Хотите узнать один большой секрет? Мы, правда, мало знакомы, но мне ужасно хочется с кем-нибудь поделиться. Ну так слушайте. Все мы стремимся вступить в некий клуб. И пока идут его поиски, дух наш находится в смятении и мы испытываем постоянное беспокойство. Со временем смятение лишь возрастает. И вот в один прекрасный день мы этот клуб находим, и жизнь обретает смысл. Теперь у нас есть цель. И хотя у входа может вытянуться длинная очередь, мы терпеливо ждем, предвкушая. А когда двери клуба открываются и мы наконец слышим свое имя, нас охватывает радость сродни той, что испытывают моряки, вернувшиеся в родной порт.

Членство в клубе в корне отличается от принадлежности к какой-либо группе. Все мы с рождения входим в сообщества. Вы мужчина, а я женщина. Вы американец, а я японка. От нас с вами это никак не зависит. Все решили без нас, не оставив нам выбора.

Но вступление в клуб подобно браку по любви — здесь можно выбирать. Я тоже член клуба. Вы можете встретить нас повсюду — в Гинзе, Маруноути, Аояма и Омотэсандо — главных кварталах города. Наш клуб очень велик, возможно, это самый большой клуб в Токио и даже в Японии. Однако про него мало кто знает. Чтобы туда вступить, не надо заполнять анкет. Там нет устава и дресс-кода. У клуба даже нет названия. Членских взносов и платы за вход тоже не требуют, хотя пребывание в нем обходится намного дороже, чем доступ в фешенебельные гольф-клубы парка «Киба». И возрастного ценза тоже нет. Просто принимают вас не сразу.

Правда, одно ограничение все же имеется: членами клуба могут стать только женщины. Мужчины утверждают, что женщины не умеют хранить секреты. Все это чушь. Мой клуб — самая главная тайна Токио. Многие его члены даже не подозревают, что вступили в него. Возможно, он и не самый старый в городе, но зато самый представительный. Никто из нас не знает, сколько женщин там состоит. Но я вижу их кругом — в метро, на улицах, в банках, госучреждениях и больницах. Вы можете спросить, как же мы узнаем друг друга? Не знаю, как остальные, но у меня особое чутье. Я моментально распознаю своих. И они отвечают мне тем же, чуть заметно улыбаясь или слегка приподнимая бровь. Кто-то другой на моем месте попытался бы подзаработать на подобной осведомленности. Банки и кредитные организации просто озолотили бы меня за такую информацию. Но я не из таких — ведь члены нашего клуба мне как сестры. Я знаю их привычки. Мне известно, о чем они думают в шесть вечера в воскресенье, когда готовят семейный ужин. Или в одиннадцать утра в понедельник, когда прогуливаются по главной улице, Гинзе, ожидая открытия магазинов. И если в четверг в три часа дня они торопятся к метро в Маруноути, я прекрасно знаю, какие мысли витают в их виновато склоненных головках. Я вижу этих красавиц — высоких, стройных, не подвластных возрасту, и сердце мое переполняет гордость. Мужество тех, кто вопреки надвигающейся старости и усталости от жизни пытается сохранить моложавый вид, трогает меня до слез. Сколько же унижений им пришлось вынести, чтобы так долго оставаться в клубе!

Члены любого клуба входят в разные фракции и имеют свой поведенческий кодекс. У нас тоже есть две противоборствующие группы — домохозяйки и офисные дамы. У первых полно свободного времени, но мало денег. Перед тем как что-нибудь купить, они долго ходят по магазинам и присматриваются. Подкупают продавцов, чтобы те сообщали им о семейных распродажах. Эти женщины столь изобретательны и целеустремленны, что невольно вызывают восхищение.

У офисных дам водятся деньги, но нет времени. Они работают наравне с мужчинами с девяти утра до восьми-девяти вечера и могут ходить по магазинам только в выходные и в обеденный перерыв. Правда, иногда им удается заскочить туда вечером, если повезет уйти с работы пораньше. Они часто хныкают, как младшие сестренки. Жалуются, что домохозяйки всегда успевают расхватать лучшее, а им приходится довольствоваться тем, что осталось. Поэтому и одеваются они хуже нас. Но на самом деле все обстоит несколько иначе. Эти дамы, по сути, маленькие девочки, которые не хотят подрастать и учиться готовить. Они накупают себе кучи всяких тряпок — платьев с оборочками и блузок в цветочек. Даже сумки и шарфики у них пестрят цветами. Они обожают побрякушки. Планшеты и мобильники сверкают, клавиши звенят, а ногти украшены блестящими камушками. Девочки воображают, что так они скорее завоюют сердца наших мужчин. Но вот здесь они ошибаются. Наши мужчины несвободны. Их любовь уже отдана компании, где они работают. Для офисной дамы остается лишь их собственное «я». Если она готова его ублажать, у нее есть шанс. Если нет — мужчина для нее потерян.

В нашем клубе есть еще одна группка, которую дружно презирают две остальные. Это домохозяйки, которые одеваются как офисные служащие. Они весьма искусные актрисы, в них горит неугасимый огонь желания, в свете которого эти женщины кажутся вечно юными непорочными девами. Но все это лишь обман зрения. Тот факт, что их можно встретить в магазинах и в одиннадцать, и в три, когда настоящие офисные леди сидят на работе, выдает их с головой. Мужчины об этом прекрасно знают — недаром у них загораются глаза при виде этих созданий. Они и вправду заслуживают восхищения. В их внешности нет ничего случайного — от длинных сверкающих ногтей и тщательно уложенных блестящих волос до шарфиков «Эрмес» и сумочек от Луи Виттона. А какие сочетания цветов — фиолетовый с оранжевым, сиреневый с коричневым, серый с льдисто-голубым. Такого не найдешь на страницах модных журналов. Все это творческие изыски моих сестер, в которых они отважно фланируют по улицам Токио. В районах Гинзы или Аоямы я никогда не чувствую себя одиноко, там я в окружении родственных душ, и сердце мое переполняет гордость…

Наш клуб можно назвать клубом ценителей красоты. Но красота как таковая нас не интересует. Мы не гоняемся за красивыми вещами и не заполняем свои дома бесполезной мишурой. Не проходим многие мили, чтобы полюбоваться прекрасным пейзажем или редкой птицей, и не платим бешеные деньги, чтобы послушать то, что иностранцы называют «божественной» музыкой. Красота, созданная другими, нас не волнует. Мы стремимся создавать свою собственную красоту и носить ее на себе. Она не что-то окостенелое — мы ежедневно творим и изменяем ее. Именно нас можно назвать истинными эстетами, поскольку украшаем мы себя и только себя. И пусть наши дома стары и с них порой осыпается штукатурка, а внутри попахивает плесенью, когда мы выходим из них после утреннего туалета, мы молоды, свежи и неотразимы. А наша одежда и макияж — просто верх совершенства.

Вы, вероятно, уже догадались, к какой группе принадлежу я. Да, я замужняя домохозяйка. Вы удивлены? Тогда послушайте мою историю, и вам все станет ясно.

Я вышла замуж в семнадцать лет и очень этим гордилась. Потому что не была хорошенькой, как моя подружка Томоко Охара. В ней все было безупречно. Маленькие красивые ушки, плотно прилегающие к голове. Высокая стройная фигурка, какие бывают только у моделей. Тонкая прозрачная кожа, светящаяся легкой голубизной, присущей дорогому китайскому фарфору. Но красота, как пламя свечи, отбрасывает тени. Когда Томоко входила в комнату, все остальные девочки как бы переставали существовать. Никто из них не хотел находиться в ее тени. Поэтому она выбрала в подружки меня. Я была невзрачная, но рядом с Томоко мир приобретал для меня новые краски.

Вам, конечно, интересно, как я выглядела тогда. Но нет, не буду расстраивать себя подобными воспоминаниями. Скажу только, что уже в школе у меня появилась грудь, как две большие тыквы. Когда-то наша семья была довольно состоятельной, но потом мы обеднели, и мать покупала мне одежду секонд-хенд — на большее средств не хватало, — которая к тому же вечно была тесна в груди. Только школьная форма у меня всегда была новая. Но и тут мать ухитрялась экономить, покупая две белые блузки вместо трех, так что, когда одноклассница пролила на меня чернила, мне пришлось надеть летом свитер, чтобы скрыть пятна.

Благодаря Томоко я познакомилась со своим будущим мужем. Рядом с нашей школой, прямо за углом, находился элитный мужской лицей «Гёсэй», и Томоко легко могла заполучить любого тамошнего парня. Большинство наших девчонок мечтали выйти замуж за выпускника «Гёсэя», и многим это удалось. Но Томоко не интересовали мальчишки. Она хотела подцепить кого-нибудь постарше — настоящего взрослого мужчину. Поэтому уже со школьной скамьи она гуляла со студентами. Ее примеру последовала и я.

Рю Нисикава был другом парня, с которым встречалась Томоко. Он был родом с Кюсю, получал стипендию и жил на станции «Ёцуя» в общежитии, которое содержали христианские монахи. Высокий, смуглый и такой худой, что, казалось, его локти вот-вот проткнут рубашку, физически он был полной моей противоположностью. Я была маленькая, пухленькая и, как большинство городских девушек, довольно светлокожая, почти беленькая.

Когда мы в первый раз увиделись, он все больше молчал и только украдкой посматривал на мою грудь. Я тоже незаметно разглядывала его. Мне показалось, что он похож на птицу — темную и безмолвно-угрюмую. Но глаза у него были живые и блестящие, и его взгляд согревал меня, как весеннее солнышко. Поэтому я ничуть не удивилась, когда Томоко сказала, что он снова хочет увидеть меня. Томоко нравилось, когда мы были вместе, и поэтому идея, что я буду встречаться с другом ее парня, привела ее в восторг.

— Мы теперь совсем не будем разлучаться, — радовалась она, сообщая мне эту новость. — Будем вместе ходить на свидания, в кино, в рестораны. Здорово, правда?

Конечно, здорово. Быть все время рядом с Томоко — в моем сереньком мирке это просто предел мечтаний. Но я тут же почувствовала беспокойство. Чем я смогу заинтересовать взрослого студента? Некрасивая, не слишком умная, плохо одетая. И богатого папы у меня нет…

Томоко решила и эту проблему. На свидание с Рю я пришла в черной бархатной блузке, которую мне одолжила подружка. Глубокий овальный вырез, отделанный кремовым кружевом, красиво подчеркивал белизну моей высокой груди с соблазнительной впадинкой посередине. К блузке мы подобрали клетчатую юбочку от Барбары Буи в богатых тонах коричневого, бежевого и темно-красного. Она была совсем коротенькая и, как мне казалось, немного удлиняла мои толстоватые ноги, так невыгодно отличавшиеся от стройных ножек Томоко. Я стащила деньги, которые мать откладывала на черный день, и сделала прическу и макияж в «Дэм», лучшем салоне в Харадзюку. Это была моя первая кража, мать, вероятно, сразу же заметила ее, однако промолчала и никогда не вспоминала об этом.

Во время кинофильма Рю все время поглядывал на меня, а после предложил проводить до метро. Как только другая парочка скрылась из виду, он немедленно приступил к делу, притиснув меня к стволу вишневого дерева и бесцеремонно схватив за грудь. Я резко оттолкнула его, поразившись, насколько он силен.

— Прекрати! — прошипела я. — Куда ты так торопишься?

Выпрямившись и приведя себя в порядок, я продолжала:

— Хочу сначала посмотреть, как ты живешь. Может, пригласишь меня?

— Женщин к нам не пускают, — мрачно ответил Рю, но было видно, что он доволен. Я ведь могла и послать его подальше.

— Ладно. Я просто хотела посмотреть на обстановку, чтобы потом представлять тебя спящим, — дерзко заявила я.

В результате мы вышли из метро вместе и направились к «Ёцуя». Молча мы прошли мимо станции и Софийского университета. По обе стороны дороги утопала в цветах вишня. Перейдя мост, вышли к университетской бейсбольной площадке. Внезапно я остановилась. Ворота были открыты — вероятно, их забыли запереть. Я потянула Рю за руку.

— Давай зайдем?

— Зачем? — удивился он.

— Затем.

Я не могла сказать ему, что первый раз нахожусь наедине с мужчиной и потому так счастлива, что кровь у меня просто кипит и хочется сделать что-нибудь такое, о чем потом приятно будет вспоминать.

Не теряя времени на разговоры, я, не оглядываясь, пошла на площадку, хотя он дважды позвал меня обратно. Обернулась я только на середине поля. А потом вдруг взяла и сняла блузку.

— Ты что делаешь? — изумился он. — Тебя же увидят.

— Правда? Тогда подойди и надень ее на меня, — с вызовом сказала я.

Он двинулся на площадку. Сначала нерешительно, потом, впившись взглядом в мою грудь, все быстрее и быстрее. Когда он подошел совсем близко, я вдруг повернулась и побежала.

— Эй! Погоди! — крикнул он, пускаясь за мной вдогонку.

Но я не остановилась и понеслась к фонарю на дальней стороне площадки. Это был обычный уличный фонарь с теплым желтым светом. Софийский университет был частным заведением и мог позволить себе такое расточительство. Я ждала, пока подойдет Рю, стараясь представить, как выглядят те, кто учится в таких университетах. Потом в круг света ступил запыхавшийся Рю, и я уже больше ни о чем не думала.

Муж всегда говорил, что так втюрился в меня, что непонятно, как вообще он смог тогда сдать выпускные экзамены. В тот год мы с Томоко каждый вечер поджидали своих избранников у ворот университета «Васеда», а потом все вместе шли в «Джонатан» пить кофе. После этого мы с моим будущим мужем совершали долгую прогулку до «Ёцуя», где я садилась на поезд до Мусаси-Коганей, где жила моя мать. Но прежде мы заходили на бейсбольную площадку.

К этому времени обычно уже темнело. Я вставала под свет фонаря, снимала блузку и бюстгальтер и, чуть приподняв руками грудь, как бы предлагала ее Рю. Он медленно приближался ко мне, словно выжидая. Подойдя почти вплотную, он останавливался и молча смотрел на меня. Его нерешительность меня пугала, и я еще выше поднимала грудь.

Позже он написал мне в письме:

Это было единственное любовное письмо, которое я получила от него. Ожидание, кто первым сделает решающий шаг, превратилось в своего рода игру, а расстояние между нами заставляло меня волноваться как никогда прежде. Само по себе оно ничего не значило, но мне казалось неким значительным и драгоценным символом.

Но в один прекрасный вечер между нами встала моя тень. Я просто оторопела, потому что она была высокой, стройной и совсем не похожей на меня. Но потом я поняла, кто это, и улыбнулась — Томоко, но с моей грудью! Я мгновенно влюбилась в свою тень и каждый вечер ждала ее, а когда она появлялась, я уже не могла смотреть ни на что другое. Даже когда Рю целовал меня, я не могла оторвать глаз от своей прекрасной тени, хотя, слившись с его тенью, она превращалась в некое многорукое чудовище.

Весь год мы, как актеры театра Кабуки, соблюдали один и тот же ритуал. В марте Рю получил приглашение на собеседование от банка «Мицубиси». В тот вечер я сразу поняла, что у него какие-то важные новости — он был так горд, словно я уже стала его собственностью. Когда последний рубеж был преодолен и он нежно дотронулся до меня, маска упала, и его лицо засветилось нескрываемым торжеством. Я догадалась, что произошло нечто судьбоносное, но в тот момент просто молча разделила с ним радость. Уже потом, когда Рю провожал меня до станции, он рассказал мне про свое собеседование. Я просто завизжала от радости — теперь уж точно ему обеспечено блестящее будущее.

Вы, конечно, решили, что это лишь восторги наивной девчонки. Много вы понимаете! Для нас очень важно будущее. Ни одна приличная женщина не выйдет замуж за мужчину без будущего. А мужское будущее не решается на каком-то там собеседовании. На самом деле один из сокурсников Рю, сын некоей шишки из министерства финансов, рекомендовал его банку, и там решили его взять, но не из-за его способностей, а чтобы угодить этому финансовому воротиле. Собеседование было простой формальностью вроде встречи двух семейств по поводу уже решенного брака — нечто постановочное, но тем не менее необходимое. Если бы во время собеседования Рю кому-то не понравился и тот стал бы возражать против его кандидатуры, карьера бедного парня закончилась бы, так и не начавшись. Но этого не произошло, и Рю взяли в банк. Ничего удивительного. У Рю был особый талант — он был так зауряден, что не вызывал ничьей зависти.

Незадолго до окончания университета Рю пригласил меня отдохнуть в Беппу, в префектуре Оита, а потом к своей матери на Кюсю. Я сказала в школе, что заболела, а матери — что еду со школьной командой на соревнования по волейболу. Никто ни о чем не догадался. По сути, это был наш медовый месяц, потому что сразу после университета Рю стал работать в отделе кредитования одного из отделений банка «Мицубиси». Шел 1986 год. В Японии тогда были хорошие времена, зарплаты были высокими, а компании дрались за таких выпускников, как мой муж.

Рю сразу же определился с первоочередными задачами — он собирался посылать деньги матери, чтобы она больше не работала, и жениться на мне. Когда я сообщила об этом Томоко, она от неожиданности пролила на парту соляную кислоту.

— Может, тебе лучше не торопиться? — спросила она, когда мы вытирали лужицу. — Он же у тебя первый. Тебе надо повстречаться с другими, а уж потом решать, кто тебе нужен.

Я взглянула на Томоко, впервые осознав, какая между нами пропасть. Она-то могла тянуть сколько угодно. Для нее парни не были проблемой. Но сама я знала, что, если заставлю Рю ждать, он быстренько подцепит кого-нибудь получше. Вокруг полно красивых девушек, как цветов на клумбах. А у меня только пара больших грейпфрутов спереди и ничего больше. Надо реально смотреть на вещи.

На моей свадьбе было полно цветов. Все коллеги Рю прислали мне по букету, хотя я их и в глаза не видела. Некоторые букеты были просто огромными, и даже самый маленький стоил не меньше пятнадцати тысяч иен! Мое свадебное платье обошлось дешевле, чем цветы. Его взяли напрокат. Но что самое обидное, свадебное кимоно, в котором я пошла в храм, тоже было взято напрокат. И все потому, что моя мать была против нашего брака. Она заявила, что не намерена тратить деньги на свадьбу, которую не одобряет. Если бы мой брат жил с нами, возможно, он принял бы мою сторону и уговорил ее. Но он был далеко, в Америке. И все же мы с Рю поженились, как только я окончила школу.

— Белое свадебное кимоно — вещь особая, это свадебный символ, — всегда говорила мне мать, проветривая свое в начале весны.

В наши дни девушки берут его напрокат, предпочитая тратить деньги на нарядное европейское платье, в котором они красуются на свадебном торжестве. Но моя мать была далека от современных веяний и хотела, чтобы у ее дочки было собственное кимоно.

— Оно должно быть новым, — объясняла она мне. — Иначе невеста не почувствует всю важность свадебной церемонии.

Но от моего кимоно пахло нафталином — запах, который я ненавижу. В нем я сразу почувствовала себя старой и никому не нужной, словно меня забыли в шкафу. Но с другой стороны, брак — это и есть шкаф, в котором ты проведешь всю оставшуюся жизнь, так что кимоно стало отличным символом моего будущего. Богатые девчонки, которым любящие родители покупают кимоно за миллион иен, просто дурочки! Если бы я знала, что такое брак, ни за что бы не стала торопиться, а поступила бы в университет и совсем по-другому распорядилась своей жизнью.

Но Рю сделал мне предложение, едва получив письмо о приеме на работу, и я заканчивала школу уже с колечком на пальце. В классе я первой выскочила замуж. Вы только представьте, такая дурнушка, а первой надела обручальное кольцо! Только Томоко неодобрительно покачивала головой. Я совершенно не готовилась к экзаменам, но все же их сдала. По школе прошел слух о моей скорой свадьбе, и никто из учителей не рискнул огорчить невесту.

После свадьбы мы поселились в двухкомнатной квартире в Окубо, прямо над корейским массажно-косметическим салоном. Квартирка была совсем крошечная, со спальней не больше шкафа и общей кухней, которой пользовались девушки из салона. Они были очень милые, и мы быстро подружились. Кореянки поздравляли меня с удачным замужеством, дарили образцы косметики и учили, как нужно вести себя с мужем. Каждый месяц Рю отдавал мне зарплату и просил распорядиться ею по-хозяйски.

Жизнь быстро превратилась в рутину. Как и раньше, я просыпалась без пятнадцати шесть, но вместо школы шла на кухню и готовила мужу еду, которую он брал с собой на работу. Я старалась приготовить то, что с удовольствием съела бы сама, усердно резала овощи и, как могла, заботилась о разнообразии. Закончив, я снова ложилась в постель, где меня уже ждал муж.

— От тебя так вкусно пахнет, — говорил он. — Так бы и съел всю целиком.

И мы пускались в приключения. Кровать стала нашим спасательным плотом, на котором мы бороздили неведомые моря. Мы наслаждались новизной, ведь в море нет двух одинаковых волн.

Когда Рю уходил на работу, я еще долго валялась в постели, чувствуя приятную усталость во всем теле. Около одиннадцати я спускалась вниз, чтобы принять душ в общей ванной, одевалась и шла в Синдзюку выпить кофе и полистать модные журналы. Потом заходила в магазин и покупала себе готовый обед и что-нибудь на ужин. Дома я спала, смотрела телевизор или спускалась вниз поболтать с кореянками. После школьной дисциплины и работы по дому, которую меня заставляла выполнять мать, я чувствовала себя на седьмом небе. В те дни я часто представляла, как случайно встречу Томоко на улице. «Ну, как тебе замужем?» — спросит она меня. И я расскажу ей, как отлично мне живется, как любит меня Рю и как удачно складывается его карьера в банке. На ее лице появится тень сожаления и откровенной зависти.

А потом Рю получил повышение. Офисные банкеты и ужины с клиентами участились, и он стал приходить домой пьяным. Утром муж с трудом просыпался, и ему было уже не до секса. Мне надоело вечное одиночество, и я устроилась на работу в стоматологический кабинет в Бункё. В мои обязанности входило отвечать на звонки, составлять расписание, встречать клиентов и принимать оплату. Это было совсем несложно, и я с удовольствием наблюдала за нескончаемым потоком состоятельных пациентов. Через пару месяцев стоматолог сделал меня своей ассистенткой и удвоил зарплату.

Иногда в обеденный перерыв ко мне заходил Рю, мы запирали кабинет, раздевались и играли в стоматолога. Когда позже я вспоминала, что мы с ним вытворяли в стоматологическом кресле, мое тело начинало содрогаться от наслаждения. Порой меня трясло так сильно, что я невольно толкала руку колдующего над пациентом врача, и он бросал на меня гневные взгляды поверх маски. Однако выгнать меня не решался. Ассистентка с большой грудью — это весьма ценная сотрудница. Он и сам не прочь был задеть мою грудь, протягивая руку за каким-нибудь инструментом. Тогда я тоже негодующе смотрела на доктора, заставляя его смущенно опускать глаза. Однако работу я не бросала. Перспектива слоняться одной по пустой квартире приводила меня в ужас. А когда я получила первую зарплату, то и вовсе перестала обращать внимание на его вольности.

Наш образ жизни несколько изменился, но это устраивало нас обоих. Утром вместо секса мы завтракали и уходили на работу. К вечеру я так уставала, что, дожидаясь Рю, засыпала перед телевизором. Он приносил еду, а если приходил достаточно рано, мы шли в какой-нибудь японский ресторанчик и возвращались домой в изрядном подпитии. Это были самые счастливые дни моей жизни. Наш брак был подобен волшебной лодке, которую ничто не могло перевернуть.

Но в 1988 году, через два года после свадьбы, мне пришлось уйти от дантиста. И не потому, что он нашел кого-то интереснее и уступчивее меня, а просто я забеременела. По бытующим у нас представлениям, беременная женщина считается безобразной. Если невозможно скрыть, что с тобой сделал мужчина, надо скрываться самой. Это общее правило. Расхаживать по улицам с огромным животом — значит занимать чужое место, что совсем неприлично. Поэтому, когда мой живот слишком явно обозначился под халатом, я ушла с работы. Муж сообщил своему боссу, что мы ждем ребенка, и его снова повысили. За три месяца до рождения малыша мы переехали из своей квартирки в четырехкомнатный дом в Сэтагая, который принадлежал банку. Внизу находились кухня и столовая-гостиная, которую можно было использовать как гостевую спальню. Под узкую лестницу был втиснут небольшой туалетик. На втором этаже располагались целые две спальни, одна против другой. Я безвылазно сидела дома, ожидая, когда это маленькое существо покинет мое тело.

Наконец младенец родился. Это был мальчик. Материнство очень осложняет жизнь. Теперь мою грудь теребили уже двое, заставляя ее кровоточить. К тому же она стала такой огромной, что мне попросту нечего было надеть. Пришлось смастерить себе несколько платьев, а поскольку шить я практически не умела, получились какие-то балахоны, в которых я стыдилась выйти на улицу. Ребенок быстро рос. Он без остановки сосал мою грудь, а вечером, когда мы с ним засыпали от изнеможения, являлся мой муж и требовал еды и секса. Теперь уже он терзал мою грудь, пока его не сваливал сон.

— Твоя грудь — самая лучшая в мире подушка, — говорил он. — А без подушки что за сон.

Я смотрела на свою грудь, на которой покоилась круглая голова черноволосого мужа, и у меня возникало странное ощущение, что мои груди — нечто чужеродное и совсем не мое. Они занимают слишком много места и только тянут из меня соки. Я просто почва, на которой они произрастают. Словно споры, прилетевшие из космоса, которые поселились и растут у меня на грудной клетке. А поскольку почва оказалась весьма плодородной, груди увеличились сверх всякой меры — какие-то громадные мячи, просто немыслимые для японки. Поэтому им все время достается, чтобы знали свое место. А заодно страдаю и я. Глядя на голову мужа, так увлеченно злоупотреблявшего моей грудью, я испытывала настоящую злость. Мысли эти посещали меня постоянно, до поры до времени я заталкивала их в дальний уголок сознания. Но в темноте ночи меня просто накрывали волны ярости. Я не смела пошевельнуться — мужа нельзя беспокоить, завтра он должен пойти на работу отдохнувшим.

Утром я просыпалась от боли в набухшей груди и пулей неслась в туалет, чтобы облегчить мочевой пузырь, пока не проснулся ребенок. Рю открывал глаза и сонно смотрел, как я кормлю сына. Вместе с молоком ротик мальчика высасывал и боль прошедшей ночи, а под взглядом его отца со мной начинали происходить удивительные вещи. Грудь становилась меньше и легче, я улыбалась мужу и чувствовала, что обретаю гармонию с окружающим миром.

Но все это длилось недолго.

Хотя наш новый дом находился в Токио, в Сэтагая все было по-другому. В Окубо было шумно и многолюдно, а здесь стояла тишина, лишь изредка нарушаемая звуком проезжающей машины или велосипеда. Дома стояли плотно, но не соприкасались, а окна даже в жару были задернуты шторами. Люди, жившие за этими шторами, редко показывались на улице. Даже мусор они выносили тайком.

Но это вовсе не означало, что за нами не наблюдали. Из-за занавесок за каждым нашим шагом следили невидимые глаза. Соседи, навострив уши, отмечали каждый наш поход в туалет, считая, сколько раз за ночь мы спускаем воду. И вскоре они знали обо мне почти все, в то время как я оставалась в полном неведении.

После шумных улиц Токио я никак не могла привыкнуть к тишине своего нового дома. Ночью лежала без сна, вспоминая сирены машин «Скорой помощи» и непрекращающийся гул проводов, — мне не хватало сияния городских огней. Иногда подходила к окну, но не видела за ним ничего, кроме ночных фонарей. В Окубо мы ночью всегда плотно задергивали шторы, чтобы хоть как-то избавиться от света. В новом жилище безраздельно царили темнота и безмолвие.

Все десять месяцев, что прошли после нашего приезда, я не выходила из дому. Ни разу. Мой муж, которого перевели в отделение Икебукуро, куда ему приходилось час с четвертью ехать на поезде, уходил в половине седьмого утра и возвращался в десять вечера. Я заказывала молоко и продукты по телефону, а Рю каждый вечер приносил какие-нибудь куриные или рыбные полуфабрикаты. Тишина затягивала время пеленой, словно мягкий пушистый снег. Я сидела дома, как гигантский глубоководный моллюск, лишенный света, звуков и общения с себе подобными. Когда я кормила ребенка, меня посещали греховные мысли. Я воображала себя распростертой на матрасе в оранжевом шелковом кимоно. Во рту у меня кляп, а руки связаны атласными лентами. В дом заходят незнакомые мужчины, поднимаются в спальню, смотрят на меня и фотографируют. Я представляю себе, как буду выглядеть на этих фотографиях, и возбуждаюсь от мысли, что меня видят столько чужих мужчин. Эти причудливые видения не оставляли меня все время, пока насыщался мой сын. Потом я мастурбировала и сразу же засыпала.

Через полгода после рождения ребенка я обнаружила нечто интересное. Оказывается, я здорово похудела. Конечно, до модельной стройности было далеко, но все же я больше не была толстой. Живот перестал выдаваться вперед, и на его месте появились три складки, колыхавшиеся при ходьбе. Но под одеждой они были незаметны, и я не слишком огорчалась из-за них. Зато те части, что были на виду, стали значительно лучше — бедра и ноги приятно постройнели. Все платья стали мне велики. Первым это заметил Рю.

— Ты похудела после родов, — одобрительно заметил он. — Фигурка теперь что надо. Поезжай в Токио и купи себе что-нибудь новенькое. Пора привести себя в порядок.

Сейчас я сразу узнаю мамочек, родивших первого ребенка. У них какой-то поблекший вид, в то время как новенькие коляски «макларена» сверкают металлом. Но я-то знаю, что со временем они пооботрутся, а мамочки станут ярче и наряднее.

Не помню, что я надела, когда мы с Акирой-сан первый раз вышли на люди. Запомнила я только свою первую покупку, потому что эта вещь и сейчас со мной. Когда-нибудь я сдам ее в комиссионный магазин, потому что она и сейчас выглядит как новенькая. Это классическая коричневая сумка от Луи Виттона, в которой так удобно носить все, что нужно для малыша: памперсы, погремушки, кремы и бутылочки.

В тот день, когда я шла от метро к Харадзюку, толкая перед собой подержанную коляску с Акирой, мне бросилось в глаза, что на ручках колясок у всех молодых мам висят эти самые коричневые сумки, пестрящие инициалами LV. И почему я не замечала их раньше? Ответ очень прост. Тогда я не была мамочкой. Сейчас у меня с глаз словно убрали шоры, и я увидела совсем другой Токио — город молодых мам. И каких модных! Стуча немыслимо высокими каблуками, они везли своих младенцев в новеньких «макларенах», водрузив на свои изящные носики дизайнерские солнечные очки. У всех сильно накрашены ресницы, тени как минимум трех оттенков, на губах сверкающая помада, а личики сияют дорогой перламутровой пудрой от «Шисейдо». Длинные волосы уложены феном и ниспадают блестящими волнами. Стройные девичьи ножки чуть прикрыты соблазнительными шортиками или совсем коротенькими юбочками. Под шифоновыми полупрозрачными блузками с ручным кружевом угадываются твердые, налитые молоком грудки. На шейках никакой бижутерии, только золото или жемчуг, как и должно быть у приличных замужних женщин.

Когда я вышла из дома, стянув джинсы ремнем мужа, я была стройна и полна надежд. Но, увидев этих женщин, я вновь почувствовала себя уродкой. Мои волосы уже год не видели парикмахерской, все на мне висело, а о маникюре я и думать забыла.

Я пару раз прошлась по улице, выбирая магазин. В таком виде не во всякий магазин зайдешь, но кредитка мужа придавала мне смелости. Сунув руку в карман, я так вцепилась в нее, что рельефное имя мужа впечаталось мне в ладонь. В третий раз проходя мимо фирменного магазина Луи Виттона, я наконец решилась войти. Не помню точно, но, кажется, кожаная сумка с инициалами LV стоила около 200 000 иен. Тогда я впервые воспользовалась кредиткой мужа. Я еще не знала, как с ней обращаться, и боялась показать свою неопытность. Но продавщица оказалась очень милой. Она взяла у меня карточку и протянула чек.

— Распишитесь вот здесь, — сказала она, показывая, где надо поставить закорючку. Все оказалось очень просто. Потом она вручила мне покупку и чек. Я гордо удалилась из магазина, повесив сумку на ручку своей подержанной коляски. Когда я выходила, продавщицы хором произнесли «Аригато годзаимасита» — большое спасибо, и я почувствовала себя королевой. Когда подходила к станции метро, солнце уже садилось. Моя тень стала, как у девушки из комиксов — фигуристой и соблазнительной. Теперь я была своей в толпе этих роскошных мамаш с их длинными волосами и высоченными каблуками. Я ласково улыбнулась своему сынишке. Мужчины поглядывали на меня, и это вселяло уверенность.

Но чувство это скоро прошло. Когда мы вернулись домой, меня снова поглотила серая рутина. К тому же вдруг ужасно завоняло, стало понятно, что Акира-сан обкакался. Судьба словно наказывала меня за эгоизм — я опять была по локоть в дерьме. Едва отмыв ребенка, почувствовала привычную тяжесть в груди. Завернув Акиру в полотенце, села на стул и приложила его ротик к набухшей груди. Не успел он ухватить сосок, как потекло молоко, намочив мне рубашку и закапав пол.

