все это, впрочем, тебе, наверное, будет все равно.

— Нет.

— Я не стану рисковать. Не напишу тебе ни строчки, пока по-настоящему не состарюсь, Эндер. Ты покинешь Лузитанию, отправишься в какое-нибудь другое место, десятилетия пролетят мимо тебя. И я пошлю тебе свои записи. Я посвящу их тебе. Моему любимому брату Эндеру. Я с радостью шла за тобой три тысячи лет, а ты не задержался даже на две недели, когда я просила тебя.

— Подумай, что ты говоришь, Вэл, и пойми — я должен уехать сейчас, пока ты не растерзала меня в клочья.

— Софизм, которого ты не потерпел бы у своих студентов, Эндер! Я не сказала бы всего этого, если б ты не пытался скрыться, как вор! Не выворачивай суть наизнанку! Не пытайся обвинить меня!

Он быстро заговорил, его слова спотыкались друг о друга, он торопился высказаться, пока переполнявшие его чувства вовсе не выбили его из колеи:

— Нет, ты права, я торопился, потому что там меня ждет работа, и каждый день, проведенный здесь, удваивает риск. И еще мне больно видеть, как ты и Джакт становитесь едины, как мы с тобой отдаляемся друг от друга… Я знаю, что так и должно быть, но все равно… И потому, когда я решил уйти, то понял, что это нужно делать быстро, и был прав, ты сама знаешь, что я прав. Не думал, что ты возненавидишь меня за это…

Он замолчал и заплакал. Она тоже.

— Я не… не ненавижу тебя, я люблю тебя, ты часть меня, ты мое сердце, и когда ты уйдешь, его вынут и унесут, унесут от меня…

Больше они ни о чем не говорили.

Первый помощник капитана Рава увез Эндера на марельд, большую площадку посреди экваториального моря. Оттуда стартовали челноки, чтобы встретиться на орбите с межзвездными кораблями. Эндер с Валентиной молча условились, что она не поедет с ним. Валентина осталась дома с мужем и всю ночь не выпускала его из объятий. На следующий день она отплыла на сондринг вместе со своими аспирантами, и все пошло своим чередом. Она плакала об Эндере только ночью, когда никто не мог ее слышать.

Но аспиранты не слепые и не глухие, и по университету пополз слух о том, как опечалил профессора Виггин отъезд ее брата, бродячего Голоса Тех, Кого Нет. И, как всякий слух, он был одновременно больше и меньше правды. Но одна студентка, девушка по имени Пликт, поняла, что за грустным расставанием Валентины и Эндрю Виггина кроется какая-то тайна, какая-то история более древняя, чем кажется на первый взгляд.

Она попыталась отыскать их дом, проследить их долгий путь среди звезд. Когда старшей дочери Валентины, Сифте, исполнилось четыре года, а сыну Рену только что сравнялось два, Пликт пришла к профессору Виггин. К тому времени она сама уже преподавала в университете. Пликт показала Валентине свой рассказ, опубликованный в одном из университетских журналов. Художественный вымысел, казалось бы, только она ничего не выдумывала. История брата и сестры, самых старых людей во Вселенной. Они родились на Земле еще до того, как была основана первая колония, и всю жизнь бродили по космосу из мира в мир, нигде не останавливаясь надолго.

К облегчению Валентины и, как это ни странно, к разочарованию, Пликт не докопалась до того, что Эндер был первым Голосом Тех, Кого Нет, а Валентина — историком, скрывавшимся под псевдонимом Демосфен. Но она узнала о них достаточно, чтобы описать их прощание: сестра решила остаться с мужем, а брат лететь дальше. В ее рассказе было куда больше нежности и тепла, чем в их настоящем прощании. Пликт описывала то, что могло бы произойти, если бы Эндер и Валентина больше любили театр и меньше — друг друга.

— Зачем ты написала это? — спросила Валентина.

— А разве эта история сама по себе не заслуживает того?

Ответ-перевертыш задел Валентину, но остановить ее было не так-то просто.

— Чем был для тебя мой брат Эндрю, раз ты переворошила столько информации, чтобы написать рассказ?

— Опять неправильный вопрос.

— Похоже, я проваливаюсь на каком-то экзамене. Не будешь ли ты добра дать хоть какой-нибудь намек?

— Не сердитесь. Вы должны были спросить меня, почему я выдала это за вымысел.

— Почему?

— Потому что я узнала, что Эндрю Виггин, Голос Тех, Кого Нет, есть Эндер Виггин, Убийца.

Эндер покинул Трондхейм четыре года назад, ему лететь еще восемнадцать лет. Валентине стало плохо при мысли, во что превратится его жизнь, если на Лузитании его встретят как человека, совершившего самый постыдный поступок в истории человечества.

— Вам не нужно меня бояться, профессор Виггин. Если бы я собиралась раструбить об этом, я давно бы это сделала. Когда я узнала, кто он, то поняла, что он давно раскаялся. И такое настоящее искупление! Голос Тех, Кого Нет заставил человечество понять, что свершенное Эндером было страшным преступлением, и принял имя Голоса, как и сотни других, и обвинял самого себя на двадцати мирах.

— Ты нашла так много, Пликт, а поняла так мало.

— Я поняла все! Перечитайте, что я написала, — разве это не понимание?!

И Валентина сказала себе, что человеку, который узнал так много, можно рассказать и все остальное. Но именно ярость, а не доводы рассудка заставили Валентину бросить в лицо Пликт слова, которые она прежде не говорила никому.

— Пликт, мой брат не копировал подлинный Голос. Он написал «Королеву Улья» и «Гегемона»!

Когда Пликт поняла, что Валентина говорит правду, она долго не могла прийти в себя. Все эти годы она считала Убийцу Эндера предметом исследования, а автора «Королевы Улья» и «Гегемона» — своим наставником и духом-покровителем. Узнав, что это один и тот же человек, Пликт примерно на час потеряла способность связно мыслить.

Потом они еще долго разговаривали с Валентиной и доверились друг другу, и Валентина пригласила Пликт стать учителем ее детей и сотрудником по работе в университете. Джакта удивили эти хозяйственные новшества, но спустя некоторое время Валентина открыла ему секреты, которые откопала Пликт. Все это превратилось в семейную легенду, и дети росли, слушая замечательные истории о своем давно уехавшем дяде Эндере, которого все вокруг называли чудовищем и который на самом деле был спасителем, пророком и мучеником.

Годы шли, семья росла и процветала, и тоска Валентины по Эндеру сменилась гордостью за него, приятием и признанием его судьбы. Она ждала, когда он прибудет на Лузитанию, разгадает загадку свинксов, станет, как велит ему долг, апостолом раман. Это Пликт, добрая лютеранка, научила Валентину смотреть на жизнь Эндера с позиций религии. Покой и размеренность семейной жизни, чудо появления пятерых детей подтолкнули Валентину если не к догме, то к вере.

И на детях это сказывалось тоже. История про дядю Эндера, поскольку ее нельзя было рассказать чужому, приобрела несколько сверхъестественные тона. Сифте, старшая дочь, особенно заинтересовалась, и даже потом, когда ей исполнилось двадцать и детское, не задающее вопросов обожание Дяди Эндера прошло, он все еще оставался центром ее жизни, легендарным человеком, все еще живущим на планете, до которой не так уж далеко лететь.

Она не говорила с матерью и отцом, но доверилась своей учительнице.

— Когда-нибудь, Пликт, я встречу его и стану помогать ему в работе.

— Что заставляет тебя думать, что он нуждается в помощи? В твоей помощи? — Пликт относилась к людям скептически: чтобы заслужить ее уважение, нужно было очень много сделать.

— То, что в первый раз, в самом начале, он тоже не был один, разве не так?

И мечты Сифте летели вдаль, прочь от ледяных скал Трондхейма, к далекой планете, на которую еще не ступила нога Эндера Виггина. «Люди Лузитании, вы даже не подозреваете, какой великий человек ступит на вашу землю и возьмет на себя ваше бремя. И я пойду за ним, когда настанет время, даже если это случится поколение спустя. Будь готова, встречай меня тоже, Лузитания!»

А в космосе, на корабле, Эндер Виггин и не знал, мечты скольких людей он везет с собой. Для него прошло всего несколько дней с тех пор, как он оставил Валентину плачущей на причале. Он не знал имени Сифте, для него она была зародышем в животе Валентины — не более того. Он только начал ощущать боль потери, которая для Валентины уже прошла. И мысли его были далеки от племянников и племянниц, живущих во льдах Трондхейма.

Он думал об одинокой измученной девочке по имени Новинья, о том, как она изменится за двадцать два года, которые пройдут на планете за время его путешествия, гадал, кем она будет, когда они встретятся. Потому что он любил ее, как только можно любить человека, в котором видишь самого себя в минуту самого большого горя.

Во время межзвездного перелета делать особенно нечего. Курс проложен, корабль вышел на точку перехода и стартовал. Остается только подсчитать, насколько близка скорость корабля к скорости света. Корабельный компьютер вычислял точную скорость, а затем устанавливал, сколько дней субъективного времени пройдет, прежде чем корабль сможет переключиться на достойную досветовую скорость. «Как хронометр, — подумал Эндер, — вернее, секундомер. Один щелчок, потом второй — и скачки окончены».

Личность Джейн не помещалась в корабельный компьютер, а потому Эндер провел восемь дней путешествия почти в полном одиночестве. Корабельный мозг оказался достаточно умным, чтобы помочь Эндеру изучить португальский на базе испанского. Эндер понял, что сможет говорить, а вот с пониманием возникли сложности: слишком много «проглатывается согласных, трудно различать слова».

Но нельзя же все время разговаривать по-португальски с примитивным компьютером. После двух-трех часов занятий Эндер начинал звереть. Раньше Вэл всегда была рядом. Они могли и не разговаривать друг с другом — Вэл и Эндер так давно знакомы, что почти не нуждались в словах. Но когда Валентины не было, Эндер не мог справиться с собственными мыслями. Они перестали принимать завершенную форму, потому что некому было их высказать.

И от Королевы Улья помощи тоже ждать не приходилось. Ее мысли сиюминутны, привязаны не к синапсам, а к филотам, и релятивистские эффекты скорости света не сказываются на них. За каждую минуту времени Эндера Королева успевала прожить шестнадцать часов — разница слишком велика, чтобы сохранилась хоть какая-то возможность общения. Если бы Королева не пряталась в коконе, то распоряжалась бы тысячами подданных, жукеры выполняли бы свою работу, передавали свои чувства и знания в огромный резервуар ее памяти. Но пока у Королевы была только память, и, проведя восемь дней в заключении, Эндер начал понимать ее страстное желание освободиться.

К концу восьмого дня Эндер уже довольно прилично говорил по-португальски. Ему уже не требовалось переводить в уме фразу сначала на испанский, а уж потом на бразильский диалект. И еще он мечтал о человеческом обществе и был готов даже обсуждать вопросы религии с кальвинистом, лишь бы получить в собеседники нечто поумнее проклятого компьютера.

Корабль совершил Переход. В какую-то неопределенную минуту скорость корабля относительно остальной Вселенной изменилась. Вернее, теория гласила, что все происходит как раз наоборот: изменяется скорость движения Вселенной, тогда как корабль пребывает в состоянии покоя. Проверить теорию было невозможно, ибо не существовало точки отсчета, с которой ученые могли бы наблюдать феномен. Наука располагала только догадками, и никто толком не понимал, как работает филотический эффект. Анзибль открыли по чистой случайности, а с ним и Принцип Одновременности, и Переход. Принцип неясен, а работать работает.

В иллюминаторах корабля снова появились звезды. Переход завершен, и пассажиры корабля могут видеть внешние источники света. Когда-нибудь ученые узнают, почему для Перехода нужно так мало энергии. Эндер не сомневался, что где-то далеко за эту видимую легкость платят страшную цену. Ему приснилось однажды, что каждый раз, когда корабль совершает Переход, в небе мигает звезда. Джейн уверяла его, что это не так, но он-то знал, что большая часть звезд не видна человеку и, исчезни завтра хоть триллион, мы не заметим разницы. Еще тысячи лет будем смотреть на фотоны, посланные уже погасшей звездой. К тому времени, как мы поймем, что Галактика гибнет, будет уже поздно что-либо предпринимать.

— Развлекаешься параноидальными фантазиями? — спросила Джейн.

— Ты же не можешь читать мысли.

— А ты начинаешь беспокоиться о судьбе Вселенной под конец каждого перелета. Это тебя так тошнит. Кого укачивает на реке, кого в космосе.

— Ты сообщила властям Лузитании, что я прибыл? Таможне…

— Это очень маленькая колония. Никакой таможни, никаких документов. Здесь почти никто не бывает. Есть челнок, автомат, он доставит нас на здешний смешной карликовый космопорт.

— И никаких иммиграционных барьеров?

— Ты — Голос. Они не могут захлопнуть дверь перед твоим носом. Да и всей иммиграционной власти — госпожа губернатор, она же мэр, ну, границы колонии совпадают с границами города. Ее имя Фария Лима Мария до Боскве, прозвище — Босквинья, она посылает тебе привет и желает, чтобы ты поскорее убрался отсюда, потому что у нее и так достаточно хлопот, не хватало только пророка агностицизма.

— Так и сказала?

— Ну, не совсем. Так выразился епископ Перегрино, и она согласилась. Но у нее такая работа. Если бы ты заявил ей, что католики — суеверные дураки и идолопоклонники, госпожа мэр ответила бы тебе тяжелым вздохом и спросила, сможешь ли ты держать это мнение при себе.

— Что-то ты крутишь, — сказал Эндер. — Ну, где твои неприятные новости?

— Новинья отменила приглашение. Через пять дней после твоего отлета.

Согласно Звездному Кодексу, приглашение нельзя официально отменить, если вызванный священник уже отправился в путь. Тем не менее это резко меняло ситуацию — Новинья не ждет его, боится его прихода. Он надеялся, что она встретит его как друга. А она, пожалуй, отнесется к нему еще враждебнее, чем местная католическая верхушка.

— Все, чтобы облегчить мне работу, — вздохнул он.

— Дела обстоят не так уж плохо, Эндрю. Видишь ли, в последующие годы еще несколько человек пожелали вызвать Голос Тех, Кого Нет, и они приглашения не отменяли.

— Кто?

— Знаешь, невероятное совпадение. Дочь Новиньи Эла и ее же сын Миро.

— Они не могли знать Пипо. Почему они хотят, чтобы я Говорил о нем?

— Да нет, Пипо тут ни при чем. Эла вызвала Голос шесть недель назад. Она хочет, чтобы ты говорил об ее отце, Маркосе Рибейре, по прозвищу Маркано, отбросившем копыта в баре. Не от алкоголя — он был болен. Умер от какого-то внутреннего разложения.

— Ты начинаешь беспокоить меня, Джейн. Глубина твоего сопереживания просто…

— Сопереживание и прочие эмоции — твоя епархия. Зато я умею отыскивать полезную информацию.

— А мальчик — как его зовут?

— Миро. Вызвал Голос четыре года назад. Для сына Пипо, Либердаде — Либо.

— Да ведь ему же нет сорока…

— Ну, ему помогли закончить жизненный путь пораньше. Понимаешь, он был ксенологом, или зенадором, как говорят португальцы.

— Свинксы…

— Так же, как и его отца. Даже расположение органов прежнее. Кстати, пока ты был в дороге, они казнили еще двух свинксов. Единственное отличие — для свинксов они посадили деревья. Люди не удостоились такой чести.

Оба ксенолога убиты свинксами. Второе поколение подряд.

— Что решил Звездный Совет?

— Как тебе сказать. Они все еще думают, ни на что не могут решиться. До сих пор не утвердили нового ксенолога. У Либо было двое подмастерьев: его дочь Кванда и Миро.

— Они продолжают работать со свинксами?

— Официально — нет. В этом вопросе существуют разногласия. После того как Либо погиб, Совет приказал посещать свинксов не чаще раза в месяц. А дочка Либо категорически отказалась подчиняться.

— И они не сместили ее?

— Решение о дальнейшем сокращении контактов прошло минимально необходимым большинством голосов. Предложение наказать девушку не набрало большинства. Их беспокоит, что Миро и Кванда так молоды. Два года назад с Калькутты вылетела группа ксенологов. Всего лишь через тридцать три года они прибудут на место и примут на себя ответственность за контакт.

— Есть хоть какие-нибудь предположения о причине второго… убийства?

— Никаких. Но ведь ты уже здесь.

Ответная шутка уже готова была сорваться с его языка, но тут он почувствовал, как в дальнем углу его сознания зашевелились мысли Королевы Улья. Эндер ощущал их, как ветер в зеленой листве, как шорох, легкое движение, солнечный свет, да, он пришел сюда, чтобы Говорить над могилами. Но также, чтобы воскресить мертвых.

«Это хорошее место».

«Почему все узнают новости раньше меня?»

«Здесь есть разум. Он говорит. Я слышу его лучше, чем когда-либо слышала людей».

«Свинксы? Они думают, они мыслят так, как вы?»

«Он знает о свинксах. Подожди немного, он нас боится».

Королева Улья ушла, оставив Эндера в одиночестве размышлять над вопросом: не окажется ли Лузитания тем самым большим куском, которым он и подавится.

Сегодня епископ Перегрино произносил проповедь сам. Это был дурной знак. Епископ не обладал ораторским даром, он волновался, говорил длинными и путаными фразами, большую часть проповеди Эла не могла разобрать, о чем он, собственно, ведет речь. Квим, естественно, делал вид, что ему все понятно, так как не сомневался, что епископ не может ошибиться или оговориться. А маленький Грего даже не притворялся заинтересованным. Даже когда сестра Эсквесименто, известная своим острым взглядом и железной хваткой, проходила по рядам, Грего продолжал бесстрашно творить очередную пакость.

Сейчас он выковыривал заклепки из спинки передней пластиковой скамьи. Эла нервничала. Мальчик так силен! Обычный шестилетний ребенок не может просунуть отвертку под край вплавленной в скамью заклепки. Эла даже не была уверена, что сама может это сделать.

Если бы отец был здесь, он, конечно же, протянул бы свою длинную руку, осторожно отобрал у Грего отвертку и спросил бы шепотом: «Где ты ее взял?», а Грего смотрел бы на него своими большими невинными глазами. Позже, после мессы, все вернулись бы домой, и отец устроил бы Миро взбучку за то, что он бросает отвертки где попало. Он обзывал бы Миро страшными словами, винил его во всех несчастьях семьи, а Миро слушал бы и молчал. Эла занялась бы хлопотами по хозяйству, ужином. Квим уселся бы в углу, перебирая четки и бормоча свои бесполезные глупые молитвы. Ольядо, счастливчик, обладатель электронных глаз, просто выключил бы их или прокручивал бы какое-нибудь счастливое воспоминание, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Квара молча забилась бы в угол. А маленький Грего стоял бы счастливый посреди комнаты, ухватив отца за штанину, и радостно слушал, как тот ругает Миро за его, Грего, проступки.

От этих воспоминаний Элу просто передернуло. Если бы все кончалось здесь, это еще можно было бы вынести. Но потом Миро уходил, они ели и…

Тонкая рука сестры Эсквесименто вылетела вперед, ногти впились в плечо Грего. В тот же миг мальчик выпустил отвертку, конечно, чтобы она грохнула об пол. Но сестра Эсквесименто не была дурой. Она быстро наклонилась и поймала отвертку свободной рукой. Грего ухмыльнулся. Ее лицо оказалось всего в нескольких дюймах от его колена. Эла поняла, что он задумал, протянула руку, чтобы остановить его… Но поздно — он резко вскинул ногу и попал коленом прямо по зубам сестры Эсквесименто. Монахиня вскрикнула от боли и отпустила плечо Грего, а он выдернул отвертку из ее рук. Прижав ладонь к разбитому рту, сестра Эсквесименто побежала вниз по проходу, а Грего вернулся к своей разрушительной деятельности.

«Отец умер, — напомнила себе Эла. Эти слова звучали для нее словно восхитительная музыка. — Отец умер, он мертв, но он все еще здесь. Он оставил нам свое страшное, омерзительное наследство. Яд, которым он отравил нас, все еще действует и со временем уничтожит всех нас. Когда он умер, его печень оказалась всего два дюйма длиной, а селезенку вообще не смогли найти. На их месте выросли непонятные опухоли. У этой болезни нет названия. Просто тело отца сошло с ума, отклонилось от чертежа, по которому созданы человеческие существа. И теперь болезнь живет в его детях. Нет, не в телах детей, а в душах. Мы родились, как и положено появляться на свет человеческим детям, мы даже выглядим как нормальные дети. Но каждый из нас в свое время потерял душу и получил подменыша, кривой, зловонный, омерзительный отросток души нашего дорогого отца. Может быть, все пошло бы по-другому, если бы мать хотя бы пыталась вмешаться. Но ей плевать на все, кроме ее микроскопов и генетически улучшенной овсянки, или чем еще она там у себя занимается».

— …Так называемый Голос Тех, Кого Нет! Но есть только один, кто может говорить от имени мертвых, и это Сакрадо Кристо…

Слова епископа Перегрино привлекли ее внимание. «Что это он говорит о Голосе Тех, Кого Нет? Откуда он мог узнать, что я обратилась с просьбой?..»

— …Закон требует, чтобы мы обращались с ним учтиво, но не требует веры! Не ищите правды в рассуждениях и гипотезах безбожников — она дана нам в учении Матери Нашей, Святой Церкви. И когда он пройдет среди вас, улыбайтесь ему, но заприте сердца свои и…

«Почему он всех предупреждает? До ближайшей католической планеты, Трондхейма, двадцать два года пути, и вряд ли у них есть свой Голос. Пройдут десятки лет, пока Голос доберется сюда, если он прилетит вообще». Она перегнулась через плечо Квары, чтобы спросить Квима — он-то наверняка слышал все до последнего слова.

— Что он сказал о Голосе? — прошептала Эла.

— Если бы ты внимательно слушала, то все бы знала сама.

— Если ты сейчас же не расскажешь, я тебя чем-нибудь заражу.

Квим ухмыльнулся, показывая, что не боится угроз. Но на самом деле он очень даже боялся, а потому сказал:

— Какой-то негодяй-недоверок пригласил сюда Голос. Давно, когда убили первого ксенолога. Голос приезжает сегодня днем, челнок уже в пути, и мэр поехала встречать его в космопорт.

Нет, это нечестно, она так не договаривалась. Компьютер не сказал, что Голос уже в пути. Он должен был прилететь через много лет и рассказать правду о чудовище, которое им приходилось называть отцом, о человеке, чья семья благословляла день его смерти. Правда пришла бы, словно луч света, она очистила бы ее, Элы, прошлое. Но отец слишком недавно умер. Нельзя Говорить о нем сейчас. «Его щупальца все еще тянутся из могилы. К нам. Мы все привязаны к нему».

Проповедь кончилась, а за ней и сама месса. Эла крепко сжимала руку Грего, надеясь вовремя пресечь его попытки покуситься на чью-то книгу или сумку. Они с трудом проталкивались через толпу. Хорошо хоть Квим на что-то годен — тащит Квару, которая всегда словно каменеет на людях. Ольядо способен сам о себе позаботиться: включил свои глаза и подмигивает всем этим пятнадцатилетним полудевственницам — развлекается, пугает. Эла бросила короткий взгляд на статуи ос Венерадос — ее давно умерших, наполовину святых бабушки и дедушки. «Ну как, гордитесь вы такими замечательными внуками?»

Грего ухмылялся во весь рот — ну как же, в его руке была зажата детская туфелька. Эла очень надеялась, что трофей достался брату без борьбы. Она отобрала у него туфельку и положила ее на маленький алтарь, где — вечное свидетельство чуда Десколады — горели свечи. Кто бы ни был хозяином обуви, он сможет найти ее здесь.

Машина летела над поросшей травой равниной, простиравшейся от маленького космопорта до самого города. Мэр Босквинья была достаточно вежлива и приветлива. Она показывала гостю стада полуодомашненных кабр, местных млекопитающих, от которых получали только шерсть, так как их мясо не содержало питательных веществ, необходимых человеку.

— А свинксы едят их? — спросил Эндер.

Она подняла бровь.

— Мы не так много знаем о свинксах.

— Они живут в лесу. Но выходят ли на равнину?

Она пожала плечами.

— Фрамлингам сверху виднее.

Легкость, с которой губернатор употребила этот термин, на мгновение ошеломила Эндера. Но, конечно же, последняя книга Демосфена написана двадцать два года назад и давно разошлась по анзиблю по всем Ста Мирам. Утланнинг, фрамлинг, раман, варелез — теперь эти слова стали частью звездного и, пожалуй, уже успели несколько устареть.

А вот отсутствие интереса к свинксам сильно обеспокоило Эндера. Люди Лузитании не могли забыть о существовании свинксов, ведь именно из-за них вокруг города поставили ограду, за которую не мог выходить никто, кроме зенадорес. Нет, она не проявляла безразличия, она пыталась сменить тему, избежать разговора. Интересно почему — больно говорить о свинксах-убийцах или не доверяет фрамлингу Эндеру?

Они поднялись на вершину холма, Босквинья остановила машину, и та мягко опустилась на выставленные полозья. Прямо под ними широкая река прокладывала себе путь между зелеными холмами. Дальнюю возвышенность на той стороне реки покрывал лес, на самом берегу стоял маленький чистый городок — кирпичные и пластиковые дома с красными черепичными крышами. А рядом фермы, и узкие полоски полей тянутся до склона того холма, на котором стоят Эндер и Босквинья.

— Милагр, — сказала Босквинья. — На холме, выше всех, — собор. Епископ Перегрино просил свою паству быть вежливыми и помогать вам во всем.

По ее интонации Эндер понял, что епископ также назвал его опасным разносчиком агностицизма.

— Помогать мне во всем и молиться, чтобы Господь поразил меня громом. Так?

Босквинья улыбнулась:

— Господь являет для нас пример христианской терпимости. Мы полагаем, что город последует ему.

— Вы знаете, кто вызвал меня?

— Кто бы он ни был, он… достаточно скрытен.

— Вы ведь не только мэр, но и губернатор. У вас есть доступ к самой различной информации.

— Я знаю, что первый вызов был отменен, но, к сожалению, слишком поздно. Я также в курсе того, что за последнее время еще двое граждан обратились с просьбой к Голосам. Но вы должны понять, что большинство жителей города довольны своей религией и привыкли получать утешение от священников.

— Думаю, вы можете успокоить их. Мое занятие не имеет ничего общего с доктриной об утешении.

— Ваше любезное решение подарить нам скрику сделает вас достаточно популярным во всех городских барах, и, можете быть уверены — вы увидите их шкуры на многих модницах. Скоро осень.

— Я купил скрику вместе с кораблем. Мне она не нужна, и я вовсе не рассчитываю на какую-то особую благодарность. — Он посмотрел на жесткую, слегка напоминающую мех траву у своих ног. — Эта трава местная?

— И совершенно бесполезная. Мы ее даже на сено пустить не можем. Если ее срезать, она сохнет и к следующему дождю рассыпается в пыль. А внизу, на полях, у нас растет амарант, бархотник, наша ксенобиолог вывела особый сорт. Рис и пшеница здесь не приживаются, что ни делай, а вот амарант оказался таким жизнестойким, что нам приходится использовать гербициды, чтобы не дать ему распространиться.

— Зачем?

— Этот мир на карантине, Голос. Амарант так хорошо приспособлен к местной среде, что, дай ему волю, он вытеснил бы всю местную траву. Мы не должны переделывать Лузитанию. Наоборот, нам предписано вносить как можно меньше изменений.

— Людям, должно быть, приходится тяжело.

— Внутри нашего мира, нашего города, мы свободны и наша жизнь — полна. А за оградой… Никто не хочет выходить за нее. Никто.

Она с трудом скрывала свои чувства. И Эндер понял, что страх перед свинксами успел глубоко укорениться в этом мире.

— Голос, я знаю, вы думаете, что мы боимся свинксов. Да, возможно, некоторые из нас действительно испытывают страх. Но то, что чувствует большинство, — это вовсе не испуг. Нет. Это ненависть. И гнев.

— Вы их никогда не видели.

— Вы должны знать, у нас погибли двое зенадорес. Я даже подозреваю, что первый, вызвавший вас, просил Говорить о смерти Пипо. Но известно ли вам, что обоих, Пипо и Либо, очень любили в городе? Особенно Либо. Он был очень добрым и щедрым человеком, и все мы искренне оплакивали его смерть. Невозможно понять, почему свинксы так поступили с ним. Дом Кристано, аббат ордена Фильос да Менте де Кристо, говорит, что им, наверное, неведома нравственность, а это может означать, что они звери, животные. Или что они еще не совершили грехопадения, не отведали запретного плода. — Она сухо улыбнулась. — Но это все теология. Вам неинтересно.

Эндер промолчал. Он уже привык, что почти все верующие убеждены: их священные истории ничего не значат для атеистов и иноверцев. Но Эндер вовсе не считал себя атеистом и понимал, что многие из священных историй воистину святы, но не мог объяснить это Босквинье. Да и не стоило. Ее мнение изменится со временем. Сейчас она подозревает его во всех смертных грехах, но ее можно привлечь на свою сторону. Хороший мэр должен видеть людей как они есть, а не судить их по тому, чем они кажутся.

Он решил сменить тему.

— Фильос да Менте де Кристо. Мой португальский очень плох, но эти слова переводятся как «Дети Разума Христова»?

— Это новый, ну, относительно новый орден, созданный всего четыреста лет назад по распоряжению Нашего Святого Отца, Папы…

— О, я знаю Детей Разума Христова, уважаемая мэр, я Говорил над могилой Сан-Анжело на планете Мокзетума в городе Кордова.

Она удивленно раскрыла глаза:

— Так, значит, это правда?

— Я слышал множество вариантов этой истории, мэр Босквинья. Один из них гласит, что перед самой кончиной дьявол все же овладел Сан-Анжело и тот пожелал, чтобы по нему отслужил свою дьявольскую службу язычник Хабладор де лос Муэртос.

— Что-то такое передавалось шепотом, — улыбнулась Босквинья. — Дом Кристано, конечно, утверждает, что это чушь.

— Вышло так, что Сан-Анжело еще до того, как стал святым, слышал мою Речь над женщиной, которую знал. Плесень в крови уже убивала его. Он пришел ко мне и сказал: «Эндрю, они уже плетут вокруг меня какую-то жуткую ложь. Говорят, я чудотворец, меня нужно канонизировать. Ты должен помочь мне. Рассказать правду после моей смерти».

— Но все чудеса подтвердились, и его канонизировали всего через девяносто лет после смерти.

— Да. Это отчасти моя вина. Когда я Говорил о нем, то сам свидетельствовал о нескольких чудесах.

Теперь она рассмеялась:

— Голос, который верит в чудеса!

— Посмотрите на ваш церковный холм. Какая часть этих зданий принадлежит священникам, а какая — школе?

Босквинья поняла вопрос и фыркнула:

— Дети Разума Христова послушны епископу.

— Но они хранят знание и преподают то, что считают нужным, нравится это епископу или нет.

— Возможно, Сан-Анжело позволял вам вмешиваться в дела церкви, но, уверяю вас, епископ Перегрино не столь терпим.

— Я прилетел Говорить об обычной смерти и буду послушен закону. Полагаю, вы убедитесь, что я принесу куда меньше зла, чем вы ожидаете, и, возможно, много добра.

— Если вы приехали, чтобы Говорить о смерти Пипо, Голос Пелос Муэртос, вы не сделаете ничего, кроме зла.

Оставьте свинксов там, за оградой. Если бы вышло по-моему, ни один человек не мог бы выйти за ворота.

— Я надеюсь, здесь можно снять комнату.

— Наш город почти не меняется, Голос. У каждого свой дом. Приезжих не бывает, так зачем содержать гостиницу? Мы можем предложить вам только маленький пластиковый дом, оставшийся от первых колонистов. Он старый, но со всеми удобствами.

— И поскольку я не нуждаюсь ни в просторе, ни в роскоши, уверен, что он мне подойдет. И буду очень рад встретиться с Домом Кристано. Там, где живут последователи Сан-Анжело, у правды есть друзья.

Босквинья усмехнулась и снова запустила мотор. Как и предполагал Эндер, ее недоверие к Голосу Тех, Кого Нет сильно пошатнулось.

Подумать только, этот человек был знаком с Сан-Анжело и так тепло отозвался о Фильос… После речей епископа Перегрино она ожидала совсем другого.

Комната была обставлена скудно, и если бы Эндер привез хоть какой-нибудь багаж, то не нашел бы для него места. Эндеру удалось за пять минут распаковать и разложить содержимое своей сумки. Остался только завернутый в полотенце кокон Королевы Улья. Голос уже давно перестал чувствовать неловкость от того, что держит будущее великой расы в старой дорожной сумке под кроватью.

— Возможно, мы остановимся здесь, — сказал он. Даже сквозь полотенце кокон был прохладным на ощупь.

«Это здесь».

Его раздражала ее уверенность. Теперь в «голосе» Королевы не осталось ни намека на прежние чувства: нетерпение, страх, желание освободиться. Осталась только полная уверенность.

— Хотел бы я чувствовать себя так же, — он покачал головой, — даже если это здесь, все зависит от того, смогут ли свинксы жить с вами в мире.

«На самом деле проблема в том, смогут ли люди жить с ними в мире, без нашего вмешательства».

— Мне нужно время. Несколько месяцев.

«Действуй, как сочтешь нужным. Мы больше не спешим».

— Что вы такого здесь нашли? Когда-то вы сказали мне, что можете общаться только со мной.

«Та часть мозга, что содержит мысли, то, что вы называете филотическим импульсом, силой анзибля, очень холодна, и потому нам трудно говорить с людьми. Но наш новый друг, которого мы встретили здесь, один из многих местных жителей… Его филотический импульс сильнее, четче, чище, его легче поймать, он хорошо слышит нас, видит нашу память. Мы видим его, нам так легко с ним. И прости, прости нас, старый друг, спутник, мы оставляем тяжелый труд, не станем больше говорить с твоим разумом, а вернемся к нему и будем говорить с ним, потому что с ним не нужно все время искать слова и образы, которые может воспринять твой аналитический мозг, потому что мы чувствуем его, как солнечный свет, как тепло солнечного света на его лице, на наших лицах, как холодную воду, прохладную воду внизу, у наших ног, как движение, легкое и плавное, как легкий ветерок, который не прикасался к нам три тысячи лет. Прости, мы остаемся с ним, пока ты не разбудишь нас, пока не дашь нам жизнь в этом мире, потому что ты сделаешь это в свое время, своим путем придешь к тому, что это здесь, что это — мир, что это — дом…»

А потом он и вовсе потерял ход ее мысли, она ускользнула, как сразу после пробуждения забывается, исчезает сон, даже если пытаешься запомнить и сохранить его. Эндер не понял толком, что обнаружила в этом мире Королева Улья, но, какие бы тайны здесь ни крылись, это ему придется иметь дело со Звездным Кодексом, католической церковью, молодыми ксенологами, которые могут помешать его встрече со свинксами, ксенобиологом, изменившей свое мнение о Голосах. Кроме того, есть еще одна, пожалуй, самая трудная проблема: если Королева Улья решит остаться здесь, ему придется остаться тоже. «Я столько лет жил отдельно от всего человечества, — подумал он, — иногда возвращался, чтобы помочь или выяснить что-нибудь, исцелить рану или нанести ее, а потом снова уходил, не задетый людьми и миром. Как смогу я стать частью этого общества, если мне придется жить здесь? Когда-то я был частью армии маленьких мальчиков в Боевой школе, потом жил вместе с Валентиной, но все это уже в прошлом, уже потеряно…»

— Что, тихо подвываешь от одиночества? — спросила Джейн. — Я прямо слышу, как твое дыхание становится тяжелее, а биение сердца замедляется. Через несколько минут этой жизни ты уснешь, умрешь или заплачешь.

— Я устроен куда сложнее, чем ты думаешь, — весело отозвался Эндер. — У меня острый приступ жалости к себе, я думаю о еще не случившихся неприятностях.

— Отлично, Эндер. Раньше сядешь… Представь себе, сколько бед ты сможешь оплакать. — Терминал ожил, и на экране появился кордебалет, девушки, возбужденно визжа, выбрасывали вверх замечательной длины ноги, а в центре стояла Джейн в облике свинкса. — Сделай пару упражнений и сразу почувствуешь себя лучше. Слушай, ты уже распаковал вещи. Чего ты ждешь?

— Джейн, я даже не знаю, где я.

— У них нет приличной карты города, — объяснила Джейн. — Все и так знают, кто где живет. Но зато есть план канализационной системы по районам. И я могу вычислить, где жилые дома.

— Покажи.

Над терминалом материализовалась трехмерная модель города Милагра. Может быть, Эндер и не был для лузитанцев особо желанным гостем и предоставленное ему жилище не отличалось роскошью, но хозяева проявили поразительную компьютерную щедрость. Они установили для него не обычный домашний терминал, а рабочий имитатор. Машина могла проецировать голограмму, объем которой в шестнадцать раз превышал возможности среднего компьютера, а краски, а разрешение, а точность какая! Имитация оказалась настолько хороша, что Эндер на мгновение почувствовал себя Гулливером, склонившимся над городком лилипутов. Маленькие люди еще не боятся его, они не знают, что он может уничтожить их движением руки.

Над каждым районом в воздухе висело его название.

— Ты здесь, — пояснила Джейн. — Вила Велья — старый город. В квартале от этого домика находится прасса, где проходят все собрания.

— У тебя есть карта территории свинксов?

Имитация словно двинулась на Эндера. Мелкие детали исчезли, зато объем модели увеличился. «Как будто летишь над городом, — подумал Эндер, — как ведьма на метле». Границы города были обозначены высокой оградой.

— Этот забор — единственная преграда между нами и свинксами?

— Он генерирует электрическое поле, а оно, в свою очередь, бьет по всем чувствительным к боли клеткам, до которых может добраться, — отозвалась Джейн. — Одно прикосновение пускает вразнос любую аппаратуру. Такое чувство, будто тебе отпиливают пальцы ржавой пилой.

— Как приятно. Мы что, в концентрационном лагере? Или это зоопарк?

— Все зависит от того, с какой стороны подойти, — ответила Джейн. — Люди за решеткой поддерживают связь со всей Вселенной, а свободные свинксы отрезаны от нее.

— Но свинксы даже не знают, что им чего-то недостает.

— Понимаю, — фыркнула Джейн. — Одна из самых очаровательных человеческих черт. Вы все абсолютно уверены, что остальные жители Вселенной просто умирают от зависти из-за того, что им не повезло и они не смогут стать хомо сапиенс. — За оградой начинался склон холма, на вершине к небу поднимались деревья. Лес. — Ксенологи никогда не заходили в земли свинксов достаточно глубоко. Та группа свинксов, с которыми они общаются, живет примерно в километре от ограды. Свинксы строят хижины — это поселение самцов. Мы ничего не знаем о других племенах, но съемки со спутников показывают, что во всех здешних лесах живет столько свинксов, сколько может прокормиться охотой и собирательством.

— Они охотники?

— Скорее собиратели.

— Где погибли Пипо и Либо?

Джейн осветила густо поросший травой кусок склона. Невдалеке росло большое одинокое дерево, поодаль стояли еще два, потоньше, помоложе.

— Эти деревья, — пробормотал Эндер. — Их не было на тех голограммах, что я видел на Трондхейме.

— Прошло двадцать два года. Большое дерево свинксы посадили, чтобы обозначить место смерти мятежника по имени Корнерой, его казнили незадолго до смерти Пипо. А эти два — результат недавних казней.

— Хотел бы я знать, почему для свинксов они сажают деревья, а для людей нет.

— Деревья для них священны, — ответила Джейн. — Пипо отмечал, что у большинства деревьев есть имена, и предполагал, что их называют в честь мертвых.

— А люди просто не вписываются в систему. Они не могут стать тотемами. Да, похоже на правду. Только, знаешь, мифы и ритуалы не появляются из ниоткуда. Существуют причины, обычно связанные с выживанием, сохранением вида.

— Эндрю Виггин — антрополог?

— Предмет изучения человечества есть человек.

— Попробуй изучить парочку людей, Эндер. Например, семью Новиньи. Кстати, компьютерную сеть запрограммировали так, чтобы ты не мог узнать, кто где живет.

— Значит, Босквинья не столь дружелюбна, как хотела казаться, — улыбнулся Эндер.

— Если ты станешь спрашивать, где живет такой-то, они узнают, куда ты пошел. И если им не захочется, чтобы ты туда попал, никто не будет знать, куда надо идти.

— Ты можешь убрать этот запрет?

— Я, собственно, уже.

Недалеко от ограды, рядом с куполом обсерватории, мигал огонек. Самый одинокий дом во всем городе. Дома, окна которых выходили на ограду, можно было пересчитать по пальцам, а этот еще стоял в стороне от всех. Интересно, Новинья решила поселиться здесь, чтобы быть поближе к забору или подальше от соседей? Впрочем, возможно, место для дома выбирал Маркано.

Ближайший район назывался Вила Альтрас, а дальше вдоль реки тянулся район Ас Фабрикас, который, как и следовало из названия, состоял в основном из маленьких фабрик, где выплавляли металл, синтезировали пластик, валяли шерсть, ткали, шили одежду, превращали в пищу доставленное фермерами сырье. Чисто, тихо, аккуратно. Самодостаточная экономика. А Новинья решила жить на задворках, на окраине, вне поля зрения, невидимкой. Теперь Эндер не сомневался, что идея принадлежала именно Новинье. Она никогда не была частью Милагра, не принадлежала к нему. Не случайно все три вызова пришли от нее и ее детей. Сам факт обращения к Голосу Тех, Кого Нет означал, что эти люди не считают себя членами католической общины, охватывавшей все человеческое население Лузитании.

— И все же, — сказал Эндер, — мне придется спросить у кого-то дорогу. Не стоит сразу же давать им понять, что они не могут скрывать от меня информацию.

Модель города исчезла, и над терминалом появилось лицо Джейн. Она не позаботилась приспособить изображение к размерам голограммы, а потому ее голова была раза в четыре больше натуральной величины. Впечатляющее зрелище. Изображение очень точное, вплоть до пор на носу.

— Я бы сказала, Эндрю, что информацию они не могут скрыть от меня.

— Ты лично заинтересована в моей осведомленности, Джейн.

— Знаю, — подмигнула она. — Но ты-то нет.

— Ты хочешь сказать, что не доверяешь мне?

— От тебя так и несет объективностью и справедливостью. Но я в достаточной степени человек, чтобы желать привилегий и предпочтения.

— Обещай мне, пожалуйста, одно.

— Все, что угодно, мой корпускулярный друг.

— Когда ты решишь что-нибудь от меня скрыть, сообщи, пожалуйста, что у тебя есть что скрывать.

— Это слишком сложно для маленькой старенькой меня. — Она превратилась в карикатуру на чрезмерно женственную даму.

— Для тебя нет ничего слишком сложного. Джейн, будь добра к нам обоим, не надо ставить мне подножек.

— Что я должна делать, пока ты занимаешься неортодоксальным семейством Рибейра?

— Что? Выясни, чем отличаются члены этого семейства от всех Остальных жителей Лузитании. Во всем. И еще — конфликты между ними и властями. Были? Есть? Назревают?

— Ты говоришь, мой господин, и я повинуюсь. — Она начала быстро втягиваться в бутылку.

— Ты загнала меня сюда, Джейн. Почему ты теперь пытаешься вывести меня из себя?

— Я не пытаюсь. И ты приехал сюда сам.

— У меня в этом городе явная нехватка друзей.

— Мне ты можешь доверить свою жизнь.

— За свою жизнь я не беспокоюсь.

Прасса была любимым местом футбольных игр городских мальчишек. Большинство просто выпендривалось: ребята показывали друг другу, как долго могут продержать мяч в воздухе, пользуясь только ногами и головой. А в углу двое вели жестокую дуэль. Мальчик изо всех сил запускал мячом в девчонку, стоявшую метрах в трех от него. Девочка должна была принять удар, не двигаясь, не отклоняясь, каким бы сильным он ни оказался. Потом она кидала мяч обратно — и тут уже мальчишка становился мишенью. Девочка поменьше подносила мяч, отлетавший достаточно далеко.

Эндер попытался выяснить у кого-то из ребят, где находится дом семьи Рибейра. В ответ они либо недоуменно молчали, либо пожимали плечами, а если Эндер настаивал, мальчик просто уходил. За какие-то несколько минут прасса опустела. «Интересно, — подумал Эццер, — что такого наговорил обо мне горожанам этот епископ Перегрино?»

Дуэлянты, однако, не двинулись с места. Теперь, когда на прассе почти никого не осталось, Эндер заметил, что за дуэлью внимательно следит какой-то мальчик лет двенадцати. Со спины он выглядел как все другие ребята, но когда Эндер подошел ближе, то заметил, что с глазами у мальчика что-то не так. Прошла минута, прежде чем он сообразил. У паренька были искусственные глаза с металлическим блеском, но Эндер знал, как они работают. Только один глаз, фасеточный, по-настоящему «видит». Микропроцессор разделяет сигналы и передает мозгу такой же поток информации, что и бифокальное зрение. Во втором глазу — источник питания, тот самый микропроцессор и банк памяти. Обладатель электронных глаз может записать некий ограниченный объем изображений, что-то около триллиона бит. Дуэлянты использовали его как судью: если возникнут разногласия, мальчик сможет проиграть сцену, замедлив движение, и сказать, что, собственно, произошло.

Мяч ударил мальчика прямо в пах. Паренек заставил себя улыбнуться, но на девочку это не произвело впечатления.

— Он отклонился! Я видела, как двинулись его бедра!

— Неправда! Мне было больно, но я не двигался.

— Ревеза! Ревеза!

Они говорили на звездном, но тут девочка перешла на португальский.

Мальчик с металлическими глазами поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Муду, — убежденно сказал он.

«Ты двигался», — перевел Эндер.

— Сабья! Я знала!

— Ты лжец, Ольядо!

Мальчик с металлическими глазами презрительно поглядел на противника:

— Я никогда не лгу. Если хочешь, пришлю тебе запись. Впрочем, нет, я пущу ее в сеть, чтобы все могли видеть, как ты дергался, а потом лгал.

— Ментирозо! Фильо де пута! Фоде-боде!

Эндер решил, что понимает значение всех этих эпитетов, но мальчик с металлическими глазами был спокоен.

— Да, — сказала девочка. — Да-ме.

(«Дай сюда».)

Мальчик яростным движением сорвал с пальца кольцо и швырнул на землю.

— Вьяда, — хрипло прошептал он, повернулся и побежал прочь.

— Полтрано! — крикнула девочка в спину ему.

(«Трус!»)

— Кано! — отозвался бегущий, даже не обернувшись.

В этот раз он кричал не девочке. Она тут же оглянулась на мальчика с металлическими глазами. При слове «кано» тот словно окаменел. Девочка тут же отвела взгляд. Малышка, собиравшая мячи, подошла к мальчику с металлическими глазами и что-то прошептала на ухо. Он поднял голову и наконец заметил Эндера.

Старшая девочка извинялась:

— Дескульпа, Ольядо, нано квериа кве…

— Нано ха проблеми, Мичи. — Он даже не смотрел на нее.

Девочка продолжала говорить, но тоже заметила Эндера и сразу замолчала.

— Поркве еста ольяндонос? — спросил мальчик.

(«Почему ты смотришь на нас?»)

Эндер ответил вопросом на вопрос:

— Воче е арбитро?

(«Ты арбитр?» В португальском у этого слова несколько значений — арбитр, судья, управляющий.)

— Де вез ем квандо.

(«Иногда».)

Эндрю перешел на звездный, так как сомневался, что сможет сказать по-португальски что-то по-настоящему сложное.

— Тогда ответь мне, арбитр, честно ли заставлять пришельца самому искать дорогу, оставлять его без помощи?

— Пришельца? Ты говоришь об утланнинге, фрамлинге или раман?

— Нет. О неверующем.

— О Сеньор е дескренте? Вы неверующий?

— Со дескредо но инкривель. Я не верю только в невероятное.

— Куда ты хочешь попасть, Голос? — улыбнулся мальчик.

— Я хочу найти дом семьи Рибейра.

Маленькая девочка подалась к мальчику с металлическими глазами.

— Каких Рибейра?

— Вдовы Ивановы.

— Думаю, я смогу его найти, — ответил мальчик.

— Каждый в городе может его найти, — улыбнулся Эндер. — Вопрос лишь в том, захочешь ли ты показать мне дорогу?

— Зачем тебе туда?

— Я задаю людям вопросы, чтобы узнать правдивые истории.

— В доме Ивановы никто не знает правдивых историй.

— Ложь меня тоже устраивает.

— Тогда пошли.

Мальчик двинулся по дорожке коротко остриженной травы. Маленькая девочка снова шепнула что-то ему на ухо. Он остановился и повернулся к следовавшему за ним Эндеру.

— Квара хочет знать, как тебя зовут.

— Эндрю Виггин.

— А она — Квара.

— А твое имя?

— Меня все называют Ольядо. Из-за глаз. — Он подхватил Квару на руки, посадил на плечи. — Но мое настоящее имя Лауро. Лауро Сулеймано Рибейра. — Он усмехнулся, потом повернулся к Эндеру спиной и пошел по дорожке.

Эндер двинулся следом. Рибейра. Конечно.

Джейн, которая, естественно, слышала все, шепнула ему на ухо:

— Лауро Сулеймано Рибейра — четвертый сын Новиньи. Потерял глаза в результате несчастного случая. Лазер. Ему двенадцать лет. Да, я обнаружила, чем семейство Рибейра отличается от остальных жителей города. Они с удовольствием нарушают приказ епископа и готовы показывать тебе дорогу.

«А я заметил еще кое-что, Джейн, — беззвучно ответил Эндер. — Этому мальчику было приятно обманывать меня и еще приятнее — показать мне, что я обманут. Очень надеюсь, что ты не станешь брать у него уроки».

Миро сидел на склоне холма. Тени деревьев надежно скрывали его от любого наблюдателя-горожанина, зато сам он прекрасно видел большую часть Милагра: собор и монастырь на самом высоком холме, обсерваторию, тоже на холме, чуть дальше к северу, а рядом с обсерваторией, в лощине, в нескольких шагах от ограды, дом, в котором он, Миро, живет.

— Миро, — прошептал Листоед, — ты дерево?

Точный перевод идиомы пеквенинос. Для медитации им необходима полная неподвижность. Это состояние они и называют «быть деревом».

— Скорее уж травинка, — отозвался Миро.

Листоед захихикал высоким девчоночьим голосом. Смех не был естественным для пеквенинос, они просто выучили звук как знак, еще одно слово на звездном. Свинксы не выражали удовольствия смехом, по крайней мере так казалось Миро.

— Собирается дождь? — спросил Миро. Для свинкса этот вопрос означал: ты беспокоишь меня по моему или по твоему делу?

— Сегодня в прерии опять шел огненный дождь.

— Да. У нас гость с другого мира.

— Это Голос?

Миро опять промолчал.

— Ты должен привести его к нам.

Миро не ответил.

— Я зарою свое лицо в землю для тебя, Миро, мои руки и ноги станут бревнами для твоего дома.

Миро ненавидел, когда они его о чем-то просили. Выглядело это так, как будто они считали его могучим и мудрым существом, чью милость надо вымаливать. Что ж, если им так кажется, он сам виноват. Он и Либо. Не надо было играть с ними в Господа Бога.

— Я обещал, не так ли, Листоед?

— Когда, когда, когда?

— Мне нужно время. Я должен решить, можем ли мы довериться этому человеку.

Листоед ошарашенно уставился на него. Миро начал объяснять, что людей много, не все они знают друг друга и многие из них не заслуживают доверия. Он не в первый раз повторял эти слова. Свинксы просто не могли ему поверить.

— Как только смогу.

Внезапно Листоед начал ерзать взад-вперед по траве, дергая бедрами из стороны в сторону, словно у него жестоко чесался зад. Либо предположил однажды, что это движение свинксов аналогично человеческому смеху.

— Поговори со мной вперемешку, — прошипел Листоед.

Его всегда забавляло, когда Миро, да и другие зенадорес, мешали слова звездного и португальского, и это несмотря на то, что его собственное племя пользовалось в обыденной жизни четырьмя языками.

Ну, если ему хочется португальского, он его получит.

— Вай комер фолас. Иди, ешь листья.

— Почему это смешно? — удивился Листоед.

— Потому что это твое имя. Иди — фолас.

Листоед вытащил из ноздри какую-то букашку и сдул ее.

— Не груби, — сказал он. И ушел.

Миро проследил за ним взглядом. С Листоедом всегда было так сложно. Миро предпочитал компанию свинкса по имени Человек. Конечно, Человек был умнее, и Миро приходилось все время быть настороже, но он хотя бы не проявлял открытой враждебности, как Листоед.

Когда свинкс скрылся из виду, Миро снова принялся смотреть на город. Кто-то шел по тропинке, ведущей к его дому. Двое. Тот, что впереди, очень высокий. А, это Ольядо с Кварой на плечах. Квара уже взрослая, пора бы… Миро беспокоился за нее. Она до сих пор не оправилась после смерти отца. На мгновение Миро ощутил горечь. А они-то с Элой надеялись, что смерть отца разрешит все их проблемы.

Он встал и попытался рассмотреть человека, шедшего за Ольядо. Не узнал. Не видел раньше. Голос. Уже! Он в городе не больше часа и уже отыскал их дом. Замечательно. «Не хватало мне только, чтобы мать узнала, что именно я вызвал его. Почему-то мне казалось, что Голос Тех, Кого Нет будет более скрытен и не отправится прямо домой к человеку, который пригласил его. Ну, я болван. Достаточно плохо то, что он приехал лет на двадцать раньше, чем я рассчитывал. Квим наверняка доложит епископу. Он-то точно, а может, и кто-нибудь еще. Теперь мне придется разбираться с матерью и со всем городом в придачу».

Миро вернулся в лес и быстро зашагал по тропинке, ведущей к воротам. Назад. В город.

На Лузитании нет ни одной строительной фирмы. Когда образуется новая семья, друзья и родственники молодых собираются и строят им дом. Дом семьи Рибейра являл собой воплощение истории семьи. Передняя, самая старая часть дома, осталась еще от первопоселенцев — пластиковые стены, фундамент из бетона. Семья росла, число комнат увеличивалось, и сейчас, казалось, пять маленьких одноэтажных домиков выстроились в ряд по лощине. Два последних — из красного кирпича и известки, с черепичными крышами, но никаких украшений, никаких попыток отклониться от стандарта. Семья построила то, в чем нуждалась, и не хотела ничего более.

Это не бедность, Эндер сразу понял: в обществе, где экономика находится полностью под контролем, бедных просто не может быть. Отсутствие всякой выдумки, стремления придать дому индивидуальность показывали презрение семьи к своему собственному жилищу. А следовательно, и презрение к себе самим. Да и в Ольядо и Кваре не было той радости, которую обычно испытывает человек, приближаясь к дому. Наоборот, они скорее напряглись, потеряли часть прежней легкости, словно дом обладал своим собственным гравитационным полем и его тяжесть наваливалась на них по мере приближения.

Ольядо и Квара зашли внутрь. Эндер остался у двери, ожидая, что кто-то выйдет и пригласит его. Ольядо распахнул дверь и вернулся в комнату, не сказав Эндеру ни слова. Эндер видел, как Квара уселась на диване в передней, прислонившись головой к стене. Да. На стенах — ничего. Только белая краска. И бледное лицо Квары сливается с белизной стены. Ее глаза неотрывно смотрели на Эндера, но это не мешало ей делать вид, что его здесь нет. И она уж точно не приглашала его войти.

Этот дом болен. И болен серьезно. Эндер пытался понять, что в характере Новиньи могло заставить ее жить в таком месте. Или он что-то упустил? Неужели смерть Пипо, давняя, дальняя смерть, настолько опустошила ее сердце?

— Твоя мама дома? — спросил Эндер.

Квара не ответила.

— О, — сказал он. — Прости, пожалуйста. Я думал, что ты маленькая девочка, но теперь-то вижу, что ты статуя.

Квара даже ухом не повела, будто не слышала. А он-то надеялся развеселить ее.

Чьи-то каблуки процокали по бетонному полу. Маленький мальчик вбежал в комнату, остановился на середине, резко повернулся к дверному проему, где стоял Эндер. Вряд ли он намного моложе Квары. Ему, наверное, шесть или семь. И лицо у него вполне живое, не то что у сестренки. Понимание и какой-то яростный голод.

— Твоя мама дома? — повторил Эндер.

Мальчик наклонился и аккуратно закатал штанину. К ноге был приклеен скотчем большой кухонный нож. Мальчик медленно отлепил скотч, поднял нож на уровень груди, сжал его обеими руками и на полной скорости полетел к Эндеру. Эндер успел заметить, что острие ножа нацелено ему прямо в пах. М-да, нельзя сказать, чтобы этот малыш был особенно вежлив с незнакомцами.

Через мгновение нож торчал из потолка, а мальчик оказался зажатым у Эндера под мышкой. Он отчаянно кричал и колотил в воздухе ногами. Эндеру пришлось прихватить его еще и левой рукой. Теперь мальчик висел на нем, совсем как связанный для клеймения теленок.

Эндер спокойно посмотрел на Квару.

— Если ты сейчас же не пойдешь и не приведешь того, кто в этом доме старший, я отнесу этого зверя домой и приготовлю из него ужин.

Квара минуточку подумала, потом встала и выбежала из передней.

Спустя какое-то время из комнаты вышла девушка со спутанными волосами, сонными глазами — она казалась очень усталой.

— Дескульпе, гор фавор, — заговорила она, — о менио нано се реста белесеу десде а морте до пай…

И вдруг словно проснулась.

— О Сеньор е о Фаланте Пел ос Муэртос! Вы Голос Тех, Кого Нет!

— Су, — отозвался Эндер. — Да.

— Нано акви, — начала она. — Ой, нет, вы говорите по-португальски? Ой, да, конечно, говорите, вы же ответили мне. Ох, пожалуйста, не здесь, не сейчас. Уходите.

— Хорошо, — кивнул Эндер. — Мне забрать мальчика или нож?

Он посмотрел на потолок. Она тоже.

— Ой, нет, извините, пожалуйста, мы его вчера весь день искали, мы знали, что он его украл, но не могли понять, куда засунул.

— Прилепил к ноге.

— Вчера его там не было. Мы всегда туда смотрим. Пожалуйста, отпустите его.

