Кардинал Эрколе Гонзага, герцог Мантуанский Эрколе II д’Эсте, — герцогу Феррарскому, лично в руки, зашифровано.

Глубокоуважаемый синьор герцог, с братским почтением.

Сегодня утром в большом дворе Пармского замка было найдено занесенное снегом тело нового герцога Пармы Пьерлуиджи Фарнезе, сына Его Святейшества Павла III. Герцог был наг, сильно разбился при падении, и на шее у него болтался пояс из цветной ткани. Это все, что удалось узнать моим агентам.

Пока не выяснено, от чьей руки погиб сын Папы.

Король Франции с самого начала противился созданию нового герцогства у границ принадлежащего ему герцогства Миланского, за которое он столь упорно сражался. Венецианцы также были против наглости семейства Фарнезе, замыслившего создать новое государство на том берегу По, где сосредоточились вожделения всей Европы.

Я отправил своего человека, который будет докладывать мне о развитии событий. У меня есть еще агенты, и как только я получу достойные доверия сведения, я тотчас же перешлю их вам через вашего посла.

Вам известно, какую преступную жизнь вел сын Папы и сколько он сделал зла, в особенности мне. Однако мучительная смерть настигла его явно не от руки придворного убийцы. Скорее мы имеем дело с местью, какой не знавала еще история.

Учитывая то, как он боялся, что его убьют, и каким количеством стражи себя окружал, было бы невероятно представить, что он один вышел из дворца в ночное время.

Только дьявол мог совершить такое злодейство, и теперь у лютеран появятся все основания говорить, что через зверское убийство сына Папы себя явил Антихрист.

Да простит Господь наши и чужие грехи.

Мантуя, 2 января 1546 года.

Не отрывая взгляда от раскрашенного распятия на стене, женщина поднялась с колен. Сестра Анджела увидела ее сразу, как только та вошла в полосу света, проникавшего сквозь узкие окна правого нефа. Монахиня заметила, как женщина входила в церковь с час тому назад, но никак не предполагала, что все это время та провела на коленях перед алтарем поперечного нефа.

Женщина была высока ростом, одета в черное бархатное платье, и, когда она вышла из полутьмы нефа, вуаль, скрывающая ее лицо, сверкнула жемчужинами.

Подойдя к монахине, она надменно произнесла:

— Да будет славен Христос, сестра.

— Да будет. Могу я что-нибудь сделать для вас, синьора?

— Я пришла взглянуть на статую.

— На статую? На какую статую? Их здесь столько, и все они у вас перед глазами.

Так, словно сестра Анджела ничего не говорила, Рената Французская, герцогиня Феррары, решительным жестом достала из замшевого кошеля два золотых дуката и протянула монахине:

— Это на церковь.

Сестра Анджела впилась глазами в вуаль, пытаясь разглядеть лицо женщины, и протянула руку за монетами. Такую сумму редко удавалось собрать и за целый месяц.

— Статуя… уже давно никто не приходит на нее посмотреть, и в народе вокруг монастыря ходят всякие странные россказни… вот мы и стараемся быть осторожнее, поменьше о ней думать, а иногда и вовсе о ней забываем. То есть забывали до этого утра, пока другая синьора не попросила о том же, о чем и вы. То совсем никого, а то сразу две дамы о ней спрашивают… Пойдемте, я провожу.

Она открыла дверь во внутренний дворик монастыря, и, сделав несколько шагов, женщины оказались под портиком с колоннами разной формы и сводами, расписанными выцветшими фресками. Посреди сада бил фонтан, обрамленный камнями, и выросший на них мох заглушал журчание воды. Сестра Анджела провела гостью в апельсиновый сад, выходивший на вздувшийся от дождя Тибр.

— Да у вас здесь чудесный вид! А как пахнут апельсины!

— Тридцать лет назад, когда я сюда приехала, все выглядело куда более ухоженным. Посмотреть на статую съезжались люди со всей Европы. А потом все меньше и меньше, и вот теперь не приезжает никто.

Сестра Анджела говорила, не оборачиваясь; верхний край ее накидки задевал нижние ветки, раскачивая все еще зеленые плоды.

— Неужели теперь никого не интересует жестокая Артемида, Диана Эфесская[1]?

— Нынче ее никто так не называет, ее считают ведьмой: нашему епископу говорят, что мы ее весталки и служим языческому идолу.

— Языческому идолу? Но ведь последние папы только и делали, что коллекционировали статуи языческих божеств. Их везли в Ватикан с большими почестями, чем статуи христианских святых. Культу Дианы посвящено много храмов в лесах и гротах, так что немудрено, что один оказался и здесь, на Авентине.

— Во всяком случае, никто не желает о ней знать, а народ считает, что она способна на любую пакость.

— Вот уж не думала, что столкнусь с такими суевериями в самом центре Рима. Для любителей старины она всего лишь прекрасная статуя, самая привлекательная в городе.

Сестра Анджела промолчала. Они подошли к краю сада, и дальше тропинка вела в лес. В скале над обрывом виднелся недоступный снизу грот Артемиды. Внизу под скалой раскинулся Рим. Дома громоздились красными и лиловыми пятнами, фасады из пуццолана[2] чередовались с белизной античных дворцов. Явно уступая им в грандиозности, зато превосходя количеством, повсюду виднелись колокольни католических церквей, выстроенных после падения Рима цезарей.

Сестра Анджела раздвинула ветки мирта, закрывшие вход, и тут же со сдавленным криком отпрянула назад. Из полумрака грота ей навстречу шагнула женщина.

В первое мгновение Ренате показалось, что из грота вышла сама Диана, но потом она вспомнила, что познакомилась с этой женщиной накануне вечером. Ее волосы отливали червонным золотом, а из-под ровно, как две радуги, выгнутых бровей смотрели зеленые глаза. И все лицо ее светилось, словно освещенное радугой: яркие, полные губы, кожа, едва тронутая легким загаром, ослепительный жемчуг улыбки.

— Маргарита, ты тоже здесь! Я сделала глупость: если б я знала, что ты сюда собираешься, пошла бы с тобой. А то я просила Витторию сопровождать меня, но она была занята, и вот я пришла одна. Мне было лет десять, когда мой учитель греческого, Вильгельм Реймсский, рассказывал мне о статуе, и мне давно хотелось на нее взглянуть. Скажи, она и вправду так тревожит и пугает?

— Вы сами увидите, герцогиня, а мне уже пора. Надеюсь, мы увидимся нынче после обеда.

— О, конечно, приходи сегодня после обеда.

Рената вдруг замолчала, словно смутившись.

Маргарита пришла ей на помощь:

— Лучше вы приходите ко мне, во дворец Фарнезе. На него стоит посмотреть, хотя строительство еще не закончено.

— Наверное, так будет лучше. Я рада бы пригласить тебя, но я сама на правах гостьи, и…

— Понимаю, не беспокойтесь. До встречи, я жду вас.

Она приподняла юбку, почти бегом взбежала по тропинке и скрылась в апельсиновом саду.

Сестра Анджела отвела ветви кустарника, и Рената вошла в грот. Скудный свет, проникавший от входа, заставлял статую светиться в полумраке. Она была чуть выше обычной женщины, голова и руки изваяны из черного мрамора, а все остальное: необычное многогрудое тело, гирлянды фруктов и хоровод зверей вокруг — из белейшего паросского. Глаза из темного агата светились в полумраке голубыми огоньками.

Выражение лица Богини Матери вовсе не пугало, хотя о ее культе и ходили зловещие легенды: чтобы сделать землю плодородной, она требовала человеческих жертв. Взгляд ее глаз был и вправду странен, в нем читалось полное равнодушие и к поклонению, и к многовековому ужасу, окружавшему Артемиду Эфесскую. Казалось, ветви мирта напитали своим горьковатым ароматом белый мрамор. Слегка согнутые, призывно раскинутые в стороны руки под холодным и загадочным взглядом обещали роковые объятия.

Рената не отважилась подойти ближе к статуе. До пояса ее украшали как бы налитые молоком груди. Ниже таза находились ожерелья из зверей и фруктов, которые, уменьшаясь книзу, обвивали ноги статуи на порфирном цоколе. Венок из зверюшек с раскинутыми лапками красовался на голове Артемиды, как нимб Пречистой Девы.

— Вы, должно быть, слышали множество разных высказываний, не таких глупых, как мои, и составили себе собственное мнение о Богине Матери. Скажите, вы тоже думаете, что все эти груди и выпуклости на самом деле мужские яички, которым поклоняются как дару плодовитости?

Сестра Анджела внезапно обиделась на откровенное бесстыдство слов Ренаты. Монахиня опустила глаза. Улыбка исчезла с ее лица.

Уставившись в хмурое лицо сестры Анджелы, Рената продолжала тем же насмешливым тоном:

— Понимаю, вы в это не верите. Вы ведь понятия не имеете о мужском естестве. Это мужчины повсюду готовы хвастаться символами своей мужской силы. Теперь я увидела статую и убеждена, что в теле Великой Матери нет ничего мужского. Плодородие и жизнь в Азии были исключительно женскими атрибутами. И в те времена мужчинам тоже принадлежало только право убивать. Если верить легендам, то именно мужчины перерезали горло детям, предназначенным в жертву богине. Да, Богиня Мать жестока. Но она существовала еще до самой земли, и только в ней женщины искали защиты от мужчин и их богов.

Герцогиня немного помолчала, чтобы прибавить торжественности своим словам.

— И кажется, многие ищут до сих пор.

Подойдя к статуе, она заметила у голых ступней Артемиды какое-то яркое пятно, которого раньше не разглядела: это были два еще зеленых апельсина и красный цветок. Она нагнулась, чтобы лучше рассмотреть их.

— Ну вот, теперь я вижу, что и вы поклоняетесь богине, — сказала Рената с улыбкой.

Сестра Анджела была уже в годах и ее объемистые бока распирали черную рясу, но она, как кошка, прыгнула вперед, схватила апельсины и забросила их далеко за кусты у входа.

— Бог с вами, синьора, что вы такое говорите. Должно быть, их ветер сбросил, или зверь какой, или птица.

Монахиня перекрестилась.

— Не понимаю я, что вы там говорите про какие-то выпуклости, я редко хожу в грот. А теперь прошу меня извинить, мне надо вернуться в церковь. Скоро дон Паоло начнет служить мессу, а у меня еще алтари не готовы. Оставайтесь, сколько хотите, заблудиться здесь невозможно. Смотрите только, не уколитесь о мирт.

— Почему вы не расчистите вход?

— Потому что тогда статуя будет видна с Тибра и лодочники начнут судачить про нее и про нас. Кроме того, в июне мирт цветет, как розовый куст.

— Артемиде нравятся его маленькие цветки?

— Нет, но они превращаются в ягоды, из которых мы делаем мазь от глазных болезней. Весь Рим приходит за ней.

Сестра Анджела сделала шаг и остановилась, заметив на земле что-то белое.

— Не вы ли это обронили, синьора? — сказала она, протягивая Ренате маленькую тетрадь без обложки, исписанную ровным мелким почерком.

На первой странице была надпись по-французски: «Les ouvres et les jours». «Труды и дни». Рената с любопытством взглянула на нее:

— Должно быть, это принадлежит Маргарите — моей знакомой. Я сегодня же ей это верну.

И книжечка исчезла в складках черной бархатной юбки.

Когда сестра Анджела отошла, герцогиня снова принялась разглядывать статую, очарованная лицом, черты которого казались жестче из-за черного мрамора, и роскошным телом. Его покрывали несметные богатства: фрукты, животные, драгоценности и бесчисленное множество изображений прекрасных женских грудей. Никакая Дева Мария, никакая святая не обладала таким мощным энергетическим посылом. Рим вбирал в себя все, и монахини из этой затерянной в роще обители взяли на себя сохранение культа Артемиды — Богини Матери.

Рената нашарила в кармане привезенное из Феррары ожерелье из красных арденнских ракушек, которое обычно дарят невестам, чтобы те были здоровы и рожали мальчиков. Она пронесла ожерелье над головой богини и еще несколько мгновений вглядывалась в черное мраморное лицо. Потом вышла из грота и пошла назад по тропинке, держась поближе к стене, чтобы не зацепиться за колючий мирт.

Садовая скамейка из двух оленьих голов из туфа, соединенных мраморной плитой, напомнила ей, что надо бы отдохнуть. Небо заволокло, но холодно не было. Отсюда открывался весь город, красный от кирпичных строений, и Тибр, омывавший зеленоватыми волнами остров Тибертина. Рената вытащила тетрадь и с интересом вгляделась в строчки, написанные по-французски. Это были заметки о статуях, которые Маргарита видела в Риме. Герцогиня поднесла книжечку к лицу, и на нее пахнуло запахом мускуса и вербены. Страницы были перехвачены желтой ленточкой, и она осторожно ее развязала. Ровные строчки мелких, изящных, как виньетки, букв побежали у нее перед глазами. Когда Рената наконец поняла, что читает чужой дневник, то, вздрогнув, инстинктивно отпрянула, но оторваться уже не смогла: рассказ Маргариты буквально пригвоздил ее к скамейке, до тех пор пока с неба не упали первые капли дождя.

— Да простит меня ваше превосходительство, но дело очень важное. После двухнедельных боев турки взяли Буду и находятся с войском в двести тысяч человек в трех днях пути от Венеции. Капитан Барбаросса высадился в порту Корфу, ночью собрали Большой Совет, и не хватает только вас.

Шепот раздался над самым ухом и разбудил меня. Свет, проникавший сквозь отверстия в выдвижных рамах, затрепетал на потолке: по каналу прошла гондола. Потом игра света успокоилась, и потолочные фрески потонули во мраке.

Я увидела, как ягодицы лежавшего ко мне спиной мужчины быстро впрыгнули в черные с красной отделкой штаны. Высохшая благородная задница принадлежала дожу Венеции Альвизе Дандоло. Он бросил на меня отчаянный взгляд и выскользнул в дверь, держа в руках объемистую кипу атласа, льна и расшитых золотом лент. Потом створка двери снова приоткрылась, и он подбежал к постели.

— Маргарита, простите меня, чуть не забыл, спасибо, я найду вас.

И он почтительно положил у ложа кошелек с двадцатью дукатами.

Я нехотя поднялась и натянула на сорочку желтое бархатное платье, не по сезону тяжелое.

В первых лучах солнца в залах маячили хмурые фигуры, которые накануне тоже праздновали славу и могущество Венеции и тоже были некстати разбужены шепотом стражников.

У служебного выхода из дворца стража отсалютовала мне сластолюбивыми усмешками. Кто их знает, что у них в голове, и какое им дело, как я провела ночь. А может, я просто утешала дожа от многих печалей, из-за которых он стал неспособен на любовные объятия.

Свежий утренний воздух взъерошил мне волосы, «медную гриву», как называл их художник, к которому я направлялась. Запах гнили, несущийся с моря, смешивался с запахом первых цветков персидского жасмина. Его заботливо выращивали в своих садах жены моряков. С этими цветами мужья забывали о грешных объятиях девчонок из приморских борделей.

Я прошла почти пустынную площадь Сан-Марко. Фламандцы уже проснулись, и над каналами мелькали их взъерошенные головы и широкие, как блюдца, воротники.

Венецианцы еще спали, а длинноволосые голландцы и немцы в длинных черных лапсердаках уже работали вовсю: деловито сновали по площади, приветствовали друг друга и явно пытались организовать под портиками старой библиотеки биржу наподобие той, что имели для торговых сделок в Амстердаме. Они, без сомнения, даже в такой ранний час узнавали меня, но смущенно склоняли головы, словно перед ними была монахиня. Хуже было столкнуться с маврами, которые тут же подходили, облизывая мясистые губы розовыми телячьими языками и похотливо улыбаясь, а некоторые хватали у себя между ног вздыбившуюся плоть и выставляли ее напоказ под разноцветными туниками.

Я свернула к Сан-Поло и перешла мост Риальто, уже кишащий торговцами. На деревянных досках, коврах или просто на вощеной ткани, расстеленной прямо на камнях, лежал товар. Стайка ребятишек, вылетев из-под портика, едва не сшибла меня с ног. Кто-то издалека отпустил комплимент моей красоте.

Я подошла к дому художника через каменную арку, где были свалены дрова, дерево для расписных столов и мраморные доски с нарисованными танцующими женщинами. Дверь была заперта, и пришлось подождать, пока Мария, старая служанка со скрюченными ревматизмом руками, отодвинет один за другим засовы.

— Благословенное дитя, как вы прекрасны, даже в такой ранний час! Скольким принцессам нужны часы, чтобы приготовиться к полуденному выходу и покрыть лицо слоем белил. Входите, входите, старик уже почти готов, проходите в студию. Принести вам чего-нибудь поесть? Может, печенье и стаканчик вина?

— Спасибо, Мария, немного фруктов, если найдется, и воды.

— Конечно найдется.

Я вошла в студию и начала раздеваться. Одетой я оставалась не более получаса. Улегшись на постель, я постаралась принять нужную позу. Это было нелегко. Чуть приподнятая спина покоится на подушках, правая рука спускается с ложа, давая свету беспрепятственно осветить грудь, бока и изгиб ягодиц. Ноги полусогнуты и чуть разведены в стороны, и должно быть ясно, что они вот-вот раскроются и уже не сомкнутся. Голова повернута налево, к самому большому в Венеции каналу, который я разглядываю в окно. Солнце еще не пришло к этой точке, но скоро начнет освещать сверху мою грудь.

Я укладывалась, ища позу, когда дверь открылась и в студию вместо старого художника вошел его друг писатель Аретино[3], известный в Венеции острым умом и коварством. Ему было лет шестьдесят, и бархатный оранжевый кафтан с опушкой из волчьего меха придавал импозантность его и без того массивной фигуре. Под бородой угадывался сильный, решительный рисунок нижней челюсти. Но особенно меня поразили руки. Крепкие, с короткими коренастыми пальцами, они, казалось, принадлежали плотнику, и трудно было представить себе, как в них выглядит гусиное перо. Он не спеша, без смущения подошел ко мне. Моего взгляда он не искал, но лихорадочно обшаривал глазами каждый изгиб моего тела. И я растерялась, хотя и привыкла раздеваться на глазах у мужчин.

— Великий боже… Да, он оказался прав, вы и в самом деле самая красивая женщина Венеции.

Он положил мне руку на колено и тыльной стороной пальцев провел по внутренней части бедра. Ласка была умелой, и я не смогла сдержать дрожи. Добравшись до лобка, он окунул кончики пальцев в рыжие завитки:

— Золотое руно Ясона, чистое червонное золото, гораздо теплее того, которым мастера мозаики с острова Мурано покрывают нимбы над головами святых.

Помимо воли я раздвинула бедра. Мужчина был опытен и сразу это заметил. Глядя мне прямо в глаза, он скользнул толстым средним пальцем в лоно, погрузив его целиком между малыми губами. Изумление буквально пригвоздило меня к подушкам, и вздох, который вырвался у меня, шел не из груди, а откуда-то из живота. Я отодвинулась, схватила его за руку, выпихнув из себя, и стиснула ноги.

— Не пугайтесь, девочка, я больше не гожусь для любви. Я бы с радостью отдал все, что имею, в обмен на член, способный заполнить вашу прекрасную розовую раковину. Но годы и беды сделали свое дело: я смелый только на словах. Глядите, убедитесь сами, как присмирел старый сатир, который не в силах одолеть импотенцию.

С этими словами он взял мою руку и поднес ее к гульфику элегантного платья, который топорщился только складками ткани. Сразу отдернув руку, я все же успела ощутить мягкий комочек, который мог быть чем угодно: дряблой железой, яичком или и тем и другим вместе, но ни в коем разе не желанным детородным могуществом.

— И это перед такой красотой, понимаете? Перед таким воплощением чувственности тело мое не может проснуться. Можете представить себе вожделение старого быка без надежды на то, что от него удастся излечиться или, по крайней мере, о нем позабыть! Вы — произведение искусства, самое волнующее из тех, что создала природа и что живут и радуют глаз. Вся ваша сила в нашем желании. В моем и в желании того великого художника, что рисует вас, чтобы передать свое восхищение миру и будущему владельцу картины. Вы — та красота, с которой мы безуспешно пытаемся сражаться, подчиняя ее, насилуя и приручая, а когда наконец разрушаем, то с отчаяния готовы наложить на себя руки.

Он уселся в кресло, утонув в подушках и собственных словах.

Я поднялась, надела льняную рубашку и подошла к столу, где стояла керамическая миска с водой, в которой плавали розовые лепестки. Художник замачивал лепестки с вечера, чтобы мое лицо без косметики сохраняло свежесть: потом он попытается кистью передать на холсте запах моей кожи.

Я умыла лицо розовой водой, но отвращение не проходило. Мне не хотелось разговаривать с этим человеком. Поток слов заморочил мне голову. За счет своего красноречия он и пробился в Венеции, где все, однако, знали его жадность и тщеславие.

На мое счастье, в студию вошла Мария. Она тоже не питала к Аретино симпатии, хотя и знала его много лучше. Она искоса, вызывающе на него взглянула и поставила на стол блюдо с яблоками и сливами.

— Первые в этом году, их прислали с Крита, завернутыми в солому, в подарок маэстро. В доме их никто не ест, они должны сделать вас еще красивее. Помпонио поглощает только мясо и сыр, хотя врач усиленно рекомендует ему зелень и фрукты. Бесполезно: курица, курица и еще раз курица, а для разнообразия жаркое из барашка. На счастье его бедняги отца, виноградники Кадора дают хороший урожай, и крестьяне регулярно присылают этот дар Божий. Но никто, кроме Помпонио, вина не употребляет. Бедный хозяин, хоть бы тень его благоразумия перешла к сыну.

Писатель, с интересом слушавший эти жалобы, расхохотался:

— Это верно, с сыном маэстро не повезло. Одно имя чего стоит. Вот уж воистину in nome omen[4]. Мы, литераторы, хорошо это знаем. Ну хоть в этом мне повезло больше. Я не обладаю божественным даром маэстро, но моя дочка — кладезь добродетели и не могла бы сделать меня счастливее, чем я есть. Он писал ее портрет и сказал, что она единственная в мире женщина, которая не излучает зла. Сама невинность.

«Старый похотливый импотент, ты являешься, пускаешь слюни у меня между ног, разглагольствуешь о красоте и чувственности, а потом восхваляешь чистоту и невинность дочурки».

Мария, наверное, прочитала мои мысли, потому что скорчила гримасу, явно подтверждающую мое мнение о том, чего стоят нудные рассуждения великого писателя в образе любящего отца.

Наконец вошел Тициан. Вид у него был отдохнувший, кончик горбатого носа покраснел от утреннего холодка. Борода болталась, как моток белой шерстяной пряжи, а маленькие черные глазки впились сначала в картину, потом в меня. Он сразу понял, что картина была еще далека от живой красоты, а его друг проявил назойливость. Он направился к писателю, который театральным жестом склонился перед «величием таланта, заслуживающего княжеских почестей».

— Дражайший друг, вы собирались посмотреть на красивейшую из женщин Венеции, но не приставать к ней.

— Приставать… Что за выражение! — обиделся Аретино. — Друг мой, вы прекрасно знаете, что я всегда с почтением относился к красоте. Я только удостоверился, что передо мной создание из плоти и крови, а не видение.

— И как вы нашли эту плоть, синьор, вам понравилось?

— Да полно, всего лишь невинная ласка. Мое восхищение распределилось между вашим творением и творением матери-природы, и…

— Ладно, не будем ссориться из-за несвоевременного визита. Но теперь, когда вы посмотрели и потрогали, не угодно ли будет дать нам поработать? Сейчас свет великолепен, но скоро станет слишком ярким, да и Маргарита не может вечно лежать на кровати у меня в студии.

— Как, вы прогоняете меня, как раз когда я намеревался насладиться вашим недостижимым мастерством, запечатлеть чудо вашего таланта, тот вызов, что вы бросаете природе, пытаясь сделать ее еще более совершенной и заставить мужчин сходить с ума от изумления и вожделения сразу?

Тициан улыбнулся:

— Да, талант и природа — благодатные темы для обсуждения вечерком за обильно накрытым столом. Но сейчас нам надо работать, и мы не можем позволить себе отвлекаться. Я уже стар, мне трудно сосредоточиться, и краски быстро высыхают на палитре. Поговорим о таланте и природе, когда картина будет закончена, не беспокоя Маргариту. Она молода, и у нее есть чем заняться, прежде чем придет возраст умных рассуждений.

Он подошел к гостю, протянув руку, чтобы помочь ему подняться с кресла. Жест был недвусмысленным, и Аретино удалился со сцены, не забыв при этом бросить прощальный взгляд на рубашку, оттопырившуюся у меня на груди. Тициан был самым великим художником в Венеции, а может быть, и во всем мире. Власть имущие вились вокруг него, как осы вокруг меда, и не было случая, чтобы с ним обошлись непочтительно.

Услышав, что Мария закрыла входную дверь, старый художник улыбнулся мне почти радостно, словно желая подбодрить и давая понять, что инцидент исчерпан. Заправив выбившуюся прядь волос под черную шапочку, он начал колдовать вокруг буфета орехового дерева, где разложил краски и кисти. Можно подумать, что без полного порядка в хозяйстве у него не получился бы порядок на холсте. В каждое углубление в палитре он бережно насыпал по горке сухого пигмента: синее небо востока, растертое в порошок, станет ляпис-лазурью, кровь диковинных животных, размешанная в яркую жидкую пасту, станет красной краской. А потом все эти разноцветные холмики, нанесенные на холст, чуть поменяют цвета, когда картину покроют прозрачным лаком оттенка герани или темной гаранцы, которым мне иногда нравилось покрывать ногти. Ни у одной женщины не было такого богатства оттенков румян, даже у Элеоноры Триссино, самой богатой в Венеции. Говорят, у нее есть целая комната, сплошь увешанная зеркалами и уставленная чашечками с пудрой, кремами и сирийскими мазями.

Тициан капнул в краски по несколько капель льняного масла, чтобы добиться нужной консистенции, удобной для кистей, аккуратно обернутых в хлопчатые тряпочки. Он размешал краску шпателем из светлого металла, ножичком удаляя с него насохшие кусочки. Потом замочил шпатель в остро пахнущем скипидаре и снял с него последние крошки краски мягкой льняной тканью. После этого он поднес шпатель к свету, чтобы убедиться, что он чист.

— Свинцовые белила почти высохли за ночь.

Из глазурованной керамической баночки он набрал на шпатель немного густого, как неотжатый сыр, белого вещества и перенес его на деревянную палитру. Потом тронул свою грудь средним пальцем правой руки, как поступал всегда, желая сосредоточиться. Прищуренные глаза цепко нацелились на палитру, на картину, на меня.

— Попробуем сделать белый тон более теплым, иначе выйдет не простыня, а саван. — Он улыбнулся. — Я шучу, Маргарита: пока вы здесь, даже деревяшка затрепещет от той жизненной силы, что исходит от вас. Просто мне бы хотелось не такой холодной белизны.

Маленькой деревянной палочкой он зацепил из баночки яркой ядовито-желтой краски, которой пользовался мастерски, но с большой осторожностью, и смешал ее с белилами, добившись оттенка слоновой кости. Потом быстро схватил кисть из щетины шириной в два пальца, накрепко привязанной шелковой нитью к орлиному перу, и подошел к картине, чтобы нанести отсвет на уже нарисованные простыни на постели.

