У нас у всех есть друзья побогаче. В свою очередь они, уж будьте уверены, знают кого-то еще богаче. И так далее. Но в сущности, миллионеры от нас на расстоянии плевка.

Вот и плюньте — если вам на все наплевать.

Как бы то ни было, Эльза, у которой за душой ни гроша, если не считать остатков последнего жалования, знакома с Виктором. Он торговец антиквариатом и знаком с Хэмишем и Джеммой. Вот они-то миллионеры.

Однажды в пятницу вечером Виктор и Эльза сели в светло-голубой «вольво» и, на беду ли, к счастью ли, подъехали к воротам усадьбы Диттон, где обитают Хэмиш и Джемма. Подъехали и теперь ждут, когда же врата распахнутся и впустят их. Виктору сорок четыре. Эльзе девятнадцать Она его любовница. Год назад, когда Виктор еще работал в налоговой службе, он выудил Эльзу из машбюро. Она сначала немного поломалась, побарахталась, а потом затихла и раздвинула ножки.

Капризный механизм образумился, и раскрылись тяжелые створы. Виктор сразу жмет на газ, автомобиль трогается. Скоро перед ними вырастает величавый, новехонький, колоннами коронованный особняк. Катится за частокол леса огромный красный шар. Это закат.

— О, Боже, — говорит Виктор. — В страшном сне не приснится.

— А что? — спрашивает Эльза.

— Разуй глаза, — отвечает ей Виктор. Смотри да отвечай: что это за стиль? Викторианский или испанский? Тюдоры или регентство? Что это — ранчо, вилла или недостроенная гостиница на средиземноморском курорте?

— Все вместе, — говорит Эльза.

— Вот именно, — кивает Виктор, и Эльза расцветает. Она оказалась права! А уж как она любит это его «вот именно».

Эльза и Виктор поднимаются по ступеням к двери. Дверь массивная, медью обшитая, а на ступенях красуются ребята каменные, иначе говоря, фигуры диснеевские. Их холодные, стеклянные глаза следят за нашей парочкой.

— Обрати внимание на бетонный спуск, — произносит Виктор. — Зачем он здесь, отвечай!

— Для инвалидной коляски. Для Джеммы.

— Вот именно. И не вздумай пялиться на нее, Эльза. С инвалидом всегда веди себя как с обычным человеком.

— Хорошо, Виктор.

— И не пытайся заигрывать с Хэмишем.

— Ну что ты, Виктор.

— Но с другой стороны, не бросайся в противоположную крайность.

— Я постараюсь, Виктор.

Хэмиш, стремясь довести Диттон до совершенства и следуя совету Джеммы, частенько обращается к Виктору за консультациями. Надо же с выгодой избавляться от бесчисленных семейных реликвий. И вот Джемме пришло в голову на весь уик-энд пригласить Виктора. А с ним и Эльзу. Оба волнуются. А Эльза вообще впервые встретится с друзьями Виктора.

— Застегнулась бы, — морщится Виктор.

— Ой, — пищит Эльза. Она еще в машине расстегнула молнию, ради Виктора, конечно. Ему мало было гонки на запредельной скорости, ему захотелось всерьез пощекотать нервишки, и он пустил в ход свободную руку, чтобы пощипать и потискать Эльзу. А что, жалко что ли?

Эльза взялась было за молнию, но вдруг оступилась. Каблуки подвели. Она роняет свою дорожную сумку, и по ступенькам веером сыпется все ее добро: старые билетики в метро, щетки, бигуди, косметика, противозачаточные таблетки, пестрое белье и прочее барахло.

Виктор бросается помогать Эльзе. Он же любит ее.

Эльза несказанно хороша. Рост и вес находятся в идеальном соотношении, а пышная грудь и округлые бедра дают щедрые обещания. Кожа ее белая, щеки румяные, волосы густые и длинные, отливают темным золотом. Хороша! Личико, правда, немного тяжеловато, да и выражение на нем сонное, но достоинство это или недостаток, зависит от того, для чего понадобилась вам наша Эльза. А ее голубые глазки, конечно, если повезет увидеть их, уж так невинны! Сегодня вечером Эльза одета в лучший свой наряд: старые потертые джинсы, на которых знаком каждый стежок, и лиловая выцветшая кофточка, на которой оторвана пуговица.

Ах, хороша! Все на месте. Всего в меру. Отлетела еще одна пуговка и поскакала по ступеням.

— Смотри, не забудь, — говорит Виктор, вручая Эльзе розовый пакетик с контрацептивами. Довольно далеко упало это сокровище. Виктор нашел его у самых лап медведя Йоги[1].

— Ну что ты! — отзывается Эльза. А ведь забыла бы…

Виктор звонит в дверь. Звучат органные аккорды. Виктор ждет, переминается на могучих ногах. Если Эльза бедная, слабая и юная, то Виктор богатый, сильный и старый. Не такой богатый, как хотелось бы, но, поймите, он ведь оставил службу, завел собственное дело и теперь ищет выгоды для себя, а не для других. Однако он определенно стал сильнее с тех пор, как взялся за Эльзу, гимнастику йога и диету долгожителей. Старый? Сорок четыре года — старый? Нет, это самый цветущий возраст, но Виктор, безусловно, стар по сравнению с Эльзой, которая до сих пор верит, что жизнь бесконечна, что ничто не имеет предела и что все сделанное сегодня завтра с утра можно переделать.

Такая вера — талант. Блаженство. Все мы через это прошли. Теперь в нас веры нет. Реально ли возместить ее чем-то? Нет. Спросите у Хэмиша, у Джеммы, у Виктора. Возместить нечем. И само присутствие юной Эльзы подчеркивает горечь такой утраты. Подступает грусть. Эльза молода — значит, Виктор стар. В Викторе метр восемьдесят три роста и восемьдесят восемь килограммов веса. Это крупный, сильный мужчина. У него слегка вытянутая голова; гладкая лысина, обрамленная мягкими волосами, смотрится вполне благородно. Эльза называет его лысину взлетно-посадочной полосой для интеллекта. Глаза у Виктора светло-карие, глубоко посаженные, нос длинный, с горбинкой; пенис тоже длинный, упругий, на подъем легкий. Здесь у Виктора нет проблем. У него нигде нет проблем, разве что насморк иногда привязывается или вскакивает на подбородке белоголовый прыщик. Но это даже пикантно.

Обшитые медью двери открывает горничная. Это вьетнамка средних лет. Взгляд вполне осмысленный. Она не улыбается. Но вот из глубины коридора навстречу гостям легко и бесшумно, как и положено дорогостоящим конструкциям, скользит коляска. На сцену выходит Джемма.

Издалека посмотреть — дитя: приветливая и полная ожиданий улыбка. Она приближается, и проносятся годы. Вот ей двадцать, вот двадцать пять, тридцать, тридцать пять… а она все ближе и все старше. Или это только игра света? Ведь она живет болью, она жаждет смерти. Ждать-то ей нечего.

Джемма первая протягивает для приветствия свою красивую руку — сначала Виктору, потом Эльзе. Черт возьми, она все-таки молода. Едва ли за тридцать.

— Виктор! — восклицает она чуть заунывно, с мягкой, кошачьей хрипотцой в голосе. Как мило вновь встретить живую человеческую душу.

Ее короткие светлые волосы густой шапкой лежат на голове. Челка спускается до самых глаз. Глаза светло-серые. Подбородок немного скошенный, крупные зубы выпячивают вперед верхнюю губу так, будто она надута. Джемма красива, но это изощренно-извращенная красота, питаемая лишь духом и волей несовершенного создания. Джемма бледна, как бледна хрупкая тепличная орхидея, которой любуются многие, но которая никому не нужна. Джемма улыбается. Она улыбается часто. В ее улыбке смесь любви, злобы и горечи; их потоки выплескиваются в мир, полный тех, кому жизнь и смерть достается легче, чем ей.

И вместе с этим Джемма умна. Виктор восхищается умными женщинами. Эльза для него скорее исключение из правил.

— Разве живые души здесь редко бывают? — осведомляется Виктор, принимая ее руку. Она дрожит в его ладони. Это трогает Виктора.

— По-настоящему живые вас сторонятся, — жалуется Джемма. — Если они любят меня, тогда с ними груб Хэмиш, а если они в восторге от Хэмиша, тогда невыносимой становлюсь я. Вот что значит супруги. Но ты сегодня привез Уэнди! Безумно рада встрече, Уэнди. Как успехи в гуманитарной области? Твой папа так беспокоится о тебе.

— Это не Уэнди — начинает Виктор. Уэнди — дочь Виктора. Она отстает по всем гуманитарным дисциплинам.

— Нет? Прошу прощения. Здесь плохое освещение. Толком ничего не увидишь. Но Хэмишу нравится приглушенный свет. Ну, конечно же! Это Дженис! Дженис, которая выглядит просто потрясающе, так что ее можно спутать с дочерью. Однако ты немного поправилась, Дженис. Рада за тебя. Ты всегда была такой худенькой, что, казалось, тебя гложет нечто. А теперь все позади?

Дженис — это жена Виктора. Дженис смуглая, темноволосая, весит всего тридцать девять килограммов. Дженис считала мужа виноватым в неудачах Уэнди.

— Это и не Дженис, — смеется Виктор. — Это Эльза. Ты же сама просила привезти ее как-нибудь. И ты прекрасно помнишь это. Виктор позднее скажет Эльзе:

— Если бы я приехал с Дженис, она спросила бы, сколько знаков в минуту та делает на машинке. Ну хватит плакать! Джемма только забавляется. Играет. Богатые часто играют в других людей. Им больше нечем заняться.

— Все со мной забавляются, разыгрывают меня, — с тоской отвечает Эльза. Ее настроение улучшается при виде предоставленной ей комнаты. Здесь белоснежные ворсистые обои и даже потолок ворсистый, только другого цвета. На полу алый ковер (синтетический, правда, а не шерстяной, о чем говорит неприятное покалывание между пальцами ног). И шторы в тон — алые цветы по белому полю. Мебель черная, лакированная, кровать круглая, с пышной лилово-серой кисеей с оборками. Виктор опрокидывает Эльзу на кровать, собираясь завершить начатое в машине, но совокупление откладывается, ибо появляется вьетнамка-горничная Энни в сопровождении супруга своего, Джонни. Джонни носит очки и смотрит на Эльзу как педагог-наставник в колледже.

— Пожалуйста, извините, — говорит Джонни, — но произошла ошибка. Эта комната для мистера и миссис Доулиш. А комната мисс Секретарши в другом месте.

И вот Эльза, огорченная до слез (как водится, у нее все через край — слезы, эмоции, чувства, физиология; она вечно краснеет, ревет, заикается, у нее вечно тошнота, рвота, понос, цистит — на выбор, она то чихает, то кашляет, и если бы можно было еще что-то исторгать из себя, она бы исторгала), — так вот, уже всхлипывая, Эльза вынуждена тащиться за Энни и Джонни по бесконечным лестницам и коридорам в маленькую комнатенку окнами на хозяйственный двор. Отсюда прекрасно видна кухня, помойка, угольные кучи, компостная яма. Комнатенка эта так же скромна и убога, как роскошна и вычурна была предыдущая. Стены тускло-серые, рамы и дверь зеленые, кровать узкая, простыни целомудренно-белые, одеяло бурое. Тумбочка под умывальником, рядом тонкое белое полотенце на крючке, на полочке желтоватый кусок мыла. Даже зеркала нет, зато у окна стоит старомодный письменный стол. А на нем — пишущая машинка — простая механическая, а вовсе не электрическая. На столе лежат аккуратные стопки бумаги: вот для первого экземпляра — плотная, белая, вот копирка, вот для второго экземпляра — тонкая, папиросная. А вот ящик с пустыми папками — чем они должны заполниться? И корзина для мусора.

Эльза распахивает окно, высовывается. Четвертый этаж! Ее длинные волосы срываются с подоконника и падают вниз. Эльзе жутко.

Теперь она лежит на постели, ее бьет дрожь. Она не любит оставаться одна. Она выросла в многодетной семье. Машинистка она неважная. Старается, конечно, но… Если даже ошибок нет, то листы все равно выходят какие-то жеваные. А пишущая машинка глядит со своего стола с укором и вызовом. Ящик с папками насмехается, будто знает, что Эльза засыпется на этой контрольной. Безмолвной угрозой зияет окно.

Обезоконить бы себя!

Эльзе на память приходит старая-старая сказка о том, как нерадивую девчонку, которая кичилась своим мастерством пряхи, один король посадил в темницу, и заставил из соломы прясть золотые нити. Вот и Эльза попалась: выдавала себя за секретаря-машинистку, а сама и страницы без помарок напечатать не может… Теперь она будет наказана за такую наглость? Но где же ее Румпельштильхен, тот карлик, который приходит по ночам и выполняет невыполнимую работу, требуя взамен ее не рожденного еще первенца? Но ведь надо угадать имя этого карлика, иначе… Вот она, расплата. И Румпельштильхена жалко — его использовали и забыли. Сколько же горьких сказок, подобной этой, может рассказать Эльза своим братьям и сестрам?

А может быть, она напрасно приуныла? Может, пишущая машинка здесь случайно? Может, по ночам вместо карлика будет приходить к ней принц, на которого, правда, лучше не смотреть. Вдруг обернется жабой. Лучше вообще никуда не смотреть. Лучше смириться.

А вдруг, раз уж злобная ведьма Джемма вырвала Эльзу из мягкой постели и объятий Виктора и заточила в башню, вдруг прекрасный принц придет ей на выручку? Косы, соскользнувшие с подоконника, послужат ему веревкой… Чем кончилась эта сказка? Увы, ведьма столкнула принца с башни, колючие ветви кустарника выколола ему глаза, и он никогда больше не видел своей красавицы.

Эльза вздрагивает. Негоже гордиться своей красотой, да Бог простит.

Приоткрывается дверь. Принц? Карлик? Жаба-оборотень?

Это всего лишь Виктор. Ему приходится склониться, чтобы пройти в низкую дверь, однако лысиной он ударяется о притолоку и вскрикивает от боли. Ранка кровоточит. Эльза смеется. Но у Виктора в руках папка для бумаг. Он уже успокоился. Он деловит и краток.

— Джемме нужно это в трех экземплярах, Эльза, — говорит он. — Это опись того, что она задумала продать.

— Так это не выходные, а сверхурочные? — Эльза печальна. Она промокает ранку на взлетно-посадочной лысине Виктора. — Я думала, что приглашена в гости.

— Ну… э-э…

— Дженис они не заставляли бы печатать.

— Дженис не умеет печатать. У женщин должны быть практические навыки в руках. У тебя они есть. Это комплимент.

Эльза немного утешилась.

— Я ей такого понапечатаю… Я так устала.

— Это должно быть готово к утру.

— Сяду после ужина.

Эльза говорит и не может избавиться от ощущения, что привычный ход событий вдруг надломился и замер в причудливом изгибе, и теперь все, что ни скажет или ни сделает она в этом доме, будет подчинено чужой воле, но никак не ее собственной. Или это всколыхнулся старый детский страх оказаться задавленной? Мать лупила за каждое «Потом сделаю». Нет, нет, этот страх глубже. Это страх перед судьбой, благоговение перед непреложным главенством рока.

— А перед ужином чем займешься? — спрашивает Виктор и сразу предлагает ответ, наваливаясь на Эльзу, стаскивая с нее джинсы, блузку и заполоняя ее тело, чувства и душу.

Вскоре Виктор собирается идти переодеваться к ужину, но перед этим выглядывает в окно.

— Хозяйственное крыло. Ясно. — Раздается его короткий смешок, затем улыбка медленно тает. — Если я не ошибаюсь… — вдруг произносит Виктор, чей талант видеть красоту и историю там, где другие видят лишь пыль и старье. И, к изумлению Эльзы, он лезет через подоконник, спускается, невзирая на опасность, по водосточной трубе и начинает рассматривать предмет, который беспечная Эльза приняла за сломанную штангу для штор, предполагая, что в свое время маляры выбросили ее за ненадобностью в эту кучу мусора.

Разумеется, Виктор не ошибся. Он не ошибается. Он находит на штанге потайные задвижки — и через мгновение в его руках складная лестница с изящными перекладинами.

— Так я и думал, — восклицает он. — Библиотечная лестница. Конец восемнадцатого века.

О том, чтобы забираться снова по водосточной трубе, нет и речи. Виктор складывает лесенку, берет образовавшуюся штангу под мышку и через двор и кухню идет в дом, даже не взглянув наверх, где бледным пятном светятся в сумерках длинные женские косы.

Каких только не бывает столов! У Джеммы стол круглый, из красного дерева. Вокруг него садятся двенадцать человек. Стулья тоже красного дерева — викторианские. А вот столовое серебро — это уже начало девятнадцатого века. Регентство. Хрусталь исключительно уотерфордский. В альпийских мотивах ковры. Гобелены на стенах, напротив, изображают эпизоды гаитянской истории. Краски сочные, яркие, в оранжево-красной гамме.

Ребенком Эльза повидала немало столов, только редко садилась к ним. Ее отчим был сержантом военно-воздушного флота. В семье было девять человек. За столом всем места не хватало. Часто стульев не хватало. А Эльза, как старшая, подавала к столу.

Приходилось.

Эльза вообще любила помогать по дому и сама в обслуживании не нуждалась. Напротив.

Сейчас ее желудок набит тыквенным и шпинатным пюре, говядиной по-бургундски, лапшой в пряной подливе, салатом, профитролями со взбитыми сливками и шоколадным кремом. Все это запито и залито джином, мятным ликером, «Либфраумильх» и «Кот де Бон»[2].

Эльза с трудом сдерживает отрыжку. От ее блузки отскакивает еще одна пуговица. Выступающий в роли официанта Джонни все замечает, хотя его профессорские очки и слепит блеск хрустальной венецианской люстры. Он выуживает пуговицу из-под ног Будды в натуральную величину и вежливо кладет ее рядом с Эльзиной тарелкой, на которой дожидается своего часа бисквит и сыр, настойчиво предложенный Джеммой.

Съест Эльза бисквит? Нет. А сыр?

— А сыр? — почти с тревогой спрашивает Джемма. Она вся в белом шелку. Щеки чуть подрумянены. Джемма ест мало, а пьет еще меньше. Нечестная игра.

— Я не могу…

— Ничего-ничего, — ласково улыбается Джемма и в очередной раз оглядывает своих гостей, как ребенок смотрит на свой именинный торт, прежде чем распатронить его.

Хэмиш и Виктор с наслаждением ведут словесную битву о судьбе библиотечной лесенки. Бой начался давно, сразу после шпината и тыквы.

Хэмиш! Тот самый Хэмиш. Супруг Джеммы, миллионер, создатель гвардии цветочных горшков — и при этом недоволен своим жизненным жребием. Всю трапезу Эльза потихоньку посматривает на него. Видит он ее через свои очки с хрустальными линзами или нет, сказать трудно. Держится, во всяком случае, так, будто Эльзы тут и вовсе нет. Хэмиш — тощий, сухопарый немолодой человек. Кадык у него выпирает. Ест он торопливо, даже жадно, будто в последний раз перед ним обильный стол.

Если к нему обращаются, он дергается или подскакивает. Но, похоже, общество Виктора ему нравится. Виктор мало того, что в два раза больше Хэмиша, Виктор идет по жизни с легкостью, держа в руках вечные ценности — красоту, искусство, историю.

С другой стороны, банковский счет Хэмиша раз в сто больше, чем у Виктора. Этот факт беспокоит обоих. Напрасно было бы думать иначе. Но все же Хэмиш с удовольствием позволяет Виктору задираться.

— Но я не хочу продавать ее, — говорит Хэмиш, щедро намазывая маслом кусок чеддера. — Она мне так дорога. Принадлежала моей матушке. Она, правда, на чердак по ней лазила. За яблоками.

— Тогда что эта реликвия делала на помойке? — вопрошает Виктор. Он наелся до тошноты. Он уже давно не ест мяса, но сегодня без разговоров принял из рук Джеммы двойную порцию. Виктор вообще придерживается «диеты долгожителей», но до абсурда это не доводит. Чем плоха изысканная говядина по-бургундски? Увы, желудок подводит. Желудку не поспеть за капризами хозяина.

— Почему на помойке? — возражает Хэмиш. — Она ждет реставратора, правда, Джемма?

— Конечно, Хэмиш, — мурлычет Джемма так, что всем сразу ясно — лжет.

Виктор поднимает брови.

— Я заменю этого реставратора, — заявляет он. — Кем бы он ни был, это халтурщик.

— До сих пор он работал безукоризненно, — говорит Хэмиш.

— Вот именно. Безукоризненно — до безобразия.

Повисает тишина. Джонни убирает посуду. Может быть, Виктор зашел слишком далеко?

Нет.

— Наверное, ты прав, — хмуро говорит Хэмиш. На носу у него висит капля шоколадного крема, куда он случайно угодил. — Вкус иногда меня подводит. Надо признаться в этом.

— Вкуса вообще не существует! — радостно восклицает Виктор. — Тебе нравится вещь — значит, она хороша, тем более, если ты готов платить за нее. Но я не выношу, когда превосходную библиотечную лестницу выбрасывают на помойку. Я дам за нее пятьдесят фунтов.

Хэмиш смеется.

— Лесенка принадлежала моей матушке. Она не продается.

— Семьдесят пять.

— Две сотни, по меньшей мере, — вступает в торг Джемма.

— Помолчи! — одновременно рявкают мужчины.

— А потом, вдруг она мне понадобится, — продолжает Хэмиш. — Лесенка-то библиотечная. Я в эту библиотеку двенадцать тысяч вложил.

— Не прикидывайся, что любишь читать, Хэмиш. Когда это ты лазил по лестнице за книгой?

Хэмиш улыбается. Он всячески приветствует грубое обращение.

— Да-да, ты опять прав, — вздыхает он. — Читать я предоставил Джемме. Она у нас образованная. А я просто делаю деньги. Разве она не чудо сотворила с этим домом?

— Чудо, — соглашается Виктор. «Чудо», эхом вторит ему Эльза, но никто не слышит ее.

— Я только шла навстречу твоим пожеланиям, Хэмиш, — приторно-сладко поет Джемма. — Надеюсь, не переусердствовала. Но почему бы тебе не уступить бедному Виктору? Ему так приглянулась эта лестница… А я вряд ли буду когда-нибудь лазить по ней…

— Это верно, — кивает Хэмиш.

— Значит, по рукам! — торжествует Виктор. — Немедленно выписываю чек на пятьдесят фунтов.

— Ты сказал семьдесят пять.

— Разве? Вот это я зря. — Виктор достает чековую книжку.