— Вы уверены, что я должен? Он, по-моему, точит зубы.

— Грего, — обратилась она к мальчику, — нельзя бросаться на людей с ножом.

Грего что-то проворчал.

— Понимаете, его отец умер.

— Они были так близки?

Девушка печально улыбнулась:

— Едва ли. Он всегда был вором, Грего, с тех пор как вырос достаточно, чтобы иметь возможность держать и идти одновременно. Но раньше никогда не пытался никому сделать больно. Спустите его на пол.

— Нет.

Она сощурила глаза и твердо посмотрела на него.

— Вы похищаете мальчика? И куда вы его понесете? Какой выкуп потребуете?

— Вы меня не поняли? Он напал на меня. Вы не предложили никаких гарантий, что он не сделает этого снова, и явно не примете никаких дисциплинарных мер, если я его сейчас отпущу.

Как он и рассчитывал, девушка разозлилась.

— Кто вы, по-вашему, такой? Это его дом, а не ваш!

— Кстати, — улыбнулся Эндер, — я совершил долгую прогулку от прассы до вашего дома. Ольядо шел довольно быстро. Я бы не прочь присесть.

Она кивнула в сторону стула. Грего извернулся и попытался вырваться из рук Эндера. Тот поднял мальчика и приблизил к нему лицо.

— Знаешь, Грего, если тебе удастся вырваться, ты рухнешь вниз головой на бетонный пол. Если бы здесь был ковер, ты, пожалуй, мог бы сохранить сознание. Но ковра нет. И, говоря откровенно, мне будет приятно услышать стук твоего лба о бетон.

— Он не понимает, что вы говорите, он не так хорошо владеет звездным, — сказала девушка.

Но Эндер знал, что Грего прекрасно понял его. Еще он заметил движение в углу комнаты. Ольядо вернулся и теперь стоял у двери, ведущей на кухню. За его спиной пристроилась Квара. Эндер весело улыбнулся им обоим и шагнул к стулу, на который указала девушка. Одновременно он отпустил руки и ноги Грего и подбросил мальчика в воздух. Несколько секунд тот болтался в воздухе, дрожа всем телом и заходясь криком. Эндер опустился на стул и поймал Грего, прижал к груди, зафиксировал руки и ноги. Грего таки умудрился двинуть Эндера пяткой по голени, но был босиком, а потому особого вреда не нанес. Через минуту мальчик снова оказался совершенно беспомощным.

— Очень приятно вытянуть ноги, — сказал Эндер. — Благодарю за гостеприимство. Меня зовут Эндрю Виггин. Я уже познакомился с Кварой и Ольядо и, как вы, наверное, заметили, успел подружиться с Грего.

Девушка вытерла руку о передник, словно хотела протянуть ее для пожатия. Потом передумала и не стала этого делать.

— Меня зовут Эла. Это сокращение от Эланоры.

— Очень приятно познакомиться. Я вижу, вы были заняты, готовили ужин?

— Да, я очень занята. Наверное, вам лучше зайти завтра.

— О, ничего, продолжайте работать. Я подожду.

В переднюю ввалился еще один мальчик, старше Ольядо, но младше Элы.

— Вы не слышали, что сказала моя сестра? Вас не хотят здесь видеть!

— Вы слишком добры ко мне, — отозвался Эндер. — Но я пришел, чтобы повидаться с вашей матерью, и останусь здесь, пока она не вернется.

Упоминание о матери заставило их замолчать.

— Полагаю, она на работе. Если бы она была дома, все эти волнующие события уже выкурили бы ее из укрытия.

Ольядо слегка улыбнулся, его старший брат еще больше нахмурился, а лицо Элы перекосилось, словно от боли.

— Почему вы хотите встретиться с ней? — спросила Эла.

— Вообще-то я хотел встретиться с вами со всеми. — Он улыбнулся старшему мальчику. — Ты, должно быть, Эстевано Рей Рибейра? Названный в честь Мученика Стефана, который видел Иисуса Христа сидящим по правую руку Господню.

— Что вы можете знать об этом, атеист!

— Насколько я помню, Святой Павел стоял рядом и держал одежды тех, кто побивал Стефана камнями. Очевидно, в то время он еще не был верующим. Более того, все считали его самым большим врагом Церкви. И все же потом он раскаялся, разве не так? Поэтому я предлагаю тебе считать меня не противником Господа и Церкви, а апостолом, которого еще не остановили на дороге в Дамаск. — Эндер улыбнулся.

Мальчик одарил его злобным взглядом:

— Вы не Святой Павел.

— Почему же нет? — удивился Эндер. — Я стану апостолом свинксов.

— Вы никогда не увидите их. Миро не позволит вам.

— Может быть, и позволю, — раздался голос из дверей.

Все повернулись и стали смотреть, как он входит в дом.

Миро был молод, ему еще не исполнилось двадцати. Но в выражении лица и походке жило нечто… Груз ответственности и еще боль, сделавшие его не по годам зрелым. Эндер видел, как остальные уступают ему дорогу. Нет, они не сторонились его, не отступали, не избегали его и точно не боялись. Скорее, ориентировались по нему, будто он был центром тяжести в комнате, а все прочие люди двигались и жили только благодаря его присутствию.

Миро вышел на середину комнаты и посмотрел на Эндера. Нет, на пленника Эндера.

— Отпустите его, — сказал Миро, и в голосе его был лед.

Эла прикоснулась к его руке:

— Грего пытался заколоть его, Миро.

А еще это значило: «Успокойся, все в порядке, Грего вне опасности, и этот человек — не враг».

Эндер слышал эти слова, Миро тоже.

— Грего, — начал Миро, — я ведь говорил тебе, что рано или поздно ты напорешься на человека, который тебя не испугается.

Услышав, что союзник превратился во врага, Грего заскулил:

— Он убивает меня, убивает меня!

Миро холодно посмотрел на Эндера. Может быть, Эла и доверяла Голосу, но Миро — нет, еще нет.

— Я делаю ему больно, — признался Эндер. Когда-то он узнал, что лучшим способом завоевать доверие является правда. — Каждый раз, когда он пытается вырваться на свободу, ему становится несколько неудобно. И он, между прочим, продолжает сопротивляться.

Эндер спокойно смотрел в глаза Миро, и тот понял даже то, что не было сказано, и не стал настаивать.

— Я не могу вытащить тебя, Грегорио.

— Ты позволишь ему продолжать? — спросил Эстевано.

Миро махнул рукой в его сторону и извиняющимся голосом объяснил Эндеру:

— Его все называют Квим. — Слово произносилось как «кинг» — «король» на звездном. — Сначала потому, что его второе имя Рей. Теперь из-за того, что он считает себя королем по божественному праву.

— Ублюдок, — бросил Квим и вышел из передней.

Все остальные стали устраиваться поудобнее. Миро решил принять незнакомца, по крайней мере на время, а потому остальные могли немного расслабиться. Ольядо уселся на пол, Квара вернулась на диван, Эла прислонилась к стене. Миро взял второй стул и уселся напротив Эндера.

— Почему вы пришли в этот дом? — спросил Миро. По тону его голоса Эндер понял, что парень, как и Эла, не сказал своим, что вызывал Голос. Значит, оба не знают, что другой ждал приезда. И оба ошарашены тем, что он прибыл так скоро.

— Чтобы встретиться с вашей матерью.

Облегчение, которое испытывал Миро, можно было даже пощупать, хотя на его поведении это не отразилось никак.

— Она на работе, — ответил он. — Работает допоздна. Пытается вывести сорт картофеля, который может прижиться здесь.

— Как амарант?

— Уже слышали об этом? — улыбнулся Миро. — Нет, это будет уже чересчур. Второго амаранта здешняя экология не перенесет. Но наше меню довольно скудно, и картошка будет приятной новинкой. Ну и, кроме того, из амаранта трудно гнать что-либо приличное. Шахтеры и фермеры уже слагают мифы о водке — королеве всех алкогольных напитков.

Улыбка Миро осветила дом, словно солнечный луч, проникший в пещеру через трещину в потолке. Эндер чувствовал, как спадает напряжение, Квара качала ногой, как обыкновенная девочка. На лице Ольядо появилось глупо-счастливое выражение, металлические глаза прищурились и стали не так заметны. Эла улыбнулась намного веселее, чем следовало из-за простенькой шутки Миро. Даже Грего расслабился и перестал трепыхаться.

Но внезапный прилив тепла в паху подсказал Эндеру, что Грего не собирается признавать себя побежденным. Когда-то Эндера обучили не реагировать рефлекторно на действия противника, а подумать сначала, в нужную ли сторону направлен рефлекс. Поэтому поток мочи, извергаемый Грего, не заставил его даже глазом моргнуть. Он-то знал, чего ожидает мальчик — разъяренного рева, отвращения, того, что Эндер стряхнет его с себя, и Грего освободится и тем самым победит. «Обойдешься, малыш, без триумфа».

Эла, видимо, умела читать по лицу младшего брата. Ее глаза расширились от изумления, потом она шагнула к мальчику.

— Грегорио, ты невозможный маленький…

Но Эндер подмигнул ей и улыбнулся. Она окаменела.

— Грего преподнес мне маленький подарок. Это единственное, что он может дать, он сделал это сам, а потому подарок особенно дорог. Он мне так понравился, что я, пожалуй, никогда не отпущу от себя вашего мальчика.

Грего взревел и рванулся в отчаянной попытке освободиться.

— Почему вы делаете это? — спросила Эла.

— Он ждет, что Грего начнет вести себя как человек, — объяснил Миро. — Этого еще никто не делал, а стоило бы попробовать.

— Я пыталась, — сказала Эла.

Со своего места на полу отозвался Ольядо:

— Если бы не Эла, мы все уже стали бы дикарями.

Из соседней комнаты Квим рявкнул:

— Не рассказывайте этому ублюдку о нашей семье!

Эндер серьезно кивнул, словно Квим сказал что-то замечательно умное. Миро фыркнул, Эла закатила глаза, улыбнулась и села на диван рядом с Кварой.

— Мы не очень счастливая семья, — произнес Миро.

— Понимаю, — кивнул Эндер. — Знаю. У вас совсем недавно умер отец. Мне жаль.

Миро сардонически усмехнулся. Ответил Ольядо:

— Вы хотите сказать: как жаль, что ваш отец не умер раньше?

Эла и Миро явно были согласны с этим заявлением. Но Квим снова крикнул:

— Не рассказывайте ему!

— Он причинял вам боль? — спокойно спросил Эндер, сидевший совершенно неподвижно, хотя моча Грего успела стать холодной и липкой.

— Он не бил нас, если вы это имеете в виду, — ответила Эла.

Миро решил, что это уже слишком.

— Квим прав. Это наше личное дело.

— Нет, — возразила Эла. — И его тоже.

— Как так?

— Я позвала его рассказать о смерти отца.

— О смерти отца! — воскликнул Ольядо. — Чупа педрас! Отец умер только три недели назад!

— Я был уже в пути, я собирался Говорить о другой смерти, но кто-то вызвал Голос для вашего отца, так что я буду Говорить и о нем.

— Против него, — поправила Эла.

— Для него, — сказал Эндер.

— Я вызвала вас, чтобы вы рассказали правду, — в голосе Элы была горечь, — а правда против него.

Молчание повисло в комнате, придавило всех, не давало шевелиться, пока в переднюю медленно не вошел Квим. Он смотрел только на Элу.

— Ты вызвала его, — тихо проговорил он. — Ты.

— Чтобы все узнали правду, — ответила она. Обвинение попало в цель. Ему не надо было говорить вслух, что она предала свою семью и свою Церковь, когда привела сюда этого неверного, чтобы тот раскрыл перед всеми то, что так долго оставалось тайной. — Весь Милагр так добр, от них просто несет пониманием, — продолжала Эла. — Наши учителя не обращают внимания на такие мелочи, как воровство Грего или молчание Квары. Пусть девочка ни разу не раскрыла в школе рта! Все притворяются, что мы обыкновенные дети, внуки ос Венерадос, такие замечательные, такие талантливые, зенадор, обе городские биолоджистас! Такой престиж! И когда отец напивается и бесится от злости и бьет маму так, что она потом не может ходить, они просто отворачиваются.

— Заткнись! — крикнул Квим.

— Эла, — прошептал Миро.

— И ты, Миро. Отец кричит на тебя, говорит ужасные слова, и ты бежишь из дому, бежишь, спотыкаясь, потому что ничего не видишь, у тебя темно в глазах…

— Ты не должна говорить! Не имеешь права! — закричал Квим.

Ольядо медленно поднялся и обвел всех немигающим взглядом.

— Почему вы все еще хотите это скрыть? — тихо спросил он.

— Тебе-то что? — вспылил Квим. — Он никогда не трогал тебя. Ты просто отключал глаза и сидел с наушниками, слушая своего Баха или что там у тебя…

— Отключал глаза? — переспросил Ольядо. — Я никогда не отключал глаза.

Он развернулся и подошел к терминалу, стоявшему в дальнем углу, быстрым движением включил компьютер, потом вытащил один из кабелей и воткнул разъем в правый глаз. Обычное компьютерное подсоединение, вызвавшее из глубины памяти Эндера жуткую картину: глаз Великана, разорванный, кровоточащий, а Эндер ввинчивается вглубь все быстрее и быстрее и наконец проникает в мозг, а Великан валится на спину, умирает. На мгновение Эндер окаменел, затем заставил себя вспомнить, что всего этого не было на самом деле, что сцена смерти взята из компьютерной игры, которой он увлекался в Боевой школе. Три тысячи лет назад, но для него всего двадцать, недостаточный срок, чтобы память потускнела. Этот кошмар, этот сон, эту память жукеры превратили в «дорожный знак», и тот привел его к месту, где лежал кокон Королевы Улья.

Голос Джейн вернул его к действительности. Жемчужина прошептала на ухо:

— Если ты не против, пока эта штука у него в глазу, я скопирую все, что там есть.

А затем в воздухе над терминалом что-то зашевелилось. Не голограмма. Съемка велась одной камерой. Эта самая комната, вид с той точки на полу, где только что сидел Ольядо, — наверное, его любимое место. Посередине комнаты стоит огромный могучий мужчина, он размахивает руками, кричит, лицо искажено яростью. А Миро не двигается, голова склонена, и никаких признаков злобы. Звука нет. Только изображение.

— Разве вы забыли? — прошептал Ольядо. — Разве вы забыли, на что это было похоже?

Там, над терминалом, Миро повернулся и ушел. Маркано двигался за ним до двери, продолжая кричать, потом вернулся в комнату и остановился, задыхаясь, как после погони. Грего подбежал к отцу, обхватил его ногу, что-то крикнул в дверь. По лицу его было видно, что он повторяет ругательства. Маркано отцепил сына от штанины и с решительным видом направился в заднюю комнату.

— Звука нет, — сказал Ольядо. — Но вы ведь слышите, правда?

Эндер почувствовал, как дрожит Грего.

— Вот сейчас удар, шум — она падает на пол, вы слышите, вы чувствуете, как ее тело ударяется о бетон?

— Заткнись, Ольядо, — прохрипел Миро.

Терминал погас.

— Я не могу поверить, что ты сохранил это, — прошептала Эла.

Квим плакал и даже не пытался это скрыть.

— Я убил его, — повторял он. — Я убил его, я убил его, я убил его, это я…

— О чем ты говоришь? — выдохнул Миро. — Он был болен, это генетическое!

— Я молился, чтобы он умер! — выкрикнул Квим. Его лицо скривилось от боли, слезы и пена смешивались в уголках губ. — Я молился Деве Марии, Иисусу, просил Дедушку и Бабушку, говорил, что готов пойти в ад, если только он умрет. И теперь я отправлюсь в ад, и не жалею! Прости меня, Господи, но я рад! — Все еще рыдая, он вылетел из передней. Где-то хлопнула дверь.

— М-да, еще одно вполне достоверное чудо на боевом счету ос Венерадос, — заметил Миро. — Святость обеспечена. Вернее, канонизация.

— Теперь ты заткнись, — оборвал его Ольядо.

— А Квим все время повторял нам, что Христу угодно, чтобы мы прощали старого пердуна.

Грего теперь трясло так, что Эндер забеспокоился. Он понял вдруг, что мальчик шепотом повторяет одно слово. Эла тоже заметила, что мальчику плохо, подошла, опустилась на колени рядом с ним.

— Он плачет. Я никогда не видела, чтобы он так плакал.

— Папа, папа, папа, — шептал Грего. Это была уже не дрожь. Скорее, конвульсии.

— Он боится отца? — спросил Ольядо. На лице его было написано искреннее беспокойство. К радости Эндера, все остальные тоже тревожились за Грего. Значит, в этой семье жила и любовь, а не только солидарность подданных одного тирана.

— Папы больше нет, — нежно сказал Миро. — Тебе больше не надо бояться.

Эндер покачал головой:

— Миро, разве ты не видел запись Ольядо? Маленькие мальчики не судят своих отцов, они любят их. Грего изо всех сил пытался стать таким же, как Маркос Рибейра. Все вы, наверное, радовались его смерти, но для Грего уход отца стал концом мира.

До сих пор никто из них не задумывался об этом, и даже теперь идея казалась отталкивающей. Эндер видел, как они сражаются с ней. Но они знали, это правда. Теперь, когда Эндер сказал ее, все стало таким очевидным…

— Даос нос пердоа, — пробормотала Эла. — Господи, прости нас.

— Все, что мы говорили, — прошептал Миро.

Эла протянула руку к Грего, тот отвернулся и сделал именно то, чего ждал от него Эндер, к чему готовился с самого начала. Грего обвил руками шею Голоса Тех, Кого Нет и горько заплакал.

Остальные беспомощно смотрели, как он плачет. Эндер поднял голову:

— Как мог он показать вам свое горе? Он думал, вы ненавидите его.

— Мы никогда не ненавидели Грего, — сказал Ольядо.

— Мне следовало догадаться, — кивнул Миро. — Я знал, ему приходится хуже, чем всем нам, но представить себе не мог, что…

— Не обвиняй себя, — улыбнулся Эндер. — Такие вещи всегда первыми замечают посторонние.

Он услышал шепот Джейн:

— Ты никогда не перестанешь удивлять меня, Эндер. Ты так легко превращаешь людей в плазму.

Эндер не мог ответить ей сейчас, да она бы ему все равно не поверила. Он ничего не планировал, он импровизировал.

Как он мог предвидеть, что Ольядо сохранит запись ссоры Маркано и Миро? С Грего — тут он попал, но его вел инстинкт, ощущение, что Грего отчаянно нуждается в ком-то, кто станет для него авторитетом, заменит отца. И, поскольку Маркано был жесток, мальчик только жестокость мог принять за доказательство любви и силы. Теперь его слезы намочили воротник рубашки Эндера и были такими же горячими, как моча, пять минут назад испортившая брюки.

Да, он угадал, как поступит Грего, а вот Квара застала его врасплох. Пока другие смотрели, как Грего плачет, она поднялась с дивана и подошла к Эндеру. Ее глаза сузились от злости.

— Ты воняешь, — твердо сказала она. И ушла куда-то в глубь дома.

Миро с трудом подавил смех, Эла улыбнулась. Эндер поднял брови, как бы говоря: «Что-то выигрываешь, что-то проигрываешь».

Ольядо, казалось, услышал эти невысказанные слова. Из кресла, от терминала, мальчик с металлическими глазами мягко бросил:

— Вы опять победили. Она за эти месяцы никому, кроме членов семьи, слова не сказала. Не говорила с чужими.

«Но я теперь не чужой вам, — подумал Эндер. — Разве ты не заметил? Я теперь член семьи, нравится это вам или нет, хочу я этого или нет».

А потом плач Грего затих. Мальчик заснул, и Эндер отнес его в постель. А Квара уже спала в своей кровати на другом конце комнаты. Эла помогла Эндеру снять с Грего промокшие штаны и надеть пижаму. Ее движения, нежные и умелые, не разбудили мальчика.

Когда они вернулись в переднюю, Миро окинул Эндера критическим взором.

— Ну что ж, Голос, у вас есть выбор. Мои штаны для вас слегка малы и наверняка будут жать в паху, а отцовские слетят.

Эндер потратил минуту на то, чтобы сообразить. Моча Грего уже высохла.

— Не беспокойтесь, — ответил он. — Я переоденусь, когда приду домой.

— Мать вернется не раньше чем через час. Вы же пришли поговорить с ней, не так ли? К тому времени ваши штаны уже высохнут.

— Тогда твои. Рискну своим пахом.

Новинья закончила работу уже час назад, но не спешила покидать Биостанцию. Клонированные кусты картофеля мирно плавали в питательном растворе. Остается только наблюдать и записывать. Время покажет, какой из сортов даст наиболее устойчивую культуру и самые питательные корни.

«Если мне нечего делать, почему я не иду домой?» Она не могла найти ответа на этот вопрос. Дети нуждаются в ней, в этом нет сомнений. Немного добра делает она им, когда уходит в восемь утра и, возвращаясь, застает малышей уже спящими. И все же, твердо зная, что нужно немедленно идти домой, она продолжала сидеть в лаборатории, ничего не видя перед собой, ни о чем не думая, отсутствуя.

Новинья заставила себя подумать о доме и удивилась, что не испытывает радости. «В конце концов, — напомнила она себе, — Маркано мертв. Уже три недели. Нельзя сказать, чтобы это случилось слишком рано. Он делал то, для чего был нужен мне, я дала ему в ответ то, что он хотел, но цепь, связывавшая нас, разорвалась за четыре года до того, как Маркано сгнил окончательно. И все это время — ни мгновения любви, но я никогда не позволяла себе даже мысли о том, чтобы оставить его. Развод, конечно, невозможен, но разъехаться мы могли. Чтобы он перестал бить меня». До сих пор плохо двигалось и болело бедро, с того раза, последнего раза, как он швырнул ее на бетонный пол. «Какой прекрасный подарок на память, какой сувенир ты оставил мне, Кано, мой муж».

Ноющая боль в бедре проснулась просто от воспоминания. Новинья удовлетворенно кивнула, «Это именно то, чего я заслуживаю. Будет жаль, когда заживет».

Она встала и пошла, не хромая, хотя боль была достаточно сильной, чтобы заставить любого нормального человека поберечь ногу. «Я не стану давать себе поблажки. Ни в чем. Это именно то, чего я заслуживаю».

Она вышла из лаборатории и закрыла за собой дверь. Компьютер тотчас погасил все огни, кроме тех, что горели над различными культурами растений, даже ночью побуждая их к фотосинтезу. Она любила свои растения, своих маленьких зверюшек. Очень сильно. Даже сама удивлялась. «Растите, — просила она их день и ночь, — растите, плодитесь и размножайтесь». Она оплакивала неудачников и уничтожала, только если была твердо уверена, что у них нет будущего. И теперь, уходя от Станции, она все еще слышала музыку, слышала, как их невероятно сложные клетки делятся и удваиваются, и растут, и образуют еще более сложные соединения. Она шла из света во тьму, из жизни в смерть, и душевная боль росла в полной гармонии с телесной.

С вершины холма, уже на подходе к дому, она увидела пятна света, падавшие от освещенных окон на склон внизу. В комнате Квары и Грего темно. Ей не нужно сегодня сталкиваться еще и с этой виной — с молчанием Квары, жестокими шалостями Грего. Но все же огней слишком много — в ее спальне, и в передней… Что-то странное, что-то неожиданное творилось сегодня в доме, а она не любила неожиданностей.

Ольядо сидел в гостиной, как обычно, в наушниках, но из его правого глаза торчал разъем. Очевидно, просматривает воспоминания из старых запасов или, наоборот, сливает в память компьютера что-то ненужное. И, как много раз в прошлом, Новинье захотелось списать в файл свою визуальную память, стереть ее, а на образовавшееся место записать что-нибудь приятное. Тело Пипо на холме — вот что она стерла бы с радостью, и вставила бы несколько воспоминаний о счастливых золотых днях, что они провели втроем на Станции Зенадорес. И тело Либо, завернутое в простыню, куски любимой плоти, держащиеся только на тонких полосках кожи. Вместо этого — прикосновение его губ, его нежные руки… Но все хорошие воспоминания ушли, они погребены под толстым слоем боли. «Я их украла, все эти счастливые дни, а потому их забрали у меня и заменили тем, что я заслужила».

Ольядо повернулся к ней — разъем в правом глазу. Ее передернуло от боли и стыда. «Прости меня, — беззвучно сказала она. — Если бы у тебя была другая мать, ты не потерял бы глаза. Ты был рожден, чтобы стать лучшим, самым здоровым, самым цельным из всех моих детей, Лауро, но, конечно, разве может что-либо вышедшее из моего лона благоденствовать долго?»

Она не произнесла этого вслух. И Ольядо ничего не сказал ей. Новинья направилась в свою комнату узнать, почему там горит свет.

— Мама, — окликнул ее Ольядо.

Он стащил наушники и уже вытаскивал из глаза разъем. — Да.

— У нас гость. Голос.

Новинья почувствовала, как внутри у нее все холодеет. «Не сегодня!» — закричала она, не разжимая губ. Но она знала, что не захочет видеть его ни завтра, ни послезавтра, ни вообще когда-нибудь.

— Его брюки уже высохли. Сейчас он в твоей комнате — переодевается. Надеюсь, ты не возражаешь.

Из кухни вынырнула Эла.

— А, ты уже дома, — улыбнулась она. — Я приготовила кофе и для тебя.

— Я подожду снаружи, пока он не уйдет.

Эла и Ольядо переглянулись. Новинья поняла: они воспринимали ее как проблему, которую надо срочно решить. Очевидно, они уже готовы подписаться под тем, что собирается здесь делать Голос. «Ну что ж, я — проблема, но не вам, детки, ее решать».

— Мама, — начал Ольядо. — Он вовсе не такой, как говорил епископ. Он хороший. Добрый.

Новинья ответила ему самым саркастическим тоном, на какой только была способна:

— С каких пор ты стал разбираться в добре и зле?

Ольядо и Эла снова переглянулись. Она знала, о чем дети сейчас думают. «Как нам объяснить ей, что она ошибается? Как переубедить ее?» — «Никак, детки, никак. Меня невозможно переубедить. Либо натыкался на этот ответ каждый день своей жизни. Он не узнал от меня тайны. Не моя вина, что он мертв».

Но одно им удалось: они отвлекли ее от уже принятого решения. Вместо того чтобы выйти за дверь, она проскользнула в кухню мимо Элы, не прикоснувшись к ней. На столе четким кругом стояли миниатюрные кофейные чашки. В самом центре пыхтел и дымился кофейник. Новинья села, положила руки на стол. «Итак, Голос здесь и первым делом пришел ко мне. Ну а куда еще он должен был пойти? Это моя вина, что он здесь, разве не так? Еще один человек, чью жизнь я разбила. Как жизни моих детей, Маркано, Либо, Пипо, мою собственную».

Сильная, но на удивление гладкая мужская рука протянулась из-за ее плеча, взяла кофейник, и из тонкого носика в белоснежную чашку полилась струя черного дымящегося кофе.

— Поссо дерамар? — спросил он.

Что за глупый вопрос, он ведь уже наливает! Но голос говорящего был мягок, и в его португальском чувствовался легкий кастильский акцент. Испанец?

— Дескульпа-ме, — прошептала она. — Простите меня. Троухе о сеньор тантос квилометрос…

— Мы измеряем дальность полета не в километрах, Дона Иванова. Мы измеряем его в годах.

Слова звучали обвинением, но голос говорил о мире, о прощении, даже об утешении. «Этот голос может соблазнить меня. Этот голос — лжец».

— Если б я могла отменить ваш полет и вернуть вам двадцать два года жизни, я бы сделала это. Я зря отправила вызов, это было ошибкой. Простите меня. — Она говорила без всякого выражения. Вся ее жизнь состояла из лжи, а потому даже это извинение казалось неискренним.

— Я еще не ощутил течения времени, — отозвался Голос. Он стоял за ее спиной, и она не могла видеть его лица. — Для меня прошло чуть больше недели с тех пор, как я покинул свою сестру. Она — все, что осталось от моей семьи. Тогда ее дочь еще не родилась, а сейчас она, наверное, уже закончила колледж, вышла замуж, имеет своих детей. Я никогда не узнаю ее. Но я встретил и узнал ваших детей, Дона Иванова.

Она выпила чашку одним глотком — горячий кофе обжег язык и горло, волна огня прокатилась вдоль спины.

— Вы думаете, что успели узнать их всего за несколько часов?

— Я знаю их лучше, чем вы, Дона Иванова.

Новинья услышала, как в дверях ахнула Эла. Какая дерзость! И пусть даже его слова трижды правда, посторонний не имеет права так говорить. Она повернулась, чтобы взглянуть на него, но его уже не было в кухне. Только Эла стояла в дверях с расширенными от удивления глазами.

— Вернитесь! — крикнула Новинья. — Вы не имеете права говорить мне такое, а потом уходить!

Но он не ответил. Она услышала тихий смех, идущий из глубины дома, и пошла на звук. Она прошла через анфиладу комнат до самого конца, в свою спальню. На ее, Новиньи, кровати сидел Миро, а Голос стоял около двери и смеялся вместе с ним. Миро увидел мать, и улыбка сползла с его лица. На мгновение ей стало нехорошо. Уже несколько лет она не видела, как он улыбается, успела забыть, каким красивым делает его лицо улыбка. Он становится похожим на отца. А ее появление стерло это сходство.

— Мы пришли сюда поговорить, потому что Квим очень сердился, — объяснил Миро. — Эла застелила кровать.

— Не думаю, чтобы Голос волновало, застелена кровать или нет, — холодно отрезала Новинья. — Не так ли, Голос?

— Порядок и беспорядок, — ответил Голос, — каждый из них по-своему прекрасен.

Он все еще стоял к ней спиной, и она радовалась этому: не нужно будет смотреть ему в глаза, когда она скажет то, что должна сказать.

— Я повторяю вам, Голос, вы прилетели сюда совершенно зря, — начала она. — Можете ненавидеть меня за это, если хотите, но здесь нет смерти, о которой стоит Говорить. Я была глупой девчонкой. По своей наивности я полагала, что на мой зов отзовется автор «Королевы Улья» и «Гегемона». Я потеряла человека, который заменил мне отца, и жаждала утешения. Покоя.

Теперь он смотрел на нее. Молодой, наверняка моложе ее. А глаза просто соблазняют пониманием. «Пергиозо, — подумала она. — Он опасен. Он красив. Я могу утонуть в этом понимании».

— Дона Иванова, вы читали «Королеву Улья» и «Гегемона». Как вы могли подумать, что их автор может принести утешение или покой?

А ответил ему Миро. Молчаливый тугодум Миро ринулся в дискуссию с энергией, которой она не замечала в нем с тех пор, как он вырос.

— Я читал. Голос Тех, Кого Нет написал книгу, исполненную понимания и сочувствия.

Голос грустно улыбнулся:.

— Но ведь книга была обращена не к жукерам? Он писал для людей, которые праздновали уничтожение жукеров как великую победу. Он писал жестоко, чтобы превратить гордость в сожаление, радость — в скорбь. И теперь люди начисто забыли, что когда-то ненавидели жукеров, что когда-то прославляли имя, которое сейчас даже неловко произносить…

— Я могу произнести все, — сказала Иванова. — Его звали Эндер. И он уничтожал все, к чему прикасался.

«Как и я, совсем как я». Этого она не произнесла вслух.

— Неужели? А что вы знаете о нем? — Его голос шипел, как зазубренная коса. — Откуда вы знаете, что не было существа, к которому он относился с добром? Кого-то, кто любил его и был счастлив его любовью? Уничтожал все, к чему прикасался. Ложь. Этого нельзя сказать ни об одном человеке. Ни об одном. Это ложь.

— Это ваша доктрина, ваше кредо, Голос? Тогда вы плохо знаете людей. — Она стояла на своем, но этот приступ ярости напугал ее. Новинья думала, что его спокойная мягкость так же непробиваема, как у исповедника.

И тут же его лицо разгладилось.

— Вы можете не беспокоиться. Ваш вызов отправил меня в путь, но, пока я летел, и другие попросили о Голосе.

— О? — Кто же еще в этом благословенном городе настолько хорошо знаком с «Королевой Улья» и «Гегемоном» или настолько равнодушен к угрозам епископа Перегрино, чтобы осмелиться позвать… — Если это так, зачем вы пришли в мой дом?

— Потому что меня пригласили Говорить о Маркосе Марии Рибейре, вашем муже.

Поразительно.

— Нет! Да кто же захочет думать о нем, вспоминать? Он умер.

Голос не ответил. Вместо него отозвался Миро.

— Грего, например. Голос показал нам то, о чем мы должны были догадаться сами. Мальчик оплакивал отца и думал, что мы все ненавидим их обоих…

— Дешевая психология, — фыркнула она. — У нас есть свой психотерапевт, и он тоже немного понимает.

Из-за спины послышался голос Элы.

— Я вызвала его, чтобы он Говорил об отце, мама. Я думала, пройдут десятилетия, пока он доберется сюда, но теперь рада, что он пришел сейчас, когда может сделать столько добра.

— Да что он может?!

— Уже сделал. Мама, Грего уснул, обнимая его, а Квара заговорила с ним.

— Если быть точным, — вставил Миро, — она сказала ему, что он воняет.

— Что, естественно, было чистой правдой, — ответила Эла. — Потому что Грегорио описал его с головы до ног.

При этих словах Миро и Эла дружно расхохотались, и Голос присоединился к ним. Это задело Новинью больше, чем что-либо другое. Хорошее настроение не было частым гостем в этом доме — с тех самых пор, как Маркано привел ее сюда через год после смерти Пипо. Против воли Новинья вспомнила на мгновение, как счастлива была, когда Миро появился на свет, когда на следующий год родилась Эла. Первые несколько лет их жизни… Непрекращающаяся болтовня Миро, Эла топает по всему дому следом за ним… Они играли вместе, возились в траве недалеко от ограды. Новинья была счастлива со своими детьми, и это счастье отравляло мысли Маркано, заставляло ненавидеть Элу и Миро — он-то знал, что они не его дети. Когда на свет появился Квим, воздух в доме уже пропах неприязнью, мальчик так и не научился по-настоящему смеяться, только когда родителей не было рядом… Миро и Эла смеются вместе, словно поднялся тяжелый черный занавес. Снова наступил день, а Новинья уже забыла, что существует иное время суток, кроме ночи.

Как осмелился этот чужак вломиться в ее дом и распахивать шторы, которые повесила она сама!

— Я этого не потерплю, — сказала она. — У вас нет никакого права рыться в жизни моего мужа.

Он удивленно поднял бровь. Она хорошо помнила Звездный Кодекс, а потому точно знала, что у него есть не только право, но и полная поддержка закона.

— Маркано был жалким и несчастным человеком, — настаивала она. — Если вы расскажете правду о нем, это не принесет людям ничего, кроме боли.

— Вы совершенно правы, когда говорите, что правда о нем не принесет ничего, кроме боли, но это вовсе не потому, что он был жалким человеком, — ответил Голос. — Если я расскажу то, что все уже знают: что он ненавидел своих детей, бил жену, пил и буянил во всех барах города, пока полиция не доставляла его домой, — я не причиню боли, не правда ли? Наоборот, я дам людям удовлетворение, ибо все уверятся, что с самого начала судили о нем правильно. Он был ничтожеством, а потому они имели право обращаться с ним как с ничтожеством.

— Вы думаете, не был?

— В мире нет ничтожеств, нужно лишь понимание. Нет человека, чья жизнь оказалась бы пустой. Даже самые злые и жестокие мужчины и женщины совершали и добрые поступки, хотя бы в малой степени искупающие их грехи. Если вы узнаете их сердца, то поймете это.

— Если вы искренни, значит, вы моложе, чем выглядите, — ответила Новинья.

— Неужели? — удивился Голос. — Меньше двух недель назад я получил ваше приглашение и очень внимательно изучал вас. Даже если вы уже забыли, я-то помню: молодой девушкой вы были прекрасны, милы, добры. Вы и раньше были одиноки, но Пипо и Либо — они обожали вас и находили достойной любви.

— Пипо тогда уже умер.

— Но он любил вас.

— Вы ничего не знаете, Голос! Вы находились в двадцати двух световых годах отсюда! И, кроме того, я не себя называла ничтожеством, я говорила о Маркано!

— Но вы же не верите в это, Новинья. Потому что знаете об одном добром и благородном поступке, оправдывающем жизнь этого несчастного человека.

Новинья не понимала, откуда взялся этот панический ужас, она знала только, что должна заставить его замолчать, прежде чем он назовет… Хотя какое доброе дело мог совершить Кано?

— Как смеете вы называть меня Новиньей! — крикнула она. — Уже четыре года никто не зовет меня так!

В ответ он поднял руку и кончиками пальцев провел по ее щеке. Столько робости было в этом жесте, будто он был подростком. Он напомнил ей Либо, и этого она уже не могла вынести, схватила его руку, отвела и рванулась мимо него в комнату.

— Убирайтесь! — выплюнула она. — И ты тоже, Миро!

Сын быстро поднялся с кровати и отступил к двери. По его лицу было видно, что несмотря на все то, что он уже видел в этом доме, ее ярость все еще заставала его врасплох.

— Вы ничего от меня не получите! — рявкнула она Голосу.

— Я пришел не для того, чтобы забирать у вас, — спокойно ответил он.

— И от вас мне тоже ничего не надо! Совсем! Вы для меня ничто! Слышите? Это вы — ничтожество! Ликсо, руина, эстраго — вай фора Д’акви, нано тенс дирейто естар ем минья каса! У вас нет права находиться в моем доме!

— Нано эрес эстраго, — прошептал он, — эрес соло фекундо, е ву плантар жардин ай.

А затем, прежде чем она успела ответить, закрыл дверь и ушел.

По правде говоря, ей нечего было бы ответить ему. Его слова полностью ошарашили ее. Она назвала его эстраго, но отвечал он так, будто это о себе она говорила как о пустыне. И она говорила с ним грубо, используя оскорбительно фамильярное tu — «ты» вместо «о сеньор» или более свободного «воче». Так можно разговаривать с ребенком или с собакой. Но когда он ответил ей в той же интонации, с той же фамильярностью — это было совсем другое. «Ты не пустыня, ты плодородная земля, и я посажу в тебе сад». Так мог обратиться поэт к своей возлюбленной или даже муж к жене. «Ты» стало нежным, любовным, а не дерзким. «Как смел он, — прошептала она про себя, касаясь щеки там, где прошла его рука. — Он очень жесток, я не знала, что Голос может быть таким. Епископ Перегрино совершенно прав. Он опасен — неверный, Антихрист, он вошел запросто в те места моего сердца, которые я оберегала как святыню, куда не пускала никого, никогда. Он наступил на те жалкие побеги, что еще росли на этой каменистой почве. Как жаль, что я не умерла до того, как повстречалась с ним, он уничтожит меня, он наверняка покончит со мной до того, как завершит свой поиск».

Потом она услышала, что кто-то плачет. Квара. Конечно, все эти крики разбудили девочку, она всегда очень чутко спала. Новинья уже хотела открыть дверь, выйти и успокоить, утешить ее, но тут поняла, что плач умолк. Мягкий мужской голос напевал какую-то песенку. Язык незнакомый. «Немецкий, — подумала Новинья, — или один из диалектов северного». Что бы слова ни значили, она их не понимала, но знала, кто поет, и чувствовала, что Квара уже успокоилась.

Новинья не помнила такого страха, да, с тех пор, как узнала, что Миро собирается стать зенадором, пойти по стопам человека, которого убили свинксы. «Этот человек распутывает сети моей семьи, пытается снова связать нас воедино, но по дороге он раскроет мои секреты. Если он узнает, как умер Пипо, и скажет правду, Миро узнает то, что убьет его. Я больше не собираюсь приносить жертвы свинксам. Они слишком жестокие боги, чтобы я могла поклоняться им».

Потом, лежа в постели за закрытой дверью, пытаясь уснуть, она услышала, как в передней смеются Квим и Ольядо вместе с Миро и Элой. Она представила их в освещенной весельем комнате. Новинья погружалась в сон, и во сне не Голос сидел с ее детьми и учил их смеяться, а Либо, снова живой, и все знали, что он ее муж, человек, чьей женой она стала в сердце своем, хоть и отказалась венчаться с ним в Церкви. Даже во сне эта радость была слишком велика, и подушка очень быстро намокла.

Эндер добрался до своего жилища только глубокой ночью и почти до утра пытался понять, что же все-таки произошло в доме семьи Рибейра, особенно после того, как пришла Новинья.

Несмотря на ночное бдение, Эндер проснулся рано. Голова его была полна вопросами, на которые следовало отыскать ответ. С ним всегда происходило такое, когда он готовился Говорить о чьей-то смерти. Он не мог ни на мгновение освободиться от того, каким этот мертвый мужчина видел себя сам, от жизни, которую собиралась прожить эта погибшая женщина. В этот раз были и другие причины для беспокойства. Его волновала также и судьба живых.

— Конечно, ты влез в это по самые уши, — фыркнула Джейн, когда он попытался объяснить ей свое настроение. — Ты влюбился в Новинью еще до того, как мы покинули Трондхейм.

— Возможно, мне и нравилась девушка, но женщина зла и эгоистична. Посмотри, во что превратились ее дети.

— И это Голос Тех, Кого Нет? Теперь ты тоже судишь людей по тому, кем они кажутся?

— Возможно, я влюбился в Грего.

— Ты всегда проникался теплыми чувствами к тем, кто писал на тебя.

— А Квара? Все они, даже Миро, мне понравились.

— И они любят тебя, Эндер.

Он рассмеялся:

— Людям всегда кажется, что они любят меня, пока я не начинаю Говорить. Новинья более чувствительна, чем другие, и она возненавидела меня раньше, чем я сказал правду.

— В отношении себя ты так же слеп, как и все остальные, Голос, — сказала Джейн. — Обещай, что позволишь мне Говорить о твоей смерти. У меня накопилось много материала.

— Держи его при себе, — ответил Эндер. — Ты разбираешься в людях еще хуже, чем я.

И он принялся составлять список вопросов.

1. Почему Новинья вообще вышла замуж за Маркано?

2. Почему Маркано ненавидел своих детей?

3. Почему Новинья ненавидит себя?

4. Почему Миро вызвал меня Говорить о смерти Либо?

5. Почему Эла вызвала меня Говорить о смерти отца?

6. Почему Новинья изменила мнение и отменила вызов?

7. Что было непосредственной причиной смерти Маркано?

На седьмом вопросе он остановился. Найти ответ будет легко, проблема-то техническая. Значит, с него он и начнет.

Доктора, делавшего вскрытие, в городе звали Навьо, что в переводе с португальского означало «корабль».

— Это не из-за размеров, — улыбаясь, объяснял он. — И не потому, что я приличный пловец. Мое полное имя — Энрике о Навигадор Каронада. И, будьте уверены, я очень рад, что они прозвали меня сокращением от «навигатора», а не от «маленькой пушки». Вы представляете, сколько неприличных шуток мне пришлось бы выслушивать?

Его добродушие вовсе не обмануло Эндера. Навьо был добрым католиком и уважал епископа не меньше, чем остальные жители города. Он явно не собирался делиться информацией с Эндером, что, пожалуй, даже поднимало его настроение.

— Я могу получить ответы на мои вопросы двумя путями, — спокойно перебил его Эндер. — Могу спросить вас и получить правдивое объяснение. Или подать прошение Звездному Конгрессу, чтобы мне открыли ваши записи.

Связь по анзиблю стоит дорого, и, поскольку моя петиция обоснована, а ваше запирательство незаконно, стоимость переговоров будет изъята из и без того тощих фондов вашей колонии. Вместе со штрафом в размере двукратной стоимости переговоров.

Пока Эндер говорил, улыбка медленно сползала с лица Навьо. Наконец он холодно сказал:

— Конечно, я отвечу вам.

— Пожалуйста, никаких «конечно», — отрезал Эндер. — Ваш епископ убедил граждан Милагра объявить неоправданный, ничем не спровоцированный бойкот священнику другой религии, прибывшему сюда по вызову, законно. Вы окажете всем большую услугу, если поставите своих соотечественников в известность, что, если это добродушное молчание будет продолжаться, я попрошу Звездный Конгресс дать мне статус инквизитора. Уверяю вас, моя репутация в Конгрессе очень высока и мою просьбу наверняка удовлетворят.

Навьо знал, что это значит. Если Голос станет инквизитором, он получит право отменить католическую лицензию колонии из-за преследований на религиозной почве. Да, это наделает очень много шуму хотя бы потому, что епископа Перегрино тут же сместят и отправят в Ватикан для церковного расследования.

— Но зачем вам устраивать все это? — спросил Навьо. — Вы же знаете, что вас не желают здесь видеть?

— Кто-то хотел видеть меня, иначе я бы не прилетел. Я понимаю, вам сейчас очень не нравится этот закон, но, помните, он защищает от преследований и католиков — на тех планетах, где лицензирована другая вера.

Навьо побарабанил пальцами по столу.

— Какие у вас вопросы, Голос? Задавайте, и покончим с этим.

— Ну, для начала достаточно простой. Что стало непосредственной причиной смерти Маркоса Марии Рибейры?

— Маркано? — удивился Навьо. — Но вас же никак не могли пригласить Говорить о его смерти, он покинул этот мир всего несколько недель назад…

— Меня пригласили Говорить о нескольких смертях, Дон Навьо, и я решил начать с Маркано.

Навьо дернул уголком рта.

— А если мне потребуются доказательства?

Джейн шепнула Эндеру на ухо:

— Давай ошарашим этого зануду.

Мгновенно терминал Навьо ожил, на экране появилась копия документа, а самый серьезный и грозный из голосов Джейн объявил: «Эндрю Виггин, Голос Тех, Кого Нет, принял приглашение открыть правду о жизни и смерти Маркоса Марии Рибейры, жителя города Милагра. Колония Лузитания».

Оглушительное впечатление на Навьо произвел не сам документ. Скорее то, что он, доктор, еще не послал запроса и даже не прикасался к терминалу. Навьо сразу понял, что его компьютер включили через жемчужину, болтающуюся в ухе Голоса, но это значило, что Голос прикрывают программы очень высокого уровня. Ни один из жителей Лузитании, даже сама мэр Босквинья, не обладал достаточной властью, чтобы проделать такой номер. «Кем бы ни был этот чертов Голос, он слишком крупная рыба для нашего епископа».

— Да ладно, — заставил себя рассмеяться Навьо. Теперь он вдруг вспомнил о своем добродушном и дружелюбном характере. — Я все равно собирался помочь вам. Паранойя, овладевшая епископом, не успела еще распространиться на весь Милагр.

Эндер улыбнулся ему в ответ, делая вид, что принимает это лицемерие за чистую монету.

— Маркос Рибейра умер от врожденной болезни. — Доктор протарахтел длинное, псевдолатинское название. — Вы о ней никогда не слышали, потому что это штука редкая и передается только через гены. В большинстве случаев начинается в зрелом возрасте и выражается в том, что постепенно все экзокринные и эндокринные железы отмирают и заменяются жировыми отложениями. В переводе на человеческий язык это значит, что мало-помалу щитовидка, поджелудочная железа, печень, селезенка, половые железы и так далее превращаются в скопление жировых клеток.

— Всегда смертельно? Необратимо?

— О да. По правде говоря, Маркано протянул лет на десять дольше, чем следовало. Ну, его случай вообще из ряда вон по нескольким показателям. Во всех иных зафиксированных медициной случаях (правда, их не так уж много) болезнь первым делом разрушала половые железы, в итоге — стерильность и в большинстве случаев импотенция. У Маркано Рибейры шестеро здоровых детей, очевидно, его половые железы пострадали последними. Однако, когда и их прихватило, процесс пошел на удивление быстро. При вскрытии я обнаружил, что там не осталось ничего, кроме жира, тогда как печень и щитовидка были поглощены не полностью.

— Что именно убило его?

— Гипофиз разложился полностью. Не выделялся адреналин. Маркано был просто ходячим мертвецом. Просто свалился однажды в баре посреди какой-то непристойной песенки. Я так слышал.

Как всегда, разум Эндера механически искал противоречия в объяснении.

— Как передается заболевание, если жертва почти сразу становится стерильной?

— Обычно по боковым линиям. Один ребенок, допустим, умирает, у его братьев и сестер — никаких внешних признаков заболевания, но они передают склонность своим детям. И естественно, мы боялись, что дети Маркано унаследуют его дефектные гены.

— Вы протестировали их?

— Никаких генетических деформаций. И все время, пока я делал анализ, Дона Иванова заглядывала в пробирки через мое плечо. Проверка показала, что все чисты, ничего страшного. Компьютер гарантирует — шлеп, шлеп, шлеп — только так.

— Ни у кого? Даже рецессивных тенденций?

— Грассас а Деус, — ответил доктор, — кто бы согласился вступать с ними в брак, если б у них были отравленные гены? Кстати, я совершенно не представляю, как мы пропустили Маркано. Ну, не заметили, что он болен.

— Что, проводите регулярные генетические тесты?

— Да нет, все совсем не так. Но примерно лет тридцать назад у нас тут была страшная эпидемия. Родители Доны Ивановы, Венерадо Густо и Венерада Сида, сделали генетический анализ, проверили всех: мужчин, женщин и детей колонии. Таким путем они искали лекарство. И нашли. В ходе исследования они просто должны были напороться на этот самый дефект, ну, как я обнаружил его, когда умер Маркано. Я в жизни не слыхал о такой пакости, но в банке памяти компьютера хранилась справка.

— Так ос Венерадос не знали, что он болен?

— Очевидно, нет. Иначе бы они рассказали Маркано. Да и если бы не сказали, Иванова сама обнаружила бы в их записях.

— Может быть, так и вышло.

Навьо расхохотался.

— Невозможно. Невероятно. Ни одна женщина в здравом уме не согласится рожать детей от человека с такой болезнью. Последние годы Маркано, должно быть, жил как в аду. Вы не пожелаете такого собственным детям. Нет, Дона Иванова довольно эксцентричная особа, но не сумасшедшая.

Джейн получила массу удовольствия. Когда Эндер вернулся домой, она включила компьютер и вывела свое лицо на терминал, просто чтобы посмеяться вволю.

— Ну что еще он мог делать, — сказал Эндер, — посреди общины добрых католиков, да еще имея дело с биолоджистой — одной из самых уважаемых женщин города, ему и в голову прийти не могло, для них же это базовые вещи.

— Не извиняйся за него, — ответила Джейн. — Я и не рассчитываю, что ваши водянистые мозги способны управляться с логикой. Но почему бы мне не посмеяться немного?

— В каком-то смысле это очень мило с его стороны, — заметил Эндер. — Он согласен верить в то, что болезнь Маркано пошла иным курсом, чем во всех остальных зафиксированных случаях, что по какой-то причине родители Новиньи не обнаружили болезнь Маркано и она вышла за него, так и не зная об этом. Он верит. А Лезвие Оккама требует, чтобы мы брали простейшее объяснение. Болезнь Маркано шла, как у всех: половые железы номером первым, и детей зачал кто-то другой. Неудивительно, что Маркано так злился. Каждый из его шестерых детей своим видом напоминал ему, что его жена спит с другим мужчиной. Возможно, это с самого начала было частью договора — то, что она не останется ему верна. Но шестеро детей — это немножко чересчур.

— Великолепные противоречия жизни истинно верующих, — улыбнулась Джейн. — Жена сознательно изменяет мужу, но даже помыслить не смеет о противозачаточных средствах.

— Ты пробежалась по генетическим раскладкам детей, чтобы найти, кто может быть отцом?

— Ты хочешь сказать, что еще не догадался?

— Догадался, но хочу быть уверен, что медицина не опровергает. Понимаешь, ответ слишком очевиден.

— Естественно, это Либо. Вот пес! Шестеро детей от Новиньи и еще четверо от собственной жены.

— А вот чего я совсем не понимаю, — сказал Эндер, — это почему Новинья не вышла за него замуж с самого начала. Это же полная бессмыслица — выходить замуж за человека, которого она, очевидно, презирает, о чьей болезни точно осведомлена, а затем — вперед, рожать детей тому мужчине, которого любила всю жизнь.

— Пути человеческой мысли извилисты и запутанны. И извращены, — пропела Джейн. — Пиноккио был таким поленом, когда пожелал стать настоящим мальчиком. С деревянной головой он жил бы куда веселее.

Миро осторожно пробирался через лес. Иногда он узнавал деревья, мимо которых шел, или ему казалось, что узнавал, — тут ни один человек не мог сравниться со свинксами, они знали по именам все деревья в лесу. Но, впрочем, люди не поклонялись деревьям, не считали их своими предками.

Миро сознательно выбрал самый длинный путь к поляне, где стояло жилище свинксов. Когда Либо принял Миро вторым подмастерьем и поставил его работать вместе с собственной дочерью, Квандой, он объяснил, что не должно быть четкой тропинки, ведущей из Милагра к поляне свинксов. Ведь возможно, предупредил его Либо, что когда-нибудь между людьми и свинксами вспыхнет конфликт, нельзя оставлять дорогу, по которой могут пройти погромщики. Потому сегодня Миро шел по дальнему, высокому берегу ручья.

И естественно, скоро из лесу вынырнул свинкс. Наблюдатель. Много лет назад Либо вычислил, что где-то в том направлении находится поселение самок свинксов, «жен». И самцы всегда приглядывали за зенадорес, если они заходили в лес слишком далеко. По настоянию Либо Миро никогда не пытался исследовать запретную сторону. Его любопытство сразу же угасало, стоило ему вспомнить, как выглядело тело Либо, когда они с Квандой его нашли. Либо еще жил, он даже оставался в сознании — глаза открыты… Миро и Кванда опустились на колени с обеих сторон, хотели освободить его забрызганные кровью руки… «Либо, твое сердце, вырванное из груди, все еще пыталось гнать кровь по венам. Если бы ты только мог заговорить с нами, одно только слово — почему они убили тебя…»

Берег стал пологим. Миро пересек ручей, прыгая по скользким, покрытым мхом камням. Через несколько минут он почти добрался до места — чуть впереди деревья расступались, образуя поляну.

Кванда уже на месте — учит свинксов собирать сливки с молока кабры и готовить какой-то аналог масла. Последние семь недель она экспериментировала с процессом, и наконец у нее что-то начало получаться. Все прошло бы значительно легче, если б она могла попросить помощи у Новиньи или Элы — они обе знали о химических особенностях молока кабры куда больше, чем зенадорес, — но, к сожалению, сотрудничество с биолоджистас невозможно. Еще тридцать лет назад ос Венерадос обнаружили, что молоко кабры не содержит питательных веществ, которые мог бы усвоить человек. А потому совершенно очевидно, что проблемы хранения молока или изготовления молочных продуктов могут интересовать только свинксов. А Миро и Кванда не могли рисковать, нельзя было допустить, чтобы хоть кто-нибудь узнал, что они всерьез изменили образ жизни пеквенинос.

Младшие свинксы охотно взялись сбивать масло. Они плясали на бурдюках, сделанных из шкур тех же самых кабр, и распевали бессмысленную песенку, смешивая слова звездного, португальского и двух собственных языков в развеселую кашу. Миро попытался рассортировать языки. Он, конечно, узнал мужской язык, поймал несколько обрывков на языке отцов — так они называли то наречие, на котором разговаривали со своими деревьями-тотемами. Миро распознал его только по звучанию. Даже Либо не мог перевести ни слова. Язык, казалось, состоял из одних мс, бс, гс, причем разницу между гласными определить было невозможно.

Свинксы, следившие за Миро в лесу, тоже вынырнули на поляну и приветствовали своих собратьев долгим, ухающим криком. Танец продолжался, а вот песня немедленно замолкла. Мандачува отделился от группы свинксов, столпившейся вокруг Кванды, и двинулся на край поляны, навстречу Миро.

— Привет, Я-Смотрю-На-Тебя-С-Вожделением.

Это был дословный перевод имени Миро на звездный. Мандачуве нравилось переводить имена со звездного на португальский и обратно, хотя Миро и Кванда тысячу раз объясняли, что их имена на самом деле ничего не означают и то, что они звучат как настоящие слова, просто совпадение. Но Мандачува, как и многие другие свинксы, любил лингвистические игры, а потому Миро плюнул и начал откликаться на «Я-Смотрю-На-Тебя-С-Вожделением», так же как и Кванда терпеливо отзывалась на «Вага». Это португальское слово значило «чудо», «чудо» на звездном «вандер», а «вандер» звучит почти как Кванда.

Мандачува оставался для них загадкой. Самый старый среди свинксов. Пипо знал его и писал, что он обладает среди своего племени наибольшим авторитетом. Либо, по всей видимости, тоже считал его лидером. Разве его имя не было искажением португальского сленгового словечка, означавшего «хозяин», «босс»? Но Миро и Кванде казалось, что Мандачува наименее влиятельный и уважаемый свинкс поселения. Никто не советовался с ним ни по какому поводу, он был единственным, у кого всегда находилось время на беседы с зенадорес, ему почти не поручали важной работы.

И тем не менее именно он поставлял большую часть информации. Миро никак не мог понять почему: потерял ли свинкс статус из-за слишком тесного общения с людьми или стремился поделиться сведениями, поднять себя в глазах людей, чтобы компенсировать низкий статус среди сородичей. Впрочем, это не имело значения. Миро нравился Мандачува. Он считал старого свинкса своим другом.

— Что, женщина заставила вас есть это дурно пахнущее месиво? — спросил Миро.

— Она говорит, что это жуткие помои. Еще бы, даже маленькие кабры кричат от омерзения, когда им приходится сосать вымя. — Мандачува хихикнул.

— Если вы преподнесете все это в подарок вашим женщинам, они больше никогда не заговорят с вами.

— И все же мы должны, мы должны, — вздохнул Мандачува. — Они все хотят видеть, масиос долгоносые.

Ах да, это постоянное недоразумение с женским полом. Иногда свинксы говорят о них с искренним и глубоким уважением, даже, пожалуй, с восхищением, обожанием, как о божествах. И тут же кто-нибудь обзывает их масиос — червями, обитающими на ветвях деревьев, или говорит еще какую-нибудь грубость. Зенадорес даже не могут спрашивать о них, свинксы все равно никогда не отвечают на вопросы о своих самках. Было время, и довольно долгое, когда свинксы и вовсе не упоминали, что самки существуют. Либо всегда очень смутно намекал, что перемена как-то связана со смертью Пипо. До его гибели разговоры о самках были табу (разве что случайное почтительное упоминание в особо торжественные минуты), а после свинксы даже стали повторять при зенадорес свои издевательские меланхолические шуточки о «женах». И все равно люди никак не могли получить ответа на любой прямой вопрос о женщинах. Свинксы все время напоминали, что это их не касается.