— Ну вот, ваше ложе наконец готово: оно вобрало в себя теплый отсвет Греции и, уж позвольте мне сказать, вашего божественного тела.

Я снова нашла позу, изо всех сил стараясь угодить Тициану. Не надо было даже лишний раз просить меня чуть развести бедра. Зеленая вода канала качала лодки на поднятых апрельским ветерком волнах, я глядела на них и постепенно уносилась в те античные руины, которые воспроизвело на холсте воображение Тициана. Теперь он уже не спешил и, обмакнув в черную краску самую тонкую кисточку, выводил на фронтоне окруженного скалами храма прекраснейшие строки, которые Гомер посвятил Венере. От Венеции в этом пейзаже осталась только цветная дымка, в которой сливались очертания мраморных дворцов, сверкание витражей и особенный, низкий, холодноватый свет северного Средиземноморья.

Когда дымка постепенно растаяла и воздух стал прозрачным, Тициан отложил кисти. Яркий свет был хорош для флорентинцев, которые любили четкие контуры, но не для него, под чьей кистью все цвета и контуры соединялись в единую пенящуюся массу цвета.

Рената Французская вытащила из сумки пергаментную тетрадь и долго разглядывала, словно не хотела отдавать ее своей новой знакомой.

Сквозь стеклянные окна со свинцовыми переплетами Маргарита оглядывала площадь. Вечерело, и на просторную площадь, которую теперь все называли площадью Фарнезе, сыпал мелкий дождик. Такие дожди начинаются в Риме, когда зима заявляет о своих правах на пространство и цветовую гамму. Две гигантские мраморные лилии, вызывающе избранные семейством Фарнезе своей геральдической эмблемой, расположились на улице, чтобы усилить ощущение грандиозности палаццо. Они стояли по обе стороны широкой улицы, пересекавшей Кампо Деи Фьори. Она кончалась метров через сто, напротив домов семейства Массимо, которое могло похвастать прямым происхождением от одного из самых древних родов имперского Рима. На левой стороне улицы возвышался дворец Канцелярии, выстроенный из белого туфа пятьдесят лет назад кардиналом Рафаэле Риарио на деньги, выигранные в кости. Своими стройными рустами, пропорциональными колоннами и пилястрами дворец возвещал о возрождении архитектуры нового Рима, прекрасным примером которой как раз и являлся палаццо Фарнезе.

Перед этим величавым строением топталось овечье стадо. Овцы испуганно жались к пастуху, одетому в шкуры. Парню явно не терпелось скорее добраться до своего шалаша на берегу Тибра. Чуть поодаль черноволосый мальчишка с мокрыми от воды кудряшками нес на плечах коромысло с двумя корзинками из прутьев. В корзинках лежал свежий творог, который он пытался продать прохожим, в основном пилигримам, что поодиночке и группами пробирались по переулкам вокруг дворца Канцелярии к собору Святого Петра, покрыв себе головы поношенными вощеными покрывалами[6].

Рената старалась не выдать изумления:

— Что означают твои удивительные записки, полные грубых откровений, Маргарита? Кто ты на самом деле?

Взгляд Маргариты скользнул внутрь гостиной, где дневной свет постепенно угасал на золоченой лепнине.

— Я понимаю, что не имела права это читать, но не сразу поняла, что это дневник, а потом было уже поздно, и я не могла оторваться.

Рената глядела на подругу, напуганная прочитанным. Ей и в голову не могло прийти описывать свою жизнь, даже если бы она и была такой необыкновенной, как жизнь стоящей перед ней женщины. Герцогиня читала поэмы, комедии, отчеты соглядатаев и диалоги поэтов, длинными вечерами в Ферраре слушала, как Боярдо[7] декламирует свои сочинения. Но понять значение этой тетради, этих безумных строк было выше ее сил.

— Это дневник, Рената. Дневник, который я веду, чтобы напомнить себе, что существую, память о себе самой в том одиночестве, в котором живу.

— Но зачем ты его пишешь, кому хочешь все это рассказать?

— Да никому. Если женщина не королева, ее жизнь никого не интересует. Но если я начну вам сейчас, в сумерки, рассказывать о себе, я не смогу поведать то, что смогла написать в спокойной тишине комнаты. Рядом со мной нет ни мужа, ни детей, ни постоянных друзей. Все мое существование — эта пожелтевшая тетрадь.

Рената хотела сказать, что и жизнь королев мало кого интересует, кроме скучных поэтов, выклянчивающих милости за восхваление недостатков. Но дневник, который она держала в руках, настолько выбил ее из колеи, что она была не в состоянии вдаваться в такие детали. Она наблюдала, как контур девичьего лица истаивает вместе с наступившими сумерками, а потом вновь проявляется в золотистом свете свечей.

— Ты заранее знаешь, что навсегда останешься одна и у тебя не будет ни мужа, ни детей?

Голос Маргариты донесся эхом с потолка, уже утонувшего в вечерней мгле.

— Разве муж делает женщину менее одинокой?

Рената Французская, герцогиня Феррары, была слишком умна, чтобы отвечать на такой вопрос, и опустила глаза, покоряясь логике Маргариты, которая тут же застыдилась своей чрезмерной прямоты. Она попыталась в более приемлемых выражениях объяснить Ренате, почему вела дневник.

— Ведь Бальдассаре Кастильоне[8] тоже написал дневник, который каждая образованная женщина берет с собой даже в дорогу. У меня нет рассуждений по поводу придворной жизни или философии, и меня занимают куда менее значительные события жизни: дневник помогает мне меньше стыдиться этих происшествий.

Ренате не хотелось огорчать девушку, и она остановила ее, подняв руку.

— Видимо, именно поэтому в конце жизни Кастильоне раскаялся в своем «Придворном», я это знаю доподлинно. Он сказал: «Будь я мудрее, я рассказал бы о том, что творилось во дворце герцога Урбино после того, как мы вышли из зала золоченых дельфинов и отдалились от света факелов, даже днем освещавших гобелены на стенах».

Маргарита была благодарна ей за эту поддержку. По восхищенному взгляду Ренаты она почувствовала, что та в состоянии понять значение дневника, хотя поначалу и испугалась. Никогда еще герцогине Феррары не приходилось сталкиваться с такой сложной женской натурой. Едва прибыв в Рим, Рената встретилась с Маргаритой в палаццо Канцелярии, куда собирался переезжать кардинал Фарнезе. Обе они пришли, чтобы полюбоваться фресками, которые заканчивал в главном зале Джорджо Вазари.

Вместе с Ренатой туда явилась Виттория Колонна, маркиза Пескары. Опираясь на свое королевское происхождение и дружбу кардинала, она явно рассчитывала на полную преданность молодого и честолюбивого Вазари, усердно восхвалявшего род Фарнезе в надежде пересилить все напасти, что сыпались на головы папского семейства.

Необычная встреча в гроте Артемиды, малоизвестном и безлюдном месте Рима, и непрошеная исповедь Маргариты окончательно сразили Ренату.

— С тех пор как я увидела тебя и узнала, кто ты, мне хотелось все о тебе выведать, но я никак не ожидала, что это произойдет так необычно и так быстро.

Маргарита улыбнулась, снова заглядевшись на площадь, вымощенную плитками черного базальта, который блестел под дождем, как полированный мрамор.

— А чего вы ожидали от куртизанки? Жизни, полной откровений и лишений? Летописи духовных упражнений? Рената, вы королевского рода и наделены большой властью. Чем, вы полагаете, занималась в Венеции куртизанка, ставшая такой знаменитой, что ее, как министра, снискавшего себе славу мудростью, приглашает в Рим кардинал, племянник Папы? Вы бы предпочли, чтобы я рассказывала о музыке, которую умею исполнять, и о стихах, которые умею сочинять? Я бы ни за что не стала вести дневник, чтобы записывать притворную комедию. Для этого хватает вещиц, что сочиняются специально для праздников и описывают наряды и любовные интриги. Мы продаем свою плоть, и с течением времени наши клиенты становятся все более требовательными и менее щедрыми.

Рената обмерла и поглубже забилась в кресло.

— Ты права, я дура, напичканная предрассудками, я привыкла представлять себе куртизанок как женщин утонченных, но все же далеких от твоего анализа, и не думала, что можно сочетать в себе красоту и литературный дар.

Рената спустилась по ступеньке из оконной ниши в комнату, сделала несколько нервных шагов и уселась на скамейку напротив Маргариты.

В полумраке они смотрели, как постепенно пустела площадь Фарнезе, как в окнах начали загораться огни. Ослепительный свет лился с балконов палаццо Канцелярии: это Вазари велел дать больше света в зал, где мелькало множество странных теней. Там спешно заканчивали расписывать стены, как того хотел кардинал Алессандро.

Маргарита снова заговорила:

— Никто не знает женских талантов, потому что никого никогда не заботило, чтобы мы их развивали. Несколько элегантных, манерных строчек, чтобы угодить гостям, но никаких усилий, чтобы постичь глубины жизни. Мы сами себя убедили, что главное для нас — это заинтересовать мужчин прежде всего своей красотой. Но ведь вам знакома поэзия Сафо и картины и скульптуры Проперции деи Росси. И если уж в условиях полного безразличия мира к женщинам, которые рисуют, ваяют или сочиняют, некоторым из них все же удается оставить свой след и превзойти многих мужчин, то представьте себе, сколько смогли бы женщины, если бы мир стал к ним благосклонен хотя бы настолько, насколько он благосклонен к мужчинам.

Рената завороженно слушала: она никогда не думала о таких вещах.

Она приехала из королевского дома Франции двадцать лет назад, чтобы выйти замуж за герцога Феррары Эрколе II д’Эсте и тем самым скрепить клятву верности дома д’Эсте французской короне. Потом Карл V сокрушил всех, кого можно было победить, расстроив все традиционные династические альянсы маленьких государств итальянского полуострова. Он пожаловал Эрколе Павию и территории вдоль реки По, что было гораздо более весомо, чем образованная жена с неплохим приданым, и Рената оказалась супругой врага собственной семьи.

Жизнь ее стала отдаляться от политики, но ее это не обескуражило. Обладая твердым характером и достаточными силами, она сумела соблюсти свои права и достоинство, создав в Ферраре «двор при дворе» и развивая связи между политикой и искусством, что привело ее в конце концов к перемене веры. За десять лет Рената Французская стала одной из главных поборниц Реформации в Италии, посвятив ей не только свой ум и страсть, но и связи, которыми успела обзавестись, пользуясь явными и скрытыми приемами, известными знатным дамам с детства. Рената заняла свою нишу в политической географии, нисколько не мешая планам мужа. Она с такой ловкостью внедрялась во все доступные ее высокому статусу пространства, что вскоре превзошла самого Эрколе в искусстве дипломатии и политического убеждения.

Воинственный темперамент, который помог добиться таких блестящих результатов, был ярко выражен во всем ее облике. Выше среднего роста, с правильными, крупными чертами лица, на котором чуть выдавался подбородок; непокорная грива курчавых волос всегда перевязана крепкими лентами, словно хозяйка стремилась вместе с этой темно-русой массой обуздать собственную порывистость. Голубые глаза широко расставлены и разделены коротким, широким в основании носом. Во всем ее облике было много мужских черточек; гибкой фигурой она походила на подростка, и, когда ей случалось по необходимости переодеваться в мужское платье, она свободно перемещалась по городу и ее никто не узнавал. Даже рот с ярко очерченной верхней губой, казалось, всегда готов был упрямо поджаться, как у мальчишки с едва наметившейся бородкой. Такая двойственность тела стала чертой характера, и когда она теряла над собой контроль, то начинала маршировать взад и вперед по комнате, как солдат.

Прибыв в Феррару в последний день ноября 1528 года, Рената оказалась перед любопытной, возбужденной толпой, которой герцог Альфонсо д’Эсте приказал забыть о бедах и чумной эпидемии, терзавшей страну с самого лета.

Золоченая лодка с юной супругой сына Альфонсо причалила к берегу герцогства сразу после рассвета, когда утренний туман инеем блестел на облетевших ветках вязов.

Трубы взревели, перекрывая крики толпы, и из красной палатки, расшитой золотыми лилиями, вышла Рената. Ростом она была выше трубачей и сильно горбилась, заводя плечи вперед.

Ни серебряная сеточка, обвитая вокруг кос, ни зеленое платье с вышитыми жемчугом цветочками, сверкавшими в тумане, делу не помогли. Ожидания подданных были обмануты.

Крики стали громче, смешки нахальнее. Даже не зная языка, девочка, покинувшая Францию с камнем на сердце, поняла приговор, который ей вынесла Феррара: «Француженка кособокая».

Она так и не смогла покорить подданных женскими прелестями, зато покорила твердым характером и тем, что произвела на свет одного за другим пятерых сыновей, доказав, что дух может дать плоды гораздо более ценные, чем прямая спина или округлые бока. С тех пор ничему не удавалось вывести ее из равновесия. И вот теперь простая пергаментная тетрадь пригвоздила ее к окну палаццо Фарнезе.

Герцогиня сделала движение, чтобы встать, и богатое парчовое платье, казалось, нервно дернулось. Маргарита поняла ее волнение и протянула руки, усаживая ее снова на скамью. Грива Медузы, выбивавшаяся из-под сетки, вернулась на уровень ее глаз.

— Дневник, который вы прочли, это память моей жизни. Я пишу его только для себя, поэтому он написан так просто и грубо. Записанные строки отодвигают страх, и сама жизнь уже не так страшна. В самые трудные минуты мне кажется, что я существую только на этих страницах, и я прижимаю их к сердцу, как ребенка, которого у меня никогда не будет.

При этих словах Рената со стоном ее обняла.

— Ты права, Маргарита, и могу заверить тебя, что сама не раз попадала в незавидное положение. Королева тоже раба своих мужчин: отца, братьев, мужа. На их любовь можно рассчитывать еще меньше, чем на дары молодости и красоты. Забудь мою детскую реакцию на твой дневник и расскажи, что было дальше, что ты не успела записать. Но рассказывай не спеша, словно у нас еще вся жизнь впереди.

— Хорошо, но давайте сядем за стол. Воздух Рима возбуждает аппетит, да и день у нас выдался нелегкий.

Маргарита наскоро отдала распоряжения прислуге, и вскоре пришли две женщины накрыть стол красного гранита.

Рената взяла на себя растопку камина, занимавшего почти половину торцевой стены огромной комнаты, где они находились.

— Цветной мрамор, великолепно пригнанный, и два сфинкса с такими полными грудями, что их хочется потрогать… Чья это работа? Великого Микеланджело? — спросила герцогиня.

— Нет, всего лишь подражателя, одного юноши из Виньолы[9], я с ним познакомилась сразу, как приехала. Он расписывает камины и створки дверей для галереи в саду.

— Расскажи о Виттории, как ты с ней познакомилась и стала близкой подругой. Она такая скрытная, и это после двадцати лет знакомства все еще меня пугает.

Маргарита подошла к Ренате и предложила бокал вина, который вспыхнул темно-красным светом в едва затеплившемся пламени камина.

— Мне ни о чем не надо было спрашивать, потому что я и так о ней все знала. Я была знакома с ней еще до того, как меня ей представили, и не только потому, что прочла все ее стихи. Куртизанке всегда удается выведать все или почти все, что она захочет. После нашей встречи в доме Тициана монсиньор делла Каза успел нанести мне несколько визитов, то ли ради того, чтобы заранее оценить качество только что купленного патроном товара, то ли чтобы почувствовать себя таким же могущественным, как Папа, и первым насладиться моей плотью. Если бы святая инквизиция знала, что способны выбалтывать мужчины за миг наслаждения, она бы забросила все свои раскаленные щипцы и поручила бы сбор информации путанам, которые меньше пачкают и более расторопны, чем тюремщики.

Обе рассмеялись так весело, словно болтали об оригинальных прическах мантуанских женщин.

— В эти дни пылкий папский нунций был увлечен делом Карнесекки, главного нотариуса Флоренции. Того обвинил в лютеранской ереси один заключенный в замок Святого Ангела монах. После трех дней пыток бедняга, среди прочих признаний, начал бормотать что-то об антипапском пасквиле, составленном якобы прямо в доме Карнесекки в Венеции. Признание у монаха вырвал кардинал Карафа, который хорошо знал круг общения Карнесекки, то есть прежде всего Поула, Витторию, вас — уж извините! — Джулию Гонзагу и ее кузину Элеонору, герцогиню Урбино. Карафа тут же отправил по указанному следу всю свору ищеек инквизиции, которая, в свою очередь, требовала немедленной экстрадиции Карнесекки в Рим, чтобы допросить его с пристрастием и заставить выдать своих друзей.

Рената застыла с бокалом вина в руке, не имея сил поднести его ко рту. Она смотрела на девушку так, словно та бросила ей в лицо смертельное оскорбление. По счастью, ее лицо наполовину было в тени, и краска гнева, залившая его, осталась незамеченной.

Герцогиня поднялась, чтобы подбросить еще дров в камин, где уже горело яркое пламя с синеватыми язычками. Как только полено скатилось по железной решетке, пламя поднялось до самых мраморных изображений императоров в овальных нишах на стенах. Маргарита подняла бокал и снова заговорила.

— Витторию предупредили из Венеции, и она предприняла меры, чтобы вырвать из рук Карафы своих друзей и покровителей. Вместе с Поулом и Джулией Гонзагой она активнее всех пыталась войти в окружение кардинала Алессандро. Он единственный в Италии был способен противостоять Карафе и дать указания монсиньору делла Каза в Венеции. Посредством герцога Мантуанского и вашего супруга, герцога Феррары, они оказали сильнейшее давление на Совет Ста в Венеции, чтобы отозвать запрос об экстрадиции Пьетро Карнесекки. Делла Каза был в курсе, насколько тесно Виттория связана с Карнесекки и с Поулом, и имел точные сведения относительно «школы Витербо»[10], как в Италии называли вашу группу. У меня всего лишь хватило терпения его выслушать и ласками помочь избавиться от сдержанности, к которой его обязывало доверие Алессандро Фарнезе.

Рената, прекрасно все это знавшая, сама написавшая не одно послание в Венецию и заставившая мужа писать письма, теперь презирала себя, оказавшись объектом изучения постороннего взгляда, который проникал до дна в тот туман, что все они считали непроницаемым.

— Мерзавец Карафа, — прошептала она. — Не успокоится, пока нас не уничтожит. Я бы сумела заставить замолчать эту тварь, рожденную нести беды и несчастья. К сожалению, мои друзья не хотят, чтобы я действовала по-своему. А я бы могла положиться и на полицию своего мужа, и на феррарских евреев, которые отдали бы жизнь, только бы избавиться от такого чудовища. Как бы там ни было, Виттория и Поул убеждены, что дело можно решить, победив в теологическом споре, и убийство ни к чему. Они обвиняют меня в импульсивности, но, имея такого мужа, как мой, подчас приходится надевать штаны. Если бы вы знали, сколько неприятностей причинил мне этот ядовитый паук Карафа! А ведь я принадлежу к высшей знати и к королевскому дому Франции. Но он ни перед чем не останавливается: по жизни его ведет только ненависть.

Дав Ренате выговориться, Маргарита продолжала:

— Когда вашему другу кардиналу Реджинальду Поулу угрожали смертью наемные убийцы его кузена Генриха Восьмого, Виттория узнала об этом и через кардинала Фарнезе попросила помощи у делла Каза. Тот запросил у меня кое-какую информацию, и я предложила свои скромные услуги. Думаю, Виттория об этом знала. В тот день, когда я познакомилась с маркизой в доме Тициана в Бельведере, мне хватило одного взгляда, чтобы понять, насколько ее очарование превосходит все ожидания, а ей — чтобы поверить, что у куртизанок тоже могут быть достоинства, которые надо признать. Одетая в черное, без украшений и вуалей, Виттория приехала в Бельведер в собственной карете, в той самой, что нынче утром отвозила вас на Авентин. С ней был Микеланджело Буонарроти, который собирался взглянуть на картины старика. Едва оба художника горячо заспорили о рисунке, она взяла меня за руку и увлекла в боковую комнату, где никто не мог нам помешать. Поначалу ее горящий взгляд меня парализовал, но тихий, спокойный голос быстро привел в чувство. Без обиняков она спросила, читала ли я Овидия, словно это был обычный вопрос к едва знакомой женщине в городе, где вряд ли все женщины вообще умели читать и писать.

Рената удивилась, потому что и сама хотела бы задать тот же вопрос.

— И ты читала?

— Конечно! Виттории было достаточно этого ответа. Она взяла мою руку в свои и пригласила меня: «Приходите ко мне, я уверена, что Гомера вы тоже любите и сможете почитать мне стихи Сафо по-гречески». «Охотно», — только и смогла я вымолвить. Когда мы прощались, между нами уже возникла связь. Мы поняли, что за моим золотом и ее скорбным черным цветом скрываются одинаковые темпераменты. Случай сблизиться навсегда представился нам меньше чем через неделю.

Маргарита подошла к камину, чтобы подбросить еще дров, но Рената остановила ее:

— Пожалуйста, рассказывай дальше, камин я беру на себя.

Маргарита улыбнулась:

— Среди моих венецианских знакомых была девушка по имени Луиза. Тринадцати лет от роду ее похитили, продали на турецкую галеру, которая увезла ее в Константинополь, и три года она прожила в серале Сулеймана Второго. Там она научилась любить женщин столь изысканными способами, что у меня после проведенных с ней ночей сложилось впечатление, что я зря тратила время с мужчинами.

Глаза Ренаты расширились. О чем-то таком она давно подозревала, ловя взгляды и жесты своих фрейлин, когда они вышивали вместе долгими зимними вечерами. Но в маленькой Ферраре такие страсти особе королевской крови не подобали, и она держалась от них подальше, полагая, сама не зная почему, что, не дай Бог, у нее имеется какая-нибудь природная предрасположенность. Теперь новая знакомая убедила ее, что так оно и есть.

Маргарита устроилась поудобнее и продолжала:

— Луиза хорошо знала турецкий язык и, бежав из сераля, сохранила контакты с людьми из стран Востока. Когда я приехала в Рим, она уже находилась здесь в свите герцогини д’Аугуста. В Риме Луиза встретила капитана-турка, который привез ее обратно в Италию и высадил в Амальфи. Она была с ним нежна, и под действием вина он выболтал, что двадцать галер направляются в Италию, чтобы похитить Джулию Гонзагу. Слухи о ее красоте дошли до Константинополя, и могущественный Сулейман загорелся желанием любой ценой заполучить ее в свою коллекцию красавиц.

Рената не смогла сдержать волнения и вскочила, прижав ладони к губам, как всегда поступала в сильном испуге.

— Я об этом слышала. Мне сразу рассказали, как только мы все встретились. Могла произойти трагедия, и только благодаря тебе Джулии удалось спастись. Теперь я понимаю, почему тебя так любят, Маргарита.

Она обежала стол и так крепко обняла Маргариту, что у той перехватило дыхание.

— Но рассказывай, рассказывай! Я хочу все-все знать… Извини, я так волнуюсь… Но это потому, что я никак не могу привыкнуть к тому, что опасность миновала…

Маргарита считала, что Витторию и Джулию связывают не совсем обычные отношения, но теперь она убедилась, что и Рената так же связана с ними, хотя и живет далеко.

— Как вам известно, Джулия упорно живет одна в Фонди, и выкрасть ее ничего не стоит, тем более двадцати галерам. Если турки встанут на якорь за мысом Прочида и дождутся удобного момента, чтобы высадиться в Фонди, никакое войско и никакие фортификации не смогут им помешать. Похищение было запланировано на первые дни октябрьской трамонтаны[11]. Этот ветер хорош для бегства по морю, и он не даст неаполитанскому вице-королю, кузену Джулии, пуститься в погоню.

Рената машинально крошила хлеб и ни на какую другую реакцию была неспособна.

— Когда мы об этом узнали, стояла уже середина октября и времени оставалось совсем мало. О Джулии я знала, что она необычайно красива, упорно отвергает все притязания со стороны мужчин и что ее связывает нежная дружба с Витторией Колонна. Едва узнав о плане похищения, я сразу отправилась к Виттории. Слава богу, она находилась дома, в палаццо Санти-Апостоли, и сразу меня приняла. Она сидела перед зажженным камином и что-то писала. Чтобы не уставали глаза, вокруг горело множество свечей. Она даже не спросила, откуда у меня такое известие, и вскочила в ярости, которой я от нее не ожидала. Крикнув во весь голос, она подняла с постелей пятерых слуг, и меньше чем через час мы уже выехали из ворот Сан-Себастьяно и помчались мимо кладбищ по Аппиевой дороге. Бушевала редкая по силе гроза, молнии выхватывали из темноты погребальные ниши в камнях и мраморные плиты: город мертвых, где нашли успокоение сотни жизней. Непогода, конечно, не даст туркам высадиться, но не вечно же она будет продолжаться. Виттория вооружила своих людей и мне тоже дала аркебузу, с которой я не знала, что делать. Она даже не переоделась. В несколько мгновений поэтесса превратилась в воительницу из рода Колонна.

Рената выпустила из руки кусок хлеба и сжала пальцами воображаемую аркебузу, дивное творение своего свекра, созданное для защиты Феррары во времена войн с Папой Юлием II.

— Казалось, ее не пугает мысль о встрече с разбойничьей шайкой, и ей даже в голову не приходило, что я могу испугаться. Вой ветра и дробь дождя по вековым камням только подзадоривали ее, и она вглядывалась в даль сверкающими глазами, готовая в любую минуту встретить опасность.

Красноватый отсвет огня переливался на грудях мраморных сфинксов и освещал прекрасное лицо Маргариты. Рената почувствовала, что с каждой минутой, узнавая ее жизнь и характер, все больше завидует ей, но с осознанием того, как близка Маргарита с Витторией, ревность отзывалась в ней болью.

Виттория была властительницей ее дум, но их отношения годами не выходили за рамки эпистолярных. Хотя их и связывали невидимые интриги, которые они плели вокруг итальянских аристократических дворов, пытаясь повернуть в русло Реформации их веру и церковь, ей никогда не приходилось разделять с Витторией таких потрясающих впечатлений. И ей не довелось увидеть, как, высвободившись из плена шелков и бархата, в подруге наконец проявился бретонский воин.

Маргарита понимала, что Ренате не терпится хотя бы в воображении принять участие в приключении, которое ей оказалось недоступно, и постаралась рассказывать как можно подробнее.

Она отпила глоток вина и продолжила не спеша, словно впереди была целая ночь. Длинный, шагов в сто, зал постепенно погружался в темноту, как пещера, но они не стали зажигать свечи, чтобы сохранить тепло человеческой близости.