В тот счастливый день моя грудь напоминала вулкан. Даже Акира-сан не мог с ней справиться. Из кухни была видна коляска, стоявшая в коридоре. Увидев коричневое пятно на сиденье, я нахмурилась. Коляску тоже надо было вымыть. Но потом мой взгляд упал на сумку, все еще висевшую на ручке «макларена». И тут я отчетливо представила, как иду по Омотэсандо, свободная и независимая молодая мамочка, мужчины бросают на меня уважительные взгляды, в которых сквозит вожделение. Я воображала себя одетой в струящуюся блузку и короткие шортики, на высоких-превысоких каблуках. Словно детектив, просматривающий запись с магазинной камеры и вдруг увидевший лицо преступника, за которым он давно охотился, я остановила запись и взяла крупным планом изящные босоножки. Молоко у меня в груди иссякло, и я устало закрыла глаза. Акира-сан заснул, предварительно напрудив в полотенце, в которое я его завернула. Запах молока в сочетании с мочой внезапно вызвал у меня отвращение, и, положив сына в кроватку, я побежала в ванную, чтобы принять душ.

Я не дала ребенку срыгнуть, и, когда стояла под душем, Акира поднял крик. Ну и пусть себе орет. Не одной же мне мучиться. Однако вопли его становились все громче и рассерженней; вспомнив о соседях, я быстренько обмотала вокруг себя полотенце и выскочила из ванной.

На следующий день ко мне явились гостьи. Первая пришла в половине десятого утра, когда я прилегла вздремнуть. Акира мирно играл на кровати рядом, и в доме стояла тишина. Звонок в дверь напугал нас обоих. У него был противный резкий звук, потому что, как и все остальное в доме, он был дешевым и примитивным. Сначала мне показалось, что это сирена, возвещающая о землетрясении. Но потом звук повторился, и я поняла, что звонят в дверь. Я впервые услышала наш звонок. Муж всегда отпирал дверь своим ключом.

Повязав поверх пижамы фартук, чтобы создать впечатление уборки, я помчалась к двери. На пороге стояла женщина лет шестидесяти с седыми волосами давно уже немодного сиреневого оттенка. Одежда на ней была самая простая, не дешевая, но какая-то безликая. Однако ноги в практичных прогулочных сандалиях выглядели маленькими и изящными. В руке она держала небольшую коробочку, красиво завернутую в желтое фуросики[1].

— Добрый день! Извините за беспокойство. Я ваша соседка. Меня зовут Секи Асако, — с улыбкой сказала она, скользнув взглядом по коридору позади меня.

Я чуть шире открыла дверь и пригласила ее войти. Меня очень обрадовал ее визит, и я забыла, что еще не убиралась. Эта незнакомка была моей первой гостьей. Я так возгордилась, что мысль о беспорядке даже не пришла мне в голову. Войдя, она с любопытством стала осматривать дом. Думаю, ее несколько разочаровала бедность нашей обстановки. Она посмотрела на подержанную коляску и, чуть задержав взгляд на коричневом пятне, перевела его на меня.

— У вас мальчик. Поздравляю.

Интересно, откуда она узнала, что у нас сын?

— Вы живете рядом с нами? — с любопытством спросила я.

— Ну, на этой же улице. Я бы заглянула к вам раньше, но не знала, кто здесь живет. Вы с мужем так тихо ведете себя. Вот разве что… — остановилась она, не закончив фразу.

Я поняла, что сделала ошибку. Все эти вопросы следовало задавать за столом. Поэтому я пригласила ее на кухню и усадила за желтый пластмассовый стол, на котором я обычно кормила Акиру-сана и ела сама. Достав свой лучший чай — маленькую баночку «Марьяж Фререс», подаренную мне Томоко, — я развязала фуросики и выложила на тарелку пирожки с бататом, которые принесла моя гостья. Они выглядели как домашние, и мой желудок замер в предвкушении.

Когда чай был готов, я поставила все на поднос и подала на стол. Сев напротив соседки, я налила ей чаю. Она кивнула и, соблюдая этикет, стала ждать, когда я налью себе. А пока ее глаза скользили по кухне, оценивая стоимость холодильника и телевизора, отмечая любые признаки беспорядка и грязи. К счастью, в гостиной, которой мы практически не пользовались, царил относительный порядок, да и на кухне, где проходило все мое время, было довольно чисто. Но тут я подумала о куче грязного белья в ванной и стала судорожно вспоминать, закрыта ли туда дверь. Мы начали церемонный разговор.

— Какие вкусные пирожки, — польстила ей я, откусив кусочек.

— Спасибо. Но это не мои. На улице Хейва есть небольшой магазинчик. Если хотите, могу вам его показать.

— Буду вам очень признательна, — вежливо ответила я.

Мы молча пили чай, а потом она спросила:

— А где вы жили раньше?

— В Окубо.

— Да что вы? С корейцами?

Она произнесла это так, словно мы жили среди преступников.

— Да, там низкая квартирная плата… но сама я не кореянка, — сочла необходимым сообщить я.

— Я знаю, — сказала она с ободряющей улыбкой. — Вы с Кюсю. Как же вы справляетесь с хозяйством? Такая молоденькая, да еще с грудным ребенком.

Я уже приготовилась излить ей душу, но ее следующая фраза заставила меня прикусить язык.

— Последнее время он у вас частенько плачет, — заявила соседка, стараясь не смотреть на меня, и мне вдруг показалось, что я стою перед ней голая и грязная.

Вы спросите, почему грязная?

Потому что стыд как бы марает нас. Меня пристыдил чужой человек, соседка. А для женщины это позор.

— Простите, пожалуйста, — пробормотала я, опустив голову.

— Ничего страшного, — поспешила успокоить меня она. — У всех нас были грудные дети. Сколько вашему?

— Шесть месяцев, — пролепетала я.

— Да неужели? Вы меня удивили. Вчера вечером он так надсадно кричал, что я подумала — ему больше. Ну и легкие у ребенка! Это хорошо. Возможно, из него выйдет оперный певец.

Я промолчала. Это мне в наказание. И тут соседка перешла к цели своего визита.

— Я насчет мусора, — сообщила она с притворным сожалением. — Мы заметили, что вы выбрасываете много мусора. Слишком много для такой маленькой семьи. Возможно, вы просто не отдаете себе отчета — вы молоды и еще неопытны в ведении хозяйства, а ваша мама, наверное, вас не научила. Я пообещала соседям поговорить с вами. Видите ли, чем больше мусора, тем выше плата за его вывоз. Поэтому мы все очень следим за своими хозяйственными отходами.

Я просто оцепенела от стыда.

— Понятно. Мы больше не будем, — промямлила я, не глядя на нее.

Даже закрыв дверь за соседкой, я не избавилась от ощущения, что за мной следят. Иностранцы часто спрашивают, почему в Японии так безопасно. На улицах не так уж много полицейских, и они не вооружены, а порядок никто не нарушает. Объясняю. Это все из-за соседей. Они для нас и полиция, и судьи, и тюремщики. Но прежде всего они наши учителя. Мы следуем правилам, потому что нам очень стыдно, когда нас уличают в нарушении дисциплины. А поскольку за дисциплиной следят те же учителя, от их всевидящего ока никуда не спрячешься. Когда Секи-сан ушла, я задернула все шторы в доме. Но даже сквозь стены я чувствовала прожигающие взгляды. В ушах все еще стоял голос соседки. Я была обречена следовать правилам. За этим будут следить мои учителя-полицейские. И выбора у меня нет. Я вышла замуж против воли матери, полагая, что свободна поступать как заблагорассудится, жила в своем собственном доме и считала себя его хозяйкой, но все это оказалось лишь иллюзией. С самого начала я пребывала в заблуждении. Моя семья не была мне учителем и воспитателем. Им стала Секи-сан. Такая уж у меня судьба. Все утро, пока я, как сумасшедшая, вылизывала дом, меня трясло от возмущения, но деваться было некуда. Оставалось молчать и подчиняться.

А потом опять раздался звук звонка. Женщина, стоявшая за дверью, оказалась внешне полной противоположностью Секи-сан, хотя они принадлежали приблизительно к одному возрасту. Прежде всего она была прекрасно одета. Ее платье не поражало оригинальностью, но сшито было столь идеально, что любая женщина выглядела бы в нем стройной и молодой. В ухоженной руке она держала сумку из цветной соломки с золотой цепочкой от Феррагамо, ступни обвивали коричневые ремешки босоножек от Гуччи. На меня пахнуло тонким запахом ирисов. Это была моя мать.

Я не сразу впустила ее в дом. Мы не виделись со дня моей свадьбы. Я не хотела, чтобы она вторгалась в мою новую жизнь. Ей там просто не было места. После смерти отца она не слишком заботилась о своей репутации. Больше всего мне хотелось зажмуриться и подождать, пока она исчезнет. Но вместо этого я лишь с глупым видом наблюдала, как она нетерпеливо постукивает ногой по плиткам.

— Может быть, ты впустишь меня, пока сюда не сбежались соседи? — едко спросила она.

Я чуть шире открыла дверь и отступила в дом. Она вошла и, нахмурившись, стала стаскивать босоножки в нашем крошечном коридоре. Но я не стала ее останавливать — пусть немного попыхтит. Сверху послышался плач Акиры, который, проснувшись, не обнаружил рядом мамы. Когда я спустилась с ним вниз, мать уже сидела за столом в кухне, пощелкивая пальцами.

— Так это мой внук? — сразу же спросила она.

— Да, это Акира, наш сын.

— А почему ты не сообщила мне о его рождении?

— Просто времени не было, — пробормотала я.

— Он же не только что родился. Сколько ему? Месяцев шесть — восемь? Или уже год?

Больше всего мне хотелось, чтобы она ушла, и я стала соображать, как бы ее спровадить.

Посмотрев на чашку Секи-сан, она сказала:

— Значит, к тебе уже ходят гости. Так рано могут зайти только соседи. Зря ты пускаешь их в дом. Надо было сделать вид, что ты спишь или тебя нет.

— Раньше надо было меня учить, — буркнула я.

Мать не обратила на мои слова внимания.

— Следовало сразу мне сообщить. Я бы тебе помогла. С малышами столько возни…

Я не ответила, потому что знала, что мать кривит душой. Она ни за что не бросила бы свой гольф, икебану и вечеринки, чтобы помочь мне.

Она стала рассматривать меня бесстрастным взглядом ученого.

— Ты похудела. Тебе идет. Когда грудь станет поменьше, будешь совсем неплохо выглядеть.

Но я отказалась принять этот знак перемирия.

— Завари мне чай, — распорядилась мать. — И давай доедим пирожки. На вид они очень приличные. Где ты их купила?

— Соседка принесла, Секи-сан.

— Держись подальше от соседей. От них одни проблемы, — снова завела свою песню мать.

— Как я могу не пускать их в дом? Это же невежливо.

Мать фыркнула и ничего не сказала. Я отдала ей Акиру, удивившись, как легко она согласилась взять его на руки. На ней ведь дорогое платье и все такое.

Когда я вернулась к столу с чаем, она заявила:

— Вижу, что муж тебя балует. Молодец. Красивая сумка, но слишком банальная. В следующий раз покупай Феррагамо.

Я уже открыла рот, чтобы рассказать ей о своем вчерашнем вояже по магазинам, но последняя фраза остановила меня. Ко мне вернулось чувство неполноценности, которое она всегда старалась мне внушить. И тут Акира потянулся ко мне и опрокинул ей на колени чашку с чаем. По желтому дизайнерскому платью растеклась коричневая жидкость. Мать взглянула на пятно, и ее лицо стало чуть напряженным. Молча передав мне ребенка, она пошла в ванную, прихватив с собой сумку. Я услышала звук льющейся воды и шум фена. Когда через десять минут она выплыла из ванной, на ее платье не было ни пятнышка. Макияж она тоже успела поправить. Выглядела моя мать на все сто.

Больше она ко мне не приезжала.

Вы можете спросить, зачем я все это рассказываю. Может, вы думаете, что я сочиняю? В конце концов, перед вами уже не девочка. Мне под сорок, и при свете дня на животе у меня видны следы от кесарева сечения, а грудь стала вялой и слегка обвисла, так что я давно уже ношу бюстгальтер. Вы скажете, что вряд ли можно помнить в мельчайших подробностях такое незначительное событие, как покупка сумки и все, что за этим последовало. Но я ничего не забыла. Я помню все свои покупки — во всяком случае, те, что делала поначалу. Если бы я могла пригласить вас домой, то показала бы босоножки, которые купила сразу же после отъезда матери. Они тоже от Луи Виттона. Классические сандалеты из коричневой кожи. Даже сейчас они выглядят элегантно. Вот это мне и нравится в дорогих вещах. Они не устаревают и не изнашиваются.

Сейчас молодые женщины одеваются очень модно, но носят они в основном всякую дешевку, которая моментально теряет вид. В конце восьмидесятых Япония купалась в деньгах, и мы приобретали только самое лучшее — по-настоящему роскошные вещи из Италии и Франции. В те времена дешевые европейские товары в Японии не продавались. Когда я смотрю на свои босоножки от Луи Виттона, то всякий раз вспоминаю, как быстро мать привела в порядок свое залитое чаем платье. Это часть японской культуры. Мы умеем наводить чистоту. И любим красивые вещи. Мои первые сандалеты от Луи Виттона никогда не выйдут в тираж. Они не исчезнут от грубого слова, как это бывает с любовью. Они навсегда со мной.

Хотите знать, почему я не люблю свою мать?

Все началось очень давно. Даже когда был жив отец, мы с ней не были особенно близки. А потом, когда мать стала нашей единственной опорой, она либо спала, либо отсутствовала. Если вы еще не догадались, мать моя стала хостес в ночном баре, где развлекала клиентов. Когда отец умер, она была еще молода и очень красива, а достойной работы для женщин тогда просто не существовало. В баре она могла неплохо заработать, чтобы отправить нас с братом в дорогую частную школу. Дочь учителя, она была готова на любые жертвы, лишь бы дать детям хорошее образование.

Думаю, что работу ей помогли найти те самые якудза, что застрелили моего отца. Но точно сказать не могу, потому что в то время была еще маленькой. Помню только вечера, когда мы возвращались из школы, — на столе был собран обильный ужин, а мать наверху одевалась перед работой. Я снимала крышки с чуть теплых тарелок и накладывала себе и брату. Мы ели, глядя в телевизор, и притворялись, что не видим, как мать прокрадывается мимо нас к двери. Все, что она говорила после смерти отца, давно вылетело у меня из головы, но ее платья я помню до сих пор. Причем до мельчайших подробностей.

Из окна кухни я смотрела, как мать идет по дороге, постепенно растворяясь в темноте. Раскованная элегантная женщина. Мы жили в пригороде, и вокруг почти не было домов, только поля, за которыми темнел лес. Но не это пугало меня. Мне было страшно от мысли, что когда-нибудь она уйдет от нас навсегда.

Осталось сообщить вам одну маленькую деталь. Убирая со стола после ухода матери, я обнаружила под ее тарелкой конверт. На нем была написана моя новая фамилия, и я решила, что его оставила Секи-сан. Внутри я обнаружила чек на полтора миллиона иен и короткую записку:

Что сделает женщина, получив полтора миллиона иен? Если она добродетельна, то положит их на банковский счет мужа и использует на обучение детей или накупит им красивой одежды, чтобы они выглядели не хуже других. Короче, она употребит свалившиеся на нее деньги на поднятие престижа своей семьи. Думаю, все началось именно тогда — я смотрела на чек и думала, что ни за что не отдам его семье, а потрачу все деньги на себя. Вероятно, дьявол уже посеял в моей душе семена зла, и они ждали момента, чтобы прорасти. Вместо того чтобы положить деньги на счет мужа, я открыла свой собственный тайный счет. В мои планы не входило потратить все. Я думала, что, если муж попадет в критическую ситуацию, как это в свое время случилось с моим отцом, я смогу снять эти деньги и выручить его. Вероятно, я обманывала себя. Когда, оставив Акиру на попечение Секи-сан, я открывала счет в банке, женщина со светлыми крашеными волосами проникновенно спросила, нужна ли мне кредитная карта, на что я без колебаний ответила «да».

Через три недели, в половине первого, когда я убирала весь тот свинарник, который Акира устроил за столом во время еды, в дверь позвонили. Удивившись, я пошла открывать. Но это оказался лишь почтальон с толстым конвертом.

— Распишитесь, пожалуйста, — попросил он, вручая мне ручку.

Я машинально расписалась в полной уверенности, что письмо предназначается мужу. Но, перевернув конверт, увидела на нем свое имя. До сих пор помню, как сияла моя карточка. Не золотая, как у мужа, а синяя с серебром. Мне она ужасно понравилась, однако я спрятала ее подальше, предполагая, что никогда ею не воспользуюсь.

Но очень скоро ее пришлось достать. И спровоцировал меня муж. Он сказал, что жена перспективного банковского служащего не должна покупать вещи, сделанные в Японии.

— Тебе следует хотя бы раз в месяц выбираться в магазины и приобретать себе что-нибудь новенькое, желательно европейское, — посоветовал он. — И не показывайся на улице без хорошей сумочки. Никогда не знаешь, кто тебя увидит.

Вы считаете, что я в этой стране чужая и мне следовало отсюда уехать? Да, я всегда мечтала об этом. Мне часто снился сон, в котором я стою у шикарной двери с большим латунным кольцом, какие показывают в голливудских фильмах пятидесятых годов. К этой двери ведут с улицы три ступени. Я легко поднимаюсь по ним в летнем платье от Диора, красном с белым, и красных босоножках от Гуччи на высоких каблуках. В руке белая сумочка-клатч «Дольче & Габбана». Это платье и сумочка до сих пор со мной. Летом всегда ношу клатчи — я ввела их в моду в Японии. До того как меня сфотографировали с одной из них на Омотэсандо, никто их не носил. Но это уже другая история. Как-нибудь я принесу вам фото, и вы увидите, как гламурно я выглядела в молодости. В банке все завидовали Рю. Один из его коллег, прилично накачавшись, как-то раз заявил, что шеф моего мужа завел со мной роман. Но об этом в другой раз. А сейчас вернемся к моей мечте. На чем я остановилась? Да, я стою у зеленой двери. Она открывается, и я вхожу в сверкающее пространство с окнами по обе стороны. Никаких тебе ступенек и обуви в коридоре. И главное, никаких тупорылых домашних тапочек. Я, не снимая босоножек, цокаю каблучками по дому своей мечты, вхожу в огромную гостиную с диванами и мохнатым бежевым ковром, и ноги погружаются в мягкую уютную шерсть. Сажусь на диван, в руке появляется бокал с вином, и я начинаю листать журнал под музыку Моцарта или кого-нибудь там еще. И все вокруг залито светом.

Потом, просыпаясь, вижу, что я по-прежнему в Японии, рядом храпит муж, на полу валяются мои шлепанцы. Маленькое окошко задернуто тяжелыми плотными шторами, а за стеклянной дверью виднеется крошечный балкон. Но это тоже сон. Много лет назад муж поменял наши традиционные японские футоны[2] на европейский пружинный матрас. Когда я утром убиралась в спальне, то поднимала его и прислоняла к стене. Все остальное время он лежал на полу, занимая его почти целиком. Место оставалось только для тапочек. Я не хотела расставаться со старыми матрасиками, но муж настоял — он утверждал, что на пружинах лучше заниматься сексом. Однако к тому времени, когда у нас появилась кровать, сексом мы уже почти не занимались. Считается, что только в спальне мы становимся сами собой. Похоже, наше собственное «я» имеет очень незначительный размер, иначе оно просто не уместилось бы в таких тесных спальнях. Кровать была такой огромной, что для наших с мужем «я» уже не оставалось места. Вероятно, именно это и разрушило наш брак.

Вы заметили, какие у меня ступни? Скорее всего нет, иначе ни за что не подошли бы ко мне. Посмотрите на них внимательно. Видите, какие корявые и некрасивые? Они искривлены, как у старухи, сбоку от больших пальцев торчат огромные косточки, а остальные пальцы скрючены, как птичьи когти. Но мои ноги не всегда так выглядели. Это жизнь их изуродовала. Когда я родилась, они были маленькими и нежными, и мать, наверное, целовала их, как я целовала пяточки младенца Акиры. Его изумительные ножки — мягкие, как подушечки, — обволакивали мой палец. Казалось, что они целуют меня. Бедный Акира-сан. Такой любящий и ранимый. Если кто-то обижал его, мальчик не показывал виду, а хранил эту боль в себе, поэтому и бросил школу. В душе у него накопилось столько боли, что он не выдержал.

У мужа были здоровые крестьянские ножищи — он прочно стоял на земле. И при этом его ноги отличались удивительной белизной. Ночью, когда он клал мне их на живот, они мерцали в темноте, словно два полумесяца. Рю говорил, что может нормально спать, только водрузив ноги на меня. Когда мы жили под одной крышей, ощущение его ног на моем теле стало привычным, они словно ставили на мне печать. Или скорее протирали во мне дыру, которая углублялась каждую ночь, проведенную нами на общей кровати в одних и тех же четырех стенах. Вначале его ноги заполняли собой пустоту, прижимая меня к земле, чтобы я не могла уйти. Но потом этого оказалось недостаточно.

Ножки моей дочки Харуки я совершенно не помню, так что могу лишь гадать, какими они были. Я никогда не присматривалась к ним. А вот ноги моей матери так и стоят у меня перед глазами: маленькие и узкие, несмотря на то что ей приходилось выстаивать на них часами. Настоящие аристократические японские ступни. Она всем пожертвовала ради нас. Даже своей честью.

Я часто вспоминаю, как она была одета незадолго до смерти отца. Персиковое кимоно с белыми облаками и серебряными журавлями по низу и на рукавах. Темно-красный пояс-оби и кружевные атласные дзори[3], из той же ткани, что и кимоно. Плюс ослепительно-белые носки. В то время в Токио редко встречался асфальт. Большинство грязных улиц было вымощено камнем. Как мама ухитрялась сохранить свои носочки в чистоте? Как бы читая мои мысли, она говорила:

— Японка всегда должна быть в чистых носках. Иначе это позор для ее семьи.

Но я сомневалась, что это возможно, и когда мать возвращалась домой и выходила из ванной, я бежала туда, чтобы проверить ее носки. Они и впрямь были чистыми, словно она не покидала дома.

Ноги — это зеркало души. Поэтому их надо прикрывать. Мы в Японии не понимаем, как европейские женщины могут ходить в шортах и сандалиях на босу ногу, демонстрируя всему миру свои бледные некрасивые ступни. Мы всегда надеваем чулки, даже с открытыми босоножками. Так поступать нас заставляет элементарный такт и уважение к окружающим. В молодости у меня были замечательные ступни, маленькие и изящные, даже лучше, чем у матери. Ноготки розовые и выпуклые, пяточки кругленькие, пальчики тонкие. Одним словом, само совершенство. Но поскольку этих чудесных ножек никто не видел, от них было мало толку, пока я не купила свои первые туфли на высоком каблуке.

Высокие каблуки — полная противоположность гэта. Достаточно поставить их рядом, чтобы убедиться в убожестве последних. Гэта — это деревянная дощечка с ремешком и двумя деревянными брусочками внизу. Выглядят они неуклюже, ходить в них тяжело, приходится семенить и шаркать ногами. То ли дело высокие каблуки. Ступня в них красиво выгнута, и кажется, что женщина парит в воздухе, словно богиня или фея. Мои первые туфли на каблуке были французскими, тоже от Луи Виттона. Я не слишком разбиралась в иностранных брендах. Просто пошла в тот же магазин, где купила сумку. Натянув их на ноги, я испытала странное, неведомое раньше ощущение. Казалось, я вознеслась в небеса. Это было райское наслаждение, и мне не захотелось их снимать. Видя мою нерешительность, продавщица пришла мне на помощь.

— Вероятно, вы хотите в них остаться? Тогда я положу ваши старые туфли в пакет.

Я была так переполнена чувствами, что не могла говорить. Она все поняла. Выйдя из магазина совершенно другим человеком, с удивлением смотрела я на свою тень. Кто эта женщина с такими длинными ногами? Мне вдруг пришло в голову, что я наконец выгляжу так, как задумал меня Господь.

Расплата пришла чуть позже, когда дома я сняла туфли. Ноги нестерпимо болели, и по икрам словно пробегало пламя. Я не чувствовала пальцев и не могла ими шевелить. Подошвы горели, словно я весь день ходила по горящим углям. Но, суетясь на кухне, чтобы накормить ребенка, я все же чувствовала себя отлично, словно по-прежнему стояла на каблуках и на меня смотрели сотни восхищенных глаз. Боль меня не смущала — это всего лишь оборотная сторона радости. В своем маленьком, неприбранном и пропахшем рыбой доме я была счастлива, как никогда прежде. Тогда я поняла, что боль может приносить пользу. Она придает остроту нашей жизни и не дает забыть ее важные моменты. К тому же небольшое страдание освободило меня от чувства вины. Ведь я весь день была плохой девочкой, думающей только о себе и транжирящей деньги.

На следующее утро боль прошла, и снова можно было быть плохой. И все же любовь к высоким каблукам — не грех. Всякий раз, когда я их надевала, меня посещали возвышенные мысли. Не хотелось обижать людей, грубить или злословить. На каблуках я чувствовала себя всесильной, мне все было по плечу: установить мир во всем мире, встретиться с лидерами государств, убедить их отказаться от атомного оружия.

Когда незнакомцы в костюмах приходили к отцу, первые два раза они снимали ботинки. Я очень хорошо их помню: один из них взял меня за подбородок и сказал: «Смотрите-ка, из нее вырастет красотка». Мне было всего десять, и я зарделась от гордости, что такой важный человек обратил на меня внимание. Я была еще плоской, но, вероятно, ему понравилось мое личико. Теперь-то я понимаю, что он просто хотел запугать моего отца, чтобы тот вернул деньги.

Когда они пришли во второй раз, отец отдал им часть долга. Он украл деньги у компании, где работал. В третий раз мужчины в костюмах обуви уже не сняли. Мне страшно об этом вспоминать. Красивые ботинки, кожаные, с дырочками и буквой «F» сбоку. Каким маленьким и жалким казался отец, лежавший перед этими ботинками лицом вниз и умолявший не убивать его. По лицу его струились слезы, словно он был в экстазе от великолепия этих ботинок.

Это я впустила их в дом и проводила в комнату. Мать с братишкой куда-то ушли, и в доме остались только мы с отцом. Когда разговор был окончен, тот большой мужчина, который прошлый раз взял меня за подбородок, вышел со мной на улицу и купил мороженое. А когда я вернулась, отец был уже мертв. Я не видела, как это случилось. Моя мать сказала мне об этом позже, когда пришла забирать меня от соседей, чтобы отвезти нас с братом в наш новый дом.

Известно ли вам, что в Японии существует не три, а четыре религии? Раньше их было три: синтоизм, буддизм и христианство. Но в шестидесятые годы у нас появилась новая религия, в которую ударились многие из тех, кто раньше придерживался традиционных. У этой религии нет названия, поэтому я дала ей свое. Я называю ее религией счастья, или хэппиизмом. Ее нам принесли американцы. Поэтому мы не убивали их солдат, когда они подмяли нас под себя. Вместо этого мы посылали своих детей в их университеты. Я принадлежу к тому поколению, которое первым обратилось к религии счастья. И скоро вы убедитесь, что я ее самый ревностный адепт.

Как в любой религии, должны быть храмы. И в Токио их не меньше, чем буддистских и синтоистских. У них разные названия: «Такасимая», «Мицукоси», «Исетан», «Одакю», «Сого», «Люмин», «Парко», «Сейбу». Возможно, кое-что показалось вам знакомым? Вы когда-нибудь были в японском универмаге? Только в «Исетане». Я так и думала. Туда ходят все иностранцы. Вы должны наведаться в «Мицукоси». Элегантные дамы предпочитают именно его.

Он похож на европейский дворец с колоннами, резьбой и золотой лепниной на фасаде. Вход охраняют два каменных льва, двери инкрустированы ценными породами деревьев. Окна и светильники тоже в европейском стиле. А мрамор настоящий итальянский. Дверь вам открывает импозантный швейцар, а внутри с поклоном встречает миловидная женщина:

— Добро пожаловать. Чем могу быть полезна?

Если она вас узнает, то склоняется еще ниже, а голос ее звучит еще любезнее. Она продолжает кланяться, пока вы не пройдете дальше.

Впереди вас ожидает пятиэтажная галерея с изящными золотыми решетками. Со стеклянного потолка льется мягкий дневной свет. Прямо перед вами лестница, достойная самого роскошного дворца. На нижней площадке возвышается огромная фарфоровая статуя богини Удачи. При виде ее меня охватывает восторг. Она словно говорит: «Мы здесь, чтобы наслаждаться и быть счастливыми». Счастье, оно ведь как вино. Хорошее французское вино. Чем больше пьешь, тем больше хочется. А потом пьянеешь и пускаешь слезу. Проспавшись, снова чувствуешь жажду, которую спешишь утолить.

Под сводами универмага жизнь вливается в нас, словно вино в пустой стакан. Летом воздух там сухой и прохладный, зимой теплый и влажный, причем всегда в меру. Здесь все умиротворяет дух, заставляя забывать о хаосе внешнего мира — от температуры воздуха и освещения до тихих голосов продавцов и классической музыки, которая ненавязчиво сопровождает вас повсюду. Сумочка у меня набита деньгами. Пора начинать. Но прежде следует подготовиться. Подобно тому, как перед входом в храм вы отрешаетесь от бренного мира, здесь вам следует отказаться от своего прежнего лица. Поэтому мы проходим мимо гигантской статуи к косметическим столикам, где нас уже ждут, чтобы создать нам новый облик.

Лицо без макияжа — все равно что ноги без чулок. Выходя на улицу, мы обязательно его пудрим. Так оно становится непроницаемым и не может выдать секреты своей хозяйки. К тому же такое лицо не будоражит окружающих. Тени для век у домохозяек и офисных дам всегда светлые и неяркие. На щеках и носу — светлая матовая пудра. А вот губы могут быть накрашены поярче.

Но здесь, в универмаге, вы преображаетесь. Девушки за косметическими столиками сотрут ваше невыразительное лицо и сделают из вас супермодель. Они так ловко наложат макияж — основу, тон, румяна и пудру, что вы сами себя не узнаете. Губы ваши станут яркими и пухлыми, а трещины на них исчезнут без следа. Мастерицы знают, как сделать глаза большими, загадочными или зовущими. Когда они закончат, ваши губы уподобятся розам, усеянным сверкающими каплями дождя. И смело можно будет соперничать с моделями на подиуме. Только подиумом будет эскалатор, возносящий на второй и третий этажи, где продается женская одежда.

Мы расплачиваемся и несем наши новые лица к эскалаторам. Хорошая штука эти эскалаторы — ты словно едешь на спине змеи, стоишь на месте, но двигаешься вперед. Паришь в воздухе и в то же время прочно стоишь на ногах. Усталые ноги отдыхают, и боль в них постепенно утихает. Мы гордо выпрямляемся и, задрав подбородок, с нетерпением смотрим вперед. Что ожидает нас сегодня в клубе? Как купленные вещи впишутся в нашу жизнь?

Возносясь на современном, бесшумном и очень дорогом эскалаторе, мы ощущаем, как растет волнение, а все чувства напрягаются до предела. Внутри — звонкая пустота, но мы знаем, что она скоро будет заполнена.

А потом нас пронзает ощущение, ради которого мы и пришли сюда, и будем приходить снова и снова. Все начинается с легкого щекотания в пальцах ног, словно по ним поднимаются крошечные пузырьки, заполняя каждую клеточку тела. Внезапно мы чувствуем, что все внутри нас смеется. Но это только начало. Потом это ощущение исчезает, и на смену ему приходит хладнокровная сосредоточенность.

А сейчас я выдам еще один секрет, самый важный из всех. Одежда живая. У нее нет тела, но есть сознание. Поэтому она старается обольстить и завлечь нас, чтобы мы отдали ей свое тело хотя бы на время. И когда тело попадет к ней в объятия, она всеми силами цепляется за него. Ведь без нашего тела она не ощутит полноты жизни. Нет ничего печальнее, чем платье на распродаже. Красная бирка означает, что платье так и не нашло себе тело. Поэтому уцененная одежда всегда выглядит непривлекательной и унылой.

Как и в любой другой игре, в охоте на вещи есть свои правила. Начинать надо сверху. Это самое важное правило, потому что оно учит самоконтролю и дисциплине. Только овладев им, вы сможете надеяться на милость богов. Второе правило соблюдать проще. Никогда не покупайте того, что выложено на вид. Только глупые и неопытные покупатели попадаются на эту удочку. Там обычно самые дорогие и не лучшие вещи. И третье — избегайте продавщиц. Не смотрите им в глаза. Они лгуньи и обманщицы. Своими льстивыми речами и фальшивыми улыбками они собьют вас с толку. Четвертое правило — определитесь, за чем именно вы идете в магазин, причем еще до того, как вы откроете его золотые двери. Правилу этому довольно трудно следовать — ведь благодать, которая на вас снисходит, заставляет забыть обо всем на свете.