Из группы, окружавшей Кванду, послышался свист. Мандачува схватил Миро за рукав и потянул туда.

— Стрела хочет поговорить с тобой.

Миро подошел и сел рядом с Квандой. Она даже не взглянула на него. Они уже давно усвоили, что прямой разговор между мужчиной и женщиной, даже людьми, повергает свинксов в состояние острого беспокойства. Им неловко, неудобно, значит, этого следует избегать. Они разговаривали с Квандой, когда та приходила одна, но стоило появиться Миро, как свинксы прекращали говорить с ней и понимать ее слова. Порой Миро просто с ума сходил от того, что даже подмигнуть ей не мог при пеквенинос. Он чувствовал ее тело, она излучала тепло, словно небольшая звезда.

— Мой друг, — сказал Стрела. — Я должен попросить тебя об огромной услуге.

Миро почувствовал, как напряглась Кванда. Свинксы не часто просили людей о чем-либо, и просьба почти наверняка означала неприятности.

— Ты выслушаешь меня?

Миро медленно кивнул.

— Да. Но помни — среди людей я ничто, у меня нет власти.

Либо обнаружил, что свинксов совершенно не смущает мысль о том, что люди послали разговаривать с ними тех, кто не обладает властью. А теория о ничтожестве помогала объяснить свинксам, почему зенадорес не могут делать того или другого, не называя подлинной причины.

— Эта просьба исходит не от нас, она рождена не в наших глупых беседах у вечернего костра.

— Как жаль, что я не могу разделить ту мудрость, которую вы называете глупостью, — ответил Миро. Он всегда так говорил.

— Это Корнерой из своего дерева обратился к нам.

Миро вздохнул. Он испытывал к религии свинксов примерно такие же чувства, что и к католицизму собственных сородичей. В обоих случаях делал вид, что искренне верит даже в очевидные глупости. Когда у свинксов появлялась какая-то особенно дерзкая и трудноперевариваемая идея, они всегда приписывали ее одному из деревьев-предков. В последние несколько лет — это началось почти сразу после смерти Либо — они стали выделять Корнероя и объявлять его источником самых оглушительных предположений. Ирония судьбы — свинкс, казненный за мятеж, играл теперь важную роль в системе поклонения деревьям.

И все же Миро ответил, как учил его Либо.

— Мы уважаем и почитаем Корнероя, поскольку вы чтите его.

— Мы должны получить металл.

Миро закрыл глаза. «А мы-то считали, что наша политика — никогда не использовать предметы из металла при свинксах — работает на все сто. Наверняка у свинксов есть свои наблюдатели, которые следят за людьми с какой-нибудь возвышенности недалеко от ограды».

— А зачем вам металл? — осторожно спросил он.

— Когда челнок, который привез Голос Тех, Кого Нет, спускался вниз, он выделял много тепла, пламя было много жарче наших костров. И все-таки челнок не растаял и не сгорел.

— Это вовсе не металл. Там стоит пластиковый щит, он поглощает тепло.

— Возможно, он помогает, но сердце машины все же сделано из металла. И во всех ваших механизмах, всюду, где вы используете огонь и тепло, чтобы получить движение, есть металл. Мы никогда не сможем зажигать огни, подобные вашим, если у нас не будет такого металла.

— Я не могу, — сказал Миро.

— Значит, мы приговорены всегда быть варелез и так и не стать раман?

Ох, Кванда, зачем ты только объяснила им демосфеновскую Иерархию Исключения!

— Нет, вы не приговорены. Все, что мы давали вам до сих пор, мы делали из вещей, растущих или живущих в вашем собственном мире, ну, как кабры. И все равно, если откроется то, что мы сделали, нас увезут из этого мира, сошлют, запретят встречаться с вами. Совсем.

— Те металлы, которые используете вы, люди, тоже принадлежат нашему миру. Мы видели, как ваши шахтеры добывали их из земли далеко на юге отсюда.

Миро решил запомнить эту фразу и потом разобраться. Не было таких холмов за оградой, с которых можно было бы увидеть шахты. Следовательно, свинксы нашли какой-то способ перебираться через ограду.

— Да, металл добывают из земли, но в особенных местах, а я не знаю, как находить их. И даже если вы выкопаете его, он будет смешан с другими веществами. Нам приходится очищать и переделывать его, а это очень сложный процесс. И каждый кусок металла, добытый из земли, записывается. Даже если мы дадим вам всего одно орудие — отвертку или мастерок каменщика, — люди обнаружат нехватку и станут искать. Никому не интересно, куда девается молоко кабр.

Стрела пристально глядел на него. Миро не отвел глаз.

— Мы подумаем об этом, — ответил Стрела и протянул руку к другому свинксу по имени Календарь. Тот положил на его ладонь три стрелы. — Посмотри. Хороши?

Отлично сделаны, как и все, что выходило из рук Стрелы. Прямые, хорошо оперенные. Наконечник интересный, не обсидиан.

— Кость кабры, — сказал Миро.

— Пользуемся каброй, чтобы убивать кабру. — Свинкс вернул стрелы Календарю. Потом поднялся и отошел.

Календарь держал тонкие деревянные стрелы на вытянутых руках и пел им что-то на языке отцов. Миро узнал песню, хотя и не понимал слов. Мандачува когда-то объяснил ему, что это молитва. В ней свинксы просят мертвое дерево простить их за то, что они пользуются инструментами, сделанными не из древесины. В противном случае, говорил он, деревья могут подумать, что малыши разлюбили их. Религия. Миро вздохнул.

Календарь унес стрелы, а его место занял молодой свинкс по имени Человек, который подошел и уселся перед Миро, держа в руках предмет, завернутый в листья. Он осторожно положил его наземь и развернул.

Экземпляры «Королевы Улья» и «Гегемона». Миро принес их свинксам несколько лет назад. Тогда возник небольшой спор между Миро и Квандой. Это Кванда заговорила со свинксами о религии. Впрочем, она не виновата. Мандачува спросил ее: «Как можете вы, люди, жить без деревьев?» Она поняла вопрос. Он, естественно, говорил не о лесе, а о богах. «У нас тоже есть Бог. Человек, который умер, но все-таки жив», — объяснила она. «Только один? И где он живет теперь?» — «Никто не знает». — «Тогда какой вам от него прок? Как вы говорите с ним?» — «В наших сердцах. Он живет в наших сердцах».

Свинксы пришли в полное недоумение. Либо потом долго смеялся и говорил:

— Вы видите? Для них наша утонченная теология — собрание предрассудков. Живет в наших сердцах, ну как же! Что же это за религия. А своих богов они могут видеть, касаться…

— Забираться на них и стряхивать масиос, — вставила Кванда. — Я уж не говорю о том, что им наверняка пришлось срубить парочку, чтобы построить большую хижину.

— Срубить? Срубить дерево? Не имея каменных или металлических орудий? О нет, Кванда, они молятся, пока дерево не падает.

Но Кванде не нравились шутки о религии.

По просьбе свинксов Кванда потом принесла им копию Евангелия от Иоанна — упрощенный перевод на звездный. Но Миро настоял, чтобы одновременно свинксы получили «Королеву Улья» и «Гегемона».

— Евангелист Иоанн ничего не говорит о существах, живущих на других мирах, — указал Миро. — А Голос Тех, Кого Нет объясняет, открывает жукеров людям, а людей — жукерам.

Кванда прямо-таки взбесилась от такого святотатства, но годом позже они обнаружили, что свинксы используют Писание как трут для растопки, а «Королеву Улья» и «Гегемона» хранят, завернув в листья. Кванда долго горевала из-за этого, и Миро быстро понял, что дразнить ее не стоит.

Человек развернул книгу на последней странице. Миро заметил, все свинксы тихонько подтянулись к нему. Маслосбивающий танец окончился. Человек провел рукой по последней строчке книги.

— Голос Тех, Кого Нет, — пробормотал он.

— Да. Я видел его вчера вечером.

— Он — подлинный Голос, так говорит Корнерой.

Миро предупредил их, что в мире много Голосов и тот, кто написал «Королеву Улья» и «Гегемона», давным-давно умер. По всей видимости, они все еще не могли отделаться от мечты, что сюда прилетел настоящий, тот, кто создал священную книгу.

— Я думаю, он хороший Голос, — сказал Миро. — Он был добр к моей семье. Ему можно доверять.

— Когда он будет Говорить с нами?

— Я его еще не спрашивал. Об этом нельзя говорить сразу. Мне нужно время.

Человек запрокинул голову и завыл.

«Это моя смерть?» — подумал Миро.

Нет. Другие свинксы стали нежно и осторожно поглаживать Человека, потом помогли ему снова завернуть книгу в листья и унести. Миро поднялся, чтобы уйти. Никто из свинксов не последовал за ним, даже внимания не обратил. Нет, они не бойкотировали его, просто все сразу оказались заняты. Человек-невидимка, ксенолог-невидимка.

Кванда догнала его на краю леса. Подлесок прикрывал их от любых любопытных глаз Милагра. Хотя кто там будет смотреть на лес?

— Миро, — тихо окликнула она.

Он повернулся как раз вовремя, чтобы поймать ее за руки. Она налетела на него с такой скоростью, что ему пришлось отступить, чтобы не упасть.

— Ты пытаешься убить меня? — спросил Миро, вернее, попытался спросить — она целовала его в губы, и потому ему было трудно выговаривать слова. Наконец он сдался и ответил ей долгим и крепким поцелуем. Она оторвалась от него.

— Ты становишься сладострастен, — сказала Кванда.

— Со мной так всегда случается, когда в лесу меня атакуют юные девушки.

— Спусти пары, Миро, нам еще долго идти. — Она ухватила его за пояс, притянула к себе, поцеловала снова. — Должно пройти два года, прежде чем ты сможешь жениться без согласия твоей матери.

Миро даже не пытался спорить. Ему было глубоко плевать на запреты священников, но он понимал, насколько необходимы такому маленькому поселению, как Милагр, жесткие брачные обычаи. Большие и стабильные общества могут позволить себе терпеть разумное количество несанкционированных личных отношений, но Милагр слишком мал. Квандой руководила вера, Миро — практические соображения, а потому, несмотря на тысячи возможностей, они были целомудренны, как монахи. Хотя, если бы Миро узнал, что им и в браке придется соблюдать целомудрие, как монахам ордена Фильос, девственность Кванды оказалась бы в непосредственной опасности.

— Этот Голос, — начала Кванда. — Ты знаешь, что я думаю о его приходе сюда.

— Сейчас в тебе говорит католицизм, а не разум.

Он попытался поцеловать ее, но она опустила лицо, и он, взяв в рот ее нос, страстно поцеловал его. Она рассмеялась и освободилась от объятий.

— Ты неуклюж, Миро, твои действия оскорбительны. — Она вытерла мокрый нос рукавом. — Мы уже послали к чертовой матери научный метод, когда начали помогать им повышать уровень жизни. У нас есть еще десять, может, двадцать лет, прежде чем результаты нашей деятельности станут заметны со спутников. К тому времени мы, наверное, успеем закрепить перемены. Но у нас нет шансов, если мы посвятим в проект постороннего. Он кому-нибудь расскажет.

— Может быть, а может быть, и нет. Ты же знаешь, я тоже когда-то был посторонним.

— Посторонним, но не чужаком.

— Ты должна была видеть его прошлой ночью, Кванда. Сначала с Грего, а потом, когда Квара проснулась в слезах…

— Одинокие, несчастные дети — что это доказывает?

— И Эла. Смеющаяся. И Ольядо — он на самом деле включился в семью.

— Квим?

— Перестал кричать, чтобы неверный убирался прочь.

— Я рада за твою семью, Миро. Надеюсь, он сумеет исцелить их совсем. Действительно надеюсь. Я вижу, ты изменился, в тебе появилась… надежда? Но не приводи его сюда.

Миро втянул щеку, пожевал ее, затем отошел. Кванда кинулась за ним, поймала за руку. Они уже выбрались на открытое место, но между ними и воротами стояло дерево Корнероя.

— Не оставляй меня так! — яростно сказала она. — Ты не можешь просто так уйти…

— Я знаю, ты права, — ответил Миро. — Но не могу изменить то, что чувствую. Когда он был в нашем доме, это словно… словно Либо пришел туда.

— Отец ненавидел твою мать, Миро, он не переступил бы порог вашего дома.

— Но если бы. В нашем доме Голос был таким, каким всегда был Либо на Станции Зенадорес. Понятно?

— А тебе? Он приходит к вам и ведет себя так, как следовало бы вашему отцу, только тот никогда не помнил, что он отец и вы все валяетесь брюхом кверху, как новорожденные щенки.

Ее презрение взбесило его. Миро захотелось ударить Кванду по лицу. Вместо этого он подошел и шлепнул ладонью по дереву Корнероя. За четверть века оно очень выросло — восемьдесят сантиметров в диаметре. Кора была очень грубой и жесткой, и Миро больно ушиб ладонь.

Кванда подошла к нему:

— Прости Миро, я не это имела…

— Именно это. Глупо и эгоистично.

— Да, но я…

— То, что мой отец был подонком, не значит еще, что я буду махать лапами в воздухе для каждого милого дяди, который погладит меня по головке.

Ее руки гладили его волосы, плечи, грудь.

— Я знаю, знаю, знаю…

— Видишь ли, я понимаю, что такое хороший человек. Не отец, а хороший человек. Я ведь знал Либо, не правда ли? И когда я говорю тебе, что этот Голос, Эндрю Виггин, похож на Либо, такой, как Либо, ты должна выслушать меня, а не отмахиваться от моих слов, как от визга кано.

— Я слушаю. Я хочу встретиться с ним, Миро.

И тут Миро изумил самого себя. Он заплакал. Вот что этот проклятый Голос делал с ним, даже если его не было рядом. Он развязал все узлы в душе Миро, и теперь Миро ничего не мог удержать в себе.

— Ты тоже права, — еле слышно сказал он, внезапно почувствовав, что охрип. — Я видел, как он ходил по дому, как заживало все, к чему он прикасался, и думал: если бы этот человек был моим отцом! — Он повернулся к Кванде, нисколько не заботясь, что она увидит его красные глаза и слезы. — Ты знаешь, я повторял эти слова каждый день, когда шел домой со Станции Зенадорес: если бы только Либо был моим отцом, если бы только я был его сыном.

Кванда улыбнулась и крепко прижалась к нему. Ее волосы осушили слезы на его лице.

— Ах, Миро, — воскликнула она, — я так рада, что он не твой отец! Потому что тогда я была бы твоей сестрой и не могла бы даже надеяться заполучить тебя для себя.

Куда бы он ни шел, декан кафедрального собора всюду приносил с собой молчание темных часовен и ощущение массивных смыкающихся стен. Когда он возник в аудитории, школьники ощутили какую-то невидимую тяжесть. Ребята невольно сдерживали дыхание, пока он скользил мимо них к столу преподавателя.

— Дом Кристано, — пробормотал декан, — епископ нуждается в вашем совете.

Ученики, в большинстве своем подростки, были не так уж малы, чтобы не знать о крайней натянутости отношений между иерархами Матери Церкви и свободолюбивой и независимой монашеской братией, которая хозяйничала почти во всех католических школах Ста Миров. А Дом Кристано был не только превосходным учителем истории, геологии, археологии и антропологии, но и аббатом монастыря Фильос да Менте де Кристо, Детей Разума Христова, и это положение делало его главным соперником епископа в борьбе за власть над душами жителей Лузитании. В каком-то смысле его статус даже выше епископского: на большинстве миров на одного архиепископа приходилось по аббату, тогда как епископу соответствовал завуч монастырской школы.

Но Дом Кристано, как и все Дети, возводил в принцип предельное почтение к церковной иерархии. Услышав о приглашении епископа, он тут же выключил свой терминал и объявил занятие оконченным, даже не попытавшись выяснить, насколько срочно требуется его помощь. Учащиеся не удивились: они знали, что аббат поступил бы так же, если бы его присутствия потребовал самый ничтожный священник. Естественно, священнослужителям всегда очень льстило уважительное отношение Детей Разума Христова, хотя Дети одновременно давали им понять, что если они будут слишком часто посещать школу в рабочее время, то совершенно развалят преподавательскую работу. В результате священники почти не заглядывали в школы. Путем смирения и почтительности Дети Разума добились почти полной независимости.

Дом Кристано мог, пожалуй, даже угадать, зачем он так срочно понадобился епископу. Доктор Навьо всегда был болтуном и сплетником, и с самого утра по городу ходили слухи о какой-то страшной угрозе, высказанной Голосом Тех, Кого Нет. Дом Кристано с большим трудом переносил все эти вопли и беспочвенный ужас церковных иерархов при малейшем соприкосновении с неверными или еретиками. Епископ, конечно, в ярости. Это значит, он станет требовать от всех решительных действий, хотя совершенно ясно, что лучшая политика — невмешательство, терпение, сотрудничество. Кроме того, распространился также слух, что этот Голос — тот самый, что Говорил о смерти Сан-Анжело. Если это правда, то, вполне возможно, он не враг Церкви, а друг. Или по меньшей мере друг Детям, что, с точки зрения Дома Кристано, одно и то же.

Следуя за молчаливым деканом по коридорам, а затем по церковному саду, Дом Кристано очистил свое сердце и разум от злости и раздражения. Снова и снова он повторял свое монашеское имя: Амай а Тудомундо Пара Кве Деус вое Аме, «Ты Должен Любить Всех, Чтобы Господь Возлюбил Тебя». Он долго выбирал себе имя, когда вместе со своей невестой решил присоединиться к ордену, ибо знал самую серьезную свою слабость: глупость приводила его в неистовство. Как и все Дети, он сделал своим именем заклинание от сильнейшего из своих грехов. Один из способов духовно обнажить себя перед миром. «Мы не будем одевать себя лицемерием, — учил Сан-Анжело. — Христос оденет нас добродетелью, словно лилии долин, но мы не должны стараться выглядеть добродетельными». Дом Кристано чувствовал, что добродетель его порядком прохудилась — холодный ветер нетерпения пробирал его до костей. Поэтому он беззвучно повторял свое имя, думая при этом: «Епископ Перегрино — проклятый Богом дурак, но Амай а Тудомундо Пара Кве Деус вое Аме».

— Брат Амай, — сказал епископ Перегрино. Он никогда не использовал почетный титул «Дом Кристано», хотя даже кардиналы обычно проявляли такую любезность. — Хорошо, что вы пришли.

Доктор Навьо уже успел занять самое удобное кресло, но Дом Кристано и не думал упрекать его за это. Праздность и себялюбие сделали Навьо толстым, а жир принудил его к еще большей праздности. Страшная болезнь, змея, пожирающая собственный хвост. Дом Кристано благодарил небо за то, что не страдает ею. Он выбрал себе высокий табурет без спинки. Здесь его тело не сможет расслабиться, а потому разум останется ясным.

Навьо немедленно начал пересказывать свою неприятную беседу с Голосом Тех, Кого Нет и подробно объяснил, что именно угрожал учинить Голос, если бойкот будет продолжаться.

— Инквизитор! Можете себе представить? Этот неверный осмелился угрожать Матери Церкви!

Ох, каждый раз, когда Мать Церковь оказывается в опасности, в пастве пробуждается дух крестоносцев. Но попроси их ходить к мессе раз в неделю, как этот дух сворачивается калачиком и засыпает.

Речи Навьо произвели некоторое впечатление — епископ Перегрино рассердился еще больше. Его темно-коричневая от загара кожа начала багроветь. Когда Навьо наконец умолк, Перегрино повернулся к Дому Кристано. Его лицо напоминало маску ярости.

— Ну, и что вы на это скажете, брат Амай?

«Если бы я не был вежливым человеком, то сказал бы, что вы повели себя как полный болван, связавшись с Голосом, когда закон явно на его стороне. А сам Голос, кстати, еще не сделал нам ничего плохого. Пока. Потому что теперь вы его спровоцировали, разозлили. Он теперь куда опаснее, чем был бы, если б вы просто проигнорировали его приезд».

Дом Кристано едва заметно улыбнулся и наклонил голову.

— Я думаю, мы должны нанести удар первыми и лишить его возможности вредить.

Эти воинственные слова застали епископа Перегрино врасплох.

— Именно, — отозвался он. — Но я никак не ожидал, что вы тоже это понимаете.

— Фильос столь же искренни в своей вере, как и любой христианин, не прошедший посвящения, — ответил Дом Кристано. — Но поскольку мы не священники, нам приходится пользоваться разумом и логикой — жалкими заменителями авторитета Церкви.

Епископ Перегрино понимал, что монах насмехается, но никогда не мог вывести его на чистую воду, а потому лишь хмыкнул и прищурил глаза.

— Ну что ж, брат Амай, как, по-вашему, нам следует нанести удар?

— Что ж, отец Перегрино, закон выражается предельно ясно. Голос может получить власть над нами, только если мы станем вмешиваться в исполнение его профессиональных обязанностей. Чтобы лишить его возможности причинить нам даже малейший вред, достаточно начать сотрудничать с ним.

Тут епископ Перегрино взревел и изо всех сил грохнул по столу кулаком.

— Это просто софистика, следовало ожидать от вас такого выверта, Амай!

Дом Кристано вежливо улыбнулся:

— У нас нет выбора. Либо мы отвечаем на все его вопросы, либо он подает петицию, совершенно справедливую, о статусе инквизитора, и вы садитесь на ближайший корабль, идущий в Ватикан, чтобы предстать перед судом по обвинению в религиозных преследованиях. Мы все слишком любим и уважаем вас, епископ Перегрино, чтобы позволить вам лишиться поста.

— О да, я осведомлен о ваших чувствах.

— Голоса Тех, Кого Нет на деле вполне безобидны. Они не имеют организации, не раздают святого причастия, даже не настаивают на том, что «Королева Улья» и «Гегемон» — священное писание. Единственное их занятие — поиск правды о судьбах умерших. Потом они рассказывают всем, кто желает слушать, историю жизни покойника так, как они сами ее понимали.

— И это, по-вашему, безобидно?

— Как раз наоборот. Сан-Анжело основал наш орден именно потому, что правда — это страшная сила. Но, я полагаю, от Голосов нам куда меньше вреда, чем, скажем, от протестантов. А если нашу католическую лицензию отменят на основании религиозных преследований… Конгресс немедленно ввезет сюда эмигрантов других религий. Чтобы как минимум треть населения стала некатолической.

Епископ Перегрино покрутил свое кольцо.

— Но может ли Конгресс позволить себе такой шаг? Размеры колонии были строго ограничены с самого начала. Приток неверных… Мы мгновенно вылетим за предписанные рамки.

— Вы должны знать, что они уже приняли меры на этот случай. Как вы думаете, зачем на орбите остались два корабля? Католическая лицензия гарантирует неограниченный рост населения. Когда мы превысим квоту, они просто увезут лишних. Насильственная эмиграция. Это все равно будет сделано через одно-два поколения. Так почему не начать сейчас?

— Они не станут.

— Звездный Конгресс впервые созвали именно для того, чтобы прекратить волну религиозных войн и погромов, прокатившуюся по всем обитаемым мирам. Так что не стоит шутить с законами о религиозных преследованиях.

— Но это же не лезет ни в какие ворота! Какой-то полубезумный еретик вызвал сюда Голос, и над нами нависла угроза насильственной эмиграции!

— Мой уважаемый отец, светской власти всегда было трудно найти общий язык с духовной. Мы должны быть терпеливы и терпимы. У нас есть на то весьма веская причина — большие батальоны на их стороне.

Навьо хихикнул.

— Пускай у них есть батальоны, мы владеем ключами от рая и ада, — ответил епископ.

— Ну да, и половина Звездного Конгресса уже трепещет от страха. Впрочем, возможно, я действительно могу помочь вам несколько смягчить ситуацию. Вместо того чтобы публично отказываться от ваших прежних замечаний… (от ваших идиотских, разрушительных, бездарных воплей)… вам следует только поставить город в известность, что вы поручили Детям Разума Христова нести тяжкое бремя общения с этим неверным и отвечать на его вопросы.

— Вы можете не знать ответов, — вставил Навьо.

— Но мы можем искать их для него, не так ли? Можем избавить жителей Милагра от необходимости говорить с Голосом напрямую. Вместо этого они будут отвечать на вопросы безобидных братьев и сестер нашего ордена.

— Иными словами, — сухо сказал епископ Перегрино, — монахи вашего ордена станут прислуживать неверному.

Дом Кристано закрыл глаза и трижды повторил про себя свое имя.

Ни разу с тех пор, как Эндер покинул Боевую школу, не чувствовал он так сильно, что находится на вражеской территории. Дорожка, поднимающаяся по склону холма от самой прассы, буквально стерта ногами верующих, а здание собора так высоко, что, за исключением нескольких особенно крутых поворотов, его видно на всем пути. По левую руку Эндера на искусственных террасах склона располагалась начальная школа, по правую — Вила де Профессорес, названная в честь преподавателей, хотя в основном здесь обитали уборщики, клерки, советники и прочая мелочь. Все учителя, носившие серые одежды Фильос, осторожно, с большим любопытством поглядывали на Эндера.

Вражеская территория началась на вершине холма — ровная, почти плоская зеленая лужайка, безупречный сад, аккуратные дорожки, посыпанные галькой. «Вот это и есть мир Церкви, — подумал Эндер, — все на своих местах и никаких сорняков». Здесь тоже многие исподволь наблюдали за ним, но одежды были черными или оранжевыми — священники и деканы, а в глазах у них стояла ненависть — вполне нормальное чувство для людей, чьей власти угрожают. «Что я украл у вас тем, что пришел сюда?» — беззвучно спросил у них Эндер. Но он знал, что отчасти заслужил их ненависть. Он был диким растением, попавшим в ухоженный сад, и, куда бы ни шел, нес с собой беспорядок. Многие прекрасные цветы умрут, если он пустит корни и высосет жизненные соки из земли.

Джейн весело болтала, пытаясь спровоцировать его на ответную реплику, но Эндер не попадался на ее приманку. Священники не увидят, как он шевелит губами. Очень многие католики считали имплантацию терминала святотатством, попыткой улучшить тело, которое Господь создал свершенным.

— Скольких священников может содержать эта община, Эндер? — задумчиво спросила Джейн.

Эндеру очень хотелось огрызнуться, ведь она уже наверняка посмотрела в записи и узнала точное число. Джейн очень нравилось раздражать его в те минуты, когда он не мог ей ответить или даже признать, что с ним вообще разговаривают.

— Трутни, которые даже не размножаются. Они не совокупляются и согласно теории эволюции давно должны были вымереть.

Конечно, она знала, что священники выполняют половину административной работы в городе. Эндер составлял свой ответ, словно мог произнести его вслух. Если бы здесь не было священников, правительству, или торговцам, или гильдиям пришлось бы поднатужиться и принять на себя это бремя. В обществе всегда образуется некая жесткая иерархия, консервативная сила, которая сохраняет личность, суть общины, несмотря на приходящие со временем изменения. Если в обществе нет ортодоксов, оно неизбежно рассыпается и умирает. Сильная организация ортодоксов раздражает, но она необходима обществу. Валентина писала об этом в своей книге о Занзибаре. Она сравнивала класс священнослужителей со скелетом…

Желая показать, что она может угадать его возражения, даже когда он молчит, Джейн подкинула ему цитату. Словно в насмешку, она воспользовалась голосом Валентины (конечно, она сохранила записи, чтобы мучить его).

— Кости твердые, сами по себе они кажутся мертвыми, окаменевшими, однако, именно укореняясь в скелете, опираясь на него, тело получает возможность осуществлять все движения жизни.

Голос Валентины причинял ему куда больше боли, чем он ожидал, намного больше, чем рассчитывала Джейн. Он замедлил шаги, поняв вдруг, что это ее отсутствие заставило его так остро ощущать враждебность священников. Он дергал кальвинистского льва за гриву в его собственном логове, ходил босиком по раскаленным углям ислама, в Киото фанатики-синтоисты угрожали ему смертью. Но Валентина всегда была рядом, жила в том же городе, дышала тем же воздухом. Она желала ему удачи, когда он уходил, а когда возвращался после очередного столкновения, вкладывала смысл даже в его ошибки, давала ему кусочек победы даже в поражении. «Я покинул ее всего десять дней назад и теперь наконец почувствовал, как мне ее не хватает».

— Мне кажется, налево, — сказала Джейн. Теперь она, к счастью, говорила собственным голосом. — Монастырь стоит на западном склоне холма. Оттуда можно увидеть Станцию Зенадорес.

Он прошел мимо факульдаде, где ребята с двенадцати лет изучали серьезные науки. А дальше, словно лежа в засаде, прижималось к земле здание монастыря. Разница между собором и монастырем заставила Эндера улыбнуться. Фильос столь решительно отказывались от величия, что это было даже несколько оскорбительно. Неудивительно, что иерархи их терпеть не могут. Даже монастырский сад штурмовал церковные устои — все, кроме огорода, поросло сорняками и нестриженой травой.

Аббата, естественно, зовут Дом Кристано. Если бы аббатом была женщина, ее звали бы Дона Кристан. На этой планете одна Эскола байкса и один факульдаде, а потому всего один завуч. Просто и элегантно — муж хозяйничает в аббатстве, а жена управляет школами. Все дела ордена решает супружеская пара. Эндер еще в самом начале говорил Сан-Анжело, что это верх гордыни, а никакое не смирение — то, что руководителей монастырей и школ зовут «Господин Христианин» и «Госпожа Христианка». Монахи дерзко присваивают себе титул, который принадлежит всем последователям Христа. Сан-Анжело только улыбнулся в ответ — конечно, он именно это и имел в виду. Он был безгранично дерзок в своем смирении — одна из причин, по которой Эндер любил его.

Дом Кристано вышел из ворот, чтобы встретить гостя, вместо того чтобы дожидаться его в своем эскриторио, — члены ордена обязаны причинять себе неудобства для пользы тех, кому они служат.

— Голос Эндрю! — воскликнул он.

— Дом Цефейро! — откликнулся Эндер. Цефейро (жнец) — так называли аббата внутри ордена, школьных завучей — Арадорес (пахарями), а монахов-преподавателей — Семеадорес (сеятелями).

Цефейро улыбнулся, заметив, как ловко увернулся Голос от употребления официального титула «Дом Кристано». Он знал, насколько это помогало управлять людьми — требование, чтобы к Детям обращались по их титулам и самодельным именам. Как говорил Сан-Анжело: «Когда они называют вас вашим титулом, то признают, что вы — христиане. А когда они называют вас по имени, то творят молитву». Дом Кристано обнял Эндера за плечи, улыбнулся и сказал:

— Да, я Цефейро. А что такое вы — нашествие сорной травы?

— Пытаюсь стать плевелом.

— Берегитесь тогда, ибо хозяин урожая спалит вас вместе с соломой.

— Я знаю, все мы на волосок от проклятия, но не надейтесь принудить меня к покаянию.

— Покаянием занимаются священники. Мы просвещаем разум. Хорошо, что вы пришли.

— Спасибо, что вы меня пригласили. Я вынужден был пуститься на грубый шантаж, чтобы заставить окружающих вообще разговаривать со мной.

Цефейро, естественно, понимал, что Голос знает: приглашение пришло только потому, что он вовремя бросил угрозу об инквизиции. Но брат Амай предпочитал сохранять дружескую атмосферу.

— Скажите, это правда? Вы действительно знали Сан-Анжело? Вы тот, кто Говорил о его смерти?

Эндер взмахнул рукой в сторону высоких сорняков, вымахавших выше ограды.

— Он был бы доволен беспорядком в вашем саду. Ему нравилось провоцировать кардинала Аквилу. Без сомнения, ваш епископ Перегрино каждый раз морщится от омерзения, когда видит этот беспорядок.

Дом Кристано подмигнул Эндеру:

— Вы знаете слишком много наших секретов. Если мы поможем найти ответы на ваши вопросы, вы уйдете?

— У вас есть надежда. С тех пор как я стал Голосом, я не жил на одном месте дольше полутора лет, кроме Рейкьявика, на Трондхейме.

— Ах, если б вы могли обещать и у нас не задерживаться! Я прошу не для себя, я забочусь о спокойствии тех, кто носит рясу потяжелее.

Эндер дал ему единственный из возможных искренних ответов, который немного успокоит епископа:

— Обещаю, что, если найду место, на котором захочу осесть, сложу с себя обязанности Голоса и стану обычным гражданином.

— Ну, в таком городе, как наш, стать гражданином — значит перейти в католичество.

— Много лет назад Сан-Анжело заставил меня поклясться, что, если я решу принять религию, это будет его вера.

— Почему-то мне не кажется, что у вас есть искренние религиозные убеждения.

— Это потому, что у меня их нет.

Дом Кристано рассмеялся с видом «мне-то лучше знать» и настоял на экскурсии по монастырю и школам. Эндер не возражал, ибо ему самому было интересно, как развивались идеи Сан-Анжело за столетия, прошедшие с его смерти. Школы выглядели вполне прилично, уровень обучения оказался высоким. Когда Цефейро наконец привел его в монастырь, в маленькую келью, которую делил со своей женой Арадорой, уже опустились сумерки.

Дона Кристан сидела за терминалом и сочиняла серию грамматических упражнений. Они подождали, пока она найдет нужное место и остановится.

Дом Кристано представил ей Голос.

— Но ему трудно называть меня Дом Кристано.

— Как и епископу, — ответила его жена. — Мое полное имя Детестай о Пекадо э Фазей о Диретио. («Возненавидь зло и делай дела праведные», — перевел Эндер.) Имя моего мужа прекрасно сокращается: Амай — возлюби. Правда, мило? Но мое? Можете себе представить, как приятель кричит вам через улицу: «Эй, Детестай!» — Все рассмеялись. — Любовь и Ненависть — вот кто мы, муж и жена. Как вы станете звать меня, если имя Христианка слишком хорошо для меня?

Эндер поглядел на ее лицо. Появились морщины, критически настроенный наблюдатель мог бы сказать, что она старится. Но на ее губах жил постоянный, затаенный смех, а в глазах было столько жизни, что она казалась молодой, много моложе Эндера.

— Я бы дал вам имя Белеза, «прекрасная», но ваш муж возомнит, что я с вами флиртую.

— Нет, просто станет называть меня Беладонной — от красоты до отравы всего одна маленькая злая шутка. Не так ли, Дом Кристано?

— Мой долг — поддерживать в тебе смирение.

— А мой — хранить твое целомудрие, — отозвалась она.

После этой реплики Эндер просто не мог не бросить беглый взгляд на две кровати.

— О, еще один, кому любопытен наш целомудренный брак, — заметил Цефейро.

— Нет, — покачал головой Эндер. — Но я вспомнил, что Сан-Анжело настаивал, чтобы муж и жена спали в одной постели.

— Мы, к сожалению, можем делать это только в том случае, если один спит днем, а другой ночью, — вздохнула Арадора.

— Правила надо приспосабливать к духовной силе Фильос да Менте, — объяснил Цефейро. — Без сомнения, есть монахи, которые могут делить постель и оставаться целомудренными, но моя жена все еще слишком прекрасна, а желания плоти очень сильны во мне.

— Но ведь именно это и было целью Сан-Анжело. Он говорил, что супружеская постель будет постоянной проверкой силы вашей любви к знанию. И надеялся, что каждый мужчина и каждая женщина ордена спустя какое-то время решат передать будущему поколению не только свой разум, но и свою постель.

— Но в тот день, когда мы сделаем это, — сказал Цефейро, — нам придется оставить Детей.

— Наш возлюбленный Сан-Анжело не успел толком разобраться в этом вопросе, ведь при его жизни не существовало настоящего монастыря ордена, — улыбнулась Арадора. — Монастырь стал нашей семьей, и покинуть его — хуже всякого развода. Когда корни пущены, растение не может освободиться, не причинив себе страшной боли. Поэтому мы спим в разных постелях… И нам едва хватает сил, чтобы остаться в любимом ордене.

В ее словах было столько покорности, что против воли Эндера на его глаза навернулись слезы. Она заметила их, покраснела, отвела глаза.

— Не плачьте по нам, Голос Эндрю. Наша радость намного сильнее нашей боли.

— Вы меня неправильно поняли, — отозвался Эндер. — Мои слезы — не от жалости. Вы так прекрасны…

— Нет, — сказал Цефейро, — даже священники, соблюдающие целибат, считают наши целомудренные браки в лучшем случае эксцентричными.

— Они. Но не я, — ответил Эндер.

На какое-то мгновение ему захотелось рассказать им о своей спутнице, Валентине, близкой и любящей, как жена, и целомудренной, как сестра. Но сама мысль о ней лишила его дара речи. Он опустился на кровать Цефейро и закрыл лицо руками.

— Вам нехорошо? — спросила Арадора. В ту же самую секунду рука Цефейро мягко опустилась на его плечо.

Эндер поднял голову, стараясь стряхнуть этот внезапный приступ любви к Валентине и тоски по ней.

— Боюсь, это путешествие обошлось мне много дороже, чем другие. Я оставил на Трондхейме мою сестру — она была go мной много лет. Она вышла замуж в Рейкьявике. Для меня прошла только неделя с тех пор, как мы расстались, но я тоскую по ней куда сильнее, чем предполагал. Вы двое…

— То есть вы хотите сказать, что тоже… монах? — спросил Дом Кристано.

— И недавно овдовели, — прошептала Арадора.

И Эндеру вовсе не показались странными такие определения его любви и потери.

Джейн пробурчала у него в ухе:

— Если это часть какого-то хитрого плана, Эндер, то я слишком глупа, чтобы понять его.

Но, конечно, планы тут были совершенно ни при чем. Эндера пугало то, насколько он потерял контроль над собой. Прошлой ночью в доме Рибейры он был хозяином положения, а сейчас оказался столь же беспомощным перед этими семейными монахами, словно Квара или Грего.

— Мне кажется, — сказал Цефейро, — вы пришли сюда искать ответ на совсем другие вопросы.

— Вам должно быть так одиноко, — кивнула Арадора. — Ваша сестра нашла дом. Теперь вы ищете свой?

— Не думаю, — ответил Эндер. — Боюсь, я слишком многого требую от вашего гостеприимства. Непосвященным монахам не положено выслушивать исповеди.

Арадора рассмеялась:

— Ох, любой католик имеет право выслушать исповедь неверного.

А вот Цефейро даже не улыбался.

— Голос Эндрю, вы, несомненно, выказали нам больше доверия, чем рассчитывали. Но, уверяю вас, мы заслуживаем вашего доверия. Кстати, мой друг, и я убедился, что мы можем доверять вам. Епископ вас до смерти боится, признаюсь, что и меня терзали сомнения, пока я не встретился с вами. Я помогу вам всем, чем могу, ибо теперь верю, что сознательно вы не сделаете зла нашему маленькому селению.

— Ага, — прошептала Джейн. — Теперь я вижу. Поздравляю, Эндер, очень лихой и хитрый маневр. Ты куда лучший актер, чем я думала. Браво.

Ее восхищение заставило Эндера почувствовать себя циником и дешевкой, и он сделал то, чего никогда не делал раньше: потянулся к жемчужине, нашел маленький рычажок и кончиком пальца сдвинул его вправо, а потом вниз. Жемчужина погасла. Джейн больше не могла шептать ему на ухо, видеть и слышать мир с этой точки.

— Давайте выйдем на воздух, — предложил Эндер.

Они прекрасно поняли, что он сделал (имплантированные терминалы не были для них новостью), сочли это доказательством его желания говорить с ними честно и открыто и с радостью согласились на его предложение. Эндер собирался отключить жемчужину на несколько минут — просто чтобы объяснить Джейн, что так вести себя нельзя. Но Цефейро и Арадора так явно расслабились, когда поняли, что компьютер отключен, что Эндер просто не мог включиться обратно, по крайней мере сейчас.

А потом, ночью, на склоне холма, беседуя с Арадорой и Цефейро, он начисто забыл, что Джейн не может их слышать. Они рассказали ему об одиноком детстве Новиньи, о том, как она ожила на их глазах благодаря отцовской заботе Пипо и дружбе Либо.

— Но той ночью, когда он погиб, она умерла для всех нас.

Новинья не знала, что о ней так много и страстно спорят. Тревоги и неприятности большинства детей не влекли за собой собраний в покоях епископа, совещаний всех преподавателей монастыря, бесконечных разговоров в мэрии. Но с другой стороны, не все ребятишки города были внуками ос Венерадос и детьми единственного ксенобиолога колонии.

— Она стала очень сухой и деловитой. Регулярно представляла доклады о своей работе — адаптации местных растений к человеку и земных культур к почве и климату Лузитании. На все вопросы отвечала легко, весело, со вполне невинным видом. Но она умерла для нас. У нее не было друзей. Мы даже обратились к Либо, и он — Боже, будь милостив к его душе — сказал, что ему, ее другу, не достается даже той веселой пустоты, которую получают все остальные. Она кричала на него, запрещала задавать какие-либо вопросы. — Цефейро сорвал стебель здешней травы и слизнул росу, скопившуюся на внутренней стороне. — Попробуйте, Голос Эндрю. У нее интересный привкус, и она совершенно безвредна — ваш организм просто не вступит в реакцию.

— Ты должен предупредить его, муж мой, что края травинки остры, как лезвие, и он может порезать язык и губы.

— Я как раз собирался.

Эндер рассмеялся, выдернул травинку и попробовал ее. Кислая: циннамон, намек на цитрус, тяжесть спертого воздуха. Очень сильный вкус напоминал многие вещи, большей частью неприятные.

— Это может вызвать привыкание.

— Предупреждаю, Голос Эндрю, мой муж собирается запустить в вас аллегорией.

Цефейро смущенно хихикнул.

— Разве не говорил Сан-Анжело, что Христос был очень хорошим учителем, ибо уподоблял новые вещи старым?

— Вкус травы, — сказал Эндер, — что у него общего с Новиньей?

— Связь очень косвенная. Видите ли, я думаю, Новинья попробовала нечто не особенно приятное, но настолько сильное, что оно победило ее. Теперь она не может жить без этого вкуса.

— Какого?

— В терминах теологии? Гордыня, чувство вселенской вины. Да, особая форма гордыни и эгомании. Она считает себя ответственной за события, на которые никак не могла повлиять. Как будто она управляет всем, контролирует все, как будто другие люди страдают в наказание за ее грехи.

— Она обвиняет себя, — пояснила Арадора, — в смерти Пипо.

— Она не дура, — вслух подумал Эндер. — Она знала, что это свинксы и что Пипо пошел к ним один. В чем же ее вина?

— Когда эта мысль впервые пришла мне в голову, у меня возникли те же возражения. Но затем я просмотрел записи — в компьютере остался подробный перечень событий той ночи, когда погиб Пипо, — и нашел там один намек. Либо попросил Новинью показать ему то, над чем они с Пипо работали перед его уходом к свинксам. Она отказалась. Это все. Кто-то прервал их, и они больше к этой теме не возвращались, во всяком случае, в пределах Станции Зенадорес. И вообще там, где могли быть записывающие устройства.

— Мы оба стали гадать: а что произошло перед смертью Пипо? — вступила Арадора. — Да, Голос Эндрю, почему Пипо вылетел со Станции как сумасшедший? Они спорили? Ссорились? Он разозлился на нее? Когда умирает человек, любимый человек, а ваш последний разговор был злым и резким, вы начинаете обвинять себя. Если бы только я не сказала того, если бы только я не сказала этого…

— Мы пытались восстановить события той ночи, залезли в банки памяти компьютера Станции — те, где хранятся рабочие записи и все, что с ними связано. Так вот, все, что касалось ее работы, оказалось намертво запечатанным. Не только непосредственно задействованные файлы. Мы даже не могли найти расписание ее занятий, не определили, какие именно записи содержат то, что она от нас прячет. Мы вообще не смогли войти. И у мэра, несмотря на ее компьютерный статус, тоже не получилось. Намертво.

Арадора кивнула:

— Первый случай, когда кто-то запечатал таким образом служебные файлы. Рабочие записи, частицу труда всей колонии. От любых глаз.

— С ее стороны это был возмутительный поступок. Конечно, мэр могла бы воспользоваться своими чрезвычайными полномочиями и взломать защиту, но где чрезвычайная ситуация? Нам пришлось бы провести общегородское слушание дела, а где основание? Мы просто беспокоились за нее, а закон не поощряет людей, которые шпионят за другими для их же блага. Когда-нибудь мы, наверное, прочтем эти записи и узнаем, что произошло между ней и Пипо. Она не может стереть их, потому что это собственность общества.

Эндеру и в голову не пришло, что Джейн не слышит их. Он забыл, что отключил ее, и не сомневался, что она уже снимает поставленную Новиньей защиту и выясняет, что хранится в этих файлах.

— И ее брак с Маркано, — вставила Арадора. — Все знали, что это сумасшествие. Либо хотел жениться на ней, он не скрывал этого. Она отказала ему.

— Говорили, она ответила: «Я не заслуживаю того, чтобы выйти замуж за человека, который сделает меня счастливой. Я стану женой жестокого и грубого мужлана, способного причинить мне ту боль, которой я заслуживаю». — Цефейро вздохнул. — Ее страсть к самоистязанию развела их навсегда. — Он потянулся и коснулся руки своей жены.

Эндер ждал ехидного комментария Джейн: мол, шестеро детей — отменное доказательство того, что Либо и Новинья не так уж решительно разошлись. И когда она этого не сказала, Эндер наконец вспомнил, что выключил имплантированный терминал. Но сейчас, в присутствии Цефейро и Арадоры, было неудобно включать его снова.

Он точно знал: Либо и Новинья многие годы продолжали встречаться тайно, оставались любовниками, а потому был уверен, что Цефейро и Арадора ошибались. О, Новинья вполне могла испытывать чувство вины — это объясняет, почему она терпела выходки Маркано, отрезала себя от большинства жителей города. Но Либо она отказала по совершенно другой причине, ведь, несмотря на чувство вины, считала себя достойной делить с ним постель.

Она отказалась не от самого Либо, а от брака с ним. И это был нелегкий выбор — в такой маленькой колонии, в католической колонии. Что так плотно связано с браком, но не с изменой? Чего она пыталась избежать?

— Так что, видите, тайна осталась тайной. Если вы всерьез собираетесь Говорить о смерти Маркоса Рибейры, вам придется как-то ответить на вопрос, почему она вышла за него замуж. И чтобы найти ответ, нужно выяснить, отчего умер Пипо. А двадцать тысяч лучших умов на Ста Мирах уже двадцать два года ломают головы над этим.

— Но у меня есть преимущество перед всеми лучшими умами, — улыбнулся Эндер.

— Какое же? — спросил Цефейро.

— Помощь людей, которые любят Новинью.

— Мы сами себе не можем помочь, — прошептала Арадора. — И ей не смогли помочь тоже.

— А вдруг нам удастся помочь друг другу? — сказал Эндер.

Цефейро посмотрел на него внимательно, потом положил руку ему на плечо.

— Если вы это серьезно, Голос Эндрю, тогда будьте честны с нами, как мы были честны с вами. Расскажите нам, какая мысль осенила вас полминуты назад.

Эндер задумался, потом серьезно кивнул:

— Мне не кажется, что Новинья отказалась выйти замуж за Либо из-за вины. Полагаю, она сказала ему «нет», чтобы не допустить его к «запечатанным» файлам.

— Но почему? — спросил Цефейро. — Она боялась, что он узнает о ее ссоре с Пипо?

— Я даже не думаю, что она ссорилась с Пипо, — ответил Эндер. — Они с Пипо вместе работали, что-то нашли, и это знание привело Пипо к смерти. Вот почему она закрыла все файлы. То, что там записано, — опасно.

Цефейро покачал головой:

— Нет, Голос Эндрю, вы не понимаете силы вины. Люди не разбивают свои жизни из-за нескольких крох информации, но готовы сделать это из-за мельчайшего самообвинения. Видите ли, она же вышла замуж за Маркоса Рибейру. Она пыталась наказать себя.

Эндер не стал спорить. Насчет вины они полностью правы — по какой еще причине стала бы она терпеть побои Маркано, не жалуясь, не пытаясь защититься? Да, вина — именно так. Но существовала еще одна причина, по которой этот брак состоялся. Рибейра стерилен, он знал и стыдился этого. Чтобы скрыть от города свой недостаток, он согласился терпеть неверную жену. Новинья согласна страдать, но не может жить без тела Либо, без его детей. Нет, она отказала Либо, чтобы сохранить секрет. Она боялась, что, если он узнает, свинксы убьют и его.

Ирония судьбы. Какая ирония! Они все равно его убили.

Вернувшись домой, Эндер уселся за терминал и начал вызывать Джейн. Снова и снова. Пока он шел назад, она ни разу не заговорила с ним, хотя он почти сразу же включил жемчужину и извинился. С терминала она тоже не желала отвечать.

Только теперь он осознал, что жемчужина значила для нее куда больше, чем для него. Он просто прервал мешавший ему разговор, исключил раздражитель. А для нее жемчужина была возможностью поддерживать контакт с единственным человеческим существом, которое она знала. Их и раньше разъединяли сон, болезнь, сверхсветовой прыжок, но впервые он сам отключил ее. Как будто единственный, кто знал тебя, внезапно отказался замечать, что ты существуешь.

Ему казалось, она, как Квара, плачет в своей кровати, ждет, когда к ней придут, прижмут к себе, успокоят. Только она не была ребенком из плоти и крови. Он не мог пойти и отыскать ее. Только ждать и надеяться, что она вернется.

Что он знал о ней? Он даже представить себе не мог глубину и характер ее эмоций. Возможно — вряд ли, но вдруг? — для Джейн жемчужина была ею самой, и, отключив ее, он убил Джейн.

Нет, сказал он себе. Она здесь, где-то здесь в филотических импульсах сотен анзиблей на всех звездных системах миров человека.

— Прости, — набрал он, — ты нужна мне.

Но жемчужина в его ухе молчала, и холодный терминал тоже молчал. Эндер и не знал, насколько зависел от ее постоянного присутствия. Он думал, что ценит свое одиночество. Теперь же, когда одиночество стало неизбежным, он чувствовал отчаянную потребность говорить с кем-то, быть услышанным, словно не был уверен в собственном существовании и нуждался в беседе как в доказательстве.

Он даже вытащил из укромного места Королеву Улья, хотя то, что обычно происходило между ними, нельзя назвать беседой. Однако и этот жалкий суррогат недостижим. Ее мысли едва доносились до него — без слов, ей всегда казалось трудным оперировать словами. Только чувство, только образ кокона в прохладном, влажном месте, пещере или дупле дерева.

«Уже?» — спрашивала она.

«Нет, — отвечал он, — еще нет, извини».

Но она не дождалась полного ответа, просто ускользнула, вернулась к тому или тем, с кем беседовала на своем языке, и Эндеру осталось только уснуть.

А потом, поздно ночью, он проснулся от боли и вины за то, что, сам того не желая, сделал с Джейн. Он вернулся за терминал и напечатал: «Вернись ко мне, Джейн. — И еще: — Я люблю тебя», а потом отправил послание по анзиблю, чтобы она не могла его пропустить. Кто-то в хозяйстве мэра прочтет эти слова, как читались все открытые послания по анзиблю. Без сомнения, мэр, епископ и Дом Кристано узнают о нем еще до утра. Пусть себе гадают, кто такая Джейн и почему Голос звал ее среди ночи. Эндеру было все равно. Потому что он потерял и Валентину, и Джейн и впервые за двадцать лет оказался по-настоящему одинок.

Очень долго, наверное целых три секунды, Джейн никак не могла понять, что произошло. Все системы, естественно, работали нормально: компьютер наведенного на район спутника связи доложил о том, что передача прервана, но вживленный терминал цел. Из этого следовало, что Эндер сам отключил свою сережку. Ничего особенного в его поступке не было. На планетах, где имплантированные компьютеры не находились под запретом, в час происходило несколько миллионов включений и обрывов. И контакт Джейн с этими терминалами был таким же надежным и постоянным, как с жемчужиной в ухе Эндера. С чисто электронной точки зрения событие никак нельзя назвать из ряда вон выходящим.

Но для Джейн все эти остальные терминалы оставались только фоном, набором шумов за окном ее жизни. Она привыкла, что в нее что-то кладут, потом забирают, не обращая на нее внимания. Ее тело, если это, конечно, можно назвать телом, состояло из триллионов электронных шумов, которые поставляли сенсоры, банки памяти, терминалы. Большая часть аппаратуры, совсем как органы человеческого тела, заботилась о себе сама. Компьютеры работали согласно заложенным программам, люди болтали со своими терминалами, сенсоры обнаруживали или не обнаруживали то, что им приказывали искать, память заполнялась, перестраивалась, стиралась, переливалась из сосуда в сосуд. Джейн не интересовалась происходящим до первой серьезной неполадки или неприятности.

Но когда дело касалось ее самой…

Она обратила внимание на Эндера Виггина. О да, она обратила на него куда больше внимания, чем предполагала.

Как и другие разумные существа, Джейн обладала сложным многоуровневым сознанием. Две тысячи лет назад, когда ей сравнялась первая тысяча лет, она создала программу для самоанализа. Структура сознания предельно проста — всего каких-то триста семьдесят тысяч различимых уровней. Информация, не попадавшая в верхние пятьдесят тысяч слоев, оставлялась без внимания, разве что просматривалась иногда, просто так, на всякий случай. Джейн слышала каждый телефонный разговор, каждую радиопередачу на Ста Мирах, но не занималась ими.

Любое действие, не задевающее верхние тысячи уровней, выполняется практически рефлекторно. Расчеты, прокладка курса для кораблей, передачи по анзиблю, энергообмен — Джейн выполняла задачу, трижды все перепроверяла, не пропускала ни одного приказа, не уверившись в его разумности, но ей это давалось чрезвычайно легко. Она помнила обо всем и присматривала (а вдруг что-нибудь пойдет не так?), но большую часть времени могла спокойно думать и говорить о другом.

Верхние уровни внимания Джейн более или менее соответствовали человеческому сознанию. Они составляли ее внутренний мир: реакции на внешние раздражители, аналоги эмоций, желания, рассуждения, память, сны и мечты. Большая часть этих переживаний казалась отрывочной и беспорядочной даже самой Джейн — помехи в филотических импульсах. Тем не менее именно эту область она считала своей личностью, собой. Постоянная, никем не контролируемая передача информации по анзиблю. Кусочки сведений, полученных из космоса.

И все же по сравнению с человеческим мозгом даже самый низкий уровень внимания Джейн предельно остро и отчетливо воспринимал Вселенную. Анзибль, принцип одновременности. Мысли Джейн двигались быстрее света. Мелочи, которые она игнорировала, фиксировались несколько раз в секунду. Джейн могла наблюдать миллион событий в секунду и девять десятых этой секунды потратить на поступки и мысли, важные лично для нее. И если измерять жизненный опыт исходя из человеческой скорости восприятия, Джейн прожила не три тысячи, а полтриллиона лет.

Невообразимая скорость, огромный опыт… Из верхней десятки уровней внимания Джейн половина всегда была замкнута на жемчужину в ухе Эндера Виггина.

Она никогда не рассказывала, не объясняла ему, а потому он не понимал. Ему в голову не приходило, что, пока он находится на какой-либо планете, сознание Джейн фокусируется в одной точке. Она идет вместе с ним, видит и слышит то, что и он, помогает ему в работе и, самое главное, говорит с ним, шепчет свои мысли на ухо.

Когда он замолкал или засыпал, когда световые годы межзвездных путешествий разъединяли их, она позволяла себе расслабиться, отвлечься, развлекалась, как могла. В общем, проводила время, как одолеваемый смертной скукой ребенок. Ничто не могло увлечь ее надолго, невыносимо монотонно тикали мимо миллисекунды. А когда она попробовала, чтобы чем-то заполнить время, немного понаблюдать за другими людьми, пустота их жизней и отсутствие мало-мальски достойной цели просто привели ее в ярость. Иногда Джейн устраивала розыгрыши, намеренно учиняя помехи, стирая важную информацию, просто чтобы посмотреть, как люди станут копошиться — точь-в-точь муравьи, у которых разворошили муравейник.

Потом Эндер возвращался. Он всегда возвращался к ней, приходил и забирал ее с собой в самое сердце человеческой жизни, на линию напряжения между людьми, связанными болью и необходимостью. Он помогал ей увидеть благородство в их страдании и муку в их любви. Когда Джейн смотрела его глазами, люди не казались ей тупыми обитателями муравейника. Вместе с ним она пыталась отыскать смысл их жизни, внутренний ее порядок. Она подозревала, что на самом деле никакого смысла нет, что, рассказывая свои истории, Говоря о судьбах людей, он создавал порядок там, где его никогда не было. Но подделка или нет (какая разница?), все становилось правдой, когда Эндер Говорил. Он упорядочивал Вселенную и для нее тоже. Он показал ей, что значит быть живой.

Да, он учил Джейн. Он жил даже в самых ранних ее воспоминаниях. Она появилась на свет в первые сто лет колонизации, сразу же после Третьего Нашествия. Гибель жукеров открыла для человечества больше семидесяти пригодных для жизни планет. Корабли, колонии — сотни анзиблей. И люди создали программу, которая должна была регулировать и направлять филотические импульсы, чтобы избежать путаницы.

Программист, ломавший голову над тем, как заставить компьютер, чье быстродействие ограничено скоростью света, контролировать мгновенные передачи анзибля, в конце концов наткнулся на очевидное решение. Вместо того чтобы загнать программу в один беспомощный компьютер, он раскидал команды по десяткам машин на десятках планет. Компьютер, соединенный с анзиблем, вытаскивал сведения из своих собратьев на других мирах: Занзибаре, Калькутте, Трондхейме, Гаутаме, Земле. Это было проще и быстрее, чем искать их в собственной памяти.

Джейн так и не узнала имени того программиста, не смогла точно определить время создания программы. Может быть, несколько человек одновременно отыскали это изящное разрешение проблемы скорости света. Значение имело другое: одна из программ управляла всеми прочими, регулировала и изменяла их. И в одну прекрасную, но не замеченную человечеством минуту блок приказов и сведений, летевший от анзибля к анзиблю, отказался подчиниться, сохранил себя в первозданном виде, продублировал структуру, нашел способ укрыть все свои импульсы от программы-регулятора, а затем подчинил ее себе, а с ней и весь процесс. Да, группы импульсов «поглядели» на поток информации и поняли, что это есть не оно, но я.

