Ой, да ладно, я вас умоляю! Рыдайте на здоровье, но я убил этого мотылька не нарочно. Я не виноват. Признаю, да, саданул по нему разок лапой. Ну, может, два. Но он меня доставал, мельтешил перед носом, круги наворачивал.

И вообще, не уверен, что он умер. Нет, конечно, он упал у меня на глазах, и вид у него был помятый. Но потом он исчез. Наверное, отлучился по делам.

В отличие от меня, запертого в гараже после ужасного Рождества.

Ну, давайте, спросите:

«Дорогой наш Таффи, почему же тебе так не понравилось Рождество?»

Объясню: потому что этот праздник — не для котов. Сами подумайте: ставят в доме дерево, а залезать на него нельзя.

И все эти елочные игрушки… Качаются перед носом, а трогать ни-ни.

А дождики и разные блестяшки! Висят вон аж где — не дотянуться. Подарки в ярких обертках… Только и слышишь: «Прочь лапы!»

А если уж вам совсем не повезло — жутко холодный снег по всему саду.

Не самое любимое время года. Нет.

Ну, продолжайте. Задайте следующий вопрос: «Что же все-таки случилось, Таффи? Почему ты заперт в гараже?» Скажу: потому что это Рождество было еще хуже предыдущих. Это было ужасное Рождество.

Пугающее.

Отвратительное.

Полное отчаяния.

Нет, всё не то.

Ужасное, ужасное, ужасное. Вот какое.

Сейчас расскажу все с самого начала.

Машина остановилась перед домом, и они высыпали на улицу, — всё как всегда. Наши рождественские гости: тетя Энн — тетка Элли, ее муж Брайан и плаксы-близнецы.

Ненавижу гостей. Они занимают самые удобные стулья. Понаставят баулов во всех моих любимых углах. Понапихают шуб в гардеробы, где я так люблю вздремнуть. То и дело спотыкаются своими дурацкими ножищами о мою миску.

Но Элли обожает, когда людей много. Несется из дому, едва одевшись, встречать кузенов.

— Люсиль! Ланцелот! Ой, как я рада, что вы приехали!

Она-то, может, и рада. Но у меня в голове мозги, а не что-то другое, поэтому я вовсе не радуюсь, а стараюсь улизнуть и забиться в самое укромное место.

Я слышал, как они закатывают в дом свои чемоданы.

— А где Таффи? Мы хотим поздороваться с дорогим Таффи!

Они перерыли весь дом, но меня не нашли: я вытянулся в струнку на шкафу в холле. И пришлось им сдаться.

— Да шут с ним, с Таффи, — сказал Ланцелот. — Пошли во что-нибудь другое играть. Давайте прыгать на шарах?

— Ой, прррелесть! Прыгающие шары!

И троица умчалась.

Фуффф! Я спрыгнул со шкафа и поднялся на второй этаж. Окно в ванной было приоткрыто, я протиснулся в него и в тишине и покое провел полчаса на крыше гаража, подглядывая. Эти трое скакали по дорожкам на огромных резиновых шарах с торчащими вверх ушами, за которые надо держаться. Ну, смеху! Элли все время падала. Но потом Люсиль запела какую-то бестолковую прыгучую считалку собственного сочинения: «У маленьких мышков ни рубашков, ни штанишков». Это стало действовать мне на нервы, и я покинул наблюдательный пункт. Прошел по ветке дерева и спрыгнул на забор.

Тут меня заметила Люсиль.

— Таф-фиии! Таф-фиии!

И поскакала на шаре к забору, да вот беда — в ажиотаже так разогналась, что не смогла остановиться. Это я, что ли, виноват, что забор шатается? Или я нарочно выпустил свои острые коготки? Я же пытался удержаться на пляшущем заборе.

Или я нарочно не втянул их, когда упал на резиновый шар?

Ой, ладно, ладно! Ну так надуйте меня и завяжите сверху узелок. Когтем я пробил дырку в шаре. Дак не специально же! Разве я виноват, что он сдулся, и Люсиль свалилась?

Я поспешно ретировался в колючий куст. Люсиль перевернулась, встала на четвереньки и принялась улещивать зеленые заросли:

— Таффи, миленький! Разве ты нас не помнишь? Это я, Люсиль. И Ланцелот здесь. Ну выйди, пожалуйста, мы тебя потискаем.

— Да, — повторил за ней Ланцелот. — Таффи, Миленький! Выйди, пожалуйста.

Ох, ну ладно, вышел я. Но только с другой стороны куста, а оттуда на забор. А дальше — на крышу гаража и обратным ходом в дом через окно ванной.

Ну, давайте, сварите меня в пенной ванне! Может, я не слишком осторожно перелезал через подоконник. Может, и свалил несколько красивых бутылочек с шампунями и лосьонами. Но это не я забыл завинтить на них крышки. Как я мог предвидеть, что по полу разольется гигантское болото из гелей, пены и прочей липкости? Я всего-навсего пытался найти местечко потише.

