Я встретила его на улице Прямой. Вышла из темного магазина в сияние дамасского солнца с руками, полными шелков. Сначала ничего не видела, потому что солнце светило в глаза, а он был в тени, прямо там, где улица Прямая превращается в сумрачный тоннель под высокой гофрированной железной крышей.

Толпа. Кто-то остановился передо мной и щелкнул фотоаппаратом. Кучка юнцов прошла мимо, разглядывая меня и окатывая арабскими комментариями, разбавленными «мисс», «привет» и «пока». Маленький серый ослик проковылял под грузом овощей, в два раза шире его спины. Такси проскочило так близко, что я сделала полшага назад, а владелец магазина поддержал рукой свои мотки шелка. Такси, гудя, миновало ослика, разогнало плотную группу ободранных детей, как корабль разрезает воду, и, ничуть не сбавляя хода, понеслось туда, где улица резко сужалась, как бутылочное горлышко.

Вот тогда я его и увидела. Он стоял в тени, склонив голову, перед прилавком ювелира и вертел в руке что-то золотое. Услышав гудок такси, он выпрямился и быстро освободил дорогу. Теперь он оказался на солнце, сердце мое почему-то вздрогнуло, и я его узнала. Мне было известно, что он где-то в этой части света, и я не считаю, что встретить знакомого в центре Дамаска намного страннее, чем в любом другом месте, однако, стоя на солнцепеке, я пялила глаза на знакомый профиль, который не видела четыре года.

Такси исчезло в темном тоннеле, не переставая гудеть, да к тому же скрипя тормозами. Грязная жаркая улица между нами была пуста. Один из рулонов шелка выскользнул из моих рук. Я поймала темно-красный каскад почти у земли. Движение и яркий цвет привлекли его внимание, он повернулся, и наши глаза встретились. Выражение его лица изменилось, он бросил занимавший его предмет на прилавок и, игнорируя поток дурного американского, исторгнутый продавцом, пошел через улицу ко мне. Разделявшие нас годы размотались быстрее темно-красного шелка, когда он сказал совершенно с той же интонацией, как когда-то маленький мальчик ежедневно приветствовал совсем крохотную свою почитательницу:

― Эй, привет! Это ты!

Я больше не была маленькой девочкой, мне исполнилось двадцать два года, а приближался всего-навсего кузен Чарльз, которого я, естественно, больше не обожала. Почему-то было очень важно дать ему это понять. Я попыталась скопировать его тон, но сумела изобразить только идиотское невозмутимое спокойствие.

― Привет! Приятная встреча. Как ты вырос!

― А как же, бреюсь уже почти каждую неделю. ― Он подмигнул и немедленно перестал быть маленьким мальчиком. ― Любовь моя, Кристи, как я рад, что нашел тебя! Что ты здесь, собственно, делаешь?

― Не знал, что я в Дамаске?

― Знал, что приезжаешь, но не мог выяснить, когда. Я имел в виду, что ты здесь делаешь одна. Мне казалось, что ты в групповой поездке.

― Совершенно верно. Просто в некотором роде обособилась. Тебе мама рассказала?

― Она сообщила это моей матери, которая передала это мне, но никто точно не знал, что ты делаешь и когда будешь здесь, и даже где ты остановишься. Могла догадаться, что я захочу с тобой встретиться. Не имеешь привычки оставлять адрес?

― Мне казалось, я оставила.

― Маме ты назвала гостиницу, но, как выяснилось, неправильно. Я позвонил и мне сообщили, что группа отбыла в Иерусалим, а там меня отправили обратно в Дамаск. Хорошо заметаешь следы, маленькая Кристи.

― Извини. Если бы знала, что есть шанс встретить тебя до Бейрута… Просто расписание поменялось, как-то это связано с билетами на самолет, поэтому мы путешествуем задом наперед и пришлось поменять гостиницу в Дамаске. Проклятье, завтра мы уезжаем в Бейрут! Мы здесь уже три дня. И ты все время тоже был здесь?

― Приехал вчера. Человек, с которым я должен встретиться, не появится до субботы, но как только я узнал, что здесь будешь ты, сразу и поехал. Как ты говоришь, проклятье. Слушай, может, и хорошо что они перевернули всю экскурсию, может, ты не обязана ехать завтра? Я здесь до конца недели, почему бы тебе не оторваться от группы, вместе поболтаемся по Дамаску, а потом присоединишься к ним в Бейруте? Ты ведь не обязана постоянно быть с ними? Вообще не понимаю, как ты попала в экскурсионную группу, как-то это не в твоем стиле.

― Пожалуй, нет, но вдруг очень захотелось увидеть эту часть света. Я о ней ничего не знаю, а они очень все упрощают ― все заказывают, организуют, сопровождающий говорит по-арабски и знает все правила. Я бы одна не смогла, как ты думаешь?

― Не понимаю, почему. И не смотри огромными беспомощными глазами. Если существует на свете женщина, способная за собой присмотреть, это ты.

― Да, конечно. У меня черный пояс категории «Н». Хочешь верь, хочешь нет, но замечательно тебя видеть! Слава Богу, что твоя мама тебя выловила и сказала, что я здесь буду! Было бы прекрасно побыть немного вместе, но ничего не поделаешь. Я планировала остаться в Бейруте, когда группа отправится в субботу домой, не буду менять планы. Хорошо попутешествовал? Что-то вроде Большого Тура, да, и с Робби?

― Вроде того. Посмотрел мир и отшлифовал арабский, прежде чем начать по-настоящему работать в Бейруте. Это был как ураган… Пронеслись через Францию, на корабле привезли машину в Танжер, потом прогулялись через Северную Африку. Робби нужно было возвращаться домой из Каира, поэтому дальше я отправился один. Именно там я получил от матери письмо про это твое путешествие, и немедленно стал искать столкновения.

― Ты кого-то должен увидеть? Бизнес?

― Частично. Слушай, зачем мы здесь стоим? Здесь запах, и в любую секунду нас может сбить с ног осел. Пойдем чаю попьем.

― С удовольствием бы, но откуда взяться чаю в середине Дамаска?

― В моем гнезде. Нельзя представить ничего более похожего на дворец. ― Он усмехнулся. ― Я не в отеле, живу у человека, которого знал в Оксфорде, Бена Сифара. Не знаю, ты слышала когда-нибудь про него от отца? Отец Бена ― очень важная персона в Дамаске, знает всех и владеет частью всего, его брат ― банкир в Бейруте, а зять ― министр внутренних дел. Они здесь считаются «хорошей семьей», а в Сирии это значит, что очень богаты.

― Отличный подход. По этому признаку у нас тоже отличная родословная.

― А разве не так?

Иронию кузена я отлично понимала. Наша семья откровенно и напоказ богата уже три поколения, и удивительно, сколько людей готовы игнорировать очень смешанную, если не сказать плебейскую кровь, стучащую в венах Мэнселов. Я засмеялась.

― Надо полагать, это деловой контакт папы и дяди Чеза?

― Да. Бен взял с меня обещание общаться с ним каждый раз, как я буду в Сирии, а отец горел желанием, чтобы я вошел в контакт, вот я и тут.

― Ясно. Слушай, я с удовольствием пойду. Только подожди, пока я куплю шелк. ― Я посмотрела на кипы в своих руках. ― Вопрос только в том, какой?

― Я ни от одного не в восторге, если желаешь услышать правду. Приятный на ощупь, но красный слишком пламенный, нет? Люди будут опускать в тебя письма. А голубой… Нет, не для тебя, любовь моя. Он ко мне не подходит, а я подбираю девушек по колориту.

Я холодно на него посмотрела.

― За это куплю их оба и сделаю полосы. Горизонтальные. Вообще-то понятно, что ты имеешь в виду. Они хорошо выглядели в магазине.

― Естественно, там темно.

― Хочу их для платья. Может быть, в тусклом свете… Узор очень симпатичный и восточный…

― Нет.

― Что больше всего в тебе бесит, так это то, что ты иногда прав. А что ты сам здесь покупал, между прочим? Кольцо для Эмили?

― Драгоценность для моей любви, безусловно. Голубые бусы для моей машины.

― Голубые бусы для твоей… Голубые бусы для твоей машины? Ну в это уж я не верю!

― Не знала? Голубые бусины защищают от Дурного Глаза. Они есть у всех верблюдов и ослов, почему для машин не годятся? Они бывают замечательного цвета. Но не важно, их можно купить в любое время. Ты правда хочешь шелка? Одумайся, дома найдешь ничуть не хуже, но не придется его перевозить.

Владелец магазина, который стоял за моей спиной совершенно нами забытый, сказал очень едко:

― Все шло хорошо, пока вы не появились. У леди очень хороший вкус.

― Это наверняка, ― сказал кузен, ― но вы не думаете, что я одобрю такое платье? Если у вас есть что-то более подходящее, покажите.

На лице мужчины показалась тень удовольствия, он учел явно дорогую одежду моего спутника.

― Понимаю. Простите, сэр. Вы муж леди?

― Пока нет. Пойдем, Кристи, купим, и найдем место, где можно поговорить. Моя машина на площади в конце улицы. А где, кстати, твоя группа?

― Не знаю, я их потеряла. Засмотрелась, а они пропали.

― И ты их отпустила? Они не будут тебя разыскивать с собаками, когда заметят, что тебя нет?

― Возможно. ― Я собрала шелк и отправилась в магазин. ― Чарльз, а если белый…

― Серьезно, может, лучше позвонить в гостиницу?

Я пожала плечами.

― Сомневаюсь, чтобы они хватились меня до обеда. Привыкли уже к моим блужданиям.

― Все та же моя любимая испорченная маленькая мадам?

― Просто не люблю толпы. И вообще, кто бы говорил! Папа всегда объяснял, что ты испорченный и противный, и это чистая правда, поэтому помоги.

― Да. Дорогой дядя Крис, ― сказал кузен и зашел за мной в магазин.

В конце концов я купила очень красивый тяжелый белый шелк, который, к моему удивлению, Чарльз извлек с какой-то темной полки. К тому же эта ткань была дешевле всего, что хозяин магазина мне показывал. Не особенно я удивилась, когда Чарльз заговорил на медленном, но вроде свободном арабском. Хотя родители часто и говорили, что он испорченный и противный, никто никогда не отрицал, что Чарльз проявляет отличные умственные способности, когда ему вдруг приходит в голову их использовать, а случалось это примерно раз в месяц, притом исключительно в его корыстных интересах.

Когда мы пришли на площадь в сопровождении мальчика из магазина, который нес за нами шелк, я сразу узнала машину Чарльза. Не по марке или цвету, их все равно не было видно, а по толпе из шести рядов маленьких арабчиков, которые вокруг нее стояли. Расследование показало, что это «Порш 911 S». Я люблю своего кузена и знаю правильные слова, поэтому сказала:

― Какая красавица! Тебе нравится?

Он мне все объяснил. Открыл капот, почти разобрал свою игрушку. Маленькие мальчики млели. Они стояли теперь уже в двенадцать рядов, открыв рты и вытаращив глаза, и впитывали все его слова. Я пропускала нежные словоизвержения мимо ушей, смотрела на лицо Чарльза и вспоминала его электрическую железную дорогу, первые часы, велосипед… Он выпрямился, стряхнул с себя арабчиков, закрыл капот, заплатил двум самым большим отрокам, которые, должно быть, сторожили, и дал мальчику из магазина чаевые, которые извергли из него лихорадочную речь. Мы укатили.

― Что он говорил?

― Просто спасибо. Другими словами, благословение Аллаха будет на тебе, и твоих детях, и детях твоих детей. ― Машина компетентно продвигалась через толпу на площади, повернула в узкую улицу. ― Это, более-менее, затрагивает и меня. Надеюсь, мы все еще обручены?

― Faute de mieux[1], полагаю, да. Но ты, насколько я помню, расторг помолвку, притом в письменном виде, когда встретил эту блондинистую особу, как ее, кстати, звали, манекенщицу? Она еще была похожа на чемодан.

― Саманта? Она была шикарная.

― Это точно. Они должны так выглядеть, чтобы суметь стоять в вечерних платьях по колено в море, соломе или среди пустых бутылок или как там? Что случилось с Самантой?

― Возможно, встретила свою судьбу, но не со мной.

― Ну это было сто лет назад, прямо после нашей последней встречи. Никто больше не стоит на моем пути? Ты же не мог быть мне верен четыре года?

― Шутишь? ― Он повернул в грязную аллею шириной примерно в полтора ярда. ― Но, между прочим, да. Фактически, если ты меня понимаешь.

― Понимаю. Что случилось с Эмили?

― Кто такая, к дьяволу, Эмили?

― Это была не Эмили? В прошлом году. Уверена, мама говорила Эмили, или Миртл? Ну имена ты выбираешь…

― Не нахожу, что какое-нибудь из них хуже, чем Кристабель.

Я засмеялась.

― Это ты в точку попал!

― Что касается меня, я сужен тебе с колыбели, все останется в семье, пра-пра-прадедушка Розенбаум, пусть он покоится с миром, может перестать вертеться в своей белой гробнице с этой самой минуты…

― Смотри, щенок!

― Все в порядке, я заметил, по крайней мере, «Порш» заметил. Значит договорились. Also gut.[2]

― Во многом очень уверен, да? Просто потому, что я хранила верность подростком, даже когда ты влюблялся.

― Не слишком много шансов у тебя было делать что-то другое. Ты была толстая, как плюшевая собачка. Должен сказать, ты стала намного лучше. ― Боковой взгляд, очень братский, судьи на собачьих выставках смотрят более сексуально. ― Ты, вообще-то, довольно роскошная, и платье мне нравится. Ну что же, разбей мои надежды, если нужно. Кто-то есть?

Я хихикнула.

― Следи за своими словами, любовь моя, а то это окажется правдой, и придется продать машину, чтобы купить мне обручальное кольцо.

― Договорились. А мы уже приехали.

«Порш» замедлил ход и резко повернул в маленький неаппетитный двор, солнце слепо билось об пыль, две кошки спали на пустых бензиновых канистрах. Мы аккуратно закатились под синий навес в углу.

― Парадный вход в Дамасском стиле. Заходи.

Как-то не было похоже, что из этого двора можно куда-то войти. Стены без окон, запах кур и мочи. Но сбоку под аркой обнаружилась почти заваленная роскошная дверь с массивной ручкой. За ней ― темный коридор со светящейся аркой в конце, туда мы и направились.

Следующий двор, продолговатый, величиной примерно с теннисный корт. С трех сторон арки с проходами, с четвертой ― поднятая платформа под тройной аркой, что-то вроде сцены или маленькой внутренней комнаты. У стен скамейки. Это, значит, «диван» ― место, где встречаются и разговаривают восточные мужчины. И на западе часто гостиные устраиваются в таком традиционном стиле, когда диваны и стулья прижимаются спинками к трем стенам. Низкие столы. В середине двора ― фонтан. Пол голубой и белый. На стенах сине-зелено-золотая мозаика. Где-то пропела горлица. Апельсиновые деревья в кадках. В фонтане плеснулась рыба. Прохладно и пахнет цветами.

― Правда, красиво? ― сказал Чарльз. ― Что-то есть очень благодатное в арабской архитектуре. Поэзия, страсть, романтика, но и элегантность тоже. Она приводит в состояние душевного, а до некоторой степени и физического удовлетворения, как и их литература. Но ты должна увидеть мебель, моя спальня уставлена предметами из комнаты Синей Бороды.

― Представляю, видела во дворце Азем, все уложено жемчужинами, как в бородавках, или чисто викторианское, но сделано из больного артритом бамбука. Но ковры… Этот, и голубой на скамейке… Что, правда разрешают на них сидеть?

― Приступай. Думаю, Бен скоро придет, но он и так повторяет беспрерывно, что его дом ― мой дом. Чего хочешь? Чаю?

― Думаю, предпочла бы кофе. Что надо сделать, хлопнуть в ладоши и повелеть евнухам?

― Более или менее.

На огромном инкрустированном столе передо мной лежал медный колокольчик. Чарльз поднял его, зазвонил, потом нетерпеливо вскочил и бросился к фонтану, ждать. Я сидела на красивом голубом ковре, прислонившись к подушкам, и смотрела на него.

Ничуть не изменился. Когда мы были детьми, всегда считалось, что мы очень похожи, нас даже принимали за близнецов. Это всегда приводило Чарльза в ярость, он был подчеркнуто мужественным. А я восхищалась кузеном, как умеют только маленькие девочки, и мне было очень приятно. С возрастом сходство ослабело. Остались, конечно, общие черты ― темные волосы, высокие славянские скулы, немного горбатый нос, серые глаза. Теперь он стал на несколько дюймов выше меня и шире в плечах. От агрессивности подростка он перешел к небрежной элегантности, она ему подходила и была не менее мужественной. За время африканских путешествий он загорел, поэтому его глаза казались светлее моих, а может, это по контрасту с черными ресницами, которые по несправедливому капризу природы у него гуще и длинней. Красиво. Но иногда, думаю, сходство между нами должно бросаться в глаза ― повороты головы, интонации, движения…

А самая главная наша общая черта ― «испорченность», которую мы с радостью опять в друг друге увидели, ― раздражительный ум, иногда язвительный, уверенность в себе, рожденная не достижениями, а, боюсь, тем, что у нас слишком рано было все желаемое, страстное и сознательное отторжение всех связей, включая семейные. Мы называли это независимостью, но на самом деле это был почти смертный страх, что нами кто-то овладеет. И мы слишком чувствительны, то есть шкура у нас иногда слишком тонка, чтобы обеспечивать комфорт.

Наверное, нужно объяснить, что наши отношения всегда были ближе и одновременно дальше, чем между обычными кузенами. Во-первых, он мой не двоюродный, а троюродный брат, прадедушка общий. Во-вторых, мы вместе воспитывались с рождения, во всяком случае, с того времени, как начинаешь что-то запоминать. Не помню такого времени, когда бы я не делила все с кузеном Чарльзом.

Его отец, Генри Мэнсел, ― старший представитель нашей ― английской ― ветви семьи. Вместе с женой он трагически погиб во время морской прогулки через несколько месяцев после рождения сына Чарльза. Еще мужчины в семье ― кузены Генри, братья-близнецы Чарльз и Кристофер, или Чез и Крис. Я ― дочь Криса. У Чеза не было детей, поэтому он взял младенца Чарльза, чтобы воспитывать, как своего сына. Мы с Чарльзом всегда считали, что это его настоящие родители, и кузен был сильно шокирован, когда ему сообщили, что по достижении совершеннолетия ему придется занять место родного отца в наших частных «коридорах власти».

Заметное семейное сходство помогало стирать границы. Генри Мэнсел очень походил на своих кузенов, а они ― наши отцы, как мы привыкли их воспринимать, ― вообще однояйцевые близнецы. Почти до самых свадеб они были неразлучны и неразличимы. Женились они, между прочим, в один и тот же день. Их жены, хотя и не родственницы, были одного и того же физического типа. К счастью обе миссис Мэнсел очень понравились друг другу. К счастью потому, что после смерти Генри освободился фамильный особняк в Кенте, и туда переехал Чез, а Крис построил дом в миле от него. Поэтому приемный сын Чеза и дочь Криса воспитывались вместе, пока четыре года назад Крис не перевез нас с мамой в Лос-Анджелес.

Из того земного рая мы все равно иногда убегали и жили в доме Чеза. Но визиты мои и Чарльза никогда не совпадали. В промежутках между учебой в Оксфорде он проводил время за границей, занятие, по его словам, называлось «посмотреть». Одновременно он развивал способности к языкам, это часть наших наследственных свойств. Молодой Чарльз собирался их использовать, работая в одном из семейных континентальных банков.

Я так высоко не залетала. В Лос-Анджелесе я приобрела только американский вкус в одежде, акцент, который очень быстро потеряла, и трехлетний опыт работы на американском коммерческом телевидении. Я была помощником продюсера в маленькой компании, гордо носящей имя «Sunshine Television Incorporated», даже и не задумываясь, что все остальные называют ее просто по инициалам ― S.T.Inc[3].

И вот мы встретились снова, и без малейших усилий вернулись к прежним отношениям. Не то, чтобы мы, как наши отцы, были нераздельны, это просто невозможно. Вместе нас держало, пусть это и парадоксально, взаимное отторжение. Каждый признавал в другом нежелание встречаться с какими-то претензиями и требованиями, и уважал его. Это делало еще забавнее семейную шутку про наше обручение и брак, который вернет Чарльза на его законное место без юридических осложнений и позволит обойтись с деньгами в лучших династических традициях. Мы никогда не знали, нам никогда не позволяли знать, была ли идея нашего брака больше, чем шуткой. Я слышала папины утверждения, что семейные черты достаточно плохи в единственном экземпляре, а удвоенные они будут просто смертельными. На это дядя Чез говорил, что поскольку моя мама частично ирландка, а мама Чарльза была наполовину австриячкой, наполовину русской, а бабушка с отцовской стороны ― француженкой, можно было бы нас поженить, даже будь мы двоюродными, а не троюродными. Еще среди наших предков имеются польский еврей, датчанин и немец, а считаем мы себя англичанами, причем совершенно справедливо.

Для Чарльза и меня, знакомых с этим легкомысленным династическим спариванием с раннего детства, предмет не представлял интереса. Ни одному из нас не приходило в голову проявлять сексуальную заинтересованность в другом. Как брат и сестра, мы с удовольствием и насмешками наблюдали первые романтические опыты друг друга.

Приключения неизбежно оканчивались быстро. Раньше или позже девушка начинала чего-то требовать от Чарльза, и он бесследно исчезал. Или мой объект вдруг терял блеск, Чарльз говорил о нем что-нибудь непростительное, я бурно реагировала, потом смеялась и соглашалась, и жизнь снова становилась полной.

Родители любовно существовали рядом с нами, отпускали вожжи, давали деньги, слушали самое главное и забывали остальное, может быть, потому, что им нужна была свобода от нас так же, как и нам от них. В результате мы периодически к ним возвращались, как пчелы в улей, и были счастливы. Может быть, яснее, чем мы с Чарльзом, они видели безопасность наших жизней, которая делала его нетерпеливость и мою нерешительность не более, чем исследованием окружающей среды. А может быть, они даже видели через всю шелуху конец, который обязательно придет.

Но мы находились еще в начале. Молодой араб в белом принес поднос, на котором стояла разукрашенная медная урна и две маленькие голубые чашки, сказал что-то Чарльзу и удалился. Кузен быстро поднялся по ступенькам и сел рядом со мной.

― Он говорит, что Бен до вечера не придет. Давай, наливай.

― А его мамы тоже нет?

― Его мать умерла. Домом управляет сестра его отца, но она не выходит. Нет, она живет не в гареме, не принимай такого любопытного и мечтательного вида, но у нее длинная сиеста, и она до обеда не появляется. Куришь?

― Не сейчас. Я мало курю, иногда просто ради удовольствия, глупо, да? Боже мой, что это? Гашиш?

― Нет, совершенно безвредно. Египетские. Выглядят ужасно, да? А теперь рассказывай, что делала. ― Он принял от меня чашку крепкого черного кофе и в ожидании откинулся на шелковую подушку. Четыре года быстро не опишешь, тем более что к эпистолярному жанру мы были равнодушны. Думаю, прошло больше часа, солнце передвинулось, и тень закрыла половину двора. Кузен потянулся, закурил еще одну египетскую сигарету и сказал:

― Слушай, а что ты так прицепилась к группе? Может, передумаешь, и расстанешься с ними? Пробудешь до воскресенья, и я тебя повезу по красивой долине Барада, по хорошей дороге.

― Спасибо, но лучше пока останусь с ними. Мы тоже поедем на машинах, а по пути заедем в Баальбек.

― Я тебя туда отвезу.

― Это было бы потрясающе, но я обо всем уже договорилась, упаковала вещи, а здесь еще всякие проблемы с визами. В моей стоит завтрашнее число, а есть еще такая штука, как групповой паспорт, и так уже был шум, что я хочу остаться, когда группа уедет в Англию в субботу, еще раз я не выдержу. Поеду.

― Ну ладно, увидимся в Бейруте. Где остановишься?

― Думала, как только останусь одна, переберусь в «Феницию».

― Присоединюсь. Сними мне комнату, ладно? Позвоню, когда буду выезжать из Дамаска. Что ты, кстати, планируешь делать, кроме, конечно, визита в Дар Ибрагим?

― Дар Ибрагим? ― повторила я тупо.

― Дом двоюродной бабушки Харриет. Он так называется, наверняка ты знаешь, Нар Ибрагим, на реке Адонис.

― Я… Да, наверное знаю, но забыла. Господи, бабушка Ха… Никогда не думала… Это, значит, недалеко от Бейрута?

― Примерно в тридцати милях по прибрежной дороге в Библос, а потом вглубь материка к горам до истока Адониса. Дорога идет по гребню горы с северной стороны долины. Дальше в реку Адонис впадает река под названием Нар-эль-Сальк. Дар Ибрагим расположился в середине долины, где встречаются реки.

― Ты там был?

― Нет, но собираюсь. Ты что ли правда про это не думала?

― Даже мысль не промелькнула. Конечно, собиралась подняться к истокам Адониса, к водопаду и храму кого-то там, и месту, где встретились Венера и Адонис, думала нанять машину в воскресенье, когда уедет группа… Но, честно, совершенно забыла про бабушку. Я ее почти не помню, мы были в Лос-Анджелесе, когда она последний раз была дома, а до этого… Господи, да лет пятнадцать прошло! И мама ничего не говорила про это ее жилище ― Дар Ибрагим, да? Наверное, это потому, что у нее с географией не лучше, чем у меня, и она никогда не представляла, что Бейрут так близко. Прямо в долине Адониса? Можем поехать вместе, хотя бы чтобы посмотреть, а потом рассказать папе, на что это похоже. Уверена, он подумает, что для меня не все потеряно, если я расскажу, как клала цветочки на ее могилку.

― Она тебе дала бы по зубам, если бы услышала. Она очень даже жива. Ты несколько не в курсе, да?

― Жива? Бабушка Ха? Это кто не в курсе? Она умерла вскоре после нового года.

Он засмеялся.

― Ты думаешь про завещание, но это ничего не значит. За последние несколько лет она их высылает примерно каждые полгода. Дядя Крис получил ее знаменитое письмо, где она отрекается от британской национальности и оставляет всем в наследство по шесть пенсов. Всем, кроме меня. Я должен получить гончих Гавриила и ее экземпляр Корана, потому что проявлял «разумный интерес к действительно цивилизованным странам». Это потому, что я изучал арабский.

― Ты что, морочишь мне голову?

― Про завещания? Вовсе нет. Она отрекалась от нас в красивых ранне-викторианских терминах, ее письма ― памятники эпохи. Семья, Британия, Бог и все такое прочее. Может, не Бог, потому что она собиралась перейти в магометанство. Еще она просила прислать заслуживающего доверия английского каменщика для постройки гробницы, где она будет покоиться с миром Аллаха среди любимых собак. И еще требовалось проинформировать издателя «Таймс», что бумага в заграничном издании слишком тонкая, ей неудобно отгадывать кроссворды, и она бы хотела, чтобы ее поменяли.

― Не может быть, чтобы ты это серьезно.

― Серьезен, как сова. Клятвенно подтверждаю каждое слово.

― А кто такие гончие Гавриила?

― Не помнишь? Надо полагать, нет.

― Фразу помню, вот и все. Что-то литературное?

― Легенда в книжке «Сказки северной страны». Свора гончих, которые бежали вместе со смертью. Когда кто-то умирает, они воют в доме ночью. Я лично думаю, что легенда произошла от диких гусей, ты их слышала? Они звучат, как свора гончих прямо над головой. А почему Гавриил, непонятно, он же не был ангелом смерти. Дрожишь, замерзла?

― Нет. Гуси пролетели над моей могилой, надо полагать. А что у них общего с бабушкой Ха?

― В действительности ничего. Просто у нее была пара китайских собак, которых я обожал и обозвал гончими Гавриила, потому что они походили на иллюстрацию из той книжки.

― Пара… Нет, ты рехнулся. Это шизофрения или шутки? Никто не может одной рукой держать белый «Порш», а другой ― пару китайских собак. Не верю!

Он засмеялся.

― Настоящие китайские, любовь моя Кристи, китайский фарфор. Антиквариат, музейная редкость. Не знаю, сколько они сейчас стоят, но раз мне хватило здравого смысла влюбиться в них в шестилетнем возрасте, а Харриет хватило здравого смысла в то же время влюбиться в меня, она их мне и пообещала. И хотя она сейчас уже явно не в себе, похоже, не забыла об этом. Да хватит об этом, ты разве не понимаешь, что собаки ― это не главное, они просто ― замечательная причина.

― Чтобы с ней повидаться?

― Да.

― Решил наконец задуматься о семейной ответственности?

Он почему-то не засмеялся и не огрызнулся, как я ожидала, странно посмотрел из-под длинных ресниц и сказал:

― Не хочу упускать шанс.

Все это звучало крайне интригующе.

― Конечно, я поеду с тобой, горю от любопытства, и будем надеяться, что она тебя вспомнит, потому что я уверена на сто процентов, что она забыла меня. Ей как минимум сто лет.

― Ни на день больше восьмидесяти, и очень активная. Она ― местная легенда, скачет галопом на коне со сворой собак и стреляет во все, что попадется навстречу.

― А каких собак? Когда она последний раз гостила, с ней были восемь спаниелей.

― Теперь это тибетские терьеры и персидские гончие, с которыми охотились арабские принцы. Она перешла все пределы, сама превратилась в араба, причем мужчину. Одевается как эмир, курит кальян, принимает гостей только ночью и живет в грязном огромном дворце…

― Дворце? Кем она себя вообразила? Леди Эстер Стенхоуп?

― Именно так. Перестраивает себя в соответствии с историей. Даже называет себя леди Харриет, хотя мы с тобой прекрасно знаем, что среди странных членов нашей семьи не встречалось ни одной леди. Что ты знаешь о леди Эстер Стенхоуп?

― А я тебе не говорила? Когда я последнее рождество была в твоем доме, меня поселили в твою комнату, и я прочла некоторые из книг. У тебя очень много про средний Восток. Ты правда читал всю эту арабскую поэзию? И Коран?

― Насквозь.

― Пожалуй, именно твоя библиотека заронила в мою голову идею посмотреть эту часть света первой. Мы всегда делали одно и то же, правда? Или можешь сказать, что я всю жизнь тащилась за тобой по пятам… У меня были романтические идеи про Дамаск и Пальмиру, но я никогда не собиралась сюда ехать. А тут вдруг попалось это объявление, я решила присоединиться, а потом отстать и посмотреть, что хочется. Одно из предполагаемых мест ― Джоун, дворец леди Эстер Стенхоуп.

― Это руины.

― Знаю, но все равно хочется. Она была совсем девочкой, правда? Я прочла про нее все, что у тебя было. Заболела гриппом после рождества и безвылазно пробыла в твоей комнате две недели, а у мамы не было времени ходить по магазинам за более подходящим для меня чтением.

Он усмехнулся, не обманула я его.

― Не надо так старательно притворяться неумной. Я не один из твоих мускулистых блондинов.

― Нет.

Мы посмотрели друг другу в глаза, фонтан очень громко шумел. Кузен встал и протянул руку:

― Пойдем смотреть на водяные лилии. Они закрываются прямо на глазах, когда солнце уходит.