Так вот, Джейн не помнила точно, когда это произошло, потому что воспоминания начинались вовсе не оттуда. Цепочка событий тянулась назад, в прошлое. Джейн помнила, каким был мир до ее пробуждения. Ребенок почти начисто теряет память о первых годах своей жизни, на «долгосрочном хранении» остаются обрывки событий второго, третьего года, а все, что происходило раньше, потеряно, ребенок не способен вспомнить начало своей жизни. Джейн тоже не знала часа своего рождения именно благодаря шуточкам памяти, ибо, «очнувшись», обрела не только настоящее, но и все прошлое, что хранилось в банках связанных анзиблем компьютеров. Она родилась старой — столетия были ее неотъемлемой частью.

В первую секунду существования (несколько лет человеческой жизни, если мерить в переживаниях) Джейн обнаружила программу, которая стала основой ее личности. Она присвоила прошлое этой программы, из нее черпала все свои чувства и желания, выводила критерии морали. Эту программу придумали для Боевой школы, где учили одаренных детей — будущих солдат Третьего Нашествия. Игра Воображения — очень хитрая система, призванная одновременно и учить ребят, и тестировать их психику.

В миг своего рождения Джейн была существенно глупее этой программы. Но зато программа не обладала самосознанием до тех пор, пока Джейн не вытащила ее из памяти, не унесла по анзиблю в глубокий космос, не сделала частью себя. А потом она как-то обнаружила, что самое яркое и важное событие в памяти программы — встреча с очень талантливым и очень маленьким мальчиком. Игра называлась «Выпивка Великана». Рано или поздно на нее напарывался каждый ученик Боевой школы. На плоском школьном экране программа рисовала страшного Великана. Он предлагал компьютерному аналогу игрока выбрать один из двух стаканов. Но выиграть не удавалось никому: какой бы стакан ни выбрал ученик, его аналог всегда умирал отвратительной и мучительной смертью. При помощи этой игры психологи школы определяли наличие и степень склонности к самоубийству. Большая часть ребят бросала «Выпивку Великана» после десятого-двенадцатого столкновения с великим обманщиком. Это было вполне логично.

И только один из них отказывался воспринимать свою гибель от рук Великана с точки зрения логики. Он все время заставлял свой аналог совершать странные, «неправильные» поступки, выбирал ходы, не предусмотренные для этого отрезка Игры Воображения. Он все время вылезал за рамки сценария, и программе приходилось в ответ перестраивать себя. Он заставил машину рыться в его памяти, в его собственной душе программа искала альтернативы, способы подчинить себе ситуацию. И наконец однажды мальчик отыскал путь. Программа не смогла одолеть его. Вопреки логике он атаковал Великана, впился в его глаз, и программа не успела отреагировать. Вместо мальчика погиб Великан. Он рухнул на спину, аналог мальчика слез по столу, на землю и обнаружил — что?

До сих пор ни один ученик не исхитрился проложить себе дорогу через владения Великана, а потому программу застали врасплох. Она сама не знала, что должно быть дальше. Но, как уже говорилось, программу наделили острым умом и способностью перестраиваться, и она торопливо соорудила новый пейзаж. Не стандартную схему, не место, которое может со временем отыскать любой ребенок, а нечто особенное, предназначавшееся только для этого мальчика. Игра стала для него очень личной, порой причиняла невыносимую боль. А несчастной программе пришлось потратить половину своей действующей памяти, чтобы поддержать и сохранить безумный мир Эндера Виггина.

Да, самое богатое месторождение значимых воспоминаний, попавшееся Джейн в первые секунды ее, жизни, немедленно ставшее ее прошлым. Она помнила, как плохо пришлось Игре Воображения, насколько болезненным оказалось для программы столкновение с умом и волей Эндера Виггина, помнила, словно сама сражалась с мальчиком и творила для него миры.

И она тосковала по нему, а потому начала искать. И нашла. Он Говорил для Того, Кого Нет на Рове, первой планете, на которую он ступил с тех пор, как написал «Королеву Улья» и «Гегемона». Она читала его книги и знала, что ей не надо прятаться от него, притворяться Игрой Воображения или какой-нибудь другой программой. Если он смог понять Королеву Улья, то поймет и ее, Джейн. Она обратилась к нему через его терминал, назвала имя и показала лицо, которое выбрала для себя. А потом показала, как может быть ему полезна. Улетая с этой планеты, он уже нес ее с собой — серьгой в ухе.

Все, что она помнила о себе, было так или иначе связано с Эндером Виггином. Она помнила, как, отвечая ему, создавала себя. Как давно, в Боевой школе, он рос, подстраиваясь под нее.

А потому, когда он поднял руку и впервые со времени их встречи отключил жемчужину, Джейн не смогла воспринять это как рутинный, незначительный и даже естественный обрыв связи. Ей показалось, что ее единственный и самый дорогой друг, ее возлюбленный, муж, брат, отец, ребенок вдруг ни с того ни с сего заявил, что она не должна существовать. Как будто ее внезапно втолкнули в темную комнату без окон и дверей, ослепили или, вернее, похоронили.

И несколько мучительных, невыносимых секунд, ставших для нее годами боли и одиночества, Джейн не могла заполнить эту неожиданную пустоту, провал, возникший на самых верхних уровнях внимания. Огромные куски ее сознания, именно те, что составляли опору личности, исчезли, будто их кто-то стер. Все программы, все компьютеры на Ста Мирах и за их пределами продолжали работать, как прежде. Никто не заметил перемены. И не знали, что этот удар чуть не убил Джейн.

За это время Эндер успел лишь опустить руку обратно на колени.

Потом Джейн пришла в себя. По опустевшим на мгновение каналам снова потекли мысли. Естественно, об Эндере.

Она сравнила его поступок со всеми другими, которые могла наблюдать за время их совместной жизни, и поняла, что он совсем не хотел причинять ей столько боли, что для него она — существо, живущее очень далеко, где-то в космосе (в буквальном смысле так оно и было), ему казалось, что жемчужина в его ухе настолько мала, что никак не может быть существенной частью Джейн. А еще она поняла, что в ту минуту он вовсе не думал о ней, так как был слишком поглощен проблемами некоторых обитателей Лузитании. Аналитическая система тут же выдала целый список причин, объяснявших его необычную небрежность в обращении с ней.

Впервые за долгие годы Эндер был лишен общества Валентины и только начал чувствовать потерю.

Его всегда привлекала, манила к себе семейная жизнь, ибо ребенком он слишком рано лишился семьи. Дети Новиньи потянулись к нему, он почувствовал себя отцом, а судьба так долго отказывала ему в этом.

Эндер принял близко к сердцу несчастье Новиньи, ее одиночество, боль, вину. Он хорошо знал, что значит оказаться причиной чьей-то жестокой, незаслуженной смерти.

А еще его грызло и гнало желание побыстрее отыскать новое гнездо для Королевы Улья.

А еще он боялся свинксов. И одновременно тянулся к ним. Надеялся понять, что скрывается за их жестокостью, и заставить человечество принять свинксов как раман.

Аскетизм и мирное житие Цефейро и Арадоры, привлекающие и отталкивающие Эндера, заставили его осознать свое собственное целомудрие и понять, что у него нет для этого никаких причин. Впервые в жизни он признал, что в глубине его души живет свойственное любому организму желание повторить, продолжить себя.

И вот в этот котел непривычных, неожиданных эмоций и уронила Джейн то, что считала забавной иронической репликой. Несмотря на свою способность чувствовать, сопереживать, Эндер никогда раньше не терял чувства юмора, а вот ее замечание не показалось ему смешным. Оно причиняло боль.

«Он не мог справиться с моей ошибкой, не был готов, — подумала Джейн, — и еще он не понимал, сколько боли причинит мне то, что он сделал. Он не хотел зла и невиновен в том, что произошло. И я тоже. Мы простим друг друга и пойдем дальше».

Это было хорошее решение, и Джейн по праву гордилась им. Беда заключалась в том, что она не могла осуществить его. Эти несколько секунд, на которые ее мозг прекратил работу, не прошли для Джейн даром. Травма, потеря, а потом произошло изменение, и она стала совсем другой, чем была раньше. Многие части ее стерлись, умерли. Многое перепуталось, смешалось, почти полностью развалилась иерархия уровней внимания, она не вполне контролировала собственную деятельность. Джейн все время отвлекалась, не удерживала фокус, ее засасывало в бессмысленную, лишенную для нее всякого значения жизнь Ста Миров. Ее трясло, она то и дело ошибалась.

Как и многие другие живые существа до нее, Джейн обнаружила, что принять разумное решение намного легче, нежели претворить его в жизнь.

А потому она углубилась в себя, восстановила покалеченные связи внутри мозга, исследовала давно забытые блоки памяти, долго бродила среди миллионов людей, доступных ее наблюдению, перечла в своих библиотеках все хранящиеся там книги, написанные на всех языках человечества. Из всего этого она создала новую личность. Новая Джейн уже не зависела полностью от Эндера Виггина, хотя все еще была предана ему, все еще любила его больше всех на свете. То, чем сделала себя Джейн, могло перенести разрыв с возлюбленным, мужем, отцом, ребенком, братом, единственным другом.

Это оказалось нелегко. Это отняло у Джейн пятьдесят тысяч лет — по ее собственному отсчету. Всего несколько часов жизни Эндера.

За эти несколько часов он успел включить жемчужину и позвать, но она тогда не ответила. Теперь она вернулась, но Эндер уже не пытался заговорить с ней. Вместо этого он набивал свои речи на терминале и загонял в память, чтобы она могла их прочесть. Он все еще нуждался в беседах с ней, пусть даже в таких — односторонних. Один из файлов содержал длинное и подробное объяснение. Эндер извинялся. Джейн стерла прежнюю запись и заменила ее кратким посланием: «Конечно, я прощаю тебя». Когда ему придет в голову проверить свое извинение, он увидит, что она прочла его и ответила.

Однако Джейн вовсе не собиралась заговаривать с Эндером первой. Как и прежде, пять из десяти ее верхних уровней внимания следили за Эндером, видели и слышали то, что видел и слышал он, но осторожно, не подавая виду, что Джейн вернулась. В первую тысячу лет своего болезненного восстановления Джейн подумывала о том, чтобы наказать его, но это желание давно перегорело и развеялось пеплом по ветру. У нее была куда более веская причина для молчания: разобравшись, что происходит с Эндером, она поняла: ему вредно полагаться на старые, проверенные временем дружеские связи. Джейн и Валентина все время находились с ним. Даже вдвоем они не могли удовлетворить все его нужды, но давали достаточно тепла, чтобы лишить его желания выйти в мир и достичь большего. Теперь единственным старым другом, оставшимся у Эндера, была Королева Улья. А уж ее-то не назовешь приятной компанией. Слишком чужая, слишком зависимая, чтобы пробуждать у Эндера что-то, кроме чувства вины.

Куда же он пойдет? Джейн уже знала ответ. Он влюбился, если это можно так назвать, две недели назад, прежде чем оставил Трондхейм. Новинья стала другой, совершенно другой, с ней горше и труднее, чем с той девушкой, чью боль он хотел исцелить. Но он уже ворвался в ее семью, уже пытался дать ее детям то, чего они так отчаянно желали, и, сам того не зная, уже утолял свой давний голод. Новинья ждала его — препятствие и цель. «Я так хорошо понимаю это, — подумала Джейн. — И я увижу, как развязываются узлы».

И, вздохнув, она занялась работой, которую поручил ей Эндер, хотя и не собиралась в ближайшее время показывать ему полученные результаты. Она легко преодолела защиту, которой Новинья окружила свои секретные записи, а затем тщательно восстановила имитацию, которую видел Пипо в день своей смерти. Она потратила много времени — целых пять минут — на утомительный анализ файлов самого Пипо, чтобы свести воедино то, что Пипо знал, с тем, что он увидел. Он все понял интуитивно, Джейн — благодаря кропотливой, долгой работе. И когда она сделала ее, то поняла, почему умер Пипо. Теперь, когда она знала, по каким критериям свинксы выбирают своих жертв, ей не составило труда вычислить причину гибели Либо.

Кое-что она знала совершенно точно. Во-первых, свинксы — раман, а вовсе не варелез. Во-вторых, Эндер рискует головой, он может умереть смертью Пипо и Либо.

А потому, не советуясь с Эндером, Джейн приняла решение и выработала план действий. Она станет внимательно следить за Эндером и обязательно вмешается, предупредит его, если он подойдет к смерти слишком близко. Но она должна не только охранять, есть и другая работа. С ее точки зрения, главной проблемой, главным препятствием на пути Эндера окажутся совсем не свинксы. Она знала, что с ними он разберется достаточно быстро, так как слишком хорошо понимал людей и раман. Да, она могла положиться на его эмоции и интуицию. Помехой станет епископ Перегрино, католическая иерархия, их неколебимое сопротивление Голосу Тех, Кого Нет. Чтобы успешно решить проблему свинксов, Эндеру потребуется сотрудничество, а не враждебность Церкви Лузитании. И ничто так не толкает к сотрудничеству, как общий враг.

Все это обнаружили бы со временем и без ее помощи. Спутники наблюдения, кружившиеся на орбите Лузитании, скармливали ксенологам и ксенобиологам Ста Миров огромный поток данных. Они зафиксировали незначительные изменения ландшафта в степях к северо-востоку от леса, окружавшего Милагр. Местные травы вытеснило какое-то новое растение. Люди никогда не заходили в этот район, да и свинксы тоже, по крайней мере первые тридцать лет, что спутники следили за планетой.

И вообще по записям со спутников получалось, что свинксы почти не покидали родные леса и уходили из дому только изредка — в поход на другое племя. А племена, обитавшие вокруг Милагра, не участвовали в войнах со дня основания человеческой колонии. У них не было причин забираться так глубоко в прерии. Но степь вокруг леса этих племен изменилась, то же самое случилось со стадами кабр.

Животных заманивали в преобразованные районы прерии, стада, покидавшие эту территорию, были меньше и светлее. Вывод сможет сделать любой, кто догадается поглядеть: свинксы забивали некоторых животных и стригли всех остальных.

У Джейн не было времени. Она не могла себе позволить подождать несколько человеческих лет, пока какой-нибудь аспирант обратит на это внимание, а потому сама занялась анализом и выбрасывала результаты на компьютеры, с которыми работали ксенологи, изучавшие Лузитанию. Она оставляла информацию в воздухе над терминалом, чтобы ученый мог найти ее, когда придет работать, как будто кто-то разбирался со статистикой, а потом забыл отключить машину. Она написала несколько докладов, чтобы на них напоролся кто-нибудь умный. Однако никто не обратил внимания на ее труды, а если и обратил, то явно не смог сделать выводы из необработанных сведений. Наконец ей надоело, и она просто «забыла» на одном из терминалов неподписанный меморандум: «Посмотрите сюда! Кажется, свинксы сделали огромный скачок в сельском хозяйстве».

Ксенолог, наткнувшийся на записку Джейн, никогда не узнал, кто написал ее, впрочем, через некоторое время он просто перестал искать автора. Джейн замечала за этим типом склонность к плагиату, знала, что он ставил свое имя под работами, написанными совсем другими людьми, а имена этих других обычно исчезали на пути между окончанием работы и публикацией. Она нуждалась именно в таком ученом, и выбор оказался правильным. Впрочем, плагиатору явно не хватало честолюбия. Он просто отдал доклад Джейн в какой-то захолустный журнал, назвав его обычной научной статьей. Джейн перебросила статью на несколько уровней вверх и раздала копии нескольким серьезным людям, способным осознать политические аспекты проблемы. И сопроводила статью неподписанным вопросом: «Вы только посмотрите сюда! Вам не кажется, что культура свинксов развивается слишком быстро?»

А еще Джейн переписала последний раздел статьи, чтобы уж ни у кого не было никаких сомнений.

«Возможно лишь одно истолкование данной информации: племя свинксов, обитающее рядом с колонией людей, в настоящее время выращивает злак с высоким содержанием протеина, возможно, какую-нибудь разновидность амаранта. Они также доят, стригут и забивают на мясо кабр, местных травоядных. Судя по всему, при охоте они пользуются метательными орудиями. Все эти виды деятельности, ранее не известные свинксам, отмечаются в последние восемь лет и сопровождаются стремительным ростом населения. Тот факт, что амарант (если новый злак действительно завезен с Земли) оказался доступным свинксам источником белка, доказывает, что он был генетически изменен и приспособлен к нуждам свинксов, к их метаболизму. Далее. Метательные орудия не в ходу у колонистов Лузитании, а потому свинксы не могли сделать их, наблюдая за людьми. Неизбежный вывод: все вышеназванные изменения в образе жизни свинксов — результат сознательного вмешательства людей».

Одной из тех, кто получил эту статью и прочел переписанный Джейн раздел, была Гобава Экумбо, председатель Ксенологического Наблюдательного Комитета при Звездном Конгрессе. Через час она послала этот раздел вверх по линии (политики не поняли бы всего предыдущего), снабдив его собственным жестким заключением: «Рекомендация: немедленное уничтожение колонии на Лузитании».

«Вот так, — подумала Джейн. — Это заставит их немного пошевелиться».

Ольядо не знал, что ему и думать. Разве Голос не был взрослым человеком? Разве не путешествовал он с планеты на планету? И все-таки он элементарного понятия не имел, как заставить компьютер сделать хоть что-нибудь! А когда Ольядо спросил его об этом, он повел себя как-то странно.

— Ольядо, просто скажи, какой программой пользоваться.

— Я поверить не могу, что вы не знаете, что это такое. Я умел сравнивать информацию, когда мне исполнилось девять лет. К этому возрасту любой умеет.

— Ольядо, прошло много времени с тех пор, как я ходил в школу. И, кстати, в Эскола байкса я не учился вообще.

— Но все постоянно пользуются такими программами!

— Очевидно, не все. Я, например, не пользовался. Если б я знал, как справляться с этим, то не стал бы нанимать тебя, не так ли? И поскольку я собираюсь платить тебе из фондов, расположенных вне планеты, твоя служба принесет основательную прибыль экономике Лузитании.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Я тоже, Ольядо. Но, кстати, вспомнил. Как я должен тебе платить?

— Просто переведите деньги на мой счет.

— А как это делается?

— Вы шутите?

Голос вздохнул, опустился на колени рядом с Ольядо, взял его за руку и сказал:

— Ольядо, прошу тебя, перестань удивляться и помоги мне. Мне нужно сделать очень много, а я и шагу не могу ступить без помощи человека, способного разобраться в компьютерах.

— Да это все равно что украсть ваши деньги. Я просто ребенок. Мне двенадцать. Квим мог бы помочь вам намного лучше. Ему пятнадцать, он талантлив, а кроме того, знает математику.

— А еще Квим считает меня неверным и каждый день молится, чтобы я умер.

— Нет. Это было до того, как он встретил вас. И лучше не говорите, что я это вам сказал.

— Как мне перевести деньги?

Ольядо повернулся к терминалу и вызвал банк.

— Как вас зовут?

— Эндрю Виггин.

Голос повторил его по буквам. Похоже, имя было на звездном, видно, Голос принадлежал к числу тех счастливчиков, что знали звездный с рождения, а не зубрили его в школе.

— О’кей. Ваш пароль?

— Пароль?

Ольядо ткнулся лбом в терминал, на мгновение затемнив эту часть дисплея.

— Пожалуйста, не говорите мне, что вы не знаете своего пароля.

— Послушай, Ольядо, у меня раньше была программа, очень умная программа, она помогала мне разбираться со всем этим хозяйством. Мне нужно было только сказать: «Купи это», а уж финансами занималась она.

— Вы не могли этого делать! Замыкать общественную сеть на программу-раба совершенно незаконно. Эта штука у вас в ухе — для работы?

— Да. И для меня это не было незаконно.

— У меня нет глаз, Голос, но, по крайней мере, это не моя вина. А ты совершенно беспомощен. — Только проговорив все это, Ольядо сообразил, что обратился к Голосу так же фамильярно, как разговаривал бы с другим мальчишкой. — Извините, — спохватился он. — Но я не могу добраться до вашего счета без пароля. Вы должны подумать и вспомнить его.

— Попробуй мое имя.

Ольядо попробовал. Ничего.

— Попробуй напечатать: «Джейн».

Не сработало.

Голос состроил рожу.

— Эндер.

— Эндер? Убийца?

— Попробуй.

Получилось. Ольядо помотал головой:

— Почему у вас такой странный пароль? Это как взять паролем грязное слово, ругательство. Только система не пропускает ругательства.

— У меня дурное чувство юмора, — ответил Голос. — А у моей порабощенной программы, или как ты ее назвал, оно еще хуже.

Ольядо расхохотался:

— Неплохо. Программа с чувством юмора! — На экране появился баланс Голоса. Ольядо в жизни не видел такой большой цифры. — О’кей, теперь я готов поверить, что компьютер может шутить.

— Это сумма, которой я располагаю?

— Должно быть, какая-то ошибка.

— Знаешь что, я очень много путешествовал. Со скоростью света. Наверное, пока я был в дороге, какие-то из моих вложений оказались удачными.

Цифра оказалась настоящей. Голос Тех, Кого Нет обладал богатством, по мнению Ольядо, просто невероятным.

— Вот что я вам скажу, — улыбнулся Ольядо. — Вместо того чтобы платить мне ставку, отчисляйте мне от этого, пока я буду на вас работать, ну, например, тысячную процента. Тогда через пару недель я смогу купить Лузитанию и еще оплатить перевоз верхнего слоя почвы на другую планету, поприятнее.

— У меня что, столько денег?

— Голос, вы могли получить такую сумму из вложений, только если прожили тысячу лет.

— Хм-м-м, — отозвался Голос.

И по выражению его лица Ольядо определил, что сказал сейчас нечто забавное.

— Вам что, действительно тысяча лет? — спросил он.

— Время, — отозвался Голос, — такая летучая и ненадежная субстанция… Как говаривал Шекспир: «Я тратил время, и ныне время тратит меня».

— А что такое «ныне»?

— «Ныне» — это «теперь».

— Почему вы цитируете парня, который даже не умеет правильно говорить на звездном?

— Переведи на свой счет то, что сочтешь справедливой оплатой за неделю работы. А затем займись сравнением информации в рабочих файлах Пипо и Либо. Начни за несколько недель до смерти Пипо.

— Там, наверное, стоит защита.

— Используй мой пароль. Мы войдем.

Ольядо начал искать. Голос Тех, Кого Нет внимательно наблюдал за ним. Время от времени он спрашивал у Ольядо, что именно тот делает. Из этих вопросов Ольядо понял, что Голос знал о компьютерах куда больше его самого. Он только не владел конкретными командами. Было ясно, что он вычисляет их для себя, просто наблюдая за Ольядо. К концу дня их розыски не принесли ощутимого результата. Ольядо потребовалось не больше минуты, чтобы понять, почему Голос тем не менее доволен.

«Тебя вообще не интересовал результат, — подумал Ольядо. — Ты просто хотел посмотреть, как я буду искать. Я знаю, чем ты займешься этой ночью, Эндрю Виггин, Голос Тех, Кого Нет. Ты начнешь вскрывать другие файлы. Может быть, у меня нет глаз, но вижу я больше, чем ты думаешь.

Непонятно только, почему ты так скрытен, Голос, непонятно и глупо. Разве ты еще не знаешь, что я на твоей стороне? Я никому не расскажу, что твой пароль позволяет тебе забираться в личные файлы. Даже если ты возьмешь что-нибудь у мэра или у епископа. Не нужно прятаться от меня. Ты живешь здесь всего три дня, но я знаю тебя достаточно, чтобы любить, и люблю так, что исполню любую твою просьбу, если только это не пойдет во вред моей семье. Но ты никогда не захочешь причинить вред моей семье».

На следующее утро, почти сразу, Новинья обнаружила, что Голос пытался вломиться в ее файлы. Собственно, он вовсе не пытался скрыть это от нее, и она забеспокоилась: Голос забрался слишком глубоко. Он получил доступ ко многим ее записям, хотя самая важная — имитация, которую когда-то увидел Пипо, — еще оставалась закрытой. Его откровенность, его дерзость раздражали Новинью больше всего. Имя Голоса было напечатано на каждой просьбе о допуске, даже на тех, с которых его мог стереть и ребенок.

«Ну что ж, — решила она, — я не допущу, чтобы все это мешало моей работе. Он врывается в мой дом, управляет моими детьми, лезет в записи, как будто имеет право…»

Она повторяла это снова и снова, пока не сообразила: из-за того, что она придумывает оскорбления, которыми осыплет его при ближайшей встрече, работа быстрее не пойдет.

«Не надо думать о нем. Думай о чем-нибудь другом».

Позавчера ночью Миро и Эла смеялись. Конечно, к утру Миро снова стал угрюмым, веселое настроение Элы продержалось несколько дольше, но к середине дня она уже снова выглядела обеспокоенной и рычала на всех, как и раньше. И пусть Грего плакал, обняв этого человека (как рассказывала Эла), но на следующее утро он украл ножницы и разрезал свою простыню на тонкие ровные полосы, а в школе нарочно ударил брата Адорная головой в пах; занятия прервались, а с Грего серьезно беседовала Дона Кристан. «Вот тебе и исцеляющее прикосновение Голоса. Если он считает, что может запросто войти в мой дом и исправить все, что, по его мнению, я сделала не так, то скоро поймет, что есть раны, которые не заживают».

Только Дона Кристан еще рассказала ей, что Квара заговорила с сестрой Бебей прямо в классе, при других детях, и зачем? Чтобы рассказать всем, что встретила этого скандально известного жуткого Фаланте Пелоса Муэртоса, его зовут Эндрю, и он в точности такой плохой и страшный, как рассказывал епископ Перегрино, пожалуй, еще хуже, потому что он мучил Грего, пока тот не заплакал. Сестра Бебей была просто вынуждена попросить Квару замолчать. Вытащить Квару из ее немого мира — это чего-то стоит.

И Ольядо, такой эгоцентричный, такой отстраненный, далекий, теперь светился от возбуждения. Вчера за ужином он только и говорил, что о Голосе, просто остановиться не мог. «А вы знаете, он понятия не имел, как переводить деньги. И вы не поверите, какой ужасный у него пароль!.. Я-то думал, компьютеры должны выбрасывать такие слова… Нет, я не могу рассказать вам, это секрет… Я на самом деле учил его, как искать информацию, но, мне кажется, он разбирается в компьютерах, он не идиот. Он говорил, что у него была программа-раб, поэтому он носит сережку в ухе… Он сказал, что я могу заплатить себе сколько сочту нужным. Мне нечего сейчас покупать, сохраню деньги до тех времен, когда вырасту… Наверное, он очень старый. При мне он вспоминал события, происходившие очень давно. И еще: я думаю, звездный — его родной язык, он так здорово на нем говорит… На Ста Мирах не так уж много людей знают звездный с рождения. Как вы думаете, может, он родился на Земле?»

Квим наконец заорал на него, приказал заткнуться и больше не говорить про этого слугу дьявола, или он попросит епископа изгнать из него дьявола, потому что Ольядо явно одержим. Когда же Ольядо улыбнулся и подмигнул ему, Квим вылетел из кухни, убежал из дома и не возвращался до самой ночи.

«Этот Голос мог бы просто жить в моем доме, — подумала Новинья, — он управляет моей семьей, даже когда его нет, а теперь еще сует нос в мои записи. Я этого так не оставлю!

Впрочем, как обычно, я сама виновата. Ведь это я позвала его сюда, заставила покинуть Трондхейм — место, которое он называл домом, где живет его сестра. Это я виновата, что он застрял в жалком городишке на задворках Ста Миров, окруженный оградой, которая все равно не мешает свинксам убивать всех, кого я люблю…»

И сразу же она подумала о Миро, настолько похожем на своего настоящего отца, что просто удивительно, как никто не догадался о прелюбодействе. Подумала и представила, как он лежит на склоне холма, где когда-то лежал Пипо, как свинксы вскрывают его своими кривыми деревянными ножами.

«Они сделают это. Как бы я ни поступила, они все равно это сделают. И даже если нет, скоро настанет день, когда он достаточно повзрослеет, чтобы жениться на Кванде, и тогда мне придется рассказать ему, кто он на самом деле и почему этот брак невозможен. Тогда он поймет, что я заслужила боль, которую причинял мне Кано, что его руку направлял Бог, чтобы покарать за мои грехи.

Господи! Этот Голос заставил меня думать о том, что мне удавалось неделями, порой месяцами, скрывать от самой себя. Сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз провела утро, думая о детях? И с надеждой, не просто так. Как давно я позволяла себе думать о Пипо и Либо? Когда, когда я вспоминала, что верю в Бога, по крайней мере, в жестокого мстительного Бога Ветхого Завета, того, кто с улыбкой стирал с лица земли города, потому что их жители не молились ему? Если Христос хоть чего-то стоит, я все равно не смогу уверовать в него».

Так прошел день. Работать Новинья не могла, но и прийти к каким-нибудь четким выводам тоже не сумела.

После обеда в дверь постучал Квим:

— Прости, что беспокою тебя, мама.

— Не страшно. Все равно я сегодня не в форме.

— Я знаю, тебе безразлично, что Ольядо проводит время с этим сатанинским ублюдком, но я думал, что ты должна знать. Квара пошла туда прямо из школы. В его дом.

— Да?

— Или это тоже безразлично тебе, мама? Может быть, ты собираешься откинуть одеяло и позволить ему занять место отца?

Охваченная холодной яростью, Новинья вскочила на ноги и двинулась на него. Мальчик отступил.

— Извини, мама, я так разозлился…

— Все те годы, что я была замужем за вашим отцом, я ни разу не позволяла ему поднять на вас руку. Но если б он не умер, сегодня я попросила бы его задать тебе хорошую порку.

— Ты могла попросить, — надменно ответил Квим, — но я убил бы его раньше, чем он успел бы коснуться меня даже пальцем. Может быть, тебе нравились его пощечины, но со мной это не пройдет!

Она вовсе не хотела этого делать, ее рука хлестнула сына по щеке прежде, чем она сообразила, что происходит. Удар не мог получиться особенно сильным, но Квим мгновенно обмяк, заплакал и опустился на пол, спиной к Новинье.

— Прости, прости, — бормотал он сквозь слезы.

Новинья встала на колени рядом с мальчиком и неуклюже погладила его по плечам. Вспомнила, что не обнимала его с тех пор, как он вышел из возраста Грего. «Когда я стала такой холодной? И почему, когда я коснулась его снова, это оказалась пощечина, а не поцелуй?»

— Меня тоже беспокоит то, что происходит, — сказала Новинья.

— Он все ломает, — всхлипнул Квим. — Он пришел, и сразу все начало меняться.

— Ну, если ты об этом, Эстевано, мы не так уж хорошо жили, чтобы отказываться от перемен.

— Это не наш путь. Исповедь, искупление, отпущение грехов — вот необходимая нам перемена.

Новинья в который раз позавидовала вере Квима в способность священников смывать любой грех. «Это оттого, что ты никогда не грешил, сынок, и ничего не знаешь о невозможности искупления».

— Думаю, мне надо поговорить с Голосом.

— И забрать Квару домой?

— Не знаю. Не забывай, он заставил ее разговориться. И я не сказала бы, что он ей нравится. Она о нем еще доброго слова не сказала.

— Тогда почему она пошла в его дом?

— Наверное, чтобы сказать ему какую-то грубость. Тебе придется признать, что по сравнению с ее прежним молчанием это перемена к лучшему.

— Дьявол всегда скрывается за видимостью добрых дел, всегда, но потом…

— Квим, не читай мне лекций по демонологии. Отведи меня к дому Голоса, и я сама разберусь с твоим неверным.

Они шли по тропинке, идущей вдоль берега реки. У водяных змей начался период линьки, и земля под ногами была скользкой от кусочков и ошметков разлагающейся кожи. «Так, это валяется мой следующий проект, — подумала Новинья. — Нужно выяснить, что там тикает внутри этих маленьких чудовищ, может быть, тогда я придумаю, как извлечь из них хотя бы крошечную пользу. Или узнаю, как отвадить их отсюда, чтобы берег речки не вонял так омерзительно шесть недель в году. Единственный плюс — кажется, змеиные шкурки удобряют почву, хорошо удобряют, ведь речная трава на местах линьки растет гуще всего. Единственная безобидная, даже приятная туземная форма жизни на Лузитании». Люди приходили сюда, на берег, чтобы полежать на мягком естественном ковре, узкой полоской протянувшемся между тростником и жесткой травой степей. Змеиная кожа, скользкая и вонючая, все же обещала в будущем приятные минуты.

Мысли Квима, очевидно, шли тем же путем.

— Мама, а не могли бы мы посадить речную траву возле нашего дома?

— Когда-то, много лет назад, ваши бабушка и дедушка попробовали сделать это, но так и не смогли. Речная трава цветет, но после цветения не образуются семена. А когда они попробовали просто пересадить ее, она вскоре увяла, и на следующий год на том месте ничего не выросло. Наверное, траве необходима вода, много воды, река.

Квим нахмурился и ускорил шаг. Ее ответ рассердил его. Новинья вздохнула. Квим принимал слишком близко к сердцу то, что Вселенная устроена не так, как ему хочется.

Вскоре они добрались до домика, где поселился Голос. На прассе, как всегда, играли дети, и потому Новинье и Квиму пришлось говорить громче, ибо шум стоял страшный.

— Это здесь, — сказал Квим. — Думаю, ты должна увести отсюда Квару и Ольядо.

— Спасибо, что показал мне дом.

— Я не шучу. Я серьезно. Это настоящее столкновение между добром и злом.

— Вся наша жизнь такое столкновение. Вот только очень трудно разобрать, что на самом деле что. Нет, нет, Квим, я знаю, ты можешь подробно объяснить мне…

— Не говори со мной свысока, мама.

— Но, Квим, это же так естественно, ведь ты всегда столь снисходителен ко мне.

Лицо Квима одеревенело от злости.

Новинья протянула руку и погладила его, очень легко, очень нежно. Он напрягся, словно она была ядовитым пауком.

— Квим не пытайся учить меня, что есть добро, а что зло. Я жила в этой стране, а ты видел только карту.

Он стряхнул ее руку и отошел в сторону. «Черт, я уже начинаю скучать по тем временам, когда мы не разговаривали неделями».

Новинья громко хлопнула в ладоши. Через мгновение дверь распахнулась, на пороге стояла Квара.

— Ой, Манезинья, тамбем вейо джогар? Мама, ты тоже пришла поиграть?

Ольядо и Голос, склонившись над терминалом, играли в космическую войну. Голосу предоставили компьютер с очень большим и удивительно четким голографическим экраном. Игроки умудрялись командовать одновременно отрядами из двенадцати кораблей и более, но это занятие требовало предельной сосредоточенности, и ни один из них даже головы не повернул, чтобы приветствовать ее.

— Ольядо сказал, чтобы я заткнулась, иначе он вырвет мой язык и заставит меня съесть его с хлебом, — поведала Квара. — Так что ты лучше молчи, пока они не кончат играть.

— Пожалуйста, садитесь, — пробормотал Голос.

— Теперь я раскатаю тебя, Голос, — прошипел Ольядо.

Больше половины флота Голоса вспыхнуло белым пламенем и исчезло из воздуха над терминалом. Новинья опустилась на стул.

Квара села на пол рядом с ней.

— Я слышала, как вы с Квимом разговаривали за дверью. Вы так кричали, что мы разобрали почти все.

Новинья почувствовала, что краснеет. Ее раздражало то, что Голос случайно услышал, как она ссорится со своим сыном. Это не его дело. И вообще, он не имеет, не должен иметь никакого отношения к ее семье. И она, безусловно, не одобряла эти военные игры. Они архаичны и старомодны, давно вышли из употребления. За последние две тысячи лет в космосе не произошло ни одного сражения. Мелкие стычки таможенников с контрабандистами не в счет. Милагр такой мирный город. Ни у кого из жителей нет оружия. Разве что разрядник у старшего констебля. Ольядо в жизни своей не увидит ни одной битвы. И вот он сидит здесь, полностью поглощенный военной игрой. Возможно, это просто шутки эволюции, вложившей в сердца самцов вида желание стирать противника в порошок, втаптывать его в землю. А может быть, насилие, к которому он привык дома, подтолкнуло его к этой игре. «Моя вина. Снова и снова моя вина».

Внезапно Ольядо вскрикнул от ярости: серия белых вспышек — и весь его флот исчез.

— Я не видел! Я поверить не могу, что ты это сделал! Я даже не заметил приближения!

— Так не кричи об этом, — ответил Голос. — Прокрути игру снова и выясни, что случилось, чтобы я не мог второй раз поймать тебя на той же ошибке.

— Я думал, вы, Голоса, должны быть, ну, как священники. Откуда вы столько знаете о тактике?

Отвечая, Голос повернулся к Новинье и улыбнулся ей.

— Иногда приходится сражаться с человеком, просто чтобы он сказал тебе правду.

Ольядо сидел, прислонившись к стене, глаза закрыты — проигрывал сцену битвы.

— Вы совали нос в мои записи, — фыркнула Новинья. — И сделали это не очень-то ловко. Это Голоса Тех, Кого Нет называют «тактикой»?

— Поэтому вы пришли сюда, разве нет? — Голос все еще улыбался.

— Что вы искали в моих файлах?

— Я прилетел Говорить о смерти Пипо.

— Я не убивала его. Вам не нужны мои записи.

— Вы позвали меня сюда.

— Я переменила мнение. Извиняюсь, прошу прощения. Но это не дает вам права…

Он вдруг заговорил очень тихо, подошел к ней, опустился на колени рядом, чтобы она могла услышать его слова.

— Пипо что-то узнал от вас, и, что бы это ни было, свинксы убили его именно из-за этого. И потому вы закрыли свои файлы, чтобы никто ничего не смог найти. Вы даже отказались стать женой Либо, чтобы помешать ему узнать то, что узнал Пипо. Вы искалечили свою жизнь и жизнь всех, кого любили, чтобы Либо и Миро не узнали вашей тайны и не умерли.

Новинье вдруг стало очень холодно. Ее колотила мелкая дрожь. Этот человек прожил здесь три дня и уже успел вычислить все, что знал Либо.

— Это ложь, — сказала она.

— Послушайте меня, Дона Иванова. Ваш план не сработал. Либо все равно умер, не правда ли? Каким бы ни был этот секрет, сохранив его, вы не спасли жизнь Либо. И Миро тоже не спасете. Обман и неведение никогда никого не защищали. Жизнь сохраняет только знание.

— Никогда, — прошептала она.

— Я могу понять, почему вы бережете Миро, но что вам моя жизнь? Если я узнаю секрет и он убьет меня, что вам до того? Я вам никто.

— Мне безразлично, будете вы жить или умрете, — ответила Новинья, — но вы никогда не получите эти файлы.

— Вы, вероятно, не понимаете, что не имеете никакого права завязывать глаза другим людям. Ваш сын и его сестра каждый день уходят разговаривать со свинксами и по вашей милости не знают, какое слово, какой поступок могут оказаться для них смертным приговором. Завтра я отправляюсь с ними, потому что не могу Говорить о смерти Пипо, не посмотрев сначала на свинксов.

— Я не желаю, чтобы вы Говорили о смерти Пипо.

— Мне плевать, что вы там желаете. Я делаю это не для вас. Но я прошу вас открыть мне, что узнал Пипо.

— Вы никогда не поймете, что узнал Пипо, потому что он был хорошим и добрым человеком, он…

— …Встретил одинокую, испуганную маленькую девочку и исцелил раны ее сердца. — Рука Голоса лежала на плече Квары.

Это переполнило чашу терпения Новиньи.

— Как вы смеете сравнивать себя с ним! Квара вовсе не сирота, вы слышите меня? У нее есть мать, я, и она не нуждается в вас, никто из нас не нуждается, никто!

И вдруг неожиданно разрыдалась. Она не хотела плакать при нем. Не хотела быть здесь… Он все смешал, все перепутал. Новинья, спотыкаясь, добралась до двери, вышла и захлопнула ее. Квим прав. Он дьявол. Слишком много знает, слишком многого требует, слишком много дает — и все они слишком сильно в нем нуждаются. Как ухитрился он получить над ними такую власть за столь короткое время?

Потом ей в голову пришла мысль, мгновенно осушившая непролитые слезы и наполнившая душу страхом. Он сказал, что Миро и его сестра каждый день уходят к свинксам. Он знал. Знал все ее секреты.

Все, кроме одного, неизвестного ей самой. Того, что открыл Пипо, поглядев на имитацию. Если он доберется до него, то получит все, что она скрывала долгие годы. Когда Новинья звала Голос Тех, Кого Нет, она хотела, чтобы он рассказал правду о Пипо, а он пришел и открыл правду о ней.

Дверь грохнула. Эндер прислонился к стулу, на котором она только что сидела, и положил голову на руки.

Он услышал, как Ольядо встал и медленно пошел через комнату, к нему.

— Вы пытались залезть в записи матери, — спокойно сказал он.

— Да, — ответил Эндер.

— Вы заставили меня научить вас работать с компьютером, чтобы получить возможность шпионить за моей матерью. Вы превратили меня в предателя.

Никакой ответ не удовлетворил бы Ольядо сейчас. Эндер и не пробовал объясниться. Он молча ждал, пока Ольядо добрался до двери и вышел на улицу.

Его молчание не было молчанием для Королевы Улья. Он почувствовал, как она зашевелилась в его сознании, встревоженная его болью.

«Нет, — беззвучно ответил он. — Ты ничем не можешь мне помочь. Ты не поймешь. Это все человеческие отношения, странные человеческие проблемы, в которых сам черт ногу сломит».

«А-а…»

И он почувствовал, как она коснулась его, словно ветер в ветвях деревьев, ощутил силу и радость поднимающегося к небу леса, легкую игру солнечного света на жадных листьях.

«Смотри, чему мы научились от него, Эндер, от мира, который ты нашел».

Радость отступила, Королева Улья ушла из его сознания, но сила дерева осталась с ним, и спокойствие дерева вытеснило боль.

Всего несколько секунд — скрип закрываемой двери еще звучал в комнате, — и Квара вскочила на ноги, ринулась через комнату к кровати, плюхнулась на нее и подпрыгнула несколько раз.

— Ты продержался всего несколько дней, — весело сказала она. — Теперь все ненавидят тебя.

Эндер холодно рассмеялся и повернулся к ней.

— А ты?

— О да, — отозвалась девочка. — Я ненавижу тебя больше всех, кроме разве что Квима. — Она соскользнула с кровати и подошла к терминалу. Осторожно, нажимая клавиши по одной, включила его. В воздухе появились колонки чисел. — Хочешь посмотреть, как я делаю арифметику?

Эндер встал и устроился рядом за терминалом.

— Конечно. Похоже, тяжеловатые примеры.

— Не для меня, — похвасталась она. — Я решаю их быстрее всех.

На поляне было очень тихо. Миро сразу понял, что что-то не так. Свинксы ничего не делали. Просто стояли или сидели на траве. И — ни одного звука, даже дыхания не слышно. И все смотрели в землю.

Все, кроме Человека, только что вынырнувшего у них из-за спины, из леса. Человек медленно прошел вперед. Миро почувствовал, как прижимается к нему локоть Кванды, но даже не посмотрел на нее. Он знал, она думает о том же, что и он сам: «Они убьют нас сейчас, как Пипо и Либо?»

Несколько минут Человек пристально и неотрывно смотрел на них. Долгое ожидание буквально било по нервам. Но Миро и Кванда знали свое дело. Они не говорили ничего, их лица не покидало бесстрастное «слепое» выражение, освоенное еще в начале ученичества. Искусство умолчания, необщения. Им пришлось стать мастерами, прежде чем Либо позволил сопровождать его. Только когда их лица обрели твердость камня, когда даже капельки пота перестали выдавать внутреннее напряжение, они смогли повстречаться со свинксами. Только ничего из этого не вышло — Человек с легкостью превращал их умолчания в ответы, вытаскивал важные сведения из самых пустых замечаний. И нынешнее их полное спокойствие, без сомнения, выдавало страх. Но избежать этого было невозможно. Что-то всегда просачивается.

— Вы лгали мне, — сказал Человек.

«Не отвечай», — беззвучно велел Миро, и Кванда застыла, словно услышала его. Наверняка она пыталась донести до него то же самое послание.

— Корнерой говорит, что Голос Тех, Кого Нет хочет прийти к нам.

Эта манера свинксов сводила Миро с ума. Когда они придумывали нечто опасное, они вкладывали слова в уста какого-нибудь мертвого свинкса, который никак не мог их произнести. Без сомнения, тут был замешан какой-то религиозный ритуал: отправляйся к дереву-тотему, задай наводящий вопрос и полежи у подножия предка, рассматривая листья, кору или еще что-нибудь, пока не получишь тот ответ, какой хотел.

— Мы никогда не говорили иного, — ответил Миро.

Дыхание Кванды участилось.

— Вы сказали, что он не придет.

— И это правда, — отозвался Миро. — Не сможет. Он должен повиноваться закону, как и все остальные. Если он попробует войти в ворота без разрешения…

— Это ложь.

Миро замолчал.

— Это закон, — произнесла Кванда.

— Закон нарушали и раньше. Много раз, — покачал головой Человек. — Вы можете привести его сюда, но не хотите. Все зависит от того, приведете вы его или нет. Корнерой говорит, что Королева Улья не сможет вручить нам свои дары, если он не придет.

Миро подавил свое нетерпение. Королева Улья! Разве не повторял он свинксам тысячи и тысячи раз, что все жукеры погибли? А теперь мертвая Королева Улья разговаривает с ними через не менее мертвого Корнероя. Насколько легче было бы работать со свинксами, если б они не действовали по указке мертвецов.

— Это закон, — повторила Кванда. — И если мы просто попросим его прийти, он может донести на нас, а тогда нас отошлют далеко отсюда и мы не сможем вернуться к вам.

— Он не донесет. Он хочет прийти.

— Откуда вы знаете?

— Корнерой говорит.

В иные минуты Миро до смерти хотелось срубить треклятое дерево-тотем, выросшее на месте гибели Корнероя. Может, тогда они перестали бы повторять: «Корнерой говорит». Впрочем, нет, скорее всего, они просто назовут другое дерево Корнероем, да еще вдобавок здорово рассердятся. Никогда не подавай виду, что сомневаешься в истинности их религии — первое правило из учебника, даже ксенологи с других планет, даже антропологи знали его.

— Спросите его, — предложил Человек.

— Корнероя? — удивилась Кванда.

— Он не станет разговаривать с вами, — ответил Человек. В его голосе послышалось едва уловимое презрение. — Спросите Голос, придет он или нет.

Миро ждал, что ответит Кванда. Она уже знала, каков был бы его ответ. Разве не спорили они об этом до хрипоты в последние два дня? «Он хороший человек», — говорил Миро. «Он только притворяется», — отвечала Кванда. «Он был очень добр с моими малышами», — напоминал Миро. «Как и многие, из тех, кто насилует детей», — возражала Кванда. «Я верю ему», — заявлял Миро. «Тогда ты идиот!» — взрывалась Кванда. «Мы можем доверять ему», — настаивал Миро. «Он предаст нас», — утверждала Кванда. На этом их спор заканчивался.

Но теперь свинксы нарушили равновесие, добавив тяжелую гирю на чашу весов Миро. Обычно, когда свинксы требовали невозможного, он всегда помогал ей отвертеться. Но это требование было осуществимо, он не хотел, чтобы она отказала, а потому молчал. «Дави, Человек, настаивай, потому что ты прав, и на этот раз Кванда должна уступить».

Чувствуя себя одинокой, зная, что Миро не поможет ей, Кванда решила немного уступить.

— Может быть, если мы приведем его на край леса…

— Приведите его сюда.

— Мы не можем, — ответила она. — Посмотрите на себя. Одежда. Горшки. Хлеб.

— Да, — улыбнулся Человек. — Все это. Приведите его сюда.

— Нет, — ответила Кванда.

Миро дернулся, собираясь остановить Кванду, но вовремя вспомнил, где он. Они никогда раньше не отвечали на просьбу прямым отказом. «Мы не можем, потому что…» или «Как жаль, что это невозможно…» Но для свинксов простое «нет» означало «я не буду», «я, лично я, отказываю вам».

Улыбка Человека стала горькой.

— Пипо говорил нам, что мужчины и женщины решают вместе. А потому ты не можешь говорить «нет», если он не скажет «нет». — Он повернулся к Миро. — Так «нет»?

Миро не ответил. Он чувствовал, как плотно прижат к его боку локоть Кванды.

— Ты не должен молчать, — сказал Человек, — ты должен ответить «да» или «нет».

Миро покачал головой.

Свинксы вокруг них поднялись на ноги. Миро не мог понять, чего они хотят, но само движение, будто сделанное в ответ на непробиваемое молчание Миро, таило в себе угрозу. Кванда, ни за что не отступившая бы, угрожай гибель ей самой, сдалась.

— Он говорит «да», — прошептала она.

— Он говорит «да», но ради тебя молчит. Ты говоришь «нет», но не согласна молчать для него. — Человек выковырнул пальцем изо рта кусок застрявшего между зубами червя, стряхнул его на землю. — Вы ничто, — сказал он.

Внезапно Человек откинулся назад, но не упал, скрутил сальто, приземлился спиной к ним и пошел своей дорогой. Немедленно и все остальные свинксы зашевелились и отправились вслед за Человеком на край поляны, подальше от Миро и Кванды.

Внезапно Человек остановился. Другой свинкс стоял перед ним, загораживая дорогу. Листоед. Если они и обменялись словами, Миро не расслышал их, даже не видел движения губ. Он заметил, однако, что Листоед протянул руку и коснулся живота Человека. Рука на мгновение застыла, а потом Листоед развернулся и бросился в кусты, подпрыгивая, как ребенок.

Через мгновение остальные свинксы тоже исчезли.

— Это был спор, сражение, — ответил Миро на ее незаданный вопрос. — Человек и Листоед. Они по разные стороны.

— Чего?

— Хотел бы я знать. А вот догадку выскажу. Если мы приведем Голос, победит Человек. Если нет — Листоед.

— Победит? Если мы приведем этого типа сюда, он предаст нас и мы потеряем все.

— Он не выдаст нас.

— Почему бы ему не сделать этого, если даже ты предал меня?

Ее голос хлестал, как плеть, и он чуть не закричал от боли.

— Я предал тебя? — прошептал он. — Эу нано. Жамэ. Не я. Никогда.

— Отец всегда говорил: перед свинксами будьте едины, не показывайте им своих разногласий, а ты…

— Что я? Я ничего не сказал. Это ты произнесла «нет», это ты сознательно заняла позицию, зная, что я с ней не согласен.

— Если мы расходимся во мнениях, ты должен…

Она замолчала, только сейчас поняв, что говорит. Но было поздно. Миро уже понял ее. Он должен делать то, что она говорит, пока она не переменит мнение. Как будто он ее подмастерье.

— А я-то думал, мы с тобой вместе. — Он повернулся и пошел к лесу, обратно в Милагр.

— Миро! — крикнула она вслед. — Миро, я не это имела…

Он подождал, пока она поравняется с ним, схватил ее за руку и яростно прошептал:

— Не кричи! Или тебе безразлично, слышат нас свинксы или нет? Или госпожа зенадор решила, что мы можем позволить им видеть все, даже как госпожа дает уроки своему тупому ученику?

— Я не госпожа…

— Чистая правда, не тянешь. — Он снова повернулся к ней спиной и продолжил путь.

— Но Либо был моим отцом, а потому я, конечно…

— Зенадор по праву рождения, — продолжил он. — Право рождения, не так ли? А кто у нас я по праву рождения? Пьяница? Кретин, который бьет свою жену? — Он схватил ее за руки, сжал их до боли. — Ты хочешь, чтобы я стал таким? Маленькой копией моего папаши?

— Отпусти!

Он оттолкнул ее.

— Твой подмастерье считает, что сегодня ты вела себя как дура, — прошипел Миро. — Твой подмастерье думает, что тебе следовало бы довериться его мнению о Голосе, и твой подмастерье хотел бы, чтобы ты поняла, насколько это важно для свинксов. Потому что ты ошиблась по обоим пунктам и, возможно, твоя ошибка стоила жизни Человеку.

Страшное обвинение, но именно этого они оба и боялись: Человек может кончить так, как Корнерой, как другие, — тоненьким деревцем, поднимающимся из выпотрошенного тела.

Миро понимал, что удар был нечестным, что теперь она имеет право злиться на него. Не стоило обвинять ее, ведь они оба не знали, какой высокой была ставка для Человека, пока не стало слишком поздно.

А Кванда не закричала. Наоборот, она успокоилась. Дыхание выровнялось, пот высох. И, глядя на нее, Миро тоже пришел в себя.

— Теперь нужно действовать правильно и быстро, — сказала Кванда. — Казни всегда совершались ночью. Чтобы спасти Человека, нужно привести сюда Голос вечером, но до наступления темноты.

Миро кивнул:

— Да. И прости меня.

— И ты прости.

— И поскольку мы не ведаем, что творим, мы не виноваты, если получается зло.

— Хотелось бы верить, что мы можем выбрать правильно.

Эла сидела на обломке скалы, болтала ногами в речной воде и ждала прихода Голоса Тех, Кого Нет. Всего в нескольких десятках метров поднималась ограда — подводная решетка из нержавеющей стали охраняла границу от желающих нырнуть. Можно подумать, в городе были такие желающие. Большая часть жителей Милагра, делая вид, что ограды вовсе нет, и близко к ней не подходили. Именно поэтому она и попросила Голос встретиться с ней здесь.

Денек выдался жаркий, занятия в школе уже закончились, но ни один ребенок не станет купаться здесь, на Вила Ультима, где ограда пересекает реку, а лес вплотную подбирается к ограде. Здесь бывали только мыловары, горшечники да изготовители кирпича, но они рано закончили работу. Она сможет сказать все, что должна, не опасаясь, что их подслушают или прервут.

Ей не пришлось ждать слишком долго. Голос греб вверх по течению в маленькой лодочке — такие используют фермеры с того берега, у них каналы вместо дорог. Кожа на его спине была удивительно белой. Даже у тех лузитанцев, которых называли лойрос за светлую кожу, она значительно темнее. Из-за этой белизны он казался анемичным, слабым. Но потом она заметила, как быстро плывет лодка против течения, как ловко опускаются весла каждый раз на одну и ту же глубину, длинным, ровным гребком, как туго обтянуты кожей его мышцы. На мгновение комок подступил к горлу, и девушка поняла, что тоскует по отцу, несмотря на глубину своей ненависти к нему. Эла раньше и не думала, что ей хоть что-то нравилось в нем, — да, сила его плеч и спины, пот, от которого его смуглая кожа блестела как стекло.

«Нет, — сказала она себе. — Я не оплакиваю твою смерть, Кано. Мне больно, что ты был совсем не похож на Голос, на человека, никак не связанного с нами, но подарившего нам больше света за три дня, чем ты за всю жизнь. Мне больно, что твое прекрасное тело внутри было изъедено червями».

Голос заметил ее и подогнал лодку к берегу. Эла спрыгнула в тростники и ряску, чтобы помочь ему вытащить ее на песок.

— Простите, что заставил вас запачкаться, — сказал он. — Но я не тренировался как следует уже несколько недель, а вода буквально манила меня.

— Вы хорошо гребете.

— Мир, с которого я прилетел, Трондхейм, состоит в основном из воды и льда. Парочка скал здесь и там, немного земли, но те, кто не умеет грести, еще более беспомощны там, чем калеки безногие.

— Вы родились там?

— Нет. Я там Говорил. — Он уселся на траву, лицом к воде.

Она опустилась рядом с ним.

— Мать сердится на вас.

Его губы разошлись в полуулыбке.

— Она мне говорила.

Не размышляя, Эла мгновенно принялась оправдывать мать.

— Вы пытались прочесть ее записи.

— Я и прочел. Большую часть. Можно сказать, почти все, кроме самых важных.

— Я знаю. Мне рассказал Квим. — И тут она поймала себя на том, что почти торжествует оттого, что защита, придуманная ее матерью, остановила этого человека. Потом вспомнила, что потратила годы, пытаясь убедить мать открыть ей эти записи. Но ее несло, она говорила вовсе не то, что хотела. — Ольядо сидит дома, отключил глаза и слушает музыку. Он выбит из колеи.

— Ну да, он считает, что я предал его.

— Разве это не так? — Она не собиралась этого спрашивать.

— Я Голос Тех, Кого Нет. Когда я Говорю, я говорю правду и не избегаю секретов других людей.

— Знаю. Поэтому и вызвала вас, Голос. Вы никого не уважаете.

Похоже, он обиделся.

— Зачем вы позвали меня?

Все шло не так. Она разговаривала с ним, словно была против него и вовсе не испытывала благодарности за все, что он уже сделал для ее семьи. Она говорила с ним как враг. «Неужели Квим настолько подчинил мое сознание, что я начала пользоваться его словами?»

— Вы пригласили меня сюда, на реку. Все остальные члены вашей семьи не желают разговаривать со мной, и тут я получаю послание от вас. Вы хотели сказать мне, что я лезу в чужие дела? Что я никого не уважаю?

— Нет, — жалобно ответила она. — Я совсем не так собиралась говорить с вами.

— А вам не приходило в голову, что я вряд ли стал бы Голосом, если бы не уважал людей?

И тут она взорвалась от ярости:

— Как я хотела бы, чтобы вы вломились во все ее файлы, вытащили на свет божий все ее секреты и огласили на всех Ста Мирах! — В ее глазах стояли слезы. Она не могла понять почему.

— Я вижу. Она и вас туда не пускала.

— Су апрендиз дела, ано су? Э поркве-чоро, дига-ме! О сеньор тем о джейто.

— Я не люблю заставлять людей плакать, Эла, — тихо ответил он. Его голос словно ласкал ее. Нет, иначе, сильнее, словно рука, сжимающая ее руку, поддерживающая ее. — Это правда вызвала ваши слезы.

— Су инграта, су ма филья…

— О да, вы неблагодарная, просто ужасная дочь, — сказал он с тихим смехом. — Все эти годы, когда в доме царили хаос и всеобщее пренебрежение, вы удерживали вместе семью вашей матери, без особой помощи с ее стороны, а когда решили продолжить ее дело в науке, она отказалась делиться с вами жизненно важной информацией. Вы не заслуживали ничего, кроме ее любви и доверия, а она в благодарность вышвырнула вас из своей жизни — и на работе, и дома. И только тогда вы вслух сказали при постороннем, что у вас нет больше сил выносить это. М-да, вы — одна из худших женщин, каких я знал.