— А как насчет стульев? Восемь стульев из столовой. — Хэмиш медлит. — Я ведь приглашал тебя в надежде, что ты избавишь меня от них. У Сотби за них предложили пятьсот фунтов.

— Так положи их в карман.

— Глупейшее предложение. Даже я это понимаю. Меня все дурят направо и налево, но я-то знаю, что эти стулья стоят не меньше тысячи двухсот. На Бонд-стрит видел точно такие же. А ты еще дороже сможешь продать их. Неплохой навар будет, а, Виктор?

— Ерунда. Мне не нравятся твои стулья.

— Зачем они должны тебе нравиться? Ты продай их.

— Я продаю только то, что мне нравится. Закон антиквара. Закон торговли.

— Мне мои цветочные горшки не нравятся, — возражает Хэмиш, — но я продаю их миллионами.

— Тебе не надо смотреть покупателю в глаза. А мне приходится. Вот что я скажу, послушай: шесть сотен за стулья — и лестницу в придачу.

— Стулья останутся у меня, — произносит Хэмиш и прикрывает глаза, но успевает перед этим выпустить на Виктора ядовитую стрелу взгляда. — И лестница тоже.

— Напрасно я заговорил о лестнице, вздыхает Виктор. — Надо было просто швырнуть ее в машину. Никто и не заметил бы.

И он тоже прикрывает глаз. Хочет скрыть огорчение.

Тупик.

— А что если нам попить кофе в библиотеке? — бодро восклицает Джемма, обращаясь к Эльзе. — Пока мужчины снова не начали торговаться! Ты расскажешь мне о себе. Я умираю, так хочу узнать, как живет молодежь сегодня…

Эльза в отчаянии бросает взгляд на Виктора, но помощи от того не предвидится. Ей ничего не остается, кроме как догонять Джемму, которая в своем кресле развила такую скорость, что приходится бежать за ней по светлым коридорам в библиотеку, где на полках рядами стоят книги, оптом купленные, по размеру подобранные, нераскрытые, непрочитанные… и где мерцает за стальной решеткой искусственный огонь в электрокамине.

Следом бежит Джонни с пуговицей. Эльза так и оставила ее в россыпях бисквита и сыра. Чтобы взять из рук Джонни пуговицу, Эльза отпускает поясок своей юбки, который теребит постоянно; поясок расходится, и юбка чуть не соскальзывает на пол. Юбка старомодная, с запахом, из искусственного шелка, легко мнется, быстро пачкается.

Джонни и Энни пересаживают Джемму из каталки в мягкое кожаное темно-вишневое кресло. Она в нем как котенок на подушечке. Эльза сидит рядом на стуле с высокой резной спинкой. Из «удобств» в нем только гобеленовая накидка.

— Значит, ты у Виктора вроде референта, — говорит Джемма. — Интересно, должно быть. Можно столько всего узнать об антиквариате. Хэмиш постоянно покупает старинные вещи, просто устоять не может. Детей у нас нет — боюсь, моя вина — вот нам и приходится как-то занимать себя.

— Я не очень хорошо разбираюсь в антиквариате, — говорит Эльза. — Я только пыль в салоне вытираю. А работаю в основном как секретарь.

— Да, Виктор так и говорил. Надеюсь, ты не возражаешь, что я подсунула тебе эту опись? Я люблю во всем порядок. Когда-то, кстати, сама работала секретарем… давно это было, в те дни я еще на своих ногах ходила и все пальцы были при мне.

Она вытягивает вперед левую руку. Безымянного пальца нет до основания. Шрам очень аккуратный, гладкий, кожа белая, на вид здоровая, но Эльзу все равно мутит. Начинает кружиться голова.

Неужели она упадет в обморок?

Нет. Джемма предупредительно наливает ей глоток бренди.

— А ты живешь с родителями, Эльза?

— Нет. Я поссорилась с ними.

— Почему?

— Из-за Виктора.

— О, Господи!

— А живу я с Виктором. У нас квартирка в глубине салона. Мы любим друг друга. Он замечательный человек и совсем не старый. Отказался от всего — от семьи, от дома, от прежней работы, вообще, всю жизнь начал сначала. Ради того, чтобы вести собственное дело, и сейчас отказывает себе во всем.

— Ты тоже?

— Нет.

Джемма задумывается, потом произносит:

— Для человека, который во всем себе отказывает, у него слишком большая машина.

— Она нужна ему для работы.

— Я просто процитировала слова бедняжки Дженис, которая даже такие простые вещи, как выплата кредита, переживала ужасно, — щебечет Джемма и без перехода спрашивает: — Ты останешься на весь уик-энд, Эльза?

Эльза готова сию секунду помчаться домой, биться в дверь родительского дома, молить мать о прощении. Она готова бежать в квартирку Виктора и прятаться под атласными подушками, или под стеганым старомодным покрывалом, или даже под диваном, который им с Виктором служит постелью. Пылищи поднимется, однако! Эльза постоянно шмыгает носом и чихает. Всю жизнь она живет в пыли. И с Виктором она тоже живет в пыли, но лучше в пыли с ним, чем в пыли без него в машбюро. Стены машбюро были оклеены пленкой, полы устланы синтетическими коврами, которые создавали статическое электричество в таких масштабах, что девчонки-машинистки раз десять на дню вскрикивали, вздрагивали, взвизгивали от его разрядов.

В других офисах ковровое покрытие обрабатывали антистатиком, но для машбюро это считали непозволительной роскошью. А девчонки за пишущими машинками по-прежнему вскрикивают и вздрагивают. Есть от чего.

— Я думала, меня пригласили… — бормочет Эльза.

— О, дорогая, пригласили, конечно, пригласили. Ты же референт Виктора. Мы собираемся оценить дом вместе с содержимым. Без его помощи не обойтись. Виктор отлично во всем разбирается. Хэмиш всегда препирается с ним, хотя они прекрасно ладят. Но я не подозревала, что вы с Виктором так близки… Дженис в воскресенье привезет к нам Уэнди. У нее день рождения — восемнадцать лет.

— И у меня в воскресенье день рождения. Мне будет девятнадцать, — добавляет Эльза.

— Вот это совпадение! Родиться в один день с дочерью любовника! Не кажется ли тебе, что это рука судьбы?

— Да, — кивает Эльза.

— И Виктору так кажется?

— Да.

— Разумеется, если ты хочешь остаться и Виктор не возражает, я распоряжусь подать два именинных торта.

— А Виктор знает, что приедет Дженис?

— Об этом ты сама у него спроси. Уверена, Виктор никогда не обидит никого сознательно.

— Нет, конечно! — горячо соглашается Эльза. — Он самый добрый на свете.

— Ну и что, теперь вы собираетесь пожениться?

— Пожениться? — изумляется Эльза. — Он даже не разведен. Да и к чему эта суета? Главное, мы любим друг друга. А брак и развод — категории, скорее, юридические.

— Это кто же сказал?

— Виктор. В идеальном государстве вообще не должно быть института брака.

Джемма задумывается.

— А ты всегда думаешь то, что думает Виктор? Или свои мысли тоже возникают?

— Он всему учит меня. Он раскрывает передо мной мир. До встречи с ним я была жутко темная.

— Глядя на тебя, вспоминаю свою юность. И себя, — говорит Джемма. Она уже не придирчива, она дружелюбна и благодушна. Или притворяется такой. — Ничего дурного нет в том, что вы с Дженис встретитесь. А с Уэнди, смею надеяться, вы отлично поладите. У вас очень много общего.

Эльза кивает покорно и робко. Но это не так. Внутри у нее все ожесточилось. Она рвется в бой, она готова идти на конфликт, она жаждет победы. Она уже чует запах триумфа. Она на губах ощущает сладкий вкус секса, который дает ей силу. Из недр ее души вырывается на поверхность нечто безжалостное и могучее. Теперь она сознает, что все женщины — это враги. Союзников надо искать среди мужчин. Мужчины выведут ее наверх, мужчины обеспечат ей полную и безоговорочную победу над миром. Тогда она сама и ее дети будут жить в покое и роскоши. (Интересно, как еще можно добиться этого, будучи машинисткой или стенографисткой?) Эльза украдкой поглядывает на Джемму и думает, что стоит ей только захотеть, она и Хэмиша приберет себе. Вот тогда и посмотрим на это личико… Что она будет делать в своем кресле, со своими уродливыми ногами и искалеченными руками? А то сидит, видишь ли, снисходит.

Джонни подливает Эльзе еще бренди. Его темная голова склоняется так низко, что почти касается ее белой груди.

И ты туда же? Стоит мне только захотеть!

— Полагаю, ты не собираешься всю жизнь печатать на машинке, — тем временем говорит Джемма.

— Нет, — отвечает Эльза.

— Будь осторожна! — внезапно и резко говорит Джемма. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, и знаю, куда это может привести. Распутничать — а ты распутница, да-да, — играть со своей жизнью, сексуальностью, со своим будущим — опасное дело. Ты одновременно жадна и беспечна, ты делаешь себя глупее, чем ты есть, в сотни и сотни раз. Да, женщины поступают так, им приходится, раз они позволили мужчинам хозяйничать в мире и до сих пор боятся заглянуть этим мужчинам в глаза, а себе — в сердце.

Эльза собирается что-то сказать, но…

— Тихо! Я знаю, что слушать меня неприятно. Я знаю, что самопознание — процесс болезненный. Я знаю, ты видишь себя принцессой. Конечно, обнаружить, что ты нищенка — горько. Я знаю, что посмотреть на принца и увидеть, что он обернулся жабой — ужасно. А также я знаю (ты, скорее всего, сама не сможешь убедиться в этом), что самое страшное — думать, что ты нищенка, а потом превратиться в принцессу.

Эльза только моргает.

— Я вижу тебя насквозь, Эльза, потому что насквозь вижу себя. Есть одна история. Даже сказка. Я люблю сказки, а ты?

— Люблю.

— Так я и думала. Принцы, жабы, принцессы, нищенки — каждый выбирает себе роль получше. Итак, слушай. Это сказка о леди Мэри и мистере Фоксе. Леди Мэри была помолвлена со знатным господином. Звали его мистер Фокс. В ночь перед свадьбой леди Мэри пробралась в дом своего суженого, желая узнать, что ждет ее там. На воротах огненными буквами начертана была надпись «Дерзай!» И она вошла. Огненными буквами «Дерзай» начертано было и на двери в дом. И она вошла. Комната оказалась просторной и тихой. «Дерзай» было написано и на двери в следующую комнату. И вновь — тишина и покой. «Дерзай, но знай меру!» увидела леди Мэри на двери в последнюю комнату, увидела — и все же вошла. Пред нею предстала страшная картина: то была не комната, то был склеп, где пировал ее возлюбленный вместе с разбойниками. Они поедали человечье мясо. Леди Мэри метнулась в темный угол, спряталась там, и вдруг на колени ей упал отрубленный палец. А на нем кольцо. Леди Мэри сдернула его, выбралась потихоньку на белый свет и побежала что было сил к братьям и все им рассказала. В день бракосочетания, когда к алтарю пришел красавец-жених, братья набросились на него и убили. И восторжествовала справедливость.

В глазах Джеммы блестят слезы.

В глазах Эльзы растерянность.

— Справедливость ли? Или одним покойником стало больше — и все? Кстати, как ты думаешь, вышла ли когда-нибудь замуж леди Мэри? — спрашивает Джемма.

— А почему тебя так волнует эта сказка? — вместо ответа говорит Эльза. Господи, где же Виктор? Что он делает? Что такого предлагает ему Хэмиш, чего она, Эльза, предложить не может?

— Эта сказка волнует меня, потому что однажды я случайно услышала ее по радио. Читал ее известный артист. Я ехала на поезде. Впереди была бессонная ночь. А на следующее утро встретила человека, которого звали мистер Фокс, и влюбилась в него. И в мою жизнь вступили кольца-пальцы, а также их отсутствие. Ты когда-нибудь обращала внимание, как часто потусторонний мир посылает нам весточки в виде таинственных знаков и символов? Они приходят к нам в виде совпадений и случайностей, порой самых немыслимых. Ты получаешь по почте чужие письма, ты три раза на дню слышишь одну и ту же мелодию, встречаешь знакомых незнакомцев… Точно так же диким кажется, что удары судьбы сыплются на несчастных, а удача приходит к счастливчикам. Сказки живут с нами ежедневно и ежечасно. В мире волшебства и колдовства больше, чем мы можем себе представить.

— Но ведь бывают простые совпадения, — недоверчиво бормочет Эльза.

— Простые совпадения! Любовь к мистеру Фоксу — и ты говоришь «простые совпадения»?! — с жаром восклицает Джемма. — Давным-давно (кажется, так начинаются сказки?), когда мир был молод и свеж, так же как и я сама… Впрочем, это уже не сказка. Шел 1966-й год.

— Об этом не может быть и речи, — говорит Виктор. — Это невозможно. Я не потерплю такого. У меня нет сексуальных комплексов, но всему есть пределы.

Виктор измеряет шагами светелку Эльзы. Он в пижамных штанах (наверное, это дань возрасту), но грудь и плечи обнажены. Он поигрывает мускулами. На животе ни жиринки. Он красив. Красивый, взволнованный мужчина.

На часах два тридцать ночи. Эльза отчаянно борется со сном.

— Не спи! — теребит ее Виктор.

— Давай поговорим утром.

— Ты слишком легкомысленно относишься к своей добродетели, — укоряет он. — Впрочем, девушки твоего поколения вряд ли имеют об этом понятие.

— Не в этом дело. Просто моему организму требуется больше сна, чем твоему. Я же моложе.

Виктор с унылым видом опускается на кровать, прямо на Эльзины ступни.

— Ну вот, все-таки попрекнула меня. Я ждал, что рано или поздно это случится.

Эльза выдергивает из-под него ноги. На этой койке особенно не поворочаешься. Кстати, за время ужина смятые любовниками простыни, к стыду Эльзы, заменили свежими.

— С другой стороны, если тебе все равно, то такая сделка моему бизнесу пойдет на пользу. Ты бы видела его биллиардную, Эльза! Хэмиш еще тот барахольщик. Чего там только нет — и фарфор, и гобелены, и серебро. А гобелены, могу поклясться, елизаветинские.

Незадолго до этого разговора Виктор сообщил, что Хэмиш готов за две с половиной тысячи отдать всю биллиардную и библиотечную лестницу в придачу, если на одну ночь заполучит себе в постель Эльзу.

— Может быть, он пошутил? — говорит теперь Эльза.

— Откуда я знаю? — рассеянно отзывается Виктор.

— Или устроил тебе своеобразную проверку, — продолжает она. — Хотел узнать, что ты за человек на самом деле.

— Это и мне приходило в голову. Но чтобы пройти эту проверку, надо сказать «да» или сказать «нет»?

— В любом случае это не имеет значения, потому что я не хочу к нему в постель, — заявляет Эльза.

— Как, разве он не привлекает тебя? Я считал, что все девушки падки на миллионеров.

— Какой ты старомодный, — вздыхает она. — Все равно я тебя люблю, и тебе не придется даже думать об этом.

— Не придется? — Виктор вдруг сделал стойку, как гончая на зайца. — Что ты имеешь в виду — не придется?

Но Эльза уже спит. Просыпается она в четыре тридцать. У нее затекла ступня. Оказывается, Виктор спит, навалившись ей на ноги.

Эльза теребит его, освобождает ему место под одеялом. Он просто ледяной на ощупь.

— Мы не женаты, — вдруг заговаривает Виктор. — У тебя нет по отношению ко мне никаких обязательств. Ты должна поступать так, как считаешь нужным. Я и так уже злоупотребил тобою.

— Нет, Виктор, что ты.

— Не «что ты», а злоупотребил!

Скоро Виктор засыпает. И быстро согревается, насыщаясь женским теплом. А вот Эльзе слишком жарко и тесно. Давят тяжелые ноги Виктора. Через час он опять просыпается и спрашивает:

— А ты напечатала для Джеммы опись?

— Забыла.

— Тогда постарайся успеть перед завтраком. Она ведь ждет. Я не хочу, чтобы хорошая сделка срывалась из-за такой ерунды, — бормочет Виктор и снова засыпает. А в шесть утра, когда с рассветом появляются из мрака очертания комнаты, со скрипом приоткрывается дверь. Эльза лежит неподвижно, широко распахнув глаза, вжавшись в стену.

И вот сначала заглядывает, потом протискивается в щель, потом крадется через комнату Хэмиш-Румпельштильхен в шелковом ночном халате, цвет которого в тусклом свете зари угадать невозможно. Хэмиш пробирается к письменному столу, садится за пишущую машинку и печатает страницу за страницей. Он печатает, пока солнце не набирает утреннюю силу и халат не превращается в кроваво-алый. Или это снится Эльзе? Видит она наяву или в грезах, что Хэмиш, собираясь уходить, медлит подле ее кровати и смотрит на нее, спящую, одновременно презрительно и похотливо? И неужели ей снится, что под этим взглядом ее захватывает волна сладострастного возбуждения, которого она еще не испытывала в жизни? Это не простое вожделение, это желание беспомощного отдаться сильному, это желание нищего прижаться к богатому, это желание ничтожества напиться чужой власти. Это сладострастие во сто крат сильнее чувственного, оно исходит из самых глубин плоти и на нем, и только на нем, зиждется человеческое общество.

Эльза чувствует это — и спит. Наяву трудно постичь такое откровение.

— О, я вижу ты поработала, — в семь пятнадцать говорит Виктор. Он собирается перед завтраком вернуться в свою комнату, чтобы не смущать прислугу. — Похоже, ты делаешь успехи. Опечаток нет. Или это машинка такая? Ха, надо же, я даже не проснулся. Устал, наверное. Слушай, Эльза, если ты и впредь будешь так печатать, пожалуй, я смогу отдавать тебе счета. Сэкономим.

Эльза молчит. А что ей говорить?

— Знаешь, что меня тяготит? — произносит Виктор, пробегая пальцами по ее голой спине. Эльзу от этого пробирает дрожь. — Оказывается, в воскресенье здесь будет Дженис. Я понятия не имел об этом. Пожалуй, надо тебя в воскресенье утром отправить в Лондон. Какая у тебя красивая спина… Дженис вечно сутулилась.

Эльза плачет.

— Но, дорогая моя, так будет лучше для тебя. Я хочу пощадить твои чувства. Конечно, напрасно Джемма все это затеяла, но ее, бедняжку, можно понять. Она ведь живет, устраивая чужие судьбы, и постоянно является чьим-нибудь доверенным лицом. Кстати, она могла бы преуспеть в нашем бизнесе. Увы, никакой осторожности, только чутье на достойную вещь. У Хэмиша все наоборот. Одна осмотрительность и никакого чутья. Господи, почему деньги всегда попадают в дурные руки?

— А почему ты не хочешь, чтобы мы вместе вернулись в Лондон?

— Я бы с удовольствием. Ты что, думаешь, мне здесь так уж нравится? Здесь явно не моя стихия, а еда такая, что на несколько лет сократит жизнь любого. Но ведь все зависит от сделки. Торговля еще не закончена. Тем более, если на тебя позарился Хэмиш, то чем скорее ты вернешься в нашу лавку, тем лучше.

— Я у тебя как товар в витрине. Не забудь только ярлычок «Продано» повесить.

— Как ты неблагодарна, — вздыхает Виктор. — Я для тебя так стараюсь.

— Если остаешься ты, остаюсь и я, — принимает твердое решение Эльза. Виктор удивлен и огорчен, будто краб, которого он уже собирался съесть, зашевелил клешнями. Скоро Виктор уходит, гонимый заботой о прислуге. С Эльзой он расстался суховато, лишь клюнув ее поцелуем в нос.

Утром постельное белье снова заменили, хотя необходимости в этом не было никакой. Ночь выдалась бессонной и утомительной, но уж никак не страстной.

— У Джеммы от природы нет вкуса, — жалуется за завтраком Виктор. — Где это видано, чтобы копченую рыбу подавали на серебряном подносе.

Самые разнообразные блюда щедро представлены на викторианском сервировочном столике. Под крышками сохраняют жар бобы, копченая рыба, овсянка, рис с овощами, ветчина, гренки, джем, мед… Хэмиш уже позавтракал. В его меню, как видно по грязным тарелкам, входила овсянка и соль. Джемма завтракает в своей спальне.

— И кофе вдобавок растворимый, — ворчит Виктор. — Богатые скаредничают в самых безумных мелочах. Конечно, это приобретенный, а не врожденный порок.

Виктор родился в семье зубного врача и библиотекаря. Семья жила в Уинмор-Хилл — респектабельном лондонском предместье. И хоть они были бедны по сравнению с некоторыми соседями, жили с размахом и со вкусом. Граммофон играл музыку Вивальди, стены украшались репродукциями классической живописи, а в тридцатые годы в их доме находили участие литераторы, художники, ученые, бежавшие в Лондон от гитлеровского террора. Жизнь тогда была интересной и значительной. Именно этого не хватало ему долгие годы. Правда, недавно у Виктора начались жизненные катаклизмы: роман с Эльзой, расставание с семьей (это, правда, было взаимовыгодным шагом, ибо лицемерие в семье еще никому пользы не приносило), открытие собственного дела. Конечно, без стрессов не обходилось, но хотя бы он был занят и увлечен. Времени скучать не стало.

— Джемма была машинисткой, как я, — объявила Эльза, накладывая себе изрядную порцию риса с овощами, который обожала. — Она рассказывала о своей юности.

— Джемма расскажет что угодно, если этого требует какая-то цель, — машет рукой Виктор. — Хэмиш в этом смысле не лучше. Слышала, как он пел насчет того, что библиотечной стремянкой пользовалась еще его матушка?

— А что, разве нет?

— У него не было матушки, не говоря уж о папаше. Он рос в приюте, с сестрой. А потом и она умерла.

— Бедный Хэмиш.

Виктор пристально смотрит на Эльзу.

— А ты, оказывается, легко уязвима для Хэмиша. Что бы ты ни говорила, но я для тебя лишь ступенька в твоем походе за счастьем. Ничего удивительного…

Эльза даже рот открывает от такой несправедливости.

— Аппетиты у тебя солидные, — продолжает Виктор. — Представляю, на каких деликатесах ты выросла.

Детство Виктора было омрачено священной идеей рационального питания: черный хлеб, крупы, овощи. Углеводы и белки никогда не сочетались в одном блюде, витамины и препараты йода подавались к столу в таких количествах, что порой от них начиналось сердцебиение.

— Ты сегодня не в духе, — пытается отбиваться Эльза.