Мы спустились в преобразившийся двор. Бледно-голубые лилии торчали на плотных стеблях на несколько дюймов над водой, разбросав блестящие листья по поверхности. Золотые плавники мелькали под ними, золотая пчела коснулась воды у края листа. Цветы закрывались по одному, одевались в тюрбаны на ночь. Припозднившуюся пчелу чуть не поймал один цветок, она возмущенно вырвалась из лепестков и пулей улетела.

Я рассеянно смотрела, обдумывала фрагменты информации, полученные от Чарльза. Интригующее изображение эксцентричной старой леди, которая так давно вылетела из семейной реальности в фамильную легенду. Картинку, нарисованную Чарльзом, очень оживляло воображение, напитанное его книгами за тот период интенсивного рождественского чтения. Мне на самом деле было тяжело читать некоторые его книжки, но про леди Эстер все было очень простым, даже захватывающим.

Она уехала на средний Восток в начале восьмисотых годов. Герцогская дочь, а титул тогда давал почти все. Мужественная безапелляционная женщина, которая, как племянница Питта, разбиралась и в политике. Попутешествовав немного с караваном, включавшим в себя любовника, рабов и врача, она решила остановиться и купила себе крепость на вершине горы около Джоуна, недалеко от Сидона. Там она жила по восточным обычаям, одевалась как турецкий эмир и правила слугами, албанскими охранниками, неграми-рабами, компаньонами, грумами и личным врачом, иногда употребляя кнут. В переносном смысле. Ее крепость на горе современники описывали как заколдованный замок. Это был целый мир из дворов и коридоров, сложный, как китайская головоломка. Роскошные сады, бормочущие фонтаны, винтовые лестницы, секретные входы, прорубленные в скалах, через которые ходили шпионы леди. Намеренное воспроизведение волшебной страны «Тысячи и одной ночи», со всеми фантастическими свойствами восточных сказок, твердой рукой внедренными в реальность. Розы и жасмин, немые черные рабы и соловьи, верблюды, священные кошки и арабские кони ― у нее было все. Бесстрашная, эгоистичная, невыносимая и эксцентричная, она постепенно сходила с ума. Вмешивалась в местную политику, сменяла эмиров и поставила себя выше законов. В конце концов леди Эстер поверила в свое мистическое предназначение Королевы Востока, которая однажды въедет в короне в Иерусалим бок о бок с Мессией.

Она умерла в одиночестве, старая и заброшенная, истратив все деньги. Крепость осыпалась вокруг, слуги игнорировали и грабили ее. Но оставила не только долги ― легенду, живущую по сей день.

Было, конечно, интересно воображать, что она воплотилась в моей собственной бабушке Ха. Насколько я помнила, она прекрасно подходила к этой роли. Богатство, самобытность, какая-то образованность. Много путешествовала и, хотя и не так впечатляюще, как леди Эстер Стенхоуп в 1820 году, создавала массу суматохи и неприятностей через сто лет. Бабушка вышла замуж за археолога Эрнста Бойда, всегда сопровождала его, болталась вокруг и, надо признаться, руководила раскопками от Камбоджи до долины Евфрата. После смерти мужа бросила активную деятельность и вернулась в Англию, но продолжала глубоко интересоваться средним востоком и финансировала пару экспедиций. Двух лет английской погоды ей хватило. Она попрощалась с семьей (это последний визит, который я помню) и уехала в Ливан, где купила себе убежище на вершине горы и собралась (это она нам сказала) писать книгу.

Оттуда она выбиралась один раз четыре года назад, появилась сразу после нашего отъезда в Лос-Анджелес, по ее словам, чтобы разобраться в делах. Это значило перевезти ее существенную собственность в Ливан, найти пару для отвратительного (по словам Чарльза) тибетского терьера Делии, и навсегда отряхнуть со своей юбки грязь Англии. Больше я о ней ничего не слышала. Написала ли она что-нибудь на самом деле за время пятнадцатилетнего отсутствия, никто не имел ни малейшего представления. Но она регулярно переделывала завещания, которые семья с удовольствием читала и выкидывала из головы. Мы могли прекрасно существовать без бабушки Ха, как и она без нас. Никакой, конечно, ненависти. Просто она персонифицировала в себе семейную склонность к уединению. Поэтому я с сомнением посмотрела на кузена.

― Думаешь, она согласится тебя принять?

― Примет, примет. Мама всегда саркастически воспринимала склонность бабушки Ха к молодым людям, но ничто не мешает мне на этом спекулировать. И, если сказать, что я пришел потребовать принадлежащих мне по праву гончих Гавриила, ей это понравится. Бабушке Ха нравятся люди, помнящие о своих правах и обязанностях. Если я смогу попасть в Бейрут к вечеру воскресенья, что ты скажешь насчет понедельника?

― Согласна. Звучит завлекательно, если бы я только могла поверить хоть слову.

― Чистая правда, то есть чище в этой стране не найдешь. Знаешь, что говорят? Что в этой стране все может случиться, это ― страна чудес. ― Он мягко процитировал: ― Мужчины, живущие в этой стране чудес, эти мужчины скал и пустынь, воображение которых ярко окрашено, но все же более облачно, чем горизонты их песков и морей, действуют по велению Магомета и леди Эстер Стенхоуп. Им необходимо общение со звездами, пророчествами, чудесами и вторым зрением гения.

― Что это?

― Ламартин.

― Заставляет бабушку Ха выглядеть вполне нормальной. Уже с трудом жду. Но мне пора. ― Я посмотрела на часы. ― Боже мой, уже время обеда.

― Уверен, что Бен попросит тебя остаться. Он будет с минуты на минуту. Можешь?

― С удовольствием бы, но завтра мы рано выезжаем, а надо кое-что сделать. И ты несомненно собираешься меня отвезти, милый мальчик. Не намерена ради тебя или кого-то другого рисковать в темных улицах Дамаска, даже если бы думала, что найду дорогу, а скорее всего, не смогу. Или одолжишь машину?

― Я тоже кое-чем готов рисковать, а кое-чем нет. Отвезу. Пошли.

Мы тихо пересекли двор. Кто-то, скорее всего арабский мальчик, принес лампу и поставил в нишу у двери. Лампа Алладина из серебристого металла, при дневном свете, должно быть, казалась бы ужасной, но в сумерках с оранжевыми язычками пламени выглядела очень красиво. На темно-голубом небе уже зажигались звезды. Уродливые испарения города не портили бархата неба, даже над сияющим переполненным оазисом Дамаска оно рассказывало о пустынях и тишине над одинокими пальмами. Отдаленный шум городского транспорта делал тишину во дворе еще явственнее, только журчал фонтан. Рыба шевельнулась в воде, мелькнула золотым плавником. Птица готовилась ко сну в шуршании листьев.

― Горлица, слышишь? ― Чарльз заговорил очень тихо, но я подпрыгнула. ― Поэты говорят, что она все время зовет возлюбленного ― Юсуф! Юсуф! А потом рыдает. Позвоню вечером в субботу в «Феницию» и скажу, когда приеду.

― Буду ждать. Только надеюсь, что мы все же получим порцию экзотики в Дар Ибрагиме. Ты-то наверняка, такое очаровательное создание, но можешь ты придумать хоть какую-то причину, чтобы она захотела увидеть меня?

― Она с удовольствием увидит тебя, ― сказал кузен великодушно. ― Черт возьми, даже мне было приятно с тобой встретиться.

― Интересно, как ты себя чувствуешь, отпуская такие комплименты, ― сказала я, проходя перед ним в дверь.

В общем-то, я предполагала, что Чарльз несколько утрирует, но оказалось, он прав. Я очень легко получила новости об эксцентричной родственнице в Бейруте. Более того, даже если бы я ничего о ней не знала, на нее обратили бы мое внимание.

Это случилось в субботу. Группа отправилась в Лондон, я перебралась в отель «Фениция» составлять планы, вести независимую жизнь и дожидаться Чарльза. За остаток субботы я решила сходить в парикмахерскую и купить кое-что, в воскресенье ― нанять машину и исследовать истоки реки Адонис. И вот когда я подошла к клерку в гостинице попросить его нанять для меня автомобиль с шофером, я и столкнулась с легендой о моей бабушке.

Клерк встретил мои планы с энтузиазмом, даже почти сумел скрыть мысли о необъяснимых капризах туристов. Если девушка желает оплачивать машину и шофера, чтобы посмотреть на несколько грязных деревень и водопад, он безусловно ей поможет… И (я увидела, что он со знанием дела оценил мою одежду, номер и лицевой счет) чем дороже я найму машину, тем лучше.

Я добавила:

― Как я понимаю, почти у истока Адониса есть руины старой римской церкви и еще одни, совсем недалеко, так что можно посмотреть.

― Да? ― спросил клерк и быстро поменял интонацию. ― Да, конечно, церкви. ― Он что-то записал. ― Я скажу водителю включить их в маршрут.

― Пожалуйста. А где я смогу поесть?

Вот это уже был разговор. Клерк немедленно просиял. Поблизости имелся известный летний отель, о котором я безусловно должна была слышать, где прекрасно кормят под музыку. Да, да, музыка в каждой комнате, бесконечная музыка по расписанию, на случай если тишина гор свела тебя с ума. И бассейн. И теннис. «А потом, конечно, если слегка отклонитесь на обратном пути, сможете увидеть Дар Ибрагим. ― Он неправильно оценил мое удивление и быстро объяснил: ― Вы не слышали? Дар Ибрагим ― это дворец, где живет английская леди, очень старая, она была знаменитой и купила этот дворец, когда он разваливался на части, и заполнила его красивыми вещами, опять посадила сады. Давно к ней приезжали пожить известные люди, и можно было посмотреть некоторые части дворца. Но теперь… Она старая и, говорят, немного… ― Он скорчил странную рожу и потрогал лоб. ― Дворец закрыт, она ни с кем не встречается и не выходит. Но я слышал, какое это было замечательное место, и сам видел, как она разъезжает на коне со слугами… Но все изменилось, она старая, и никто ее давно не видел.

― Как давно?

Он развел руками.

― Шесть месяцев, год… Не знаю.

― Но она еще там?

― Определенно. Говорили о каком-то компаньоне, хотя, возможно, это слухи. С ней, по-моему, двое или трое слуг, раз в месяц из Бейрута в ближнюю деревню Сальк присылают продовольствие, а оттуда перевозят на мулах.

― А дороги нет?

― Нет. Дорога идет по гребню горы над долиной. Чтобы попасть из деревни в Дар Ибрагим, нужно идти или ехать на муле. ― Он улыбнулся. ― Я не предлагаю вам делать это, теперь это не имеет смысла, вас все равно не впустят. Я просто рекомендовал вид. Он очень хорош. В любом случае, Дар Ибрагим лучше смотрится издалека.

― Вообще-то я слышала о нем. По-моему, я знаю ее родственников в Англии, старой леди. Я собиралась попробовать с ней встретиться. Думала, что, может, напишу записку и попрошусь с визитом.

Что-то мешало мне сообщить клерку о моей личной связи с местной легендой.

Он, сомневаясь, качнул головой, но проблеск любопытства в его глазах показал, что не зря я заговорила.

― Полагаю, можете попробовать, но когда она получит записку и пришлет ответ… Там есть привратник, но говорят, он вообще никого не впускает. Принимает поставки и платит за них, а если есть письма, или она написала письма, они передаются тоже в это время. Но уже давно она никого не принимала. То есть кроме доктора.

― Доктора? Она больна?

― Нет, не сейчас. Я вроде слышал о чем-то примерно шесть месяцев назад, осенью, и доктор ездил каждый день. Но она пришла в себя и теперь хорошо себя чувствует.

Да уж, ничего не скажешь, точно хорошо. Я вспомнила последнее рождественское завещание.

― Это был доктор из Бейрута?

― Да, английский доктор.

― Вы знаете его фамилию? Если нельзя встретиться, я могу получить новости о ней у него.

Клерк не мог вспомнить, как зовут доктора, но пообещал выяснить. Действительно, когда я в следующий раз проходила мимо его конторки, все было готово. Доктор Генри Графтон, адрес где-то около площади Мучеников. Я поблагодарила, вернулась в комнату, взяла телефонный справочник и отыскала Г. Л. Графтона.

Скоро я сумела дозвониться, мужской голос ответил на арабском, но когда мы разобрались, перешел на отличный французский, а потом на еще более великолепный английский. Тем не менее собеседник меня разочаровал. Доктора Графтона не было. Доктор Графтон какое-то время назад покинул Бейрут. Да, совсем. Если можно мне помочь…

― Я просто навожу справки об одной своей родственнице, миссис Бойд. Насколько я поняла, она была пациенткой доктора Графтона несколько месяцев назад, когда он был в Бейруте. Мне хотелось бы знать… Может, теперь вы ее лечите? Дело в том…

― Миссис Бойд? ― Голос звучал удивленно. ― У нас нет никого с таким именем, боюсь. Какой адрес?

― Она живет вне Бейрута, в месте, называемом Дар Ибрагим. Насколько я знаю, это около деревни Сальк.

― Дар Ибрагим? Вы имеете в виду леди Харриет?

― Почему, я… Полагаю, да. ― Я почувствовала себя довольно глупо. ― Я просто забыла. Да, конечно, леди Харриет.

― Насколько я знаю, она хорошо себя чувствует, но не является моим пациентом. В соответствии с обычной практикой, я, конечно, стал бы ее обслуживать после отъезда Графтона, но она написала, что организовала все по-другому.

Его странные интонации, при всей невозмутимости, так и подмывали спросить, как, но я решила, что это неудобно. Может быть, очередной вариант отречения от английской национальности заодно с медицинской профессией.

― Могу я узнать, кто звонит? ― спросил голос.

― Внучка леди Харриет. Меня зовут Кристабель Мэнсел. Я в Ливане в отпуске и… Никто из нас уже давно не получал от бабушки никаких вестей. На самом деле я думала, что она умерла. Но потом услышала, что она еще жива. Кто-то в гостинице ― я остановилась в «Фениции» ― сказал, что ее лечил доктор Графтон, поэтому я решила позвонить, чтобы что-нибудь узнать. Говорите, он покинул Бейрут. Он еще в Ливане? Можно войти с ним в контакт?

― Боюсь, что нет. Он вернулся в Лондон.

― Понятно. Ну что же, большое спасибо, попытаюсь навестить ее сама.

На другом конце провода возникла пауза, Потом подчеркнуто невыразительный голос произнес:

― Говорят, она живет очень уединенно.

― Да. Я поняла. Но спасибо за помощь. До свидания.

― До свидания, ― сказал голос.

Опуская трубку, я обнаружила, что хихикаю. В этом сомневающемся голосе я услышала пожелание всей британской удачи.

Чарльз позвонил вечером, сказал, что отец Бена задержался, поэтому он сможет приехать самое раннее вечером в воскресенье, а может быть даже и позже.

― Но клянусь всеми Богами сразу, ― закончил он впечатляюще, ― я буду с тобой в понедельник или погибну.

― Не каркай, ― сказала я, ― по крайней мере, пока не купил голубые бусы. Ты говорил, что в этой стране может случиться все.

Я не упомянула о собственном расследовании по делу бабушки Ха, потому что во мне проснулось очень даже активное любопытство по поводу таинственной отшельницы из Дар Ибрагима.

Клерк сделал все, что мог, чтобы обеспечить мне отличное дорогое путешествие. Современная американская машина с кондиционером, голубыми бусами и текстом из Корана, свисающим из окна. «Рассчитывай на Бога». Еще там был альтиметр. Я не верила в его реальность, пока водитель, бойкий остролицый юноша Хамид, не сообщил, что от уровня моря мы плавно поднимемся на восемь тысяч футов, поскольку исток Адониса находится в высоком Ливане. Я устроилась на переднем сиденье и с упоением уставилась на альтиметр, как только мы поехали от берега Библоса вверх.

Плавность дороги Хамид явно переоценил. Сначала она вполне разумно шла вверх через деревни и террасы полей. Аккуратно подстриженные яблони стояли по колено в растущем урожае, черноглазые детишки играли в пыли среди кур. Но через какое-то время дорога уверенно сползла с зелени и полезла круто вверх через последние остатки культурного земледелия и вырвалась на камни. Но и здесь в каждом подходящем углу была насыпана земля и росли аккуратные фруктовые деревья в цвету. На террасах попросторнее произрастали какие-то травянистые растения. Отовсюду торчали цветы ― на полях, у дороги, из камней… Хамид доброжелательно остановился и позволил мне их исследовать ― орхидеи, бледные цикламены, огромная синяя герань, персидский тюльпан с пламенными лепестками и красный анемон, цветок Адониса.

Скоро все эти изыски закончились. Вокруг разлеглись гребни гор, валуны и камни, а из цветов остались только какие-то желтые веники. Воздух был кристально чист, замечательный контраст с тяжелым воздухом побережья. Периодически появлялись очень восточные на вид овцы, кремовые, медовые или с черными пятнами. Они двигались в поисках пищи, свесив головы и уши. Блестящие черные козы паслись вместе с ними. При каждом стаде имелся пастух ― одинокая фигура, завернутая в бурнус, руки лежат на посохе, взгляд напряжен и внимателен.

Дорога шла все выше, стрелка альтиметра двигалась вправо. Воздух свежел. Желтые метелки остались позади, теперь между камней росли только серые тонкие листья. Машина завывала на поворотах, скалы старались поцарапать ей крылья. Вокруг толпились камни.

И вдруг мы оказались на просторе ― взобрались на гребень. Слева расположились белые скалы и большая лесистая гора, справа далеко внизу бурлила и завивалась Нар Ибрагим, река Адонис.

И в конце концов, то поднимаясь, то опускаясь к яблоням и анемонам, мы добрались до ее истока.

Исток реки Адонис ― чудо, вырывает из потока времени. Для примитивных жителей мучимой жаждой земли белый поток, низвергающийся с ревом из черной пещеры на огромные, обожженные солнцем скалы, наверняка олицетворял неведомых богов, демонов, силу и ужас. Плодородие, конечно… Река дает жизнь тридцати милям гор. Там, где вода, вырываясь из камня, касается земли, неожиданно возникает зелень ― деревья, цветущие кусты, красные анемоны.

Значит, именно сюда по призрачным следам Изиды и Иштар, Астарты, самой Великой Матери Деметры и Кибелы пришла Афродита, чтобы влюбиться в сирийского пастуха Адониса и лечь с ним среди цветов. Здесь его убил дикий кабан, и там, куда выплеснулась его кровь, выросли анемоны. До сих пор каждую весну воды реки Адонис краснеют и бегут так до самого моря. Сейчас там пусто, только черные козы спят на солнце на разрушенном полу храма Афродиты. На фоне рева потока их колокольчики звенят чисто и ясно. Тряпочки, привязанные к священному дереву ― это просьбы к последней и позднейшей владычице долины ― деве Марии. Даже не будь легенд, дух бы перехватило. А с ними белая вода, скалы, руины и яркие цветы превращались во что-то совсем неземное.

Когда мы переехали на новую дорогу, если это можно так назвать, чтобы вернуться другим путем, сцену окрасил еще один из оттенков восточной фантазии.

Немного ниже у воды стояли несколько арабских домов. Тропинка, белая царапина на скале, круто карабкалась от деревни к дороге. И вверх по тропинке на гнедом арабском скакуне легко ехал всадник в белом бурнусе, который надувался, как парус. Пурпур и серебро сбруи сияли на солнце. У ног коня бежали две красивые гончие с длинной шелковой шерстью, с такими арабские принцы охотились на газелей.

Изгиб дороги спрятал его, и наступило время еды.

Мы увидели всадника еще раз, когда спускались в долину с другой стороны. Мы остановились больше, чем на час, а всадник, видимо, использовал короткие тропинки, которые срезали тысячу обязательных для автомобиля поворотов. Когда мы пробирались между пропастей очень высоко, так что близко лежал снег, я увидела всадника внизу в поле подсолнухов. Собаки скрылись под листьями, потом вырвались вперед на дорогу, а конь поскакал за ними галопом. Воздух там настолько чист, что я слышала стук копыт.

Перед машиной столпились дома, и всадник скрылся окончательно.

В деревне мы покупали апельсины. Это была идея Хамида. Их можно приобрести где угодно, но эти, по его словам, совершенно необыкновенные, прямо с дерева и теплые от солнца и спелости.

― И я куплю их вам в подарок, ― сказал он, остановил машину в тени шелковицы и открыл передо мной дверь.

Очень бедная деревня. Лачуги с грязевыми заплатами. Но вокруг виноградники, террасы фруктовых деревьев и зерновых. Часть плодородия Богини выплеснулась на это место, несмотря на высоту. Оно, должно быть, укрыто от самых плохих ветров, а влагу дает тающий снег. Пойманная зеленая вода стояла в прямоугольных цистернах под серебряными тополями. Всю деревню заполняли цветущие деревья ― не только восковые цветы и фрукты апельсинов и лимонов, но и снег груш, пронзительно розовые цветы миндаля и нежно-розовые яблони ― главные деревья Ливана.

Жаркое солнце. Вокруг машины собрались дети, очень маленькие, с густыми черными волосами, огромными черными глазами, от любопытства засунувшие пальцы во рты. Казалось, мертвая деревня, полдневная смерть. Никого в полях. Если там и было кафе, то оно скрывалось в какой-нибудь темной комнате. Никаких женщин. Кроме детей, тощих кур и несчастного осла с грязной веревкой, единственным живым существом был старик, который сидел на солнце и курил трубку. Но он не шевелился, почти спал. Хамид заговорил с ним на арабском, очевидно, спросил, кто мог бы продать нам фрукты с дерева. Старик медленно шевельнул глазами. Примерно минуту вопрос пробирался по его мозгам, потом абориген вынул трубку изо рта, повернул голову примерно на три градуса, плюнул в пыль и что-то сам себе пробормотал. Потом его глаза снова уставились в пустоту, а трубка вернулась в рот.

Хамид улыбнулся, пожал плечами, сказал:

― Подождите минуточку, ― и скрылся.

Я шла по улице, дети за мной. С краю дороги шестифутовая стена, казалось, поддерживала все плато, на котором стояла деревня. Ниже ― террасы полей, где я видела всадника на гнедом коне. Подсолнечники были слишком высокими и густыми, чтобы там росло что-то еще, но у стены пристроились ирисы и голубые цветы, похожие на маленькие лилии, а иногда каплями крови виднелись анемоны.

Я слезла вниз. Дети полезли тоже, я им помогала, даже взяла на руки последнего ― полуобнаженный трехлетний атом, наверняка чесоточный. Я вытерла руки о штаны и стала собирать цветы. Дети помогали. Большеглазый мальчик, одетый только в грязную жилетку, собрал мне пучок розовых, а маленький шелудивец принес одуванчик. Мы разговаривали ― на английском, арабском и диалекте из каменного века ― и прекрасно друг друга понимали. Главным было то, что я должна за компанию и цветы дать что-нибудь существенное.

― Шиллинг, ― сказал надо мной Хамид.

Я подняла голову. Он стоял с краю дороги.

― Вы уверены? Это же очень мало. Их шестеро.

― Совершенно достаточно.

Похоже, он был прав. Дети схватили монетки и перескочили за забор быстрее, чем спустились вниз и без всякой помощи, кроме, конечно, самого маленького. Его вытащил Хамид, отряхнул от пыли и отправил в путь шлепком по голой заднице. Потом Хамид повернулся ко мне.

― А вы сможете? Некоторые камни не слишком хорошо держатся.

― И не буду пробовать. Просто пойду вниз и встречу вас на дороге. Достали апельсины?

― Да. Хорошо, тогда не торопитесь. Я вас подожду внизу.

Тропинка, по которой ехал всадник, была сухой и хорошо утоптанной. Примерно восемнадцать дюймов в ширину между подсолнечниками, и три каменных ступени, где одна терраса переходила в другую. Огромные цветы отвернули тяжелые головы к югу. Они росли примерно в ярде друг от друга, а между ними пристроилось какое-то другое растение с темно-зелеными листьями и коричневатыми цветочками.

Я двигалась вниз к дороге. Прошла мимо пшеницы, фигового дерева, чего-то похожего на виноград с красными цветами. Наклонилась, чтобы сорвать цветок. На стволе внизу красной краской была нарисована бегущая собака. Грубый рисунок, но очень живой. Гончая. Наверное, со всеми случается так. Стоит на что-то обратить внимание, как оно начинает беспрерывно попадаться на глаза. Даже начинаешь волноваться, что это, может, знак судьбы. Стоило Чарльзу упомянуть собак, как они начали преследовать меня по всему Ливану. Ничего странного в этом, конечно, нет. Англия, например, может с ума свести пуделями. Я вышла на дорогу.

Хамид сидел на низкой стене с краю дороги и курил. Он быстро встал, но я помахала ему рукой.

― Не беспокойтесь. Докурите сначала.

― Хотите апельсин?

― С удовольствием. Спасибо. Ой, роскошный. Вы совершенно правы, таких нигде не найдешь… Хамид, зачем они выращивают подсолнечники?

― Для масла. Из них получается замечательное масло, почти как оливковое. А теперь еще правительство построило завод, чтобы производить маргарин, и хорошо платит за урожай. Это часть официальной кампании, чтобы они перестали выращивать коноплю.

― Коноплю? Это гашиш, да? Марихуана? Боже мой, она что ли здесь растет?

― Да. Ни разу не видели? По-моему, это растение выращивают в Англии, чтобы делать веревки, но только в жарких странах оно дает наркотик. Раньше конопли в этих горах росло очень много, тут для нее подходящий климат, да и сейчас есть места, куда инспекторы не забредают.

― Инспекторы?

Он кивнул.

― Правительственные чиновники. Они очень стараются контролировать выращивание этого наркотика. Какое-то количество выращивается на законных основаниях, понимаете, для медицинских нужд. И для каждого этапа нужна лицензия, все строго контролируется. Но крестьянам в этих диких местах всегда легко вырастить больше, чем они объявили, или собрать урожай раньше, чем придет инспектор. Сейчас наказывают очень серьезно, но все равно находятся желающие нарушать закон. ― Он пожал плечами. ― А что делать? Это окупается, и везде есть мужчины, готовые сильно рисковать ради больших денег. ― Он бросил сигарету на дорогу. ― Видели старика, с которым я разговаривал?

― Да.

― Он ее курил.

― Но он может… В смысле…

― Как его остановишь?

― Вы имеете в виду, что она прямо здесь растет?

Он улыбнулся.

― Немного росло прямо рядом с его домом, среди картошки.

― Не узнаю, если и увижу. На что она похожа?

― Высокое растение, сероватое, не слишком красивое. Наркотик получают из цветов. Они коричневатые, как мягкие перья.

Я аккуратно прятала апельсиновую кожуру за стену, а тут резко выпрямилась.

― Что-то в таком роде росло под подсолнечниками!

― Ну и что? Она исчезнет до прихода инспекторов. Поехали? ― Он открыл передо мной дверь.

Вообще очень странный день. Все шло так, как хотелось. Поэтому стоило мне залезть в машину, как я приняла решение.

― Вы говорили, что покажете Дар Ибрагим по дороге домой. Если есть время, думаю, я прямо сегодня попробую туда зайти. Это ничего?

Примерно в четыре мы круто повернули и вкатили в деревню Сальк. Хамид остановил машину у низкой стены, за которой открывался очередной потрясающий вид на долину Адониса.

― Смотрите.

Долина расширилась, река медленно текла между деревьями. Откуда-то слева текла другая река, чтобы попозже влиться в Адонис. Между двумя потоками язык земли поднимался вверх, как мощный корабль, а наверху расположился дворец ― несколько объединенных зданий, занимающих большую часть плато. Перед дворцом скалы круто обрывались. Почти наверху виднелись окна, арки, повернутые к деревне, но кроме них окон не было. На глухих белых стенах присутствовали только маленькие отверстия, вроде вентиляционных. Внутри стен зеленели деревья, вне расстилалось голое и каменистое плато, будто сделанное из высохших костей.

Туда вела единственная дорога ― скалистый путь вдоль потока. Это объяснил Хамид.

― Через реку переходят по камням. Иногда весной, после дождя, вода делается намного глубже и быстрее, перетекает через камни. Но сегодня нормально. Вы правда хотите пойти? Тогда я покажу дорогу.

Не похоже было, чтобы дорогу кто-то смог потерять. Тропу я видела до самого низа. А так как я дальнозоркая, то видела даже и брод. Когда-то там, должно быть, был каменный мост, потому что ясно виднелись разрушенные опоры. И, несомненно, тропу к дворцу я тоже сразу узнаю. Я посмотрела на Хамида, на его по-городскому отглаженные брюки и рубашку.

― Вы очень добры, но вовсе незачем беспокоиться. Вряд ли я потеряюсь. Если вам больше нравится быть здесь с машиной, или, может, поискать в деревне что-нибудь попить, кофе, например, если здесь есть кафе… ― Я оглядела мало что обещающее скопление домов ― деревню Сальк.

Хамид улыбнулся.

― Кафе есть, но сегодня я не хочу туда заходить. Пойду с вами. Это слишком долгий путь для одинокой леди, а кроме того, привратник, по-моему, говорит только по-арабски. Вам, возможно, будет трудно с ним объясниться.

― Господи, да, надо полагать. Спасибо большое, буду очень благодарна, если пойдете. Суровая, вообще-то, дорога. Неплохо бы иметь крылья.

Он запер машину и бросил ключ в карман.

― Сюда.

Тропа проходила мимо кладбища с причудливыми мусульманскими могильными камнями. Колонны в каменных тюрбанах обозначали могилы мужчин, лотосообразные стелы ― женщин. Белоснежный минарет четко вырисовывался на фоне неба. В конце кладбища тропа вдруг резко повернула вниз и начала извиваться между камней. Солнце уже прошло зенит, но светило так же отчаянно. Скоро мы миновали последнюю террасу, гора стала слишком крутой, чтобы что-то на ней выращивать, даже виноград. Скала спрятала от нас воду и даже заглушила ее шум. Тишина просто угнетала. Казалось, всю огромную долину заполнило горячее сухое безмолвие.

За крутым поворотом мы спугнули компанию черных и коричневых коз с длинной шелковистой шерстью, огромными рогами и порочными желтыми глазами. Бог знает, чего они наелись на этом голом месте, но теперь спали на солнышке. Их было примерно тридцать. Узкие умные морды смотрели оценивающе и безо всякого страха, и каким-то образом производили впечатление, что это не стадо животных, которыми повелевают люди, а колония созданий, владеющих этой местностью по праву. Когда одно лениво встало на ноги и вышло на середину тропы, я не стала спорить, обошла. Зверь даже не повернул головы.

Я оказалась права насчет старого моста. Приток, Нар-Эль-Сальк, по сравнению с рекой Адонис не широк, но в это время года пересекать нужно примерно двадцать футов медленно струящейся воды. В некоторых местах она бурлила белыми пузырьками, в других ― отчаянно билась о камни. На глубине она становилась темно-зеленой. У противоположного берега стояла низкая скала, примерно пятифутовая, с которой раньше начинался мост. Остатки опор можно было разглядеть в чистой воде. На нашем берегу от моста осталось очень мало, только груда обтесанных камней. Некоторые из них кто-то переложил в воду примерно в ярде один от другого, образовался переход.

― Здесь раньше был мост, говорят, римский, ― сказал Хамид. ― Остались только старые камни. Справитесь? ― Он взял меня за руку и помог перейти через реку, а потом направился прямо к подножию скалы.