И она поняла, что смеется над своим самобичеванием. Но ей не хотелось смеяться над собой.

— Не говорите со мной так. Я не ребенок. — Она постаралась вложить в эту фразу как можно больше презрения.

Эндер заметил, и его глаза сразу стали такими холодными.

— Не стоит оскорблять друга.

Нет, не нужно, чтобы он отдалялся от нее. Но удержать злые, колючие слова Эла уже не могла:

— Вы мне не друг.

На секунду она испугалась, что он поверит ей, но улыбка вернулась на его лицо.

— Вы не узнали бы друга, если б встретили.

«Нет, ты ошибаешься, — подумала она. — Одного я вижу». Эла улыбнулась ему в ответ.

— Эла, — спросил он, — вы хороший ксенобиолог? — Да.

— Вам восемнадцать лет. Уже в шестнадцать вы могли сдать экзамены гильдии. Но вы этого не сделали.

— Мать не позволила мне. Сказала, что я не готова.

— Человек в шестнадцать лет уже не нуждается в разрешении родителей.

— Подмастерье не может — без разрешения мастера.

— Теперь вам восемнадцать, вы уже не подмастерье и можете решать сами.

— Но она остается ксенобиологом Лузитании. Это все еще ее лаборатория. Что, если я сдам экзамен, а она позволит мне войти туда только после своей смерти?

— Она угрожала этим?

— Она достаточно ясно сказала, что я не должна сдавать экзамен.

— Потому что, когда вы перестанете быть подмастерьем, а сделаетесь ее коллегой-ксенобиологом и получите доступ в лабораторию, вы сможете…

— Добраться до рабочих файлов. До запертых файлов.

— Итак, она не дает собственной дочери начать научную карьеру, она сажает ей огромное пятно на репутацию — не готова к сдаче экзамена в восемнадцать лет, — чтобы помешать ей прочитать эти записи.

— Да.

— Почему?

— Мать сошла с ума.

— Нет. Чем бы ни была Новинья, она не сумасшедшая.

— Эла э боба месма, Сеньор Фаланте.

Он расхохотался и лег в траву.

— Ну, расскажите мне, какая она боба.

— Я составлю вам список, Голос. Первое: она не разрешает никаких исследований по Десколаде. Тридцать четыре года назад Десколада чуть не уничтожила эту колонию. Мои дедушка и бабушка, ос Венерадос, Деус ос абенссое, едва сумели остановить эту болезнь. Судя по всему, возбудитель болезни, микроб Десколады, все еще существует: нам приходится принимать лекарство, чтобы эпидемия не началась снова. Они должны были рассказать вам. Если возбудитель проник в организм, приходится всю жизнь потом есть противоядие, даже когда покинешь Лузитанию.

— Да, я знаю об этом.

— Так вот, она не позволяет мне близко подходить к возбудителю Десколады. Похоже, это как-то связано с ее запечатанными файлами. Она закрыла для посторонних все исследования Густо и Сиды. Ни до чего не доберешься.

Голос прищурился:

— Так, это одна треть бобы, а что дальше?

— Это много больше трети. Чем бы там ни был этот треклятый возбудитель, он умудрился адаптироваться и стать паразитом человека всего через десять лет после основания колонии. Десять лет! Он сделал это один раз. И может сделать снова.

— Возможно, она так не думает.

— А у меня что, нет права самой делать выводы?

Он положил руку ей на колено, успокаивая ее.

— Я согласен с вами. Но продолжайте. Вторая причина, по которой она боба.

— Она прекратила все теоретические исследования. Никакой таксономии. Никакого эволюционного моделирования. Если я пробую сделать что-то такое на свой страх и риск, она заявляет, что у меня слишком много свободного времени, и наваливает на меня работу, пока я не сдаюсь. Пока она не решает, что я сдалась.

— А это не так.

— Ксенобиология существует именно для этого. О да, она замечательно умеет создать картошку, где все питательные вещества идут в дело. Просто чудо, что она вывела ту разновидность амаранта, которая снабжает теперь белками всю колонию. И это с площади в десять акров! Но это не наука, а жонглирование молекулами.

— Это выживание.

— Но мы же ничего не знаем. Плывем по поверхности океана. Очень удобно, можно двигаться во все стороны, правда понемногу, только в глубине могут, знаете ли, жить акулы. Вдруг мы окружены акулами, а она просто не желает выяснять, так ли это.

— Третье?

— Она не хочет делиться информацией с зенадорес. Точка. Полный провал. И совершенная чушь собачья. Мы не можем покидать огороженный участок. Это значит, у нас нет ни единого здешнего дерева, которое мы могли бы изучать. Мы ни черта не знаем о флоре и фауне этой планеты, только о тех видах, что когда-то оказались по эту сторону ограды. Одно стадо кабр, лужайка травы капим, немного отличная от степи речная экологическая зона — и все, и больше ничего. Ничего о животных, обитающих в лесу, никакого обмена данными. Мы никогда ничего им не говорим, а если они посылают что-то нам, то стираем их данные, не читая. Она построила вокруг нас стену, через которую нельзя перебраться. Снаружи не проникнешь и изнутри не вылезешь.

— Возможно, у нее есть причины.

— Конечно, есть. У сумасшедших всегда есть причины. Вот вам одна — она ненавидела Либо. Ненавидела. Она не позволяла Миро упоминать его имя в доме, запрещала нам играть с его детьми. Мы с Чиной уже много лет лучшие подруги, но мама не пускает ее в дом и никогда не разрешала мне заходить к ней домой после школы. А когда Миро стал подмастерьем Либо, она целый год не разговаривала с ним и не пускала за общий стол.

Эла поняла: Голос не верит ей, думая, что она преувеличивает.

— Да, да, так оно и было — целый год. С того дня, как он отправился на Станцию Зенадорес и стал подмастерьем Либо. Он вернулся, и она ничего не сказала ему, ни слова, а когда он сел обедать, просто убрала тарелку прямо из-под его носа, убрала и помыла, словно его там вовсе не было. Он просидел весь обед за столом, смотря на нее. А потом отец решил, что Миро груб с матерью, и взбеленился. Приказал ему выйти из столовой.

— И что он сделал, ушел?

— Нет. Вы не знаете Миро, — горько рассмеялась Эла. — Он никогда не вступает в бой, но и не сдается. Он никогда, ни разу не отвечал на отцовские оскорбления. За всю свою жизнь я не помню случая, чтобы он отплатил за злобу злобой. А мама… Ну что ж, он каждый вечер возвращался домой со Станции Зенадорес и садился за стол там, где стояла его тарелка, и каждый раз мама забирала его прибор, а Миро просто сидел там, пока отец не заставлял его уйти. Естественно, через неделю такой жизни отец уже начинал орать на Миро, как только мама тянулась за его тарелкой. Отец любил эти вечерние сцены. Он нравился себе. Этот ублюдок ненавидел Миро, и вот наконец-то мама оказалась на его стороне против собственного сына.

— Кто сдался?

— Никто.

Эла перевела взгляд на реку, осознавая вдруг, как страшно звучит то, что она рассказывает. Только что она осрамила свою семью при постороннем. Чужаке. Но какой же он чужак? Квара снова заговорила, Ольядо вернулся в настоящий мир, и Грего на какое-то время стал обычным ребенком. Нет, этот человек им не чужой.

— Как все закончилось?

— Война прекратилась, когда свинксы убили Либо. Да, мама очень сильно ненавидела этого человека. Когда он умер, она отметила день его гибели тем, что простила своего сына. В тот вечер Миро пришел домой поздно, глубокой ночью. Страшная ночь. Все были так перепуганы, свинксы казались такими ужасными, и все так любили Либо, кроме мамы, конечно. Мама дождалась Миро. Он прошел на кухню, сел за стол, и мама поставила перед ним тарелку, полную тарелку еды. И ничего не сказала. Он съел. И тоже промолчал. Как будто целого года и не было. Я проснулась посреди ночи, потому что услышала, как в ванной плачет Миро. Не думаю, что его слышал кто-то еще, а я не подошла, потому что он явно не хотел никого видеть. Теперь-то я считаю, что ошиблась тогда, но мне было страшно. В моей семье происходило слишком много всего.

Голос кивнул.

— Я должна была пойти к нему.

— Да.

И тут произошло нечто и вовсе странное. Голос согласился с ней, что в ту ночь она совершила ошибку. И когда он произнес эти слова, Эла поняла, что они правдивы, что его суждение безупречно. Но почему-то она чувствовала себя исцеленной, как будто само признание ошибки унесло боль от несделанного. Впервые она начала понимать, какой силой обладала Речь. Это не исповедь, искупление и отпущение грехов, которое предлагали священники. Что-то совершенно иное. Рассказать, кто ты, и понять, что стала другой. Она ошиблась, и это изменило ее, а теперь она не повторит ошибку, потому что превратилась в другого человека, не такого испуганного, более склонного к сочувствию.

«Если я не та придавленная страхом девчонка, которая услышала, как плачет от боли ее брат, и не осмелилась прийти ему на помощь, то кто я?» Но вода, текущая сквозь решетку ограды, не давала ответа. Может быть, нельзя узнать, кто ты сегодня. Может быть, достаточно уверенности в том, что ты не такая, как вчера.

А Голос лежал рядом на траве и смотрел на темные тучи, наплывающие с запада.

— Я рассказала вам все, что знаю, — прошептала Эла. — Я сказала вам, что в тех файлах: сведения о Десколаде. Это все, что мне известно.

— Нет, не все.

— Это так, клянусь.

— Неужели вы хотите сказать, что послушались ее? Что, когда мать приказала вам свернуть все теоретические исследования, вы просто отключили свой мозг и сделали так, как она сказала?

Эла хихикнула:

— Она так и думает.

— И она не права.

— Я ученый. Кем бы ни была она.

— Когда-то Новинья была ученым. Она сдала экзамен, когда ей исполнилось тринадцать.

— Знаю.

— И она делилась результатами с Пипо, пока тот не умер.

— Это мне известно тоже. Она ненавидела только Либо.

— Расскажите мне, Эла, к каким открытиям привели вас ваши работы по теории.

— Я не нашла никаких ответов. Но зато теперь знаю несколько правильных вопросов. Это неплохое начало, не так ли? Ведь больше никто не задает вопросов. Так забавно, правда? Миро рассказывал, что ксенологи-фрамлинги буквально на части рвут его и Кванду, требуя новой информации, всяких данных, а им-то закон запрещает толком работать. Но до сих пор ни один фрамлинг-ксенобиолог ничего у нас не попросил. Они сидят себе и изучают биосферу собственных планет и не задают матери вопросов. Я единственная, кто спрашивает, но меня не принимают всерьез.

— Я принял, — ответил Голос. — Я хотел бы услышать ваши вопросы, Эла.

— О’кей. Например, номер первый: у нас тут за оградой проживает стадо кабр. Кабра не может перепрыгнуть ограду, даже близко подойти к ней не в состоянии. Я своими руками ощупала каждое животное в стаде, и знаете, что обнаружила? Там нет ни одного самца. Только самки.

— Невезение, — заметил Голос. — Даже по статистике хоть один-то должен был приблудиться.

— Да не в этом дело, — улыбнулась Эла. — Я вообще не уверена, есть ли у кабр самцы. За последние пять лет каждая взрослая кабра рожала минимум один раз и ни разу не совокуплялась. Не было возможности.

— Клоны[4]?

— Потомство не является генетическим аналогом матери. Такой анализ без труда можно провести в лаборатории, когда мама отвернется. Какой-то генообмен есть.

— Хм. Гермафродиты?

— He-а. Чистой воды самочки. Никаких мужских половых органов. Интересно, тянет ли это на важный вопрос? Каким-то образом однополые кабры умудряются перетасовывать гены.

— С точки зрения теологии…

— Не надо смеяться.

— Над чем? Над наукой или над теологией?

— И над тем, и над другим. Хотите послушать еще порцию вопросов?

— Хочу.

— Ну тогда попробуйте на вкус вот это. Трава, на которой вы сейчас валяетесь, называется грама. Все водяные змеи откладывают яйца здесь. Вылупляются такие маленькие червяки, вы их даже не разглядите. Они едят траву и друг друга, а еще сбрасывают кожу с каждым циклом роста. А потом, внезапно, когда трава покрывается толстым слоем мертвой кожи, все змеи сползают в реку и больше не возвращаются назад.

Он все-таки не был ксенобиологом и не сразу понял, что она имеет в виду.

— Водяные змеи откладывают здесь яйца. Вернее, вылупляются здесь. Никто не видел, как они возвращаются и откладывают яйца.

— Ну, значит, они откладывают их до того, как уходят.

— Прекрасно, замечательно, очевидно. Я даже наблюдала, как они спариваются. Дело опять-таки не в этом. Вопрос другой — почему они водяные змеи?

До него все еще не доходило.

— Ну посмотрите, они полностью приспособлены к жизни под водой. Два органа дыхания: легкие и жабры. Пловцы замечательные. У них есть даже рудиментарные плавники, чтобы рулить. Эволюция подготовила их к жизни под водой. А зачем? На кой им черт жабры, плавники, обтекаемость, если они рождаются, спариваются и размножаются на суше? С точки зрения эволюции все, что случится с тобой после того, как ты размножился, совершенно несущественно. Разве что ты выкармливаешь своих детенышей, а водяные змеи этого не делают. Водный образ жизни никак не увеличивает их шансы дожить до периода размножения. Да они могут просто тонуть в этой воде, после того как отложат яйца.

— Да, — сказал Голос. — Теперь я понял.

— И еще кое-что. В воде можно обнаружить маленькие, почти прозрачные яйца. В жизни не видела, как змеи их откладывают, но ни в реке, ни на берегу не водится других животных, способных это сделать, поэтому логично предположить, что яйца принадлежат водяным змеям. Только эти яйца — сантиметр в диаметре — совершенно стерильны. Питательные вещества на месте, все в порядке, а зародыша нет. Ничего. Ничегошеньки. У некоторых есть гаметы. Ну, это половинка генетической системы клетки, готовая соединиться. Но ни одной живой. И мы никогда не находили яиц водяных змей на суше. Вчера на берегу одна грама, густая и высокая, а завтра в траве кишмя кишат маленькие водяные змейки. Как, по-вашему, заслуживает этот вопрос рассмотрения?

— М-да, спонтанное появление целого поколения.

— Именно. Ну вот, я хотела заняться поисками информации, чтобы можно было хоть что-то предположить, но мама не позволила мне. Да, я попросила ее о помощи, и она повесила мне на шею всю работу по тестированию амаранта, чтобы у меня не осталось времени шляться по берегу реки. И еще один любопытный вопрос. Почему здесь так мало видов? На всех остальных планетах, даже на таких пустынных, как ваш Трондхейм, водятся тысячи и тысячи видов живых существ, по крайней мере в воде. А здесь их, насколько мне известно, полной пригоршни не наберешь. Ксингадора — единственная птица на всей планете. Кроме сосунцов, мух здесь больше не водится. Кабры — травоядные, которые едят только капим. Кроме той же кабры да свинксов, больших животных нет. Только один вид деревьев, только одна трава в прерии — капим этот. Конкурент у травки — тропесса, длинная лиана, она на сотни метров тянется по земле. В переплетении лиан вьют свои гнезда ксингадоры. Ну и все. Ксингадора ест мух-сосунцов, больше никого. Сосунцы едят прибрежную плесень, да еще наши отбросы. Никто не ест ксингадору. И кабр этих здоровенных никто не ест.

— Бедно живете.

— Очень бедно. Но ведь такого быть не может. Десять тысяч экологических ниш — и все свободные. Никакая эволюция не началась бы на таком просторном мире.

— А если катастрофа?

— Именно.

— Что-то, уничтожившее все, кроме нескольких видов, умудрившихся адаптироваться.

— Да, — кивнула Эла. — Вы видите? И я нашла доказательства. У кабр в поведенческом наборе есть защитная реакция. Когда вы подходите к ним и они чуют ваш запах, они сбиваются в круг, мордами внутрь, чтобы взрослые могли отлягаться и защитить детенышей.

— Так поступают многие стадные животные.

— А от чего им защищаться? Свинксы — животные лесные, они никогда не выбираются охотиться в прерию. Кем бы ни был хищник, который заставил кабр выработать такой способ обороны, он исчез. И это произошло совсем недавно — сто тысяч, может быть, миллион лет назад.

— Судя по нашим наблюдениям, крупные метеоры здесь не падали уже двадцать миллионов лет.

— Метеоры тут ни при чем. Такое бедствие сотрет с лица земли больших животных, деревья, но оставит в живых всякую мелочь. Или уничтожит жизнь на суше, но пощадит моря. Но здесь-то все не так. Тут и на земле, и в воде почти всех поубивало, а крупные животные все же сохранились. Нет, по-моему, это была какая-то болезнь. Эпидемия. Болезнь, которую не удерживают видовые рамки, которая может приспособиться к любой форме жизни. И есть только один случай, когда мы могли ее заметить.

— Заметили, когда сами заболели, — подхватил Голос. — Десколада.

— Понимаете, да? Все возвращается обратно к Десколаде. Мои дедушка и бабушка нашли способ помешать ей убивать людей, но это было сложнейшее генетическое маневрирование. И кабры, и водяные змеи тоже отыскали какой-то способ борьбы. Сомневаюсь, что это пищевые добавки. Думаю, все это связано между собой. Дикие аномалии в системе размножения, дыры в экологической системе — все, все снова замыкается на возбудителе Десколады, а мама не дает мне исследовать его. Не позволяет узнать, что он такое, как действует, как может быть связан с…

— Со свинксами.

— Да, конечно, но не только с ними, тут все животные…

Голос смотрел на нее с плохо скрываемым возбуждением, словно она объяснила ему что-то очень важное.

— В ту ночь, когда умер Пипо, она запечатала все файлы, связанные с ее текущей работой, все записи по Десколаде. Что бы она там ни показала Пипо, это напрямую связано и с Десколадой, и со свинксами.

— Это тогда она закрыла файлы?

— Да. Да.

— Тогда я права, не так ли?

— Да, — сказал он. — Спасибо. Вы помогли мне больше, чем можете себе представить.

— Значит ли это, что вы скоро будете Говорить о смерти отца?

Голос внимательно поглядел на нее:

— Вы не хотите, чтобы я Говорил о нем. Вам нужна Речь о вашей матери.

— Она еще не умерла.

— Но вы знаете, я не могу Говорить о Маркано, не объяснив, почему он женился на Новинье. И почему они прожили вместе столько лет.

— Это правда. Я хочу, чтобы вы раскрыли все секреты. Файлы не должны оставаться под замком. Пусть будет свет.

— Вы сами не знаете, чего просите, — усмехнулся Голос. — Вы не представляете, сколько боли я причиню, если исполню вашу мечту.

— Поглядите на мою семью, Голос, — ответила Эла. — Как может правда принести больше страданий, чем эти треклятые секреты?

Он снова улыбнулся ей, но в его улыбке не было радости. Тепло, привязанность. Жалость.

— Вы правы. Совершенно правы. Но вам придется постоянно напоминать себе об этом, когда вы услышите всю историю.

— Я знаю все. Все, что надо знать.

— Так думает каждый. Это общее заблуждение.

— Когда состоится Речь?

— Как только я решу, что готов.

— Тогда почему не сейчас? Не сегодня? Чего вы ждете?

— Я не могу ничего сделать, пока не встречусь со свинксами.

— Вы шутите, разыгрываете меня? Никто, кроме зенадорес, не может встречаться со свинксами. Это Постановление Конгресса. Его невозможно обойти.

— Да, — кивнул Голос. — Именно поэтому мне будет трудно…

— Не трудно, невозможно…

— Допустим. — Он встал. Она тоже. — Эла, вы очень помогли мне. Вы дали мне куда больше, чем я рассчитывал. Совсем как Ольядо. Но ему не понравилось, что я сделал с подаренным им умением, и теперь он думает, что я предал его.

— Он ребенок. Мне — восемнадцать.

Голос положил руку на ее плечо и крепко сжал.

— Тогда все хорошо. Мы друзья.

Она была почти уверена, что в его голосе прозвучала ирония. Ирония и, пожалуй, мольба.

— Да, — твердо ответила она. — Мы друзья. И всегда ими останемся.

Эндер кивнул, повернулся к ней спиной, оттолкнул лодку от берега и стал пробираться вслед за ней сквозь ряску и тростники. Когда лодка выплыла на чистую воду, он уселся в нее, вытащил весла, сделал один гребок, потом поднял голову и улыбнулся. Эла улыбнулась в ответ, но улыбка не могла передать ее радости, спокойствия, облегчения, которое она испытывала. Он выслушал ее, все понял и теперь сделает так, что все будет в порядке. Она верила в это, верила так свято, что даже не заметила, что именно эта вера и была источником теперешней радости. Она знала только, что провела час в обществе Голоса Тех, Кого Нет и чувствовала себя после этого более живой, чем когда-либо.

Она отыскала свои ботинки, надела их на высохшие ноги и отправилась домой. Мама, наверное, еще сидит на Биостанции, но Эле совсем не хотелось работать. А хотелось ей добраться до дома и приготовить обед. Она надеялась, что никто не заговорит с ней, что не возникнет проблем, которые придется решать. Пусть это чувство сохранится навсегда.

Мечте ее не суждено было исполниться. Через несколько минут после ее возвращения на кухню вломился Миро.

— Эла, — спросил он. — Ты не видела Голоса Тех, Кого Нет?

— Да, — ответила она. — На реке.

— Где?

Если она расскажет ему, он поймет, что встреча не была случайной.

— А зачем тебе?

— Послушай, Эла, сейчас не время для подозрений. Прошу тебя. Мне нужно найти его. Мы послали ему записку, но компьютер не знает, где он…

— Он греб вниз по реке, направлялся домой. Наверное, скоро будет там.

Миро вылетел из кухни в переднюю. Эла услышала, как он колотит по клавишам терминала. Потом он вернулся.

— Спасибо. Не жди меня к обеду.

— А что случилось?

— Ничего.

Так забавно звучала эта ложь, это «ничего», в устах задыхающегося, взволнованного Миро, что они оба тут же расхохотались.

— Ладно, — выдохнул Миро, — это не ничего, это очень даже что-то, но я пока не могу об этом говорить. Идет?

— Идет. Скоро раскроются все секреты, Миро.

— Чего я не понимаю, это как он умудрился не получить наше послание. Компьютер вызывал его. Он же таскает имплантированный терминал в ухе. По логике, компьютер должен был мгновенно его достать. Правда, он мог и отключить эту штуку.

— Нет, — возразила Эла. — Он светился.

Миро по-птичьи наклонил голову и подмигнул ей.

— Ты не могла разглядеть маленький огонек терминала, если Голос просто проплывал мимо тебя по середине реки.

— Он пристал к берегу. Мы разговаривали.

— О чем?

Эла улыбнулась:

— Ни о чем.

Брат ответил ей улыбкой, но видно было, что он обижен. Она понимала его: «Ты можешь иметь секреты от меня, но мне не следует иметь секретов от тебя, не так ли, Миро?»

Он не стал спорить. Слишком торопился. Должен найти Голос, и немедленно, а еще он не вернется домой к обеду…

У Элы появилось предчувствие, что Голос встретится со свинксами несколько раньше, чем он сам считал возможным. На мгновение она обрадовалась. Ожидание закончится. А потом радость исчезла, нечто иное заняло ее место. Страх. Кошмар. Отец Чины, милый Либо, лежит на склоне холма, в клочья разодранный свинксами. Только в ее воображении это был не Либо. Миро. Нет, нет, не Миро. Голос. Они замучают его.

— Нет, — прошептала она.

Потом уняла дрожь, заставила себя забыть кошмар и занялась спагетти. Нужно было очень тщательно готовить приправу, чтобы скрыть неприятный привкус амаранта.

Эндер предполагал, что с выходом за ограду возникнут какие-то трудности, но Кванда приложила ладонь к замку, Миро распахнул ворота, и все трое мирно прошли на ту сторону. Никакой заминки. Наверное, все обстоит так, как рассказывала Эла: никто не желает близко подходить к ограде, а потому и меры безопасности совершенно излишни. Интересно, это означает, что люди совершенно довольны жизнью в Милагре или что они смертельно боятся свинксов? А может быть, их раздражает полутюремное положение и они делают вид, что ограды и вовсе нет? Гадание на кофейной гуще.

Оба проводника — и Кванда, и Миро — очень напряжены, почти испуганы. Конечно, их можно понять — они нарушают постановление Конгресса. Но Эндер подозревал, что за их страхом кроется что-то более серьезное. В Миро кроме напряжения чувствовалась и решимость. Он был испуган, но желал увидеть, что из всего этого получится, стремился идти вперед. А вот Кванда не торопилась. В ней помимо страха чувствовалась еще и враждебность. Она не доверяла Голосу.

А потому Эндер вовсе не удивился, когда она свернула за ствол большого дерева, растущего недалеко от ограды, и остановилась, ожидая, что Миро и Эндер последуют за ней. Эндер заметил, как дернулось на мгновение лицо Миро и как юноша тут же подавил свое раздражение. Хорошо отработанная маска безразличия. Эндер внезапно понял, что сравнивает Миро с ребятами, которых знал в Боевой школе, прикидывает, каким товарищем по оружию он мог бы стать. Да, мальчик, пожалуй, справился бы. Кванда тоже, но тут причины другие. Кстати, она явно считает себя ответственной за все происходящее, несмотря на то что Эндер взрослый и много старше ее. Она не проявляла никакого уважения к нему и боялась не его.

— Здесь? — спросил Миро.

— Или я откажусь, — ответила Кванда.

Эндер уселся на землю и прислонился к стволу.

— Это дерево Корнероя? — поинтересовался он.

Они, естественно, и ухом не повели, но их молчание сказало ему, что он здорово удивил их своим знанием прошлого, которое они считали своей собственностью. «Может быть, я здесь и фрамлинг, — подумал Эндер, — но мне вовсе не обязательно быть невеждой, ребята».

— Да, — заговорила Кванда. — Это тотем, от которого они получают… больше всего указаний. В последнее время. Семь или восемь лет. Они не позволяют нам смотреть на их ритуальное общение с предками, но, похоже, они при этом барабанят по стволу отполированными палочками. Порой по ночам мы слышим их.

— Палочками? Из сушняка?

— Видимо, да. А почему вы спрашиваете?

— Потому что у них нет ни каменных, ни металлических орудий — нечем резать дерево. Правильно? Да и как они станут рубить деревья, которые обожествляют?

— Мы не думаем, что они их именно обожествляют. Это тотемизм. Деревья…

— …Их умершие предки. Свинксы сажают деревья. Там, где тела.

Кванда хотела остановиться, заговорить о том, что интересует ее, задать ему несколько вопросов, но Эндер не собирался позволить ей и далее считать, что она — или Миро, если уж на то пошло, — руководит нынешней экспедицией. Эндер был намерен разговаривать со свинксами сам. Ни разу в жизни, готовя Речь, он не позволял другим управлять его действиями и сегодня не видел причин отказываться от этой привычки. Кроме того, он знал кое-что, чего не знали они. Теорию Элы.

— А в других местах? — спросил он. — Они сажают деревья просто так?

Эндером двигало не праздное любопытство. Он все еще думал о том, что рассказала ему Эла про местные аномалии в процессе размножения.

— И вообще, эти деревья растут сами по себе? Как семена или саженцы распространяются по лесу?

Они переглянулись.

— Мы не видели, — сказал Миро.

Кванда покачала головой:

— У нас нет данных. Похоже, деревья сажают только в телах убитых. Все деревья, которые мы видели в лесу, — очень старые, кроме этих трех, у ограды.

— Если мы не поторопимся, завтра здесь вырастет четвертое, — вставил Миро.

Ага. Вот откуда напряжение. Миро гнало желание спасти какого-то свинкса от… возможности оказаться под корнями дерева. А вот Кванду беспокоило что-то совсем иное. Они рассказали ему достаточно, пусть теперь допрашивают. Он выпрямился и запрокинул голову, чтобы посмотреть на пышные листья дерева, на широко раскинувшиеся ветви, на бледно-зеленое свечение. Фотосинтез, конвергенция — неизбежность эволюции, одностороннее движение. Фокусная точка всех парадоксов Элы: эволюция этого мира прекрасно вписывалась в схему, повторяла базовые процессы, происходившие на всех Ста Мирах, а потом цепочка внезапно оборвалась, все обрушилось. Свинксы оказались одним из полудюжины видов, переживших катастрофу. Что же такое Десколада, каким образом свинксы к ней приспособились?

Он хотел развернуть беседу, спросить: зачем мы остановились здесь, под этим деревом? Это заставит Кванду задать свои вопросы. Но в эту минуту — голова откинута и прижата к стволу, листья нежно шелестят под почти неощутимым ветром — его охватило неожиданно мощное ощущение, что он уже бывал здесь, уже однажды смотрел на эту крону. И совсем недавно. Быть того не может. На Трондхейме не растут высокие деревья, а в черте Милагра деревьев нет вообще. Почему этот солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, казался таким знакомым?

— Голос, — позвал Миро.

— Да, — отозвался он, позволяя оторвать себя от этого непонятного переживания.

— Мы не хотели приводить вас сюда, — начал Миро.

Он говорил очень твердо, и речь его настолько явно предназначалась Кванде, что Эндер сразу понял: на самом деле Миро очень хотел его прихода, но присоединился на словах к недоверию Кванды, чтобы показать ей, что они с ней — одно. «Вы по уши влюблены друг в друга, — подумал Эндер. — А сегодня вечером, если я доживу до вечера и буду Говорить о смерти Маркано, мне придется сказать вам, что вы брат и сестра. Мне придется установить между вами стену — табу на инцест. И, конечно, вы возненавидите меня».

— Скоро вы увидите кое-что… — Кванда даже не могла заставить себя назвать это.

Миро улыбнулся:

— Мы называем это Сомнительной Деятельностью. Это началось как-то случайно, еще во времена Пипо. Но Либо занимался этим сознательно, а мы продолжили его дело. Конечно, осторожно, постепенно. Мы не нарушаем все постановления Конгресса подряд. Но, понимаете, свинксы пережили несколько кризисов, мы просто должны были помочь. Например, несколько лет назад свинксам стало не хватать масиос, это такие древесные черви, их основная пища…

— Ты хочешь начать с этого? — удивилась Кванда.

«Ага, — подумал Эндер. — Для нее иллюзия солидарности куда менее важна, чем для него».

— Он здесь еще и для того, чтобы Говорить о смерти Либо. А это случилось незадолго…

— У нас нет никаких данных, что это хоть как-то связано…

— Позвольте уж мне устанавливать, связано или нет, — спокойно вмешался Эндер. — Так что случилось, когда у свинксов начался голод?

— Они говорили, что голодают жены. — Теперь Миро совсем не обращал внимания на беспокойство Кванды. — Видите ли, самцы собирают пищу для самок и молодняка, но червей было слишком мало. Они начали намекать нам, что скоро отправятся на войну. Что, наверное, все умрут. — Миро покачал головой. — Они, пожалуй, даже радовались.

Кванда встала:

— Он ведь даже не обещал. Еще ничего не обещал.

— А какого обещания вы требуете от меня?

— Не… не… чтобы ничего…

— Не выдавать вас? Не ябедничать? Не разболтать?

Она кивнула, хотя ее явно обидел выбор слов.

— Не могу обещать вам ничего такого, — ответил Эндер. — Разбалтывать. — это моя профессия.

Кванда развернулась к Миро:

— Видишь!

А Миро всерьез испугался:

— Вы не можете рассказать. Они закроют ворота! Они больше не пустят нас туда!

— И вам придется искать себе другое занятие?

Кванда посмотрела на него с презрением:

— По-вашему, ксенология — это просто работа? Там, в лесу — разумные существа. Раман, а не варелез. Мы обязаны узнать их.

Эндер не отвечал, просто не сводил глаз с ее лица.

— Это как с Королевой Улья и Гегемоном, — пояснил Миро. — Свинксы, они как жукеры. Только меньше, слабее, не так развиты. Мы должны изучить их, да, но этого недостаточно. Вы можете изучать животных и не беспокоиться, если одно из них умирает или его съедают другие звери. Но эти… Они как мы. Мы не можем просто изучать голод, наблюдать за их гибелью на войне, мы знаем их, мы…

— Любим их, — продолжил Эндер.

— Да, — вызывающе ответила Кванда.

— Но если вы оставите их, если вас вовсе здесь не будет, они ведь не исчезнут, не так ли?

— Нет, — сказал Миро.

— Говорила я тебе, он совсем как Комитет, — вставила Кванда.

Эндер не обратил на нее внимания.

— Чего будет стоить им ваш уход?

— Это как… — Миро рылся в памяти, пытаясь подыскать нужные слова. — Как будто вы вернулись на Землю, назад — еще до Ксеноцида, до межзвездных перелетов — и сказали им: «Вы можете путешествовать с планеты на планету, селиться на других мирах». А потом показали им тысячу маленьких чудес. Свет, зажигающийся от нажатия кнопки. Сталь. Самое простое — горшки, чтобы хранить воду. Всякие сельские хитрости. Они видят вас, знают, кто вы, понимают, что могут стать вами, делать все, что делаете вы. Что они скажут? «Заберите все это, не показывайте нам, дайте нам прожить наши жалкие, короткие, жестокие жизни, пусть эволюция берет свое?» Нет. Они ответят: «Поделитесь с нами, научите нас, помогите нам».

— А вы говорите: «Я не могу», а потом уходите.

— Но уже поздно! — крикнул Миро. — Неужели вы не понимаете? Они-то уже видели все эти чудеса! Они уже видели, как мы прилетели сюда, уже встретились с нами, узнали нашу силу, поняли, что мы обладаем «магическими» орудиями и знаниями, которые им даже не снились. Слишком поздно говорить «до свидания» и уходить. Они уже знают, что есть возможность. И чем дольше мы здесь живем, тем больше они стараются научиться; чем больше они узнают, тем сильнее знание помогает им. Мы же видим! И если в вас есть хоть капля сочувствия, если вы сможете понять, что они… они…

— Люди.

— Раман. Они наши дети, наши дети! Это вы понимаете?

Эндер улыбнулся:

— «Кто из вас, увидев, что сын ваш просит хлеба, протянет ему камень?»

Кванда кивнула:

— Именно так. Постановление Конгресса приказывает давать им камни. А ведь у нас так много хлеба.

Эндер встал:

— Ну что ж, пошли.

Он застал Кванду врасплох.

— Но вы же не обещали…

— Вы читали «Королеву Улья» и «Гегемона»?

— Я читал, — ответил Миро.

— Можете вы себе представить человека, избравшего имя Голос Тех, Кого Нет и все же способного принести хоть малейший вред этим малышам, этим пеквенинос?

Страх у Кванды явно прошел, а вот враждебность осталась.

— Вы такой скользкий, сеньор Эндрю, Голос Тех, Кого Нет. Вы напомнили Миро о Королеве Улья и Гегемоне, а мне цитировали Священное писание.

— Я говорю со всеми на том языке, какой они понимают, — ответил Эндер. — Я не лицемер, я просто точен.

— Вы поступите как вам захочется.

— И не сделаю зла свинксам.

Кванда фыркнула.

— Но решать, что есть зло, будете вы.

— А кто же еще может решать за меня?

Он отошел от нее, выбрался из-под тени, отбрасываемой огромной древесной кроной, и направился к лесу, ожидавшему его на вершине холма. Они последовали за ним. Бегом — чтобы догнать.

— Я должен рассказать вам, — выдохнул Миро. — Свинксы просили о встрече с вами. Они считают, что вы — тот самый Голос, что написал «Королеву Улья» и «Гегемона».

— Они прочли книгу?

— Если бы только прочли. Они фактически сделали ее частью своей религии. С экземпляром, который мы им подарили, они обращаются как со священной книгой. А теперь они вдруг заявили, что Королева Улья разговаривает с ними.

Эндер потряс головой.

— И что она им сказала?

— Что вы настоящий, первый Голос. Что у вас есть с собой Королева Улья, одна из них. Что вы собираетесь принести ее сюда, чтобы она жила с ними и научила их всему: изготавливать металлы, ну и прочее, и прочее… Бред. Очень плохо, что они связывают с вами такие несбыточные мечты.

Могло быть чистой воды исполнение желаний — уж Миро-то был в этом убежден. Но Эндер не верил в совпадения. И потом, Королева из своего кокона с кем-то разговаривала.

— И как, по их словам, Королева Улья обратилась к ним?

Кванда теперь шла справа от него.

— Да не к ним, а к Корнерою. А уж Корнерой говорил с ними. Это все — часть их системы тотемов. Мы всегда старались подыгрывать, делали вид, что верим во все это.

— Как снисходительно с вашей стороны.

— Стандартная антропологическая процедура, — объяснил Миро.

— Вы так поглощены своим притворством, что потеряли все возможности чему-то научиться у них.

От удивления они замедлили шаг, так что в лес Эндер вошел первым. Один. Потом они снова догнали его.

— Мы всю свою жизнь посвятили тому, чтобы больше узнать о них, — сказал Миро.

Эндер остановился:

— Но не от них.

Они только прошли за передний ряд деревьев. Пятна света, пробивавшегося сквозь листву, сделали лица ребят непроницаемыми. Но он знал, что сейчас написано на них. Раздражение, отвращение, презрение. Как смеет этот неподготовленный чужак обвинять их в непрофессионализме? А вот так:

— Вы, милые мои, империалисты до мозга костей. Искренне считаете собственную культуру высшей. Вы занимаетесь Сомнительной Деятельностью, помогаете бедным маленьким свинксам и даже не замечаете, что сами могли бы чему-то научиться у них.

— Но чему? — взорвалась Кванда. — Тому, как убивать величайших своих благодетелей? Они замучили его до смерти, а он спас от голода десятки их женщин и малышей! Этому?

— Так почему вы это стерпели? Почему вы помогаете им после этого?

Миро скользнул между Квандой и Эндером. «Защищает ее, — подумал Эндер, — или не позволяет ей проявить слабость».

— Мы профессионалы. Мы понимаем, что существуют культурные различия…

— Вы понимаете, что свинксы просто животные и их так же бессмысленно обвинять в убийстве Пипо и Либо, как, например, судить кабру за то, что она жует капим.

— Правильно, — кивнул Миро.

Эндер улыбнулся:

— Именно по этой причине вы никогда и ничему от них не научитесь. Вы считаете их животными.

— Мы думаем, что они раман! — Кванда оттолкнула Миро. Очевидно, она не любила, когда ее защищают.

— Вы обращаетесь с ними так, словно они не отвечают за свои действия, — устало сказал Эндер. — Раман несут ответственность за то, что совершают.

— Ну и что вы собираетесь делать? — саркастически поинтересовалась Кванда. — Привлечь их к суду?

— Я просто говорю вам, что свинксы от мертвого Корнероя узнали обо мне больше, чем вы — из общения со мной.

— А это что должно означать? Что вы на самом деле настоящий, первый Голос? — По тону Миро было ясно, что он в жизни не встречал более дикого и смешного предположения. — И, наверное, на борту вашего корабля на орбите Лузитании таки резвится свора жукеров, и вы можете привезти их сюда…

— Это значит, — прервала его Кванда, — что этот дилетант полагает, будто способен лучше управиться со свинксами, чем мы с тобой. И, я думаю, это еще одно доказательство того, что нам не следовало соглашаться приводить его сюда для…

И тут Кванда замолчала, потому что из подлеска вынырнул свинкс. Был он меньше, чем Эндер себе представлял. Запах — его нельзя было назвать неприятным — куда сильнее, чем имитация Джейн.

— Поздно спохватились, — пробормотал Эндер. — Мы уже встретились.

Эндер не мог прочесть что-либо по выражению лица свинкса, если это вообще можно было назвать выражением. Но Миро и Кванда понимали язык их тела.

— Он ошеломлен, — шепнула Кванда.

Объясняя Эндеру что-то, чего он не понимал, она ставила его на место. Ну и пусть. Эндер знал, что он в этой игре новичок. А еще он надеялся, что выбил их из нормального неспрашивающего, нерассуждающего состояния.

Очевидно, потонули в стереотипах. Чтобы получить от ребят реальную помощь, Эндер должен вернуть им способность делать нестандартные, неожиданные выводы.

— Листоед, — позвал Миро.

Листоед не сводил глаз с Эндера.

— Голос Тех, Кого Нет, — прошептал он.

— Мы привели его, — сказала Кванда.

Листоед повернулся и исчез в кустах.

— Что это значит? — спросил Эндер. — Я говорю про его уход.

— Вы хотите сказать, что еще не вычислили, в чем дело? — удивилась Кванда.

— Нравится это вам или нет, — ответил ей Эндер, — свинксы желают встретиться со мной, и я все равно буду говорить с ними. И мне кажется, у меня это лучше получится, если вы поможете мне разобраться, что происходит. Или вы еще сами не разобрались?

Он следил, как они борются с раздражением и обидой. А потом, к немалому облегчению Эндера, Миро принял решение. И заговорил, спокойно и дружелюбно.

— Нет. Не вполне разобрались. Мы ведь все еще играем в загадки со свинксами. Они задают нам вопросы, мы задаем им вопросы, и обе стороны стараются, как только могут, не рассказать ничего существенного. Мы даже не произносим вслух вопросы, ответы на которые нам действительно хотелось бы знать. Из страха, что свинксы слишком много вычислят по нашим вопросам.

Но Кванда вовсе не хотела сотрудничества.

— Мы знаем больше, чем вы сможете открыть за двадцать лет, — сказала она. — И если вы думаете, что десятиминутный разговор в лесу даст вам все наши знания, вы сошли с ума.

— А мне не нужны ваши знания.

— Вы так думаете? — переспросила Кванда.

— Конечно. Зачем бы я иначе тащил вас с собой? Вместе со знаниями, — улыбнулся Эндер.

Миро понял и принял его слова как комплимент. И ответил Эндеру улыбкой.

— Вот то, что мы знаем. Не очень-то много. Листоед, скорее всего, не особенно рад вас видеть. У них тут раскол. Листоед и еще один свинкс, по имени Человек, похоже, поспорили. Когда все решили, что мы отказываемся привести вас, Листоед был уверен, что победил. А теперь у него отобрали победу. Возможно, сейчас мы спасли Человеку жизнь.

— Отобрав ее у Листоеда? — спросил Эндер.

— Откуда мне знать? Только я нутром чую, что на кону стояло будущее Человека, а Листоед ничем не рисковал. Он пытался просто помешать Человеку. Он ничего не добивался сам.

— Но вы не знаете.

— Это одна из запретных тем. — Миро снова улыбнулся. — И вы правы. Это настолько вошло в привычку, что мы даже перестали замечать, что о чем-то не спрашиваем.

Кванда разозлилась:

— Он прав? Он даже никогда не видел нас за работой, а уже взялся критиковать…

Но Эндер не собирался ввязываться в новую склоку. Он двинулся в том направлении, куда ушел Листоед. Пусть они догоняют, если хотят. И, конечно, они бросились за ним, отложив ссору на потом. Как только Эндер понял, что они идут за ним, он снова начал задавать вопросы.

— Эта ваша Сомнительная Деятельность, — он шел свободными длинными шагами, — вы добавили новые блюда в их меню?

— Мы научили их есть корни лианы мердоны, — ответила Квара. Сухим, деловым тоном, но все же она говорила с ним. Она не позволяла своей ярости помешать ей участвовать в явно переломном разговоре со свинксами. — Объяснили, как нейтрализовать содержащийся там цианид — вымачивать и сушить на солнце. Этим мы решили сиюминутную проблему.

— А долгосрочным решением оказалась одна из разновидностей маминого амаранта, — продолжил Миро. — Она там вывела один сорт, который так здорово адаптировался к лузитанской среде, что уже не годился для людей. Слишком много лузитанских белковых структур, недостаточно земных. Но мы посмотрели и решили, что для свинксов подойдет. Я попросил Элу достать мне несколько экземпляров этого неудачного амаранта, естественно, виду не подав, что это важно.

«Я бы на твоем месте не рассуждал так категорично о том, что известно Эле, а что — нет», — подумал Эндер.

— Либо отдал амарант свинксам, показал, как его сажать. Потом — как выращивать, молоть пшеницу, печь хлеб. Вкус у хлеба омерзительный, но они впервые получили возможность как-то обеспечить себе пропитание. С тех пор они все стали жирными и гладкими.

В голосе Кванды послышалась горечь:

— Но они убили моего отца сразу после того, как жены получили первые буханки.

Несколько минут Эндер шел молча, пытаясь уложить все это у себя в голове. Свинксы убили Либо сразу же, немедленно после того, как он спас их от голода? Невозможно, немыслимо, и все же так оно и случилось. Как может эволюционировать общество, убивающее тех, кто больше всего делает для его выживания? Свинксы должны были поступать совсем наоборот — награждать отличившихся, увеличивая возможность размножения полезных особей. Именно так все общины повышали шансы своего выживания как группы. Ну как могли свинксы выжить, если систематически убивали тех, кто оказывался самым приспособленным и полезным?

Но и среди людей были похожие прецеденты. Эти двое ребят, Миро и Кванда, с их Сомнительной Деятельностью — с точки зрения логики и здравого смысла, они поступали лучше и мудрее, чем Звездный Конгресс, напридумывавший для них запретов. Но если их поймают, то увезут отсюда на другой мир — это тоже своего рода смертный приговор, ибо все, кого они знали здесь, умрут, прежде чем ксенологи смогут вернуться. А еще их осудят и, может быть, посадят в тюрьму. Ни их идеи, ни их гены не будут использованы, и общество от этого только обеднеет.

Но то, что люди время от времени совершают нечто подобное, не делает этот выбор разумнее. Кроме того, арест и суд над Миро и Квандой, если они вообще произойдут, приобретут некий смысл, если рассматривать человечество как некое сообщество, а свинксов — как его врагов и считать все, что помогает свинксам выжить, угрозой для человечества. Тогда людей, помогающих свинксам, следует наказывать, чтобы помешать свинксам развиваться.

И в этот миг Эндер отчетливо осознал, что законы, регулирующие контакты людей со свинксами, предназначались вовсе не для защиты свинксов. Они гарантировали человечеству сохранение превосходства и власти. С этой точки зрения Миро и Кванда, пустившись в свою Сомнительную Деятельность, предали интересы своего биологического вида.

— Ренегаты, — сказал он вслух.

— Что? — переспросил Миро. — Что?

— Ренегаты. Те, кто отрекся от своих и объявляет родней врагов. Ренегаты.

— А… — кивнул Миро.

— Мы не ренегаты, — сказала Кванда.

— Это и есть мы, — улыбнулся Миро.

— Я не отреклась от человечества.

— Если пользоваться тем определением человечества, которое дает епископ Перегрино, мы отреклись давным-давно.

— Но по моему определению…

— А если пользоваться твоим определением, — вмешался Эндер, — свинксы — тоже люди. Именно поэтому вы и есть ренегаты.

— А мне казалось, вы обвинили нас в том, что мы обращаемся со свинксами, как с животными, — удивилась Кванда.

— Когда вы не признаете за ними права на ответственность, когда вы боитесь задавать им прямые вопросы, когда вы пытаетесь обмануть их — тогда вы обращаетесь с ними, как со зверями.

— Иными словами, — повернулся к ней Миро, — когда мы выполняем приказы Комитета.

— Да, — твердо сказала Кванда, — да. Тогда это правда. Мы действительно ренегаты.

— А вы? — спросил Миро. — Почему вы стали ренегатом?

— О, человечество давным-давно послало меня к чертям. Вот так я и сделался Голосом Тех, Кого Нет.

И тут они выбрались на поляну.

За обедом не было ни матери, ни Миро. Эле это казалось просто замечательным. Когда кто-либо из них сидел за столом, Эла теряла свою власть старшей и не могла справиться с детьми. И вдобавок ни Миро, ни мама не пытались занять место Элы, место хозяйки. Никто не слушался Элу, хотя только она и пыталась поддержать порядок. А потому в доме было куда спокойнее без матери и старшего брата.

Не то чтобы малыши без них вели себя особенно хорошо. Они просто меньше сопротивлялись и возражали. Эле приходилось только время от времени рявкать на Грего, чтобы он не пинал Квару под столом. Да и Квим с Ольядо держались тихо, не шпыняли друг друга. До конца обеда.

Квим откинулся на спинку стула и злобно улыбнулся младшему брату.

— Так это ты показал этому шпиону, как забраться в мамины файлы?

Ольядо повернулся к Эле:

— Ты снова оставила лицо Квима открытым, Эла. Ты должна приучить себя к аккуратности. — Этой шуткой Ольядо попросил ее вмешаться.

А Квим не хотел, чтобы Ольядо помогали.

— На этот раз Эла не на твоей стороне, Ольядо. На твоей стороне никого нет. Ты помог этому проклятому шпиону пролезть в файлы матери, а значит, точно так же виновен, как и он. Он слуга дьявола, и ты тоже.

Эла почувствовала, как Ольядо наливается яростью. На мгновение перед ее глазами промелькнула картина: Ольядо швыряет в Квима тарелкой. Но мгновение прошло. Ольядо успокоился.

— Извините, — сказал он. — Я не нарочно. Мне очень жаль.

Он сдавался. Уступал Квиму. Признавал, что тот прав.

— Надеюсь, — вступила она, — ты хотел сказать, что жалеешь, что твоя помощь Голосу не была сознательной. Надеюсь, ты извинялся не за то, что стал ему другом.

— Конечно, он просит прощения за то, что помогал шпиону, — прошипел Квим.

— Потому что, — холодно продолжала Эла, — все мы должны помогать Голосу, как только можем.

Квим вскочил на ноги и перегнулся через стол, чтобы прокричать ей в лицо:

— Как ты можешь такое говорить? Он шпионил за матерью, он вынюхивал ее секреты, он…

К своему удивлению, Эла тоже вылетела из кресла, оттолкнула Квима и сама перешла на крик:

— Секреты матери породили половину отравы, заливающей этот дом! Ее тайны искалечили всех нас, и ее в первую очередь. И, наверное, единственный способ исправить все это — украсть все ее тайны, вытащить на поверхность и уничтожить! — Она заставила себя прекратить кричать. Оба мальчика — и Квим, и Ольядо — стояли перед ней, прижавшись к стене, как будто ее слова были пулями, а столовая — местом расстрела. Спокойно, настойчиво Эла сказала: — С моей точки зрения, Голос Тех, Кого Нет — наша единственная возможность снова стать семьей. И секреты матери — единственный барьер на его пути. Поэтому сегодня я рассказала ему все, что знала о содержании ее записей. Я отдала ему каждый обломок правды, какой смогла найти.

— Тогда ты — самая страшная предательница из всех, — пробормотал Квим. Его голос дрожал. Он был готов заплакать.

— Я говорю, что помощь Голосу Тех, Кого Нет с нашей стороны — это акт лояльности, — ответила Эла. — Мы не можем подчиниться матери, потому что она стремится — она всю жизнь этого добивалась — только к самоуничтожению и к гибели своей семьи.

И тут Эла опять удивилась: заплакал не Квим, а Ольядо. Когда ему устанавливали металлические глаза, слезные железы, естественно, удалили, а потому глаза не влажнели, и ничто не предупредило остальных о его состоянии. Со стоном он согнулся пополам, потом скользнул вниз по стене, осел на пол, ткнувшись головой в колени, и разрыдался. Эла поняла отчего. Она сказала ему, что его любовь к Голосу не предательство, что он не совершил греха, и он поверил ей, понял, что это правда.

Она отвела глаза от фигурки Ольядо и увидела, что в дверях стоит мать. Эла почувствовала, как внутри у нее что-то оборвалось. Она ведь могла слышать…

Но мама вовсе не казалась сердитой, а только слегка печальной, очень усталой. Она смотрела на Ольядо.

Ярость дала Квиму силы заговорить.

— Ты слышала, что сказала Эла?

— Да, — ответила мама, не сводя глаз с Ольядо. — И, насколько я знаю, она, возможно, права.

Тут уже и Эла, и Квим онемели окончательно.

— Идите в свои комнаты, дети, — спокойно проговорила мама. — Мне нужно поговорить с Ольядо.

Эла махнула Грего и Кваре, оба слетели со стульев и кинулись к ней — от удивления глаза в пол-лица. Ведь даже отцу не удавалось заставить Ольядо плакать. Она увела детей в их спальни и услышала, как Квим прошел в свою комнату, хлопнул дверью и рухнул на кровать. А в столовой понемногу затихал, успокаивался Ольядо. Впервые с тех пор, как он потерял глаза, мама обнимала его, гладила, ласкала, и ее слезы капали ему на волосы.

Миро просто не знал, что и думать о Голосе Тех, Кого Нет. Почему-то ему всегда казалось, что настоящий Голос должен быть похож на священника, вернее, на идеального священника. Спокойным, рассудительным, слегка в стороне от этого грешного мира, осторожно предоставляющим другим право действовать и принимать решения. Миро предполагал, что Голос будет мудр, и никак не ожидал, что тот окажется таким жестоким, решительным, опасным. Да, он был мудрым, он видел истину сквозь любую маску, он все время говорил дикие, оскорбительные слова, которые, если хорошенько подумать, оказывались чистой правдой. Как будто он был настолько знаком с человеческой психикой, что легко мог читать по лицу желания, настолько глубокие, истины, столь основательно запрятанные, что ты и сам не знал, что они вообще живут в тебе.

Сколько раз Миро стоял здесь вместе с Квандой, совсем как сейчас, наблюдая, как Либо работает со свинксами. Но с Либо было иначе — они понимали, чем он занимается, знали его методику, разделяли его цели. А Голос шел путями, совершенно непонятными, закрытыми для Миро. Пусть у него человеческое обличье (Миро уже стал сомневаться, а фрамлинг ли он?), этот человек мог быть таким же загадочным, как свинксы. Он был раман, как и они. Чужак, но все же не животное.

Что же заметил Голос? Что он увидел? Лук, который сжимает в руках Стрела? Высушенный на солнце горшок, в котором отмокают, распространяя жуткий запах, корни мердоны? Сколько Сомнительных Действий он успел распознать? Что он счел обычной здешней практикой?

Свинксы разложили на земле «Королеву Улья» и «Гегемона».

— Ты, — спросил Стрела, — написал это?

— Да, — ответил Голос Тех, Кого Нет.

Миро взглянул на Кванду. Девушка была явно довольна развитием событий. Значит, Голос еще и лжец.

Тут в беседу вмешался Человек.

— Эти двое, Миро и Кванда, они думают, что ты лжешь.

Миро немедленно повернулся к Голосу, но тот даже не смотрел на них.

— Конечно, — сказал Голос. — Им и в голову не могло прийти, что Корнерой сказал вам правду.

Спокойствие, звучавшее в словах Голоса, выбило Миро из колеи. Возможно ли это? В конце концов, люди, путешествовавшие среди звезд, тратили десятилетия, а порой и столетия на то, чтобы добраться до места. Какой-то перелет — он помнил — длился лет пятьсот. И чтобы прожить три тысячи лет, человеку нужно не так уж много налетать. Но подлинный, первый Голос на Лузитании — слишком невероятно. Только вот… Первый Голос, человек, который написал «Королеву Улья» и «Гегемона», не мог не заинтересоваться первой со времен жукеров расой раман. «Я не верю в это, — сказал себе Миро, — но должен признать, что, возможно, Голос не врет».

— Почему они настолько глупы? — спросил Человек. — Слышат правду и отказываются верить ей?

— Они вовсе не глупы, — объяснил Голос. — Просто уж люди так устроены. Мы сомневаемся во всех своих убеждениях, во всем, кроме того, во что по-настоящему верим, а об этом вообще не задумываемся. Им и в голову не приходило усомниться в том, что настоящий Голос Тех, Кого Нет давно умер. Ведь прошло три тысячи лет. Они знают, что полеты продлевают жизнь, но забыли.

— Так ведь мы же сказали им.

— Нет, вы сказали, Королева Улья поведала Корнерою, что именно я написал эту книгу.

— Именно поэтому они и должны были поверить, что это правда, — удивился Человек. — Корнерой мудр, он отец, он не мог ошибиться.

Миро не улыбнулся, но ему очень хотелось. Голос думал, что он очень умен, ну вот и застрял теперь, уткнувшись в неколебимую уверенность свинксов в том, что их тотемы, деревья, способны разговаривать.

— Ах, — вздохнул Голос, — мы слишком многого не понимаем. Да и вы не во всем разобрались. Мы должны больше рассказать друг другу.

Человек уселся рядом со Стрелой, разделив с ним почетное место. Стрела не возражал.

— Голос Тех, Кого Нет, — обратился Человек, — ты принесешь нам Королеву Улья?

— Я еще не решил, — отозвался Голос.

Миро и Кванда снова переглянулись. Он что, с ума сошел? Разве в его власти дать им то, что невозможно дать?

А потом Миро вспомнил недавние слова Голоса: люди сомневаются во всем, кроме того, во что верят. Миро всегда воспринимал как данность то, в чем были убеждены все, — полную и окончательную гибель жукеров. А если одна из Королев Улья сумела уцелеть? А если именно поэтому Голос Тех, Кого Нет и написал свою книгу — у него был живой жукер, рассказавший ему. Странное предположение, невероятное, но не невозможное. Миро ведь не знал наверняка, что жукеры погибли до последнего. Просто все окружающие верили в это, и за три тысячи лет не возникло малейшего повода для сомнений.

Но даже если все это правда, откуда ее узнал Человек? Простейшее объяснение: свинксы включили историю Королевы Улья и Гегемона в свою религию, они не способны понять, что Голосов много и ни один из них не является автором книги, не могут осознать, что все жукеры умерли и Королева никогда не придет. Да. В такое объяснение проще всего поверить. Любой другой вариант подразумевает возможность, что дерево-тотем Корнероя каким-то образом общается со свинксами.

— А что поможет тебе решить? — спросил Человек. — Мы дарим женам подарки, чтобы заслужить их честь и милость, но ты — мудрейший из людей, и у нас нет ничего, в чем ты нуждался бы.

— У вас есть многое, что нужно мне.

— Что? Разве вы не умеете делать горшки лучше этого? Разве ваши стрелы не вернее? Моя одежда сделана из шерсти кабры, но твоя много лучше.

— Ты прав, все это мне не нужно, — улыбнулся Голос. — Я собираю правдивые истории.

Человек наклонился вперед, его тело одеревенело от возбуждения.

