Ему позвонили около девяти утра.

— Подразделение Восемь-А-семьдесят три? Прием.

— Да, это Восемь-А-семьдесят три. — Патрульный зевнул в рацию. Ночь выдалась длинной, утомительной, проведенной в объездах Западного Голливуда, и ему не терпелось добраться до кровати. — Что стряслось?

— Срочный вызов. Девятьсот одиннадцать. Женщина. В истерике.

— Возможно, моя жена, — пошутил патрульный. — Вчера я забыл о годовщине свадьбы. И теперь она желает закатать мои яйца в банку.

— Ваша жена — испанка?

— Не-а.

— Тогда это не она.

Патрульный снова зевнул.

— Адрес?

— Лома-Виста, двадцать четыре.

— Славный райончик. Что случилось? Горничная положила слишком мало икры на тост?

Дежурный фыркнул.

— Возможно, ДН.

Домашнее насилие.

— Возможно?

— Леди так вопит, что трудно разобрать слова и понять их смысл. Мы посылаем наряд, а вы ближе всех. Как скоро вы и ваши парни могут оказаться там?

Патрульный колебался. Мики, его напарник, смылся со смены пораньше, чтобы развлечься с очередной гламурной шлюшкой на Голливудском бульваре. Мики менял девиц, как другие мужчины — носки. Патрульный вполне сознавал, что не стоило бы его покрывать, но Мики был так чертовски обаятелен, что сказать ему «нет» — все равно что плыть против течения.

И что теперь делать?

Если признаться, что он один, турнут обоих. Но и перспектива приехать на ДН в одиночку малопривлекательна. Разъяренные мужья, как правило, не самые большие поклонники ЛАПД [1]. Черт!

— Будем в пять.

Ну, пусть только шлюшка Мики окажется вторым сортом!

Маленькая девочка смотрела в окно экипажа на грязные оживленные улицы с их шумом, вонью, бедностью и смехом и была уверена в одном: она умрет в этом месте.

Ее послали сюда умирать.

Она выросла в роскоши, в богатстве, а главное — в мире и покое, в огромном, стоявшем в пустыне дворце. Единственная дочь высокородного человека и его любимой жены, она получила имя Мириам в честь матери великого пророка, и еще одно — Бахья, что означало «самая красивая». С раннего детства она не знала ничего, кроме любви и похвал. Спала в комнате, отделанной золотом, в постели из резной слоновой кости. Носила шелка, вытканные в Уарзазате, выкрашенные в Эссауире охрой, индиго и мареной и за большую цену доставленные с Ближнего Востока. Служанки одевали ее, купали, кормили, читали Коран, обучали музыке и поэзии — древней поэзии ее пустынных предков. Она была прекрасна не только лицом, но и душой. Милая, красивая и добрая — ребенок, о котором мог мечтать любой благородный отец, драгоценность, ценимая выше рубинов, аметистов и изумрудов, украшавших шеи и запястья всех четырех жен ее отца.

Дворец с его прохладными тенистыми дворами, фонтанами и птичьим пением, блюдами засахаренного миндаля и серебряными чайниками сладкого чая с мятой заключал в себе весь мир Мириам. Место наслаждения и покоя, где она играла с братьями и сестрами, защищенная от безжалостного солнца пустыни и других жизненных опасностей толстыми каменными стенами. Если бы не одно неожиданное ужасное событие, Мириам, вне всякого сомнения, провела бы остаток дней в этой благословенной позолоченной тюрьме. Но ее идиллическое детство закончилось в десять лет. Резко и бесповоротно. Лейла Бахья, мать Мириам, сбежала от мужа с другим мужчиной. Как-то ночью исчезла в пустыне, и ее так и не нашли.

Абдулла, отец Мириам, был хорошим и благородным человеком, но измена Лейлы подкосила его. Он все больше замыкался в себе и перестал заниматься хозяйством. Тогда на сцену вышли остальные жены, вечно ревнующие к Лейле, которая была моложе и красивее. Кроме того, Абдулла всегда любил Мириам больше других детей. Поэтому было решено избавиться от девчонки. Подстрекаемые Римой, амбициозной первой женой, они постоянно приставали к мужу, уговаривая его отослать ребенка.

— Она вырастет такой же змеей, как ее мать, и всех нас погубит.

— Она слишком похожа на нее.

— Я уже видела, как она строит глазки молодым слугам и даже Касиму, собственному брату.

Наконец, слишком ослабев, чтобы сопротивляться, и слишком убитый горем, чтобы смотреть в лицо любимой дочери, тем более что Мириам была копией Лейлы, вплоть до мягкого изгиба густых ресниц, Абдулла поддался требованиям Римы и решил отослать Мириам к Сулейману, одному из своих братьев, богатому торговцу тканями в Марракеше.

Девочка плакала, когда экипаж выезжал из ворот дворца, оставляя позади единственный дом, который она знала. Впереди простирались пески пустыни, казавшиеся бесконечными. Унылые, но красивые холсты оранжевого с желтым переливались оттенками от темной ржавчины до бледной пахты. До города было три дня езды, и пока не показались стены древних укреплений, им встречались только шатры кочевников и торговые караваны, устало бредущие сквозь пустоту. Мириам уже начала задаваться вопросом, доберутся ли они когда-нибудь до города. Существует ли он вообще, или это коварный план жен ее отца, чтобы избавиться от нее навек, оставить в пустыне, как преступников из стихов, которые ей читала мама?

Но вдруг она оказалась здесь, в этом муравейнике, где смешались красота и уродство, среди минаретов и трущоб, роскоши и нищеты, богачей и прокаженных.

«Вот он, конец света, — думал перепуганный ребенок, оглушенный шумом и стуком по стенам экипажа кулаков торговцев, пытавшихся продать фиги, кумин или уродливых деревянных кукол. — Эта толпа меня убьет».

Час спустя он остановил машину у ворот большого особняка в стиле неотюдор на Беверли-Хиллз. Кэнон-драйв, 29. Адрес, который дала Анджела, выписавшись из больницы. Дом принадлежал другу.

— Я не могу вернуться на Лома-Виста, детектив, — объяснила она Дэнни. — Слишком болезненные воспоминания. Останусь с другом, пока дом не продадут.

Горничная в униформе провела Дэнни в теплую солнечную гостиную, обставленную мягкой мебелью, где по углам стояли большие вазы с душистыми фрезиями и лилиями. Очень женская комната, словно созданная для Анджелы. Сама она вышла к Дэнни босиком и в джинсах. Со дня нападения прошло две недели, и синяки поблекли до светло-желтого цвета. Дэнни впервые увидел цвет ее глаз — густо-карих, влажных, как расплавленный шоколад. Ни одна женщина не имела права быть такой прекрасной.

— Детектив!

Она с улыбкой пожала ему руку. Во рту у Дэнни пересохло.

— Какие-то новости? Вы уже нашли его?

— Пока нет. — Увидев тень разочарования на ее лице, Дэнни отчего-то ужасно расстроился. Ему совершенно не хотелось разочаровывать такую женщину… — Мы пока еще на раннем этапе расследования, миссис Джейкс. И обязательно его найдем, — заверил он.

Анджела села на диван и жестом предложила Дэнни сделать то же самое.

— Пожалуйста, зовите меня Анджелой. Хотите что-нибудь? Чай?

— Спасибо, не стоит. — Дэнни ослабил узел галстука. «Дело во мне, или здесь так жарко?» — Я хотел бы задать еще пару вопросов, если не возражаете. О вашем браке.

— Моем браке? — озадаченно переспросила Анджела.

— Чем лучшее представление мы получим о вашей супружеской жизни, тем скорее выясним, кто это сделал. И почему.

Анджела, помедлив, задумчиво кивнула.

— Договорились. Что вы хотите знать?

— Начнем с начала. Где вы познакомились?

— На лекциях по искусству в КУЛА [2].

Глаза ее словно засветились, и Дэнни подумал: «Господи, она действительно его любила».

— Это не было обычным университетским курсом или чем-то в этом роде. Просто вечерние занятия, на которые я ходила. Не то чтобы я очень в этом преуспела.

Дэнни поражало, что такая роскошная женщина настолько мало в себе уверена. Но Анджела Джейкс, казалось, обладала удивительной способностью к самоуничижению.

— В какой школе вы учились? — спросил он.

— «Беверли-Хиллз-хай», а что?

— Чистое любопытство.

— Ясно.

Она снова улыбнулась. Желудок Дэнни перевернулся, как оладья на сковороде.

— Так или иначе Эндрю пришел в университет, чтобы прочитать лекцию об арт-бизнесе. «Как заставить владельца галереи взглянуть на твои работы». Что привлекает собирателей и все в этом роде. Он был таким умным и веселым. Мы сразу поладили.

Дэнни попытался представить старика Джейкса и тогда еще более молодую Анджелу, поладивших сразу. Но это оказалось нелегко.

— У вашего мужа были враги, о которых вы знали?

— Ни одного. — Ее тон был решительным, почти вызывающим.

— Уверены?

— Абсолютно. Эндрю был просто душкой. Все его любили.

Выходит, не все.

Дэнни попытался подойти с другой стороны:

— Не знаю, помните ли вы, что в ночь убийства все время повторяли одну фразу.

— Разве?

— Да. Снова и снова.

Она непонимающе уставилась на него.

— «У меня нет жизни». Именно это вы твердили. Не знаете, почему могли это повторять?

Она поколебалась.

— В общем, нет. Когда я встретила Эндрю, он дал мне жизнь. Спас меня. Так что, возможно, я сказала «у меня нет жизни», сознавая, что это конец.

— Конец?

— Конец покоя и счастья, которые я узнала с Эндрю. Но я не помню этих слов, детектив. Не помню ничего, кроме Эндрю и крови. И вас.

— Вы сказали, что муж спас вас. От чего?

Анджела потупилась.

— Вытащил из неприятной ситуации.

Дэнни понимал, что стоило бы расспросить подробнее, но не мог снова ее расстраивать. Очевидно, она не хотела об этом говорить.

Скажет, когда будет готова.

— Понимаю. А как насчет вас, миссис Джейкс?

— Меня?

— Существует ли человек, который может питать к вам личную неприязнь?

Анджела снова погрузилась в мысли.

— А ведь я никогда об этом не думала. Хотя, как вы знаете, между мной и Эндрю была огромная разница в возрасте — свыше пятидесяти лет, а люди любят судить ближних. Я знаю, в кругу знакомых Эндрю многие мне не доверяли, считая, что я охочусь за его деньгами. Полагаю, вы тоже так посчитали.

— Конечно, нет, — солгал Дэнни, отводя глаза.

— Я пыталась убедить Эндрю вычеркнуть меня из завещания, доказать всем, что его деньги меня не интересуют. Но он и слышать ничего не хотел. Говорил, что не стоит поддаваться на шантаж окружающих.

— Поэтому вы отдали все деньги на благотворительность? Хотели доказать, что все ошибаются?

Анджела пожала плечами.

— Отчасти, возможно, да. Подсознательно.

— Муж знал, что вы собираетесь все отдать на благотворительность после его смерти?

— Нет. — Она покачала головой. — Это могло ранить его чувства. Эндрю хотел, чтобы я получила деньги, а я хотела, чтобы он был счастлив. Но, по правде говоря, я не знаю, что делать с таким огромным богатством.

Дэнни невольно вскинул брови. Анджела рассмеялась теплым мелодичным смехом — словно мед стекал с ложки.

— Вы, кажется, сомневаетесь, детектив. Но, спрашивается, что мне делать с четырьмястами миллионами долларов? Я люблю писать картины. Люблю гулять в каньонах. А это не стоит миллионы. Куда лучше отдать все людям, которые нуждаются. Которые могут употребить эти деньги с пользой. И каким-то уголком души я чувствую, что случившееся было не зря.

Анджела снова опустила глаза, и Дэнни понял, что она едва сдерживает слезы. Он инстинктивно положил ладонь на ее руку и со смущением признал, что его словно электрическим током прошило.

— Какого дьявола здесь творится?

Дэнни подскочил. Голос Лайла Реналто разбил его настроение, как пущенный в лобовое стекло камень.

— Что вы здесь делаете? — рявкнул адвокат.

Он стоял на пороге с лицом, искаженным яростью, плечи агрессивно выдвинуты вперед. На нем был почти такой же костюм, как в прошлый раз, со светло-голубым шелковым галстуком под цвет глаз. Вот уж кому Дэнни совсем не был рад!

— Я допрашиваю свидетельницу, — холодно ответил он. — А вы, мистер Реналто, как обычно, мешаете. Могу я спросить, что вы здесь делаете?

— Ответ простой. Я здесь живу. Ангел вам не сказала?

Дэнни повернулся к Анджеле.

— Он и есть тот друг, в доме которого вы живете? Вы не упоминали об этом.

Анджела пожала плечами:

— А вы не спрашивали. Лайл был так добр, что предложил мне остаться здесь, пока я не приду в себя. Как уже говорила, он был самой надежной опорой в этом испытании.

— Если вы закончили докучать миссис Джейкс, буду счастлив проводить вас до выхода.

— Детектив Магуайр не докучает мне, — вступилась Анджела. — Он идеально вежлив.

— Хм-м, — пробурчал Реналто, очевидно, не убежденный.

Проигнорировав его, Дэнни продолжал:

— У меня еще один вопрос к вам, миссис Джейкс, если не возражаете. Вы упоминали, что впервые встретили мистера Джейкса на лекции по искусству.

— Верно.

— Могу я спросить, какое имя вы носили в то время?

Анджела встревоженно взглянула на Реналто.

— Имя? Не понимаю.

— Ваше девичье имя, — объяснил Дэнни. — До того, как вы с мистером Джейксом поженились.

— А, это! — с видимым облегчением воскликнула она. — Я сначала не поняла, о чем вы. — Она в третий и последний раз окатила Дэнни взглядом шоколадных глаз. — Райман. Моя девичья фамилия Райман.

София Баста повесила трубку и, сияя от счастья, обхватила плечи руками. Муж возвращается домой! Будет через час! Муж.

Как она любила повторять это слово, смакуя, как конфету. Теперь они женаты. По-настоящему. Фрэнки — ее единственный друг за все долгие, темные, полные отчаяния годы в Нью-Йорке. Фрэнки — самый красивый, самый умный, самый лучший в мире человек! Фрэнки, который мог получить любую женщину, выбрал ее, Софию, в жены. По утрам она часто просыпалась и нервно ощупывала обручальное кольцо, не в силах поверить такой удаче. Но тут же напоминала себе: «Я София Баста, правнучка Мириам, марокканская принцесса. Я особенная. Почему бы ему не выбрать меня?»

Квартира у них была скромной — кондоминиум с двумя спальнями в окрестностях Беверли-Хиллз, — но София сделала квартиру уютной и приветливой, счастливая, что может свить чудесное гнездышко, куда Фрэнки будет возвращаться домой после работы. Яркие цветные подушки и покрывала украшали диван в гостиной, весь день наполненной ярким калифорнийским солнцем. Как София любила это солнце после восемнадцати мрачных, дождливых, пасмурных лет в Нью-Йорке!

Угрюмый, неприветливый, грязный город, одиночество в детском доме. Жизнь Софии тогда была кошмаром. Но сейчас все казалось дурным сном, историей, приключившейся с кем-то другим.

И что это была за история!

Кристина, мать Софии, наркоманка и проститутка, не ухаживала за детьми, да и собой не занималась. Но так было не всегда. Кристина Баста росла в очень богатой семье, сначала в Марокко, потом в Париже, куда родители послали ее учиться в привилегированный пансион для девочек. Высокая и стройная, как газель, с кремовой кожей и влажными, пытливыми карими глазами, копия своей бабки Мириам, Кристина быстро привлекла внимание «охотников за головами» парижских модельных агентств, отиравшихся на улице Дю Фобур в поисках новых талантов. К шестнадцати Кристина трудилась почти полный рабочий день. К восемнадцати жила в Нью-Йорке, в одной квартире с другими тремя моделями из агентства и наслаждалась всеми удовольствиями, доступными в этом городе.

Падение Кристины было быстрым и катастрофичным. На смену кокаину пришел героин. В двадцать, когда сорвала несколько показов, Кристина была уволена из агентства. Семья к тому времени от нее отказалась. Слишком гордая, чтобы просить помощи, она понадеялась, что быстро меняющиеся бойфренды станут оплачивать ее постоянно возраставшую потребность в наркотике. Бойфренды в основном состояли из наркоторговцев и сутенеров, тащивших ее все глубже в адскую бездну.

София и ее сестра-близнец Элла стали результатом третьей беременности Кристины. Та пыталась сделать аборт, как в предыдущих случаях, но что-то пошло не так, и дети появились на свет в гарлемском роддоме Бервинд. В ту же ночь они были брошены там матерью. Несколько коротких недель близнецы провели вместе, прежде чем Эллу, более хорошенькую, не удочерили местный доктор и его жена. С этой минуты София начала свою жизнь, как и было суждено судьбой: в одиночестве.

Но через шесть лет, когда София жила в детском доме Святой Марии в Бруклине, известная адвокатская контора на Мэдисон-авеню сообщила персоналу дома, что мать девочки умерла. Кристина оставила дочерям «небольшое наследство». Поскольку доктор с семьей куда-то переехали и увезли Эллу, было решено передать все наследство Софии.

— Ничего существенного, — объяснил адвокат, к великому разочарованию директрисы. — Оно скорее имеет сентиментальное значение, которое девочка оценит, когда подрастет. Это книга, старая книга. И письмо.

В этой книге описывалась история любви Мириам и Джибрила, которую София и Фрэнки читали и перечитывали несколько лет. Письмо было от матери Софии. В нем объяснялось, что все, изложенное в книге, не легенда, а подлинная история прабабки Софии, напоминание о прошлом, которого София никогда не знала, и о благородном происхождении девочки.

Фрэнки читал письмо. София показала его ему, когда стала подростком. Он был единственным, кому она доверяла, и понимал, что книга и письмо все изменили для осиротевшей Софии. За одну ночь она превратилась из ничтожества, нежеланного отродья проститутки и сутенера, в нечто особенное, необыкновенное, марокканскую принцессу, трагически разлученную с красавицей сестрой. Конечно, другие дети издевались над ней, твердили, что книга — просто куча навоза, что нет никакой сестры и экзотического прошлого. Но Фрэнки помогал Софии пережить их завистливые колкости. Он был ее опорой, ее спасением, единственным другом, а книга — самой большой драгоценностью.

По сию пору София не понимала, что привлекло в ней Фрэнки. Возможно, то обстоятельство, что он тоже сирота, настоящий сирота, как и она. У большинства детей в доме были семьи, отказавшиеся о них заботиться. Но если София всегда была одинока, не имела друзей, страдала от злобы девочек, завидовавших ее красоте, и приставаний мальчиков — по той же причине, то Фрэнки обожали все — и воспитатели, и дети. Красивый — «Господи, какой он красивый!» — умный, острый на язык, обаятельный, Фрэнки часто поглядывал на Софию, но не теми пугающими, хищными взглядами, как другие мальчики. Фрэнки был благороднее, мягче и бесконечно более нежен, чем остальные подстегиваемые тестостероном мальчишки. София была польщена, но и обеспокоена. Она жаждала, чтобы он коснулся ее, и уже начала отчаиваться, думая, что этого никогда не произойдет. И тут однажды случилось чудо. Они читали книгу в комнате отдыха, как часто бывало. Фрэнки любил книгу почти так же сильно, как София, считал историю Мириам восхитительно романтичной и бесконечно расспрашивал подругу о ее семье и пропавшей сестре Элле. Но в тот день он задал другой вопрос. Самый чудесный, самый неожиданный, которого она даже не ожидала. И конечно, София сказала «да», а Фрэнки пообещал, что, как только они поженятся, он будет с ней, как следует быть мужу и жене. С той самой минуты жизнь Софии Баста, по крайней мере в ее мыслях, превратилась в одну длинную волшебную сказку.

Они с Фрэнки поженились в ее восемнадцатый день рождения и перебрались из приюта в крошечную студию в Гарлеме, где Фрэнки, как и обещал, впервые занялся с ней любовью. Это были самые счастливые четыре минуты в жизни Софии.

Мэтт Дейли посмотрел на часы. Последние полчаса он провел на неудобном диване в обшарпанной комнате ожидания, где-то в глубинах штаб-квартиры Интерпола в Лионе. Здание, нависшее над рекой, стояло на набережной Шарля де Голля и было храмом уродливой функциональности, выстроенным бюрократами для бюрократов.

«Хрустальная мечта полицейского аналитика, — подумал Мэтт, отметив полное отсутствие картин и пейзажей, даже случайного цветного ковра или вазы с цветами в коридорах, которые успел увидеть. — Неудивительно, что служащие выглядят такими угнетенными».

Честно говоря, его оценка основывалась на наблюдении за двумя людьми: угрюмым молодым французом, выдавшим ему гостевой пропуск и проводившим в офис человека, ради встречи с которым он пролетел полмира, и секретарем этого человека, женщиной с физиономией закаленного воина-берсерка, излучавшей столько же теплоты, сколько ядерная зима в Сибири.

— Как по-вашему, сколько еще ждать? — спросил Мэтт. Секретарь пожала плечами и вернулась к своему компьютеру.

Мэтт подумал об отце. Гарри Дейли никогда не был во Франции, но издали всегда восхищался сексуальностью, манерами и обаянием француженок. Интересно, рассеяла бы его иллюзии здешняя Роза Клебб [3]?

При мысли об отце Мэтт улыбнулся. Не будь Гарри Дейли, он бы здесь не сидел.

Гарри Дейли был чудесным отцом и еще лучшим мужем. Гарри и Мэри, мама Мэтта, были женаты сорок лет и стали всем друг для друга. Похороны Гарри в прошлом году собрали десятки друзей, стоявших у могилы и делившихся воспоминаниями о человеке, которого Мэтт и его сестра Клер любили, сколько себя помнили.

Гарри умер от рака почки, в страшных мучениях, и слова священника «да почиет в мире» вызвали у Мэтта нервный смех.

Ракель, гламурная латиноамериканская жена Мэтта, не увидела в этом ничего смешного.

— Господи, — прошипела она в ухо Мэтту, — что это с тобой? Ни малейшего уважения! Это похороны твоего отца!

— О, брось, солнышко! Папа увидел бы юмор ситуации. Представь, что сделал бы из этого Джерри Сейнфелд.

— Ну, тебя трудно назвать Джерри Сейнфелдом, дорогой.

Это ранило, потому что было правдой. Мэтт Дейли был комедиографом, но в последнее время не слишком успешным. Красивый какой-то мальчишеской, задорной красотой, с густой гривой светлых волос и яблочно-зелеными глазами, он умел улыбаться так заразительно, что все его лицо становилось воплощением остроумной шутки. Когда-то при первом знакомстве Ракель привлекло в Мэтте именно чувство юмора. Кроме того, ей льстило, когда забавные случаи из их жизни становились хитами в самых модных ситкомах. Но через восемь лет новизна выветрилась вместе с надеждой, что гонорары Мэтта смогут обеспечить им тот гламурный голливудский стиль жизни, которого так жаждала Ракель. Мэтт теперь работал на кабельном телевидении, что помогало оплачивать счета, но не более того.

— По какому поводу она стервозится на этот раз? — осведомилась Клер, сестра Мэтта, не слишком пылко любившая невестку.