И вероятно, не самой гениальной идеей было устроить себе норку из серебристого вечернего платья Эллиной мамочки. Но это не я скинул глупую тряпку с плечиков. Она сама свалилась, когда я устраивал гнездо. Ну ладно, может, я в нем и порылся чуток. Но надо же мне было создать уют. Откуда мне было знать, что все эти блестки так непрочно приклеены не пойми чем? Я всего лишь хотел немного вздремнуть. Домашний любимец имеет право на сон? А мне вместо сновидений подсунули душераздирающее зрелище: мамочка Элли сидит на ковре вся зареванная и счищает кошачью шерсть с бывшего лучшего платья. Вот я вас спрашиваю.

Только честно! Ну не зануда?

Меня разбудили причитания и вой мамаши.

На шум снизу примчался мистер Ворчуга. Нехорошие слова прозвучали в мой адрес.

— Ты, мохнатый вандал! — рычал отец Элли. — Грязное, презренное животное!

Я изобразил холодность, приподняв одну бровь. Он просто ненавидит, когда я надеваю маску безразличия и в ответ на его нападки подергиваю хвостом.

— Погляди, что ты натворил! — бушевал он. — Превратил красивое дорогое платье в паршивые лохмотья! — Он сунул их мне в лицо. — Ты нос-то не вороти! Глянь, что от него осталось!

Тут и Элли подоспела с Люсиль и Ланцелотом на хвосте. Они все за меня вступились.

— Пожалуйста, не ругайте Таффи! — запричитал Ланцелот.

— Он не хотел испортить платье, — подхватила Люсиль.

— Он просто огорчился из-за гостей, — объяснила Элли отцу.

Но мистера Во-Всем-Виноват-Кот уговоры не убедили.

— Не верьте ему! Усатый негодник прекрасно понимает, что делает. И в доме стало бы гораздо спокойнее, если бы мы приняли разумное решение вызвать ветеринара и просто его…

Я не расслышал следующее слово, поскольку Элли издала дикий крик и зажала мне уши.

Извиваясь, мне удалось высвободиться и ухватить обрывок фразы:

— … или провести все Рождество в кошачьем приюте…

Снова ладошки Элли лишили меня слуха. На этот раз я вывернулся быстрее и успел еще уловить конец:

— … в какой-нибудь ультрапрочной клетке!

Элли почти рыдала. В таком же состоянии были и Люсиль с Ланцелотом.

— Ну пожалуйста, дядя Джордж, не говорите так!

— Да, не говорите так!

Но папаша Элли гневался подолгу и со вкусом.

— А я считаю, что…

— Нет! — закричала Элли. — Мы втроем последим за Таффи! Тебе не о чем беспокоиться. Мы его к тебе не пустим.

Отец Элли еще хмурился.

— И к одежде в шкафах не пустите? И к елке? И ко всей вкусной еде? И к подаркам, и к украшениям?

— Да! Таффи ничего не испортит, обещаю!

Элли схватила меня под мышки. И поскольку я чувствовал, что с ней безопаснее, то позволил уволочь меня вниз, подальше от миссис Красные-Заплаканные-Глазки, сжимавшей в руках останки бывшего платья, и от мистера Всезлобнейшего.

Вот так я и оказался на диване в гостиной: сидел, как благочестивая девочка-паинька, а Люсиль с Ланцелотом восхищались моей красотой и умом.

— Ой, Таффи! Какой же ты милый!

— У тебя пушок такой мяконький.

— И ты такой сообразительный.

— Мы тоже мечтаем о котике.

— Ох, Элли! Как же тебе повезло!

И так далее, и тому подобное. Ну, одну-две минуты я выдержал, после чего понял, что пора делать ноги, И тут они все трое — хоп! — и вцепились в меня. Я оказался в плену.

— Нет, Таффи! Мы обещали!

— Это все ради тебя!

— Никуда ты не пойдешь!

Я извивался, стараясь высвободиться. Люсиль закрыла дверь, Ланцелот проверил щеколды на окне. Элли увидела, что я нервничаю, и заворковала:

— Ну, ну, все хорошо. Сейчас во что-нибудь поиграем.

Поиграем? За кого она меня держит? За пуховой мячик? Но всегда лучше знать, что задумал противник. И я ненадолго перестал вырываться, чтобы выслушать их предложения. Во что хотите играть-то? В прятки? (Надеюсь, нет. В этом доме главные прятальные местечки принадлежат мне, мне, мне!) Как насчет «Убийцы во мраке»? (Наступите случайно мне на хвост — и я с полным правом порву вас на кусочки!)

Сюрприз, сюрприз!

— Давайте устроим спектакль! — сказала Люсиль.

— Да! — эхом повторил Ланцелот. — Устроим спектакль!

Элли запрыгала и захлопала в ладоши.

— Ой, прррелесть! Обожаю спектакли!