— Когда мы приехали в замок Фонди, Виттория на ходу выскочила из кареты. Уже светало, дождь прекратился, но ясная, безветренная заря, загоравшаяся над горами, тревожила нас больше, чем ураган. Море находилось совсем близко, и мы вглядывались в его серебристую поверхность, высматривая тени галер. Джулия услышала голос подруги и в одной рубашке появилась за спиной стражника, который ни за что не хотел впускать в замок незнакомок, прибывших в столь неурочный час. Виттория, не вдаваясь в подробности, велела Джулии одеваться, а страже запрягать свежих лошадей. Отдавая распоряжения генеральским голосом, она не отходила от подруги, словно боялась, что ту унесет ветер. Она пошла за ней в гардеробную, и немного погодя обе появились оттуда, одетые в черное, и глаза их говорили о том, что они готовы отразить нападение войска самого Фридриха Барбароссы. Джулия, несмотря на ранний час и такое необычное пробуждение, была свежа и хороша, как Диана. И только когда мы уселись в карету, меня представили ей как женщину, которой она обязана жизнью. Она ласково мне улыбнулась, и я поняла, что удостоилась бы ее улыбки, даже не заслужив признательности.

Такой комментарий смутил Ренату, и она, наверное, попросила бы объяснений, если бы не боялась прервать рассказ. А Маргарита продолжала:

— Прижав подругу к себе, словно пытаясь защитить ее даже в безопасности кареты, Виттория пыталась заставить ее пообещать, что она не будет больше жить в такой забытой богом дыре. Джулия и слышать ничего не желала: «Эта дыра — мой дом, я годами защищала его от всех посягательств, и это единственное место, где я чувствую себя счастливой». Виттория не сдавалась: «Тогда надо обзавестись постоянной и многочисленной стражей. Я поговорю с братом. Может, он убедит вице-короля Неаполя держать гарнизон возле Капуи, где турки время от времени появляются на побережье. Месяца не прошло, как они добрались до самой Искьи. Они свободно разгуливают по Италии, пока христианские монархи грызутся между собой, а император Карл все войска сосредоточил в Алжире… И ты не вернешься в это место, пока оно не станет безопасным». Чтобы успокоить подругу, Джулия положила голову к ней на колени, и по карете поплыл запах розовой воды, которой она успела спрыснуть забранные под платок волосы.

Рената почувствовала этот запах, и ее охватило неодолимое желание оказаться рядом с подругами, увидеть их близко от себя, словно армия Барбароссы могла угрожать им здесь, в самом сердце христианского мира, в сердце Рима, во дворце Колонна в Санти-Апостоли. Она покачала головой, и было непонятно, сожалеет она о неосторожности подруг или о том, что ее не было с ними в трудную минуту. Маргарита интуитивно почувствовала, что пора прекращать рассказ.

— Остальное вы знаете, потому что, приехав в Рим, уже не расстаетесь с Витторией, и на встречи со мной вы всегда приходите вдвоем.

Дрова прогорели и подернулись пеплом, и теперь только тепло шло от огромного камина, возле которого сидели обе женщины. Их обступила тьма, за окнами свистел ветер, в стекла барабанил дождь.

Тот момент, когда неодолимо хочется спать, уже миновал, и теперь они могли разговаривать хоть до рассвета, да и лучшего в Италии вина было предостаточно. Но Ренате пришло время покинуть дворец, поскольку слуга известил о прибытии кардинала Алессандро, сопровождавшего Папу в Перуджу и на воды в Витербо, которые благотворно действовали на его катар. В распоряжении Маргариты он оставил своего преданного друга, графа Ди Фано, который весь месяц тактично ее повсюду сопровождал.

Теперь Алессандро вернулся в город и считал минуты, чтобы увидеть Маргариту.

Рената крепко обняла девушку в знак признательности за рассказ и велела отвезти себя во дворец Колонна, где ее ждали Джулия и Виттория.

Комната Маргариты в северо-западном крыле палаццо выходила на сбегавший к Тибру сад. За лимонными и апельсиновыми деревьями открывался ухоженный огород. Под яблонями зеленел сочный салат, оспаривая территорию у грядок с баклажанами. Между блестящими лиловыми плодами виднелись нежные цветки, которые никогда уже не дадут плодов, потому что их через несколько дней уничтожат холода.

От грядок вниз, на пристань, вела лестница из туфа. Там в темноте мелькали освещенные факелами фигуры в черном: это стража ожидала прибытия Алессандро. Еще несколько минут — и он будет здесь.

Маргарита кликнула служанок, приставленных к ней для переодевания. Вошла Луиза, женщина лет тридцати, которая с одиннадцати лет согревала постели мужчинам из рода Фарнезе, переходя, как муфта, от кардинала Алессандро, который станет Папой Павлом III, к его сыну Пьерлуиджи, потом к племяннику Алессандро. Теперь она служила только конюхам, если те ее звали. Но она была довольна, что осталась на службе в таком блестящем доме, где хлеба всегда вдоволь, а ночью можно поспать целых пять часов. С того дня, как в доме появилась Маргарита, Луиза стала обожать ее как новую святую. Ей казалось чудом, что совсем юная девушка смогла так себя поставить, что подчиняется только одному мужчине — прекрасному и могущественному кардиналу Алессандро, первое семя которого досталось губам Луизы, когда тому исполнилось двенадцать лет.

Маргарита вынула из сундука шелковую тунику цвета герани. Сирийские мастера вплели в ткань синюю нить, и при движении она отливала лиловым, словно вспыхивая цветными искрами. Туника была подбита тончайшим хлопком, который ласкал голое тело Маргариты и поднимал набухшие соски.

Она уселась перед зеркалом, украшенным головой Медузы, и, пока Луиза расчесывала ей волосы, мысленно повторяла все, что Аретино рассказал ей о кардинале Алессандро.

Расческа запуталась и так больно дернула, что Маргарита чуть не вскрикнула.

— Луиза, ты делаешь мне больно, осторожнее, пожалуйста.

Реакция служанки оказалась неожиданной: она, чуть не плача, упала Маргарите в ноги.

— Простите меня, пожалуйста, простите. Я отвлеклась, я так засмотрелась на ваши прекрасные волосы, что не заметила узелка. Не бейте меня, прошу вас, у меня и так болит спина…

Маргарита в замешательстве посмотрела на служанку и протянула руку, помогая встать.

— Луиза, что ты такое говоришь? Побить тебя за такую ерунду? Да ничего не случилось, причесывай.

Луиза бросилась целовать ей руки.

— Вы такая добрая, вы совсем не такая, как мои хозяйки. Виттория, сестра кардинала, и его мать синьора Орсина бьют меня все время. Они говорят, что я животное и что меня надо учить, как обращаться с принцессами. Я так стараюсь научиться, но…

Смущенная и огорченная ее словами, Маргарита вернулась к своим мыслям. Если мужчины из рода Фарнезе такие же жестокие и дикие, как женщины, ее пребывание здесь может обернуться пыткой.

Третьего ноября, в годовщину восшествия на папский престол Павла III, должен был состояться праздник крещения близнецов Карла и Алессандро, родившихся от Оттавио Фарнезе и племянницы императора Маргариты Австрийской. Праздник должен был усмирить гнев Карла V на Папу, который без разрешения императора начал создавать в Италии новые государства.

Как же устоять против зова плоти, когда в малютках смешалась кровь Фарнезе с императорской кровью? Рождение близнецов было явно знаком божественного благоволения престарелому Папе.

Незаконная дочь императора сочеталась браком с «племянником» Папы благодаря лицемерию курии, которая сыграла на двусмысленности термина «грех прелюбодеяния»: племянником считался и сын сына, и сын брата[13], и все сделали вид, что признали второй вариант. Однако у Папы не было братьев.

Скандальный праздник по поводу крещения внуков Папы перетекал в канонизацию его христианских добродетелей, под понимающими взглядами большинства и гневными — немногих, которые, однако, старались не выдать своих истинных чувств.

Религиозная церемония должна была состояться в маленькой церкви Святого Евстахия, расположенной за дворцом на Навонской площади, построенным по проекту Рафаэля и полученным в наследство Маргаритой после смерти своего первого мужа Алессандро Медичи.

На торжество пригласили всех кардиналов и крупных государей Италии. Крестной матерью должна была стать Екатерина Медичи, дофина Франции, а крестными отцами — герцог Флоренции, маркиз дель Васто и герцог Феррары. Прислуживать за столом будут сто двадцать пар прислуги из лучших домов Италии, в пурпурных ливреях с золотой оторочкой.

Этим торжеством Фарнезе хотели обозначить вершину мирской славы своего клана в Вечном городе, всего в нескольких милях от городка, из которого они начали свое победное восхождение. Не имея собственных семейных традиций, они наняли историка-эрудита Паоло Джовио, из угодливых придворных Алессандро Фарнезе, чтобы тот порылся в итальянских анналах и нашел подобное же торжество для соперничества.

Выбор Джовио пал на праздник, устроенный десятью годами ранее в Неаполе по случаю бракосочетания Боны Сфорца с польским королем. В хрониках сохранились детальные описания туалетов приглашенных, украшений стола и блюд, которые подавали на банкете. Среди них были незабываемые паштеты из дичи, голубей и дикого кабана, слоеные флорентийские пиццы и невероятное количество вареных овощей, засахаренных каштанов, всяческих конфет и марципановых тортов.

Много ночей не спали неаполитанские повара, трудясь за широкими, как площади, столами, заваленными кровоточащими тушками для фаршировки и множеством снеди для салатов. Их опалял жар печей, готовых принять тесто.

Папа пожелал пойти еще дальше, и уже за десять дней до торжества в кухнях палаццо Фарнезе и палаццо Мадама, как называли резиденцию Маргариты, суетилась целая армия поваров и прислуги, ощипывая птицу, обдирая бычьи туши и замешивая тесто.

С приближением знаменательного дня многие из приглашенных тоже потеряли сон. Рената, в тонкой льняной сорочке, ворочалась на ароматных простынях широкого ложа в бельэтаже палаццо Колонна, в нескольких сотнях метров от кухонь, где уже выбивались из сил несчастные повара и их помощники.

Она прибыла в Рим как представительница заболевшего мужа, и положение ее было незавидным, ибо в ее супруге все видели главного противника создания герцогства Пармы и Пьяченцы, которые граничили с его землями, подвергая риску их политический суверенитет. Но всякое сопротивление было подавлено, и теперь надо было восстанавливать отношения с Фарнезе. Ее принадлежность к королевскому дому Франции гарантировала ей должное уважение, но не могла служить защитой от наглых выходок Пьерлуиджи Фарнезе.

После вечера, проведенного у Маргариты, она вернулась в палаццо Колонна, где гостила у Виттории, и стала ждать прибытия Элеоноры Гонзаги. Рената улеглась в постель, но заснуть не могла. Мысли о грядущих днях тревожили ее больше, чем накануне отъезда из Феррары. Нечего было и надеяться, что на церемонии папская семейка не попытается ее задеть, и единственное, что ее утешало, это присутствие и поддержка подруг. Рядом были Виттория и Джулия, а скоро приедет и Элеонора.

Элеонору Гонзагу не могли не пригласить в числе самых могущественных гостей. Ее муж Франческо Мария делла Ровере, герцог Урбино, умер, герцогство находилось в руках их сына Гвидобальдо, и она изо всех сил пыталась умерить пыл юнца, который унаследовал от отца худшие из пороков, даже не приблизившись к его заслугам.

В тот момент, когда Рената поднялась с постели, карета Элеоноры, освещенная первыми лучами солнца, въезжала в ворота дель Пополо.

Палаццо Колонна просыпалось со звуком колокола церкви Санти Апостоли, возвещавшим утреннюю молитву священникам и время заняться домашними делами служанкам. А они уже и так успели набрать воды и спешили домой, нагруженные бурдюками.

В то утро задул осенний сирокко. Набухшие водой облака обрушили на Рим неистовый дождь, который кончился так же внезапно, как и начался. Потом выглянуло еще жаркое солнце и засверкало в ручейках и лужах, заполнивших каждую ямку в земле. Вода стекала в Тибр очень медленно, и это могло продолжаться целыми днями, обрекая на долгую сырость плохо отстроенные кварталы, где, загораживая дорогу солнечному свету, беспорядочно громоздились друг на друга дома из дерева, туфа и совсем древние строения.

Внутреннее напряжение мучило Ренату, и, едва стало можно различить в первых лучах солнца неровную дорогу под ногами, она поднялась по саду Колонна до самого холма Квиринала, где два огромных изваянных Фидием коня, которых вели под уздцы Кастор и Полидевк, изменили название места, и теперь оно было известно как Монтекавалло[14].

Набросив на полотняную сорочку черный плащ, Рената пробиралась по тропинкам среди ожившей от дождя травы. Мандарины и лимоны начали уже желтеть, и их запах сливался с ароматами нагретой солнцем земли. Но что более всего удивляло, так это зелень, которую ни во Франции, ни в Ферраре не найдешь и в разгар лета: изумрудные брокколи с маленькими желтыми цветами на макушках, стекловидный салат, скрипящий под пальцами, и пышный латук с многослойными листьями, завернутыми в виде розочек. Огромные желтые тыквы походили на диковинные дыни, завезенные из едва открытых краев и сразу прижившиеся в Риме. А красные помидоры, тоже недавно появившиеся, казались еще чужаками на грядках, выделяясь глазированной киноварной кожурой.

В самые неожиданные минуты в Ренате просыпалась душа крестьянки, с детства вскормленная вместе с душой королевы, и тогда на память приходили образы античной поэзии, которую она любила больше всего на свете. Она срывала траву и жевала, чтобы ощутить ее вкус и плоть, жадно нюхала мохнатые помидорные листья, чтобы запомнить незнакомый запах, уводивший ее далеко от докучливых светских обязанностей. И только освоившись в огороде, она отважилась подняться в верхнюю часть сада, где роскошь и богатство съедобных плодов сменял изысканный декор. Сорвав помидор и почувствовав, как гладкая кожура наполняет ладонь, Рената с детской жадностью сунула его в карман плаща.

Решив обследовать весь сад, герцогиня Феррары поднялась по мраморной лестнице, украшенной античными скульптурами, которые наводнили землю Рима. Фигуры с акантов коринфских фризов стояли вперемешку со сбитыми с римских саркофагов ангелочками, грустно держащими погашенные в знак траура факелы. Победные гирлянды в руках полногрудых крылатых богинь висели параллельно глубоким бороздам, выбитым в мраморе грубыми резцами тех, кто вытесывал первые христианские могилы. Громоздясь друг на друга, следы застывшей в камне памяти тысячелетий взмывали вверх рядом с виноградником, уравнивая этрусских и греческих богов с абстрактной геометрией классических ордеров. Опытному глазу одна эта лестница могла бы поведать о долгой жизни Рима и обо всех ее изменениях.

Лестничный марш из кирпичей с выступающими торцами и со стоящими по бокам балясинами из травертина, которые с трудом удерживали разросшиеся кусты венерина волоса, круто поднимался в самую высокую часть сада, к копытам мраморных коней.

Рената обернулась и посмотрела вниз, на крыши самого причудливого в мире города, который сделала вечным сначала война, а потом святость. Над ними поднимался купол Пантеона, единственная округлая форма среди леса колоколен и башен, откуда отправлялись к Богу молитвы. Неожиданно яркий луч солнца заставил ее поднять глаза к небу, где неслись в сторону моря тяжелые облака, окрашиваясь то в желтые, то в грозные серые тона. Одно фантастичнее другого, пролетали они над белой громадой Колизея с пустыми арками. Чтобы не упасть при виде этого зрелища, она села, не замечая холода, поднимавшегося от сырого камня, и, помимо воли, разрыдалась.

Пока Рената, захваченная картиной осеннего неба, плакала беспричинными слезами, ее подруги встречали Элеонору, которая после долгого путешествия добралась до дворца как раз вовремя, к последним приготовлениям.

Карета, украшенная по бокам голубыми гербами с перекрещенными дубовыми ветвями[15], унизанными золотыми желудями, въехала в ворота первого двора, и вскоре оттуда послышались крики радости Джулии и Элеоноры. Виттория, заломив руки и улыбаясь, стояла рядом.

Рената, как девчонка, разозлилась на себя, что пропустила приезд подруги, и бросилась по лестнице, не обращая внимания на слуг и стражников, которые шарахались при виде здоровяка в юбке, прыгающего через две ступеньки.

Теперь со двора уже донесся радостный визг Ренаты, перекрывший крики Джулии. «Элеонора! Элеонора!» — неслось с галереи, каменными арками выходившей во двор.

Рената на руках вынесла из кареты маленькую, худенькую Элеонору. Глаза у той всегда были на мокром месте, и теперь в них тоже блестели слезы, а лицо разгорелось от избытка чувств.

— Пять лет, Элеонора, пять лет! Даже моя сестра во Франции никогда не оставляла меня так надолго.

Элеонора, пытаясь оправдаться в том, в чем не была виновата, умоляюще смотрела на нее.

— Больной муж, маленькие дети, на себя совсем не оставалось времени.

— Знаю, знаю… — обняла ее Рената.

Она уже раскаялась в своих словах. Элеонора долго ухаживала за больным мужем, да и сама страдала от последствий болезни, которой он ее заразил.

— Юный герцог, мой сын, стал таким дерзким и нетерпимым! Он хочет единолично управлять герцогством. Я бы ему позволила, только чтобы посмотреть, как за несколько недель его разденут догола, но ничего не выходит. Можно подумать, что единственное мое предназначение — давать мужчинам моего рода возможность властвовать.

— Не у тебя одной.

Под улыбки подруг Рената начала отводить душу. Этим она славилась, и в такие минуты можно было усомниться в ее королевском происхождении.

— Возьми хоть моего муженька, сына величайшего из итальянских генералов, который научил всех укреплять стены крепостей и конструировать пушки. Ха! Если бы все зависело от него, он бы уже давно потерял Феррару. Он совершенно не способен ориентироваться в кознях дипломатии и не может схватить вора за руку, даже если тот залез ему в карман. Все свое время я трачу на то, чтобы распутывать заговоры против дома д’Эсте. Если бы я вышла замуж за турка, жизнь моя была бы намного легче. И здоровее. Эрколе тоже наградил меня венериным подарочком. А что ты думаешь?

Герцогиня взглянула на Элеонору и продолжила:

— Только твой объехал все Средиземноморье со своим войском, и кто их знает, что там были за солдаты. А мой никогда не выезжал из Феррары. Он является ко мне раз в месяц, и только я знаю, чего мне это стоит. Мне плевать на супружеский долг, это надо ему, чтобы чувствовать себя довольным и сильным, но даже тут он умудрился подцепить сифилис. Видно, за пределами дворца у него были другие привязанности.

— Ладно, перестаньте, — вмешалась Виттория.

Она находила малопристойным обсуждать семейные трагедии, стоя под дворовой аркой. С тех пор как она потеряла мужа, этот вопрос для нее был закрыт.

— Подумаем лучше о важном завтрашнем дне.

— Вот-вот. А какие наряды вы привезли?

Они вошли в комнату Виттории, и Джулия потащила Ренату и Элеонору к дивану под окном.

— Я не об этом, — строго сказала Виттория. — Это будет важный день для будущего Италии и еще много для чего.

— Ну да, конечно, но мы не виделись столько лет. Уж и пошутить нельзя! — запротестовала Джулия.

Рената поддержала протест:

— Мы уже пятнадцать лет не были ни на одной коронации, с тех пор как император вошел в Болонью. Тогда мы были девчонками. Правда, мы и сейчас не старухи, но, как говорится, добрый совет не повредит, да мы и не можем унизить дома, которые будем представлять.

Виттория торжественно выпрямилась и попыталась защищаться:

— Достоинство и уважение — добродетели души, а не нарядов.

— И нарядов тоже, — отпарировала Рената. — Да ладно, Виттория, дай немного подурачиться.

Виттория улыбнулась и отправилась на кухню давать распоряжения к обеду. В этот момент вошла Маргарита, которая уже познакомилась с Элеонорой в Урбино по дороге в Рим: Тициан, будучи преданным слугой дома делла Ровере, написал для них множество картин и портретов и останавливался у них в палаццо. Однако Элеонора очень удивилась, встретив Маргариту в доме Виттории, в том особенном кружке, где никогда не принимали посторонних, и уж тем более куртизанок. Она резко замолчала, вглядываясь в вошедшую Маргариту, но Рената не дала ей времени смутиться.

— Это Маргарита, моя юная подруга. Не пугайся, она человек необыкновенный и… и очень верный.

До Элеоноры не совсем дошел смысл этих слов, но ей достаточно было посмотреть на Витторию, с мрачноватой улыбкой опустившую глаза, чтобы успокоиться и почувствовать доверие к девушке, которая и так завоевала ее сердце в Урбино.

— Какая радость видеть вас, дорогая, и, прежде всего, узнать, что вы прекрасно устроились в этом коварном городе.

— Маргарита, синьора, мое имя Маргарита. Я тоже рада видеть вас, хотя не могу сказать, что удивлена: я знала о вашем приезде.

Рената вернулась к теме разговора: ей не терпелось воспользоваться редким моментом близости с подругами.

— Я привезла пурпурное парчовое платье, расшитое золотыми цветами и речным жемчугом. И блузку из желтого шелка, тоже с ажурной вышивкой маленькими жемчужными цветами с рубинами в серединках. Я узнала, что Элеонора Толедская[16] мобилизовала лучших портных Флоренции и хочет перещеголять саму синьору Маргариту. Конечно, зная ее вкусы, это нетрудно, но мне не хотелось бы выглядеть нищей оборванкой рядом с женой лавочника, который ухитрился пять лет назад пролезть в герцоги. А для верности я прихватила еще половину королевских драгоценностей и длинный, до пят, плетеный золотой пояс. Весит он, правда, как доспех, зато защиту обеспечивает куда надежнее.

— А на мне будет только лиловая туника, — прошептала Джулия, прекрасно зная, что ею и так все будут любоваться.

С ее красотой трудно было сравниться, и она забавлялась, глядя на тщетные усилия других женщин разодеться в драгоценные ткани и обвешаться украшениями, что только, наоборот, подчеркивало их грубые лица.

— У меня есть туника из двойного шелка, который отбрасывает серебристые отсветы на грудь и золотистые — вниз. И еще кармазинный шелковый пояс, который надо обернуть вокруг талии, как носят турки, и апельсинового цвета блузка, открытая на шее и груди.

— Апельсинового? — удивилась Виттория.

Лиловый цвет мог бы подчеркнуть очарование Джулии, с ее черными глазами с аметистовым отливом, но оранжевая блузка — это уж получалось слишком театрально. Она чуть не сказала «как у куртизанок», но вовремя осеклась, вспомнив про Маргариту.

— Ну да, оранжевого. Ткань прибыла из Сирии, и у нее такой живой, новый тон, и не красный, и не желтый. Не знаю, будет ли хорошо, но мне так нравится этот огонек возле лица, что я решила завтра надеть блузку.

— Только послушайте ее, она даже не знает, пойдет ли ей! Завтра все будет как всегда, и стража станет силой отгонять поклонников от твоих юбок. Слушай, а может, тебе начать по-настоящему скрывать лицо, только не под шелковой накидкой, которая все равно просвечивает, а под железной маской? Закажи ее Бенвенуто Челлини, и тогда тебя уж точно никто не узнает.

На эту реплику Ренаты все расхохотались.

— Ну а ты, Элеонора, герцогиня Урбино, что наденешь? У тебя еще что-нибудь осталось от твоей матушки Изабеллы? Уж она-то умела всех удивить изысканностью. Когда я, незадолго до ее смерти, лет шесть назад, отправилась навестить ее, она и на смертном одре выглядела как само изящество. Волосы аккуратно причесаны, тонкая льняная рубашка с розовыми шелковыми лентами, у постели книги и статуэтки, белая шерстяная шаль, которую она сама связала крючком. Теперь уже нет таких женщин.

Элеонора опустила глаза.

— Нет, ее нарядов у меня не осталось, только ожерелье, эскиз которого нарисовал Джулио Романо, а Челлини сделал, когда бежал из Флоренции в Мантую. Прекрасное украшение. Невестка оставила мне его, сказав, что только дочь Изабеллы д’Эсте может его носить. Потом вам покажу. Там золотые листочки и крылатые амуры с рубинами в виде миндаля в руках, а на застежке двойной узелок из жемчужин и изумрудов. Ожерелье совершенно неотразимо.

— Ну все, конец Элеоноре Толедской. Завтра ей вместо титула герцогини Тосканской, как рассчитывал ее муж, подадут на бедность. У нас тоже имеются флорентийские украшения лучших мастеров, каких в Италии не сыщешь.

— Рената! — почти выкрикнула Виттория. — Ну что ты издеваешься над бедняжкой? Хватит и того, что она живет в городе, который кишит республиканцами и где по крайней мере раз в месяц составляются заговоры против нее и ее мужа.

— Ох, Виттория, до чего же ты наивна! Если хочешь знать, то эта бедняжка, едва приехав во Флоренцию, начала преследовать все свободные умы города. Она заставила закрыть многие библиотеки и отозвала лицензии на печатание немецких и античных книг. Все ее советники — люди Карафы. Даже ее муж, который явился, чтобы разогнать шпионов Сан Марко и поддержать свободных мыслителей, теперь склоняет голову перед бледнолицей Элеонорой. Она буквально напичкана предрассудками и в осуждении реформатов намного превосходит инквизицию. Наверное, она думает, что если будет заодно с руководителями контрреформатов, то ей удастся укрепить владычество ее супруга. Знаешь, кто ее духовный наставник? Эта полоумная Катерина деи Риччи, которая утверждает, что безболезненно избавилась от сорока двух почечных камней, получила стигматы на груди и что вкус мяса и сыра вызывает у нее рвоту.

Виттория наклонила голову и вопрошающе нахмурилась. Эта информация до нее не доходила. Рената поняла, что одержала верх, и продолжала, торжествующе глядя ей в глаза:

— Вот духовная вершина, на которую Элеонора ориентируется, чтобы приблизиться к Богу. Она советуется с Катериной по каждому вопросу, дала себя убедить, что в Неаполе надо создать трибунал инквизиции наподобие испанского, и теперь пристает с этой идеей к отцу, вице-королю Неаполя. Две недели назад народ собрался у монастыря Сан Доменико Маджоре, чтобы не дать схватить двух монахов, которых эти ханжи обвинили в проповеди ереси Вальдеса[17]. В ереси, понимаешь? Для них учение Вальдеса — это ересь, вот как обстоят дела. Два человека, пекарь и сапожник, погибли, и будут еще жертвы, если мы не сделаем ничего, чтобы защитить несчастный город от религиозного фанатизма Толедо и его достойной дочери. Тебе достаточно, Виттория? Ты все еще думаешь, что я жертва женского соперничества?

У Виттории не хватило мужества возражать. Подруга гораздо лучше ее разбиралась в политической ситуации во Флоренции и Неаполе. Рената была настоящей правительницей и понимала, что информация — ключ к любой власти.

Виттория повернулась к Маргарите, которая не вмешивалась в дискуссию, взяла ту за руку и, дружески улыбаясь, сказала:

— Пойдем, я покажу тебе кухню и весь дворец, в последний раз нам не хватило времени.

— Нет! — Элеонора почти вскочила с дивана. — Слушай, Виттория, я привезла с собой пескарской маисовой муки и хочу приготовить вам струффоли[18].

Все, включая Витторию, шумно, по-детски обрадовались. Виттория подбежала и обняла подругу.

— Элеонора, ты все еще не бросила готовить? И не боишься испортить здоровье? Струффоли — это чудо!

— Что за женщина!

Джулия принялась целовать Элеоноре руки.

— Единственная из принцесс, кто выкормил грудью детей, в то время как даже жены торговцев нанимают кормилиц. Элеонора, ты великолепна, и я иду к тебе в подручные.