— Не любит похорон, — соврал преданный Мэтт.

— Скорее всего отпугнула кого-то, собравшегося пролить вечный свет на НЕЕ. Побоялась, что все мы увидим шрамы от ее последней блефаропластики.

Мэтт ухмыльнулся. Он любил Клер. Правда, любил и жену, но постепенно приходил к болезненному осознанию того, что это чувство скорее всего не осталось взаимным.

После похорон, по дороге в Лос-Анджелес, Мэтт пытался навести мосты с Ракель.

— Я почти готов начать работу над новой идеей. Кое-что другое на этот раз. Документальный фильм.

В глазах жены мелькнул проблеск интереса.

— Документальный фильм? Для кого?

— Пока ни для кого, — признался Мэтт. — Мне никто ничего не заказывал. Я собираюсь предложить сценарий кое-кому…

Искорка в глазах жены погасла.

«Как раз то, чего нам не хватает, — подумала Ракель. — Еще один непроданный сценарий».

— Это о моем отце, — продолжал Мэтт. — Моем биологическом отце.

Ракель зевнула. По правде сказать, она совсем забыла, что Гарри Дейли не настоящий отец Мэтта. Гарри женился на матери Мэтта, когда тот был совсем маленьким, а Клер — грудным младенцем.

— Недавно я узнал, что он был убит более десяти лет назад.

Если он ожидал, что это сообщение может шокировать или заинтересовать Ракель, его ждало разочарование.

— В этом городе, Мэтью, людей убивают каждый день. Кто захочет целый час сидеть перед телевизором, чтобы узнать подробности кончины твоего никому не известного отца?

— В том-то и дело, — оживился Мэтт. — Он был весьма известным арт-дилером на Беверли-Хиллз. Знаменитым, по крайней мере в Лос-Анджелесе. И очень богатым.

Теперь ему удалось завладеть вниманием Ракель.

— Ты никогда не упоминал об этом раньше. Насколько богатым?

— Безумно. Речь идет о сотнях миллионов долларов.

— Сотнях миллионов? Господи, Мэтт! — ахнула Ракель, не обращая внимания, куда едет. — И что случилось со всеми этими деньгами?

— Перешли к его вдове, — пояснил Мэтт.

— Как, все?! А ты и Клер?

— Я и Клер? О, брось, милая! Мы не общались с ним больше тридцати лет.

— И что? — Зрачки Ракель возбужденно расширились. — Вы его дети, кровные родственники. Может, есть шанс опротестовать завещание?

— На каком основании? — рассмеялся Мэтт. — Он имел полное право оставить деньги, кому хотел. Но так или иначе ты упускаешь из виду самые пикантные подробности.

Ракель безуспешно попробовала вообразить что-то более пикантное, чем сотни миллионов, но вынудила себя слушать.

— Вдова, которой в то время было лет двадцать с лишним и которую жестоко изнасиловал убийца отца, отдала все денежки на детскую благотворительность. Все, до последнего цента. Самое большое пожертвование на благотворительные цели в истории Лос-Анджелеса. Правда, об этом почти никто не знает, потому что вместо того чтобы греться в лучах славы, девица через несколько недель после убийства прыгает в самолет и улетает неизвестно куда. Буквально исчезает с лица земли. Больше о ней никто не слышал. Потрясающе, верно? Не считаешь, что это классная история?

Плевать хотела Ракель на дурацкие истории Мэтта! Что это за мужчина, который пальцем не пошевелит, чтобы защитить свое право на многомиллионное состояние? Она вышла за кретина.

— Почему ты никогда не говорил об этом раньше? — спросила она с нескрываемым гневом.

Мэтт окончательно пал духом. Почему я вечно ее раздражаю?

— Если честно, я вроде как забыл об этом. Услышал несколько месяцев назад, но подумал, что отец расстроится, если я открыто буду этим интересоваться. Но теперь, когда Гарри умер, думаю, никому не повредит, если я займусь этой темой. Сейчас на телевидении очень модны биографические фильмы, а убийство и деньги всегда хорошо продаются.

Остаток пути прошел в молчании. К тому времени, как Дейли добрались до дома, родились две одержимости. Ракель была одержима многомиллионным состоянием. А Мэтт — так и не разгаданным убийством своего биологического отца Эндрю Джейкса.

В течение следующих месяцев, пока жена зря тратила время на консультации с адвокатами в поисках лазейки, которая могла бы помочь вернуть «их» состояние, каковым она теперь считала наследство Джейкса, то, что началось как сбор материалов для документального фильма, стало всепоглощающей целью жизни Мэтта Дейли. Днем он обходил библиотеки и галереи Лос-Анджелеса, жадно выуживая каждый клочок информации об Эндрю Джейксе, который только мог найти: его сделки, коллекции современного искусства, реестр владений, друзья, враги, знакомые, любовницы, интересы, домашние животные, проблемы со здоровьем, религиозные верования. По ночам, запершись в кабинете, подобно отшельнику, Мэтт сидел в Интернете. Вскоре он перестал спать. Файл, обозначенный «Эндрю Джейкс», рос с каждым днем, в то время как немногие ниточки, еще связывавшие брак Мэтта и Ракель, истончались.

Наконец Клер Майклз стала тревожиться за брата.

— Чего ты надеешься всем этим достичь? — спросила она.

Стоявшая в кухне своего шумного дома с малышом на бедре и бутылкой томатного соуса в руке, окруженная веселым гомоном и беспорядком счастливой семейной жизни, Клер одновременно радовала и печалила Мэтта. Он был рад за нее и печалился за себя.

Неужели все было бы по-другому, будь у нас с Ракель дети?

— Я же говорил. Занят сценарием для документального фильма.

Клер скептически покачала головой.

— И как продвигается сценарий?

— Я еще не на стадии написания.

— И на какой же ты стадии?

— Собираю материал.

— Кому ты уже предложил идею?

— А ты кто такая? — рассмеялся Мэтт. — Мой агент?

Он пытался перевести все в шутку, хотя в душе знал, что сестра права. И все его друзья твердили то же самое. Тайна, окружающая убийство отца, становилась чем-то вроде наркотического пристрастия, опасной, пожирающей время привычкой, отвлекавшей его от семейных обязанностей, работы, «настоящей жизни». Но как мог Мэтт отказаться от всего этого, когда полицейское расследование оставило столько дыр, столько вопросов, на которые не нашлось ответа?

Согласно официальным документам, Эндрю Джейкс был убит неизвестным взломщиком, профессиональным вором, неизвестно почему впавшим в бешенство. Никто так и не был арестован. В этом деле не нашлось даже подозреваемых. А вот его жена Анджела бесследно исчезла, как и драгоценности и коллекция миниатюр, украденные из дома той ночью. Ее адвокат Лайл Реналто, отвезший женщину в аэропорт, заявил, будто понятия не имел, куда она летит, и, очевидно, с тех пор ничего о ней не слышал. Полицейские много раз допрашивали его, но он так и не изменил показаний. Ходили слухи, что миссис Джейкс видели в Греции, но ничего определенного доказано не было. Дэнни Магуайр, детектив, которому было поручено вести расследование, вскоре уволился из полиции и покинул Лос-Анджелес, увозя с собой свои соображения и версии. Данные спермы человека, изнасиловавшего Анджелу Джейкс, больше не появлялись ни в одном деле. Как и несколько смазанных отпечатков пальцев, найденных на сцене преступления в доме 420 по Лома-Виста.

— Подумай только, эта пара жила в прекрасном особняке и мечтала о будущем, — вздохнул Мэтт. — А на следующий день — пуф, и все исчезло. Дом, деньги, картины. Сама пара. И после убийства вдова прыгает в самолет и растворяется в воздухе.

— Да, Мэтт, я знаю эту историю, — терпеливо ответила Клер.

— Неужели она тебя не пугает? Сама идея, что все это… — Мэтт обвел жестом кухню, племянников, учебники, все детали полной, суматошной жизни Клер, — …может завтра исчезнуть. Навсегда. Словно никогда ничего не было.

Клер долго молчала.

— Я беспокоюсь за тебя, Мэтт, — сказала она наконец. — Думаю, тебе нужно с кем-то поговорить.

Мэтт согласился. Ему действительно нужно с кем-то поговорить. Проблема заключалась в том, что тот, с кем ему следовало поговорить, жил в Лионе.

— Мистер Дейли, — холодно поприветствовал его Магуайр, — пожалуйста, зайдите.

Офис Магуайра был большим и уютным. Мэтт знал, что бывший детектив сделал хорошую карьеру в Интерполе, но удивился, поняв, как высоко тот поднялся. Повсюду были расставлены и развешаны фотографии молодой рыжеволосой, удивительно красивой женщины.

Мэтт лениво поднял одну.

— Ваша жена?

Магуайр коротко кивнул.

— Какая красавица!

— Знаю. И она сейчас дома, ждет меня. — Дэнни неприязненно уставился на него. — Что я могу для вас сделать, мистер Дейли?

Сердце Мэтта учащенно забилось. Значит, никакой светской беседы. Он набрал в грудь воздуха.

— Вы можете вновь открыть дело об убийстве Эндрю Джейкса.

— И почему я должен это делать? — нахмурился Мэтт.

— Потому что обнаружены новые улики.

— Я уже объяснял вам, мистер Дейли, что вам следует предъявить их лос-анджелесской полиции. Это больше не мое дело. И не в моей юрисдикции его открывать.

— Вы Интерпол, — рассудительно заметил Мэтт. — В вашей юрисдикции весь мир, не так ли?

— Все не так просто, — пробормотал Дэнни.

— А я думаю иначе, — возразил Мэтт, подавшись вперед и сверля Дэнни взглядом. — Плевать хотела полиция на все это. Они закрыли дело и сдались. Поэтому вы и уволились.

Дэнни не ответил. Трудно с этим спорить.

От следующих слов Дейли он похолодел.

— Что, если я скажу, что произошло еще одно убийство?

Дэнни вынудил себя говорить спокойно:

— В мире происходит много убийств, мистер Дейли. Каждый час каждого дня. Мы, люди, — жестокие существа.

— Не простое убийство. — Мэтт полез в портфель, вытащил толстую папку и шлепнул ее на стол. — С точно такими же отягчающими. Жестокое убийство старика, молодая жена изнасилована, оставляет все деньги на благотворительность, потом исчезает.

Во рту у Дэнни пересохло. Он коснулся папки дрожащими руками.

Неужели это правда? Прошло столько времени, а животное снова наносит удар?

— Где? — едва слышно выдавил он.

— В Лондоне. Пять лет назад. Имя жертвы — Пирс Хенли.

Честер-сквер находится в сердце Белгравии, почти рядом с фешенебельной Элизабет-стрит. Ее классические белые оштукатуренные дома расположены вокруг очаровательного частного парка. В углу площади под большим конским каштаном безмятежно пристроилась церковь Святого Марка, старинные медные колокола которой отбивают каждый час, лишая обитателей необходимости смотреть на свои часы «Патек Филипп». С улицы дома на Честер-сквер казались большими и уютными. На деле все было не так. Они огромны и больше напоминают дворцы.

В Белгравии любят повторять банальную фразу, что ни один англичанин не может позволить себе жить на Честер-сквер. И как большинство банальностей, это правда. Роман Абрамович, российский олигарх, владелец футбольного клуба «Челси», купил здесь дом, прежде чем сбежать с молодой любовницей и оставить владение жене. За эти годы соседями миссис Абрамович стали две голливудские кинозвезды, прославленный игрок французской футбольной команды, швейцарский основатель самого большого хедж-фонда [4]в мире, греческий князь, индийский магнат — производитель программного обеспечения. Владельцами остальных домов были американские инвестиционные банкиры.

Один из банкиров, расстроенный крупными потерями, сунул дуло существующего всего в нескольких экземплярах пистолета «Берса Тундер» в рот и спустил курок. Его наследники продали дом британскому баронету. Вот так сэр Пирс Хенли стал первым за двадцать пять лет англичанином, купившим дом на Честер-сквер.

Он также стал первым человеком, которого убили в этом квартале.

Люсьен Дефорж упругой походкой шел по улице Мираж. Жизнь, решил он, прекрасна. В Сен-Тропезе стоял роскошный весенний день. Повсюду замечались признаки скорого наступления лета. По обе стороны дороги, идущей от Ла-Рут-Де-Плаг к знаменитому «Клубу 55», на кустах лавра взрывались розовые бутоны, свешиваясь, подобно цветочным фонтанам, с чисто выбеленных оград домов. Люсьена всегда поражали эти ограды, совершенно не соответствующие богатству высившихся за ними особняков, внутри которых царила роскошь, какую только можно купить за деньги.

Люсьен направлялся в один из таких особняков, тот, который местные жители считали самым богатым, — виллу «Парадиз». Сам Люсьен считал это название ужасным. «Вот и говори о вульгарности, — думал он. — Но чего еще ожидать от бывшей кинозвезды и кумира публики, уличного мальчишки из Марселя, сделавшего фантастическую карьеру? Уж, конечно, не хорошего вкуса!»

Вилла «Парадиз» принадлежала одному из клиентов Люсьена. Одному из лучших, наиболее выгодных, самых важных клиентов. Признаться, с ним было не так легко. Его постоянные связи с организованной преступностью (парень рос в среде мелких марсельских мафиози, со склонностью к вымогательству, мошенничеству или чему похуже) были многолетней головной болью Люсьена, как и полная неспособность клиента держать штаны накрепко застегнутыми или хотя бы надежно упаковывать свой придаток в изделия из латекса. Но Люсьен Дефорж был бракоразводным адвокатом, а развод — единственное, что умел делать владелец виллы «Парадиз», — дорого, публично и раз за разом.

За утренним кофе в «Горилл» Люсьен громко рассмеялся, поняв, что забыл, сколько именно разводов этого клиента он устроил. Четыре или пять? Или пять вместе с этим? Люсьен получил столько денег в виде гонораров, что потерял счет. Бог благословляет любовь!

Набрав знакомый код на домофоне, Люсьен стал мысленно подсчитывать, сколько ему причитается с этого дела. Брак длился всего несколько месяцев, так что прибыль на этот раз будет не так велика.

Если бы только старый козел умудрился зачать от нее ребенка. Тогда дельце было бы выгодным.

Но когда ворота открылись и металлически-синий «мерседес» подмигнул на солнце, как лазурная мечта, Люсьен напомнил себе, что не стоит смотреть дареной лошади в зубы. Главное, что Дидье Анжу разводится. Снова! Прекрасный выдался денек!

В конце того же дня в зале ожидания лионского аэропорта Мэтт Дейли попробовал обаять жену.

— Я пробуду здесь еще неделю, милая. В крайнем случае десять дней. Привезу тебе подарок от Шанель, как тебе такое?

— Не нужны мне подарки! Хочу получить нашу долю этих денег! — прорычала Ракель. — Неужели не понимаешь, что каждый день твоего отсутствия эти гребаные фонды тратят нашиденежки! Я не могу сражаться в одиночку, Мэтт, и не могу сражаться без денег! Во вторник на Беверли-Хиллз назначена встреча с адвокатами. Ожидаю твоего присутствия.

— Но, детка, убийство Анжу…

— Этим наши счета не оплатишь! — отрезала Ракель. — Я серьезно, Мэтт. Либо возвращайся домой ко вторнику, либо вообще не трудись приезжать.

На другом конце города Дэнни лежал в супружеской постели, млея в посткоитальном блаженстве.

— Как прошел день? — спросила жена. — Встретился с тем американцем, что не давал тебе покоя? Чего же он все-таки хотел?

— Этот? О, ничего особенного, — пробормотал Дэнни, лаская ее грудь. — Какой-то парень с телевидения, пишет сценарий документального фильма о ЛАПД. Не важно.

Расположенное в самом сердце оживленного порта Сен-Тропеза, кафе «Горилл» было тем местом, куда приходят на людей посмотреть и себя показать, пить утренний кофе и любоваться приплывающими дорогими яхтами, рассматривать гламурных пассажиров, выходящих на палубу в шелковых рубашках от Кавалли и бикини от Эрес, и почти представлять себя одним из них — привилегированными, сливками общества, высшим светом. И все это за цену кофе с молоком и час сидения на довольно неудобном плетеном стуле, настолько жестком, что потом задняя поверхность бедер выглядела так, словно побывала в вафельнице.

Люсьен Дефорж сразу узнал Мэтта Дейли. Не потому что они встречались раньше, а из-за доверчивого, идиотски серьезного выражения лица, свойственного американским туристам.

«Как странно, — подумал Люсьен, — что нация, так сильно ненавидимая за границей, имеет столь несокрушимую веру в собственную способность внушать симпатию».

— Мистер Дейли?

— Мсье Дефорж? Спасибо, что согласились встретиться.

Люсьен Дефорж подумал дважды, прежде чем согласиться на сегодняшнюю встречу. Он не желал иметь ничего общего с полицией, с тех пор как следователи полностью проигнорировали все, что он рассказал об изнасилованной Ирине Анжу.

— Давайте по порядку, не сразу обо всем, — отрезал идиот следователь, не делая усилий записать показания Люсьена. — Если дама отказалась говорить на эту тему — а она отказалась, — изнасилования официально не было. Меньше хлопот, меньше бумажной работы, и все счастливы.

Все, за исключением Дефоржа, у которого все еще бывали ночные кошмары после того, что он увидел на вилле «Парадиз» в то кошмарное утро. Кровь повсюду: на стенах, ковре, диванах. Жуткие раны на лице и шее Дидье. Ирина, голая, покрытая синяками, привязана к изуродованному трупу мужа. Если честно, Люсьен не желал говорить об этом ни с настойчивым молодым американцем, ни с кем другим. Но любопытство взяло верх. Мэтт Дейли заявил, что его отец был убит таким же садистским способом, что и бедняга Дидье. Кроме того, жена отца тоже была изнасилована, и Дейли считал, что эти два убийства как-то связаны между собой. Он был настолько убежден в этом, что бросил работу и проехал полмира, чтобы выяснить правду.

— Не знаю, чем могу помочь, — признался Люсьен.

— Ну уж, во всяком случае, поможете больше, чем копы, это точно. Этих парней не интересуют новые обстоятельства преступления.

Лицо Люсьена помрачнело.

— Они провалили это дело. Убийца исчез, и они ничего не знают. Нам, французам, не нравится слышать напоминания о наших неудачах. Особенно если об этом напоминают американцы. Чем я могу вам помочь?

Мэтт вытащил ручку и блокнот. Как большинство писателей, он таскал их с собой повсюду на случай, если увидит и услышит что-то забавное, что можно использовать в очередном сценарии. Конечно, расследовать убийство — не то, что писать ситком. Но все же и это дело требовало скрупулезного внимания к деталям.

— Я хочу больше узнать об Ирине.

— Что именно? Я сказал полиции, что ее изнасиловали. Бедра и груди бедняжки были покрыты синяками. На шее — следы пальцев. Ее душили. Она была в истерике, когда я нашел ее. Но всем плевать.

— Мне не плевать, — заверил Мэтт. — Мне нужно больше знать о том, кем она была. И кто есть. Они собирались развестись, верно?

Дефорж кивнул.

— Насколько плохими были их отношения?

— Полагаю, достаточно плохими.

— Я хочу сказать, что ни одна из бывших жен Дидье не желала его смерти. А Ирина?

Люсьен отхлебнул кофе.

— Я адвокат по бракоразводным процессам, мсье Дейли. Из своего опыта я знаю, что бывают такие периоды, когда большинство женщин желают мужьям смерти. Однако одно могу сказать с уверенностью: Ирина Анжу просто не может иметь никакого отношения к убийству Дидье. Насилие, которое она пережила… — Он покачал головой, словно пытаясь отделаться от воспоминаний. — Этот человек… это животное… он ненормален. Псих, безумец. Спятивший.

Мэтт заметил, как кровь прилила к лицу адвоката, и подождал, пока тот возьмет себя в руки.

— Дидье хотел развязаться с этим браком. Поэтому я и шел на виллу в тот день. Чтобы обсудить развод. Он был зол на Ирину, но я так и не узнал причины.

— Вы что-то знаете о ее происхождении?

Люсьен покачал головой.

— Очень мало. Она была русской, недавно сюда приехала. Я никогда не встречал ее до того дня. Этот брак удивил всех. Но насколько я понял, у нее были свои деньги. Она не нуждалась в состоянии Дидье. Не то что другие. Дидье до конца жизни водился со всякой швалью. «Дружил» с несколькими значительными мафиозными фигурами в Марселе.

— Я тоже это слышал.

— Эти парни шутить не любят. Если Дидье каким-то образом им нагадил, они более чем способны убить его и изнасиловать жену. Вот они уж точно животные.

Смазливая брюнеточка-официантка подошла, чтобы принять заказ Мэтта, и кокетливо улыбнулась его ломаному французскому.

— Вы ей понравились, — заметил Люсьен, когда девушка отошла, вызывающе покачивая бедрами.

— В самом деле?

Мэтт обернулся и посмотрел ей вслед, с сожалением вертя на пальце обручальное кольцо.

— Почему бы вам не пригласить ее куда-нибудь?

— Не могу. Я женат.

Француз, похоже, невероятно развеселился.

— И что? — фыркнул он. — Я диабетик, но все равно люблю мороженое.

Хорошая фраза. В другое время Мэтт непременно бы ее записал. Но сейчас поспешил вернуться к прежней теме:

— Что, по-вашему, случилось с Ириной? Вдовы в двух других случаях, которые я расследую, исчезли вскоре после преступления, и больше о них ничего не известно.

Люсьен пожал плечами.

— Не удивлен. Полагаю, они хотели оставить все это позади — все кошмарные воспоминания. И начать сначала. Нельзя винить Ирину Анжу за желание поскорее покинуть Францию.

Мэтт нахмурился.

— Нет, ее можно винить. Можно сказать, что она взяла деньги и сбежала.

— О нет! — воскликнул Люсьен с искренним удивлением. — Вот в этом ее обвинять уж никак невозможно. Дидье был вовсе не так богат, как считали люди. После четырех разводов мало кто остается с деньгами. Но перед отъездом Ирина опустошила совместный банковский счет, открытый на ее имя и имя мужа, и все отдала на благотворительность.

По спине Мэтта пробежал озноб. Волосы на затылке встали дыбом.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Эта штука называется «Фас-о-Монд» Какая-то хирургическая организация в Париже. Помогают детям с заячьей губой и волчьим нёбом.

Мэтт Дейли подкатил в дому, нервничая, как подросток на первом свидании. Его не было почти три недели. Так надолго они с Ракель разлучались впервые. Несмотря на то что она разозлилась, когда он отказался лететь домой на встречу с адвокатами, не пожелала с ним общаться и не отвечала на звонки и е-мейлы, Мэтт, к своему собственному удивлению, почувствовал, что соскучился. Долгое отсутствие дало ему новую решимость сохранить их брак.

«Я пренебрегал ею, — сказал он себе. — Неудивительно, что она тратит столько времени на погоню за воображаемым горшком с золотом. Что ей делать, если я целый день торчу в своем офисе или порхаю по свету, пытаясь раскрыть эти убийства»?

Ему вдруг пришло в голову, что, если он действительно сумеет расколоть этот орешек с помощью Дэнни Магуайра, найдет убийцу и призовет его к ответу, Ракель сможет вновь им гордиться. Тогда он напишет обо всем этом сценарий, продаст его известной студии и заработает больше, чем могла мечтать Ракель.