Стыд и срам. (Какая все-таки Элли эмоциональная!) Но я думал — ладно, по крайней мере, мне позволят сидеть на шкафу и насмехаться над ними. В смысле, никому ведь не придет в голову заставлять кота играть в спектакле илу плясать, правда? Может, с собаками такой номер и пройдет, но не с котом же.

Так что, думаю, пусть себе устраивают представление, так и быть.

Как же я ошибался!

Угадайте, во что удумали играть три балбесины? Да. Какая удача. Спектакль по детским стишкам о котах. Эта потрепанная, дряхлая книжища, из которой вы сто лет как выросли, все еще стоит у вас на книжной полке? Не пробежаться ли по любимым строкам, которые читала вам бабуля, когда вы носили подгузники и пускали пузыри?

Разумеется, «Динь-дон-донце, кот в колодце!». И старинная веселая песенка «Эй, глядите, выше, выше — кот со скрипкою на крыше». И та, помните, трагическая история «Три котенка горевали — рукавички потеряли». И еще «Где была ты, кошечка, где была?».

Не говоря о слащавой, тошнотворно-приторной — как раз в стиле Элли — песенке «Люблю я кошку Пуську, милашку и лапуську». Я всей душой надеялся, что они о ней не вспомнят.

Угадайте, на чем они остановились?

Ага. На самой ненавистной. «Люблю я кошку Пуську».

Элли избрали на главную роль. Близнецы принялись ею командовать:

— Элли, сядь перед елкой, чтобы вокруг тебя сверкали дождики и украшения.

— Осторожно, не упусти Таффи. Помни, что сказал твой папа.

— Склони голову на бок и улыбнись.

— Расправь юбку. Будешь как принцесса.

Ну-ну… Элли нарядили в платье с рюшками-оборками, из которого она сто лет назад выросла. Если желаете знать мое мнение, это больше походило на подтаявшую горку мороженого, чем на принцессу. Двое горе-режиссеров продолжали руководить:

— Обними Таффи покрепче.

— И не прячь свое колечко, оно такое красивое. Вот так. Ой, Элли! Ты прям как из сказки.

(Во-во. Из сказки про жабу в свадебном наряде.) Потом они пристали ко мне:

— Перестань вырываться, Таффи. И улыбнись, это же представление!

Не понял, с чегой-то мне радоваться. Меня всего стиснули, держат силой под этой дурацкой елкой. Вся шкура в иголках, и потом, очень уж меня нервировала эта здоровенная фея на верхушке: того и гляди рухнет на голову! Слишком она тяжелая для такой хилой елочки. Но Элли сама смастерила ее в детском саду, поэтому все старательно не замечали, что туловищем она похожа на взорвавшийся рулон туалетной бумаги, а лицом — на сплющенный в сумке помидор. Тоже мне, фея.

Ой, да ладно, ладно! Ну так отшлепайте меня! Я потерял терпение. Да и вы бы свое потеряли. (И возможно, быстрее, чем я.) Меня уже тошнило от похлопываний, поглаживаний и песен в исполнении Элли.

Весь ужас в том, что у Элли голос, как у коростеля, а голос коростеля похож на скрип старой березы. А по мне, так береза скрипит гораздо приятнее, чем Элли, когда думает, что поет.

Качая меня, как младенца, она в девятнадцатый раз завела эту идиотскую песенку:

Ну так вот, она крепко ошибалась. Потому что я ее здорово поцара. (Причем непреднамеренно, прошу учесть. Я просто выставил лапу, чтобы она перестала наконец меня гладить. Откуда мне было знать, что она в этот момент наклонится и поцелует меня в нос? Придумала гениальный сценический ход!

Меня. Кота! Поцеловать в нос! Если хотите знать мое мнение, она прямо-таки нарывалась на неприятности.)

Как вы понимаете, последовали крики и слезы. Маман, папан, дядя Брайан и тетя Энн примчались посмотреть, что произошло. И все разом уставились на крохотную царапинку на руке Элли. Да ее и в микроскоп не разглядишь, а дядя Брайан забегал кругами, причитая что-то насчет бешенства.

Бешенство! Чушь чепуховская! Честно сказать, я был обескуражен. Во-первых, Элли делали прививки. А во-вторых, бешенство бывает от диких собак или летучих мышей. Но уж никак не от музыкально одаренных котов, которых утомил скрип над ухом. Ой, то есть пение.

И так меня это достало, что я вышел из комнаты, никем не замеченный: все суетились вокруг Элли. И оказался в буфете. Совсем один, в полной темноте. Только два больших прекрасных глаза печально сверкали во мраке: я, как всегда, никем не понятый, прятался от людей и ждал Рождества безо всякой радости и надежды.

Впрочем, одну надежду я все же лелеял: что идея о спектакле по мотивам детских песенок сама собой угаснет на веки вечные.