В моем клубе выживают только те, кто уподобляется самураям. Они идут к цели, свято соблюдая кодекс поведения и строго контролируя свои поступки. Если сумеете сделать этот кодекс частью себя, станете настоящим воином. В противном случае ваши карманы быстро опустеют, а шкафы будут набиты ненужными вещами. Это как в любви — когда вы наконец находите свой идеал, тот самый, который предназначен именно для вас, сердце ваше наполняет благодарность. Именно благодарность, потому что вы чувствуете прикосновение божества. Вы — избранница судьбы, вы — победительница. Опережая всех остальных, красивых, умных и целеустремленных, вы быстро хватаете предмет своего вожделения и ищете глазами ближайшую примерочную. Если опыта достаточно, как, например, у меня, то даже искать не нужно — все примерочные известны наперечет. Схема универмага давно впечатана в мозг.

И вот теперь мы вступаем в святая святых моего клуба. Место, которое обожают все женщины, — примерочную. Войти в примерочную кабину все равно что впервые остаться наедине с любимым. Здесь вы наконец можете прижимать свою награду к себе и предвкушать обладание ею. Спрятавшись от назойливых глаз, вы можете ласкать и целовать ее, а потом вступить с ней в отношения, полностью подчинив себе. В примерочной вы наслаждаетесь своей победой, торжественно вступаете во владение.

Вполне довольная, я подхожу со своей наградой к кассе. Знаете, почему члены клуба никогда не воруют? Боятся утратить членство, а хуже этого ничего нет. Кипение в крови у меня стихает, однако ненадолго — когда я начинаю думать, сколько предстоит купить, чтобы поместить мое сокровище в достойную оправу, оно начинается снова. Новое платье — это только начало, теперь надо тщательно обдумать все остальное, вплоть до цвета и рисунка чулок. Деньги, которые выделены на мое тело, я трачу с умом.

Я абсолютно счастлива, и чувство это не покидает меня до возвращения домой. Религию счастья подарили нам американцы. И теперь мы хотим, чтобы все в мире обрели это счастье и покупали, покупали, покупали… Тогда настанут мир на земле и всеобщее благоденствие. Вы замечали, какими счастливыми выглядят жители этой страны? Совсем как в Америке. Но наше счастье отличается от американского. Счастливыми нас делает принадлежность к клубу. Однако этим мы обязаны вам. Если бы вы не вложили в нас стремления к счастью, мы бы не помышляли ни о каких клубах.

У вас изумленный вид. Мне нравится, когда вы удивляетесь. Наверное, поэтому я и делюсь всем этим с вами. Поначалу я чувствовала себя виноватой, выбалтывая свои секреты. Но теперь знаю, что мне нечего стыдиться — ведь в моем поведении нет ничего противоестественного. Наоборот, все, что я делаю, не только нормально, но даже неизбежно, поскольку все люди тайно завидуют друг другу. А зависть объединяет людей сильнее, чем любовь. Однако женская зависть имеет свои особенности. У женщин ведь нет иерархии. Каждая женщина завидует всем другим женщинам. Мы прекрасно знаем, что, как бы мы ни старались, нам всегда можно найти замену. Потому что место женщины в обществе определяют мужчины. И не важно, работает она или сидит дома, итог всегда один. Поэтому домохозяйки ненавидят работающих дам, и наоборот. Какими бы разными мы ни казались с виду, начинка у нас одна.

А с домохозяйками дело обстоит сложнее. Мы можем быть членами разных клубов — теннисных, потребительских, благотворительных, здорового образа жизни, бега трусцой или икебаны, — но дома у нас у всех одинаковые, так же как ежедневная рутина и вообще весь образ жизни. Вы знаете, что по понедельникам вам может не хватить маринованной трески, если вы придете в супермаркет слишком поздно? А по вторникам там всегда нехватка говядины. В четверг — дефицит креветок и красного луциана. В пятницу вообще ничего не найдешь, и все мы покупаем только яйца. Вы представляете? Мы такие одинаковые, что даже семьи свои кормим одним и тем же. Тогда почему нашим детям не быть на одно лицо?

Вот этого мы больше всего и боимся.

Ведь если все женщины слеплены из одного теста, чем наши дети могут отличаться друг от друга?

Превратить своих детей в вундеркиндов — вот единственный способ выделиться из безликой массы. Они должны получать только самые лучшие оценки и во всем быть первыми. Это единственный путь к успеху. Но чтобы сделать из ребенка вундеркинда, ты сама должна превратиться в суперженщину. И домохозяйки прилагают для этого все мыслимые усилия, неустанно трудясь и заставляя трудиться своих отпрысков. Мы не жалуемся, просто упорно идем к цели, подчас падая замертво от изнеможения. Мужчины на такое не способны.

«Что она такое несет? Она что, не в своем уме?» — словно написано у вас на лице. Я ведь суперженщина и могу читать по глазам.

Дорога к совершенству скрыта завесой тайны, и так будет всегда. Но я приоткрою для вас эту завесу. Чтобы стать сверхчеловеком, нужно создать внутри себя что-то вроде поляны, куда вы будете выбрасывать весь свой мусор — усталость, раздражение, ненависть к семье и своим обязанностям, серую рутину будней. В бесконечной тишине ночи вы станете следить, как на ваших дьявольских угодьях прорастают сорняки. А днем придется их усердно вытаптывать, создавая мифический образ сверхженщины.

Иногда, правда, сорняки растут слишком быстро, заслоняя от нас небо. Тогда настает время извлечь на свет божий полуживую девушку, похороненную в глубинах сознания. Только она сможет избавить нас от всесильных сорняков. Мы начинаем красиво одеваться и чувствуем себя молодыми и привлекательными. Или идем в гимнастический зал, храм или любой другой клуб, который распахнет перед нами двери и даст почувствовать свою избранность.

Поэтому нам так важен выбор клуба. Там мы обретаем себя. Переступив его порог, чувствуем себя совсем иначе. На нас нисходят спокойствие и умиротворенность, в душе поселяется буддистская пустота. И не важно, чем отделаны стены клубов — дорогим деревом и кожей или дешевым пластиком с неоновыми трубками. На душу они воздействуют одинаково. Мы чувствуем себя счастливыми, словно наконец обрели дом.

Однако найти нужный клуб довольно нелегко. Обычно в этом нам помогают друзья. У меня не было подруг, и мои шансы попасть в нужный клуб приближались к нулю. Я вполне могла угодить в какое-нибудь унылое заведение типа фитнес-центра или кружка обучения икебане. Но от этой ужасной судьбы меня спасла Томоко.

Мне уже исполнилось двадцать семь, когда я вновь встретила Томоко. Самое смешное, что она увидела меня первой, а я не смогла узнать ее даже после того, как она окликнула меня. И все потому, что на меня навалилась макура.

По-японски макура — это полная темнота. Для меня же это слово обозначает нечто большее. Сумрачное состояние, когда ничего не хочется делать, думать или говорить. Полная безжизненность, не нарушаемая ни единым звуком или лучом света. Через нее проходят многие женщины, но предпочитают на эту тему молчать. Чтобы уйти от этого, одни начинают пить, другие ударяются в религию, а кое-кто замолкает до конца своих дней. Такое никогда не обсуждается, это один из многочисленных женских секретов.

Макура пришла в мою жизнь, когда я была беременна Харукой. Темнота, непроницаемая и бесконечная, поглотила меня внезапно, словно я опустилась на дно моря в безлунную ночь. Она обволокла сознание, лишив возможности двигаться и говорить. Я сидела в доме с задернутыми шторами, потеряв всякое представление о времени. Темнота была как бы отражением мрака моей души. Иногда я забывала забрать из садика Акиру, и мне звонила его воспитательница. Я заставляла себя подняться, с трудом одевалась и тащилась за сыном. Мои всклокоченные волосы и кое-как напяленная одежда вызывали у других матерей презрительные улыбки, и никто из них не попытался протянуть мне руку помощи. В Японии женщины должны справляться со своими проблемами сами.

В тот день, когда я встретила Томоко, ничто не предвещало появления темной тучи. Это был день моего рождения. Подарком мужа было приглашение на ужин в дорогой французский ресторан. Он предварительно договорился со своей теткой Асако, что она заберет Акиру из начальной школы и посидит с ним до нашего возвращения. Рю сообщил мне об этом, как только мы проснулись. Пока я приходила в себя от удивления, Рю, как обычно, потискал мою грудь, в темпе кончил и ушел на работу. Я ничего не успела почувствовать, но не огорчилась. Когда я отводила Акиру в садик, душа моя пела от восторга. «Какой же у меня добрый и щедрый муж, какой внимательный!» — думала я, надраивая дом и готовя ужин для Асако-сан.

К одиннадцати я все закончила. Впереди был целый день, затянутый розовой дымкой ожидания. Принимая душ, я загадала себе загадку: какого цвета свободное время у замужней женщины? Да, розового, конечно, прыснула я, а потом меня так разобрало, что я буквально стонала от хохота. К счастью, его заглушил шум воды, и он не достиг ушей соседей. На пути к станции я тщательно распланировала свой день. Сначала пройдусь по магазинам, потом где-нибудь перекушу, после чего отправлюсь в салон красоты и немного подремлю, пока они будут трудиться над моими волосами и ногтями. Если вдруг поход по магазинам затянется, просто куплю по дороге онигири[4]. Как бы там ни было, впереди меня ждет замечательный день.

Я сошла с поезда на станции Гинза, как раз у главного перекрестка. Стоял чудесный осенний день. Небо сверкало синевой, солнце ласково грело спину. Улицы были заполнены хорошо одетыми людьми, с достоинством спешащими пообедать. Обычно вид нарядной толпы повергает меня в приятное волнение. Но сейчас радостное чувство, переполнявшее меня все утро, куда-то ушло.

Я вдруг остановилась, причем так резко, что мужчина, шедший позади, чуть не врезался в меня. Я обернулась, чтобы извиниться, но он отвел глаза. И тут навалилась макура, и я потеряла всякое представление о времени и пространстве.

Не знаю, сколько я простояла перед универмагом «Мацуя», но вдруг кто-то положил мне руку на плечо. Я раздраженно обернулась и увидела высокую красивую офисную даму в фиолетовом костюме от Шанель и с оливковой сумочкой Келли «Эрмес». Я хотела извиниться и отойти в сторону, как вдруг незнакомка произнесла мое имя. Да-да, мое имя. То, которое дали мне родители, хотя после замужества меня так уже никто не называл.

— Каё-сан, разве ты не узнаешь свою школьную подругу Томоко? — спросила женщина.

Каё — не очень красивое имя, и я редко кому его сообщаю. Я так удивилась, услышав его из уст незнакомой дамы, что буквально раскрыла рот. Томоко рассмеялась, сверкнув полоской белоснежных зубов с маленьким зазором между двумя передними, и тут я сразу узнала ее. Не помню, что я тогда сказала и говорила ли вообще, помню только, как она нетерпеливо схватила меня за руку и, оттащив от дверей универмага, из которых выливались потоки покупателей, потянула в тихий переулок.

В тот день на мне были брюки на резинке — дешевые штаны, которые продаются в пригородных торговых центрах по тысяче иен за штуку. Прежде я не пересекалась ни с одной работающей женщиной. И вот теперь иду по Гинзе рядом с потрясающе красивой офисной леди, ощущая, что все пространство вокруг нас наэлектризовано восхищенными мужскими взглядами. Тут мне пришло в голову, что рядом с ней я выгляжу просто уродом, и я смущенно отступила назад. Но очень скоро поняла, что зря волнуюсь — в тени красавицы Томоко меня попросту никто не замечает. Я скромно шла рядом, прикидывая, сколько может стоить ее наряд и что у нее за работа, раз она позволяет себе такие дорогие вещи. Неужели она выскочила замуж за миллионера? Или работает в крупной компании? Передо мной словно раздвинули плотные шторы, и я почувствовала, что макура куда-то исчезла.

Томоко привела меня в кафе «Ренуар», классическую кофейню Гинзы, где подавали только кофе и бисквиты с кремом. Меня несколько удивил ее выбор, ведь сейчас время обеда, но потом я сообразила, что в ресторанах все места, вероятно, уже заняты и там стоит такой шум, что не поговоришь. Когда мы поднимались по крутой деревянной лестнице, я заметила, что туфли у Томоко из крокодиловой кожи — явно «Прада».

И только когда мы сели за столик в дальнем углу кафе, я осмелилась посмотреть ей в лицо. Мы молча изучали друг друга, отмечая следы, которые время наложило на нашу внешность.

Я сразу поняла, что изменилось в Томоко. Она всегда была красавицей, но сейчас она к тому же выглядела дорого. Как антикварная вещь или часы Патек Филипп. И это делало ее еще желаннее для мужчин. Я вспоминала, как они смотрели на нее на улице — вожделея, но прекрасно понимая, что такая женщина не для них. Как ей это удавалось? Дело здесь было не только в одежде. В Гинзе полно шикарно одетых женщин. Я снова внимательно взглянула на нее. Ее крашеные темно-русые волосы были модно подстрижены и завиты. Стильный макияж подчеркивал красоту лица. Кожа светилась, а пухлые губы сверкали, как отполированные. Глаза были широко раскрыты, миндалевидные веки поблескивали золотистыми тенями. И тут я поняла, в чем дело. Моя подруга изменила разрез глаз, сделав их по-европейски большими.

Томоко первой нарушила молчание.

— Как же ты была права, что рано вышла замуж, — произнесла она с оттенком сожаления в голосе. — Ну и как тебе замужество?

Голова у меня пошла кругом, словно исполнилась давнишняя мечта, когда уже ни о чем не мечтаешь. Мир заволокло пеленой, и надо мной снова нависла макура. Я слушала Томоко как бы в полусне.

— Как же я рада, что мы встретились. Как поживает Рю-сан? Он хороший муж? Ты с ним счастлива? Ну, расскажи же мне о себе.

Я приложила руку к виску, стараясь выдавить из себя хоть пару слов. Как можно говорить о моем унылом существовании, когда я сгораю от нетерпения услышать, как живет моя подружка.

Прекрасное личико Томоко слегка омрачилось.

— Какая же я эгоистка! Ты хорошо себя чувствуешь? Когда я тронула тебя за плечо, ты выглядела такой усталой. Знаешь, а я ведь шла за тобой от самой станции. Мы ехали в одном поезде. Поначалу я засомневалась, что это ты. Совсем взрослая, солидная женщина, настоящая мать и жена. А потом ты сморщила нос и потерла его таким знакомым жестом, что я сразу узнала прежнюю Каё. Хотела тут же броситься тебе на шею, но не осмелилась. А вдруг ты меня не помнишь? Мне стало стыдно, что я вычеркнула тебя из своей жизни, и я решила не подходить. Но не выдержала и пошла за тобой.

Томоко так быстро сыпала словами, что я с трудом улавливала их смысл. Откуда в ней столько энергии? Может быть, поэтому она так шикарно выглядит?

К нам подошла немолодая официантка в наряде австрийской молочницы. Томоко заказала шоколадные пирожные, попросив выписать счет на нее, как она обычно делала в школе. Я хотела сказать, что беременна и должна соблюдать диету, но она была очень увлечена разговором с официанткой, и я не посмела ее перебить. Когда заказ приняли, Томоко виновато посмотрела на меня:

— Здесь самые вкусные шоколадные пирожные в Токио. Я знаю, что доктор не велит тебе есть шоколад, но иногда так хочется побыть плохой девочкой.

Я рассмеялась, и макура рассеялась без следа.

— Ты стала еще красивее, Томоко, — произнесла я первое, что пришло мне в голову.

Она сделала вид, что смутилась.

— Просто сейчас я по-другому одеваюсь, — пожала она плечами. — Эта школьная форма кого хочешь изуродует. Но ты тоже изменилась. И даже больше, чем я. Здорово похудела и стала совсем стройненькой.

— Да брось ты, — пробормотала я, польщенная тем, что она заметила. — Я толстая и к тому же беременная.

К нам словно возвратилось прошлое, когда мы были дружны, милы, доброжелательны и поддерживали друг друга. Ведь в мире женщин доброжелательность существует только между неравными.

— Вовсе нет, — возразила Томоко. — Грудь у тебя большая, но все остальное очень в меру. И живота совсем не видно. Это твой первый ребенок?

— Нет, уже второй, — с гордостью ответила я.

— У тебя девочка или мальчик? Сколько лет?

— Мальчик. Ему семь.

— Как чудесно! Я бы хотела его увидеть. Где он сейчас? — с энтузиазмом спросила Томоко.

— В школе. Его заберет тетка моего мужа и посидит с ним вечером. Сегодня мой день рождения, и Рю хочет его отметить, — похвасталась я.

Аккуратные брови Томоко удивленно поползли вверх.

— Рю? Какой внимательный.

— Муж предложил мне пройтись по магазинам, а вечером пригласил в ресторан.

— Как романтично! И это после десяти лет замужества! Прямо не верится!

Томоко взглянула на мой стул, и, не увидев рядом с ним пакетов, всполошилась.

— Ой, извини, я отвлекла тебя от покупок! А ведь уже почти час. В котором часу ты идешь в парикмахерскую? Сколько у тебя времени? Мне так неудобно. Как же я сразу не подумала! Сейчас заплачу по счету, и вместе пройдемся по магазинам. Хочу сделать тебе подарок. Как же я забыла про твой день рождения!

— А как же твоя работа? — пробормотала я. — Разве тебе не нужно возвращаться в офис?

Но Томоко ничуть не была озабочена.

— Да не волнуйся ты. Я скажу, что была с клиентом.

— А что у тебя за работа? Чем ты занимаешься? — с любопытством спросила я, заметив, как вдруг преобразилась Томоко, еще больше похорошела и оживилась.

— О, чего я только не делаю, — уклончиво ответила она. — Например, я консультант по шопингу.

— Понятно, — протянула я, стараясь представить, в чем же именно заключается ее работа. — Ты консультируешь магазины, что им закупать для своих клиентов?

— Я советую богачам, кинозвездам и женам бейсболистов, какие вещи им лучше выбирать, — резко ответила подруга.

Довольно демонстративно взглянув на часы, Томоко скомандовала:

— Пойдем. У меня есть только час.

Томоко заплатила по счету, и мы вышли на улицу, сверкающую под осенним солнцем. Там моя подружка снова потащила меня к универмагу «Мацуя». По дороге она забросала меня вопросами, выясняя размер одежды и бюстгальтера, рост, вес и любимые цвета.

В довершение она спросила:

— В каком образе ты хочешь предстать сегодня вечером?

— В образе? — изумилась я. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, там, женщина-вамп, неброский шик, секс-бомба, сама невинность, девическая прелесть, западный стиль. Да их целая куча. Как именно вы будете проводить вечер?

Я удивленно посмотрела на Томоко. Мне и в голову не приходило, что здесь есть какая-то взаимосвязь.

— Ну, ничего особенного. Мы с Рю просто пойдем в ресторан, поэтому мне нужно новое платье.

Томоко с жалостью посмотрела на меня. Точно так же, как много лет назад, когда я сообщила ей, что выхожу замуж за Рю. «Как, за этого тощего тихоню?» — так и читалось в ее глазах.

— Только платье? А у тебя есть под него туфли и сумочка? — поинтересовалась она.

— Н-нет. Я хочу что-нибудь подходящее для французского ресторана, классическое, но миленькое. Можно черное. Но если ничего не подойдет, просто куплю блузку. Для меня сойдет, — с вымученной улыбкой произнесла я, так и не поняв, чего от меня хочет Томоко.

Мы принадлежали к двум разным мирам. В том, где жила она, женщины, не задумываясь, выкладывали по сто тысяч иен за платье, а для меня в то время пределом мотовства были жалкие тридцать тысяч.

Словно прочитав мои мысли, Томоко холодно заявила:

— Если речь идет просто о чем-то «новеньком», ты только зря потратишь деньги.

Она критически оглядела меня, прикидывая, сколько стоит мое облачение. Но потом лицо ее прояснилось.

— Тебе повезло, что мы встретились, — объявила она, подхватывая меня под руку. — Пойдем, мы сделаем Рю сюрприз.

В универмаге Томоко продолжала обстреливать меня вопросами:

— Почему ты не красишь волосы? Черный цвет уже не моден и к тому же старит.

Я машинально дотронулась до своих волос.

— Просто времени нет. У меня же ребенок.

Томоко рассмеялась.

— Посмотри на всех этих женщин, — сказала она, указывая на стайку красивых дам в темных платьях с жемчужными украшениями. — У них у всех есть дети.

Проследив за движением ее пальца, я увидела, что женщины действительно были шатенками.

— Откуда ты знаешь, что у них есть дети?

— А как ты догадалась, что я работаю?

Еще раз критически окинув меня взглядом, она продолжила:

— Знаешь, что тебе нужно? Сделать стрижку и сменить цвет волос. Тогда ты в любой одежде будешь выглядеть элегантно. Все дело в волосах, вот что я тебе скажу.

Порывшись в сумочке, она торжественно объявила:

— Вот! Нашла его телефон. Это самая большая тайна в Токио. Мой парикмахер Роки. После магазина мы пойдем к нему, и он приведет тебя в порядок. Он, правда, нарасхват, но для меня сделает.

Мне хотелось спросить, сколько это будет стоить, но пока я подбирала слова, Томоко уже отвернулась и устремилась к эскалатору. Как обычно, я поплелась вслед.

Когда мы поднимались, Томоко спросила:

— У тебя есть любимые бренды? Какие ты обычно покупаешь?

Я не решилась признаться, что не очень-то разбираюсь во всем этом, и быстро произнесла:

— Луи Виттон.

Томоко с жалостью посмотрела на меня.

— Переходи на итальянцев. У них и одежда, и обувь лучше. У тебя туфли какого цвета?

— Коричневая кожа.

— Ну, к ним легко подобрать платье, — с облегчением произнесла моя подруга.

Мы поднимались на этаж, где продавалась одежда иностранных брендов. Я судорожно прижимала к себе сумку, предчувствуя, как быстро улетят оттуда мои денежки. Заметив это, Томоко ободряюще улыбнулась.

— Это мой подарок. За все те дни рождения, которые я пропустила, не говоря уже о твоей свадьбе.

— Ничего особенного ты не пропустила, — буркнула я.

На втором этаже мы сошли. Там были представлены все дорогие европейские бренды. Я в нерешительности остановилась. Это место совсем не для таких замарашек, как я. Здесь одеваются только дамы высокого полета вроде Томоко. Я уже повернулась, чтобы уйти, но вовремя сообразила, что тогда больше не увижу свою школьную подругу. Заметив мою нерешительность или просто не услышав позади себя шагов, Томоко резко остановилась.

— Пошли скорее, — нетерпеливо бросила она. — Хватит кукситься, все уже решено.

И вместо того чтобы ретироваться, я снова подчинилась Томоко.

Говорят, если у женщины нет любимого мужчины, она влюбляется в саму себя. Но как можно любить себя, если тут нет ничего привлекательного? Томоко показала, что мне есть что любить в себе. Когда я надела выбранные ею вещи, то увидела в зеркале совершенно другого человека — женщину, способную вызывать любовь.

Мы перебрали все дорогие бренды, переходя из одного бутика в другой. Томоко была неподражаема: красивая, самоуверенная и надменная. Я все больше подпадала под ее обаяние. Мне страшно нравилось, как вились вокруг нее продавщицы, вынося одно платье за другим. В конце концов Томоко выбрала простое платье цвета опавшей листвы, отливавшее тусклым золотом. Взглянув на ценник, я остолбенела — 300 000 иен! Отродясь не слышала про этого Валентино, а платье показалось мне каким-то нескладным. Покачав головой, я хотела вернуть его продавщице, но тут вмешалась Томоко.

— Нет, я настаиваю. Примерь его. Оно тебе отлично подойдет.

Мне оставалось только пойти в примерочную и натянуть на себя это золотое одеяние.

Взглянув на себя в зеркало, я сразу сдалась. Платье выгодно подчеркивало мою грудь, а его складки искусно скрывали растущий живот. Ткань делала меня стройнее и выше, а роскошный цвет оживлял мою бледную кожу. Увидев свои обнаженные плечи, я поняла, что сегодня все мужчины в ресторане будут поглядывать в мою сторону.

Когда, раздвинув шторки, я робко вышла из примерочной кабины, даже продавщицы застыли в восхищении. Я избегала смотреть в зеркала, опасаясь, что увижу там прежнюю себя.

— Отлично, мы берем его, — объявила Томоко, становясь рядом со мной. — Я же говорила, что оно тебе подойдет.

Посмотрев на наши отражения, я с удивлением заметила, что теперь разница между нами не столь велика. Платье сотворило чудо. Но, вспомнив о цене, я быстро пришла в себя и прошептала:

— Я не могу его принять. Оно слишком дорогое.

Тогда я в последний раз произнесла эти слова.

— Не будь дурочкой, — возразила Томоко. — Примешь как миленькая. В этом мире только тряпки делают женщин всемогущими. — Наклонившись ко мне, она тихо добавила: — И к тому же это лучшее лекарство.

— В каком смысле? — спросила я, прикидывая, знакома ли Томоко с макура.

Однако я прекрасно поняла, что она имела в виду. В этом платье мне не страшна никакая макура.

— Благодарю, платье очень красивое, — запинаясь, произнесла я, когда продавщица вручила мне пакет.

Девушка поклонилась и с жаром произнесла:

— Как же вам повезло с подругой!

— Знаю, — пробормотала я, глядя на Томоко. — Спасибо.

Но на эскалаторе меня снова охватило беспокойство. Муж может понять, что платье дорогое, и обязательно спросит, сколько оно стоит. Как я объясню ему, что это подарок школьной подруги? Звучит неубедительно даже для меня самой.

Именно тогда я решила, что совру. Отказаться от покупок уже было невозможно. Я прекрасно знала Рю, и сочинить историю, в которую он безоговорочно поверит, не составляло для меня никакого труда. Я приготовилась защищать свои обновки, как собственных детей. Когда мы спустились на первый этаж, Томоко еще раз критически взглянула на меня.

— Тебе надо что-нибудь на шею, — заявила она.

Я инстинктивно загородилась сумкой.

— На шею? Зачем?

Но Томоко больше не смотрела на меня — она пыталась расстегнуть свое колье. Когда она протянула его мне, оно сверкнуло голубоватыми бриллиантами.

— Ни за что не возьму, — выдохнула я.

— Я тебе и не дарю, а даю надеть. Вернешь, когда встретимся в следующий раз. Одной красоты недостаточно. Чтобы пробудить интерес мужчин, надо выглядеть дорого.

— Откуда ты все знаешь про мужчин? — дерзко спросила я.

Томоко рассмеялась. Только смех ее прозвучал как-то невесело.

— Поговорим об этом в следующий раз, — жестко сказала она.

— Но твой муж… я хотела сказать, жених, он ведь заметит? — спросила я, надеясь, что от нее укрылось, как мой взгляд скользнул по ее руке без обручального кольца.

— Не заметит, — ответила Томоко, и уголки рта печально опустились.

Вероятно, мой собственный рот раскрылся так широко, что на ее застывшем лице появилась кривая усмешка.

— Некому замечать.

— Но… но ты же такая красавица, — пролепетала я.

Томоко снисходительно улыбнулась:

— Я свободна и не принадлежу ни одному мужчине. Я всегда этого хотела.

Она меня просто убила.

До этой встречи я была убеждена, что свободна или, по крайней мере, сама сделала свой выбор, что равнозначно свободе. Но, встретив Томоко, вдруг поняла, что сижу в тюрьме. Ее стены сложены не из камня, а из часов и минут. Они неосязаемы, и поэтому тюрьму нельзя разрушить. Во мне вдруг вспыхнуло неукротимое желание вырваться из застенков.

С этого дня я перестала быть собой, снедаемая одним-единственным желанием — как можно больше узнать про Томоко. Ни о чем другом я просто не могла думать. Мне хотелось знать мельчайшие подробности ее жизни: какой завтрак она ест утром — японский или европейский, где сидит в своем офисе, чем занималась прежде, какой косметикой пользуется, с кем работает, как обставила свой дом и, самое главное, с кем она спит. Сколько у нее любовников — один или несколько? Дают ли они ей деньги, или она отдается им даром? Я должна была изучить ее вдоль и поперек — чтобы впоследствии стать на ее место.

Трудоемкость подобного исследования должна была повергнуть меня в отчаяние. Но этого не случилось. Ведь я всегда помнила, кто прятался в моей тени на той бейсбольной площадке много лет назад.

Главная проблема отношений с красивыми вещами в том, что, купив одну, вы сразу же хотите вторую, а потом еще третью. Глаз человеческий ненасытен. В отличие от рта, который не что иное, как преддверие желудка, имеющего ограниченные размеры, глаза — это дырочки в необъятном шкафу сознания.

Американские солдаты, пришедшие в Японию после Второй мировой войны, дарили своим подружкам нейлоновые чулки. До того времени японки практически не носили европейскую одежду. Исключение составляли лишь те, кто работал в европейских компаниях или принадлежал к высшему классу и был членом христианских семей, находившихся под западным влиянием. Но когда американцы ушли, по-европейски одевались женщины уже из всех социальных слоев. Универмаги типа «Мицукоси» или «Исетана», которые начинали с продажи кимоно, стали торговать западной одеждой, и очень скоро она процентов на восемьдесят вытеснила национальную. Знаете почему? Потому что чулки — это самая лучшая в мире вещь. Они нежно массируют кожу, как это делали наши мамы, когда мы были младенцами, и в то же время плотно обтягивают ножки, делая их изящными и соблазнительными.

Чулки убили кимоно, и правильно сделали. Вам известно, что ни в одной стране мира не продается столько чулок и носков, как в Японии? Мне кажется, именно чулки завлекли такое множество японок в мой клуб, а возможно, и создали его. Но меня туда привели не они, а Томоко. Она показала мне, что одежда может совершать чудеса и расцвечивать нашу жизнь. Она научила меня, что женщина в красивой одежде становится особенной, а в безликой — унылой и никому не интересной.

— Выкинь все свои тряпки и положись на меня. Я подберу то, что тебе нужно, — говорила она.

Ее чары были так сильны, что я искренне верила: с ее советами моя жизнь непременно изменится к лучшему.

Теперь, когда мы встречались, то обязательно шли по магазинам. Похоже, Томоко каждый день что-нибудь покупала — все продавщицы на Аояма-дори знали ее в лицо. Иногда она звонила мне за полночь, когда мы с Рю уже спали. Но Томоко никогда не извинялась.

— Что ты завтра делаешь? — спрашивала она своим вкрадчивым голоском. — Хочешь поехать в Токио и немного развеяться?

Конечно, я хотела. Я просто умирала от желания развеяться. Ведь моя жизнь с Рю была такой однообразной.

Мы встречались в полдень. Обычно Томоко, ослепительно красивая и шикарная, подходила к метро на станциях «Ибицу» или «Омотэсандо», и мы шли в ресторан обедать. Там моя подружка начинала весело щебетать о моде, светских скандалах и известных персонах. Казалось, она знала всех, о ком пишут журналы. Обычно мы обедали в каком-нибудь модном месте, которое выбирала Томоко. Высокая, интересная, прекрасно одетая, она привлекала всеобщее внимание. Томоко делала вид, что ничего не замечает, но я знала, что она любит, когда на нее смотрят. За столом подруга блистала, рассказывая мне обо всех вечеринках, на которые ее приглашали, вернисажах, открытии новых магазинов, показах мод и других светских событиях. Она описывала женщин, с которыми ей приходилось встречаться (но никогда мужчин) — как они были одеты и какую мололи чепуху. Я вежливо слушала, смеясь в нужный момент, но сердце мое изнывало от зависти. К тому же мне не терпелось услышать как можно больше о ней самой и ее мужчинах. Люди, о которых я понятия не имела, интересовали меня гораздо меньше.

Потом мы шли за покупками, и Томоко снова преображалась. Нежная меланхоличность лица, которая делала ее похожей на портреты красавиц в стиле бидзинга[5] эпохи Эдо[6], бесследно исчезала. Она тащила меня из магазина в магазин, как тигрица, вышедшая на охоту. И какой же искусной охотницей она была! Пока я растерянно жалась к стенкам, не зная, как разобраться в этом обилии одежды, Томоко за несколько минут обегала магазин и уже выплывала из примерочной, потрясая продавщиц своей элегантностью и точностью выбора.

— Вау, вы, наверное, модель? — спрашивали они ее.

Томоко, улыбаясь, качала головой:

— Нет, просто служащая.

— Вы покупаете платье для особого случая? Он точно потеряет голову и сделает предложение, когда вы его наденете, — говорили они, когда она покупала какое-нибудь суперсексуальное платье.

Томоко смеялась, становясь еще привлекательнее. Меня так и подмывало спросить, кто он и как выглядит, но я не осмеливалась, опасаясь, что Томоко замкнется и выставит меня из своего мира. Когда она примеряла туфли на высоких каблуках, меняя пару за парой, я старалась представить, каков он. Разумеется, богат, ведь Томоко транжирит деньги не глядя, выкладывая по полмиллиона иен за наряд от Валентино. Наверняка молодой и интересный — такая красавица, как Томоко, может выбирать из самых лучших.

Шопинг творил с Томоко чудеса, и это поражало меня больше всего. Казалось, он завладевал ее душой. Когда мы бродили по магазинам, ее лицо светилось внутренним огнем. Она наливалась силой и страстью, словно львица, только что расправившаяся с добычей, или женщина после сказочной ночи любви. Мужчины так и ели ее глазами, не в силах противиться такой немыслимой красоте. Эта женщина обещала им неземное наслаждение. Рядом с Томоко часто останавливались машины, и мужчины, опустив стекло, пытались с ней заговорить. Я просто лопалась от гордости, находясь рядом с ней.