— Чтобы не наделать скандала на весь Рим, надо удалить прислугу, — сказала Виттория. — Четыре принцессы крови закрылись в кухне и растирают яйца с мукой. Назавтра мы рискуем попасть под арест за колдовство.

Все дружно двинулись к лестнице, ведущей на кухню. Ступени освещали лучи солнца, которым с трудом удавалось пробиться сквозь облака. Дворец, построенный древнеримским сенатором, стоял здесь уже тысячи лет. Даже когда Колонна перебрались в окрестности Рима, где у них имелись замки, достойные суверенов, они никогда не покидали этого палаццо. Вместе с Орсини они были самой влиятельной семьей в Риме, всегда имели в курии своего кардинала, и каждому из пап, чтобы править спокойно, приходилось считаться с их мнением.

В прошлом веке палаццо Колонна приспособили к вкусам еще не сложившегося Возрождения, и оно сохранило мрачность старой постройки. Колонны и карнизы, имитирующие карнизы форумов, были далеки от элегантности, которая появится потом в Риме, но отсутствие изящных очертаний компенсировалось грандиозностью, достойной королевского дворца. Внушительные размеры спасли его от штурма ландскнехтов во время осады города. Он был в числе немногих дворцов, куда не ворвался неприятель, отчасти по причине связей клана Колонна с окружением императора, отчасти по причине невиданной высоты стен, отбивавшей всякую охоту их штурмовать. Внутри дворца могли разместиться около трехсот человек, но во время осады их число удвоилось, поскольку туда стекались люди со всего Рима. Там нашла убежище Изабелла д’Эсте, мать Элеоноры, правда, ей спасли жизнь не только дворцовые стены, но также и солидный выкуп.

Палаццо походил скорее на укрепленный город, с десятками помещений, бессистемно выраставших с течением веков и имевших разную высоту и форму. В одних сохранились на окнах мраморные решетки с алебастровыми экранами, в других окна были разделены резными колонками, выполненными в северном вкусе, явно восходящем к временам «авиньонского пленения пап»[19]. Архитектор при переделке попытался упорядочить эту пестроту стилей, выстроив два больших двора, окруженных лоджиями с арочными галереями, откуда можно было попасть в любое крыло палаццо.

В передней части дворца, выходящей на церковь Санти Апостоли, которую теперь считали фамильной капеллой, он выстроил современные жилые помещения. Лучшие итальянские художники украшали их фресками со сценами из Овидия, чередовавшимися со славными деяниями семейства Колонна.

Широкая монументальная лестница, по которой могла бы подняться квадрига лошадей, стала парадным входом в новую часть здания. Здесь принимали Карла V, когда тот явился приветствовать генерала Просперо Колонна, самого доблестного и верного из своих итальянских вассалов.

В той части здания, что выходила на холм Монтекавалло, в древности Квиринал, остались нетронутыми комнаты, башни, стойла и казематы. Там, где некогда располагались конюшни, теперь находились четыре кухонных помещения, из которых прямо в огород открывались широкие окна южной стены.

Когда подруги, оглашая смехом арки дворовых галерей, вбежали в первую кухню, они застали там семерых служанок в черных передниках, которые пытались разобраться в грудах брокколи и желтых тыкв, наваленных на столы садовниками.

— Сегодня утром вы свободны, — приказала Виттория, вызвав у женщин замешательство, граничащее с испугом. — Да-да, можете идти и посвятить этот день молитвам. До вечера вы нам не понадобитесь.

Кухарки восприняли этот приказ как очередную странность маркизы, которой не следовало перечить.

Не прошло и часа, как половину одного из столов заняла внушительная горка муки, которую вымешивали с яйцами и сахаром умелые руки Элеоноры и энергичные, но не такие проворные — Ренаты. У Виттории от старания сползла с головы белая косынка и грива волос свободно рассыпалась по плечам.

— Сколько лет я не видела твоих распущенных волос, — восхищенно сказала Рената, отважившись потрогать голову подруги. — Ух, какие густые! И вправду, волосы — символ добрых мыслей. А уж сквозь твои точно просвечивает огонь милосердия.

Виттория улыбнулась.

— Не всякий день происходят такие события, и я не совсем готова. Уж и не помню, когда в последний раз спускалась на кухню. Но мне нравится запах сырого орешника, идущий с огорода. Запах осени.

— А я перестала заходить на кухню с тех пор, как чуть не спалила королевство Феррару, задумав угостить итальянцев пирожными «фламбуа». А вот наша Джулия очень ловко управляется с тестом.

Элеонора бросила на Джулию беглый взгляд и коротко рассмеялась. Глаза ее наполнились счастливыми слезами.

— Мне бы очистить руки от этого клея, я бы еще и не так смогла, — крикнула Джулия, которая старательно разделяла длинную колбасу из теста на маленькие равные кусочки.

Маргарита сновала по кухне, со смехом пытаясь подобрать все, что летело во все стороны из рук подруг, и помогая Виттории выполнять команды, которые сыпались на нее от всех сразу. Только Элеонора не теряла контроля над ситуацией, упорядочивая царящий вокруг нее хаос сухими распоряжениями и властными взглядами.

Она была мала ростом, но прекрасно сложена. Полную грудь, чтобы не торчала, явно с избыточной силой перетягивали шлейки ткани. На пухлом гладком лице выделялись точеный нос и тонкие, слабо очерченные губы. Но цвет их был таким ярким и живым, что бледное веснушчатое лицо казалось красивым и приветливым. Большие темные глаза отливали то зеленым, то коричневым, как спелый каштан, а красивый разрез и чуть припухлые веки придавали им задумчивое выражение, словно взгляд их хозяйки всегда был устремлен в горние выси. С годами в этих прекрасных глазах появился блеск, который тревожил тех, кто любил Элеонору, и, когда она смеялась, глаза превращались в узкие сверкающие щелочки. Крутой и высокий царственный лоб обрамляли волосы цвета темного янтаря, почти всегда забранные под белый чепец с ушками, из-под которого, как и в это утро, выбивались локоны, доходившие до груди.

Теперь, когда ее не изучали чужие глаза, она позволила природе взять верх над той привычной покорностью, с какой она исполняла роль супруги и герцогини одного из самых беспокойных итальянских государств.

Грудь от энергичных движений рук стала высвобождаться из-под гнета бандажей и грозила выскочить в вырез платья, обшитый прозрачной тканью. Волосы совсем выбились из-под чепца и, если бы Виттория не перевязала их лентой со своего корсажа, наверняка вымазались бы в муке.

В простой домашней обстановке чувствовалось, что судьба Элеоноры незавидна: она оказалась зажатой между двух личностей огромного темперамента. С одной стороны довлела ее мать, Изабелла д’Эсте, красавица, которой восхищалась вся Европа и на плечах которой долгое время оставалось герцогство Мантуанское. С другой стороны — ее муж, Франческо Мария делла Ровере, полководец храбрый, но жестокий и безоглядный в принятии серьезных решений. В четырнадцать лет он зарезал кинжалом любовника своей сестры, в шестнадцать собственными руками задушил кардинала Альдиози, который посмел над ним подшутить. Тем самым он создал своему дядюшке, Папе Юлию II, кучу проблем: надо было спасать племянника от смертной казни, предусмотренной за убийство кардинала.

Встав во главе беспокойного герцогства Урбинского, Франческо Мария все время должен был защищаться: сначала от нападок Льва X, который вынудил его бежать в Мантую к семье Элеоноры, а потом и Павла III. Последний Папа, как и его предшественник, прежде чем положить глаз на Парму и Пьяченцу, желал отобрать у него герцогство и отдать своему сыну Пьерлуиджи.

Франческо Мария с честью вышел из ситуации, но жизнь обернулась адом и для него, и для его жены, которая всегда его поддерживала и защищала. В эти тяжелые времена, руководимая матерью, она выказала необыкновенную стойкость духа и заслужила уважение и восхищение всей Италии.

Когда Франческо Мария приплыл с Кипра в Венецию тяжело больной, она самоотверженно ухаживала за ним до последнего дня и устроила ему невиданно пышные похороны.

За кроткой внешностью Элеоноры скрывался железный характер, о котором ни муж, ни мать даже не подозревали. Среди забот правительницы она находила время и силы на учение Лютера, передавая это увлечение другим женщинам и побуждая их к тому, чтобы они, рискуя жизнью, поддерживали и распространяли опасное учение.

Теперь же она лепила с подругами сладкие струффоли, которые надо запекать в меду, и выглядела счастливой, как крестьянка накануне Пасхи.

Когда на крестины прибыли Рената, Элеонора, Виттория и Джулия, было ровно одиннадцать и от церкви Святого Евстахия уже протянулся ряд юношей в ливреях. На них были красные береты с вензелями Папы и дома Фарнезе, нарисованными флорентийским художником. На Навонской площади с утра не смолкали фейерверки. Синьора Маргарита появилась одетая в платье из двойной, затканной золотом белой парчи, перепоясанное шнуром с финифтью, и в золотой сеточке с сотней жемчужин на волосах. Голову ее подпирали драгоценные ожерелья под которыми совсем исчезла тонкая шея. Ювелиру да Понте было выделено пятьсот золотых дукатов, чтобы он выковал из них тонкие полоски, которые потом вплели в ткань, и получилось жесткое и тяжелое платье, похожее на военную кирасу. Только здесь в бой вступали роскошь и золото.

За ней шла Софонисба Кавальери в платье из белого камлота с отделкой из карминного бархата, с соболиными хвостиками и с поясом из старинных медалей.

Двадцать три года жизни дочери Карла V были омрачены несчастьями, которых она ни от кого не скрывала. После брака с кровожадным сыном Пьетро Медичи, Алессандро, она вышла замуж за Оттавио, и теперь он красовался рядом с ней, расфуфыренный и никчемный, как экзотическая птица. У него так и не получилось противостоять семье и добиться для себя герцогства Пармы. Жена не могла ему этого простить и публично называла его «худосочной бабой»:

— В этой злосчастной разбойничьей семейке, куда я попала, в этом пастушьем племени, я же еще должна и заступаться за них перед моим отцом. Но он рано или поздно устанет и уж тогда воздаст им по заслугам.

От входа в церковь до дворца выстроилась длинная шеренга гвардейцев в парадной форме. Они еле сдерживали напиравшую толпу, собравшуюся со всех уголков Рима, чтобы полюбоваться на роскошь нарядов и перехватить подачки от Папы или его гостей.

В церкви занимали места государи со всей Италии и других стран Европы. Заметнее всех были испанцы, сверкавшие металлом доспехов. В большинстве своем они явились выказать почтение не столько Папе, сколько дочери Карла V, произведшей на свет близнецов. Появившийся на свет первым носил имя Карл, в честь императора, а второй, родившийся после еще целого часа мучений, звался Алессандро, то есть именем, которое носил Павел III до того, как стал Папой.

Придворные дома Фарнезе хлопотали, рассаживая высоких гостей на предназначенные для них места. Едва войдя, Элеонора и Виттория направились в первую справа капеллу, чтобы оставить пожертвования перед картиной, изображавшей снятого с креста Иисуса на руках у двух ангелов. Элеонора перехватила взгляд еще молодого мужчины, одетого в элегантный черный камзол, со светлыми и такими тонкими волосами, что сквозь них просвечивала розовая кожа головы. Его глаза затуманились, встретившись с глазами Элеоноры. После секундного замешательства он склонился перед ней с сокрушенным видом.

— Герцогиня, какая радость снова встретить вас. Надеюсь, вы не забыли о привязанности вашего незадачливого слуги.

Элеонора осталась равнодушна к этому изъявлению чувств, потом протянула руку в сторону стоящего на коленях кавалера.

— Встаньте, мессер Паризани, я сама не знаю, что лучше, забыть или вспомнить. Однако мир меняется, и все мы должны направлять паруса в согласии с ветром. Похоже, ваши уже поймали попутный.

Витторию озадачили эти жесткие слова, слетевшие с губ обычно молчаливой подруги. Человек поднялся, розовая кожа вспыхнула под взглядом герцогини, на серые глаза навернулись слезы.

— Принимаю ваш упрек; я тоже ничего не забыл, но надо жить и благодарить Бога за те испытания, которые он нам посылает.

Лицо Элеоноры смягчилось, и улыбка немного обнадежила собеседника.

— Где нам назначено сесть, мессер Паризани?

Человек сверился со списком.

— Прошу следовать за мной, ваши кресла сразу за семейством Папы.

Элеонора остановила его жестом руки:

— Мы сами найдем, Паризани, не хлопочите.

Потом сжалилась и протянула руку для поцелуя.

— Искренне желаю удачи, Паризани.

Светлые волосы метнулись над протянутой рукой, и Паризани не смог сдержать слез.

— Ваша милость одарили меня бесконечно щедрее, чем я смел надеяться. Благодарю вас, и простите меня, если можете.

Едва придворный отвернулся, Виттория прошептала на ухо подруге:

— Кто этот человек и почему ты с ним так сурово обошлась?

— Я очень мягко с ним обошлась, гораздо мягче, чем он заслужил. Это Асканио Паризани, наш вассал, которому я сама доверила канцелярию Камерино. Когда же Павел Третий отобрал герцогство и отдал его Пьерлуиджи, Паризани сразу переметнулся на его сторону и радушно принял папского сынка в своем палаццо, когда тот явился туда с войском.

— Ну тогда ты была слишком добра.

— Надо сказать, что самое страшное наказание он получил от новых хозяев. Пьерлуиджи изнасиловал его тринадцатилетнюю дочь почти у него на глазах, а потом украл у него тысячу дукатов — все сбережения, которые он держал дома в шкатулке под кроватью.

— Но это ужасно! И после всего содеянного он еще служит семейству Фарнезе!

— Бедняга, а что ему остается делать? Когда мы снова вступили во владение Камерино, он вынужден был уехать из города, и Папа предложил ему место при дворе. Надо же ему как-то жить. Если бы все, кто претерпел от Пьерлуиджи Фарнезе, разорвали отношения с Папой, эта церковь была бы сейчас пуста. — Элеонора с тоской огляделась вокруг. — Но, как видишь, она ломится от народа.

Подруги сели на свои места и принялись оглядывать новую географию итальянского могущества в лицах.

На двух тронах чеканного золота, возле лестниц, ведущих в увешанную гирляндами лилий малую апсиду, сидели Оттавио и Маргарита. Радом две очаровательные девушки держали на руках младенцев.

Чуть позади, на пурпурном бархатном кресле, заметно выше и крупнее остальных, восседал он, Пьерлуиджи Фарнезе, одетый в черный бархатный костюм с отделкой из двойного золотого шнура, с манжетами и воротником из жесткого, как гипс, белого кружева.

По бокам кресла застыли двое придворных, как их называли в Риме, «мясники»: граф ди Спелло и капитан Орацио Бальони. Они походили друг на друга как две капли воды, хотя не состояли даже в дальнем родстве. Бальони родился в Неаполе, на пляже Мерджеллина, где его вскоре и бросили. На этом пляже он натерпелся такого, что, явившись в Рим в компании проститутки, которой было еще меньше его неполных пятнадцати, сразу смог предложить Пьерлуиджи, в придачу к юношескому телу, еще и душу, превосходящую свирепостью душу самого прожженного узника замка Святого Ангела.

Граф ди Спелло познал жестокость в саду собственного палаццо, среди роз. Живые белые розы отцветали быстро, уже в июне, а вот красные, нарисованные на стенах флорентийским художником, были вечны, как мучения, которые он терпел от матери. В шесть лет он научился срывать злобу на прохожих и кошках, имевших неосторожность забрести в сад. К двенадцати он уже был в силах дать сдачи нянькам и слугам, которые издевались над ним под неусыпным взором матушки: больше ей нечем было отомстить за себя ненавистному мужу. Когда, сразу после назначения знаменосцем церкви, в Спелло приехал Пьерлуиджи, юный граф, проведя с ним ночь, смекнул, что только при дворе этого чудовища он сможет отыграться и выплеснуть в мир всю накопившуюся ненависть.

Поступив на службу к папскому сыну, и Бальони, и ди Спелло обнаружили, что разделенные злоба и ненависть делают людей более похожими, чем людское семя, и постепенно, день за днем, становились братьями. Со временем они и одеваться начали одинаково. В это утро оба предстали в желтых чулках, подвязанных, как и панталоны, серыми лентами, и в куртках из атласного бархата цвета каштана.

Тот, кто глядел на них, замечал два одинаковых, заострившихся от ненависти профиля и зловещий блеск в глазах, с удовольствием отражавших ужас, который они наводили на окружающих. В этот день оба ощущали себя причастными к триумфу Пьерлуиджи, получившего герцогство от отца и двух внуков мужского пола от щедрой природы в придачу. Текущая в мальчиках королевская кровь, конечно же, вознесет его к самой верхушке итальянской и европейской знати.

Оглянувшись, чтобы насладиться зрелищем всей Италии, собравшейся за его плечами, новоиспеченный герцог встретился глазами со строгим взглядом Элеоноры и нагло ухмыльнулся.

— Как он похудел, — заметила герцогиня Урбино, не видевшая Пьерлуиджи больше года.

— Французская болезнь его истощила, но не убрала жуткой улыбки, от которой стынет кровь в жилах. Невероятно, но это воплощение зла торжествует самым нахальным образом. От него уже ничего не осталось. Один скелет в праздничной одежде. Даже глаз не видно под гноящимися веками. Невероятно, что такое ничтожество могло натворить столько зла. Когда он находился еще в силе, он изнасиловал дочерей мэра Фермо прямо у него на глазах, а потом убил его. Жертвами его насилий и убийств можно было бы заполнить эту церковь, а он тут как тут, и его нарекли герцогом самых богатых северных городов. Порой кажется, что Господь не желает смотреть в нашу сторону.

Виттория сделала ей знак говорить тише.

— Нелегко проследить предначертания Господа. Истинное воздаяние и настоящая слава ждут нас в жизни вечной.

— Да, но и на земле хотелось бы получить знак хоть какой-то справедливости. Мой муж всю жизнь повторял мне, что женщины не способны оценить значение мужчин. Но он не убедил меня, что мужские достоинства измеряются преступлениями. Этот живой портрет всех пороков внушает мне отвращение. А нынче он торжествует под крылышком у отца, римского понтифика, которому бы следовало быть зеркалом святости.

Словно желая оправдать Божьи предначертания, призванные уравновесить добро и зло, Виттория указала на юношу, сидевшего как раз за отвратительным папским сынком. У него было робкое ангельское лицо, из-под блестящих черных волос выглядывали глаза ребенка, который изо всех сил отстаивает свою чистоту.

— Погляди-ка на его сына, на Рануччо. Просто невероятно, что они отец и сын. Мальчик кажется святым, о нем рассказывают чудеса. Если деду удастся сломить сопротивление Алессандро, он сразу станет кардиналом. Все восхищаются его честностью и искренностью его веры. Может, поэтому дед и хочет сделать его кардиналом, чтобы уравновесить злодейскую сущность остальной семейки.

Шум отодвигаемых кресел привлек их внимание к ярко освещенному входу: сияя, как золотая амфора, на место в пятом ряду усаживалась Элеонора Толедская. Ее место было гораздо дальше, чем кресла обеих подруг, которым по рождению надлежало сидеть рядом с представителями королей и императоров. Тем же правом обладала и Рената, но она предпочла сесть подальше, во-первых, чтобы оказаться рядом с Джулией, принадлежавшей к провинциальной знати, а во-вторых, как в шутку заметила сама Джулия, чтобы иметь возможность наблюдать за тем, что происходит в церкви, и, в частности, за Элеонорой Толедской.

Супруга Козимо I неестественно туго и высоко стянула волосы надо лбом, чтобы подчеркнуть его выпуклость и белизну. Видимо, эта неподвижная округлость казалась ей и ее льстецам верхом благородства. Маленькие черные глаза уставились в какую-то неопределенную точку внутри апсиды, изо всех сил избегая встретиться с чьим-нибудь взглядом. Ей было очень неудобно сидеть в негнущемся платье из волоченого золота, с полоской жемчужин по талии и короткой мантильей из лилового атласа. Блестящие черные волосы поддерживала серебряная сетка с крупными, как орехи, жемчужинами. Свободно от украшений было только лицо, а жемчужная кираса, ничуть не менее угрожающая, чем военный доспех, давала понять, что эта женщина защищена от нападения целого войска.

Сидевший рядом с ней молодой герцог Козимо, с выпученными глазами, которые, казалось, вот-вот вылезут из орбит, потел от старания обменяться улыбками со всеми представителями европейской знати. А те едва его замечали, ибо не привыкли еще ни к имени, ни к герцогству, едва возникшему в Центральной Италии, и не ведали об амбициях, разрывавших его и его жену.

Когда маленькая церковь совсем изнемогла от жара множества тел, тысяч свечей и римского сирокко, на золотых носилках внесли Его Святейшество Павла III. Старческое тело настолько высохло, что Рената шепотом сравнила его с пучком сена. Две черные точки наверху маленькой пирамидки на плечах четверых здоровенных швейцарских гвардейцев сияли радостью и удовольствием, наблюдая, чтобы все разворачивалось так, как задумано. Глаза Папы, живые и молодые, несмотря на почтенный возраст, наслаждались торжеством, которого он ждал всю жизнь.

Только когда они уселись в маленькой гостиной, ведущей в спальню хозяйки, Виттория, подойдя к Элеоноре, начала:

— А ведь он не выпал из окна, а, Элеонора?

Элеонора утвердительно кивнула головой.

— На земле не было крови. Он был уже мертв, и только мозг вытекал из головы.

Джулию передернуло:

— Элеонора, что ты такое говоришь?

— Я уверена, что ниоткуда он не выпал. Я много раз видела, как люди падают из окон и как их оттуда сбрасывают. Вы себе не представляете, что это за кровища. И потом, у него руки были связаны за спиной, я успела это разглядеть, прежде чем люди Алессандро накрыли его плащом.

Виттория вспомнила, как Алессандро прошипел: «Укрой его немедленно!» Кардинал заметил то же самое, что и Элеонора, жившая при одном из самых кровавых дворов Европы. Это было убийство. И очень скоро, возможно, последуют новые известия.

— Праздник крещения никого не спасет. Круг насилия затягивает всех, и это только начало. Фарнезе — худшее из несчастий для Италии, но то, что их только ослабит, для нас будет настоящим бедствием.

Драматический оборот, который приняли события, убедил Витторию выложить подругам те запретные мысли, которые она скрывала много дней. Она сбросила с головы приколотую шпильками белую вуаль и провела рукой по волосам, освободив их от тугого обруча. И сразу стала моложе и язвительней.

— Элеонора, кардинал вчера сказал мне, что ты велела напечатать в Венеции книгу Серипандо[20]. Это еретическая книга, и Карафа требует, снова требует твоей выдачи. Кардинал его весьма изящно нейтрализовал, но осторожность не помешает.

Элеонора вспыхнула и буквально прокричала в свое оправдание:

— Это не я распорядилась ее напечатать! Я всеми силами старалась этому помешать, я знаю, что это опасная книга. Но кому-то удалось раздобыть копию моей рукописи. Не исключено, что я сама пять лет назад имела неосторожность дать ее прочесть кому-нибудь, кого считала другом, но не могла предположить, что ее скопируют и станут распространять. А теперь появилось венецианское издание, явно отпечатанное, чтобы меня скомпрометировать. Напечатали еще и посвящение Серипандо. Этого удара я никак не могла предвидеть. Я послала троих людей в Венецию, где есть еще друзья, верные памяти моего мужа. Но было уже поздно: книга разошлась по лавкам книготорговцев и, прежде чем инквизиция начала ее изымать, было уже продано десять тысяч экземпляров. Подозреваю, что мне устроили западню: не сам ли Карафа дал распоряжение напечатать книгу, чтобы меня уничтожить? Теперь честных реформатов невозможно отличить от инквизиторов.

Виттория встала с места и обняла ее.

— Конечно, конечно, Элеонора, я тебе верю. В наших врагах появилось нечто дьявольское. А может, это вовсе не враги, ведь в Италии очень разрослась сеть истинных христиан, и теперь все труднее предугадать репрессии инквизиции. Не исключено, что кто-то решил появлением этой книги помочь многим умам обратиться в истинную веру. Действовать осторожно больше не выходит.

Расстегнув от жары платье, Рената большими шагами мерила гостиную.

— Давайте предоставим инквизиции время выбивать нас одного за другим. Кальвин прав. Мы хуже Никодима, который приходил к Христу по ночам, чтобы никто не увидел. У нас не хватает мужества открыто исповедовать истинное христианство, и мы сами навлекаем на себя репрессии. Я уверена, что если мы выйдем из подполья, то сможем справиться и с Карафой, и со всей его камарильей.

— Рената!

Виттория почти кричала от гнева.

— Я запрещаю тебе говорить о Кальвине в моем доме. Знаешь, сколько нам пришлось вытерпеть, чтобы вывести тебя из-под удара, когда обнаружилось, что ты принимала у себя Кальвина! И к тому же без ведома мужа!

Рената пожала плечами.

— Сомневаюсь, что он вообще что-нибудь замечает, кроме оленей и мортир, которые выплавляет. Еще немного — и он начнет воровать кухонные ножи на отливку новых орудий.

— Эти орудия не раз вас спасали. А принимать в доме одного из главных лютеран — значит искушать судьбу. Ты ведь знаешь, как рисковал кардинал Эрколе, когда старался замять скандал. Ему пришлось писать императору, Мороне, Поулу, а мы платили крупные суммы шпионам за шантаж твоих бывших друзей, готовых донести на тебя Карафе. Они уже успели подписать доносы, которые отправили бы тебя на костер. Вон Элеонора расскажет, чего нам это стоило.

Элеонора пристально уставилась в пол, в отчаянной попытке не вступать в этот резкий и неприятный разговор. Это только раззадорило Ренату, и она бросилась защищаться:

— Ага, как же, как же! Гонзага обращается со мной, как с девчонкой. Всякий раз, как я прошу его прислать хорошего проповедника, он пишет моему мужу и предупреждает, что я собираюсь навлечь беду на него и на себя. Но муж без меня и шагу не сделает и все письма показывает мне. Да и Кальвин гостил во дворце всего пятнадцать дней.

— Ему вполне хватило, чтобы написать и перевести трактат, который ты напечатала в Ферраре, распространила по всей Италии и послала в Венецию.

— Виттория, хватит!

Джулия никогда не вмешивалась в эти дебаты, но умела повлиять на Витторию и всегда следила за согласием среди подруг. Это было ее заботой вот уже десять лет.

— Слушай, Виттория, можно подумать, что мы тебе враги. Нынче без риска трудно чего-либо добиться. Так что же нам, перестать верить и распространять истинную веру? Позволить, чтобы церковь, Рим и Италия захлебнулись в алчности и предрассудках ханжей Карафы?

— Осторожно, Джулия, полегче! Так сражения не выиграешь. Надо, чтобы собор принял решение о Реформации, а чтобы заставить его это решение принять, надо объединить политические союзы с религиозными. Мало произносить страстные проповеди и печатать книги. И мало писать письма от третьего лица, моя девочка.

Элеонора и Рената смотрели на них, ничего не понимая. Джулия без сил упала в кресло.

— Боже правый! Ты и об этом знаешь? — промолвила Джулия. — Хорошо еще, что ты не командуешь трибуналом, а то мы все давно были бы обгорелыми головешками.