Прекрасная фантазия… ну а пока ему придется проводить с женой больше времени. И он так и сделает. Теперь, вернувшись, он все исправит.

В доме было темно. Мэтт постарался скрыть разочарование. Еще слишком рано. Она скоро будет дома. А у него останется время принять душ и переодеться после долгого перелета. Места в эконом-классе «Эр Франс», похоже, были предназначены для карликов, и поясница Мэтта отчаянно ныла.

Спальня была идеально чистой — свидетельство его долгого отсутствия. Мэтт уронил сумку на бледно-розовое покрывало и стал раздеваться. И только тогда заметил конверт, прислоненный к лампе на тумбочке. На конверте стояло его имя, написанное характерным размашистым почерком Ракели.

У Мэтта похолодело внутри. «Зачем сразу предполагать худшее? Может, она написала приветственную записку»? Но, вскрывая конверт, он уже знал, что это не так.

Показания

Лайзы С. Баринг. 16.09.2006

Больница «Куин Элизабет», Гонконг

— Господи Иисусе! Моя голова!

Блондин очнулся. Лайза, все еще в полусне, посмотрела на часы. Пять утра.

— Чем вы меня огрели? Наковальней?

Он американец. Лайза почему-то не поняла этого прошлой ночью.

— Сковородой. И ударила вас не я, а экономка.

Мужчина осторожно дотронулся до повязки.

— Твердая рука у вашей экономки. Чувствую себя так, словно выдержал десять раундов с Андре Уордом.

— Понятия не имею, кто это, — отрезала Лайза. — На самом деле вы не выдержали и одного раунда с семидесятидвухлетней бабушкой.

— Мне уже стыдно, — смущенно улыбнулся незнакомец.

— Боюсь, стыд — наименьшая из ваших проблем, — холодно заметила Лайза. — Кто вы? И какого черта вломились в мой дом?

Мужчина протянул руку.

— Мэтт Дейли. Рад познакомиться.

— Я не собираюсь пожимать вам руку! Вы пытались меня ограбить! — Лайза вздрогнула. — Или что похуже! Назовите хоть одну причину, по которой я не должна просить арестовать вас и немедленно бросить в тюрьму.

Мэтт невольно восхитился при виде ее грудей, негодующе рвавшихся из глубокого выреза блузки от Хлое, и раскрасневшихся от гнева щек.

Она прекрасна! Как и остальные.

— Потому что вам грозит опасность, — серьезно ответил он. — И ее источник не я, миссис Баринг. Я знаю, что у вас нет причин доверять мне. Но человек, который убил вашего мужа и так обошелся с вами, убивал и раньше. И жены его жертв имеют неприятную тенденцию пропадать…

— Да знаю, знаю, — отмахнулась Лайза. — Инспектор Лю все мне рассказал. Хотел держать меня под замком, пока не поймают этого типа. Но поскольку полиция… теперь уже четырех стран, похоже, за десять лет так и не сумела поймать этого человека, мысль о том, чтобы торчать там, показалась мне абсолютно не привлекательной.

Мэтт улыбнулся. Он не знал, чего ожидать от Лайзы Баринг. Если быть честным, он считал ее глупенькой, угодливой молодой самкой из тех, на кого обычно западают богатые старички. Но она была совсем не такой. Остра на язык, язвительна и своевольна. Если внутри и крылась мягкая сердцевина, Лайза хорошо умела ее скрыть. И ему это нравилось.

Лайза с подозрением уставилась на него.

— Вы так и не ответили на мой первый вопрос. Кто вы? Почему интересуетесь мной и моей безопасностью? Вы журналист?

— Что вы! Конечно, нет! Я тоже нечто вроде жертвы. Мужчина, убивший вашего мужа, убил моего отца.

Кровь отлила от лица Лайзы.

Неужели это возможно?

— Кем был ваш отец?

— Его звали Эндрю Джейкс. — Мэтт закрыл глаза, стараясь побороть волну тошноты и головокружения, и обмяк на подушках. — Что-то мне нехорошо.

Лайза послала горничную за водой и, когда та вернулась, подала Мэтту стакан.

— Выпейте.

Мэтт сделал несколько глотков и почувствовал себя немного лучше. А вот Лайза, похоже, так и не оправилась от шока.

— Как вы узнали, что я буду здесь? — спросила она. — На Бали?

— Я не знал. Думал, что вы все еще в больнице. Но меня к вам не пускали, а мне стало известно, что у вас есть вилла на Бали. Вот я и прилетел на всякий случай в поисках следов.

— Каких именно?

— Всего, что может как-то связать вас и Мэтта с другими жертвами. Надеялся, что вы рано или поздно приедете сюда, чтобы удрать от папарацци. Но я не ожидал, что вы так скоро окажетесь на вилле. Это чистая правда.

У Лайзы не было причин верить ему. И все-таки она поверила. Поверила его открытому, честному лицу. Это было чувство, на которое Лайза Баринг давно не считала себя способной.

— И вы нашли?

Мэтт недоуменно вскинул брови.

— Следы?

— Нет, — с сожалением вздохнул он. — Одна старая леди треснула меня по голове сковородой, прежде чем появился шанс.

— Полиция знает, что вы здесь? Интерпол?

Мэтт растерялся. Он не ожидал такого прямого и точного вопроса. Не хотелось лгать ей, это было бы неправильно, но Дэнни Магуайр заставил поклясться, что Мэтт не упомянет об их связи, а обещание есть обещание.

— Нет.

— Ладно, мистер Дейли, — кивнула Лайза, вставая. — Попытайтесь отдохнуть. У нас обоих была долгая ночь. Я попрошу миссис Харкорт принести вам поесть. Попозже. Если сможете, мы сумеем обсудить наши дела за ужином сегодня вечером.

Мэтт вытаращил глаза:

— Вы позволите мне остаться?

— Пока да.

Лайза повернулась к охранникам.

— Если ему понадобится в ванную или еще куда-то, один из вас должен пойти с ним. Не выпускайте его из виду.

Многие люди считали Бали раем. Но для Мэтта Дейли он стал чем-то большим. Волшебным местом. Местом исцеления. Местом преображения. Остров вернул его к жизни.

Когда Лайза попросила его остаться, Мэтт предположил, что пробудет на вилле «Мираж» несколько дней, пока не пройдет голова. Он узнает все, что сможет, о ночи убийства и о самих Майлзе и Лайзе. Было ли что-то, заставившее убийцу выбрать их мишенью? Какая-то связь, которой он не видел раньше и которая поможет ему выследить убийцу?

Потом он доложит обо всем Дэнни Магуайру и вернется в Лос-Анджелес решать проблемы, копившиеся с каждым днем.

Но по мере того как он и Лайза проводили все больше времени вместе, начало происходить что-то странное. Мэтт все меньше интересовался делом и все больше — Лайзой. Он не смел спрашивать ее, но был абсолютно уверен, что она испытывает то же самое. Здесь, в идиллической обстановке, дни перетекали в недели, недели — в месяцы, и оба почти не покидали виллу. За продуктами отправляли слуг в ближайшие деревни и на фермы. Книги и предметы роскоши заказывались по Интернету. Мэтт впервые проводил столько времени в одном месте, но не чувствовал, что задыхается. Наоборот. Он был абсолютно свободен!

Дэнни отчаянно пытался связаться с ним, бомбардируя его е-мейлами и звонками, но Мэтт не мог заставить себя ответить. Он даже с Клер отказывался говорить. Как только он откроет дверь реальности за стенками переливающегося всеми красками пузыря, идиллия рухнет. А Мэтт не был готов к этому. Пока не готов.

Вилла «Мираж» была отдельной планетой, сверкающей и чарующей миниатюрной экосистемой. По утрам оба работали. Мэтт (по крайней мере официально) писал свой сценарий, Лайза занималась горами деловой документации, касавшейся дел покойного мужа. Конечно, на виллу не было доступа полиции и прессе, но приходилось иметь дело с попечителями, налоговыми адвокатами и ипотечными компаниями, не говоря уже об акционерах многочисленных компаний Майлза. К счастью, Лайза обладала прекрасными навыками секретаря. Ценнейшая информация, добытая от нее Мэттом, касалась ее жизни до Майлза. Оказалось, она когда-то работала помощником в адвокатской конторе в Лос-Анджелесе.

Но вскоре Мэтт и Лайза стали жить ожиданием полудня, когда можно было освободиться от дел и вместе исследовать бесчисленные чудеса «Миража». Иногда Лайза нанимала местных проводников, и они уходили в густые джунгли, начинавшиеся на границе виллы, в мир, кипевший экзотической, а иногда опасной жизнью. Проводники указывали на потенциальные опасности: коралловую змею, зеленую гремучку или двухполосного паука-скакунчика, называли причудливые растения. Мэтт и Лайза зачарованно слушали, как дети, оказавшиеся в странной тропической Нарнии. Иногда они ловили рыбу в лагуне или плавали в одном из глубоких, образованных вулканической лавой озер у подножия скал. Мэтт любил наблюдать, как плавает Лайза. Она была худощавой, но стройное тело казалось спортивным и сильным. Она разрезала воду с грацией молодого тюленя, но было в ней что-то еще. Радость. Восторг. Отсутствие всяких запретов и ограничений, сковывавших ее в обычной жизни. Как-то он спросил ее об этом.

— Я всегда любила воду.

Стоя на камне и вытирая влажные волосы полотенцем, Лайза словно сияла внутренним светом. Глаза сверкали жизнью и энергией. Кожа светилась, как у молоденькой девушки.

— В ней есть свобода. И тишина. Невесомость. Никто не может коснуться тебя в воде. Никто не может причинить тебе зла. Думаю, такова должна быть смерть.

— Смерть? Какая мрачная мысль.

— Разве? — Она засмеялась, обвязывая полотенцем бедра, как турчанка в бане. — Только не для меня. Я всегда считала смерть выходом. Средством сбежать от всех проблем. Она меня не пугает.

Мэтт уже слышал подобное от людей и всегда относился к этому скептически. Как можно не бояться смерти? Цепляться за жизнь — все равно что дышать, это фундаментальное свойство человеческой природы, недостаток или сила, в зависимости от того, как на это смотреть.

Но тут было что-то другое. Он видел по лицу Лайзы, что она не позирует. В нем вместо страха была странная фаталистическая аура покоя… Он завидовал ей.

— Счастливая, — вздохнул он, засовывая одежду в рюкзак, чтобы забрать на виллу. — Должно быть, это очень помогает примириться со смертью Майлза.

После самых первых дней, когда он забрасывал ее вопросами о ее браке и ее прошлом и ничего не добился, Мэтт перестал спрашивать Лайзу об убийстве и муже. По негласному взаимному согласию имя Майлза Баринга больше не упоминалось. И, услышав его сейчас, Лайза сникла.

— Не совсем так, — глухо ответила она. — Пойдем в дом. Я замерзла.

Мэтт был готов откусить себе язык. Он ненавидел минуты, когда на Лайзу спускалось облако печали, и ненавидел себя, если становился этому причиной.

Вернувшись, они вытерлись, оделись и стали пить на веранде горячий сладкий чай. Лайза натянула обрезанные джинсы и простую белую майку. Босая, со все еще влажными, липнувшими к телу волосами и прижатыми к груди коленями, она выглядела совсем юной. Во всяком случае, не женщиной, перенесшей столько испытаний. Мэтт вдруг осознал, что в какой-то момент длинных счастливых дней в «Мираже» он начал разделять свою жизнь на до и после Лайзы Баринг. Все случилось незаметно, но теперь он любил ее.

До встречи с Лайзой Мэтт был человеком, утратившим смысл жизни. И дело было не только в решении Ракель покинуть его, хотя удар оказался силен. Имелись и другие обстоятельства, которые он пока что был не в силах осознать здесь, в глубоком покое островных джунглей. Его рухнувшая карьера. Смерть приемного отца. Невозможность иметь детей от Ракель. Невозможность узнать родного отца, человека, давшего ему жизнь и бросившего без сожаления и раскаяния. Исследование обстоятельств убийства Джейкса и одержимость этим документальным фильмом были, как теперь понимал Мэтт, его способом отгородиться от боли. Но Лайза Баринг показала ему другой путь. Лучший.

Теперь, после встречи с Лайзой, словно тяжесть, о которой он не ведал, упала с плеч. Мэтт чувствовал себя полным надежд, счастливым, живым. Что бы ни сулило будущее, куда бы ни привела его совместная с Дэнни Магуайром охота на неуловимого убийцу, общение с Лайзой заставило Мэтта понять, что у него есть будущее, кипящее возможностями так же бурно, как джунгли — жизнью. И Мэтт то и дело ловил себя на том, что надеется: это будущее невозможно без Лайзы.

Однако возникали и проблемы. Пока что между ними ничего не было. Иногда Мэтт вроде бы ловил ее взгляд, когда читал книгу на диване или сидел за компьютером. Но стоило ему поднять глаза, как она отворачивалась. И все равно невысказанная мелодия взаимного притяжения словно висела в воздухе.

На прошлой неделе, после рыбалки в озере поместья, Лайза поскользнулась на берегу, и Мэтт инстинктивно обнял ее за талию. Лайза застыла. Но после секундного колебания расслабилась. Какое чудесное ощущение! Мэтт жаждал зайти дальше, но знал, что ее не следует торопить.

Я должен быть терпеливым. Пусть сама придет ко мне. Она только что потеряла мужа. Ее изнасиловали.

И в этом была вторая проблема. Лайза никогда не говорила о ночи убийства Майлза или изнасиловании. Словно, отказываясь вспоминать об этом, могла прогнать прошлое. И, к своему стыду, Мэтт был с ней заодно. Он тоже хотел забыть прошлое. Но убийца был не просто частью прошлого. Он был — где-то там. Наблюдал и выжидал. Планировал следующее убийство.

Мэтт приехал на Бали в поисках улик, улик, которые помогут ему отыскать серийного убийцу, но позволил своей любви к Лайзе и своему счастью отвлечь его. Наблюдая, как Лайза пьет чай, он постоянно напоминал себе: «Мужчина, которого я ищу, изнасиловал и запугал Лайзу. Судя по прошлым преступлениям, следующим его шагом будет похищение Лайзы. Он заставит ее «исчезнуть» — как Анджелу Джейкс, Трейси Хенли и Ирину Анжу».

Лайзе угрожала опасность. И Мэтт по-прежнему понятия не имел, откуда и когда будет нанесен удар. Впрочем, и его перспективы нельзя было считать слишком безоблачными. Убийца имел неприятную привычку избавляться от мужчин, каким-то образом связанных с женщинами, которых он насиловал. Но больше всего его изводила мысль о грозящей Лайзе беде.

Я не могу ее потерять. Не могу потерять еще одну женщину, которую полюбил. Иначе просто сойду с ума!

Селин Магуайр была в ужасном настроении, потому что говядина по-бургундски, которую она так старательно готовила для мужа, превратилась в вязкую подгоревшую массу на дне сотейника. А еще потому, что она сделала прическу и надела лучшее платье, и все зря. А также потому, что все причины опоздания, изложенные Дэнни, будут враньем, но она слишком боится докапываться до правды. Анджела Джейкс вернулась в их жизнь.

Раньше Селин воспринимала Анджелу чуть ли не как любовницу мужа. «Отвратительно ревновать к женщине, никогда не бывавшей в постели твоего мужа. Которая никогда там не побывает и к этому времени скорее всего уже мертва».

Теперь же она считала ее скорее чем-то вроде одержимости, как алкоголизм или пристрастие к кокаину. После пяти счастливых лет Дэнни слетел с катушек. Он и лгал, как наркоман:

«Фремо вызвал меня на совещание».

«Матильда заболела, и я сижу над горой документов».

«Начальство требует отчет. Придется задержаться на работе».

Селин проверяла каждую историю, хотя заранее знала, что обнаружит.

Если хочешь врать, Дэнни, не стоило жениться на детективе…

У него даже не хватило смелости признаться, что Интерпол официально начинает новое расследование под кодовым названием «Азраил» и тем более что он возглавляет команду. Но Дэнни был очень плохим лжецом. Тактика Селин тоже была незатейливой: вкусные обеды, романтические вечера, откровенная одежда. Можно подумать, у нее есть хоть один шанс выиграть. Победить пристрастие. Победить Анджелу.

— Прости, что опоздал! — Дэнни ворвался в дом с кучей файлов под мышкой и лопавшимся по швам портфелем в другой руке. — Ты что-то готовила, верно?

— А ты как думаешь? — раздраженно бросила Селин, оглядываясь на дымящиеся остатки говядины.

Дэнни сразу сник.

— Прости, солнышко. Ты должна была мне сказать.

— Должна была сказать? Должна была сказать?! — Она пролетела мимо разгневанной вспышкой красного шелка, схватив по пути пальто с вешалки у двери. — Пропади ты пропадом, Дэнни! И пропади пропадом «Азраил»!

Прежде чем Дэнни успел сказать хоть слово, она исчезла.

«Азраил»! Значит, она уже знает. Черт!

Его первым порывом было бежать за ней. Но он по опыту знал, что когда Селин так взбешена, лучше ее не трогать. Все, что он скажет сейчас, только подольет масла в огонь ее гнева.

Он устало сложил бумаги на кухонный стол. День был долгим, изматывающим и бесплодным. Большую часть времени он провел на телефоне — звонил в Лос-Анджелес, пытаясь отыскать следы и умоляя о помощи всякого, кто мог рассказать ему о Лайле Реналто. Но никто не видел его и не слышал о нем с 1997 года. Он оставил юридическую практику в том же году, почти через двенадцать месяцев после убийства Эндрю Джейкса и через десять после исчезновения Анджелы Джейкс. В том же году и Дэнни уехал из города.

По словам коллег, Лайл собирался занять новую должность в Нью-Йорке: он был уроженцем этого города, но Дэнни не смог найти ни одного упоминания о нем в открытых базах данных. Телефонные и квартирные счета, сведения о машинах, номер социального обеспечения… ничего. Конечно, это было давно. Но главные игроки в деле Джейксов имели странную тенденцию растворяться в воздухе как раз в тот момент, когда Дэнни хотел с ними поговорить. К нему уже начинало возвращаться знакомое ощущение бессилия, беспомощности и раздражения. Тогда, в девяностых, Дэнни казалось, что правда похожа на кусок мыла: схватишь его, а он норовит выскользнуть из рук. Неужели и теперь будет точно так же?

Интересно, кто же выболтал Селин о расследовании? Но какое это имеет значение? Ему следовало самому все ей рассказать. Теперь она не поймет. Не простит.

Если только я не раскрою это дело как можно скорее. Если только не добьюсь успеха. Не поймаю этого ублюдка и раз и навсегда не положу конец этому кошмару.

Наспех поужинав багетом с сыром бри и ветчиной, запив их ледяным «Сэмом Адамсом» — французы многое делают здорово, но пиво не их конек, — он стал разбираться в горе заметок. Было почти десять, когда он добрался до голосовой почты и обнаружил сообщения начальства по поводу бюджета, доказательства по делу, которое отдел вел в Боготе, звонок от матери, живущей в Лос-Анджелесе и спрашивавшей, не забыл ли он о девяностолетии бабушки (он не забыл). Но именно шестое и последнее сообщение от инспектора Лю заставило Дэнни насторожиться. У Лайзы Баринг есть любовник!

Теперь дикая теория Демартена казалась ему не такой уж дикой. Неужели это Лайл Реналто под чужим именем и с чужими документами? Конечно, он сейчас старше, ему должно быть лет около пятидесяти, но, возможно, он по-прежнему достаточно привлекателен, чтобы заманить в сети одинокую скучающую домохозяйку.

Лю сказал, что он живет на вилле Барингов на Бали. Если это правда, если есть хоть какой-то шанс, что это правда, нельзя позволить ему вновь ускользнуть.

Он собрался было перезвонить Лю, но решил, что это может подождать. Что, если Реналто или кем бы он ни был сейчас, в данный момент складывает вещи свои и Лайзы? Собирается увезти ее, чтобы убить, как остальных? Лю просил о содействии со стороны балинезийской полиции, и это Дэнни ему обеспечит.

Он набрал номер коммутатора Интерпола.

— Мне нужен допуск к операции на Бали. Соедините меня с шефом полиции в Джакарте.

Потом, после, Мэтт будет мучительно вспоминать ночь, когда слушал исповедь Лайзы, во всех деталях. Сначала ее голос звучал нервно, то и дело срываясь, но по мере того как страх сменялся гневом, становился все тверже. Она рассказывала, как тот человек душил и щипал ее, заставляя выполнять самые омерзительные, самые извращенные свои желания на глазах у Майлза. Как она пыталась отрешиться от происходящего, отсечь разум от свирепого, гнусного насилия над ее телом. Как она с самого начала знала, что этот человек убьет Майлза, но все же была потрясена и смертельно испугана, когда увидела пистолет.

Ее речь все ускорялась, лавина боли росла и набирала скорость, пролетая сквозь кошмарную, жуткую историю. И вдруг лавина взорвалась, гнев иссяк, и слезы полились ручьем.

— Он не должен был это делать, — всхлипывала она в объятиях Мэтта. — Знал, что я не хочу! Я требовала, чтобы он остановился. Умоляла! Но что я могла сделать? Какой силой обладала? Какой силой я вообще когда-либо обладала?

Она словно бредила, обуреваемая сложной смесью эмоций: гнева, скорби, угрызений совести. Именно последнее терзало Мэтта больше всего, хотя он знал, что жертвы изнасилований часто мучаются именно угрызениями совести, словно виновны в том, что с ними случилось. Не хватало еще, чтобы инспектор Лю или Дэнни Магуайр пытались проверять на ней свои идиотские теории! Нужно защитить ее от всего этого!

Она плакала, казалось, много часов. И Мэтт плакал. Из-за нее, из-за себя, из-за того, что жестокий извращенный мир позволил случиться такому с прекрасной невинной женщиной. И в какую-то минуту во время этого долгого, пропитанного слезами объятия пали последние барьеры, слетели обрывки цепей, сковывавших их.

Позже Мэтт не мог вспомнить, кто кого раздел и поцеловал первым. Он помнил только, что отдавался Лайзе телом и душой, отдавался так, как никогда не отдавался женщине раньше. И Лайза отдавалась ему так же безоглядно, с таким же неудержимым желанием и страстью. Их любовь была прекрасна. Онабыла прекрасна — с шелковистой кожей, теплая и всепоглощающая. Они любили друг друга под звездами у бассейна, а потом в воде. Потом Мэтт вытер ее полотенцем, как ребенка, отнес в спальню, и она молила его делать это снова, снова и снова. И это было чудеснее всего. Желание Лайзы, ее голод были удивительным сюрпризом после долгих недель неуверенности в себе. Мэтт словно открыл дверь, за которой оказалась другая женщина, завладевшая телом Лайзы: чувственная, бесстыдная, абсолютно раскованная.

Мэтт стонал от наслаждения, когда она взяла его в рот, а потом оседлала, поднимаясь и опускаясь, задыхаясь и изнемогая в очередном оргазме. Впиваясь ногтями в его спину, вбирая в себя, словно хотела поглотить, завладеть. Мэтт с радостью подчинялся, забывая в этот момент обо всем.