Когда поход по магазинам наконец заканчивался, мы шли со своими пакетами в полутемное кафе на Аояма-дори. Официантки ставили рядом с нашими стульями корзины, чтобы мы могли сложить туда свои покупки. Пока ждали кофе и пирожные, небо тускнело, и огонь на лице Томоко постепенно угасал. Оно становилось безучастным, и, глядя в окно, подруга курила одну сигарету за другой, словно кого-то ждала.

Я пыталась нарушить молчание, спрашивая подругу, как ей живется. Но она всегда давала уклончивые ответы. Когда же я интересовалась ее самочувствием, она мгновенно оживала, начинала смеяться и сыпать вопросами, проболтав так минут пять, снова замолкала, и ее взгляд начинал скользить, перебегая от окна к двери кафе. Так мы сидели, пока за окном не зажигались фонари и наставало время возвращаться домой.

Возможно, Томоко замечала, что мое любопытство становится слишком настойчивым, но все равно старалась не приоткрывать завесы над своей личной жизнью, никогда не приглашала меня домой и не знакомила с друзьями. Один раз в универмаге «Мицукоси» нам помахала какая-то иностранка, яркая блондинка с короткой стрижкой. Но Томоко сделала вид, что не заметила ее, и, подхватив меня под руку, буквально выволокла из магазина. Каждый раз, когда я садилась на поезд в Сибуя, после дня, проведенного с Томоко, меня охватывало разочарование, но дома вновь наполняли надежды, и я с нетерпением ждала очередной встречи. Я не сомневалась, что она состоится — ведь у Томоко не было подруг, с которыми можно поделиться. Я верила: рано или поздно она выложит мне все.

А пока я терпеливо ждала, наслаждаясь общением с ней.

Те несколько месяцев перед рождением Харуки были самыми счастливыми в моей жизни. Томоко обучала меня искусству шопинга. Я стала одним взглядом ставить на место зарвавшихся продавщиц и очень придирчиво выбирать вещи. Каждый правильный выбор чуть-чуть приближал меня к Томоко, а когда она кивала, давая понять, что и сама купила бы такую вещь, я, не колеблясь, доставала кредитку, даже не взглянув на цену. Деньги, полученные от матери, казались мне бесконечной ковровой дорожкой, услужливо расстеленной у меня под ногами. Я покупала и покупала, не думая о том, что большинство этих вещей просто не смогу носить, но все равно была счастлива. Макура, которая в прошлом так часто посещала меня, теперь растаяла, как дым, и, похоже, навсегда. Томоко показала мне, что даже в скучном взрослом мире есть место волшебству.

Когда родилась Харука, Томоко навестила меня в больнице. Я очень удивилась. В таком месте она смотрелась как-то чужеродно, словно моряк, сошедший на берег. Рю вообще остолбенел от изумления, но быстро оправился и засиял от удовольствия. Томоко, напротив, чувствовала себя не в своей тарелке и, едва взглянув на ребенка, быстро ушла. Разумеется, она сделала нам с Харукой дорогой подарок — рюкзачок-кенгуру из африканского хлопка, в котором все голливудские звезды носят своих младенцев. После того как подруга ушла, Рю забросал меня вопросами. Однако к концу разговора я почувствовала, что ему известно о ней гораздо больше, чем мне. Рю был в курсе, что она окончила Токийский университет по специальности «управление в сфере бизнеса», после чего шесть лет работала в престижной финансовой компании. Но потом почему-то ушла оттуда. После этого о ней ничего не было слышно, и даже университетский друг Рю, Ясуо, с которым Томоко встречалась, когда мы учились в школе, ничего про нее не знал. Я рассказала мужу все, что узнала от самой Томоко — она работает консультантом у американского миллионера. Но когда он спросил, что это за птица, я так и не смогла вспомнить его фамилии. Похоже, Томоко никогда ее не называла.

Я с удивлением заметила, как оживился Рю. Да и я сама почувствовала себя счастливой. Мы снова были вместе, мне казалось, что ко мне вернулась юность.

— Раз уж вы так удачно встретились, мы можем пригласить ее к нам в гости, — с надеждой произнес мой муж.

— Конечно, конечно, — поспешила согласиться я, отлично зная, что она не придет.

И слава богу. На токийских улицах мы были равны, но в убогом домишке с картонными стенами, облицованными плиткой, между нами сразу же возникнет пропасть, которую мы вряд ли сумеем преодолеть. Я не сомневалась, что Томоко скоро даст о себе знать, и с нетерпением ожидала ее звонка.

Но после того как Харука стала спать по ночам, а я привыкла к дополнительной нагрузке, в меня снова вселилось беспокойство. Открывая шкаф, я видела там множество красивых вещей, которые мы купили вместе с подругой, но это лишь огорчало меня. Хотя я снова похудела и могла надеть любую из них, без Томоко мне было просто некуда в них ходить. Мои стильные наряды с упреком взирали на меня, словно я их предала.

Я много раз звонила Томоко, но она не отвечала и не перезванивала. Тогда я решила поехать к ней сама. Я опять похудела, и меня отчаянно тянуло в магазины.

Наступил 1998 год, и мыльный пузырь японской экономики наконец лопнул. Непонятно, почему ей дали такое название. Ведь мыльные пузыри красивые, но недолговечные. А японское процветание длилось больше десяти лет, и его конец стал для нас полной неожиданностью. Ничего красивого и возвышенного в те времена так и не появилось. Все было приземленным и прозаическим, каждый стремился перещеголять своих соседей богатством, положением и западными манерами.

В те времена служащие поголовно считали своим долгом обзавестись любовницей. Все они регулярно наведывались к гейшам и в ночные бары. Покупали своим женам сумки фирмы «Эрмес», а любовницам — «Луи Виттон». А женщины — домохозяйки, офисные дамы и любовницы — как сумасшедшие бегали по магазинам. Даже Рю, обычно такой осторожный, когда дело касалось денег, продал наш домик и взял в своем банке кредит на большой европейский коттедж. Вручив мне еще одну кредитку, он распорядился обставить наш новый дом как я сочту нужным. Погрузившись в это восхитительное занятие, я не забывала о Томоко и, невзирая на ее молчание, продолжала отправлять ей сообщения, рассказывая про новый дом и мои очередные приобретения. Но ответа так и не дождалась.

В один прекрасный день Рю, придя с работы, неожиданно объявил, что мне надо заняться английским языком.

— Это еще зачем? — возмутилась я. — Мало у меня забот с этим домищем?

— Знаю, знаю, — поспешил согласиться Рю. — Но я собираюсь сменить работу. Меня пригласили в американский банк.

— Что? Когда ты успел все решить? И почему со мной не посоветовался? — воскликнула я.

Рю насупился.

— Я до последнего дня не был уверен. Мы подписали контракт только вчера вечером.

— Так вот почему ты явился в пять утра! Обмывал новое назначение.

Рю виновато кивнул.

— В американских компаниях все по-другому. Там жены участвуют во всем. Тебе придется общаться с нашими партнерами по бизнесу. А для этого нужно знать английский.

Я промолчала. В школе с английским у меня было хуже некуда. Если бы не Томоко, я бы ни за что не сдала экзамены. Перспектива снова сесть за парту привела меня в уныние.

— Не пугайся. Все у тебя получится. Гамбару[7]. Ты же способная.

Я упрямо покачала головой.

— А как же дом… дети? Откуда у меня время на учебу?

Рю нахмурился.

— Сделай это для меня, пожалуйста. Через три месяца я выхожу на новую работу. Зарплата там будет в два раза выше.

Перегнувшись через стол, он неожиданно поцеловал меня в губы.

— Через двадцать лет этот дом будет нашим.

Вот так мы начали заниматься английским по выходным. Однако вскоре мой муж сошел с дистанции, заявив, что он слишком устает к концу недели и ему необходим отдых. На самом деле он стал больше пить и по субботам страдал от похмелья. Я же, наоборот, полюбила свои английские занятия и ходила туда три раза в неделю. Мой первый преподаватель был американцем. Знаете, почему мне нравится английский язык? Там нет слова «гамбару». Учить его легко, вас все время хвалят и подбадривают. Никто не заставляет вас напрягаться. А японское «гамбару» означает «лезть из кожи вон», пока не выдохнешься так, что будешь спать на ходу даже в переполненном вагоне.

Американцы ведь смотрят на жизнь по-другому, правда? В Америке все легко и просто. Английский нам преподавал голубоглазый блондин из Сан-Франциско. Сейчас уже не помню, как его звали, но я была от него без ума! Вида, конечно, не показывала. Все женщины в нашей группе в него влюбились. А он — само обаяние и все время улыбался. Я никогда не встречала человека с такой обворожительной улыбкой. И почему красавица Томоко не влюбилась в кого-нибудь вроде него, а выбрала трусливого чиновника с женой и детьми, живущего где-то в пригороде?

Вероятно, вы уже догадались, что произошло. Томоко не отвечала на мои звонки, потому что ее не было в живых. Она бросилась под поезд. Такой же серый и унылый, как тот, на котором я каждый день езжу в Токио. С одной только разницей — Томоко выбрала для этого час пик — половину восьмого утра, когда все едут на работу. Теперь, ожидая поезда, я всегда представляю, как она стояла на платформе, высматривая приближавшуюся электричку. Кого Томоко вспоминала в эти последние минуты? Своих родителей? Любовника? Может быть, меня? Или она думала только о себе? Выглядела она, наверно, как всегда, безупречно. Вот голос из динамика бесстрастно объявил о прибытии поезда. Тело Томоко напряглось. Что она чувствовала? Вздрогнула, невольно выдав смятение, или сохраняла хладнокровное спокойствие?

В середине марта бывает довольно холодно. Сакура еще не расцвела, хотя на ветках уже появляются бутоны. Обычно все с нетерпением ждут, когда они распустятся, потому что это самое прекрасное зрелище в Японии. Обязательно приезжайте в Токио в эту пору.

Через минуту Томоко услышала звук поезда и ощутила, как завибрировала платформа. Подняв голову, она увидела, как красный свет на светофоре сменился зеленым, а потом показался и сам поезд — из утреннего тумана вынырнула огромная серая змея. Смотрела ли она на небо, когда падала с платформы? Скользнула ли взглядом по нераспустившимся бутонам сакуры, подумав, что ее новая жизнь будет столь же чиста и безупречна? Или же их вид наполнил душу печалью — ведь ей не суждено увидеть, как они раскроются? От этих мыслей мне становилось легче. Я-то ведь жива и могу поехать в Токио, чтобы накупить там множество красивых вещей. С тех пор вид распускающихся бутонов вызывал у меня непреодолимое желание пройтись по магазинам.

Но как Томоко оказалась на пригородной станции в половине восьмого утра, когда все спешат на работу? Мне кажется, она просто устала ждать. Наверное, ее любовник обещал прийти, но так и не явился. Наобещал, что останется у нее на ночь, и она купила себе новое платье, белье и духи. Принесла из супермаркета самой лучшей еды или заказала ужин на дом в ближайшем ресторане. А потом стала ждать. Часов в десять она ему позвонила, но его телефон не отвечал. Еще час она беспрестанно названивала ему. Было уже поздно, и до закрытия метро оставалось всего ничего. Тогда она надела пальто и, не поправив макияж, который, вероятно, весь расплылся от слез, вышла из дома и на такси приехала в Сибуя, откуда отправлялся его пригородный поезд. Сойдя на станции, где жил ее любовник, она пошла к его дому. Возможно, там были не задернуты шторы, и она увидела, как он играет с детьми или укладывает их спать. А может быть, они с женой мирно ужинали перед телевизором. Когда же они уединились в спальне и погасили свет, Томоко пошла в бар, единственное место, открытое в такой поздний час, и просидела там всю ночь. Утром Томоко тщательно накрасилась в туалете и позавтракала в «Джонатане». Потом вернулась на станцию и купила последний в своей жизни билет. Возможно, она распрощалась с жизнью, вдруг осознав, каким ничтожеством был ее избранник.

Я узнала про смерть Томоко только через полгода. Устав ждать звонка, я решила навестить ее сама. У меня сохранилась визитка, которую Томоко дала мне при первой встрече. Там было несколько телефонов и адрес. В один прекрасный день, отведя сына в школу и оставив дочку на попечение местной бабушки-обакан, я села на поезд до Сибуя и с карточкой в руке отправилась искать офис Томоко.

Придя по нужному адресу, я не поверила своим глазам. Вместо серого и безликого офисного здания, которое я ожидала увидеть, передо мной высился один из тех роскошных домов, в которых обычно живут иностранцы, — пятнадцатиэтажное здание из стекла и бетона. Прозрачный куб вестибюля выдавался на улицу, и я разглядела стену из итальянского мрамора, у которой виднелась стойка с человеком в форме. Беспомощно взирая на кнопки рядом с автоматической дверью, я пыталась угадать, на какую жать, чтобы попасть к Томоко, когда дверь вдруг открылась, пропуская выходящего из дома мужчину. Не колеблясь, я вошла, воспользовавшись моментом. Внутри вестибюль выглядел еще шикарнее. В большой стеклянной витрине сооружен японский сад камней с деревцем сакуры и настоящим маленьким ручейком. Напротив стояли два белых кожаных диванчика. Я была потрясена, но ничуть не смутилась. Ко мне подошел человек в черном костюме и, совсем как в отеле, поинтересовался, не может ли он чем-нибудь помочь. Я вынула из кармана карточку Томоко.

— Мне нужна компания «Ямада холдингс».

Взяв у меня сильно потрепанную карточку, мужчина с уважением посмотрел на нее.

— С кем именно вы хотите встретиться? — осторожно спросил он. — Вам назначено?

— Я пришла к Томоко Охара. Это моя подруга, — нетерпеливо пояснила я. — Только она забыла назвать мне код.

Консьерж был хорошо воспитан. Он не проявил никаких эмоций.

— Она была вашей подругой? — переспросил он, опустив глаза. — Мне очень жаль…

Сначала прошедшее время меня не насторожило. Но когда он взглянул мне в лицо, я поняла. Все вокруг вдруг завертелось, как воздушные змеи в небе, — кожаные диванчики, сад камней, журчащий ручеек. Очнулась я на белом диване со стаканом воды в руке. Ручеек и камни вернулись на прежнее место и выглядели, как и положено дзэн-буддистским атрибутам — безмятежно и отрешенно. Легкий ветерок слегка шевелил листья сакуры.

Томоко умерла. Слова эти вертелись у меня в мозгу, словно мантра. Она ушла от нас. Не уехала в отпуск или сменила квартиру, а навсегда ушла в мир иной. В моем телефоне больше не зазвучит ее вкрадчивый голосок, спрашивающий, какие у меня планы на завтра. Никогда не встретимся мы у метро и не пойдем вместе по залитой солнцем улице. Я смотрела на аскетический сад камней, ощущая в своем сердце такую же пустоту.

— С вами все в порядке? — услышала я встревоженный голос консьержа. — Может быть, еще воды принести?

— Нет-нет. Извините за беспокойство, — произнесла я, поднимаясь, чтобы идти.

— Простите, я думал, вы знаете. Мистер Ямада сказал, что сегодня придут за ее вещами, и просил отдать ключи. Я решил, что это вы и есть.

Я поняла, что он что-то заподозрил — как же можно не знать о смерти подруги? — и поспешила объяснить свое неведение.

— Видите ли, я недавно родила ребенка и немного оторвалась от мира. Когда она перестала отвечать на мои звонки, я забеспокоилась и решила прийти к ней сама.

— Понимаю, — кивнул он и немного расслабился.

Я молча стояла перед ним, и он, сжалившись, заговорил:

— Мисс Охара была такой красавицей. Мы все пережили шок, особенно мистер Ямада, он в ней души не чаял, — покачал головой консьерж. — Знаете, он никому не давал прикасаться к ее вещам. Приходил в ее квартиру и сидел там — иногда несколько минут, а порой и больше часа. Можете себе представить, такой важный господин, директор огромной компании — и так убивается из-за женщины! Правда, все знали, что она на особом положении, да еще такая красавица! До сих пор не могу понять, почему она…

Он запнулся на полуслове, бросив на меня тревожный взгляд.

— Мне тоже непонятно. Как это случилось?

— Она бросилась под поезд в Хасиодзи.

— Хасиодзи? Но это же так далеко отсюда.

Проникнувшись ко мне доверием — все-таки молодая женщина, да к тому же подруга умершей, — консьерж совсем разоткровенничался:

— Вот и я удивляюсь, — грустно покачал он головой. — Должно быть, у нее был роман с женатым мужчиной. И зачем ей было связываться с таким, когда Ямада-сан ничего для нее не жалел. Хочешь в Париж — поедем в Париж, хочешь новую шубку — выбирай любую.

У меня все внутри похолодело. Значит, Томоко была любовницей старого богатого бизнесмена. Она уже давно не работала, а жила здесь, в стеклянной клетке под небесами, возможно, роскошной, но не слишком отличающейся от моей.

Я громко рассмеялась, но смех вышел каким-то неестественным и резким. Консьерж замолк на полуслове и с недоумением взглянул на меня.

Быстро справившись с собой, я виновато улыбнулась:

— Простите, я просто никак не могу в это поверить. Она приходила ко мне в больницу, когда я родила ребенка, и с тех пор я больше ее не видела.

— А где вы рожали? — с улыбкой поинтересовался консьерж. Разговор о детях его немного успокоил.

— В «Сейбу Баён» на Меджиро, — соврала я. В больнице «Сейбу» родилась я, а не моя дочь.

Внезапно мне в голову пришла идея, и я положила руку на плечо консьержа.

— Скажите, а можно мне зайти в ее квартиру? Я когда-то одолжила ей жакет… это подарок мужа, и он все время спрашивает, почему я его не ношу.

Консьерж мгновенно отпрянул. На его лице я прочитала отказ. Но это был мой последний шанс выведать секреты Томоко. Мне страшно хотелось увидеть, как она жила.

— Ну, пожалуйста, — взмолилась я, протягивая к нему руку с обручальным кольцом.

Увидев кольцо, он заколебался. Я снова уронила руку ему на плечо и выдавила из себя несколько слезинок. Его сопротивление было сломлено. Я почувствовала, как обмякла его рука.

— Ладно. Но только на минутку, и ничего там не трогайте. Возьмите свой жакет и сразу же обратно.

— Ну разумеется. Спасибо вам большое.

Он даже любезно вызвался меня проводить.

— Ее квартира на одиннадцатом этаже, — сообщил он.

Сейчас я увижу квартиру Томоко. Я не могла поверить своему счастью. Когда мы поднялись на лифте, консьерж вручил мне ключ и показал, куда идти.

— Номер 1106 прямо по коридору. Повернете ключ два раза по часовой стрелке.

Я снова поблагодарила его и подождала, пока закроется дверь лифта.

Коридор был устлан серо-коричневым ковром с геометрическим рисунком. В сочетании с голубовато-серыми стенами это создавало впечатление какой-то мужской солидности. Раньше мне не приходилось бывать в таких огромных многоквартирных домах. Интересно, что здесь за жильцы? Знали ли они Томоко? Может быть, у нее здесь остались друзья? Или даже любовники? Меня так и подмывало постучать в двери и выспросить соседей. Но коридор был пуст и неприветлив. Казалось, за этими дверьми никто не живет, а сами они не более чем декорация. Стояла гнетущая тишина. Я представила, как по коридору идет Томоко, скользя взглядом по закрытым дверям. Наверное, ее раздражал этот толстый ковер, поглощающий звук шагов. Хотелось ли ей закричать, чтобы кто-нибудь наконец открыл дверь?

И вот я стою перед квартирой номер 1106. Дрожащей рукой вставляю ключ. Вокруг меня витают запахи табака, кофе и соевого соуса. Ключ мягко поворачивается в замке, и дверь открывается. Я осторожно вхожу. Кажется, что меня вот-вот обругают за непрошеное вторжение. Шторы опущены, и в квартире так темно, что я с трудом различаю очертания стола и диванов. Все вокруг словно пропитано грустью — наверное, при жизни здесь тосковала Томоко, а потом горевал старик Ямада.

Я нащупала выключатель, и комнату залил свет. Передо мной возникла просторная гостиная в современном стиле, где белое дерзко контрастировало с черным. На стене висел огромный телевизор самой последней модели. Перед черными кожаными диванами был расстелен белый пушистый ковер, очень дорогой на вид. На нем стоял стеклянный столик с хромированными ножками, заваленный модными журналами. Над телевизором висела полка из черного дерева с солидными книгами по дизайну и моде. Рядом с диваном и креслом тянула шеи парочка ультрамодных торшеров, явно купленных в Европе за немалые деньги.

Но где же здесь сама Томоко? Я представила, как она ходит по Аояма, выбирая мебель. Да нет, здесь наверняка поработал профессиональный дизайнер. Меня вдруг охватило разочарование. Я так радовалась, что проникла в ее квартиру, а здесь вдруг почувствовала себя обманутой. Даже после смерти Томоко ее жизнь осталась тайной для меня.

Я осмотрелась. Из гостиной вели три двери. Две справа были закрыты, а за полуоткрытой третьей я увидела сверкающие белые шкафы со встроенной плитой из нержавеющей стали. Кухня. Люди обычно не слишком пекутся о своей кухне. Возможно, я найду что-нибудь там?

Поначалу я была разочарована. Все было новеньким и ничем не выдавало хозяйку. Немецкая плита «Браун». Раковина и кухонный стол без единого пятнышка. Открыв шкаф, я увидела целую коллекцию кухонных ножей. Что же будет со всем этим добром? Или Ямада-сан передарит его следующей любовнице? Я едва не рассмеялась.

Хромированный блестящий холодильник тоже казался совершенно новым. На его дверце висели листочки с расписанием занятий по плаванию и временем посещения фитнес-клуба. Еще там было несколько открыток из Европы. Открыв холодильник, я увидела, что на полках ничего нет. В морозилке я обнаружила лишь лед и водку. Пройдясь по отделениям на дверце, выудила коробочку с ампулами инсулина. Так, значит, господин Ямада страдает диабетом. Я чуть не захохотала, когда представила Томоко в роли медсестры, вкалывающей инсулин в дряблую руку своего престарелого любовника.

У окна стоял небольшой столик, и я, обойдя кухню, опустилась рядом с ним на стул и тут заметила, что столешница вся усыпана рыжими пятнами от погашенных об нее сигарет. Ага! Наконец-то! Я провела рукой по шрамам на столе, словно это было некое послание. Передо мной возник совершенно иной образ — я живо представила, как Томоко сидит вечерами в одиночестве, слушает радио, листает журналы и курит одну сигарету за другой. Теперь я знала, какой была ее истинная жизнь.

Но меня по-прежнему снедало любопытство. Как выглядел этот Ямада-сан? Толстый, лысый с темными стариковскими пятнами на лице? Я решительно двинулась в спальню. Возможно, там есть их общая фотография.

Но и здесь меня ждало разочарование. Спальня выглядела, как гостиничный номер, убранный в ожидании следующего постояльца. Похоже, все личные фотографии унесли, а может, их там и не было. Я внимательно осмотрела комнату. То же сочетание черного и белого, что и в гостиной: просторная двуспальная кровать под черным атласным покрывалом, расшитым белыми розами, и черно-белый крапчатый ковер. На стене напротив кровати висела черно-белая фотография обнаженной женщины в объятиях змея-искусителя. Другую стену занимали шкафы. Я выключила свет и раздвинула шторы. Потом легла на кровать и, зажмурив глаза, стала представлять их вдвоем в постели. Интересно, как Томоко ублажала своего партнера? Неужели она его любила?

Отсюда открывалась восхитительная панорама Токио со стороны Синдзюку. Город лежал как на ладони — казалось, он принадлежит мне. Как можно помышлять о самоубийстве, имея такой чудный вид из окна? Меня снова охватила злость на Томоко. Мне хотелось ударить ее, выцарапать глаза, сжечь дотла ее квартиру. Но Томоко уже далеко. И больше никогда не позвонит и не взмахнет волшебной палочкой, поднимая меня над обыденностью. Я заплакала, на этот раз совершенно искренне. Мне было горько, оттого что та, которой мне хотелось причинить боль, уже никогда ее не почувствует. Отвернувшись от окна, я сжалась в комок, сотрясаясь от рыданий.

Когда я наконец успокоилась, глаза мои скользнули по шкафам. Встав с кровати, я распахнула дверцы одного из них и невольно отпрянула под натиском рвущейся на волю одежды. Казалось, вещи, словно домашние питомцы, просились на прогулку. С минуту я молча изучала их — белье «Ла Перла», юбки «Прада», блузки от Диора, некоторые еще с ценниками — и постепенно тяжесть на душе стала проходить. Я все-таки ее нашла. Здесь чувствовалось ее незримое присутствие. Казалось, Томоко просто оделась и ушла, а вернувшись, небрежно запихнет свои вещи в шкаф. Все полки были забиты скомканной одеждой — дорогой и дешевой, чистой и ношеной. Вынув из этой кучи блузку, я стала аккуратно складывать ее — сначала пополам, как нас учили в школе, потом рукава, дальше все остальное. Сложенную блузку я вернула на полку и неожиданно для себя стала наводить в шкафу порядок, как бы помогая Томоко. Каждую вещь я комментировала, словно подруга сидела в соседней комнате и могла меня слышать.

Не знаю, сколько времени я провозилась с этими шкафами — к действительности меня вернул настойчивый телефонный звонок. Я машинально подняла трубку. Это был консьерж.

— Вы все еще там? — возмущенно спросил он. — Немедленно уходите. И не забудьте вернуть ключи.

— Я как раз собиралась идти, — соврала я.

Торопливо рассовав оставшиеся вещи по полкам, я захлопнула шкаф. Уже подойдя к двери, вдруг вспомнила сочиненную историю про жакет. Чтобы не возбуждать подозрения консьержа, схватила первое попавшееся черное пальто. И только позже рассмотрела ярлычок. Это было дорогое кашемировое пальто от Барбары Буи.

В коридоре мое внимание привлекла небольшая стопка почты. Я наклонилась, чтобы посмотреть, нет ли там купонов или модных журналов. В глаза мне бросилась черная карточка с большими золотыми буквами: «Распродажа». На обратной стороне я прочитала: «Закрытая распродажа элитных европейских брендов, скидки до 70 процентов». Я чуть не вскрикнула от радости. Посмотрев на дату, увидела, что распродажа назначена на сегодня и началась три часа назад. Быстро просмотрев остальную почту, я выудила еще две такие карточки — распродажи вещей «Дольче & Габбана» и «Иссея Миякэ», — и моментально спрятала их в сумочку.

— Спасибо тебе, Томо-сан, — прошептала я, осторожно закрывая дверь.

Казалось, квартира с облегчением вздохнула — больше никто не потревожит ее умершую хозяйку.

Считается, что жизнь от смерти отделяет непреодолимая пропасть — жизнь есть жизнь, смерть есть смерть, и с мест они не сойдут. Но на самом деле они могут благополучно существовать рядом. Человек ест, пьет, ходит на работу — а внутри он уже покойник. Когда муж отвез меня к священнику, чтобы излечить от порочных желаний, я спросила святого отца, возможно ли быть живым снаружи и мертвым внутри. И он ответил, что такое вполне может быть, когда душа умирает, а мозг этого не сознает и продолжает управлять телом. Когда консьерж сказал мне, что Томоко умерла, мне показалось, что и моей жизни настал конец. Формально я была жива, но душа уже умерла.

Даже после смерти Томоко оставалась моей верной подругой. Эти карточки были ее последним даром, приглашением к новой счастливой жизни. Я сразу догадалась, что они предназначены мне.

Спустившись вниз, я отдала консьержу ключи. Он мрачно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Вероятно, бедняга уже сожалел, что пустил меня в квартиру. Через минуту я была на улице и на меня обрушились ее звуки — шум колес, гудение кондиционеров, поп-музыка. Я больше не чувствовала веяния смерти, ко мне вернулась былая энергия. Вынув карточку, я еще раз прочитала магические слова: «Семейная распродажа». От них так и веяло теплом. Возникло предчувствие, что скоро я обрету настоящую семью.

Сойдя с поезда на станции «Готанда», я увидела группу женщин не первой молодости с большими сумками «Гуччи» и «Луи Виттон». Они читали указатели, и глаза их лучились счастьем и беззаботностью, как у школьниц на каникулах. Красавиц вроде Томоко среди них не наблюдалось. Скорее они были похожи на меня, но лет на десять старше. Я сразу же поняла, что нам по пути и, не взглянув на указатели, последовала за ними. Перейдя большую шумную улицу, мы свернули в переулок, в конце которого возвышалось серое офисное здание. Увидев, что женщины вошли, я вытащила свою карточку, чтобы уточнить адрес. Готанда, 10-2-34. Всемирный торговый центр. Взглянув на вывеску, поняла, что это здесь.

Войдя, я увидела у лифта небольшое объявление, написанное небрежным почерком: «Семейная распродажа, 5-й этаж». Женщин, за которыми я шла, уже поглотил лифт, и мне оставалось только следить, как он медленно ползет до последнего этажа. Когда он наконец пустился в обратный путь, я чуть не вскрикнула от радости.

Лифт был огромный, человек на пятнадцать, но его уже ждала целая толпа. К счастью, я стояла впереди и смогла войти. В кабину набились в основном хорошо одетые немолодые женщины, но среди них было несколько мужчин и эффектных молодых мамаш с младенцами в колясках или рюкзачках-кенгуру. В атмосфере витало напряжение, как перед скачками или экзаменами. Я заметно нервничала. Что ждет меня на пятом этаже за стальными дверями лифта? И как я буду соперничать с этой расфуфыренной публикой?

Двери открылись, и перед нами возникла белая стойка с большим указателем «Семейная распродажа» и стрелкой, указывающей налево. Волнение мое возросло. Проверив наши карточки, вежливая девушка за стойкой выдала всем по пластиковому пакету величиной с чемодан. Взглянув на это страшилище, так сильно отличавшееся от элегантных пакетов, которые нам вручают в магазинах, я почувствовала себя обманутой. Мне захотелось уйти, но все остальные с радостным нетерпением ждали, когда их пропустят внутрь. Время от времени двойные двери, похожие на складские ворота, раскрывались, и оттуда вываливались довольные люди с большими бумажными пакетами. Когда они уходили, по телам ожидавших пробегала нервическая дрожь — они знали, что через несколько секунд двери вновь распахнутся, пропуская внутрь очередную порцию счастливчиков. Мое волнение все росло. Неужели за этими дверями нас ожидает рай? Похоже на то. Райские кущи из прекрасной одежды.

Через двадцать минут подошла моя очередь. Блестящие металлические двери раскрылись, швейцар с улыбкой кивнул мне. Я неуверенно вошла и сразу же остолбенела, изумленно раскрыв рот. Такого я уж никак не ожидала.

Вместо аккуратных рядов одежды, висящей на плечиках, приятной музыки и вышколенных нарядных продавщиц я увидела гигантский павильон, похожий на рыбный рынок «Цукидзи». По нему в разных направлениях сновали люди в белых больничных халатах, толкавшие перед собой тележки с одеждой. Она заполоняла все свободное пространство — свешивалась с огромных алюминиевых кронштейнов, была разбросана на столах, кучами валялась на полу. Люди облепили столы и вешалки, как муравьи — сахар. Они рылись в этих кучах, вытаскивали оттуда мятые вещи и запихивали их в свои пластиковые сумки. В мертвенном свете люминесцентных ламп все эти тряпки выглядели не самым лучшим образом, но мне было все равно. Я смотрела не на них, а на женщин.

На их лицах было хорошо знакомое мне выражение. Мне уже приходилось испытывать эту ненасытность. Женщины лихорадочно утоляли свой голод. Сосредоточенно и методично они вгрызались в горы одежды, словно дикие звери, пожирающие добычу.

Я быстро присоединилась к ним, испытывая ту же решимость, что была написана на их лицах. Копошась в одежных кучах, я выхватывала все подряд и бросала в свою огромную кошелку. Она быстро наполнилась и стала оттягивать мне руку, но я продолжала хватать, хватать, хватать, как это делали все вокруг.

Наконец я остановилась. Одежда свисала со всех частей моего тела — я превратилась в ходячую вешалку, но была абсолютно счастлива.

У входа в примерочную выстроилась длинная очередь, и мне пришлось простоять в ней минут сорок пять. Внутри меня ждал еще один сюрприз. Там не было отдельных кабинок, как в универмагах. Вместо этого посередине тянулся двойной ряд зеркал, и перед каждым стояла полуголая женщина с пластиковой сумкой и кучей вещей у ног. Из-за зеркал примерочная казалась переполненной людьми, немыслимо шумевшими. Сделав свой выбор, дамы расслаблялись и начинали болтать и смеяться. Везде валялись тряпки и сумки, создавая впечатление вселенского хаоса.

Этот хаос показался мне странно знакомым. Потом я поняла, в чем дело — такой же беспорядок обычно царит в японском доме. И у меня возникло ощущение возвращения к родному очагу. Наконец я обрела свой истинный дом. И не в роскошных магазинах Гинзы или Омотэсандо, а здесь, в пленительном беспорядке примерочной, на складе, затерянном на окраине города. Я затрепетала от радости, на душе стало легко и светло, потому что впереди меня ждало будущее, полное красивых вещей.