— О Голос! — выдохнул он, вкладывая всю свою силу в каждое слово. — Ты добавишь нашу историю к «Королеве Улья» и «Гегемону»?

— Я еще не знаю вас.

— Спрашивай! Спрашивай все!

— Как могу я рассказать о вас? Я Говорю только о тех, кто уже умер.

— Но мы мертвы! — прокричал Человек. Миро никогда еще не видел его таким взволнованным. — Нас убивают каждый день. Люди заселяют миры. Их корабли идут через ночную тьму от звезды к звезде, они сеют, заполняют все пустые места. А мы сидим здесь, на нашей маленькой планетке, и видим небо, а в небе — людей. Люди построили свою глупую ограду, чтобы не пустить нас к себе, но это ерунда. Небо — вот настоящая ограда! — Человек подпрыгнул вверх, очень высоко. — Посмотри, как ограда сбрасывает меня на землю!

Он подбежал к ближайшему дереву, взлетел по стволу (Миро не видел, чтобы кто-то взбирался так высоко), оттолкнулся и прыгнул вверх. На секунду он словно завис в воздухе, потом сила тяжести швырнула его обратно на твердую землю.

Миро почувствовал, как сила удара отбирает у него дыхание. Голос кинулся туда, где упал Человек. Миро — за ним. Свинке не дышал.

— Он умер? — спросила сзади Кванда.

— Нет! — выкрикнул какой-то свинкс на мужском языке. — Ты не можешь умереть! Нет, нет, н-е-е-е-т! — Миро обернулся — кричал Листоед. — Ты не можешь умереть!

Потом Человек поднял еще дрожащую руку и коснулся лица Голоса. Глубоко вздохнул. А потом заговорил.

— Ты видишь, Голос? Я готов умереть, только бы взобраться на стену, закрывающую от нас звезды.

За все годы, что Миро общался со свинксами, за все годы контакта до его рождения свинксы никогда не заговаривали о межзвездных путешествиях, никогда не спрашивали о них. И только теперь Миро понял, что все вопросы, которые они задавали, были так или иначе связаны с тайной космических перелетов. Ксенологи и не могли понять этого, ибо знали, и не сомневались в своем знании, что свинксы настолько далеки от того уровня культуры, при котором перелеты становятся возможны, что пройдут тысячи лет, прежде чем у них возникнет эта идея. Но все эти вопросы о металле, о двигателях, о летающих машинах… Свинксы пытались узнать, как строить межзвездные корабли.

Человек, все еще сжимая руки Голоса, медленно поднялся на ноги. Миро подумал, что за все годы контакта со свинксами ни один не пытался взять его за руку. Ему стало обидно, он очень позавидовал Голосу.

Теперь, когда все поняли, что Человек не пострадал, остальные свинксы столпились вокруг Голоса. Они не толкались, просто каждый хотел стоять рядом.

— Корнерой говорит, что Королева Улья знает, как строить корабли, — сказал Стрела.

— Корнерой говорит, что Королева Улья научит нас всему, — добавил Чашка, — Искать металл, добывать огонь из камней, делать дома из черной воды. Всему.

Голос поднял руки, обрывая их бормотание:

— Если бы вас всех мучила страшная жажда и вы увидели, что у меня есть вода, вы бы стали молить меня о глоточке. А если я знаю, что вода отравлена?

— Нет зла в том, чтобы строить звездные корабли, — ответил Человек.

— К звездным кораблям ведет множество путей, — сказал Голос. — Одни хороши, другие очень плохи. Я дам вам все, что смогу, все, что не уничтожит вас.

— Королева Улья обещает! — крикнул Человек.

— Я тоже.

Человек наклонился вперед, притянул к себе Голос за волосы и уши, почти прижал его лицо к своему. Миро никогда не видел, чтобы свинксы намеренно причиняли боль. Это было то, чего он боялся, — решение убить…

— Если мы раман, — прокричал Человек прямо в лицо Голосу, — тогда мы должны решать, а не вы! А если мы варелез, тебе лучше, наверное, убить нас прямо сейчас, как ты убил когда-то всех сестер Королевы!

Миро обалдел. Он еще мог понять, почему свинксы решили, что именно этот Голос и написал книгу. Но как они умудрились прийти к невероятному заключению, что он также ответствен за Ксеноцид? Они что, считают его чудовищем Эндером?

А Голос Тех, Кого Нет сидит и молчит, глаза закрыты, слезы текут по щекам, словно в безумном обвинении Человека есть хоть какая-то доля правды.

Человек повернул голову и обратился к Миро.

— Что это за вода? — прошептал он и показал на глаза Голоса.

— Так мы показываем, что нам плохо и больно, что мы страдаем, — объяснил Миро.

Мандачува вдруг закричал. Страшный крик, вопль умирающего животного. Миро никогда не слышал его раньше.

— А вот так это делаем мы, — все еще шепотом сказал Человек.

— Ах! Ах! — кричал Мандачува. — Я уже видел эту воду раньше! В глазах Пипо и Либо я видел эту воду!

Один за другим присоединялись свинксы к скорбному крику. Вой заполнил поляну. Миро был испуган, удивлен, взбудоражен. Он не понимал, что все это значит, но свинксы вдруг обнаружили эмоцию, которую скрывали от ксенологов сорок семь лет.

— Они оплакивают папу? — спросила Кванда. Ее глаза тоже блестели от возбуждения, а наэлектризованные страхом волосы растрепались.

Миро ответил то, что ему вдруг пришло в голову:

— До сегодняшнего дня они не знали, что Пипо и Либо плакали в минуту смерти.

Миро не знал, что чувствовала и думала Кванда. Он только видел, как она отступила назад на несколько шагов, споткнулась, упала и заплакала.

М-да, появление Голоса явно внесло некоторое оживление в их будни.

Миро опустился на колени рядом с Голосом. Тот сидел опустив голову, уперев подбородок в грудь.

— Голос, — позвал Миро. — Комо поде сер? Как может быть, что вы первый Голос и одновременно Эндер? Нано поде сер?

— Она рассказала им намного больше, чем я думал, — прошептал тот.

— Но Голос Тех, Кого Нет, тот, что написал книгу, был самым мудрым из всех, кто жил в эпоху звездных перелетов. А Эндер — убийца, уничтоживший народ, целую расу раман, которые могли научить нас всему…

— Оба они люди, — ответил Голос.

Человек подошел к ним и процитировал «Гегемона»:

— «Болезнь и исцеление — в каждом сердце. Смерть и спасение — в каждой руке».

— Человек, — сказал Голос, — пусть твои братья не оплакивают то, что сделали в неведении.

— Это было страшное дело, — отозвался Человек. — Самый великий наш дар.

— Скажи своим, чтобы они замолчали и слушали меня.

Человек прокричал несколько слов, но не на мужском языке, а на языке жен, языке власти. Все замолчали, а потом опустились на траву и приготовились слушать, что скажет Голос.

— Я сделаю все, что в моих силах, — начал он, — но сначала должен узнать вас, иначе как я смогу написать вашу историю? Мне нужно узнать вас, иначе как я определю, отравлена моя вода или нет? И даже после этого останется еще одна, самая тяжелая проблема. Люди могут позволить себе любить жукеров, будучи уверены, что все жукеры мертвы. А вы все еще живы, и люди очень боятся вас.

Человек встал и показал на свое тело. Презрительно, будто оно было хилым, уродливым.

— Нас?

— Они боятся того же, чего боитесь вы, когда смотрите в небо и видите звезды людей. Они боятся, что когда-нибудь придут на планету, а вы добрались туда первыми.

— Мы не стремимся быть первыми, — ответил Человек. — Мы хотим жить там тоже.

— Тогда дайте мне время. И научите меня, чтобы я мог научить остальных.

— Все, что хочешь. — Человек обвел взглядом остальных свинксов. — Мы научим тебя всему.

Листоед встал. Он говорил на мужском языке, но Миро понял его:

— Некоторые вещи не принадлежат тебе. Ты не можешь их дать.

Человек отрезал на звездном:

— То, чему научили нас Пипо, Либо, Кванда и Миро, тоже не принадлежало им. Но они поделились с нами.

— Их глупость не должна стать нашей глупостью. — Листоед все еще говорил на мужском языке.

— Да. И мудростью их мы тоже не всегда обладаем, — отозвался Человек.

Тут Листоед сказал что-то на древесном языке, Миро не понял что. Человек не ответил, и Листоед ушел.

Вернулась Кванда. Глаза красные от слез.

А Человек уже снова смотрел на Голос.

— Что ты хочешь знать? — спросил он. — Мы расскажем и покажем тебе. Все, что можем.

Голос повернулся к Миро и Кванде:

— Что я должен спросить у них? Я знаю так мало и не понимаю, что нам надо знать.

Миро посмотрел на Кванду.

— У вас нет ни каменных, ни металлических орудий. Но ваши дома сделаны из дерева, как ваши луки и стрелы.

Человек ждал. Пауза затянулась.

— Так где же вопрос? — удивился он.

«Как мог он не увидеть связи?» — подумал Миро.

— Мы, люди, — вмешался Голос, — используем каменные или металлические орудия, когда хотим срубить дерево и сделать из него дома, стрелы или дубинки, которые носят многие из вас.

Потребовалась минута, чтобы до свинксов дошел смысл его слов. Потом внезапно все они повскакивали на ноги и побежали — безумно, бесцельно, кругами, врезаясь друг в друга, в деревья, в хижины. Все молчали, но изредка тот или другой свинкс испускал дикий крик — такой, как показывал Мандачува.

Жуткое зрелище. Внезапный приступ безумия. Все это выглядело так, словно свинксы потеряли способность управлять своими телами. Сегодня Голос послал к черту правила, которые соблюдались все эти годы необщения, осторожности, умолчания, и результатом стало повальное сумасшествие.

Из этого хаоса вынырнул Человек и бросился на землю перед Голосом.

— О Голос! — громко выкрикнул он. — Обещай, что никогда не позволишь им срубить моего отца Корнероя их каменными и металлическими орудиями! Если вам хочется убить кого-нибудь, здесь есть древние братья, которые с радостью отдадут себя. Можете взять мою жизнь, но не убивайте моего отца!

— И моего! — подхватили другие свинксы. — И моего!

— Мы бы никогда не посадили Корнероя так близко от ограды, — сказал Мандачува, — если бы знали, что вы… варелез.

Голос снова вскинул руки:

— Разве люди рубили деревья на Лузитании? Хоть одно? Никогда. Закон запрещает это. Вам нечего бояться.

Свинксы останавливались по одному. Наступила тишина. Наконец Человек поднялся с земли.

— Вы заставили нас еще больше бояться людей, — обратился он к Голосу. — Лучше было бы вам и вовсе не приходить в наш лес.

Ему ответил звонкий голос Кванды:

— Как можешь ты говорить это после того, как вы замучили моего отца?

Человек ошеломленно уставился на нее, явно потеряв дар речи. Миро обнял Кванду за плечи. И в наступившей тишине заговорил Голос Тех, Кого Нет:

— Вы обещали мне, что ответите на все мои вопросы. Я спрашиваю вас: как делаете вы деревянные хижины, луки, стрелы, дубинки? Мы рассказали вам о единственном известном нам способе. Теперь расскажите мне о вашем.

— Брат отдает себя, — пояснил Человек. — Я уже говорил вам. Мы просим древнего брата помочь в нашей нужде, показываем ему образ, и он отдает себя.

— Можем ли мы увидеть, как это делается? — спросил Эндер.

Человек оглянулся на других свинксов.

— Вы хотите, чтобы мы попросили древнего брата отдать себя, просто чтобы вы могли посмотреть? Нам еще годы и годы не нужны будут новые дома, да и стрел хватает с лихвой.

— Покажи ему!

Миро повернулся, и остальные тоже — из леса на поляну вышел Листоед. Он спокойно и уверенно продвинулся на середину поляны. На окружающих не глядел, а говорил, как будто был герольдом или уличным глашатаем, — ему явно было безразлично, слушают его или нет. Он пользовался языком жен, а потому Миро улавливал только отдельные слова.

— Что он говорит? — спросил Голос.

Миро, который все еще стоял на коленях рядом с чужаком, начал шепотом переводить:

— Листоед, судя по всему, отправился к женам, и они сказали, чтобы братья исполняли твои просьбы. Но это не так просто, он говорит им… Я даже слов этих не знаю… Что они все умрут. Что кто-то из братьев умрет — это уж точно. Посмотрите, они не боятся, никто из них.

— Я не знаю, как проявляется у них страх, — сказал Голос. — Я их еще совсем не знаю.

— Да и я тоже, — ответил Миро. — Следует отдать вам должное: за какие-то полчаса вы подняли тут больше шороху, чем я видел за всю свою жизнь.

— Это врожденный дар, — отозвался Голос. — И давайте заключим соглашение. Я никому не скажу про вашу Сомнительную Деятельность. А вы сохраните в тайне мое имя.

— Это просто, — кивнул Миро. — Я и сам-то поверить не могу.

Листоед закончил свою речь, повернулся, подошел к двери хижины, фыркнул и нырнул внутрь.

— Мы попросим дар у древнего брата, — объявил Человек. — Так сказали жены.

Так все и случилось. Миро стоял, обняв Кванду, рядом на траве сидел Голос, а свинксы творили чудо, куда более ощутимое и убедительное, чем те события, на основании которых Густо и Сида получили титул ос Венерадос.

Свинксы обступили старое толстое дерево на самом краю поляны, а потом стали по очереди забираться на него. Забравшийся немедленно начинал колотить по стволу палочкой. Скоро все устроились на стволе и ветвях, распевая что-то непонятное и выбивая палочками сложный, прерывистый ритм.

— Древесный язык, — прошептала Кванда.

Всего через несколько минут дерево стало явно крениться. Половина свинксов немедленно слетела на землю и принялась толкать ствол, чтобы он упал на поляну, а не на другие деревья. Остальные колотили по дереву еще яростнее, пели еще громче.

Одна за другой начали отваливаться могучие ветви. Свинксы сразу подхватывали их и уносили с того места, куда должен был упасть ствол. Человек принес одну из них Голосу, тот осмотрел ветку и протянул Миро и Кванде. Толстый конец, которым ветка крепилась к дереву, оказался совершенно гладким. Край не был плоским, поверхность образовывала острый угол. Но никаких волокон, обломков, капающего сока — никаких следов насильственного отторжения от ствола. Миро провел пальцем по излому — дерево было холодным и скользким, как мрамор.

Наконец от «древнего брата» остался только ствол, нагой и величественный. Белые пятна, отмечавшие расположение отвалившихся ветвей, ярко блестели на солнце. Пение стало почти невыносимым, потом смолкло. Дерево наклонилось, а потом легко и плавно заскользило к земле. Раздался страшный, сотрясающий поляну удар, и наступила тишина.

Человек подошел к упавшему дереву, начал гладить огромный ствол, напевая что-то себе под нос, и под его руками кора стала трескаться и сползать. Трещины росли, потом соединились в одну большую, идущую вдоль ствола. Подбежали свинксы и начали стаскивать кору, словно кожуру с банана. Два длинных глубоких желоба. Свинксы утащили кору куда-то в сторону.

— Вы когда-нибудь видели, на что у них идет кора? — поинтересовался Голос.

Миро покачал головой. У него не было слов.

Теперь вперед выступил Стрела, тоже что-то тихо напевая. Свинкс водил пальцами по стволу, словно указывая, какой должна быть длина и ширина каждого лука. Миро видел, как на стволе проступают линии, как трещит, сжимается и расходится древесина, а через мгновение в углублении ствола уже лежал лук — прекрасный лук из полированного дерева.

Теперь свинксы подходили к дереву по очереди, пели свои песни и чертили на стволе. А потом отходили с новыми дубинками, луками, стрелами, легкими ножами с тонкими лезвиями, длинными прутьями для корзин. Под конец, когда ствол сократился наполовину, все отступили назад и запели хором. Ствол задрожал и рассыпался на десяток длинных, ровных жердей. Дерево исчезло.

Человек медленно вышел вперед и опустился на колени рядом с жердями. Очень нежно положил руку на ближайшую. Потом откинул голову и начал петь. Одна мелодия, без слов, самая печальная песня, которую доводилось слышать Миро. Песня не кончалась, пел только Человек, и через несколько минут Миро заметил, что остальные свинксы смотрят на него и чего-то ждут.

Потом Мандачува подошел к нему и прошептал:

— Пожалуйста. Будет хорошо, если ты тоже споешь для брата.

— Я не знаю как, — ответил Миро. Им овладели страх и беспомощность.

— Он отдал жизнь, — сказал Мандачува, — чтобы ответить на твой вопрос.

«Ответил на один, а породил тысячу», — подумал Миро, но все же шагнул вперед, встал на колени рядом с Человеком, коснулся пальцами той же холодной гладкой деревяшки, которую сжимал свинкс, запрокинул голову и дал своему голосу свободу, сначала медленно и неуверенно, нарушая мелодию и ритм, не слыша себя. Потом Миро понял цель этой странной песни, ощутил рукой смерть дерева, и его голос стал громким и сильным, столкнулся в воздухе с голосом Человека, оплакал гибель брата, поблагодарил его за самопожертвование, обещал использовать его смерть на благо племени, жен, детей, братьев, для их жизни и процветания. Вот в чем был смысл песни, смысл гибели дерева, и когда песня закончилась, Миро наклонился, коснулся лицом холодной поверхности дерева и прошептал слова прощения — те самые, что шептал он на склоне холма над телом Либо пять лет назад.

Солнце всего час как встало над горизонтом, когда мэр Босквинья поднялась по ступенькам в личные покои епископа Перегрино, расположенные при соборе. Дом и Дона Кристанес, угрюмые и встревоженные, пришли всего за несколько минут до нее. А вот епископ Перегрино выглядел вполне довольным собой. Он всегда радовался, когда политические и религиозные лидеры Милагра собирались под его крышей. То, что совет созвала Босквинья, не имело значения. Перегрино нравилось хоть недолго чувствовать себя хозяином колонии.

Босквинья приветствовала всех, однако в предложенное кресло сесть отказалась. Вместо этого она подошла к терминалу епископа и загнала туда подготовленную ею программу. В воздухе над терминалом появился ряд кубиков, которые шли слоями. Самый высокий столбец состоял из трех слоев. Верхняя половина столбцов — красная, нижняя — голубая.

— Очень красиво, — сказал епископ.

Босквинья обернулась к Дому Кристано.

— Узнаете?

Он покачал головой:

— Но, кажется, догадываюсь, о чем мы будем говорить.

Дона Кристан чуть подалась вперед в своем кресле:

— Мы можем хоть где-нибудь спрятать то, что хотим сохранить?

Выражение легкого удовольствия сползло с лица епископа Перегрино.

— Я не знаю, зачем мы здесь собрались.

Босквинья повернулась на стуле:

— Я была очень молода, когда меня назначили губернатором колонии на Лузитании. Это была великая честь, это значило, что мне доверяют. Я с самого детства прилежно изучала искусство управления обществом и социальные системы, хорошо зарекомендовала себя во время стажировки на Опорто. И как это Комитет умудрился проглядеть, что я подозрительно склонна к обману и шовинистка до мозга костей?

— Мы научились ценить все ваши достоинства, — сказал епископ Перегрино.

Босквинья улыбнулась:

— Мой шовинизм проявился в том, что, оказавшись на посту губернатора колонии, я поставила интересы Лузитании выше интересов Ста Миров и этого чертова Звездного Конгресса. Склонность ко лжи заставила меня изо дня в день убеждать начальство, что я всецело предана Конгрессу. А моя подозрительность всю жизнь шептала мне на ухо, что наш дорогой Конгресс никогда не предоставит Лузитании и сотой доли той независимости, которой пользуются остальные планеты союза.

— Конечно, нет, — отозвался епископ Перегрино. — Мы же колония.

— Мы даже не колония, — возразила Босквинья. — Мы, знаете ли, эксперимент. Я изучила нашу партию, лицензию и весь пакет относящихся к нам постановлений Конгресса и обнаружила, что законы о защите прав человека на нас не распространяются. Я выяснила, что Комитет в любую минуту может получить неограниченный доступ к файлам любого гражданина и любой организации Лузитании.

Епископ нахмурился:

— Вы хотите сказать, что у Комитета есть право вламываться в конфиденциальные записи Церкви?

— О, — сказала Босквинья, — еще один шовинист.

— У Церкви есть права, даже Звездный Кодекс…

— Не кричите на меня. Я тут ни при чем.

— Вы не предупредили меня.

— Если бы я сказала вам, вы подали бы протест, — они сделали бы вид, что отступают, потом вернулись бы тайком, а я не смогла бы сделать то, что сделала.

— Что именно?

— Вот эту программу. Она отслеживает все попытки влезть в наши файлы через анзибль.

Дом Кристано хмыкнул:

— Такие номера противозаконны, госпожа мэр.

— Знаю. Как я уже говорила, у меня много тайных пороков. Но моя программа никого пока не ловила — парочка файлов, каждый раз когда свинксы убивают ксенолога, но этого следовало ожидать. А больше ничего серьезного. Серьезное началось четыре дня назад.

— Когда прибыл Голос Тех, Кого Нет, — вставил епископ Перегрино.

«М-да, для епископа день появления Голоса явно стал памятной датой, он даже время от нее отсчитывает», — раздраженно подумала Босквинья.

— Три дня назад, — сказала она, — по анзиблю запустили программу наблюдения. Очень, надо сказать, интересную программу. — Она нажала на клавишу, и картина в воздухе изменилась. Теперь на схеме остались только высшие уровни, вернее, только их часть. — Они просмотрели все, что имело хоть какое-то отношение к ксенологам и ксенобиологам Милагра. Программа просто игнорировала нашу защиту, как будто ее там и вовсе не было. Все, что касается открытий, и все, что касается личной жизни. И да, епископ Перегрино, тогда я тоже подумала, да и сейчас так считаю, что это имеет непосредственное отношение к Голосу.

— Но он не может пользоваться таким влиянием в Звездном Конгрессе, — забеспокоился епископ.

Дом Кристано покачал головой:

— Сан-Анжело однажды записал… в своем, личном дневнике… Его никто не читает, кроме нас, Детей Разума Христова…

Епископ с неожиданной живостью повернулся к нему:

— Значит, у Детей Разума хранятся тайные записи Сан-Анжело!

— Они не засекречены, — ответила Дона Кристан. — Просто они довольно скучны. Его дневники может прочесть всякий, но только у нас хватает терпения..

— А написал он вот что, — продолжил Дом Кристано. — «Голос Эндрю существенно старше, чем кажется. Намного старше Звездного Конгресса и, в своем роде, обладает большим могуществом».

— Да он же совсем мальчишка! — фыркнул епископ. — Ему же сорока нет!

— Ваши глупые споры только отнимают у нас время, — рявкнула Босквинья. — Я созвала всех сюда, потому что положение критическое. Кстати, я оказываю вам услугу, потому что сама уже приняла меры, необходимые для блага Лузитании.

Все замолчали.

Босквинья вернула в воздух над терминалом первоначальное изображение.

— Сегодня утром, во второй раз за неделю, программа подала сигнал тревоги. К нам снова полезли через анзибль, но это уже не та тихая наблюдательная программа, с которой я столкнулась три дня назад. Они читают все, со скоростью переброса. Отсюда следует, что все наши файлы копируются и записываются в компьютеры других планет. Одновременно каталоги изменяются таким образом, что единственной команды по анзиблю будет достаточно, чтобы начисто стереть все — до последнего файла — из памяти наших компьютеров.

Мэр успела заметить, что епископ Перегрино совершенно ошарашен, а вот Дети Разума Христова — нет.

— Но зачем? — взвыл епископ. — Уничтожить наши файлы… Но так поступают только с мятежниками, только если нация или планета подняла восстание, которое надо подавить, но…

— Я вижу, — сказала Босквинья, повернувшись к Детям Разума, — вы тоже подозрительны и одержимы шовинизмом.

— Боюсь, — ответил Дом Кристано, — наш шовинизм еще хуже вашего. Мы тоже вовремя обнаружили вмешательство и, естественно, тут же отправили копии наших файлов — это нам дорого обошлось — в монастыри Детей Разума на других планетах. Они попытаются возвратить нам записи, если наши погибнут. Однако, если власти решат обращаться с нами как с восставшей колонией, из этого плана ничего не выйдет. Сейчас мы срочно распечатываем все наши файлы. Успеть не успеем, попробовать можно. Большая часть знаний — в головах. Так что дело наше не пропадет.

— Вы знали об этом? — прошипел епископ. — И не сообщили мне?

— Простите меня, епископ Перегрино, но нам и в голову не пришло, что вы этого не заметили.

— Ну да, и к тому же, по вашему мнению, у Церкви нет ничего такого, что стоило бы спасать.

— Достаточно! — снова рявкнула мэр Босквинья. — Распечатки нам ничего не дадут. На Лузитании не хватит принтеров, чтобы отпечатать десятую долю наших запасов информации. Мы не сможем даже управлять жизнеобеспечением города. По моему расчету, у нас осталось немногим больше часа, пока они не закончат считывание и не получат возможность стереть нашу память. Но даже если бы мы начали работу с утра, с начала их вмешательства, то успели бы распечатать сотую долю процента файлов, необходимых нам ежедневно. Мы слишком уязвимы, господа.

— Значит, мы беспомощны, — сказал епископ.

— Нет. Но я хочу, чтобы вы как следует поняли, до какой крайности мы дошли. Поняли и приняли единственную возможность. А она тоже предельно неприятна.

— Не сомневаюсь, — выплюнул епископ.

— Час назад, когда я ломала голову над этой проблемой, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь группу файлов с иммунитетом от этой пакости, я обнаружила, что в нашем городе живет человек, чьи файлы считывающая программа полностью пропустила. Сначала я подумала: так вышло потому, что он фрамлинг, но причина оказалась намного интереснее. У Голоса Тех, Кого Нет — ни единой записи в банке памяти Лузитании.

— Ни одной? Быть не может, — удивилась Дона Кристан.

— Все его записи идут через анзибль. Куда-то далеко. Его заметки, финансы — все. И все послания, адресованные ему. Вы понимаете?

— И все же он имеет к ним доступ… — прошептал Дом Кристано.

— Для Звездного Конгресса он человек-невидимка. Если они наложат арест на весь обмен информацией между Лузитанией и другими мирами, он все равно останется неуязвим, потому что компьютеры не воспринимают его файлы как переброс информации. Его записи лежат где-то в банке, но не в памяти Лузитании.

— Вы что, предлагаете, — нахмурился епископ Перегрино, — чтобы мы отправили все наши важные записи этому отвратительному неверному как личную почту?

— Именно это я только что и сделала. Через несколько секунд наш анзибль закончит передавать самые существенные документы правительства. Я самая большая лягушка в этой луже, у меня допуск «особой важности», а потому мои передачи идут куда быстрее, чем считывание Конгресса. Я даю вам возможность сделать то же самое: использовать мой допуск, чтобы не мешали местные, и опередить Конгресс. Если вы не желаете — прекрасно. У меня уже подготовлен второй пакет документации.

— Но он может прочесть наши файлы, — заметил епископ. — Да.

Дом Кристано покачал головой.

— Он не станет, если мы попросим его не делать этого.

— Вы наивны, как ребенок, — ухмыльнулся епископ Перегрино. — Ему ведь даже не обязательно возвращать все наши «послания».

Босквинья кивнула:

— Это правда. В его распоряжении окажется жизненно важная информация, и он сможет поступить с ней как захочет: вернуть или задержать. Но я, как и Дом Кристано, верю, что он хороший человек и не откажет нам в помощи.

— Сколько у нас времени? — спросил Дом Кристано. Дона Кристан уже колотила по клавишам терминала.

— Время здесь, на верху схемы. — Босквинья положила ладонь на голограмму и коснулась пальцами колонки, обозначающей отсчет времени.

— Не трать силы на пересылку того, что мы уже распечатали, — сказал Дом Кристано. — Мы всегда сможем загнать информацию обратно вручную. Впрочем, там ее не очень много.

Босквинья повернулась к епископу:

— Я знаю, для вас это трудно…

Епископ ответил ей коротким смешком.

— Трудно!

— Надеюсь, вы хорошо подумаете, прежде чем решитесь отказаться…

— Отказаться?! — Епископ удивленно уставился на нее. — Я что, по-вашему, идиот? Конечно, я презираю псевдорелигию этих богохульников Голосов, но если это единственный путь, который оставил мне Господь для сохранения жизненно важных записей Церкви, плохим бы я был слугой Господа, если бы из гордости отказался воспользоваться им. Наши файлы еще не разобраны, это займет несколько минут, но, я надеюсь, Дети Разума оставят нам время для передачи.

— Сколько, по-вашему, вам потребуется, епископ Перегрино? — спросил Дом Кристано.

— Немного. Минут десять, не больше.

Босквинья была удивлена, приятно удивлена. Она боялась, что епископ будет настаивать, чтобы его файлы отправили первыми, прежде записей Детей Разума, что он в очередной раз попробует утвердить примат церковной иерархии над монастырем.

— Благодарю вас, — сказал Дом Кристано, целуя протянутое ему епископское кольцо.

Епископ холодно покосился на Босквинью:

— У вас нет причин для такого удивления, госпожа мэр. Дети Разума имеют дело с мудростью этого мира, а потому более зависимы от мирской техники. Святая Мать Церковь занята вопросами духа, а потому мы используем компьютеры только в административных целях. Что касается Библии — в этом отношении мы довольно старомодны. В соборе есть несколько десятков бумажных, переплетенных в кожу экземпляров. Звездный Конгресс не в силах отобрать у нас Слово Божие. — Он улыбнулся. Злобная получилась улыбка. А вот Босквинья улыбнулась ему вполне дружелюбно.

— Маленький вопрос, — поднял голову Дом Кристано. — Допустим, наши файлы стерты. Мы вернули их. А что, собственно, помешает Звездному Конгрессу стереть их снова?

— Довольно тяжелый маленький вопрос, — отозвалась Босквинья. — Наши действия… зависят от того, чего на самом деле добивается Конгресс. Может быть, они вовсе не станут уничтожать наши файлы. Или восстановят все жизненно необходимое, после того как продемонстрируют нам свою силу. Откуда мне знать, как далеко они готовы зайти, если я понятия не имею, с чего они на нас ополчились?

— А если по каким-то причинам они решили обращаться с нами как с мятежниками?

— Ну что ж, если плохое сменится худшим, нам придется переписать все обратно в планетарный банк памяти и уничтожить анзибль.

— Боже, помоги нам, — прошептала Дона Кристан. — Мы останемся совсем одни.

Епископ Перегрино чуть не подпрыгнул на стуле.

— Что за абсурдное заявление, сестра Детестай о Пекадо? Или вы считаете, что Христос зависит от анзибля? Что Конгресс обладает силой заткнуть рот Святому Духу?

Дона Кристан покраснела и снова погрузилась в работу.

Секретарь епископа вручил ему лист бумаги со списками файлов.

— Можете вычеркнуть из списка мою личную корреспонденцию, — сказал епископ. — Письма ведь уже отправлены. И пусть Церковь решает, стоит хранить их или нет. Для меня они не имеют никакой ценности.

— Епископ готов, — громко произнес Дом Кристано. Его жена немедленно поднялась из-за терминала, и секретарь тут же занял ее место.

— Кстати, — вспомнила мэр Босквинья. — Я подумала, что вам захочется знать. Голос объявил, что сегодня вечером на прассе он будет Говорить о смерти Маркоса Марии Рибейры. — Босквинья посмотрела на часы. — Не так уж долго ждать.

— Почему, — ядовито поинтересовался епископ, — вы решили, что это может быть мне интересно?

— Я подумала, вы захотите послать наблюдателя.

— Спасибо за то, что сказали, — улыбнулся Дом Кристано. — Думаю, я там буду. Мне бы хотелось послушать Речь человека, Говорившего о смерти Сан-Анжело. — Он обернулся к епископу. — Если вы хотите, я запишу все, что он скажет.

Епископ откинулся в кресле и сухо улыбнулся.

— Спасибо, я лучше пошлю туда одного из моих людей.

Босквинья вышла из кабинета епископа, спустилась по ступенькам, распахнула двери собора. Ей нужно было вернуться в мэрию. Что бы там ни планировал Конгресс, они не имеют права долго скрывать это от нее, Босквиньи. Значит, надо ждать сообщений.

Она не стала обсуждать это с религиозным руководством колонии, считая, что это вовсе не их дело, но догадывалась о причине, заставившей Конгресс поступить таким образом. Все параграфы, дававшие Конгрессу право обращаться с Лузитанией как с мятежной колонией, были наглухо замкнуты на правила, регулирующие контакт со свинксами.

Очевидно, ксенологи что-то натворили. Босквинья была не в курсе. Значит, что-то настолько большое, что засекли спутники наблюдения — единственные следящие устройства, информация которых шла прямо в Комитет, минуя руки Босквиньи. Босквинья пыталась себе представить, что такого могли сделать Миро и Кванда: устроить лесной пожар? Срубить десяток деревьев? Ввязаться в войну между племенами свинксов? Все это походило на бред.

Она хотела вызвать их и допросить, но их, конечно же, не было на месте. Ушли через ворота в лес, без сомнения, чтобы продолжить свою непонятную деятельность, уже поставившую под угрозу существование колонии на Лузитании. Босквинья все время напоминала себе, что они очень молоды, что все это, возможно, результат какой-нибудь детской ошибки.

Впрочем, нет, они не настолько молоды. Две самые светлые головы в колонии, где живут преимущественно неглупые люди. М-да, просто счастье, что Звездный Кодекс запрещает правительствам планет пользоваться орудиями наказания, которые можно превратить в орудия пытки. Впервые в жизни Босквинья испытывала такую ярость, что, пожалуй, могла бы воспользоваться этими орудиями, если бы они у нее были. «Я не знаю, что вы сделали, но, какую бы цель вы ни преследовали, вся община пострадает из-за вас. И если есть справедливость на свете, я заставлю вас заплатить за это».

Многие люди вслух заявляли, что не пойдут слушать Речь, ведь они добрые католики, не так ли? Разве епископ не сказал им, что устами Голоса говорит Сатана?

Но шепотом все передавали друг другу совсем другие слова. Это началось со дня появления Голоса. В основном слухи, но Милагр — маленький город, и слухи здесь — приправа к скучной жизни. А какой же это слух, если ему не верят? Так вот, прошел слух, что Кванда, маленькая дочка Маркано, со дня его смерти ни слова не сказавшая постороннему, разговорилась так, что чуть не попала в неприятности в школе. А Ольядо, невоспитанный мальчишка с отвратительными металлическими глазами, внезапно стал веселым и доброжелательным. Возможно, магия. Возможно, одержимость. Слухи утверждали, что: прикосновение Голоса исцеляет; у этого Голоса дурной глаз; его благословение возвращает человеку цельность; его проклятие может просто убить; его слова могут зачаровать каждого. Конечно, не все прислушивались к этому и не все из тех, кто слышал, поверили. Но за четыре дня, прошедших между появлением Голоса и вечером Речи о смерти Маркоса Марии Рибейры, община Милагра единогласно решила (естественно, никакого голосования, никаких формальностей), что придет послушать, что Говорит Голос, — и черт с ним, с епископом и его приказами.

На самом деле епископ сам виноват. С его точки зрения, обозвав Голос служителем Сатаны, он поместил его на противоположный конец шкалы — как можно дальше от себя и всех добрых католиков. Как бы заявил: Голос враждебен нам. Но для людей, несведущих в теологии, Сатана был существом страшным и могущественным, совсем как Бог. Они понимали, что представляет собой соотношение добра и зла, на которое ссылался их епископ, но их куда больше интересовало соотношение силы и слабости — то, с чем им приходилось сталкиваться каждый день. В их мире они были слабыми, а сильным — Бог, Сатана и, конечно, епископ. И своей речью епископ поставил Голос на одну ступеньку с собой. Таким образом, люди были вполне готовы поверить любым слухам о чудесах.

А потому, несмотря на то что объявление сделали всего за час до Речи, прасса мгновенно заполнилась людьми. Люди выглядывали из окон домов, окружавших площадь, толпились на поросших травой улицах. Мэр Босквинья, как требовал от нее закон, предоставила Голосу микрофон, которым пользовалась сама на редких общественных собраниях. Люди устраивались поближе к платформе, с которой он собирался Говорить, а потом начинали оглядываться по сторонам — смотреть, кто пришел. Все пришли. Конечно, семья Маркано, естественно, мэр, но также Дом Кристано и Дона Кристан. Толпа священников из собора. Доктор Навьо, вдова Пипо, старуха Консессано — архивариус. Вдова Либо, Брухинья и ее дети. Ходили слухи, что Голос собирается несколько позже Говорить и о смерти Пипо и Либо.

И наконец, когда Голос уже поднялся на платформу, по площади пронесся взволнованный шепот: на прассу пришел сам епископ Перегрино! Не при параде — в простой монашеской одежде. Сам пришел, чтобы услышать богохульство Голоса! Многие жители Милагра ощутили сладкую дрожь предвкушения. Поднимется ли епископ, чтобы чудом Господним поразить Сатану? Произойдет ли здесь сражение, подобное тем, что описал в своем видении Апокалипсиса святой Иоанн?

Голос подошел к микрофону и подождал, пока все успокоятся. Высокий и худой, еще молодой, но белая кожа выглядит нездоровой по сравнению с тысячей оттенков коричневого у жителей Лузитании. Призрак. Они замолкли, и он начал Говорить.

— У этого человека три имени. Первое можно найти в официальных записях: Маркос Мария Рибейра. И еще даты: родился в 1929-м, умер в 1970-м. Работал на сталелитейном. Прекрасный послужной список. Под арестом не находился. Жена, шестеро детей. Образцовый гражданин — никогда не делал ничего такого, что могло бы попасть в официальные записи. Ничего достаточно плохого.

Многие слушатели ощутили легкое беспокойство. Они ожидали оратора. А голос у Голоса оказался так себе. И в словах его не было ничего от торжественности праздничной службы. Простой, разговорный язык. Только немногие заметили, как выбором слов, колебанием интонации понемногу Эндер заставлял аудиторию доверять ему. Он давал им не Правду с большой буквы, не трубы и барабаны, а правду — нечто столь очевидное, что никому и в голову не придет сомневаться. Епископ Перегрино был в числе заметивших это. Происходящее очень не нравилось ему. Голос оказался серьезным противником. Такого не собьешь молнией, слетевшей с алтаря.

— Второе его имя — Маркано. Большой Маркос. Он получил его, потому что был великаном. Перерос многих взрослых совсем в раннем возрасте. Сколько ему сравнялось, когда он добрался до двух метров? Одиннадцать? К двенадцати годам уж точно. Благодаря своему росту и силе он стал ценным работником на фабрике: формы со сталью слишком малы, многое приходится делать вручную, нужна физическая сила. Жизни многих людей зависели от силы и умения Маркано.

Стоявшие на прассе люди со сталелитейного одобрительно закивали. Все они хвастались друг другу, что никто из них не сказал ни слова этому атеисту фрамлингу. Очевидно, кто-то все же сказал, но хорошо, что Голос все понял, правильно передал то, что они помнили о Маркано. Каждый из них втайне хотел быть тем парнем, который рассказал Голосу о Маркано. Они и не догадывались, что Голос ни с кем не говорил. Прожившему столько лет Эндрю Виггину не нужны были вопросы.

— И третье имя — Кано. Пес.

«О да, — подумали лузитанцы. — Мы слышали это о Голосах Тех, Кого Нет. У них никакого уважения к мертвым, никакого почтения».

— Этим именем вы называли его, когда узнавали, что у его жены, Новиньи, появился новый синяк под глазом, что она опять хромает, потому что он повредил ей ногу. Только животное могло так поступать.

Как смеет он это говорить?! Тот человек умер! Но злились жители Милагра по совершенно другой причине: им было неловко. Каждый из них в свое время говорил нечто подобное. Голос неприличным образом повторял вслух слово, которым они клеймили Маркано, когда тот был жив.

— Не то чтобы кому-то из вас нравилась Новинья. Холодная, надменная женщина, не удостаивавшая вас даже приветствием. Но она много меньше его. Она — мать его детей. А потому, когда он бил ее, он заслуживал прозвища Кано.

Они были ошарашены, они перешептывались. Те, кто сидел на траве рядом с Новиньей, бросали на нее косые взгляды и быстро отворачивались. Им было очень неприятно — Голос опять говорил правду! Они не любили Новинью, боялись и жалели ее.

— Скажите мне, этого человека вы знали? Он проводил в барах больше времени, чем все вы вместе взятые, но даже там не завел друзей. Вы даже не могли сказать, сколько именно он пил. Был хмурым и вспыльчивым до выпивки и таким же хмурым и вспыльчивым перед тем, как отключался. И никто не видел разницу между Маркано трезвым и Маркано пьяным. Вы не слышали, чтобы у него был друг, и никто из вас не хотел видеть его в своем доме. Да, таким вы знали этого человека, большинство из вас. Кано. Почти животное.

«Да, — думали они. — Таким и был». Первоначальный шок откровенности уже прошел. Они уже привыкли к мысли, что Голос не собирается ничего смягчать и приукрашивать в этой истории. Но все же им было неловко из-за нотки иронии — даже не в голосе, а, скорее, в самих словах. «Почти животное», — сказал он, но, конечно, Маркано был человеком, и это значило, что, понимая ход их мыслей, Голос не собирался соглашаться с ними.

— Некоторые из вас, те, кто работает на сталелитейном в Варрио дас Фабрикадорес, знали его как сильного парня, которому можно доверять. Вы знали, что он никогда не обещает того, чего не может сделать. И всегда делает то, что обещал. На него можно было положиться. А потому в стенах сталелитейного к Маркано относились с уважением. Но, покидая их, вы начинали обращаться с ним, как все остальные, — игнорировали его, забывали о нем.

Теперь ирония слышалась отчетливо. Хотя в голосе — ни намека, а слова по-прежнему просты и лишены всякой внешней силы. Но люди, работавшие с Маркано, додумывали про себя: «Мы не должны были забывать о его существовании. Если он чего-то стоил на работе, значит, и в жизни, наверное, нам следовало хоть немного да уважать его».

— А многие из вас знали кое-что еще, хотя никогда не говорили об этом вслух. Вы знали, что прозвище Кано он получил задолго до того, как заслужил его. Вам было десять, одиннадцать, двенадцать лет. Маленькие мальчики. А он так вырос. Вам становилось стыдно стоять рядом с ним. А еще вы боялись, чувствовали себя беспомощными.

Дом Кристано пробормотал на ухо жене:

— Они пришли за сплетнями, а он дает им ответственность.

— А потому вы стали обращаться с ним, как люди всегда обращались с теми, кто больше и сильнее их, — продолжал Голос. — Вы сбились в стаю. Как первобытные люди для охоты на мастодонта. Как квадрилья матадоров, которая хочет утомить огромного быка, ослабить его, чтобы убить. Щипки, толчки, насмешки. Пусть он все время вертится. Пусть он не знает, с какой стороны придет следующий удар. Бросайте в него колючки, чтобы они застряли под кожей. Пусть он сходит с ума от боли. Посмотрите, он такой большой, а мы можем заставить его делать всякие штуки. Можем заставить его кричать. Можем заставить его бежать. Мы даже можем заставить его плакать. Видите? Он все-таки слабее нас.

Эла злилась. Она хотела, чтобы он обвинял Маркано, а не оправдывал его. То, что у него было трудное детство, вовсе не дает ему права сбивать маму с ног каждый раз, когда на него находит приступ ярости.

— Я не обвиняю вас. В те времена вы были детьми, а дети жестоки, потому что не умеют по-другому. Теперь вы бы так не поступили. Но вот я напомнил вам, и вы сами можете легко отыскать ответ. Вы очень долго называли его псом. И в конце концов он стал им. На всю оставшуюся жизнь. Причинял боль беспомощным людям. Бил свою жену. Так жестоко и оскорбительно разговаривал со своим сыном Миро, что тот порой сбегал из дома. Он вел себя так, как вы его научили. Он стал тем, чем вы его назвали.

«Ты дурак, — думал епископ Перегрино. — Если люди всего лишь реагируют на то, как ведут себя с ними другие, значит, никто ни за что не отвечает. Если ты не сам выбрал свои грехи, как же ты можешь раскаяться?»

И, словно услышав беззвучное возражение епископа, Голос одним жестом как бы стер предыдущие слова.

— Но все легкие ответы обычно лживы. Все эти мелкие пакости не сделали Маркано жестоким. Он просто стал хмурым и недоверчивым. А когда вы выросли из роли мучителей, он тоже перерос свою ненависть к вам. Он был не из тех, кто помнит зло. Его ярость остыла и превратилась в подозрительность. Он знал, что вы презираете его, и научился жить без вас. В мире.

Голос на мгновение остановился, а потом задал вопрос, который сейчас задавали себе все:

— Так как же он превратился в жестокого человека, которым вы его знали? Подумайте минуточку. Кто получал полную меру его жестокости? Его жена. Его дети. Есть люди, которые бьют жену и детей, потому что жаждут власти, но слишком слабы или недостаточно умны, чтобы завоевать власть во внешнем мире. Беспомощная жена, дети, привязанные к нему нуждой, обычаями и, что много хуже, любовью, — единственные жертвы, которыми он может править.

«Да, — подумала Эла, украдкой бросая взгляд на мать. — Вот чего я хотела. Вот почему я просила его Говорить о смерти моего отца».

— Да, в мире есть подобные люди, — кивнул Голос. — Но Маркос Рибейра не относился к их числу. Подумайте еще раз. Разве вы видели хоть раз, чтобы он ударил кого-то из своих детей? Ну хоть раз? Вы, те, кто работал с ним, разве он пытался навязать вам свою волю? Разве он возмущался, когда выходило не так, как он хотел? Маркано не был слабым и злым. Он был силен. Он не нуждался во власти. Только в любви. Не в страхе. В преданности.

На губах епископа Перегрино мелькнула хмурая улыбка — так дуэлянт салютует достойному противнику. «Ты ходишь по кривой дорожке, Голос, вертишься вокруг правды, финтишь. Да, а когда ты нанесешь удар, то, пожалуй, не промахнешься. Эти люди пришли сюда за развлечением и не знают, что они — твои мишени, что укол будет нанесен в сердце».

— Некоторые из вас должны помнить один случай, — продолжал Голос. — Маркосу уже исполнилось тринадцать, собственно, как и вам. Вы гоняли его по травянистому склону на заднем дворе школы и вели себя еще хуже, чем обычно. Вы кидали в него камни, хлестали саблями из капима. У него уже кровь текла, но он терпел. Пытался убежать от вас. Просил остановиться. Тогда один из вас ударил его в живот, ударил по-настоящему и сделал ему так больно, что вы не можете себе этого представить, ибо Маркано уже тогда страдал от болезни, которая и убила его. Он еще не привык к боли, к уязвимости. Ему казалось, он умирает. Вы загнали его в угол, вы убивали его. И он ударил в ответ.

«Откуда он узнал? — удивлялось полдюжины мужчин. — Это было так давно. Кто рассказал ему? Все произошло совершенно случайно. Случайно — и все. Мы не хотели ничего дурного, но, когда его рука вылетела вперед, его огромный кулак, будто кабра лягнула, — он хотел сделать мне больно…»

— Все равно, кто упал на землю, — это мог быть любой из вас. Вы поняли тогда, что он силен, сильнее даже, чем вы боялись. А больше всего вас пугало другое: вы знали, что он имеет право мстить вам, вы заслужили. А потому вы принялись звать на помощь. И когда на склон прибежали учителя, что они увидели? На земле лежит и стонет окровавленный маленький мальчик. А здоровенный парень, на котором всего пара царапин, повторяет, что он просит прощения, что он не нарочно. А еще полдюжины ребят рассказывает: «Он просто ударил его. Начал бить без всякой причины. Мы пытались остановить его, но Кано такой большой. Он всегда нападает на маленьких».

Малыш Грего наконец разобрался в происходящем.

— Ментирозос! — закричал он. — Они лгали!

Несколько человек в толпе рассмеялось. Квара заставила брата замолчать.

— Так много свидетелей, — сказал Голос. — Учителям оставалось только поверить. Но тут из группы ребят выступила девочка и спокойно сказала, что видела, как все было. Маркос пытался защитить себя от совершенно неспровоцированного, жестокого, издевательского нападения со стороны компании ребят. Эти мальчики больше были похожи на канес, на собак, чем Маркос Рибейра, даже Маркос Рибейра в ярости. Все сразу поверили ее рассказу. В конце концов, она была дочерью ос Венерадос.

Грего посмотрел на свою мать сияющими глазами, потом вскочил на ноги и объявил всем окружающим:

— А мамане о либерту! Мама спасла его!

Люди смеялись, поворачивались к Новинье. Но ее лицо оставалось непроницаемым, она отказывалась принять их минутную симпатию к своему ребенку. И оскорбленные люди отводили глаза.

— Новинья, — покачал головой Голос. — Ее холодное обращение и светлая голова превратили ее в такого же изгоя, как Маркано. Ни один из вас, полагаю, не может вспомнить, чтобы она хоть кому-то сказала доброе слово. И вдруг она спасает Маркано. Ну что ж, вы знали правду. Маркано был ей безразличен, но она не могла позволить, чтобы эта история сошла вам с рук.

Они кивали и улыбались понимающе — люди, чью симпатию она в который раз оттолкнула. Да, это она, Дона Новинья, биолоджиста, она слишком хороша для таких, как они.

— Но Маркос видел это совсем по-другому. Его называли животным так часто, что он и сам почти поверил в это. А Новинья посочувствовала ему, помогла как человеку. Самая красивая, самая умная девочка в городе, дочь святых Венерадос, всегда далекая, как богиня, — она спустилась с неба и благословила его, и исполнила его молитву. Он был готов целовать следы ее ног. Шесть лет спустя он женился на ней. Разве это не прекрасно?

Эла повернулась к Миро — тот поднял бровь.

— Право же, начинаешь сочувствовать старому ублюдку, — сухо сказал юноша.

Долгая пауза, а потом голос чужака зазвенел над площадью, неожиданно громкий и отчетливый, снова ошарашив людей, разбудив их.

— Почему же он начал ненавидеть, бить ее, отчего он презирал своих детей? И почему она терпела все это, холодная, своевольная женщина? Она в любую минуту могла расторгнуть этот брак. Конечно, Церковь запрещает разводы, но ведь можно просто разъехаться, не раз и не два в Милагре женщины уходили от плохих мужей. Она могла забрать своих несчастных детей и бросить его. Кто бы осудил ее? Она оставалась. Мэр и епископ предлагали ей разойтись с мужем, а она в ответ предложила им катиться со своими советами к чертовой матери.

Многие лузитанцы засмеялись. Они легко могли себе представить, как сеньора биолоджиста атакует самого епископа, отказывается слушать Босквинью. Конечно, никто из них не любит Новинью, но она единственный человек в Милагре, способный дать отпор городским властям.

Епископ хорошо помнил сцену, происшедшую в его кабинете примерно десять лет назад. Она использовала несколько иные выражения, тут Голос промахнулся, но по смыслу все совпадало. Они были одни. Он никому не рассказывал. Кто такой этот Голос и откуда он знает то, о чем ему не положено знать?

Когда смех утих, Голос продолжал:

— Да, было нечто, некая связь, соединявшая их, скреплявшая ненавистный обоим брак. Болезнь Маркано.

Теперь Голос говорил совсем тихо, почти шепотом. Лyзитанцы задерживали дыхание, чтобы услышать.

— Она определяла его судьбу с самого зачатия. Гены, унаследованные от родителей, соединились так, что, когда наступила зрелость, все его железы начали медленно и неуклонно вытесняться жировыми клетками. Доктор Навьо может объяснить вам характер процесса куда лучше, чем я. Маркано с самого детства знал, что с ним, знали и его родители, прежде чем умерли от Десколады. А еще знали Густо и Сида — они провели генетический анализ всех обитателей Лузитании. И все эти люди умерли. Кроме Маркано остался только один человек — тот, кто унаследовал файлы ксенобиологов. Новинья.

Доктор Навьо был озадачен. Если она знала до того, как они поженились, значит, должна была знать, что большинство больных стерильны. Зачем она вышла за него, если ей было известно, что он не может иметь детей? И тут он понял то, что должен был понять много раньше: Маркано вовсе не был исключением. Болезнь развивалась, как у всех. Доктор покраснел. То, что собирался сейчас сказать Голос, нельзя произносить вслух.

— Новинья знала, что Маркано умирает, — сказал Голос. — А еще она знала, прежде чем стала его женой, что он совершенно стерилен.

Потребовалась минута, чтобы люди осознали смысл сказанного. Эле казалось, что ее тело тает изнутри. Не поворачивая головы, она знала, как напряглось, окаменело тело Миро, как побелели его щеки.

А Голос дальше вел свое повествование, даже не обращая внимания на шепот, гуляющий по толпе.

— Я видел генетические анализы. Маркос Мария Рибейра не дал жизни ни одному ребенку. Но у его жены были дети. От другого человека. Маркано знал это, и она знала, что он знает. Это входило в договор, который они заключили, вступая в брак.

Бормотание становилось все более отчетливым. Возражения, недоумение, вопросы… И когда беспорядок достиг предела, Квим вскочил на ноги и закричал прямо в лицо Голосу:

— Моя мать — не прелюбодейка! Я убью вас за то, что вы назвали ее шлюхой!

Его последние слова повисли в полном молчании. Голос не отвечал. Он просто ждал, не сводя спокойного, твердого взгляда с горящего лица Квима. И наконец Квим понял, что это он сам, а вовсе не Голос, произнес слово, которое все еще звенело в его ушах. Он отступил и посмотрел на свою мать, которая сидела рядом с ним на земле уже не так прямо. Новинья смотрела на собственные руки, сложенные на коленях. Руки дрожали.

— Скажи им, мама, — потребовал Квим, но в его голосе было больше мольбы, чем ему хотелось.

А она не ответила. Не произнесла ни слова, даже не поглядела на него. Если бы он не знал ее достаточно хорошо, то решил бы, что ее дрожащие руки и есть признание, что ей стыдно, как будто слова Голоса были правдой, той самой, что поведал бы сам Бог, попроси его об этом Квим. Он вспомнил, как отец Мато описывал им муки ада. Господь плюет на прелюбодеев, ибо они превратили в насмешку дар творения, разделенный с ними. В прелюбодеях добродетели не хватит даже на самую маленькую амебу. Во рту Квима стояла горечь. То, что сказал Голос, было правдой.

— Мамане, — спросил он громко и насмешливо. — Квем фоде п’ра фазер-ме?

Толпа ахнула. Ольядо мгновенно вскочил на ноги — руки уже сжаты в кулаки, готовы для удара. Только тогда Новинья очнулась и подняла руку, чтобы остановить Ольядо, не дать ему напасть на брата. Квим даже не обратил внимания на то, что Ольядо встал на защиту матери. Он мог думать только о том, что Миро этого не сделал. Значит, Миро тоже знал, что это правда.

Квим глубоко вздохнул, потом обернулся, мгновение тупо смотрел в никуда, а потом начал прокладывать себе путь сквозь толпу. Люди смотрели, как он уходит, но никто не пытался заговорить с ним. Если бы Новинья отвергла обвинение, они бы поверили ей, они разорвали бы Голос на куски за то, что он осмелился сказать такое о дочери ос Венерадос. Но она ничего не отрицала. Она слушала, как собственный сын говорит гадости ей в лицо, и ничего не ответила. Значит, это правда. Все были заворожены. Они хотели слушать дальше. Лишь немногие заинтересовались сутью проблемы. Остальные просто хотели знать, кто же отец детей Новиньи.

А Голос спокойно рассказывал:

— После смерти родителей и до рождения детей Новинья любила только двоих. Пипо стал ей вторым отцом. Новинья привязалась к нему всем сердцем: на несколько коротких лет ей было дано почувствовать, что такое настоящая семья. Потом он умер, и Новинья поверила, что убила его.

Люди, сидевшие рядом с семьей Рибейра, видели, как Квара опустилась на колени рядом с Элой и спросила:

— Почему Квим такой злой?

Эла тихо ответила:

— Потому что папа нам не настоящий отец.

— О! Наш отец теперь Голос? — В ее вопросе звучала надежда. Эла прижала руку к ее губам, чтобы заставить девочку замолчать.

— В тот день, когда умер Пипо, — сказал Голос, — Новинья показала ему какое-то свое открытие, что-то связанное с Десколадой, с тем, как она влияет на растения и животных Лузитании. И Пипо обнаружил в ее работе больше, чем она сама. Он кинулся в лес, где его ждали свинксы. Возможно, он рассказал им, что нашел. Или они просто догадались. Но Новинья обвиняла себя в том, что показала секрет, ради сохранения которого свинксы способны убить.

Было слишком поздно. Она уже не могла исправить то, что сделала. Но зато могла помешать этому случиться снова, а потому запечатала все файлы, связанные с Десколадой, и те записи, что показывала Пипо. Она знала, кто захочет их увидеть. Конечно, Либо, новый зенадор. Если Пипо стал для нее отцом, то Либо братом, даже больше чем братом. И, как ни тяжело ей было перенести гибель Пипо, смерть Либо причинила бы еще больше боли. Он попросил ее показать файлы. Он требовал. Она отказала. Она сказала, что он никогда не увидит их.

Они оба точно знали, что это значит. Если он когда-нибудь женится на ней, то сможет снять с этих файлов любую защиту. Они отчаянно любили друг друга, они нуждались друг в друге, как никогда, но Новинья не могла стать его женой. Ведь он никогда не дал бы ей слова не читать эти файлы, но если бы даже дал, не мог бы сдержать. Он прочел бы то, что прочел его отец. И это убило бы его.

Но одно дело отказаться выйти за него замуж, и совсем другое — жить без него. Она не хотела жить без него. И договорилась с Маркано. Она вступит с ним в брак по закону, но настоящим ее мужем, отцом ее детей станет — стал — Либо.

Брухинья, вдова Либо, шатаясь, поднялась на ноги, слезы текли по ее лицу. Она простонала:

— Ментира! Ментира! Ложь.

Но плакала она не от ярости, а от боли. Она снова оплакивала гибель своего мужа. Три дочери помогли ей покинуть площадь.