— Ты не совсем разумно себя ведешь, Эльза, — настаивает Виктор, швыряя вилку на тарелку, где густо навалены рыжие шкурки от копченого лосося.

Эльза встает и выходит из-за стола. На ее тяжеловатом лице написано прямо-таки ослиное упрямство. Вот с таким же выражением шла по жизни мать Эльзы, добиваясь своего вопреки нескладному супругу, вопреки ударам судьбы.

— Куда ты?

— Я забыла пилюлю проглотить, — говорит Эльза. Эта причина объяснит любое поведение.

— О, Боже, — стонет Виктор. — Сумасшедшая!

— Надеюсь, Уэнди не забывает ежедневно глотать свои таблетки, — напоследок бросает Эльза. Уэнди на самом деле не нуждается в регулярных курсах оральных контрацептивов, хотя бы потому, что она девица и, вероятно, останется таковой еще энное количество времени.

Эльза выходит, но пилюлю не пьет, а забирается в обитую кожей телефонную кабину в холле и начинает оттуда названивать своей подружке Марине. Марина с Эльзой учились в одной школе. Теперь Марина живет в доме замужней сестры, в одной комнате с четырехлетним племянником, работает в канцелярии какого-то универмага и принимает деятельное участие в Эльзином «походе за счастьем», то есть с восторгом слушает ее рассказы.

— Ну как там? — с придыханием спрашивает Марина. Она бледнолицая, немного унылая девушка, с горящими карими глазами и ровными, как палки, ногами. Необычного в ней мало, разве что высокий, пронзительный голос, который она умудряется низводить до страстного шепота.

— Замечательно, — фыркает Эльза. — Отгадай, что было на завтрак?

Марина неожиданно отгадывает.

— Отличные карты тебе выпали, Эльза. Я просто сгораю от зависти. Мне похвастаться нечем. А тут еще стиральная машина сломалась, придется теперь тащиться в прачечную. А ты, значит, будешь у миллионера в гостях прохлаждаться… Его что, нет дома?

— Почему? Здесь он.

— Богатые вечно шляются где-то. Ты, небось, понравилась ему?

— Да, думаю, понравилась, — хихикает Эльза.

— Это хорошо. Виктор твой немного очнется. Ты ему и так слишком легко досталась. Надо заставить его ревновать, Эльза.

Эльза в школе всегда слушалась Марину.

— Но я люблю Виктора. Мне не нужны никакие ухищрения.

— О да, ты любишь Виктора. Но что будет, если он вернется к своей женушке?

— Он не вернется к ней. Мы всегда будем вместе.

— Будете, если ты будешь делать верные ходы. И сейчас тебе надо переспать с этим миллионером, Эльза.

— Зачем?

— Потому что нельзя заранее знать, когда что пригодится. Если уж ты родилась на свет роковой женщиной, а с этим не поспоришь, ты должна из этого выжать все возможное.

— Как там мои? — интересуется Эльза, чтобы сменить тему. Ей по душе Маринин энтузиазм, однако она начинает сомневаться в ее житейской мудрости. Марина до сих пор живет напротив старого дома Эльзы.

— Нормально. Видела твою мамашу с супругом в пабе. У матери новая прическа — перьями. А я была там с Питом, ну, ты его знаешь. Так и несет у него изо рта! И угощал только яблочным вином, от которого голова трещала сутки. А ты с матерью так и не помирилась?

— Нет, — отвечает Эльза.

— Ну и правильно, — одобряет Марина. — Они вечно заставляют нас жить по своим правилам, а самим гордиться-то особенно нечем.

— Как ты думаешь, она скучает без меня?

— Нет. А у тебя забот и так хватает — отхватила себе антиквара, а теперь еще и миллионера присмотрела… А у меня только Пит с гнилыми зубами.

— Слушай, Марина, извини, я должна идти.

В холле появился Виктор. Настроение у него улучшилось. Он манит Эльзу рукой.

— Что, Виктор? Он, конечно. Поняла по голосу. Недоволен? Плотный завтрак действует?

Эльза кладет трубку. Она собиралась спросить у Марины совета, встречаться ей с Дженис или нет и что сказать, если они встретятся, но как всегда отвлеклась.

— Пойдем-ка прогуляемся, — настойчиво говорит Виктор и тянет Эльзу мимо почкообразного бассейна, где как дохлая рыба лежит на воде дряблоногий, бледнотелый Хэмиш, мимо розария, где усердно трудится молоденький длинноволосый садовник, дальше в рощу, где есть уединенная полянка. Идеальное место для встреч!

Здесь мило. Вьется по декоративным решеткам плющ — тот самый, который потом высаживается в фирменные горшки и продается десятками тысяч. Грациозно изогнулась Диана, богиня любви и целомудрия на мраморном постаменте. Сюда попадает много солнца, его лучи освещают густые, струящиеся волосы Эльзы, которым всегда так завидует Марина (она думает, что такие волосы могли бы полностью изменить ее, Маринину, жизнь). Виктор опускает Эльзу на теплую землю, и она утопает в потоках его жаркой страсти, не замечая или пытаясь не замечать, что спину колют мелкие камешки, а ноги — какие-то сухие ветки.

— Ну что ты, что ты, дорогой… — приговаривает Эльза. Лучше бы она не называла меня этим словом, мелькает у Виктора мысль, мать всегда так обращалась ко мне.

— Нет, ничего.

— Если не хочешь, чтобы мы с Дженис встречались — не надо.

Эльза никогда не капризничает.

— Не в этом дело.

— А в чем же?

— Ты знаешь, чего я хочу?

— Я сделаю все, что пожелаешь, — отважно говорит Эльза. — Только не слишком ли здесь открытое место… Я хочу сказать, для наших выдумок…

Но Виктор уже испробовал на Эльзе все мыслимые и немыслимые трюки и убедился, что она всегда податлива и покорна, но очень редко исступлена и активна. Ничего, научится. Молодая еще.

— Я хочу, чтобы ты отдалась Хэмишу.

Эльза молчит. Тело ее цепенеет.

— Ну что ты… Ну, не хочешь — не надо…

— Но зачем?

— Я просто хочу дать тебе свободу. Я и так зажал тебя со всех сторон, лишил…

— Значит, это не из-за твоей сделки? Не из-за лестницы?

— За кого ты меня принимаешь! — возмущается Виктор. — Я же вижу, ты заинтересовалась им. Ты сама говорила о нем с такой теплотой… Ты не представляешь, как здорово, когда можно откровенно сказать о своих желаниях. С Дженис я и подумать о таком не смел. С ней я просто не мог говорить о таких тонких вещах. А ты другая, Эльза, ты для меня как свет в окошке. Пожалуйста, Эльза. Место и время сама выберешь — днем ли, ночью ли, в траве, в кровати. Ты хозяйка.

— Если это действительно для тебя так важно… — с сомнением произносит Эльза, но ощущает, как жизнь возвращается в ее тело и как разгорается внутри жар сладострастия и страха. Ей чудится, будто она на пороге нового мира, сделай шаг — и ты там. Но обратного пути нет. — А как же Джемма? — наконец спрашивает она, когда Виктор отрывается от ее губ.

— Насколько я помню, ты никогда не спрашивала «а как же Дженис», — твердо говорит Виктор. — Поздно сейчас вводить новые правила. Впрочем, Джемму я беру на себя.

Вряд ли Виктор и Эльза имели в виду одно и то же.

— А ты не будешь потом плохо думать обо мне? — робко интересуется Эльза.

Виктор смеется.

— Ты в два раза моложе меня, но такая же старомодная, — говорит он. — Нет, я жутко люблю тебя!

Из уважения к женской застенчивости Виктор уходит первым. К тому же он спешит к Хэмишу — им есть, что обсудить. Эльза появляется через несколько минут, счастливая и румяная. Она задерживается в розарии, чтобы полюбоваться утренним блеском Айсберга и Эны Харкнесс[5].

— Какой у тебя свежий цвет лица, дорогая, — раздается голос Джеммы. Она появляется на своем троне с другой стороны розового сада. Джемма делает несколько поворотов у квадратов розария, легко управляясь со множеством рычагов и ручек. — Ты совсем не такая как Дженис. Она всегда бледная, рассеянная. Да, спасибо за опись. Великолепная работа. Я боялась, что слишком поздно обратилась к тебе, но управилась ты быстро. Молодец. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я и сегодня дам тебе несколько листочков… Знаешь, всю ночь сидела, делала очередную опись. Но я такая дотошная. Понимаю, что чрезмерно, но ничего не могу поделать. Деньги — страшная тирания. А ты хорошо спала?

— Да.

— Вот он — сон праведницы. На завтрак вам подавали рис с овощами?

— Да.

— Надеюсь, наконец-то он съеден. Мы столько раз замораживали и разогревали это блюдо, что не поверишь. Но свежесть гарантирована. Пойми нас правильно, продукты дороги, а выбрасывать хорошую еду просто преступление, не правда ли?

— Конечно.

Джемма одета в бледно-желтую блузу, этот цвет безжалостен к ее лицу. Она выглядит усталой, нездоровой. Утренний свет, который превращает Эльзу в естественный элемент пышного цветочного орнамента, уродует Джемму так, что исчезает в этой картине гармония. Джемма знает, что она — это много раз остывшее и подогретое кушанье.

— Тебе нет нужды все время соглашаться со мной, — замечает Джемма. — Наверное, это Виктор посоветовал тебе кроме «да и нет» ничего не говорить.

— Да, — искренне удивляется Эльза.

— И ты его слушаешься! Замечательно! Нет, ты определенно напоминаешь мне мои юные годы. Пойдем, посидим у бассейна, Эльза. Нам подадут кофе со льдом и бисквиты. И я продолжу свой рассказ.

— Я думаю, Виктор ждет меня в библиотеке.

— Ты уже достаточно сделала для Виктора сегодня, — едко говорит Джемма.

Эльза вспыхивает. Неужели Джемма подсматривала? Вдруг она слышала их разговор? Может быть, в статуе Дианы спрятан микрофон? Нет, вряд ли. Если бы Джемма узнала об их замыслах, она не была бы сейчас так дружелюбна. Она пребывала бы в бешенстве, как Шейла, мать Эльзы, когда нашла у мужа в кармане записку от любовницы… Наверное, так и подобает вести себя обманутой жене? Или у богатых и тут все иначе?

Джемма предлагает Эльзе сесть на мягкую скамеечку у ее ног и возвращается к своему повествованию, останавливаясь только для того, чтобы взять себе или предложить собеседнице очередной бисквит. У Эльзы возникает неприятное ощущение, что она полнеет. С чего бы это?

— Хэмиш начинал карьеру стенографистом, — говорит Джемма. Они с Эльзой сидят у бассейна в ожидании ланча. У Джеммы вновь прекрасное настроение. Виктор продолжает жаркие переговоры с Хэмишем. Эльза держится свободно, но на сердце у нее печаль. У нее теперь есть личная боль, и ей не нужно чужое бремя страданий. — Он тогда служил в армии. Там и научился этому ремеслу. Демобилизационное пособие пустил в дело — основал агентство «Услуги секретарей, машинопись, стенография». Потом расширил его, потом открыл филиал, потом по всей стране стали появляться региональные бюро. Он очень редко улыбается. Ты заметила? Это заставляет людей относиться к нему почтительно и серьезно. Человек он деятельный. На каком-то этапе совершил крутой поворот и открыл сеть дешевых диетических закусочных для девушек, которые работали секретаршами, машинистками, библиотекарями во всех районах города. Через несколько лет он сделал следующий шаг, и сеть цветочных магазинов, где эти же девушки могли покупать цветы для своих подоконников, переросла в огромное производство с миллионной прибылью. Были на его жизненном пути и другие коммерческие затеи. Но мой муж всегда оставался верен красоте. Он бесконечно любит все красивое. Ты заметила?

— Да.

— Он предпочитает неживую красоту живой. Он любит управлять своим делом. Девушки, их аппетит, их вкусы — материя слишком ненадежная, привыкшая возникать и исчезать без видимых причин и без всякого графика. Истинным его призванием стали пластмассовые цветочные горшки, кашпо, вазы. Эти вещи необходимы людям для творчества, для создания и выращивания красоты, пусть даже недолговечной. Любая красота рано или поздно умирает, как ты ее ни береги. Иногда мне кажется, что именно это со мной сейчас и происходит.

У Эльзы до боли сжимается сердце, и она не выдерживает. Плачет.

— Неужели ты плачешь обо мне? — заунывно произносит Джемма. — Как это трогательно…

— Я плачу обо всех и о каждом, — говорит без лукавства Эльза. Она плачет о том, что у нее в жизни нет, не было и не будет многого.

— У тебя такая щедрая душа, — изрекает Джемма, — даже, на мой взгляд, слишком щедрая. Но скажи, что же тяготит тебя?

— Не знаю.

— Может быть, тебя тревожит предстоящая встреча с Дженис? Может быть, ты хочешь, чтобы я позвонила ей и отменила приезд?

— Нет.

— Может быть, Хэмиш сказал тебе что-нибудь неприятное? Порой он бывает бестактен. Я очень люблю мужа, но не закрываю глаза на его недостатки. Неужели он раскритиковал твою машинописную работу? Ты сделала великолепный текст! Завидую. Мне в жизни так и не удалось заняться машинописью. Так что сказал Хэмиш?

— Ничего.

— Действительно, ты и была-то с ним в библиотеке совсем недолго. Не переживай, Эльза. Мы с Виктором просто немножко побеседовали. Он от тебя без ума. Кстати, что ты намерена дальше делать с Виктором?

— Что ты имеешь в виду?

— Нельзя позволять эксплуатировать себя. Ты ради него от всего отказываешься, а взамен ничего не получаешь.

— Мне ничего не надо. Главное — есть Виктор.

Вчерашняя правда, Эльза, вчерашняя! С душком.

— О, конечно! Какая я глупая. У тебя есть Виктор, читай — семья, работа, дом, будущее, — усмехается Джемма.

— Разве есть смысл в семье, работе, в доме, в будущем, если нет Виктора! Без него нет ничего. Я хочу все начать с нуля. Я хочу стать чем-то, достичь чего-то…

— Да-да, он говорил… что-то о ступенях, по которым ты идешь завоевывать мир.

— Виктор так говорил? — Эльзу начинает бить дрожь.

— Стесняться здесь нечего. Я была точно такая же.

И Джемма продолжает свою историю. Рассказанная с опозданием на несколько лет, она, конечно, теряет драматизм, приобретает развлекательный характер и кое-где низводится просто до житейского анекдота. Но Эльзе как никому полезно слушать это повествование о забавах и тяготах госпожи Удачи и госпожи Беды, которые веками шествуют рука об руку.

Любовь!

— Любовь, — важно говорит Джемма Эльзе, — это то, что чувствует молодое, полное сил создание, когда его поиски полового партнера близятся к завершению. Избежать этого чувства практически невозможно. Любовь — это инструмент в руках природы, необходимый для воспроизведения и совершенствования человеческой породы. Мы не выбираем себе любовь, мы любим тогда, когда «чуем» свою пару. Наши гены издалека узнают партнера, как узнают друг друга по голосу кошки. Поэтому, — продолжает Джемма, — я не спрашиваю у тебя, Эльза, почему ты любишь Виктора. Я просто принимаю это как данность. Может быть, твоим голубым глазам стало необходимо слиться с его зелеными, чтобы на свет появилось тихое, сероглазое существо — ваш ребенок.

— Не знаю, — качает головой Эльза. — Но мы оба пока не хотим детей. Это было бы опрометчиво, даже неразумно.

— То есть вы с Виктором собираетесь присоединиться к нашей огромной армии? — поднимает брови Джемма. — К армии тех, кто из возрастных соображений, кто из принципиальных, кто из страха, а кто просто по нездоровью вынужден жить, попирая закон продолжения рода? — Джемма повышает голос. — В этом случае любовь будет для тебя тем же, что и для меня, — чувством, которое мы испытываем к тем, кто способен мучить нас. Ты этого хочешь в жизни, Эльза? Эльза, ты слышишь меня?

— Хэмиш мучает тебя? — в ужасе спрашивает Эльза.

— Да. Он мучает меня, потому что делает деньги, которые я трачу. Он мучает меня, потому что жалеет, потому что его душевные увечья гораздо страшнее моих физических. Он мучает меня своей усталостью, болезненностью и подавленностью, так что я оказываюсь невольной виновницей его страданий, и что хуже — соучастницей. Он мучает меня неприязнью к моим друзьям, а я отвечаю ему тем же. Он мучает меня, упорно покупая антиквариат, вместо того чтобы предоставить это мне — не так много у меня радостей в жизни. Но я люблю его и не ропщу, а принимаю эти мучения. Я знаю, он мучает меня, только потому что любит. А нет большей награды женщине, чем жить с любящим и любимым мужем. К тому же Хэмиш не изменяет мне.

Джемма улыбается Эльзе благодушной улыбкой счастливой супружницы, хоть и прикованной к инвалидной коляске. А Эльза улыбается Джемме мерзкой улыбкой дочери, которая единолично присвоила себе отцовскую любовь.

Джемма все улыбается.

Эльза любит! Как же она любит! Она вся превратилась в любовь.

Эльза любит свою мать, но отвечает ли мать тем же? Эльза сомневается. Шейла сейчас со своим муженьком, Эльзиным отчимом, пьет джин с тоником в баре. На голове у нее новая прическа — «перьями», в руке сигарета. Она смеется и кокетничает, будто никогда не была матерью семерых детей, будто старшая ее дочь не сбежала из дома к женатому мужчине, чтобы спать с ним на антикварной кровати и гадать, а пустят ли ее когда-нибудь на порог родного дома.

— Я не стану тебя держать. Ты уже взрослая, — говорила тогда Шейла. — Беги за этим мужиком, бросай хорошую работу, бросай родительский кров, махни рукой на свое доброе имя, ломай жизнь несчастной женщины, если это уж так приспичило тебе. Но не вздумай прибегать ко мне с ворохом грязного белья. Я тебе ничего не должна. Ах, Эльза, Эльза, что это нашло на тебя?

Любовь.

И с Шейлой такое было однажды. А потом, пожалуйста, дочь во чреве. Эльза. Но это было давным-давно. Шейла, правда, все помнит: отцом Эльзы был высоченный, здоровый блондин, моряк в отпуске. На холме, в траве, где была зачата Эльза, покачивались золотые монетки одуванчиков. Голубое небо — и голубые глаза, золотые цветы — и золотые волосы. Первая — из семи. Лучшая, самая любимая. Шейла любит Эльзу.

— Иди куда хочешь, но не думай, что я дала тебе благословение. Нет, Эльза. И не смей приходить под Рождество к моему порогу с жалобами, что он вернулся к своей благоверной.

— Он не вернется, мама.

— Не называй меня мамой. Тебе лучше быть сиротой без роду, без племени. Двойной джин с тоником, пожалуйста, и не забудьте лед и лимон.

Виктор, сердце мое, любовь моя, Виктор. Не дай мне слышать, не дай мне видеть, не дай мне помнить, не дай понять. Виктор, унеси меня в дали далекие, где ей не достать меня, куда не докричаться. Будь мне матерью, Виктор, будь отцом, будь светом, будь всем, будь мною отныне и во веки веков. Аминь.

Эльза любит Виктора сильнее, чем боится Джеммы.

Но Эльза любит свою мать. Эльза хорошая девочка. Она открывает рот, чтобы доложить Джемме о замыслах ее супруга и о своем решении на этот счет, но рядом возникает Виктор. Эльза молчит.

— Жара! — говорит он. — Как ты поддерживаешь влагу в своих угодьях, Джемма? Водопровод разобрала на части?

— У нас много подземных вод. Есть колодцы и своя ирригационная система, — отвечает Джемма. — Теперь я вынуждена оставить вас, голубков. Мне надо заняться именинными пирогами для Уэнди и Эльзы. Печь, разумеется, буду я сама. Беда азиатской прислуги в том, что ни за деньги, ни даром они не сделают приличный бисквит.

Как легко умеет Джемма исчезать, с завистью думает Эльза. Нажмет кнопку — и уплывает. А Эльза уходя или покраснеет, или споткнется, или выберет такой глупый предлог, что обратит на себя всеобщее внимание.

— Неплохо ты преуспела в сделке с Хэмишем, — говорит Виктор. — Никак не ждал от тебя такого энтузиазма.

— Я ничего не сделаю, если ты не хочешь.

— Речь не о моих желаниях, а о твоих. Если не хочешь, я ни в коем случае не буду заставлять тебя. Иначе ты мне этого никогда не простишь. С другой стороны, если хочешь доставить мне радость, доказать мне, что ты сексуально независима и раскована, тогда дерзай. Я двадцать лет прожил с Дженис, она была верна мне, я был верен ей, а в результате оказалось, что все это вздор. Кроме обоюдной досады ничего не осталось. И если я о чем жалею, так о том, что Дженис все эти годы считала, будто обязана быть мне верной. Мы просто посадили друг друга в тюрьму, своими же руками.

— Ты хочешь сказать, что всю жизнь был верен Дженис? А как же бесконечные романы с секретаршами? Ты сам говорил.

— Я изменял телом, но не сердцем. Ты не представляешь, как давило на меня чувство вины. Это было невыносимо.

— А я просто подвернулась под руку после твоего разрыва с Дженис, — жалостливо говорит Эльза. — Так я и думала.

На лице у Виктора отчаяние.

— Ты недооцениваешь и себя, и меня. Не выношу, когда ты такая, Эльза… циничная, вульгарная…

— Я просто стараюсь смотреть правде в лицо.

Старается? Что же, пусть. Правда горькая, неприятная. Виктор берет Эльзу за руку. Рука дрожит.

— Я не хочу быть виновником твоего несчастья, Эльза. На моей совести уже есть Дженис. Я не хочу повторять ошибок.

Ланч подействовал на Эльзу благотворно, так же как успокаивает самого нервного пассажира бесплатная трапеза в самолете. Даром доставшееся благо уравновешивает душевные потери человека, поднявшегося в воздух, ибо ни один из нас не может быть полностью уверен в безопасности железной птицы.

Прямо к бассейну прислуга выкатила стеклянный столик на золотых колесиках. Ланч состоял из прозрачного заливного, поданного в уотерфордских хрустальных плошках, из взбитых сливок, икры, холодного языка и салата.

— Кулинарные вкусы этого дома так же безнадежны, как и антикварные, — замечает Виктор.

— Может быть, и в этом ты окажешь Джемме консультационные услуги, — откликается Эльза.

— Надеюсь, ревновать ты не будешь, — бормочет Виктор. — Это, по меньшей мере, неуместно. О, Боже, средних лет женщина-инвалид…

Действительно Эльза сглупила.