Остроумная, сдержанная, заботливая женщина, которую он уже успел узнать, исчезла, превратившись в великолепное создание, алчное, отчаянное и неукротимое животное.

Мэтт потерял счет часам и минутам, в продолжение которых они наслаждались друг другом. Знал только, что они все еще лежали без сна, не разняв объятий, когда в щелки между планками жалюзи просочились первые рассветные лучи. А вскоре после этого он провалился в глубокий, восхитительный сон абсолютно счастливого человека.

А когда проснулся, яркое солнце обожгло глаза, словно кислотой. Заботливо укутав одеялом Лайзу, Мэтт прикрыл глаза ладонью. Должно быть, миссис Харкорт подняла жалюзи как способ объявить, что пора убирать комнату.

— Карен, умоляю, опустите жалюзи, — выдохнул Мэтт. — Мы… э… мы поздно уснули.

Резкий голос прокричал что-то на индонезийском, и до Мэтта внезапно дошло: это не домоправительница. Прежде чем он успел что-то сказать или сделать, шестеро вооруженных полицейских окружили кровать с пистолетами наготове.

— Лайза Баринг?

Лайза пошевелилась, открыла глаза и закричала.

— Лайза Баринг, у нас есть ордер на ваш арест.

— На каком основании? — рявкнул Мэтт.

Китайский офицер взглянул на него, улыбнулся и ударил Мэтта по голове рукоятью пистолета.

Мир почернел.

Их номер был роскошным: маленькая, изысканно обставленная гостиная и две большие мраморные ванные, смежные с большой спальней с живописным видом на гавань. После горячего душа и принесенного официантом сандвича, Лайза ожила настолько, что смогла рассказать Мэтту о допросе.

— У Лю новая информация. Должно быть, он поговорил с Джойс Чень и запугал ее так, что она все выложила.

— Кто такая Джойс Чень?

— Наша экономка на Проспект-роуд. Она единственная, кто мог проболтаться Лю, что у меня якобы был роман.

«Так вот откуда пошли слухи, — подумал Мэтт, вспомнив свой яростный спор с Дэнни Магуайром. — Злобные сплетни слуг».

— Подлая стерва!

— О нет! — испугалась Лайза. — Нет-нет. Миссис Чень — чудесная женщина. Она никогда не причинила бы мне вреда сознательно.

— Но почему же, спрашивается, наговорила такого?

— От страха. И потому что это правда.

— Я не была до конца искренна с тобой.

Это было сказано двадцать минут спустя, когда оба лежали в постели обнаженные, в объятиях друг друга, и это казалось вполне подходящим временем для исповеди.

— Я хотела. Но не знала, с чего начать.

— Все хорошо, — заверил Мэтт, гладя ее по голове.

Если совсем уж честно, он тоже был не вполне искренен с Лайзой. Она так и не узнала о его связях с Интерполом и Дэнни Магуайром. Все это время она делила дом и постель с полицейской подсадной уткой. Если это не предательство, тогда что?

Лайза нервно, спотыкаясь на каждом слове, рассказала Мэтту о своей связи. У нее был всего один любовник — не сотня, как намекал Магуайр. Она все отрицала в полиции, чтобы защитить молодого человека. Они не любили друг друга. Но он помогал ей облегчить тяготы брака.

— Когда мы с Майлзом встречались, между нами было все. Наши отношения трудно было назвать страстными — Майлз был гораздо старше, но мы занимались любовью. Но после свадьбы все изменилось. Майлз был добр и заботлив, но мысленно поставил меня на пьедестал. Словно я была чистой, нетронутой девушкой. Отношения между нами были… крайне редкими.

Мэтт на секунду ощутил родство душ с Майлзом Барингом. Лайза была невероятно желанной и привлекательной женщиной. И в то же время такой идеальной, такой хорошей, что он понимал, отчего в представлении Баринга она была кем-то вроде Мадонны, которой следует поклоняться. Которую невозможно запачкать.

— Значит, это был просто секс? У тебя с тем мужчиной?

Лайза вспыхнула и отвела глаза.

— Ты меня теперь возненавидишь?

Мэтт привлек ее к себе, вдыхая теплый аромат.

— Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Ты для меня все.

— Не говори так, — расстроилась Лайза.

— Почему? Это правда. Ты знаешь, это правда. Думаю, что мог бы возненавидеть его, но это другое дело. И я не считаю, что ты должна защищать его, подвергая себя опасности.

— Но я должна его защитить, — запротестовала Лайза.

— Почему?

— Потому что это мой долг. Мы обещали не выдавать друг друга. Ни в коем случае.

— Да. Но это было до того, как Майлз был убит, а ты изнасилована. Это немного меняет дело, не думаешь? Лю, очевидно, подозревает, что он замешан в преступлении.

Лайза с несчастным видом покачала головой.

— Обещание есть обещание. Его нарушать нельзя. — Она откатилась от него на другую сторону кровати.

— Насколько хорошо ты знаешь этого парня? — спросил Мэтт. Кровь его кипела. Что, если инспектор Лю и Дэнни были правы? Не в том, что Лайза сообщница убийцы — это чушь, — а в том, что ее любовник и есть преступник! У него явно есть какая-то власть над ней.

Лайза, лежавшая лицом к стене, даже не повернулась.

— Насколько хорошо кто-то может знать друг друга? Насколько хорошо мы с тобой знаем друг друга, если уж на то пошло?

В ушах Мэтта неприятным эхом отдались слова Дэнни. Неужели их беседа состоялась только вчера? Кажется, прошла целая вечность.

— Назови его имя, Лайза.

— Не могу. Прости.

— Ты мне не доверяешь, — горько вздохнул Мэтт.

Лайза порывисто повернулась и приподнялась, опершись на локоть. Ее великолепные груди коснулись простыни от «Фретте».

— Я доверяю тебе, Мэтт, — негодующе ответила она. — Ты понятия не имеешь, как много это для меня значит. По крайней мере я честна с тобой, а о тебе и того не скажешь.

— О чем ты?

— Вчерашний телефонный звонок. Когда я спросила тебя, кто звонил, ты промямлил что-то несвязное. «Недоразумение между друзьями», — кажется, ты так выразился? Неправда. Речь шла обо мне.

— Ты права, — выдавил Мэтт. Какое облегчение наконец признаться во всем!

Он рассказал о Дэнни Магуайре. Как тот занимался расследованием убийства Эндрю Джейкса, а потом перешел на работу в Интерпол. Как Мэтт отыскал его и просветил насчет двух других убийств.

— Все вдовы, как ты знаешь, исчезли, но ты была в безопасности, под защитой полиции, в больнице, и я прилетел сюда, чтобы узнать все возможное и отчитаться перед Магуайром.

Кровь отлила от лица Лайзы.

— И как? Отчитался? О Боже, именно поэтому ты спал со мной? Чтобы вытянуть из меня как можно больше информации? Заставить развязать язык?

— Нет! — яростно затряс головой Мэтт. — Да, я прилетел сюда именно поэтому, но как только встретил тебя, все изменилось. Клянусь, я ни разу не звонил Магуайру. Отчасти именно поэтому он был так зол на меня вчера. Я исчез и бросил его.

Лайза подтянула колени к груди и поплотнее укуталась простыней, размышляя над сказанным Мэттом. Потом наконец спросила:

— А другая часть? Ты сказал «отчасти». Почему еще он зол на тебя?

Мэтт сглотнул внезапно возникший в горле ком. Можно сказать правду и сейчас. Какая, в сущности, разница?

— Он говорил с Лю. Сказал, что ты изменяла Майлзу и что вполне можешь оказаться соучастницей преступления.

Лайза опустила голову.

— Знаю. Знаю. Я твердил, что все это чушь собачья и ты не имеешь с этим ничего общего. Но он хотел, чтобы я тебя оставил, убрался с виллы и вернулся домой. Люди Лю сфотографировали нас вместе. Он сложил два и два и получил тысячу. Думаю, Денни волновался, что, если меня арестуют, выйдет наружу, что мы работали вместе. Парням из Интерпола не слишком нравится, когда дилетанты вмешиваются в их дела. Дэнни мог попасть в беду, и в лучшем случае его отстранили бы от дела.

— Так ты знал, что я изменяла Майлзу, — вздохнула Лайза. — Знал, и это тебя не задевало?

— Я понятия не имел. Это Магуайр сказал, но я ему не поверил. Супружеская измена не в духе той Лайзы, которую я знаю.

Лайзы, которую ты знаешь! Как трогательно, какая патетика!

Лайза не знала, плакать ей или смеяться.

— Я так тебя люблю, — прошептал Мэтт. — Мне все равно, что было до нашей встречи.

— И зря. Прошлое…

— Осталось позади. Прошлой ночью Магуайр задал мне тот же вопрос, что и ты: насколько хорошо я знаю тебя? Насколько хорошо ты знаешь меня? Тебе интересно, что я ответил?

— Говори.

— Мы знаем все, что нужно знать. Знаем, что любим друг друга. И этого достаточно.

Лайза нежно погладила его по щеке.

— Ты на самом деле в это веришь?

— На самом деле.

— Но если чье-то прошлое — абсолютный кошмар? Что, если все куда хуже, чем ты себе можешь представить? Что, если такое простить нельзя?

— Простить можно все. — Мэтт потянулся к ней. — Я влюблен не в твое прошлое, Лайза. Я люблю тебя.

В этот раз они любили друг друга сдержаннее, чем прошлой ночью. Не так пылко, но нежнее. Если у Мэтта и были сомнения в чувствах Лайзы, все они испарились от прикосновения ее рук, ласки губ, от мягкого убаюкивающего голоса. Я люблю тебя, Мэтт. Люблю.

Потом Мэтт позвонил в службу рум-сервис и заказал два виски. Было поздно, очень поздно, но мысли о будущем не давали им уснуть.

Мэтт заговорил первым:

— Давай сбежим!

Лайза рассмеялась. Она обожала его чувство юмора. И смеялась с самой первой встречи с ним куда чаще, чем за всю свою прошлую жизнь, несмотря на отчаянную ситуацию.

— Я серьезно. Давай смоемся.

— Мы не можем. — Лайза покачала головой, прижав палец к губам Мэтта.

— Еще как можем! Можем делать все, что захотим.

— Шшш… — Лайза прижалась к нему. Отяжелевшие веки опустились сами собой.

— Я серьезно.

— Я тоже. Давай спать.

Тем временем события в отеле разворачивались с молниеносной быстротой. Каждое утро, почти каждый час, Лайза Баринг думала только об одном: «Нужно это остановить. Мы не можем просто взять и убежать».

Но энтузиазм Мэтта, его вера в себя были настолько сильными и заразительными, что она позволила себе увлечься и поверить в невозможное. А вдруг она сможет сбежать вместе с Мэттом? Сможет перехитрить судьбу и быть счастливой?

Каждое утро Мэтт по нескольку часов говорил по скайпу. Решив, что путешествовать самолетом слишком рискованно, он составил маршрут, включающий только пароходы и поезда. Они смогут регистрироваться под чужими именами и переводить деньги анонимно, через DigiCash, с офшорного счета Лайзы. Мэтт надеялся, что в Азии солидная взятка перевесит отсутствие подлинных документов. Согласно плану, он должен был уйти первым, еще до рассвета. Полагая, что люди инспектора Лю следят за ними днем и ночью, они решили, что Мэтт уведет сыщиков подальше от отеля. А потом «потеряет» их в метро и направится в порт. Лайза тем временем выскользнет из отеля в шесть утра, переодевшись в простую синюю униформу горничной отеля. Оставалось надеяться, что никто ее не заметит.

— Но как мы достанем униформу? — допытывалась Лайза. — Огреем какую-то бедняжку по голове?

— Нет. Вежливо попросим. А если не выйдет, попробуем предложить пятидесятидолларовую банкноту и фото Мэтта Леблана.

Лайза громко рассмеялась.

— Думаешь, я шучу? «Друзья» все еще ужасно популярны в Китае. — Он вытащил из ящика стопку рекламных фото. — Ты удивилась бы, узнав, как высоко китайцы их ценят. Как сигареты в тюрьме.

Лайза покачала головой.

— Так наш великий план побега начинается с Джо Трибиани?

— Угу. Верь мне, Лайза. Я знаю, что делаю.

Следующим после побега Лайзы этапом должно было стать путешествие в рыбачьей лодке на материк, где посредник, мистер Онг, согласился устроить их на пароход, идущий через Южно-Китайское море и Зондский залив в Кейптаун. Оттуда — долгая поездка ночными поездами к северу. Примерно через месяц они должны оказаться в Касабланке.

— Все просто, — заключил Мэтт, чем очень развеселил Лайзу, поскольку план можно было назвать каким угодно, только не простым.

Опасность грозила на каждом шагу. Но уверенность Мэтта была непоколебимой, а фантазия слишком прекрасной и чистой, чтобы сопротивляться.

Будем жить анонимно в каком-нибудь уединенном доме. Смотреть, как порхают птички над фонтаном во дворе. Мир, покой, безмятежность, красота… Он никогда не найдет меня. И безумие закончится.

В девять часов вечера, перед побегом, Мэтт оставил на стойке портье запечатанный конверт с деньгами. Пусть он и бежит, спасая свою жизнь, все же он не из тех людей, которые исчезают, не заплатив по счетам.

Наверху они с Лайзой выпили немного виски и улеглись, чтобы хоть немного поспать. Будильник был поставлен на два ночи. Чтобы план сработал, Мэтт должен был отправиться в путь до трех утра.

Дэнни Магуайр свернул направо, на Клифвуд, наслаждаясь теплым, бьющим в лицо ветерком и ласковым лос-анджелесским солнцем. Его взятый напрокат кабриолет взбирался на холм. Как давно он не ездил по дорогам Лос-Анджелеса! Последние его воспоминания об этом городе были омрачены убийством Джейкса. Он напрочь забыл, как сильно любил этот город когда-то. Особенно великолепен в сиянии солнца был Брентвуд, с чистыми, широкими улицами, обсаженными цветущими деревьями, уютными домиками в испанском стиле и аккуратными двориками, белыми палисадниками, желтыми школьными автобусами и улыбающимися, приветливыми жителями.

«Я должен привезти сюда Селин, как только она снова сможет меня выносить», — подумал он.

Со времени открытия, сделанного Клодом Демартеном в лаборатории Шомюр, его отношения потеплели не только с инспектором Лю, но и с французской и английской полицией. Даже лос-анджелесская полиция была готова предать прошлое забвению и принять участие в операции «Азраил». В результате Анри Фремо наконец дал Дэнни довольно приличный бюджет, дополнительный штат и возможность посвящать операции больше времени в следующие полгода. Дэнни был в восторге. Но Селин разразилась слезами, когда он все ей рассказал. Особенно когда прибавил, что решил поторопить события и летит в Лос-Анджелес на месяц.

— Вот так все и начинается. Месяц здесь. Шесть недель там. А мы, Дэнни? А наш брак?

Он, как сумел, объяснил ей. Безумный убийца на свободе. Жизни людей в опасности.

Но ответ Селин всегда был одинаковым:

— Пусть кто-то другой их спасает. Ты вполне можешь спасать жизни здесь, в Лионе, как делал последние пять лет. Можешь спасти нас.

Она даже не поехала в аэропорт проводить его.

Свернув влево, на Хайвуд, Дэнни выбросил из головы семейные проблемы. Он ехал к Мэтту, в дом его сестры, чтобы собрать все свидетельства о Лайзе Баринг из первых рук. Новость об исчезновении Лайзы украсила первые страницы всех гонконгских газет, и теперь ее открыто считали подозреваемой в убийстве мужа. Дэнни пока что не высказывал своего мнения. Все, что он знал сейчас, — Лайза Баринг была единственной нитью, связывающей их с убийцей Азраилом. А Мэтт Дейли был связан с Лайзой Баринг.

— Вы, должно быть, Магуайр. Полагаю, вам лучше войти.

Клер Майклз смотрела на него недоверчиво. Она была блондинкой, как и ее брат. То же открытое, живое лицо, хотя в этот момент она довольно хмуро взирала на него.

— Спасибо, что позволили мне заехать.

Она проводила его в гостиную.

— Мэтт наверху, одевается. Сейчас спустится. — Она хотела уйти, но, похоже, передумала. — Послушайте, — сказала она Дэнни, смахивая злые слезы, — эта история с Баринг сломала его. Он не в себе. Сильно изменился с тех пор, как связался с дурацким документальным фильмом, но, встретив Лайзу Баринг, просто спятил. Его брак уже рухнул. У него нет дома. Его сердце разбито. Не думаю, что он сможет выдержать что-то большее.

— Понимаю, миссис Дейли.

— Майклз. Миссис Майклз, — отрезала Клер. — Я замужем. И не думаю, что вы поняли, мистер Магуайр. Мэтту нужно забыть о дурацком расследовании. Ему следует строить жизнь заново. Почему вы, черт возьми, не можете просто оставить его в покое?

В этот момент вошел Мэтт. Дэнни не видел его с их встречи в Лионе в прошлом году. И сейчас едва сдержал возглас удивления. Тонкий, как прут, когда-то веселые глаза запали и казались глубокими ямами на пепельно-сером лице, виски серебрились сединой. Мэтт выглядел так, словно состарился на двадцать лет. Неудивительно, что Клер тревожится.

— Здравствуйте, Дэнни.

Они пожали друг другу руки. Несмотря на истощение и бледность, Мэтт, очевидно, был рад его видеть.

— Привет, Мэтт.

В комнату вбежали двое детей Клер и стали дергать дядю, пытаясь привлечь его внимание.

Мэтт повернулся к Дэнни:

— Посидим в беседке. Там большинство моих файлов, да и спокойнее нам будет. Никто не помешает…

Они встретились два месяца назад на благотворительном балу, одном из ужасающе скучных официальных мероприятий в отеле «Оберой», где представители хедж-фонда и частные акционеры устроили аукцион всякой дряни. Ставки достигали сотен тысяч долларов. Аукцион вроде бы имел целью «собрать деньги для бездомных детей», но на деле превратился в вульгарное шоу, где богачи стремились перещеголять друг друга в присутствии любовниц. Обычно Дэвид избегал подобных мероприятий, как чумы, жертвуя деньги анонимно, банковским переводом, как всякий нормальный порядочный человек, которого совершенно не интересуют балы, на которых его открыто преследовали толпы обезумевших охотниц за деньгами. Женщины на подобных мероприятиях были хуже мужчин. Бесстыдные золотоискательницы с лицами, нашпигованными ботоксом, и полным отсутствием мозгов. Правда, они могли с другого конца комнаты унюхать, сколько у мужчины денег, как тренированные полицейские собаки мгновенно чуют спрятанные наркотики. Эти особы его откровенно пугали.

К несчастью, быть одним из самых заметных членов деловой общины Мумбаи означало, что время от времени он должен был появляться на подобных благотворительных мероприятиях. Но на этот раз Дэвид впервые был рад, что приехал.

Она сидела за угловым столиком и казалась такой же скучающей, как он сам. Это была не надменная аффектированная скука моделей, которые не отрывали глаз от Дэвида, опьяненные собственной красотой настолько, что считали всех остальных ниже себя, но искренняя, смертельная скука умного человека, вынужденного вести беседу с компанией ревущих ослов.

Одета она была просто, в прямое черное платье, явно не от модного дизайнера, но ее красота не нуждалась в украшениях. С высокими скулами, бледной кожей, умными темно-карими глазами и лицом, обрамленным черными волосами, подстриженными в стиле Клеопатры, она обладала некой духовной силой, аурой, которая притягивала Дэвида. Почувствовав его взгляд, она подняла глаза и улыбнулась.

Ее звали Сара Джейн Хьюз. Она была школьной учительницей, но работала на благотворительную организацию, помогавшую обучать детей из трущоб. Сара была ирландкой, всего на несколько лет младше Дэвида, и оказалась уморительно забавной. Пародии на инвестиционных банковских зануд за ее столиком заставляли Дэвида умирать со смеху и через несколько дней после бала, а лицо, которое невозможно было забыть, преследовало его: недаром он то и дело удирал с важных совещаний, чтобы проверить, перезвонила ли она и согласилась ли на свидание.

Она не перезвонила.

Дэвид, бывало, встречался с недотрогами, разыгрывавшими недоступность. Те, кто поумнее, понимали, что самый завидный жених в Мумбаи был также и закоренелым холостяком и терпеть не мог навязчивости. Но Сара Джейн ничего не разыгрывала. Она действительно была занята уроками, детьми, делами. И при их первой встрече понятия не имела, кто такой Дэвид, а когда узнала, не придала этому значения.

Дэвид уже понял, что влюбился. И это произошло мгновенно. Но как только Сара Джейн согласилась на свидание с ним, потребовался месяц, чтобы убедить ее, что она испытывает то же самое. Как раз когда он уже поверил, что такого с ним никогда не случится, что таблоиды правы, утверждая, что он просто не из тех, кто женится, Дэвид нашел женщину своей мечты. И был невероятно, ослепительно счастлив.

Зажужжало переговорное устройство.

— К вам посетитель, мистер Айшег. Молодая дама.

Дэвид был вне себя от радости. Сара Джейн! Они должны были увидеться только вечером! После того как она на прошлой неделе согласилась стать его женой — Дэвид хотел вместе с ней улететь в какое-то романтическое место, на остров Святого Маврикия или по крайней мере на Гоа, чтобы сделать предложение, но Сара Джейн решительно отказалась брать отпуск, так что пришлось протянуть кольцо за ужином в ресторане, — им многое нужно было обсудить. Но Дэвид сознавал, что, если свидания придется ждать еще шесть часов, он попросту не сможет работать. Как приятно, что она приехала сюда, оставив своих любимых учеников!

Но когда дверь открылась, сердце Дэвида упало. Это не Сара Джейн. Это Элизабет Камерон. Мой адвокат. Он совершенно забыл о встрече!

— Спасибо, что согласились принять меня, хотя я предупредила только сегодня утром, — улыбнулась она.

Дэвид пытался сохранять деловой вид, но на лице его было написано разочарование.

— Все в порядке, Элизабет. Чем могу быть полезен?

Элизабет была привлекательной амбициозной блондинкой. Многообещающий молодой адвокат, она знала, как важны для ее фирмы, не говоря уже о ее собственной карьере, клиенты вроде Дэвида Айшега.

Пожалуйста, Господи, не позволь ему пристрелить гонца!

— Боюсь, у меня дурные новости. Мисс Хьюз вернула документы. Без подписи.

— Вот как? — удивился Дэвид. Бумаги, о которых шла речь, были стандартным брачным контрактом. Сара Джейн хотела сочетаться браком быстро, без шума и долгих сложных приготовлений.

«Как только ты уладишь все формальности, устроим свадьбу». Это были ее доподлинные слова.

— Уверены, что она поняла содержание документов?

Элизабет неловко заерзала на стуле.

— Совершенно уверена. Она внимательно прочитала каждый. Я сама ей их вручила. Она ответила… эээ… ответила… — Она порылась в памяти в поисках подходящего слова.

Прямо… откровенно…

— Выкладывайте, девушка, — бросил Дэвид с непривычным гневом. — Что она сказала? Дословно!

Адвокат поежилась.