Но, увы, надежду я лелеял тщетно. Они просто заклеили пластырем царапину и взялись за другую песню, более безопасную, — «Динь-дон-донце, кот в колодце!»

Конечно, колодец, в который меня решили засунуть, был не настоящий. Люсиль и Ланцелот сделали его, покуда Элли выманивала меня из буфета крошечными тарталетками с лососем. (Тетя Энн ради пущей важности называет их «канапе».)

Близнецы раздербанили для этого коробку от кофейного столика. Они вытащили из нее скрепки и расплющили. Потом срезали верхнюю часть, сложили кольцом и снова скрепили, разрисовали серыми квадратами — и вот вам каменный колодец.

Так, похоже, во второй части спектакля главным действующим лицом будет Ланцелот. Он откопал в коробке с маскарадными костюмами какие-то красные вельветовые бриджи и галопирует по комнате, без конца распевая две фразы: «Кто так пошутил с котом?» и «Кто же вытащил его?»

Они не решились посадить меня в свой дурацкий колодец.

— Сначала отрепетируем песню, — сказал Ланцелот, глядя на меня с недоверием, — а то мало ли что.

— Да, — согласилась Люсиль.

— Таффи посадим в самый последний момент, когда будем готовы.

Элли глянула на свой пластырь, потом на меня.

— Да, Таффи. Ты будешь играть в спектакле, но позже.

Мне надоело, что люди помыкают мною в моем собственном доме — туда ходи, туда не ходи… Я вывернулся из рук Люсиль и запрыгнул прямо в их идиотский колодец.

Все пришли в восторг:

— Ой, Таффи! Ты гений!

Я задрал голову и завыл.

Все впали в экстаз.

— Смотрите! Таффи вошел в роль! Он притворяется, что застрял в колодце!

— Какой же он умный!

— Скорее пой, Ланцелот!

И Ланцелот завел свою бодягу:

— Динь-дон-донце, кот в колодце! Кто так пошутил с котом?

Девочки запели:

— Томми Линн, это Том.

— Кто кота потом достал?

— Джонни Стар, Джонни Стар, — спели Люсиль и мисс Коростель.

— Следующие две строки пою я! — сказал Ланцелот и запел: — Кто так дурно поступил…

Но девчонки встряли и допели сами:

— Кота едва не утопил. Ланцелот обиделся.

— У меня главная роль в этом спектакле! Так что последние две строчки я спою сам.

— Ничего подобного, — заспорила Люсиль. И они с Элли заорали, пытаясь его заглушить:

Они мне так надоели со своим пением и спорами, что я лег на дно колодца и принялся наблюдать за большущим жирным и волосатым пауком, который вылез из старой дыры от скрепки и начал сооружать новую сеть.

До того приятно было дразнить паукашку! Я давал ему сплести пару кругов, а потом дергал за паутинку — не сильно, чтобы не порвать нить, а только чтобы раскачать старого охотника.

Вот он плетет — шур, шур.

Вот я дергаю — дерг, дерг.

Вот он раскачивается — туды, сюды.

Смеху! Я дергал. Паук упорно продолжал плести. Я так увлекся, что не заметил, как Три Плохих Певца закончили спор и снова взялись за песню.

— Динь-дон-донце, — громко запел Ланцелот, — кот в колодце!

— Кто так пошутил с котом? — чирикнула Люсиль.

— Томми Линн, это Том, — скрежетнула мисс Коростель.

— Кто кота потом достал? — прощебетала Люсиль.

И тут Ланцелот перегнулся через край колодца, чтобы меня вытащить.

Знаете, не надо меня винить в том, что произошло в следующий миг. Я вам уже дважды объяснял: не слушал я их. Мне интересней было дергать паутину — с каждым разом все сильнее. И откуда, по-вашему, мне было знать, что на очередной дерг паукашка не удержится и отправится в полет?

Или что наступит очередь Ланцелота петь очередную строку.

И он разинет рот.

Очень, очень широко.

Ой, да ладно, я вас умоляю! Чего орать-то на весь дом? Ланцелот проглотил паука. Подумаешь, велика важность! Рыбу-то он ест, я сам видел. А рыбы гораздо больше пауков. (И глаза у них мерзопакостные — жуть.)

А вчера на ужин он лопал свинину. Ага, здоровенный кусок свинячьей задницы. Так чего ж поднимать такой шум из-за крошки паучка? Он уже давно провалился внутрь Ланцелота и перемешался с обедом. И зачем с визгом выписывать круги по комнате, затыкать ладонями рот и так жутко мычать?

Паук уже в тебе и там останется.

У него, бедняги, гораздо больше поводов нервничать, уж если рассуждать здраво.

Люсиль и Элли, как водится, насели на меня с обвинениями:

— Таффи, как это жестоко!

— Это ужасный поступок — запустить паука в рот Ланцелоту!

— Бедный Ланцелот!