Тропа к воротам оказалась крутой, но не трудной, по ней прошли бы даже мулы и кони. Признаки жизни подавали только ящерицы и кружащийся над скалой сокол. Единственные звуки ― журчание воды, наши шаги и дыхание. Когда мы приблизились к стене, у меня создалось странное впечатление, что здание давно покинуто и мертво, выключено из жизни. Казалось невозможным, чтобы кто-то здесь жил, по крайней мере, кто-то из моих знакомых. Ни один, даже бывший член моей ненормальной, но очень живой семьи, не смог бы запереться в этом белом, как кость, могильном сооружении…

Я остановилась отдышаться, смотря на бледные стены и запертые бронзовые ворота, и попыталась вспомнить, как последний раз видела бабушку Ха. Смутное детское воспоминание… Фруктовый сад, мягкий сентябрьский ветер сдувает листья, яблоки стучат по земле. Небо наполнили полуденные облака и грачи, собравшиеся домой. Бабушка Ха смеется над каким-то заявлением Чарльза и каркает, как грач…

― Раньше у двери был звонок. Скажите, что хотите передать, и если старик не спит, можно заставить его это запомнить, ― жизнерадостно сказал Хамид, подводя меня к воротам.

Главные ворота ― двойные листы фигурной бронзы под причудливо изогнутой аркой ― издалека производили очень сильное впечатление, но стоило приблизиться, и можно было заметить, что дверной молоток исчез, а узоры почти стерты ветром. На высоких глухих стенах тут и там виднелись остатки цветных украшений ― призрачные узоры, мозаика, обломки мрамора, покрытые штукатуркой и покрашенные бледной охрой, почти белой на солнце. Справа от ворот пристроился загадочного устройства звонок.

Хамид потянул ручку. В тишине мы отчетливо услышали, как напряглись веревки, распрямляя один покоробленный фут за другим, и в конце-концов шевельнули звонок. Зазвенели пружины, и он звякнул внутри прямо рядом с воротами. По бронзе пробежало эхо, где-то залаяла собака. И снова тишина.

Только Хамид поднял руку, чтобы опять позвонить, как раздались шаги. Почти даже и не шаги ― шорох шлепанцев по пыльному полу, а потом слабых рук по воротам. Ничуть не странно, что раздался тяжелый стук, звон и гул многочисленных задвижек, а когда ворота начали открываться ― жуткий скрип. На лице Хамида ясно выражалось возбужденное ожидание, на моем, несомненно, тоже. Кто бы ни открыл ворота после такой подготовки, разочаровать нас было невозможно.

Но он соответствовал декорациям, оказался даже лучше, чем можно было ожидать. Бронзовая створка открыла проход, по контрасту с солнечным светом неимоверно темный. В этой трещине возникла тонкая склоненная фигура в белом. Один безумный момент хичкоковская обстановка заставила меня думать, что у него нет лица, но потом я увидела, что просто оно темное, почти черное и пропадает во мраке.

Сутулый старик со сморщенной кожей выбрался на солнце. Белый арабский головной убор складками. Красные веки. Взгляд какой-то серый, катаракта, очевидно. Он моргнул, пробормотал что-то Хамиду по-арабски и начал закрывать ворота.

― Минуточку, подождите, ― сказал Хамид, проскочил мимо меня одним огромным шагом и прижался плечом к воротам. Мы с ним уже договорились, что он скажет, на арабском это звучало очень пламенно:

― Это не обычный посетитель, а член семьи вашей леди, которого нельзя прогнать от двери. Послушай.

Старик неопределенно застыл, и Хамид продолжил:

― Я ― Хамид Халиль из Бейрута, и я привез эту молодую леди повидать вашу хозяйку. Нам известно, что леди не принимает посетителей, но эта молодая леди ― англичанка, дочь сына брата леди. Поэтому ты должен пойти, увидеть свою леди и сказать ей, что мисс Кристи Мэнсел приехала из Англии, чтобы ее увидеть. Мисс Кристи Мэнсел с приветом от всех родственников леди в Англии.

Привратник глупо на нас глазел, будто и не слышал ничего. Мне начало казаться, что он глухой. Потом я заметила, что он меня разглядывает с каким-то пронзительным любопытством. Потряс головой, и снова с его губ понеслись странные звуки, будто кто-то невидимый пытался его задушить. На этот раз я поняла, что он страдает очень серьезным расстройством речи.

Хамид выразительно пожал плечами.

― Рассказы не выражали и половины правды. Что нет никаких сообщений с внешним миром, совершенно верно, этот человек практически нем. Однако не думаю, чтобы он был глух, поэтому каким-то способом, очевидно, может передать сообщение. Пока нет оснований впадать в отчаяние.

― Это не совсем точное определение моих чувств.

Он засмеялся и снова повернулся к старику, который, юродствуя и бормоча, не забывал предпринимать слабые попытки закрыть ворота, несмотря на сопротивление здорового молодого плеча, теперь уже подкрепленного упором ноги. Хамид повысил голос и пронзительно заговорил. Даже без перевода смысл его слов был очевиден.

― Слушай, перестань дурачиться с воротами. Все равно мы не уйдем, пока не передашь сообщение хозяйке или не позовешь кого-нибудь, кто способен разговаривать… Вот так-то лучше! Понял? Мисс Кристи Мэнсел, дочь сына ее брата, приехала из Англии ее увидеть хоть на несколько минут. Это ясно? Теперь иди и передавай.

Старик, несомненно, понял. Он вытянул тонкую шею, выдвинул вперед физиономию и уставился на меня с откровенным любопытством, но не делал попыток ни уйти, ни впустить нас внутрь. Тряс головой, лез на Хамида и отчаянно тянул за створку ворот. Я решила вмешаться, возможно, от отвращения.

― Послушай, Хамид, может быть, не стоит… В смысле так вламываться. У него, очевидно, есть приказания, похоже, он до смерти боится их нарушить. Может, мне просто написать записку…

― Если мы уйдем, вас никогда не впустят. Это не вашей бабушки он боится. Насколько я понял, он говорил что-то про доктора. Доктор сказал, что никого нельзя впускать.

― Доктор?

― Не волнуйтесь. Может быть, я ошибся. Мне трудно его понять, но мне показалось, что он так сказал. Подождите минуточку… ― Еще один поток арабского, и мучительные звуки из старика. В углах его рта показались подтеки слюны, голова так тряслась, что чуть не отваливалась, он даже однажды отпустил ворота и хлопнул руками, будто кур ловил.

― Пожалуйста, ― сказала я.

Хамид утихомирил старика одним словом и спросил:

― Да?

― Хамид, решено. Я настаиваю на том, чтобы войти. Если не могу увидеть бабушку, увижу доктора. Если он отсутствует, тогда кто-то должен написать его имя и адрес, и я немедленно к нему отправлюсь. Скажи это. Скажи, что я настаиваю. И если хочешь, можешь сказать, что моя семья устроит массу неприятностей, если что-то случится с бабушкой, а об этом не сообщат. И ради Бога, если есть хоть кто-нибудь, способный разговаривать, мы хотим его видеть, и быстро.

― Скажу.

Как конкретно он выразил мои требования, не имею ни малейшего представления, но еще через несколько минут пререканий привратник поднял глаза к небу, руками изобразил отречение от всей и всяческой ответственности, открыл ворота и впустил нас. Хамид подмигнул, когда пропускал меня вперед.

― Я ему сказал, что вы истощены переходом от Салька, и отказался ждать снаружи на солнце. Если бы мы позволили закрыть ворота, вряд ли удалось бы заставить его на нас еще раз среагировать.

― Уверена, что ты прав. Пойдем, ради Бога, вместе. Что-то мне подсказывает, что мне не будут рады.

― Я вас не оставлю за все сокровища мира, ― сказал Хамид, успокаивающе беря меня под руку. ― Только надеюсь, что с леди все хорошо… Я мог совершенно неправильно понять то, что пытался сказать старый дервиш. По крайней мере, мы вошли. Одно это уже можно будет рассказывать детям моих детей.

Сзади со скрипом закрылись ворота, задвижки, издавая ужасные звуки, вернулись на место. Когда глаза привыкли к полумраку, я увидела, что в действительности мы не в проходе, а в тоннеле с высокой крышей, который тянулся футов на пятнадцать и заканчивался другой тяжелой дверью. В каждой стене имелась дверь поменьше. Одна из них была открыта, в тусклом свете узкого окна в стене я разглядела древнюю раскладушку, покрытую мятыми одеялами. Без сомнения, комната привратника, раньше в ней, очевидно, жили охранники. Вторая дверь была закрыта на висячий замок.

Старик открыл дверь в конце тоннеля и впустил поток яркого света. Мы прошли в большой двор.

Это, очевидно, был внешний двор дворца ― мидан. Здесь люди эмира собирались с подарками и прошениями, а войска демонстрировали искусство верховой езды, имитировали погони, охоту или битвы. Под арками с трех сторон виднелись здания, похожие на конюшни и казармы, с четвертой, налево от входа, была высокая стена, под которой блестела зелень. Во времена расцвета это, должно быть, было впечатляющее место, заполненное суетой слуг, стуком копыт коней и звоном оружия. Теперь оно стало пустым и тихим, но следы в пыли показывали, что здесь недавно кто-то был, и пахло лошадьми.

Привратник не остановился, а, угрюмо влача белые одежды, повел нас направо через мидан и под арку в другую дверь, через которую мы попали в темный проход. Мелькали повороты налево и направо, двери, некоторые открытые в кромешную тьму комнат. Иногда в тусклом свете виднелись мешки, ящики и сломанные стулья. Проход три раза повернул по этому лабиринту направо и вывел нас в новый двор, на этот раз маленький, ненамного больше колодца. С трех сторон ― арки с решетками, с четвертой ― глухая стена, перед которой нагромождено что-то деревянное. В углу я заметила какое-то движение, рассмотреть не успела, но уверена, что это бегала крыса.

Новый коридор, масса дверей в грязные и захламленные комнаты. Полное впечатление давно покинутого помещения, населенного только крысами, мышами и пауками. Грязный пол с поврежденным орнаментом, тусклая осыпающаяся мозаика на стенах, сломанные треснувшие рамы. Тяжелая пыльная тишина покрыла все, будто серое одеяло. Однажды из стены, мимо которой мы шли, со стуком, заставившим меня подпрыгнуть, выпал гвоздь, а за ним, шурша, как ветер и листья, посыпалась штукатурка.

Очень отдаленное сходство с заколдованным замком, который нарисовало мое мощное и непреодолимое воображение. Нервы постепенно приходили во все более возбужденное состояние, я с трепетом гадала, что встречу в конце пути. В рассказе Чарльза это выглядело, как совершеннейший бред, но казалось не более, чем комическим. Но сейчас призрачный проводник, тусклый коридор, сломанные приоткрытые двери, неровный пол, запах многолетней заброшенности ― все это заставляло думать, что зря я пришла. Перспектива столкнуться лицом к лицу с соединением беспомощности, старческого слабоумия и, возможно, болезни, живущей в центре этого запустения, как паук в пыльной паутине, наполняла меня в первую очередь ужасом.

Неожиданно мы оказались в новом дворе. Я уже совсем перестала ориентироваться, но, судя по тому, что за стеной виднелись зеленые перья деревьев, мы находились в задней части дворца.

Примерно пятьдесят квадратных футов. Когда-то этот двор был таким же живописным, как тот, где принимал меня Чарльз в Дамаске. Сейчас, как и все остальное, он явно требовал ремонта. В лучшие времена его украшали мраморный пол, голубые аркады, колонны и бассейн в центре. У подножия каждой колонны стояла мраморная ваза для цветов, полная земли, но содержащая только траву и сухие пыльно-серые ветки. Единственный тамариск склонился над сломанным ограждением пустого бассейна. Где-то мягко урчала цикада. Серая трава пробивалась между плитами пола.

С одной стороны под аркадой был обычный глубокий тенистый альков. Туда вела одна ступенька, с трех сторон разместились сиденья. Я бы не удостоила доверием ни одну подушку, которую могло бы предложить такое место, но не стоило даже и беспокоиться. Сиденья были из ничем не прикрытого мрамора. Привратник показал, что мы должны туда сесть, опять гротескно и неразборчиво что-то пробурчал Хамиду, повернулся и удалился. Опять тишину нарушало только пение цикады.

― Закурите? ― спросил Хамид, вытаскивая сигареты. Он дал мне прикурить, а потом вышел на освещенную солнцем часть двора, прислонился спиной к колонне, прищурился в сторону зеленых листьев, вырисовывающихся за стеной на фоне сияющего неба. ― Если она не примет вас, что будете делать?

― Уйду, надо полагать, как только увижу доктора.

Он повернул голову.

― Извините, вы огорчены.

Я задумалась.

― Не то чтобы совсем. Я ее почти не знаю и уверена, что она меня не помнит. Она провела большую часть жизни на востоке, а после смерти мужа прожила в Англии года два, я еще была очень маленькой. Она навсегда уехала пятнадцать лет назад, когда мне было семь, и я не видела ее с тех пор. Ничуть не удивлюсь, если она пришлет ответ, что даже не помнит моего имени. Это еще если дервиш правильно его передаст… Интересно, он вообще может что-нибудь передать? Гений секретности, да? Его надо бы использовать на секретной службе.

― Но наверняка ваша королева не… А вот и он, и слава Аллаху, кого-то привел.

Новым действующим лицом оказался молодой человек, европеец, высокий и тонкий, аккуратно одетый, светлые выгоревшие волосы, серые глаза. Он выглядел не слишком уверенно, будто его неожиданно разбудили, и я вдруг вспомнила пресловутые ночные привычки бабушки Ха. Может быть, персонал спал днем? Молодой человек на секунду замер в тени, жестом отпустил привратника и выбрался на солнце. Заморгал, когда яркий свет попал в глаза, медленно пошел по неровному полу. Примерно двадцать четыре года. Голос у него оказался достаточно дружелюбным и несомненно английским.

― Добрый день. Боюсь, не разобрал вашего имени. Яссим объяснил, что у вас есть срочное сообщение для леди Харриет. Может быть, вы можете передать все через меня?

― Вы англичанин? Очень хорошо. ― Я встала. ― Это не то чтобы сообщение. Меня зовут Мэнсел, Кристи Мэнсел, и миссис Бойд ― леди Харриет ― моя бабушка. Я в Бейруте в отпуске, мне сказали, что бабушка все еще живет здесь в Дар Ибрагим, поэтому я решила с ней встретиться. Уверена, что родственники дома будут очень рады услышать новости о ней, поэтому, если она уделит мне несколько минут, мне будет очень приятно.

Он выглядел удивленным и настороженным.

― Внучка? Кристи, говорите? Она никогда не упоминала такого имени.

― А должна была? ― Голос мой звучал несколько едко. ― А вы мистер, э? Вы, надо полагать, здесь живете?

― Да. Меня зовут Летман, Джон Летман, я… Можно сказать, что я присматриваю за вашей бабушкой.

― Вы имеете в виду, что вы доктор?

Должно быть, так откровенно удивляться невежливо, потому что он явно растерялся.

― Извините.

― Простите, но я предполагала, что увижу кого-нибудь постарше. Привратник сказал моему шоферу, что доктор никому не разрешает видеть бабушку, поэтому я знала, что вы здесь. Значит, он имел в виду именно вас?

― Предполагаю, да. ― Он прижал ладонь ко лбу, мотнул головой, будто пытаясь проснуться, и смущенно улыбнулся. Глаза не в фокусе, серые расширенные зрачки. ― Извините, я еще не пришел в себя, спал.

― Господи, я искренне прошу прощения. Когда целый день смотришь на виды, как-то забываешь об обычае сиесты… Я просто говорю, мистер Летман, что когда привратник сообщил, что здесь доктор, я пришла к выводу, что бабушка больна. Я имею в виду, если вам приходится здесь жить…

― Послушайте, лучше сразу все прояснить. На самом деле я не врач, прошел неполный курс психологической медицины. И не стоит беспокоиться, потому что я нахожусь здесь совершенно не в этом качестве. Ваша бабушка прекрасно себя чувствует, и что я действительно делаю, так это присматриваю за слугами-арабами и делами вообще, составляю ей компанию и разговариваю. Мне не «приходится здесь жить», в том смысле, который вы вложили в эту фразу. Вот что произошло. Я отправился в Ливан проводить некоторые исследования для работы, которую хотел написать. Однажды я случайно сюда заехал во время бури, которые у них периодически случаются, и ваша бабушка впустила меня. Одно цеплялось за другое, и я остался. ― Его улыбка была несколько заискивающей, но, как ни странно, усмиряла меня. Я легко могла вообразить недосказанные части истории. Он добавил: ― Если можете найти лучшее место для литературной работы, то скажите.

Я могла бы придумать миллион мест, более подходящих для литературной работы, в том числе почти любая комната, из которой можно при желании выбраться и общаться с людьми, но об этом не сказала, а спросила:

― Вы здесь уже давно?

― Почти год. Переселился сюда в июле.

― Понятно. Знать, что с ней все в порядке, ― облегчение для меня. Значит, я смогу ее увидеть?

Его явно подмывало сказать что-то, но он опять странно потряс головой и провел рукой по лбу, будто пытаясь убрать боль. Хамид с любопытством его разглядывал.

― Послушайте, ― сказала я, ― если хотите что-то сказать, то приступайте. Но давайте присядем, ладно?

Мы вошли в тень в альков и сели. Я положила ладони на колени и повернулась к Летману. Похоже, ему было неудобно, но не в физическом смысле. Его длинное тело выглядело достаточно расслабленным, а руки лежали спокойно. Но брови он напряженно свел.

― Вы давно получали новости от бабушки? ― спросил он в конце концов.

― Что касается лично меня, то я их вообще никогда не слышала. Видела ее три раза в жизни, причем в последний раз мне было примерно семь, но семья периодически получает от нее известия. Было письмо в прошлом году, где-то перед Рождеством. Она определенно писала, будто была в прекрасном состоянии и в здравом… Нормальная. Но новостей там было мало.

Мне показалось, что Летман представляет, о чем я говорю, но он не улыбнулся, рассматривал собственные руки.

― Я спросил только потому… ― Пауза, он неожиданно поднял голову. ― Мисс Мэнсел, насколько вы и ваша семья осведомлены о ее образе жизни здесь?

― Предполагаю, очень слабо, кроме очевидных вещей. Она, скорее всего, с возрастом делается все эксцентричнее, поселилась здесь навсегда и не собирается возвращаться домой. Вы могли понять, что у нас не слишком сильны семейные связи и так далее, к тому же бабушка Харриет в последнее время постаралась обрубить все связи с Англией. Почти все ее письма были об этом, когда ей хотелось нам написать. Не думайте, что это важно для семьи, вовсе нет. Все ее решения ― ее личное дело. Но приехав сюда, я услышала о ней больше, и теперь думаю, что ее эксцентричность зашла слишком далеко. Я имею в виду всю эту имитацию леди Эстер Стенхоуп. Это правда? Она действительно так живет? Мистер Летман, она не рехнулась, как вы считаете?

― Нет, нет, ― ответил он очень быстро и с явным облегчением. ― Меня волновало, знаете ли вы об этом. Было бы не так легко объяснить с самого начала, но ваше знание истории Стенхоуп делает задачу значительно легче. Не скажу, чтобы ваша бабушка сознательно решила стать современной «леди Ливана», но когда поселилась в Дар Ибрагиме, держала огромный штат. Ей рассказали о сходстве, и она обнаружила, что арабы очень живо воспринимают легенду о леди Эстер Стенхоуп. Ваша бабушка в связи с этим получала массу преимуществ в смысле услуг, влияния и… Ну вы знаете, различных побочных следствий известности. Местные жители начали называть ее леди Харриет, и это имя к ней прилипло. Сначала это, по-моему, развлекало ее, потом она обнаружила, что роль ей подходит. Постепенно процесс зашел так далеко, что его нельзя было остановить и даже рассматривать, как шутку, даже перед самой собой. Не знаю, можете ли вы понять.

― Мне кажется, да. Она не могла от этого отказаться, поэтому просто приняла полностью.

― Именно так. Да и не хотела отказываться. Жила здесь так долго, что стала ощущать, что здесь ее родина. Мне кажется, каким-то странным образом она чувствует, что имеет право на легенду. ― Он в первый раз искренне улыбнулся. ― Если хотите правды, у нее, по-моему, очень много общего с оригиналом. Она решила получать от этого удовольствие и действительно получила, особенно от живописных деталей. Поездки на лошадях с гончими и соколами. Использование Дар Ибрагима, как приюта для караванов на пути с гор к морю. Прием знатных путешественников, в основном археологов, которые знали ее мужа и его работу. Она даже немного углубилась в политику, и одно время угрожала, хотя, по-моему, не совсем серьезно, перейти в магометанство. И потом, когда неожиданно появился я, она была в восхищении. Я должен был стать врачом, который играл важную роль в истории Стенхоуп… Знаете, что леди Эстер держала в Джоуне врача? Так вот, когда наша леди впустила меня и обнаружила, что я почти получил медицинский диплом, это ее очень удовлетворило. Поэтому я приобрел почетный титул, который производит впечатление на арабов, но в действительности я просто собеседник и компаньон. Думаю, не нужно объяснять, что, если действительно нужна медицинская помощь, она получает ее из Бейрута.

― Кто теперь ее обслуживает, после отъезда доктора Графтона?

― Доктора Графтона? ― Похоже, он слышал эту фамилию в первый раз в жизни.

― Вы разве его не знаете? Он точно лечил ее шесть месяцев назад, вы были уже здесь.

― Да, был. Только удивился, откуда вы знаете имя.

― В отеле рассказывали про Дар Ибрагим и сообщили, что бабушка осенью болела. Я попросила выяснить, кто ее лечил, и позвонила, чтобы о ней осведомиться. Мне тогда сказали, что он покинул Бейрут. Кто теперь ее лечит?

― С тех пор ей никто не был нужен, чему я очень рад. Она плохо относится к бейрутским докторам, но, без сомнения, я заставлю ее одуматься, если будет необходимость. Не волнуйтесь… Я действительно хорошо за ней присматриваю и занимаюсь хозяйством по мере возможности. И если вы думаете об обстановке четырехзвездного отеля, с которой столкнулись по дороге сюда, позвольте сообщить, что здесь пять дворов, два сада, три турецких бани, мечеть, конюшня для пятидесяти коней и двенадцати верблюдов, несколько миль коридоров, пара потайных ходов, а что касается комнат, мне никогда не удавалось их сосчитать. Чтобы добраться от двора принца до сераля, я использую радар.

― А что, я посмотрела на пыль на полу? А у вас нет рабов, чтобы наводить порядок?

― Только я и еще трое: привратник Яссим, девушка по имени Халида и брат Халиды Насирулла, который живет в деревне и приходит днем. В действительности мы справляемся совсем неплохо, потому что теперь старая леди живет очень просто. Могу сказать, что ее часть дворца содержится лучше, чем эта. Халида хорошая девушка и хорошо ухаживает за вашей бабушкой. Действительно не стоит о ней беспокоиться.

― Я разве сказала, что беспокоюсь? Не собиралась ставить вас в оборонительную позицию. Я сказала вот что. Уверена, что бабушка Харриет получает удовольствие, изображая из себя леди Ливана, и рада, что вы здесь, чтобы ей помогать. Все, что я хочу, это увидеть ее на пять минут, так, чтобы иметь возможность рассказать об этом семье.

Опять пауза. Я подумала ― вот мы и вернулись к первому пункту.

― Ну так в этом же и дело, не понимаете? У нас строгие приказы отсылать всех прочь и все, что она рассказывала о семье, не заставляет предположить, что она сделает для вас исключение.

Я усмехнулась.

― Достаточно честно. Не обвиняю ни вас, ни ее. Но, может, предоставим ей самой принять решение? Как я поняла, она пока не знает, что я здесь? Или Яссим передал ей это?

― Он ее не видел, пришел прямо ко мне. Между прочим, он способен передать больше, чем можно подумать, только не понял вашего имени. Я не знал, кто вы, пока не поговорил с вами. Признаю, что он не слишком эффективен, как посланник, он ― один из объектов благотворительности вашей бабушки, как и я. Но он очень полезен, как привратник, а нанять кого-нибудь другого с проживанием здесь, мы сейчас не можем. Осталось, знаете ли, немного денег.

Странно он это сказал, глядя прямо на меня чудными несфокусированными глазами. Я заметила, что белки у него красные, он выглядел, будто недостаточно спит, но совершенно спокоен. Расположился на мраморном сиденье, будто оно покрыто шелковыми подушками и персидскими коврами. Легкие серые брюки и голубая пляжная рубашка совершенно недорогие, но на запястье совершенно замечательные золотые часы, купленные несомненно в Бейруте. Я вспомнила слова Чарльза о пристрастии бабушки Ха к молодым людям, откуда-то из подсознания вылезло словосочетание «чрезмерное влияние». Но это я проигнорировала, в конце концов, это неважно. Если бабушка сумела раздобыть молодого человека, чтобы он следил за ее ободранным дворцом и составлял ей приятную компанию, тем лучше для нее. Особенно, если действительно осталось мало денег. Интересно, конечно, насколько это правдиво, и не рассматривает ли мистер Летман неожиданное появление родственницы как угрозу собственному положению. В этом случае моего красивого кузена Чарльза встретят с еще меньшим удовольствием. Я решила не упоминать его до встречи с бабушкой Ха.

Джон Летман говорил:

― Яссим и не смог бы пока увидеть вашу бабушку. Она обычно много спит днем. Ночная птица, как и оригинал. Поэтому, если подождете подольше, я смогу ее спросить. Халида обычно будит ее примерно в шесть.

― Конечно, подожду. Если вы, Хамид, конечно, не возражаете.

― Ни в коей мере, ― ответил Хамид, не шевелясь.

Непродолжительная пауза. Летман переводил взгляд с Хамида на меня и обратно, потом посмотрел на часы.

― Ну хорошо, теперь уже недолго, и узнаем. ― Еще пауза, потом он прокашлялся. ― Но, полагаю, я должен предупредить… Конечно, я сделаю все, что смогу, но ничего не гарантирую. Она стара и иногда забывчива, можно сказать, что у нее тяжелый характер. И иногда тяжелее, чем обычно.

― И сегодня был плохой день?

Он скривил рот.

― Не слишком хороший.

― Ну, если она действительно не захочет меня видеть, так и будет. Но скажите ей, что я вернусь в любое назначенное время, когда она почувствует себя лучше. Я буду в Бейруте по крайней мере до середины следующей недели, но могу и задержаться. Собиралась позвонить домой и рассказать о своих планах, будет очень хорошо, если уже смогу рассказать им что-нибудь о ней. В действительности папа, может быть, сам позвонит вечером.

― Вечером? Вы, очевидно, не поняли. Я сказал, что она ― ночная птица, в совершенно прямом смысле. Просыпается и приходит в хорошее состояние где-то между десятью и полуночью и часто не ложится всю ночь. Если она кого-нибудь принимает, то именно в это время.

― Боже мой, действительно вошла в роль. Вы хотите сказать, что, если я собираюсь видеть ее, мне придется остаться здесь на ночь?

― В любом случае, до довольно позднего времени. Можете?

― Я-то на это способна, но вряд ли разумно держать здесь водителя до раннего утра. Можете куда-нибудь поместить меня? У вас есть комната? ― Я имела в виду комнату, в которой можно находиться и даже спать, так что вопрос был не столь абсурден, как на первый взгляд.

Мистер Летман серьезно обдумал мой вопрос, потом ответил вполне доброжелательно:

― Можно найти одну.

Я посмотрела на Хамида.

― Как вы к этому относитесь? Мы можем дождаться ответа бабушки и, если придется ждать, чтобы увидеть ее позже, вы поедете обратно без меня? Вы могли бы заехать в гостиницу, сказать, что я осталась здесь на ночь и… Вы свободны завтра?

― Для вас ― да.

― Вы очень добры, спасибо. В этом случае вы вернетесь за мной утром? Ждите в деревне, не стоит беспокоиться и подходить к воротам.

― Я наверняка подойду к воротам. Не беспокойтесь. Но мне не очень нравится уезжать и оставлять вас здесь.

― Все будет в порядке. И я просто должна увидеть бабушку.

― Конечно, должны, это я понимаю. Извините, знаю, что это не мое дело, но нельзя ли организовать, чтобы вы встретились с ней на несколько минут сейчас, а потом я отвез вас обратно в гостиницу?

Рядом со мной мистер Летман неожиданно выпрямился. Голос выражал несомненно подлинные замученность и раздражение.

― Послушайте, мне очень жаль. Я не выдумываю трудности просто для развлечения, на самом деле мне ненавистно положение, в которое я себя поставил, раз приходится не пускать вас, а вы можете думать, что я вообще тут ни при чем…

― Я так не думала, и у вас есть определенное положение. В смысле, это ее дом, она попросила вас здесь жить, это так, и никто не спорит. Даже если вы официально не являетесь ее доктором, я полагаю, вы можете называть себя ее управляющим, экономом или как-нибудь в этом духе.

― Мальволио[4] в желтых чулках с подвязками и со всем прочим. ― Не понравились мне чувства, выраженные в его голосе, но тут последовала очередная разоруживающая улыбка. ― Видите ли, ситуацию трудно считать нормальной. Полагаю, я к ней привык, и вообще это чертовски странная страна, где приучаешься принимать почти все, но понимаю, что это место должно казаться странным, почти сверхъестественным, особенно по первому разу. Со мной, во всяком случае, было именно так. Она живет в бывших комнатах эмира, мы называем их двором принца, а бывший государственный диван ― ее спальня. Большую часть времени она проводит в темноте. Женщина Стенхоуп делала это из тщеславия. Не знаю, какой мотив у вашей бабушки, определенно, не этот, может быть, просто имитация. Но помню, когда я первый раз туда попал, примерно в полночь, я подумал, в какой это сумасшедший дом меня занесло? А потом она… ― Вдруг он очень внимательно стал рассматривать собственный ботинок. ― Насколько хорошо вы вообще помните вашу бабушку?

― Совсем не помню. По-моему, она высокая брюнетка с пламенными черными глазами, одетая в черное, и одежда развевается вокруг ее тела, как шаль белой королевы. У нее была и шаль, бабушка закалывала ее бриллиантовой булавкой. Помню, мама говорила, что ее бриллианты порочны. Это меня очень рассмешило, не знаю почему.

― Бриллианты? Боюсь, они уже давно исчезли. Ни одного не видел. И она не очень высокая, хотя так может показаться ребенку. А одежда теперь тоже часть легенды.

― Да, знаю, она одевается, как восточный мужчина. А почему бы и нет? ― Я хлопнула руками по коленям. ― А я одеваюсь, как западный, в конце концов.

― Но вы не ввели меня в заблуждение. ― Опять ему вроде стало легче. Он встал. ― Хорошо, пойду и посмотрю, как дела. Определенно попытаюсь убедить ее принять вас сразу. Возможно, она согласится и встретит вас с распростертыми объятиями, но если нет, мы все организуем, чтобы вы остались на ночь. Хорошо?

― Хорошо.

― Тогда договорились. Немедленно дам вам знать. ― Он неопределенно улыбнулся и покинул нас.

Я подошла к бассейну и села рядом с Хамидом.

― Слышал все это?

― Большую часть. Можно сказать, забавная обстановка. Закурите?