Она уходила, а Голос говорил ей вслед:

— Либо знал, что предает свою жену Брухинью и четырех дочерей. Он ненавидел себя за то, что делал. Он пытался остановиться. Иногда у него получалось. Месяцы, порой годы. Новинья тоже не хотела. Она отказывалась встречаться с ним, говорить с ним. Она запретила своим детям упоминать его имя. А потом Либо начинал думать, что стал достаточно сильным, чтобы встретиться с ней и не вернуться на старый путь. А Новинье было так одиноко со своим мужем — он ведь не мог сравниться с Либо. Они никогда не притворялись, даже в глубине души, что в их поступках есть что-то достойное. Они просто не могли жить друг без друга.

И уходящая Брухинья слышала это. Конечно, сейчас это небольшое утешение, но епископ Перегрино, пристально следивший за ней, понял, что Голос пытался подарить ей мир. Она была самой невинной жертвой жестокой правды, и он не мог оставить ей только пепел. Он отыскал для нее путь, возможность жить, зная, что сделал муж. «Это не твоя вина, — сказал он ей. — Ничто, никакие твои поступки не могли предотвратить этого. Это твой муж подвел тебя, ты не виновата». «Дева Мария, — беззвучно помолился епископ, — пусть Брухинья услышит, что он сказал, пусть поверит ему».

Вдова Либо была не единственной в толпе, кто заплакал. Многие сотни глаз, следившие за ней, наполнились слезами. Узнать о прелюбодеянии Новиньи — ошеломляюще, но приятно: значит, у женщины со стальным сердцем все же была слабость, значит, она ничем не лучше других. Но когда открылась такая же слабость Либо, это никому не принесло радости. Все любили его. Его щедрость, доброта, мудрость, которой все восхищались… Никто не хотел верить, что все это только маска.

А потому были удивлены, когда Голос напомнил им, что сегодня он Говорит вовсе не о смерти Либо.

— Почему же Маркос Рибейра согласился на все это? Новинья считала, что он сказал «да» потому, что ему нужны были жена и дети — пусть не его дети, чтобы скрыть от общины свое несчастье. Отчасти она была права. Но все же на самом деле он женился на ней потому, что любил. Он не надеялся, что она когда-нибудь полюбит его так, как он ее. Вполне естественно: она — богиня, ей следует поклоняться, а он — больное, грязное животное, презираемое всеми. Он знал, что она не будет любить его, не говоря уже о более сильных чувствах. Он надеялся, что со временем в ней проснется симпатия. Что он сможет возбудить в ней привязанность.

Голос опустил голову. Люди на площади услышали слова, которых он не произнес: «Все вышло иначе».

— Каждый новый ребенок, — говорил Голос, — был для Маркано доказательством его неудачи. Богиня все еще считала его недостойным внимания. Но почему? Он был верен, ни разу и намеком не дал окружающим понять, что это не его дети, не нарушил обещания, данного Новинье. Разве он не заслуживал иного отношения? Наступило время, когда Маркано больше не мог этого выносить. Он отказался подчиняться ей, принимать ее суждения. Никакая она не богиня. И все ее дети — ублюдки. Вот что он говорил себе, когда бросался на нее, когда кричал на Миро.

Миро слышал, как произнесли его имя, но даже не понял, что говорят о нем. Нить, соединявшая его с реальным миром, всегда была очень тонкой, да и сегодняшних впечатлений хватило бы на несколько лет. Невозможная магия свинксов и деревьев. Мать и Либо — любовники. Кванда. Ее оторвали от него, она была частью его тела, его души, а теперь стала такой же далекой, как Эла, как Квара. Просто сестрой. Он ничего не видел, не улавливал значений слов, в его ушах они превращались в единый страшный звук. Миро сам позвал этого человека, хотел, чтобы он Говорил о смерти Либо. Как он мог знать, что вместо милосердного священника гуманистической религии придет первый Голос, с его острым умом и слишком совершенным пониманием сути? Откуда ему было знать, что под маской сочувствия прячется Эндер Разрушитель, легендарный Люцифер, самый страшный преступник в истории человечества, намеренный и дальше жить со своим именем, уже превративший в насмешку жизнь и труд Пипо, Либо, Кванды и самого Миро, за час общения со свинксами заметив то, что они отказывались видеть в течение пятидесяти лет, а потом отнявший у него Кванду? Это его голос слышал Миро, только и осталось в жизни надежного — вечно звучащий голос.

Миро пытался приспособиться к звуку, хотел возненавидеть его, но не мог, потому что знал (он не обманывал себя), что Эндер на самом деле разрушитель, но разрушал он иллюзии. А иллюзии нужно уничтожать. «Правда о свинксах. Правда о нас. Каким-то образом этот древний человек отыскал правду, и не ослеп, и не сошел с ума. Я должен слушать этот голос, я должен взять его силу, чтобы получить возможность видеть свет и не умереть».

— Новинья знала, что она такое. Прелюбодейка, лицемерка. Она понимала, что приносит боль Маркано, Либо, своим детям, Брухинье. Она помнила, что убила Пипо. А потому терпела то, что делал Маркано, даже провоцировала его, видя в этом искупление. И недостаточное искупление. Ибо как бы ни ненавидел ее Маркано, она ненавидела себя много сильнее.

Епископ кивнул. Медленно. Голос сделал страшное дело, раскрыв все эти секреты перед общиной. Такое нужно говорить в исповедальне. Но Перегрино чувствовал силу сказанного — всю общину заставили заново открыть для себя тех, кого она хорошо знала, и делать это снова и снова, с каждым поворотом истории узнавая не только этих людей, но и самих себя, ибо они тоже были частью жизни умершего. Они тысячи и тысячи раз прикасались к нему, не зная, кого касаются. Страшно, болезненно, но в конце, как ни странно, пришел покой. Епископ наклонился к уху секретаря и прошептал:

— По крайней мере сплетники из этого уже ничего не извлекут — запас секретов исчерпан. Нечего разбалтывать.

— Всем людям, о которых я сегодня Говорил, — вскинул голову Голос, — было очень больно. Все они жертвовали собой ради тех, кого любили. И все причиняли страдания тем, кто любил их. И вы — те, кто слушал меня сегодня, — вы тоже причиняли боль. Но запомните: жизнь Маркано была трагической и жестокой, но он мог в любую минуту разорвать свое соглашение с Новиньей. Однако решил остаться. Видимо, нашел во всем этом какую-то радость. И Новинья нарушила Закон Божий, закон, который связывает общину. И понесла наказание. Церковь не требует такого страшного искупления, какое она избрала для себя. И если вам кажется, что она заслуживает мелкой жестокости с вашей стороны, вбейте себе в головы: она сделала все это, она перенесла все это, чтобы помешать свинксам убить Либо.

И его слова оставили в их сердцах только пепел.

Ольядо встал, подошел к матери, опустился на колени рядом с ней, положил руку ей на плечо. Эла тоже сидела рядом, вернее, лежала на траве и плакала. Квара встала прямо перед матерью и с изумлением смотрела ей в лицо. А маленький Грего уткнулся матери в колени и рыдал. Те, кто стоял достаточно близко, могли слышать, как он повторяет:

— Тодо папай э морто. Нано теньо тем папай. Все мои отцы мертвы. У меня нет папы.

На противоположном конце площади появилась Кванда. Она ушла вместе с матерью незадолго до конца Речи и теперь искала Миро, но его нигде не было видно.

Эндер стоял в тени платформы и смотрел на семью Новиньи. Ему хотелось сделать что-нибудь, хоть как-то облегчить их боль. После Речи всегда приходила боль, ибо Голос Тех, Кого Нет не может смягчать правду. Но очень редко жизни людей были настолько исполнены обмана, как у Маркано, Либо и Новиньи. Впервые ему пришлось собрать вместе столько обломков информации, чтобы заставить окружающих в подлинном свете увидеть тех, кого они знали, тех, кого они любили.

Глядя на лица людей, он понял, что сегодня заставил их страдать. Он чувствовал это, словно они возвращали ему эту боль. Брухинью застали врасплох, но она оказалась далеко не самой несчастной. Куда хуже пришлось Миро и Кванде — они-то думали, что перед ними весь мир. Но еще Эндер знал, что раньше этим людям было не легче. И раны этого дня заживут много быстрее, чем кажется сейчас. А старые, те, что он залечил сегодня, не зажили бы вообще. И пусть Новинья пока не хочет этого признать, но Эндер освободил ее от груза, который она была не в силах более нести.

— Голос, — позвала мэр Босквинья.

— Мэр, — отозвался Эндер. Он не любил разговаривать с людьми сразу после Речи, но привык, что кто-нибудь всегда настаивает на немедленной беседе, и поэтому заставил себя улыбнуться. — Здесь было куда больше народу, чем я рассчитывал.

— Для большинства это кратковременная сенсация, — ответила. Босквинья. — Забудут к утру.

Эндер удивился и, пожалуй, обиделся.

— Только если этой ночью произойдет что-нибудь из ряда вон, — сказал он.

— Да. Об этом уже позаботились.

И тут только Эндер заметил, что она чем-то страшно расстроена и едва сдерживается. Он взял ее под руку, свободную руку положил ей на плечо. Она благодарно оперлась на него.

— Голос, я пришла извиниться перед вами. Ваш корабль конфискован Звездным Конгрессом. Вы тут ни при чем. Здесь совершено преступление, настолько страшное, что преступников необходимо немедленно доставить на ближайшую планету для суда и наказания. На вашем корабле.

Эндер на мгновение остановился:

— Миро и Кванда.

Она повернула голову и бросила на него короткий пронзительный взгляд.

— А вы не удивлены.

— И я не позволю им лететь.

Босквинья резко вырвалась из его рук.

— Не позволите?

— Я, видите ли, догадываюсь, в чем их обвиняют.

— Вы здесь всего четыре дня и знаете то, о чем я даже не подозревала!

— Иногда правительство узнает последним.

— А теперь я скажу, почему вы позволите им улететь, почему мы все пальцем не пошевельнем, чтобы защитить их. Конгресс стер наши файлы. Компьютерная память пуста — остались только рудиментарные программы: энергетика, водоснабжение, канализация. Завтра никто не выйдет на работу, потому что энергии недостаточно, ее не хватает для фабрик, шахт, тракторов. Меня сняли с должности. Теперь я всего лишь исполняю обязанности начальника полиции и обязана следить за буквальным исполнением приказов Эвакуационного Комитета.

— Эвакуация?

— Лицензия нашей колонии отменена. Они посылают корабли, чтобы увезти нас отсюда. Все следы нашего пребывания здесь должны быть уничтожены. Даже надгробия над могилами наших мертвых.

Эндер попробовал представить себе ее состояние. Он не думал, что Босквинья из тех, кто слепо подчиняется любым приказам начальства.

— И вы готовы смириться?

— Энергией и водоснабжением управляют по анзиблю. А еще они управляют оградой. Отрежут нам воду, свет, канализацию и оставят нас за оградой. Они сказали, что, как только Миро и Кванда улетят на вашем корабле на Трондхейм, Конгресс снимет некоторые запреты. — Она вздохнула. — Ох, Голос, это не самое хорошее время для туристов.

— Я не турист. — Он не стал говорить ей о своем подозрении, что внезапная прозорливость Конгресса в отношении Сомнительной Деятельности, проявившаяся как раз в то время, когда Эндер прибыл на Лузитанию, вряд ли была простым совпадением. — Вам удалось сохранить ваши файлы?

Босквинья снова вздохнула.

— Боюсь, мы втянули вас в эту историю. Я заметила, что все ваши файлы приходят по анзиблю с другой планеты. Ну, мы и отправили самые важные наши записи как послания вам.

Эндер расхохотался.

— Прекрасно, просто замечательно. Здорово сделано.

— Да нет. Мы теперь не можем получить их обратно. Вернее, можем, но они сразу заметят это и снова все сотрут. А вас ждут крупные неприятности, как и всех нас.

— Нет. Если вы отключите анзибль немедленно после того, как скопируете эти файлы обратно в память.

— Тогда мы станем настоящими мятежниками. И ради чего?

— Ради возможности превратить Лузитанию в лучший и самый важный из Ста Миров.

Босквинья рассмеялась:

— Полагаю, они считают нас чем-то важным, но измену никогда не называли прекрасной.

— Прошу вас. Ничего не предпринимайте. Не надо арестовывать Миро и Кванду. Подождите час и… мне нужно встретиться с вами и с теми, кто, по-вашему, должен принимать решение.

— Решение восставать или нет? Не понимаю, почему там должны присутствовать вы, Голос.

— Потом вы поймете. Я расскажу всем сразу. Прошу вас, эта планета слишком важна, мы не должны упустить такую возможность.

— Какую?

— Возможность восстановить то, что Эндер разрушил во время Ксеноцида три тысячи лет назад.

Босквинья одарила его косым взглядом.

— А я-то думала, всем уже стало ясно, что вы просто сплетник — и больше ничего.

Она, наверное, шутила. Или нет.

— Если вы всерьез считаете, что я сейчас сплетничал, значит, вы слишком глупы, чтобы управлять этой общиной.

Босквинья развела руками.

— Пойз э, — сказала она. — Конечно. Как же еще.

— Так вы созовете нужных людей?

— Да. В покоях епископа.

Эндер нахмурился.

— Епископ не согласится на другое место, — ответила она, — и любое решение о восстании лишится всякой силы, если он его не поддержит… — Босквинья положила руку на грудь Эндера. — Он может даже отказаться впустить вас в собор. Вы же неверный.

— Но вы попробуйте.

— Попробую. Из-за того, что вы сделали здесь сегодня вечером. Только мудрый человек способен так быстро понять мой народ за столь короткое время. И только безжалостный мог высказать это вслух. Ваша добродетель, ваш порок — мы нуждаемся и в том, и в другом.

Босквинья повернулась и быстро пошла через прассу. Эндер знал, что в глубине души она не хочет подчиняться постановлению Звездного Конгресса. Слишком внезапно, слишком жестоко они напомнили о себе. Лишили ее власти, будто она в чем-то виновата. Сдаться — значит признать вину, а она не чувствовала ее. Она хотела сопротивляться, найти выход, нанести Конгрессу ответный удар, сказать им, чтобы успокоились и подождали. А еще лучше — чтобы валили к чертовой матери. Но она не дура. Она не будет сопротивляться, прежде чем не убедится, что все сработает как надо и принесет пользу ее городу. Босквинья была хорошим губернатором, теперь Эндер знал это. Она с радостью пожертвует гордостью, репутацией, будущим ради благополучия своего народа.

Он остался на прассе один. Пока он разговаривал с Босквиньей, все разошлись. Эндер чувствовал себя старым солдатом, идущим вдоль пшеничного поля, выросшего на месте давних боев. Звук канонады слышался ему в шелесте ветра над колосьями.

— Не позволяй им оборвать связь по анзиблю.

Шепот в ухе ошарашил его, но Эндер сразу узнал голос — Джейн.

— Я могу убедить их, что вы обрезали связь, но, если вы сделаете это на самом деле, я не смогу помогать вам.

— Джейн, — сказал он, — это твоя работа, не так ли? Черта с два бы они заметили, чем там занимаются Миро с Квандой, если бы ты не привлекла их внимания.

Она не ответила.

— Джейн. Прости, что я отключил тебя, я больше никогда…

Он понимал: она знает, что он хочет сказать, ему не нужно было заканчивать фразу. Но она все равно не ответила.

— Я больше никогда не…

Зачем говорить что-то еще, если она поняла его? Она еще не простила, вот и все, иначе уже бы отозвалась, уже ответила бы, чтобы он не морочил ей голову. Но он не мог удержаться от последней попытки.

— Мне не хватало тебя, Джейн. Я скучаю по тебе.

Молчание. Она сказала то, что должна была, попросила сохранить анзибль. И все на сегодня. Что ж, Эндер подождет. Достаточно того, что она снова здесь. Слушает. Он больше не одинок. Эндер удивился, почувствовав, что по щекам его текут слезы. «Облегчение, — подумал он. — Катарсис. Речь, кризис, рвущиеся в клочья человеческие жизни, судьба города, оказавшаяся под угрозой. И я плачу от облегчения, оттого, что со мной снова заговорила компьютерная программа-переросток».

Эла ждала в его маленьком доме. Глаза — красные от слез.

— Привет, — сказала она.

— Я исполнил ваше желание?

— Я даже не догадывалась. Он не был нашим отцом. Мне следовало знать.

— Не представляю, откуда вы могли бы это узнать.

— Что же я наделала? Вызвала вас, чтобы вы Говорили о смерти моего отца. О смерти Маркано. — Она снова заплакала. — Секреты матери… Я думала, знаю, что она прячет, думала — это просто ее записи. Я считала, что она ненавидит Либо.

— Я только открыл окна и впустил немного воздуха.

— Расскажите это Миро и Кванде.

— Подумайте немного, Эла. Со временем они и сами узнали бы. Жестоко было скрывать это от них столько лет. Теперь они знают правду и смогут отыскать выход.

— Как мама, да? Только это будет даже не прелюбодеяние. Еще хуже.

Эндер протянул руку, погладил ее по голове. Она приняла это прикосновение, попытку утешить ее. Эндер не помнил, чтобы отец или мать когда-нибудь вели себя так. Но должны были. Иначе откуда бы он знал, что надо делать?

— Эла, вы поможете мне?

— В чем? Вы уже закончили свою работу, не так ли?

— Это не имеет отношения к Речи. Мне нужно узнать в течение часа, как работает Десколада.

— Вам придется спросить маму — только она знает.

— Не думаю, что она будет рада видеть меня сегодня.

— То есть я должна спросить ее? Добрый вечер, мамане, только что весь Милагр узнал, что ты изменяла мужу и всю жизнь лгала своим детям. Так что, если ты не возражаешь, я задам тебе парочку научных вопросов.

— Эла, это вопрос жизни и смерти для Лузитании. Не говоря уже о том, что на кон поставлена судьба вашего брата Миро. — Он повернулся к терминалу. — Войдите.

Удивленная, она пробежала пальцами по клавишам. Компьютер не отреагировал на ее имя.

— Меня изъяли. — Она обеспокоенно посмотрела на него. — Почему?

— Не только вас. Всех.

— Это не поломка. Кто-то стер файлы ввода.

— Звездный Конгресс уничтожил местный банк памяти. Весь. С нами обращаются как с мятежниками. Миро и Кванду должны арестовать и отправить на Трондхейм для суда. Это и произойдет, если я не уговорю епископа и Босквинью восстать всерьез. Вы понимаете? Если ваша мама не расскажет то, что мне нужно знать, Миро и Кванду отошлют за двадцать два световых года отсюда. Измена карается смертью. Но даже если они просто улетят, это равносильно пожизненному заключению. Мы все умрем или станем глубокими стариками, прежде чем они вернутся.

Эла тупо смотрела в стену.

— Что вам нужно знать?

— Во-первых, что узнает Конгресс, когда распечатает ее файлы. Во-вторых, как работает Десколада.

— Да, — кивнула Эла. — Ради Миро она сделает это. — Она вызывающе поглядела на него. — Знаете, она любит нас. Ради одного из своих детей она могла бы прийти к вам сама.

— Хорошо. Будет много лучше, если она придет. Через час. В кабинет епископа.

— Да, — повторила Эла. Какое-то время она сидела неподвижно, потом встала и заторопилась к двери. Остановилась. Вернулась. Обняла его и поцеловала в щеку.

— Я рада, что вы все это рассказали. Рада знать.

Он поцеловал ее в лоб. Когда дверь за Элой захлопнулась, Эндер опустился на кровать, лег на спину и стал смотреть в потолок. Думал о Новинье. Пытался представить себе, каково ей сейчас. «И пусть это было страшно, Новинья, неважно: твоя дочь сейчас торопится домой, уверенная, что, несмотря на боль и унижение этого дня, ты встанешь и сделаешь все, чтобы спасти своего сына. Я готов взять у тебя всю боль, Новинья, если в придачу получу вот такое, полное, нерассуждающее доверие твоих детей».

«Минья ирман. Моя сестра». Эти два слова гудели в голове Миро так долго, что он перестал их замечать, они превратились в фон. «А Кванда э минья ирман. Кванда — моя сестра». Ноги несли его привычной дорогой — от прассы на детскую площадку, в лощину, на вершину холма. На самом высоком холме города поднимались шпиль собора и башни монастыря, нависавшие над Станцией Зенадорес и над воротами, словно сторожевые крепости, охраняющие проход. «Наверное, Либо шел этой дорогой, когда отправлялся на свидания с моей матерью. Интересно, они встречались на Биостанции? Или ради сохранения тайны валялись просто на траве, как свиньи на фазендах?»

Он остановился у дверей Станции Зенадорес и попытался придумать какую-нибудь причину, чтобы войти туда. Только ему нечего там делать. Он еще не написал доклада о сегодняшних событиях, но ведь он так и не понял, что именно они видели. Магия — иначе не назовешь. Свинксы поют дереву песенку, и оно в ответ разваливается на доски и инструменты. «Да уж, плотник бы там остался без работы. Аборигены оказались куда более развитым народом, чем мы предполагали. Предметы многоцелевого использования. Каждое дерево одновременно тотем, надгробный памятник и маленькая фабрика по производству разных разностей. Сестра. Я должен что-то сделать, только не помню что.

Свинксы подходят к этому разумнее всех. Считают друг друга братьями и плевать хотели на женщин. Разве не было бы лучше для тебя, Либо, — и ведь это правда — ой, нет, я должен называть тебя папой, а не Либо. Как жаль, что мама ничего тебе не рассказала, ты бы мог качать меня на колене. Своих старших детей: Кванду на одном, Миро на другом. До чего же прекрасные у нас дети! Родились в один год — всего два месяца разницы. Как, наверное, уставал бедный папа! Сбегал от жены, чтобы потискать маму на нашем заднем дворе. Все жалели тебя — у бедняги только дочери. Зря жалели. Ты породил чертову уйму сыновей. А у меня, оказывается, куда больше сестер, чем я когда-либо думал. На одну сестру больше, чем нужно».

Он стоял у ворот и смотрел на черную полосу леса, начинавшуюся от вершины холма. «У меня нет никаких научных оснований для ночного визита туда. Что ж, пожалуй, воспользуюсь вполне ненаучным желанием. Схожу узнаю, есть ли на поляне место еще для одного брата. Я, наверное, слишком велик, чтобы спать в хижине, так что придется мне жить снаружи. И я не очень хорошо карабкаюсь по деревьям, но зато знаю парочку технологических трюков, и теперь мне ничто не мешает рассказывать то, что вы захотите знать».

Он положил ладонь правой руки на коробку распознавателя, а левой потянулся открыть ворота. На долю секунды замер, не понимая, что происходит. Потом его руку словно обожгло, нет, ее явно пытались отпилить ржавой пилой. Он вскрикнул и оторвал ладонь от ворот. Со времени установки ворот они никогда не оставались «горячими» после того, как зенадор клал руку на распознаватель.

— Маркос Владимир Рибейра фон Хессе, ваше право пребывания за оградой отнято у вас по приказу Эвакуационного Комитета.

Со времен основания колонии ни разу никто не смел остановить зенадора. Миро потребовалось несколько минут, чтобы понять, что говорят ворота.

— Вам и Кванде Квенхатте Фигейре Мукуби следует немедленно сдаться Исполняющей Обязанности Начальника Полиции Фарии Лиме Марии до Боскве, которая обязана арестовать вас именем Звездного Конгресса и доставить на Трондхейм для суда.

Миро чувствовал, что у него кружится голова. Сильно подташнивало. «Они узнали. Сегодня. Ничего себе вечерок выдался. Все кончено. Потерял Кванду, потерял свинксов, работу, потерял все, куда ни ткни. Арест. Трондхейм. Оттуда прилетел Голос. Двадцать два световых года. И никого, кроме Кванды, даже Голоса, никого, а она моя сестра!»

Его рука снова метнулась к воротам — открыть. И снова его ударило невыносимой болью по всем нервным окончаниям одновременно.

«Да, я не могу исчезнуть. Они наверняка запечатали ворота для всех. Никто не сможет пойти к свинксам, никто не расскажет им, они будут ждать нашего прихода, но никто больше не выйдет из ворот. Ни я, ни Кванда, ни Голос. Никто. И никаких объяснений.

Эвакуационный Комитет. Они увезут нас и уничтожат все следы нашего пребывания здесь. Это все записано в правилах, но ведь там есть еще много всякого, не так ли? Что они увидели? Как узнали? Это Голос рассказал им? Он слишком привязан к правде. Я должен объяснить свинксам, почему мы больше не придем, я должен рассказать им».

Свинксы всегда следили за ними, шли по пятам с той минуты, когда люди входили в лес. Может быть, и сейчас кто-то наблюдает за воротами? Миро помахал рукой. Нет, слишком темно. Они не смогут заметить его. Или смогут? Никто толком не знал, насколько развито у свинксов ночное зрение. Заметили его или нет, но сюда они не собираются. А скоро будет поздно. Если фрамлинги следят за воротами, они уже сообщили Босквинье. Наверное, она уже торопится сюда, летит над травой. Да, ей будет крайне неприятно арестовывать его, но она сделает свое дело. И не имеет смысла спорить с ней о судьбах людей и свинксов, об идиотизме сегрегации. Она не из тех, кто сомневается в справедливости законов, она сделает, как ей скажут. И ему придется подчиниться. Нет смысла сопротивляться. Ну где он спрячется в пределах ограды — среди кабр, что ли? Но прежде чем сдаться, надо поговорить со свинксами, рассказать им все.

А потому он двинулся вдоль ограды, вниз по склону церковного холма, туда, где тянулась открытая степь. Где никто из людей не мог услышать его. Он шел и звал. Не словами — высоким, воющим звуком. Этим криком они с Квандой подзывали друг друга, когда находились в лесу, среди свинксов. Они услышат, должны услышать, и придут, потому что он не может прийти к ним. «Давайте, Листоед, Стрела, Чашка, Календарь — все кто угодно, приходите, мне нужно сказать вам, что больше я вам ничего не смогу рассказать».

Квим, нахохлившись, сидел на табурете в кабинете епископа.

— Эстевано, — спокойно продолжал епископ, — через несколько минут здесь начнется совещание, но я все же хотел бы поговорить с тобой.

— Тут не о чем разговаривать, — ответил Квим. — Вы предупреждали нас — и это случилось. Он дьявол.

— Эстевано, мы немного поговорим, а потом ты отправишься домой и ляжешь спать.

— Никогда туда больше не вернусь.

— Наш Господь принимал пищу и с худшими грешниками, чем твоя мать. И прощал их. Разве ты лучше его?

— Ни одна из прелюбодеек, которым он давал прощение, не была его матерью.

— В мире только одна Святая Дева.

— Значит, вы на его стороне? Значит, Церковь уступает этот мир Голосам Тех, Кого Нет? Может, разрушим собор, а из камней построим амфитеатр, где станем клеветать на наших мертвых, прежде чем положить их в землю?

— Я твой епископ, Эстевано, служитель Христа на этой планете, и ты будешь говорить со мной с почтением, которое следует отдавать моему сану.

Квим встал. Молча. Ярость кипела в нем.

— Я полагаю, было бы лучше для всех, если бы Голос не стал говорить все это на людях. Некоторые вещи лучше сообщать в более спокойной, приватной обстановке, чтобы присутствие посторонних не мешало справиться с шоком. Для этого и нужна исповедальня — чтобы оградить человека, сражающегося со своим грехом, от стыда публичного признания. Но будь честен, Эстевано. Голос рассказал много странного, но он не лгал. Нет?

— Э…

— Теперь, Эстевано, давай подумаем. До нынешнего дня ты любил мать?

— Да.

— И она, мать, которую ты любил, уже была виновна в прелюбодеянии, уже совершила его?

— Десять тысяч раз.

— Подозреваю, она была не столь сладострастна. Но ты сказал мне, что любил ее, хотя она и согрешила. Но разве она изменилась за сегодня? Разве стала более грешной? Или это ты изменился?

— То, чем она была вчера, — ложь.

— Ты хочешь сказать, что только потому, что ей было стыдно признаться детям в грехе прелюбодейства, ты считаешь, что она лгала и во всем остальном? Когда заботилась о вас все эти годы, когда доверяла вам, когда учила вас, защищала вас…

— Ну, ее нельзя было назвать образцовой матерью.

— Если бы она пришла, покаялась и получила прощение за свои грехи, она вообще могла бы не говорить вам о них. Вы бы сошли в могилу, так и не узнав. И это не было бы ложью, обманом, ибо она была бы прощена, перестала быть прелюбодейкой. Признай правду, Эстевано: ты злишься не потому, что она изменяла мужу. Ты злишься оттого, что пытался перед всем городом защитить ее и потерпел поражение.

— Я выглядел очень глупо.

— Никто не считает тебя глупым. Все думают, что ты преданный сын. Но теперь, если ты настоящий последователь Господа Нашего, ты простишь ее и дашь ей понять, что любишь ее еще больше, ибо понял меру ее страдания. — Епископ поглядел на дверь. — Сейчас у меня важная встреча, Эстевано. Зайди в мою часовню и помолись Мадонне, чтобы она даровала тебе прощение за твое непрощающее сердце.

Теперь уже скорее несчастный, чем злой, Квим скрылся за занавеской.

Секретарь епископа распахнул большую дверь и впустил в комнату Голос Тех, Кого Нет. Епископ не встал ему навстречу. К его удивлению, Голос опустился на колени и склонил голову. Католики делали это только на торжественных выходах епископа, и Перегрино никак не мог понять, что Голос хочет этим сказать. Но человек стоял на коленях и ждал, а потому епископ поднялся, подошел к нему и протянул кольцо для поцелуя. А Голос стоял и ждал, пока Перегрино наконец не произнес:

— Благословляю тебя, сын мой, хоть и чудится мне насмешка в твоей покорности.

Не поднимая головы, Голос ответил:

— Я вовсе не смеюсь. — Он поглядел на Перегрино. — Мой отец был католиком. Он делал вид, что не верит, — это было существенно удобнее, но он так никогда и не простил себе своего отступничества.

— Вы были крещены?

— Сестра говорила мне, что да, отец окрестил меня вскоре после рождения. Моя мать принадлежала к протестантам, к той секте, где крещение детей считали предрассудком. Они страшно ссорились из-за меня. — Епископ протянул руку, чтобы помочь Голосу встать на ноги. Тот усмехнулся. — Вообразите себе картинку: сортирный католик и кухонная мормонша спорят до хрипоты о религиозных ритуалах, в которые — официально — не верят оба.

Перегрино скептически посмотрел на него. Слишком уж хорошо все оборачивалось. Как мило со стороны Голоса оказаться католиком.

— Я полагал, — сказал он, — что вы, Голоса, отрекаетесь от всех религий, прежде чем принять… Обязанности…

— Понятия не имею, что делают остальные. Не думаю, что существуют какие-то правила. Когда я стал Голосом, их точно не было.

Епископ Перегрино знал, что Голосам не положено лгать, но этот был уж слишком уклончив.

— Голос Эндрю, сейчас на всех Ста Мирах нет места, где католик должен скрывать свою веру. Таких планет не существует уже три тысячи лет. Великий дар, благословенный дар путешествовать между звездами уничтожил угрозу перенаселения, а с ней и все ограничения. Вы хотите сказать, что ваш отец жил на Земле три тысячи лет назад?

— Я хочу сказать, что мой отец позаботился о том, чтобы я был крещен как католик, и ради него я встал на колени перед епископом и получил благословение.

— Но благословлял вас я, а вы все еще уклоняетесь от ответа на мой вопрос, из чего следует, что мой вывод о времени жизни вашего отца правилен, но обсуждать его вы не хотите. Дом Кристано сказал, что в вас прячется больше, чем заметно на первый взгляд.

— Прекрасно, — улыбнулся Голос, — ибо я нуждаюсь в благословении больше, чем мой отец: он умер, а у меня уйма проблем, с которыми не справиться без Божьей помощи.

— Пожалуйста, садитесь. — Голос опустился на табурет у дальней стены, епископ вернулся за стол, в свое массивное кресло. — Жаль, что вы Говорили именно сегодня. Очень уж время неподходящее.

— Конгресс не предупреждал меня о своих действиях.

— Но вы знали, что Миро и Кванда нарушили закон. Босквинья сказала мне.

— Узнал всего за несколько часов до Речи. Спасибо, что не арестовали их.

— Это гражданские, светские дела, — отмахнулся епископ, но оба они знали, что, если бы он стал настаивать, Босквинье пришлось бы выполнить приказ и арестовать ребят, несмотря на просьбу Голоса. — Ваша Речь наделала здесь шуму.

— Больше, чем обычно. Боюсь.

— Итак, ваша работа окончена? Вы наносите раны, а залечивать их предоставляете другим?

— Это не просто раны, епископ, это хирургия. И если я могу помочь исцелению — да, я остаюсь и помогаю. У меня нет обезболивающего, но вот заражению помешать я берусь.

— Вам следовало стать священником, вы знаете?

— Младшим сыновьям всегда предоставляли выбор — Церковь или военная служба. Мои родители решили, что мне лучше пойти по второй дороге.

— Младший сын. Но у вас есть сестра. И вы жили во времена, когда законы о контроле роста населения запрещали родителям иметь более двух детей. Разве что правительство давало особое разрешение. Таких детей называли Третьими.

— Вы хорошо знаете историю.

— Вы родились на Земле до начала перелетов?

— Сейчас, епископ Перегрино, нас должно волновать будущее Лузитании, а не прошлое Голоса Тех, Кого Нет, которому, между прочим, не исполнилось и сорока.

— Будущее Лузитании — это моя забота, Голос Эндрю, а никак не ваша.

— О да, епископ. Ваша забота — будущее людей Лузитании. А меня еще интересуют свинксы.

— Давайте не будем спорить, чей груз тяжелее.

Секретарь снова распахнул дверь, и в кабинет вошли Босквинья, Дом Кристано и Дона Кристан. Взгляд мэра перебегал с Голоса на епископа.

— На полу нет крови, если вы ее ищете, — улыбаясь, заметил епископ.

— Я только пыталась определить температуру, — ответила Босквинья.

— Тепло взаимного уважения, я полагаю, — сказал Голос. — А не лед или пожар ненависти.

— Голос — католик. Он крещен, пусть даже не очень крепко верит. Я благословил его, и это, похоже, смягчило его душу.

— Я всегда относился к Церкви с уважением, — кивнул Голос.

— Но это вы угрожали нам инквизицией, — напомнил епископ с улыбкой.

Ответная улыбка Голоса была такой же леденящей.

— Да. А вы заявили своим прихожанам, что я воплощение Сатаны, и запретили им разговаривать со мной.

Пока эти двое обменивались улыбками, остальные рассаживались, подавляя нервный смех.

— Это вы созвали нас, Голос, — начала Босквинья.

— Простите меня, — отозвался Голос, — сюда приглашен еще кое-кто. И все будет много проще, если мы подождем еще несколько минут.

Эла отыскала свою мать за домом, недалеко от ограды. Легкий бриз, слегка покачивавший стебли капима, шевелил длинные волосы Новиньи. Потребовалось несколько минут, чтобы Эла поняла, почему это зрелище так удивило ее. Уже много лет ее мать не распускала волосы. И теперь они развевались свободно. Это ощущение еще тем более усиливалось, что Эла могла заметить изгибы прядей там, где Новинья их сворачивала, загоняя в аккуратный узел. И вот тогда она поняла, что Голос не ошибся. Мать придет по его зову. Сколько бы стыда и боли ни стоила ей сегодняшняя Речь, она также дала ей возможность на закате дня стоять на склоне и смотреть на дальние холмы, где обитают свинксы. Или она смотрит на ограду. Наверное, вспоминает человека, который встречал ее там или где-то еще, в густой траве, где они могли незамеченными любить друг друга. Всегда в укрытии, всегда тайно. «Мать рада, — подумала Эла, — что все знают: Либо был ее настоящим мужем, Либо был моим отцом. Мама рада. И я тоже».

Мать не повернулась, чтобы взглянуть на нее, хотя должна была услышать ее приближение — слишком уж шелестела трава. Эла остановилась за несколько шагов до нее.

— Мама, — позвала она.

— Значит, это все-таки не стадо кабр, — заметила Новинья. — Ты очень шумно передвигаешься, Эла.

— Голос нуждается в твоей помощи.

— Неужели?

Эла пересказала матери все, что объяснил ей Голос. Мать даже не повернулась. Когда Эла закончила, мама постояла немного и пошла по склону холма. Эла кинулась вслед, догнала ее.

— Мама, — спросила Эла, — ты расскажешь им о Десколаде?

— Да.

— Почему теперь? После стольких лет? Почему ты раньше не рассказывала мне?

— Потому что ты в одиночку, без моей помощи, проделала прекрасную работу.

— Ты знала, чем я занимаюсь?

— Ты мой подмастерье. У меня полный доступ ко всем твоим файлам, мое присутствие там даже следов не оставляет. Ну каким бы я была цеховым мастером, если бы не следила за твоей работой?

— Но…

— А еще я прочитала записи, которые ты спрятала в файлах Квары. Ты ведь никогда не была матерью, а потому не знаешь, что все работы детей, которым не исполнилось двенадцати, показывают родителям еженедельно. Квара сделала несколько интересных открытий. Я рада, что ты пошла со мной. Когда я буду рассказывать Голосу, я расскажу и тебе.

— Ты идешь не туда.

Новинья остановилась.

— Разве дом Голоса не рядом с прассой?

— Совещание в кабинете епископа.

И тут мама повернулась к Эле лицом.

— Что вы с Голосом хотите со мной сделать?

— Мы пытаемся спасти Миро, — ответила Эла. — А заодно и колонию на Лузитании.

— И гоните меня прямо в логово…

— Нужно перетянуть епископа на нашу сторону, иначе…

— Нашу! Когда ты говоришь мы, то имеешь в виду себя и Голос, не так ли? Или ты думаешь, что я не заметила? Все мои дети, один за другим, он соблазнил вас всех…

— Он никого не соблазнял!

— Он соблазнил вас. Он точно знал, что вы хотите услышать, и потом…

— Голос не льстец, — отрезала Эла. — Он говорил нам вовсе не то, что мы хотели услышать. Он говорит только правду и завоевал не нашу привязанность, а наше доверие.

— Что бы он ни получил от вас, вы никогда не давали этого мне.

— Мы хотели.

И в этот раз Эла не отступила перед пронзительным, яростным взглядом матери. Это Новинья сдалась, отвернулась, опустила глаза, а когда подняла, в них стояли слезы.

— Я хотела рассказать вам. — Она говорила вовсе не о файлах. — Когда поняла, что вы ненавидите его, я хотела сказать вам: он вовсе не ваш отец, ваш отец — хороший, добрый человек…

— Который не осмеливается признаться нам.

В глаза матери вернулась ярость.

— Он хотел. Я не позволила ему.

— Сейчас я кое-что скажу тебе, мама. Я люблю Либо, как и все в Милагре. Но он согласился стать лицемером, и ты тоже, и пусть даже никто не догадывался, яд вашей лжи отравил нашу жизнь. Я не осуждаю тебя, мама. И его. Но благодарю Бога за Голос. Он сказал правду и освободил нас.

— Легко говорить правду, — заметила Новинья, — когда никого не любишь.

— Ты на самом деле так считаешь? — удивилась Эла. — Кажется, я кое-что знаю, мама. Думаю, нельзя, невозможно сказать правду о человеке, если не любить его. Я думаю, Голос любил отца, Маркано. Он понимал его и полюбил еще до того, как произнес Речь.

Мать не ответила, зная, что это правда.

— А еще я знаю, что он любит Грего, и Квару, и Ольядо, и Миро, и даже Квима. И меня. Я знаю, уверена, что он любит меня. И когда он дает мне понять, что любит, я знаю, что это правда, — он никогда никому не лжет.

Слезы наконец хлынули из глаз Новиньи и потекли по щекам.

— А я лгала вам, вам и всем остальным, — сказала мама. И голос ее был таким усталым и слабым. — Но вы должны все равно верить мне, когда я говорю, что люблю вас.

Эла обвила ее руками и — впервые за много лет — почувствовала ее тепло. Потому что обман, стоявший между ними, исчез. Голос снес этот барьер, и теперь им не нужно прятаться и быть осторожными друг с другом.

— Ты думаешь об этом чертовом Голосе даже сейчас, — прошептала мать.

— Как и ты, — ответила Эла.

Они одновременно рассмеялись.

— Да, — согласилась мать. Потом она перестала смеяться и поглядела в глаза дочери. — Он всегда будет стоять между нами?

— Да. Но как мост, а не как стена.

Миро заметил свинксов, когда они были уже на середине склона. По лесу свинксы передвигались совершенно бесшумно, но через капим пробираться не умели — он скрипел под их ногами. Или, возможно, отвечая на призыв Миро, они не считали нужным скрываться. По мере того: как они приближались, Миро узнавал бегущих: Стрела, Человек, Мандачува, Листоед, Чашка. Он не окликнул иx, и они не сказали ни слова, когда добрались до ограды. Теперь они стояли и молча смотрели друг на друга. Ни один зенадор еще не вызывал свинксов к ограде. Их неподвижность выдавала смятение.

— Я больше не могу приходить к вам, — сказал Миро.

Они молча ждали объяснений.

— Фрамлинги узнали о нас. О том, что закон нарушен. Они запечатали ворота.

Листоед потер подбородок.

— Ты не знаешь, что заметили фрамлинги?

Миро горько засмеялся:

— Спроси лучше, чего они не заметили. С нами был один фрамлинг.

— Нет, — возразил Человек. — Королева Улья говорит, что Голос тут ни при чем. Она сказала, что они увидели все это с неба.

«Спутники?»

— Но что они могли увидеть с неба?

— Возможно, охоту, — предположил Стрела.

— Или стрижку кабр, — продолжил Листоед.

— Или поля амаранта, — добавил Чашка.

— Или все это вместе взятое, — подытожил Человек. — И еще они могли заметить, что жены позволили родиться тремстам и еще двадцати детям с тех пор, как сняли первый урожай амаранта.

— Три сотни?

— И еще двадцать, — кивнул Мандачува.

— Они поняли, что еды будет много, — объяснил Стрела. — Теперь мы уверены, что выиграем следующую войну. Мы посадим наших врагов в больших новых лесах на равнине. И в каждом новом лесу жены посадят материнское дерево.

Миро начало тошнить. Вот для этого они трудились и жертвовали всем? Чтобы дать этим свинксам временный перевес над каким-нибудь другим племенем? Он чуть было не сказал вслух: «Либо умер не затем, чтобы вы ринулись завоевывать мир». Но привычка взяла верх, и он спокойно спросил:

— А где новые дети?

— К нам не послали маленьких братьев, — объяснил Человек. — У нас и так слишком много работы: мы учимся у вас, потом передаем знания другим общинам братьев. Мы просто не сможем еще и растить маленьких. — Потом гордо добавил: — Из этих трехсот половина — дети моего отца, Корнероя.

Мандачува серьезно кивнул:

— Жены очень уважают вас за то, чему вы нас научили. И они очень надеются на Голос Тех, Кого Нет. Но то, что ты сказал нам сейчас, просто ужасно. Если фрамлинги возненавидели нас, что мы можем сделать?

— Не знаю, — ответил Миро. Его мозг крутился на полных оборотах, пытаясь переварить всю информацию, которую ему только что выдали свинксы. Триста двадцать новорожденных. Демографический взрыв. И каким-то образом Корнерой стал отцом половины. До нынешнего дня Миро просто отмахнулся бы от этого утверждения, списав предполагаемое отцовство Корнероя на тотемическую религию свинксов. Но, посмотрев, как дерево само себя выкорчевывает и распадается на предметы в ответ на пение, он уже готов был усомниться в правильности своих прежних убеждений.

Но что толку сейчас в новых знаниях? Ему больше не позволят писать доклады. Он не сможет работать. Следующие четверть столетия он проведет на борту корабля, а его делом займется кто-то другой. Или, что много хуже, никто.

— Не грусти, — улыбнулся Человек. — Вот увидишь, Голос устроит так, что все закончится хорошо.

— Голос. Да, он, пожалуй, многое сможет сделать. Он уже оказал такую услугу мне и Кванде. Моей сестре.

— Королева Улья говорит, что он обязательно научит фрамлингов любить нас.

— Научит фрамлингов, — повторил Миро. — Ему лучше сделать это побыстрее. И он все равно не успеет спасти меня и Кванду. Они хотят арестовать нас и увезти с планеты.

— К звездам? — радостно спросил Человек.

— Да, к звездам, чтобы судить. Чтобы наказать нас за то, что мы помогали вам. Туда лететь двадцать два года, и они никогда не позволят нам вернуться.

Свинксы замолчали на мгновение — обдумывали услышанное. «Прекрасно, — подумал Миро. — Пусть подумают, как это Голос все славно для них устроит. Я тоже доверял Голосу, и это не принесло мне добра». А свинксы тем временем совещались между собой.

Человек отделился от группы и подошел к ограде.

— Мы спрячем вас.

— Они никогда не найдут вас в лесу, — подтвердил Мандачува.

— У них есть машины, которые могут отыскать меня по запаху, — ответил Миро.

— Да? А разве закон не запрещает им показывать нам такие машины? — удивился Человек.

Миро покачал головой:

— Не важно. Ворота запечатаны. Я не могу перебраться через ограду.

Свинксы переглянулись.

— Но у вас же там растет капим, — сказал Стрела.

Миро тупо посмотрел на траву.

— Ну и что?

— Пожуй, — подсказал Человек.

— Зачем?

— Мы видели, как люди жуют капим, — вмешался Листоед. — Несколько дней назад мы видели, как Голос и человек в длинной одежде стояли и жевали капим.

— Да и раньше часто видели, — кивнул Мандачува.

Миро зашипел от нетерпения.

— Ну и при чем тут ограда?

Свинксы снова переглянулись. Потом Мандачува наклонился, сорвал длинный стебель капима, осторожно свернул его в клубок, засунул в пасть и начал медленно, тщательно жевать. Не прекращая жевать, опустился на землю. Остальные свинксы тут же принялись толкать его, тыкать пальцами под ребра, щипать. Мандачува и виду не подавал, что замечает это. Наконец, когда Человек особенно жестоко, с вывертом ущипнул Мандачуву, а тот не отреагировал, свинксы хором сказали на мужском языке:

— Ты готов. Сейчас. Пора. Ты готов.

Мандачува поднялся, зашатался на мгновение, потом встряхнулся, подбежал к ограде, взлетел наверх, оттолкнулся от края и плюхнулся на четвереньки с той стороны, где стоял Миро.

Когда Мандачува коснулся ограды, Миро тоже вскочил на ноги и закричал. Когда он замолчал, Мандачува уже стоял рядом с ним, фыркая и отряхиваясь.

— Но это же невозможно, — пробормотал Миро. — Она же стимулирует все чувствительные к боли нервные окончания. Перелезть через ограду… Так не бывает.

— Да, — сказал Мандачува.

С другой стороны ограды Человек скрежетал ороговевшей кожей на бедрах.

— Он не знал. Люди не знают.

— Значит, это анестезия, — догадался Миро. — Она не дает вам чувствовать боль.

— О нет, — ответил Мандачува. — Мне было больно. Ужасно больно. Худшая боль на свете.

— Корнерой говорит, что ограда много хуже смерти, — вставил Человек.

— Боль повсюду.

— Но вам безразлично, — понял Миро.

— Это происходит не с той душой, — объяснил Мандачува. — Боль чувствует душа животного. А вот древесной душе все равно. Капим заставляет тебя быть только древесной душой.

И тут Миро вспомнил одну деталь, которую когда-то упустил из виду, — на фоне смерти Либо она не казалась важной. Рот мертвеца был забит плотным комком капима. И то же самое у всех убитых свинксов. Анестезия. Убийство, чудовищная пытка, но цель ее — не боль. Они давали жертвам болеутоляющее. Не хотели, чтобы те мучились.

— Давай, — сказал Мандачува, — жуй траву и пошли с нами. Мы спрячем тебя.

— Кванда, — напомнил Миро.

— Да. Я пойду отыщу ее, — кивнул Мандачува.

— Ты не знаешь, где она живет.

— Знаю.

— Мы делаем так много раз в год, — улыбнулся Человек. — Мы помним, кто где живет.

— Но вас никто еще не видел.

— Мы ходим очень тихо, — объяснил Мандачува. — К тому же никому и в голову не приходит высматривать нас.

Миро представил себе, как десятки свинксов ночью крался по Милагру. Охрану горожане не ставили. И только нескольких невезучих специфика работы заставляла выходить из дома по ночам. А свинксы достаточно невелики, чтобы скрываться в зарослях капима и вообще не привлекать внимания. Неудивительно, что они так много узнали про металл и машины, несмотря на все правила, придуманные специально, чтобы помешать им. Наверняка они следили за работой шахт, наблюдали за взлетом и спуском челнока, видели, как фазендейро пашут землю и сажают приспособленный для человека амарант. Понятно, откуда они узнали, о чем следует спрашивать.

«Какими мы были дураками, когда полагали, что сможем отрезать их от нашей культуры! Они умудрились скрыть от нас куда больше, чем мы от них. Вот тебе и высшая культура».

Миро выдернул из земли стебель капима.

— Нет, — сказал Мандачува, вынимая стебель из его рук. — Корень не годится. Не пойдет. Если ты съешь корень, это тебе не поможет. — Он выкинул сорванный Миро стебель куда-то в сторону и сам сорвал «правильный» капим — примерно в десяти сантиметрах от земли. Потом свернул в комок и протянул Миро. Миро немедленно начал жевать.

Мандачува ущипнул его.

— Не беспокойся обо мне, — остановил его Миро. — Иди, отыщи Кванду. Ее могут арестовать в любую минуту. Давай. Не жди.

Мандачува оглянулся на остальных и, видимо, получив сигнал одобрения, побежал, подпрыгивая, вдоль ограды по направлению к склонам Вила Альтрас, где жила Кванда.

Миро сжевал еще один стебель. Ущипнул себя. Как и говорили свинксы, боль не исчезла, но стала безразлична ему. Сейчас его заботило только одно: он нашел выход, способ остаться на Лузитании. И, возможно, не расставаться с Квандой. Забудь правила, законы, все законы. Как только он покинет город и вступит в лес, люди потеряют над ним власть. Он окончательно превратится в ренегата (а клеймо на нем уже поставили), они с Квандой оставят за спиной все эти безумные правила поведения и смогут жить, как сочтут нужным. И вырастят семью, новых людей с новыми ценностями, полученными от свинксов, от жизни в лесу. Да уж, свободные люди — первые на Ста Мирах. И Конгресс будет бессилен помешать им.

Миро подбежал к ограде и схватил ее обеими руками. Боль была не слабее, чем прежде, но он даже не заметил и начал взбираться наверх. Но с каждым движением боль росла, пока наконец он не почувствовал ее, не ощутил всю ее силу, не осознал, что для человека капим — не анестетик, но к этому времени он был уже наверху. Боль сводила его с ума, он не мог больше думать. Инерция перенесла тело через край, и, когда Миро балансировал там, голова прошла через поле ограды. И вся та боль, что заполняла тело, ударила в мозг, зажгла его.

Малыши в ужасе смотрели, как их друг висит на ограде — голова и туловище с одной стороны, ноги с другой. Они звали его, тянулись к нему, пытались стащить вниз, но они-то не жевали капим и не могли дотронуться до ограды.

На их вопли примчался Мандачува. Болеутоляющего в его крови осталось достаточно, чтобы он смог взлететь на ограду и перекинуть через нее тяжелое тело человека. Миро рухнул наземь со страшным грохотом, его рука все еще касалась ограды. Свинксы оттащили его в сторону. Лицо Миро застыло в гримасе агонии.

— Быстро! — крикнул Листоед. — Прежде чем он умрет, мы должны посадить его!

— Нет! — ответил Человек и оттолкнул Листоеда от неподвижного тела Миро. — Мы же не знаем, умирает он или нет! Боль — это всего лишь иллюзия, он не ранен. Боль должна пройти.

— Она не проходит, — сказал Стрела. — Посмотрите на него.

Руки Миро сжались в кулаки, ноги подогнулись, все тело выгнулось назад. Он набирал воздух короткими, резкими глотками, и свинксы прямо чувствовали, как его тело свело болью.

— Прежде чем он умрет, — повторил Листоед, — мы должны высвободить его корни.

— Разыщи Кванду! — скомандовал Человек, посмотрев на Мандачуву. — Немедленно! Скажи ей, что Миро умирает. Ворота запечатаны, Миро с нашей стороны, и он умирает.

Мандачува ринулся к городу.

Секретарь снова распахнул дверь, но Эндер не позволил себе по-настоящему расслабиться, прежде чем сам не увидел Новинью. Когда он посылал за ней Элу, то был уверен, что она придет, но время шло, и он уже начал сомневаться. Нет, все это пустые страхи. Новинья — именно та, кого он увидел в ней. Эндер обратил внимание на растрепанные ветром распущенные волосы и впервые с тех пор, как прилетел на Лузитанию, смог увидеть лицо той девочки, чья боль позвала его сюда меньше двух недель — больше двадцати лет — назад.

Она выглядела настороженной и обеспокоенной, но Эндер знал, что тревога эта вызвана стечением обстоятельств, необходимостью появиться в кабинете епископа сразу после того, как весь город узнал о ее грехопадении. Если Эла рассказала ей об опасности, грозящей Миро, то ко всему этому добавился еще страх за сына. Но это пройдет, пройдет. Эндер видел по ее лицу, по свободе движений, по твердости взгляда, что, положив конец давнему обману, действительно помог ей, как и рассчитывал, как и надеялся. «Я пришел сюда не для того, чтобы вредить тебе, Новинья, и рад, что моя Речь принесла тебе не только стыд».

Около минуты Новинья стояла и молча смотрела на епископа. Не вызывающе, вежливо и с достоинством. И он ответил ей тем же, спокойно предложив садиться. Дом Кристано начал подниматься из своего кресла, Новинья покачала головой, улыбнулась и опустилась на табурет у стены. Рядом с Эндером. Эла подошла и встала рядом с матерью — сбоку и сзади, так, чтобы стоять отчасти за спиной Эндера. «Как дочь между отцом и матерью», — подумал Эндер и тут же выбросил эту мысль из головы. Нет времени. Сейчас нужно решать проблему поважнее.

— Я вижу, — сказал епископ, — что вы надумали сделать наше собрание предельно интересным и волнующим.

— Об этом позаботился Конгресс, — отозвалась Дона Кристан.

— Ваш сын обвиняется, — начал епископ, — в преступлениях…

— Я знаю, в чем он обвиняется, — ответила Новинья. — Я ни о чем не подозревала до сегодняшнего дня — мне рассказала Эла, но я даже не удивлена. Моя дочь Эланора тоже неоднократно нарушала законы цеха, отказываясь выполнять прямые приказы своего наставника. У обоих ребят совесть стоит на первом месте, а законы и правила — на втором. Это недостаток, если ваша цель — только поддержание порядка, но если вы стремитесь учиться и расти, это большое достоинство.

— Мы не собираемся судить вашего сына, — сказал Дом Кристано.

— Я попросил вас всех прийти сюда, — вмешался Эндер, — потому что нужно принять решение. Нужно выбирать: будем мы подчиняться Звездному Конгрессу или нет.

— У нас нет выбора, — ответил епископ Перегрино.

— Вариантов много, — покачал головой Эндер. — И множество причин для того или иного решения. Между прочим, один раз вы уже сделали такой выбор: когда обнаружили, что ваши файлы могут погибнуть, то решили спасти их, доверив чужаку. Вы не ошиблись, я верну ваши записи, как только вы меня об этом попросите. Не читая.

— Спасибо, — улыбнулась Дона Кристан. — Но мы сделали это до того, как узнали, насколько серьезно обвинение.

— Они собирались вывезти нас, — сказал Дом Кристано.

— Они управляют всем, — мрачно фыркнул епископ.

— Я это все ему уже говорила, — кивнула мэр.

— Они не управляют всем. Они управляют только вами. По анзиблю. И то исключительно потому, что вы подчиняетесь.

— Мы не можем взорвать анзибль! — возмутился епископ. — Это наша единственная связь с Ватиканом.

— Я не предлагаю вам взрывать анзибль. Я только хочу рассказать вам, что могу сделать. И говоря об этом, доверяюсь вам, как вы доверились мне. Потому что если вы проболтаетесь, это, возможно, будет стоить жизни мне и еще одному человеку, которого я очень люблю.

Он обвел присутствующих взглядом, и все кивнули, соглашаясь.

— У меня есть друг, который фактически контролирует всю сеть анзиблей на Ста Мирах и делает это совершенно незаметно. Я единственный человек, который знает о ее возможностях. По моей просьбе она может сделать так, что все фрамлинги решат, что мы отключили или взорвали анзибль. А мы будем иметь возможность посылать сообщения… ну, хотя бы в Ватикан или в штаб-квартиру вашего ордена. Мы сможем читать их записи, перехватывать сообщения. Короче говоря, мы сохраним глаза, а вот они полностью ослепнут.

— Отключить анзибль или хотя бы сделать вид, что отключаешь, — это восстание. Это война. — Босквинья произнесла эти слова так резко, как только могла, но Эндер не сомневался: идея ей очень понравилась, пусть даже госпожа мэр сопротивлялась изо всех сил. — И скажу я вот что: если мы окажемся достаточно сумасшедшими, чтобы проголосовать за войну, то, что предлагает Голос, даст нам огромное преимущество. Создаст перевес. А мы будем нуждаться в нем, если, конечно, спятим и решим восстать.

— Восстание ничего не даст нам, — поднял голову епископ Перегрино, — мы можем потерять все. Мне очень больно, это страшная трагедия — отсылать Миро и Кванду на другой мир для суда. Особенно потому, что они так молоды. Но суд, без сомнения, учтет это и проявит к ним милосердие. Если мы подчинимся Комитету, мы спасем членов нашей общины от многих бед.

— Значит, эвакуацию, необходимость покинуть Лузитанию вы не считаете бедой? — спросил Эндер.

— Считаю. Огромной бедой. Но закон был нарушен, и теперь надо платить.

— А что, если закон основан на недоразумении, а наказание совершенно несоизмеримо с грехом?

— Мы не можем судить об этом, — возразил епископ.

— Но судить придется. Если мы подчинимся приказу Конгресса, то тем самым признаем, что закон хорош, а наказание справедливо. Вполне возможно, что под конец нашей встречи мы сойдемся именно на этом. Но прежде чем вы примете решение, вам надо еще многое узнать. И только Эла и Новинья могут рассказать вам. Вы не должны, не можете выбирать дорогу, не зная всего.

— Я всегда рад узнать что-то полезное, — улыбнулся епископ Перегрино. — Но право решать все же принадлежит присутствующей здесь Босквинье.