Виттория сообразила, что пора внести ясность. Она глубоко вздохнула, чтобы Джулия поняла ее тревогу, и подошла к подругам, решительно тряхнув головой и всем своим видом давая понять, что пускается в объяснения без всякого удовольствия.

— Джулия уже несколько лет переписывается с Пьетро Карнесекки, который всем известен своим… буйным нравом.

Виттория несколько секунд подбирала определение, которое не обострило бы дискуссию.

— Чтобы сбить с толку шпионов инквизиции, в письмах обычно пишут о себе в третьем лице. Многие знают об этой уловке, даже слишком многие, если уж это дошло даже до меня. Но Джулия упряма и не выносит никакой цензуры, не понимая при этом, какую цену придется заплатить за эти письма и ей, и всем нам.

Джулия вскочила на ноги с такой горячностью, что чуть не загасила свечи на столе.

— Тебя послушать, так мы должны выйти с проповедями истинной веры на дороги и на рынок на площади Кампо Деи Фьори. А если уж говорить об осторожности, то ты сама не очень-то ее соблюдаешь. Это ведь ты вдохновила Микеланджело изваять статуи в церкви Святого Петра в Винколи так, словно они сошли со страниц «Благодеяния Христа», книги, которую монсиньор Поул напечатал со всеми предосторожностями, не назвав имени автора. Теперь Карафа ищет автора, объявив его еретиком, а бедный Микеланджело умирает от страха и повсюду говорит, что у милосердия в руках не факел, а зеркало. Разве это осторожность? Ну ладно, мы пишем письма, но он-то ваял из мрамора. Кто уничтожит такие доказательства, если Карафа одержит верх в курии?

Виттория не знала, что ответить.

— Ты права, я вела себя глупо. Ситуация настолько опасна, что никакие предосторожности не смогут нас защитить. Не исключено, что придется явиться на собор и поддержать Фарнезе в их омерзительной жажде власти.

Джулия решительно подошла к камину и, стоя спиной к подругам, заговорила звонким голосом, чтобы всем было слышно. Ее темный силуэт в ярком свете огня словно подчеркивал торжественность момента.

— Поддержать Фарнезе, говоришь? Так о том, что случилось сегодня, ты ничего не знала? Ты уверена?

Рената и Элеонора притихли: впервые при них открыто оспаривали истинность авторитета Виттории. Они испуганно глядели на нее, ожидая реакции. Разговор принял неожиданный оборот. Виттория подошла к Джулии, которая застыла у огня, демонстративно отвернувшись, и оборотила ее к себе, взяв рукой за плечо.

— Джулия, смотри на меня! Что ты хочешь сказать? Что я могла бы заказать убийство? А может, и совершить его вот этими руками?

Джулия снова отвернулась к огню, словно черпая в нем силы для чудовищных обвинений.

— Павел Третий лишил твоего брата всех владений и отправил его в изгнание. От политики Фарнезе больше всех в Риме пострадал род Колонна. Это факт. Я бы не удивилась, если бы ты задумала отомстить за себя… или помогла отомстить тому, кого очень любишь… и я бы расстроилась, если бы ты не посвятила меня в свои дела, поскольку, как ты сама сказала, наши жизни неразрывно связаны друг с другом.

Виттория молча повернулась к Элеоноре, и та опустила глаза, признавая в словах Джулии простую истину, о которой она сама почему-то ни разу не задумалась.

Не поднимая взгляда, Элеонора коснулась самого мучительного вопроса:

— У Ренаты тоже были все основания интриговать против Фарнезе. Пьерлуиджи станет слишком опасным соседом, и жизнь ее пойдет дальше под угрозой, что рано или поздно его руки протянутся и к Ферраре.

Рената вскочила на ноги, как фурия.

— И ты думаешь, я запятнаю себя позором и благословлю кого-то на преступление? Или сама его совершу? Конечно, Элеонора, ты же у нас выше всяких подозрений! Десять лет назад Павел Третий вовлек вас в войну, и твой муж рисковал жизнью, защищая герцогство. У тебя тоже есть повод для мести: ведь Урбино годами был в осаде.

Джулия только теперь отдала себе отчет, что возбудила долго сдерживаемые чувства и тяжкие подозрения, которые могут разрушить доверие между ними. И она ринулась выправлять положение, заглядывая подругам в глаза:

— Да успокойтесь вы, я никого не хотела обвинить. Но мне была невыносима мысль, что ты, Рената, или ты, Элеонора, всегда такие царственные и выдержанные, вдруг почувствуете себя вправе судить остальных. Чем сложнее становится ситуация, тем теснее нам надо сплотиться и больше друг другу доверять. Но для единения необходимо РАВЕНСТВО.

Последнее слово она со значением проскандировала, сурово глядя на Витторию. Никто не нашел достойных аргументов для ответа, и в комнате воцарилась тишина, только огонь шумел в камине.

В дверь осторожно постучали, и хозяйка дома перебросилась несколькими словами с возникшей в дверном проеме тенью. Видимо, речь шла о новостях, которых Виттория ждала уже давно.

— Убитого звали Орацио Бальони, он был одним из самых верных слуг Пьерлуиджи с тех пор, как его отец стал Папой. Бальони перерезали горло на чердаке как раз над праздничным залом, мокрой веревкой привязали к столу, наклоненному к окну, и под веревку поставили свечу. Пламя высушило веревку, потом она прогорела, и тело по столу сползло в окно. Кровь, которую отхлебнул Пьерлуиджи, почти наверняка была той самой, что вытекла из горла убитого. Дверь на чердак завешена портьерой, и попасть туда — пара пустяков.

Больше Виттории было нечего добавить.

В Ренате боролись ужас перед совершенным преступлением и восхищение тем, кто так умело его подготовил.

— Ох уж вы, итальянцы. И никому-то вас не одолеть. А какая фантазия, какая продуманность! Но чтобы проделать все это в такой суматохе, надо много исполнителей.

Витторию же занимали совсем другие мысли.

— Пьерлуиджи. Метили явно в него. Если это сделал дон Диего, то он гений: я ничего не заметила, ни тревоги, ни малейшего смущения.

Джулия произнесла, словно размышляя вслух:

— Несомненно, этот человек становится все привлекательнее.

Виттория резко перебила:

— Но зачем было замышлять такое жуткое убийство?

Джулия ничуть не смутилась, и ее глаза почти смеялись, с вызовом отвечая на встревоженный взгляд Виттории.

— Вряд ли можно замыслить что-нибудь более жуткое, чем то, что этот Бальони творил вместе с Пьерлуиджи.

Услышав такое простое объяснение, Виттория не стала защищать погибшего и снова вернулась к теме разговора. В окна струился свет свечей из церкви Санти Апостоли, зажженных к последней в этот день мессе. Подруги застыли в неподвижности, и только колеблемые ветром свечи шевелили на стенах их тени. Виттория снова заговорила, помешав кочергой дрова, от которых поднялся сноп золотистых искр.

— Интересно, это месть одиночки или попытка дискредитировать род Фарнезе в глазах императора? Фарнезе надо спасать. Хотя бы до той поры, как начнется заседание собора. В этих условиях противостоять конклаву равносильно поражению.

— Виттория, ты сейчас похожа на древнюю сивиллу Микеланджело с потолка Сикстинской капеллы. Ты меня пугаешь, — промолвила Рената.

Она силилась разгадать выражение глаз подруги, неподвижно глядящих на огонь. Но Виттория, ничего не ответив, покосилась на нее и вышла из комнаты.

Джулия пересела к окну, из которого был виден сад и кусочек темного неба, покрытый облаками. Сквозь них пыталась пробиться луна. Когда Джулия о чем-нибудь задумывалась или грустила, ее очарование чрезвычайно возрастало. Чуть наклонив голову, она отводила за ухо прядь волос, тихонько проводя по ней ногтем, и останавливала ладонь возле уголка полуоткрытого рта, задумчиво глядя в пустоту. Элеонора протянула руку и прикоснулась к прядке, упрямо выбивавшейся из-под шелкового шарфа на голове Джулии.

— Дай-ка я тоже потрогаю. Мягкие, как шелковая пряжа, которую мне прислали для вышивания.

При слове «вышивание» Рената вскочила, счастливая, что может наконец вмешаться в эту близость, из которой ее исключили.

— Ты привезла вышивание? Ну уж на этот раз ты должна научить меня вышивать крестиком. Ты не можешь вернуться в Урбино, не объяснив мне, как это делается.

Элеонора улыбнулась и чуть толкнула Джулию плечом.

— Рената, ты забыла, что мы уже трижды к этому приступали, и ты ни разу не выдержала дольше часа. А потом летели во все стороны нитки, иголки, да и я вместе с ними.

— Ты права, Элеонора.

Рената с безнадежным видом приложила руку к груди.

— Я не создана для спокойных занятий. Нет у меня в характере вашей рефлексии. Джулия, вот о чем ты сейчас думаешь, когда теребишь волосы?

— О Маргарите. Многое в ней для меня загадка.

Рената перестала шагать по комнате.

— Ты к ней придираешься! Сначала тебе ее сумка не понравилась, потом ты фыркнула, зачем она рано ушла с праздника, с которого ты сама не знала, как бы скорее сбежать.

Элеонора подошла поближе к Джулии, взяла ее за руки и стиснула их, нежно улыбаясь и прикрыв глаза.

— В чем дело, Джулия, тебя раздражает ее красота? Разве тебе не встречались женщины, способные соперничать с тобой красотой и умом? Вот и подумай, чего нам стоило привыкнуть к тебе. Если мы тебя полюбили, почему бы тебе не полюбить ее?

— Элеонора, ради бога! Я просто мертвею от твоих слов. Как я могу ревновать к женщине, которая спасла мне жизнь? Если бы не она и не Виттория, быть бы мне сейчас в Константинополе и сидеть в парандже перед блюдом с фисташками и курагой.

— Не так уж и плохо. По крайней мере, лучше, чем умирать от холода в Ферраре перед блюдом с мерзкой строганиной из конины.

Джулия не обратила внимания на реплику Ренаты и продолжила диалог с Элеонорой, высвободив из ее ладоней свои маленькие горячие руки и снова принимаясь теребить прядь волос.

— Все дело в том, что в ней много странного. У нее такое тело, какого можно добиться только упорными тренировками. Я тоже владею греческим и латынью и тоже тренирую тело каждый день. Но я хорошо знаю, что результата можно добиться, во-первых, только при жесточайшей самодисциплине и, во-вторых, имея перед собой труднодостижимую цель.

— Может, у нее есть цель.

— Какая?

— А какая была у тебя?

— Жить свободной.

— Наверное, и она добивается того же.

— Но я вынуждена была выйти замуж за человека, от которого фортуна меня тут же избавила, а она говорит, что и думать не хочет о замужестве. Ты сама рассказывала, Рената.

— Ну да, она так говорит, пока ей восемнадцать лет и весь мир у ее ног. А зачем, ты думаешь, она приехала в Рим? Должна тебе напомнить, что это город, где на содержании у Алессандро Борджа жила Джулия Фарнезе. Всего десять лет назад здесь умерла Кассандра Ридольфи. Это она подарила Павлу Третьему, тогда еще кардиналу, двух сыновей, один из которых нынче получил герцогство. И был еще Юлий Третий, провозгласивший кардиналом своего любовника, подцепленного на улице и к тому же не знавшего ни слова по-итальянски. Дальше продолжать?

— Но она публичная куртизанка. Почему она выбрала себе такую жизнь и захотела, чтобы ее купил человек, облеченный властью?

Тут Ренату поддержала Элеонора. А может, просто хотела успокоить собственную тревогу?

— Это было в Венеции, Джулия, в другом мире, и статус у нее был другой. А здесь Рим. Здесь весь двор делает вид, что не знает, будто племянники Папы на самом деле его внуки. Ты что же, думаешь, через несколько лет здесь не забудут, что законная наложница будущего Папы в юности была щедра на ласки и постель ее отличалась гостеприимством? Неужели надо было ехать из Урбино, чтобы тебе об этом напомнить?

Рената снова вступила в разговор таким тоном, словно читала королевский указ:

— Маргарита этого воистину заслуживает.

Джулия восприняла такой вывод с немалым облегчением.

— Верно, и я надеюсь, что мы угадали ее цель.

Дверь отворилась, и вошла Виттория с подносом в руках. На подносе стояли четыре бокала и бутылка ликера.

— Это миртовый ликер, он поможет нам переварить Фарнезе[21]: и обед, и прилагавшееся к нему убийство. О чем это вы тут шушукаетесь? Стоило мне отвернуться, как дискуссия явно оживилась.

Джулия пристально посмотрела на нее, сжав губы.

— Бесполезно на меня так глядеть, Джулия. Если в центре внимания все еще Фарнезе, то цель я назвала: дом Фарнезе надо спасать, и я не потерплю никакой смуты.

Следующее утро четверо подруг снова провели на кухне с окнами в сад. Элеонора опять отослала поваров и прислугу, заявив, что приготовит завтрак сама. Первой явилась Виттория. Она встала перед рассветом, чтобы прочесть молитвы перед нарисованным Микеланджело распятием, которое она всегда держала рядом с постелью. На первый взгляд изображение выглядело вполне традиционно: Мадонна и святой Иоанн по обе стороны креста, на небе два печальных ангела оплакивают корчащегося на кресте еще живого Христа, прекрасного, как Аполлон. Поднятыми к небу глазами Он словно вопрошает, за что Ему уготована такая мука. Виттория всегда плакала, глядя на это распятие.

По обыкновению, она была одета в черное, волосы забраны под белый чепец, оттенявший бледное лицо.

— Виттория, а ты не слишком усердствуешь в молитвах? Ты неважно выглядишь. Может быть, чтобы добиться утонченной духовности, надо больше заботиться о здоровье?

— Не молитвы изматывают меня, а отвращение к этому миру, которое день ото дня все сильнее.

— Ну, это еще не причина, чтобы вставать ни свет ни заря, не притрагиваться к еде, а ночь напролет читать и писать при свечах. Можно подумать, на твоих плечах беды всего человечества.

Виттория улыбнулась. Элеонора явно не разделяла ее пыла.

— Но когда я приехала в Урбино, ты сама молилась по ночам и каждый час днем. Что же ты мне теперь выговариваешь? Ты сама просила меня добыть тебе копию рисунка Микеланджело, на котором изображен Христос, чтобы лучше сосредоточиваться на молитве.

— Но моему здоровью это не вредит. И потом, я вожусь на кухне, бывает, что и в саду молюсь, и не выгляжу больной.

— Это возраст, Элеонора, а не вера. Вера продлевает жизнь.

И в знак того, что этот бесполезный разговор окончен, она провела по щеке Элеоноры холодными, высохшими пальцами и сменила тему:

— Как ты хочешь провести день, который нам остался в Риме?

От такого вопроса и от ласки Элеонора вспыхнула.

— Микеланджело. Прошу тебя, давай зайдем к Микеланджело. Я хочу посмотреть, как он работает, и поговорить с ним. Я бы хотела поблагодарить его за рисунок, что он мне послал, и за все, что он для нас делает. Он единственный, с кем мне бы хотелось повидаться в Риме, прежде чем уеду в Орвьето.

Виттория не удивилась: она знала, что Элеонора унаследовала огромную любовь к искусству от матери, Изабеллы д’Эсте, которая собрала у себя лучшую в Северной Италии коллекцию картин.

— Вот ведь как странно: я только сегодня хотела предложить вам к нему отправиться. Он вот-вот закончит роспись капеллы Папы Павла.

— А он нас пустит?

— Я его уже предупредила, и он ответил, что будет счастлив познакомиться с вами и «увидеть ярчайшие из светочей, которые Христос дал Италии, чтобы явить силу истинной веры». Он так и сказал. Он и Джулию хочет видеть. Ему о ней столько рассказывал Себастьяно дель Пьомбо[23], который рисовал ее портрет, что ему самому теперь хочется взглянуть на воплощение красоты и веры. Он всегда был уверен, что красота — зеркало Бога.

— Вот здорово!

Элеонора захлопала в ладоши и поспешила разлить по тарелкам ячменный суп и нарезать хлеб, вытащив его из массивного ларя.

Вошли Джулия и Рената, одетые в светлые платья, под стать осеннему солнышку, блестевшему на садовой листве.

— Вы слышали? Мы едем в гости к Микеланджело. Правда, чудесно?

Рената улыбнулась, убирая под золоченую сетку свою «медузину гриву»:

— Мы, словно девицы на выданье, собираемся в гости к единственному в Риме мужчине, который никогда не интересовался женщинами.

Подруги загалдели в знак протеста.

— Да я пошутила, мне самой очень хочется его увидеть, не меньше, чем вам.

Немного погодя карета Виттории въезжала в просторный двор Ватиканского дворца через ворота Санта-Анна. Швейцарские алебардщики в парадной форме, чья казарма примыкала к воротам, провожали ее взглядами.

Карета проехала во второй двор и оказалась среди величавых арок, возведенных по проекту Браманте[24]. Южная часть коридора, соединяющая дворцы Ватикана с Бельведером, была уже закончена, и теперь можно было наслаждаться видом огромного сооружения из арок и пилястр, поднимавшегося на холм. Посередине коридор расходился, превращаясь в просторный амфитеатр, где проходили военные турниры и веселые театральные представления.

Каменная конструкция была облицована мраморной штукатуркой, что придавало ей величественный, имперский вид. Северная часть еще строилась, и десятки рабочих сновали по деревянным лесам, поднимая на верхнюю часть каменной стены куски белого травертина, обтесанные в виде капителей.

Ватага мальчишек, сидя под настилом лесов, с хрустом толкла в ступах мраморную крошку, распевая себе в помощь какую-то ритмичную бесконечную песню. Они растирали мрамор в порошок, который потом смешивали с известью. Полученная паста, нанесенная шпателем на каменную кладку, как по волшебству тут же превращала каменную стену в мраморную.

По вечерам по улицам Рима, покрытым белой пылью, клубились маленькие пыльные вихри, и эту пыль невозможно было ни счистить с волос, ни выкашлять из легких. После нескольких лет работы кашель уже не покидал мальчиков до самой их ранней смерти. Они сидели в ряд или в кружок, сжимая ногами каменные ступы и размалывая в них мрамор длинными бронзовыми пестиками, широкими снизу. Пестики были тяжелые, и мальчишки поднимали их обеими руками.

Чтобы не видеть этого, Виттория отвернулась к подругам. Хоть мальчишки и распевали веселые песни, они все же выполняли на стройке самую трудную и опасную работу. Такую опасную, что за нее не брались даже взрослые.

— Как вы хотите: подняться в капеллу по лестнице или проехать в карете до самого Бельведера и посмотреть античные статуи во дворе? Потом, чтобы дойти до новой капеллы, надо будет пешком пройти весь коридор.

Ответ был единодушным:

— Статуи, мы хотим посмотреть статуи: дивных Лаокоона, Аполлона, Гермеса. Поехали в Бельведер.

Яснее всех высказалась Рената:

— Надо было приехать в Рим, чтобы полюбоваться на прекрасно сложенных мужчин и не скомпрометировать себя. И при этом удовольствоваться холодом мрамора.

Виттория поглядела на нее, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться и сохранить строгое выражение лица. Джулия и Элеонора, напротив, расхохотались, как девчонки. Маргарита, которую пригласили в последний момент, старалась соблюдать чопорную осанку. От нее явно ждали какого-нибудь забористого словечка на эту тему: не случайно Рената, говоря о прекрасно сложенных мужчинах, выразительно на нее посмотрела. Но Маргарита не проронила ни слова. Она глядела в сторону потайного садика Папы, где росли самые прекрасные в Италии гранатовые деревья. На них, освещенные солнцем, висели плоды, и птицы с наслаждением расклевывали рубиновые зернышки. Виттория высунулась в окошко кареты и велела кучеру ехать в Бельведер.

Когда они вошли во двор, где расположилась гигантская бронзовая еловая шишка, которую год назад откопали на месте форума Августа, у них было впечатление, что они очутились в другом мире — в мире ностальгического воображения человечества, которое наполовину существовало в античных книгах, наполовину в буйной, мятежной действительности, куда попало совершенно случайно. По замыслу Браманте, на фоне зеленых холмов Рима огромные плоские пилястры чередовались с арками и уходили в бесконечность, как на фантастическом рисунке. Впечатление от этой непомерной конструкции, самой большой в Италии, дополняло величественное римское небо, по которому плыли маленькие белые облачка, оттеняя его сияющую синеву.

От вида статуй у подруг перехватило дыхание.

Изобретательный архитектор превратил портик с колоннами во дворе палаццо Бельведер, выстроенного на вершине Ватиканского холма, в череду небольших изящных ниш. Каждая из них с должным пиететом вмещала в себя самые ценные из античных статуй, найденных в Риме за последний век. Папы выкупили их по чрезвычайно высоким ценам.

На несколько мгновений подруги лишились дара речи при виде того, что открылось их глазам, но потом любопытство взяло верх над колдовской атмосферой этого места. Отнюдь не благовоспитанные комментарии, вызванные видом обнаженных мужских тел, да еще таких прекрасных, не срывались с их уст только потому, что во дворике толпились с десяток иностранцев, прибывших со всей Европы полюбоваться коллекцией, о которой говорил мир.

Восхищение античными статуями за последние десятилетия распространилось, как эпидемия, хотя многие считали его греховным признаком развращенности и предательством по отношению к католической вере.

Кроме немецких и французских аристократов, которые могли позволить себе такое дорогостоящее путешествие, в Бельведере толпилось много молодых людей с рисовальными досками и листами бумаги. Они пытались запечатлеть совершенство античных тел и измерить их пропорции.

Среди них были мастера, у которых получались прекрасные рисунки, словно скульптуры сошли из ниш на бумагу. Но попадались и бедолаги, чьи рисунки не имели ничего общего с оригиналами.

Рената и Джулия исподтишка разглядывали рисунки, обмениваясь многозначительными взглядами или, в наиболее вопиющих случаях, толкая друг друга в бок и строя гримасы, которые, конечно же, не ускользали от взглядов художников, подвергнутых столь суровому экзамену.

Едва они подошли к Аполлону, как комментарии превратились в шумную дискуссию. Рената все норовила зайти сзади статуи и, разинув рот, разглядывала мускулистые ягодицы бога красоты. Дамы улыбались и красноречивыми жестами комментировали это чудо природы.

Элеонора, мыслившая более конкретно, высказала разочарование по поводу передней части божественного тела:

— Герцог Урбино, мир праху его, конечно, не обладал добродетелями бога из Бельведера, но, сказать по правде, имел более богатую оснастку.

Рената многозначительно вздохнула, словно давно ожидала этого заявления, и отчеканила, глядя на подругу смеющимися глазами:

— В этом убедился весь двор Рима, когда вы сбежали из дома Агостино Гиджи в самый разгар представления комедии, которое Папа Юлий устроил в вашу честь.

Рената не могла упустить случая, чтобы не выпалить все это. Элеонора вспыхнула, быстро взглянув на нее и глазами умоляя молчать, но было уже поздно. Джулия выглянула из-за статуи и уставилась на нее с удивленной улыбкой:

— Ну-ка, ну-ка, что это там за история с римским двором и мужскими достоинствами Франческо Мария делла Ровере? Я думала, он прославился только на полях сражений, а теперь оказывается, что он и в постели был не промах.

Элеонора пожала плечами и отвернулась.

— Выдумки. Сплетни служанок.

Но Ренату не так-то просто было смутить.

— И не только служанок. Об этом писали твоей матери, это она показала мне депеши послов.

Она повернулась к Джулии:

— Когда они, Элеонора и ее муж, племянник Юлия Второго, едва поженившись, приехали в Рим, весь двор собрался, чтобы их чествовать, но Франческо Мария, которому еще не было двадцати, и Элеонора…

— Которой было шестнадцать, — вмешалась Джулия, стараясь оправдать подругу: теперь ее поведение казалось ей недопустимо фривольным.

— Франческо и Элеонора не собирались терять столько времени на церемонии, едва открыв для себя все прелести брачного ложа. И однажды, в разгар комедии, которую в доме Гиджи играли в честь Папы, новобрачный вскочил, таща за собой Элеонору. Присутствующие провожали их любопытными взглядами, ибо заметили необычные размеры атласного гульфика юного герцога, который топорщился вверх, высоко подняв застежку.

Джулии не верилось ни в эту историю, ни в то, что святоша Элеонора в прошлом была такой страстной супругой. Она повернулась к Виттории:

— Это правда, все, что говорит Рената?

Та не ответила, подняв брови и разглядывая кончики пальцев.

— Истинная. У меня хранятся письма послов Феррары, где они подсчитали, сколько золотых дукатов пошло на расшитые золотом ленты для платья, в котором щеголяла по такому случаю наша Элеонора. Думаю, больше, чем на наряд Элеоноры Толедской на крестинах. Бега лошадей, бега быков… Не хуже, чем у Фарнезе.

Этими ядовитыми репликами Рената освободилась от обиды, которую ей нанесли обвинения Элеоноры в доме Виттории накануне вечером.

— Быки… быки бежали не в нашу честь, был карнавал, и бега устраивали для всего населения Рима.

— А платье в семьсот дукатов? — наступала Рената.

— Это правда, но я тогда была совсем девчонка, всего шестнадцать лет. И я была счастлива… Франческо Мария был такой мужчина, такой…

— Вся Италия знала, какой он был мужчина.

Рената смеялась, хлопая в ладоши от радости.

— Я шучу, Элеонора, зачем ты оправдываешься, ты была самой счастливой невестой в Италии, тебе все завидовали.

— Единственной!

Голос Джулии зазвенел, как клинок.

— Единственной счастливой невестой за целый век, да и то ненадолго.

— Да, это продолжалось недолго, но было прекрасно.

Рената подошла к ней с лицемерной улыбкой на губах:

— Не обижайся, Элеонора, подумай, как было бы здорово иметь сейчас хоть немного…

— Немного чего?! — удивленно вскричала Элеонора.

— Того самого пыла!

Тут уж расхохотались все. Поводья были отпущены, и Рената решила продолжить игру, втянув в нее Маргариту.

— Маргарита, сознайся, ты ведь ничего подобного не видела?

Ренату понесло, она была слишком возбуждена видом нагих мужских тел и той заговорщической близостью, что возникла между подругами.

— Видела и получше!

Такой ответ исторг вздох сожаления из груди всех дам, включая Джулию, которая всегда держалась в стороне от разговоров о мужчинах и их эротической привлекательности.

Когда они очутились перед знаменитым Бельведерским торсом, им всем на ум пришла дежурная фраза, которую обычно произносили посетители при виде его мощной мускулатуры: «Как жаль, что как раз лучшей части тела и не хватает».

Эту фразу с детской непосредственностью озвучила Элеонора, а Рената так шумно высказала свое полное согласие, что навлекла на себя негодующий взгляд одного из художников, с благоговейным видом примостившегося у подножия торса. Ему, может, гораздо больше, чем дамам, не хватало в скульптуре мраморных гениталий, которые обещали, судя по пропорциям, не уступать остальному в мощи и размерах. Он возмущенно поднялся и, свернув свой пергамент с рисунком, зашагал к огромной шишке, торчавшей посередине двора.

— Нам пора, — отрезала Виттория, направляясь к длинному коридору, ведущему в ватиканские дворцы.