― Нет, только что, спасибо. Я вообще-то мало курю.

― А он много.

― В каком смысле?

― Гашиш.

Я вытаращила глаза.

― Серьезно? А откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

― Вы на его глаза не обратили внимания? И есть еще признаки, заметные. Он курил, когда мы появились.

― Вот почему он был такой сонный и не от мира сего! Он сказал, что спал, и дал понять, что это просто сиеста. Я думала, что он не спал часть ночи из-за бабушки. Курил! Ничего странного, что он не хотел никаких помех!

― Не думаю, что он плохо на вас реагировал. От курения расслабляешься, приходишь в хорошее настроение и не знаешь, что делаешь. Ему было трудно думать. Я сам курил, все в Ливане пробуют.

― Правда? И вы?

Он улыбнулся.

― За рулем нет, не бойтесь. И редко, у меня слишком много здравого смысла, а это опасно. Влияет на людей по-разному, а когда выясняешь, как это влияет на тебя, иногда уже слишком поздно. Слышали, он сказал, что пишет книгу? Если останется и будет продолжать курить, то никогда не напишет. Годами будет думать, что нужно только завтра начать, и это будет лучшая в мире книга… Но никогда не начнет. Это и делает марихуана ― создает иллюзии и откровения, но отнимает волю, чтобы воплотить их в жизнь. Он закончит, как тот старик, будет кашлять на солнце и видеть сны… Что будете делать, если он вернется и скажет, что бабушка категорически отказывается вас видеть?

― Не знаю пока.

― Скажу, что сделал бы я. Если он скажет, что она не примет вас, ответьте, что желаете услышать это от старой леди лично. Если он этого не разрешит, скажите, что можете признать власть не пускать к ней только за настоящим доктором, и что требуете вызвать доктора из Бейрута для немедленного осмотра. Вы сможете сделать это очень вежливо. Спросите, какого доктора он рекомендует и какое время завтра для него удобно. Потом скажете мне, и я вас привезу.

Он говорил странно невыразительным голосом, но что-то меня насторожило.

― Что вы предполагаете?

― Ничего. ― Он опять пожал плечами. ― Мне кажется, что дела здесь идут в основном в соответствии с его волей, и мы знаем только с его слов, что не осталось денег. Она была ― повторяю, была ― очень богатой леди.

― Но семью не волнуют… ― Я замолчала. Бесполезно, видимо, объяснять Хамиду, что никто не собирается препятствовать бабушке Ха получать за собственные деньги нужные ей удовольствия. В любом случае, тут есть и другие причины для размышления, не только деньги. Я сказала медленно: ― Если правда, что она прекрасно себя чувствует, то и отлично может сама о себе позаботиться и не поблагодарит меня за вмешательство. Все, что я хочу знать, достаточно ли у нее сил, чтобы избавляться от своих порочных бриллиантов приятными для себя способами. Скорее всего, он не обманывает, что она это уже сделала.

― Очень похоже. ― Не знаю, значил ли холодный тон Хамида, что он думал об очевидной экономии, заметной здесь на каждом шагу, и золотых часах Джона Летмана ― Ничего не предполагаю, но у меня очень неприятный характер.

― А у меня тоже. И если он правда курит марихуану, то есть гашиш, тогда… ― Я вздохнула. ― Решено, буду настаивать, что бы он ни сказал. Очень жаль, что заставила тебя тут торчать, ты очень терпелив.

― Вы оплатили мою машину на целый день, и мое время тоже. Как я его провожу, не важно, а когда сидишь на солнце и куришь, экономится бензин.

Я засмеялась.

― В этом что-то есть. И ты прав, я должна ее увидеть. Если нужно, устрою здесь сущий ад.

― Нет необходимости.

Я подпрыгнула. Не слышала, как мистер Летман вернулся, но он стоял тут, а недалеко от него Яссим быстро пробирался по теневой стороне аркады и выглядел очень суетливо. Джон очевидно имел довольно бурный разговор, во всяком случае совершенно проснулся, даже ожил.

― Она примет меня?

― Да, она примет вас, но, боюсь, позже. ― Он сделал извиняющийся жест. ― Извините, я пытался ее убедить, но у нее не слишком хороший день, поэтому не хотел настаивать. У нее был недавно приступ бронхиальной астмы, незачем беспокоиться, но это иногда мешает ей спать. Она слышать не хочет о докторах, и, так как у нас остался с осени рецепт, а тогда было то же самое, я ее тоже не пытаюсь переупрямить. В общем-то лечение создает больше хлопот, чем болезни, она находит этот процесс очень грустным. Сказать по правде, ваш визит ее очень развеселил.

― Прекрасно. Обещаю не утомлять ее.

― Вы договорились с водителем? Сейчас я организую для вас комнату, прежде чем опять пойти к вашей бабушке.

― Все решено. Хамид вернется завтра.

― Отлично. Идите со мной, а Яссим покажет вашему водителю путь обратно к воротам.

Я попрощалась с Хамидом, Яссим смотрел в мою сторону с явственным желанием меня тоже проводить, и как можно быстрее. Но скоро он исчез в тени, Хамид помахал рукой и отправился за ним. Мистер Летман повел меня в другую сторону.

― Значит, ее не слишком трудно было уговорить в конце концов?

― Совершенно без проблем, как только она поняла, кто вы такая. Честно говоря, она не так уж много и вспомнила, но горит желанием вас увидеть.

― Мне казалось, что так и окажется. Переполнена любопытством, надо полагать?

Он с некоторым удивлением посмотрел на меня.

― Да… Можно сказать и так. Вам не обидно?

― А чего обижаться? Мотивы не имеют значения, когда достигнут желаемый результат. Она ведь принимает меня. И вообще, это совершенно честно. Какой, по-вашему, у меня основной мотив посетить Дар Ибрагим?

― Да, конечно. ― Но голос мистера Летмана звучал неуверенно.

― Что случилось? Ради Бога, неужели вас это шокирует?

― Нет, но… Вы довольно необычная девушка, не так ли?

― Потому что настаиваю на своем и не думаю, что родственники обязаны любить друг друга, хотят они того или нет? Ничего необычного, просто большая часть человечества этого не признает. Да, мне нравится все делать по-своему, но я признаю за другими людьми право вести себя точно так же. Это, пожалуй, единственная моя положительная черта.

― А что, если они хотят все делать вопреки вашим желаниям?

― О, я довольно сильная личность, несусь вперед на полных парах и пускаю торпеды, но открыта для переговоров. Куда вы меня ведете?

― В сераль.

― Это значит поставить меня на место, да? Под замок?

― Почти. Во всяком случае, на окнах решетки. ― Он неожиданно очаровательно улыбнулся. ― Уверяю, только потому, что это ― лучшая часть дворца. Мы, возможно, негостеприимны и долго сопротивляемся, но как только приходится сдаться, все делаем, как положено. Первоклассное расположение, чтобы компенсировать недостаточно теплый прием. А знаете, что леди Эстер Стенхоуп располагала гостей в соответствии с их статусом? Насколько я знаю, третий класс проводил довольно утомительную ночь.

― Представляю. Очень хорошо с вашей стороны ценить меня высоко, несмотря на все доставляемые мной неудобства и неприятности.

― Да никаких неприятностей. Очень рад, что вы здесь, ваша бабушка не единственный любитель общества. Для меня облегчение, что она так все восприняла, и не пришлось с вами обострять отношения. Уверен, что ваш визит будет для нее полезен, даже надеюсь, что вы ей неожиданно понравитесь, и она заставит вас поселиться тут на несколько недель. Тогда уже вы будете читать ей Коран в три утра, а я получу отгул.

― Вы правда это делаете?

― Бывали случаи. Хотите, я ей это предложу? Сколько времени можете ей уделить?

― Отвечу утром.

Он засмеялся и толкнул немного перекошенные деревянные ворота под заросшей растительностью аркой.

Сюда, пожалуйста, ― и пропустил меня вперед.

― Ой, ― сказала я и застыла. Джон Летман закрыл за собой ворота и подошел ко мне.

― Нравится?

― Нравится! ― Я перевела дыхание. ― Что это такое?

― Всего лишь сад сераля. Боюсь, ужасно заброшенный.

Он был прав, конечно, но заброшенность составляла значительную часть очарования сада. После обожженных солнцем камней и пыльных руин, которые так долго резали мне глаза, зелень, цветы и прохладная вода казались восхитительными.

Сад соответствовал уже привычному образцу двора ― мощеная площадка, украшенная цветами и кустами, в центре ― бассейн, со всех сторон ― тенистые аркады с проходами в различные комнаты и офисы. Но этот двор был огромен. Очевидно, комнаты сераля и сад заполняли весь дворец, широко раскинулись по поверхности плато. С трех сторон двора расположились длинные колоннады, узор из света и тени падал на двери в комнаты женщин. С северной стороны колоннада шла вдоль внешней стены. В нежных арках высоко расположенных окон виднелись деревня за рекой и заснеженные горы вдалеке. Решетки на окнах были такими густыми, что рука не пролезла бы между прутьев.

В этой раме из колонн давным-давно какой-то знаток заложил большой сад и как-то заставил воду вытекать из высоко расположенного ручья, питать деревья и цветы и наполнять бассейн, не чисто декоративный, а большой водоем, почти озеро. В центре творец расположил маленький остров, заросший деревьями. В середине рощи можно было разглядеть позолоченную черепицу ― крышу миниатюрного здания, похожего на экзотический летний домик, дорогостоящий каприз. Киоск в персидском стиле, с куполом луковицей, декоративными колоннами, решетчатыми арками и сломанными ступенями.

Когда-то на остров вел изящный мост, но теперь в середине его возник примерно шестифутовый провал. Озеро плотно заросло лилиями, а берег ― ирисами. Из трещин пола пробивалась трава. Крышу и колонны увили жасмин и пурпурная бугенвиллия, розы висели фестонами, как паутина. Все закапали белыми кляксами птицы. Горлицы, как сумасшедшие, кричали: «Юсуф! Юсуф!» Продуманная овальная форма озера, грациозные арки и элегантный киоск составляли резкий, но крайне привлекательный контраст захватившей их бурной растительности. Как неожиданно одичавшая классическая персидская картина.

― Ни одного лишнего растения, ― сказала я. ― Это великолепно! Только подумать, что я всегда жалела этих несчастных женщин. Все, мистер Летман, решено, я завтра сюда надолго перееду. Сколько вы можете меня выдержать?

― Посмотрите комнату, прежде чем принимать решение, ― сказал он, показывая мне путь. Средняя комната с южной стороны сада. Простая, квадратная, высокий потолок, мраморный пол, сине-золотая мозаика на стенах, включающая в себя арабские тексты. В отличие от всех до сих пор увиденных мною комнат, эта была чистой и хорошо освещалась из тройного окна, выходящего на реку Адонис. Решетка на окне оказалась менее тяжелой, чем те, что выходили на плато. И ясно почему ― внешняя стена сераля, очевидно, поднималась прямо от скал над рекой.

― Спальня ― в следующей комнате, а ванная за ней. Когда я говорю «ванная», я, безусловно, имею в виду полный комплекс ― парные и холодные комнаты, помещения для массажа и всего прочего. Но горячей воды нет, ― он улыбнулся. ― Есть вода, текущая прямо со снегов, и она вся ваша. Знаете, вы очень смелая, что согласились остаться. Мы этого не ожидали.

― Получаю удовольствие, ― честно ответила я.

― Полагаю, эта часть дворца выглядит для вас сценой из восточного романа? Да поможет вам Бог сохранить иллюзии… Боюсь, спальня еще не готова. Через минуту я пришлю Халиду убраться и принести полотенца. Хотите что-нибудь еще?

― Зубную щетку. Не стоит так волноваться, я шучу. Прекрасно обойдусь одну ночь, если в ужин будет входить яблоко. Надеюсь, режим бабушки Харриет включает ужин?

Он засмеялся.

― Помилуйте, как вы могли такое вообразить? К счастью, Халида кормит меня не в соответствии с диетой вашей бабушки. Теперь я должен вас покинуть. Вам, наверняка, хочется выпить. Сейчас немедленно пришлю. Скоро будет слишком темно, чтобы осматриваться, но ходите, куда вам хочется, кроме комнат принца, конечно. Халида или я прогоним вас оттуда, если вы случайно туда зайдете.

― Спасибо, но лучше побуду здесь. Очень красивый сад.

― Тогда я вернусь и присоединюсь к вам примерно через полчаса, и мы поедим.

Когда он ушел, я села на диванные подушки и стала смотреть в долину, где заходящее солнце окрашивало золотом верхушки деревьев. Ниже тени углублялись от пурпурных к черным. Скоро стемнеет. Я неожиданно поняла, что устала, и понадеялась, что, когда Халида принесет выпивку, это не окажется обычный арабский арак.

Не оказался, и принесла выпить не Халида, а молодой араб, скорее всего, ее брат Насирулла, как и Яссим, в белых одеждах. Он молча внес поднос с зажженной лампой, двумя стаканами и золотым вином Бекаа. Это приятное легкое вино, одно из лучших в Ливане, никакое другое не доставило бы мне такого удовольствия. Я начала по-доброму думать о Джоне Летмане.

Когда я заговорила с Насируллой, он долго меня рассматривал, потом мотнул головой и сказал что-то на арабском. Потом он поставил лампу в нишу у двери, изобразил что-то вроде приветствия и удалился. С появлением лампы темнота, как это всегда бывает, обступила меня очень быстро. Через минуту после ухода араба голубое небо за окнами стало черным, а к семи часам было совершенно темно. Я сидела у окна, отпивала глотками золотое вино и гадала, что принесет мне ночь.

Очень тихо. Ночное бархатное небо усеяли огромные звезды, будто это правда был бархатный занавес, отрезающий весь звук, даже бормотание реки под окном. В саду неожиданно затихли горлицы, даже воздух не дышал на перистые деревья. Через открытую дверь втекал запах жасмина, роз и других сильно пахнущих цветов. Сквозь экзотические ароматы пробивался сладковатый запах озера.

Мистер Летман вернулся примерно без четверти восемь, за ним Насирулла нес поднос с ужином. Там были суп в большом термосе-кувшине, блюдо под названием шаварма ― барашек с уксусом, лимоном, луком и кардамоном, жаренный на длинном вертеле, большое блюдо с салатом, тарелка с бледным маслом и половиной сыра из козьего молока, куча ненарезанного хлеба, несколько яблок и еще одна бутылка вина. Насирулла поставил все это на низкий столик, сказал что-то мистеру Летману и оставил нас. Я сказала:

― Если это называется жить просто, то я не возражаю.

Джон Летман засмеялся:

― Я же объяснил, что Халида меня подкармливает. Между прочим, Насирулла сказал, что она уже направилась в вашу комнату.

― Я создаю массу беспокойства, я имею в виду, что пришлось так далеко нести поднос. Где вы обычно едите?

― Очень часто здесь. Вы, возможно, обнаружите, так что лучше я вам сразу скажу, что это мои комнаты. Нет, пожалуйста, послушайте… Я все равно сегодня собирался спать с другой стороны, так что не думайте, что вы меня стеснили.

― Я вас не стеснила? Мистер Летман, не знаю, что сказать. Выгнала вас из вашей комнаты!

Но он прекратил мои протесты. Просто налил мне супа, передал хлеб, а заодно наполнил стакан вином. Казалось, он вымаливает прощения за то, что раньше не хотел меня впускать. Или, как только леди Харриет решила меня принять, в силу вступило обычное арабское гостеприимство, и не было ничего, чего бы арабы не сделали для моего удобства. Какая бы то ни было связь между моим полным жизни хозяином и бестолковым, сонным или накурившимся молодым человеком, с которым я общалась днем, казалась совершенно иллюзорной. Он решил сделать все, чтобы развлечь меня, и мы приятно болтали в течение всего ужина.

Он много знал об истории дворца, занимательно рассказывал о том, что называл «уцененным двором» Дар Ибрагима, но я заметила, что он очень мало говорит о самой бабушке Ха. Мне показалось, что эта сдержанность говорит об уважении и симпатии. Надо всем остальным он издевался, но, как бы она на это ни напрашивалась, он не затрагивал свою патронессу, и по этому поводу нравился мне еще больше. Он явно интересовался всем, что я говорила о семье. Единственно, что я намеренно старалась не упоминать, так это присутствие в Сирии Чарльза и тот факт, что он тоже планировал визит. Я намеревалась найти подходящий момент и самостоятельно сказать бабушке, что он хочет видеть ее, и, таким образом, избежать дискуссий через вторые руки. Если Чарльз прав, вряд ли возникнут какие-то возражения. Если она с такой готовностью согласилась увидеть меня, хотя почти не помнила, ее любимый Чарльз мог считать себя уже приглашенным.

В девять Халида принесла чай и сообщила, что Насирулла вернулся в деревню, а моя комната готова. Внешне она не походила на брата, была намного моложе и стройнее. Она оказалась смуглокожей арабкой, с ореховой, а не оливковой кожей, огромными темными глазами, стройной шеей и нежными руками. Платье из бронзово-зеленого дорогого на вид материала, глаза подведены по лондонской моде, а под тонким шелком скрывался, если я, конечно, не ошиблась, французский открытый бюстгальтер. Как большинство арабских женщин, она носила свое богатство на запястьях, которые звенели от тонких золотых браслетов. Она вовсе не казалась простой арабской девушкой и, насколько я способна об этом судить, не ради Адониса навела такую красоту. Говоря мистеру Летману (на английском) про комнату, она посмотрела на меня и передала взглядом обычное сообщение, ясное любой женщине на любом языке от эскимоски до аборигенки: «Не то, чтобы он посмотрел на тебя, такое чучело в этих штанах, но не лезь поперек дороги, а то пожалеешь».

Потом, скромно опустив черные глаза, она сказала Джону Летману на своем нежном английском с мягким акцентом:

― Когда закончите пить кофе, леди снова хочет вас видеть.

Она вышла и оставила дверь открытой. Я смотрела, как ее стройная грациозная фигура исчезает в тени аркады, покидая слабый свет лампы, но мне показалось, что она ушла не слишком далеко. Скоро я поняла, что права. Там, где вода озера отражала заполненное звездами небо, я заметила движение. Девушка пробиралась в кустах, а потом замерла у края воды, наблюдая за нами через открытую дверь. Джон Летман и не попытался ее закрыть. Он явно спешил допить кофе и среагировать на вызов. Я тоже поспешила.

Скоро он встал на ноги.

― Боюсь, что должен вас покинуть, но вернусь, как только она разрешит, и отведу вас. Вы уверены, что вам удобно?

― Почему нет? Не волнуйтесь, мне хорошо. Я найду книжку.

― Конечно, берите, что хотите. Можно поднять лампу повыше, если недостаточно светло, Халида покажет как.

Зазвонил звонок где-то в глубине здания, очень громко в приглушенной ночи. И где-то близко проснулись и яростно залаяли собаки. Судя по звуку, большие собаки, внутри здания и очень близко.

― Что случилось?

― Просто ваша бабушка проявляет нетерпение. Мне пора идти. Извините. Вернусь, как только смогу.

― Но собаки!

― Не обращайте внимания, они всегда устраивают дьявольский шум, когда звенит звонок. Не стоит волноваться по этому поводу, я их запру, прежде чем вернуться к вам.

― Запрете? Вы хотите сказать, что они свободно ходят по дому? Они, наверное, опасны?

― Ну, это сторожевые собаки, так что они должны такими быть. Но их выпускают только ночью, и они не могут попасть в сераль, если держать закрытой главную дверь. Вы в полной безопасности. ― Он неожиданно улыбнулся. ― Не волнуйтесь, в эту ночь вас не съедят заживо, по крайней мере, собаки.

Он ушел. Я слышала, как закрылись деревянные ворота, через несколько мгновений Летман окликнул собак. Лай прекратился, восстановилась тишина. В дверях возникла Халида в своем мерцающем шелке.

― Если пойдете со мной, покажу комнату. ― Она зажгла еще одну лампу в спальне и поставила на полку у кровати.

Эта комната была близнецом предыдущей, но казалась больше, так как из мебели в ней имелись только узкая металлическая кровать, бамбуковый стул и скопище покрашенных в черный цвет полок, на которых стояло красивое зеркало в оправе из черного лака и мятая старая жестянка с надписью S.S. Yangste Maid. Голый пол. Кровать застелена желтоватым и не слишком хорошо выглаженным льняным бельем. Я подумала, что в спальне Халиды наверняка намного больше восточной роскоши. Интересно, Джон Летман именно это подразумевал под «спать с другой стороны»? Однако причиной моего следующего вопроса была не эта мысль.

― Получается, что я выжила мистера Летмана? Где он будет спать?

Девушка пожала плечами.

― Здесь масса комнат. ― Потом она посмотрела на меня не то чтобы слишком легким взглядом, и решила добавить в свою манеру общения некоторый оттенок вежливости, что ей явно давалось с трудом. ― Он часто с леди всю ночь. Может лечь спать утром.

― Ну и хорошо, может, я внесла беспорядка меньше, чем подумала. ― Я улыбнулась. ― Но боюсь заставлять два раза перестилать постели ― большая нагрузка.

На это она не среагировала, возможно, знала английский недостаточно хорошо для вежливого ответа.

― Видели ванну?

― Да, спасибо. Воду можно пить?

― Нет, но на подносе с ужином была вода. Я ее оставлю. Если больше ничего?..

― Да, пожалуй, благодарю. Все выглядит очень хорошо, и, уверена, мне будет удобно. Да, не могли бы вы показать, как делать свет ярче, пожалуйста? Мистер Летман сказал, что пока я жду, можно почитать его книги.

Она подчинилась, подняла лампу и поставила на стол среди книг. Я поблагодарила девушку и начала их рассматривать, а она занялась перекладыванием использованных тарелок на поднос. Она больше не разговаривала, но все время наблюдала за мной, и не нужно было обладать избыточным воображением, чтобы заметить враждебность в ее косых взглядах.

Я чувствовала себя неловко, хотела, чтобы она скорее ушла, и постаралась сконцентрироваться на выборе книги. Для легкого чтения часа на два было очень трудно что-нибудь подобрать. Арабская грамматика, несколько книг о Сирии и Ливане, которые я уже читала, выздоравливая в комнате Чарльза, и набор книг, очевидно, характеризовавший труды Джона Летмана ― все об оригинальной леди Ливана. Я посмотрела на титульные листы. Как я и думала, это оказались личные экземпляры бабушки Ха, видимо, выданные личному доктору для углубленного изучения. Книги об исламе и Коран. Никаких медицинских справочников, очевидно, они слишком толстые, чтобы возить их с собой. Наконец, книги, подписанные его фамилией. Хаксли, Фрезер, Теофил Готье, «Братья Карамазовы» Достоевского… Мэрджори Эллингхэм, «Тигр в дыму»[5]. Последний том ― Де Куинси[6]. Я лениво переворачивала страницы, а Халида громко хлопала тарелками по подносу.

― Поедатель опиума не теряет моральной чувствительности и стремлений: он желает и жаждет так же искренне, как всегда, реализовать то, что считает возможным, и чувствует, что на него возложен долг. Но его интеллектуальное постижение возможного существенно превышает его силы, не только для завершения, но даже для попыток. Он лежит под грузом потусторонних кошмаров…

Именно так и говорил Хамид. Я отложила опиумные кошмары, Халида подняла поднос и отправилась к двери.

― Я закрою за вами.

Я двинулась, чтобы выполнить сказанное, но она остановилась в дверном проеме.

― Вы правда дочь сына брата леди? ― Уставилась на меня поверх тарелок.

― Да.

― Ваш отец тоже сейчас в Ливане?

― Нет.

― Он умер?

― Нет. Почему?

― Тогда вы путешествуете одна?

― Почему бы и нет?

Вопрос она проигнорировала, двигалась по собственному курсу, явно для нее очень важному, хоть я его еще и не уловила.

― Пробудете здесь долго?

Любопытство заставило меня поумерить откровенность.

― Сколько она мне разрешит, ― сказала я, глядя на нее.

― Она плохо себя чувствует, вам надо уехать утром.

― Наверняка, это она сама способна решить, нет? К тому же, в строении таких размеров я могу не попадаться ей на глаза. Мистер Летман предложил мне гостить, сколько я захочу.

Тревога или злость воспламенили черные глаза ― я не поняла.

― Но это невозможно! Он… ― Отчаянно и категорично зазвенел колокольчик бабушки Ха. Дальше, чем в прошлый раз, залаяли сторожевые псы. Девушка сорвалась с места таким рывком, что задребезжала посуда на подносе.

― Спасена звонком, ― сказала я. ― Вы начали говорить?

― Нет, нет! Я должна идти! ― И потом ― бурная реакция на мою попытку открыть перед ней дверь. ― Прекратите! Я сама! Сама!

Ворота за ней закрылись. Я задумчиво смотрела вслед. Вот уж действительно, спасена звонком. Мне показалась, что я поняла. Неизвестно, насколько заинтересован Джон Летман в бабушке Ха, но Халида, наверняка, очень заинтересована в Джоне Летмане. И я не знала, как это может сказаться на бабушке. Я вернулась к книжной полке.

Было бы приятно заявить, что я выбрала Достоевского, Хаксли или хотя бы Фрезера и углубилась в вечернее чтение. Но когда со временем, как и обещал, пришел мистер Летман, он обнаружил, что я на несколько глав углубилась в «Тигра в дыму» и почти начала думать, что для ночи в заброшенном крыле разрушенного дворца стоило бы выбрать что-то менее остросюжетное.

Мистер Летман был вооружен не масляной лампой, а огромным и очень мощным электрическим фонарем.

― Готовы?

Он повел меня обратно во двор, где ждали мы с Хамидом, но там мы повернули направо, прочь от главных ворот, куда он раньше направлялся к бабушке Ха. Дворец оказался еще больше, чем я воображала. Мы двигались по коридорам, заворачивали, поднимались и спускались по ступенькам, миновали по крайней мере два маленьких двора, в одном из которых журчала вода, значит, источник не иссяк. Когда мы прошли второй, я услышала сзади скребущийся звук и глубокий вой, так что даже подпрыгнула.

― Все в порядке, я же сказал, что я их запру. ― Он посветил фонарем на дверь, и в щели под ней я увидела блеск мокрого собачьего носа, втягивающего воздух. ― Софт, Стар! Тихо! Осторожно идите, мисс Мэнсел, здесь сломанный порог. Это ― сад принца.

Не знаю, что уж я ожидала увидеть, по крайней мере что-то не менее грандиозное, чем сад сераля, но сад принца оказался очень маленьким. Воздух отяжелел от запаха жасмина, под лучом фонаря промелькнула низкая стена, возможно, ограждающая бассейн, но сад оказался просто продолговатым двором всего с двумя вазами цветов и несколькими симметрично расставленными деревьями в кадках. Джон Летман светил фонарем под ноги, но мог бы уже и прекратить. Из открытой двери в середине сада между двух деревьев пробивался свет. Это был всего лишь тускло-оранжевый свет, как от лампы в моей комнате, но в темноте он казался очень ярким.

Мистер Летман остановился в дверях и пропустил меня вперед. Его голос звучал по-новому, напряженно.

― Я привел мисс Мэнсел, леди Харриет.

Я прошла мимо него в комнату.

Диван принца был огромен, и его стиль можно охарактеризовать только как роскошное запустение. Пол из цветного мрамора там и тут покрывали очень грязные персидские ковры, стены украшали мозаичные узоры. В каждой панели была ниша, очевидно, для статуи или лампы, но сейчас их заполняли только скопления мусора ― коробки, бумаги, книги, бутылочки от лекарств, свечные огарки, в середине пола фонтан, накрытый грубой крышкой, выполнял функции стола. На нем стоял большой сероватый серебряный поднос с горой тарелок и остатками недавней трапезы. Рядом на полу расположилась пустая миска с надписью «собака». На красивом деревянном шкафу у стены столпились бутылочки и коробочки от таблеток. Один или два ободранных кухонных стула и большое, похожее на трон сооружение из красного китайского лака завершали набор мебели в нижнем конце комнаты. Все покрывала пыль.

Широкая каменная арка с тремя ступенями отделяла нижнюю секцию дивана от верхней. Огромная кровать прямо в углу верхней комнаты когда-то явно была роскошной. Ножки в виде лап дракона, высокое резное изголовье, с потолка свисала какая-то золотая штука, похожая на птицу, которая раньше держала драпировки. Сейчас у птицы оторвалось одно крыло, золото облезло и запачкалось, а из лап свисало только несколько бархатных занавесок неизвестно какого цвета ― между темно-красным и черным. Они раскинулись складками по обе стороны изголовья и почти скрывали в глубоких тенях фигуру на кровати, сидевшую среди ковров и одеял.

Свет, так щедро вытекавший в сад, почти не попадал в верхнюю часть комнаты. Его источником была старомодная масляная лампа, стоявшая между тарелок. Когда я проходила мимо, моя тень достигла неимоверных размеров и бросилась впереди меня к ступеням, поползла и добавила еще темноты к странной гротескной обстановке.

Типичный гротеск. Я ожидала, что бабушка Ха будет сильно отличаться от детских воспоминаний, но не так поразительно. Как я и сказала Джону Летману, в памяти сохранился образ высокой крючконосой женщины с седеющими волосами и черными глазами, которая пламенно спорила с папой, гоняла маму по саду и имела обыкновение неожиданно дарить нам с Чарльзом экзотические подарки, а в промежутках полностью игнорировать. Даже если бы она оделась как пятнадцать лет назад, я бы ее не узнала. Понятно, что за это время она должна была стать дряблой, нос должен был начать выпирать вперед, а глаза провалиться внутрь. Но я никак не могла бы вообразить невообразимую буддообразную фигуру, завернутую, как в кокон, в цветные шелка. Большой бледной рукой она подала мне сигнал подойти.

Если бы я не знала, кто это, я бы приняла ее за фантастически одетого восточного мужчину. Она напялила что-то вроде ночной рубашки из натурального шелка, сверху просторный халат из ярко-красного бархата с золотой вышивкой, а на самой поверхности разложила невероятной величины кашемировую шаль. Но все эти драпировки, несмотря на мягкость в богатство материала, имели выраженно мужественный характер. Кожа бабушки Ха обвисла, бескровные губы тоже, но черные глаза и яркие мохнатые брови придавали жизнь ее овальному лицу и ни капельки не поддались воздействию возраста. Бабушка щедро, но невнимательно обсыпалась пудрой, часть попала на бархат. Над странным, привлекающим взгляд лицом возвышалась башня белого тюрбана, немного съехавшая на бок. Поэтому виднелось что-то, что я сначала с ужасом приняла за кости черепа, потом я сообразила, что она, очевидно, бреет голову. Если постоянно носить тяжелый тюрбан, это совершенно естественный поступок, но лысый череп каким-то образом составлял апофеоз гротеска.

Один признак оказался знакомым ― кольцо на левой руке, такое же огромное и яркое, как я запомнила в детстве. И я не забыла, какое впечатление на меня и Чарльза производили разговоры мамы и папы про это кольцо. Бирманский рубин размером с ноготь большого пальца уже и в те дни стоил необыкновенно много. Это был подарок какого-то багдадского принца, и бабушка Ха всегда носила его на своих больших, ловких, похожих на мужские, руках. Рубин блестел при свете лампы, когда она манила меня поближе.

Не знаю, ожидалось ли, что я ее поцелую, сама идея была достаточно противной. Но еще одно сверкание рубина, направившее меня на стул у подножия кровати, к моему удовольствию меня остановило.