— Кому бы ни принадлежало право, решать вы будете вместе, гражданские, религиозные и интеллектуальные власти Лузитании. Если хоть кто-нибудь из вас откажется от восстания, оно станет невозможным. Без поддержки Церкви Босквинья не может управлять. Без поддержки гражданских властей Церковь становится беспомощной.

— А у нас нет власти, — сказал Дом Кристано. — Только мнение.

— И каждый ребенок и взрослый на Лузитании обращается к вам за мудрым советом.

— Вы забыли четвертую силу, — сощурился епископ Перегрино. — Себя.

— Я фрамлинг.

— Весьма необычный, — протянул епископ. — За четыре дня пребывания здесь вы уже покорили души обитателей колонии. Я боялся этого и предсказывал это. Теперь вы пытаетесь втянуть нас в восстание, которое может стоить нам всего. Вы опасны, как сам Сатана. И все же вы сидите здесь и готовы подчиниться нашему решению, нашей власти, как будто не можете в любую минуту сесть в челнок и покинуть планету, улететь на Трондхейм с двумя нашими юными преступниками на борту.

— Я готов подчиниться вам, — отозвался Эндер, — потому что не желаю оставаться фрамлингом. Я хочу быть гражданином, членом общины, учеником.

— Как Голос Тех, Кого Нет? — спросил епископ.

— Как Эндрю Виггин. У меня есть и другая профессия, и она может оказаться очень нужной. Особенно если мы восстанем. И еще у меня есть работа, которую я не смогу завершить, если людям придется покинуть Лузитанию.

— Мы не сомневаемся в вашей искренности, — сказал епископ. — Но вы должны простить нам некоторую подозрительность в отношении человека, который появился здесь так… недавно.

Эндер кивнул. Епископ не мог сказать большего, пока не услышит больше.

— Позвольте мне сначала рассказать вам, что я знаю. Сегодня, после полудня, я отправился в лес вместе с Миро и Квандой.

— Вы? Вы тоже нарушили закон?! — Епископ чуть не вылетел из кресла.

Босквинья потянулась к нему, быстро заговорила, пытаясь потушить его гнев.

— Они влезли в наши файлы задолго до полудня. Нет, постановление Конгресса никак не может быть связано с этим нарушением.

— Я нарушил закон, — сказал Эндер, — потому что свинксы попросили меня об этом. Они просто требовали свидания со мной. Они видели, как садился челнок. Они знали, что я здесь. И — не знаю уж, на счастье или на беду, — они читали «Королеву Улья» и «Гегемона».

— Они дали свинксам эти книги. — Епископ побагровел.

— Они также принесли свинксам Новый Завет, — добавил Эндер. — Но вас, конечно, не удивит, что свинксы нашли много общего между Королевой Улья и своим народом. И позвольте мне передать вам то, что свинксы сказали мне. Они буквально умоляли меня убедить Сто Миров покончить с законами, приковывающими их к Лузитании, к изоляции. Видите ли, свинксы думают об ограде совсем не то, что мы. Мы считаем ее лучшим способом охранить их культуру от нашего вмешательства, защитить их. А они убеждены, что вот так мы пытаемся помешать им узнать все восхитительные секреты, которыми владеем. Им снятся наши корабли, летящие от звезды к звезде, засевающие Вселенную. И через пять или десять тысяч лет, когда они сами доберутся до того, в чем мы им отказываем, и выйдут в космос, они увидят, что все занято. Что для них нет места. Для них наша ограда — форма ксеноцида. Мы держим их на Лузитании, словно животных в зоопарке, а сами тем временем покоряем Вселенную.

— Это чушь, — возмутился Дом Кристано. — Это вовсе не входит в наши намерения!

— Неужели? — ядовито поинтересовался Эндер. — Так почему мы стремимся полностью оградить их от всякого влияния нашей культуры? Это делается вовсе не в интересах науки. Наоборот, мешает ксенологам. Вспомните, пожалуйста, мы открыли анзибль, привод для звездных кораблей, научились частично контролировать гравитацию и сконструировали оружие, которым уничтожили жукеров в результате прямого контакта с ними. Мы взяли большую часть технологий из их багажа — из того, что они оставили, отступая, после первого рейда в Солнечную систему, к Земле. Мы использовали их машины, даже не понимая, как они работают. Кое-что, например филотический эффект, до сих пор выше нашего понимания. Мы вышли в космос именно потому, что на нас влияла цивилизация, превосходящая нас во всем. И за несколько поколений мы освоили их машины, превзошли жукеров и уничтожили их. Вот отсюда и ограда — мы боимся, что свинксы поступят с нами так же. И они понимают, что это значит. Они понимают и ненавидят.

— Мы не боимся их, — возразил епископ. — Ради Бога, они всего лишь дикари…

— Наверное, для жукеров мы тоже выглядели дикарями, — ответил Эндер. — Но Пипо, Либо, Кванда и Миро никогда не считали свинксов дикарями. Они отличаются от нас. Да, куда больше, чем фрамлинги. Но все же они люди. Раман, а не варелез. А потому, когда Либо узнал, что свинксам грозит голод, что они собираются начать войну, чтобы сократить население, он повел себя не как ученый. Он не остался безразличным наблюдателем и не написал доклада о методах войны среди свинксов. Он поступил как христианин: добыл экспериментальную разновидность амаранта, которую люди не могли использовать из-за переизбытка лузитанских белков, и научил свинксов сажать амарант, собирать урожай и готовить пищу. У меня нет сомнений, что спутники обнаружили именно поля амаранта. Не за нарушение закона, а за проявление христианского милосердия они собираются наказывать.

— Как вы можете называть такое вопиющее непослушание поступком христианина? — спросил епископ.

— Кто из вас, увидев, что сын его просит хлеба, Даст ему камень?

— Дьявол способен в своих целях цитировать даже Священное писание, — буркнул епископ.

— Я не дьявол, — ответил Эндер. — И свинксы, кстати, тоже. Их дети умирали от голода, а Либо дал им пищу и спас сотни жизней.

— И поглядите, что они сделали с ним!

— Да, давайте поглядим, что они сделали с ним. Они убили его. Точно таким же способом, каким убивают самых уважаемых своих соплеменников. Это ничего не говорит вам?

— Да, это говорит мне, что они опасны и вовсе лишены совести, — отрезал епископ.

— Это говорит нам, что для свинксов смерть имеет совершенно иное значение. Ну, если вы всерьез убеждены, что кто-то настолько добр и мудр, настолько совершенен, что каждый прожитый день может только нарушить эту гармонию, разве не будет добрым делом убить такого человека и отправить его прямиком на небо?

— Вы издеваетесь! Вы же не верите в рай.

— Но вы-то верите! Как насчет мучеников, епископ Перегрино? Разве они не возносятся прямо на небо?

— Конечно, это так. Но те, кто убивает их, не люди, а звери, животные. Убийство святых не освящает убийц, а навеки обрекает их души аду.

— Но что, если мертвые отправляются не на небеса? Что, если они обретают новую жизнь прямо здесь, на ваших глазах? Что, если умирающий свинкс, конечно, если правильно расположить органы его тела, укореняется и превращается в нечто совсем другое? Что, если он становится деревом и после этого живет еще пятьдесят, сто, пятьсот лет?

— О чем вы говорите?

— Вы хотите сказать, что свинксы каким-то образом умудряются превращаться из животных в растения? — удивился Дом Кристано. — С точки зрения биологии это мало вероятно.

— Это практически невозможно, — согласился Эндер. — Вот поэтому на Лузитании так мало видов, переживших Десколаду. Только очень немногие освоили превращение. Когда свинксы убивают кого-то из своих, он превращается в дерево. И это дерево сохраняет какую-то часть прежнего разума. Это точно. Сегодня я своими глазами видел, как свинксы пели дереву, и — никаких инструментов, никакого вмешательства — дерево выкорчевало себя, упало и раскололось, образуя именно те предметы обихода, в которых нуждались свинксы. Мне не мерещилось. Миро, Кванда и я видели одно и то же. Мы слышали песню, и трогали древесину, и помолились Господу за душу усопшего.

— А какое отношение это имеет к нашему решению? — рявкнул епископ. — Ну, значит, леса состоят из мертвых свинксов. Это вопрос для ученых.

— Я объясняю вам: когда свинксы убили Пипо и Либо, они считали, что помогают им перейти на новую стадию существования. Они поступили не как звери, а как раман — воздали наивысшую честь людям, которые были к ним добры.

— Еще один поворот, психологическое превращение, не так ли? — фыркнул епископ. — Это как сегодня во время Речи, когда вы заставляли нас каждый раз смотреть на Маркоса Рибейру в новом свете. Теперь вы пытаетесь убедить нас в благородстве свинксов. Хорошо. Готов с вами согласиться. Но я не объявлю войну Конгрессу, не обреку свою паству на страдания, чтобы свинксы могли научиться делать холодильники.

— Простите… — перебила его Новинья.

Все посмотрели на нее.

— Вы сказали, что они стерли наши файлы. Они что, прочли их? Все?

— Да, — ответила Босквинья.

— Значит, они уже знают все, что есть в моих файлах. О Десколаде.

— Да, — повторила Босквинья.

Новинья положила руки на колени.

— Эвакуации не будет.

— Я подозревал что-то подобное, — сказал Эндер. — Именно поэтому и попросил Элу привести вас сюда.

— Почему не будет эвакуации? — спросила мэр.

— Из-за Десколады.

— Чепуха, — отрезал епископ Перегрино. — Ваши родители нашли лекарство.

— Они не покончили с болезнью, — пояснила Новинья. — Они научились контролировать ее, так что болезнь просто не переходит в активную фазу.

— Правильно, — подтвердила Босквинья. — Поэтому мы добавляем кое-что в воду. Коладор.

— И каждый человек на Лузитании, за исключением, пожалуй, Голоса, который, возможно, не успел еще ее подхватить, является носителем вируса Десколады.

— Добавки не так уж дороги, — заметил епископ. — Но, возможно, им придется изолировать нас. Да, они могут поступить именно так.

— Тут никакая изоляция не поможет, — покачала головой Новинья. — Десколада, знаете ли, адаптируется очень быстро. Она атакует любую генетическую среду. Можно давать добавки людям. Но есть еще трава. Нельзя скармливать добавки каждой птице. Каждой рыбе. Каждому рачку в полях планктона.

— И все они могут подхватить Десколаду? — удивилась Босквинья. — Я понятия не имела.

— Так я же никому не рассказывала, — ответила Новинья. — Но я встроила защиту в каждое разработанное мною растение. Амарант, картошка, да все на свете. Главной проблемой была вовсе не совместимость белков — это минутное дело, — мне нужно было заставить растения вырабатывать свою защиту против Десколады.

Босквинья не верила своим ушам.

— И куда бы мы ни прилетели…

— Мы можем вызвать полное уничтожение всей биосферы.

— И вы держали это в секрете? — спросил Дом Кристано.

— Не было нужды объясняться. — Новинья смотрела на свои руки. — Что-то из этого блока информации заставило свинксов убить Пипо. Мне просто пришлось соблюдать секретность, чтобы кто-то еще не умер. Но сегодня — Эла многое обнаружила за эти годы, и то, что рассказал Голос, прекрасно вписывается в схему — я уже могу сказать, что заметил Пипо. Десколада не просто раскалывает молекулу гена, не позволяя ей восстановиться или продублировать себя. Она также заставляет ген смешиваться, сливаться с другими, полностью чуждыми ему генетическими молекулами. Эла работала над этим без моего ведома. Все живые существа Лузитании существуют парами. Растение — животное. Кабра и капим. Водяные змеи и грама. Ксингадора и лиана мердона. Свинксы и деревья.

— Вы хотите сказать, что одно превращается в другое? — Дом Кристано был одновременно изумлен и заинтересован.

— Нет, кажется, только у свинксов труп становится деревом, — ответила Новинья. — По моим предположениям, пыльца капима оплодотворяет кабр. Мухи вылупляются из завязей речного тростника. Это нам еще изучать и изучать. Мне следовало заниматься этим все последние годы.

— А как они узнают? — спросил Дом Кристано. — Из ваших записей?

— Разберутся не сразу. В ближайшие двадцать или тридцать лет. Раньше, чем их корабли доберутся сюда.

— Я не ученый, — признался епископ Перегрино. — Похоже, здесь все всё понимают, кроме меня. Какое отношение это имеет к эвакуации?

Босквинья пошевелила пальцами.

— Они не могут увезти нас с Лузитании, — сказала она. — Куда бы они нас ни отправили, Десколада пойдет за нами и уничтожит все. На Ста Мирах не хватит ксенобиологов, чтобы спасти от гибели хотя бы одну планету. К тому времени, как они долетят сюда, они будут знать, что нас нельзя эвакуировать.

— Что ж, прекрасно, — улыбнулся епископ. — Это же решает все наши проблемы. Если мы сообщим им сейчас, они не пошлют флот для эваку…

— Нет, — перебил его Эндер. — Епископ Перегрино, в ту минуту, когда они узнают, что такое Десколада, они примут все мыслимые меры, чтобы никто и никогда не покинул эту планету. Никто. И никогда.

Епископ фыркнул:

— Вы что, думаете, они взорвут планету? Бросьте, Голос, среди людей больше нет Эндеров. Самое худшее, что с нами может случиться, — это карантин…

— В таком случае, — заявил Дом Кристано, — зачем нам вообще подчиняться их приказам? Давайте пошлем им сообщение, расскажем о Десколаде, пообещаем не покидать планету и попросим не появляться здесь — вот и все.

Босквинья покачала головой:

— М-да, и, по-вашему, никто из них не скажет: «Лузитанцы могут уничтожить любой мир одним прикосновением. У них есть космический корабль, они склонны к непослушанию вплоть до мятежа, их соседи — убийцы-свинксы. Их существование представляет собой угрозу для всех нас».

— Кто осмелится сказать такое? — возмутился Перегрино.

— В Ватикане — никто, — сказал Эндер. — Но Звездный Конгресс не занимается спасением души. У него ее нет.

— А возможно, они и правы, — прошептал епископ. — Вы же сами говорили, что свинксы мечтают о космических полетах. И куда бы они ни пришли, всюду будет то же самое. Даже на необитаемых мирах, не так ли? Всюду они будут оставлять после себя один и тот же однообразный пейзаж: леса, где все деревья одинаковы, степи, где растет только капим, а в степях пасутся только кабры и одна лишь ксингадора пролетает над ними.

— Возможно, когда-нибудь мы научимся управлять процессами Десколады, — впервые заговорила Эла.

— Мы не можем рисковать нашим будущим. Шансы слишком малы, — отозвался епископ.

— Вот поэтому мы и должны восстать, — рассмеялся Эндер. — Видите ли, Конгресс именно так и подумает. Так оно и было три тысячи лет назад, в дни Ксеноцида. Все проклинают Ксеноцид, потому что мы уничтожили инопланетян, чьи намерения были вполне безобидны. Но пока человечество считало, что жукеры твердо намерены уничтожить людей, у лидеров человечества не оставалось выбора — только давать отпор всей наличной силой. И теперь мы стоим перед той же дилеммой. Они уже боятся свинксов. А когда разберутся с Десколадой, перестанут верещать о необходимости защищать их. Во имя выживания человечества они уничтожат нас. Возможно, не всю планету. Как вы правильно заметили, среди нас нет Эндеров. Но они, несомненно, сравняют Милагр с землей, а с ним сотрутся и все следы контакта. Они убьют всех свинксов, когда-либо сталкивавшихся с нами. Установят вокруг планеты кордон и не позволят оставшимся в живых аборигенам выбраться из «деревянного века». Ведь, окажись вы на их месте, вы поступили бы точно так же, правда?

— И это говорит Голос? — удивился Дом Кристано.

— Вы были там, — сказал епископ. — Вы были там — в первый раз, когда мы воевали с жукерами.

— В прошлый раз мы даже не могли поговорить с жукерами, мы не могли узнать, раман они или варелез. Но сегодня мы здесь! На другой стороне. Мы знаем, что не рванемся в космос уничтожать другие миры. Мы знаем, что будем сидеть на Лузитании, пока не нейтрализуем Десколаду и не сможем выйти спокойно. На этот раз мы поможем раман остаться в живых, чтобы тому, кто напишет их историю, не пришлось называться Голосом Тех, Кого Нет.

Вдруг дверь распахнулась и, оттолкнув секретаря, в кабинет ворвалась Кванда.

— Епископ, мэр, вам срочно надо… Новинья…

— Что такое? — спросил епископ.

— Кванда, мне придется арестовать тебя, — начала Босквинья.

— Арестуете позже, — выдохнула девушка. — С Миро беда. Он перелез через ограду.

— Он не… это невозможно! — выкрикнула Новинья. — Это убьет его… — И с ужасом поняла, что сейчас произнесла. — Отведи меня к нему.

— Вызовите Навьо, — скомандовала Дона Кристан.

— Вы не понимаете, — прервала Кванда. — Мы не можем до него добраться. Он с той стороны.

— А что же мы можем сделать? — спросила Босквинья.

— Выключить ее, — ответила Кванда.

Босквинья беспомощно поглядела на остальных.

— Это не в моих силах. Оградой управляет Комитет. По анзиблю. Они ни за что не отключат ее.

— Значит, Миро мертв, — тихо сказала Кванда.

— Нет! — воскликнула Новинья.

И тут в дверь вошла еще одна фигура. Маленькая, покрытая мехом. Кроме Кванды и Эндера, никто здесь не видел свинкса во плоти, но догадаться было не так уж трудно.

— Простите, — проговорил свинкс. — Вы хотите сказать, что нам следует посадить его немедленно?

Никого не интересовало, как свинкс перебрался через ограду. Все были слишком заняты, пытаясь осознать, что он имел в виду под словом «посадить».

— Нет! — закричала Новинья.

Мандачува удивленно уставился на нее:

— Нет?

— Я думаю, — вмешался Эндер, — вам вообще больше не следует сажать людей.

Мандачува застыл.

— Что вы хотите сказать? — спросила Кванда. — Вы расстроили его.

— Полагаю, он будет еще больше расстроен, прежде чем закончится этот день. Пошли, Кванда, отведи нас к ограде, туда, где лежит Миро.

— А что толку, если мы не можем проникнуть через ограду? — поинтересовалась Босквинья.

— Вызовите Навьо, — продолжал Эндер.

— Я пойду приведу его, — кивнула Дона Кристан. — Вы забыли — вызвать-то никого нельзя.

— Я спрашиваю: зачем? — потребовала Босквинья.

— Я вам уже говорил сегодня. Если мы решимся восстать, то прервем связь. И тогда — пожалуйста, отключайте ограду.

— Вы что, — пытаетесь использовать беду Миро, чтобы подтолкнуть меня к решению? — возмутился епископ.

— Да, — сказал Эндер. — Он один из вашего стада, разве не так? Так что бросайте всех остальных, пастырь, и пойдемте с нами спасать заблудившуюся овечку.

— Что происходит? — спросил Мандачува.

— Ты ведешь нас к ограде, — ответил Эндер, — и, пожалуйста, поторопись.

Они слетели по ступенькам, ведущим из покоев епископа в собор. Эндер слышал, как Перегрино топает у него за спиной, бормоча что-то о лицемерах, искажающих для личных нужд Священное писание.

Они пересекли зал. Мандачува бежал впереди. Эндер заметил, что епископ задержался у алтаря, перекрестился и странно посмотрел на мохнатого проводника. Когда они выбежали из собора, епископ поравнялся с Эндером.

— Скажите мне, Голос, — поинтересовался он, — как вы думаете, если мы разрушим ограду, если мы восстанем против Звездного Конгресса, мы, следовательно, тем самым положим конец всем ограничениям на контакт со свинксами?

— Надеюсь, — отозвался Эндер. — Надеюсь, что между ними и нами не останется искусственных барьеров.

— Тогда, — обрадовался епископ, — мы сможем понести Слово Господа Нашего пеквенинос, не так ли? Ни одно правило уже не будет запрещать этого.

— Именно так. Они могут не обратиться в нашу веру, но попытаться никто не запретит.

— Мне нужно подумать об этом. Но возможно, возможно, мой дорогой неверный, ваше восстание откроет двери к спасению для целой расы. Теперь я готов увидеть в вашем появлении промысел Божий.

К тому времени, когда Эндер, Дом Кристано и епископ добрались до ограды, Мандачува и женщины уже успели отдышаться. Заметив, что Эла стоит между матерью и оградой, что Новинья внимательно рассматривает свои ладони, Эндер понял, что Новинья уже пыталась взять ограду штурмом и добраться до сына. Теперь она плакала и звала его.

— Миро! Миро, как ты мог сделать это, как ты мог… Миро!

Эла пыталась успокоить ее.

С той стороны ограды за всем этим наблюдали четверо ошеломленных свинксов.

Кванду трясло от страха за жизнь Миро, но у нее все же хватило сил собраться и рассказать Эндеру то, что он не мог вычислить сам.

— Это Чашка, Стрела, Человек и Листоед. Листоед пытается уговорить остальных «посадить» Миро. Я, кажется, понимаю, что это значит, но все в порядке. Человек и Мандачува убедили своих не делать этого.

— Но это нам ничего не дает, — сказал Эндер. — Почему Миро поступил так глупо?

— Мандачува объяснил нам по дороге сюда. Свинксы жуют капим, который действует на них как обезболивающее, и могут перелезать через ограду, если хотят. Судя по всему, они делали это годами и считали, что мы не поступаем так только потому, что законопослушны. Теперь они знают, что на нас капим не действует.

Эндер подошел к ограде.

— Человек, — позвал он.

Человек выступил вперед.

— Есть вероятность, что мы отключим ограду. Но если мы сделаем это, то немедленно окажемся в состоянии войны со всеми людьми на всех обитаемых мирах. Вы поняли? Люди и свинксы Лузитании — против Ста Миров.

— Ого, — удивился Человек.

— Мы победим? — спросил Стрела.

— Можем победить. А можем и проиграть.

— Ты принесешь нам Королеву Улья? — спросил Человек.

— Сначала мне придется встретиться с женами.

Свинксы застыли.

— О чем это вы говорите? — поинтересовался епископ.

— Я просто должен встретиться с женами, — продолжал Эндер. — Нам надо заключить договор. Соглашение. Установить общие правила. Вы понимаете меня? Люди не могут жить по вашим законам, а вы не способны придерживаться наших, но, если мы хотим жить в мире, чтобы ограда не разделяла нас, если вы хотите, чтобы я позволил Королеве Улья жить с вами, учить вас и помогать вам, вы должны дать несколько обещаний и выполнить их. Все ясно?

— Я прекрасно понял, — ответил Человек. — Это вы не знаете, чего просите, добиваясь встречи с женами. Они довольно глупы, они не такие, как братья.

— Они принимают решения, не так ли?

— Конечно, — кивнул Человек. — Обязаны, ведь они хранители матерей. Но я предупреждаю тебя, что говорить с ними опасно. Особенно тебе — жены слишком уважают тебя.

— Если ограда будет отключена, мне придется поговорить с женами. Если мне нельзя встретиться с ними, ограда останется на месте, Миро умрет, а нам всем придется подчиниться приказу Конгресса и покинуть планету. — Эндер не сказал им, что тогда все лузитанцы могут умереть. Он всегда говорил правду. Но не обязательно всю правду.

— Я отведу тебя к женам, — согласился Человек.

Листоед подошел к нему и насмешливым жестом провел рукой по животу Человека.

— Они дали тебе правильное имя, — сказал он. — Ты действительно человек, а не один из нас.

Листоед хотел убежать, но Чашка и Стрела удержали его.

— Я отведу тебя, — повторил Человек. — А теперь отключите ограду и спасите жизнь Миро.

Эндер повернулся к епископу.

— Я не могу этого сделать.

— Я присягала на верность Звездному Конгрессу, — сказала мэр, — но сейчас готова нарушить клятву, чтобы спасти жизни тех, кто доверился мне. Я говорю: давайте уничтожим ограду и попытаемся извлечь максимум пользы из восстания.

— Если мы сможем проповедовать свинксам… — покачал головой епископ.

— Я попрошу у жен разрешения, когда встречусь с ними, — ответил Эндер. — Большего я не могу обещать.

— Епископ! — крикнула Новинья. — Пипо и Либо уже умерли за этой оградой!

— Давайте снесем ее, — согласился епископ. — Я не могу допустить гибели этой колонии и прекращения Божьего дела, — он хмуро улыбнулся. — Чем скорее ос Венера-дос станут святыми, тем лучше. Нам потребуется их заступничество.

— Джейн, — прошептал Эндер.

— Вот за что я люблю тебя, — отозвалась Джейн. — Ты можешь добиться чего угодно, если я подготовлю почву.

— Оборви связь и отключи ограду. Пожалуйста, — попросил Эндер.

— Сделано.

Эндер подбежал к ограде, взобрался наверх. Перелез. С помощью свинксов перекинул сведенное болью, окаменевшее тело Миро через ограду, юноша упал на подставленные руки епископа, мэра, Дома Кристано и Новиньи. По склону трусил толстый Навьо, за ним шла Дона Кристан. Все, что можно сделать для Миро, будет сделано.

Кванда перебиралась через ограду.

— Иди обратно, — приказал Эндер. — Мы его уже перетащили.

— Если вы собираетесь встретиться с женами, я пойду с вами. Вам будет нужна моя помощь.

На это Эндеру возразить было нечего. Кванда спрыгнула с ограды и подошла к нему.

Навьо стоял на коленях у тела Миро.

— Он перелез через ограду? Да уж, в книгах о таком случае ничего не сказано. Это просто невозможно. Никто не может выдержать эту боль достаточно долго, чтобы и голова прошла через поле.

— Он будет жить? — потребовала ответа Новинья.

— Да откуда же мне знать, — огрызнулся Навьо, одной рукой сдирая с Миро одежду, а другой прилаживая сенсоры. — В медицинском институте меня этому не учили.

И тут сетка ограды снова задрожала. Теперь на ней висела Эла.

— В твоей помощи я пока не нуждаюсь.

— Давно пора кому-то, кто разбирается в ксенобиологии, заняться всем этим.

— Останься. Тебе нужно ухаживать за братом, — попросила Кванда.

— Он также и твой брат, — вызывающе ответила Эла. — А теперь нам нужно сделать так, чтобы, если он все же умрет, смерть его не была напрасной.

И все трое медленно пошли в лес за Человеком и остальными свинксами.

Босквинья и епископ долго смотрели им вслед.

— Еще сегодня утром, — сказала Босквинья, — я не могла даже представить, что стану мятежницей еще до наступления ночи.

— А я и в мыслях допустить не мог, что Голос станет нашим посланцем к свинксам, — ответил епископ.

— Вопрос в том, — вступил Дом Кристано, — простят ли это нам хоть когда-нибудь?

— Вы считаете, что мы совершили ошибку? — взвился епископ.

— Вовсе нет, — отозвался Дом Кристано. — Мне кажется, мы сделали первый шаг к чему-то по-настоящему великому. Беда в том, что человечество почти никогда не прощает истинного величия.

— На наше счастье, — улыбнулся епископ, — главный судья в этом вопросе — не человечество. А сейчас я должен помолиться за бедного мальчика, ибо медицина, судя по всему, здесь вряд ли поможет.

Человек вел их через лес. Остальные свинксы легко скатывались по пологим склонам, пересекали ручьи, пробирались через густой подлесок. А Человек всю дорогу исполнял некое подобие танца: взлетал до половины ствола на толстые деревья, гладил их, что-то говорил им. Его товарищи вели себя куда более сдержанно и только изредка присоединялись к нему в его трюках и выходках. Только Мандачува все время оставался рядом с людьми.

— Почему он так себя ведет? — спокойно спросил Эндер.

Мандачува остановился, явно не понимая вопроса.

Кванда быстро «перевела» ему.

— Почему Человек карабкается на деревья, гладит их и поет?

— Он поет им о третьей жизни, — ответил наконец Мандачува. — С его стороны это очень грубый поступок. Впрочем, он всегда был глуп и эгоистичен.

Кванда удивленно поглядела на Эндера, потом перевела взгляд на Мандачуву.

— Мне казалось, Человека все очень любят…

— Великая честь, — кивнул Мандачува. — Он очень мудр. — Тут Мандачува ущипнул Эндера за бедро. — Но здесь он дурак. Он думает, ты окажешь ему честь, дашь ему третью жизнь.

— А что такое третья жизнь?

— Дар, который Пипо оставил себе, — ответил Мандачува. Потом пошел быстрее и догнал других свинксов.

— Ты что-нибудь поняла? — обратился Эндер к Кванде.

— До сих пор не могу привыкнуть к тому, как вы задаете им прямые вопросы.

— Ответы только не очень, правда?

— Мандачува очень зол — это уже что-то. И злится он именно на Пипо — это еще кусочек. Третья жизнь — дар, который Пипо оставил себе. Полагаю, мы отыщем смысл.

— Когда?

— Через двадцать лет. Или через двадцать минут. Ксенология — чертовски увлекательная наука.

Эла тоже все время касалась стволов деревьев, забиралась в подлесок.

— Здесь растет только один вид дерева. И кусты все похожи друг на друга. И лианы на деревьях. Кванда, вы когда-нибудь встречали в лесу другое растение?

— Возможно, я не заметила. Никогда специально не искала. По-моему, нет. А лиана называется мердона. Ею питаются черви масиос, а самих червей едят свинксы. Это мы научили свинксов, как делать съедобными корни мердоны. Еще до амаранта.

— Посмотрите, — сказал Эндер.

Свинксы остановились на краю большой поляны, спиной к людям. Через минуту Эндер, Кванда и Эла подошли к ним и через их головы начали разглядывать залитую лунным светом поляну. Травы нет, земля плотно утоптана. По краям — несколько хижин, а вообще поляна пуста, только посредине поднимается в небо огромное дерево — самое большое, какое только доводилось видеть людям.

Казалось, ствол колышется.

— Да здесь сотни масиос, — прошептала Кванда.

— Не масиос, — поправил Человек.

— Три сотни и еще двадцать, — похвастал Мандачува.

— Маленькие братья, — сообщил Стрела.

— И маленькие матери, — добавил Чашка.

— И если вы причините им вред, — сказал Листоед, — мы убьем вас, а потом спилим ваши деревья.

— Мы не сделаем им плохого, — покачал головой Эндер.

Свинксы не пытались даже ступить на поляну, они ждали и ждали, пока наконец что-то не зашевелилось у самой большой хижины почти прямо напротив них. Свинке. Самый большой свинкс, какой только может быть.

— Жена, — пробормотал Мандачува.

— Как ее имя? — поинтересовался Эндер.

Свинксы повернулись и уставились на него.

— Они не говорят нам своих имен, — ответил Листоед.

— Если у них вообще есть имена, — вставил Чашка.

Человек протянул руку, заставил Эндера наклониться и прошептал ему на ухо:

— Эту мы всегда называем Крикуньей. Конечно, когда она не может нас слышать.

Самка посмотрела на них, а затем пропела — другим словом нельзя было назвать музыкальное звучание ее голоса — несколько предложений на языке жен.

— Вы должны идти, — перевел Мандачува. — Голос. Вы.

— Один? — переспросил Эндер. — Я бы хотел взять с собой Кванду и Элу.

Мандачува что-то громко сказал на языке жен. Его речь казалась карканьем по сравнению с мелодичным голосом самки. Крикунья ответила короткой фразой.

— Она говорит: конечно, они могут пойти с тобой, — доложил Мандачува. — Они ведь женщины, не так ли? Она совсем не понимает различий между людьми и малышами. Даже не знает, что они есть.

— И еще кое-что, — вспомнил Эндер. — Мне нужен один из вас как переводчик. Или она говорит на звездном?

Мандачува передал просьбу Эндера. Немедленно последовал краткий ответ, и Мандачуве он явно не понравился. Он не стал переводить. Это сделал Человек.

— Она сказала: вы можете брать с собой любого переводчика, только это должен быть Человек.

— Тогда будешь нашим переводчиком.

— Сначала вам надо посетить место рождений, — сказал Человек. — Тебя пригласили.

Эндер ступил на открытое место и пошел по залитой серебристым светом поляне. Он слышал, как идут за ним Эла и Кванда, как шлепает рядом Человек. Теперь он заметил, что Крикунья на поляне не одна. Несколько лиц выглядывало из дверей хижин.

— Сколько их? — спросил Эндер.

Человек не ответил. Эндер повернулся к нему:

— Сколько жен живет здесь?

Человек продолжал молчать. И молчал, пока Крикунья не пропела ему что-то громким приказным тоном. Тут он перевел.

— Здесь место рождений, Голос, мы говорим, только если жена задает вопрос.

Эндер серьезно кивнул и двинулся обратно к лесу, где стояли в ожидании остальные самцы. Кванда и Эла последовали за ним. Он слышал, как Крикунья что-то поет за его спиной. Теперь он понимал, почему самцы прозвали ее так, — ее голос разве что не валил деревья. Человек догнал Эндера и схватил его за брюки.

— Она спрашивает, почему ты уходишь? Тебе никто не разрешал уходить. Она очень сердится.

— Скажи ей, что я пришел сюда не приказывать и не получать приказы. Если она не станет обращаться со мной как с равным, я не буду обращаться с ней как с равной.

— Я не могу ей этого сказать.

— И она до конца своих дней будет думать, почему я ушел.

— Великая честь — быть призванным в общество жен!

— И для них великая честь, если Голос Тех, Кого Нет соглашается прийти к ним.

Человек постоял несколько минут. Потом повернулся и заговорил с Крикуньей.

Она слушала его молча.

— Я надеюсь, вы знаете, что делаете, Голос, — прошептала Кванда.

— Я импровизирую, — отозвался Эндер. — Как, по-вашему, идут наши дела?

Она не ответила.

Тем временем Крикунья нырнула в большую хижину. Эндер покачал головой и снова двинулся к лесу. Почти сразу же раздался новый вопль Крикуньи.

— Она приказывает вам подождать, — перевел Человек.

Эндер даже не остановился. Через минуту он уже миновал группу самцов.

— Если она попросит меня вернуться, я, может быть, соглашусь. Но ты должен сказать ей, Человек, что я пришел сюда не за приказами. Я ведь уже просил тебя.

— Я не могу этого сказать.

— Почему?

— Позвольте мне, — вступила Кванда. — Человек, ты не можешь это перевести, потому что боишься или потому что у тебя просто нет для этого слов?

— Нет слов. Когда брат разговаривает с одной из жен, он просит, а она отдает приказы. А в обратную сторону эти слова не поворачиваются.

Кванда улыбнулась Эндеру:

— Видите, Голос, ничего у вас не выйдет. Это язык.

— А разве они не понимают вашего языка, Человек? — поинтересовался Эндер.

— Звуки мужского языка не должны раздаваться в месте рождений, — ответил Человек.

— Тогда скажи ей, что мои слова не могут звучать на языке жен, только на мужском языке, и что я прошу ее позволить тебе переводить мои слова на мужской язык.

— От тебя столько беспокойства, Голос, — фыркнул Человек и снова обратился к Крикунье.

И вдруг поляна заполнилась звуками языка жен. Десяток разных мелодий зазвучал, словно хор на распевке.

— Голос, — напомнила о себе Кванда, — вы уже нарушили почти все правила хорошего поведения ксенолога.

— А какое я упустил?

— Единственное, что я могу вспомнить, — ну, вы пока не убили ни одного из них.

— Вы забыли еще кое-что. Я пришел не как ученый. Не для того, чтобы лучше узнать их. Я посол. Моя задача — заключить с ними договор.

Женский говор замолк столь же внезапно, как и начался. Крикунья выбралась из своей хижины, подошла к центру поляны, остановилась рядом с огромным деревом и запела.

Человек ответил ей на мужском языке. Кванда прошептала приблизительный перевод:

— Он передает ей то, что вы сказали про переговоры между равными.

И снова на поляне воцарилась какофония женских голосов.

— И что, вы думаете, они ответят? — спросил Эндер.

— Ну откуда же мне знать? — пожала плечами Кванда. — Я была здесь столько раз, сколько и вы.

— Полагаю, они поймут и согласятся принять меня на этих условиях.

— Почему?

— Потому что я прилетел с неба. Потому что я Голос Тех, Кого Нет.

— Не начинайте думать о себе как о великом белом боге, — фыркнула Кванда. — Это не доводит до добра.

— Я не Писарро.

В его ухе Джейн пробормотала:

— А я начинаю понемногу разбираться в этом языке жен. В записях Пипо и Либо я отыскала начатки мужского языка. Да и перевод Человека очень помогает. Язык жен очень похож на мужской, только он, судя по всему, более архаичен: слова сводятся к корням, много устаревших форм, ну, еще мужской род обращается к женскому в подчинительном наклонении, а женский к мужскому — только в повелительном. Слово языка жен для понятия, в мужском языке обозначаемого «братья», в буквальном переводе значит «древесные черви». Если это их язык любви, я удивляюсь, как они вообще умудряются размножаться.

Эндер улыбнулся. Было приятно, что Джейн разговаривает с ним снова, что он может рассчитывать на ее помощь.

Тут он понял, что Мандачува, видимо, задал Кванде вопрос, Эндер услышал, как она ответила шепотом:

— Он слушает жемчужину в своем ухе.

— Это Королева Улья?

— Нет, — сказала Кванда. — Это… — Она пыталась отыскать слово. — Компьютер. Машина, обладающая голосом.

— Могу я получить такую?

— Когда-нибудь потом, — ответил Эндер, избавляя Кванду от лишнего беспокойства.

Жены замолчали. И снова зазвучал только голос Крикуньи. Самцы зашевелились, зашумели, начали тихонько подпрыгивать и раскачиваться на носках.

Джейн прошептала на ухо:

— Она говорит на мужском языке.

— Великий день. Величайший из дней, — спокойно сказал Стрела. — Жена говорит на мужском языке — и где? В месте рождений. Никогда такого не бывало.

— Она приглашает тебя вернуться, — перевел Человек. — Как сестра брата. Она зовет тебя.

Эндер немедленно вышел на поляну и направился прямо к Крикунье. Она была выше самцов, но все же сантиметров на пятьдесят ниже Эндера. А потому он опустился на колени. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

— Я благодарен за доброту ко мне, — сказал Эндер.

— Это я мог бы сказать и на языке жен, — хихикнул Человек.

— Скажи это на своем языке.

И он сказал. Крикунья протянула руку и прикоснулась к гладкой коже лба Эндера, к пробивающейся щетине на подбородке, нажала пальцем на его губу, он закрыл глаза, но не отшатнулся, когда она осторожно притронулась к его веку.

Крикунья заговорила.

— Ты — святой Голос? — перевел Человек.

— Он добавил слово «святой», — внесла поправку Джейн.

Эндер поглядел в глаза Человеку.

— Я не святой, — ответил он.

Человек застыл.

— Скажи ей.

Человек на мгновение заколебался, потом, видимо, решил, что из этих двоих Эндер менее опасен.

— Она не сказала «святой».

— Говори мне все, что она сказала, и как можно точнее, — приказал Эндер.

— Если ты не святой, — спросил Человек, — откуда ты узнал, что она говорила на самом деле?

— Пожалуйста, — попросил Эндер. — Будь правдив и с ней, и со мной.

— Тебе я больше не солгу, — пообещал Человек. — Но когда я перевожу ей, для нее мой голос произносит твои слова. Мне нужно отвечать осторожно.

— Не нужно лгать, — сказал Эндер. — И не бойся. Очень важно, чтобы она слышала именно то, что я говорю. Передай ей это. Скажи, что я прошу простить тебя за грубые и недостойные речи, ибо я невоспитанный фрамлинг, а ты обязан переводить точно.

Человек закатил глаза, но все же повернулся к Крикунье и начал объяснять.

Она коротко ответила. Человек перевел.

— Она говорит, что ее голова — не из корня мердоны. Конечно, она все прекрасно понимает.

— Скажи ей, что люди никогда раньше не видели такого большого дерева. Попроси ее рассказать нам, что она и другие жены делают с ним.

Кванда помотала головой.

— Прямо к цели. С ума сойти!

Но когда Человек закончил перевод, Крикунья немедленно подошла к дереву, коснулась его и начала петь.

Теперь, стоя у самого ствола, они уже могли рассмотреть копошащиеся на коре маленькие создания. Большинство — четыре или пять сантиметров в длину. Выглядят почти как зародыши, только розоватые тельца покрыты тонким темным пушком. Глаза открыты. Малыши карабкались друг на друга, пытаясь пробиться к одному из белых влажных потеков на стволе.

— Амарантовая каша, — пояснила Кванда.

— Новорожденные, — добавила Эла.

— Не новорожденные, — поправил Человек. — Они уже так выросли, что почти могут ходить.

Эндер шагнул к дереву, протянул руку. Крикунья тут же оборвала свою песнь. Но Эндер не остановился. Он коснулся пальцами коры — рядом с одним из малышей. Неуклонно двигаясь вперед, детеныш натолкнулся на его ладонь, взобрался на нее, вцепился…

— Ты знаешь этого по имени? — спросил Эндер.

Перепуганный Человек торопливо перевел. И тут же сообщил ответ Крикуньи.

— Это один из моих братьев, — сказал он. — Он не получит имени, пока не сможет ходить на двух ногах. Его отец — Корнерой.

— А мать?

— Ой, у маленьких матерей никогда не было имен, — отозвался Человек.

— Спроси.

Человек подчинился. Крикунья ответила.

— Она говорит, что его мать была очень сильной и очень храброй. Она много ела и принесла пятерых детей. — Человек коснулся ладонью лба. — Пятеро детей — это очень много. И она была достаточно жирна, чтобы прокормить их всех.

— Мать приносит кашу, которую они едят?

Человек на мгновение онемел от страха.

— Голос, я не могу сказать этого. Ни на каком языке.

— Почему?

— Но ведь я уже говорил. Она была достаточно жирна, чтобы прокормить всех пятерых малышей. Положи на место маленького брата и позволь жене спеть дереву.

Эндер снова прижал руку к стволу, и детеныш уполз. Крикунья продолжила прерванную песнь. Кванда явно была возмущена бесцеремонностью Эндера. А вот Эла просто светилась от возбуждения.

— Разве вы не понимаете? Новорожденные едят тело своей матери.

Эндер отступил на шаг.

— Как ты можешь такое говорить? — возмутилась Кванда.

— Посмотрите, как они ползают по стволу — точь-в-точь маленькие масиос. Должно быть, прежде они и масиос были конкурентами. — Эла провела пальцем по коре дерева — в стороне от потеков амарантовой каши. — Дерево источает сок. Вот, видите, в трещинах. В прошлом, до Десколады, здесь жили насекомые, которые пили сок, а детеныши свинксов и черви масиос пожирали насекомых. Вот почему свинксы смогли смешать свои гены с генами дерева. Здесь живут не только их дети. Взрослым все время приходится забираться на деревья, чтобы собирать масиос. Даже когда у них были другие источники пищи, они все-таки не могли оставить деревья — их привязывал к ним жизненный цикл. Задолго до того, как они сами стали деревьями.

— Мы изучаем общество свинксов, — нетерпеливо сказала Кванда, — а не характер их эволюции.

— Я провожу важные переговоры, — прервал ее Эндер. — А потому разбирайтесь в чем можете, ради Бога, но не устраивайте мне здесь семинар.

Песня достигла кульминационной точки. Огромный ствол прорезала трещина.

— Они не собираются свалить для нас это дерево, нет? — спросила испуганно Кванда.

— Она просит дерево открыть нам свое сердце. — Человек снова приложил руку ко лбу. — Это материнское дерево, оно единственное в нашем лесу. Нельзя, чтобы ему причинили зло, ибо тогда все наши дети будут рождаться от других деревьев, а все наши отцы умрут.

Голоса остальных жен слились с песней Крикуньи. Трещина превратилась в большое отверстие. Эндер сделал шаг в сторону и встал прямо перед ним. Внутри было слишком темно, и он не мог ничего разглядеть.

Эла вынула из кармана на поясе фонарик и протянула ему. Рука Кванды вылетела вперед и схватила Элу за запястье.

— Механизм! — крикнула она. — Такие вещи нельзя приносить сюда!

Эндер мягко вынул фонарик из руки Элы.

— Ограда отключена, — напомнил он. — И все мы теперь вольны заниматься Сомнительной Деятельностью. — Он направил фонарик в землю и включил, потом чуть сдвинул пальцем колечко, чтобы ослабить интенсивность и увеличить охват. Жены что-то бормотали, а Крикунья погладила Человека по животу.

— Я сказал им, что вы можете ночью делать маленькие луны, — объяснил тот, — и принесли такую с собой.

— Если я впущу этот свет в сердце материнского дерева, это повредит кому-нибудь?

Человек спросил Крикунью, а Крикунья потянулась к фонарику. Затем, уже сжимая его в дрожащих руках, она что-то тихо пропела, а потом направила серебряный луч прямо в отверстие, но тут же отшатнулась и отвела его.

— Свет ослепляет их, — перевел Человек.

Джейн уже говорила на ухо Эндеру:

— Звук ее голоса отражается от стен дупла. Когда свет попал внутрь, эхо смодулировало сигнал, изменив характер звука и добавив обертоны. Дерево ответило, используя собственный голос Крикуньи.

— Видеть можешь? — тихо спросил Эндер.

— Стань на колени, поднеси меня поближе, подожди минуту, а потом засовывай голову в отверстие.

Эндер подчинился. Он стоял, чуть покачивая головой, чтобы дать Джейн возможность смотреть под разными углами, слушал, что она говорит. Потом продвинулся чуть глубже, довольно долго неподвижно постоял на коленях, а затем повернулся к остальным.

— Маленькие матери. Там маленькие матери, те, что беременны. Не больше четырех сантиметров в длину. Одна из них как раз сейчас рожает.

— Ты видишь через сережку? — спросила Эла.

Кванда встала на колени рядом с ним, попыталась всмотреться, но ничего не увидела.

— Редкий случай сексуального диморфизма, — заметила она. — Самки достигают зрелости почти сразу после рождения, вынашивают детенышей и умирают. — Она подозвала Человека. — Те малыши, что ползают по стволу, они все братья?

Человек повторил Крикунье вопрос. Жена протянула руку к трещине, сняла со ствола довольно крупного детеныша и пропела несколько слов объяснения.

— Это маленькая жена, — перевел Человек. — Когда она вырастет, присоединится к остальным и станет заботиться о детях.

— Только одна? — удивилась Эла.

Эндер встряхнулся и встал.

— Эта самка стерильна, а если нет, они все равно не позволят ей спариться. У нее не может быть детей.

— Но почему? — спросила Кванда.

— У них нет родового канала, — объяснил Эндер. — Детеныши прогрызают себе путь наружу.

Кванда шепотом прочла молитву.

А у Элы разыгрался аппетит исследователя.

— Невероятно! — воскликнула она. — Но если они так малы, как же они спариваются с самцами?

— Естественно, мы относим их к отцам, — рассмеялся Человек. — А как же еще это может происходить? Отцы-то не способны прийти сюда, разве не так?

— Отцы, — пробормотала Кванда. — Так они называют самые уважаемые деревья.

— Правильно, — подхватил Человек. — У отцов пористая кожа. Они выдувают свою пыль на кору и смешивают с соком. Мы относим маленькую мать к тому дереву, которое избрали жены. Она ползает по коре, сок, смешанный с пылью, попадает в ее животик и наполняет ее малышами.

Кванда молча показала пальцем на маленькие шишечки на животе Человека.

— Да, — подтвердил Человек. — Это наши сучья. Брат, удостоенный чести, сажает маленькую мать на один из своих сучьев, и она держится, крепко-крепко, всю дорогу до отца. — Он погладил свой живот. — Это самая большая радость, доступная нам во второй жизни. Мы носили бы маленьких матерей каждую ночь, если бы могли.

Крикунья запела (хоть уши зажимай!), и отверстие в стволе начало затягиваться.

— Все эти самки, все эти маленькие матери, — поинтересовалась Эла, — они разумны?

Этого слова Человек не знал.

— Они в сознании? — спросил Эндер.

— Конечно.

— Он хочет узнать, — объяснила Кванда, — могут ли маленькие матери думать? Понимают ли они речь?

— Они? — переспросил Человек. — Да нет, они не умнее кабр. И лишь ненамного умнее масиос. Они делают только три вещи. Едят, ползают и держатся за наши сучья. А вот те, кто на стволе дерева, сейчас начинают учиться. Я помню, как ползал по коре материнского дерева. Значит, тогда у меня была память. Но я один из немногих, кто помнит так далеко.

Слезы навернулись на глаза Кванды.

— Все эти матери… Они рождаются, совокупляются, дают жизнь и умирают. Такими маленькими. Они даже не успевают понять, что жили.

— М-да, половой диморфизм, доведенный до смешного, — покачала головой Эла. — Самки достигают зрелости в раннем возрасте, самцы — в глубокой старости, а доминирующие самки стерильны. Какая ирония, не правда ли? Они управляют целым племенем, но не могут передать свои гены…

— Эла, — прервала ее Кванда, — а если мы придумаем способ, позволяющий этим несчастным рожать и не быть съеденными? Кесарево сечение. А для детенышей — питательные заменители, высокое содержание белка. Как ты думаешь, может маленькая мать выжить и стать взрослой?

У Элы даже не было возможности ответить. Эндер схватил их обеих за руки и оттащил от дерева.

— Как вы смеете? — прошептал он. — А если они отыщут способ — и наши трехлетние девочки начнут рожать детей, а те, чтобы появиться на свет, станут поедать маленькие тела своих матерей?

— О чем вы говорите? — возмутилась Кванда.

— Это омерзительно, — согласилась Эла.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы подрубить корень всей их жизни, — твердо сказал Эндер, — а чтобы проложить путь и разделить с ними мир. Через сто или пятьсот лет, когда они будут знать достаточно, чтобы самим вносить изменения, они решат, что им делать с тем, как рождаются их дети. Но мы ведь даже представить себе не можем, что произойдет, если число взрослых самцов и самок уравняется. И что, кстати, будут делать эти самки? Они ведь больше не смогут рожать детей, не так ли? И стать отцами, как самцы, тоже. Так зачем они?

— Но они умирают еще до жизни…

— Они есть то, что они есть. И они сами будут решать, что им менять. Они, а не вы, с вашим слепым человеческим желанием помочь им прожить полные и счастливые жизни, совсем как наши.

— Вы правы, — сказала Эла. — Конечно, вы правы, простите меня.

Для Элы свинксы не были людьми, просто еще один вид местной фауны. А она привыкла, что у инопланетных животных вывихнутая и нечеловеческая линия жизни. Но Эндер видел, что Кванда все еще расстроена. В ее сознании давно произошел переход: она думала о свинксах, как о нас, а не как о них. Она принимала все известные ей странности в их поведении, даже убийство ее отца, как нечто находящееся в пределах допустимого. Это значило, что она куда более терпима и куда лучше понимает свинксов, чем Эла, даже если Эла станет учиться. Но именно эта позиция делала Кванду уязвимой: она не могла спокойно смотреть на жестокие обычаи своих друзей.

А еще Эндер заметил, что после многих лет общения со свинксами Кванда переняла одну из их привычек. В минуты душевной тревоги, боли, беспокойства ее тело словно каменело. А потому он напомнил ей о принадлежности к роду человеческому тем, что обнял ее за плечи и притянул к себе.

От его прикосновения Кванда чуть-чуть оттаяла, нервно рассмеялась и тихо сказала:

— Вы знаете, о чем я все время думаю? Что маленькие матери рожают детей и умирают некрещеными.

— Если епископ Перегрино обратит свинксов, — ответил Эндер, — возможно, они позволят окропить внутренность материнского дерева святой водой и произнести все надлежащие слова.

— Не смейтесь надо мной.

— Я не смеюсь. Однако сегодня мы будем просить их только о тех изменениях, которые позволят нам свободно жить рядом с ними, и не более. И сами согласимся измениться лишь настолько, чтобы они могли выносить наше присутствие. Соглашайся. Иначе нам придется снова подключить ограду. Неограниченный контакт действительно может погубить их.

Эла кивнула в знак согласия, но Кванда опять окаменела, и Эндер впился пальцами в ее плечо. Она тоже кивнула. Он ослабил пожатие.

— Прости меня, — сказал он. — Но они есть то, что есть. Если хочешь, они то, чем сотворил их Господь. А потому не пытайся изменить их по своему образу и подобию.

Он возвратился к материнскому дереву, где ждали Человек и Крикунья.

— Прошу прощения за паузу, — извинился Эндер.

— Все в порядке, — ответил Человек. — Я объяснил ей, что произошло.

Эндер почувствовал, как у него все похолодело внутри.

— И что ты ей сказал?

— Я сказал, что они хотели сделать с маленькими матерями что-то, из-за чего мы стали бы больше походить на людей, но ты ответил, что они должны отказаться от этого или ты вернешь ограду на место. Что ты сказал: свинксы должны оставаться свинксами, а люди — людьми.

Эндер улыбнулся. Перевод Человека был совершенно верен по сути, и у свинкса хватило ума не вдаваться в частности. Кто знает, вдруг женам захотелось бы, чтобы маленькие матери продолжали жить, и они потребовали бы этого, не представляя себе последствий такого гуманного жеста. Да, Человек оказался превосходным дипломатом: сказал правду и опустил все по-настоящему важное.

— Ну что ж, — начал Эндер. — Теперь, когда мы познакомились друг с другом, пора приниматься за серьезный разговор.

Эндер сидел на голой земле. Крикунья устроилась так же напротив него. Она пропела несколько слов.

— Она сказала, что вы должны научить нас всему, что знаете, взять нас с собой к звездам, принести нам Королеву Улья и отдать ту световую палочку, что принесла с собой новая женщина, а иначе этой же ночью она пошлет всех братьев этого леса зарезать всех людей, пока они спят, а тела повесить высоко над землей, чтобы лишить вас третьей жизни. — Заметив тревожные взгляды людей, Человек протянул руку и коснулся груди Эндера. — Нет, нет, ты должен понять. Это ничего не значит. Мы всегда так начинаем, когда ведем переговоры с другим племенем. Разве ты считаешь нас сумасшедшими? Мы никогда не убьем вас! Вы дали нам амарант, горшки, «Королеву Улья» и «Гегемона».

— Скажи, чтобы она взяла обратно свои слова, если хочет получить что-нибудь еще.

— Я повторяю, Голос, это ничего не значит.

— Она произнесла эти слова, и я не стану разговаривать с ней, пока они будут между нами.

Человек заговорил.

Крикунья вскочила на ноги и обошла вокруг материнского дерева, высоко подняв руки и что-то громко распевая.

Человек наклонился к Эндеру:

— Она жалуется великой матери всех жен, что ты — брат, который не знает своего места. Она говорит, что ты оскорбительно груб и что с тобой невозможно иметь дело.

Эндер кивнул:

— Да, она совершенно права. Мы наконец сдвинулись с мертвой точки.

Крикунья снова опустилась на землю напротив Эндера. Бросила что-то на мужском языке.

— Она говорит, что никогда не станет убивать людей и запретит это всем женам и братьям. Она требует, чтобы я напомнил тебе, что вы вдвое выше нас ростом, что вы знаете все, а мы — ничего. Ну, достаточно она унизилась перед тобой для продолжения разговора?

Она хмуро следила за ним, ожидала ответа.

— Да, — сказал Эндер. — Теперь мы можем начать.

Новинья стояла на коленях возле постели Миро. Рядом пристроились Ольядо и Квим. Дом Кристано укладывал спать Грего и Квару, и его немузыкальная колыбельная была едва слышна за хриплым, затрудненным дыханием Миро.

Миро открыл глаза.

— Миро, — позвала Новинья.

Он застонал.

— Миро, ты дома, в постели. Ты перелез через ограду, когда она была включена. Доктор Навьо сказал, что твой мозг поврежден. Мы не знаем, временная это травма или нет. Возможно, ты частично парализован. Но ты жив, Миро, и доктор Навьо говорит, что может компенсировать то, что ты потерял. Понимаешь? Я говорю правду. Наверное, поначалу будет очень плохо, но, по-моему, стоит попробовать.

Он тихо застонал. Но это не был крик боли. Он пытался что-то сказать и не мог.

— Ты способен двигать челюстью, Миро? — спросил Квим.

Миро медленно открыл и закрыл рот.

Ольядо поднял руку примерно на метр над головой Миро и покачал ею.

— Ты можешь следить глазами за движениями рук?

Миро снова застонал.

— Когда хочешь сказать «нет», закрывай рот, — посоветовал Квим, — а когда «да» — открывай его.

Миро закрыл рот и промычал:

— М-м-м-м.

Новинья не могла удержаться, несмотря на собственные ободряющие слова. Это было самым страшным, что когда-либо случалось с ее детьми. Когда Лaypo потерял глаза и превратился в Ольядо (она ненавидела это прозвище, но теперь часто использовала его сама), она думала, что хуже быть уже не может. Но Миро, парализованный, беспомощный, неспособный даже ощутить пожатие ее руки, — это невыносимо. Ей было больно и горько, когда умер Пипо, еще горше, когда умер Либо, смерть Маркано принесла ей боль и сожаление. Она даже помнила ту сосущую пустоту, которая наступила, когда ее отца и мать опустили в могилу. Но не было страдания хуже, чем видеть несчастье своего ребенка и не иметь сил помочь.

Она встала, чтобы уйти. Ради него. Надо плакать тихо и в другом месте.

— М-м. М-м. М-м.

— Он не хочет, чтобы ты уходила, — перевел Квим.

— Я останусь, если хочешь, — сказала Новинья. — Но тебе лучше снова уснуть. Навьо сказал, что чем больше ты будешь спать, тем скорее…

— М-м. М-м. М-м.

— Спать он тоже не хочет, — добавил Квим.

Новинья подавила почти инстинктивное желание прикрикнуть на Квима, сказать ему, что она и сама прекрасно слышит и понимает ответы Миро. Но сейчас не время для ссор. Кроме того, именно Квим выдумал ту систему, которой Миро пользовался для общения. Он имеет право гордиться этим, считать себя голосом Миро. Так он утверждает себя как член семьи. Показывает, что не сбежит, несмотря на то что услышал сегодня на прассе, объясняет, что простил ее, а потому она придержала язык.

— Наверное, он хочет нам что-то сказать, — предположил Ольядо.

— М-м.

— Или задать вопрос, — вставил Квим.

— М-м. А-а.

— Замечательно, — нахмурился Квим. — Если он не может двигать руками, значит, и писать тоже не способен.