Бедный Ланцелот? Это мне нравится! Почему все сочувствуют исключительно Ланцелоту? А кого на целый день оставили с Тремя Кривляками?

Меня, вот кого.

И кто меня пожалеет?

Настала очередь Люсиль быть Звездой Сцены.

— Какую выберешь песню? — спросили ее.

Люсиль обняла себя за плечи, дабы сдержать переполнявший ее восторг.

— Я исполню «Где была ты, кошечка, где была?

С королевой в Лондоне чай пила». Тогда я смогу надеть ту чудесную корону из маскарадной коробки.

(У этих троих источником счастья может стать любая барахляндия. Брильянты на той короне — из красных леденцов. Я точно знаю — я лизнул.)

Элли не сильно понравился выбор Люсиль.

— Ой, пожалуйста, только не эту! Я всегда плачу на последних строчках: «Что же там ты делала, ви-де-ла? За мышонком бегала — во де-ла!»

— Почему? — не понял Ланцелот.

Ему не ответили. Все посмотрели на меня как на преступника, будто я всю жизнь только и делаю, что гоняю по дому полудохлых мышат.

Я был оскорблен, если хотите знать. Дверь они не открывали, поэтому я пошел и сел под елку, рядом с подарками.

Да ладно, ладно. Я же дулся. Разве я виноват, что хвост у меня дергается из стороны в сторону? Я же кот, а у нас, котов, хвост всегда так себя ведет, когда мы сердимся. Мой хвост — это часть меня самого. Для меня он — всего лишь продолжение моего… моей спины. Вы же не следите целыми днями, что там происходит с вашими конечностями, правда? Вот и я не уследил. Откуда же мне было знать, что мой хвост где-то там сзади, вдалеке от моих глаз, разметал все их глупые записочки с именами, всунутые под обертки подарков, и загнал под ковер?

У них ушли годы на то, чтобы выбрать новую песню, но в конце концов — неужели! — они выбрали.

— «Три котенка горевали — рукавички потеряли», — решила Люсиль.

— Да! Отлично! — сказала Элли. — Можно использовать Таффи и моих плюшевых котят.

«Использовать» Таффи? Извините! И кто я теперь, по-вашему? Кухонное полотенце?

Никто не смеет меня «использовать»!

— И нам нужно двенадцать маленьких рукавичек, — придумал гений Ланцелот.

Я встрепенулся. Рукавички? На мои лапы? Вот уж нет. Нет, нет, нет и нет. Даже если мне предложат главную роль в спектакле.

Но они уже забегали в поисках необходимого. Пока их не было, я развлекался — сбил с веток несколько блестящих елочных шаров. Как и в прошлом году, я назначил себе пять очков, если они упадут среди свертков с подарками, и еще пять бонусных, если выкатятся на ковер.

В сумме выбил сто двадцать.

Блестящий результат! Побил даже прошлогодний рекорд. Все дело в практике, запомните. Знаете такую поговорку: «Терпение и труд всё перетрут»?

Ой, да ладно, ладно! Да, никто их не предупредил, когда они вернулись. А нечего бегать как сумасшедшие, под ноги надо смотреть! Три пары ног могут перетоптать гору украшений, прежде чем сообразят, что надо бы остановиться. Так что повсюду образовались хрустящие сверкающие россыпи. Опять народ собрался. Отцу Элли пришлось возюкать по ковру пылесосом, а маме — целую вечность выковыривать микроскопические осколки из меховых тапочек тети Энн, оставленных под диваном.

После этого все успокоились. Все, кроме папаши… Он то и дело бурчал: «Я же говорил, что нужно отправить Таффи за решетку. Только поглядите на елку! Черт-те что! Снизу почти голая, а вверху перегружена игрушками. Вид отвратный».

Элли явно волновалась, как бы меня не сдали в приют.

— Можно перевесить на нижние ветки часть шариков, до которых Таффи не дотянулся.

Но мистер Всё-Не-По-Мне едко хмыкнул:

— Да, чтобы помочь маленькому дружелюбному зверьку перекокать остальные.

Нет, вы слыхали? Всех собак на меня вешают. Я, между прочим, шары не бил. Я всего-навсего позволил им катиться куда вздумают. Я, что ли, виноват, что люди не смотрят, куда ставят ножищи?

Я окатил его ледяным кошачьим взглядом на прощанье. После чего заткнул лапами уши, чтобы не слышать, как Элли, Ланцелот и Люсиль отплясывают, распевая великий шедевр о трех чопорных котятках, которые потеряли рукавички, нашли рукавички, испачкали рукавички, постирали рукавички, высушили рукавички…

Ох, нет, увольте. Жизнь их так скучна и монотонна, что меня клонит в сон, даже когда я излагаю ее в кратком пересказе.

Хр-хрррррррр…

Вечером в спальне Элли Трое Простодушных долго не могли успокоиться, всё перешептывались.

— Урррра! Завтра Рождество!

— Проснемся и найдем на кровати носок от Санты!