— Виктор, — спустя несколько минут говорит она, — что такое предстательная железа?

— Нечто, с чем бы я не хотел иметь дело. У некоторых мужчин с возрастом появляются патологические изменения в ней. Нарушается мочеиспускание и половая функция.

Эльза лично не имела дело с мужчиной, у которого были бы проблемы с эрекцией. Если учесть, что единственным ее сексуальным партнером был Виктор, она скорее была знакома с трудностями противоположного рода. Ее любовнику, например, немалых трудов стоило урезонить рвущуюся в небо мужественность и дождаться более-менее подходящих условий для совокупления. Но у Марины была подружка, чей парень страдал временами мужским бессилием, так что нельзя сказать, чтобы Эльза в этом вопросе была полностью несведущей. Марина исправно снабжала ее кошмарными историями о внезапно обмякающем пенисе и следующим за этим смятении. Эльза с Мариной, радея о счастливой сексуальной жизни подруги, даже читали все подряд женские и эротические журналы в поисках совета или хотя бы информации. Марина проявляла в этом особое рвение, но, похоже, несчастная подруга недостаточно ценила ее подвиги.

— А почему ты вдруг заинтересовалась? — спросил Виктор.

— Да так…

— Должно быть, тяжело мужику лишиться возможности физически демонстрировать свои чувства, — сказал Виктор. — Хвала небу, у меня никогда не было таких проблем.

— Шератон[10], — гордо объявляет Хэмиш. — Красное дерево, отделка инкрустацией. Буфет, каких поискать. Отдаю за бесценок. Восемьсот.

— В стиле шератон — да, но не подлинник, — поправляет Виктор. — Четыре сотни, не больше. Ножки с дефектом.

Хэмиш морщится, как от удара. Прохаживаясь сегодня по дому, хвастаясь Виктору своими сокровищами, он попадается уже в восьмой или девятый раз. Сейчас мужчины стоят в комнате, которую Джемма важно зовет утренней гостиной. Помещение просторное, элегантных георгианских пропорций, выдержанное в белых, золотистых и зеленых тонах, где каждое утро зажигают электрокамин, потому что сюда после завтрака приходит Джемма. Она садится к письменному столу с изогнутыми ножками (красное дерево, около 1800 г.) и начинает разбирать почту.

— Ничего, — успокаивает его Виктор и шутит: — Все-таки в одной комнате два предмета мебели одного стиля — это уже неплохо.

— Это все Джемма, — с неожиданной горячностью говорит Хэмиш. — Если мне что-то нравится, она считает это дерьмом, если я выбрал для вещи какое-то место, она из кожи вылезет, но переставит ее в другой угол.

— Супружеская жизнь, — философски замечает Виктор.

Мужчины поднимаются по широкой пологой лестнице и останавливаются под высокими окнами с витражами в стиле модерн.

— Боюсь, стекла-то цельнолитые, а не резаные, — говорит Виктор. — Надеюсь, ты немного за них отдал.

Конечно, Хэмиш переплатил.

— Меня все за дурака держат, — уныло тянет он. — Деньги уже не то, что было раньше. Тебя уже не уважают, если ты делаешь деньги. Скорее презирают.

Виктор удивленно вскидывает брови. Только богатые могут так думать, говорит его взгляд. И он вдруг чувствует враждебную неприязнь к Хэмишу.

— Даже на твою крошку Эльзу это не произвело впечатления, — все жалуется Хэмиш. — Она не хочет меня из-за денег. Она жалеет меня.

— А-а, — отзывается Виктор, которому совершенно не хочется вникать в детали предстоящего Эльзе свидания с этим убогим собирателем липового антиквариата. Виктор обладает счастливым свойством полностью игнорировать то, что ему неприятно. Его родители были в этом смысле совершенно другими, они долго обсуждали и переживали каждый пустяк. Часто это имело конкретное продолжение, то есть родители принимали решение укрыть у себя очередного изгнанника с континента, прошедшего пытки в гестапо или концлагерь… На сына в этих случаях они меньше всего обращали внимания. Но природа отдыхает в наших детях, и Виктор вырос легкомысленным, раскованным, способным ловко уходить от неприятностей и тревог, что, в конце концов, окончательно отчуждило от него родителей. «Виктор такой несерьезный», искренне считали они, печалились и спрашивали себя: «Как же мы не досмотрели?»

Был случай, когда они сами предложили ему выбрать подарок на девятнадцатилетие, и мальчик не колеблясь назвал пластинку «Бах в джазовой обработке». Родители не смогли опуститься до того, чтобы покупать подобную безвкусицу, и вместо этого преподнесли ему другую пластинку. Огорчение на лице любимого сына при виде «правильного» подарка причинило старикам боль. И при этом Виктор был добрый, здоровый парень, раза в два крупнее отца и не похожий ни на кого из родителей, будто подмененное дитя из сказки.

Старики уже умерли: отец — мучительно, от рака легкого, мать — тихо и скоропостижно, от горя. Их страдания, а затем кончина валом навалились на Виктора, но быстро отхлынули. Дженис на обоих похоронах рыдала и плакала, Виктор был сдержан. Не то что он не переживал, нет, он просто не умел тратить чувства попусту, если все равно ничего не вернуть. Смерть не нуждается в наших слезах, а человек силен не страданиями, а действием — этому невольно научили Виктора родители. К тому же они при жизни столько печалились и оплакивали кого-то, что вряд ли после своей смерти нуждались в этом по отношению к себе. Как ни странно, это подтверждала жизнь. На похоронах, кроме Дженис, никто не рыдал. Когда уходят добрые, достойные люди, кругом сожалеют о них, но не тоскуют.

Итак, родители Виктора умерли, а он остался жить. Да еще как жить! Больше всего в нем Эльзе нравилось его созидательное жизнелюбие. По утрам он просыпался бодрый, полный энергии и радости, тогда как она, бедняжка, каждый день нехотя, зевая и ворча выталкивала себя в жизнь.

— Она не передумает в последнюю минуту? — в очередной раз спрашивает Хэмиш. — Это будет недостойно с ее стороны. Это как на аукционе не выкупить ушедший к тебе лот.

— Хэмиш, — неприязненно говорит Виктор, — аукцион — не место для самоутверждения. Более того, это лучшее место, где тебе под видом шедевра сунут мусор, да еще раз в десять больше сдерут. Лучше накануне выложи все лишние деньги на пиво, тогда и соблазна не будет. Я так понимаю, что все добро из биллиардной ты приобрел на аукционе?

— Вообще-то, да. На местном аукционе.

— Могу себе представить шайку, которая там орудует. Аукционер с ними в сговоре, конечно. Торги идут бойко, знай раскошеливайся. Опять тебе натянули нос, дурачина ты простофиля.

— Я платил честно и за дешевкой не гонялся.

— Бедный старый Хэмиш. Опять с носом. Ладно, за пару тысяч я освобожу тебя от этих сокровищ.

— Ты говорил — две с половиной! — возмутился Хэмиш.

— Я взглянул на все иначе.

— А я взглянул иначе на Эльзу.

Виктор одновременно задет и поражен.

— Эльза что, отходит тебе по бартеру?

— А ты до сих пор не понял? — рявкает Хэмиш.

— Ты делаешь мне одолжение, а не я тебе, поверь. Ты избавляешь меня от унижения, да-да, потому что унизительно быть в рабстве у молоденьких грудей и ясных глазок. Меня все это выводит из себя. На нее ведь глазеют другие мужики, молодые, заметь. Я-то старый. Скоро она крутанет хвостом — и была такова. С Дженис я никогда такого не испытывал. Мне необходимо сбросить с себя этот груз. Ждать она не будет. Она недавно разбила розовую фарфоровую дощечку для красок. Восемнадцатый век, Китай. С сертификатом эксперта, между прочим. Примитивно грохнула ее об пол, когда вытирала пыль. Это дурной знак, поверь мне.

— Хм, — откликается Хэмиш. — По-моему, это вздор. Но Эльза, кстати, тоже не само совершенство. Ее подводят ноги.

Он беззвучно смеется своей остроте.

— Чем тебя не устраивают ее ноги?

— Они слишком тонки для такого тела.

Виктор не удостаивает его ответом.

— Две с половиной тысячи и стремянку в придачу, — наконец по возможности беззаботно говорит он.

Хэмиш прищуривается. Кажется, ему никогда в жизни не было так смешно.

— Стремянка-то матушкина. Она не продается.

— Хэмиш, у тебя же не было матери.

— Мать была у каждого, — говорит Хэмиш. — Моя, например, в юности была прехорошенькая, работала машинисткой, пока под гору не покатилась. Так, во всяком случае, мне рассказывали. Правда, я сомневаюсь, что она была хорошенькая. Иначе, как она могла произвести на свет настоящую уродину, мою несчастную сестру Джоанну, ныне покойную. Если только та не пошла в отца… Мне приятно, что моя матушка была машинисткой. До сих пор я неравнодушен к девушкам этой профессии. Люблю смотреть на их ловкие пальчики, аккуратные головки… Ведь я и Джемму так встретил.

Хэмиш мрачнеет, снимает очки, протирает глаза и выглядывает в окно, затененное виноградной порослью. В это время с дороги доносится рев мотоцикла. Железный конь почему-то не улетает дальше, а сворачивает к усадьбе и замирает перед воротами, фырча и воняя. Ворота раздвигаются, встречая его как долгожданного гостя. И вот мотоцикл уже у дверей особняка. Хозяин проворно соскакивает с него, и машина падает на бок, как падает детский велосипед, когда отвлекается его маленький владелец. Вид у мотоциклиста пижонистый, походка нахальная, — манеры вызывающие, ибо он, точнее она, сняв желтый шлем и тряхнув кудрями, начинает отчаянно колотить в дверь.

— Боже праведный, — выдыхает Хэмиш. — Это она:

— Кто?

— Закадычная подруга Джеммы. Выдает себя за психоаналитика. Джемма утверждает, что знает ее с детства.

— Ты что, не можешь запретить ей?

— Запретить что? Как я вообще могу пристойным образом вмешиваться в отношения своей увечной жены и ее подруги, пусть даже она психотерапевт!

Хэмиш ужасно возбужден.

— Так мы договорились? — хитро меняет тему Виктор. — Две тысячи и лестница?

— Я скажу о своем решении завтра, — отвечает Хэмиш сухо, как истинный человек дела. — И скажи Эльзе, пусть поменяет лампочку у себя в комнате. Джемма постоянно ставит сорокаваттовые. А печатать на машинке под лампочкой менее ста ватт просто невозможно. Я ей говорил, но она, как всегда, ноль внимания.

— Во что обходится нынче идеальная кухня! — восклицает Джемма. — Кто вообще мечтает об идеальной кухне, кроме тех, кто уже не мечтает о любви?

Что может ответить на это Эльза? Она пока держит язык за зубами. Джемма привела ее в святая святых — в кухню. Здесь трудятся Джонни и Энни — важные, неприступные, в своих национальных одеждах они бродят в этих стерильно-белых владениях, придирчиво смотрят своими чужестранными глазами на европейские продукты и горстку местных «на подхвате». Царство чистоты и порядка завоевало не только кухню, оно простирается и дальше, в кладовую, прачечную, бельевую, буфетную и так далее.

Работа идет как идеально отлаженный механизм — гудят кухонные машины, жужжат кондиционеры, вентиляторы и вытяжки, эти смертельные враги чада, гари и запахов, стучат ножи, которыми к ужину шинкуют капусту, строго по часам добавляется во взбиваемый майонез растительное масло. Джемма собирается печь именинный торт — один большой торт для Эльзы и Уэнди. Джемма указывает на туристические плакаты с красотами чужой природы — пена прибоя, бело-золотые пляжи, райские кущи, женщины с корзинами фруктов на голове…

— Я была в этих местах, — печально сообщает она. — Мне нет нужды дурачить кого-нибудь и собирать эти картинки по турагентствам, как это делают некоторые. К тому же эти плакаты часто далеки от реальности. А если нет, то много ли радости в бесконечной череде отелей и заунывной песчаной полосе вдоль моря? Лучше сто раз услышать, чем один раз увидеть такое. Боюсь, для многих достижение мечты влечет жестокое разочарование, тебе не кажется?

— Нет.

— Но к чему ты все-таки стремишься Эльза? На что надеешься?

— Что я никогда не буду похожа на мать. Все, — отвечает она.

Джемма устраивает свою коляску в углублении кухонного стола, вероятно, сделанного по особому заказу, и ждет, пока миска, деревянная ложка и все продукты для приготовления торта не будут ей поданы. В руках у нее кулинарная книга бабки Мэй, потемневшая, читанная-перечитанная, но аккуратно подклеенная и подшитая. Джемма начинает с тщательного взвешивания муки, сливочного масла, сахара и яиц.

— Конечно, это будет не настоящий бисквит, — замечает она. — Настоящий бисквит исключает сливочное масло, но зато и получается сухой и хрупкий.

Одно из яиц выскальзывает у нее из пальцев, она пытается удержать его… яйцо расползается. Скорлупа его необычно тонкая, как бумага.

— Какое гадкое яйцо! — восклицает Джемма. — Какое уродство! Скоро в мире не останется ничего совершенного!

Джемма протягивает Эльзе испачканную руку. Та вытирает ее салфеткой — запястье, розовую ладонь, тонкие пальцы и почти незаметный шрам на месте безымянного. Энни немедленно заменяет яйцо. Процесс взвешивания возобновляется.

— Тебе противна моя рука? — интересуется Джемма, взбивая миксером масло с сахаром.

— Нет, — говорит Эльза, бедная Эльза. — Ну, не очень…

— Честно говоря, не могу понять, зачем я живу, — жалуется Джемма. — Я не только не могу совершить ничего полезного, я еще и людям внушаю отвращение. Бедный Хэмиш, не надо было жениться на мне. Сущее несчастье для богатого человека иметь жену-калеку.

— Я не думаю, что так уж важно иметь детей, — заявляет Эльза. — Смысл жизни не обязательно только в этом.

— Однако это так, — вздыхает Джемма, вбивая по одному яйца в тесто. — Это так. Ты, впрочем, повторяешь слова Виктора.

— Неважно. Но мы с ним детей заводить не хотим. У него уже есть дочь, а что касается меня, то я знаю, чего мне не хватает в жизни.

Джемма изумлена.

— Надеюсь, не все девушки с тобой согласны. Иначе мои друзья никогда не увидят внуков.

Джемма высыпает в миску оставшуюся порцию муки.

— По-моему, ты говорила, что любишь Виктора, — продолжает она. — Соответственно, ты хочешь материализовать свою любовь, сделать ее осязаемой для будущих поколений. Разве тебе не интересно посмотреть, каков будет результат вашего генного дуэта?

— Я не говорила, что не хочу ребенка от Виктора, — возражает Эльза. — Я не хочу вообще. Меня не волнует будущее. Мои интересы все здесь, сейчас. К тому же на земле детей и так больше, чем нужно.

— Не так уж и много, насколько я могу судить, — резко говорит Джемма. — Хотя припоминаю, что в твои годы я рассуждала точно так же, ухаживая за Гермионой, Ханной, Гортензией, Хелен и Элис. Но сейчас я начинаю чувствовать боль — я засохшая ветвь рода человеческого. Природа поставила на мне крест. Она покровительствует червеподобным угрям, электрическим скатам, крикливым чайкам, стадам планктона, рыбам, которые краснеют при виде особи другого пола, — всем, кроме меня. Мне не позволено оставить потомство. Я — худшая из худших, презренная из презренных. Меня наказали жизнью.

— Ты всегда можешь воспитать чужого ребенка, — рассудительно подсказывает Эльза. Ее тон раздражает и успокаивает одновременно.

— Это далеко не одно и то же! — Страсть в голосе Джеммы не угасает. — Хотя я пробовала. Не так много чужих детей, которых можно усыновить. В наши дни только идиотки сохраняют нежелательную беременность, а кому нужен ребенок идиотки? После окончания военных действий во Вьетнаме Хэмиш отправился туда со мной. Ему нужно было в определенное время года подобрать орхидеи для разведения, а я… я искала себе ребенка. Безуспешно. Зато я встретила там Энни — беременную вдову, привезла ее в Англию, чтобы проследить за беременностью, но вдовой она оказалась мнимой (просто супруг ее скрывался от властей), а роды — преждевременными. Ребенок появился на свет мертвым. Короче, я осталась с Энни и Джонни, но по-прежнему без ребенка. Всю жизнь я гонялась за нежеланным дитятей, и всю жизнь судьба была против меня. Даже с этим тортом я не уверена в успехе. Малейшая небрежность — и корж не поднимется. Когда я жила с бабкой Мэй, то могла просто побросать все в миску, перемешать наскоро — и торт выходил на диво хорош! А сейчас благодать не снисходит на меня, и жизнь моя ограничена бытом. Правда, мать никогда не могла испечь достойный торт — так говорила мне бабка Мэй.

Джемма хватается за ожерелье. Эльзе оно кажется дешевым и убогим… какие-то блеклые искусственные жемчужины.

— Но мне, по крайней мере, — надрывно повышает голос Джемма, — не придется испытывать все прелести беременности, все эти отеки, пятна, боли, не придется и через унижение родов проходить.

— Вот эта сторона меня как раз волнует меньше всего, — говорит Эльза. — Даже забавно. Но вот после… Никуда не выйди без соски, бутылки, мешка подгузников, ваточек, тряпочек, не поспи, не поешь! И никогда больше не делать ничего, что хочется именно тебе!

— Ну, для этого на свете существуют няни, — отмахивается Джемма. — Мне бы только твой темперамент. Мне бы только твое тело. Только бы…

Она пристально смотрит на Эльзу. Девушка начинает ерзать. Ноги у нее не совсем чистые.

— Точно не знаю, — беспомощно говорит она, — но, возможно, я бесплодна. Гормональные пилюли пью с самого начала.

— Эльза, я уверена, — твердо отвечает Джемма, — что ты не просто плодовита, ты царственно плодовита, и на твоем месте я бы выбросила к черту все пилюли и проверила бы это.

Эльза слишком шокирована, чтобы сразу отвечать. Джемма берет бисквитную форму, застилает бумагой, промасливает, посыпает мукой (чуть-чуть, чтобы комков не было) и на две трети заполняет легким, белым, живым тестом, которое, кажется, едва сдерживает свою силу, чтобы не подняться и не затвердеть. Мужская сущность бисквита очевидна, как очевидна женственность печки с ее горячим лоном. Дверцы электропечки снабжены специальным магнитным затвором, предупреждающим проникновение толчков холодного воздуха и, как следствие, усадку теста. Кому понравится опавший, квелый бисквит?

— Ты готова встретиться завтра со своей падчерицей? — беспечно интересуется Джемма.

— Я могла бы уехать. Виктор отнюдь не настаивает на этом знакомстве.

— Надеюсь, он не стыдится тебя?

— Нет. Если он кого и стыдится, то их, — заявляет Эльза невинно. — А поскольку я Виктору не жена и не собираюсь ею стать, то и Уэнди я не мачеха. Пора покончить с семейными «титулами» — жена, муж, свекровь, теща, мачеха, зять, падчерица… конца края нет. Одни эти слова уже навлекают на нас неприятности.

— Ты можешь пренебречь этими условностями, — говорит Джемма. — Ты можешь вообще обойтись в жизни без единой бумажки — без брачного свидетельства, без свидетельства о рождении, без завещания, без закладных документов, без банковского счета, но люди, связанные этими бумажками, останутся. И останутся прежними. Спасенья нет.

Джемма подзывает Джонни и что-то говорит ему. Эльза не слышит, но хозяйка уже велит гостье следовать за ней. Она хочет показать, что с майонезом произошла катастрофа. Масляная капельница не сработала, и соус расслоился. Но спасти его еще можно, поэтому Джемма обращается к Эльзе:

— Ты не могла вместо меня взбить его рукой? У меня такие слабые запястья стали. Занятие, конечно, скучное, но я буду развлекать тебя своими сказками.

И Эльза садится к столу и начинает сначала медленно, потом быстрее, по капле добавляя масло, взбивать желтки. Эльза старается работать аккуратно, ибо вся утварь вплоть до салфеток простерилизована. А Джемма, то ли проклятая, то ли святая, сидит, улыбается, перебирает свои дешевые бусины и говорит, говорит…

— Все ясно, — мрачно говорит Виктор за ужином, — при первом порыве холодного ветра они включат центральное отопление, и всему настанет конец.

— В каком смысле? — спрашивает Эльза.

Они с Виктором ужинают вдвоем, едят гороховый суп-пюре, холодную дичь с картофелем и капустным салатом (под соусом винегрет, а ни в коем случае не майонез), а на десерт шоколадный мусс со сливками. Со своего места на сотрапезников взирает Будда, стоит у них над душой и Энни в позе любезно-услужливой, но с отрешенным взором. Она, как водится, размышляет о политике.

— Вся приличная мебель деформируется и потрескается.

— Но им же надо обогревать дом.

— В прежние времена умудрялись обогревать дома без центрального отопления. И в семнадцатом, и в восемнадцатом, и в девятнадцатом веках, и раньше. Кстати, тогда люди не столько заботились о произведениях искусства, сколько берегли себя. А что досталось нам? Ширпотреб и центральное отопление. Рассвет комфорта пришелся на закат творчества и фантазии.

— Не сомневаюсь, что ты прав, — говорит Эльза и тут же добавляет: — Может, нам домой уехать, пока никто не видит? Сядем в машину да уедем, а?

Виктор на эту тему уже размышлял. Библиотечную стремянку спокойно можно было бы припрятать под задним сиденьем «вольво». В наказание он, конечно, лишится дружбы с Хэмишем и обстановки биллиардной, зато сохранит себе Эльзу, Впрочем, машина заперта в гараже на секретные замки. Хэмиш, несомненно, все предусмотрел. Виктор выкладывает свои соображения Эльзе.

— К тому же, — добавляет он, — кровати здесь очень удобные, а мне что-то не светит ночевка в нашей лавке.

— Если бы ты разрешил, я давно бы сделала наше жилье удобным и уютным, — с жаром заявляет Эльза. — Мы могли бы ширмой выгородить кухонную нишу и поставить кровать, а не хлипкий диван.

Виктор смеется, хотя и мрачно.

— Тебе осталось только половики всюду расстелить, — замечает он. — Копни любую женщину, и на тебя выскочит очередная Дженис.

— Но ты же сам сказал, что жить в лавке неудобно.

— Да, но я не говорил, что жажду комфорта. — Виктор раздражен. Хэмиш перехитрил его. Виктору это совсем не нравится. — Завтра есть поезд в десять тридцать, — сообщает он Эльзе. — После завтрака я подброшу тебя на станции, потом окончательно договорюсь с Хэмишем о цене и к вечеру буду уже с тобой.