Взгляните на пламя — его желтый язычок всегда окружен темным ореолом. Это не тень и не эффект от сужения ваших зрачков. Чтобы огонь горел, он должен забрать что-то из воздуха. Темнота, которую мы видим, и есть результат этой кражи. Любое действие сопровождается возникновением пустоты, так как для него требуется энергия, а эту энергию надо где-то брать. Пламя неотделимо от темноты.

Люди, как и огонь, имеют две стороны жизни — светлую, открытую, и темную, скрытую от всех. Но обнаружить в себе последнюю удается не сразу. Для этого нужны время и везение. Ведь наше сознание не любит сложностей и постоянно пытается нас обмануть. К примеру, оно может создать иллюзию, что мы еще живы, в то время как наша душа уже давно иссохла и умерла. Но бывает, что нам везет, и когда наша первая жизнь превращается в тюремные застенки, мы создаем себе другую, призрачную и тайную, с тонкими и гибкими стенами. Когда первая жизнь, ясная и открытая, становится совсем уж невыносимой, мы на время погружаемся во вторую, черпая из нее энергию и поддержку.

Без этой тайной жизни душа наша долго не протянет. Человеческие существа нуждаются в двойной жизни, потому что все, что они делают, требует энергии, которую надо где-то находить. Все мы по натуре воры. И пока у нас нет места, где мы можем безнаказанно красть, душевного спокойствия не видать.

Томоко помогла мне обрести вторую жизнь.

Всю неделю я посвящала семье, следуя раз и навсегда заведенному порядку. Утром я просыпалась, готовила завтрак для мужа и сына, потом будила малышку Харуку, одевала детей и отводила Акиру в школу, прихватив с собой коляску с Харукой. Оставив сына в школе, я отправлялась с коляской по магазинам, чтобы купить продукты. Домой возвращалась через парк, чтобы Харука могла там немного поиграть. Вынув из ящика почту, я мыла и кормила Харуку, и, пока она спала, прибиралась в доме, и готовила обед. Иногда за едой что-нибудь читала. Однако чтение давалось мне с трудом, поскольку я начала забывать иероглифы. Журналы, детские книжки и комиксы, которые так любил Рю, я читала без труда, а вот что-то посложнее могла одолеть только со словарем. Поэтому я листала модные журналы или слушала радио. Когда Харука просыпалась, я одевала ее и снова шла по утреннему кругу — прогулка по парку, магазины, где нужно было купить что-нибудь на вечер, и в школу за Акирой. Дома я купала и кормила детей, а потом до вечера занималась с сыном. Когда приходил муж, я обычно уже спала.

Я вижу, вы зеваете. Скучно слушать про домашнюю рутину? Всех женщин заедает быт. Он заполняет всю нашу жизнь. Размышления нарушают привычный уклад и заставляют совершать ошибки. Но благодаря рутине наши мыслительные способности постепенно угасают, и остается только память. Я слишком много думала, вот на меня и напала макура. Сейчас я только вспоминаю. И это позволяет держать себя под контролем. Но запоминаю я только то, что делает меня счастливой, — походы по магазинам или вкусную еду.

Чтобы вынести тяготы быта, мы должны иметь отдушину. Моя вторая жизнь начинается в выходные: в субботу утром, еще не раскрыв глаз, я начинаю чувствовать, как тело наполняется приятной легкостью и прохладой, словно кто-то натер меня снегом или у меня вдруг открылись миллионы крошечных глаз, чтобы я могла полнее насладиться удовольствиями, которые сулит сегодняшний день. Даже свою грудь я ощущаю по-другому, она вновь становится круглой, упругой и молодой, словно чувствуя, что настало время ее триумфа. Лежа в постели рядом с навалившимся на меня Рю, я обдумываю, что сегодня надеть. Мысленно открываю свои тайные закрома и вынимаю оттуда дивные наряды. Встряхиваю их один за другим, замирая от гордости за это великолепие. Ведь новые вещи, как и цветы, существуют для того, чтобы дарить нам радость. Но в отличие от цветов они не увядают и не теряют красоты. Мое тело можно уподобить зеленой губке, которую используют мастера икебаны, чтобы создавать композиции. Оно постепенно скрывается под прекрасной одеждой, как невзрачная губка под растениями, превращаясь в изысканное произведение искусства. Я и цветущий сад, и его творец. Вот какие чувства теснятся в моей груди каждое субботнее утро.

Хотя распродажи начинаются после одиннадцати, лучше приехать туда пораньше, чтобы попасть внутрь одной из первых. Тогда уж точно вам достанутся хорошие вещи. Поэтому я не залеживаюсь в постели, готовлю завтрак и холодный обед и в половине десятого уже выхожу на улицу. Если Рю намерен сидеть дома, за детьми присмотрит он. Если же он работает или играет в баскетбол, я оставляю детей на попечение какой-нибудь старушки няни. Без них в Токио вообще бы не было детей. В те времена они еще встречались, сейчас же их почти не найти. Поэтому и детей рождается совсем мало.

К тому времени, когда я добираюсь до места, мое тело пылает, как в огне — нервы и мышцы напряжены до предела, словно у воина перед битвой. Все чувства обострены, сознание сконцентрировано и приведено в состояние боевой готовности. Я встаю в очередь, а если пришла слишком рано, жду открытия в соседней кофейне. Ожидание для японцев совсем не обременительно. Иностранцы думают, что мы очень дисциплинированные. На самом деле это не так. Мы любим приходить пораньше и выстаивать в очередях, потому что ожидание доставляет нам удовольствие. Когда ждешь, не надо принимать решения или отвечать за свои поступки. Ты просто стоишь, никому не мешая. Именно поэтому мы спокойно ждем вместо того, чтобы дергаться и выходить из себя, как это делают иностранцы. Ведь праздность очень приятна, а любое действие сопряжено с выбором, который трудно сделать, не затрагивая чьих-то интересов. Будучи людьми деликатными, мы избегаем огорчать окружающих. Поэтому я всегда с удовольствием жду. Иногда беру с собой книгу или журнал и делаю вид, что читаю. Но на самом деле просто наслаждаюсь праздностью и отсутствием забот. Ожидание меня успокаивает, готовя к тому взрыву эмоций, который вскоре сотрясет все мое существо.

Вы удивленно приподняли брови? «Столько переживаний из-за какой-то распродажи» — прямо-таки написано на вашем лице. А вы когда-нибудь кидали кости, сознавая, что все ваше будущее зависит от одного броска? То же самое чувствую я, когда прихожу на семейную распродажу. Входя в стальные двери, я уже слышу стук кидаемых костей, и меня охватывает совершенно особое волнение игрока. Тело словно пронзает молния, все маски сброшены, и жизнь мгновенно обретает свой сокровенный смысл. Теперь я не только игрок, но еще и охотница, ведь охота — та же азартная игра, только на кон поставлены не деньги, а ваша жизнь.

Вы смеетесь. Но, клянусь, я ничего не преувеличиваю. Ведь вы всякий раз рискуете уйти ни с чем. На семейных распродажах избавляются от вещей, которые не были раскуплены в магазинах. Это так называемые остатки. Найти среди них что-то подходящее, да еще на свой размер, бывает не так-то просто. Здесь все зависит от везения.

Не смотрите на меня как на ненормальную. Я пока еще в своем уме.

Сейчас я вас немного повеселю. Сразу после войны, когда Токио лежал в руинах, многие пытались есть свою одежду. Вряд ли это спасло их от голодной смерти, но какова воля к жизни! Я так и вижу, как оголодавшие дамы с Тиёда или Маруноути грызут свои кожаные пальто и меха. Какое счастье, что я родилась позже. Уж я-то точно не стала бы есть одежду, лучше умереть от голода. Вообще-то мне повезло с мужем. Сейчас все больше женщин не могут найти достойного человека для замужества. Даже такие красавицы, как Томоко.

И мне повезло не только в этом.

В Японии, чтобы вас пригласили на семейную распродажу, нужно заполнить специальную анкету, указав адрес и телефон, и отдать ее на стойке. Тогда вас включат в список и будут автоматически высылать приглашения на все распродажи. Но анкеты эти выдают, только если вы попросите. А чтобы попросить, надо о них знать. Когда я пришла на свою первую распродажу с карточкой Томоко, я была в полном неведении. И если бы не чистое везение, меня больше не пригласили бы туда. Но в лифте я случайно услышала, как две иностранки разговаривают по-английски. Они тоже ехали на распродажу — в руке одной из них я увидела карточку. Мой учитель английского любил говорить, что лучший способ выучить язык — это слушать его, поэтому я всегда прислушивалась к английской речи.

— Знаешь, Эмили, на эти распродажи надо получать приглашения, — сказала та, что повыше. — Подойди к стойке, скажи, что тебя пригласила приятельница, и попроси анкету, чтобы ходить сюда самой. Девушка даст тебе листочек. Напиши на нем свое имя, адрес и номер телефона. Они включат тебя в список и будут каждый раз присылать приглашения.

Показывая свою карточку на стойке, я последовала совету американки. Попросив анкету, старательно заполнила ее, указав имя и адрес. На двух других распродажах я сделала то же самое, и скоро карточки посыпались на меня как горох. Ну разве это не везение? Чем еще объяснить, что эти женщины оказались со мной в одном лифте и именно в этот момент разговаривали об анкетах?

Как все игроки, я стала суеверной. По пятницам читала в газетах гороскопы, дважды в неделю ходила в храм и возносила молитвы, каждый раз жертвуя по тысяче иен. Не надевала ничего желтого и серого, потому что в этих цветах мне всегда не везло. В результате удача всегда была на моей стороне, и я никогда не возвращалась с пустыми руками. Но дело тут не только в везении. Я ведь еще и искусная охотница, очень придирчивая и осторожная. Выбираю самое лучшее, потому что только оно приносит настоящее удовлетворение. Этому научила меня Томоко. Она была прекрасной учительницей, и в храме я каждый раз молюсь за ее душу.

В один прекрасный день я получила письмо из банка, очень вежливое и учтивое, так что поначалу даже не поняла, чего они от меня хотят. Конечно, я могла спросить у Рю, ведь он работал в банке, но двойная жизнь предполагает полную секретность. Моя семья ничего не должна была знать. Если я обращусь за помощью к Рю, моей тайной жизни придет конец, а без нее я превращусь в ходячего мертвеца. Прочитав письмо несколько раз, я наконец постигла его смысл, который сводился к следующему: «Известно ли Вам, что Ваша задолженность по карте составляет 215 678 иен, в то время как на Вашем счету осталось всего 76 215?» Вот такие новости.

Лучше всего было бы посоветоваться с матерью. В конце концов все началось именно с ее подарка. Но вскоре после своего визита она исчезла, закрыв свои счета и распродав все имущество. Мне по почте пришел еще один чек, но на этот раз без письма. Скорее всего, она уехала к моему брату в Америку. Возможно, там она встретила приличного американца и снова вышла замуж. Одно могу сказать наверняка — денег, которые она прислала, хватило бы не на одно кимоно, это были все ее сбережения.

На письме из банка была пометка «для информации», и я решила никак на него не реагировать. Наверное, в банке ошиблись. Не могла же я потратить столько денег! Разве можно было их так быстро спустить? Я никогда не покупала больше двух-трех вещей одновременно. Ну а если и покупала, то все равно, когда последний раз расплачивалась карточкой, у меня на счету оставалось полтора миллиона. Видимо, скоро мне пришлют письмо с извинениями за ошибку и доставленные неудобства.

Но такое письмо так и не пришло. Шло время, и я совершенно забыла о полученном предупреждении. Через месяц я беспечно вернулась к своим распродажам, не подозревая, какой меч навис у меня над головой.

Прошло четыре месяца. Как-то утром в пятницу в доме раздался звонок. Я только закончила уборку и собиралась готовить обед. Еще не подняв трубку, я уже знала, что меня ждут плохие новости. Днем нам обычно никто не звонил. Вытирая дрожащие руки о фартук, я решила, что звонят из банка, где работал Рю, поскольку с ним что-то случилось.

— Здравствуйте, могу я поговорить с госпожой Каё Судзуки?

— Да, я вас слушаю.

— Это Киоко Такабаяси из кредитного отдела банка «Сумитомо». Вы можете уделить мне несколько минут?

Она так вежливо говорила, что я просто не могла ей отказать, о чем потом не раз пожалела.

— Наш банк очень ценит вас как клиента, и некоторое время назад мы сообщили вам о небольшой проблеме, возникшей с вашим счетом. Вы получили наше письмо? Вам известно об этой проблеме?

Надо было соврать, но я не смогла. Когда с нами говорят так вежливо, мы, японцы, просто не в состоянии лгать.

— Да, я что-то такое получала, но не совсем поняла, о чем там речь, и отдала письмо мужу.

Это была полуправда, и, вероятно, женщина из банка это поняла.

— Вы знаете, что ваш кредит превышен на 489 327 иен? — монотонно продолжала она. — В понедельник кончается льготный период и вам придется платить 16 процентов по задолженности. Вы меня поняли?

Я промолчала. Все это просто не укладывалось у меня в голове. Не дождавшись ответа, женщина со вздохом повторила:

— Вы поняли, что я сказала? С понедельника банк будет начислять 16 процентов на вашу задолженность. В ваших интересах как можно быстрее ее погасить.

— Но как так получилось? Совсем недавно у меня на счету было три с половиной миллиона, — наконец промямлила я.

— Мне неизвестно, что у вас было раньше. Я просто сообщаю вам о состоянии вашего счета в настоящий момент. Если у вас есть вопросы, обратитесь в местное отделение банка. Благодарю за внимание.

На этом разговор закончился. Мне сообщили все, что полагалось. Я посмотрела на трубку, которую все еще держала в руке. Телефон у нас был старенький, с крутящимся диском. Мы купили его сразу после свадьбы и до сих пор не поменяли. Положила трубку на аппарат. Значит, то первое письмо не было ошибкой. Всего за год я ухитрилась потратить два миллиона иен. И теперь должна банку кучу денег.

Я машинально бросила взгляд в окно. Сакура уже отцвела, и на смену розовому облаку пришли нежные зеленые листочки. Я словно впервые увидела ее. Рю всегда говорил, что именно из-за сакуры он и купил этот дом. Поэтому я ее терпеть не могла. Но сейчас я с восхищением любовалась ее утонченной красотой. На конце одной из веточек сохранился светло-розовый цветочек. Я перевела взгляд на серую каменную изгородь, отделявшую нас от улицы, где тоже росла сакура. Мне всегда не нравилась эта стена в духе английских сельских пейзажей. В Токио она выглядела как-то неуместно. Теперь я посмотрела на нее другими глазами — она, как надежный бастион, скрывает нас от любопытных взглядов соседей.

Когда женщина видит преграду, она сразу же начинает искать пути ее преодоления. Такова уж женская натура. Я не заплакала и не впала в панику. Какой от этого толк? Приготовив обед, я стала неторопливо есть. Одно было ясно — я вся в долгах. И надо вернуть банку четыреста тысяч иен. Я вдруг вспомнила, как лежал ничком отец, умоляя сохранить ему жизнь, — и чуть не задохнулась от жалости. После его смерти мы никогда о нем не говорили, словно он просто уехал в долгосрочную командировку. Японцы не любят вспоминать о своем позоре. По правде говоря, я его почти забыла и вспомнила только сейчас. Волной нахлынуло прошлое, и его позор вдруг стал моим. Значит, я вся в отца. Как ни странно, меня это обрадовало. Я всегда боялась, что пойду в мать.

За обедом я перебрала и отвергла множество вариантов. История отца была мне хорошо известна. Я знала, как накапливаются проценты, превращая небольшой долг в гору Фудзияма. Неужели «фудзияма» моего отца тоже начиналась с банковской задолженности? Нет, вряд ли.

Будь я поумнее, то призналась бы во всем Рю и попросила его оплатить мой долг. Но во мне заговорила гордость. Ведь тогда придется сказать, что я утаила от него деньги, подаренные матерью, открыла свой собственный счет и просадила все на тряпки, в то время как он надрывался на работе, чтобы выплачивать ипотеку. Можно себе представить, как он посмотрит на меня. Я крепко зажмурилась, отгоняя от себя эту картину. Нет, он никогда ни о чем не узнает. Буду сама изворачиваться, как смогу.

Первый раз в жизни я задумалась о деньгах. На хозяйство у нас уходило 160 000 иен в месяц. Я держала их в стальном сейфе под нашим семейным ложем. Бросившись наверх, я вытащила сейф из-под кровати и пересчитала наличность — 90 000 иен. Если отчаянно экономить, можно протянуть до конца месяца на пятьдесят тысяч. Но по сравнению с моим долгом сэкономленная сумма была просто мизером. Когда настало время идти за детьми, я так и не придумала ничего путного. Можно заложить мои вещи в ломбард, но от одной мысли, что мне придется расстаться со своим сокровищем, сердце сжалось от боли. К тому же за поношенную одежду там давали сущие гроши. Даже если я продам все, выручить удастся тысяч двадцать-тридцать, не больше.

Будь у меня сила воли побольше, я бы немедленно продала все свои тряпки, добавила полученные деньги к сэкономленным на хозяйстве и отнесла все в банк, умоляя отсрочить задолженность. Введя режим строгой экономии и забыв про шопинг, я бы за год-другой выплатила долг даже с таким высоким процентом. Но я уже не представляла своей жизни без распродаж. Да я просто умру без этой струи свежего воздуха. Как все, кто слаб духом, я не находила в себе мужества покончить с собой.

Без пятнадцати три я, сев на велосипед, поехала за Харукой, которая играла в доме у подружки. У станции, рядом с игровым залом «Розовый пеликан» меня чуть не переехала черная «тойота-краун», на которой ездят только члены императорской семьи и якудза. Машина резко затормозила, и из нее выскочили два парня в дорогих костюмах.

— С вами все в порядке? — спросил один из них с сильным акцентом, характерным для жителей Кансая.

— Да-да, все хорошо.

Когда я падала, то оказалась под велосипедом. Из машины кто-то ледяным голосом скомандовал:

— Поднимите этот чертов велосипед и отведите ее на тротуар.

Я подняла глаза, но сидящего в машине скрывали темные стекла, и было непонятно, старый он или молодой. Парни подхватили мой велосипед и помогли дойти до тротуара. Из «Розового пеликана» выскочили две молодые женщины и, отогнав парней, стали хлопотать вокруг меня. Одна из них припарковала велосипед, другая проводила в туалет, чтобы я привела себя в порядок. Девушки были такие милые, внимательные, и я сразу поняла, что это не японки. Я читала, будто все залы для игры в пачинко принадлежат корейской мафии. Теперь понятно, почему они такие хорошенькие. Вероятно, здесь работали кореянки, а все они пользуются своей корейской косметикой на змеином яде, лягушачьей слюне и прочих подобных веществах. Когда я вышла из туалета, в офисе меня уже ждал чай. Хотя в игровом зале стоял жуткий шум, здесь было тихо. Через стекло виднелись игроки, сидящие за автоматами. Множество экранов закрыли одну из стен — камеры были установлены в мужском и женском туалете, в зоне игровых автоматов и у касс. Напротив висел китайский свиток и стоял большой аквариум с золотыми рыбками.

Я никогда не ходила в игровые залы — мне казалось, что их посещает только совсем пропащая публика. Но люди у автоматов выглядели вполне прилично. Там были представлены практически все слои населения: зеленая молодежь, студенты, мужчины в хороших костюмах, плохо одетые женщины, бабушки и дедушки в спортивных штанах, молодые парни в модных джинсах, офисные дамы в соответствующих нарядах и, конечно, домохозяйки в бежевых плащах. Эти плащи меня несколько удивили, дождь ожидался только вечером. Но потом я поняла — они собирались торчать здесь до ночи.

Как они выдерживают целый день в таком гвалте?

— Вы знаете людей, которые к вам приходят? — спросила я у девушек. — Они здешние?

— Одни ходят сюда постоянно, другие наведываются изредка, — объяснила та, что была повыше и попроще.

— Видите вон того человека в котелке? — спросила другая, указав в правый угол окна. — Он из Минато-ку, но приходит сюда каждый день.

— Каждый день? — удивилась я.

Судя по виду, это был богатый бизнесмен. Да и в Минато-ку бедняки не живут.

— Да, он приходит в десять утра и сидит здесь до пяти. И так ежедневно, — спокойно объяснила она.

— Но здесь такой шум! Как пожилые люди его выдерживают?

Красивая пожала плечами.

— Они его не замечают.

— Наверное, дома у них слишком тихо, — предположила та, которая попроще.

Покончив с чаем, я встала.

— Спасибо вам за все. Извините, что побеспокоила.

— Рады были помочь. Приходите к нам еще, — хором произнесли они.

Красивая подала мне пальто.

— Кашемировое, «Берберри». Вау, вы, наверное, очень богатая.

Она внимательно оглядела меня, словно видела в первый раз, и осторожно потрогала платье. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, я надела одно из своих самых любимых — из винно-красного бархата от «Макс Мара», а поверх него темно-синий жакет от Армани.

— Какие у вас шикарные вещи. И так вам идут. Вы бы привлекли кучу клиентов, если бы работали у нас.

— Да, они были бы от вас в восторге, — подтвердила вторая, подходя ближе.

— Спасибо вам, девушки. Но вы и сами такие молодые и хорошенькие, куда уж мне до вас, — ответила я, смущенно улыбаясь.

А сама подумала, что это точно кореянки. Японки никогда не позволят себе подобной бестактности.

— Мне надо идти, — сухо сказала я.

— Вы только не обижайтесь, — проговорила высокая. — Мы ничего такого не имели в виду. Просто вы очень стильная и элегантная. Мы таких никогда не видели, разве что в журналах…

Красивая согласно кивнула.

— Может, вы хотите пройти в зал и немного поиграть?

— У меня с собой нет денег, — сказала я, не подумав. И сразу же пожалела об этом.

— Мы вам бесплатно дадим шариков, только играйте, — в унисон предложили они.

— Нет-нет, мне пора ехать за дочкой, — слабо возразила я.

Девушки с понимающим видом обменялись взглядами и улыбнулись.

Буддизм учит, что желания — корень всех человеческих несчастий. И это очень верно. Если бы кто-нибудь мог освободить людей от их желаний, те бедолаги, что день и ночь просиживают в игорных залах, пошли бы домой, вернулись к мирной и спокойной жизни и перестали мучить семью и друзей, пуская на ветер деньги, заработанные тяжким трудом. Но только Будда и его сподвижники смогли побороть свои желания. Ведь от них не так-то просто избавиться. Что заставляет людей проводить все время у игральных автоматов? Жажда выигрыша. Очень естественное желание. Ведь все мы хотим быть победителями. Однако в жизни всякого человека наступает момент, когда он перестает верить в неизменную удачу. Некоторые называют это взрослением. И мне кажется, что вера в удачу мало чем отличается от боязни невезения. Когда же человек осознает, что не такой уж он везунчик, жизнь теряет остроту. И люди стремятся вернуть это ощущение удачливости. С возрастом стремление только растет. Вот тогда в вашей жизни появляется маленький шарик, который начинает нашептывать вам, что не все еще потеряно, и вы снова можете почувствовать себя на коне. В этом и заключается секрет пачинко.

Если бы я писала роман, а не рассказывала свою историю, то в этом месте повествования, забыв про шопинг, переключилась бы на пачинко, наделала новых долгов и кончила жизнь, как Томоко, под колесами поезда. Если бы роман был со счастливым концом, я бы выиграла кучу денег, выплатила все долги и дальше жила бы счастливо и беззаботно. Но в реальной жизни все происходило совсем не так. И я вам сейчас про это расскажу.

Я никогда не доверяла вертящимся шарикам и ненавижу их до сих пор. Это слепые, бесчувственные и безжалостные твари. Порой они притворяются вашими друзьями, но это лишь очередной трюк. В тот день, когда мне впервые вручили мешочек с серебряными шариками и корзинку для выигрыша, я была уверена, что проиграю. Мне даже не особенно хотелось выиграть. И все же я выиграла. И немало. Не знаю, как у меня это получилось, но из автомата вдруг стали беспрерывно сыпаться шарики. Скоро их было так много, что корзинка переполнилась, и они стали падать на пол. Игроки побросали свои автоматы и сгрудились вокруг. Я почувствовала неловкость, но от меня тут ничего не зависело. Автомат словно вознамерился сделать из меня победительницу. На шум падающих шариков прибежала одна из кореянок. Хлопая в ладоши, она повторяла:

— Вот везучая! Ну и подфартило!

Когда я обменяла шарики на деньги, кореянки были слегка разочарованы, хотя не подали виду, продолжая восхищаться моим везением. Поблагодарив их, я вышла из зала, даже не удосужившись посчитать выигрыш. Возвращаться сюда я не собиралась. После гвалта, царившего в игровом зале, улица, несмотря на обилие баров и ресторанов, показалась мне оазисом мира и спокойствия. Я была счастлива вернуться в реальный мир.

Но в действительности моя радость имела совсем другой источник, хотя тогда я этого не сознавала. Счастливой меня сделало пачинко. Автомат позволил мне выиграть, и на улице я ощутила сладкий вкус победы. Вернувшись домой, я умело скрыла свои эмоции, и ужин прошел как по маслу. Уложив Харуку спать, я вместе с Рю и Акирой уселась перед телевизором, чтобы посмотреть сериал про самураев. В середине фильма, когда главный герой, вынужденный бежать из дома, теряет возлюбленную и становится ронином, во мне вдруг всколыхнулась надежда. У нас с этим парнем похожая судьба. Я влипла в историю, потому что не похожа на других. Меня охватила решимость. Завтра же позвоню в банк и покончу со всеми своими проблемами.

Но на следующий день, когда я осталась одна, моя уверенность быстро испарилась. В конце концов, кто я такая? Всего лишь глупая домохозяйка, не сумевшая обуздать свои неуемные желания и оказавшаяся по уши в долгах. Мне стало стыдно, словно я вывалялась в грязи. К тому же меня мучил страх, что обо всем узнает муж. Он никогда меня не простит. Руки у меня затряслись, и я уронила чашку. Глядя на осколки, валявшиеся на полу, я чувствовала себя гадалкой, прозревающей будущее. Потом я вспомнила о выигранных деньгах и пошла за ними наверх. Они все еще лежали в моем кошельке — пухлая пачка иен. Я пересчитала деньги — 45 тысяч. Не так уж много, но и не мелочь. Я быстро прикинула в уме: нужно 489 327. Если взять из хозяйственных пятьдесят пять тысяч, то можно прямо сейчас отдать банку 100 000. Если не хватит до зарплаты, я попрошу немного у Рю. Такое уже случалось, так что он ничего не заподозрит.

Я собрала осколки и решила, что завтра же пойду в банк.

Но, проснувшись на следующий день, я была настроена уже не столь решительно. В общем, в банк я отправилась только через две недели, когда мрачная подавленность полностью лишила меня сна.

В банке я была только один раз, когда открывала счет. Тогда там работали только мужчины и тот, что занимался мной, был вежлив, обходителен и горел желанием помочь. На этот раз с клиентами общалась толстая девица с испорченными от сладостей зубами. По виду она годилась мне в дочки.

— Извините, что заставила вас ждать, — заученно произнесла она. — Чем могу быть полезна?

Уставившись на ее зубы, я ответила не сразу. Сейчас в Токио стоматологических клиник не меньше, чем салонов красоты, но в те времена все было по-другому. Зубы у всех были хорошие, и впервые мне встретилась японка с гнилыми зубами.

— Чем я могу вам помочь? — повторила она, в то время как я бесцеремонно разглядывала ее.

— Я… я по поводу своего счета, — пробормотала я, быстро опустив глаза.

— Номер счета?

Я, запинаясь, продиктовала номер, и она деловито ввела его в компьютер, посверкивая камешками на отлакированных ногтях. Когда служащая снова повернулась ко мне, тон ее резко изменился.

— У вас превышение кредита, — без всяких оговорок сообщила она. — Что вы намерены делать?

— Да-да. Извините, не заметила, как это произошло, — смущенно оправдывалась я, вжимаясь в кресло.

— Вы пришли, чтобы погасить задолженность?

Ее голос звучал, как храмовый колокол, и я испуганно оглянулась по сторонам. Но все вокруг были заняты своим делом и не обращали внимания на происходящее.

— Да-да. Именно за этим я и пришла, — поспешила объяснить я, открывая сумочку и доставая пачку денег.

Она молча взяла деньги и встала.

— Подождите минуточку, — равнодушно произнесла она.

Ее дежурная вежливость напоминала ее макияж — слишком заметный и небрежный.

Вернулась она в сопровождении мужчины. Я с облегчением поднялась. Ну, с ним-то я сумею договориться.

— Рад видеть вас, госпожа Сузуки. Меня зовут Маруяма Кензи, — сказал мужчина, вручая мне свою карточку.

Было как-то странно слышать свою девичью фамилию, но именно ее я сообщила банку, когда открывала счет.

— Рада с вами познакомиться. Надеюсь на вашу снисходительность, — ответила я, скромно потупившись.

На вежливость нельзя не ответить тем же.

— Я веду ваш счет в этом банке, — приветливо сообщил он. — Пожалуйста, пройдите со мной.

Сунув карточку в сумку, я последовала за ним в тихий солнечный уголок у окна, где стояли столик с бонсаем и три небольших диванчика. Налив мне чаю, служащий банка сел рядом со мной. Поблагодарив за визит и внесенные сто тысяч иен, он вежливо поинтересовался моим здоровьем и семьей. После небольшой паузы он, смущенно покашливая, приступил к главной теме. Но сделал это так деликатно, что я не почувствовала никакой неловкости.

— А что вы намерены делать с оставшейся частью долга?

— Выплачивать, разумеется.

— Не сомневаюсь, — согласился он.

— Я все верну, но только не сразу.

Маруяма Кензи понимающе кивнул.

— Это не проблема, вы можете выплачивать по частям.

— Я буду платить по пятьдесят тысяч иен в месяц, — храбро пообещала я.

Он широко улыбнулся.

— Это замечательно. Даже при ставке шестнадцать процентов вы сумеете погасить долг меньше чем за два года. И мы вручим вам новую кредитку.

— Вы о процентах? Но… я лишь бедная домохозяйка, а не какая-нибудь бизнес-леди, как вы можете требовать с меня проценты? — сердито выпалила я.

Он с привычным сожалением улыбнулся:

— Да, мы понимаем, поэтому и отсрочили выплату процентов на целых полгода. Мне очень жаль. Но мы же банк, а не благотворительная организация. — Потом он сменил свою улыбку на более деловую. — Можно попросить вашу чековую книжку и карточку? Мы не можем дать вам новую кредитку, пока вы не погасите задолженность, но если вы подождете, пока я заполню форму, то я смогу вручить вам новую чековую книжку по вашему счету с овердрафтом. Тогда в случае необходимости вы сможете снять с него кое-какие деньги.

Я покачала головой.

— Нет, спасибо, деньги мне не нужны, — решительно произнесла я, поднимаясь. — Не буду вас задерживать.

Маруяма-сан молча проводил меня к выходу. Я в ярости вышагивала впереди него. Выйдя на улицу, я повернулась к нему, чтобы попрощаться.

— Весьма сожалею, госпожа Сузуки, — повторил он. — Мне бы очень хотелось вам помочь, но я обычный служащий и должен следовать правилам.

— Не стоит извиняться, — сухо произнесла я. — Какие могут быть претензии к почтальону?

Смущенно улыбнувшись, он быстро оглянулся и шепотом произнес:

— Если вы не хотите платить такой высокий процент, у меня есть для вас предложение.

Вынув из бумажника карточку, он протянул ее мне.

— Займите деньги у этих людей. Они одолжат вам под более низкий процент, так что вы сможете сразу расплатиться с нами, а потом будете отдавать им по частям. Вам это выгодно — у них срок больше, а проценты ниже.

Я с подозрением взглянула на карточку.

— А вам-то это зачем?

— Просто хочу вам помочь. Мне кажется, банки не должны драть с людей такие высокие проценты, — убежденно произнес господин Маруяма.

Слегка приободрившись, я спрятала карточку в сумку. У парня есть сердце. Все-таки банкиры не такие уж безжалостные злодеи.

— Офис находится в Готанде. Идите туда прямо сейчас, — посоветовал он. — Они сегодня же переведут нам деньги, и ваш овердрафт будет погашен. Тогда вы снова сможете пользоваться кредиткой.

Я покачала головой:

— Ну уж нет. Больше никаких кредиток.

Окрыленная, я направилась по данному мне адресу. В этом районе часто устраивались распродажи, и мне казалось, что я знаю его как свои пять пальцев. Но, придя на место, я решила, что попала не туда. Передо мной стояла пятиэтажная развалюха пятидесятых годов с закопченными стенами. Похоже, их не красили со времени постройки. И только металлические двери квартир казались относительно новыми. Рядом с каждой из них располагалось маленькое оконце с матовым стеклом и проволочной сеткой. Над окнами висела путаница проводов. Пахло несвежей едой и несбывшимися надеждами. Это было не офисное здание, а какое-то убежище для неудачников. Я растерянно посмотрела на карточку, но адрес — тот самый. Тогда я стала изучать почтовые ящики, и тут меня ждала удача. На одном из них увидела свежую надпись: «Компания «Восход». Кредитование и инвестирование».