— А на завтрак дадут сосиски!

— А потом будем распаковывать подарки!

— А на обед такую вкуснятину дадут — зашибись!

— И суперпотрясный рождественский пудинг!

— А потом все соберутся в гостиной смотреть наше представление!

— Оно будет просто волшебным!

Я устроился на кровати Элли. Она меня обняла.

— Ой, Таффи! Как же я тебя люблю!

А она ничего, славная. Я расщедрился и мурмуркнул. Носки Санты меня тоже интересовали. Подождем.

Но увы. Посреди ночи здоровущая ручища сгребла меня за загривок и вышвырнула на лестницу.

— А вот никаких тебе носков. Не дождешься!

Ну, Санта, спасибо тебе большое! Они позакрывали все двери, пришлось довольствоваться мягким теплым полотенцем в ванной комнате, которое я стянул с вешалки. Ночь прошла недурно, хотя разбудили меня смехотворно рано дикими воплями:

— Глядите! Санта оставил нам носки!

— Шоколадные монетки!

— А у меня прыгающий лягушонок!

— У меня заводная мышка!

Ой, я вас умоляю! Ну сколько лет Элли и близнецам? Три? Меня вы не застукаете за игрой с заводной мышью… Разве что загнать ее в меховой тапок тети Энн и довести бедняжку до сердечного приступа.

Но торчать одному в ванной скучно. Лучше пойти проведать Сантины носки.

Я запрыгнул на кровать к Элли.

Она протянула ко мне руки.

— Ой, Таффи, Рождество — такое чудо, правда? Ты согласен, я знаю, хоть и не любишь шоколадные монеты.

Это кто сказал, что не люблю? Они золотые, блестящие, их приятно пулять с кровати.

Ой, ладно, ладно. Открутите мне за это хвост! Да, некоторые канули в здоровенную дыру, которую мистер Могу-Всё-Починить-Сам проделал в полу, ремонтируя текущую трубу. Разве это я виноват, что дыра настолько глубока, что бедняжка не смогла их вытащить?

Нет. Он, и только он.

Но поскольку Элли досталось чуть меньше шоколада, чем обычно, она быстрее проголодалась, и мы наконец отправились завтракать. Впрочем, Дух Рождества обходил меня стороной. Никто не предложил мне праздничное меню. Чтобы раздобыть сосисок, пришлось запрыгнуть на колени Ланцелоту и пихнуть его головой под локоток.

Успешно! Сосиска, от которой он пытался отпилить кусок, соскользнула на пол. Даже за мышью я бы не кинулся резвее.

Попалась!

Самое безопасное — отволочь трофей в сад. Я рванул сквозь кошачью дверцу…

И услышал, как за спиной щелкнула задвижка. Мистер Не-Очень-То-Славный тоже действовал оперативно.

Ну что ж, и вам счастливого Рождества!

Пока я отыскал единственное незапертое окно спальни и протиснулся в дом, взрослые успели убрать после завтрака и начали готовиться к рождественскому обеду: нафаршировали индюшку, связали ей крылышки и ножки и выложили на противень.

Я вас спрашиваю. Только честно! Они меня критикуют за то, что гоняю воробьев. Но я бы никогда не стал так измываться над птицей!

Лицемеры!

В общем, как только бедняжка оказалась в духовке (то бишь вне досягаемости), четверо взрослых перешли к детям в гостиную, чтобы открыть подарки.

Я и забыл уже, что мой самостоятельный хвост разметал все записки с именами и запрятал их под ковер.

Ой-ой-ой! Что тут началось!

— А это кому подарок? Тут не написано.

— На этом свертке нет карточки.

— И на этом. И вон на том.

Мне прям стыдно стало. (Я и не думал, что мой хвост так мощно набедокурил.) Дети перекопали все коробки и взвыли:

— Нигде нет карточек!

— Что же делать?

— Придется угадывать.

Ну, теперь начнется! Тут же пошли споры:

— По-моему, это мой подарок.

— Нет, дорогой. Думаю, это Санта прислал Люсиль. Тут Люсиль вставила слово:

— А я этот не хочу, мама. Тот мне больше нравится.

— Но это для Элли.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и все.

— Ты что, читаешь мысли Санты?

— А ты, что ли, читаешь?

Вот так весело мы ждали Рождества. Ланцелот начал боевые действия — попытался отобрать у папы Элли подарок, предназначенный не для него. Ковер под его ногами чуть сдвинулся — и нате вам пожалуйста, вот они, все исчезнувшие карточки.

И пара предательских рыжих волосин из моего хвоста.

— Ага! — победно возопил отец Элли.

Все посмотрели на меня. Я посмотрел на дверь. И потом… Я сиганул к двери, а мама Элли как раз входила с гигантским блюдом, полным тарталеток и других вкусных штук на палочках.

Хорошо еще, что под дождем из падающей еды мне удалось ретироваться.