Эльза поднимает свои голубые очи.

— Виктор, я уеду отсюда с тобой, не раньше, — говорит она.

Он накладывает себе изрядную порцию шоколадного мусса. С Дженис, вдруг вспомнилось ему, такие блюда он ел каждый вечер. И в животе не урчало от бесконечного бурого риса, полусырых овощей и орехов. Углеводы, грубая клетчатка, белки, все просчитано, все в строгой пропорции, все подчинено идеалу долгожительства и профилактике канцерогенных заболеваний… А нужно ли ему долгожительство с Эльзой? Может, лучше ранняя смерть с Дженис? Если бы я предлагал Дженис поехать завтра на станцию, она согласилась бы, думает Виктор. Дженис моя жена. А Эльза — машинистка.

— Ты что, стыдишься меня? — наступает Эльза.

— Не стыжусь, — осторожно говорит Виктор. Лгать он ненавидит. Для него это унизительный, недостойный акт. Но и отказаться ото лжи во спасение он не может, как не может причинить боль другому. — Дело в том, что Дженис и Уэнди относятся к жизни серьезно, а ты нет. Я не хочу, чтобы им было больно. Для женщины в возрасте моей жены ужасным ударом будет узнать, что кто-то занял ее место. У тебя впереди вся жизнь, а у нее все в прошлом. И для Уэнди будет переживанием выяснить, что у вас с ней совпадает день рождения. Я уж не говорю о фрейдистской стороне этого дела. Сам я как-то не сообразил, пока Джемма не сказала…

— Я к своей жизни отношусь вполне серьезно, — негодует Эльза.

— Эльза, дорогая, ты ошибаешься! — восклицает Виктор. — Я и люблю-то тебя за то, что ты несерьезна. Разве непонятно? Девятнадцатилетние девушки как раз и славятся своей беспечностью, даже безалаберностью и очаровательным индивидуализмом.

— А мне пока восемнадцать, — возражает Эльза. — Завтра еще не наступило. И прошу тебя, не мудри. Не порти мне день рождения.

— Не порти мне день рождения, — передразнивает Виктор. — Послушай сама, что ты говоришь! И ты еще будешь уверять меня, что относишься к жизни серьезно. Посмотри, с какой легкостью ты бросила родной дом — в порыве юношеского раздражения! Посмотри, как рассталась с работой — ни секунды не колебалась. И около меня ты оказалась по сиюминутной прихоти.

— Порывы, колебания, прихоти! — возмущается Эльза. — Это была любовь. Я полюбила тебя.

— Любовь прекрасно объясняет многое, но конкретным поводом для тебя была не любовь. Я же обратил внимание, что «любить» ты употребила в прошедшем времени. По крайней мере, у тебя хватило смелости и честности заявить об этом. Что же, все ясно. Мысли твои заняты Хэмишем. Тебе интересен этот похотливый толстосум. Секс для тебя тоже категория несерьезная, скорее азартная.

— Все, что тебя волнует, это твоя ветхая библиотечная лестница. Для тебя вещь важнее живой души.

Виктор берет свою чашку и выходит на открытую веранду. Он будет пить кофе здесь. Ему ни к чему такие пререкания. Дженис, кстати, крайне редко вступала с ним в перебранку.

Эльза идет звонить Марине, и скоро ей становится легче на сердце, потому что она всласть обсудила с подружкой сексуальные выверты Виктора и тем самым отомстила ему. Довольна и Марина: она поделилась переживаниями своей приятельницы, любовник которой склонен к вуаеризму.

— Знаешь, я бы с удовольствием окунулась в твои проблемы, Эльза, — в конце концов признается Марина. — Честное слово, завидую.

Вспыхивает цепь фонарей вокруг бассейна в парке, и мгновенно исчезает лунный свет. Там, где только что на фоне густо-звездного ночного неба серебрились остроконечные и округлые очертания деревьев, теперь зияет бархатная чернота, и на ее мягких складках — бриллиантово-голубой бассейн. Виктор уходит в дом, раздраженный таким кощунством по отношению к природе.

Элис катит Джемму к бассейну. За ними бредет Эльза. На Элис черный закрытый купальник, а Джемма завернута в белый шелковый балахон. Горячий воздух, который гонят кондиционеры у бассейна, нагревает и без того душную ночь.

— Ты сбежала, — с укоризной заявляет Джемма. — Испортила майонез и сбежала. Юные девицы не охотницы отвечать за последствия своих действий. И с Элис ты толком не познакомилась. А ведь я с ней возилась, когда она еще была маленькой девочкой. Теперь она со мной возится. Элис — первоклассный психотерапевт. Она собирается вновь поставить меня на ноги, правда, Элис?

— Тебе надо только убедить себя, что ты можешь ходить, и ты пойдешь, — громко чеканит Элис. — Ты просто ленива, эгоистична и избалована.

— У меня истерический паралич, — объявляет Джемма, — вряд ли это моя вина, Элис. Как ты все-таки старомодна.

Эльза разевает рот. Джемма сияет.

— На самом деле у меня нет никакой патологии, — говорит Джемма, — кроме, пожалуй, того, что я больше десяти лет не могу ходить.

Она звонко хлопает в ладоши, после чего предлагает Эльзе стакан молока, а себе с Элис берет два виски. Пригубив, Элис начинает разворачивать шелковый балахон.

— Сняла бы ты эти дурацкие бусы, — говорит она.

— Их носила моя мать, — возражает Джемма, цепляясь за ожерелье.

— Одна из немногих ее заслуг, — замечает Элис, опуская Джемму в воду. Загорелые сильные руки с легкостью держат белое нагое тело. Джемма в восторге начинает барахтаться. Ее стан строен и гибок, руки тонки, а ноги хоть и неподвижны, но совершенны по форме.

Элис спрыгивает в бассейн, подхватывает Джемму за талию и осторожно переворачивает ее на спину. Джемма бьет по воде белыми руками, устраивая фонтаны брызг, а ноги безжизненно болтаются на поверхности.

— Толкайся ногами, Джемма, — командует Элис, — толкайся что есть сил!

— Не могу-у, — стонет Джемма.

— Вернее, не хочу-у, — передразнивает Элис, — я вот сейчас отпущу тебя! Греби, толкайся или пойдешь на дно.

Она действительно убирает руки, но Джемма, похоже, намерена утонуть всерьез, поэтому Элис приходится не только ее схватить, но и голову поддерживать над водой.

— Это ожерелье, — уверяет Джемма, — оно тянет меня вниз.

— Тогда сними его.

— Не сниму.

Джемма как поплавок выныривает наружу, радуясь тому, как щекотно стекает с нее вода.

Лобковые волосы у нее сбриты, что придает телу одновременно порочный и невинный вид. Кажется, что оно принадлежит ребенку, хотя признаки возраста налицо. Тело Джеммы, избавленное от разрушительных сил беременности, похоже, начало увядать, не созрев окончательно, как стерилизованное молоко, которое тухнет и портится, но никогда не превращается в пышную, бодряще-кислую простоквашу.

— Я оставила тебе работу для перепечатки, — сообщает она Эльзе, когда Элис снова усаживает ее в кресло. — Видела?

— Видела, — отвечает Эльза. — Сделаю утром.

— Эльза — превосходная машинистка, — с фальшивым восторгом поясняет Джемма, и Элис без особого интереса оглядывает Эльзу.

— Вы как противоположные концы цветового спектра, — говорит Джемма, глядя на девушек. — Воплощение противоположных форм женского существования. А я, между прочим, рассказываю Эльзе историю моего недолгого секретарства.

— Да? Какую же версию ты избрала для нее?

— Послушай, сама узнаешь.

Хэмиш приходит к Эльзе глубокой ночью. Вот так являлся царь Давид к своей юной жене. Он хотел согреть свои старые, хладные кости, а до нее никому дела не было.

Прежде всего Хэмиш — добрая душа берется за пишущую машинку. Немало работы приготовила Эльзе Джемма. Шелестят листы, хрустит копирка. Первый экземпляр, второй экземпляр, прокладка… Шесть писем в крупнейшие лондонские универмаги: «Гэмедж», «Баркер и Бони» и «Холлингворт», в каждом письме заказ на подробный анализ ассортимента стиральных машин с требованием технической характеристики каждого артикула вплоть до цвета, размеров и шумовых показателей.

— По-моему, «Гэмедж» давно разорился, — замечает Хэмиш, просматривая первое письмо. — Недостаток Джеммы в том, что она живет в прошлом. Один из ее многочисленных недостатков, — добавляет он помолчав и начинает печатать. Склоняется над клавиатурой тщедушная фигура в красном шелковом халате и кожаных шлепанцах. Эльза лежит в постели, плотно завернувшись в одеяло, и думает о прошлом, а также о будущем, и при этом балансирует между грезами и реальностью. Ей тепло, уютно, ей хочется спать, но на душе тяжко. Хэмиш притащил с собой электрообогреватель. Ему кажется, что центральное отопление не властно над этим уголком его дома. А может, он просто отключил его из соображений экономии.

— Мне нравилось в армии, — сообщает Хэмиш, принимаясь за второе письмо, — там было почти как в приюте, только кормили лучше. Главное, там я прославился. Своими способностями печатать. Теперь я понимаю, что был тогда счастлив. Я достиг успеха — реального, осязаемого успеха. Чего в дальнейшей моей жизни было до смешного мало.

— А твои деньги? — удивляется Эльза.

— Деньги? Пустое.

— Тогда почему ты с ними не расстанешься?

Пальцы Хэмиша замирают на мгновение, чтобы потом продолжить ритмичный танец буквенных клавиш.

— Мне деньги не принесли счастья, почему я должен навязывать их кому-то другому? — с достоинством заявляет он.

Начиная третье письмо, Хэмиш говорит:

— Однажды я провел в тюрьме целых два месяца. Нет, никакого криминала. Обычное недоразумение — я просмотрел фальшивку. В тюрьме бывало почти как в армии, только не давали печатать. Это угнетало больше всего. Хотя не могу сказать, что в целом сильно страдал. У меня никогда не было обостренной потребности в свободе, поэтому принудительное лишение ее я не воспринимал как трагедию. Жизнь так и так тюрьма. Жду не дождусь конца своего заключения.

Он вдруг оглядывает комнату, видит Эльзу и начинает вспоминать, почему оказался здесь.

— А ты, прелестное создание, не воспринимаешь нашу жизнь так же? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Эльза.

— Ты ничего не должна делать против своего желания, — говорит он. — Я вижу, ты смущена.

— Нет-нет, напротив, — лукавит Эльза. Она очень признательна ему за перепечатку и польщена его доверительным тоном. Виктор всегда говорит много, шумно и бестолково, вспоминает она.

— С твоего позволения я прежде закончу работу, — произносит Хэмиш. Он печатает уже четвертое письмо. — Я сейчас проще и лучше, чем прежде. Жизнь с Джеммой изменила меня. Она, в свою очередь, стала хуже, чем была в далекие годы. Порой мне кажется, в ее душу вселился дьявол. Девственность она вручала не мне, нет. Она одарила ею одного скверного человека… бывший мой деловой партнер. Первый любовник женщины вводит в нее пожизненную дозу зла… или добродетели. Тебе известно об этом? Кто был твоим первым мужчиной?

— Виктор.

— Правда? — в голосе Хэмиша неподдельный интерес. — Значит, я буду вторым?

— Да.

— Что же, Виктора нейтрализовать будет нетрудно.

Хэмиш доволен.

Хэмиш, хватит стучать. Иди, постель ждет. Виктор, спасибо тебе. Ты открыл миру мою женскую сущность. Ты снял шелуху любви, страха, зависимости, преданности — назови это как угодно — и оставил меня нагую и бесстыдную. Хэмиш, иди ко мне.

Эльзу наяву захватывает вал чувственности. Она вожделеет уже не только Хэмиша, она готова отдаться всем мужчинам на земле. Эй, где вы там, мужчины! Вот ты, иди-ка сюда. Ты молодой, красивый, богатый, удачливый? Это прекрасно. Ближе, смелее! Ворота открыты. Тебе, может быть, невдомек, но я точно знаю, что обычное совокупление обернется нынче непостижимым и сложным биофизическим процессом, и моя душа и плоть пропитаются и насытятся твоими качествами. Нет, не убегай! Ты мне нужен. И я возьму тебя. Я вопьюсь в твою гармоничную жизнь, я вытяну ее из тебя мертвой хваткой тугой и жаркой вагины, я искупаюсь в волнах наслаждения от твоей потери… Секс — это не способ размножения, секс — это средство перераспределения привилегий и добродетелей.

Так, а это кто? Убогий старик? Что же, ты безобразен, немощен, согбен, полубезумен, но иди ко мне! Быстрее прочь из холодного мрака, беги сюда. Мне есть чем угостить тебя. Я сегодня щедра и великодушна. Поделюсь всем, что легко и дешево досталось. Мое горячее лоно исторгает потоки жизненных сил — бери, бери больше! Я могу сделать мир лучше, честнее, не забыв и о своих удовольствиях, которые в изобилии достанутся мне. Иди же ко мне, я пария, изгнанница, жду.

Иди в постель, Хэмиш.

Я отыщу в своих глубинах пласты энергии, которую стащила у Виктора, и вручу ее тебе. Я отыщу в тебе тайные силы, позволяющие властвовать в этой жизни, и завтра передам это Виктору. Я перемешаю его жизнелюбие и твою мрачность, и человечество приблизится к идеальному равновесию. И это может длится столь долго, сколь продолжается танец плоти, а плоть усмиряет только зачатие. А до тех пор мои детородные органы будут родить не живую жизнь, а живую энергию. Виктор научил меня избегать капканов, и если от него я не забеременела, то сумею избежать этого и с Хэмишем.

Иди, Хэмиш, ко мне, иди, невзрачный, пресный, унылый Хэмиш, добрая душа, умная голова. Старенький Хэмиш, богатенький Хэмиш. Позволь поживиться кое-чем из твоего прошлого, позволь поживиться твоим могуществом. Не бойся, я не опустошу тебя досуха. Пока.

— Ты отдашь Виктору библиотечную стремянку? — спрашивает Эльза, когда Хэмиш берется за пятое письмо.

Вопрос ее остается без ответа. Хэмиш только улыбается — редкий случай. Закончив всю работу, он говорит:

— Недостаток Джеммы в том, что она никогда не знает меры. У нас в доме есть не только стиральные, но и посудомоечные машины. Да, вот тебе очередной недостаток Джеммы, — добавляет он.

Бумага уже собрана в стопки, листы разобраны, скрепки на месте, на столе идеальный порядок. И Хэмиш подходит к кровати и будто бы для пробы отгибает край одеяла.

— Все мы умеем показать себя с наилучшей стороны, — говорит он. — У тебя свои способы, у меня свои.

Хэмиш выключает свет и ложится рядом с Эльзой. Он холоден и неподвижен. Кровать чересчур узка для двоих.

— Можно просто полежать вместе, — неожиданно разрывает мрак его голос. — Если тебе это нравится. Мы хозяева себе, а Джемма себе.

Эльза не понимает, что он имеет в виду.

— Делай как хочешь и что хочешь, — отзывается она. — Я не против.

— Я сделаю, что смогу, так правильнее будет выразиться, — замечает Хэмиш. — Мои глаза сильнее моих членов, и так было всегда. Я никогда не походил на других людей. Я всегда взирал на них как бы со стороны. Мать недолюбливала меня. Сестру она оставила дома, при себе, а меня отдала в приют. Она презирала и мужа, моего отца, жаловалась, что я весь в него. Жила с ним, чтобы иметь жертву для пыток. А сейчас то же происходит у нас с Джеммой.

Внезапный прилив горечи подстегивает его душевные силы, и Эльза шестым чувством ощущает, что вот-вот встанет его пенис, и он действительно оживает, крепнет.

— Бедняжка Джемма, — роняет Хэмиш. — Она ни в чем не виновата. Дьявол вселился в ее душу. Мне надо было спасти ее. И сестру родную надо было спасти. Но я не сделал этого. Я нуждался в женщинах, влюблялся в них, но не могу сказать, что эти создания нравились мне.

Хэмиш вздыхает. И умолкает.

— Мне так жаль, — искренне говорит Эльза, поворачивается на бок и обхватывает его мягкими, невидимыми в ночи, по-матерински нежными руками.

— Есть во мне что-то отталкивающее, жалуется Хэмиш. — Потому, наверное, мать никогда не навещала меня, когда я был ребенком. А ведь она до сих пор жива. Прозябает в нужде и бедности, страдает старческой гипотермией, как я слышал. Но мне все равно. Почему я должен заботиться о ней? Что она для меня сделала? Она и не вспоминала о сыне. Почему я должен помнить о ней?

— Но ведь когда-то ты любил ее. Вернись в те далекие годы, и вернутся чувства, иначе ты будешь страдать вечно, — с несвойственной ее возрасту мудростью говорит Эльза.

— Ты, наверное, любишь свою мать, — горько откликается он.

— Да, да!

Конечно, Эльза любит мать. Любит, боится, жалеет, обижается на нее, избегает, рвется к ней. Любит, в общем. В этом спасение.

— Можно послать ей что-нибудь, — неуверенно говорит Хэмиш. Его голова покоится, как голова младенца, в теплых женских руках. — Можно задним числом выкупить ее любовь, если только это кому-нибудь нужно. Не сумеешь ли ты помочь мне немного, Эльза? Я говорю о сиюминутном своем положении.

Горячая большая ладонь Эльзы скользит вниз. Она заводит мужской мотор быстро и умело. Техника подчас важнее страсти. При этом Эльза так утомлена, что внезапно засыпает.

— Я говорил Джемме, что слишком стар, чтобы быть отцом, — сквозь сон слышит она голос Хэмиша, хотя грезит о Викторе, и, не проснувшись толком, сознает, что Хэмиш сверху и что он давно вошел в ее лоно, но Эльза продолжает расслабленно лежать, раскинув ноги, разбросав по подушке руки, как маленький ребенок во сне. Хэмиш, обретая все больше уверенности в себе, покрывает поцелуями ее лицо, шею, плечи. Его глаза и щеки влажны от слез, и Эльза забывает о своих полугрезах, получувствах.

«Хэмиш, — хочет сказать она, помня, что должна говорить что-то. Говорит же она в объятиях Виктора, который, конечно, искуснее и увереннее в любви, но не обладает такой неистовой исступленностью, как Хэмиш. — Давай поиграем по-другому, поинтереснее, позанятнее», — хочет предложить Эльза, но ее мужчина уже за той гранью, когда невозможно сознательное общение, а сама Эльза вдруг понимает, что и ее рассудок подчинен страсти, что опасность забеременеть уже приобретает второстепенное значение, более того, воспринимается как возможная награда, как доказательство благословения Божьего, как священный огонь, который только подогревает пыл плоти и властвует ныне над мужчиной и женщиной, заставляя их стонать в мольбе. И Эльзе нет нужды имитировать оргазм, как это она частенько делает с Виктором. Старый Хэмиш, не любимый, но желанный, со своей больной простатой, со своим понурым, немощным пенисом взорвал фейерверком ее чувственность, и сладострастие полноводным потоком ринулось в благодарный после долгой засухи черный омут вожделения, сосуд, который до поры до времени пустует в каждой женщине, но который каждая получает в день появления на свет от своей матери, та от своей, и так далее — до самого начала начал.

— Я люблю секс, — задумчиво говорит Эльза. Она благодарна Хэмишу за удовольствие. Он уже кончил, покинул ее лоно и лежит рядом потрясенный и удовлетворенный. — Вот в чем моя беда, я люблю секс.

— Это не беда. Какая же это беда.

— Не беда — пока не залетишь, — отвечает Эльза, возвращаясь к реальности. Как, однако, досадно. Виктор неизвестно где. Джемма обманута. Сама Эльза застигнута врасплох. Антикварная лавка ждет ее возвращения. Вот она, реальность.

— Но я полагал, из-за этого все и затевалось, — говорит Хэмиш, но Эльза не слышит. Она уже спит.

Просыпается девушка на мгновение, когда Хэмиш уходит из комнаты. Ей кажется, что у двери она слышит еще чьи-то шаги, она даже думает, не пойти ли посмотреть в коридор, но, конечно, не делает этого, а просто поворачивается на другой бок и крепко засыпает.

Посреди ночи в комнату Виктора пробирается Джемма. Он разбужен непонятным шумом, он зажигает свет и видит перед собой женщину в инвалидной коляске. Это Джемма.

— Пусти меня к себе, — стонет она. — Я замерзла.

На ней тоненький голубой пеньюар; ее волосы светятся и блестят, глаза мигают загадочно, кожа при свете ночника кажется бархатно-юной.

Что остается Виктору?

Он тянется к ней руками, подхватывает ее, и она то ли бросается, то ли падает в его объятия. Виктор снимает с нее голубые покровы, укладывает рядом белое игрушечное тело и натягивает одеяло, оберегая женскую застенчивость и тепло мужской постели.

— Я беспомощна, я в отчаянии, — лепечет Джемма. — Эльза с Хэмишем. Не представляю, как ты можешь спать. Конечно, кого-то не волнуют такие вещи, а кого-то наоборот.

Она накрывает его теплой загорелой рукой свою прохладную белую грудь. На шее у нее старое материно ожерелье. Оно покоится как раз меж холмиков груди. Виктор приподнимается на локте и пристально смотрит на Джемму.

— А я не сделаю тебе больно? — осторожно спрашивает он.

— О, нет! Это, напротив, взбодрит меня, — серьезно уверяет его Джемма. — Доктор рекомендовал как можно больше сексуальных контактов, но я боюсь, нам с Хэмишем трудно следовать этому совету, хотя ему прописано то же «лечение». К тому же для Хэмиша я лишь супруга. Он уважает меня, но хочет порочную женщину.

— Джемма, на мой вкус ты достаточно порочна.

— Так согрей меня, Виктор, изгони дьявола из моей души, оживи мою плоть, возврати меня к жизни!

Вернуть Джемме радость жизни! Научить ее снова ходить! Виктор все-таки сын своих родителей.

Его мать всегда кого-нибудь или что-нибудь спасала — пчел от варенья, мокриц от огня, пауков от воды. Достойной парой был ей супруг, отец Виктора. Он, правда, брал шире и спасал памятники старины от разрушения, национальные традиции от забвения, зубы от парадонтоза. Со временем оба сделали решительный шаг вперед, оставили в покое насекомых, памятники, традиции, зубы и взялись за спасение человечества в лице гибнущей под гнетом фашизма Европы. Планы у стариков были самые серьезные. Где-то по дороге они незаметно для себя потеряли Виктора.