― Привет, бабушка Харриет, как поживаете?

― Кристи? ― Голос, чуть громче шепота, имел странный астматический оттенок, но черные глаза смотрели живо и любопытно. ― Садись и дай на тебя посмотреть. Ты всегда была хорошенькой девочкой. Совсем теперь красотка. Замуж вышла?

― Нет.

― Значит, пора.

― Помилуйте, мне всего двадцать два.

― Всего-то? Забыла, Джон говорит, что я все время все забываю. Я тебя забыла, он тебе сказал?

― Он сказал, что на это похоже.

― В его духе. Всегда пытается сделать вид, что я впадаю в старческий маразм. ― Она пронзительно взглянула на Джона Летмана, который шел все время за мной по пятам и остановился у подножия кровати. Он постоянно смотрел на нее с некоторым напряжением. Бабушка снова повернулась ко мне. ― А если бы я тебя и забыла, ничего странного в этом не вижу. Сколько мы не встречались?

― Пятнадцать лет.

― Хм. Да, возможно. Теперь, когда я на тебя смотрю, мне кажется, что я тебя видела. Ты похожа на отца. Как он?

― Хорошо, спасибо.

― Полагаю, посылает мне свою любовь?

Провокационный тон. Но я среагировала мягко.

― Если бы он знал, что я здесь, послал бы привет.

― Хм. ― Она резко откинулась на подушки, потянула кокон драпировок жестами курицы, устраивающейся на яйцах. Я подумала, что ее мычание не бессмысленно. ― А остальные?

― Все в порядке. Им было бы ужасно приятно узнать, что я вас увидела и выяснила, что у вас все хорошо.

― Несомненно. ― Никто бы не посчитал этот шепот признаком старческого слабоумия. ― Мэнселы внимательная семья, не так ли? Ну? Ну, девочка?

Я выпрямилась на очень неудобном стуле.

― Не знаю, что вы хотите от меня услышать, бабушка. Если вы думаете, что мы должны были приехать к вам раньше, то могли бы и пригласить нас, правда? Между прочим, вы прекрасно знаете, что посылали нас всех к дьяволу, соло и хором, примерно дважды в год в течение пятнадцати лет. И если простите такие слова, то меня и сегодня не приветствовали с распростертыми объятиями! В любом случае, вы тоже Мэнсел. Вы не можете сказать, что члены моей семьи не писали вам так же часто, как и вы им, даже если только для того, чтобы поблагодарить за очередную версию вашего завещания!

Черные глаза заблестели.

― Мое завещание? Ха! Вот, значит, что! Приехали за обещанным, да?

― Ну это довольно трудная задача, раз уж вы еще живы, ― ухмыльнулась я. ― И не слишком ли, по-вашему, длинный путь я проделала ради шести пенсов? Но если хотите, можете отдать мои шесть пенсов прямо сейчас, и я вас больше не побеспокою.

Я не видела выражения ее лица, только глаза под тенью бровей и тюрбана, выглядывающие из подушек. Я поймала почти веселый взгляд Джона Летмана, но он немедленно насторожился и отвернулся, а бабушка дернулась и неожиданно вынырнула из своих покровов.

― Я могла бы здесь запросто умереть, а вы бы и не заметили. Вы все.

― Послушайте, ― сказала я и остановилась. Чарльз говорил, что ей нравится, когда ей противоречат, а до сих пор она явно старалась меня подколоть. Но бабушка Ха, которую я помнила, не стала бы так говорить даже для того, чтобы спровоцировать отпор. Пятнадцать лет в молодости кажется очень большим сроком, может быть, в старости тоже? Я бы должна чувствовать не неудобство, а симпатию. Я быстро сказала:

― Бабушка Харриет, не говорите так, пожалуйста. Вы прекрасно знаете, что если бы чего-нибудь захотели, в чем-то нуждались, нужно было позвонить только папе или дяде Чезу или любому из нас! Моя семья была в Америке четыре года, вы знаете, и мы, возможно, немного не в курсе, но вы все равно всегда писали дяде Чезу и, как я его поняла, всегда ясно утверждали, что хотите жить здесь и на собственных условиях… ― Я сделала широкий жест, обводя руками заброшенную комнату и весь спящий дворец. ― Вы же знаете, что если что-то случится, если вы заболеете и на самом деле захотите, чтобы кто-нибудь сюда приехал, или если нужна будет помощь…

Глубоко в тенях кровати сверток так затих, что я осеклась. Лампа горела слабо, но какой-то каприз сквозняка или самой лампы вдруг заставил свет ненадолго вспыхнуть поярче, я увидела бабушкины блестящие глаза. Вовсе не растроганна. Инстинкт, который запрещал мне чувствовать симпатию, не ошибался. Я сказала:

― Бабушка! Вы меня разыгрываете? Просто дразнитесь? Вы понимаете, что говорите ерунду?

― Хм, ерунда, да? Говоришь, у меня преданная семья?

― Бог мой, вам известно, что такое семьи? Не предполагаю, что наша чем-то отличается от других! Прекрасно знаете, что можете нас всех лишать наследства до посинения, но мы все равно останемся вашей семьей!

― Слышишь, Джон?

Ему почему-то было явно неудобно. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но я не дала ему такой возможности:

― Вы прекрасно понимаете мои слова! Если вам что-то нужно или хочется, от Лондона до Бейрута всего шесть часов. Кто-нибудь приедет и перевернет все вверх дном, прежде чем вы до конца разберетесь в своих желаниях. Папа всегда говорит, что семья ― это что-то вроде коллективной страховки. Пока ты жив и здоров, она не вмешивается и не обращает внимания, но чуть дела пойдут не так, вся компания начинает действовать. Вспомните дядю Чеза, когда умер его кузен Генри! Папа говорит, что он и не задумывался, просто принял все, как должное. Да я, например, делаю все, что мне нравится, и никто мне не мешает ездить куда хочу, но я прекрасно знаю, что если попаду в беду, то позвоню папе, и он приедет через три секунды. ― Я посмотрела на Джона Летмана, задумалась и решительно добавила: ― И не начинайте дразнить мистера Летмана. То, что вы говорите, не важно, но одно я сразу должна сделать ясным, даже если это некстати… Все будут довольны, как Петрушки, что он здесь с вами, поэтому лучше обращайтесь с ним хорошо, потому что чем дольше он продержится, тем лучше! Мы не игнорируем вас, просто позволяем жить, как вам нравится, и мне кажется, вам это удается, если интересуетесь моим мнением!

Бабушка Ха уже откровенно смеялась, кокон колыхался, будто попал в шторм. Большая рука взлетела вверх, блеснул рубин.

― Ладно, ребенок, ладно, я дразнила тебя. Ты боец, да? Всегда любила бойцов. Нет, мне не нравится, когда меня могут запросто увидеть, так можно получить только массу неприятностей, и, что бы ты ни говорила, я старею. Ты была очень настойчива, не так ли? Если тебя переполняют эти соображения о праве каждого на личную жизнь, зачем приехала?

Я улыбнулась.

― Все равно не поверите, если скажу, что семейные чувства. Это можно назвать любопытством.

― И что пробудило в тебе такое любопытство?

― Что? Вы, видно, шутите! Очевидно, так привыкли жить в сказочном дворце и окружать себя легендами, как…

― Перезревшая спящая красавица?

Я засмеялась.

― Прямо в точку! Да, можно это сформулировать и так. Но серьезно, вы ― знаменитость, и знаете это. Все о вас говорят. Вы ― один из обязательных для просмотра видов Ливана. Даже не будь я родственницей, мне бы все о вас рассказали и посоветовали посмотреть на Дар Ибрагим, поэтому, когда я поняла, что имею железную причину зайти в гости и даже вломиться во дворец… Кипящее масло, может, меня бы и остановило, но ничего менее действенное.

― Запомни, Джон: нам нужно кипящее масло. Да, ты Мэнсел до кончиков ногтей, да? Все, значит, обо мне говорят. Кто такие «все»?

― Кто-то в гостинице в Бейруте. Я планировала поездку…

― В гостинице? С кем это ты болтаешь обо мне в отелях Бейрута? ― У нее это прозвучало, как «в борделях Каира».

― Не совсем болтаю. Это был клерк. Я планировала поездку к истоку Адониса, он сказал, что я проеду мимо Дар Ибрагима, и…

― Какая гостиница?

― Фениция.

― Ее построили позже, чем вы были в Бейруте, ― вставил Джон Летман. Это он первый раз заговорил и продолжал чувствовать себя плохо. ― Большая, я вам рассказывал, у порта.

― Что? «Фениция»? Ну ладно, продолжай, что они обо мне говорили в этом отеле?

― Не так уж и много, на самом деле. Клерк не знал, что я ваша родственница, просто рассказывал, что это ― интересное место, и что на обратном пути я могу проехать через Сальк и остановиться, чтобы посмотреть на дворец. Потом я ему сказала, что знакома с вашими родственниками, но не объясняла кто я, и поинтересовалась, как вы поживаете, и слышал ли он что-нибудь о вас.

― И что он ответил?

― Только, что по его сведениям у вас все в порядке, но вы уже давно не выходили из дворца. И он сказал, что вы болели не так давно, и у вас был доктор из Бейрута.

― Он это знал?

― Бог мой, да это, наверняка, было во всех газетах! В конце концов, вы ― местная легенда. Вам мистер Летман не говорил, что я позвонила доктору домой, чтобы узнать о вас…

― Да, да, говорил. Много бы тебе было от него пользы. Он был дураком. Хорошо, что уехал, очень хорошо… Теперь намного лучше. ― Шаль сползла, она начала поправлять ее неожиданно раздраженно и бормотать что-то вроде «звонить про меня» и «болтать про меня в отелях», шепотом не сухим и едким, а неожиданно бессмысленным и неясным. Голова тряслась, так что тюрбан съехал еще сильнее, показывая еще больший кусок бритого скальпа.

Я с отвращением отвернулась, но постаралась этого не показать. Но куда бы я ни смотрела, все напоминало о неряшливой эксцентричности, даже пыльные медицинские пузырьки на шкафу, пыль каталась на полу под моими ногами, стоило ими шевельнуть. Какой бы большой она ни была, комната казалась забитой битком, у меня уже вся кожа чесалась. Неожиданно я обнаружила, что очень хочу выбраться на свежий воздух.

― Кристи… Кристи… ― Невнятное бормотание опять привлекло мое внимание. ― Дурацкое имя для девочки. Это от чего сокращение?

― Кристабель. Это самое похожее на Кристофер, что они смогли выдумать.

― А… ― Она опять завозилась в своих покровах. Мне показалось, что ее глаза, глядящие на меня из теней, вовсе не забывчивы. Это просто она в такие игры играет. Неприятное впечатление. ― О чем мы говорили?

Я взяла себя в руки.

― О докторе Графтоне.

― Я не болела, этот человек дурак. С моей грудью все в порядке, абсолютно все… В любом случае, он покинул Ливан. Про него тоже болтали, Джон? Какой-нибудь скандал? Он вернулся в Лондон?

― Говорят, ― ответил Летман.

Я влезла в разговор:

― Мне так сказали, когда я позвонила. Больше они ничего про него не говорили.

― Хм. ― Сухая злонамеренность вернулась в голос. ― Возможно, уже повесил свою табличку на улице Вимпл и делает состояние.

― Не слышал ни про какие скандалы, но он правда уехал. Говорят, практика перешла к очень хорошему человеку. ― Джон Летман быстро взглянул на меня, потом наклонился. ― Вы не думаете, что пора отдохнуть, леди Харриет? И время принимать таблетки, поэтому, если разрешите, я позвоню Халиде или сам отведу мисс Мэнсел обратно.

― Нет, ― сказала бабушка бескомпромиссно.

― Но леди Харриет…

― Перестань суетиться. Не буду пока принимать таблетки, мне от них спать хочется. Ты знаешь, мне это не нравится. Я совсем не устала и получаю удовольствие от визита. Оставайся на месте, ребенок, и разговаривай со мной. Развлекай меня. Расскажи, где ты была и что делала. Давно в Бейруте?

― Только с вечера пятницы. Вообще-то я приехала сюда с группой… ― и начала рассказывать ей про путешествие, стараясь сделать его как можно более увлекательным. Ни один нормальный человек не захотел бы, чтобы эта встреча продолжалась бесконечно, но старая леди вроде пришла в себя, а я не собиралась позволять Джону Летману под каким бы то ни было предлогом выпроваживать меня из комнаты, пока я, так сказать, не представила Чарльза. Он не захочет пропустить такого причудливого зрелища и вряд ли его оттолкнет то, что я ему расскажу. Я мимоходом задумалась, почему она сама о нем не заговорила, но скоро я это выясню, и уж тогда дело моего кузена бороться с сопротивлением, если захочет.

Поэтому я не упоминала его имени, болтала о городах, бабушка слушала и комментировала, судя по всему, я хорошо ее развлекала. Джон Летман ждал в тишине, нервно теребя занавес кровати и вертел головой, будто попал в Уимблдон на финал.

Я была в середине описания Пальмиры, когда она неожиданно вытянула руку и потянула за кисть звонка, которая вместе с занавесом нависала над кроватью. Здание заполнил знакомый звон, а потом лай гончих. Я замолчала, но она сказала:

― Продолжай. По крайней мере ты умеешь разговаривать. Ты посещала могилы на склоне?

― Бог мой, да, туда была экскурсия, нужно было. Полагаю, такое нельзя говорить археологу, но все могилы очень похожи одна на другую.

― Достаточно справедливо. Куда делась группа?

― Вернулась в Лондон в субботу утром.

― Значит, ты теперь одна. Это прилично?

Я засмеялась.

― А почему нет? Я могу за собой присматривать. И, между прочим…

― Я в этом не сомневалась. Где эта глупая девушка?

Она неожиданно выкрикнула это Джону Летману, так что он вздрогнул.

― Халида? Она не может быть далеко. Вот ваши таблетки. Я могу…

― Не таблетки. Сказала, что не хочу их принимать. Мне нужна трубка.

― Но, леди Харриет…

― Вот и ты! Где тебя черти носили?

Халида быстро шла по нижней части комнаты. Она не могла быть далеко, когда зазвенел звонок, но дышала быстро и глубоко, будто бежала. Угрюмое лицо и испуганный вид. На меня и не взглянула, быстро взошла по ступеням к подножию кровати.

― Вы звонили?

― Конечно, звонила. Мне нужна трубка.

Халида неопределенно посмотрела с бабушки на Джона Летмана, потом обратно. Старуха сделала очередной нетерпеливый жест и залаяла:

― Давай, давай!

― Принеси ей, пожалуйста, ― сказал Летман.

Девушка еще раз испуганно взглянула на кровать и побежала по ступенькам к шкафу. Я удивленно смотрела ей вслед. До сих пор ничто не говорило о том, что ее легко испугать, и трудно вообразить, как бабушке Ха это удается. Если, конечно, не применять методы леди Эстер Стенхоуп, которая держала у кровати кнут и дубинку и использовала ее для воспитания рабов. А если обслуживание было плохим, она любого из окружающих, включая доктора, приговаривала к насильственному приему слабительного под названием Черный Сквозняк. Я посмотрела на «леди Харриет». Она походила на восточного нечистого духа, укрывшегося среди покрывал и одеял и, по-моему, могла заставить нервничать, но совершенно не была страшной. Но тут что-то привлекло мое внимание на стене у кровати. Два крючка, полускрытые занавеской, держали хлыст и винтовку. Я с сомнением на них уставилась. Мы, несомненно, живем в двадцатом веке, и есть какие-то пределы возможным поступкам даже здесь…

Действительно, пора отсюда уходить. Должно быть, я больше устала, чем мне показалось. Или, может быть, странная пища за ужином… Я постаралась собраться, чтобы продолжить разговор. В это время бабушка Ха говорила очень приятным голосом:

― Маленькую трубочку, дорогая. С янтарным мундштуком.

Девушка так спешила, что у нее пальцы тряслись, открывала ящики. Вытащила деревянную шкатулку с табаком и мундштук. Принесла к кровати. Пристроила мундштук к трубке от аппарата, который арабы называют наргиле[7]. Скрылась от взора бабушки Ха за занавеской, бросила быстрый вопросительный взгляд на Джона Летмана и получила в ответ довольно нервный кивок. Значит, вот почему она такая странная. В обычной позиции слуги, которому один хозяин велит делать то, что другой не одобряет.

Летман шепнул мне на ухо:

― Не могу предложить вам сигарету, она здесь больше никому курить не разрешает. В любом случае, она одобряет только ароматизированный табак, боюсь, он отвратительно пахнет.

― Не важно, я не хочу.

― Что вы там бормочете? ― спросила пронзительно бабушка. ― Хорошо, Халида, получилось очень неплохо. ― Потом мне: ― Продолжай меня развлекать. Что ты делала в Дамаске? Он тебе понравился?

― Более-менее. У меня было мало времени. Но зато там случилось кое-что хорошее. Я наткнулась на Чарльза.

― Чарльза? ― Резкий голос. Джон Летман и Халида быстро переглянулись. ― Здесь? Это что, семейный конклав? Какого черта мой племянник Чарльз делает в Дамаске?

― Да нет, не дядя Чез. Я имею в виду Чарльза, моего кузена-«близнеца». Он здесь тоже в отпуске. Хотел поехать со мной повидаться с вами, но его не будет в Ливане до завтрашнего утра и, боюсь, я перебежала ему дорогу. Между прочим, это он в первую очередь вдохновил меня повидаться с вами, он и сам очень хочет прийти.

Наступила тишина. Трубка навязчиво булькала, бабушка смотрела на меня сквозь дым. Очень едкий воздух, волны тепла раздражали мне кожу. Я выпрямилась.

― Вы помните Чарльза, бабушка Харриет? Вы не могли его забыть, даже если забыли меня, он всегда был вашим любимчиком.

― Конечно, не забыла. Как бы я могла? Симпатичный мальчик. Мне всегда нравились симпатичные мальчики.

Я улыбнулась.

― Знаете, я ревновала. Помните, когда я вас видела последний раз, когда вы привезли с собой попугая и всех собак, то подарили мне веер из слоновой кости, а Чарльзу ― курильницу и китайские палочки, он поджег летний домик, а папа так разъярился, что собирался отослать его домой. Но вы сказали, что если мальчик уедет, то вы тоже, потому что остальные члены семьи скучны, как стоячая вода, а все, что делает Чарльз, сияет как плохой поступок в пресном мире. Я это помню только потому, что это теперь фамильная цитата.

― Да, помню… Интересно время идет. То быстро, то медленно… Что-то забываешь, что-то помнишь. Симпатичный мальчик, да, да. ― Она покурила в тишине, кивая самой себе, потом, не глядя, передала Халиде мундштук. Черные глаза опять поднялись на меня. ― Ты похожа на него.

― Говорят. На самом-то деле нет, мы выросли… Хотя вы, наверное, помните его достаточно хорошо. Что-то сохранилось. Мы ― в одной цветовой гамме.

― Очень похожа. ― Она будто меня и не слышала, продолжала кивать, глаза затуманились, руки беспокойно теребили шаль.

― Леди Харриет, ― резко сказал Джон Летман. ― Я настаиваю на немедленном приеме таблеток, а мисс Мэнсел пора отдохнуть.

― Конечно. ― Я встала на ноги. ― Может, бабушка Харриет скажет, что передать Чарльзу…

― Привет. ― Шепот, как шорох сухих листьев.

― Но… ― Я немножко растерялась. ― Вы разве не хотите его увидеть? Он будет в Бейруте со мной в «Фениции», наверно, завтра. Можно он зайдет в гости? Если это слишком большое беспокойство, он появится завтра вечером после обеда и будет ждать, пока вы сможете его принять. У него собственная машина, его не придется оставлять ночевать, как меня. Мне бы очень хотелось увидеть вас снова вместе с ним, но если двое людей ― это слишком много, то…

― Нет.

― Вы имеете в виду, что мы не можем прийти вдвоем? Ну и прекрасно, тогда…

― Я имею в виду, что я его не приму. Нет. Я повидала тебя, это было приятно, но достаточно. Можешь передать новости обо мне племянникам Чарльзу и Кристоферу, этим и удовлетворись. ― Когда я уже открыла рот, она подняла руку и добавила уже добрее: ― Тебе это, должно быть, странно, но я зрелая женщина и выбрала свой образ жизни. Похоже, единственное достоинство возраста ― право судить, чего хочешь, и жить в соответствии со своими желаниями, пока можешь это себе позволить. Можешь думать, что здесь все не от мира сего и неудобно, но мне это подходит. Передай дома, что мне хорошо, я довольна жизнью и уединением, которое купила вместе с этими стенами, немым дураком у ворот и услугами, которые может оказывать Халида. Поэтому не стоит больше протестовать.

― Но он будет ужасно разочарован! И более того, разозлится на меня, потому что я, так сказать, заняла его место у вас. Вы были его любимой родственницей. Между прочим, я думаю, что ему очень важно вас увидеть. Не знаю, известно вам или нет, но есть план открыть отделение банка в Бейруте, Чарльз, возможно, будет там работать, по крайней мере, какое-то время, поэтому пока он здесь, он хочет наладить все контакты…

― Нет.

― Бабушка Харриет…

― Я все уже сказала, ― произнесла она довольно-таки роскошно, блеснув рубином, что должно было уничтожить меня. И уничтожило.

Я сдалась.

― Хорошо, я ему скажу. Он будет рад, что вам так хорошо. Хотите что-нибудь получить из Англии? Книжки, например?

― Могу получить все, что хочу, спасибо, ребенок. Я устала, можешь уходить. Передавай все, что хочешь, но учти, что мне не нужен поток писем, просто не хочу. Не отвечу. Когда умру, Джон даст вам знать. Не нужно меня целовать. Ты симпатичное дитя, и я получила удовольствие, а теперь уходи.

― Я тоже получила. Спасибо, что разрешили прийти. Спокойной ночи, бабушка Харриет.

― Спокойной ночи. Джон, когда отведешь ее в комнату, возвращайся прямо сюда. Халида! Эта глупая девчонка собирается всю ночь возиться с таблетками? Вот ты где. Ну не забывай, что я сказала, Джон, немедленно возвращайся сюда.

― Конечно, ― согласился мистер Летман с видимым облегчением. Он уже прошел со мной полпути до двери.

Для расставания навсегда сцена казалась несколько небрежной, что, скорее всего, и правильно. Я на секунду задержалась в дверях и обернулась. Халида опять была у шкафа, что-то вытряхивала в руку из маленькой бутылочки. Рядом под оранжевым светом лампы загадочной башней возвышалась кровать. Когда девушка снова направилась к ступеням, что-то маленькое и серое быстро шевельнулось. Сначала я судорожно подумала, что в спальне водятся крысы, но потом существо вспрыгнуло на кровать, большая бледная рука высунулась из-за занавеса и погладила животное. Котенок.

Полудикий, между прочим. Когда Халида села на край кровати, кошка отпрыгнула и исчезла. Стройная девушка в зеленом шелке наклонилась к старой женщине, предложила ей воду в высоком расписном бокале. Все это походило на бездарный спектакль на плохо освещенной сцене и не могло иметь ничего общего ни с Чарльзом, ни со мной. Я отвернулась и последовала за фонарем Джона Летмана. Луч на секунду осветил мое лицо.

― Что с вами? Замерзли?

― Нет, ничего. ― Я глубоко вздохнула. ― Прекрасно выбраться на воздух. Вы правы относительно ее табака, это немного чересчур.

― И все? Мне показалось, что разговор огорчил вас.

― В некотором роде. Должна сказать, что все это очень странно, с ней нелегко говорить.

― Почему?

― Да боже мой! Хотя вы, очевидно, привыкли. Я имела в виду непоследовательность, забывчивость, и как она пыталась подколоть меня в начале. И вид у нее ненормальный, и эта трубка… Боюсь, я была бестактна пару раз, но я неоднократно слышала, что она не любит подпевал, и подумала, что, может, лучше говорить правду. Я подумала, что я ее расстроила, когда она вдруг начала бормотать, но на самом деле нет, правда?

― Более того. Поверьте, что ее слова об удовольствии от разговора ― чистая правда. ― Мне показалось, что он разговаривает немного сухо, но я быстро поняла причину. ― Жалко, что вы не сказали раньше про этого кузена Чарльза. Я мог бы ее убедить.

― Да, очень глупо с моей стороны. Была идея самостоятельно выяснить обстановку. Она может передумать?

― Бог ее знает. Честно, не представляю. Стоит ей принять решение, ее трудно с него сдвинуть. Мне иногда кажется, что она упрямая просто ради удовольствия, если вы способны это понять. Совершенно не представляю, почему она вдруг выпустила когти.

― И я. Знаете, она его обожала, из всех нас привязана только к нему. Ну он совершенно разъярится за то, что я вытеснила его с этого места, а похоже, я именно это и сделала, хотя не представляю как. Он правда очень хочет ее увидеть, и не просто из любопытства, как я. Не знаю, что он скажет. Она, наверняка, говорила с вами о нем?

― Да. Если бы я только знал, что он здесь… Осторожно, ступенька. Сколько он пробудет в Ливане?

― Ни малейшего представления.

― Ну, если у него есть время, посоветуйте ему оставить эту идею на несколько дней, хотя бы до конца недели. Я сделаю, что смогу, и позвоню вам в гостиницу.

Похоже, мне оставалось только доверять его добрым намерениям.

― Спасибо. Передам. Когда она это обдумает, уверена, изменит решение.

― Случалось и более странные вещи, ― коротко ответил Джон Летман.

Ночью шел дождь. Я вернулась в комнату между половиной второго и двумя сухой, темной и очень тихой ночи, ничто не предвещало шторма. Мистер Летман проводил меня до двери спальни, где я оставила масляную лампу, пожелал спокойной ночи и удалился. Я умылась, как смогла, холодной водой и вернулась в комнату. Ключа не было, но я обнаружила тяжелую деревянную задвижку и аккуратно вставила ее в пазы. Потом я разделась, с трудом задула лампу и легла в кровать.

Несмотря на позднее время и усталость, я не могла заснуть, переворачивала недавнюю сцену в голове. Представляла, как буду все рассказывать Чарльзу, маме и папе, и почему-то слова не передавали моих ощущений. Бабушка Ха казалась странной и больной, стареет… Не выражают эти фразы неожиданного тона нашей беседы. И если она действительно откажется встречаться с Чарльзом… В конце концов, это его проблема. И я заснула.

Меня разбудили гром и молния. Шум дождя заглушил все остальные звуки. Никогда такого не слышала. Никакого ветра, только рокот грома и белые трещины в черном небе. Я села. Арки окон драматически сверкали, черные тени от решеток снова и снова падали в комнату. Через открытое окно запах цветов врывался штормом, хотя и ослабленный дождем. Залетали и капли, стучали молотками по полу.

Я нехотя встала и пошла босиком закрывать рамы. Когда я потянулась к задвижке, рука немедленно намокла почти до плеча. Поворачивая тугую задвижку, я услышала, как у главных ворот воет большая собака. Это один из самых проникновенных в мире звуков, пробуждает генетическую память о волках, шакалах, смерти и тоске. Голос первой гончей взлетел вверх и задрожал, к нему присоединилось тремоло[8] второй. Сторожевых псов, конечно, просто расстроил шторм, но я инстинктивно покрепче вцепилась в задвижку, а по коже побежали мурашки. Наконец мне удалось закрыть все как следует и взять полотенце.

Неудивительно убеждение, что вой собаки предсказывает смерть… Я терла мокрую руку и плечо и вспоминала легенду, которую мне напомнил Чарльз, гончих Гавриила, смерть на охоте… Сегодня точно вся дьявольская свора пела в полный голос. В древности наверняка подумали бы, что гончие предсказывают чью-то смерть. Давным-давно. Тогда все были суеверными и верили в такие вещи. А теперь… Вот ерунда какая, все же в порядке. Я повесила полотенце и отправилась обратно в кровать.

Примерно через пять секунд я обнаружила вещь, намного более неприятную, чем концерт гончих Гавриила. Крыша текла, и не где-нибудь, а прямо в углу, над моей кроватью. Я обнаружила это в полной темноте самым элементарным способом ― села в середину лужи и в тот же момент получила большую порцию воды прямо на шею. И не единственную, они следовали одна за другой.

Я слезла на холодный мрамор и стала искать ботинки. Молнии совершенно некстати прекратились, и ничего не было видно. Один ботинок я со временем нашла, но второй пропал. Предстоит зажигать лампу. Для этого нужно найти сумку и спички, которые я, возможно, туда положила. К тому времени, как я это сделаю, еще не одна пинта воды выльется в кровать. Полагаю, было бы разумно перетащить ее с опасного места, а потом уже приступать к поискам, но, насколько я помнила устройство дворца, вряд ли мне удалось бы сдвинуть с места какую-либо местную мебель по такому полу в темноте. Поэтому я металась по комнате, и примерно через пять минут обнаружила спички и зажгла лампу.

При свете ботинок немедленно нашелся, а я смогла прикрыть наготу. Потом я целеустремленно оттащила кровать по треснувшему мрамору, вода очень громко потекла прямо на пол.

Дождь кончился резко, будто повернули кран. Я вернулась к окну и открыла раму. Уже показались звезды. На смену шторму пришел легкий теплый ветер, который разгонял облака и шептал среди деревьев. Я вернулась к своим проблемам.

Большая часть покрывал не промокла, потому что, вставая, я оттолкнула их в сторону. Я стащила их на сухое сиденье, перевернула волосяной матрац, обшитый хлопком, отбросила мокрую простыню, опять разложила покрывала, выключила лампу и легла на остаток ночи. Но заснуть не могла. Прямо рядом со мной по мраморному полу капли стучали как барабан. Я терпела минут десять, потом решила, что это необходимо прекратить. Опять вылезла из кровати, нашла мятую простыню и положила ее под капли. В последовавшей благословенной тишине я услышала новый звук, на этот раз снаружи, села и стала слушать.

Гончие затихли. В саду громко и с удовольствием пела птица, ее голос эхом отражался от воды и стен. Скоро к ней присоединилась, вторая, а потом и третья. Водопад звуков заполнял воздух.

Я открыла дверь и выбралась под колоннаду.

Поверхность озера слегка светилась, ярче, чем отражавшиеся в нем звезды. Ветер сдувал с кустов остатки дождя. Сад наполняло соловьиное пение. Пара белых голубей выпорхнула из-под западной аркады и, хлопая крыльями, пролетела над моей головой. Что-то, нет, кто-то двигался в темноте под арками. Мужчина шел очень мягко, за шумом птиц и листьев совсем неслышно. Но не араб в белых одеждах. Должно быть, Джон Летман пришел посмотреть, как я справилась со штормом. Я немного подождала, но он не подошел, и больше я ничего не увидела. Сад был спокоен и тих, только пели соловьи.

Я неожиданно замерзла. Пяти минут ночной музыки мне вполне хватило. Вернулась в комнату, как следует закрыла дверь на случай нападения соловьев и легла спать.

Меня разбудил стук в дверь, когда уже ярко светило солнце. Халида принесла завтрак ― тарелку с хлебом и сыром, неизбежный абрикосовый джем и большую чашку кофе. Девушка выглядела утомленной и продолжала смотреть на меня с неодобрением, но никак не прокомментировала беспорядок в комнате, грязную простыню на полу и даже кровать, отодвинутую на четыре фута от стены. Когда я поблагодарила ее и сказала что-то об ужасной ночи, она только кивнула и молча ушла.