День был по-летнему теплый, и тяжелые платья стесняли движения, но путь в капеллу вел мимо открытых окон, и из внутреннего сада веяло свежим осенним ароматом. В коридоре тоже кипела работа. Художники, разбившись на группы, наносили на стены огромные географические карты с темными горами и зелеными полями, которые пересекались синими лентами рек или омывались волнами морей. То здесь, то там карты пестрели золотыми буквами названий заморских стран.

Церковь, не справлявшаяся больше с европейскими землями, пыталась соединить их все под своим владычеством в этом огромном коридоре, где географы разворачивали меридианы.

Дойдя в сопровождении дворцовой стражи до конца крытого коридора, они спустились по крутой лестнице, ведущей к маленькой скромной двери, за которой никак нельзя было угадать громадный зал для аудиенций. В глубине зала, перед парадной дверью, стояли двое гвардейцев со скрещенными алебардами, готовые остановить всякого, будь то сам Папа. Так распорядился Микеланджело. С ними весело препирался юноша, одетый только в облегающие штаны и в рубашку с открытым воротом, за которым виднелась мускулистая, вымазанная маслом грудь. Он громко смеялся и подпрыгивал, как боксер на тренировке. Шаги подруг гулко отдавались в пустом зале, и парень быстро повернулся в их сторону. Улыбка на его лице сразу сменилась презрительной гримасой, исказившей красивый профиль. Он что-то шепнул гвардейцам, и те напряглись и застыли. Затем, не поздоровавшись, исчез за дверью, ведущей в капеллу, где работал Микеланджело.

— Что это за парень? — спросила Рената.

— Урбино, слуга Микеланджело, — прозвучал голос Виттории.

— Вернее, его хозяин, — уточнила Джулия.

Когда маркиза назвала себя, один из стражников вошел в капеллу и тут же вернулся, открыв дверь перед притихшими дамами, которые почему-то вдруг обрели торжественный вид.

Их поразила тишина, царившая в пустой капелле, где их встретил Урбино, пристально поглядев в глаза Виттории своими волчьими глазами. Микеланджело работал в одиночестве, а Урбино смешивал ему краски. Больше никому входить не разрешалось. У стены были сколочены двухъярусные леса с широкими столами, на которых в идеальном порядке стояли плошки с красками, лежали кисти и льняные тряпочки, а рядом помещались две бадьи с водой для споласкивания кистей.

Микеланджело спускался по лесенке с верхнего яруса, где клал последние мазки на стену, ожившую несколькими десятками человеческих фигур. Он снял очки в серебряной оправе, которые Виттория заказала ему в Венеции, чтобы он восстановил слабеющее зрение, и поцеловал ей руку. Ему было семьдесят, но выглядел он лет на двадцать моложе. Тело поджарое и мускулистое, нервное лицо изборождено глубокими морщинами. В те редкие моменты, когда его отпускала тяжкая ипохондрия, которой он страдал лет с двадцати, он признавал, что чувствует себя совсем молодым, полным сил и жажды работать. Старик, рисующий фрески, стоя на лесах, представлял собой зрелище, непривычное даже для Маргариты. Она видела, как работает Тициан, но тот не выходил из своего удобного кабинета.

Микеланджело был одет в черный кафтан и того же цвета блузу, прихваченную в талии и доходившую до середины бедер. Отделанные кружевом рукава белой рубашки он подвязывал ленточками, чтобы кружево не мешало и не пачкалось в краске. На ногах были двойной вязки чулки и поношенные кожаные сапожки.

Подруги все больше робели, словно проникли в какой-то запретный мир. Тот кодекс благовоспитанности, что служил им руководством в любой ситуации светской жизни, не предусматривал визита к художнику с мировым именем, который стал убежденным сторонником их веры. Уже само по себе преклонение перед созданными им шедеврами означало признание его безоговорочного авторитета. Таким же безоговорочным был авторитет Виттории, чья проза так органично дополняла произведения художника. Хотя Микеланджело и не мог называться духовным вождем группы, страстно стремившейся обновить церковь, именно он облекал их стремления в яркие визуальные образы.

Тут любое слово, любой жест могли оказаться не к месту. Такое уважение, кроме Микеланджело, внушали разве что Реджинальд Поул и кардинал Мороне. Перед Папой все испытывали привычное почтение, какого требовал этикет в отношении главы государства. Но о каком этикете могла идти речь в отношении Микеланджело, чья сила таилась только в нечеловеческом таланте и строгой духовности?

Даже Маргарита, далекая от высот духа и королевского достоинства, чувствовала себя не в своей тарелке и пристально разглядывала кисти, которые художник, никогда не пренебрегая дисциплиной, всегда отмывал, прежде чем, перевернув, поставить в керамический кувшин.

Он мыл их одну за другой, тщательно следя, чтобы на свиной щетине не осталось ни кусочка краски. Для этой процедуры служили три мисочки с водой, поставленные в ряд. Сначала он окунал мокрую, в краске, кисть в первую мисочку, потом во вторую, осторожно прочищая волоски пальцами, и наконец в третью, чтобы окончательно убедиться, что кисть очистилась от краски. Урбино менял воду, и вся операция повторялась с другой кистью. Не отрываясь от этой деликатной процедуры, Микеланджело извинился перед дамами.

— Прошу прощения, маркиза, но, если не ухаживать за кистями, они быстро портятся, а вы представить себе не можете, что за мука привыкать к новой кисти. У каждой кисти свой мазок, и уже знаешь, как он ложится на стену, какой он ширины и интенсивности. А уж если привык, то писать становится легко. Можно сказать, что все трудности живописи заключаются в выборе кистей.

Виттория, просияв, как ребенок, задрожала от волнения.

— Микеланджело, вы, наверное, смеетесь над нами, но я рада, что вы нынче утром в таком веселом расположении духа. Значит, и мир возрадуется. Такая живопись, как ваша, исходит от Господа… А вы рассуждаете о кистях и щетине.

— Поверьте мне, даже Господь окажется в затруднении, если у него не будет хороших кистей и правильно растертых красок.

Он бросил быстрый взгляд на Урбино, который растирал ему краски. У самого художника уже давно не было на это времени.

Когда тщательно вымытые кисти были помещены в кленовую коробку, Микеланджело задержался, чтобы оглядеть сделанное за день. Он явно остался недоволен и сокрушенно обратился к Виттории:

— Простите, маркиза, но я должен еще кое-что доделать в ногах вот этой фигуры. Откладывать нельзя: штукатурка просохнет[25]. Сегодня сирокко ускорит высыхание, и через час уже будет поздно. Я отниму у вас несколько минут, иначе завтра придется переделать всю работу, наложив новый слой штукатурки. Будьте так добры, подождите еще немного.

Виттория вспыхнула от волнения. Ее распирало от благодарности за оказанную честь. Она прекрасно знала, что Микеланджело никому не разрешает смотреть, как он работает. В Юлия II, который пытался подняться за ним на леса, он запустил столом, едва не убив Папу на месте.

— Что вы такое говорите, Микеланджело, это мы просим прощения, что надоедаем вам. Мы и так были в восторге оттого, что вы согласились принять нас в капелле, но то, что вы разрешили смотреть, как вы работаете, — для нас несказанная радость.

Она сделала вид, что не заметила, как громко фыркнул своим приплюснутым носом Урбино, который, сложив руки и подняв брови, тут же собезьянничал вдохновенное выражение лица.

— Ради бога, все эти церемонии оскорбляют нашу искреннюю взаимную привязанность. Мы будем незримо присутствовать при вашем священном труде и счастливы будем хоть месяц сидеть неподвижно, чтобы не мешать вам.

Она повернулась к подругам, взглядом требуя подтвердить свое предложение.

Микеланджело выбрал из коробки кисть шириной с детский ноготь и велел Урбино принести две глазурованные чашки с краской: большую с коричневой и маленькую с желтой.

Он прислонил к стене жесткий стебель тростника, конец которого был обернут лайкой и льняной тканью. Это приспособление служило для того, чтобы не дрожала кисть в правой руке. Окунув кончик кисти в краску и опершись краем ладони о тростниковую палку, он несколько раз энергично провел зажатой в пальцах кистью. На ноге человека в правом углу фрески, который в отчаянии обхватил себя руками, явно против воли попав туда, где оказался, появились три темных штриха, идеально параллельных и ясно очерченных. Разная длина штрихов моделировала профиль напряженных в движении мускулов.

За считанные минуты четкая тень очертила контуры ног, сделав их ясными и выпуклыми.

Микеланджело остановился, чтобы проверить, как легла краска, и взял другую кисть, беличью, у которой волоски соединялись на конце. Он обмакнул ее в более светлую краску, и несколько светлых штрихов легли под острым углом к темным, постепенно размывая их с краев. Словно солнечный луч коснулся стены, и фигура на фреске пришла в движение: казалось, она вот-вот спрыгнет вниз. Теперь свет лился у нее из-за спины, и все тени стали легче, как будто фреску заволокло туманом. Момент движения был пойман.

Микеланджело поднялся и отступил на шаг. Штукатурка, записанная сегодня, казалась темным пятном на фоне остальной стены, и дамы не понимали, как эта фигура будет сочетаться со всей фреской, настолько она отличалась по тону.

А художник видел, что человек на фреске обрел свой собственный таинственный свет, освещавший остальные фигуры свидетелей распятия святого Петра. Этот свет выводил их за пределы обыденности естественного пространства, заставляя обнажиться чувства.

Старик улыбнулся, и в свете свечей его глаза сверкнули золотистыми лучиками.

— Готово, теперь я закончил. Еще раз прошу прощения.

Подруги все еще с опаской переминались с ноги на ногу, стараясь не шуршать платьями, чтобы не напоминать Микеланджело о своем присутствии.

Виттория не удержалась и взяла старого друга за руки.

— Это чудо. Вы настоящее чудо. Только Христос, которого вы нарисовали и изваяли в своем сердце, мог дать вам силы для такого дивного искусства.

Микеланджело резко отдернул руки.

— Осторожно, маркиза, вы можете испачкаться, есть такие краски, которых не отмоют лучшие марсельские мыла.

Она улыбнулась и томно простонала:

— Испачкаться… Если бы Господу было угодно, чтобы хоть одна капля краски попала с ваших рук на мои, я бы не мылась всю жизнь и хранила это пятнышко как драгоценную реликвию.

Тут она вспомнила о подругах и о том, что художника придется с ними делить, хотя бы настолько, чтобы их не обидеть и не выйти за рамки хорошего воспитания.

— Микеланджело, вы ведь помните наших подруг?

Микеланджело склонился в общем поклоне, затем поцеловал руку каждой из дам и постарался сказать что-нибудь соответствующее его чувствам и подобающее их положению.

— Мадам Рената, ваши письма всякий раз заставляли меня помолодеть лет на десять, но теперь увидеть вас воочию — это просто чудо. Графиня Джулия, я впервые увидел вас на рисунке моего друга Себастьяно дель Пьомбо и был сражен вашей красотой, но когда я вижу вас, я всегда думаю, что перед вашей духовной красотой искусство наших кистей выглядит смехотворным. Свет, исходящий от вашей души, еще ярче, чем свет, который излучает ваша красота. И вы, Элеонора, позвольте называть вас подругой и сестрой. Если бы не вы, я не смог бы закончить надгробие Папы Юлия. Я обязан вам половиной жизни за то, что вы помогли мне справиться с этой трагедией. Вы видели его в окончательном варианте? Как вы его нашли?

Герцогиня Урбино расчувствовалась почти до слез и не сразу смогла говорить, хотя никогда не пасовала и перед правителями любого ранга.

— Я видела его, Микеланджело, и я счастлива, что вам удалось не только достойно увековечить память нашего дяди Папы Юлия, но и запечатлеть в камне веру, которая объединяет нас и которую, как сказала Виттория, вы изваяли сначала в своем сердце, иначе в мраморе у вас не получилось бы так убедительно. Вера роднит нас крепче, чем кровное родство, и я горжусь тем, что я ваша сестра.

Виттория слегка сжала ее руку, как бы предупреждая, что здесь не место намекать на статуи, в которых обрели форму их тайные надежды и из-за которых она чувствовала себя все время под угрозой. Но Микеланджело этих намеков не испугался и отозвался еще более искренним и отважным комплиментом:

— Это я горжусь тем, что вы, четыре ярчайших светоча, данные Господом нашему веку, чтобы указать путь истинной веры, который церковь почти забыла, соединились здесь, перед скромными орудиями моего труда.

Затем он обернулся к Маргарите, которую знал по портрету Тициана.

— Синьора, кажется, что Господь явил свое величие, наделив вас такой чистейшей красотой, какую только он способен создать на нашей несчастной земле. И моя Ночь сияла бы ярче солнца, если бы я встретил вас раньше и сделал ее похожей на вас.

Маргарита улыбнулась, удивляясь волнению, что сжало ей горло. Семидесятилетний Микеланджело, почитаемый в мире за бога земного, привел ее в замешательство той до грубости простой манерой, с которой он говорил и двигался в своем поношенном черном кафтане. Она силилась представить, какое место мог бы он занять в Риме, кроме как среди своих лесов и стен, расписанных фресками. Для определения этого человека ей не хватало слов, людей такой породы она раньше не встречала. Он не обладал ни плотью, ни полом, ни властью. Но в его хрупком теле и сверкающих глазах был сосредоточен свет, какого она не чувствовала ни в одном из множества знакомых мужчин.

Пока шел обмен любезностями, с лица Урбино не сходила наглая, насмешливая гримаса, словно он был уверен, что дамы его не видят. Но Рената не сводила с него глаз, все больше проникаясь ненавистью к этой карикатуре, которую расценила как воплощение отвратительной непочтительности. Сама не отдавая себе в этом отчета, она принялась сверлить парня взглядом, все более и более напоминавшим обращающий в камень взгляд Медузы со щита Персея. И ее гнев, материализовавшись таким образом, настиг Урбино на другом конце зала. Тот поднял глаза и сразу испуганно наклонил голову.

Пока парень отступал, Рената почувствовала на плече легкую руку Джулии и услышала, как та шепнула ей на ухо:

— Микеланджело — не первый мужчина, который стал рабом своих страстей. Но старик очень одинок, и этот бездельник при нем как плот, за который он цепляется, чтобы не утонуть в своей меланхолии. Из любви к нему негодяя терпит даже Папа.

Мы договорились выехать в десять часов на следующий день после визита к Микеланджело. Перед тем как прибыть в палаццо Колонна, у меня было время попрощаться с Тицианом. Люди Виттории не спеша упакуют багаж и поедут другим экипажем. На сборы у меня был целый вечер, Алессандро пришел уже поздно ночью. Теперь, когда надо было уезжать из Рима, меня охватила болезненная тоска. И дело было не в красоте города, а в атмосфере терпимости, еще более привольной, чем в Венеции, в его бесконечной истории, о которой рассказывал любой камень, помогая каждому почувствовать свое место в грандиозном, удивительном театре и оставляя за каждым право принимать себя всерьез.

В Риме все было настолько великолепно, что самые беспокойные умы успокаивались и приходили в согласие с собой. Даже красный африканский песок, который иногда, во время сирокко, по ночам сыпался с облаков, приближая город к пустыне львов и магов, делал его уникальным местом с особым предназначением.

Это предназначение и сбило меня с толку. Я ощутила это, когда собралась уезжать из города, зная, что никогда его больше не увижу.

Рано утром я была уже возле северного входа в Бельведер. Здесь, в удобном и просторном жилище, с окнами, открытыми с вечера, обитал Тициан.

Подходя к его дому, я подумала, что не смогла бы уехать, не поблагодарив его за великодушие. Испанская гвардия проводила меня до массивной двери орехового дерева, увитой виноградной лозой, на которой среди желтых и оранжевых листьев еще висели лиловые гроздья. Их словно развесили в честь художника, любившего эти цвета и на своих холстах добивавшегося в них всех мыслимых и немыслимых оттенков.

В комнате, которую Тициан оборудовал под студию, стояло большое полотно: портрет Папы с племянниками Оттавио и Алессандро. Фигуры выглядели такими живыми, что многие, проходя мимо портика террасы, куда картину поставили, чтобы просохли краски, преклоняли колена, убежденные, что приветствуют самого понтифика. Об этом говорил весь Рим.

Картина стояла наискосок от выходившего на юго-восток окна, из которого по вечерам лился теплый свет. Возле нее на столе располагался большой ящик с десятками фарфоровых шкатулочек с красками, вставленных для равновесия в приподнятые рамки.

В белых блестящих чашках растертые и смешанные с льняным или маковым маслом краски обретали глубину и прозрачность тона, напоминавшую блеск драгоценных камней или свежевыкрашенного бархата. А рядом с ящиком, на столе, в маленьких круглых чашечках, Тициан экспериментировал, ища разные оттенки цветов, и наносил их на гладкие плоские керамические тарелки, контролируя густоту или прозрачность тона.

Я хорошо помнила манеру работать старого художника. Когда он искал нужный оттенок, то, обмакнув кисточку в краску, наносил такие легкие штрихи, что неподготовленный глаз ни за что бы их не различил.

Проходили дни работы, и все начинали замечать, что на складках атласной рубашки на груди поменялся лиловатый отсвет или что сочный, как вишня, рот обзавелся вдруг грустной тенью под левым уголком верхней губы.

Эту картину Тициан тоже писал очень медленно и теперь убирал красновато-черный тон с век Алессандро, который, увидев законченную картину, попросил, чтобы он был больше похож на деда, чтобы подчеркнуть сердечность их отношений.

Как же далека была живопись Тициана от живописи Микеланджело, который орудовал кистями по влажной штукатурке, как крестьянин плугом! Тициан работал полутонами и светотенями, не обращая внимания на природу и контуры предметов, которые рисовал, и возвышая их материальную сущность.

Фигуры Папы и его племянников чуть размывались в розоватом тумане, который менял густоту в зависимости от того, какой предмет или ткань попадали в центр внимания художника. Он сгущался на лице Алессандро и рассеивался на его кардинальском корсете или на белой, с красными отсветами, папской рубахе, в ткань которой, казалось, вплетены венецианские жемчужины. На полотне были представлены все оттенки красного цвета, и атмосфера картины так волновала, что я, помимо воли, воспринимала изображенные на ней фигуры как священные.

Поверхностное легкомыслие Оттавио, наклонившегося к Папе, который на него и не смотрел, превратилось в элегантную царственность будущего герцога Фарнезе, готового принять правление едва созданным дедом государством. Поза Алессандро и его глубокий взгляд свидетельствовали о том, что он сознает ответственность, лежащую на плечах кардинала и будущего Папы. Я с трудом узнавала в зрелом, полном достоинства человеке того горячего юнца, что каждый раз почти лишался чувств между моих ног.

Но настоящим шедевром Тициана был тот, кого Рената назвала «снопом сена, выгоревшего на солнце». Павел III составлял единое целое с блеском своей туники. Папская непорочность лучилась в густых белых тонах с золотым свечением, окружавшим его фигуру. Черные глаза, на самом деле хищные и жестокие, на картине превратились в две прозрачные влажные точки, подчеркивающие сосредоточенность преподобного старца на глубинах духа, лежащих за пределами картины. Он был далеко и в священном одиночестве своего призвания не замечал племянников.

Тициан создал шедевр. Какими бы ни были реальные отношения между дедом и внуками, на холсте эти люди излучали чувство любви и царственного достоинства — лучший фон для любых амбиций. Глядя на картину, никто не усомнится ни в законном праве молодого Оттавио Фарнезе на герцогство Пармы и Пьяченцы, ни в искренности стремления кардинала Алессандро стать самым добродетельным Папой в истории христианства. И даже завистникам не придет в голову усомниться, что Павел III посвятил свою жизнь не обогащению семейства, а воплощению всех сразу христианских добродетелей, включая светлую грусть по поводу собственной сиятельной старости.

Тициан гораздо больше своего сына Помпонио заслужил аббатство Санта Лючия. Он давно заработал на царство.

Приветствуя старого художника и стараясь не очень отвлекать его от работы, я думала о Микеланджело с его еретическим бунтарством и опасностью, которую он навлекал на себя своими картинами. Кто знает, кого из них мир будет помнить лучше: придворного с исключительным талантом или гиганта с неукротимыми страстями.

Прямо из Бельведера я направилась в палаццо Колонна. Те, кого я теперь считала своими подругами, не выказывали никакой грусти по поводу отъезда. Даже Рената и еще того меньше Элеонора, а ведь, скорее всего, они никогда больше не вернутся в Рим. Но обе находились в таком радостном возбуждении, словно собирались отбыть в сады Эдема.

Как и было уговорено, ровно в десять мы выехали из Рима.

Шел дождь, но холодно не было, как бывает в Венеции в середине ноября.

Выехав из города через ворота дель Пополо, мы поехали по дороге, по которой уже больше тысячи лет в Рим вливались толпы пилигримов из Франции и Германии. Теперь ее наводняли художники, торговцы и зеваки, явившиеся поглазеть на разросшийся, по-прежнему могущественный город. Влажный, покрытый бархатистой травой туф был изрыт диковинными пещерками, стойлами для овец и быков, нехитрыми жилищами и садиками с каменными чудищами. Архитектура этих построек зачастую перекликалась с архитектурой грандиозных сооружений внутри городских стен.

Рим разделял два далеких мира: мир Аппии, возникавший сразу за воротами Сан-Себастьяно, предвещая райские пейзажи Неаполя и Греции, и тот мир, в сторону которого мы двигались, уже северный, с мрачными сырыми лесами в долинах Тибра, с туманами, каких никогда не бывает в Аппии.

Внутри кареты Виттория и Джулия, казалось, были поглощены молитвой и не обращали внимания на пейзаж за окном. Может, они слишком часто его видели. Мы оставили справа покрытую снегом гору, слева — трехгорбый холм, похожий на дракона.

— Это гора Соратте.

Виттория поняла, что мне интересно, что это за странное явление.

— Здесь сын Тарквиния Гордого — последнего царя Рима — изнасиловал юную Лукрецию. С женщинами и в те времена обращались точно так же.

И она с улыбкой погладила меня по руке.

Это было сильнее ее. Она не могла представить, что моя жизнь стала такой, какая она есть, совсем не потому, что меня кто-то изнасиловал. В сущности, они приняли меня в свою компанию, считая, что я, так же как они, подвергалась насилию со стороны мужчин. Мне было незачем опровергать это мнение, но я спрашивала себя, отчего же они, могущественные, как Лукреция, и, как она, претерпевшие насилие и принесенные в жертву мужскому превосходству, которое принуждало их к подчиненному положению благочестивых матерей семейства, продолжали доверять мужчинам? Почему они признавали за мужчинами главенство духовных вождей, хотя сами могли распоряжаться своими чувствами по отношению к Богу и к миру, как распоряжались своими доменами.

Профиль Элеоноры в рамке окна, на фоне пейзажа краснеющих осенних каштановых рощ, резко отличался от того профиля, что нарисовал Тициан на портрете в палаццо Урбино. Передо мной сидела женщина из камня, равнодушная к страху смерти. А с полотна Тициана, заказанного ее супругом по случаю провозглашения его герцогом, смотрело испуганное существо, печальное и одинокое, у которого одно утешение: собачка модной английской породы.

Я прекрасно помнила этот портрет в парадном зале. На полотне были даже предметы, указывающие на призвание образцовой супруги: свадебные украшения и золотые часы. Они будут отбивать время ожидания, то есть для женщины — время ее жизни. Трудно было придумать что-нибудь меньше напоминающее Элеонору: даже Тициан угодил в ловушку притворства.

Женщин, что сидели рядом со мной в карете, несущейся сквозь багряные леса горы Чимини, объединял случай или влекло за собой некое невидимое течение. Они, несомненно, могли соперничать с аргонавтами, даром что не плыли по морю, а тряслись в карете. И одержали бы верх, по крайней мере, в решимости, с какой они переступали все границы горизонта, определенного человеческим существам.

Семь лет назад они вызвали недовольство всех дворов Италии, пытаясь организовать паломничество в Святую землю. Действовали они по призванию и по убеждению, что справятся не хуже мужчин. Ввиду их высокого положения путешествие могло оказаться слишком опасным. Если бы им удалось довести это начинание до конца, их трудно было бы вернуть в привычные рамки обычной женской жизни. И те самые мужчины, которые ни в чем не могли прийти к согласию, дружно объединились во мнении, что женскому крестовому походу не быть, и в ход был пущен авторитет самого Папы. Дамы смирились, а может быть, сосредоточились на более высоких и еще более опасных целях, которые теперь влекли их друг к другу. По их следу шли шпионы инквизиции и полиция разных государств, но они все равно оставили свои позолоченные салоны и отправились на свидание друг с другом, которое могло стоить им жизни.

Я спросила у Алессандро, чем обусловлено такое поведение и не ускользнуло ли от меня что-нибудь, когда я в Венеции слушала рассказы об этих событиях. Но даже он не смог ответить: цинизм его политики вообще не допускал ни безусловного великодушия, ни риска без дальнего прицела на богатство. Однако их поступок произвел на него глубокое впечатление: такая верность страстному увлечению полностью противоречила логике насилия.

Они ехали — вернее, мы ехали, но я в этой компании представляла всего лишь балласт — в Орвьето, где монастырь Сан Паоло был переоборудован в штаб-квартиру, которую Виттория щедро снабдила всем необходимым, а оттуда в Баньореджо, встречать Реджинальда Поула и его «витербийскую церковь», как ее с презрением называли Карафа и его друзья из трибунала инквизиции. Она была близка идеям Лютера и ставила себе целью изменить Римскую церковь. Эту затею считал неосуществимой даже немецкий монах[27], который предпочел отделить Германию от Римской церкви, обреченной и дальше на века погрязнуть в коррупции. Алессандро тоже был в этом убежден, но ни одно из его начинаний внутри курии не имело достаточной силы, чтобы противостоять другим. Счет оставался открытым.

Встреча в Орвьето была предварительной подготовкой к Тридентскому собору, на который отправлялись потом Поул и его окружение.

Мужчины шли на риск, нарушая равновесие власти, которая до последнего времени была способна их защитить: несмотря на еретический душок, Поул считался одним из наиболее вероятных наследников Павла III, и его, помимо большого количества итальянских принцев и кардиналов, поддерживала еще и имперская группировка.

Но они, женщины? Что с ними будет, если схватка завершится неизбежной вендеттой? Женщины не допущены к церковным бенефициям[28], они не могут стать ни епископами, ни кардиналами. Почему же они рискуют жизнью ради Реформы?

Я своими глазами видела, как Виттория писала прошения, чтобы епископство Ноцерское оставили за кем-то из ее протеже. Я слышала, как Джулия в приказном порядке устраивала одного из своих придворных в нотариальную канцелярию вице-короля Неаполя. Они использовали свою власть в интересах других, отдавая приказы, которых по закону им отдавать было не положено. Почему они растрачивали свои силы перед обществом, которое с ними не считалось и относилось к ним как к придворным украшениям мужчин? Видимо, мои страхи и сомнения одолевали и моих спутниц, ибо все четверо напряженно затихли.

В Орто конюхи и эскорт почти силой заставили нас выйти из кареты и поесть в остерии на краю дороги. Мы нашли накрытый белой скатертью стол со стоящими на нем свиным паштетом, дынями и марципановым тортом. Одна я, как всегда, отведала всего. Подруги присматривали за мной, как за девочкой, которую поручили их заботам, и я прилежно слушалась «взрослых».