— Ну, если дословно… она сказала, что не выйдет за вас, будь даже вы единственным мужчиной на земле. И добавила, что я могу отдать вам обратно этот злосчастный контракт вместе вот с этим. — Протянув руку, она сунула в ладонь Дэвида изящное обручальное кольцо с безупречным бомбейским сапфиром и бриллиантами. — Если уж быть до конца честной, она предложила, чтобы вы, цитирую, «засунули кольцо и документы себе…».

— Да-да, картина ясна. — Дэвид вскочил. — Где вы в последний раз ее видели? В школе?

Элизабет мрачно кивнула.

— На вашем месте я бы туда не спешила. Она очень, оченьрассержена. Говорю это не как ваш адвокат, а как женщина. Дайте ей время остыть.

— Прекрасный совет, — кивнул Дэвид, натягивая пальто. — К сожалению, я совершенно не способен им воспользоваться. Видите ли, мисс Камерон, беда в том, что я люблю эту женщину. И если она не выйдет за меня, я выпрыгну из окна. Простите, не могу проводить вас.

Коллеги Сары Джейн впервые видели ее в таком гневе. Собственно говоря, они вообще никогда не видели ее в гневе.

Синеад, ее помощница, сказала:

— Это скорее всего недоразумение.

Рейчел, директор школы, предложила:

— Возьмите выходной, если нужно, Сара. Поезжайте и все выясните.

Но Сара не желала «брать выходной». Ей хотелось расколоть череп Дэвида ледорубом. Да, их роман был ураганным. И да, им еще многое предстоит друг о друге узнать. Но если Дэвид вообразил, что она начнет их семейную жизнь с подписания ужасной формальной бумаги, страхующей его от ее посягательств на деньги, значит, совершенно ее не знал.

Школа, где преподавала Сара Джейн, состояла из единственной комнаты и представляла собой скорее длинный сарай, стоявший в сердце трущоб Дхарави. Свыше миллиона людей жили в этой смрадной паутине переулков и убогих домишек, теснившихся на площади чуть более половины квадратной мили между Махимой на востоке Мумбаи и Сайоном на западе. Две трети населения были детьми, менее пяти процентов которых вообще не получали образования. Две сотни детей, втиснутых в школьное здание, были выбраны из тысяч. Счастливые, что оказались здесь, они старались учиться и действительно были удивительно умными и способными. Несмотря на полное отсутствие удобств и невыносимую жару, Сара Джейн и ее коллеги считали, что о такой работе можно только мечтать.

Встреча с Дэвидом ничего не изменила. Его повседневная жизнь была так же далека от ее собственной, как Северный полюс. Но именно это и любила Сара в Индии. Место крайностей, место, где их роман, возможно, мог иметь продолжение. Конечно, ей скорее всего было легче смотреть на вещи снизу вверх, чем Дэвиду, у ног которого был весь мир. Пусть он и темнокожий и одним из его имен было Радж, но, когда речь заходила о жизни и работе среди бедных и обездоленных, Сара Джейн была куда более настоящей индианкой, чем он. Дэвид всего один раз приехал в школу, и страх на его лице, пока они шли через Дхарави, немало забавлял Сару Джейн.

Это был его второй визит. Входя в битком набитый класс, он казался еще больше напуганным, чем в первый раз, хотя по совершенно другой причине.

— Мы можем поговорить?

Двести без умолку болтавших детишек мгновенно примолкли. Ухажер мисс Хьюз явился как с другой планеты: богатый, красивый, в костюме, какого их отцы не смогли бы купить за целую жизнь.

— Нет.

— Пожалуйста, Сара. Это важно. Не знаю, что сказала тебе Элизабет, но…

— Не вините своего адвоката, — отпарировала Сара Джейн. — Это вы его прислали.

— Верно. Но позволь мне объяснить.

— У меня урок.

— Прекрасно.

Боясь потерять ее, Дэвид не стал настаивать. Выдвинув деревянный стул из-за письменного стола, он снял пиджак, галстук и наконец туфли. Очень хотелось содрать и пропитанную потом рубашку, но он понимал, что импровизированный стриптиз не поможет улучшить отношения с Сарой. Она и без того с трудом удерживала внимание класса. Все индийцы, что из трущоб, что из дворцов, обожали хорошую мыльную оперу. Сегодня глава «Айшег электроникс» заменил им любимые фильмы, особенно когда трясся перед их учительницей, как нашкодивший мальчишка.

Наконец учеников отпустили. Синеад и Рейчел постарались исчезнуть. Влюбленные остались наедине.

— Зачем вы приехали, Дэвид? Чего хотите? — Ее глаза по-прежнему гневно сверкали.

— Тебя. Я хочу тебя. — Дэвид подбирал слова очень осторожно.

— На своих условиях? — Сара Джейн собрала книги и принялась яростно запихивать их в портфель.

Дэвид положил ладонь ей на руку.

— Я не собираюсь расставаться с тобой из-за идиотского недоразумения. Я хочу тебя, Сара. На любых условиях.

На мгновение ее лицо стало грустным.

— Ты даже не знаешь меня.

Дэвид отшатнулся словно ужаленный.

— Как ты можешь говорить такое?

Потому что это правда. Потому что иногда я с трудом узнаю сама себя. Словно играю роль, ведущую роль в собственной жизни. Хотя получила лишь копию половины сценария.

— Если бы ты действительно знал меня, понял бы, что я плевать хотела на твои дурацкие деньги.

— Я это понимаю, — запротестовал Дэвид.

— В таком случае зачем контракт? Мог бы с таким же успехом написать: «Я тебе не доверяю».

Дэвид в смятении схватился за волосы.

— У меня почти миллиард долларов. Нравится тебе это или нет, такие деньги — это куча проблем. Акционеры, директора, налоги… я просто не могу бежать к алтарю, забыв о своих обязанностях.

— Так больше тебе не придется ни о чем беспокоиться. Не так ли? Потому что свадьбы не будет.

Со времен романа с подружкой по колледжу Анастасией Дэвиду не приходилось иметь дело с такой безрассудно упрямой женщиной. По иронии судьбы, Анастасия была единственной девушкой, кроме Сары Джейн, которую он любил. Но, забеременев, она отказалась не только выйти за него, но и вообще иметь с ним что-то общее, заявив, что он слишком «незрелый», чтобы стать отцом, и сбежала в Москву, к родителям, где родила девочку и разом обрубила все концы. К тому времени, когда Дэвид достаточно оправился от удара, чтобы полететь в Россию и потребовать встречи с Анастасией, она исчезла, не оставив ни письма, ни нового адреса.

Он не мог допустить, чтобы история повторилась.

— Ради всего святого, Сара Джейн! — Он притянул ее к себе, отказываясь разжать руки. — Я думал, ты именно это имела в виду, когда попросила меня уладить все формальности. Мне и в голову не приходило, что ты так расстроишься.

— Ты посчитал, что я имела в виду контракт?

— В документах, которые принесла Элизабет, не было ничего необычного, особенно для человека в моем положении. Но прости, если я сделал ошибку. Я полностью тебе доверяю. И я умоляю тебя стать моей женой.

Он поцеловал ее, и Сара Джейн растаяла. Он такой хороший человек. Такой порядочный. Такой привлекательный. Такой сильный. Он напоминал ей кого-то — того, которого нужно забыть. Все так смешалось. Так сложно отличить добро от зла…

— Пожалуйста, скажи, что ты выйдешь за меня, — прошептал Дэвид.

— И никаких контрактов?

— Никаких контрактов.

Прежде чем позвонить, Клер Майклз дважды подумала. Она чувствовала себя виноватой, но нужно же что-то делать! Она отчаянно волновалась за брата и понятия не имела, к кому еще обратиться. Поэтому набрала номер.

— Алло?

Голос Дэнни Магуайра казался бесконечно усталым, и по какой-то причине это сбило настрой Клер.

— П-привет, — пробормотала она. — Я Клер Майклз, сестра Мэтта Дейли… ну, вы знаете. Мы встречались.

— Да, разумеется, в Лос-Анджелесе, — любезно ответил Дэнни.

— Верно. Он вам звонил?

Дэнни насторожился. Почему Клер задает подобные вопросы? Разве Мэтт живет не у нее в доме?

По правде говоря, меньше всего Дэнни в эту минуту хотел думать о Мэтте Дейли. Наткнувшись на фото Лайла Реналто — Фрэнки Манчини, он в безумном волнении бросился искать Кэрол Бингем. Директор познакомила его с Мэриан Уайтс, одной из служащих дома, единственной, работавшей здесь в то время.

Дэнни не ожидал от миссис Уайтс многого, но оказалось, что у пожилой леди воистину энциклопедическая память, и она смогла показать еще одно лицо, принадлежавшее человеку, прекрасно знавшему Манчини.

— Эти двое были неразлучны.

Второго звали Виктор Дубленко. После звонка в Полицейское управление Нью-Йорка выяснилось, что он хорошо там известен как сутенер, а иногда и наркодилер, все еще жив и сейчас; выйдя из тюрьмы, живет в Куинсе, кварталах в шести от «Бичес», где сейчас находился Дэнни. Он уже собрался отправиться на квартиру Дубленко, но тут позвонила Клер. Пришлось с крайней неохотой вернуться к Мэтту Дейли.

— Нет, с тех пор он не звонил. Разве он не у вас?

— Будь он у меня, я не звонила бы, верно? — отрезала Клер. — Простите, не хотела срывать на вас зло. Но я тревожусь. Прошлой ночью он оставил на голосовой почте бессмысленное, на мой взгляд, сообщение.

— Он сказал, где находится?

— Да. В Италии.

— Италии?!

— Угу. Побережье Амальфи. Он сказал, что может отыскать там сведения о человеке, похитившем Лайзу. Откровенно говоря, я удивлена, что у него хватило денег на билет. Одному Богу известно, на что он там живет.

Сердце Дэнни упало. Мэтт клялся ему, что не станет заниматься делом и не помчится преследовать кровожадного маньяка в одиночку. Теперь, когда начальство Интерпола официально санкционировало проведение операции «Азраил», Дэнни не хватало только психологически нестабильного Мэтта Дейли, который ворвется в дело, как слон в посудную лавку, и начнет крушить все, вмешиваться в поиски потенциальных свидетелей и, насколько он понял, утаивать важные улики. При встрече Мэтт ни слова не сказал про «итальянский след».

— Он говорил что-то еще?

— Он много чего наговорил, но, как я сказала, просто бредил. Заявил, что любовник Лайзы вовсе не любовник. Что он гей. Что она знала его еще до знакомства с Майлзом, что по какой-то причине он считает это важным. Но что он не может быть Азраилом. И что вы и другие офицеры на неверном пути. Кто, черт возьми, этот Азраил?

— Никто. Кодовое название. Пусть это вас не волнует. — Он тоже беспокоился за Мэтта, как по-человечески, так и с профессиональной точки зрения. — Спасибо, что позвонили. Сейчас у меня важная встреча, но потом попробую связаться с вашим братом. Если услышите что-то, все, что угодно…

— Я дам вам знать. Он… ему не грозит опасность? — В ее голосе звучала явная тревога.

— Нет, — солгал он. — Не думаю. Я немедленно позвоню в полицию Амальфи. На всякий случай. Попрошу присмотреть за ним.

Разговор с Клер беспокоил его. Неужели Мэтту удалось найти следы любовника Лайзы? Но пока Дэнни не поговорил с ним, трудно судить, что из сказанного сестре было правдой, а что — плодом возбужденного, подстегнутого страхом за Лайзу воображения.

К тому времени как Дэнни добрался до дома Дубленко, мысли его безнадежно путались. — Лайл Реналто. Фрэнки Манчини. Каким образом мальчик на фото в ежегоднике связан с Италией и Лайзой Баринг? И почему Дэнни вообще здесь оказался? Минут через пять, похоже, тот же вопрос задал себе Виктор, не потрудившись даже подняться с засаленного винилового шезлонга.

— Мне нечего сказать.

Гостиная Дубленко была омерзительной, вонючей помойкой, усеянной подушками в грязных наволочках, иголками от шприцев, засохшими листьями конопли и объедками. Две спальни были немного почище. Клиенты ожидали определенных гигиенических стандартов, и Виктор их обеспечивал. Спальни предназначались для бизнеса. Но сам Виктор вполне счастливо жил в дерьме.

— Не люблю копов.

Дэнни улыбнулся:

— А я не люблю сутенеров. Но, черт, что же теперь делать? Мы прирожденные враги.

Виктор рассмеялся, гортанный хрипловатый звук быстро превратился в надрывный кашель. Вытащив платок, он сплюнул в него что-то мерзкое и сунул в карман.

— Итак, мы не может терпеть друг друга. Но можем вести бизнес, верно? Вы платите — я говорю.

В этот момент в комнату, шатаясь, вошла тощая девушка в шортах и жилете. Вид у нее был совершенно одурманенный. Виктор зарычал на нее, и она вылетела из гостиной как испуганная муха.

«Бедный ребенок», — подумал Дэнни.

На вид ей было не более пятнадцати.

Его тошнило от швали вроде Дубленко. Но он напомнил себе, почему сидит здесь, сколько жизней зависят от информации, которую может сообщить этот тип, и прикусил язык. Вынув пачку пятидесятидолларовых банкнот, он лизнул пальцы и сделал вид, что считает, прежде чем положить их в карман.

— Предпочитаю «вы говорите — я плачу», мистер Дубленко, если это для вас одно и то же.

Не отрывая глаз от его кармана, сутенер спокойно спросил:

— Так что вы хотите узнать?

Дэнни отдал ему снимок из ежегодника.

— Помните этого парня?

— Иисусе! — завопил Дубленко и улыбнулся, обнажив кривые пожелтевшие зубы. — Фрэнки Манчини! Где, мать вашу, вы это нарыли? — Его снова скрутил приступ кашля.

Дэнни подождал, пока Виктор очистит разрушенные табаком легкие, задыхаясь, как рыба на песке.

— В «Бичес». Я уже побывал там. Миссис Уайтс упоминала, что вы и Фрэнки жили в доме в период с тысяча девятьсот восемьдесят шестого по тысяча девятьсот восемьдесят восьмой и что вы были близки. Это так?

Зеленые глаза Виктора превратились в щелки.

— Миссис Уайтс. Старая сука еще жива?

— Это так, мистер Дубленко?

Виктор кивнул.

— Вы много знаете о моем прошлом, детектив. Польщен.

Дэнни не потрудился скрыть презрение.

— Честно говоря, ваше прошлое меня не интересует. А интересует меня Фрэнки Манчини. Когда вы видели его в последний раз?

Дубленко покачал головой.

— Очень давно. Годы прошли. Много лет… Может, двадцать.

— Где?

— Здесь, в Нью-Йорке. Его перевели в другой дом через год после того, как был сделан этот снимок, но мы некоторое время общались. Потом он получил работу на западе, и на этом все закончилось.

На западе. В Лос-Анджелесе. Где он стал Лайлом Реналто и встретил Анджелу Джейкс. Где все и началось.

— Больше вы о нем не слышали?

— Мы не из тех, кто любит писать письма, — ухмыльнулся Дубленко. — Так что он сделал? Почему вы за ним охотитесь? Банк ограбил?

— А вас бы это удивило?

Дубленко немного подумал.

— Собственно говоря, да. Мне всегда казалось, что он преуспеет в жизни.

— Почему вам так казалось?

— Прежде всего он был умен. Иностранные языки, математика, этот парень умел все на свете. И во-вторых, взгляните на него. С таким лицом у любого будет легкая жизнь.

Это высказывание можно было посчитать завистливым, но в голосе Дубленко не было неприязни. Наоборот, скорее восхищение. Ностальгические нотки. Даже симпатия.

— Легкой? Каким образом? Хотите сказать, он имел успех у девушек?

— Фрэнки девушки не интересовали, детектив, — снова ухмыльнулся Дубленко. — Он играет за другую команду, если понимаете, о чем я.

Озноб пробежал по спине Дэнни. Что там сказала Клер о звонке Мэтта Дейли? «Любовник Лайзы не был ее любовником. Он гей. Он не может быть Азраилом. Вы на неверном пути».

— Нет, не могу сказать, что женщины им не интересовались. Суки вились вокруг него, как мухи вокруг меда. И, как я сказал, Фрэнки был умен. Он использовал это в своих интересах.

Дэнни подумал о том, как Реналто втерся в доверие Анджелы, а может, и заманил ее в смертельную ловушку.

— Использовал? Каким образом?

— О, вы понимаете, заставлял девушек все для него делать: дарить подарки, прикрывать, когда уходил в самоволку. Все в этом роде. Но он никогда не увлекался женщинами, если знаете, о чем я.

Дэнни стал уставать от прозрачных намеков.

— Ясно. Он был голубым.

— Да, но это еще не все. У меня возникло чувство, что от женщин его тошнило. Не просто в сексуальном смысле, а как от людей тоже. Если не считать принцессы, конечно.

— Принцессы?

Выражение лица Дубленко стало кислым.

— Принцессы Софии. Это он так ее называл. Хрен знает, как ее звали по-настоящему. Фрэнки был просто одержим ею.

— А вам их дружба не нравилась?

— Какая разница, — небрежно отмахнулся Виктор. — Все это была чушь собачья. Помню, как Фрэнки рассказывал, что она будто бы происходит из марокканской королевской семьи. Ага, как же! Именно поэтому ее выбросили на улицы Бруклина!

Дэнни задумался. Рассказ Виктора что-то напомнил ему, но что именно?!

— Я ушел из «Бичес» до того, как там появилась София, но однажды видел ее, перед тем как Фрэнки уехал из города. До чего же классная сучонка! Я слышал, что до того как она встретила Фрэнки, мужчины-воспитатели передавали ее друг другу, как надувную куклу. Трахали ее прямо в королевский зад. — Виктор похотливо рассмеялся. — Обыкновенная шлюха, использованный товар, чужие объедки, но Фрэнки не желал ничего слушать. Называл ее своей принцессой. Она вроде как околдовала его.

Убедившись, что Дубленко рассказал все, что знал, Дэнни заплатил ему и взял такси до отеля. На улице было темно и ужасно холодно. Вернувшись в теплый кокон своего номера, он закрыл дверь, бросил заметки, диктофон и портфель на кровать и проверил голосовую почту. Ничего интересного. После короткого звонка Селин — Дэнни третью ночь подряд натыкался на голосовую почту, хоть и объяснял, как любит ее и тоскует по ней, — и очередной неудачной попытки связаться с Мэттом Дэнни набрал номер Клер Майклз.

— Этот любовник-гей, о котором упомянул Мэтт. Он назвал вам его имя?

— По-моему, нет. О, погодите, кажется, да. Франко? Франческо… это возможно?

Поговорив с Клер, Дэнни разделся и залез под душ. Под упругими струями воды так хорошо думалось! Он чувствовал себя так, словно ему вручили кучу разрозненных кусочков пазла. И только сложив картину, он сможет разгадать загадку. Проблема была в том, что это были не те кусочки, которые он искал.

Он приехал в Нью-Йорк в поисках информации о прошлом Лайзы Баринг, а вместо этого многое узнал о Лайле Реналто. Только никакого Реналто не было. Был Фрэнки Манчини… Фрэнки Манчини… голубой, так что он не мог быть Азраилом, убийцей-насильником, верно, но каким-то образом был связан с Лайзой. Пусть он не ее любовник, как Фрэнки не был любовником «принцессы Софии», кем бы она ни была. Как Лайл Реналто не был любовником Анджелы Джейкс. Все было связано, но каждое звено замыкалось на себе и не соединялось с другими.

Лайза… Лайл… Фрэнки…

Лайза… Анджела… София…

Чего я не смог увидеть?

В круги были замкнуты не только люди, но и места. Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Гонконг, Италия, Нью-Йорк. И Марокко. Вот оно. Дубленко сказал, что принцесса София вроде бы родом из Марокко. Именно туда собирались бежать Мэтт и Лайза до ее исчезновения.

Так ли важно Марокко в общем раскладе, или это всего лишь совпадение?

Дэнни вытерся, сел на кровать и снова взглянул на фотографию Фрэнки Манчини. Лайл Реналто издевательски улыбался ему. Фрэнки был моложе Лайла, лицо более пухлое и округлое, и все же, несмотря на различия, это был один и тот же человек.

Подчиняясь интуиции, сам не зная почему, Дэнни включил компьютер и вывел на экран снимок Лайзы Баринг, присланный инспектором Лю, — тот, который он безуспешно рассылал в различные полицейские участки и организации. Он долго смотрел на лицо Лайзы, словно ожидая, что она заговорит, откроет тайны. Наконец он навел мышку на ее глаза — глаза, очаровавшие Мэтта Дейли, а возможно, и Майлза Баринга до него, превратив первого в тень того человека, которым он был. Они напомнили Дэнни другие глаза, которые он уже где-то видел. Видел давно.

Вот она, правда. Буквально смотрит ему в лицо.

Дэнни с заколотившимся сердцем схватился за телефон.

Как я мог быть так слеп?

У Клода Демартена выдался необычайно удачный рабочий день. Офис команды «Азраила» находился глубоко в чреве штаб-квартиры Интерпола и начинал свое существование в качестве клетушки без окон, но благодаря Дэнни Магуайру превратился в чудесную холостяцкую берлогу с мягкими диванами, черной доской и мини-холодильником, набитым дешевой высококалорийной американской едой, которую Клоду никогда не разрешали есть дома.

А что еще лучше, сегодня Клод в одиночку держал оборону. Ричард Стури занимался где-то своими статистическими кривыми, босс по-прежнему торчал в Штатах, а трое младших детективов находились в Лондоне, пытаясь, как с надеждой заявил Дэнни Магуайр, «обаять и взять приступом» Скотленд-Ярд, с целью заполучить файлы с информацией о деле Хенли.

Так что, обновив базу данных и позвонив в парижский банк Дидье Анжу с намерением кое-что прояснить, Клод трижды побил себя в игре дартс, насладился очередной партией «Уорлд оф Уоркраф» и съел два громадных пакета «Читос», что в некоторых районах Франции официально считалось преступлением. Так что, когда зазвонил телефон, он пребывал в прекрасном настроении.

— Интерпол. Команда «Азраил». Чем могу помочь?

— Соедините меня с Магуайром.

Клод узнал голос инспектора Лю. Обычно он казался бесстрастным, но сегодня в нем прорывались нетерпеливые нотки: то ли волнение, то ли гнев, чего раньше Клод никогда не слышал.

— Это срочно.

— Видите ли, помощника директора Магуайра всю неделю не будет в офисе. Он в командировке. Может, я сумею помочь? Я офицер Клод Демартен.

— Нет.

— Ну хотя бы передать что-то? Это инспектор Лю из Гонконга?

Лю молчал. Ему не хотелось обмениваться любезностями с этой французской обезьяной. Он хотел поговорить с главным. С другой стороны, он обладал жизненно важной информацией.

— Вы что-то узнали в Австралии? — не отступал Демартен. — Уверяю, что как только мистер Магуайр позвонит, я попрошу его связаться с вами. Но есть ли что-то важное для нас? Тогда мы быстрее сможем вам помочь.

— Передайте Магуайру, что они в Индии, — сухо обронил Лю. — Если захочет узнать больше, пусть поднимет чертову трубку. — Телефон замолчал.

Индия. Демартен сейчас мог думать только о том, как прекрасно вписываются новости в теорию Стури о том, где Азраил нанесет следующий удар. Немец и без того задирает нос. Теперь же он станет совсем невыносимым.