— Я помогу тебе, Джемма, — горячо и великодушно говорит Виктор, взгромождаясь на нее. Возможно ли одновременно дать выход своему мужскому пылу и не растерзать это хрупкое тельце? (То же самое всегда мучило мать Виктора — как смыть варенье, не повредив тонких пчелиных ножек и крылышек.)

Джемма улыбается, в глазах ее ледок. Но Виктор, несомненно, сумеет растопить его. Или это не лед поблескивает, а холодная сталь непримиримой ненависти, под властью которой Джемма остается денно и нощно и которая лишила ее возможности двигаться?

Глаза Джеммы не закрываются, они ясны и широко распахнуты; дыхание ее учащается, но она все же сдержана.

— Ты должен оставить Эльзу, — спокойно говорит она красному от возбуждения Виктору. — Поручи ее мне. Она будет сильно разочарована, когда все узнает.

— Узнает что?

— Что ее принц на самом деле жаба.

И Джемма смеется. Виктор останавливается в недоумении, однако пауза коротка, ибо это соитие не ради женщины, а вопреки ей.

— Хватит болтать, — грубовато бросает он Джемме, — ты не в парикмахерской.

Теперь Джемма озадачена.

— Но я разговариваю все время, — возражает она. — Потом то, что происходит у меня между ногами, не имеет отношения к моим мыслям. Разве это ненормально?

Виктор распален. Он резко поворачивает Джемму к себе лицом. Она слабо бормочет слова протеста, потом начинает стонать, извиваться и, наконец, издает протяжный вопль. Виктор тут же переворачивает ее на живот.

— Ого, — смеется Джемма, — я как пышка на сковородке, — перевернули раз, перевернули два! Хэмиш признает только одно положение. И с ним я постоянно говорю. Это что, плохо?

— Бедный старый негодяй, — беззлобно бранится Виктор и вдруг с веселым ехидством восклицает: — Одно положение! Эльза будет недовольна!

— Ладно, хватит, — заявляет Джемма, когда Виктор укладывает ее на бок и пристраивается сзади. Похоже, он очень доволен. — Хватит! Для одного раза больше, чем достаточно!

— Прекрати строить из себя королеву! — резко обрывает ее Виктор. — Ты всего лишь машинисточка, сама же твердишь об этом.

Джемма прыскает в ладонь.

— Да, была машинисткой. И была счастлива этим.

Она испытывает к Виктору почти искреннюю теплоту. Или это ее распаленная плоть греет изнутри?

— Джемма! — раздается снаружи громкий голос — звучный, властный, укоризненный. — Джемма, ты здесь? Я знаю, Джемма, что ты здесь.

Виктор в изумлении замирает. Джемма громко, заливисто, беззаботно смеется.

— Джемма! — продолжает грохотать под дверью голос. — О, Джемма, как ты могла!

Неужели это Хэмиш? Может быть, его голос искажен обидой? Если так, то насколько подскочит цена на проклятую ветхую стремянку? А сколько же он заломит за биллиардную? О, Господи, ты, Боже мой, Господи ты, Боже мой! Теперь надо осторожненько-осторожненько… иначе сделка сорвется.

Сделки вообще очень легко срываются. Так что двигаемся осторожно, крадучись. Втянутые в бизнес стороны могут прицепиться к мелочи, о которой тебе и в голову не придет беспокоиться. Ничто так не помогает, как умение прочувствовать верный момент. Это приходит с опытом и поддерживается оптимистическими надеждами; это чутье, нюх. Основа его — азарт и стремление к богатству, враг его — неуверенность в себе, угрызения совести и примитивный фатализм. Я беден, я всегда буду беден, я хуже всех, я — среди отбросов человечества, вечный неудачник, всегда побежденный, нелюбимый, нежеланный. Вы можете думать, что я богат как Крез, но вы ошибаетесь. Нам неведомо знать, что будет завтра. Вы можете считать, что я жаден как Мидас, но вы недооцениваете меня. Я разбрасываю свои сокровища направо и налево, я, дурак, стараюсь для вас. Вы полагаете, что я несчастен, как Хэмиш? А вот тут вы правы. На мгновенье богат, навечно беден.

Не ты ли, Хэмиш, стучишься в дверь? Если так, то я должен восстановить равновесие. А ты должен выиграть. Бери мою девушку, оставь себе библиотечную стремянку, заставь меня раскошелиться за весь этот мусор в биллиардной. Я приму твои правила, я позволю тебе набрать очки за мой счет. Мне придется так сделать, потому что я смухлевал в игре: воспользовался твоей женой, пусть под влиянием самых благородных мотивов; но я нарушил условия сделки.

— Неужели это Хэмиш? — обращается Виктор к Джемме, взывая при этом к небесам.

— Уходи! — кричит в закрытую дверь Джемма. — Разумеется, это не Хэмиш, — выдыхает она прямо в ухо Виктору. — Это Элис.

— Но там мужчина, а не женщина!

— Вот тебе, Элис! — взвизгивает Джемма. — Он принял тебя за мужчину. Твой голос совсем мужской. Ты противоестественное явление. Уходи. И не забудь сбрить усы!

Элис стонет, воет и всхлипывает. Страдания заставляют ее ломиться в дверь.

— Это невыносимо, — признается Джемма Виктору. — Она вся в слезах, чуть ли не в истерике.

— Успокой ее! — просит Виктор. — Избавь ее от страданий.

— Страдаю я, — уткнувшись в подушку, заявляет Джемма. — С чего бы это страдать ей?

— Я не себя оплакиваю, — через дверь кричит Элис. — Я рыдаю над тобой, Джемма. Как ты собираешься жить, если делаешь только то, что хочешь, и никогда то, что нужно? Твоя душа иссохнет и сморщится, как уже начали высыхать ноги. Ты думала об этом?

— Мои ноги не сморщенные и не иссохшие, — заявляет Джемма, резко меняя позу, чем причиняет Виктору неудобство, в порыве страсти не замеченное ею. — Мои ноги стройны и красивы, не то что твои колоды.

Элис всхлипывает еще надрывнее.

— Зайди, посмотри, чем мы тут занимаемся, — продолжает Джемма. — Посмотри, посмотри. Я же знаю, что тебе хочется. Узнаешь, наконец, бедняжка, что делают в постели нормальные люди.

Виктор открывает рот, чтобы возразить, но Джемма затыкает его рукой. Как она улыбается, как она довольна, как она сияет. Она почти ожила. А не чувствует ли она долгожданное покалывание в ногах?

— Я открою дверь, но смотреть не буду, — осторожно говорит Элис. — Мне просто надо поговорить с тобой. Как ты могла пойти на такое, Джемма! Мы все тебя так любили, ты для нас была единственной отрадой, когда наша мать убивалась и тосковала.

— Сейчас-то она уж не тоскует. Могла бы смириться, Элис, жить дома в этаком тройственном союзе.

— Не приписывай мне пороков. Я абсолютно нормальна! — в отчаянии выкрикивает Элис. — В отличие от тебя, между прочим. Пока твой супруг развлекается с девчонкой, ты устроилась с ее мужиком. Это отвратительно. И не рассказывай мне, что хочешь заполучить через нее ребенка. «Махнемся женами» — вот как это называется.

— Виктор не женат, так что не подходит твоя версия, — парирует Джемма. — Давай-ка уходи, не мешай мне наслаждаться.

— Что? Что такое?

Виктор обеспокоен. Уж больно тяжело дышит Джемма, уж больно стонет и корчится. Может, он так протаранил ее, что… убил?! Отчего ее дыхание не пышет жаром, как положено в такие минуты? Отчего ее грудь холодна и тверда?

— Я жива, я жива, я жива! — в триумфальном экстазе кричит Джемма.

Нет, она не жива. Она холодна, как могила. Уже много-много лет.

— Джемма, Джемма, нехорошая ты девочка, ну-ка вернись в кроватку.

— Но здесь же мама…

— Умерла твоя мама, — сказала тогда старая Мэй. — И лежит в могиле.

Шок. Восторг и ужас, благоговение и страх. Умерла мать. Ушла.

— А я жива? — спросила потрясенная Джемма.

— А ты жива покуда. Но долго не протянешь, если будешь стоять на холоде.

— Жива. Жи-ва, — повторяла Джемма. В комнате — ничего. И никого.

Когда малышка Джемма забралась вновь в кровать и прижалась к жаркому телу бабки, она и впрямь так остыла, что могла сойти за мертвую.

— Прости меня, — говорит Виктор.

— Не за что прощать, — отзывается Джемма.

В ту ночь и Стэн-поляк, плотник, взошел к Дженис, супруге Виктора. Дженис отыскала его несколько недель назад на желтых страницах телефонного справочника, который бесплатно раздается горожанам по приказу почтовой управы. У Дженис расшаталась дверца гардероба, и ей срочно понадобились услуги плотника.

Виктор сменил не только стиль жизни, он бросил прежний свой гардероб, оставив в огромном платяном шкафу все свои дорогие костюмы, сорочки и пуловеры.

— Не превращай в утиль мои вещи, — просил Виктор жену в одном из напряженных телефонных разговоров вскоре после разрыва. — Попробуй продать их. И не вздумай жаловаться мне или еще кому-то, что я бросил тебя на произвол судьбы и лишил средств к существованию. Нельзя сидеть сложа руки и жить за мой счет до конца твоих дней. Ты должна предпринимать что-то для жизни, ты обязана ради себя самой, — нравоучал он Дженис.

Дженис считала, что раз теперь Виктор держит собственный магазин, то ему и надо продавать там свои вещи, но Виктор страшно оскорбился на это и обвинил Дженис во всех смертных грехах. Тогда она поместила в колонке частных объявлений окружной газеты «приглашение на распродажу мужской одежды». Но никто не откликнулся, и костюмы продолжали обитать в старом шкафу. Но что-то — возможно, сухое лето, возможно, просадка грунта под фундаментом — незаметно деформировало конструкцию дома. Стены держались, перекрытия оставались на месте, но, например, стали без видимых причин открываться двери, намертво заклинило некоторые ящики, а в гардеробе полностью отказал замок. Не исключено, что в отсутствии хозяина начала перерождаться «материальная сущность» его костюмов, они отяжелели, погрузнели, ссутулились, как брошенные старики, и своим весом перекосили панели шкафа, так что дверцы его распахивались теперь совершенно неожиданно, даже когда в спальне стояла абсолютная тишина. Дженис всегда вздрагивала при этом. Ей казалось, что из-за костюмных кулис сейчас выступит на сцену семейной жизни главный герой — Виктор.

Да, но что он скажет по поводу грязного ковра? Как отнесется к залежам пыли под кроватью? Как отреагирует на липкие пятна от варенья на плюшевой обивке кресел? Никто ведь не смывал их мягкой влажной губкой… А как насчет пяти разбитых бокалов? Да-да, осталось лишь семь из дюжины, которую она преподнесла мужу в день восемнадцатилетия их супружеской жизни. Она всегда выкраивала деньги на подарки крайне осторожно, с оглядкой, экономя на мелочах, ведя хозяйство до скупости бережно…

Нет, Виктор, уж лучше оставайся в шкафу.

Я не хочу больше попадаться тебе на глаза. Я устала жить в образе, который создал для меня ты. Я не хочу встречать твои упреки, отстаивать свое достоинство пред твоим негодующим взором.

Оставайся там, куда ушел. Прошу тебя. Я не в состоянии больше улаживать твои разногласия с Уэнди, я устала. Я устала объяснять дочери, что на уме у тебя только хорошее, что боль ты причиняешь из благих намерений. Я устала объяснять тебе, что Уэнди не виновата в своем пристрастии к вышиванию и равнодушии к мальчикам, и что для нее не грех приобрести духовные познания в ущерб плотским радостям. Уэнди твоя дочь настолько же, насколько и моя. И на тебе ответственность такая же, как и на мне. И в ней работают наследственные, врожденные факторы, а не приобретенные.

Главное, Виктор, чтобы тебя не было рядом. Она боится его. Она видит его мысленно, и глаза ее полны вины и страха. Вот он выступает из глубин гардероба, вот она слышит его назидательные, укоризненные речи, вот она чувствует на себе его обвиняющий взгляд. И долгое молчание прорывается:

— Это твой ребенок, а не мой. Ты разбавила мое семя. Она не унаследовала свой нрав и душевное устройство. Боюсь, она подхватила его, как заразу.

И хоть, несомненно, Уэнди была дочерью Виктора, так как именно его семя омыло и оплодотворило яйцеклетку Дженис, оставалась при этом вероятность, что сперма других мужчин, до свадьбы орошавшая ее женское чрево, внесла изменения в генетический код клетки, оставила в белковых цепочках смутные воспоминания об Алане, Дереке, Майке, Джо, Джоне, Мюррее и о многих других, чьи имена Дженис либо забыла, либо не знала. Так что дочь наследовала черты разных мужчин, а не только одного, который считался — являлся — ее отцом. Виктор всегда мечтал взять в жены девственницу. Надеялся, что встретит невинную девицу, как его отец встретил когда-то мать. Но, увы, Виктору выпало влюбиться в Дженис. Во всяком случае, переспав с нею на шумной студенческой пьянке, он понял, что ему невыносима мысль представить ее в объятиях другого. Виктор принял это ощущение за любовь и женился на Дженис. А она, в свою очередь, инстинктивно стремясь убедить его в чувствах, в момент преобразилась и стала скованной, невзрачной, сверхаккуратной, дисциплинированной и добродетельной матроной. Она так преуспела в своих стараниях, что более не стало соискателей ее сексуальности, ибо одного взгляда хватало, чтобы понять: эта женщина верна своему супругу. Волей-неволей.

Гляньте-ка, оторва Дженис вышла замуж! И теперь перед нами, леди и джентльмены, не женщина, нет, перед нами домохозяйка. И какая домохозяйка! Посмотрите, какая скромная у нее прическа-завивка, лак, ни одна прядочка не выбивается; посмотрите, какой у нее взгляд — быстрый и губительный… для пыли, а не зазывный, оценивающий и губительный для… противоположного пола; а какой голос! Уверенный, громкий голос, который крепнет с каждым годом и становится незаменимым аргументом в транспорте или в очереди и совершенно никчемным в постели.

Тебя устраивает такой вариант, Виктор?

Нет.

Нет? А я думала, это как раз то, о чем ты мечтаешь.

Как мне быть желанной и одновременно семье полезной?

Скажи, Виктор, ответь!

Ведь я пыталась жить так, как хотел ты. Это нечестно… Ну и отправляйся к Эльзе. Я знаю ее наизусть, хоть мы никогда не встречались. Такую женщину хочет каждый, в мыслях ею обладает каждый, о ней думают все, даже женщины. Ее волосы ниспадают волнами по плечам и рассыпаются по подушкам. Ее голос неуместен в бакалейной лавке, но восхитителен в спальне. Эльза принадлежит всем и никому, ведомо это ей или нет; если не во плоти, то в воображении ею владели все мужчины. Так что иди к своей Эльзе, пока я, Дженис, нахожусь в здравом уме и доброй памяти, пока жизнь течет тихо и плавно, пока не поседели и не потускнели волосы… как давно уже погасло сердце. И этого не воротишь.

У Дженис стали болеть ладони, так часто она захлопывала дверцу. Наконец терпение ее лопнуло, и она обратилась за помощью к профессионалу. Так появился в доме Стэн-поляк, плотник. Стэн — субтильный, худосочный мужчина; он вздрагивает от любого шороха, в глазах его заискивающая почтительность эмигранта. Он жалеет Дженис, или ей стоит пожалеть его? Прежде чем оба узнают истину, они оказываются в постели, она под ним, он на ней — и молотят, трясутся, бьются в исступлении. Она ему как награда. Теплый, просторный отчий дом, фамильные земли, титул — все сожрано государством. Жена Стэна — обыкновенная женщина пролетарского происхождения, которая даже, не сознает его деградации, которая не в состоянии понять, что и плотник может быть поэтом в душе. Дженис восполнит все его потери. Нет, жену свою Стэн ни в чем не винит. Ее отец был тюремным надзирателем, бездушным созданием, он и выколотил из нее все человеческие желания и страсти, оставив ее просто англичанкой. Это не ее вина, это их общий грех. Крест, который они несут вместе. А сам он родился меченым. И остался таким — недобрым, нервным — и обреченным. Что же, он поляк…

Шесть раз за ночь. В следующую ночь — восемь. Дженис наконец-то вспоминает былое. Давненько никто и ничто не возвращало ее к прошлому: ни слесарь, ни молочник, ни книги, ни сны. Физическое измождение или второе рождение чувственности заставляют ее отрешенно бродить по дому, забыть о своей внешности, о еде, о порядке? Она теперь неряха и лентяйка, готовая лишь распластаться в постели, чтобы Стэн-поляк, плотник, снова заработал над ней своей качалкой, выбрасывая в ее женское чрево нервический мужской пыл, всплески мучительной энергии, чтобы заговорил ее, выплескивая годами копившуюся досаду на жену, на судьбу, на страну, на весь белый свет.

— Мне кажется, — однажды возразила ему Дженис, — что ты в жизни все делаешь правильно. Если я, конечно, что-то смыслю.

— Ты англичанка! — взорвался тогда Стэн-поляк, плотник. — Все англичане одинаковы. Вы ни черта не понимаете в жизни.

Он рванулся к ней, чтобы заткнуть ей рот, но превосходная двуспальная кровать (Виктор предпочитал сламберлэндские матрацы) дает возможность для маневра, и Дженис с легкостью повернулась так, что сумела первой заткнуть ему рот. Даже основываясь на довольно ограниченном сексуальном опыте периода постсупружества, Дженис кажется, что плотская игра стала гораздо занятнее и многообразнее, чем в дни ее молодости, когда она в рабочей позиции укладывалась под мужчину. В те дни язык использовался только во рту, а пенис общался исключительно с вагиной, о перекрестном их применении говорили повсюду исключительно с пометкой «извращение». Такой же участи удостаивались руки, пальцы и вспомогательные предметы. Над этим витало гнусное слово «мастурбация». Парень, как сейчас припоминала Дженис, мог быть на данный период только один, ибо все поголовно жили с мыслью, что секс — это любовь. А нынче времена изменились, ох как изменились; люди чуть ли не гурьбой катаются по постелям, отменены все правила, ритуалы и традиции, предписывающие одним частям тела соприкасаться строго с другими, определенными, немыслимые прежде вольности стали нормой.

Заходи, плотник, заходи, паркетчик, автомеханик, бухгалтер, кто там еще? Все сюда. Нам с вами нужны одни и те же ощущения, и то, что я думаю о тебе, это то, что ты сейчас думаешь обо мне. Впрочем, не все ли равно? Поутру мы расстанемся — и слава Богу. А мой болтливый рот не нужно затыкать руками или резким словом, для этого прекрасно послужит твой упругий пенис, и я могу заставить тебя замолчать, заняв твой язык и губы влажными складками вульвы. Я знаю, как облегчить себе душу и разум, знаю, как заставить мысль замереть — если об этом вообще уместно говорить между третьим и четвертым оргазмом.

И, тем не менее, я остаюсь самой собой.

В момент, когда Элис забарабанила в дверь к Виктору, Дженис высвободилась из-под Стэна. Ее взгляд натыкается на шкаф, и она говорит:

— Дверца опять открылась. Ради Бога, сделай с ней что-нибудь. Ты же для этого сюда и явился.

Ее голос уже лишился должной звучности и твердости. Ее волосы, немытые, не уложенные несколько дней, приобрели былой природный блеск. Они густыми, толстыми прядями обрамляют лицо. Это нравится ему и идет ей. Губы утратили унылый изгиб. Она потеряла добродетельный и благопристойный облик. Она снова прежняя Дженис — вальяжная, раскидистая, доступная, требующая много, но и дающая еще больше.

— Все вы, англичанки, бессердечные и злые, — говорит Стэн. — Вы сговорились унижать меня. Вы непременно должны напоминать, что я лишь плотник. Мастеровой всегда пригодится, так что ли?

Но проходят минуты, и он уже напевает, по-прежнему голый возится со стамеской и отверткой, с замком и заклепками. Заклепки градом посыпались на пол, и ему приходится снова прибивать их. Бам-бам. Бам-бам.

Дженис в кровати сидит-любуется. Ей не приходилось доселе видеть такой спорой работы. Живое ремесло на живом примере.

Уэнди. А как же Уэнди? Как поживает Уэнди, пока ее матушка вспоминает былые деньки и бесшабашно восстанавливает утраченные позиции? У Уэнди все отлично, не стоит беспокоиться. Уэнди побывала на репетиции церковного хора, съела полдюжины масляных лепешек и выпила шесть рюмочек сладкого шерри, после чего столкнулась с аспирантом из Милуоки, который собирает материал о современных религиозных традициях в Западной Европе. У парня кудлатая голова и сухощавое тело, он раза в два меньше, чем Уэнди. Лицо у него живое и проказливое, так же как и ум. Уэнди медленно следит глазами за его быстрыми движениями, прислушивается к его быстрой речи, пока он расспрашивает прихожан. Уэнди по натуре терпелива. И в конце концов аспирант подходит и к ней, задает первые общие вопросы, находит их многообещающими и приглашает ее на более подробный разговор. Они садятся в сторонке, и парень начинает расспрашивать Уэнди об отношении к Богу, к церкви, к спиртному, к матери, к отцу, к сексу, осторожно интересуется ее сексуальным опытом и мнением ее родителей на этот счет. Скоро он уже перестает делать записи в своем блокноте и начинает беседу личную, а не профессиональную. И Уэнди, едва ли заметив эту перемену, продолжает болтать так, как никогда не решилась бы, не употреби она нынче столько шерри и не поверив, что может привнести вклад в гуманитарные науки. В этой неожиданной исповеди она открывается полностью и целиком, не утаивает ничего, не лукавит, не представляется иной — получше, повыигрышнее, поинтереснее, как это всегда советовал ей Виктор.

Молодой человек вызвался даже проводить ее домой. Вечер необыкновенно теплый. Они купили сушеную рыбу и чипсы и устроились на лавочке, чтобы перекусить. И парень, зная, что девственность тяготит Уэнди и что в какой-то степени из-за этого отец ее сбежал из дома, освобождает юную деву от груза невинности прямо в кустах позади лавочки. Эпизод этот прошел на редкость гладко и был нарушен только размеренными шагами полицейского и тусклым, равнодушным светом его фонаря. Погодные условия, правда, немного подкачали и заставили парочку торопливо одеться, отчего листья на кустах отчаянно шуршали.