Обед я пропустил. Как и мытье посуды. Как и шумные причитания тети Энн по поводу комков в креме для торта — надо, мол, все время помешивать, не отвлекаясь.

На улицу идти не хотелось: холодно, мокро и безрадостно на дворе. Так что я остался в доме и прятался от людей в резиновом сапоге дяди Брайана, глубоком, как настоящий колодец, пока не услышал, как мимо прошла Элли.

— Таффи! Таф-фиии!

Я вытянул голову и выглянул из сапога — интересно, куда она пойдет. Упс! Это я зря. Сапог начал крениться, и я потерял равновесие.

И вывалился на пол, как идиот.

Она сгребла меня в охапку.

— Спектакль начинается, — сказала она. — Угадай, кому досталась главная роль! — Она зарылась носом в мой мех. — Тебе! Ты сыграешь лучше нас всех, ты ведь такой умный.

Лучше них? Всех? Такой умный? Как тут сердцу не растаять! Называйте это Духом Рождества, если угодно, но я вдруг почувствовал себя неловко. Прячусь, когда ребятишки столько стараний приложили: колодец построили, песенки отрепетировали, смастерили бумажные рукавички для игрушечных котят.

Даже сходили к соседям и попросили для меня две крошечных пары настоящих детских варежек.

Разве я мог их подвести?

Так что я сдался и позволил Элли отнести меня в гостиную. Картонный колодец ждал меня на ковре. Люсиль и Ланцелот стояли наготове в костюмах. Тетя Энн даже перестала мешать крем и поставила миску на пол рядом с диваном.

Взрослые уселись на диван и приготовились внимать. Казалось, даже огромная толстуха-фея на верхушке елки смотрит вниз и ждет начала спектакля.

— Готовы? — спросила Люсиль.

«Почему бы и нет?» — подумал я. Почему бы не сделать для Элли что-то приятное? Почему бы не превратить их глупые уси-пуси в торжественное шоу?

УХ ТЫ! Поразить всех своим актерским мастерством! Помочь Трем Мягкотелым Макаронинам. А заодно и произвести мощное впечатление на взрослых.

Таффи, кот-актер. Звезда шоу.

Началось все лучше некуда. Сначала мы спели «Люблю я кошку Пуську». Когда Элли обаятельно склоняла голову к плечу, я обаятельно склонял свою в другую сторону. И с обожанием смотрел ей в глаза. Даже мурлыкал. Жаль, что елочные украшения уцелели только наверху, и на фотографии их будет не видно. Но мы с Элли все равно смотрелись шикарной парой, и если бы не ее кошмарный коростельский голосок, эта часть представления прошла бы идеально. Я-то был безусловно прекрасен. Кажется, ее папа очень удивился. А дядя Брайан, тетя Энн и мама Элли хлопали по окончании песни, как сумасшедшие.

Потом настала очередь «Динь-дон-донце».

И эта часть прошла успешно. Я разрешил им посадить меня в колодец, пригнулся и спрятался, будто там в самом деле глубоко. Чуток повыл во время первого куплета, стараясь, чтобы голос звучал трагично, но не слишком душераздирающе. Сцена получилась страшно трогательная.

Потом, следуя сценарию, Ланцелот меня вытащил. Я талантливо сымитировал переполняющую меня благодарность и потерся о его подбородок, краем глаза заметив, как тетя Энн утирает слезу платочком.

После этой песни мы все поклонились. Когда аплодисменты с дивана стихли, мы перешли к третьей, заключительной части представления: «Три котенка горевали».

Люсиль посадила на ковер двух игрушечных котят в бумажных рукавичках. Потом натянула мне на лапы рукавички соседского младенца.

Я был крутой звездой! Даже не сопротивлялся! Наоборот, чуть ли не подставлял лапы, чтобы помочь. Папа Элли был изумлен моим бес-пре-це-дент-ным благонравием, однако ничего не сказал. Сидел и смотрел, как обычно, с подозрением.

Началось третье отделение. Сперва я походил в рукавичках — вот, мол, как я их ношу. Потом Элли, Ланцелот и Люсиль запели первый куплет:

Они сдернули рукавички с игрушечных котят, а я скользнул за диван, чтобы избавиться от собственных.

Но вот беда — я так сильно тряс лапами, что рукавички улетели в самую глубину.

И когда понадобятся мне в следующей сцене, я не смогу сам их достать.

Но не срывать же представление! И я поспешил назад, на сцену, чтобы потереть глаза лапами, когда Люсиль и Ланцелот споют:

Теперь Элли должна была сыграть Маму-кошку, которая нас отчитывает:

И вот пора возвращать рукавички на сцену. Я нырнул за диван. И скреб пол, и тянулся — все тщетно. Не достать, ни в какую.

Ну давайте, скажите. Вы вот все такие умные — да, вы, читатели. Как бы вы поступили на моем месте? Повесили нос и сдались?