Не успел он взять телефон, как раздался новый звонок.

— Привет, Клод. Это я.

— Босс! Как раз вовремя! Слушайте, только что звонил Лю.

— Не важно, — оборвал Дэнни. — Немедленно перешли мне лучшие фото всех вдов. Только лица.

— Сейчас сделаю. Но я насчет Лю. Он требует, чтобы вы немедленно перезвонили. Он…

— Немедленно, Клод. Я жду у ноутбука. — Магуайр отключился.

Что это творится с великими детективами? Почему они теперь не дают времени даже закончить фразу?

Сидя на постели в номере отеля, Дэнни смотрел на страницу электронной почты.

Одна минута. Пять минут. Десять. Какого дьявола?! Сколько времени нужно, чтобы загрузить и послать несколько вшивых фоток?

Услышав наконец короткое «дзинь», возвещающее о новом сообщении в запароленной папке «Азраил», Дэнни облегченно вздохнул, но тут же насторожился, увидев отсутствие прикрепленных файлов.

«Снимки сейчас будут, — писал Клод Демартен. — И кстати, инспектор Лю сказал, что они в Индии и вы должны немедленно ему позвонить».

В Индии?! Прекрасные новости! Как и слово «они». Это означало, что Лайза Баринг жива и все еще с… кем? Фрэнки Манчини? Через минуту Дэнни позвонит Лю и узнает всю историю. Как только Клод пришлет чертовы снимки.

Наконец, после того как прошло целое тысячелетие, а на самом деле полторы минуты, в папку упал большой файл, озаглавленный «Вдовы». Дэнни открыл его дрожащей рукой.

Вот они, улыбаются ему через годы, их лица плывут на экране слева направо в хронологическом порядке.

«Анджела Джейкс… леди Трейси Хенли… Ирина Анжу… Лайза Баринг».

Сначала все было не так очевидно. Чисто поверхностные различия: цвет и длина волос, легкие изменения в макияже, а некоторые снимки, как, например, Ирины, были расплывчаты и немного искажены. Возраст творил обычную черную магию, вытравливая паутину тонких морщинок на когда-то гладкой коже. Вес то прибывал, то убавлялся, из-за чего некоторые лица выглядели осунувшимися, в то время как другие — цветущими и даже с хомячьими щечками. Были и другие значительные изменения. Лицо Анджелы Джейкс было самым прелестным, молодым и невинным, не тронутым временем. Рыженькая Трейси Хенли, с другой стороны, казалась жестче и выглядела более искусственно. Хотя Трейси, несомненно, была красива, Дэнни теперь видел, что кончик носа ее был необычно узок, словно она перенесла пластическую операцию. У Лайзы Баринг был такой же маленькой нос, но казавшийся более естественным. Однако лоб более высокий и более гладкий.

С экрана на него смотрели их глаза. Морщинки и гусиные лапки могли появляться и исчезать, скулы, губы и носы могли переделать хирурги, но глаза не изменишь. Темно-карие, как расплавленный шоколад. Грустные. Чувственные. Завораживающие.

Впервые Дэнни посмотрел в них, когда отвязывал Анджелу Джейкс от трупа мужа. То и дело теряя сознание и снова приходя в себя, Анджела открыла глаза и взглянула на него. И жизнь Дэнни навсегда изменилась.

Годы спустя те же глаза заманили в объятия смерти Пирса Хенли. Загипнотизировали Дидье Анжу. Заколдовали Майлза Баринга. Превратили Мэтта Дейли во влюбленного глупца. Издевались над инспектором Лю.

Все лица были разными. Но глаза их выдавали.

«Азраил не «он». «Она». Это одна и та же женщина».

Этот человек бывал в барах самых дорогих в мире отелей. «Шато-Мармонт» в Лос-Анджелесе, «Сан-Пьетро» в Позитано, «Пининсула» в Гонконге. Но ничто не могло сравниться по богатству и роскоши с «Тадж-Махал-Пэлис» в Мумбаи. Великолепному смешению мавританского, восточного и флорентийского стилей мог позавидовать любой махараджа. Главный бар выходил в вестибюль — огромное пространство с мраморными полами и сводчатыми алебастровыми потолками. Арку, покрытую изысканной резьбой, поддерживали две колонны из оникса. За аркой начинался бар, погруженный в полумрак и освещенный одними свечами. Обстановка здесь была более интимной, но такой же роскошной: диваны, обитые винно-красным бархатом, такие мягкие, что посетители словно сидели на облаках, и антикварные персидские ковры самых невероятных расцветок. Богато одетые пары смеялись и болтали, их хрустальные бокалы, в которых плескалось вино или лонг-айлендский чай со льдом, сверкали, как бриллианты. Короли на день…

Он уселся на свое обычное место, в самой дальней уединенной нише, и заказал диетическую колу и цыпленка с кумином на гриле, которого подавали в закусочной бара. Он не был голоден, но придется поесть. Ждать и наблюдать придется всю ночь.

В другом доме, менее чем в пяти милях от здания, где встречались детективы, перед зеркалом стояла обнаженная женщина. Она провела длинными пальцами по рукам, погладив шрамы и синяки. Руки были единственными частями тела, которые были ей знакомы. Реальны. Она различала на лице первые признаки возраста, начавшие преследовать ее в последние месяцы: веер морщинок вокруг глаз и губ, отчетливые фиолетовые тени под глазами, более глубокие канавки, идущие вниз от носа.

Ей хотелось плакать. Не потому, что она стареет. А потому, что ее лицо стало лицом незнакомки.

Ей хотелось плакать. Но нельзя. Она не должна. Нужно оставаться сильной. Ради сестры. Сестра в ней нуждается.

Женщина отчаянно цеплялась за эти мысли, как новорожденная обезьянка цепляется за мать. Ради этого она живет.

— Почему такая грусть? — Мужчина подошел сзади и стал целовать ее шею и плечи. По-видимому, это должно было выразить нежность, но она чувствовала только его власть над собой. И ледяной холод.

Женщина вздрогнула.

— Все в порядке. Я просто устала.

— Попытайся заснуть, мой ангел.

Она так изменилась с их первой встречи. В отличие от него. Он оставался прежним внешне и внутренне. Все еще ослеплял. Его красота была постоянной, как солнце, и неизбежной, как смерть. Несколько месяцев назад она мечтала о побеге. Теперь же знала, какой глупой была. И надеялась только на сестру.

Он обещал, что скоро ее сестра будет свободна.

Выйдя на нестерпимую жару, Дэнни вытащил смартфон и послал кодированный е-мейл, адресованный Раджиту Капири и всем шестерым членам команды «Азраил», а также Анри Фремо. Сообщение состояло всего из нескольких слов: «Айшег в деле. Операция «Азраил» начинается».

Минут через десять, сидя за рулем «рейндж-ровера», Дэвид включил МР3-плеер и снова прослушал запись, переданную вчера Дэнни Магуайром.

Голос Сары Джейн: «Мы пока не можем. Не сейчас. Я не готова».

Мужской, искаженный электроникой голос: «Брось, ангел, мы уже это проходили. И проходим каждый раз. Боги потребовали жертву. Пора».

Снова Сара Джейн, на этот раз явно обозленная: «Легко тебе говорить, но ведь не богам придется это сделать, верно? А мне. Это мне приходится страдать. Я та, которой всегда приходится страдать». — «На этот раз я буду помягче».

Сдавленный звук, словно ей заткнули рот. Смех?

Опять голос Сары: «Он не такой, как другие. Не знаю, смогу ли я».

«Не такой? И чем же»?

«Он моложе».

На этот раз в ее голосе звучали нотки отчаяния, даже жалости. И у Дэвида сжалось сердце.

«Ему есть ради чего жить».

Искаженный голос стал жестче: «У твоей сестры тоже есть ради чего жить, не так ли»?

Послышался треск, и голоса смолкли. Дэвид прослушал запись пятьдесят, тысячу раз, пытаясь найти любое другое значение, кроме очевидного: что жена и ее неизвестный любовник задумали его убить. Каждый раз, доходя до этого места, он мысленно умолял Бога, чтобы следующая фраза была другой. Чтобы он услышал, как Сара Джейн говорит: «Нет, я не могу. И не буду. Дэвид мой муж, и я его люблю. Оставь его в покое!»

Но каждый раз кошмар повторялся с той же точностью, как и раньше: «Да-да, ночь пятницы». — «Я люблю тебя, ангел». — «Я тоже тебя люблю».

Дэнни и его команда с помощью Дэвида сумели поставить прослушку на мобильник Сары Джейн, как и на два телефона-автомата в Дхарави, которыми, по словам его людей, она пользовалась. Они так и не узнали, кто ее собеседник. Очевидно, профессионал, если умело исказил голос и использует сложную блокирующую программу, не позволяющую установить номер его телефона. Но особняк Айшега был под круглосуточным наблюдением. Любого неопознанного мужчину, оказавшегося в пятистах футах от дома, фотографировали и при необходимости останавливали и обыскивали.

— Вы в полной безопасности, — уверял Магуайр Дэвида. — Если она что-то выкинет, мы окажемся рядом в ту же минуту.

Но Дэвид не чувствовал себя в безопасности. Не только потому, что минута — достаточно большой срок. Для того чтобы выстрелить ему в голову или проткнуть ножом аорту, достаточно и секунды. Но еще и потому, что случилось то, чего он боялся больше всего на свете. Он потерял Сару Джейн. Хуже того, ее никогда и не было. Сары Джейн, егоСары Джейн не существовало.

Сейчас, перед лицом ошеломляющего свидетельства ее вины, — даже если бы не было аудиозаписей, Дэвид видел снимки остальных вдов, присланные Магуайром, на которых сходство было слишком поразительным, чтобы от него отмахнуться, — он все еще никак не мог заставить себя до конца в нее поверить. Сегодня утром Сара Джейн выглядела так неотразимо сексуально в неглиже… И она так расстроилась, когда он не смог засмеяться над ее шутками, даже прямо взглянуть на нее, когда она говорила с ним. Ему все еще хотелось послать подальше Дэнни Магуайра вместе с Интерполом и всем остальным миром. Уложить Сару Джейн в постель, заняться с ней любовью, как раньше. А потом просто расспросить о неизвестном мужчине и паутине лжи, которую она сплела. Вызвать на объяснение. Пусть все расскажет откровенно.

А она расскажет. И извинится. И Дэвид простит ее и поймет, что гнусные убийства совершал кто-то другой, не Сара Джейн, и они будут жить в мире и любви, пока смерть их не разлучит.

Телефон в машине зазвонил, рассеяв его фантазии.

— Итак, в восемь часов вечера мы начинаем, — почти возбужденно объявил Дэнни Магуайр, словно они говорили о футбольном матче, а не о покушении на жизнь Дэвида. — Никаких изменений в последнюю минуту. Прекрасно.

— Вы все слышали? За завтраком.

— Ясно, как будто сам стоял рядом.

«По крайней мере «жучки» работают, как надо», — подумал Дэвид. Единственное, что пугало его больше того, что должно было произойти вечером, — это технические накладки.

— Попытайтесь расслабиться, — посоветовал Дэнни. — Знаю, вы так не считаете, но все это абсолютно безопасно. Мы у вас за спиной.

— Постараюсь не забыть об этом вечером, когда бойфренд моей жены начнет размахивать заточенным мачете у моего горла, — невесело рассмеялся Дэвид.

— Вы все делаете правильно. К завтрашнему утру все будет кончено.

Дэвид повесил трубку и с трудом сглотнул. Он знал, что, если позволит себе заплакать, слезы уже не остановишь.

Все будет кончено.

Не все…

Боль от предательства Сары Джейн никогда не утихнет. Без нее он будет все равно что мертв.

Мужчина, свернувшийся, подобно змее, в шкафу спальни, прижал дуло пистолета к щеке и закрыл глаза, словно обнимая любовницу. У его ног в полумраке поблескивало шестидюймовое лезвие охотничьего ножа.

Места было совсем мало, и у него затекли ноги, но тупая боль в бедрах была ничтожной ценой за месть. Всего через один короткий час все будет кончено.

Мэтт коснулся ее лица, нежно провел пальцем по каждой черте. Правая щека распухла, как перезрелая слива. Но этот ублюдок больше никогда не ударит ее!

Она хотела что-то сказать, но выстрел заглушил слова. Лицо Мэтта выразило не боль, а невероятное изумление. Но тут его мир померк.

— Как ты мог?

— Как я мог?!

Мужчина в черном схватился за рану на затылке. У него все еще кружилась голова, и было такое ощущение, словно он в любую минуту свалится без чувств.

— Он бросил меня, посчитав мертвым, София, если ты не заметила.

Глаза Софии Баста наполнились слезами.

— Он защищал меня! Господи, Фрэнки, ни к чему было его убивать!

Фрэнки нахмурился. Плохо, что пришлось пристрелить Дейли. Что ни говори, а он был сыном Эндрю Джейкса и, следовательно, одним из брошенных детей. Одной из жертв, мести за которых Манчини посвятил свою жизнь.

Еще большей неудачей был отказ глушителя. Теперь сюда в любой момент могут ворваться слуги. Да и полицию, должно быть, успели вызвать. Времени было совсем немного.

— Запри дверь! — приказал он.

Но София стояла неподвижно, глядя, как кровь Мэтта впитывается в ковер.

— Ради всего святого, София! Я пытался заставить его покинуть Мумбаи, — начал оправдываться Фрэнки. — Делал все возможное. Ему не следовало здесь появляться.

— Он пришел ради меня. Потому что любил, — всхлипнула София. — И я его любила!

— Любил тебя? — грубо захохотал Фрэнки. — Дорогая девочка, он даже не знал, кто ты! И любил Лайзу Баринг. А кто была ты? Ничтожество, персонаж, придуманный мной, плод моего воображения. Если Мэтт Дейли и любил кого-то, так это меня. Не тебя. Запри чертову дверь, тебе говорят!

София Баста сделала, как он велел. Потому что видела безумие, полыхавшее в глазах Фрэнки.

Бедный, бедный Мэтт. Почему он пришел за мной? Почему не бежал, не вырвался, пока еще была возможность?

— Он не заслуживал смерти, Фрэнки.

— Молчать! — взвизгнул тот, угрожающе размахивая пистолетом. — Это ярешаю, кому жить, а кому умереть! У менявласть! Ты моя жена! И будешь делать, что велено, или, клянусь жизнью, София, твоя сестра будет следующей. Понятно?!

София кивнула. Она поняла. Потому что понимала только, что такое страх и покорность. Это было все, что она знала в жизни. Несколько коротких блаженных месяцев на Бали с Мэттом Дейли ненадолго открыли ей другую жизнь… Другой мир. Но этому не суждено было случиться.

— Полиция! — Голос Магуайра прозвучал сиреной. За его спиной слышался топот.

Вот оно, спасение!

Глаза Манчини панически забегали.

— Сделай это, — приказал он, сунув Софии нож.

— Сделать? Что? О нет, Фрэнки. Нет! — Она проследила за направлением его взгляда.

Драма, разворачивавшаяся в спальне, заставила ее на время забыть о том, что в комнате был еще и Дэвид. Но теперь она увидела, что он пошевелился. Очевидно, действие наркотика ослабевало.

— Это конец, ангел. Наше последнее убийство. Жертва, которая сохранит жизнь твоей сестре.

— Полиция!

Крепкие кулаки грохотали в дверь.

— И убить должна ты. Это справедливо. Сделай это!

— Фрэнки, я не могу!

— Сделай это! — завопил Манчини, завывая, как бешеный пес. — Полосни ему по горлу! Иначе я застрелю вас обоих! СДЕЛАЙ ЭТО!

В мозгу Софии медленно проплывали картины… Вот они с Фрэнки читают в приюте «Книгу». Как он был красив тогда. Как нежен! «Ты принцесса, София. Остальные просто завидуют».

Эндрю Джейкс… их первая жертва… кровь густым красным фонтаном брызжет из перерезанного горла.

Пирс Хенли, всегда веселый, жизнерадостный Пирс, который сопротивлялся, пока они не выстрелили ему в голову, разбрызгав по стенам мозги, наделенные редкостным умом…

Дидье Анжу, моливший о пощаде, в то время как лезвие вонзалось в него снова, снова и снова.

Майлз Баринг, рухнувший сразу, как только нож вошел в его сердце.

Мэтт Дейли, единственная невинная жертва среди всех. Мэтт, который любил ее, дал ей надежду. Мэтт, лежавший холодным трупом у ее ног.

Она подумала о живых. Ее сестра, ее плоть и кровь, страдает где-то. Одурманенный Дэвид Айшег, медленно приходивший в себя, ворочаясь на постели.

— Перережь ему глотку! — Голос Фрэнки, истеричный, как всегда, возбужденный кровью, смертью и местью.

— Полиция!

На этот раз в дверь колотили кувалдами, и дерево начало поддаваться.

— Не могу, — спокойно ответила София, стараясь не слышать воплей и стука. Нож упал к ее ногам. — Стреляй, если хочешь. Но я не смогу это сделать. Больше не смогу.

Наконец дверь упала. Комната наполнилась вооруженными людьми.

— Полиция! Руки за голову!

Дэвид открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть пыхтевшего в дверном проеме Дэнни Магуайра.

— Что-то вы не слишком спешили, — слабо пробормотал он.

Потом кто-то выстрелил, и все кончилось.

Судья верховного суда округа Лос-Анджелес Федерико Муньес не был новичком в делах об убийствах, выплескивавшихся на первые полосы газет. Два года назад в этом же зале суда, в комнате 306 на третьем этаже здания суда на Беверли-Хиллз, присяжные посчитали одну из популярных и любимых многими кинозвезд виновной в убийстве своего распоясавшегося любовника, от которого бедняжка годами терпела побои. Судья Муньес послал актрису на смерть, к возмущению ее поклонников, родных и множества журналистов по всей стране. Вскоре после этого судья получил первое письмо с угрозой убийства, которые потом приходили до конца его жизни.

Он был в восторге. Именно эти письма позволили судье Федерико Муньесу потребовать постоянной охраны, провожавшей его на работу и с работы. Каждодневное прибытие во внушительное здание с белыми колоннами, расположенное по адресу Баттон-уэй, 9355, вызывало в судье ощущение своей невероятной значимости. Как, впрочем, и нарастающий интерес СМИ к его личной жизни. Конечно, на публике он осуждал этот интерес как корыстный и низкий и особенно яростно нападал на «Лос-Анджелес таймс», прозвавшую его Судья Ужас, но втайне наслаждался каждой строчкой. Судья Федерико Муньес уже приобрел известность в Лос-Анджелесе. Теперь же благодаря процессу над Азраилом он станет всемирно знаменитым.

Процесс шел уже две недели — столько времени ушло у прокурора на то, чтобы ввести публику и присяжных в суть дела, — и обещал быть самым сенсационным в истории страны. Четверо богатых мужчин по всему миру были зверски убиты при одинаковых, заранее спланированных обстоятельствах. Обвиняемые, супружеская пара лет сорока с небольшим, оба наделенные красотой кинозвезд, были захвачены во время покушения на убийство пятого. Все немолодые жертвы попадали под обаяние ответчицы, прозванной СМИ Ангелом Смерти. Но и эта женщина, в свою очередь, становилась жертвой насильственных, жестоких, садистских изнасилований во время каждого убийства, совершаемого ответчиком. Причем, если верить обвинению, отдавалась ему добровольно.

Оба ничего не отрицали, но каждый называл вдохновителем преступлений другого. Оказавшись в самом центре мыльной оперы по мотивам легенды о Робин Гуде — поскольку все деньги шли на детскую благотворительность, — таблоиды сходили с ума.

У них было кое-что еще: ответчица, которая успешно меняла имена и внешность каждый раз, когда заманивала в супружескую постель очередного беднягу, и, очевидно, за последние десять лет перенесла несколько пластических операций, чтобы каждый раз представать в ином образе, при этом оставаясь убийственно прекрасной.

Неподвижно сидя на скамье подсудимых, она лишь иногда плакала, когда присяжным показывали фотографии с изуродованными телами ее мужей. И при этом выглядела такой же чистой и незапятнанной, как новорожденный младенец, и такой же сияющей, как ангел. Именно она привлекала наибольшее внимание прессы.

На другом конце скамьи сидел ее соответчик Фрэнсис Манчини. Парочка, еще будучи подростками, встретилась в нью-йоркском приюте. В Манчини не было внутреннего сияния, которым отличалась его жена, не было ауры безмятежности и доброты, исходившей от нее подобно свету, несмотря на признания в жутких преступлениях. Тем не менее он был на редкость хорош собой: темные волосы, твердый подбородок, царственное, надменное лицо. Манчини был ранен в Индии при сопротивлении полиции и все еще с трудом вставал и садился, каждый раз морщась от боли. Но когда он сидел, его тонкие губы были постоянно растянуты в понимающей улыбке, словно он насмехался над спектаклем, поставленным системой американского правосудия исключительно для его развлечения.

Ни он, ни его жена не противились экстрадиции в Штаты, несмотря на тот факт, что в Англии или Франции, где их могли судить с таким же успехом, смертная казнь была отменена. Здесь же, в Калифорнии, на карте стояла их жизнь. Они предстали перед разъяренным жюри присяжных и самым суровым судьей верховного суда штата Калифорния. И все же Фрэнки Манчини, казалось, считал судебные заседания чем-то вроде мелодрамы, если не бульварного фарса, для просмотра которого судьба милостиво отвела ему место в первом ряду.

Конечно, такое поведение могло быть как-то связано с обвинителем Уильямом Бойсом. Высокий угловатый мужчина лет пятидесяти с коротко остриженными седыми волосами и пристрастием к дешевым костюмам цвета маренго, Бойс, известный своими спокойными, бесстрастными манерами, был полной противоположностью образу сурового защитника законности, которого, как казалось всем, должны были назначить на такое важное дело. Он был надежным профессионалом, но при этом таким заурядным и ничем не выдающимся внешне, что его главной отличительной чертой была полная неприметность. Почему штат назначил Бойса обвинителем в этом деле, которое было почти такой же загадкой, как сами убийства? Возможно, высшие силы решили, что перед лицом столь сокрушительных доказательств даже обезьяна сумеет добиться обвинительного приговора для убийц… А ближе всего к обезьяне в этом случае стоял именно Уильям Бойс.

Так или иначе наскучить присяжным представлением такого сенсационного дела было задачей весьма сложной, но Бойсу удалось сделать именно это. И немудрено: все факты излагались невыразительно и монотонно, без какой-либо эмоциональной окраски. Он потратил целый день на то, чтобы достичь сложнейшего международного соглашения, в котором британские, французские и гонконгские власти договорились заслушать показания свидетелей исключительно в Калифорнии. Его свидетели немного оживили картину. Испанка, экономка Эндрю Джейкса, картинно охала и всхлипывала во время непристойно подробных показаний, которые на следующее утро появились на первых страницах таблоидов. Но так или иначе судья Муньес видел, с каким презрением смотрит на обвинителя Фрэнки Манчини. Как и вся публика и люди по всему миру, он жаждал услышать речь защитника. И вот наконец этот день настал.