Будь эта контора на втором или третьем этаже, я бы вряд ли стала подниматься туда. Но компания «Восход» располагалась тут же, рядом с почтовыми ящиками, и я решила позвонить. Дверь открыла раскрашенная молодая женщина в коротком обтягивающем платье. Осветленные волосы были завиты под Мэрилин Монро, на ногтях сверкали кристаллики Сваровски. Шею украшало золото, на запястье блестел «Ролекс», но вряд ли настоящий. Весь вид ее как-то не вязался с этим убогим местом.

— Чем могу помочь? — равнодушно спросила женщина.

По ее взгляду я сразу догадалась, что она не японка. Взгляд был оценивающим и бесцеремонным. Воспитанием она явно не блистала. Я молча показала ей карточку.

— Кто вас сюда отправил? — с подозрением спросила она.

— Господин Маруяма, — с запинкой ответила я.

— Идите за мной, — скомандовала она, поворачиваясь спиной.

Я посмотрела на ее туфли. «Прада».

Офис представлял собой длинную комнату с крошечной кухонькой и туалетом. Рядом с дверью в туалет висела раковина. Там темнели какие-то объедки. Я настороженно озиралась по сторонам, словно зверь, посаженный в клетку. В комнате царил ужасный беспорядок. По стенам стояли дешевые конторские шкафы, так забитые папками, что дверцы у них не закрывались. Горы папок лежали на полу, а компьютер был буквально погребен под кучей бумаг. Принтера рядом с ним не было. У окна стояли два совершенно пустых стола. На краю одного из них спиной к нам сидел мужчина и говорил по телефону. Женщина провела меня ко второму столу и кивком предложила сесть.

— Какой кредит вы хотите? — спросила она.

— Не… не знаю, — промямлила я, уже готовая уйти.

Женщина пренебрежительно фыркнула, и мы обе вопросительно взглянули на мужчину. Продолжая говорить по телефону, он повернулся и одарил меня золотозубой улыбкой.

Я сразу поняла, что угодила в ловушку. Несмотря на дорогой статусный костюм, мужчина был явно не из банковских кругов. Низкий лоб, сломанный приплюснутый нос, маленькие желтые глазки и тяжелая челюсть делали его похожим на гориллу. Галстуком он пренебрегал. Даже не посмотрев на его ботинки, я уже знала, что попала к людям, с которыми двадцать лет назад судьба свела моего отца.

Надо было поскорее уносить ноги, но меня парализовал страх, лишивший способности двигаться и соображать.

— Ну, пока, — распрощался мужчина со своим собеседником и повесил трубку.

— Чем могу быть полезен? — спросил он с сильным акцентом жителя Осаки.

Меня так и подмывало ответить, что ничем, но страх по-прежнему сковывал мне язык. После минутного молчания он заговорил снова:

— Вы, должно быть, госпожа Сузуки? Маруяма-сан уже рассказал мне о вашей небольшой проблемке. Меня зовут Ямасита, — сообщил мужчина, бесцеремонно уставившись на мою грудь.

Вздрогнув, я пожалела, что пришла без плаща. Грудь мою прикрывало лишь платье, и мне оставалось только опустить глаза, молча переживая свое унижение. Ощупав меня взглядом, мужчина продолжил:

— Буду рад помочь такой красивой женщине.

Я негодующе подняла глаза.

— Сколько вам нужно? — спросил он, переходя на деловой тон.

Комок в горле не давал говорить, так что он опять ответил за меня.

— Вы должны банку 389 287 иен. Округлим до четырехсот тысяч, чтобы вам было на что отпраздновать, — продолжал он, довольно потирая руки. — Четырехсот будет достаточно или округлим до пятисот?

Я не видела особых поводов для праздника. Единственным моим желанием было поскорее уйти.

— Благодарю вас, мне вполне хватит четырехсот тысяч, — вежливо ответила я.

— Ну и прекрасно, — улыбнулся он с видом только что отобедавшей акулы и кивнул секретарше.

Она положила перед ним пачку листков и быстро исчезла.

— Укажите свою фамилию и фамилию мужа, адрес и дату рождения, — проинструктировал он меня, как будто я не могла сама прочесть анкету.

— Фамилию мужа? Я не…

Я хотела сказать, что не замужем, но слова застряли в горле. Лгать я боялась из суеверия. Ведь так можно и сглазить.

Господин Ямасита ободряюще потрепал меня по руке.

— Это простая формальность. Для любого кредита требуется поручитель на тот случай, если долг не отдадут, — стал объяснять он. — Это могут быть родители, брат, сестра или муж. В вашем случае это, скорее всего, муж. Но не волнуйтесь, он ничего не узнает. Все останется между нами, ведь вы сами будете выплачивать кредит.

Мне ужасно не хотелось втягивать мужа, и будь я посмелее, сразу бы встала и ушла. Но я всего лишь слабая женщина, привыкшая подчиняться мужчинам, поэтому я покорно указала имя мужа и заполнила все графы анкеты. После чего подписала ее и поставила собственную печать.

Ямасита бегло просмотрел бумаги и передал их женщине.

— Все в порядке. Поздравляю. Реквизиты банка у меня есть, и мы сразу же переведем им деньги.

Открыв бумажник, он вытащил оттуда одиннадцать тысяч иен.

— А это вам. Сдачи не надо, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Остальное вам объяснит моя коллега.

Снова потекли однообразные дни. Внешне ничего не изменилось. Но в душе у меня произошел переворот. Незамысловатый быт домохозяйки неожиданно заиграл новыми красками. Теперь я воспринимала его по-другому. Мои дом и семья вдруг приобрели для меня необыкновенную ценность — ведь я их едва не лишилась.

Теперь мне нравилась моя скромная добропорядочная жизнь — подрастающие дети, муж, не слишком успешный, но и не полный неудачник, не красавец, но и не урод, не богач, но и не нищий. Я стала гордиться своим не таким уж маленьким домом, окруженным цветущей сакурой, своей кухней, где с трудом помещались шкаф и холодильник, своим крошечным садиком, зеленеющим с приходом весны. И даже с удовольствием вдыхала запах чистящих средств, словно это был аромат дорогих духов.

За одну ночь я полюбила свою жизнь, и мне больше не хотелось ничего в ней менять. И то, что раньше казалось тяжелыми оковами, превращавшими меня в живого мертвеца, теперь ощущалось как жертва, возлагаемая на алтарь моего счастья. Я стала совсем другим человеком. Готовила вкусные блюда для Рю и ребятишек и вставала в половине пятого, чтобы побаловать их завтраком. Короче, вела себя, как полагается идеальной жене. Продуманно одевалась, часто мыла и укладывала волосы, делала маникюр. На улицу выходила только с дизайнерскими сумочками, чтобы мужу не было стыдно перед соседями. Научилась печь американские торты и регулярно угощала ими заокеанских коллег Рю. Экономно расходовала хозяйственные деньги и ничего себе не покупала.

Каждый месяц я изымала из бюджета 30 000 иен и, положив в конверт, отсылала в компанию «Восход» — единственное, что я делала для себя. Но всякий раз, запечатывая конверт, я не могла сдержать улыбку. Ведь это благодаря им я поняла истинную цену жизни. И 30 000 иен в месяц не такая уж высокая плата за обретенную мудрость.

Я, наконец, поняла, что имел в виду священник, соединивший нас с Рю узами брака, утверждая: истинное счастье в том, чтобы понять, что в жизни главное, и избавиться от всего остального. И еще одно: только увязнув в долгах, я осознала, как сильно люблю свою семью.

Так прошел год. Ничто не омрачало моего счастья. В январе случилось то, о чем я молилась всю зиму. Мою дочь Харуку, которой исполнилось шесть, приняли в «Сираюри», лучшую католическую школу в Токио. Она умненькая и хорошо сдала экзамены, но этого было недостаточно. И опять нам помог покровитель моего мужа, который к этому времени уже ушел на пенсию. Его жена кончала именно эту школу и знала почти всех членов совета.

И вот ярким апрельским днем мы втроем — Харука, Рю и я — доехали на метро до Сибуя, где пересели на поезд, идущий до «Кудансита». Там мы поднялись на холм, где возвышался храм Ясукуни, огромные чугунные ворота которого были видны еще от метро. Мы влились в толпу родителей, одетых совершенно одинаково, — мужчины были в темных костюмах, женщины в черных платьях с длинными нитками жемчуга на шеях. Во дворе я почувствовала на себе косые взгляды учеников и их родителей и только тогда поняла, как сильно мы отличаемся от них. Не совершила ли я ошибку, и не было бы лучше для Харуки ходить в обычную школу рядом с домом? Но ведь я столько мечтала о ее блестящем будущем. Харука может стать политическим деятелем или достигнуть выгоды в бизнесе, стать тем, кем не получилось стать у меня.

Каждое утро я будила дочь на час раньше, чем ее брата, и мы вместе ехали до «Кудансита». Добирались мы туда за час. Проводив Харуку до ворот, я, как и все другие мамаши, махала ей рукой с противоположного тротуара. В соответствии с требованиями школьного начальства одеты дети были очень строго, в темные платья или юбки с блузками.

В отличие от Акиры, который так ни с кем и не подружился в школе, Харука мгновенно освоилась и в первые же дни завела себе подружек. Позже, когда она стала делать успехи и превратилась в признанного лидера класса, мамаши стали поглядывать на меня с любопытством. Но я вежливо игнорировала их. Мы принадлежали к разным мирам.

Каждый день, отправив своих чад в школу, несколько родительниц шли в кафе, чтобы выпить кофе и поболтать. Я узнала об этом совершенно случайно, когда тоже решила побаловать себя кофейком. Сидя у окна, занималась английским, когда они нагрянули в это кафе. В следующий раз я была осторожнее и выбрала другую кофейню, поближе к станции. Вдруг в один прекрасный день они пригласили меня в свою компанию. Я хотела отказаться, но одна из мамаш, самая красивая из всех, опередила меня:

— Пожалуйста, не отказывайтесь. Нам так хочется расспросить вас про вашу чудесную дочь.

— Но мне еще надо подготовиться к занятиям по английскому, — слабо возразила я.

— Боитесь, вас поставят в угол, если не сделаете уроки? — засмеялась красавица.

Мне ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ. Впервые взглянув на нее вблизи, я тотчас же вспомнила Томоко. Но не ту несчастную женщину, которую я знала. Передо мной словно ожила замужняя и счастливая Томоко. И я пошла с ними в кофейню.

Там меня усадили на самое почетное место в середине стола. Госпожа Танабе, та самая красавица, села напротив. Рядом с ней расположились госпожа Кобаяси и госпожа Саяко Ватанабе, дочери которых учились в одном классе с Харукой. Обе эти дамы были из очень хороших токийских семейств. Рядом со мной сели госпожа Окада и еще одна госпожа Ватанабе. Этих я не знала, поскольку их дети ходили в старшие классы. Едва официантка приняла заказ и ушла, дамы сразу же засыпали меня вопросами.

— Ваша дочь — просто математический гений, — заявила госпожа Саяко Ватанабе. — Она посещала дополнительные занятия?

Я покачала головой.

— Дополнительные занятия? Разве их проводят для таких малышей?

— Конечно. И по всем предметам.

— Я не знала, — смиренно произнесла я. — По правде говоря, не думала, что у моей дочки есть математические способности.

— Сейчас везде есть подготовительные классы, — подтвердила госпожа Окада. — Но мои девочки их тоже не посещали.

Я испытала облегчение. Первый тест пройден успешно.

— На дополнительные занятия по предметам время терять не стоит, это правда, — решительно заявила та госпожа Ватанабе, которая сидела рядом со мной. — Но есть много такого, чего в школе сейчас не дают. Поэтому моя дочка учится играть на сямисэне[9], занимается балетом и каллиграфией.

— А Харука ходит на какие-нибудь занятия? — поинтересовалась госпожа Саяко Ватанабе.

— Пока нет. Но хотелось бы, чтобы она играла на пианино и занималась балетом, — солгала я.

Как же мне это раньше не пришло в голову! Попав в светскую компанию, я сразу же поняла, чего не хватает Харуке. Придется наскребать деньги на все эти занятия.

— А как Харука попала в эту школу? — наконец спросила госпожа Кобаяси.

Теперь стало понятно, почему они меня пригласили. Глубоко вздохнув, я уже готова была соврать, но что-то меня остановило. Ложь всегда выходит наружу. Еще раз глотнув воздуха, я скромно объяснила, что у мужа есть покровитель, который нам всячески помогает. Когда я закончила, в воздухе повисло молчание. К счастью, вполне доброжелательное. Госпожа Окада была родственницей жены нашего покровителя, да и госпожа Кобаяси хорошо знала эту семью. Обе они одобрительно кивнули, ничего при этом не сказав. Танабе-сан, самая красивая, тоже сидела молча, хотя все ждали именно ее реакции. Пока я говорила, она невозмутимо пила кофе. Теперь же, подняв глаза, она в упор посмотрела на меня. Лицо ее было так серьезно, что я замерла от страха, однако глаз не отвела. Ее взгляд пронизывал меня насквозь, словно она пыталась заглянуть мне в душу. Наконец, чуть улыбнувшись, она произнесла:

— Харука прекрасно воспитана. Надеюсь, она будет хорошо влиять на мою маленькую Эрико.

Мне показалось, что в глубине ее зрачков мелькнул недобрый огонек.

Красивых и некрасивых почему-то тянет друг к другу. Когда мы с Киоко Танабе встретились взглядом, я увидела в ее глазах то же одиночество, что у Томоко. Только у замужней госпожи Танабе оно было менее заметно. Не будь я знакома с Томоко, я бы вообще о нем не догадалась. Но госпожа Танабе и Томоко все же отличались друг от друга. Я почувствовала в новой знакомой холодную жестокость, искусно спрятанную под показной добротой и приветливостью. Она хотела было поиграть со мной, ведь я — совсем не их поля ягода, но, подавив естественное желание потешиться над простушкой и дать ей потом пинка, госпожа Танабе все же продемонстрировала блестящую выдержку.

Дамы приняли меня в свою компанию, и теперь мы виделись практически каждый день. Впервые я почувствовала себя частью коллектива. Ведь даже в школе у меня была лишь одна подружка — Томоко. Теперь их стало целых пять, причем у трех дети учились в одном классе с Харукой. Все они получили прекрасное воспитание и окончили колледж. У всех были богатые родители, которые приискали им состоятельных мужей. Все жили в отличных квартирах или особняках в центре Токио неподалеку от мест, где родились. Шеи их обвивали жемчужные ожерелья от Микимото, подаренные им родителями и богатыми успешными мужьями. В изящных ушках сверкали бриллианты, а те из них, что были католичками, носили маленькие бриллиантовые крестики. Они были так молоды, красивы и прекрасно одеты, что я считала за честь принадлежать к их маленькому кружку и с гордостью ходила с ними по улицам или сидела в кафе, наблюдая, как мужчины сворачивают шеи, глядя нам вслед, а женщины бросают в нашу сторону завистливые взгляды.

Я была так счастлива, что с губ моих буквально не сходила улыбка. Каждый вечер я с нетерпением ждала следующего дня, сулившего очередную встречу с госпожой Танабе и ее окружением.

Самой старшей и богатой в нашей компании была госпожа Кобаяси. Ее второй муж был на двенадцать лет ее моложе, и она усыновила его ребенка от первого брака. Это была потрясающе элегантная женщина. Она носила черные костюмы, а в руках — сумочку «Эрмес» из натуральной крокодиловой кожи. По-английски она говорила как настоящая англичанка, потому что в молодости училась в Оксфорде.

— Вы очень хорошо говорите по-английски, — как-то похвалила она меня. — Трудно поверить, что вы осваивали язык у нас в Японии.

Вероятно, из-за этого она и относилась ко мне с симпатией.

Госпожа Окада, которая была чуть моложе госпожи Кобаяси, но сильно недотягивала до ее обеспеченности, являла собой полную ее противоположность. С самого начала она просто из кожи вон лезла, чтобы лишний раз подчеркнуть, что я им не ровня. Именно она вынудила меня признаться, что я никогда не ходила в театр Кабуки и почувствовать при этом страшное унижение. Однако потом, когда госпожа Саяко Ватанабе, самая некрасивая и незаметная из всех, пригласила меня в этот театр, я была так счастлива, что простила госпоже Окада все ее недобрые поползновения.

За пьесой я не очень следила, гораздо больше меня занимала публика. Никогда раньше я не видела такого блеска! Все женщины были в кимоно — и каких! Моя мать в кимоно хостес всегда казалась мне верхом элегантности. Но здесь я увидела по-настоящему роскошные одеяния, которые их обладательницы носили с непринужденным изяществом небожительниц. Некоторые мужчины тоже были в кимоно, своей изысканностью не уступавших женским. Мой взгляд упал на пару, сидящую на татами у самой сцены. Билеты на эти места стоили по двадцать тысяч иен. Мужчина держал в руках веер, которым величаво обмахивался в такт музыке. Женщина сидела вполоборота к мужчине, так что ее фигура была видна мне только в профиль — стройная, как рисовый стебелек, чуть склонившийся на ветру. Широкое оби подчеркивало ее точеную шею. Я стала с интересом за ней наблюдать. Медленными изящными движениями она, словно танцуя, открывала старинную лакированную коробочку-бенто с едой. Передо мной как бы открылись два мира — мир сцены и мир публики, каждый из которых нес в себе красоту времени и жестов, о которой я раньше не подозревала. Я взглянула на госпожу Ватанабе, сидевшую рядом со мной. Казалось, в ней зажегся внутренний огонь, в свете которого ее лицо стало по-настоящему прекрасным. Она тоже принадлежала к этому миру, потому что была способна его понимать. Как и все другие в нашей компании. Но я-то там чужая, и, видимо, поэтому госпожа Окада так невзлюбила меня. Но тогда почему другие были со мной столь любезны?

Выйдя из театра, я увидела знакомые здания Гинзы, и у меня возникло ощущение, что я вернулась домой из далеких краев. Госпожа Саяко Ватанабе, добрейшая душа, спросила, понравилось ли мне представление. Я со всем жаром выразила восторг.

— Как приятно это слышать, — искренне обрадовалась она.

Но сейчас я даже не могу вспомнить ее лицо. Мы склонны быстро забывать человеческую доброту. А вот красота надолго врезается нам в память. Поэтому госпожа Танабе до сих пор как живая стоит у меня перед глазами.

Когда я думаю о деньгах, мне всегда представляется озеро, полное лотосов. Они растут из тины и все же невыразимо прекрасны. Поистине чудо, сотворенное природой. Хотя лотос рождается в грязи, питается ею и в ней же умирает, он считается олицетворением чистоты. Он поднимается над тиной такой девственный и безупречный, что никто не вспоминает, откуда он появился. Поэтому буддисты боготворят лотос. С деньгами то же самое. Откуда бы они ни взялись и в чьих бы руках ни побывали, на них не остается следов. Мы не знаем, кто владел ими прежде и на что шли люди, чтобы их заполучить. Они всегда выглядят одинаково, и один их вид приводит людей в счастливое волнение.

Я никогда не гналась за деньгами, даже в молодости. Японцы вообще довольно равнодушны к деньгам. Поэтому мы не особо успешны в бизнесе. Для японца деньги не могут быть смыслом существования. Но и среди нас есть такие, для кого они со временем становятся целью. Когда человек осознает, что он (или она) ради денег способен на все, он вступает на путь, который делает его подобным лотосу — чистому и девственно прекрасному, но безнадежно увязшему в грязи.

С покупкой кимоно я снова оказалась в долгу у банка и компании «Восход». Ткань для кимоно обошлась мне в 760 000 иен. С учетом пошива и всяких дополнений набежал почти миллион. Значит, надо снова выпрашивать кредит у компании «Восход», который бы позволил мне расплатиться с банком. Другого выхода не было.

Наше сознание подчас играет с нами злые шутки. Когда я в первый раз пришла в компанию «Восход», то поклялась никогда не возвращаться в это страшное место. Теперь же с нетерпением ожидала встречи с ужасным господином Ямаситой. Даже сама мысль о нем приносила мне облегчение, казалось, что якудза не предаст меня. Там тоже простые люди, и они хорошо понимают людские проблемы. Насчет банка у меня такой уверенности не было. У банкиров свои правила, и они молятся на свои бухгалтерские книги. Я даже почувствовала странное удовлетворение от того, что мой отец, наделав долгов, предпочел обратиться к якудза, а не к банкам.

Во второй раз я пришла к ним уже под дождем. Дверь мне открыла та же женщина и, похоже, не узнала меня. Проводив в офис, она указала на тот же стул, что и в прошлый раз. Господин Ямасита точно так же разговаривал по телефону. Однако, увидев меня, разговор не прервал. Вид у него был рассерженный и, глядя на дождь за окном, он недовольно хмурил брови. В комнате было влажно и тепло. Стекла запотели, и струйки дождя оставляли на них длинные следы. Я так внимательно следила за ними, что совершенно не заметила, как господин Ямасита положил трубку и уставился на меня.

— Как вы сюда попали? Откуда у вас наш адрес? — грубо спросил он.

— Я… разве вы не помните, господин Ямасита? Я брала у вас кредит чуть больше года назад. Меня послал к вам господин Маруяма из банка Синсэй, — запинаясь, ответила я.

Лицо его прояснилось, он перевел взгляд на мою грудь и улыбнулся:

— Ах да, господин Маруяма. Да-да, конечно. Как он там?

— Не знаю. Я не бываю в банке.

— Понятно.

Он выжидающе посмотрел на меня.

— Я пришла, потому что мне нужен еще один кредит, — выпалила я.

С господином Ямаситой можно было говорить без обиняков.

— Еще один кредит? Вы опять влезли в долги?

— Так уж получилось.

— Только не говорите мне, что у вас заболел ребенок. Я такое сто раз слышал.

— Мне нужен один миллион иен, — отчеканила я, вскинув голову.

— Миллион! В прошлый раз было пятьсот тысяч. Вам что, муж денег не дает?

— К моему мужу все это не имеет никакого отношения, — сухо сказала я. — Это целиком моя вина, и расплачиваться за нее буду я сама. А в прошлый раз я брала четыреста тысяч, а не пятьсот.

К моему удивлению, он рассмеялся:

— Вы мне нравитесь, госпожа Накаяма, или как вас там. Я вижу, вы честная женщина, хотя и скрыли от меня свое настоящее имя. Ладно, вы получите деньги, хотя у меня правило: никогда не давать нового кредита, пока клиент не выплатит старый. Но для вас я сделаю исключение. И знаете почему? — Он наклонился над столом, приблизив свое лицо к моему: — Потому что я вам доверяю и надеюсь, что вы меня не подведете.

Я молча кивнула, не отваживаясь отвернуться.

На этот раз я тоже ушла с деньгами в кошельке. Там было немного, всего двадцать восемь тысяч, поскольку все остальное сразу же отправили в банк. Но я радовалась даже такому пустяку. На душе было легко и радостно. Когда я шла к метро, мне на глаза попался кружевной жакет. Он был выставлен в витрине крошечного магазинчика, одного из тех, которые держат незамужние женщины, живущие в родительском доме и торгующие всяким хламом. Но этот жакет сильно выделялся на общем фоне — белый, элегантный и совсем европейский. Не хуже, чем все мои фирменные тряпки. Я подумала, что дети вернутся из школы только через час, время у меня есть и почему бы не зайти и не примерить жакет, просто так, для разминки. Покупать его я, естественно, не собиралась.

Когда я зашла в магазин, хозяйка (которая оказалась вовсе не увядшей старой девой, как я ожидала, а модной девицей в шортах, с накладными ресницами и длинными, тщательно завитыми осветленными волосами) приветствовала меня как старую знакомую и сразу же дала примерить жакет и симпатичное желтое платье в белый цветочек. Она хорошо знала свое дело — платье прекрасно подходило к жакету. Я взглянула в зеркало и не узнала себя. Еще минуту назад я выглядела, как невзрачная домохозяйка, а теперь на меня смотрела молодая женщина, почти девчонка. Постучавшись в примерочную, хозяйка спросила, можно ли и ей посмотреть. Я отдернула шторку и вышла наружу.

— Превосходно! — воскликнула она. — Вас просто не узнать. Честно говоря, когда вы вошли, мне показалось, что это платье не для вас, слишком молодежное. Но теперь я вижу, что интуиция меня не подвела. В ансамбле вещи смотрятся на вас шикарно.

Я постаралась взглянуть на себя ее глазами. Странное дело, когда красивая женщина говорит заурядной, что она выглядит прекрасно, та всегда верит, даже если красивая явно кривит душой. Таково обаяние красоты. Заурядным женщинам почему-то кажется, что красота неотделима от добродетели, и они подпадают под ее влияние. В общем, я отмела все сомнения и стала прикидывать, как бы купить жакет вместе с платьем.

Запах новой одежды на того, кто был лишен его долгое время, действует, как алкоголь на пьяницу. Он наполняет сознание пузырьками радости, затуманивает мозг и делает невозможное возможным. Мой муж всегда говорил, что, идя в ресторан с клиентами, надо быть начеку. «Осторожность тонет в стакане. Ты не представляешь, сколько рискованных кредитов было выдано под мухой», — частенько повторял он.

Моим алкоголем был запах новой одежды. Я не вдыхала его с тех пор, как залезла в долги. И сейчас была бессильна ему противостоять. Я купила и жакет, и платье, сняв немного с карточки Рю, а остальное заплатив из хозяйственных денег и того, что у меня осталось от кредита.

Ужин поверг мое семейство в уныние. Громче всех возмущалась Харука:

— Рис с овощами? И это все? Как мне прикажете учиться на рисе с овощами?

К моему удивлению, Рю встал на мою защиту.

— Не смей так разговаривать с матерью! — оборвал он дочь.

Харука растерялась — она всегда была любимицей Рю.

— Овощи полезны для здоровья. Только американцы едят мясо каждый день. И посмотри, какие они толстые. Пузатые, как редиски.

— На самом деле они большие и сильные. Потому и победили нас в войне, — огрызнулась Харука.

— Завтра у нас будут бифштексы, — поспешила успокоить ее я.

Харука расцвела благодарной улыбкой.

Вечером в спальне Рю неожиданно заметил:

— Ты сегодня какая-то счастливая.

Я сидела перед зеркалом и расчесывала волосы, думая о чудесном желтом платье и белом жакете, еще не вынутом из целлофановой упаковки.

Звук его голоса заставил меня виновато вздрогнуть.

— О ком ты думаешь? — спросил Рю.

Конечно, надо было сказать, что о нем, но он вряд ли бы этому поверил. Слишком давно мы были женаты. Я только пожала плечами.

— Ни о ком.

К моему удивлению, чувство счастья не покидало меня целую неделю. Всякий раз, когда я видела желтое платье, висевшее у меня шкафу, мне казалось, что передо мной открывается прекрасный новый мир и, стоит мне только надеть обновку, как он окажется у моих ног. Долги и скудная еда, которой я кормила мужа и детей, больше меня не смущали. Но вскоре аромат новизны рассеялся, сменившись привычным затхлым душком, чем-то похожим на запах прокисшей капусты с луком. Я стала надевать свое желтое платье все реже и реже, потому что в нем я чувствовала себя какой-то нечистой. Вскоре я возненавидела и его, и жакет настолько, что снесла их в магазин подержанной одежды в Синдзюку, где мне дали две тысячи иен, хотя обошлись они мне тысяч в пятьдесят. Но мысль об освободившемся месте в шкафу наполняла меня радостью, и я поклялась, что больше ни за что не стану разоряться на тряпки.

Однако через несколько дней, выйдя со станции «Кисидзози», я увидела другую вещицу — шикарное черное коктейльное платье, на вид простое, но удивительно элегантное. Оно было не дизайнерским, но выглядело именно таким. Во мне опять вспыхнуло неукротимое желание покупать. Чувство наполняло меня неизъяснимым блаженством. Возможно, это и есть настоящая любовь. Сопротивляться было бесполезно. Цена была довольно высокой, но я жаждала его купить. Снова пришлось воспользоваться кредиткой Рю и изъять часть хозяйственных денег. В этот раз меня уже не мучила совесть. Я просто жить не могла без этого платья, а об остальном даже не хотела думать. Меня охватывало блаженство от одной мысли, что я опередила всех и сумела схватить такую вещь первой. Оно было сбившимся с курса кораблем, а я спасительной гаванью. И мы наконец обрели друг друга.

Спустя несколько дней в парикмахерской я наткнулась на статью в журнале. Там утверждалось, что для того, чтобы оставаться молодой, надо постоянно ощущать внутреннее счастье. Статья была написана американским врачом и переведена на японский нашей известной писательницей. Смысл ее заключался в том, что любая женщина, даже совсем молодая, должна ежедневно получать свою порцию положительных эмоций. Это может быть хобби, спорт, йога, еда или что-то еще, но именно таким образом женщина способна продлить свою молодость.

Вообще-то подобные статьи никогда не вызывали у меня интереса, но, переворачивая страницу, я подняла глаза и увидела в зеркале свое лицо. В безжалостном неоновом свете обозначились все приметы надвигающейся зрелости. Возраст уже нанес непоправимые потери моим щекам, лбу и шее, празднуя победу над поверженной юностью. Я отвела глаза и увидела в зеркале клиентку, сидящую сбоку от меня. Она была настолько старой, что ее морщинистое лицо уже ничто не могло спасти. И все же она кокетливо улыбалась молодому парикмахеру, склонившемуся над ней с феном. Я была шокирована. Что эта старуха забыла в салоне красоты? Ей надо дома сидеть и никуда не показываться. Но в то же время я подумала, что все женщины в этом салоне уже не первой молодости. Я снова стала изучать свое лицо, на этот раз более пристально. И что же? Глаза потускнели, на шее появились три тонкие морщинки, по сторонам носа и губ залегли глубокие складки.

В тот день я увидела перед собой лицо врага. И жизнь моя резко изменилась. Я почувствовала себя воином, сражающимся с безжалостным временем. Счастье любой ценой — вот отныне мой девиз, потому что это единственный способ продлить молодость. На первый взгляд статья, прочитанная в салоне красоты, никак не может перевернуть нашу жизнь. Но на самом деле это не так. Новая идея застает нас врасплох, открывая горизонты, о которых мы не подозревали. Во всяком случае, со мной все произошло именно так. В тот день я решила, что больше ни дня не проведу без шопинга. В нем я находила радость, не сравнимую с той, что дает любое хобби, спорт или гурманство. И радости этой хватало надолго, так что посещение магазинов обходилось дешевле, чем спортклубы, увлечения или рестораны.

Дело оставалось за деньгами. Рю никогда не запрещал мне пользоваться его кредиткой, но я решила этого избегать. Оставалось одно — найти работу с неполным рабочим днем и зарабатывать самостоятельно. В будни дети приходили из школы не раньше семи вечера, так что я свободно могла распоряжаться своим временем. Все равно, чем заниматься, но самым лучшим вариантом была бы работа продавщицы. Поэтому я отправилась в большой универмаг, заполнила анкету в трех экземплярах, прикрепила фотографию и стала ждать ответа. Наконец он пришел, четкий и лаконичный, с факсимиле вместо настоящей подписи.

Теперь вы знаете, как я дошла до этой жизни. Ну что, довольны? Вас это возбуждает?

Что? Думаете, я что-то утаила? Да как вы смеете? Вот сейчас возьму и уйду. Я не привыкла, чтобы меня оскорбляли.

А впрочем, вы правы. Я действительно кое о чем умолчала, хотя вас это совершенно не касается. Всегда с болью вспоминаю то время. Но, возможно, настала пора рассказать и об этом. Может, у меня станет чуть легче на душе.

Я проработала так четыре года, наслаждаясь каждым мгновением своей жизни. Одета я была лучше любой токийской дамы; когда ходила по магазинам, женщины бросали на меня завистливые взгляды. Все знакомые мужчины, от моего стилиста до начальника Рю, делали мне комплименты. Я чувствовала себя сильной и уверенной в себе. Многочисленные клиенты заставили меня поверить в себя. Я знала, как доставить удовольствие мужчинам. Я могла делать с ними что угодно, и им это только нравилось. Я обрела над ними власть, и они слетались ко мне, как мухи на мед. Когда я фланировала по улицам Гинзы или Омотэсандо, во взглядах мужчин загоралось желание, и в этом я уже перещеголяла Томоко. Даже мой муж стал поглядывать на меня с интересом, совсем так же, как много лет назад, когда мы впервые встретились.

Я была абсолютно счастлива. Теперь время для меня измерялось лишь количеством купленной одежды и числом осчастливленных мной мужчин. Иногда сразу же после встречи с клиентом я, забыв об усталости, устремлялась в магазин, чтобы потратить только что полученные деньги, которые прямо-таки жгли мой кошелек. В примерочной я снимала с себя все и пристально разглядывала свое тело, а потом облачалась в новые восхитительные наряды. Выходя из магазина, я чувствовала себя очистившейся и обновленной. В свободные от клиентов дни я облегчала свою кредитку, покупая все, что мне нравилось. Однако появился момент, который омрачал мое безоблачное существование. У меня сменился работодатель. Теперь им стал молодой парень по прозвищу Крокодил — полная противоположность господина Пака. Тот был добр и деликатен. Я никогда не понимала, как такой человек может работать в криминальной среде. Раз в месяц мы встречались в кофейне, он забирал деньги, а потом мы болтали. Господин Пак рассказывал мне забавные истории про других своих женщин, и я от души смеялась. Мы были коллегами и друзьями, он учил меня жизни, давал практические советы.

«Клиенты редко убивают женщин вашей профессии, их убивают мужья», — часто говорил господин Пак.