В остерии было полно мужчин, и итальянцев, и иностранцев, по большей части фламандцев, но подойти к нам они не рисковали: очень уж непривычно было, что пятеро женщин, несомненно аристократок, путешествуют одни, без мужчин, если не считать эскорта, который держался поодаль.

Дальше мы двинулись под ливнем, по глубоким лужам. Немногочисленные пешие паломники безуспешно пытались увернуться от потоков воды и грязи, летящих из-под копыт нашей четверки лошадей. К закату мы оказались перед крутым подъемом Сферракавалло[29]. От наших усталых коней требовалось последнее усилие, перед тем как достичь стен старинного монастыря Сан Паоло.

На следующий день мои подруги, свежие и радостные, словно отдыхали с неделю, были готовы проехать те несколько миль, что отделяли Орвьето от Баньореджо. Их безупречные наряды, несмотря на тяжелый покрой и черный цвет, оттеняли их сияющую красоту, которая всегда отличает тех, кто готовится к обольщению. Утомленной с дороги выглядела только я, а ведь на мне было ярко-зеленое платье, всегда меня выручавшее, когда надо было скрыть следы усталости на лице. Из уважения к высокому достоинству людей, с которыми мы должны встретиться, я надела еще жемчужное ожерелье в семь ниток. Виттория подошла и вежливо предложила дать мне взаймы на сегодня одно из своих любимых украшений. И только тогда я заметила, что ни одна из подруг не надела украшений, если не считать массивных золотых распятий на цепочках. У меня тоже было распятие, и на этот раз жемчуг отправился обратно в кожаный футляр.

— Ведь это не такая уж большая жертва, правда, Маргарита? — улыбнулась Джулия, погладив меня по голове. — Я знаю, что вы благочестивы и гораздо более искренни, чем остальные дамы из папского окружения.

Она подшучивала над моей ролью первой содержанки папского внука, но, похоже, верила собственным словам.

— Да и золото идет вам больше, чем жемчуг. Прогулка, которая может показаться вам скучной, требует маленькой жертвы, зато вы познакомитесь с людьми, достойными вашей образованности. И вы, надо полагать, оцените их лучше, чем мы, ибо одарены блестящим умом и эрудицией, которая отличает лишь немногих наших лучших друзей.

Это был мотив, по которому меня взяли с собой в тайную и опасную исповедальню. Меня считали чудом природы, и это чудо, несомненно, можно было вернуть к добродетели, в лоно Господне. Может быть, они лелеяли надежду на освобождение, и я была им послана как знамение, как проявление женской мудрости, которую упорно отрицали церковники.

Вот уж представить себе не могла, что дамы такого высокого положения сочтут меня высшим существом. Я по большей части занималась соблазнением мужчин и никогда не считала ни ум, ни знания сильными инструментами. Теперь же я начала думать, что, может, мужчин, таких податливых в моих руках, покоряет интеллект, о котором они не догадываются, пока не почувствуют в нем угрозу? Женщина высокого ранга, выказав острый ум, еще может напугать мужчину, но на острый ум путаны никто не обращает внимания, и дело кончается тем, что мужчины только легче подпадают под ее чары.

Но можно рассудить и наоборот. Овал лица, смягченный легким слоем талька, белые зубы, губы, оттененные кармином… Женщины, собираясь в самое интеллектуальное общество, не преминут прихорошиться, словно внешность служит проводником к познанию их острого ума. Получалось, что я постигла в совершенстве обе стратегии, а главное — об этом знала, что давало мне неоценимое преимущество.

Мы миновали облетевшие дубовые и ореховые леса, отделяющие Орвьето от Баньореджо, и вскарабкались по лестнице, что вела на неприступную скалу Чивита. Издали скала казалась узкой, как вершина вулкана посреди моря каштанов, и трудно было предположить, что лестница приведет к такой широкой площадке, целой площади. В южном углу площади, рядом с церковью, открывалась арка, ведущая в епископство, где остановился Реджинальд Поул со своей свитой. Такое жилище больше подходило какому-нибудь скромному дворянину, чем самому могущественному, образованному и утонченному кардиналу Европы. Но он все время повторял, что верующие люди не должны владеть излишне роскошными апартаментами в этом мире, если хотят оказаться ближе к Господу в мире ином.

Первым нам навстречу к лестнице, ведущей наверх, такой крутой, что казалось, она специально спроектирована под его появление, вышел сам Реджинальд Поул. Длинная черная, аккуратно подровненная борода спускалась ниже пояса, напоминая кирасу из щетины. Она была атрибутом святости и чистоты владельца, и от нее старались держаться подальше, словно от стального щита. Он не стриг бороду с того самого времени, как приехал в Италию десять лет назад, спасаясь от участи мученика. Потомок благородных графов Суффолкских, кузен Генриха VIII, он насилу ускользнул от королевского золотого стилета, когда осмелился высказаться против развода Генриха с третьей женой и его женитьбы на Анне Болейн. Как он сам потом рассказывал, Господь говорил его устами, когда он, повстречав короля-еретика в темной гардеробной, высказал ему все, что никто до него не осмеливался сказать.

После бегства Поула в Италию Павел III почти сразу нарек его кардиналом, укрепив, таким образом, партию, выступавшую против короля в Англии и за ее пределами. Черная кардинальская борода не скрывала отваги воина, та же отвага чувствовалась в пристальном взгляде маленьких черных глаз и в массивном носе. Сильные руки с одинаковой твердостью держали и шпагу, и священные книги.

Он спустился вниз на два марша лестницы, и шедшая за ним свита с царственным видом остановилась на освещенной солнцем площадке. Протянув мне сильную руку, он смутился, потому что знал, какую жизнь я веду. Мне было достаточно пожать ее, чтобы понять, что эта рука никогда не касалась женского тела. Я успокоила его, уставившись ему в переносицу самым невыразительным взглядом. Во всей его фигуре, напоминающей грозную черную тень, единственным светлым пятном был лоб.

На этой встрече я чувствовала себя чужой и изо всех сил старалась, чтобы любопытство не светилось в моих глазах: мне казалось, что тогда я и сама стану незаметной для глаз присутствующих.

Виттория совсем не по-королевски простерлась перед Поулом на ступенях крутой лестницы, не успев стать на площадку и рискуя упасть. Элеонора зарделась, как монахиня-затворница, которую заставили выйти на свет божий из кельи. Рената и Джулия, стараясь скрыть собственное замешательство, бросились поддерживать Витторию.

Как только Витторию благополучно подняли со ступенек, Поул отошел чуть в сторону, чтобы дать свите возможность поздороваться с нами.

— Его высокопреосвященство кардинал Модены Джованни Мороне.

Едва закончились приветственные объятия, Виттория представила меня всей компании.

Мороне, казалось, принесло неистовым ветром из сада: над совсем еще молодым, загорелым на свежем воздухе лицом вились рыжие волосы, ярко блестевшие зеленые глаза обрамляли ровно изогнутые, как у женщины, брови. Он слыл воплощением справедливости, и все относились к нему с восхищением, в том числе и лютеране, которые считали его достойным противником, пребывающим в заблуждении.

«Он почти девственник… Почти, потому что было несколько историй со студентами Падуанского колледжа, где он учился». Когда красные губы Мороне коснулись моей руки, мне сразу вспомнилась циничная откровенность делла Каза.

Губы прижались так, что я сразу поняла, с кем хотела бы провести следующую ночь, если только из этого монастыря не совсем вытравили желания, не относящиеся к духовным. С этого мгновения я избегала смотреть на Мороне.

Мне представили еще троих или четверых человек с усталыми от забот и постоянного чтения глазами, но их лица не отпечатались в памяти.

Нас провели в приемную монастыря, высокий зал, выходивший в нависший над бездонной пропастью маленький садик. За низкой стеной, заросшей вьющимися растениями и кустами, виднелись верхушки каштанов, упрямо растущих на скале, открытой всем ветрам. Еще дальше, за морем леса, одиноко возвышались заснеженные вершины. Этот скалистый утес, чудом устоявший на краю обрыва, был прекрасным местом для приближения к божественным тайнам.

На следующий день порывистый северный ветер разметал клочья тумана, еще оставшиеся на лесистых холмах. Все засверкало золотом под открывшимися окошками синего неба: пожелтевшие каштаны в долине под скалой, скальный туф, такой же золотистый, как и тот, из которого были построены дома, крыши, покрытые желтым, выгоревшим в летнюю сушь лишайником. Во дворе я только теперь заметила остролист, покрытый красными ягодами. Птицы безуспешно пытались их клевать и тут же напарывались на колючки, скрытые в листве.

Я не пошла к мессе, которую мои подруги отстояли вместе с монахинями, чтобы не возбудить их подозрений. Притворялись они мастерски, сам Никодим бы лучше не придумал: превозносили предрассудок днем и всеми силами боролись с ним по ночам. Сад оказался в моем распоряжении, и весь маленький город, казалось, тоже был мой. Он втиснулся под защиту огромной, позолоченной осенью скалы, которая тысячью мелких ущелий спускалась в долину.

Первой мне навстречу попалась Рената, согнувшаяся под тяжестью невеселых дум о вчерашнем собрании. Маленький рот хранил озабоченное выражение, но ясные детские глаза от близости к небу стали еще прозрачнее. Я не понимала, как они там, в Ферраре, могли считать ее уродиной, как могли не заметить чистоты и силы, которые покоряли в ней с первого взгляда.

Сильный, почти мужской подбородок, высокий рост и узкие бедра создавали идеальную модель двойственной натуры ангела. Больше ничего мужского в ней не было, разве что необычайная скрытая энергия, которая ощущалась, когда она находилась поблизости. Ее можно было бы сравнить с исходящей от мужчин энергией мускулов, но сила Ренаты была другой природы, духовной, и струилась, как прозрачный горный источник. Нынче утром на ней был бархатный корсаж цвета сливы и переливающаяся желто-оранжевая блузка. Широкая бархатная юбка явно стесняла пружинистый шаг юного охотника, которым двигалась Рената.

Увидев меня, она улыбнулась ясной, как погожее утро, улыбкой. Чуть приподняв юбку, чтобы перешагнуть через обломанные ночной непогодой ветки смоковницы, она двинулась мне навстречу с распростертыми объятиями, словно мы не виделись целый год. Рената вносила в кружок энергию живой природы, которая уравновешивала мрачноватый ночной экстаз Виттории. Если бы ее волосы освободить от дурацкой золоченой сетки, а длинную шею — от подобного ошейнику модного воротника, она стала бы похожа на богиню Диану.

Мы уселись на скамью.

— Маргарита, какая ты сегодня красивая в золотом отсвете скалы! Никогда не думала, что камень осенью может сверкать таким золотом. Подумать только, ведь мы, как эти монахини, которые здесь оказались от нужды или от страха, заперты в темнице и не можем позволить себе даже прогулку. А я бы с радостью добралась вон до того аббатства, видишь, с башней, похожей на голубятню? Говорят, тамошние монахи готовят из мускуса восхитительные духи и чудодейственные кремы. Ой, посмотрите, как засеребрились оливы после сбора урожая! А мы должны идти к этому гнусному Пьерлуиджи с его проклятым двором… И отказаться нельзя. Поул прав: стечение обстоятельств велит оказывать честь Фарнезе. Но есть еще кое-что…

Рената оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что в саду никого нет, и придвинулась поближе, понизив голос, словно из расселины, в которую обрывалась стена, нас кто-то мог подслушать.

— Все упорно говорят о готовящемся браке между сыном Элеоноры Гвидобальдо и младшей дочерью Пьерлуиджи Витторией Фарнезе. Этому союзу никто не рад. Ни Элеонора, ни ее брат кардинал, который правит герцогством Мантуанским с тех пор, как умер их третий брат, несчастный Федерико.

Она замолчала, ища в моих глазах искру интереса, но не нашла и быстро заговорила снова:

— Ты, наверное, слышала разговоры о Федерико Гонзаге и его скандальной любви к Саламандре, как велела себя называть его содержанка.

Охнув от собственной откровенности, Рената прикрыла рот рукой и продолжала, глядя мне прямо в глаза:

— Не пойми меня превратно, ты же знаешь, я считаю, что куртизанка достойна большего уважения, чем покорная и алчная супруга, но Саламандра так отчаянно водила его за нос, что бедный Федерико стал притчей во языцех во всей Италии. Его брат кардинал Эрколе — совсем другой, он умен и осторожен, он ловкий политик, вдохновленный искренней верой, трудно найти такого среди правителей.

Итак, она намекала на принадлежность Эрколе к секте, но я это знала и раньше, еще до отъезда в Рим.

— Кардинал Гонзага против этого брака, его отношения с Фарнезе всегда были нелегкими; десять лет назад он даже вынужден был уехать из Рима из-за противоречий с Павлом Третьим. Он полагает, что после смерти старика клану Фарнезе придется выдержать серьезные сражения, чтобы удержать то, что они награбили за десять лет понтификата Павла.

Рената старалась сидеть прямо, не ежась в утреннем холодке, и, презрев светский этикет, размахивала руками, словно разговаривала с глухой.

— Но Гвидобальдо, мерзкий тип, заносчивый и тщеславный, идет напролом. Папа пообещал ему огромное приданое, и переговоры продолжаются. Элеонора ничего не может поделать, и ей приходится относиться к Пьерлуиджи как к отцу своей будущей невестки. Ясно, что множество мелких владений, на которые разделена Италия, постоянно провоцируют круговерть союзов, не всегда приятных и не всегда законных. Во Франции проще, там есть один арбитр, король, который дает личное разрешение на браки между различными кланами, учитывая все интересы, связанные с браком. В Италии же брачные переговоры проходят очень мучительно.

Рената замолчала и склонила голову, улыбнувшись мне. Наверное, вид у меня был рассеянный, потому что чудесная погода мешала сосредоточиться на нудных проблемах династических браков между семьями итальянских герцогов.

— Наверное, ты считаешь меня сумасшедшей, но, к сожалению, законы именно таковы, и мы, женщины, — не более чем товар, идущий на обмен. Не знаю, чья жизнь тяжелее: наша, с ее ежедневной борьбой за то, чтобы наши жизни не разбивали в угоду государственным интересам, или твоя, с борьбой за возможность быть хозяйкой своей жизни. Конечно, ты унижаешь себя, отдаваясь мужчинам за деньги, но разница тут небольшая. Она состоит в том, что ты сама назначаешь себе цену, а нам ее назначают другие. И если ты думаешь, что сыновья способствуют укреплению нашего шаткого положения, ты ошибаешься. У меня есть сын, первенец, которого я вырастила с огромной любовью, и он уже меня предал. Думаю, когда он сможет занять место отца, мне придется покинуть двор. У нас на все разные взгляды, и он считает меня досадной помехой в управлении государством. Вот тебе и результат.

Я смотрела на нее и старалась понять, до каких пределов простирается ее искренность и вправду ли она думает, что вступить в отношения с мужчиной за деньги и блага всегда связано с унижением. Сможет ли она понять, как опьяняет женщину способность подчинить себе желания мужчины и тем самым получить над ним полную власть? Какой это восторг — с головой бросаться в наслаждение, такое же переменчивое, как и характеры мужчин, выбравших ее? Оно разное, как их глаза, цвет кожи, как их тело, мускулистое или полное, но одинаково способное на нежность. Мощь и сила молодых, мудрость и опыт зрелых — это всегда чему-нибудь учит и лучше всего передается в момент наслаждения. Наверное, это область, от которой мои подруги вынуждены отказаться, чтобы сосредоточиться на борьбе за право слова и право на мысли при тех дворах, которые хотят, чтобы они были послушны и бессловесны. Я интуитивно понимала, что мы с Ренатой подспудно ищем общую территорию, где можно было бы утвердить наше присутствие.

Я ощущала, как движутся внутри каждой из нас потоки глубинных сил в поисках точки пересечения, которая могла бы придать смысл и моей, и ее жизни. Но я ограничилась тем, что отдалась приятному чувству, которое окутывало меня в присутствии Ренаты, и не стала пускаться в объяснения в ответ на ее вопросы.

— Не знаю, Рената, сравнимы ли наши положения. Я незнакома с вашей жизнью, и, судя по тому, что вы говорите, вы так же мало знаете о моей. Я выбрала такую жизнь потому, что не представляла для себя другой. Понятие свободы в приложении к женщине весьма относительно. Трудно сказать, в чем состоит наша с вами свобода. Я подвешена в пустоте, открыта любой мести, и никакая семья не держит меня в заложницах, не разменивает и не защищает. Гарантом мне служат только собственные способности, и перед лицом искушения мне не следует об этом забывать. Мне часто случалось по воле инстинкта излишне полагаться на людей, которые того не стоили. Но со временем я поняла, что жить можно и так и что такая жизнь не лучше и не хуже любой другой. У меня нет никого, кто мог бы распоряжаться моей жизнью: ни отца, ни мужа, ни сына. Я отошла от религии, чтобы, не обижайтесь, не оказаться в руках духовных наставников. У меня ведь тоже имелись наставники, и без них я никогда не появилась бы на горизонте свободной мысли. Они учили меня служить собственному сознанию, как ваши учат вас подчиняться вере в Христа и тем, кто ее толкует. И я не знаю, кто из нас рискует больше.

Северный ветер задул сильнее, улыбка Ренаты погрустнела, и она зябко обхватила себя руками. Она вряд ли поняла и разделила мои мысли, но была счастлива просто оттого, что пообщалась со мной. Она опустила голову и взяла меня под руку.

— Пойдем, сегодня надо заниматься брачными делами и помочь Элеоноре пройти через это испытание. Из Виттории помощница не получится, потому что ее племянник Асканио — тоже один из претендентов на руку бедняжки, которая имела несчастье родиться в семье Фарнезе и, как все, несет на себе семейное проклятие.

Рената обернулась к башне аббатства, видневшейся напротив, и окинула взглядом напитанные влагой холмы с пожелтевшими виноградниками. Серые облака на небе таяли, приближаясь к солнцу. Рената покорно отказалась от очередного желания, долг велел ей идти во дворец к мерзкому чудовищу.

Не успели мы подняться с каменной скамьи, как увидели Элеонору. Она легким шагом вошла в сад, словно ее, как листок, внесло ветром. Лицо ее покраснело от холода, она улыбалась, и ей явно не терпелось что-то нам сказать.

— Хорошая новость! Сегодня в Орвьето приезжает дон Диего. Он возвращается в Германию, чтобы передать императору деньги, выбитые у Папы на оплату жалованья войску, нанятому для борьбы с еретиками из лиги Шмалькальдена.

Рената повеселела и снова уселась на скамью.

— Тем лучше! По крайней мере, нам не придется одним терпеть тошнотворное присутствие Пьерлуиджи и Орсы. А Джулия получит единственного ухажера, которого она выносит, и у нее поднимется настроение.

— Если только ему удастся прибыть вовремя, чтобы успеть сбрить бороду, как положено по этикету. Он может не явиться к обеду, если не успеет привести бороду в порядок. Уж не знаю, удастся ли нам приспособить свое гостеприимство к его привычкам в такой дыре, как Орвьето, и за такой короткий срок. Но во всяком случае Джулия без компании не останется. Легким конным отрядом, который сопровождает посла, командует ее кузен Федерико Гонзага.

Элеонора многозначительно посмотрела на Ренату и подмигнула.

— Федерико? Красавец Федерико! Ну тогда будет настоящий праздник, несмотря на Фарнезе.

— Если только ему не надоест присутствие старшего соперника.

Я следила за разговором, стараясь не показать, какую скуку навевают на меня эти игры престарелых девиц.

Приняв мое молчание за сдержанное участие, они с новой прытью пустились в свои любовные фантазии. Рената так разгорячилась, что ее грива высвободилась из золотой сетки.

— Если бы мне выпало выбирать, я бы не сомневалась. Дон Диего хорош и элегантен, но Федерико! К ногам Джулии положены двадцать лет юности и мужества, да к тому же внешность архангела Гавриила. Чего еще можно желать в жизни?

— Например, чтобы тебя оставили в покое. Или ты считаешь, что этого мало, Рената?

Джулия вошла в сад за Элеонорой и слышала почти весь разговор. Она протестовала жестко, но не переходила границ вежливости. Рената посмотрела на нее с состраданием и пожала плечами:

— Ты сама не знаешь, что теряешь.

— Чем тратить попусту время в поисках мужа для меня, не лучше ли отправиться в собор? Ты, Маргарита, его ни разу не видела, и ты, Рената, тоже. Пойдемте, никогда не лишне узнать что-то новое, а Микеланджело говорит, что без «Воскресения», написанного Лукой Синьорелли для капеллы Сан Брицио, не было бы его «Страшного суда». Элеонора, ты ведь хотела пообщаться наедине с Витторией? Тогда мы пошли, а у вас будет достаточно времени.

Джулия повернулась и направилась к двери в дворике, ведущей в монастырь, не дожидаясь нашего ответа: она была уверена, что мы следуем за ней.

Первыми в церковь по утрам входят монахини из Сан Паоло. Они с безукоризненной тщательностью готовят алтарь, накрывают стол белым полотном, на котором сами вышили золотой нитью цветы, наполняют потир вином собственного изготовления. И даже в мороз всегда ставят в часовню святейшего живые цветы. Наградой за неусыпную заботу им служит благодарный взгляд священника, который справляет первую мессу.

В неверном свете осенней утренней зари никто из них не заметил на ступенях вязкого, липкого красного пятна. В этот день собор тонул в тумане, который чуть расступался только у входа, в свете дрожащих огоньков свечей.

Чуть позже, когда солнце выглянуло из-за горы Четоны, сестра Челеста собрала пальцы щепотью, чтобы послать поцелуй статуе Христа[30], поддерживающей витые колонны самой большой в Италии розетки, и вдруг заметила, что левая половина лица Иисуса стала красной и красная полоса спускается вниз по шее. Но даже тогда монахини не заметили красного пятна на второй ступеньке собора. Они решили, что это одно из участившихся в последнее время чудес, которые предвещают беду.

Когда туман превратился в легкую дымку, из церкви вышел падре Ансельмо и, разглядев, что мраморное лицо Христа, умытое за века бесчисленными дождями, действительно покраснело, удивился не меньше монахинь. По мере того как туман рассеивался, красное пятно становилось все ярче, хотя отсвет цветных витражей смазывал его контуры. Падре Ансельмо послал за каменщиком Лоренцо, который, несмотря на молодость и тяжелую работу, уже успел обзавестись лысиной и брюшком. Тот, насколько мог быстро, взбежал по лестнице, скрытой в каменной кладке контрфорсов, и открыл замаскированную в разноцветной мраморной облицовке фасада дверцу. Дверца была как раз на уровне фрески Чистилища, и Лоренцо высунулся над карнизом метрах в трех от лица Христа. Он глазами проследил путь красной струйки, которая спускалась от статуи святого Себастьяна, текла дальше вниз между пластинками мозаики и вилась по белому мрамору, как шнурок из пурпура. В каменное тело статуи, изваянной выше человеческого роста, впились позолоченные бронзовые стрелы. Лоренцо вцепился руками в косяк дверцы и закричал во все горло:

— Кровь! Это кровь!

Монахини, столпившиеся внизу, на темной брусчатке площади, попадали друг другу в объятия и, широко раскрыв рты, заголосили, как стая скворцов при виде сокола:

— Кровь, кровь! Христос наказывает нас за наши грехи и гордыню!

И тут же упали на колени, готовые принять еще одну кару, свалившуюся на их хрупкие, облаченные в черное тела. Однако кровоточила совсем не статуя Христа. Преодолев первый страх, Лоренцо теперь размахивал руками, пытаясь привлечь внимание монахинь и толпы внизу к статуе святого Себастьяна в пятой нише галереи, ведущей к розетке фасада собора. Толстым пальцем он указывал на стрелу, впившуюся в грудь святого над правым соском. К стреле за волосы, связанные куском красной ткани, была подвешена голова графа ди Спелло с вылезшими из орбит глазами. На лице графа застыло то самое выражение, с каким он накануне заступил дорогу Джулии.

Когда чудовищная новость достигла монастыря Сан Паоло, Виттория, Джулия, Маргарита и Рената сидели в саду под большой смоковницей, обсуждая суматоху минувшего вечера и вдыхая терпкий запах перезрелых плодов, еще оставшихся на почти пустых ветвях.

Стену из туфа пересекали прожилки мха, ожившего под осенним дождиком, а камни покрывал красноватый лишайник, который вместе с последними темными гроздьями монастырского виноградника и поздними тыквами на грядках создавал живописный пестрый покров.

На этом фоне ярко выделялись черные платья сидящих женщин, с отделкой из тонких кружев по шее и рукавам. Только на Ренате был лиф цвета цикламена: требования светской жизни пересиливали духовные треволнения. Да и никакой черный бархат не в силах был погасить классическую красоту Джулии или пышное великолепие Маргариты.

Ни одному из художников не дана была возможность подглядеть это совершенство. Такую привилегию, сама того не зная, получила аббатиса, которая вихрем влетела в сад с кошмарным известием.

Ни одна из женщин не выдала своих чувств. Всем было известно, что слуга Пьерлуиджи вел жизнь столь преступную, что любое постигшее его несчастье все равно не сможет эту мерзость искупить. Ренате пришлось отвернуться к багряной осенней долине, чтобы скрыть улыбку, которую аббатиса приняла за гримасу сожаления. Виттория быстро взглянула на Джулию и глазами приказала ей воздержаться от комментариев.

Аббатиса тут же умчалась распространять новости, которые расходились от собора, как круги по болотной воде. Виттория повела подруг к южной оконечности сада, где невысокая балюстрада из тесаных камней отделяла территорию монастыря от глубокого, в несколько сот метров, обрыва. Строители выбили в балюстраде круглое сиденье, выступавшее, казалось, из облака, а не из скалы, которая привлекла внимание этрусков.

Пристально глядя на вершины гор, тонувшие в тумане, Виттория медленно заговорила тоном сивиллы:

— Метят наверняка в Пьерлуиджи. Настоящая цель, конечно, он, это вокруг него сжимается кольцо. И даже наше присутствие здесь и присутствие Поула по ту сторону долины…

Она повернулась туда, где туман заволакивал неприступную вершину Чивиты, целиком присоединяясь к учителю, который, конечно же, уже знал о преступлении и, может быть, смотрел в их направлении.

— Даже это не исключает более сложной комбинации, которая должна обострить конфликт между Фарнезе и нашим святым кардиналом. Сначала Орацио Бальони, теперь граф ди Спелло… Оба они являлись самыми верными слугами Пьерлуиджи, и на них он полагался как на самого себя.

— Но кто покушается на сына Папы?

— Знаешь, понять трудно. В Европе нет человека, которого бы презирали и ненавидели больше его. Если бы у нас не было Борджа, трудно было бы поверить, что такой ужас может существовать.

Подруги повернулись к Ренате, не отваживаясь, однако, высказать свою мысль.

— Нет, вы ошибаетесь, не думайте, что это мой муж или я. Я презираю Пьерлуиджи не меньше вашего, и муж не знает, как от него избавиться. Но он дал императору слово не вмешиваться в дела нового герцогства. И мне известно, что Эрколе Гонзага тоже обещал не устраивать беспорядков к югу от По.