Из-за того, что ответчики валили вину друг на друга и каждый утверждал, что главарем был другой, им выделили двух защитников. Адвокат Фрэнки, Алвин Дюбре, толстый коротышка в вечно выбивающейся из-под ремня брюк рубашкой и с прической, как у чокнутого профессора, прибыл в комнату 306 с грудой бумаг под мышкой. Уронив их на стол, он оглянулся с видом спятившего старика, заблудившегося по пути в библиотеку. Муньес прекрасно знал, что ум Дюбре был также острым, а память такой прекрасной, что он не нуждался вообще ни в каких записях. Но роль одряхлевшего, рехнувшегося шута вот уже свыше двадцати лет неизменно вызывала симпатии присяжных, и он не собирался выходить из нее на этом процессе. С таким холодным и безразличным клиентом, как Фрэнки Манчини, Алвину позарез нужно было расположить к себе присяжных.

В этом смысле у адвоката Ангела Смерти работа была полегче. Эллен Уоттс была молода и относительно неопытна. Это был ее второй сложный процесс. Но она уже завоевала авторитет среди служащих верховного суда как проницательный и талантливый адвокат по уголовным делам, манипулирующий свидетелями с искусством и легкостью гончара, формующего глину на круге. Эллен, блондинка с короткой стрижкой и лицом эльфа, считалась красавицей, но рядом с клиенткой блекла, как вспышка камеры на ярком солнце.

— Встать! Суд идет!

Последние две недели судья Федерико Муньес не допускал папарацци в зал суда — не стоило, чтобы его заподозрили в тщеславии, а кроме того, Уильям Бойс был смертельно занудлив и совсем не смотрелся бы на страницах газет.

Однако сегодня он смягчился, позволив избранной группе журналистов занять места на галерее для публики. Их камеры, как и глаза всех присутствующих, метались между ответчиками и тремя мужчинами, сидевшими в переднем ряду. И уже ставшими своими людьми в каждом американском доме.

Это были Дэнни Магуайр, детектив Полицейского управления Лос-Анджелеса, новый герой Интерпола, потративший две трети своей карьеры на преследование убийц, которых судили в этом зале, и способствовавший осуществлению плана захвата преступников в Индии Дэвид Айшег, неотразимый индийский магнат, который должен был стать следующей жертвой и которого Магуайр и его люди выхватили из лап верной смерти. В конце ряда стояло инвалидное кресло, в котором сутулилась трагическая фигура Мэтта Дейли.

Дейли был писателем, сыном Эндрю Джейкса, первой жертвы Азраила, и одно время — информатором Интерпола. Он тоже присутствовал при аресте ответчиков и, к счастью, выжил после выстрела Манчини, хотя пуля застряла в основании позвоночника. Но несмотря на это, Мэтт Дейли отказался свидетельствовать против ответчицы, женщины, которую до сих пор называл Лайза. Ходили слухи, что бедняга сходит с ума от любви к ней. И этому было легко поверить, если заметить, как он смотрел на нее сейчас — тень былого энергичного человека с запавшими глазами…

— Мисс Уоттс, — судья Федерико Муньес помедлил ровно столько, чтобы удостовериться, что все глаза и камеры устремлены на него, — насколько я понимаю, вы хотите выступить с речью в защиту обвиняемой.

— Совершенно верно, ваша честь.

Эллен Уоттс и Алвин Дюбре договорились, что Эллен выступит первой. План был таков: с самого начала дезавуировать злобную клевету подсудимых друг на друга, чтобы сойтись на общей почве — слабостях, упущениях и несоответствиях в проведенном расследовании, а также издевательствах, которые оба претерпели в детстве. Если они смогут поселить достаточно сомнений в умах присяжных относительно того, кто кого совратил, и обрисовать обоих ответчиков как умственно нестабильных, есть шансы уберечь обоих от смертельной инъекции. Это лучшее, на что можно было надеяться.

Эллен Уоттс подошла к скамье присяжных, поочередно заглянув каждому в глаза.

— За последние две недели, — начала она, — обвинение представило вам жутчайшие доказательства. Мистер Бойс подробно познакомил вас с фактами, касающимися четырех зверских убийств. Я говорю о фактах, потому что в этом деле немало фактов, ужасных фактов, которых не отрицаем ни я, ни моя клиентка. Эндрю Джейкс, сэр Пирс Хенли, Дидье Анжу и Майлз Баринг расстались с жизнью, и умирали они в муках. У некоторых из них были родные и друзья, которые присутствуют сейчас в этой комнате. Они тоже слышали речь мистера Бойса, и я знаю, что сердце любого из нас сжималось от боли за них.

Для пущего эффекта Элен повернулась и постаралась уважительно кивнуть двум экс-женам Дидье, а заодно сгорбленной, но величественной фигуре Максимилиана, восьмидесятилетнего единокровного брата сэра Питера Хенли. За ним сидели две женщины лет шестидесяти, старые приятельницы Майлза Баринга, не потерявшие с ним связи после его женитьбы. Они окинули Уоттс презрительными взглядами, но выражение лица адвоката не изменилось.

— Я здесь не для того, чтобы оспаривать факты, леди и джентльмены. Это было бы глупо, не говоря уже о том, что являлось бы актом крайнего неуважения к жертвам и их семьям.

— Верно, верно! — крикнула с галереи одна из приятельниц Майлза Баринга, чем заслужила мрачный взгляд судьи и одобрительный шепоток публики.

— Моя работа — придерживаться фактов. Положить конец диким слухам и нелепым предположениям, касающимся моей клиентки, и показать вам правду. Правду о том, что она делала и чего не делала. Правду о ее отношениях с соответчиком Фрэнки Манчини. И правду о том, кто она на самом деле. — Эллен подошла к скамье подсудимых, словно приглашая присяжных проводить ее взглядами и внимательнее посмотреть на женщину, чью жизнь она держала в своих руках. — Ее называли Ангелом Смерти. Принцессой. Ведьмой. Монстром. И ни один эпитет не является правдой. Ее зовут София Баста. Она человек, женщина из плоти и крови, чья жизнь была длинной цепью страданий и унижений. — Эллен глубоко вдохнула. — Я намерена показать, что мисс Баста — такая же жертва этих преступлений, как и убитые мужчины.

Большинство присяжных мрачно нахмурились. По всей комнате раздались крики «позор!», побудившие судью Муньеса призвать зал к порядку.

— Правда может быть неприятна, леди и джентльмены, — продолжала Эллен Уоттс, — и вполне возможно, мы не хотели бы ее слышать. Но моя обязанность — открыть правду, и в последующие дни я покажу вам ее во всем уродстве. — Взволнованная девушка повернулась и с видом обвинителя показала на Фрэнки Манчини. — Этот человек, а не моя клиентка, задумал, спланировал и осуществил все убийства. Зная, как беззащитна, как умственно нестабильна, как одинока София, Манчини цинично манипулировал ею, превратив в оружие, с помощью которого мог осуществить свои гнусные намерения. Выносить приговор Софии Баста имеет не больше смысла, чем осуждать на смерть нож, пистолет или веревку. Это все, о чем я прошу вас сегодня: услышьте правду, впустив ее в свои души. Ничто не вернет Эндрю Джейкса, сэра Питера Хенли, Дидье Анжу и Майлза Баринга. Но правда позволит им почить с миром. — В полном молчании, напряженном, почти физически ощутимом Эллен села.

Кое-кто из присяжных открыто выразил возмущение. Остальные были явно озадачены. Но в отличие от Уильяма Бойса Эллен Уоттс заняла свое место, зная, что по крайней мере привлекла их внимание.

Судья Муньес обратился ко второму защитнику:

— Мистер Дюбре! Если хотите обратиться к суду…

Дюбре встал и, кашляя и задыхаясь, поплелся к тому же месту перед скамьей присяжных, где недавно стояла Эллен.

Сегодня он был еще более растрепан, чем обычно. Жесткие седые волосы дыбом торчали на макушке, а очки-половинки для чтения забавно съехали набок.

Пробормотав «очень хорошо, ваша честь», он обратился к присяжным:

— Леди и джентльмены, я буду краток. Восхищаюсь уважением мисс Уоттс к правде. И сердечно приветствую ее слова. Однако, к несчастью для мисс Уоттс, правда не поможет оправдать ее клиентку. Это София Баста была циничным манипулятором. Она, а не мистер Манчини, заманивала в ловушку невинных мужчин и вела их к смерти. И не забывайте, каких мужчин! Умных и успешных. Если мисс Баста сумела одурачить таких людей, не говоря уже о старших офицерах полиции по всему миру, и даже одного из детей жертв… — Он глянул на сломленного, обмякшего в инвалидном кресле Мэтта Дейли. — Представьте, как легко ей было управлять моим клиентом, клиническим шизофреником, с длинной историей эмоциональных и психологических проблем. Правда, леди и джентльмены, заключается в том, что не мистер Манчини, а мисс Баста — хладнокровная жестокая убийца. Спасибо.

Алвин Дюбре пошаркал назад, на свое место. Дэнни Магуайр проводил его взглядом. Он заметил, что во время своей речи Дюбре ни разу не взглянул на своего клиента и не позволил сделать это присяжным.

«Возможно, это потому, что парень выглядит настоящим воплощением зла, а она — невинным, заблудившимся в лесу ягненком».

Дэнни вспомнил парочку, игравшую роль Анджелы Джейкс и Лайла Реналто. Они и сейчас производили то же самое впечатление, что и много лет назад. Она по-прежнему казалась нежной и невинной. Он все еще излучал надменность и представал воплощением обмана. Алвин Дюбре был прав по крайней мере в одном: София Баста одурачила его. Собственно говоря, слово «одурачила» мало соответствует тому, что она сделала с ним. Так называемая Анджела Джейкс зачаровала бывшего детектива. И в некотором смысле колдовство до сих пор не потеряло силы.

Судья Муньес объявил двадцатиминутный перерыв, прежде чем защитники должны были начать вызывать свидетелей для дачи показаний. Выйдя в коридор, Дэнни увидел Мэтта.

— Ты в порядке?

Дэнни все еще чувствовал себя виноватым за то, что в ту роковую ночь в Мумбаи заподозрил Дейли в убийствах. Глядя на него сейчас, такого слабого и сломленного не только физически, но и эмоционально, он понимал, насколько абсурдной была сама мысль о том, что он мог кого-то убить. Мэтт Дейли не способен и муху прихлопнуть! Единственным утешением служило то, что Дейли не знал о его подозрениях. С ночи ареста преступников мужчины вновь стали друзьями. Дэнни и Селин даже остановились в доме Клер, сестры Мэтта и ее мужа Дуга, когда проводили отпуск в Лос-Анджелесе, и семьи стали очень близки.

— Все в норме. Я просто очень за нее беспокоюсь.

— За кого?

— За Лайзу, конечно.

Даже сейчас, через год после случившегося в Индии, Мэтт по-прежнему называл Софию Лайзой и говорил о ней с любовью и нежностью. С самого начала суда он пребывал в лагере Эллен Уоттс. Манчини был негодяем, совратившим невинного ангела, Лайза — несчастной, сбившейся с пути жертвой.

— Дюбре — подлый ублюдок. Он навредил ей больше, чем эта снулая рыба Бойс. Как он может стоять перед присяжными и говорить подобные вещи?

— Он выполняет свою работу, — мягко заметил Дэнни. — Никто из нас пока не знает правды. И не узнает, пока мы не услышим показания свидетелей.

Мэтт непонимающе уставился на него.

— Я знаю правду, — объявил он, прежде чем развернуться и уехать.

Судье пришлось потратить немало времени на то, чтобы успокоить разбушевавшийся зал. Как только шум утих, мисс Дарси продолжала:

— Ее настоящее имя — Софи. Софи Смит. Не знаю, откуда взялся этот бред насчет фамилии Баста, но при рождении ей было дано другое имя.

— Вы сказали, что знаете Софию… Софи с рождения. Значит, знаете и ее мать? — спросила Эллен Уоттс.

— Нет, мэм. Я социальный работник. Мать бросила ее после рождения в гарлемском роддоме. Я в ту ночь работала в роддоме, так что увидела девочку, как только она появилась на свет. Малышка была такой стойкой! Первые три недели она перенесла героиновую ломку. Мать, должно быть, сидела на игле во время беременности. Девочке повезло выжить. Работники роддома и дали ей имя Софи. — Повернувшись, она взглянула на понурую женщину на скамье подсудимых. — И она всегда будет для меня Софи.

— Вы имели контакты с Софи после той ночи?

Роуз Дарси грустно улыбнулась.

— Не так много, как хотелось бы. Хотя я общалась с ней в детстве больше, чем кто-либо другой. Она была милой маленькой девочкой, очень любящей, очень чувствительной. Но с самого начала была нестабильна.

— Психологически нестабильна?

Уильям Бойс вскочил.

— Возражение. Защитник задает свидетелю наводящие вопросы.

— Возражение принимается. Поосторожнее, мисс Уоттс.

— Да, ваша честь. Мисс Дарси, в чем выражалась нестабильность ответчицы?

— Ее психиатры выскажут свое мнение. Но, судя по моим наблюдениям, она часто уходила в себя, почти не общалась со сверстниками, была склонна к фантазиям и самообману. Детская социальная служба считала ее проблемным ребенком. Ее постоянно переводили из одного детского дома в другой.

— Почему?

Мисс Дарси повернулась к бывшей подопечной и с искренней симпатией добавила:

— Потому что никто не смог с ней справиться. Никто ее не понимал.

— Кроме вас?

— Я бы так не сказала. Когда ей исполнилось тринадцать, она сказала своим опекунам, что больше не хочет меня видеть, и мы с тех пор не встречались. Я так и не поняла, в чем дело.

Теперь София плакала, не скрываясь. Все телевизионные камеры были направлены на ее прекрасное, залитое слезами лицо.

— Должно быть, вы тяжело перенесли ее отчуждение.

— Да, — просто ответила Роуз. — Я любила ее.

Дженет Хупер, следующий свидетель Эллен Уоттс, работала в «Бичес», доме, где София Баста жила в отрочестве. Массивная женщина с сутулыми плечами и огромными мешками под глазами, предполагавшими хроническую депрессию, заняла место свидетеля. Как скоро выяснилось, Дженет Хупер не питала и доли привязанности Роуз Дарси к подсудимой.

— Она была трудным подростком. Грубой. Отчужденной. Даже наглой по отношению ко мне и моим коллегам.

— Как всякий типичный подросток.

— Нет, — покачала головой Хупер, — не всякий. Она холодно и цинично использовала свою внешность. Когда она достигла зрелости, мальчики бегали за ней как привязанные, можете себе вообразить. И она их поощряла. Просто наслаждалась знаками внимания.

— Хотите сказать, она была неразборчива в связях? — нахмурилась Эллен Уоттс.

— Крайне.

Алвин Дюбре поморгал красными глазками, глядя в сторону Эллен и словно желая сказать: «Что же вы творите?» Вызывать свидетелей, изображающих подзащитную расчетливой шлюхой, — вряд ли лучший способ завоевать расположение присяжных. В конце концов чернить Софию — его работа.

Но Уотт, невзирая ни на что, продолжала:

— Понятно. И долго продолжалось такое поведение?

— Почти до шестнадцати лет. Пока она не сблизилась с Фрэнки. — Дженет повернулась к Манчини, ответившему ей уничтожающе-презрительным взглядом.

— Фрэнки Манчини изменил Софи Смит к лучшему?

Алвин ушам своим не верил. Эллен Уоттс выступает в его роли?

— Фрэнки Манчини полностью изменил Софи Смит. После встречи с ним она стала другим человеком. Полностью подпала под его власть.

В мозгу Дюбре зазвучали первые сигналы тревоги.

— Под его власть?

Хупер кивнула.

О Боже…

— Она была готова целовать землю, по которой ступал Фрэнки. Делала все, что он только не просил.

Эллен самодовольно улыбнулась Алвину.

— Можете привести примеры, миссис Хупер?

— Ну, для начала сменила имя. Именно Фрэнки затеял всю историю с Софией Баста. Убедил ее, что она марокканская принцесса или что-то в этом роде. Наплел всякого вздора. Убедил, что у нее есть сестра-близнец, но их разлучили при рождении. Создал для нее другое прошлое, абсолютно другую личность. Думаю, он прочитал эту историю в романе. Но Софи вела себя так, словно все это было на самом деле. Она попросту была не в своем уме.

— Протестую, ваша честь! — пробубнил Уильям Бойс. — Свидетель не эксперт и не имеет права комментировать умственную полноценность обвиняемой.

— Протест принят.

Судья Муньес пыжился, позируя перед камерами, откидывая назад крашеные черные волосы.

— К чему вы клоните, мисс Уоттс?

— Ваша честь, отношения между мистером Манчини и моей клиенткой — ключ ко всему делу. Я намереваюсь показать, что обращение мистера Манчини с моей клиенткой было циничным, расчетливым, и все началось еще в молодости. Что она такая же жертва мистера Манчини, как и люди, которых он убил. Давайте не забывать, что во время каждого преступления моя клиентка была изнасилована мистером Манчини.

— Протестую! — буквально взвыл Алвин Дюбре. — Ее заводили убийства! Секс был по взаимному согласию!

— С такими увечьями? — отпарировала Эллен. — Во всех полицейских отчетах сказано: «изнасилование».

— Полиция не знала, что она была соучастницей!

Наконец-то телевизионщики набрели на настоящий клад: защитники вцепились друг другу в глотки! После двух недель монотонных выступлений Бойса судья наконец-то получил впечатляющий процесс, которого, по его мнению, заслуживал, и целый балкон истекающих слюной папарацци в качестве зрителей! Завтра его имя будет на устах у всех и каждого!

— Продолжайте, мисс Уоттс, — великодушно разрешил он, — но надеюсь, среди свидетелей у вас найдутся психиатры. Присяжных не интересует мнение дилетантов.

Эллен Уоттс торжественно кивнула и, отпустив Дженет Хупер, вызвала следующего свидетеля.

— Защита вызывает доктора Джорджа Петридиса.

Доктор Петридис, красивый мужчина лет пятидесяти в костюме-тройке, с винтажными серебряными карманными часами, был заведующим психиатрическим отделением в бостонской больнице «Масс Дженерал». Он излучал властную силу, и Дюбре с Бойсом с тревогой заметили, с каким вниманием слушали его присяжные. Даже Фрэнки Манчини, казалось, заинтересовался словами известного врача. Во время его показаний, наверное, можно было бы услышать, как упадет булавка.

— Доктор Петридис, каковы ваши отношения с ответчиками на этом процессе? — спросила Уоттс.

— Я лечил обоих в конце восьмидесятых, когда они были подростками. Тогда я работал психологом Детской социальной службы штата Нью-Йорк, и моими пациентами почти исключительно были несовершеннолетние.

— Скажите, вы помнили этих пациентов до того, как на свет вышла правда об этих убийствах? Двадцать лет — долгий срок. Должно быть, с тех пор вы лечили сотни детей.

— Тысячи, — улыбнулся доктор. — Но я помню этих двоих. Я также веду подробные записи, так что смог оживить в памяти все, что записывал тогда.

— И что вы помните об ответчиках?

— Я помню симбиотические отношения полной зависимости друг от друга. Она была чудесным ребенком с кучей проблем и явным психотиком. После первой встречи я прописал риспердал, сильный антидепрессант, но она отказывалась принимать подобные лекарства, потому что мальчик этого не одобрял.

— Какую форму принял ее психоз?

— Она была фантазеркой. В лучшем случае обладала весьма зыбким мнением о себе, в худшем — вообще не сознавала себя как личность, то есть ее представления не имели никакого отношения к реальности. Я подозреваю, что все дело в матери-наркоманке. Вероятно, получаемый в утробе матери наркотик подействовал на нее таким образом. Во всяком случае, девочка походила на пустую скорлупу, форму, которую может наполнить чье-то чужое сознание. Думаю, мальчик создал ее в полном смысле этого слова.

Дэнни Магуайр вздрогнул.

У меня нет жизни…

— Изменение имени было, возможно, самым явным внешним показателем ее состояния. София — имя ее экзотического марокканского альтер эго, та же психотическая фантазия, почерпнутая из любовного романа, который дала ей в детстве одна из медсестер. Фрэнки заметил ее увлечение этой историей и потребность иметь прошлое, самоидентифицироваться. Он просто взял и смешал одно с другим.

Эллен, разыгрывая из себя адвоката дьявола, задала провокационный вопрос:

— Но способен ли семнадцатилетний мальчик на столь утонченное манипулирование?

— Как правило, нет. Но этот мальчик был, безусловно, способен. Острый ум, умелый манипулятор, удивительная приспосабливаемость. Поразительный индивид! — Доктор Петридис посмотрел на Манчини с видом зоолога, увидевшего прекрасный экземпляр какого-то необычного животного.

— Как по-вашему, был ли Фрэнки Манчини психотиком?

— Ни в коем случае.

— Вы прописывали какие-то антидепрессанты или психотропные лекарства Манчини в то время, как лечили его?

Доктор покачал головой:

— Нет такой таблетки, которая бы устранила проблемы Фрэнки. Мы пытались применить психотерапию, но он отказался. Сказал, что знает, что делает, и в отношении Софи, и в отношении всего остального. Он не желал меняться.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, доктор Петридис. Вы говорите о том, что Фрэнки Манчини был не сумасшедшим, а просто очень скверным человеком? И все, что он делал, делалось намеренно? Он знал, что это плохо, что это зло?

— «Плохо» и «зло» — термины из области морали, — нахмурился доктор Петридис. — Я психиатр, а не судья. Могу сказать только, что Фрэнки определенно не был сумасшедшим в смысле «безумным». Как большинство из нас, как Софи, он был продуктом своего детства.

— Он говорил с вами об этом?

— О да. Говорил.

Следующие четверть часа доктор Джордж Петридис рассказывал кошмарную историю детства Манчини. Во время его речи две женщины-присяжные разрыдались. Трое мужчин в переднем ряду внимательно слушали, ловя каждое слово доктора. Дэнни словно получил ответы на загадки, преследовавшие его много лет. С каждым словом причины убийств обретали все более безумный, извращенный смысл.

— Фрэнсис Лайл Манчини всегда был красивым ребенком. В раннем детстве у него были те же темные волосы, синие глаза, оливковая кожа и спортивное сложение, которые вы видите сейчас. Все то, что сделало его столь фатально привлекательным в более позднем возрасте. Но красота Фрэнки была его проклятием.

— Каким образом?

Доктор помедлил, прежде чем ответить. И объяснил, что первые восемь лет жизни Фрэнки были счастливыми. Но за несколько дней до его девятого дня рождения его отец, морской офицер, эгоистичный, жестокий бабник, чью внешность и страсть к риску, очевидно, унаследовал сын, бросил Люсию, мать Фрэнки, с тремя детьми и уплыл с молодой женщиной на Филиппины, где и поселился навсегда. Фрэнки обожал мать, но видел, что побег отца навсегда уничтожил ее самооценку. С тех пор она никогда уже не смеялась. И мальчик был вынужден наблюдать постепенный распад ее личности.

— Люсия Манчини вышла замуж второй раз за уже немолодого человека по имени Тони Реналто, — продолжал Петридис. — По словам Фрэнки, она надеялась, что тот обеспечит ее семью и поможет воспитывать детей.

— Так и случилось?

— Да, но какой ужасной ценой. — Доктор Петридис мрачно покачал головой.