Событие это не оттолкнуло их друг от друга, напротив, поднявшись с сырой земли, они так и пошли рука об руку, прижимаясь друг к другу при малейшей возможности. У входа в родной дом Уэнди спросила у аспиранта имя, после чего пригласила его переночевать в ее постели, на что тот с удовольствием согласился.

Но дом был полон ударов, скрежета и стука. Окно спальни Дженис было ярко освещено, шторы раздвинуты. А на крыльце сидела женщина в очках и красном шарфе. Вид у нее был самый сердитый. Она говорила глухо и невыразительно на извечном наречии низшей касты.

— Мужик мой там с твоей мамкой, — заявила она. — Мебель чинит. Гляди, как стучит. Как бы у нее там потолок не обвалился. Чинит он, как же. Между прочим, он даже не англичанин.

Когда Уэнди, застигнутая врасплох этими событиями, отперла входную дверь, юркая женщина в красном шарфе скользнула внутрь, опередив молодую хозяйку и Кима (а именно так зовут американского аспиранта), и сразу рванула вверх по лестнице, ввалилась в спальню и с налету бросилась бить, кусать и царапать свою соперницу, которая до того момента нагая сидела в кровати. Стэну, Уэнди и Киму понадобилось приложить некоторую силу, чтобы оттащить ревнивицу, которая уже успела сделать немало: Дженис была истерзана, окровавлена и потрясена.

Плотникова жена после этого разрыдалась-распричиталась, так что побитой Дженис пришлось подогревать для нее чай. Стэн проворно оделся и собрался домой, но прежде получил затрещину от жены.

— Я тебя не виню, — заявила она Дженис, — если не ты, так другая. Но нам, женщинам, надо держаться вместе. Каждая получает свое. Но я… я не для себя стараюсь, на себя я уже рукой махнула. Мне детей жалко. Его никогда не бывает дома: либо транжирит деньги на всяких политических сборищах, либо трахает заказчиц, чтобы подольше висеть на каждой работе. А толку-то что? Он цапается с клиентками или с их мужьями — в любом случае ему ничего не платят. Мне глубоко наплевать, чем он занимает свой член, а занятий ему пусть будет побольше, иначе мне на нем торчать с утра до ночи. Видит Бог, я этого не хочу, а у него прямо зуд какой-то.

Плотникова жена вдруг начала осматриваться, будто вспоминая, где находится. Она оглядела горы немытой посуды, темный налет на чашке, откуда только что пила, пол, заваленный пивными пробками, крошками, бумажками, залежи гари на плите и пласты жира на кухонном столе.

— Я бы постыдилась так жить, — сказала она. — Настоящий свинарник. Впрочем, моему только дай в грязной луже поваляться.

И плотничиха ушла.

Дженис, Уэнди и Ким сели вокруг стола на кухне. Киму ужасно хотелось сделать кое-какие записи, но он сдерживал себя.

— Нельзя так больше, мам, — заметила Уэнди. — Лучше бы ты к отцу вернулась.

— Ты что, правда этого хочешь? — спрашивает Дженис. Правый глаз у нее заплыл. Руки дрожат, как дрожал совсем недавно стоящий польский пенис. Дженис заметила, что и супруга его дрожала и что из носа у нее текло, будто ее страстям не хватало выхода и они капали из ноздрей через равные промежутки времени. Да, чем меньше Дженис будет общаться с плотником и его родней, тем лучше. А жаль. Все казалось так просто — затаскивай к себе партнеров для совокупления, а потом выпроваживай их, когда взбредет в голову. И все они были мельче Дженис, так же как она была мельче Виктора.

— Со мной теперь все в порядке, — горделиво и просто сказала Уэнди. — Теперь я встретила Кима. Я смогу жить хоть с отцом, хоть без него, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ким, кстати, собирается остаться у нас. У него есть место в гостинице Южного Кенсингтона, но там ему не слишком нравится. Он говорит, там смердит тушеной капустой. Здесь, правда, тоже запашок, но мы все уберем и вымоем, ведь так, мама?

— Ты можешь мыть и убирать что угодно, — отозвалась мать. — Я в этом не принимаю участия. Но что скажет отец, если твой парень останется у нас?

— Ничего, что я мог бы использовать в качестве материала для своей диссертации, — заметил Ким, применяя вычурную фразу, но таков был стиль его мышления.

— Вряд ли отец вообще что-нибудь скажет, — сказала Уэнди, потянувшись рукой к ширинке Кима так естественно, как если бы потянулась погладить котенка.

Пусть Виктор сам разбирается, решила Дженис, принимая транквилизатор перед тем, как лечь спать. Дверца гардероба не распахивается, хотя Стэн-поляк так и не успел приладить ее. Все женские входы и выходы Дженис зудят и стонут после столь обильного использования, глаз болит, от большого пальца до запястья протянулась кровавая царапина, но хуже всего голова. Там все гудит и вертится от страшных оскорблений; щедро излитых плотничихой. А вот боли, пронизывающей, мучительной боли нет. Напротив, внутренние раны затянулись и зажили. И даже без транквилизатора Дженис отлично выспалась бы.

Так же безмятежно после ухода Хэмиша спит Эльза, но вскоре ее будит шум под дверью. Стучит, дергает ручку и оглашает коридор своим громовым голосом Элис.

Эльза вскакивает на постели. Ее бьет дрожь. В комнате холодно. Погода резко изменилась этой ночью. Окно закрыто, но ветер нашел щелочку и наполняет комнату студеным дыханием. Ночь уже стекает с неба, оставляя после себя бледно-серую, с легкими переливами пелену, и кажется, будто ветер в темноте успел до блеска надраить небосвод.

— Пусти меня. Это я, Элис. Нам надо поговорить.

— Не могу, — отвечает Эльза. — Меня заперли. Наверное, по ошибке.

— Ничего себе ошибка! — рокочет Элис. — Твой Виктор с Джеммой, вот они и скрываются от тебя.

Элис идет через весь дом, через кухню, через хозяйственный двор и залезает к Эльзе в окно по той самой библиотечной стремянке. Элис приходится хвататься то за карнизы, то за витиеватые украшения на стенах, и все равно ветхие перекладины лесенки подламываются под ее весом.

Эльза зажмуривается, представляя, в какую ярость и отчаяние придет Виктор, и высовывается наружу, чтобы помочь Элис. Разумеется, она не может избежать дилеммы, что предпочесть: броситься сейчас вниз головой, чтобы разом покончить со всем, или жить дальше с болью о Викторе и Джемме?

Но когда Элис, оступившись, судорожно вцепляется Эльзе в волосы, отчего та вскрикивает и чуть не вываливается из окна, становится ясно: Эльза хочет жить, жить и жить, хочет настолько, что с удивительной легкостью подхватывает тяжеленное тело Элис и втаскивает ее в комнату.

Поплотнее закрыв окно, Эльза снова забирается в постель. Глаза от недосыпа режет и щиплет. К тому же столько переживаний, столько неожиданностей. Элис сворачивается калачиком у нее в ногах и натягивает на себя одеяло.

— Что мне делать? Как жить дальше? — стонет она. — Джемма презирает меня.

Эльза подтягивает к себе Элис. Теперь они лежат рядом. Давно она не лежала так близко со сверстницей, пусть и относительной. И Эльзу поражает разница в ощущениях, когда ты голая лежишь рядом с молодым телом, а иногда рядом со старым. Разница так же велика, как разница между бренностью и бессмертием. Прижималась ли она к Виктору, терлась ли о Хэмиша, между ними лежала смерть. Они навешивали через эту пропасть мостки, но не заметить ее не могли. Смерть ждала, о да, она умеет ждать, но не вечно. Когда будет последний раз? Сегодня? Завтра? Умру ли я до следующего заката? Что ждет меня — инсульт, рак, сердечный приступ?

Эльза целует молодое тело Элис, чья растерянность и скованность рождены лишь мыслью о вечной жизни. Эльза наползает на молодое тело Элис, спускает с тормозов руки, которые хотят и проникают куда хотят, будто улещают и тешат собственное тело. Элис, слепленная как любая женщина до мельчайших подробностей, разве что в кости поуже, стонет, мечется, наконец, вскрикивает и затихает с улыбкой на губах. Вот так же Эльза обихаживала своих подружек во время многочисленных школьных путешествий то в Альпы, то в Италию, то в Тироль, пока турфирмы сохраняли скидки для старшеклассников. Хотя Эльзе все равно приходилось подрабатывать по выходным у бакалейщика, чтобы иметь деньги на такие удовольствия и карманные расходы.

— Я не лесбиянка, — говорит Элис, — хотя Джемма думает именно так. У меня просто какое-то гормональное нарушение. Разве я виновата? Я нормальный человек, такой же, как все… только я несчастнее других.

— Сегодня ты показалась мне такой уверенной в себе, что я даже дрогнула, — признается Эльза.

— Уедем отсюда вместе! — умоляет Элис. — Твой Виктор слишком стар, к тому же он женат. Еще и Джемма вам все испортила.

— Не надо было ложиться с Хэмишем, — сокрушается Эльза, будто сама с собой беседуя. — Виктор взялся за Джемму из мести. И она тоже. Я сама во всем виновата.

— Какая ты простодушная! — удивляется Элис. — Ведь все это было подстроено Джеммой. Она все подстраивает, всегда. Она хочет, чтобы Виктор бросил тебя, чтобы ты забеременела от Хэмиша, чтобы твое дитя попало ей в руки, чтобы ей было кого мучить, когда оно вырастет. И Джемма всегда добивается своего. Ей все подвластно, кроме собственных ног.

Нет, думает Эльза, не могла я забеременеть. Не может быть.

— Если это правда, — говорит она, начиная проваливаться в сон, — то Джемма необыкновенно коварна и зла. Люди не могут быть такими. Значит, это неправда.

— В ней всегда горела искра зла, — говорит Элис, и ее голос Эльза слышит уже во сне, — но земные ветры раздули ее в огромное пламя. Теперь оно пожирает Джемму, а заодно и всех окружающих.

Но Эльза уже спит. Элис лежит рядом без сна, в отчаянии и тоске. Дверь снаружи отпирается, и в комнате появляется Джемма, чьему визиту Элис совершенно не удивлена.

Она ласково улыбается Джемме. А Джемма ласково улыбается ей. Позади ее кресла Джонни с подносом. Кушать подано.

— Какая здесь духота, — молвит Джемма, — открой окно, Джонни.

Джонни распахивает створки и возвращается к подносу. В его глазах за стеклянными щитками очков — любопытство и ожидание. Несомненно, точно так же он стоял, сама предупредительность и вежливость, на своей родной земле, наблюдал со сдержанным любопытством за приливами, которые раз за разом смывали очередную партию беспомощных, обездоленных и несчастных, забавлялся тем, что позволял одному случайному экземпляру высунуть голову, а сам ждал, прислушивался к крикам истязаемых, обожженных, изувеченных жизнью жертв — и ждал. И вот, пожалуйста — кушать подано. Чего изволите — горячий кофе, сладкие сливки, свежие рогалики, хрустящий бекон. Завтрак! Чего стоят хорошие времена без тяжелых? Радости и удовольствия высшей касты тем ярче и слаще, чем громче и надсаднее крики несчастных.

И Джонни стоит с подносом, наблюдает и улыбается.

— Я так и думала, что вы замерзнете ночью, — мягко говорит Джемма. — Мне ли не знать, что такое холод. Погода поменялась. Ну, и кто из вас кого согревал, интересно?

— Она. Это она, — бормочет Элис с трусливой поспешностью. Поражение признано.

— Ну-ка вставай, — командует Джемма, и Элис тут же подчиняется, вылезает нагишом из-под одеяла, неловко прикрываясь от стеклянного взгляда Джонни своими длинными руками. Она раза в два крупнее его, впрочем, это не имеет никакого значения. Мелкие мужчины держат в своих руках власть: у них ключи, схемы электропитания, обвинительные приговоры, полицейские доносы. Перед ними пасуют даже самые крупные и сильные мужики.

Журчат колеса каталки. Джемма наезжает на Элис, которая вынуждена пятиться к окну.

— Убирайся отсюда, — говорит она. — Как пришла, так и уходи.

Элис то ли спускается, то ли падает из окна, то ли валится, то ли прыгает на землю. Так или иначе, она беспомощно лежит внизу и плачет.

— Глаза! — сквозь слезы выкрикивает она. — Я поранила глаза! Я ничего не вижу. Здесь колючие кусты, и я…

— Не надо было смотреть, куда не следует, — отрезает Джемма и брезгливо выкидывает на улицу рубашку и джинсы Элис.

— Открой ворота, — отдает Джемма распоряжение. — Ей нечего у нас делать. Поскорее.

Джонни выходит. Но отнюдь не бежит.

— Итак, завтрак! — объявляет Джемма, оставшись наедине с Эльзой. Она заставляет ее сесть в постели, протягивает розовый шелковый шарф, чтобы та укрыла наготу, но прежде своими холодными пальцами сжимает Эльзины соски. — Ты так замерзла, что грудное молоко застудишь, — говорит Джемма. — Это вредно. — И продолжает, наливая кофе: — Я вижу, ты все напечатала. И так красиво, аккуратно. В тебе столько женственности. Хорошо печатать — значит, стремиться доставить удовольствие, правда? Надеюсь, Элис только грелась в твоей постели и ничего больше? — Теперь Джемма намазывает гренки маслом. — Боюсь, у этой женщины какие-то генетические отклонения своего рода сексуальная раздвоенность. Ее мать убежденная лесбиянка. Теперь это сплошь и рядом. Вот вам и объяснение всех демографических проблем. Я, например, не выношу никаких извращений, а ты?

С улицы доносятся всхлипы и рев мотоцикла. Элис уезжает. Джонни стоит с дистанционным пультом поодаль.

— Элис разочаровала меня и как человек, и как психотерапевт, — говорит Джемма, очищая яйцо. — Она была бестактна и груба. Как, по ее мнению, я должна была оказаться на похоронах старушки Мэй? Мне крайне трудно передвигаться, я и на близкие-то расстояния редко езжу. А на кладбище никто не пришел только потому, что не хотел этого. И незачем думать, будто я прислуга им всем. — Глаза Джеммы вдруг вспыхивают воспоминаниями. — Моя мать никогда не позволила бы этого. И если бы бабка получше смотрела за моей матерью, если бы следила за ней и за домом, чтобы крыша не текла и в окна не дуло, то маме не пришлось бы умереть так рано. Ненавижу бабку Мэй. Рада, что она померла. Уж кто-кто, а она заслужила смерть. — Джемма дергает старые бусы на шее. — Я оставлю тебе еще несколько листов для работы, — говорит Джемма, восстанавливая душевное равновесие, хотя эмоции слезами рвутся из нее. — А пока я хочу, чтобы ты побыла в комнате. Ты должна отдыхать. У Элис ведь был отец, — с горечью возвращается она к своим переживаниям. — У всех девчонок Хемсли был отец. А у меня — нет. Я была незаконнорожденная, подзаборная, девка-чернявка, и всякий знал об этом. Так что оправданий для нее нет. Жизнь предоставила ей все преимущества. И не имеет значения, давно ли ты вышла из детства, — как бы поясняет Джемма. — Оно никогда не кончается. Никогда. А теперь, пока ты пьешь кофе, я продолжу свой рассказ.

Джемма делает паузу в своем повествовании. В дверях комнаты стоит Виктор. Румянец на его щеках сгустился, а подбородок, напротив, побелел. Так Виктор выглядит во время болезни или тяжелых переживаний. Голова его вдруг кажется особенно лысой и особенно лоснящейся. Лысина заметно продвинулась к ушам. Трагическая встреча недалеко. Этим утром во время мытья головы в ядовито-зеленой раковине (Виктор хотел только освежиться после ночи) он увидел в воде, как ему сначала показалось, нити морских водорослей. Пристальное их изучение подтвердило его наихудшие опасения — это были волосы. Потеря их лишала Виктора всякой возможности маскировать если не уже имеющуюся лысину, то хотя бы поредевшие виски и затылок. Открытие это было сродни ночному кошмару, страх от которого остается даже в разгар дня.

Вот вам, пожалуйста — стресс. Сегодня удар пришелся по волосяным луковицам, завтра по сердцу, по сосудам, и будьте любезны — инфаркт, инсульт, геморрой…

Осторожно, Виктор. Слишком сильно ты разогнался. Организм тебя предупреждает. Но куда же прикрепить ярлык «виновен»? Возможно, состояние здоровья нарушила резкая перемена в диете. Метания от дозированного стола долгожителей к деликатесам и яствам не проходят даром. Или все дело в резкой перемене погоды? Отец Виктора утверждал, что на переломах погоды его пациенты всегда отмечали ухудшение хронических недугов. Еще Вольтер говорил, что при северном ветре все население туманного Альбиона впадает в тяжелую депрессию, так что чашки кофе нигде не допросишься. Или причина была более серьезной — может, он утратил любовь к Эльзе, может, эта любовь хранила его от наказания возрастом, болезнями, физической деградацией? И вообще, действительно ли он разлюбил Эльзу или просто подавил свои чувства под действием ее внезапного влечения к Хэмишу, этому жалкому миллионеру, которому, кроме всемирно известных цветочных горшков и счета в банке, хвастаться нечем. У него, правда, есть Джемма. Виктор не знал, что ответить себе. Если бы вчера его спросили, что такое любовь, он, не задумываясь, ответил бы: «То, что я испытываю к Эльзе. И моя привязанность к жизни вообще». А нынче, глядя на паутину волос, осевшую на стенках раковины, он говорит: «Не знаю. Безумие, наверное. То, чем живут молодые». А вдруг это дело рук Джеммы? Вдруг это она распалила Эльзу, заманила в ловушку Хэмиша, высосала его, Виктора, жизненные силы, истерзала его разум, иссушила соки в его теле?

При виде Эльзы в обществе Джеммы Виктор недоумевает. Вот так же он беспокоился, когда видел, как Дженис и Уэнди, его жена и дочь, сидят бок о бок за кухонным столом. Сразу возникали мысли о заговорах и интригах.

— Эльза, — говорит он, — ты до сих пор не одета? Твой поезд уходит через сорок минут.

Если бы я только мог уехать с тобой, Эльза. Если бы я мог забыть гордость, амбиции и свой искаженный образ. Если бы я мог никогда не встречать Хэмиша, а особенно Джемму. Если бы я мог отказаться от своего пристрастия к старине, если бы мне было наплевать на какую-то стремянку, пусть она хоть в щепки на улице превратится. Если бы я мог принять сам факт бытия, если бы я отрекся от извечных его символов. Если бы я согласился с теми, кто твердит, что важна сама жизнь, а не ее образ. Эльза, меня затянуло в мелководные, мутные притоки человеческого существования, выбросило на илистый берег, но я все еще бьюсь за себя, а ты плывешь в чистых, прозрачных водах, плывешь по течению, мощными гребками, плывешь по направлению к бескрайнему морю. Постарайся понять меня, Эльза.

Обе женщины смотрят на Виктора.

— Если бы только мы, женщины, могли учиться друг у друга, — замечает Джемма. — Вот Виктор. Он говорит, что тебе следует делать. Ты послушаешь его? Полагаю, что да. Я надела кольцо Екатерины Великой и в тот самый момент приняла «вероисповедание» мистера Фокса. Любовь — это лень души. И брак, разумеется, тоже. Жены приносят чай палачам, армейским и полицейским генералам, пустоголовым чиновникам. Во имя супружества отменяются моральные критерии, не говоря уж о том, что жена не смеет осудить дурной поступок, который любого, кроме ее мужа, превратил бы в чудовище. Кстати, нужда в жене возникает только в связи с физиологией. Так что послушай дружеский совет, Эльза, — не уезжай на поезде.

— Но ты мне враг не меньший, чем друг, — возражает Эльза. — Почему я должна верить тебе?

— Все из-за того, что я провела ночь с Виктором, а ты с Хэмишем? — весело восклицает Джемма. — Поэтому мы стали врагами? Вздор! Наоборот, у нас появилось что-то общее.

Эльза разевает рот, демонстрируя очаровательное несовершенство маленьких, острых зубок и сочно-розовые, влажные глубины глотки.

— Черт побери, — рявкает Виктор, — закрой рот и одевайся.

— Сиди как сидела, — говорит Джемма. — Торт ждет. Сегодня у нее день рождения. Поздравляю, Эльза.

Эльза чуть не забыла об этом.

— Я не поеду на поезде, — говорит она, бледнея от усилия, с которым принимает решение. — Я останусь, пока ты не соберешься домой.

— Но я могу никуда не ехать. Вот-вот здесь будут Уэнди и Дженис. Они огорчатся, если я уеду, не повидавшись с ними. Я и так причинил им немало страданий.

— Тогда мне придется встретиться с Дженис и Уэнди, — заявляет Эльза.

— Уверена, вы прекрасно поладите, — радостно восклицает Джемма. — Не вешай нос, Виктор. Мы ведь рассчитываем на тебя. Кто же еще поддержит в нас хорошее настроение. Я, кстати, просила Хэмиша уступить тебе лестницу. Думаю, он пойдет тебе навстречу.

— Благодарю покорно, но сделку я обговорил с ним сам.

— Ах, Виктор, — вздыхает Джемма, — какой ты неблагодарный. Я старалась для тебя. У Хэмиша так много всего, а у тебя — нет. И ты оказал мне услугу, а я, к слову сказать, не гордилась, а приняла ее. Что касается Эльзы, то она просто делает мне огромное одолжение. Она уже говорила тебе?

Джемма, вероятно, имеет в виду машинописные работы, думает Эльза. Ее так и подмывает признаться, что все напечатал Хэмиш, но она сдерживается. Приписать себе чужие услуги, пожалуй, не лучше, чем переспать с чужим мужем. А здесь и заслуги, и муж в одном лице. Поэтому Эльза держит рот на замке.

— Эльза родит ребеночка от Хэмиша, — говорит Джемма с материнским (откуда что берется?) энтузиазмом, — а мы его усыновим и вырастим. Идут же мужья ради своих жен на искусственное осеменение. Не понимаю, почему бы женам не идти мужьям навстречу — с такой же целью.

Эльза снова разевает рот.

— Эльза, — спокойно говорит Виктор, — ты ведь не забыла принять вчера пилюлю?

— Прости, — вздыхает Эльза, — прости, ради Бога, Виктор, но я забыла.

Виктор поворачивается и уходит. Румянец отхлынул от его щек к шее, а лысина заблестела еще ярче. Виктор забыл пригнуться в дверях и вторично поцарапал себе макушку. Но при этом даже не выругался.