Он велел мне ни за что не признаваться мужу и работать не чаще трех-четырех раз в неделю. Это позволяет поддерживать высокий доход, не вызывая подозрений у соседей. Еще он посоветовал не одеваться дома, а менять одежду где-нибудь в туалете на станции. Многие женщины допускают ошибку, говоря своим мужьям, что они работают на полставки в баре или ресторане.

«Это никогда не срабатывает. Рано или поздно муж захочет узнать подробности, телефонный номер или адрес, а потом и вовсе начнет следить за женой», — учил он меня.

Крокодил никогда не называл мне своего настоящего имени, да я и не спрашивала. Он был японец, совсем мальчишка (чуть постарше моего сына) и носил серые, в тонкую полоску костюмы и цилиндр, изображая из себя английского денди. Волосы он осветлял под цвет своего серебристо-серого фургона, который был единственной любовью его жизни. Когда новый работодатель позвонил мне в первый раз, я уже знала, что господин Пак умер, но вопросов задавать не решилась. Дома я старалась вести себя как можно осторожнее, ничего не меняя в нашей жизни. Мне так хотелось почаще кормить детей мясом, но господин Пак рассказал мне про женщину, которую стал подозревать муж только потому, что она вдруг стала каждый день готовить его любимые блюда. И я решила не повторять чужих ошибок.

Если бы господин Пак не умер, мне бы не пришлось рассказывать вам того, что я собираюсь. Крокодил пустил мою жизнь под откос. Примерно через год он стал меня прессовать, заставляя работать чаще — утром, днем, а иногда и по вечерам. Сначала он мирился с моими отказами, но потом стал угрожать:

— Если откажешься, позвоню тебе ночью. Вот будет весело, если трубку поднимет муж. Или навещу твою дочку, когда тебя не будет дома.

Приходилось соглашаться, чтобы не выводить его из себя.

Как-то раз осенью, когда я развешивала выстиранное белье, раздался телефонный звонок. Это был Крокодил. Он был пьян и очень зол:

— Ты чего не берешь трубку? Хочешь, чтобы соседи узнали, чем ты занимаешься?

— Я только вошла. Ходила в магазин, — солгала я.

— Да ладно врать-то. Как будто долго открыть дверь.

Я и вправду не очень умела врать.

— Чего тебе надо?

— Завтра в четыре тебя хочет видеть клиент.

Завтра была пятница. Я никогда не работала по пятницам, потому что дети рано приходили из школы.

— Ты же знаешь, по пятницам я не могу.

— Ничего, сможешь. Это большая шишка. Кто-то рассказал ему про тебя, хотя обычно он предпочитает не старше семнадцати.

— Я встречусь с ним на следующей неделе.

— И не мечтай. Ему так приспичило, что он хочет прямо сейчас. Я еле уговорил его подождать до завтра. Он у меня тут рядом.

Вот идиот. Господин Пак сначала договаривался со мной, а уж потом обещал клиенту. Я выругалась про себя.

— Ну ладно, но это в последний раз.

Господин Пак часто говорил, что «в последний раз» произносить опасно, можно сглазить — ведь «последний раз» часто бывает перед смертью.

В тот день я вернулась довольно поздно. Был уже восьмой час, во всех окнах горел свет, и только наши были темными. Я с облегчением вздохнула и, несмотря на тяжелые пакеты с продуктами, бегом припустила к дому. Я так торопилась, что даже не заглянула в почтовый ящик.

Войдя в коридор, я увидела там Рю, сидевшего в темноте на скамеечке. На нем все еще были ботинки, но я сразу же поняла, что он пришел давно. Рядом лежала аккуратная стопочка почты.

— Что… что ты тут делаешь? — пролепетала я.

— Думаю, — коротко ответил он.

В темноте я не видела его лица, но голос звучал вполне спокойно. Моей первой мыслью было, что он потерял работу. Такое в банках случается постоянно.

— Где ты была? — мрачно спросил муж.

— В магазин ходила, — ответила я, радуясь, что пришла не с пустыми руками. — Ты давно здесь сидишь?

— Часа два. А может, и больше.

— Ну, извини, пожалуйста, — искренне огорчилась я, садясь с ним рядом.

Спина упиралась в холодную каменную стену, но все равно сидеть рядом с Рю было приятно. Я почувствовала к нему давно забытую нежность, хотела взять за руку, но он резко отодвинулся.

— На работе у тебя все в порядке? — мягко спросила я, по-прежнему уверенная, что его уволили.

— Надеюсь, да. Просто я устал и отпросился домой пораньше. Вот уж никак не ожидал, что никого не застану.

Я молчала, в душе проклиная Крокодила.

Мы еще несколько минут просидели в темноте. Наконец я нарушила молчание:

— Я пойду готовить ужин. Дети вот-вот вернутся. Хватит здесь сидеть, проходи в комнату, я налью тебе чего-нибудь выпить.

Удивленно вскинув голову, Рю впился в меня взглядом. Он никогда не пил дома. Потом неохотно кивнул. И угораздило же меня забыть, что он не пьет дома! С какой стати я вдруг стала обращаться с ним, как с клиентом?

К счастью, вернувшиеся дети чуть сгладили неловкость. Но для меня все стало вдруг каким-то нереальным, словно на экране телевизора, который я смотрю, когда глажу белье. Все шло как обычно. Рю, который всегда был немногословен, молча закрылся газетой. Я готовила ужин, слушая несмолкаемую болтовню Харуки о школе и друзьях. Акира-сан, такой же неразговорчивый, как его отец, включил телевизор и стал смотреть на экран сквозь завесу своих длинных растрепанных волос. Я порезала лук и имбирь, обжарила их, добавила саке, соевый соус и мясо. Но ни вкуса, ни запаха я не ощущала — ведь я по-прежнему наблюдала себя со стороны, ожидая, когда рассеется наваждение.

Это случилось после ужина. Рю резко отложил газету.

— Я пошел спать, — заявил он, протягивая мне белый конверт. — Это было в почтовом ящике. Твой банк предлагает тебе золотую кредитку. Поздравляю. Оказывается, ты у них на хорошем счету.

Тарелка выскользнула у меня из рук, но, упав на пол, почему-то не разбилась. Рю стал медленно подниматься в спальню. Дети удивленно переглянулись, но промолчали. Быстро доев, они выскочили из-за стола.

Я еще долго оставалась внизу. Дважды перемыла тарелки, трижды вытерла стол и протерла пол в кухне. Все это время белый конверт, лежавший на уголке стола, укоризненно следил за мной. Мне страшно захотелось курить, но идти за сигаретами не было сил. Наконец я вытащила письмо из конверта. Вообще-то это было не письмо, а рекламный проспект банка, предлагающий клиентам кредитки. Но внизу менеджер банка Маруяма-сан сделал небольшую вежливую приписку, обратившую в прах еще теплившуюся во мне надежду.

Целых пять дней Рю возил меня по сельскому захолустью национального парка «Асо-Кудзю». Стояла середина ноября, и природа готовилась к зиме. Ночью мороз покрывал серебром опавшие листья, а утром, когда мы садились в машину, землю окутывал туман, белый и плотный, казалось, мы ехали сквозь вату. Туман был похож на стену, причем до того реальную, что я открывала окно и пыталась потрогать ее рукой. Но рука лишь исчезала в белом молоке, так ничего и не находя.

Часам к десяти поднимался ветер, такой сильный, что деревья стонали под его напором. Туман исчезал, уступая место золоту и серебру осени. Рис уже убрали, и поля темнели голой землей. Рисовая стерня, покрытая изморозью, торчала из земли серебряными иголочками, хрустевшими под ногами, словно битое стекло. К полудню выглядывало солнце, небо сверкало голубизной, а луга зеленели, как летом. Бесчисленные холмы дышали покоем и безмятежностью. Каждый раз, когда исчезал туман, передо мной возникали новые картины, от которых просто захватывало дух.

На ночь мы останавливались в гостиницах и купались в горячих источниках на лоне природы. Курортные городки — один красивее другого, но магазинов одежды я там не находила. Жители Кюсю были бедны и непритязательны. На третий день со мной произошло что-то странное — я перестала искать магазины. Не скажу, что я вообще перестала думать об одежде, но пожиравший меня огонь стал потихоньку угасать. То ли горячие источники так подействовали, то ли красота природы — не знаю. Но я почувствовала себя по-другому. Рю тоже изменился к лучшему. Он по-прежнему был неразговорчив, но стал проявлять больше заботы и до тонкостей продумывал наше путешествие. Муж даже захватил маленькое одеяло, чтобы закрывать мне ноги в машине, потому что по утрам было по-настоящему холодно. И каждую ночь, несмотря на усталость, он сжимал меня в объятиях, страстно целовал и так истово обладал мной, словно хотел проникнуть в сокровенные глубины моего тела. А может быть, он воображал себя пожарным, заливающим адский огонь, сжигавший меня изнутри.

Кстати, о пожарных. Сейчас расскажу одну историю, которая наверняка вас развлечет. Помните, вы спрашивали о причудах моих клиентов? Да, был у меня один такой, назовем его Х, которого я помню до сих пор. Почтенного возраста, 78 лет — самый пожилой из моих посетителей. Но он был в прекрасной форме и каждую неделю лазил по горам. После нескольких встреч мужчина пригласил меня к себе. Жил он в муниципальном доме, в самом центре Токио, в новом здании, очень современном на вид — из темно-серых бетонных стен торчали серебристые трубки. Я стала посещать его однокомнатную квартирку два раза в месяц, по вторникам.

Мой клиент работал пожарным и любил играть во всякие игры, особенно связанные с огнем. Он рассказал мне, что пожарные, чтобы скоротать время между пожарами, читают порнографические журналы. Они обмениваются ими и обсуждают напечатанные там истории, добавляя кое-что из своего опыта. Вот такого общения ему и не хватало. Привязав меня к кровати пожарным шлангом, он заставлял широко раздвигать ноги, а потом читал вслух свои любимые журналы и ставил меня в позы, которые там приводились. Но он был такой добрый и забавный, что я чувствовала себя не проституткой, а талантливой актрисой. Его комнатка с кроватью и обеденным столом превращалась в театральные декорации — от корабля до горящего небоскреба, и там непременно что-нибудь загоралось и заливалось водой. Я ходила к нему целый год и всегда с нетерпением ждала наших встреч — до того самого жаркого августовского дня, когда увидела перед его домом четыре пожарные машины и неотложку. Его окно было открыто, и из него валил дым. Жаль, что я не присутствовала на его похоронах. Посмотрела бы на всех этих пожарных в их рабочих робах.

На четвертый день Рю привез меня на Асо, единственный действующий вулкан на Кюсю. Его воронка круто сбегала вниз, к раскинувшейся у подножия долине. Из кратера поднимался легкий дымок. По спине у меня пробежал холод. Когда-нибудь он начнет извергаться, погребая под лавой все живое.

— Как же можно здесь жить? — воскликнула я. — Ведь они в любой момент могут потерять все!

— Ты рассуждаешь, как иностранка, — холодно ответил Рю. — Смысл жизни не в том, чтобы покупать, а в работе. Это совершенно разные вещи.

Значит, он знает, подумала я, и что-то во мне оборвалось.

— При чем здесь покупки? Рисовое поле под действующим вулканом разве не безумие?

— Вулкан — это часть жизненного цикла поля. Погибнув, оно возрождается вновь, — спокойно объяснил Рю. — Ты же японка и должна понимать такие вещи.

— А как насчет тебя? Работаешь в американской компании, заставляешь меня учить английский и печь пироги для своих американских коллег! Ничего себе японец!

И тут меня понесло. Я наговорила Рю гадостей. Слова, словно камни, летели в его самые уязвимые места. Я напомнила ему о кимоно. Как его мать подсунула мне грязное кимоно, свернув его так, что пятен не было видно. Я рассказала ему о подарке, который получила от своей матери и о котором умолчала. О распродажах и кредитной карте. Стала упрекать его, что он вечно на работе и никогда не поговорит со мной по-человечески. Оставляет меня одну среди враждебных глаз и ушей и без единого близкого человека. Но про господина Пака и своих клиентов я умолчала. Об этом и заикнуться было страшно.

Все время, пока я говорила, Рю безразлично смотрел на рисовые поля, избегая встречаться со мной взглядом. Когда я замолкла, он лишь спокойно спросил:

— Ну что, поедем?

— Куда поедем? — оторопела я.

У меня было одно желание — забраться в кровать и проспать там целую неделю. И еще я хотела услышать что-нибудь от Рю. Но мой муж никогда не торопился с ответом, изматывая меня ожиданием. В точности как его мать.

— На Асо, — ответил он, дернув подбородком в сторону вулкана.

По извилистой дороге мы спустились к рисовым полям, а потом стали подниматься наверх, к кратеру вулкана. Земля вокруг него была цвета высохшей крови, в воздухе стоял противный запах. Здесь ничего не росло, потому что из жерла все время сочился ядовитый газ. Я всей грудью втянула отравленный воздух. Потом заглянула в кратер. Там я увидела изумрудно-зеленое озеро, и мне вдруг захотелось в него упасть. Вода так и манила своим изумительным цветом. Из центра озера поднимались столбы пара, похожие на смерчи, и, клубясь, уходили в небо. Вода поглотит мое несчастное тело и слова, камнем лежащие на сердце, превратятся в бесценные бриллианты. Душа моя унесется в небо на облачке ядовитого газа, чтобы предстать перед высшим судом и отправиться в ад до скончания времен. Но однажды кто-нибудь найдет мои бриллианты и станет баснословно богат.

Глаза мои невольно обратились на мужа. Я вдруг поняла, что никто, кроме него, не станет сожалеть обо мне. Дети вряд ли: они уже выросли, и у них собственная жизнь. Но жизнь Рю неразрывно связана со мной и нашим домом. Я уже собралась поделиться этим открытием с мужем, но он опередил меня, начав говорить сам.

— Отец привез меня сюда, когда мне было восемь лет. Он умирал от рака простаты, который уже дал метастазы по всему телу. Знал ли он об этом или только догадывался — сказать не могу. Но помню, отец говорил мне, что люди похожи на вулканы. Время от времени они извергают из себя грязь, которая отравляет все вокруг. Но любовь сильнее любого вулкана. Она как дождь, который смывает золу, превращая ее в плодородную почву, на которой рождается новая жизнь. «Любовь сильнее смерти, — сказал он тогда. — Не забывай об этом».

— А к нам-то какое это имеет отношение? — резко спросила я, делая вид, что не понимаю, к чему он клонит.

— Это значит, что я тебя никогда не брошу, — просто ответил муж. — Что бы с тобой ни случилось.

Мы вернулись в машину и стали спускаться вниз. Ночь мы провели в Курокава, на самом краю национального парка «Асо». Это был чудный курортный городок со множеством купален и маленьких гостиниц. Наша называлась «Икои», по названию известной рыбы. В первый раз за весь месяц я смогла нормально поесть. Рю довольно улыбался, глядя, как я сметаю все со своей тарелки. Ночью мы любили друг друга, как будто в первый и последний раз в жизни — неистово и ненасытно, словно люди без прошлого и будущего. А потом я провалилась в блаженный сон без сновидений, о котором уже давно забыла, и проспала до девяти утра. Когда я открыла глаза, Рю был уже одет.

— Сегодня я хочу тебя кое с кем познакомить. Этот человек заменил мне отца. Характер у него непростой, но ты не бойся, я же буду с тобой.

Я быстро села в кровати, натянув на себя простыню.

— Он уже здесь? Я же не одета.

— Успокойся, его здесь нет, — засмеялся Рю. — Он теперь редко покидает дом, ведь ему уже без малого сто лет. Мы поедем к нему сами.

Мы отправились в самое безнадежное захолустье, туда, где не было ни магазинов, ни семейных распродаж, ни высотных зданий — только рисовые поля со стерней и полуразвалившиеся хижины, лепившиеся друг к другу, — все не выше деревьев. Видимо, я опять заснула, а когда открыла глаза, машина стояла, а Рю куда-то исчез. Сначала я подумала, что он меня бросил. В панике распахнула дверь и стала громко звать мужа.

Машина остановилась у старого деревянного храма, вход в который охраняла гигантская сосна. Справа виднелся сад камней.

— Рю-сан! — опять завопила я. — Ты где?

Никто мне не ответил. Храм казался необитаемым, сад камней был неподвижен, словно его нарисовал художник.

Вы видели когда-нибудь японский сад камней? Выглядят они пугающе, особенно когда никого нет рядом. В них нет ничего живого. Глядя на три черно-белых камня, голое вишневое деревце и прямые линии, прочерченные на песке, я чувствовала себя как в чистилище, где души ожидают Страшного суда. Наверное, незнакомец, к которому мы приехали, уже вершит надо мной суд, вынося заслуженный приговор.

Возможно, надо было уносить ноги. Скажу честно, я подумывала об этом.

Но куда кинуться в этих Богом забытых местах?

Когда Рю вышел из храма вместе с согбенной старухой, я впервые посмотрела на них глазами деревенской жительницы и с облегчением воскликнула:

— Вот ты где! А я тебя потеряла.

— Ты так крепко спала, что я не решился будить, — ответил Рю, чуть смущенный моим эмоциональным приветствием.

— Познакомься. Это матушка.

Женщина вполне годилась Рю в бабушки. Худая, со сгорбленной спиной и белыми как снег волосами, упрятанными под платок. Как и все сельские жительницы, она носила передник поверх старой заплатанной одежды. Но, взглянув на ее лицо, я поразилась: морщинистая кожа казалась белой и чистой, как у девушки.

— У вас был такой усталый вид. Надеюсь, сейчас вам лучше? — с улыбкой спросила старушка.

Мне она сразу понравилась.

— Мой муж уехал в главный храм на Сикоку. Он вернется послезавтра. Вы ведь дождетесь его?

Я повернулась к Рю. Он посмотрел на часы, и я сразу же поняла, что он ответит. Старушка, похоже, тоже догадалась и сочувственно взглянула на меня.

— Простите, Ока-сан, но я должен успеть на вечерний самолет. Как-нибудь в другой раз, — сказал Рю, даже не посмотрев в мою сторону.

— Какая жалость. Здесь так красиво, — не удержалась я и в следующую минуту уже пожалела о своих словах.

Рю как-то отстраненно посмотрел на меня, словно он уже сел в самолет, и довольно улыбнулся. Я поняла, что все было спланировано заранее.

— Но ты можешь остаться и подождать его. Составишь компанию матушке.

С этими словами Рю устремился к машине и вынул из багажника мой чемодан.

— Рю-сан, а когда ты приедешь за мной? — шепотом спросила я, припустив за ним.

Он промолчал. Я повторила свой вопрос, на этот раз чуть громче.

— Как только… освобожусь, — ответил Рю, по-прежнему не глядя на меня.

— Но ты вернешься?

— Ну, конечно, — уверил он меня, обнимая на прощание.

Потом быстро попрощался с матушкой и укатил.

Я не виню Рю за то, что он бросил меня. Он должен был думать о работе и детях. На его месте я поступила бы точно так же. Но, оставшись одна, я впала в панику, уверенная, что мы больше не увидимся. Все вокруг было незнакомым и непривычным, словно я очутилась на другой планете.

Не знаю, как у вас, но у нас в Японии город и деревня — это два разных мира. В прошлом, вероятно, они были ближе друг к другу, но сейчас их связывают лишь тоненькие ниточки, которые в любой момент могут оборваться, и тогда эти два мира окончательно разойдутся.

Возьмем, к примеру, пространство. На первый взгляд кажется, что оно повсюду одинаково. Это небо, воздух, которым мы дышим, облака, короче, любая пустота, окружающая наше тело. Возможно, вы считаете, что небо и пространство — понятие чисто количественное — его может быть больше или меньше, и в Токио, и на Кюсю оно практически одно и то же. Должна сказать, что вы ошибаетесь. В Токио и на Кюсю небо разное. Облака, воздух, цвета, запахи, очертания предметов — все отличается. И еще — пространство или его нехватка могут полностью изменить вашу душу. Именно поэтому город и деревня стали совершенно разными мирами.

В сельской местности пространство не ценится. Оно ассоциируется с холодом, бедностью и одиночеством. В городе все наоборот. Люди живут друг у друга на головах, и вес человека в обществе определяется количеством пространства, которое он имеет в своем распоряжении. Глава компании или банка сидит в огромном кабинете, в то время как его подчиненные ютятся в крохотных закутках, а те, кто еще ниже званием, и вовсе довольствуются одним столом. Боссы осознают свое превосходство, потому что вокруг них всегда имеется свободное пространство, которое никто не смеет нарушать. А всем остальным пространства явно не хватает, во всяком случае, в таком городе, как Токио. Но люди быстро к этому привыкают, и большое пространство начинает их пугать.

Именно это я почувствовала в первую же ночь, проведенную в храме.

Матушка поселила меня в лучшей гостевой комнате величиной в 24 татами с красиво расписанной раздвижной дверью фусума[13]. Она находилась справа от храмового зала и казалась огромной из-за того, что имела с ним общий сводчатый потолок. Лежа на футоне, я думала о том, что человек просто теряется в таком огромном пространстве. Сон все никак не шел. Ночь наполнила все вокруг зловещей чернотой, непроницаемой и плотной, как бетонная стена. Я смотрела на старые деревянные стропила, почерневшие от времени, и чувствовала себя маленьким жалким червем — пространство безжалостно давило. Казалось, что меня засунули в ящик, где никто не услышит моего голоса, даже если я надорвусь от крика. Как можно жить в такой огромной темной пустоте? Почему они не заполнят ее звуками и огнями, как это делается в городах? Или хотя бы теплыми человеческими телами, рядом с которыми легче преодолевать страх темноты. Мне так не хватало Рю, без которого я не привыкла спать. В отчаянии я стала проклинать мужа и всех его предков. Перед глазами была лишь чернота, и, открывая и закрывая глаза, я не ощущала особой разницы. Мне сделалось по-настоящему страшно. Вокруг стояла мертвая тишина — ни шелеста листьев, ни крадущихся шагов ночных зверей. Казалось, я осталась одна на всем белом свете.

Время шло, а я все лежала без сна, остро ощущая свое сиротство. Старушка была так дряхла, что в любой момент могла умереть. Может быть, она уже мертва, и поэтому здесь так тихо. Значит, меня ждет смерть от голода? Так вот какое наказание придумал для меня Рю? В комнате становилось все холоднее. Футон уже не спасал, и меня пробирал озноб. Я с тоской подумала о своей уютной спальне в Кофу. Зажмурив глаза, стала молиться, чтобы произошло чудо и я очутилась в своей собственной постели рядом с брыкающимся во сне Рю. Но утром, когда я открыла глаза, оказалось, что на ребра мне давит твердый пол, а вовсе не коленки Рю.

Я села, полная решимости немедленно позвонить мужу и упросить его забрать меня обратно в Токио. Однако при дневном свете комната выглядела уже иначе. Сквозь сёдзи[14] пробивался солнечный свет, и татами переливались множеством золотистых оттенков. Расписная фусума с горным пейзажем и озером, у которого сидела женщина с кисточкой и тушью в руках и резвились дети, запускающие воздушного змея, тоже выглядела совсем по-другому — ожившей и веселой. На соседней перегородке два фазана мирно ворковали рядом с кустиком осенней травы. Над ними возвышался утес, где сидел орел, смотрящий вниз на цветущую сливу. Комната уже не казалась пустой. Ее наполняли чувства людей, изображенных на этих картинках, и аура рук, трудившихся над их созданием.

Я быстро оделась и убрала кровать. Мой модный чемодан как-то не смотрелся в этой старинной обстановке, и я спрятала его в угол позади стола. Чтобы хоть как-то оживить пустоту, отодвинула фусума, выходящую на деревянную террасу.

Там меня ждал еще один сюрприз.

Садик был небольшим, но довольно длинным — он тянулся вдоль всего здания. Здесь было все, что обычно бывает в японском саду: черные и белые камни необычной формы, ручеек, озерцо с островком, заросшим мхом, большой каменный фонарь. Ручеек срывался вниз, разлетаясь серебряными брызгами на гладких бурых камнях, и неторопливо бежал дальше, огибая кустики осенней травы и мшистые кочки. Позади воды и камней ярусами поднимались кусты и деревья, сверкая всеми оттенками желтого, оранжевого и темно-зеленого.

Все эти растения были мне незнакомы, я узнала только японский клен с его огненными пятиконечными листочками. Но названия не имели значения. Я и без них чувствовала себя счастливой. Должно быть, боги были ко мне благосклонны или я просто не выспалась, но в то утро я видела сад не глазами, а душой и телом. Да-да, и телом тоже, потому что красота сада предназначена не только для глаз. Сад казался мне живым дышащим пространством — местом, где движение соседствует с покоем. Я видела, как бьющаяся о камни вода успокаивается и плавно течет дальше, растеряв энергию падения; точно так же мысль вторгается в сознание, будоражит его, а потом тонет в его глубинах, не оставляя на поверхности ни единого следа. Листок, трепещущий на ветру, как бы оживает и обретает самостоятельность. Взглянув на гору, я поняла, что сад является связующим звеном между ней и домом и в равной степени принадлежит им обоим. И тогда во мне открылись новые горизонты. Пришло сознание, что я тоже часть всего видимого вокруг. Напряжение ушло, и я вдруг ощутила необычайную легкость. Мое тело стало свободным, словно веревки, опутывавшие меня, внезапно разлетелись на куски.

Скажу вам честно, до того дня я была равнодушна к садам. Красоту я видела только в одежде. В отличие от других мамаш, чьи дети учились вместе с Харукой, я не ходила на экскурсии по садам Токио и не участвовала в чайных церемониях, которые там устраивались. И курсы икебаны я тоже не посещала. Мое представление о «садах» ограничивалось детскими площадками, куда я водила детей, когда они были маленькими. Но сейчас, когда я вышла на террасу, меня поразили две вещи. Передо мной предстал не просто сад, а нечто одушевленное, похожее на человеческую жизнь с ее красотой и уродством, бурной деятельностью и мирным покоем. И жизнь этого сада ощущалась как очень правильная, потому что в нем все было на своем месте и имело свое назначение. Там не находилось ничего лишнего, ничего такого, что можно убрать, не нарушив общую гармонию. Поэтому не было скученности, места хватало всем, и каждый мог свободно дышать и проявлять себя.

Минут двадцать я как зачарованная смотрела на сад, пока до меня не донеслись звяканье посуды и шум передвигаемой утвари. Поняв, что готовят завтрак, я наконец оторвалась от созерцания сада и пошла в храм. Там я увидела жену священника, умытую и опрятно одетую, которая возлагала на алтарь вареный рис и фрукты.

— Доброе утро, — приветствовала она меня, зажигая благовония. — Я как раз заканчиваю возлагать дары. Завтрак уже в вашей комнате. Я приду чуть попозже.

— Пожалуйста, не торопитесь, — вежливо возразила я. — Я могу подождать, пока вы закончите, а потом мы вместе позавтракаем.

— Нет, дитя мое. Вы, должно быть, проголодались, а мне еще надо помолиться.

— Так вы тоже служите в храме? — удивилась я.

— Нет-нет. Только когда мужа нет, — засмеялась старушка. — Кто-то ведь должен делать подношения богам и разговаривать с ними, чтобы они не думали, что о них забыли.

Я посмотрела на статую, у ног которой лежали еда, цветы и благовония, и вдруг опустилась на колени рядом с матушкой. Аромат благовоний и свежего риса приятно разморил меня, словно я была ребенком, сидящим на материнских коленях. Когда матушка начала размеренно повторять «Ханья синьё мита хара…», я молитвенно сложила руки и закрыла глаза.

Из транса меня вывел громкий звон колокола. Матушка медленно поднялась с колен и помогла встать мне. Потом она отвела меня в комнату, где уже закончили сервировку стола, на котором стояли чашки с рисом, свежим соевым творогом, кунжутными лепешками и овощами. Все было так вкусно, что я проглотила пищу за считаные минуты. Не успела закончить есть, как в комнату вошла жена священника, неся чайник и коробочку с чаем. Чай, который она приготовила, был самим совершенством. В сравнении с ним то, что подавали в гостиницах, теперь воспринималось как жалкая самодеятельность. В ответ на мою похвалу матушка только пожала плечами.

— Это вода из святого источника делает чай таким вкусным.

— Из святого источника? — заинтригованная, спросила я.

— Да, он старше нашего храма, а тому уже 650 лет. Храм и был построен на этом источнике.

— А мне можно на него посмотреть? — с энтузиазмом спросила я.

— Конечно. Я покажу вам тропинку, которая к нему ведет, — ответила старушка с доброй улыбкой.

Я рассыпалась в благодарностях и предложила помыть посуду, но она и слышать об этом не захотела.

— Сегодня отдыхайте. А вот завтра будете мне помогать, — со смешком ответила она.

Тогда я вернулась в сад и села на террасе погреться на солнышке. Я ни о чем не думала, сосредоточившись на процессе своего пищеварения. Солнце приятно припекало, и перспектива провести здесь несколько дней в блаженной праздности показалась мне вполне привлекательной. Потом стало скучно, но тут появилась матушка и присела рядом. Она принесла корзиночку со свежими рисовыми вафлями и сушеной хурмой. Мы молча ели вафли, созерцая сад.

— Ведь правда хорошо сидеть, глядя на такую красоту?

— Просто замечательно, — согласилась я.

— С каждым днем я все больше люблю этот сад.

Я промолчала. Ее чувства были мне понятны, но полностью разделить я их не могла. Ведь я была в чужом доме. А как можно любить то, что тебе не принадлежит?

— Надеюсь, вам у нас понравится, — нарушил мои мысли голос матушки. — Вы долго были больны?

— Больна? — удивилась я. Раньше никто не считал меня больной. — Я не больна. А что, у меня такой вид?

— Нет-нет. Конечно, нет. Но вы ведь здесь из-за своей болезни?

— Можно сказать и так. Но сейчас я совершенно здорова, — с нажимом произнесла я. Как она смеет называть меня больной!

— Да-да, конечно, — немедленно согласилась старушка. — Вы прекрасно выглядите, у вас отдохнувший вид. Надеюсь, вам у нас хорошо.

Я резко поднялась.

— Пойду прогуляюсь.

Матушка чуть испуганно кивнула:

— За воротами идите направо, потом мимо поля с голубой изгородью, за бамбуковой рощей свернете налево. Там есть тропинка к дому Накада-сан. Если встретите ее, передайте от меня привет. От дома Накада-сан сюда ведет дорога. Если заблудитесь, спросите, как дойти до храма Мёриндзи, вам всякий скажет.

— Я так и сделаю. Спасибо, — вежливо ответила я, сожалея о своей резкости.

По дороге я никого не встретила, что меня очень обрадовало. Не давали покоя эти неприятные слова — «больна, болезнь»… Что там наговорил Рю этой бабушке? Будь он сейчас рядом, так и съездила бы по физиономии. Значит, все его сладкие речи, его доброта и внимательность были только притворством? Мне хотелось обругать кого-нибудь от злости, но, к счастью, никто не попался под руку. К тому времени, когда я вышла к рисовым полям, гнев мой поутих. Я выросла в городе и никогда не видела рисовых террас. Они привели меня в восхищение — по склону холма карабкались вверх сотни ровных ступенек. На некоторых уступах еще виднелся неубранный рис, на других склонялись под тяжестью плодов апельсиновые деревья. Между полями зеленел бамбук и чернели крыши домов.

Мое внимание привлекла деревянная скамеечка под табличкой с надписью: «Исторические рисовые поля». Сев на нее, я стала читать текст. А прочитав, взглянула на рисовые поля уже другими глазами. Оказывается, они существуют уже больше тысячи лет. Я почувствовала себя маленькой и незначительной. Вспомнился вкусный завтрак, запах вареного риса в храме, и тяжесть внутри меня куда-то пропала. Токио стал далеким и каким-то нереальным. И такими же далекими и нереальными стали магазины, деньги и весь мой роскошный гардероб. Настоящими были только эти дали и рисовые поля. Может быть, я и вправду была больна? Но теперь это не имело значения.

Когда я вернулась в храм, меня уже ждал сытный обед. Утолив голод, я не могла удержаться от вопросов. Кто живет в этой деревне? Куда делась вся молодежь и как выживают старики? Матушка слегка оживилась, но быстро погрустнела, рассказывая, как вся молодежь уехала в город лет пятнадцать назад и теперь дети приезжают только на обон, праздник почитания предков, и еще во время сбора урожая, чтобы помочь старикам родителям.

— Вам, должно быть, трудно жить здесь одним?

Матушка пожала плечами.

— Дети, как птенцы. Вырастут и улетят. Но потом обязательно вернутся. Я только боюсь, что возвращаться будет уже некуда.

Слова матушки не выходили у меня из головы, когда после обеда я дремала на террасе, делая вид, что читаю журнал. Представить полное исчезновение деревни было довольно трудно, но, вспомнив невозделанные поля и дома с провалившимися крышами, видневшиеся в округе, я все же согласилась с матушкой. А если старики перемрут, не дождавшись возвращения молодежи? Что тогда будет с Японией? Но вскоре глаза мои начали слипаться, и я проспала до захода солнца, когда холод вернул меня к действительности. Тут снова появилась матушка с горячим чаем и варабимоти[15] в сахарном сиропе. Меня в жизни так не баловали. Потом она заторопилась на кухню, чтобы зажечь очаг и приготовить нам ужин. Я ушла в комнату, но там было так холодно, что пришлось ретироваться на кухню к матушке. Увидев меня, она улыбнулась и указала на небольшую занавешенную нишу. Там меня ждала горячая ванна.