Рената посмотрела на Элеонору, у которой были очень теплые отношения с братом: они писали друг другу письма каждый день. Элеонора заглянула Виттории в глаза, и одного этого взгляда было достаточно, чтобы понять, что Рената сказала правду.

— Да, Эрколе говорил, что не станет препятствовать воцарению Пьерлуиджи, по крайней мере до тех пор, пока император не поменяет своих планов перемирия с королем Франции. Может быть, это дворяне Пармы и Пьяченцы не желают, чтобы Пьерлуиджи вступил в новое владение? — промолвила Элеонора.

В саду стало тихо, туман сгустился, и теперь сверху, над их головами, виднелись только смутные очертания колокольни. Словно сговорившись, Рената и Элеонора посмотрели в сторону Джулии, которая, наклонив голову, задумчиво заводила за ухо прядь волос. Она заметила вопросительные взгляды подруг:

— Почему вы на меня так смотрите? Думаете, это я отрезала голову графу ди Спелло? Честно говоря, очень хотелось после той встречи вчера утром. Я бы давно это сделала, да смелости не хватает.

— Не ты, — тихо сказала Рената, — так твой кузен Федерико или дон Диего, после того как увидели тебя в смятении после той встречи… Иначе зачем было приносить голову именно в собор? В то место, около которого он совершил свою последнюю подлость?

Теперь и Виттория смотрела на Джулию с любопытством.

— Но я никому не рассказывала об этой встрече!

— Ты не рассказывала, а кто-нибудь рассказал.

Элеонора покосилась на Ренату, которая даже привстала, чтобы отразить атаку.

— Рената, ты рассказывала Федерико?

Не дожидаясь ответа, Джулия с отчаянием взглянула на Витторию:

— Не думаю, чтобы Федерико или дон Диего пошли на преступление при таких деликатных обстоятельствах. Они едут в Шмалькальден к Карлу Пятому с деньгами на жалованье войску, а эта миссия слишком важна, чтобы подставлять ее под удар из-за женщины. Дон Диего очень предан императору и не станет создавать ему затруднений таким необдуманным поступком, а Федерико дорожит своей карьерой и не поставит ее под удар ради дамы, которая отвергает его ухаживания.

Маргарита, никогда не принимавшая участия в политических дискуссиях, задумчиво сказала, как бы размышляя вслух:

— Если целью является Пьерлуиджи, зачем так рисковать и убивать его верных слуг, когда с тем же риском можно убить его самого? Да и сам характер преступлений очень уж театрально жесток. Похоже, их совершили не для того, чтобы уничтожить этих людей, а чтобы подать кому-то тайный знак.

Глядя на нее, дамы притихли. Ветер бил по скале, которая и без того уже была отшлифована настолько, что сливалась со стенами домов. Волосы женщин выбились из-под чепцов и хлестали их по лицам. Маргарита, пришедшая из мира, которого они не знали, в очередной раз оказалась проницательнее.

— Конечно, — сказала Виттория, — Маргарита права. Да еще эти церковные обряды, эти облатки во рту у Бальони…

— Какие облатки? — спросила Рената.

— Во рту у Бальони нашли облатки, разве я вам не говорила? А вы об этом знали, Маргарита?

Девушка сорвала красный лист смоковницы, огромный, как испанский веер, и старательно вплетала его в косу, стягивавшую часть золотых волос. Не оставляя своего занятия, она ответила:

— Да, Алессандро мне рассказал об этом.

Виттория продолжила размышлять вслух:

— И голова графа, подвешенная к стреле святого Себастьяна, воина, которого замучили собратья по оружию… Все это похоже на послания тому, кто должен их прочесть.

— Самым разумным для нас будет держаться от этого как можно дальше, — сказала Элеонора, на которую внезапно напало беспокойство, заставившее ее потерять свой вошедший в пословицу самоконтроль. — Не желаю дальше находиться рядом с Фарнезе! Они такое же проклятие Италии, каким были Борджа. Лучше всего нам будет разъехаться отсюда, и как можно скорее. И тебе, Рената, и тебе, Маргарита. Будет лучше, если на север вы поедете сами. Рената, не позволяй Маргарите появиться в Парме раньше, чем туда приедет Алессандро, ни под каким видом не давай ей оставаться один на один с Пьерлуиджи без присутствия его сына. Я поеду в Перуджу, Виттория вернется в Рим вместе с Джулией, а вам надо либо задержаться, либо поторопиться, но не оставаться поблизости от Пьерлуиджи. Можете отправиться со мной в Урбино, потом в Венецию, а оттуда подняться вверх по реке По на герцогских кораблях. Это будет самая надежная дорога. Лучше держаться подальше от этой семейки. Я не удивлюсь, если убийц наняла жена Оттавио Маргарита. Она так злопамятна и так ненавидит Пьерлуиджи, что способна на все.

— А если это Карафа?

Рената не дала ей продолжить:

— Джулия, ты помешана на Карафе и видишь в нем воплощение всех бед! Когда ты о нем говоришь, ты даже дышать спокойно не можешь.

— Это не помешательство, это, наоборот, ясность ума. Я уверена, что Карафа и весь трибунал инквизиции заинтересованы в смерти сына Папы. Все его зверства — лучшая пропаганда в пользу лютеран. Достаточно изложить жизнь Пьерлуиджи Фарнезе — и Римская церковь будет дискредитирована без всякой возможности оправдаться, а с ней вместе и вся Италия, за то, что породила такого монстра. Карафа же способен на любое преступление. Он фанатик и уверен, что Бог простит ему даже самое жестокое деяние, лишь бы оно приближало к цели. Я слышала, как он разговаривал с вице-королем Неаполя на крестинах. Увидев, что я прохожу мимо, он нарочно стал скандировать слова и сказал, что сам принес бы хворосту в костер собственному отцу, если бы посчитал его еретиком. Он способен на все, даже на провокацию святотатства, и к тому же Пьерлуиджи явно стоит на пути закрепления позиций контрреформы. Едва Павел Третий даровал ему герцогство Пармы и Пьяченцы, как Лютер, словно только того и ждал, тут же разразился одной из своих ядовитых брошюрок, которые уже гуляют по Европе. Когда еще представится такая возможность обвинить курию в насилии над христианством и в торговле троном святого Петра?

Рената еле слышно прошептала:

— А разве он не прав?

Джулия подалась вперед и приблизила лицо к Виттории, чтобы придать убедительности словам, которые хотела бы прокричать, но, как всегда, вынуждена была произнести шепотом. Виттория пристально глядела перед собой, никак не давая понять, согласна она с гипотезой Джулии или нет. Когда та произносила речи в защиту общего дела, Виттория старалась унять ее неосмотрительную страстность, которую считала врагом всякого важного начинания.

— В этой брошюре он разоблачает Карафу и пишет, что верный и преданный слуга Христов не воспротивился передаче герцогства папскому бастарду. Какова может быть искренность веры кардинала, торгующего собой в конклаве? Он ни в чем не противоречит понтифику, потому что хочет иметь свободу действий в инквизиции. Так почему бы ему не дискредитировать семейство Фарнезе?

Виттория повернулась к ней, не скрывая гримасы жалости:

— Потому что если падет Павел Третий, то Папой станет наш святейший Поул и Карафе придет конец. Ему тоже выгодно поддерживать Фарнезе, по крайней мере до тех пор, пока не удастся изменить равновесие в конклаве. Или пока он не соберет достаточно доказательств, чтобы обвинить Поула в ереси.

Виттория на мгновение замолчала, словно осмысливая только что произнесенные слова, потом устало, с болью подвела итог:

— Впрочем, все, может быть, обстоит совсем не так, как кажется.

Рената, без особой убежденности, снова предложила гипотезу измены местных баронов:

— Для дворян герцогства Пьерлуиджи — как в горле кость, и они были бы не прочь убрать его с дороги. Но невозможно предположить, что они так хорошо организованы, чтобы беспрепятственно проникнуть в дом Фарнезе и совершить убийство.

Маргарита, которая хуже всех разбиралась в политических и религиозных интригах, осторожно вступила в разговор, боясь показаться бестактной:

— Я все-таки думаю, что это была месть. Я слышала столько плохого о Пьерлуиджи Фарнезе, что, наверное, нашлось бы немало охотников подвесить и его голову на верхушке собора Орвьето.

И сразу повернулась лицом к горам, которые наконец очистились от тумана.

— Их много, и они хорошо организованы, — сказала Виттория.

И снова стало слышно, как шумит ветер, долетавший с обрыва через парапет. Маргарита и Джулия схватились за голову, стараясь спасти прически от ветра, и глаза их встретились.

С каменной стены свешивался в пустоту куст земляничного дерева в цвету: яркие гроздья желтых и красных мохнатых ягод делили ветви с полупрозрачными колокольчиками, с которых сыпалась пыльца. На кусте созревали одновременно и семена, и плоды. Яркие листья с зубчатыми краями, казалось, светились от счастья, демонстрируя изобилие. Маргарита вытащила из рукава платочек и начала одну за другой собирать красные ягоды, стараясь не раздавить их пальцами. Набрав полную горсть, она протянула их подругам, которые удивленно отпрянули:

— Маргарита, ты что, хочешь нас отравить?

Не отвечая, Маргарита с явным удовольствием отправила одну ягоду в рот.

— Но ведь они ядовитые!

— Кто вам это сказал?

— Не знаю, так считается.

Джулия склонила голову и завела за ухо прядь волос. Потом, по-прежнему погруженная в себя, отняла палец от уголка рта, протянула руку и взяла ягоду, надкусив желтую мякоть. Одна за другой ей последовали Элеонора и Рената и даже Виттория, которая, однако, сразу выплюнула ягоду, приложив ладонь к губам.

— Фу, гадость!

— Наоборот, очень вкусно.

Джулия и Рената быстро расправились с горстью ягод.

— Они хороши при катаре и укрепляют зрение, как и все желтые плоды. А настой из сушеных цветов — прекрасное абортивное средство. Турчанки веками пользовались им, чтобы избавляться от нежелательной беременности.

Элеонора удивленно взглянула на нее:

— А ты откуда знаешь?

— Когда в Венецию для переговоров прибыл посол Сулеймана, я часто бывала у него, близко с ним познакомилась, и он был очень щедр ко мне, научив меня всему, что должна знать турчанка, чтобы выжить в условиях предрассудков ее религии. А мы даже не догадываемся, в какое рабство загнали нас предрассудки христианства, и лишаем себя многих чудес природы, чтобы оставаться рабами фанатичных мужских законов.

Джулия встала и взглянула вниз, в пропасть. На смоковнице два черных дрозда шумно выясняли отношения по поводу красного, как поздний цветок, раскрывшегося плода.

Она повернулась к Маргарите и подумала, что та настолько хороша в этом осеннем воздухе, уносящем все мысли, что на нее невыносимо смотреть. Она подошла к гранатовому дереву и зубами скусила круглый янтарный плод, лопнувший от прозрачных зерен. Взяв его в руки и удивившись, какой он тяжелый, она вложила его в ладони Маргарите, которая слегка сжала руку и провела пальцами по раскрытому розовому краю, доставая спелое зернышко.

Четверо подруг собрались для духовного бдения в комнате, которую занимала в монастыре Сан Паоло Виттория. При обряде было разрешено присутствовать и Маргарите. В наступившей тишине Виттория сосредоточивалась и настраивалась. Она прикрыла глаза, кровь сбежала с ее лица, и кожа стала землистой, как у мертвеца. Худенькое лицо Элеоноры покраснело от напряжения, маленький рот дрожал: она тоже пыталась сосредоточиться и быстро слабела. У Ренаты заострились черты лица, но даже в духовном экстазе она больше, чем когда-либо, напоминала готовую к бою амазонку, ничем не выдающую своей духовной экзальтации.

Виттория еле слышно прошептала имя Марии и заговорила о ее потрясении, когда к ней явился ангел с лилией и оповестил, что она станет матерью, о смятении девушки, призванной к служению могущественному Богу. Ей была обещана радость, за которую она сразу начала платить. Ни Виттория, ни Джулия не могли знать о том отчаянии, какое сопровождает матерей до конца их жизни, о вечном страхе, что они не смогут защитить свое дитя, но тем не менее в голосе Виттории зазвенели прозрачные, стеклянные ноты, а потом и стальные, и голос этот больно ранил сердца подруг.

Элеонора сдержанно плакала, слезы катились медленно, как по щекам Мадонны из слоновой кости в соборе в Губбио. Она думала о горестях матери, о своих горестях, о том, чего ей стоило защищать своих детей и их королевское достоинство. Она погружалась в медитацию, шепча слова, всплывающие из самых скорбных уголков души.

Виттория была готова уже войти в болезненный экстаз, но Джулия, поднявшись с места, решительно обняла ее за плечи. Она крепко встряхнула подругу, чтобы густое, темное облако печали перестало растекаться от нее по комнате.

Маргарита сосредоточенно ей помогала, стараясь не нарушать воцарившейся тишины. Виттория затихла на груди Элеоноры, Рената плакала с закрытыми глазами. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, даже в скорби она выглядела величаво.

Избыв эмоции слезами, Рената первая заметила, что уже ночь, а по комнате тянет гарью и порхают хлопья сырой копоти, потому что в каминную трубу задувает Трамонтана. Это открытие быстро наполнило ее энергией, и она пришла в себя.

— Пойду принесу еще дров. Эти монахини понятия не имеют, как должен гореть огонь, предназначенный для грешников.

Рената рассмеялась и накинула на плечи соболью шубу, которая придавала ей еще более величественный вид. Элеонора попыталась ее остановить:

— Надень еще плащ с капюшоном, на улице снег, и ты простудишься. Нам только твоей простуды не хватало ко всем бедам.

— Снег? Элеонора, Урбино расположен слишком близко от моря, и ты понятия не имеешь, что такое холод. Приезжай в Феррару в январе, и здешняя погода покажется тебе весенней.

И она укоризненно обернулась к присмиревшей подруге:

— К тому же мне всего тридцать пять лет, и тепло молодости пока еще согревает меня в ненастье.

Когда она вышла, Элеонора и Джулия улыбнулись ее неукротимому жизнелюбию.

— К счастью, она никогда не переменится. Хорошо было бы все время жить рядом с ней. Уж ей-то меланхолия не грозит.

Спустя несколько минут дверь распахнулась от мощного удара ногой, и вошла Рената, держа в руках пять дубовых поленьев толщиной в ладонь.

— Сейчас я вам покажу, что такое настоящий огонь.

И склонилась над камином, подбрасывая туда дрова.

— Интересно, что нам приготовит сегодня аббатиса? Не будет же она мучить нас салатами и флорентийской пиццей! Нет, я сама схожу на кухню. Я видела, как вчера монахини готовили засахаренные каштаны, которые только что принесли из лесу. В жизни не видела таких огромных. Еще я заметила паштет из дичи, и он обещает быть недурным, если судить по голове кабана, которого свежевали во дворе. Сегодня мы заслужили больше, чем просто пропитание. Кстати, о кабане, Маргарита, ты вчера давала монахиням указания, как его резать, чтобы не перепачкаться в крови. Ты и в этом знаешь толк?

Маргарита ничуть не обиделась на эту шпильку и, улыбаясь, ответила Ренате:

— Конечно знаю. Если живешь с евреем, надо знать, как зарезать животное, чтобы он не счел потом нечистым мясо, что у него на тарелке. Я хотела собрать кабаньей крови, чтобы приготовить десерт из хвойных семян с сахаром, но монахини пришли в такой ужас, что я оставила эту затею.

— Жаль, я бы охотно попробовала десерт на крови. Но если уж ты настроена поработать на кухне, помоги мне накрыть на стол.

Маргарита приехала в Феррару глубокой ночью, когда все двери были уже давно закрыты. Благодаря охранной грамоте Ренаты ей открыли сначала ворота города, а потом и двери замка, города в городе, настолько укрепленного, что, наверное, сама мысль о штурме могла напугать кого угодно. Его стенам и бомбардам не было равных в Европе.

Солдаты разбудили слуг Ренаты: они знали ее характер и не осмелились побеспокоить герцога в такой неурочный час, когда снег тут же засыпал следы, едва лошадь поднимала копыта. Их не удивил высокий и ломкий голос одинокого путника, который прискакал посреди ночи, в шляпе, надвинутой так низко, что даже глаз не было видно.

Рената сама вышла навстречу гостю в длинный коридор, огибавший крытую галерею второго этажа. Она накинула на себя соболью шубу, которую две сонные служанки, суетясь и размахивая руками, безуспешно пытались на ней запахнуть. Прочтя охранную грамоту, она была очень встревожена неожиданным визитом подруги среди ночи. Когда же вместо нее она увидела мужчину, с головы до ног завернутого в длинный плащ, так что торчали только носки сапог и кончик шпаги, она чуть не упала в обморок от страха. Что, если этот человек убил Маргариту и завладел пропуском, который она ей дала? Двое стражников подняли над головами зажженные факелы, озарившие ледяную темноту ночи.

Высказать свои подозрения Рената не успела: из-под шляпы на нее смотрели знакомые зеленые глаза. Она узнала Маргариту, и у нее отлегло от сердца.

Не выдавая своих чувств, она обернулась к стражникам:

— Можете идти, я сама займусь гостем. Завтра явитесь ко мне и получите за службу награду.

Стражники поклонились до земли, не проронив ни слова, а женщины направились к покоям герцогини, освещая себе дорогу фонарем.

Едва они вошли в комнату, как Рената сбросила с плеч подруги тяжелый плащ и закутала ее в соболью шубу, которую успела согреть теплом своего тела. Маргарита упала на диван.

— Принесите отвара из мальвы и розового меду, скорее!

Рената стянула с нее сапоги и кожаные чулки.

— Ничего, Рената, со мной все в порядке. Теперь мне надо только выспаться в тепле, и назавтра я продолжу путь дальше.

— Ехать дальше? Маргарита, да ты только приехала, а уже хочешь уезжать! Должно быть, с тобой случилось что-то страшное, если ты отважилась на путешествие в такой снегопад. Но сейчас меня это не интересует. Надо подумать о том, чтобы ты осталась в живых. Холод не знает жалости, хотя ты и кажешься скроенной не из плоти, а из железа.

Вернулись служанки с отваром мальвы и розовым медом, и Рената заставила подругу все это выпить. По телу Маргариты разлилось тепло, и лед, сковавший ей желудок и тело, начал потихоньку таять. Тепло спустилось к ногам, которые энергично растирала Рената.

— Помогите мне перенести ее на постель.

Они взяли Маргариту на руки и опустили на ложе Ренаты, на котором вместе с хозяйкой свободно разместились бы еще человек десять.

— Теперь можете идти. Завтра не входите в комнату, пока я сама не позову. И никого близко не подпускайте, ни под каким видом. Лукреция, прежде чем уйти, проверь, достаточно ли дров в камине: мне нужен сильный огонь. Если недостаточно, принеси еще.

Она уложила Маргариту на подушки, укрыла двумя шерстяными одеялами и сверху набросила соболью шубу, которой и одной вполне бы хватило, чтобы согреть девушку, уже провалившуюся в глубокий сон.

Рената с озабоченным видом уселась рядом, гладя ее по волосам и все прикладывая руку ко лбу, чтобы проверить, нет ли жара. Свечи гасли одна за другой, и в конце концов комната оказалась освещена только лунным светом, проникавшим сквозь незанавешенные окна. Снегопад прекратился, и луна, усиленная снежной белизной, так ярко освещала комнату, что Рената смогла ясно разглядеть лицо Маргариты до мельчайших черточек: длинные ресницы вздрагивают, губы крепко сжаты, лоб нахмурен, словно во сне она сражается со страшным врагом. Она погладила девушку по лицу, как когда-то гладила своих детей, и ночной кошмар отступил под ее рукой: лицо Маргариты разгладилось и приняло спокойное, мирное выражение. Только тогда Рената успокоилась и закрыла глаза, положив голову на подушку рядом с девичьим лицом.

Рената (Рене) Французская (1510–1575). После смерти мужа уехала из Феррары в свою французскую вотчину Монтаржи, где основала протестантскую колонию, в которой находили убежище от преследований протестанты со всей Европы. В 1562 году сумела с оружием в руках защитить свой феод от войска католиков под предводительством герцога Гиза.

ЖЕНСКИЙ КЛУБ MONA LISA

Антонио Форчеллино — архитектор и историк искусства, один из самых видных европейских специалистов по культуре эпохи Возрождения. Его перу принадлежат книги «Микеланджело Буонарроти. История еретической страсти», «Микеланджело. Беспокойная жизнь» и «Рафаэль. Счастливая жизнь».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

В образе Артемиды соединились представления о различных божествах. Ее почитали как богиню растительности, животных, плодородия и богиню луны. Соответственно, с просьбами к ней обращались чаще всего охотники, землепашцы и скотоводы, а также роженицы. Со временем образ Артемиды обрастал множеством противоречивых черт: так, например, богиня плодородия стала девственно целомудренной богиней охоты. Статуя Артемиды из Эфеса в Малой Азии изображала Артемиду как мать-кормилицу с множеством сосцов, копии этой статуи украшали святилища богини во многих городах. (Здесь и далее примечания редактора.)

Пуццолан — вулканическая порода, которая широко использовалась в строительстве.

Пьетро Аретино (1492–1556) — итальянский сатирик и драматург эпохи Возрождения.

Все дело в имени (лат.). Аретино намекает на значение имени: Pompon — помпон, плюмаж на берете, словом, что-то маловажное и декоративное.

Тренто — итальянский город, где проходил упомянутый собор. Латинское название города — Тридент, поэтому собор принято именовать Тридентским.

В те времена не было прорезиненных тканей, и, чтобы защитить себя или поклажу от дождя, пользовались тканями, пропитанными воском.

Маттео Мария Боярдо (1441–1494) — поэт и переводчик эпохи Возрождения. Перевел с латыни «Историю» Геродота и «Золотого осла» Апулея. Главное произведение — неоконченная поэма «Влюбленный Роланд».

Бальдассаре Кастильоне (1478–1529) — писатель эпохи Возрождения, автор знаменитого романа «Придворный», написанного в форме дневника.

Видимо, здесь имеется в виду Якопо да Виньола (1507–1573), итальянский архитектор, один из представителей маньеризма в архитектуре Возрождения. Виньола был помощником и учеником Микеланджело.

Кружок протестантов, который здесь упоминается, собирался в городе Витербо, отсюда название «школа Витербо» или «витербийская церковь».

Трамонтана — холодный ветер с гор.

Роксана — жена Александра Македонского, дочь бактрийского аристократа Оксиарта. По легенде, Александр увидел ее на пиру и влюбился без памяти, но, не желая брать Роксану силой, долго выжидал, стараясь вызвать в красавице ответное чувство.

Итальянский язык беднее русского в смысле обозначения родственных связей: так, например, золовка, невестка и свояченица по-итальянски обозначены одним словом cognata. Точно так же слово nipote обозначает одновременно и племянника, и внука; о внуке говорят еще nipotino.

Montecavallo (ит.) — Лошадиный холм.

Rovere по-итальянски значит «дуб», и в гербе герцога делла Ровере, естественно, фигурировали дубовые ветви.

Элеонора Толедская (1522–1562) — дочь вице-короля Неаполя, жена великого герцога Флорентийского Козимо I Медичи. Знаменита как меценатка, законодательница мод и страстная коллекционерка драгоценностей. Будучи ревностной католичкой, разрешила присутствие во Флоренции иезуитов.

Хуан Вальдес (ок. 1500–1541) — испанский философ, один из представителей унитарианства, течения, оспаривавшего догмат о Божественной Троице.

Струффоли — рождественская сладость: маленькие кубики из мягкого теста, обжаренные сначала в масле, а затем в меду. Подаются на стол с фруктами, часто украшаются блестящими шариками из глазури.

«Авиньонское пленение пап» (1309–1377) — эпизод борьбы за влияние между церковной и светской властью. Папа Климент V решил остаться во Франции навсегда и перенес свою резиденцию в Авиньон. Авиньонские папы были в полной зависимости от французских королей.

Джироламо Серипандо (1493–1563) — итальянский теолог, участвовал в Тридентском соборе как один из сторонников Реформации.

В Италии принято в конце трапезы пить ликер в целях улучшения пищеварения: ликер выполняет функцию дижестива.

В Шмалькальдене в 1531 году был заключен союз протестантов с целью защиты идей Реформации с оружием в руках.

Себастьяно дель Пьомбо, настоящая фамилия Лучани (1485–1547) — итальянский живописец, представитель венецианской школы, ученик Джованни Беллини.

Донато Браманте, настоящее имя Антонио Паскуччи (1444–1514) — итальянский архитектор эпохи Возрождения, автор Бельведера в Ватикане, автор проекта собора Святого Петра в Риме.

Здесь речь идет о живописи al fresco, то есть прямо по стене, по мокрой штукатурке, на которую хорошо ложилась краска. Краски для такой живописи растирали с яичными желтками, поэтому кисти легко мылись водой.

Согласно Писанию, Савл (так звали Павла до обращения) принимал активное участие в гонениях на христиан. По сути дела, он являлся главой карательного отряда. Однако о лошади в Деяниях апостолов (IX, 1–8) не сказано ни слова: Павел и его отряд шли пешком. И стариком Павел тоже не был.

Имеется в виду Мартин Лютер.

Бенефиции — церковные доходы.

Sferracavallo (ит.) — «подхлестни лошадь».

В знак любви и почтения к Христу, Богоматери или любому из святых верующие целуют сложенные щепотью пальцы, а потом прикладывают их к иконе или статуе. Тот же обычай бытует и в православных храмах.

Согласно древнегреческому мифу, сатир Марсий поплатился своей кожей за то, что дерзнул вступить в музыкальное состязание с самим Аполлоном.

Рiеtá (ит.), букв. «сострадание», — традиционный сюжет оплакивания Христа. Здесь явный намек на знаменитую скульптурную группу Микеланджело, где Мадонна держит на коленях тело Иисуса.

Перевод О. Егоровой.

Бернардо Тассо (1493–1569) — итальянский поэт, много работал при дворах итальянской аристократии. Автор рыцарской поэмы «Амадиджи», а также трактата «О поэзии». Отец Торквато Тассо.

Лодовико Ариосто (1474–1533) — итальянский поэт, автор знаменитой поэмы «Неистовый Роланд». Долгое время служил у кардинала Ипполито д’Эсте.

Лодовико Дольче (1508–1568) — итальянский писатель, драматург, переводчик эпохи Возрождения. Переводил и перерабатывал трагедии Еврипида и Сенеки в духе поэтики Возрождения. Автор теоретического трактата «Диалог о живописи».

Софонисба Ангуиссола (1532–1625) — итальянская художница, первая известная женщина-художница эпохи Возрождения. В период творческой зрелости работала в Мадриде при дворе Елизаветы Валуа.

Речь идет о десятом подвиге Геракла, когда Эврисфен потребовал похитить и пригнать коров Гериона. По дороге итальянский разбойник Как выкрал часть стада с острова Эрифия. Геракл убил Кака и забрал коров.

Любовь побеждает все (лат.).

Джулиано Медичи (1479–1516) получил от французского короля титул герцога Немурского.

Джулия намекает на парижский «Двор чудес», то есть на огромный централизованный воровской притон.

Ercole — по-итальянски Геркулес.