— Давай-ка вернемся к нашему рассказу, — с самодовольной улыбкой говорит Джемма. — С этим все ясно. По-моему, переживать особо он не будет. Если ему ничего не стоило одолжить тебя Хэмишу, то он одолжит тебя и мне. Не такой уж он ранимый человек. Твоя беременность от другого человека не выбьет его из колеи, правда же? Чтобы выбить из колеи твоего Виктора, надо хорошенько постараться.

Джемма улыбается плачущей Эльзе.

— Итак, на чем мы остановились? — продолжает она. — Ах да, конечно. Понедельник, утро. 1966-й год. Кольцо Екатерины Великой на пальце. Мэрион в припадке ревности и негодования в связи с этим. Папаша Мэрион направо и налево щелкает новым «Полароидом»…

— Этим утром у меня столько дел, что придется пока оставить тебя, — говорит Джемма Эльзе. — К ужину приедут Рэмсботлы. Для нас с Хэмишем это дежурное воскресенье.

— Что значит — дежурное?

— Значит, что мы выполняем светские обязанности, а не занимаемся чем душа пожелает. Такой день выпадает раз в шесть месяцев. Я хочу, чтобы ты не вставала и не выходила из комнаты. Беременность должна «укрепиться».

Джемма желает иметь совершенное дитя, из которого вырос бы совершенный человек. К Хэмишу судьба не благоволила. Ее саму судьба выпустила в мир веселой, сильной, красивой, любвеобильной — а потом разом все отняла. Поэтому Джемма хочет взрастить дитя с самого зачатия, как взращиваются в теплицах Хэмиша искусственно выведенные гибриды-диковинки. Только безукоризненная техника взращивания, помноженная на пристальное внимание, позволяет явить миру новый цветущий организм.

— Люди приносят пользы больше, нежели вещи, — заявляет Джемма ошеломленной Эльзе. — Вот бы понять это твоему Виктору. Людей можно реставрировать, полировать, обновлять, совсем как комоды и ширмы. Только это много интереснее! Да, Эльза, прошу тебя, думай только о приятном. Эмбрион требует благостного эмоционального фона. Мы будем заботиться о твоем покое и счастье. Днем Энни принесет тебе молока. А сейчас возьми вот это — тут всего несколько страниц. К полудню сможешь напечатать? Я ни в коем случае не хочу утомлять тебя, но нет ничего полезнее, чем заниматься любимым делом, в котором знаешь толк.

Джемма запирает за собой дверь. Не стоит позволять Виктору являться сюда. Он может испортить драгоценный генный коктейль.

Эльза встает с кровати и смотрит, что за работу подсунула ей Джемма. Джемме, оказывается, нужны — в трех экземплярах! — списки ингредиентов для деликатесных японских закусок. Суши и даши, мушимоно и яхимоно, суномоно и набемоно не приготовишь из первых попавшихся продуктов. Ну и почерк. Списки эти должны быть отправлены в разные фирмы-импортеры, от которых требуется сообщить ассортимент, цены, возможные скидки, условия и сроки поставок. Джемма, как инвалид, надеется, что токийские партнеры пойдут навстречу несчастной женщине и согласятся снизить расценки, учитывая, что в ближайшем будущем Джемма собирается пройти курс японской кулинарии.

Эльза откладывает эту ересь и снова ложится. Она ждет, когда Виктор придет спасать ее. Должен прийти. Или Хэмиш должен развестись с Джеммой и жениться на Эльзе. Теперь Эльза нисколько не сомневается в своей беременности. Внутри у нее все щекочет и покалывает, а снаружи ее будто ватным одеялом укутало. Ей темно, тепло, тихо. Шейла, матушка Эльзы, тоже всегда угадывала зачатие с точностью до минуты. Так и говорила: «Ну вот, одеяло снова появилось!» Похоже, природа сама заботилась о своих дочерях, как старушка заботится о крикливых попугайчиках и накрывает их клетку темным платком — отдыхайте, милые.

Аборт? Нет. Эльза насмотрелась проспектов и фильмов, которые щедро распространяет Общество защиты нерожденных. На нее это всегда производило сильное впечатление. Она даже принимала участие в марше протеста против абортов. И по иронии судьбы попалась в свою же ловушку.

Вскоре действительно является Хэмиш. Он садится за стол, начинает печатать. Что, может, признается ей в любви? Сделает предложение? Предложит неофициальное сожительство?

Нет.

— Брак — один из самых непостижимых институтов человеческого общества, — вместо этого говорит Хэмиш, выстукивая невиданный рецепт, в котором и рисовая лапша домашнего приготовления, и пряности нужны нездешние, и даже кубики куриные недопустимы. — Тебе кажется, ты женишься на взбалмошной, пустоголовой девчонке, что, кстати, совершенно расходится с твоими представлениями об идеальной супруге, а в результате получаешь кого? Джемму! Мне достается Джемма. Мне, который даже ботинки ее облизывать недостоин. Я начал с того, что сжалился над ней. А теперь я преклоняюсь перед этой женщиной и не перестаю удивляться, почему она столько лет терпит меня.

— Может быть, из-за денег, — не без злого умысла говорит Эльза.

— Она презирает мои деньги! — резко восклицает Хэмиш. — Все презирают меня и мои деньги. А Джемма — это само великодушие во плоти. Далеко не всякая жена способна на такую жертву — предложить своему мужу зачать ребенка в чреве другой женщины.

— Далеко не всякая «другая» женщина согласится на это, — замечает Эльза, поплотнее заворачиваясь в одеяло.

— Думаю, согласятся многие, когда убедятся на твоем опыте, Эльза, что это выгодное предприятие. Мы с Джеммой решили выплачивать тебе двадцать пять фунтов в неделю со дня установления беременности плюс шесть месяцев после родов. Полагаю, ты согласишься, что это очень щедрое предложение.

Взгляд Эльзы, вероятно, показался Хэмишу недовольным, потому что он быстро добавил:

— И полный пансион, конечно.

— Я не намерена жить здесь, что бы ни случилось! — возражает Эльза.

— Однако именно этого хочет Джемма. Она собирается обеспечить тебе лучший уход и питание. Это возможно только дома. Беременность — дело нешуточное. Посмотри, каково пришлось бедной Энни: стоило поволноваться из-за Джонни — и выкидыш. Джемма страшно переживала. Девочка была.

Хэмиш заканчивает печатать, встает, вежливо кивает и уже на пороге говорит:

— Я отнесу Джемме списки-заявки, скажу, что это напечатала ты. Пусть у нас с тобой будет маленький секрет… еще один.

В полдень мужчины решили выпить по стаканчику. Тут Хэмиш и предложил Виктору сокровища биллиардной всего за тысячу фунтов. И стремянку, разумеется, в придачу.

— Я сделаю тебе одолжение и дам за это барахло десятку, — говорит Виктор. — И считай, что ты счастливчик. По условиям сделки ты не должен был обрюхатить Эльзу. В чем я, кстати, сомневаюсь. Если ты вообще смог трахнуть ее.

— Не надо напрасно горячиться, — замечает Хэмиш. — Конечно, есть основания сомневаться в плодовитости моего семени. Я человек пожилой и нездоровый, не в пример тебе. Но и ты, между прочим, не особенно блистал мужской силой сегодня ночью. Джемма даже разочарована.

Виктору нечего сказать.

Потом торги ненадолго возобновляются; от тысячи фунтов стороны так и не уходят.

Эльзе позволяют спуститься к ланчу. Бульон, ростбиф, картофель, морковь, зеленый горошек, йоркширский пудинг, яблочная слойка со сливками. Меню как в вагоне-ресторане, замечает про себя Эльза, но ест с аппетитом. Она жутко голодна.

Обстановка за столом, как ни странно, непринужденная. Внешне, во всяком случае. Еще бы — столько гостей! Мистер и миссис Рэмсботл, бывший местный викарий со своей молодой женой. Он потерял приход не из-за развода, а из-за повторного брака с юной прихожанкой, которой едва исполнилось шестнадцать лет.

— Как же преуспела в жизни наша Джемма, — доверительно сообщает Эльзе миссис Рэмсботл. — И ведь совершенно не возгордилась, ну ни капельки! Помнит старых друзей… Она жила у нас, когда впервые приехала в Лондон. Мы были ей вместо отца-матери. Своих родителей у бедняжки не было… У нас тогда будто дочка появилась! Правда, и своя была; да, Мэрион наша… но боюсь, у нее жизнь не слишком удачно сложилась.

— А что с ней стало, где она сейчас?

— В клинике, дорогая, в клинике. Нервы. Мы навещаем ее каждое третье воскресенье месяца. Сегодня, однако, приехали сюда. Но Мэрион все поймет и не обидится, в душе она добрая девочка. Теперь она уже не сердится и не жалуется, как раньше. Конечно, седативная терапия помогает.

— Я вижу, Джемма по-прежнему увлекается традиционной английской кухней, — говорит мистер Рэмсботл. — Что же, я сам вернулся к ней с недавних пор. Мы с тобой везде побывали, правда, мамочка? Всего отведали и скажем: в гостях хорошо, а дома лучше. Так-то, девушка.

— Мы даже летали на первом «Конкорде», — добавляет миссис Рэмсботл. — Но, должна сказать, шокированы. Нет, не ценами, а ощущением полета в поднебесье над малюткой-Землей.

— Да, были счастливые времена, когда человек ничего не ведал, — мрачно замечает мистер Рэмсботл. — Между нами духовное лицо! — вдруг восклицает он. — Можем ли мы надеяться на его мудрость, с которой он успокоил бы нас?

Бывший викарий изумлен.

— Столько дурных дел творится рядом, — поясняет свою мысль мистер Рэмсботл.

— Мир нисколько не изменился за сотни лет, — сухо говорит викарий. — Каждый видит его по-своему — вот и весь секрет.

Он накалывает кусочек сочного ростбифа и, ничуть не смущаясь, кладет его в приоткрытые губки своей юной женушки.

Взгляд у нее чуть укоряющий, но вкусненькое мясо ей нравится, и она не ропщет, не сердится: невелик грех. Отмолим.

Супруги Рэмсботл несколько удручены приземленностью разжалованного викария. Они умолкают, отказываются от кофе и начинают внезапно собираться в клинику к Мэрион. Однако речи их по-прежнему благодушны.

— В конце концов, — говорят они, — у нас только раз в месяц есть возможность повидать нашу девочку, нашу плоть и кровь родную. И как же ей повезло с лечением! Какая клиника — вы бы знали! Какой вид из окна! Сердце сельской Англии.

Джемма провожает старых друзей, ласково машет им на прощание, и Виктор получает шанс побыть наедине с Эльзой. Эльзе запретили пить кофе, но позволили позвонить подруге Марине. Она закрылась было в кабине с креслом, но туда проник Виктор.

— Господи, Эльза, — вздыхает он. — Уж ты прости меня. Ничего, как-нибудь выберемся.

Виктор сажает Эльзу на колени. В глубине кресла, за выцветшими древними ширмами кабины его совершенно не видно, и он может беспрепятственно воспользоваться ее прелестями.

А Эльза умудряется одновременно говорить по телефону.

— Что там случилось, Эльза? — беспокоится в трубке Марина. — У тебя такой странный голос.

— Нас использовали. Нагло использовали, — прерывисто говорит Виктор чуть ли не в самое ухо Эльзе. — Оказывается, нас пригласили лишь на дежурные выходные! И что за публика за столом собралась! Нет, это просто оскорбление. Все было заранее рассчитано. Покупать его биллиардную! Да там один хлам! Обман! Они и на тебя нацелились неспроста. Это все Джемма с ее куриными мозгами.

Он наконец затихает. Ему стало легче: вот она, Эльза. Рядом. Знакомая. Теплая. Привычная. Он смыл скверну, ниспосланную коварным чужаком. Все. Теперь Виктор спокоен. Теперь можно и расслабиться. Временно хотя бы. Эльза все это время без особого успеха пыталась пересказать Марине содержание заявок, которые в печатном виде требовались Джемме.

— Что за вздор! — обрывает ее Марина. — На что ты тратишь время! Да и телефонный счет тебя неприятно удивит. — И Марина кладет трубку.

Виктор торопится вернуться в гостиную, пока его не хватилась Джемма. А Джемма ждет. Свой главный козырь она еще не разыграла. Но наконец-то! Является козырная дама по имени Дженис. При ней свита — дочь Уэнди и красивый, ладный парень. Вот только под глазом у Дженис огромный синяк.

— Боже всемогущий! — восклицает Виктор, увидев травмированную жену. — Что случилось?

Он хватает ее за руку, но Дженис холодно отстраняется.

— Ты здесь не при чем, — говорит она.

— Кто это? — строго спрашивает Виктор у дочери. Перед ним Ким.

— Мы живем вместе. У меня в комнате, — просто отвечает Уэнди.

А посреди гостиной на круглом столике уже красуется именинный торт: огромный, на серебряном блюде, с кружевами розового и белого крема, с надписью «С днем рождения, близняшки!» Надпись сделана из мельчайших карамельных шариков.

— Каждую горошинку пинцетом укладывала, — гордо заявляет Джемма.

Кроме торта к чаю поданы деликатесные закуски и маленькие пирожные, серебряные приборы, антикварные чашки. Для гостей поставлены бамбуковые японские стулья, до смешного неудобные. Из магнитофона плывет музыка — негромко играет камерный оркестр. Для отсутствующих сегодня музыкантов расставлены пюпитры и стулья.

В гостиную входит Эльза. Ей разрешили отметить день рождения. Дженис и Уэнди смотрят на нее кротко и ласково. Ким достает рабочий блокнот.

— Я так рада познакомиться, — говорит Дженис. — Я слышала, что с тобой Виктор наконец-то счастлив. Чем скорее разведемся мы и поженитесь вы, тем лучше.

Эльза хотела было возразить, что замужество не входит пока в ее планы, но…

— Здорово иметь мачеху-ровесницу, — вступает Уэнди, настолько откровенно прижимаясь к Киму, что ему трудно владеть пером. — Я свяжу тебе подвенечное платье. Из серебристого шнура. Будет шикарно. Я видела такое в журнале «Вог».

— Намучаешься, — предупреждает Эльза.

— Ну не чудо ли! — обращается Джемма к Виктору. — У твоей дочери и будущей жены дни рождения совпадают! Я знаю, что у них разница в год, но это удивительно.

Ким что-то бормочет себе под нос.

— Что ты сказал? — рявкает Виктор.

— Ничего, — качает головой Ким.

— Нет, сказал! Что? Говори, если ты мужчина! — У Виктора покраснели скулы. Кажется, сейчас ни одно кресло в комнате его не устраивает. Он меряет гостиную шагами, грозно поглядывая на молодого возмутителя спокойствия.

— Я сказал, что ничего удивительного. Скорее похоже на самый обычный инцест. Распространенное явление для мужчин твоего возраста. У них просто нюх на собственных внебрачных дочерей.

Немая сцена. Дженис и Виктор разом вспыхивают. Эльза разевает рот. Ким и Джемма улыбаются. Невозмутима только Уэнди. Ей, правда, Ким велел достать вязание, чтобы руки занимались делом, а не глупостями. Позднее он же, Ким, объяснил, что детям нежелательно видеть своих родителей обнаженными. Физическая и душевная нагота родителей губительно действует на психику юного поколения. А Уэнди с малых лет ходила среди голых папаши и мамаши. Да и Виктору частенько приходилось видеть своих в самом бесстыдном виде.

— Режем торт! — нарушает тишину Джемма. — Ну-ка, девочки, вместе. Вы обе именинницы.

Эльза и Уэнди нехотя подходят друг к другу и… вонзают ножи в нежную, душистую, бело-розовую плоть.

— Вот умницы, наши большие девочки, — замечает Ким, получив кусочек.

— Так что с твоим глазом? — немного смущенно еще раз спрашивает Виктор.

— Ты здесь не при чем, — вновь холодно отвечает Дженис.

— Ничего позорного и постыдного в проявлении человеческих чувств нет, — заявляет Уэнди. — Так же как и в проявлении человеческой природы. Именно так ты всегда говорил мне, отец, хотя сам стыдился меня. Но я не в обиде. Особенно теперь. Синяк под глазом мать получила от разгневанной супруги своего любовника. Точнее, одного из многих своих любовников. Он плотник. Приходил ремонтировать гардероб в спальне.

Голос Уэнди дрогнул, ибо в глазах своих непутевых родителей она заметила слезы. Добрый знак.

— Гардероб, между прочим, великолепный, — совершенно не к месту сообщает Виктор. — Красное дерево. Когда я уходил, он был в отличном состоянии.

— А теперь дверца не закрывается.

— И что? Ты нашла в справочнике мастера, ломастера, который разобрал весь шкаф, вместо того, чтобы перевесить одну створку?

— Да.

Дженис смотрит Виктору в лицо. Она не боится его гнева. Та, прежняя Дженис, осталась в прошлом. Слезы побеждают Виктора. Он всхлипывает и сжимает руки Дженис. И в этот раз она не отнимает ее.

— Прошу прощения. Мне надо подняться к себе. Это слишком, — отрывисто произносит он и выходит прочь. За ним идет Дженис. Он высокий, а она коротышка, но двигаются они совершенно одинаково, будто это одно и то же создание, только в разном масштабе взятое.

Эльза стоит разинув рот.

— С днем рождения! — торжествует Джемма. — Поздравим девочек песней!

— Мне было так одиноко, — из недр постели говорит Дженис. — Я пыталась развлечь себя, но чувствовала, что это неестественно.

— Я не в состоянии больше оставаться старьевщиком, — вторит ей Виктор. — Как хобби это приемлемо, но как образ жизни — невыносимо.

— Дома ужас что делается.

— Неважно. Что это за парень у Уэнди.

— Не знаю. Она только вчера его встретила. А что за девушка у тебя?

— За нее не беспокойся. В сущности, ей все равно — кто, где, с кем…

— Тогда она получит от жизни то, что заслуживает, — говорит Дженис, глядя на Виктора здоровым, ясным глазом и не глядя другим, больным.

Виктор засыпает. За ним и Дженис. А просыпается Виктор другим человеком. Он полон невероятного чувства покоя и облегчения, как человек, очнувшийся после дурного сна. Он смотрит по сторонам и видит знакомый реальный мир и прежде всего — Дженис. Они рядом. Виктор будит ее и они вместе спускаются по ложно-мраморной лестнице, идут по сумрачным коридорам через весь дом в кухню, выходят на хозяйственный двор, где за помойными ящиками Виктор находит многострадальную (одна перекладина уже сломана, морщится он) библиотечную стремянку и берет ее под мышку.

— Воруем потихоньку? — чуть виновато интересуется Дженис.

— Именно, — откликается Виктор.

Они идут вокруг всех построек к гаражу, где заперта машина. Виктор проникает сквозь маленькую дверь внутрь, открывает «вольво», достает одеяло и бережно заворачивает добычу. Затем садится за руль, включает двигатель и резко жмет на газ. Гаражные воротца — легкое препятствие. Как очень многое в доме миллионера Хэмиша, они сделаны из бросовых пластиковых панелей. Дженис усаживается рядом с Виктором, и они подкатывают к веранде. Французские окна открыты. За чайным столиком Уэнди. Виктор кивком подзывает ее. Она покорно забирается на заднее сиденье. За ней следует Ким. Направляется за ними и Джемма, но ее коляска через порожек французского окна проехать не может.

— Вам не удастся открыть ворота без моей помощи, — сообщает она.

Но Виктор уверен в себе. Рядом его семья; старинная лесенка в безопасности. Он направляет автомобиль прямо в ворота, и те распахиваются так же легко, как гаражные. Точно так же нежный — торт не способен сопротивляться острому ножу.

Эльза сидит, уронив голову на руки. Скоро к ней подплывает Джемма.

— Не тужи, Эльза, — говорит она. — Теперь я буду о тебе заботиться. У тебя ничего не осталось, сама посуди. Ни семьи, ни дома, ни работы. Даже одежды.

— Что говорить об этом…

— Вот видишь. Ты легка на подъем. Но и теряешь все легко. Все исчезло с Виктором. Ничего не осталось кроме воспоминания о любви. Что же, к такому концу приходим мы все, — говорит Джемма. Ее голос теряется в бескрайних просторах земной мудрости. — Ну съешь еще кусочек торта. Как все, однако, хорошо сложилось! Слава Богу, Элис ничего не испортила. А могла запросто. И какие отвратительные эти Рэмсботлы! Как отвратительно прошлое и его обитатели. Честное слово, не знаю, почему я продолжаю терзать себя воспоминаниями! Никто не ответит человеку на такой вопрос, а сам он и подавно.

Джемма начинает перебирать матушкино ожерелье.

— Как бы я хотела стать другой, Эльза, как бы хотела! — вздыхает она. — Но не знаю как.

И Джемма продолжает свой рассказ.

— Торт я, конечно, пропустил, — сокрушается Хэмиш, появляясь на веранде. — Почему меня никто не позвал? И где все?

— Разошлись, — пожимает плечами Джемма. — Виктор забрал свою Дженис, Уэнди и ее нового дружка. Представляешь?

— Значит, теперь Эльза остается с нами, — говорит Хэмиш и отрезает себе кусок торта. — Надеюсь, песенку именинника пели?

— Конечно.

— Торт превосходный. Ты должна научиться у Джеммы кулинарному искусству, Эльза.

Эльза переводит взгляд с Хэмиша на Джемму. Медленно пробивают себе путь семена гнева, медленно наливаются они силой, вытесняя сорняки обид и досады.

— Надеюсь, лестницу он не прихватил, — говорит Хэмиш.

— Боюсь, что напротив.

— Решительный человек, — вздыхает Хэмиш. — Можно только позавидовать.

— Ты отдашь распоряжения своим адвокатам?

— Разумеется.

— Они опытнее, чем его?

— Бесспорно.

— Вот и славно. А вот с Эльзой этот принц обошелся не лучшим образом. Обернулся жабой. Правда, Эльза?

Она не отвечает.

— Садись с нами, Хэмиш. Послушай конец одной истории. Истории о том, как мы с тобой встретились.

И Джемма продолжает.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Медведь Йоги — Yogi Bear — персонаж американского мультфильма.

Сорта сухих вин.

В английском языке имена Ханна, Гермиона, Хелен, Гортензия начинаются на «h».

Дети-цветы, дети земли, хиппи — flower-children.

Гибридные сорта роз.

Пентхауз — последний этаж здания с выходом на плоскую крышу, где обычно оборудуют балкон.

Salix Setsubra — растение рода ивовых.

Publik relation — сфера деятельности фирмы, связи с общественностью, клиентурой.

Кроватные матрацы знаменитой фирмы «Сламберленд».

Шератон — стиль мебели XVIII в.