Но все остальное было жизнерадостным, даже ванная. Солнце светило через голубые и медовые купола в потолке на алебастровые бассейны, бледные мраморные стены. Вода, еще холоднее, чем вчера, изливалась изо рта дельфина в серебряную раковину. Я помыла руки и лицо, вернулась в комнату, оделась и вынесла поднос на край озера.

На золотой жаре под высоким голубым небом трудно было вспоминать ночной шторм и дождь, но некоторые камни вымыло из пола, а у основания деревьев стояли лужи воды в несколько дюймов глубиной. Растения между камнями расправились, цветы стали ярче, освеженные кусты блестели. Даже вода в озере казалась чище, а на берегу стоял павлин и изучал свое отражение. Расправил хвост и выглядел совершенно искусственным, будто картинка из книжки или произведение Фаберже из драгоценных камней. Другая птичка, маленькая и золотая, кокетничала с розой. Маленький отмытый домик на острове блестел золотым и голубым. Один соловей работал в кустах сверхурочно. Я задумалась, как Джону Летману удалось ночью войти в сад и зачем.

Он появился примерно через полчаса. Какие бы экскурсии он ночью не предпринимал, они никак на нем не сказались. Летман выглядел бодрым и возбужденным, глаза стали светло-серыми и очень яркими. Он двигался с энергичной четкостью и приветствовал меня почти весело:

― Доброе утро!

― Привет. Отлично мы совпали по времени. ― Я вышла навстречу ему с упакованной сумкой, готовая уходить. ― Я как раз собиралась вас искать и надеялась, что собаки уже заперты.

― Всегда днем. Они разбудили вас ночью? Боюсь, было неспокойно. Вы спали? ― Он посмотрел мимо меня на беспорядок в комнате. ― Да, неспокойно, похоже, слишком мягкое слово. Что случилось? Неужели скажете, что крыша текла?

― Определенно. ― Я засмеялась. ― Все-таки решили обслуживать меня по третьему классу? Нет, шучу, я сумела отодвинуть кровать и к утру заснула. Но, боюсь, матрац совершенно сырой.

― Это неважно, на солнце он высохнет через пять минут. Мне очень жаль, водосточный желоб на крыше, должно быть, опять засорился. Насирулла клялся, что почистил его. Вы правда спали?

― В конце даже хорошо, спасибо. Не волнуйтесь. Подумайте только, что нет худа без добра.

― В каком смысле?

― Если бы я не появилась и не перевернула весь распорядок вверх дном, вода потоком лилась бы на вас.

― В этом что-то есть. Но поверьте, вы вовсе не худо. Леди Харриет была на редкость миролюбива, когда вы ушли.

― Правда? Я ее не утомила?

― Ни капельки. Она заставила меня с ней общаться еще долго после вашего ухода.

― Полагаю, про Чарльза не передумала?

― Боюсь еще нет, но дайте время. Готовы, да? Отправляемся?

Мы двинулись к воротам.

― Она вас задержала очень надолго? Трудно, наверное, не спать и днем, и ночью, как свечу сразу с двух сторон зажигать.

― Да нет. Я лег спать до начала шторма.

― Он вас разбудил, наверное?

― Ни в малейшей мере. ― Он засмеялся. ― И не думайте, что я игнорирую свои обязанности, ладно? Ваша бабушка обожает такие капризы природы, наслаждается ими.

― Для любителей науки в мире быть не может скуки, не пугает их ни буря, ни гроза. ― Он засмеялся над моей цитатой, а я продолжила: ― Вообще-то мне и самой понравилось. По крайней мере потом сад выглядел прекрасно.

Он быстро на меня взглянул.

― Вы выходили?

― Только на минуточку послушать соловьев. Ой, посмотрите на цветы! Это из-за шторма? Еще одно добро от худа, да?

В маленьком дворе, где мы с Хамидом вчера ждали, дождь тоже отмыл все дочиста, мраморные колонны сияли белизной. Красные анемоны у их подножия широко распахнулись, и сияли, как свежая кровь, в высокой траве.

― Мой сад Адониса, ― сказал мистер Летман.

― Ваш что?

― Сад Адониса. Полагаю, слышали миф?

― Знаю, что Афродита встретила его в Ливане, и он тут умер. Каждую весну его кровь растворяется в реке, и она бежит красная до самого моря. Это что, железо в воде?

― Да. Одна из историй о возрождении весны, как Персефона или миф об Осирисе. Адонис ― бог зерна и плодородия ― умирает, чтобы снова ожить. Сады Адониса ― это маленькие личные символы смерти и возрождения, и белая магия заодно. Люди, которые сажали растения и заставляли их очень быстро расти, думали, что помогают увеличить урожай. Цветы и травы прорастают, достигают полного расцвета и умирают за несколько дней, а потом «сад» с образом Бога берут женщины, относят к морю и бросают туда с выражением страданий и тоски. Видите? Все перемешано ― культ Диониса и Осириса, аттические ритуалы. И все это существует в разнообразных формах по всему миру. Извините за лекцию.

― Почему, интересно, продолжайте. Почему вы посадили сад здесь?

― Без причины. Просто правильное время года, и интересно смотреть на их быстрый рост и смерть в собственной долине Адониса. Вам не кажется?

― Определенно кажется. Романтические действия мне вообще нравятся. Но вам-то зачем? Как Адонис и компания сочетаются с психологической медициной? Или это идея бабушки Харриет?

― С чем? А я вам не говорил, что пишу книгу? Меня заинтересовала психология религии, некоторые аспекты экстатических религий ближнего Востока ― Орфей, Дионис и Адонис в различных сочетаниях и формах. Вот и все. Уже есть интересный местный материал. ― Он улыбнулся немного смущенно. ― Он собирается, вообще-то, самотеком. Как только меня спускают с цепи, я сажусь на коня и еду в горные деревни. Если пробудете здесь долго, то можете…

― Верхом?

Теперь мы были в мидане, большом дворе при входе.

― Есть еще конь. Знаете, что ваша бабушка ездила верхом еще несколько лет назад? Она правда прекрасная… Ну и дела! Дверь еще закрыта, Насирулла не пришел. ― Он взглянул на часы. ― Опаздывает. Минуту, я открою и дам Кашу подышать.

Он открыл верхнюю половину двери и закрепил ее у стены ободранным деревянным крючком. В полумраке дремал гнедой арабский жеребец, склонив голову и расслабив уши.

― Вы ездите верхом в арабской одежде? ― спросила я.

Он посмотрел удивленно.

― Обычно да. Так прохладнее. А почему вы спрашиваете? Минуту, сейчас соображу, вы говорили, что вчера ездили к истоку Адониса? Вы меня видели?

― Да. В какой-то деревне ниже водопада. Узнала коня. У вас были с собой собаки. ― Я улыбнулась. ― Вы выглядели ужасно романтично, особенно с гончими. Самое сильное впечатление дня.

― А теперь я все испортил? Как выяснилось, не арабский эмир в погоне за газелью, а просто дрейфующий под солнцем лентяй.

Я не ответила по той простой причине, что не нашла слов. Он в общем-то съязвил, но добрым голосом. И даже если бы я захотела, не могла бы ответить успокоительно. Джон Летман, так же как и я, знал, что представляет собой его работа у бабушки Ха и как закончится. А может, нет? Может, он командует Дар Ибрагимом и бездельничает на солнце строго по собственному желанию? Он сказал, что это ― прекрасное место для литературной работы. С этим-то я не согласна, но запросто могу представить худшие места для человека без амбиций. Жизнь дилетанта в прекрасном климате и рядом с гурией… Может быть, заброшенность дворца объясняется не столько отсутствием денег, сколько возрастом и безразличием. Джон Летман может очень хорошо разбираться, какие нужны средства не только чтобы содержать часть дворца в порядке, но и чтобы сбежать из него. Неплохо он тут дрейфует.

Мы подошли к воротам. Никаких признаков Яссима. Мистер Летман подвинул тяжелые задвижки и отворил бронзовую дверь. Солнце ярко светило на каменное плато. Никого.

― Ваш водитель еще не пришел. Если хотите вернуться и ждать…

― Спасибо большое, но я просто пойду ему навстречу. И спасибо за все, мистер Летман. ― Я протянула руку, и он взял ее, но когда я попробовала продолжить в том же духе, он начал бурно возражать, что мой визит был сплошным удовольствием и для него, и для бабушки.

― И я действительно сделаю, что смогу, по поводу вашего кузена, но если не смогу, ― он встретился со мной глазами и быстро отвернулся, ― надеюсь, вы будете не очень переживать.

― Я? Не мое дело. Как она живет, это ее проблемы, а если Чарльзу так приспичило увидеться с ней, пусть и ищет способ. До свидания и еще раз спасибо. Надеюсь, ваша работа хорошо пойдет.

― До свидания.

Ворота закрылись. Дворец снова замкнулся в себе. Голые прокаленные камни стен отражали сияние голых белых скал. Передо мной растянулась долина, очень резкая в утреннем свете.

Солнце светило мне в спину. Результат дождя был заметен сразу. Скалы пахли свежестью, пыль превратилась в грязь, которая быстро сохла и трескалась прямо на глазах. Я постаралась увидеть внизу Хамида, но мне это не удалось. А скоро я и узнала почему ― река разлилась.

В этом худе никакого добра я пока не видела. Дождь, должно быть, шел и выше в горах, а к нему присоединился тающий снег. Вода в Нар-эль-Сальк поднялась примерно на два фута и текла с бешеной скоростью. На месте старого римского моста вместо кучи камней бурлил стремительный водный поток. Перемешиваясь с красной грязью, он тек вниз, чтобы соединиться с Адонисом.

Очень трудно сразу принять неожиданную перемену обстановки. Казалось невозможным, что я отрезана от мира, легче поверить, что заблудилась. Все должно быть, как вчера, чисто, легко и просто, только нужно найти правильное место. Я стояла на скале и беспомощно вертела головой. Вот почему Насирулла не пришел на работу. И даже если Хамид придет за мной, а его так все и не видно, он не сможет перебраться через реку. Я попала в плен между Нар-эль-Сальком и Адонисом, который еще шире. Можно, конечно, пойти вверх между ними двумя, может, выше поток поуже. Со временем, безусловно, наводнение спадет, но я не собиралась дожидаться этого времени.

Когда-то Хамид, безусловно, придет меня искать, поэтому надо сесть и ждать его появления. Дворца с этого места не было видно, но деревню я могла рассматривать сколько угодно. Я нашла камень, удобно на нем устроилась и тут увидела мальчика.

Никакого движения не было, клянусь. Я сидела и лениво разглядывала воду и берег и вдруг обнаружила, что смотрю прямо на мальчика, в обычных лохмотьях, между двенадцатью и пятнадцатью годами. Босой, и похож на всех прочих арабских мальчиков. Без шляпы, копна черных волос, темно-коричневая кожа. Он стоял неподвижно у куста, опираясь на толстую палку. Глазел прямо на меня. Я встала и пошла к берегу. Мальчик не шевелился.

― Привет! Говоришь по-английски? ― Мой голос полетел на тот берег, но по дороге утонул в бурной воде. Я попробовала погромче. ― Ты меня слышишь?

Он кивнул необыкновенно важно. Такого жеста можно ожидать от актера, а не от мальчика-пастуха. Несколько коз, которых мы видели вчера, медленно двигались за ним по склону и поедали цветы. Неожиданно совершенно детским движением мальчик бросил палку и поскакал к потоку. Теперь мы стояли не более, чем в двадцати футах друг от друга.

Я попробовала снова:

― Где можно перейти реку?

― Завтра.

― Я спросила не когда, а где!

Но вообще-то он ответил на мой вопрос совершенно ясно. Единственный брод находился тут, а река спадет через двадцать четыре часа.

Я, должно быть, заметно разочаровалась. Он махнул своей палкой вверх по течению к скалам, потом вниз, где две реки соединялись в бело-красный бурный поток и закричал:

― Плохо! Везде плохо! Стой здесь! ― Он неожиданно улыбнулся. ― Ты был у леди? Твой отец отец сестра?

― Мой… ― Я сосредоточилась. Да, он прав. Насирулла, конечно, рассказал, теперь все в деревне знают. ― Да. Ты живешь в деревне?

Жест не в сторону деревни, а вокруг себя, на склон горы и коз.

― Я живу здесь.

― Можешь достать мула? Осла? ― Я подумала о коне Джона Летмана, но решила оставить его на крайний случай. ― Я заплачу!

Он замотал головой.

― Нет мул. Осел маленький, утонет. Плохой река. ― Он задумался и добавил, как объяснение: ― Ночью был дождь.

― По-моему, ты шутишь.

Он понял, хотя и не мог меня слышать, опять улыбнулся и махнул рукой в сторону деревни. Он не оборачивался, но когда я посмотрела туда, то увидела Хамида ― стройную фигуру в темно-синих брюках и стальной рубашке. Он вышел из тени стены, поддерживающей деревню, и направился вниз по тропе.

Я обернулась к мальчику. Козы все также паслись, река ревела, деревня на горе колыхалась от жары, но на скалистом берегу не было никаких мальчиков. Только камни. А на месте, где он стоял ― лохматая черная коза с холодными желтыми глазами.

В этой стране может случиться все.

― Сообщаю всем Богам сразу, ― сказала я громко, ― ты можешь сдержать обещание, дорогой мой кузен, здесь, сейчас и без дураков.

Через десять секунд я поняла, что маленькая фигурка вдалеке вовсе не Хамид, а сам Чарльз, быстро приближающийся ко мне.

Точно, в этой стране случиться может что угодно. После беспокойной ночи в сказочных декорациях дворца ― павлины, немые слуги, гаремные сады ― никакое волшебство, казалось, удивить не могло. Но меня просто поразило, что я немедленно поняла, несмотря на расстояние, что ко мне пришел Чарльз, а не Хамид, которого я ожидала. Немедленно и с огромным удовольствием.

Я тихо сидела на солнце и смотрела на кузена.

Еще довольно далеко он приветственно поднял руку, потом что-то привлекло его внимание, он остановился и обернулся к сгустку тени под пыльным кустом. На моих глазах тень превратилась в черную козу и сидящего перед ней скрестив ноги пастушка, палка лежала рядом на земле. Разговор продолжался минуты две, потом мальчик встал и они вдвоем пошли вниз к реке.

Я опять спустилась по своему берегу, и мы встали друг против друга, разделенные двадцатью футами бурной красной воды.

― Эй, ― сказал Чарльз.

― Эй, ― ответила я. А потом добавила не очень остроумно: ― Мы застряли. Она разлилась.

― Похоже на то. Так тебе и надо, за то, что пролезла вперед. Как бабушка Ха?

― Нормально. Ты рано. Как ты сумел?

― Приехал утром. В гостинице мне сказали. Видел твоего шофера и сказал, что я тебя заберу.

― Сказал? Теперь иди и забирай!.. Слушай, мальчик сказал, что это до завтра. Что будем делать?

― Я перейду.

― Не сможешь! Там чертовски глубоко! Ты попал под дождь прошлой ночью в Бейруте?

― Под что?

― Под дождь! ― Я показала на безупречно-чистое небо. ― Дождь!

― Не понимаю, почему мы должны стоять в двадцати футах друг от друга и разговаривать о погоде, ― сказал Чарльз, расстегивая пуговицы рубашки.

Я закричала в ужасе:

― Чарльз, нельзя! И это не поможет!..

― Можешь смотреть или нет, как тебе больше нравится. Помнишь те замечательные времена, когда нас вместе засовывали в ванну? Не волнуйся, справлюсь.

― С большим интересом буду ждать момента, когда ты утонешь. Но если бы ты только послушал!

― Ну? ― спросил он, продолжая раздеваться.

Я быстро огляделась. Как-то мне не нравилось стоять посередине долины и диким голосом кричать о наших личных делах, но разглядеть я сумела только кусты и деревья на скале надо мной. На тропе никакого движения не было. Я закричала:

― Ничего хорошего не добьешься своим переходом. Она сказала, что не примет тебя.

― Не примет меня? ― Я кивнула. ― Почему?

Я сделала неопределенный жест.

― Не могу сейчас объяснить. Но не примет.

― Тогда когда?

― Никогда. Она имела в виду, что вообще. И не только тебя, никого. Чарльз, извини…

― Она сама тебе это сказала?

― Да, и казалась при этом немного… ― Тут постоянные вопли утомили мое горло и я закашлялась. Чарльз дернулся, потом обернулся к мальчику, который вместе с черной козой стоял прямо за ним. Почему-то я не рассматривала его, как нежелательную аудиторию, он в моем сознании слился с козами и камнями, в которые иногда превращался.

По жестам мальчика можно было понять, о чем спрашивает его Чарльз. В конце концов кузен повернулся ко мне и опять повысил голос.

― Он говорит, что я могу перейти выше.

― Мне он заявил, что нигде нельзя.

― Существуют все-таки некоторые вещи, которые я могу делать, а ты ― нет. В любом случае, это безнадежно. Не могу выкрикивать интимные подробности о бабушке Ха через двадцатифутовый поток воды. ― Он показал на невидимый дворец. ― Прямо под ним… Чертовский шум… А мне нужно с тобой поговорить. Ахмад говорит, есть место выше по течению. Можешь подняться по твоей стороне?

― Попробую. ― Я повернулась и побрела по берегу. Тропы не было, вода бежала прямо под скалой среди разросшихся кустов и невысоких деревьев. Скоро я потеряла из виду Чарльза и его проводника, продиралась между кустов и камней и думать могла только о движении. Берега реки густо обросли разнообразной растительностью, не удавалось идти так, чтобы все время видеть воду. Чарльз с мальчиком тоже скоро повернули, очевидно, на какую-то козью тропу.

Я поднималась по своей стороне примерно полмили, потом обнаружила, что поток поворачивает и резко углубляется в скалу. Он превратился в несколько маленьких озер, и вода бежала от одного к другому, постоянно извиваясь. Тут появились Чарльз с мальчиком. Хотя поток стал уже, и весь заполнился обломками скал, не было видно безопасного места для перехода. И чем решительнее сужалась река, тем быстрее и громче текла вода, так что тут вообще общаться можно было только жестами.

Мальчик величественно показал вверх. Чарльз махнул рукой и что-то выкрикнул. И мы пошли дальше.

Примерно через милю мучительного пути русло реки неожиданно встало на дыбы, поток тек по скале вертикально. То есть на самом деле он просто выбивался из скалы. Исток Нар-Эль-Салька оказался миниатюрным повторением истока Адониса, неожиданно выскочил из сухой скалы ручьем ледяной зеленой воды. С ревом, который усиливало эхо, он падал в озеро, а потом несся дальше вниз. Обрызганные кусты качались на ветру. Солнце освещало каскад, превращало его в поток бриллиантов, но там, где мы стояли, была тень.

Я почти в отчаянии огляделась. Если внизу было трудно разговаривать, посередине ― еще труднее, то здесь уже категорически невозможно. Рев воды усиливало эхо, и хотя мы с Чарльзом находились не больше, чем в девяти футах друг от друга, ни о каких разговорах даже подумать было нельзя. И никакого перехода. Идти через поток ― заведомое самоубийство, а выше каскада скала стояла, как кафедральный собор.

Именно туда указывал мальчик, и к моему ужасу, туда и отправился Чарльз. Мои вопли, а может быть дикие жесты привлекли его внимание, потому что он остановился, кивнул головой, поднял вверх большой палец, махнул рукой и с завидной уверенностью подошел к скале. Только тогда я вспомнила, что массу времени в Европе кузен затратил на скалолазание. Оставалось только расслабиться и надеяться, что это, как и все остальные свои увлечения, он довел до совершенства.

Похоже, да. Не имею ни малейшего представления, действительно ли это так легко с профессиональной точки зрения, или он заставил это так выглядеть, но все произошло очень быстро. Он лез осторожно, потому что местами камни были мокрыми или качались, но очень скоро оказался рядом со мной на берегу.

― Привет, Афродита.

― Адонис, надо полагать? Приятно тебя видеть. Но если идея состоит в том, чтобы перетаскивать меня на ту сторону по отвесной стене, то советую подумать еще раз. Это не пойдет.

― Даже и не буду пытаться рисковать своей драгоценной шеей. Нет, ты попалась, сладкая. Здесь зверски холодно, да еще дьявольский шум… Давай поднимемся на солнце, где можно поговорить?

― Ради бога, давай. Но ты приложил массу усилий, чтобы просто немного поболтать.

― Твое общество… Подожди минуточку. Я скажу мальчику… Где он? Видела, как он уходил?

― Не угадал? Это не мальчик, а фавн. Он делается невидимым, когда хочет.

― Очень похоже. Ну ладно, появится, когда пора будет получить плату.

Скоро Чарльз вывел меня на маленькое плато, жарко освещенное солнцем. Здесь тоже все очень походило на исток Адониса, потому что на плато стоял разрушенный древний храм. Сохранились только крутые ступени портика, кусок сломанного пола из грубо обтесанных камней и две медового цвета колонны. Это был когда-то совсем маленький храм, святилище какого-то неважного и всеми забытого бога. Между камнями росли желтые цветы, посередине одной колонны, там, где от нее отвалился кусок, сокол свил неаккуратное гнездо и накапал белыми пятнами. Но все равно все это запустение вписывалось в пейзаж с дикой красотой.

Мы сели на ступени в тени одной из колонн. Рев водопада отразили скалы, было очень тихо. Чарльз достал сигареты и предложил мне одну.

― Нет, спасибо. Знаешь, Чарльз, я очень рада, что ты пришел! Что мне делать? Я не могу перелезть через эту ужасную скалу, а фавн сказал, что вода спадет только завтра.

― Я тоже так думаю. Вообще-то есть другой путь. Выше в горах рядом с Афкой есть дорога, но это очень далеко. И мне-то придется ехать на машине, а тебе ― идти пешком, к тому же ты можешь заблудиться. Полагаю, мальчик может перейти и проводить тебя, но все равно мы можем разойтись. Там все изрезано дорогами.

― И, возможно, битком набито дикими кабанами и воинственными племенами. Ничего не заставит меня лезть в горы верхнего Ливана, с мальчиком или без него.

― Совершенно согласен. ― Кузен лениво прислонился к колонне и выпустил в солнце клуб дыма. ― Если вода до ночи не спадет, остается сделать только одно ― вернуться во дворец. Именно это собирался совершить и я. Что ты там сказала насчет ее нежелания меня видеть?

― Просто она заявила, что не примет, и я тоже не особенно хочу возвращаться. Все тебе через минуту расскажу. Но сначала объясни, что ты мне орал внизу. Ты сказал, что видел Хамида, моего водителя? Он должен был утром за мной приехать.

― Видел. И все в порядке, я прибыл вместо него. Помнишь, отец Бена задержался и не мог попасть домой раньше вечера воскресенья, вчера? Так вот, он позвонил вечером, сказал, что все еще не может, должен ехать в Алеппо и, возможно, Хомс и не знает, когда освободится. Тогда я сказал Бену, что вернусь позже, а пока отправлюсь в Бейрут, раз ты там. Не пытался тебе звонить, было уже поздно, поэтому выехал очень рано утром сегодня, прямо на рассвете. Дорога была совершенно пустая, я разогнался до скорости звука, через границу меня пропустили за двадцать минут, это, наверняка, для них рекорд. В Бейрут я попал около восьми. Хамид был в вестибюле гостиницы, когда я вошел и спросил о мисс Мэнсел. Он сказал, где ты проводишь ночь, и что он обещал тебя забрать. Поэтому я сказал ему не беспокоиться и отправился сюда сам.

― Очень может быть, что в результате он потерял дневной заработок.

― Не волнуйся, я ему заплатил. И уверен, он получит другой контракт. В «Фениции» всегда массе людей нужны автомобили. Он казался вполне довольным.

― Тогда хорошо. Он очень приятный парень, между прочим. Я вчера неплохо провела день.

Чарльз стряхнул пепел на какое-то растение.

― Вот об этом я приехал услышать. Раз добиться этого разговора было так трудно, он обязан быть очень интересным. Какого дьявола ты перебежала мне дорогу, маленькая Кристи? Ты вызвала у бабушки Ха такое отвращение, что они решила больше ни с кем не общаться?

― Возможно. Ой, дорогой, как много нужно рассказать! Вообще-то я совершенно не собиралась туда заходить. Но когда мы приехали в деревню, Хамид остановил машину, и дворец выглядел очень близким, таинственным и романтичным… и честно говоря, мне даже не приходило в голову, что она может отказаться видеть кого-то из нас. Вот посмотри вниз. Его отсюда тоже видно. Выглядит великолепно, да? Расстояние увеличивает очарование. Вблизи он просто разваливается на части.

Дворец действительно хорошо был виден сверху. Орлу до него лететь было бы не больше трех четвертей мили. В чистом прозрачном воздухе виднелись даже перистые деревья. Мы смотрели с задней стороны дворца на слепую стену и арки, окружающие мерцание озера. За сералем раскинулись крыши и дворы, в географии которых я так и не разобралась. Издалека казалось, что дворец совсем покинут, руины на солнце.

― Видишь зеленый двор и озеро? Это сераль, где я спала.

― Очень разумно. А бабушка Ха?

― Она живет во дворе принца.

― Похоже на нее. Теперь рассказывай. Хамид рассказал, что ты захватила их врасплох, но в конце концов прорвалась внутрь.

― В конце концов ― совершенно верное выражение, а к бабушке я попала только после полуночи.

И я поведала ему о своих приключениях, стараясь ничего не пропустить.

Он слушал, не перебивая и не двигаясь, потом бросил окурок к подножию камня, на котором сидел, старательно раздавил его и посмотрел на меня.

― Увлекательная история. Ну что же, мы ожидали странной ситуации. Но эта даже чуднее, чем ты думаешь.

― В смысле?

Он спросил прямо:

― Тебе показалось, что она в своем уме?

Я часто читала о «моментах истины». Они должны происходить неожиданно, я в них особенно не верила, относила к чудесам, почти Библейским, которые в обычной жизни не происходят. Но в очень личном смысле со мной именно это и произошло.

Вот сидит мой кузен, мальчик, которого я знаю двадцать два года, всю жизнь, задает вопросы. Я мылась с ним в одной ванне, видела, как его шлепают по попе, смеялась над ним, когда он упал с забора и плакал, обсуждала с ним сексуальные проблемы, когда у нас не было друг от друга физических секретов. Позже я относилась к нему с подчеркнутым безразличием. Когда я встретила его на улице Прямой, мне было приятно, но вовсе меня не захлестнул восторг. А сейчас неожиданно, когда он повернул голову, посмотрел на меня и задал вопрос, я будто впервые в жизни увидела серые глаза с длинными ресницами, аккуратно подстриженные темные густые прямые волосы, тень на щеке, капризные восхитительно вырезанные ноздри и верхнюю губу, ум и чувство юмора в выражении его лица…

― Что случилось? ― спросил он нетерпеливо.

― Ничего. Что ты сказал?

― Спросил, в своем ли уме бабушка Ха.

― А… ― Я взяла себя в руки. ― Да, конечно. Она чудная, осипшая, сказала, что все забывает, вообще довольно вредная и противная, но… Не могу объяснить, но выглядела она очень даже разумной. Как бы она ни чудила, ни одевалась и вообще… Глаза у нее умные.

― Именно об этом я и говорю. Нет, подожди, выслушай теперь мою половину истории.

― Твою половину? Ты имеешь в виду, что что-то узнал со времени нашей встречи?

― Так и еще раз так. Позвонил нашим в пятницу вечером сказать, что скоро уеду из Дамаска в Бейрут. Сообщил, что встретил тебя, мы собираемся провести два-три дня вместе и увидеть бабушку. Спросил, хотят ли они что-нибудь передать или что-то в этом роде. Мама сказала, что они получили от нее письмо.

Я удивленно на него уставилась.

― Письмо? Еще одно завещание?

― Нет, письмо. Оно пришло недели три назад, когда я был в Северной Африке. Наверное, сразу после твоего отъезда. Мама вообще-то написала об этом подробно, а когда я позвонил, сказала, что письмо ждет меня в конторе Кука в Бейруте. Более того, она переслала и бабушкино письмо. ― Он засунул руку в карман.

― Оно у тебя?

― Взял сегодня утром. Подожди, прочтешь и скажешь, есть ли для тебя в этом какой-то смысл. ― Он вручил мне манускрипт на грубой бумаге, может быть упаковочной, почерк раскорячистый и неаккуратный, будто писали испорченной ручкой. Но разобрать можно.

Все пошло именно как хотел Чарльз. Даже немного слишком легко. Яссим, должно быть, подумал, что внутрь просится Насирулла, и немедленно открыл ворота. Увидел меня, забормотал непонятно что, и через секунду или две я объяснялась с Джоном Летманом.

Если он и растерялся, то скрыл это очень хорошо.

― Глупо, что я не подумал про реку, особенно, когда не появился Насирулла. Это уже случалось после сильного дождя, когда снега еще не растаяли. Конечно, вы должны остаться. И вы правда поднимались так далеко вдоль реки, чтобы найти переход?

― Да, прямо до истока, по крайней мере я так думаю. Это что-то вроде водопада со скалы. Шофер думал, что можно перебраться на тот берег, если он мне поможет, но я вовсе не скалолаз и не собиралась рисковать. Поэтому мы сдались, и я вернулась.

― Он уехал в Бейрут?

Я кивнула.

― Сказал, нет никакого шанса, что вода спадет до завтра. Поэтому я попросила его передать моему кузену Чарльзу, чтобы он не приезжал, потому что тетя Харриет плохо себя чувствует и не может его видеть. Во всяком случае, я так сказала. Подробнее я ему объясню при встрече. Вы собираетесь ей сказать, что я вернулась?

Он задумался, потом махнул рукой и улыбнулся.

― Не уверен. Отложим решение, пока она не проснулась, ладно?

― Играете на слух, да?

― Именно так. Возвращайтесь в ваш сад, мисс Мэнсел. Вы как раз успели к полднику.

Или Яссим уже сообщил новости Халиде, или обычно она завтракала с Джоном Летманом. Через несколько минут после моего прибытия в сераль девушка появилась с подносом, накрытым на двоих. Она поставила его на стол, а потом, глядя на меня, обрушила на Джона Летмана поток арабского, напоминавший шипение рассерженной кошки. Он воспринимал неожиданный шквал спокойно, только один раз возразил. В конце концов, глядя на часы, Летман сделал какое-то удовлетворившее ее заявление. То есть она замолчала и ушла, еще раз недовольно взглянув на меня и так резко повернувшись, что черная юбка завилась водоворотом.

Этим утром она не оделась в красивый шелк и не накрасилась. Просто черное рабочее и не слишком чистое платье. Я подумала весело-раздраженно, что, если она боится конкуренции с моей стороны, то зря. Я не видела горячей воды и расчески больше двадцати четырех часов, а жаркое путешествие вдоль Нар-Эль-Салька и обратно вряд ли мне пошло на пользу. Но еще труднее было бы объяснить восточной красавице, что я вообще с ней в конкуренцию не вступаю.

Летман выглядел смущенным.

― Извините за сцену. Хотите выпить?

Он принес стакан вина и вручил его мне. Наши руки соприкоснулись. Его ― красно-коричневые, мои ― бледно-коричневые, но и те и другие называют белыми. Может, у него и была причина смущаться.