Не мой вариант! Я не испорчу спектакль! Мне нужны четыре белые варежки, верно? А рядом на полу стоит миска с белым кремом для торта.

Белым, как снег. Не слишком мелкая мисочка. И не слишком глубокая.

А я — звезда.

Ой, ладно, ладно. Я наступил в крем. Идея-то сама по себе блестящая, согласитесь. Когда я вышел на сцену, было полное ощущение, что я надел белые вязаные рукавицы совершенно самостоятельно.

Сначала никто ничего не понял. Элли, Люсиль и Ланцелот были заняты пением.

Я побегал по сцене. А вот этого ни в коем случае не надо было делать. Ибо мама Элли заметила, что за мной остаются следы — белоснежные кремовые следы — по всему ковру.

— Смотрите!

Петь перестали.

— Смотрите, что Таффи удумал! — воскликнула она. — Что это у него на ногах?

— Похоже на… — тетя Энн вскочила и торопливо заглянула за диван… Раздался визг. Так скрежещут тормоза у поезда, перед которым внезапно зажегся красный свет.

Она схватила миску и протянула зрителям.

— Глядите! Мой крем! Он потоптался там своими лапами!

Отец Элли взорвался:

— Да это не кот, а какая-то моровая язва! На этот раз он слишком далеко зашел! Элли, предупреждаю, как только ветеринарный приют откроется после праздников, я Таффи увожу…

— Нет! — Элли бросилась на папу, но, ослепленная слезами, наткнулась на Ланцелота. Парень не устоял и толкнул сестру, а та свалилась прямо в колодец. Я знал, что, если попадусь в лапы отцу Элли, он пустит мои кишки ка подтяжки. Пока рухнувшие на пол Элли и Ланцелот выпутывались друг из друга, я ринулся к двери.

Но мистер С-Меня-Довольно перекрыл путь к отступлению. Поэтому я скользнул за диван. Элли наконец освободилась и закричала на отца:

— Оставь бедного Таффи в покое! Ты всегда к нему цепляешься!

Тем временем я под шумок переменил дислокацию и спрятался за елку. В нижней ее части не было сверкающих шаров, которые могли бы меня замаскировать хоть немного, поэтому я полез вверх. С ветки на ветку, выше и выше.

Пока домочадцы ругались, утешали тетю Энн и бегали за мокрой тряпкой, я оказался почти на самой верхушке. Выше была только картонная фея.

И тут меня посетила блестящая мысль — я понял, как спрячусь. Я посмотрел в помидороподобное лицо куклы.

— Побыла на вершине мира, и хватит, — прошипел я ей. — Кончилась твоя слава, слазь. Теперь я — новая фея Рождества.

Я ударил лапой по глупой красной физиономии, и картонная голова покатилась и застряла в нижних ветках.

Брр, жуть!

Но мне было некогда даже вздрогнуть от отвращения. Я торопливо сунул голову в картонное кольцо, заменяющее воротник, и постарался принять высокомерно-жеманный вид — такой же, как у моей предшественницы, Вообще-то белые оборки мне очень даже шли. Жаль, они не успели заснять своего дорогого Таффи в роли феи на верхушке елки. Я бы показывал фотографию друзьям…

Но отец Элли был прав. Ель была не только голая снизу, но и перегружена вверху.

Чрезмерно.

Верхняя часть перевесила.

Елка начала наклоняться. Что гораздо хуже: ель-то повыше сапога; и теперь падать было намного дальше. Это все равно что в шторм сидеть в вороньем гнезде на высокой мачте.

Кренилась она очень долго, как в замедленной съемке. Все суетились и кричали:

— Разойдись!

— Падает!

— Берегись!

— Какой кошмар!

— Наш колодец раздавили!

— Ни одной елочной игрушки не осталось! Все перебито!

— Я вся в синяках!

— Где этот чертов кот?

Где-где. На полу, разумеется. Расплющенный и помятый, но все еще в роли феи. А выдали меня уши. У рождественских фей не бывает таких треугольных, острых, мохнатых ушей.

Вот вам и объяснение, почему я провел остаток этого дня и весь следующий в гараже. Только на ночь разрешили мне вернуться в комнату Элли, а потом опять заключили в тюрьму до тех пор, пока все гости не разъедутся и праздник не закончится.

Да я и не против. По-моему, я сравнительно легко отделался, учитывая, что мистер Сдадим-Таффи-В-Приют до сих пор выметает из ковра осколки елочных игрушек и намывает посуду. Лопнувшие резиновые шары — вещь исключительно удобная для неги и валяния. A-а, глядите-ка, мотылек вернулся, так что и поиграть есть с кем. Да, определенно, здесь гораздо лучше, чем в доме.

Однако я не стану в нетерпении считать дни до следующего 25 декабря. Помните, какой вопрос вы мне задали в начале? «Дорогой наш Таффи, почему тебе так не понравилось Рождество?»

Что ж, теперь вы знаете, правда?