А потом дни потекли незаметно.

Проснувшись, я помогала матушке убираться в храме. Потом ела свой завтрак (обычно одна, поскольку старушка завтракала гораздо раньше) и работала в саду или помогала чистить двор. В середине дня я шла на кухню и помогала готовить обед.

Она готовила только содзин рёри[16], вегетарианские блюда, которые едят священники. Но делать их совсем не просто, это довольно замысловатая еда. Кухонная утварь тоже была необычной, и казалось, что это добрая фея творит волшебное зелье, чтобы исцелить людей. Иногда матушка готовила знакомые мне блюда, но делала это с такой любовью и мастерством, что вкус их становился совсем другим. Встречались и совершенно неизвестные мне злаки и овощи. Немного разобравшись с кухонной утварью, я стала помогать старушке везде, где требовались физические усилия — размалывала рис, терла дайкон, чистила каштаны, растирала в порошок кунжут. Вид ее скрюченных распухших пальцев, с трудом месивших тесто, вызывал у меня жалость. Пока мы трудились, матушка рассказывала мне о жителях деревни и о семье Рю. Бабушка Рю прекрасно пела, и они с отцом Рю соревновались в пении так громко, что их слышала вся деревня. Еще помню историю о местном скупердяе, который сгорел при пожаре, потому что никак не мог расстаться со своими деньгами, зашитыми в матрас. Матушка была прекрасной рассказчицей и умела делать занимательными даже самые мрачные истории. Порой меня так и подмывало выложить ей все, что камнем лежало у меня на душе. Но она вряд ли поняла бы меня, а я не хотела, чтобы между нами пробежал холодок отчуждения. Поэтому я только слушала, постепенно приходя к выводу, что даже в моей истории можно найти забавные моменты. После обеда я читала или просто сидела и смотрела на сад, наслаждаясь игрой света в ветвях, пока не наступало время идти на кухню, чтобы помочь с ужином.

В отличие от своей жены священник был немногословен. Он говорил только самое необходимое. Но человек может понравиться женщине и без болтовни. Сначала мы друг друга избегали. Но в один прекрасный день все же встретились в саду. Мы посмотрели друг другу в глаза, и мне показалось, что он заглянул мне в душу. Потом он повернулся и ушел. Я почувствовала себя неуютно, словно меня осмотрели и признали неполноценной. На следующий день он подошел ко мне с секатором и сказал: «Пойдем». Взяв секатор, я поплелась за ним. Подведя меня к японскому клену, священник сказал:

— Это старое дерево. Обрежь все лишнее и оставь только то, что ему необходимо для жизни.

Но откуда мне знать, что ему необходимо? Я же не садовник. Однако спросить не успела — священник уже повернулся ко мне спиной. Пришлось самой решать, что нужно дереву, чтобы пережить зиму. Очень скоро я нашла ответ — очень немногое.

Защелкав секатором, я начала обрезать длинные ветки, те, которые наверняка сломаются под тяжестью снега. Срезала и все неопавшие листья, ведь они не дадут дереву уснуть зимой. Я так увлеклась жизнью дерева, что не заметила, как ко мне подошел священник.

— Умница, — сказал он, подарив мне одну из своих редких улыбок.

Говорят, от любой зависимости трудно избавиться. Но пока я жила у матушки, в магазины меня не тянуло. Поначалу одержимость покупками еще давала о себе знать, особенно по ночам, и тогда я проклинала Рю и ругала его самыми последними словами. Но со временем это прошло. Порой я скучала по мужу и детям, но Рю звонил каждый выходной, и я за них не беспокоилась. После Рю к телефону подходили дети, они были еще немногословнее, чем их отец. Однако я все равно радовалась их родным голосочкам и с нетерпением ожидала возвращения. Мать Рю предпочитала со мной не говорить, но я знала, что она там — до меня доносились ее смешки и звон перемываемой посуды. Поначалу я каждый раз спрашивала Рю, когда он заберет меня отсюда. Он неизменно обещал, что скоро, но не говорил ничего определенного. А когда наступил январь, я бросила задавать этот вопрос.

Расставаться с матушкой было тяжело, но еще труднее — покидать сад. Утром, открыв глаза, я почувствовала невыносимую боль в груди, словно у меня вырвали сердце. Отодвинув сёдзи, я вышла в сад. Еще не было шести, но небо уже окрасилось зарей, и его прозрачная голубизна предсказывала чудесную погоду. Скоро снег засверкает на солнце, словно бриллиантовая россыпь или вспыхивающие искры фейерверка. Но солнце еще не взошло, и снег выглядел самим собой — сонный и неподвижный, он приник к земле голубоватым покрывалом. Деревья и камни прорвали в нем дырки, сквозь которые сочился холод ночи.

По нетронутому снегу я босиком подошла к краю воды. Заснеженный мох, мягкий и упругий, щекотал мои ступни, как живое существо. Чуть слышно журчала вода — и это был единственный звук, нарушавший тишину. Но даже он казался каким-то сонным и приглушенным. Как же я буду жить в Токио без этого сада, который внес покой в мою сбившуюся с пути душу? Я спросила об этом у ручья и в ответ услышала странный гулкий стук. Звук был мне не знаком, но инстинктивная догадка заставила меня взглянуть на деревья.

И точно. Прямо над моей головой, футах в трех, на ветке клена, который я так усердно обрезала, готовя к зиме, сидела птица. У нее были черная с белыми пятнышками спинка, ярко-красный низ, и пестрая, черно-бело-красная головка. Я в первый раз видела настоящую птицу так близко, и она меня поразила. Конечно, в городе полно голубей и ворон, но эта птица была совсем другая. Она — часть природы и просто делила со мной жизненное пространство, не испытывая ко мне ни любви, ни ненависти. А какие у нее перышки! Никакому модельеру не под силу создать такое совершенное платье. Птица повернулась, и я увидела ее грудку нежнейшего серо-бежевого оттенка. Такого цвета мне встречать еще не приходилось — в нем были теплая мягкость и уют. В самом низу горело ярко-красное пятно, подчеркивающее изысканную бледность грудки. Потом птица повернулась снова, словно давая возможность оценить ее силу и ловкость, когда она принялась стучать по дереву клювом, добывая себе пропитание. Белый снег служил отличным фоном для ее энергичных движений, и я вдруг подумала, что раз маленькая птичка способна пережить бескормицу и не погибнуть суровой зимой, значит, и я смогу выжить в Токио.

Меня вдруг пронзило какое-то непонятное ощущение. Оно началось в пальцах ног, пробежало по подошвам и стало подниматься по ногам. Я стояла неподвижно, но внутри меня что-то зажглось и пришло в движение. Никогда прежде я не чувствовала такого биения жизни, даже после самых удачных покупок. Наконец птица улетела. Ноги у меня окоченели, но зато появилась какая-то неведомая раньше связь с землей. Я стала пятиться назад, стараясь ступать в свои следы на снегу. Мне хотелось сохранить их нетронутыми. Надеюсь, этот сад будет помнить меня даже после того, как растает снег.

Потом все завертелось, как в кино. Когда я вернулась в комнату, там меня уже ждал Рю. Мы распрощались со священником и его женой, которые благословили нас на дорогу, а что было потом, я уже не помню. Пришла в себя я только в аэропорту Ханеда. Мне показалось, что во время моего отсутствия с городом, который я так любила, что-то произошло. Здания стали гораздо выше, дороги шире, словно теперь здесь жили не люди, а какие-то великаны.

Но никаких великанов я не увидела. Вокруг по-прежнему сновали люди, маленькие и словно потерявшиеся среди воздвигнутых ими строений. Однако все женщины выглядели элегантно благодаря высоким каблукам и модным пальто, да и мужчины были прекрасно одеты. Дорогая одежда придавала горожанам солидность и значительность, словно это какая-то высшая раса. Но на лицах читалась потерянность, словно их души покинули тело и обретаются где-то далеко.

Второе потрясение ждало меня в метро, когда мы сели на Северную линию.

— Куда мы едем? — неуверенно спросила я Рю.

— Домой, — спокойно ответил он, хотя его лицо выдавало волнение.

— Что значит домой? Мы же живем на юге. Ты шутишь? — громко воскликнула я.

Рю смущенно оглянулся, но на нас никто не обращал внимания.

— Совсем забыл тебе сказать. Мы переехали.

На мгновение я потеряла дар речи.

— Ты продал дом, даже не посоветовавшись со мной? — укоризненно спросила я.

— Угу. Подвернулся выгодный вариант, — уклончиво ответил он. — Ты же всегда говорила, что хочешь жить в Токио, а не в пригороде.

Если бы дальше все шло, как в тот вечер, я бы, наверное, простила Рю. Ведь я была счастлива, что вернулась к детям. Они частички материнского сердца, которые обретают собственное тело и начинают самостоятельную жизнь. И только воссоединившись с ними, мать может обрести душевное спокойствие.

Но в жизни нет ничего постоянного, кроме одежды. Поэтому я так люблю ее. Хорошая одежда заменяет друзей и даже семью. Через несколько дней дети уже забыли, что я куда-то уезжала. Харуку включили в школьную команду пловцов, и теперь она даже в выходные пропадала в школе. Домой приходила лишь для того, чтобы поесть и, закрывшись в своей комнате, болтать с друзьями по телефону. Акира поначалу ходил за мной как тень, но, убедившись, что я никуда не денусь, вернулся к своим старым привычкам и, придя из школы, проводил все время в компании своего компьютера. Рю отправился на работу, и хотя его офис находился совсем рядом, на Синдзюку, никогда не приходил домой раньше десяти.

Я попыталась заняться домом, чтобы как-то оживить его. Но темные комнатушки не давали мне никаких шансов, тем более что Рю наотрез отказался менять устаревшие обои. Так же как и купленные им диваны унылых серо-горчичных тонов. В дом никогда не заглядывало солнце, а менять лампы дневного света на дорогие электрические муж тоже не захотел. Так что в битве за интерьер я потерпела полное поражение.

Тогда я решила сделать генеральную уборку. Начала сверху, с комнат сына и дочери. Это был нелегкий труд. За несколько недель они успели так захламить свои комнаты, будто жили там уже долгие годы. Закончив со вторым этажом, я перенесла свои усилия вниз. С гостиной проблем не возникло, но на кухне мне пришлось попотеть. Там все так заросло грязью, что мне буквально пришлось отскребать ее ножом.

Через две недели каторжного труда, когда все наконец было вычищено, я спустилась в подвал, где в кладовке хранились чемоданы с моим добром.

Я уже говорила, что вещи похожи на домашних питомцев. Если им не уделять внимания, они тоскуют и быстро стареют. Открыв чемоданы, я не узнала свои красивые дорогие игрушки — там лежали какие-то тусклые, мятые, дурно пахнущие тряпки. В подвале было темно и сыро, и на некоторых вещах темнели пятна плесени. Но, как ни странно, мне не было их жаль, я чувствовала лишь легкое отвращение. Они мне больше не принадлежали. Для меня — как и для любой другой женщины — прелесть одежды в том, что мы можем о ней мечтать. Именно поэтому женщины постоянно бегают по магазинам: ведь самые лучшие вещи — это те, которые вам еще предстоит купить. Я быстро сложила одежду в мешки для мусора и вынесла их на помойку.

Прошел год с тех пор как мы поселились в новом доме. Я стала привыкать к убогому окружению. Жилище было для меня местом, где я спала и ела, а по улицам я ходила только за продуктами. Здесь все выглядели стариками, включая детей. Никто не носил модной или яркой одежды. Даже девушки. Женщины ходили в магазины в фартуках, а старики частенько появлялись на улицах в пижамах. Но вскоре я притерпелась и перестала что-либо замечать. И сама стала выходить в фартуке и туфлях прощай молодость за две тысячи иен. Они даже не были кожаными. Я забыла дорогу в парикмахерские, потому что от здешних было мало толку. Пришлось отрастить волосы и носить конский хвост. Про магазины я больше не вспоминала и за модой не следила вообще. Овощи я покупала на рынке рядом с домом, мясо в мясной лавке (у того самого мясника с его пятью вонючими собаками), а соевый творог в лавочке у старухи, которой перевалило за девяносто. За всем остальным я посылала Акиру, чтобы не впадать в соблазн.

Как-то раз я из любопытства пошла в парк «Асукаяма». По дорожкам среди деревьев гуляли старики на ходунках и мамаши с грудными младенцами. Деревья росли как придется, без всякой системы. Ничто даже отдаленно не напоминало тот садик на Кюсю. Гармонией здесь и не пахло. Просто протоптали дорожки среди деревьев. Вернувшись домой, я разрыдалась, скорбя об утраченной легкости и свободе. Меня словно пригнуло к земле.

За месяц до Нового года, я робко спросила Рю, какие у него планы на каникулы. Обычно мы ездили на Кюсю к его матери или она приезжала к нам. Но теперь меня просто тошнило от нее. Я не сомневалась, что это она затеяла переезд и присмотрела дом. Только моя свекровь могла выбрать столь отвратительное место. Для нее дом был чем-то вроде ячейки в камере хранения, где можно оставить свои вещи. Ее интересовали только деньги.

— Планы? — переспросил Рю, оторвавшись от газеты. — Не знаю. А что? У тебя есть какие-то пожелания?

Я была поражена. Раньше он никогда не интересовался моим мнением.

— Ничего конкретного, просто надоело каждый год делать одно и то же. Одно могу сказать наверняка — к матери твоей я не поеду.

Не знаю, что заставило меня сделать этот выпад, но даже с другого конца комнаты я заметила, как напрягся Рю.

К счастью, Харука, спустившаяся вниз, услышала наш разговор и подбежала к отцу.

— Да-да, мама права. Ну его, этот Кюсю. Там такое захолустье. Лучше поедем в Ниигату. Все мои друзья едут туда. Я хочу покататься на лыжах.

— Ладно, я подумаю, — буркнул Рю, скрываясь за газетой.

Но через неделю за ужином он объявил:

— Новогодние каникулы мы проведем в Ичиго-Юдзаве. Будем жить там целую неделю.

Мы с детьми так изумились, что заговорили все разом. Но я сразу же осеклась и сидела молча, улыбаясь мужу. Когда дети кончили забрасывать Рю вопросами и Харука побежала наверх, чтобы поделиться этой новостью с друзьями, я спросила его:

— Как тебе удалось? Это же очень дорого. Разве мы можем себе это позволить?

— Нет, конечно, если платить за гостиницу. Но мы будем жить в квартире моего друга в шикарном новом доме, — с гордостью сообщил Рю. — Там есть купальня на горячих источниках, ресторан и к тому же отличный вид из окон.

— А как же горы? Мы с детьми никогда не катались на горных лыжах. Да и ты вряд ли умеешь.

Рю улыбнулся с каким-то мальчишеским задором:

— Ничего, научусь. С нами позанимается инструктор. Мой друг обещал приличную скидку.

Я кивнула, с трудом представляя их на горных склонах.

— Но у меня же нет лыжного костюма. Придется покупать.

— Вовсе не обязательно, — поспешил возразить Рю. — Ты будешь оставаться в квартире и ходить в купальню. Немного отдохнешь и расслабишься.

Проглотив и эту обиду, я спросила:

— Когда мы едем? Мне же нужно собраться.

— Двадцать девятого числа. У тебя есть две недели. Позаботься, чтобы у нас было достаточно теплых вещей.

В Токио здорово похолодало. Ледяной ветер трепал голые ветки деревьев и пробирал до самых костей. Не спасали даже самые теплые куртки — на морозе моментально коченели носы, уши и ноги. Старики и мамаши с детьми сидели по домам, не рискуя выходить на холод. Улицы были пусты даже днем. В вечерних новостях сообщали о трупах бездомных, замерзших в парках и под мостами. Заснув, бедняги уже не просыпались. Наконец ветер прекратился, но небо заволокло тяжелыми тучами, почти не пропускавшими свет. Холодные мрачные дни шли непрерывной чередой, повергая всех нас в уныние. За столом теперь царило угрюмое молчание, а после еды все спешили поскорее разойтись. В доме было жутко холодно, и ничто не могло его согреть. По идее зимой кондиционеры должны работать на обогрев, но наши, видимо, об этом не знали и продолжали обдавать нас холодом. Нагреватель котацу, который я купила в соседнем магазине, пожирал столько электричества, что мы не могли включать другие приборы. Нам не оставалось ничего другого, как разбегаться после ужина по своим комнатам и забираться под одеяла. К концу месяца мы перестали отличать день от ночи и были готовы поубивать друг друга. И только мысль о скором отдыхе удерживала нас от опрометчивых поступков.

За день до отъезда я, проснувшись утром, увидела, что за окном валит снег. Поначалу я не поверила своим глазам — ведь в Токио снег большая редкость. А потом перед мысленным взором у меня возник сад, белый и первозданно чистый, а в нем изумительная черно-белая птица с красными отметинами. Отбросив одеяло, я побежала к окну. Но за стеклом были все те же серые крыши, ставшие еще темнее и непригляднее от растаявшего на них снега, так же грустно выглядела земля, покрытая жидкой грязью. И только в уголках, куда никогда не заглядывало солнце, сохранились жалкие островки снега.

Снег привел Харуку в такой восторг, что за завтраком она не могла говорить ни о чем другом. Ее волнение передалось нам. Целый день мы собирали и паковали вещи, ежеминутно сверяясь со списком. Когда чемоданы заполнили весь коридор, сердце у меня радостно забилось. Ужин прошел на подъеме. Рю обещал вернуться пораньше, и я приготовила согаяки со свежим рисом, который жена священника прислала нам с Кюсю. После ужина мы не стали расходиться, а уселись вокруг котацу и стали смотреть новости и сериал «Мито Комон».

На следующий день я проснулась еще до рассвета. За окном опять летали белые хлопья. В золотистом свете фонарей снег сверкал, как россыпь драгоценных камней — бриллиантов, сапфиров, рубинов и жемчуга. Теперь он вряд ли растает — похоже, это надолго и всерьез. Снег почему-то напомнил мне о весне, цветущей сакуре и медленном опадании ее лепестков. Я стала тихонько напевать песенку из моей юности — о парочке влюбленных, встретившихся под дождем из розовых лепестков. Но помнила я только припев и, повторив его пару раз, дальше уже молча смотрела на снегопад.

Снег как-то смягчил все вокруг, подарив оправдание холоду. В моей груди, где все давно застыло, вдруг что-то затрепетало, словно после долгой зимы там проснулась маленькая птичка. Вздрогнув, я стала смотреть на сверкающий снег. Для кого весь этот блеск? Ни для кого, конечно. Красота самодостаточна. Я залезла в постель и придвинула свое замерзшее тело к Рю, стараясь, однако, его не касаться. Закрывая глаза, я представила, как такой же снег заметает холмы Кюсю.

Меня разбудил голос Харуки:

— Мама, вставай, уже почти восемь.

Я приподнялась, прикрываясь одеялом. Харука сидела на кровати уже полностью одетая.

Взглянув на настенные часы, я поняла, что Харука немного приврала. Часы показывали 7.05.

— Иди в кровать или почитай пока что-нибудь, — с раздражением отмахнулась я.

— Нет, мама, — с недовольной гримасой возразила дочь. — Скорее вставай и одевайся. Надо быстренько позавтракать и ехать. А то засыплет дорогу.

Возразить было нечего. Я отослала ее вниз, чтобы она накрывала на стол, и принялась будить Рю.

— Посмотри, какой снегопад, — сказала я, направляясь в ванную. — Если мы сейчас не уедем, то можем застрять по дороге.

Услышав это, Рю вскочил как ужаленный. Харука уже барабанила в дверь Акиры, пугая брата, что мы уедем без него.

Я стала одеваться, дрожа от прикосновения холодной одежды. Снегопад не прекращался. Даже в сумрачном свете утра снег выглядел ослепительно белым. Я вдруг подумала, что он похож на новую одежду. Город облачился в новый наряд и помолодел.

В кухне было темно, но я зажгла лампу и стала разогревать рис и овощи. Потом открыла банку сардин, выложила их на тарелку и достала из холодильника маринованные огурцы. И еще я успела приготовить суп. Когда все было готово, я позвала своих домочадцев к столу.

Харука, как всегда, явилась первой. За ней подтянулся ее отец. Акира пришел последним, он даже не успел как следует одеться. Мы стали молча есть, но вскоре я положила палочки и просто смотрела на свое маленькое семейство — мой прекрасный сад. Потом взгляд упал в окно, но за ним была лишь бетонная стена. Весной обязательно разобью здесь японский садик, свой собственный сад дзэн. Я снова перенеслась на Кюсю, но теперь передо мной был сад камней, засыпанный снегом. Священник объяснил мне, что снег, песок или гравий символизируют воду, основу жизни.

— На первый взгляд кажется, что провести на них линии очень легко, но для этого нужна высшая сосредоточенность. Даже священники с трудом достигают ее.

Я просила, чтобы он дал мне попробовать, но старик с улыбкой отказывался.

— У песка только один хозяин, он подчиняется лишь его воле, — говорил он мне.

Меня вернул к действительности голос Рю.

— Сейчас не время мечтать, — жестко сказал он. — Я пойду отнесу в машину чемоданы. Ты будешь готова через пятнадцать минут?

Я кивнула, и мы все принялись за работу. Харука вымыла посуду, а мы с Акирой убрали постели. Посмотрев на список, я попыталась вспомнить, все ли я взяла. Но мои глаза все не могли оторваться от сверкающего снега. Как же он прекрасен. Лучше любой драгоценности. Я вспомнила новогодние огни Гинзы и распродажу «Удачная покупка» в первый день наступившего года. Меня вдруг отчаянно потянуло туда. Я снова хотела почувствовать себя частью Токио. Ходить в толпе хорошо одетых и довольных судьбой людей и думать только о собственном счастье. Не знаю, почему эти мысли посетили меня именно тогда. Я с негодованием прогнала их прочь и попыталась сосредоточиться на сборах. Но сознание опять уносило меня в Гинзу, рисуя картины новогодних витрин в «Исетане». Тряхнув головой, я с усилием отогнала это видение, однако острое желание перенестись туда не проходило. И все же я заставила себя оторваться от окна и пошла по комнатам, задергивая шторы и выключая свет. Как и следовало ожидать, мой сынок Акира забыл свои защитные очки и маску, и я прихватила их с собой. Еще раз проверила окна на кухне и в гостиной, отключила электричество и воду и, выйдя на улицу, заперла за собой дверь.

Рю уже включил мотор, и в машине было тепло. Я даже не успела закрыть дверь, когда он рванул с места.

— Подожди минутку. Я же еще не села! — закричала я.

Но он не ответил. Внутри меня все похолодело.

— Как ты можешь так поступать со мной?! — взвизгнула я, вцепляясь в его руку.

Машину занесло, и мы чуть не врезались в фонарный столб. Рю резко затормозил. Потом повернулся и ударил меня по щеке.

Никто не проронил ни слова. Я открыла дверь машины.

— Мне надо кое-что взять, — пробормотала я, спуская ноги.

Рю схватил меня за руку.

— Оставь, мы там купим все, что нужно.

Я нетерпеливо стряхнула его руку.

— Если ты сейчас выйдешь, я тебя ждать не буду, — пригрозил Рю.

Я вышла и захлопнула дверь.

— Мама, куда ты? — услышала я за собой взволнованный голос Акиры.

Но я не ответила. Опять пошел снег. Мои ноги утопали в белом покрывале. Зачем ехать в Ниигату, если у нас в Токио точно такой же снег? Сдерживая смех, я побрела домой.

За спиной отчаянно сигналил Рю, но я сделала вид, что не слышу. Потом до меня донеслись тарахтение мотора и постепенно затихающий шум колес, и я поняла, что они уехали. Я открыла дверь и вошла в дом. Там стояла тишина, и только тикали часы над кухонным столом. Я рассеянно посмотрела в окно, где за стеклом падали мокрые хлопья, словно соревнуясь, кто скорее долетит до подоконника. Мне даже захотелось сделать на них ставки. Времени у меня было предостаточно. Я знала, что они не вернутся. Ведь на самом деле я была им не нужна. А готовить для мужчин сможет и Харука.

Потом я пошла в ванную и взглянула на зеркало, висевшее над раковиной. Оно было старым и многое повидало на своем веку. Обычно мне было некогда в него смотреться — за дверью кто-нибудь вечно ждал своей очереди, а когда я оставалась одна, то все время занимала уборка. Но сейчас я рассмотрела его до мелочей. Обычно в дешевых типовых ванных в стены встраивают зеркала из пластика. Но это было совсем иным — деревянная рама висела под углом к стене. В уголке кто-то приклеил стикер с Капитаном Америкой. Ванную освещал лишь тусклый свет, пробивавшийся сквозь замерзшее окошко, и, взглянув в зеркало, я не увидела ничего, кроме темного пятна в молочно-белом ореоле, словно зеркало вобрало в себя всю беспросветность окружающего мира. Но меня это ничуть не расстроило. Я почувствовала в теле давно забытую легкость. Хотела включить свет, но вспомнила, что перед отъездом вывернула внизу пробки. Ну и бог с ним. Рассмотрю себя как следует, когда куплю наконец косметику и приличную одежду.

Потом я вошла в спальню. Пустой дом дышал спокойствием. Я подошла к окну и стала смотреть на корявую старую вишню, растущую в соседском садике. Скоро весна, и холоду придет конец. Я медленно стала раздеваться, поочередно снимая вещи, купленные для поездки на лыжный курорт Ниигата — подержанный пуховик и джинсы «Юникло», толстый свитер с оленями, хлопчатобумажную водолазку и черные колготки. Теперь я осталась в одном белье, но, как ни странно, мне было совсем не холодно. Расстегнув крючки, я скинула дешевый бюстгальтер из магазина, где все по сто иен, и стянула с себя простые хлопковые трусы в черный горошек, купленные там же.

Раздевшись догола, я открыла дверь и вышла на узкий балкон. Там я начала приплясывать и сыпать проклятиями, вспоминая все самые грязные ругательства, которые мне приходилось слышать. Я выкрикивала имя Рю, призывая на его голову самые страшные кары. На соседей мне было наплевать. Пусть послушают, что я думаю о них. Но никто не вышел на улицу. А если бы и вышел, все равно ничего бы не увидел.

Я стала бесплотной. Такой же невидимой, как растаявший снег.

Вы так скептически смотрите на меня. Наверно, не верите? Думаете, я все сочинила? А вас разве не удивляло, что я никогда не раздеваюсь полностью? И всегда гашу свет. Должно быть, вы думаете, что в темноте я чувствую себя раскованнее? Ничего подобного. Все дело в том, что на мне лежит проклятие. Я жива, пока на мне есть хоть одна новая вещь.

Это последний и самый страшный секрет, который вы узнали от меня.

Что-то глаз у вас задергался — вы, видно, поняли, что я говорю правду. Я ведь ничего не придумала. Зря вы выведывали у меня подробности. Я же предупреждала, что это опасно. Знать чужие секреты — всегда большой риск. Тайна остается тайной, только когда о ней не знает ни одна живая душа. Но бывает так, что человек больше не в силах хранить ее в себе. Вот я вам все и рассказала. Не утаила ничего, как на исповеди. Теперь я могу спокойно умереть. Сначала я хотела пощадить вас. Просто излить напоследок душу и снять с нее груз. Но потом, когда я не удержалась и выболтала все секреты, я поняла, что вы обречены. Тот, кто их услышал, тоже должен умереть. Ведь моя история — это лицо сегодняшней Японии.

Вы смеетесь. Но я говорю совершенно серьезно. Мне совсем не хочется вас убивать, вы добрый и щедрый, но у меня нет выбора. Вы недоверчиво качаете головой, но в глубине души опасаетесь, что все это всерьез. Мне кажется, что вы и сами уже обо всем догадались. Токио — чудесный город. Здесь так много красивых вещей, от которых невозможно отказаться. А когда они вам надоедают, вы покупаете что-то новое, и ощущение счастья возвращается. Вся суть в том, что наша жизнь невозможна без постоянных покупок. Вот поэтому вы и должны умереть. Разве можно оставлять в живых чужеземцев, узнавших нашу главную тайну?

Вы смеетесь и все же посматриваете на дверь? Думаете, я шучу? Идите проверьте — она заперта. Понюхайте свой виски. Вам не кажется, что сегодня он пахнет чуточку по-другому?

А, заметили! Теперь поняли, что я не шучу?

Я заманила вас в ловушку, но вы сами в этом виноваты. Это же вы начали. Не надо было задавать столько вопросов. Вы меня упрашивали, угрожали, подкупали — и все для того, чтобы я рассказала о себе. А я этого не хотела. Не делайте резких движений, а то яд убьет вас быстрее. Ждать уже недолго — от силы час-другой. Но вы не волнуйтесь, я вас не оставлю. Одному умирать тяжело, это всем известно. Внизу знают, что мы проведем здесь весь день. Я останусь с вами до самого конца, пока ваша душа не покинет тело. Она, свободная и счастливая, будет взирать на меня с небес, когда я вечером выйду из гостиницы.

Вы верите в Бога? Похоже, что нет. Да и я не очень-то в него верю. Но если он все-таки есть, то это наверняка старуха с морщинистыми руками. Да-да, со сморщенными натруженными руками, потому что она с утра до вечера смывает грязь с человеческих душ. Подобно банщицам, которые моют и массируют тела клиентов, а если им немного приплатить, то и чистят им уши, Бог избавляет от скверны представшие перед ним души, возвращая им первозданную чистоту. Мы, японцы, первые догадались об этом: небо всего лишь огромная купальня, где трудятся не покладая рук неутомимые банщицы.

Впрочем, вы скоро сами все узнаете. Ваша душа попадет туда, где все ее сокровенные извивы очистят от грязи, чтобы она могла вселиться в новое тело.

В клубе у меня была подружка. Сейчас ее нет в живых, так что я могу назвать ее имя — Каору. Она происходила из старого самурайского рода, и среди ее предков были два настоятеля знаменитых киотских храмов и один член императорского двора. Она была хороша собой, получила прекрасное образование и была замужем за крупным политиком из Кобе. Но ее муж был честным человеком и деньги у них особо не водились. Поэтому она воровала в магазинах, причем делала это виртуозно. Никому и в голову не приходило, что дама из такой почтенной семьи способна на мелкое воровство. Но однажды счастье ей изменило, и мне пришлось выручать Каору, сделав вид, что я просто дала ей подержать свою вещь. Понятно, что заплатила за нее тоже я.

Однако мой поступок привел Каору в ярость.

— Ты думаешь, я тебе спасибо скажу? — зло прошипела она. — Да мне наплевать, что меня посадят. Я и так в тюрьме всю свою жизнь. Нашли чем испугать.

У Каору была своя теория. Она считала, что в Японии свободны только тени. А людям даже не стоит и мечтать о свободе, особенно женщинам. Их испокон веку учили бояться, и больше всего того, что о них подумают другие.

Я же в тюрьму не попаду, потому что гостиничные камеры меня просто не увидят. А вы станете еще одним безвестным иностранцем, найденным мертвым в чужом городе. Дело быстро замнут — в таких случаях японская полиция не любит огласки. Все спишут на самоубийство или несчастный случай, а если ваша жена и дети поднимут шум, полиция повесит убийство на какого-нибудь иностранца. Японцы не любят, когда чужаки суют нос в их дела.

Вы снова дернули щекой. Значит, вы со мной согласны? Как жаль, что вы никогда больше не сможете заговорить.

Минут через пять все будет кончено. Потом я приберусь в номере, заправлю постель и обмою ваше тело под душем. После этого уложу вас на кровать и одену. Я даже включу нагреватель, чтобы вам было тепло. Дело в том, что я во всем следую правилам. А покойники требуют особого уважения.

Затем я разденусь и положу свои дизайнерские тряпки в пластиковый пакет. Приму ванну, чтобы совершить обряд очищения. Вытрусь мохнатым гостиничным полотенцем и напудрю лицо и руки белой пудрой. Надену белое подержанное кимоно, такое же, как было у меня на свадьбе. В белом цвете есть нечто жертвенное — в прежние времена воины совершали харакири, надев белые одежды.

Я бесшумно спущусь вниз и брошу пакет в мусорный бак в подвале. После этого поднимусь на первый этаж и пройду мимо стойки, где сидит усталая девушка с крашеными волосами. Она из префектуры Аиси, но уже два года живет в Токио. Ногти на ее больших крестьянских руках украшает самый модный маникюр — разноцветный леопардовый узор с искусственными хрусталиками по краям. На ней майка от «Дольче & Габбана», а под стойкой лежит розовая пластиковая сумка под Луи Виттона. Она уже не вернется в свою деревню, даже если не найдет здесь мужа. Я помню, как она начинала работать в этой гостинице — очень вежливая и розовощекая. А сейчас ей лучше бросить этот грязный лотосовый пруд и поскорее возвратиться домой. Ведь она так и не нашла здесь ни мужа, ни любовника.

Я дотронусь до ее лица, и она поднимет голову, но никого не увидит. Может, мое прикосновение пробудит в ней воспоминания о любимой бабушке или тете. Она улыбнется и на мгновение превратится в простую деревенскую девушку. Но тут же очнется, тряхнет своими розовыми волосами и хмуро посмотрит на свои ногти.

Предоставив ее судьбе, я выйду в тихий переулок. Остаток ночи я проведу среди своих детей — бесплотных теней Догендзака, которые проводят меня к первому поезду, собирающему по городу неприкаянные души Токио.