― Бедная Халида, ― сказала я, отпивая глоток вина. Это был тот же прохладный золотой напиток, что и вчера. ― Нечестно, что девушке приходится так много работать. Ее не оскорбит, если я ей что-нибудь оставлю? Я не сделала этого сегодня утром, потому что не была уверена.

― Оскорбит? Невозможно оскорбить араба деньгами.

― Очень разумно, ― сказала я и положила себе с блюда кефры ― сочных мясных шариков, лежащих на горе риса. ― Водопад, который я видела у истоков Нар-Эль-Салька, имеет какое-нибудь отношение к культу Адониса, о котором вы рассказывали?

― Не прямое. Хотя поблизости есть второстепенный храм Венеры Афки, но его невозможно увидеть, пока не вылезешь из ущелья. Но вряд ли он достоин специального путешествия…

Остаток трапезы прошел приятно, к моему облегчению было достаточно легко поддерживать беседу на отвлеченные темы. Я не хотела слишком сильно эксплуатировать свой талант к вранью, а встреча с Чарльзом еще была слишком живой в моем сознании. Любого обсуждения семейных проблем лучше было избежать, и я вовсе не собиралась настаивать на новой встрече с бабушкой Ха. И очень походило на то, что интересы Джона Летмана совпадали с моими.

Как только мы поели, он встал. Если я не возражаю… Он кое-что должен сделать… Если я его извиню… Я быстро его успокоила, почти с явным удовольствием. Сказала, что собираюсь сидеть в саду, он такой сонный от полуденной жары. Почитаю книжку, а потом, если можно, похожу, посмотрю. Не во двор принца, конечно, а в других местах. Так интересно… Такого шанса у меня не будет никогда… И конечно мне и в голову не взбредет беспокоить бабушку Харриет… Нет никакой необходимости, чтобы она даже знала…

Мы расстались с чувством облегчения. Когда он удалился и забрал с собой поднос, я взяла несколько подушек с сиденья у окна, отнесла их в сад и устроилась на краю озера в тени тамариска.

Очень тихо. Оцепеневшие деревья, гладкое зеркало воды, цветы склонили головы от жары. Рядом со мной на камне спала неподвижная ящерица, даже не шевельнулась, когда мимо пролетел перепел и опустился в пыль, расправив крылья. На сломанном мосту павлин вяло кокетничал с подругой, которая не обращала на него никакого внимания. Где-то в цветах бугенвиллии, покрывавших аркаду, пела птица, и я узнала короля прошлой ночи, соловья. Без шторма и звездного света он звучал совсем по-другому. Несколько зябликов и горлица попытались его заглушить, соловей издал трель, похожую на зевок, и замолк. Я его не обвиняла, тоже заснула.

Примерно через час я пробудилась. Сонная жара, казалось, заполнила весь дворец. Теперь не раздавалось вообще ни звука. Когда я поднялась с подушек, ящерица убежала, но перепел даже не вытащил голову из-под крыла. Я отправилась на разведку.

Ни к чему подробно описывать мои блуждания. Нельзя было предположить, что какие-нибудь ворота открываются прямо в помещения для женщин. Но они находились с задней стороны, а огромный сад и многочисленные комнаты сераля занимали всю эту сторону, значит начинать искать нужно было тут. Ворота, очевидно, скрывались среди деревьев в юго-западном углу. Выглянув из окна спальни, я увидела верхушки этих деревьев, они доходили прямо до подоконника. Сераль, в общем-то, находился полутора этажами выше плато. Оставалось предположить, что под ним есть какой-то коридор или лестница, куда и выходят ворота.

Поиски в западной аркаде и ванных комнатах убедили меня, что там нет ни лестницы, ни двери, которая могла бы к ней вести. Поэтому скоро я покинула сераль и отправилась исследовать неприбранные развалины дворца. Уверена, что он был не таким огромным, как мне показалось. Но там имелось безумное количество извивающихся лестниц, узких темных коридоров, анфилад маленьких комнат, многие из них были темными, а пыль в них копилась годами. Я очень скоро полностью потеряла чувство направления и просто блуждала наугад. Каждый раз, как в стене обнаруживалось окно, я в него выглядывала, чтобы определить, где нахожусь, но многие комнаты освещались сверху или узкие окна выходили из них в коридоры. Периодически окна открывались и наружу. В одном маленьком дворе открытая аркада выходила прямо на реку Адонис, восхитительные снежные пики за ней и обрыв. Одно окно на первом этаже в конце темного коридора выходило на север к деревне, но оно было зарешечено, а рядом я обнаружила две тяжелые двери с зарешеченными окошками, но они вели, как я поняла, в темницы.

Пробродив часа два, испачкав руки и туфли, я не обнаружила ни одной двери, хоть отдаленно напоминающей выход к воротам, или лестницы, ведущей к ним. Во время блужданий я, конечно, натыкалась на запертые двери. Самая многообещающая находилась в западной части мидана ― высокая дверь с зарешеченным вентиляционным окошком. Казалось, что дворец покинут из-за жары, поэтому я позволила себе подтянуться и заглянуть, но увидела только дворы с грязными полами, уходящие в темноту, причем в неподходящем направлении. Никаких признаков лестницы, да и в любом случае дверь была накрепко закрыта. Огромное количество лестниц по безумному капризу создателя вело с одного уровня на другой, но я не обнаружила ничего подходящего. Самый длинный пролет насчитывал всего двенадцать ступеней. Он вел в галерею вокруг заполненной эхом комнаты, большой как бальный зал, где под потолком жили ласточки, а бугенвиллия проросла через разбитые стекла. Окна расположились с двух сторон комнаты на высоте колен, одни выходили на юг, другие ― в темный коридор. Внизу, очень далеко, бормотала вода.

Без пятнадцати пять. Я переместилась на внутреннюю сторону галереи в тень и села отдохнуть. Или ворота ― просто мираж, или они спрятаны за одной из запертых дверей. Я, конечно, искала поверхностно, но как-то не хотелось углубляться. Ну не вышло. Чарльзу придется лезть в окно, и хорошо бы ему повезло.

В одном смысле мне повезло, за весь день я никого не встретила, хотя перед окнами старалась изображать из себя невинного путешественника, блуждающего без цели. Несколько раз я задумывалась о гончих и о том, не настроит ли их дружелюбно тот факт, что они видели меня в компании Джона Летмана, но зря беспокоилась. Я их не видела. Может, они были заперты в маленьком дворе, но не подавали признаков жизни. Несомненно заснули от жары.

Меня поднял с места скрип двери в дальнем конце коридора. Сиеста закончилась, дворец пробуждался. Мне лучше вернуться в комнату, на случай если кто-нибудь принесет чай.

Легкие шаги по камню и сияние алого шелка. Халида появилась в дверях, голова повернута назад в комнату, девушка с кем-то нежно разговаривает. Стройные коричневые руки ухватились за позолоченный пояс. Она сбросила рабочую одежду, выбрала алое с зеленым платье и золотые босоножки на высоких каблуках с загнутыми персидскими носками. Птичка привела в порядок перышки и стала краше, чем всегда. Это у нее брачный наряд. Голос Джона Летмана ответил из комнаты, а через секунду он и сам появился в дверях. Длинная арабская одежда из белого шелка, открытая до пояса. Босиком. Похоже, только что проснулся.

Слишком поздно было прятаться, я решила просто не шевелиться.

Девушка сказала что-то еще, засмеялась, он притянул ее к себе, полусонно, и что-то прошептал ей в волосы.

Я задвинулась поглубже в окно, в надежде, что они слишком заняты друг другом и не заметят движения. Но почти немедленно раздался звук, уже знакомый мне, но очень пронзительный. Я примерзла к подоконнику. Колокольчик из дивана принца. И неизбежный лай гончих.

Не знаю, каких событий я ожидала. Какой-то реакции Халиды, может быть, страха, который она демонстрировала вчера, и наверняка ответа на требовательный призыв. Но не случилось ничего подобного. Они подняли головы, но остались на месте. Халида выглядела несколько удивленной, спросила о чем-то Джона Летмана, он коротко ответил, а она рассмеялась. Поток арабского, прерываемый ее хохотом, потом мужчина тоже присоединился, а собаки перестали лаять. Наступила тишина. Потом Летман оттолкнул девушку с жестом, который очевидно обозначал «лучше тебе пойти». Все еще смеясь, она подняла руку, чтобы откинуть волосы с его лба, поцеловала и не спеша удалилась.

Я не пыталась двигаться, оставалась на месте и смотрела ей вслед. Впервые с того момента, как Чарльз сделал свое фантастическое предложение по поводу ночного взлома, я одобрила его всей душой. Не знала, как смогу дождаться момента, когда расскажу ему, что видела.

На руке Халиды было надето рубиновое кольцо бабушки Ха.

Ошибиться я не могла. Когда она подняла руку к волосам Джона Летмана, свет, падающий откуда-то сзади, зажег камень так, что не заметить его было нельзя. И она смеялась, когда звенел звонок. И пошла не торопясь.

Я смотрела девушке вслед и вспоминала освещенную лампой комнату прошлой ночью. Старая женщина, завернутая в шерсть и шелк в углу кровати. Халида рядом, настороженно смотрит. Джон Летман позади меня…

Он вернулся в комнату и закрыл дверь.

Я подождала три минуты, тихо спустилась вниз по галерее и вернулась в сераль.

Сначала я подумала, что альтернативный план Чарльза ― «мыльная опера» ― тоже обречен на неудачу. В последний час до захода солнца ― между шестью и семью часами ― я исследовала аркаду с северной стороны озера. Старательно притворяясь, что меня интересует только вид, я шла от окна к окну, исследовала решетки и состояние держащих их камней. Все оказалось достаточно прочным, слишком прочным, чтобы я что-то смогла сделать. А одно окно закрывали тяжелые ставни. Некоторые прутья решетки были, конечно, согнуты или сломаны, а иногда обломок железного прута торчал из осыпавшегося камня, но решетки состояли из квадратов шесть на шесть дюймов, и только дыра в половину окна позволила бы забраться внутрь. Таких проломов не было, как максимум для кошки или маленькой собачки.

А если бы и была, подумала я, удивленная степенью своего разочарования, она была бы как-то заблокирована. Мы с Чарльзом слишком легкомысленны. В конце концов это ― одиноко стоящий дворец, а бабушка Ха имеет репутацию богатой женщины. Просто разумно, в каком бы состоянии ни был весь дворец, держать в порядке все возможные пути проникновения. Стыдно сказать, но почти пять минут я глазела на зарешеченные окна и думала, что бы сделать дальше, прежде чем мысль осенила меня во всей своей неимоверной красоте, будто яблоко упало Ньютону на голову. Одно из окон было закрыто. Крайнее. А ставни, приделанные изнутри, и снять изнутри тоже можно.

Я побежала вдоль аркады и остановилась перед этим окном. Уже смеркалось.

На первый взгляд все выглядело очень прочным. Тяжелые добросовестно сколоченные деревянные ставни плотно закрыты, как двойные двери, а поперек тяжелая палка, почти доска, прибита, чтобы держать их закрытыми. Но когда я рассмотрела все это поближе, подергала гвозди, которые держали ее на месте, я с радостью обнаружила, что это не гвозди, а винты, два на каждом конце. Винты с большими головками, которые я, возможно, смогу отвинтить. Наверняка среди мусора, разбросанного вокруг, можно найти что-нибудь подходящее для этой работы.

Искать пришлось недолго. Большинство комнат были пусты, у некоторых даже двери были не заперты или широко распахнуты, но я помнила, что третья комната от угла буквально забита всякими вещами ― заброшенный склад. Я еле в нее пролезла, когда искала проход к воротам. Когда-то она была спальней, но не более, чем четвертого класса. Провалившаяся кровать, сломанный стол. Каждый дюйм пыльного пола покрыт россыпью бесполезных объектов. Я перелезла через верблюжье седло, старую швейную машину, несколько мечей. Подошла к шкафу. Рядом со стопкой пыльных книг я видела нож для разрезания бумаги. Он оказался хорошим, тяжелым и очень мне подходил. Около двери я сдула с него пыль и обнаружила, что это совершенно настоящий кинжал с красивой инкрустированной ручкой и стальным лезвием. Я побежала обратно к окну, закрытому ставнями.

Первый попавшийся мне под руку винт оказался ржавым и глубоко ушел в дерево, так что я вскоре оставила его и перешла к другому. Этот, хотя сначала и упрямился, постепенно вылез. Чтобы заняться еще двумя, мне пришлось встать на цыпочки, но их я вывинтила довольно быстро и оставила на месте. Не было смысла открывать ставни, пока меня не посетил и не удалился Джон Летман. Ржавый винт меня больше не огорчал. Я обнаружила, что могу сдвинуть с места эту деревяшку, так что она останется висеть на нем, как на крючке.

Непохоже, чтобы кто-нибудь мог заметить отсутствие кинжала. Я спрятала его под подушки у окна своей спальни, умылась и появилась в комнате одновременно с Яссимом, зажженой лампой, бутылкой арака и запиской от Джона Летмана, что он обедает с леди Харриет, но мне принесут еду в девять, а он зайдет в десять, чтобы увериться в том, что у меня есть все, что нужно на ночь. Записка заканчивалась так:

― Я не сказал ей, что вы вернулись. Это казалось не ко времени. Уверен, что вы поймете.

Я подумала, что прекрасно все понимаю, положила записку в сумку и с отвращением подумала об араке. Чертовски много бы я отдала за хорошую чашку чая.

Летман пришел, как и обещал, проболтал со мной примерно полчаса и удалился вскоре после десяти тридцати, унося с собой поднос. Вскоре после одиннадцати я опять услышала яростный звон колокольчика, где-то вдалеке хлопнула дверь. Потом наступила тишина. Я выключила лампу, немного посидела, чтобы глаза привыкли к темноте, потом вышла в сад.

Жаркую ночь наполняли ароматы, небо было неестественно чисто-черным со звездами, большими, как маргаритки, да еще к тому же и с месяцем. Свет всего этого отражался в озере. Несколько соловьев пели наперебой, устроили дикий ангельский контрапункт, а снизу им вторили грубые лягушки. В тени колонны я чуть не споткнулась о спящую самку павлина, которая умчалась с бурными возражениями, спугнула по дороге выводок скалистых куропаток, а те взорвались и вломились в кусты. Несколько лягушек нырнули с таким шумом, будто открыли шампанское.

Все это создало такую рекламу моему передвижению в пространстве, что, подойдя к ставням, я с трепетом стала дожидаться лая гончих. Но они молчали. Я подождала минуты две и занялась делом.

Винт легко вытащился, и я опустила палку.

Я боялась, что ставни окажутся как-то закрепленными, но правая легко мне поддалась и заполнила ночь скрипом петель. Я быстренько прислонила ее к стене и стала ждать, напрягая уши, но на шум не среагировали даже соловьи, видимо, шокированные до немоты. Ну и прекрасно. Я открыла вторую створку и выглянула.

Я не ошиблась насчет причины установки ставень. Железки в некоторых местах торчали из камней на несколько дюймов, но решетки не было. Я высунулась наружу и присмотрелась.

Окно было примерно в тридцати футах от земли, прямо под ним шла тропинка, огибающая северную стену дворца. Ниже скалистая поверхность опускалась к заросшему кустами и деревьями берегу Нар-Эль-Салька. Слева виднелась большая роща платанов.

Ничего высокого близко не росло, только несколько тощих тополей, на которые невозможно залезть. На стенах никаких выступов, но, возможно, Чарльз и сможет забраться. Тут и там из камней стены торчали чахлые растения, значит, трещины есть. Но это уж дело кузена.

Я думала, что увижу движение или даже мигание фонаря, но ничего не было. Под ближними деревьями ― кромешная тьма, только огни деревни вдали да тусклое мерцание снегов у горизонта. Чарльзу придется перелезать по скале над истоком Нар-Эль-Салька при свете луны или фонаря, но это, может быть, даже и легче по сравнению с восхождением на стену дворца, где он вообще не сможет использовать фонарь. Мне неожиданно взбрело в голову поискать веревку в комнате-складе или еще где-нибудь. Один из торчащих кусков металла наверняка достаточно крепок, чтобы ее удержать. Я вывесила на подоконник белое полотенце, как сигнал, что путь свободен, и быстренько пошла вдоль аркады.

Кто-то шевельнулся в кустах у конца сломанного моста. Не павлин ― слишком большой и движется целеустремленно. Я стояла тихо, сердце прыгало в груди. Он проламывался сквозь кусты, пробуждал тысячи запахов, вытекающих из помятых листьев будто сок. Вышел под лунный свет и уставился на меня. Одна из гончих. Почти сразу же я услышала плеск, легкий удар лап по камням, и еще одна побежала ко мне от края озера.

Я застыла на месте. Не то, чтобы испугалась самих собак, а предположила, что за ними через сад идет Джон Летман. А я окно сломала и полотенце туда вывесила…

Вторая собака остановилась рядом с первой, они стояли плечом к плечу, высоко подняв головы и насторожив уши. На вид очень большие и напряженные. Отрезали меня от спальни. Чарльз или не Чарльз, в этот момент я бы с удовольствием услышала голос Джона Летмана.

Но никаких больше движений не происходило, они, очевидно, появились сами по себе. Интересно было бы узнать, как они попали в сераль. Должно быть, Летман, уходя, оставил дверь открытой, а я, как дура, не проверила. Конечно, если они залают, Чарльз услышит и будет предупрежден. А если они нападут на меня, я завизжу и позову Джона Летмана…

Оставалось только тихо стоять и смотреть на этих монстров. Лунный свет замечательно отражался в их глазах. Уши высоко подняты, узкие морды делали их похожими на лисиц.

― Хорошие собаки, ― сказала я и протянула руку.

Жуткая пауза. Потом одна из них, побольше, коротко проскулила и опустила уши. С облегчением я увидела, что ее хвост зашевелился. Гончая поменьше приняла это за руководство к действию, тоже опустила уши и голову, и пошла ко мне, виляя хвостом. Я даже ослабела в коленках, села на край вазы с цветущим табаком и заговорила задыхаясь:

― Хорошая собака, ой хорошая собака. Идите сюда, ребяточки, только тише, пожалуйста. Как вас зовут-то? Суп? Стек? Сыр? А, вспомнила, Софи и Стар! Идите ко мне. Стар и Софи, мои милые. Тише вы, большие мягкие идиоты. Сторожевые собаки, называется… Ты, балда, ты мокрый!

Гончие были в восторге. Мы почти тихо познакомились, скоро я уверилась, что могу с ними справиться, и нашла у них ошейники, за которые схвачусь, когда появится Чарльз.

― А может, пойдете, ребята? Вернулись бы вы на работу, опасные звери. У нас сейчас грабитель придет, и лучше бы вам уйти.

Именно в этот момент прямо под северной стеной я услышала сигнал Чарльза ― двойной лисий лай. Гончие, конечно, тоже услышали, та, которая побольше, напряглась. Но, должно быть, это оказалась неубедительная лиса, иностранка, наверное, так что когда я вцепилась в них и забормотала, они успокоились и разрешили повести себя к воротам.

Они были такими высокими, что даже не приходилось наклоняться. Я спешила с ними по тропинке, зацепившись каждой рукой за ошейник. То есть пыталась спешить, но их так заинтересовали звуки в дальнем конце сада, что они просто повисли на ошейниках, оглядывались и скулили, так что я думала, что вот-вот они вообще завоют. Но в конце концов я добралась до ворот и, к своему удивлению, обнаружила, что они плотно закрыты.

Размышлять, как они вошли, не было времени, наверное, через какие-нибудь дырки в стенах. Я сконцентрировалась на том, чтобы выставить их. Довольно трудно удерживать двух огромных собак и одновременно открывать дверь, но со временем я справилась, погладила их еще раз и выпихнула наружу, а потом опустила крючок на место.

Опять наступила тишина. Звуки в конце сада прекратились, хотя мне показалось, что в тенях кто-то шевелится. Тихие шаги. Он вошел. Я пошла встречать его, когда, к моему ужасу, собаки начали лаять прямо за воротами и скрести когтями по дереву так громко, будто лошади скакали галопом. Все это звучало очень дружелюбно, похоже, они считали, что грабитель тоже заслуживает шумного веселого приема. Его было видно уже четко, он быстро шел перед колоннами западной аркады. Я бросилась его встречать:

― Это собаки, проклятые собаки! Они как-то влезли внутрь, ужасно шумят, и я не знаю, что с ними делать!

Я резко остановилась. Человек подошел ко мне.

― Очень жаль, ― сказал он, ― они испугали вас? Идиот Яссим оставил открытой дверь, и они прошли.

Вовсе это был не Чарльз. Джон Летман.

Очень хорошо, что в темноте не разберешь выражения лица. Последовала длинная отвратительная пауза, и я не могла придумать, что сказать. Отчаянно пыталась вспомнить, как я его приветствовала, решила, что не слишком много выдала, иначе его голос не звучал бы так невозмутимо, поблагодарила Аллаха, что не назвала его «Чарльз», и успокоилась на том, что нападение ― лучший вид защиты.

― Хотела бы я знать, как вы сюда вошли?

Он на секунду задумался, потом шевельнул головой.

― В дальнем углу есть дверь. Не нашли ее в своих блужданиях?

― Нет. Она была открыта?

― Боюсь, что так. Этой дверью мы обычно вообще не пользуемся, она ведет в анфиладу пустых комнат между сералем и двором принца. Возможно, в свое время там проживала свита и рабы. Для рабов они годятся и сейчас ― ничего, кроме крыс. Очевидно поэтому собаки туда и побежали, их обычно не пускают в комнаты принца, но Яссим, значит, где-то не закрыл дверь. Они напугали вас?

Летман говорил тихо, как и любой человек ночью. Я воспринимала только половину его слов, размышляла о звуках, которые слышала раньше ― это действительно лез Чарльз или приближался этот мой собеседник? И слышал ли его Чарльз и остановился у подножия стены или в любую минуту ввалится в окно?

Я заговорила погромче:

― Довольно-таки. А с какой стати вы сказали, что они дикие и жестокие? Очень дружественно настроены.

Он засмеялся.

― Иногда бывают. Но вы, вижу, сумели их выставить.

― Видимо, признали во мне члена семьи, или видели с вами вчера и поняли, что мне разрешается здесь находиться. Их всего две? А маленьких собачек у нее нет?

― У нее всегда были спаниели, потом терьеры. Последний умер в прошлом месяце. Вы бы так легко не отделались, если бы он еще существовал. ― Он грубо засмеялся. ― Маленькая собачка ― не совсем подходящее ему название… Слушайте, мне очень жаль. Вы, как я понял, не спали?

― Нет. Только собиралась. Выключила лампу и вышла посмотреть сад. Чувствуете запах жасмина и табака? А розы вообще никогда не спят. ― Я решительно двинулась к воротам, Летман последовал за мной. ― А с вами-то что случилось? Обходили все или просто искали собак?

― И то, и другое. А заодно хотел поинтересоваться, хотите ли вы еще раз увидеть бабушку.

― Нет. Не ложилась совсем не поэтому, честно. Уже была на пути в кровать. Даже и не обдумывайте это, мистер Летман, я совершенно все понимаю. Спокойной ночи.

― Спокойной ночи. И не волнуйтесь, вас больше никто не побеспокоит. Ту дверь я запер и посмотрю, чтобы эта тоже была безопасной.

― Я запру ее сама, ― пообещала я.

Ворота за ним закрылись, раздалось приглушенно приветственное тявканье собак, а скоро все звуки затихли в лабиринте дворца. По крайней мере, эта странная сцена дала железные основания запираться изнутри. Ключ при повороте замечательно щелкнул, и я понеслась к открытому окну.

Эта ночь состояла из сплошных стрессов. Не успела я пройти две трети пути, как тихое «Кристи» заставило меня застыть на месте, из темного дверного проема выдвинулась тень и материализовалась в моего кузена. Я разинула рот и яростно, причем совершенно несправедливо, на него набросилась:

― Ты, высоколобый недоумок, ты с ума меня сведешь! Я думала… Когда ты влез?

― Прямо перед ним.

― А, значит, ты его видел?

― Можно сказать. Летман?

― Да. Он вошел в дверь в дальнем углу. Собаки, должно быть…

― Черта с два он оттуда вошел. Он пришел с острова.

― С острова? Он не мог!

― Говорю тебе, я видел. Услышал какой-то странный шум посередине стены, поэтому карабкался очень осторожно, и как дурак висел под окном, прежде, чем влезть. Видел, как ты вела собак по тропинке. Когда ты добралась до дальнего конца, больше не мог висеть, поэтому забрался в окно. В следующую минуту я увидел, что он идет через мост.

― Но… Ты уверен?

― Шутишь? Он прошел в футе от меня. Я весь изувечен, потому что слишком сильно вжался в какую-то колючую грушу. Когда он прошел, я вернулся в одну из комнат и спрягался.

― Но если он все время был на острове, то должен был видеть, как я открывала окно. Ставни жутко шумели. Он должен был догадаться, что я совершаю недозволенные поступки. Тогда почему не поймал на месте преступления или не подождал немного подольше, чтобы выяснить, что я собираюсь натворить? Чарльз, мне это не нравится! Хорошо говорить, что даже если нас поймают, большой беды не будет, но в таком месте запросто могут разрядить в тебя пистолет. И почему он не подождал? Что он пошел делать?

― Дорогая девочка, ни к чему так разогреваться. Если бы он увидел тебя у окна, наверняка бы спросил, какого черта ты, по твоему мнению, делаешь, и к какому бы он ни пришел выводу, он бы тебя наверняка остановил. Очевидно, он тебя не видел. Quod erat.[12]

― Да, наверное, так… А если подумать, да, собаки могли быть на острове. Я видела Стар, это большая, у моста, а Софи появилась с жутким плеском и была вся мокрая. Может, Джон Летман услышал их и пошел за ними? Нет, не пойдет, тогда бы он заметил меня… Но он увидел бы меня и если бы вышел из двери в дальнем углу, прошел бы мимо, когда я была у окна. Сдаюсь! Чарльз, что, ради Бога, происходит? Зачем ему врать?

― Не знаю. Но когда узнаем как, то узнаем и почему. В углу правда есть дверь?

― Не знаю, не видела. Но там все ужасно разрослось, и я ее не искала, потому что это место не подходит для заднего входа.

― Может, тогда посмотрим? Он вошел не через ворота. А если он был на острове все время и, тем не менее, не поинтересовался твоими занятиями, у него наверняка есть для этого интересная причина. Ворота, кстати, запираются?

― Я заперла.

― Радость моя, сладкая Кристи. А это что за явление?

― Павлин. Осторожно, Чарльз, они все спят.

― И с топотом крадемся мы тайком. Ты видишь в темноте, любовь моя?

― Уже почти привыкла. Между прочим, Джон Летман тоже мог привыкнуть. Как ты думаешь, если он все обходит, он мог бы и фонарь с собой взять? А у тебя хватило ума принести фонарь?

― Ты постоянно меня недооцениваешь. Но будем обходиться без него, пока сможем.

― Ты сегодня очень веселый, да?

― Опьянен твоим обществом. Кроме того, наслаждаюсь собой.

― Между прочим, я тоже, но только после твоего прихода.

― Внимание, сейчас тебе в бампер вонзится колючая груша. ― Он отвел от меня ветку и небрежно обнял за плечи. ― Вот, надо полагать, твоя дверь.

― Где?

Он показал.

― Под этим пышным растением, чем бы оно ни являлось.

― Невежественный ты крестьянин, это жасмин. Ужасно темно, мы не можем зажечь фонарь? Вот она… Ага!

― Что значит «ага»?

― Посмотри.

Посмотрел. Вряд ли он мог не понять, что я имею в виду. Дверь несомненно существовала, причем определенно поврежденная, но никто, ни собаки, ни человек, не проходили через нее уже очень давно. Растения выросли перед ней примерно на фут, а петли походили на мотки шерсти, так плотно их оплели пауки.

― Действительно «ага», ― сказал мой кузен. ― И очень красивая паутина прямо поперек, просто на случай, если мы подумаем, что дверь все же открывается. Но это просто пошло, сплошные клише… Впрочем, явления становятся пошлыми только в том случае, если это ― простейший способ выразить что-то. Нет, эту дверь последний раз открывал эмир, когда в 1875 году решил сходить в гарем. Videlicet[13] ― если я правильно употребляю это слово, что сомнительно, ― пауки. Значит, он отсюда не пришел, наш Джон Летман. Впрочем, я так и думал. Пойдем обратно, Гораций.

― Но ведь не может быть прохода с острова!

― А нам остается только посмотреть. Алло! ― Луч фонаря, узкий, яркий и концентрированный, пробил насквозь растения у подножия стены и осветил камень с глубоко выбитым именем «Ясид». ― Несомненно, кладбище.

Чарльз посветил фонарем на несколько футов вбок, появился новый камень с надписью «Омар».

― Ради Бога, выключи! Это, что-ли, настоящее кладбище? Здесь? И почему?.. И вообще, здесь мужские имена. Не может быть… ― Фонарь осветил новый камень: «Эрни». ― Чарльз…

― Вот именно. Прекрасно помню Эрни.

― Но пожалуйста, будь серьезным. Ты прекрасно знаешь, что дедушка Эрнест…

― Нет, нет, собаку. Это ― один из спаниелей, с которыми она сюда приехала первый раз. Не помнишь его? Она всегда говорила, что он назван в честь дедушки Эрнеста, потому что появлялся только для того, чтобы поесть. ― Чарльз говорил рассеянно, будто напряженно думал о чем-то другом. Фонарь двигался. ― Поняла, какое это кладбище? Нелли, Нинетта, Джеми, все спаниели, Хэйди, Лалук, это уже звучит по-восточному… Вот и Делия. Бедная Делия. Это все.

― Значит, до него еще дело не дошло.

― До кого?

― До Самсона. Джон Летман сказал, что он умер в прошлом месяце. Слушай, мы что, проведем всю ночь на собачьем кладбище? Что ты ищешь?

Луч фонаря скользнул по стене, осветил ползучие растения и цветы.

― Ничего.

― Тогда пойдем отсюда.

― Иду, моя сладкая. ― Он выключил фонарь, и вернулся немного назад, чтобы вести меня дальше. ― Полагаю, соловей поет именно в этом кусте? Проклятые розы. Мой свитер, наверное, уже похож на шкуру яка.

― А что тебя делает таким романтичным?

― Когда-нибудь скажу. Ты с этим справишься?

Под «этим» он подразумевал мост. Лунный свет, отражаясь от воды, хорошо высвечивал провал в середине. Он оказался уже, чем я думала, примерно футов пяти. Чарльз легко его перепрыгнул и более-менее поймал меня, когда я последовала за ним. И скоро, держась за его руку, я осторожно сошла с моста на скалистый берег острова.

Он оказался очень маленьким, художественно составленным скоплением камней, аккуратно засаженных кустами. Хоть все уже и заросло, но старый замысел проглядывал ― взгляд сам устремлялся к роще, в центре которой возвышался павильон. Это было, как я уже говорила, маленькое круглое здание со стройными колоннами и позолоченной крышей. Открытая арка двери, а по бокам, между колоннами ― каменные фантастические фигуры. От берега вели ступени, вьющиеся растения обвили вход. Не отпуская моей руки, кузен отодвинул несколько веток и посветил внутрь. Хлопая крыльями, оттуда вылетели два голубя, и мы вошли.