Оказалось, мало того, что Реналто всячески унижал и оскорблял Люсию, он еще и постоянно насиловал Фрэнки. Когда тот пожаловался матери, она ему не поверила. Насилие прекратилось только когда четырнадцатилетний Фрэнки убил отчима, ударив его по голове настольной лампой.

— Во время наших встреч он рассказал, как сбежал с места преступления и больше никогда не видел родных. Год жил на улице, пока его не забрала полиция. С тех пор он находился в «Бичес», где встретил Софи.

— Вы сообщили об этом преступлении властям? — осведомилась Эллен Уоттс.

— Разумеется.

— И каковы были последствия?

— Никаких. Полиция для порядка допросила Фрэнки, но он все отрицал. Дело было закрыто двумя годами ранее. В отчетах было сказано, что Реналто стал жертвой взломщика.

«Как Эндрю Джейкс», — подумал Дэнни.

— Никто не хотел себе лишних проблем. Дело так и не открыли. Судя по всему, никто не пожалел о Реналто, и если не считать показаний Фрэнки, от которых тот отказался, свидетелей не было.

Фрэнки развалился на стуле и улыбнулся, словно человек, только что узнавший, что его финансовые вложения на падающем рынке удвоились.

— Вероятно, после этого Фрэнки перестал вам исповедаться? Как только узнал, что вы донесли на него полиции?

— Собственно говоря, нет. Наши еженедельные встречи продолжались. Он только проверял, чтобы я ничего не записывал на магнитофон.

По комнате прокатился веселый шум. До чего же легко оказалось подпасть под обаяние и красоту Манчини! Даже сидя на скамье подсудимых, он улыбался, позировал и казался никоим образом не связанным с преступлениями, которые привели его и Софию в зал суда.

— Фрэнки любил поговорить, — продолжал доктор Петридис. — Именно это свойство связывало его с Софи и со мной. Мы были благодарной аудиторией. Конечно, к тому времени ему исполнилось семнадцать, но вред был нанесен непоправимый. Он был гомосексуалистом, но почти совсем не имел сексуальных импульсов.

Доктор бросил бомбу так небрежно, словно имел в виду пристрастия Фрэнки в одежде или бейсболе. Председатель жюри от изумления разинул рот, как потрясенный персонаж комикса. Но Эллен Уоттс приготовилась к ответу психиатра.

— Это очень важно, доктор Петридис, — серьезно заметила она. — Как вам известно, в отчетах полиции во всех четырех случаях речь идет о действиях сексуального характера. Насильственных действиях сексуального характера. Шансы на то, что образцы спермы, собранные с мест преступления, не принадлежат Фрэнки Манчини, равны одному к двум миллионам.

Петридис кивнул.

— Это вполне согласуется с тем, что я видел. В обычной жизни либидо Фрэнки было подавлено. То, что его заводит, — не мужчины и не женщины. Это власть над любым полом, потому что он вырос бесправным. В Манчини глубоко укоренилась ненависть к мужчинам, бросающим свои семьи, как сделал его биологический отец, и к старым богатым людям, вроде его отчима, в которых он видит насильников. Полагаю, это и есть мотивирующие факторы насилия и секса на месте преступления.

— Спасибо, доктор.

Эллен улыбнулась Алвину Дюбре.

— У меня больше нет вопросов.

К общему изумлению, с места поднялся Уильям Бойс. До сих пор он отказывался от перекрестного допроса, считая, что дело совершенно ясное и должно закончиться обвинительными приговорами. Но свидетельство Петридиса было таким убедительным, что он понял необходимость допроса свидетеля.

— Доктор Петридис, вы говорили, что мистер Манчини выказывал глубокую ненависть к мужчинам постарше.

— Совершенно верно.

— И все же вы не считаете его ненависть патологической?

— В обычном смысле слова — да. Но с клинической точки зрения — нет.

— Понимаю. И вы также описывали мисс Баста как «пустую скорлупу», сосуд, который Манчини мог заполнить собственным сознанием и мнениями.

— Именно.

— И все же, когда мисс Баста принимала эту ненависть как собственную, вы считаете это патологическим явлением?

— Да, но это совершенно иное.

— Поясните, доктор.

— В ее случае это было переносом. Она вела себя как кто-то другой, вместо кого-то другого.

— Но разве он не делал того же самого? Разве он, согласно вашим показаниям, не осуществлял фантазии униженного, морально искалеченного ребенка? Разве он не переносил свою ненависть к отцу и Тони Реналто на жертвы, которые убивал?

— Да, — нехотя согласился доктор. — Так и было, но этого недостаточно, чтобы оправдать его на основании психической неполноценности. Он знал, что делает.

— Я с вами согласен. Во время убийства он сознавал, что перед ним не его отец или отчим.

— Совершенно верно.

— И София Баста тоже это сознавала.

— Да, она должна была все понимать, но…

— Вопросов больше не имею.

Эллен Уоттс допрашивала клиентку еще час, прежде чем судья Муньес объявил двухчасовой перерыв. Официально — для того, чтобы позволить другим адвокатам подготовиться к перекрестному допросу. На деле же большой перерыв должен был дать журналистам время прокомментировать и домыслить ситуацию, что, в свою очередь, гарантировало новостям место на первых полосах всех газет Восточного побережья.

Второй час показаний Софии прошел в том же драматическом ключе, что и первый. Были периоды просветления, когда женщина полностью сознавала, кто она такая, где находится и почему отвечает на вопросы. В эти минуты она казалась спокойной, умной, красноречивой и явно раскаивалась в содеянном. Но когда ее просили вспомнить о преступлениях, она неизбежно соскальзывала в ад расщепления личности, становясь кем-то другим: Анджелой, Трейси, Ириной, Лайзой или Сарой Джейн, словно все они были реальными женщинами, ее знакомыми и подругами. Она явно отделяла пережитое ими от событий своей жизни. В ее помрачненном рассудке любовь Трейси к Пирсу и Лайзы к Майлзу была искренней. Любовь и скорбь, которую испытывали вдовы, были настоящими. Подготовка всех преступлений развивалась по одному и тому же сценарию. Фрэнки устраивал знакомство, планировал убийство, которое сам же и осуществлял, одержимый желанием «отмщения». Это он «создавал» всех жен, своих сообщниц. А потом насиловал их на глазах у бедной Софии.

Оставался один вопрос: было ли ее очевидное безумие притворным, на чем громко настаивал Манчини, разыгрываемым для того, чтобы послать его на смерть, пока она будет доживать остаток дней в закрытой психиатрической лечебнице, или это чистая правда?

Пробудившись от привычной апатии поразительным воздействием, произведенным на присяжных, особенно женщин, показаниями Софии Баста, Уильям стал агрессивным, явно намереваясь вцепиться добыче в горло.

— Мисс Баста, когда вы назывались чужими именами исключительно с целью выйти замуж и потом убивать беззащитных стариков…

— Протестую! — завопила Эллен Уоттс. — На каких основаниях, ваша честь? Она призналась в этом под присягой!

— Протест отклоняется. Можете закончить вопрос, мистер Бойс.

— Когда вы изменяли имена и внешность, это наверняка требовало немалой подготовки?

— Не понимаю.

— О, думаю, что понимаете. Перед каждым преступлением вам приходилось делать пластическую операцию и придумывать и заучивать новую биографию вашего персонажа. Практиковаться в произношении, находить место работы, заводить друзей. То есть создавать базу, на которой можно было бы устроить встречу с будущей мишенью, после чего приняться за обольщение.

Эллен снова вскочила.

— Я не услышала вопроса.

— Вот и вопрос. Сколько времени это требовало? Чтобы стать Анджелой, Трейси или остальными?

София поморщилась.

— Точно сказать не могу. Иногда месяцы. Иногда годы.

— Значит, вы проводили месяцы, а иногда годы, тренируясь, готовясь к следующему убийству?

— Все было не так.

— Да? И как же?

— Фрэнки увозил меня после… — Она замолчала.

— После убийства?

София кивнула.

— Предполагалось, что нам нужно навестить мою сестру. Мы собирались найти ее вместе. И каждый раз переезжали. Новые имена должны были означать новое начало. Они не были частью плана.

— Нет, были, мисс Баста. Скажите, когда вы встретили сэра Хейли, вы уже знали, что собираетесь выйти за него?

— За него вышла Трейси.

— Вы и были Трейси, мисс Баста. Знала ли «Трейси», что ее настоящий муж, Фрэнсис Манчини, намерен убить сэра Пирса?

— Я… не…

София в панике огляделась, словно лисенок, окруженный стаей разъяренных гончих. Мэтт Дейли стиснул подлокотники кресла. Оставьте ее в покое! Прекратите мучить!

— Знаете, мисс Баста! Прекрасно знаете! Трейси помогла Манчини пробраться в дом на Честер-сквер. Выключила сигнализацию, верно?

— Да, — прошептала София едва слышно. — Но вы не понимаете. Она не могла иначе. Пришлось. Фрэнки…

— Да-да, мы слышали, Фрэнки «заставил ее это сделать». Мисс Баста, разве неправда, что вы добровольно и активно участвовали во всех этих убийствах?

— Неправда.

— Что вы и Манчини вместе планировали убийства за несколько месяцев или даже лет?

— Я уже сказала, все было не так.

— Что больше всего возбуждало вас сексуально, мисс Баста? Фантазии, связанные с изнасилованием? Или возможность наблюдать зверские убийства невинных людей?

— Протест!

— Отклонен.

Судья просто любовался собой. Он долго ждал, пока обвинение заставит эту суку подергаться, и сейчас не собирался снимать ее с крючка.

— Отвечайте на вопрос, мисс Баста!

Впервые за все время София неожиданно позволила себе вспышку гнева.

— Я не возбуждалась, мистер Бойс! — крикнула она. — Меня насиловали и избивали. Заставляли выполнять желания извращенца! Он твердил, что, если я не выполню его приказания, он сделает то же самое с моей сестрой! Изнасилует, будет пытать и убьет! Если вы считаете, что это доставляло мне наслаждение, значит, безумны вы. Не я!

Эллен Уоттс схватилась за голову.

Уильям Бойс позволил себе легкую улыбку.

— Позвольте напомнить, мисс Баста, что у вас нет сестры. Но то, что вы употребили местоимение «я», — весьма ценно. Больше вопросов не имею.

— Простите, сэр, но у вас нет пропуска. Я не могу вас впустить. — Как ни странно, но охранник в больнице «Алтасито» действительно смотрел на него с сочувствием.

Работа была на редкость тяжелой. Приходилось охранять пациенток единственной психиатрической женской тюрьмы штата Калифорния, и очень немногие из скудно оплачиваемых сотрудников больницы отличались таким качеством, как сочувствие. Охранник в свои шестьдесят с хвостиком выглядел гораздо старше. Обветренная кожа была морщинистой, как берега пересохшей реки в засуху. Но в его взгляде, устремленном на тощего светловолосого мужчину, опиравшегося на палку, светилась доброта. Они стояли у ворот больницы, и незнакомец, похоже, не собирался отступать.

Охранник видел этого человека не впервые. И даже не во второй, третий или четвертый раз. Каждый месяц в день посещений, он приезжал с вежливой просьбой повидать самую знаменитую пациентку больницы. Но та из месяца в месяц упорно отказывалась принимать посетителей.

Обвиняемая, которой непостижимым образом удалось избежать смертного приговора, Ангел Смерти, как она все еще именовалась в прессе, наслаждалась относительно спокойной жизнью в больнице, хотя эта жизнь проходила за решеткой и под толстой завесой секретности. У нее была своя комната с видом на ухоженные сады и расстилавшуюся за ними пустыню Мохаве.

Дни походили один на другой, но это однообразие не было утомительным. Время делилось между работой, физическими упражнениями, отдыхом и лечением у психиатра, включавшим самые разнообразные методики — от гипноза до групповой психотерапии.

К сожалению, Мэтт Дейли ничего этого не знал. И постоянно тревожился за Лайзу — для него она навсегда останется Лайзой, — опасаясь, что она из-за своей печальной известности подвергается издевательствам и побоям со стороны других заключенных. Мэтт отправил десятки электронных писем главному психиатру больницы, умоляя сообщить о ее состоянии. Ест ли она? Мучает ли ее депрессия? Могут ли они подтвердить, что передают ей письма, которые Мэтт с благоговением писал каждое воскресенье, рассказывая о своей жизни и всемирном успехе его известного, но вызвавшего неоднозначные оценки документального фильма «Азраил. Тайны и ложь», — письма, на которые он пока не получил ни одного ответа. Да и знает ли она вообще, что он пытается с ней связаться? Что у нее есть друг, который не покинул ее в самый тяжелый час?

Ответные е-мейлы всегда были одинаковыми — вежливыми, краткими и откровенными. Мэтт Дейли не является родственником и не имеет права на информацию о пациенте, если только пациент не попросит ее сообщить. София Баста такого желания не выражала.

— Я точно знаю: если она увидит меня, сразу передумает, — в сотый раз повторил Мэтт. — Если вы пустите меня в комнату для посетителей, всего на несколько минут… Я приехал издалека.

— И я очень это ценю, сэр. Но, боюсь, вам придется вернуться домой.

Через двадцать минут, сев в машину, Мэтт включил радио. Раздался мелодичный голос Лакшми Сингх, ведущей новостей «Эн-пи-эр» из Вашингтона. Первые два сообщения он пропустил мимо ушей. Новые данные о росте преступности и сообщение национального научного фонда о глобальном потеплении, которое должно было взволновать его, но оставило равнодушным. Он думал о Касси и о том, какой милой она была после пилатеса — потная, но заряженная энергией. Уверенная, что без косметики выглядит ужасно, на самом деле она казалась более естественной и сексуальной, чем обычно.

Мэтт свернул направо, на Монтану, и вдруг резко нажал на тормоза, едва не врезавшись в идущий впереди минивэн.

— Последние новости, — сообщила Лакшми Сингх. — Фрэнки Манчини, более известный как убийца Азраил, сегодня покончил с собой в камере смертников в тюрьме Сан-Квентин, в центральной Калифорнии. Манчини ожидал казни за участие в убийствах четырех человек в промежутке времени между 1996 и 2006 годами, и после многочисленных апелляций казнь была назначена на конец года. Насколько нам стало известно, на рассвете Манчини был найден повешенным в камере.

Женщина в минивэне орала на Мэтта, потрясая из окна кулаком. Гудящие машины стали его объезжать. Но Мэтт ничего не замечал.

Манчини мертв.

Мэтт так долго цеплялся за свою ненависть к Фрэнки Манчини. Ему было необходимо ненавидеть кого-то, чтобы продолжать любить Лайзу. Но теперь, когда Фрэнки не стало, Мэтт не чувствовал никакого удовлетворения. В его мыслях дело не было завершено. Правосудие не свершилось, как он представлял себе раньше. Он чувствовал себя обманутым. Работая над документальными фильмами, он опросил почти всех связанных с убийствами, а на суде слышал рассказ Софии… Лайзы. Но единственный человек, который знал все о случившемся в те ужасные ночи, знал причину, не проронил ни слова о своих преступлениях. Все свои мотивы и чувства Фрэнки унес с собой в могилу. Он даже счеты с жизнью свел на своих условиях.

Оказалось, что Касси уже слышала новости Си-эн-эн в раздевалке.

— Ты как? — спросила она Мэтта.

— Нормально. — Он все еще не пришел в себя.

— Интересно, как это случилось? Разве у него не было сокамерников, или у них нет круглосуточной службы наблюдения?

Мэтт рассеянно кивнул. Он думал не о Манчини. Не о том, как преступник сумел перехитрить власти Сан-Квентина и покончить с собой. Он думал о другой заключенной, за другими стенами, всего в сотне миль к северу от того места, где он беседовал с Касси. Заключенной, о которой он так долго не вспоминал. Заключенной, которую так старательно пытался забыть. Скорбит ли она? Страдает ли?

При мысли о том, как она несчастна и одинока, словно сверло дрели вонзилось в сердце Мэтта. Он поморщился.

— Ты точно в порядке? — Лицо Касси затуманилось тревогой. — Мы можем перенести обсуждение свадебного меню на другой день, если хочешь.

Обсуждение свадебного меню… Черт! Он совершенно забыл! Мэтт с трудом, как тяжелый груз, выпихнул Лайзу из мыслей. Наша свадьба. Наше будущее.

— Все в порядке. — Он с трудом выдавил улыбку. — Поедем выбирать торт.

Только настоящее реально. Только настоящее имеет смысл и значение. А настоящее принадлежало Касси. Сначала Мэтт сопротивлялся, чувствуя себя совершенно отрезанным от внешнего мира. Маленький атолл, на котором они отдыхали, был раем для современных отшельников, к тому же на вилле по предварительной договоренности не было Интернета, телевизора и телефона.

Касси постоянно подшучивала над дергавшимся по этому поводу Мэттом:

— Клянусь Богом, ты наркоман! Неужели действительно так тяжело прожить две недели без Андерсона Купера [6]или почтового ящика, забитого рекламными сообщениями?

Но через несколько дней Мэтт расслабился, да так, как ему не удавалось уже много лет. Возможно, это был плод его воображения, но даже боль в ноге и спине поутихла. Он каждый день плавал в теплой голубой воде и часто ходил от дома до пляжа и обратно, не пользуясь тростью. Женитьба на Касси исцеляла его во всех возможных смыслах, за что он был ей безмерно благодарен.

Никем не замеченная, женщина вошла в «Старбакс», где уже выстроилась длинная очередь. Было девять утра, время, когда мамаши, успев отвести детей в школу, пили латте со льдом по дороге в тренажерный зал. Женщина была одета так же, как и все остальные: спортивные брюки для занятия йогой «Хард тейл», кроссовки «Найк» и спортивный топ от Стеллы Макартни, достаточно облегающий, чтобы подчеркнуть задорно торчащие груди и плоский живот, но отнюдь не вызывающий. Красивое лицо было скрыто за темными очками-пилотами от Хлое, светлые волосы до плеч собраны в хвост.

Мэтт не поднял глаз от компьютера. Он собирался заняться статьей о голливудских комедиях для журнала «Вэнити фэйр», но так и не смог заставить себя работать и вместо этого изучал сайт интернет-магазина детской одежды Мари Шанталь. Несколько дней назад совершенно неожиданно выяснилось, что Касси ждет ребенка. Счастливый Мэтт был убежден, что родится девочка.

— Здесь свободно? — Женщина стояла перед ним со стаканчиком кофе в руке.

— Да, пожалуйста. — Мэтт вежливо подвинулся, чтобы дать ей сесть. Она поставила стаканчик на стол. Что-то в неспешных движениях ее руки привлекло его внимание. Она напоминала ему кого-то, но он не мог понять, кого именно.

— Надеюсь, я не помешала? Видите ли, сегодня так много людей…

Этот голос!

По его спине пополз ледяной холодок.

Убедившись, что он смотрит на нее, женщина сняла очки.

— В чем дело? — улыбнулась она. — Ты словно призрак увидел.

Марокко был мечтой. Волшебной сказкой. Судьба предназначила им оказаться здесь. Покидая Штаты, Мэтт почти не взял с собой денег. Он хотел, чтобы у Касси и детей было все. Это наименьшее, что он мог сделать, после того как бросил их, без объяснений, с одним прощальным поцелуем. Он действительно чувствовал себя виноватым. Конечно же, чувствовал. Он ни за что не хотел причинить боль Касси. Но правда заключалась в том, что человек, за которого она вышла замуж, умер в тот день, когда Лайза вошла в «Старбакс». Человек, за которого Касси вышла замуж, больше не существовал. И самое лучшее, что мог сделать Мэтт, — это оставить ее финансово обеспеченной, с долгожданным ребенком, глядя на которого она будет вспоминать Мэтта. А Брендон сможет ее утешить. И он бесследно исчез.

Клер и матери, конечно, будет труднее. Мэтт очень переживал и перед отъездом едва не сказал Клер правду. Но это был огромный риск, а он не мог подвергать опасности Лайзу. Теперь она — его семья. Его судьба.

В любом случае жизнь в Марракеше не требовала больших средств. У Лайзы были кое-какие деньги, сэкономленные в Бразилии, и они оба работали. Мэтт был журналистом-фрилансером и писал под чужим именем, а Лайза преподавала английский в местной школе и иногда продавала свои удивительные картины богатым американским туристам, которые останавливались в отелях вроде «Пале Казим», где Мэтт снял скромный двухместный номер, пока они искали подходящий дом.

Каждый вечер, гуляя по базару, они наслаждались запахами. Фруктовые ряды пахли приторно-сладко — остатки начинали подгнивать на жаре. Запах грязи и пота, запах тысяч двигавшихся, плотно спрессованных тел мешался с цветочным ароматом дикого меда и ореховым — от лотков с пахлавой, над которыми жужжали пчелы.

Все эти зрелища, звуки и запахи пробуждали у Лайзы воспоминания, которые казались абсолютно реальными, как воздух в легких или малыш, еще не начавший толкаться в животе. Это был мир Мириам, мир книги, мир детства, которого у нее никогда не было, но о котором она мечтала так страстно, что почти ощущала на вкус. Не извращенная убийствами версия ее судьбы, а добрая волшебная сказка со счастливым концом, где она должна выйти замуж за человека, которого любила, — за Мэтта, который защищал ее, когда все остальные стали врагами, который знал о ней все… или почти все… и все равно любил.

Для Мэтта притягательность базара объяснялась еще проще. Вот он, лабиринт, жужжащий улей человечества, где можно исчезнуть, растаять, как крупинка амбры в пыли. Базар был полон жизни, тепла, радости и человечности — самое лучшее убежище на свете! Но все же это было бегством, хоть он и чувствовал себя здесь в безопасности, окруженный толпой и спрятанный в коконе любви Лайзы.

— Возьми меня за руку. Я хочу кое-что тебе показать.

Улыбаясь и то и дело оглядываясь, Лайза повела его по узкому, вымощенному булыжником переулку, к крутой каменной лестнице, которая вилась и вилась головокружительной спиралью, пока не перешла в другую узкую улочку. Слева находились ряды древних пекарен, густой дрожжевой запах которых наполнял воздух. За ними шли еще ряды: шелковые и резчиков по дереву, похожие на те, которые они только что проходили внизу. Справа был тупик с единственным заброшенным риадом, традиционным марокканским домом, поднимавшимся на три этажа и надменно взиравшим на переулок внизу.

— Ну? Что ты думаешь? Знаю, это звучит глупо и даже безумно, но именно таким я рисовала себе дом дяди Сулеймана.

Мэтт снисходительно улыбнулся.

— Разве дядя Сулейман не был богат? Этот особняк выглядит так, словно развалится от одного чиха.

Лайза пожала плечами.

— Он не развалился за шестьсот лет. Внешность, видишь ли, может быть обманчива.

Оба улыбнулись.

— А он продается?

— Не знаю. Но мы же можем все точно узнать, правда? — выпалила Лайза. — Можем отремонтировать его, сделать своим! Признайся, этот дом выглядит очень романтично! Подумай, как мы будем счастливы здесь!

Мэтт подумал, как они будут счастливы, и мысленно поблагодарил Бога. Возможно, он не заслужил такого счастья. И Лайза тоже. Но теперь это ихкнига, их история.

И Мэтт Дейли точно знал, что здесь они будут жить долго и умрут в один день.