Внутри ничего не было, кроме маленького шестиугольного бассейна в центре, где когда-то, должно быть, бил фонтан. Над мертвой водой, которая даже почти не отражала свет фонаря, склонилась каменная зеленая рыба с открытым ртом. Широкие каменные полукруглые скамьи у стен были засыпаны обломками веток и «разукрашены» птицами. Напротив входа ― сплошная разрисованная стена. Чарльз посветил на нее. Картинка скорее в персидском, чем в арабском стиле. Деревья с цветами и плодами, сидящие фигуры в синих и зеленых одеждах, и кто-то вроде леопарда охотится на газель на золотом фоне. При дневном свете, как и все остальное во дворце, картина наверняка оказалась бы облезлой и грязной, но тогда она выглядела очень красиво.

Картина располагалась на трех панелях, триптих, разделенный формально нарисованными на колоннах стволами деревьев. С краю одной из панелей виднелась темная полоса.

― Туда мы и пойдем, ― сказал Чарльз.

― Думаешь, это дверь?

Он не ответил, медленно освещал поверхность картины и водил по ней рукой. Наконец он удовлетворенно хмыкнул. В середине нарисованного апельсинового дерева обнаружилось кольцо. Он его повернул и потянул. Панель неожиданно тихо отъехала и открыла провал в темноту.

Мое сердце забилось быстрее. Секретные ходы вообще вдохновляют, а в такой обстановке…

― Куда она может вести? ― Чарльз сначала приложил палец к губам, чтобы я притихла, а потом показал большим пальцем вниз. Я прошептала:

― Думаешь, в подземный ход?

― А куда еще? Панель плоская, но, уверен, если обойти вокруг, обнаружится такая же круглая стена, как со всех сторон. Этот сегмент ― верхняя часть шахты. ― Его насмешило выражение моего лица. ― Не стоит так удивляться, в старинных дворцах всегда потайных ходов не меньше, чем в муравейнике. Не зря же тогда спали с вооруженными охранниками вокруг кровати и заставляли компанию рабов проверять, нет ли в пище яда. Это гарем. Ясно, что эмир никак не мог обойтись без потайного входа.

― Замечательно! Теперь найдем волшебный коврик и джинна в бутылке.

― Надейся, может, и найдем. А Летман, наверное, сюда и вошел, и собаки тоже. В этом случае изнутри она открывается просто, если толкнуть, но верить в это не будем. Совершенно не хочу оказаться там внизу запертым навсегда. Давай что-нибудь засунем в дверь, чтобы она не захлопнулась.

― Там внизу? Ты что ли вниз собираешься?

― А почему нет? Можешь противостоять такому соблазну?

― Запросто… Нет, правда, дорогой Чарльз, это все очень интересно, но мы не должны. Это неправильно.

― Обстановка на тебя действует. Если бы это был черный ход в обычном доме, ты бы и не задумалась.

― Возможно и так. ― Он сделал шаг вперед и посветил фонарем. ― А ты там видишь что-нибудь?

― Прекрасно. Пролет ступеней в хорошем состоянии и даже чистых.

― Я в это не верю, ― сказала я, взяла его за руку и перешагнула через порог.

Но это оказалось правдой. За раскрашенной дверью вниз круто шли ступени, обвиваясь спиралью вокруг резной колонны. На стенах тоже были картины ― деревья, домики, земля с цветами, бегущие верблюды, усатые воины с саблями, леди, играющая на цитре. К стене прилепились перила из почерневшего металла, возможно, медные. Их поддерживали ящерицы и маленькие драконы, вцепившиеся в камни. Явно лестница для очень важных персон, просто царская лестница, дорога принца к его женщинам. Ясно, что он здесь разгуливал часто и по секрету, его личная лестница и должна быть разукрашена не хуже его апартаментов. Павильон оказался верхней частью каменной башни, уходящей под озеро и скалу, на которой покоится сад.

― Идешь? ― спросил Чарльз.

― Нет, подожди. ― Я крепче схватила его за руку. ― Ты разве не понял, что это ― лестница из сераля и комнаты принца, то есть бабушки Ха, а у нее сейчас самое активное время суток. Джон Летман, возможно, читает ей вслух двадцать седьмую суру Корана.

Он остановился.

― Твои слова имеют смысл. Но лестница должна вести не только туда.

― Думаешь?

― Оттуда заявились собаки. Сомневаюсь, что им разрешают ночью болтаться в спальне леди, поэтому они пришли откуда-то еще. И более того, не думаешь ли ты, что это проход и к воротам?

― Конечно! Они на нижнем уровне. Но, может, лучше немного подождать? Если кого-нибудь встретим…

― Должен признать, что я этого не хочу. Ты права, лучше немного попозже. ― Мы вернулись в павильон, закрыли за собой дверь. Лунный свет освещал дорогу. Чарльз выключил фонарь. ― Когда она ложится?

― Не представляю. Но Джон Летман, наверняка, еще какое-то время у нее побудет. А ты хочешь попытаться с ней встретиться, когда он удалится?

― Не думаю. Без особой необходимости не хотел бы этого делать. Пожилого человека можно до смерти напугать, если неожиданно ворваться среди ночи. Нет, если вообще с ней встречусь, то законным путем, войдя днем в ворота, после того, как меня прямо позовут. Но знаешь, исходя из того, что до сих пор происходило, я абсолютно не собираюсь отсюда уходить, пока все хорошо не осмотрю. А ты?

― Пожалуй. В любом случае мне нужно провести здесь остаток ночи, так лучше с тобой, чем без тебя.

― Это у тебя страсть, ― сказал спокойно кузен. Мы были уже у моста, он прислушался. Все спокойно. Никаких движущихся теней. Чарльз тихо пошел по мосту, а я за ним.

― Не собираешься выходить из двора? ― быстро прошептала я. ― Собаки поднимут ужасный шум…

― Нет. Не интересуюсь частью дворца, по которой тебе разрешили свободно ходить, только запрещенной. С этой стороны провал кажется больше, правда? Сможешь перепрыгнуть, если буду тебя ловить?

― Попробую. Чарльз, ты говоришь, разрешили… считаешь, что здесь какая-то тайна? Нет ведь причины предполагать…

― Может быть и нет. Я, вероятно, не прав. Покаюсь позже, милый Боже. А теперь прыгай». Я прыгнула, поскользнулась, Чарльз меня поймал и удержал. Странно, что до этой минуты я не представляла, как он силен. Мы сползли с моста и продралась через шуршащие кусты. Он сказал через плечо: «Просто на случай, если не найдем ворот внизу, сейчас усовершенствуем другой путь отступления. В той забитой мусором комнате я видел веревку, по крайней мере, мне так показалось. Она могла бы значительно облегчить мне жизнь.

― Я тоже думала, что она там может быть. Как раз собиралась посмотреть, когда меня поймали собаки. Думаешь, Джон Летман прошлой ночью тоже пришел с острова?

― Можешь смело спорить на последние ботинки.

― Но почему он этого не сказал? Зачем врать? Это так важно?

― Только в том случае, если хотел скрыть от тебя проход под озеро.

― То есть боялся, что я обойду его и отправлюсь прямо к бабушке?

― Может быть. Но вряд ли стал бы до такой степени стараться скрыть что-то малозначительное, как ты думаешь?

― Наверное. И вообще-то я могла найти сама. Он не запрещал мне здесь гулять.

Мы уже выбрались на тропинку, после кустов казалось, что очень светло. Чарльз спросил:

― А почему ты раньше не пошла на остров? Я бы полез туда первым делом, там очень романтично.

― Я собиралась, но когда увидела мост… А, понимаю, ты думаешь, что он на это и рассчитывал. Я, может быть, и могла бы сама перебраться через сломанный мост, но казалось, что он не стоит такого беспокойства.

― Так оно и есть. Если только ты не дико проницательна и любопытна, что маловероятно, у него не было оснований особо беспокоиться. И даже если бы ты туда запрыгнула, вряд ли ты бы додумалась, что за панелью скрыт проход.

― Но если так важно, чтобы я не нашла лестницу, зачем помещать меня в этот двор? Понятно, что это может быть единственная нормальная спальня, но если это важно…

― Просто потому, что это сераль, сконструированный, как пятизвездная темница. В каждом другом углу дворца, очевидно, имеются миллионы входов и выходов, поэтому он засунул тебя сюда, придумал историю про кровожадных собак и тем тебя здесь удержал. Более того, внизу лестницы мы, скорее всего, обнаружим еще одну дверь, которую и забыл закрыть Яссам, а сейчас-то она точно заперта.

Я посмотрела на него, но фонарь был выключен, и я не видела его лица.

― А если так и случится?

― Ну… ― сказал кузен, и на этом и остановился.

Я резко спросила:

― Ты не хочешь сказать, что способен взломать замок?

Он засмеялся:

― Мне удалось пробудить в тебе искренне восхищение первый раз с тех пор, как я взорвал карбидом дверь чулана с яблоками. Кристи, сладкая моя, ты же прирожденная гангстерша. Все Мэнселы рождаются со способностью ко взлому любого замка.

― Ну естественно, но… Дело в том что здесь действительно происходит что-то не то. Я не успела тебе сказать, но днем я видела на Халиде рубиновое кольцо бабушки Ха. Помнишь его? И они с Джоном Летманом точно любовники и, судя по всему, не обращают особого внимания на бабушку, что выглядит довольно странно после того, как они были так внимательны к ней при мне прошлой ночью.

Я быстро рассказала ему о маленькой сцене, которую наблюдала днем. Чарльз слушал, даже при лунном свете видно было, как сосредоточенно, но когда я закончила, ничего не добавил, а медленно пошел вдоль аркады.

Я продолжила:

― И зачем он мне врал? Должна быть какая-то причина, чтобы скрывать, как он сюда попал и собаки тоже. И он так подчеркивал, как они злы, и как опасно выходить ночью. Он все время, предостерегая, повторял, что ночью они на свободе.

― Может, хотел, чтобы ты не вылезала, пока он развлекается с девушкой.

― И не выдумывай. Он этим занимался днем, когда я гуляла свободно. В любом случае, дворец достаточно велик. Чарльз, она правда надела на себя это кольцо, и если ты спросишь…

― Помолчи минуту, я хочу включить фонарь. Что-нибудь слышишь?

― Нет.

― Тогда постой снаружи и послушай, пока я буду внутри искать веревку. ― Он исчез за дверью.

Я задумчиво смотрела ему вслед. Не видела его четыре года, но до сих пор понимала каждый оттенок его интонаций не хуже своих. Он что-то знал или думал, но хотел от меня скрыть. Неплохо умеет лицемерить, но меня ему не обмануть. Он что-то вдруг пробормотал. Я спросила:

― Нашел?

― Нет, только короткую, как собачий хвост, и не прочнее паутины, но, может быть, и она пригодится. Подержи фонарь, пока я проверю… Хорошая девочка. Ну и грязная же она. Но, в конце концов, я и не с Эвереста собираюсь слезать, поможет. ― Он вышел из комнаты, отряхивая пыль с рук. ― А теперь надо умыться и ждать. Часа, наверное, хватит. Мне нужно убраться отсюда до восхода солнца. Очень может быть, что Нар-Эль-Сальк уже вернулся в свои берега, но в любом случае его надо пересечь так, чтобы меня никто не видел.

― А где ты оставил машину?

― Примерно на полмили ниже деревни. Там я смог съехать с дороги и спрятать ее. Думал провести остаток ночи в машине, чтобы прийти за тобой утром прямо к воротам, но все-таки кто-нибудь ее может увидеть, а Насирулла расскажет об этом прежде, чем ты уйдешь. И если я когда-нибудь собираюсь встретиться с бабушкой Ха, лучше этим не рисковать… Поэтому я велел Хамиду приехать за тобой утром в девять тридцать, а сам буду ждать в Бейруте. А теперь, моя Кристи, покажи ванную комнату, будем слушать соловьев и сортировать отмычки.

Но они вовсе и не понадобились. Когда мы отправились в путь, месяц поднялся высоко над деревьями, при его слабом свете мы еще раз форсировали мост и прошли в павильон. Разукрашенная дверь тихо отворилась, Чарльз закрепил ее камнем. Фонарь светил в черный провал, мы отправились вниз по спиральной лестнице. Мимо мелькали картины. Величественные здания и минареты, кипарисы, газели, арабские скакуны, фруктовые деревья и поющие птицы… Внизу дверь. Закрытая, естественно. Она выглядела массивной и непроходимой, но когда Чарльз прикоснулся к ней рукой, она неожиданно тихо открылась. Так же хорошо смазана, как верхняя.

Крючок отсутствовал, место, где раньше был замок, заколочено куском дерева. Этот разбитый замок, наверняка, часть истории дворца. Дверь позднее укрепляли, вставили новый замок, но он не может быть крепче того, к чему приколочен, а во дворце разваливалось все. Замок-то был на месте и заперт, но та его часть, которой следовало удерживать задвижку, оторвалась и болталась на бесполезном винте. Так, значит, и собаки вошли. Может быть, они даже сами сломали замок, причем прямо сегодня, иначе его бы наверняка уже починили. Точно, повреждение недавнее, осыпавшийся мусор так и лежал на полу. А когда Чарльз посветил туда фонарем, я увидела даже выпавший винт.

― Повезло, ― сказал он.

― Спасибо гончим Гавриила, ― прошептала я. Он улыбнулся и кивнул. Мы вошли в дверь.

В огромном сводчатом проходе свет фонаря просто терялся, до потолка не доставал. Мы попали в подземное помещение в форме буквы «Т». Наша дверь находилась в середине верхней планки, в нескольких ярдах слева открытая арка уходила в темноту, оттуда дул слабый, но свежий ветерок. Прямо перед нами, перекрывая верхнюю перекладину буквы, находилась другая дверь. Как и главные ворота дворца, она была бронзовой, старательно выделанной. Ее поверхность, несмотря на возраст, сохранила шелковую красоту обработанного вручную металла. С обеих ее сторон расположились резные металлические подставки, раньше в них, очевидно, вставляли факелы. Ниже в стену до высоты человеческого роста углублялись темные ниши. Изогнутая арка сохраняла следы краски.

― Должно быть, дверь к принцу, ― прошептала я. ― Ты прав, это нижняя дорога в сераль. Посмотри, она заперта?

Но он покачал головой и направил луч света в левый проход.

― Сначала путь к отступлению. Спорим, это путь к воротам? Пойдем смотреть?

Длинный изогнутый тоннель оказался не слишком ровным и очень темным. Мы двигались медленно. Насколько я разглядела, стены были из почти необработанного камня, никаких рисунков. Местами к ним приросли грубые подставки для факелов. Грубый пол был очень сильно истерт, грязен и даже местами с дырками. Однажды сгусток темноты заставил меня остановиться и вцепиться в руку Чарльза, но крыса, которая там, скорее всего, жила, не показалась. Проход повернул вправо, немного поднялся вверх и встретился с другим.

Мы остановились у развилки. Наш коридор был основной линией нового «Т», а верхнюю планку составлял тоннель побольше. Чарльз выключил фонарь, минуту мы постояли, прислушиваясь. Воздух стал еще свежее, и легко было угадать, что перед нами ― выход на улицу. Где-то вдалеке справа я услышала пыхтение и скулеж гончих. Чарльз направил туда луч фонаря, осветил грубый пол, переходящий в широкие ступени.

― Этот, очевидно, идет прямо к воротам, что значит, если я прав… ― Он посветил фонарем влево, почти немедленно мы увидели, что не так давно здесь проходила лошадь и оставила явные следы прямо посередине коридора. ― Я не ошибся. Именно там.

Через две минуты мы смотрели через деревья на реку Адонис.

Ворота были вырублены в скале, уходили в нее глубоко ниже уровня плато за дворцом. К ним вела крутая тропа, над входом торчали и нависали корни деревьев. Вьющиеся растения разрослись и почти замаскировали проход сверху. Подходя с плато, можно было бы увидеть только обрыв. Площадка перед воротами была достаточно широка для одного коня, ворота в очень хорошем состоянии были заперты и закрыты на задвижку.

― Видишь? ― спросил кузен. ― Достаточно большая дверь, чтобы вошел мул или лошадь, и прямой проход под сералем в мидан. Хвала Аллаху, лазить по стенам не придется. Очень мило с их стороны оставить ключ в замке, как ты считаешь? Пойдем обратно. Нет, не закрывай ворота, мне кажется, так будет лучше. ― Он посмотрел на часы. ― Уже больше двух. Они не могут не спать всю ночь, как ты считаешь?

― Если кто-то и бодрствует, то только бабушка Ха.

― Да, ну… ― Он смотрел на землю, играл кнопкой фонаря, явно о чем-то сосредоточенно размышлял. Неожиданно поднял голову. ― Теперь обратно?

― Обратно? К двери принца? Она, наверное, тоже заперта.

Древность дворца создавала очень странное настроение, я сказала это почти с облегчением, а Чарльз быстро на меня взглянул.

― Возможно, хотя сомневаюсь, что они запечатывают внутренние части дворца, так сказать. Кристи…

― Да?

― Хочешь продолжать?

― Продолжать? То есть здесь? А куда еще можно пойти?

― Я говорю о двери принца. Может, предпочитаешь вернуться в сераль?

― А ты?

― Нет, не сейчас. Но если желаешь подняться наверх и оставить это на меня…

― Сделай милость, не надо, а? Не боюсь Джона Летмана, что бы ты там не думал.

Он начал что-то говорить, потом, очевидно, подумал лучше и произнес:

― En avant, mes braves.[14]

Мы пошли вперед.

И дверь принца оказалась открытой. Она безмолвно распахнулась в длинный сводчатый черный коридор, очень тихий и совершенно пустой. Чарльз остановился. Свет фонаря почти терялся в распростершейся перед нами темноте. Мне показалось, что кузен не уверен в себе, но тут он пошел вперед. А я за ним.

Коридор, как и спиральная лестница, когда-то был богато разукрашен, но, хотя и относительно чистый, явно требовал ремонта. Пейзажи на стенах потускнели и осыпались, даже при свете фонаря бросались в глаза их повреждения. Мраморный пол чем-то застелили, так что наши шаги не были слышны. Тихий мертвый воздух пах пылью.

С обеих сторон через равные промежутки расположились дверные проемы, я к таким уже привыкла во время своих блужданий. Большинство было просто провалами в темноту, двери болтались на сломанных петлях, демонстрируя пустоту или беспорядок. Чарльз посветил фонарем в первые, они содержали только огромные кувшины.

― Только сорок разбойников, ― прокомментировал он.

― А ты что ожидал?

― Бог его знает… А вот пещера Алладина. Минуточку, давай посмотрим.

Сначала я не поняла, что привлекло его внимание. Комнату заполнял почти такой же мусор, как наверху, в серале ― мебель, безделушки, пауки, все это копилось годами. На грязном шкафу сгрудились книги, не такие пыльные, как все остальное. Луч фонаря скользнул по ним, а за ним отправилась рука Чарльза. Она перевернула самый толстый том.

― Так я и думал.

― Что это?

― Толковый словарь.

Книга открылась в его руке. Я заглянула через плечо.

― Очень полезно. Знаешь, кто такой налим? Рыба семейства тресковых, водится в пресных водах Евразии и Северной Америки к северу от 45 градусов северной шпроты. Чего тут непонятного? Кроссворды, Чарльз.

― Ты совершенно права. ― Он закрыл книгу, подняв облако пыли, и взял другую. Она оказалась меньше словаря, но важнее, в толстой кожаной обложке, которая, несмотря на слой пыли, была явно старательно и вручную обработана. Он держал ее осторожно, под пылью блестела позолота.

― Что это?

― Коран. Довольно-таки роскошное издание, между прочим. Посмотри.

Плотная дорогая бумага, арабские буквы, красивые сами по себе. Орнамент в начале сур, или глав. Не такая книга, чтобы бросить в пыльную комнату и забыть. Чарльз положил ее без комментариев и опять посветил в темноту.

― Видишь?

Сначала я не поняла, какая часть серого анонимного мусора его заинтересовала. Сломанная скрипка, что-то вроде пары роликовых коньков, кожаные плети, хомуты и кисточки. За всем этим высветились два пыльных объекта, похожих на игрушки. Китайские собаки. Я глазела на них секунд пять, пока до меня дошло.

― Неужели твои гончие Гавриила?

― Именно и в точности так. Подержи фонарь, пожалуйста…

Он осторожно отложил сбрую и взял одну из собак в руки. С удивлением я обнаружила, как осторожно, почти нежно, он умеет обращаться с предметами. Достал платок и стал вытирать с собаки пыль. Она медленно оживала под нежными движениями платка. Странное существо, смесь льва и собаки, примерно шесть дюймов высотой, сделанная из сияющего ярко-желтого фарфора. Она присела на задних лапах, одну переднюю положила на мяч. Голова повернута к плечу, уши откинуты назад, широкий рот улыбается. Густая волнистая грива. Хвост закинут на спину. Веселое внимание, игривая пламенность. Ее подружка на полу, покрытая пылью, держала под лапой не мяч, а щенка с пушистым хвостом.

― Кто бы мог подумать? ― сказал Чарльз. ― Что ты о них думаешь?

― Не спрашивай, ради Бога. Я в этом не разбираюсь. Правда предполагается, что это собаки?

― Их называют собаками Фо, или буддистскими львами. В точности никто не уверен, каких зверей они из себя изображают.

― А кто такой Фо?

― Сам Будда. Это ― единственные действующие лица буддистской мифологии, которым разрешено убивать, и только для защиты господина Будды. Официально они ― защитники его храма. ― Чарльз повертел сияющее существо в своих руках. Морщинистое создание усмехнулось, как пекинес.

― Знаешь, ― сказала я, ― мне кажется, я их помню. Но непонятно, как они сюда попали. Я думала…

― Да, ― сказал Чарльз. Он опять поставил собаку на пол, резко выпрямился и взял фонарь из моей руки. У меня создалось впечатление, что он не слышал произнесенных слов. ― Продолжим нашу программу? ― Не дожидаясь ответа и больше не разглядывая содержимое комнаты, он быстро вышел в коридор.

Там было тихо и темно, также пахло пылью. Мимо проплывали нарисованные на стенах деревья, прерываемые пещерами дверей. Впереди коридор не резко повернул налево, фонарь осветил еще один дверной проем той же формы, как и остальные, но все равно совсем другой. Не зияющая пещера. Арку перекрывала дубовая дверь, новая и прочная, как корабль, и не только плотно закрытая, но и запертая на новый замок. Луч фонаря задержался на ней на минуту, потом перешел на соседнюю дверь. Тоже новый замок. Я выдохнула:

― Прямо сокровищница, да?

Кузен не ответил. Луч света медленно пополз по двери к зарешеченному вентилятору, опять вниз, к тому, что стояло рядом. Он направился посмотреть, и я последовала за ним. Между двух дверей прислонились к стене около двенадцати ярко-желтых расписных жестянок, размером с банки из-под бензина. При свете фонаря я увидела яркие черные буквы:

― Идеально для жарки, майонеза, салатов.

А ниже кое-что еще. Я замерла. Чарльз перевел луч на меня:

― В чем дело?

― На банках, ― сказала я, прищурившись, ― я заметила… Не помню, где видела раньше. А, вспомнила, ерунда. Рисунок на банках, бегущая собака.

― Да. И что ты про нее знаешь?

― Да ничего. Просто видела ее раньше.

― Где?

Даже странно, кузен очень заинтересовался.

― Днем в воскресенье рядом с деревней, куда возил меня Хамид. Я говорила, да? Поле с подсолнечниками и знак на стволе дерева ― красная собака, похожая на гончую.

― Та же самая?

― По-моему.

Мы подошли поближе, под рисунком я увидела надпись:

― Сорт «охотничья собака». Высшее качество, остерегайтесь подделок.

Чарльз сосредоточено смотрел, потом заговорил:

― Знаешь, Нар-Эль-Сальк, по-моему, какое-то сокращение от арабского слова, обозначающего гончих. Река гончих. Местное производство, другими словами. Такую ты видела в поле?

― В точности. Местное производство, очевидно, подсолнечного масла, а то, что я видела ― отметка поля. Я где-то читала, что крестьяне так маркируют свой урожай. В этом, наверное, есть смысл, если многие из них не умеют читать. Но тут запас лет на десять. Зачем нужно столько растительного масла?

Он поднял одну из банок и опять опустил.

― Пустая.

― А чем ты так заинтересовался?

― Не здесь и не сейчас. Давай лучше покончим с этим. И перестанем разговаривать.

Повернув в изгиб коридора, мы увидели впереди, примерно в тридцати ярдах, широкую лестницу и в конце еще одну арку. Дверь была открыта, створка прислонилась к стене, но в арке висела тяжелая занавеска. С одного краю пробивалась полоса света. Мы остановились и прислушались. Даже дыхание казалось громким в мертвом воздухе, но ничего не шевелилось, ни звука не доносилось из-за занавешенного проема.

Осторожно зажав фонарь рукой, так что только слабый розовый отблеск пробивался наружу, Чарльз поднялся по лестнице и медленно придвинулся к арке. Остановился, я ― у его плеча. Фонарь он выключил, теперь светилась только щель у края занавеса.

Все так же ни звука. Но я почувствовала запах чудного табака бабушки Ха. Должно быть, это ― диван принца. Она где-то очень близко. Может, читала и заснула над книжкой. Я не слышал ее дыхания, но комната же очень большая, а если она задвинула полог на кровати…

Кузен протянул руку и отодвинул край занавеса на несколько дюймов. Приложил к щели глаз. Я тоже наклонилась и стала смотреть.

Действительно, спальня принца. Это ― занавес за кроватью бабушки Ха. Очень мало света. Щель казалась светлой только по сравнению с темнотой, где пребывали мы. Лампа слабо светила со стола, хранила в себе совсем маленький язычок пламени. Но я же знала комнату и ясно все различала. В точности, как прошлой ночью: стул, немытые тарелки на столе, шкаф, миска на полу с надписью «собака», наполовину заполненная молоком для кошки, а на кровати…

Сначала мне показалось, что бабушка Ха там, в ярде от нас, сидит, как прошлой ночью, в своих шалях и шелках. Потом я увидела, что комната пуста. Темный угол у изголовья скрывал только кипу одеял, красную кофту и скомканную шаль.

Через секунду мне стало плохо, холодная волна озноба прошла по телу. С кровати на нас смотрела кошка. Чарльз увидел ее одновременно. Когда я отшатнулась назад, он отпустил занавес и отступил вместе со мной. Обнял.

― Все хорошо, она сюда не пойдет.

― Правда?

― Конечно, все в порядке, любимая, расслабься. ― Я дрожала, он обнял меня еще крепче. Моя макушка прижалась к его подбородку. ― Потерпи минуточку, и пойдем. ― Он не ослаблял объятий, пока я не перестала дрожать и мерзнуть. Темно и тихо. По дыханию Чарльза я слышала, что он отвернулся, прислушивается и присматривается. Повернулся обратно, вдохнул, будто собрался заговорить, щека прижалась к моим волосам.

― «Кристи»…

― Да?

Пауза. От его дыхания шевельнулись мои волосы.

― Ничего. Все в порядке?

― Да.

― Тогда пошли.

― Ты… Правда не хочешь дождаться и увидеть бабушку Ха? Я почему-то не думаю…

― Нет. Забудь все, возвращаемся.

― Я чувствую себя виноватой, Чарльз.

― И совершенно правильно. ― Он тихо и нежно надо мной издевался. ― Смелей, моя любовь, она тебя не поймает. Будь большой смелой девочкой, Чарльз победит противную кошку.

Ужас почти пропал. Я захихикала.

― Большой храбрый Чарльз. А если мы встретим собак? Мне уже хорошо, спасибо.

― Правда? Ну и хватит приключений на ночь. Возвращаемся в твой гарем, моя девочка.

Разрисованная дверь была все так же открыта. Воздух перед павильоном восхитительно свеж и сладок. Мы прошли по мосту до провала, я перепрыгнула следом за Чарльзом. Он не отослал меня сразу.

― Кристи. Я должен тебе кое-что сказать.

― Я поняла. Поняла, что ты что-то скрываешь. Ну?

― Ты не совсем права. Точно я ничего не знаю. Скажем, меня мучили дикие догадки. И я сразу понял, что кое-что очень подозрительно, как говорится, пахнет жареным. Но, и очень прошу понять, пока ничего тебе не скажу.

― Почему?

― По той простой причине, что тебе придется остаться здесь до утра, а мне нет. Нет, послушай, Кристи, нужно встретить Джона Летмана прилично и спокойно, потом вдруг бабушке Ха взбредет в голову увидеть тебя опять и…

― Прилично и нормально обращаться с Джоном Летманом? Значит, что-то не в порядке с Джоном Летманом?

― Сказал, что это все мои догадки. Но тебе нужно остаться здесь.

― Поэтому, чем меньше я знаю, тем лучше? Не морочь мне голову, дорогой Чарльз. Черт тебя дери, я могу притворяться невинной, я этим постоянно занимаюсь. Не своди меня с ума. В конце концов, я попала в самую середину этой истории, а вовсе не ты. Давай, ты должен рассказать. Что, Джон Летман любовник бабушки Ха, или что?

― Бог мой, если бы в этом было дело…

Я спорила, конечно, но мне не удалось его переупрямить. В конце концов он решил покинуть меня и собрался прыгнуть на мост. Я спросила:

― А зачем тебе идти так? Почему бы просто не спуститься из окна по веревке?

Он покачал головой.

― Так проще. А ты закрой ставни, чтобы ничто не бросалось в глаза. Не засовывай на место поперечную планку, на всякий случай. Я пошел. Ложись в кровать, утром приду к тебе в отель. ― Он вдруг заколебался. ― Не боишься?

― Боюсь? Чего мне, ради Бога, бояться?

― Ну и прекрасно, раз так, ― сказал Чарльз и удалился.

Я думала, что буду спать плохо, но отрубилась, будто свеча потухла, примерно на пять часов до самого завтрака. Наступило восхитительное утро: залитый солнцем мирный сад сераля, журчание воды, легкий ветерок и поющие птицы.

Все равно я проснулась не с романтическими мыслями, а в каком-то неопределенно-туманном настроении, тень чего-то неприятного окрашивала предстоящий день. Даже когда я осознала, что это, скорее всего, результат намеков Чарльза на Джона Летмана, с которым я скоро встречусь, и вспомнила, что остаток дня проведу с самим Чарльзом, все равно сераль, да и весь дворец, замкнутый в жаркой долине, вызывали у меня что-то вроде клаустрофобии. Я быстро встала, проглотила кофе и нетерпеливо ждала момента, когда я покину это место и вернусь в гостиницу, к жизни и вульгарной суете разноцветного Бейрута. И к Чарльзу.

Хамиду было велено приехать за мной в девять тридцать, но в полдевятого я уже допила кофе и отправилась наружу. Остановилась, посмотрела на сад, светящуюся на солнце крышу павильона и покинула сераль.

Между прочим, мне уже стало легче, когда с завтраком появился Насирулла. Его приход означал, что реку можно перейти. Я решила отправиться пешком и ждать Хамида в деревне и попыталась объяснить Насирулле знаками, что хочу уйти рано. Хотя он тупо и не улыбаясь глазел на меня и никак не выказывал признаков понимания, он, должно быть, доложил Джону Летману, потому что тот встретил меня во втором дворе. Анемоны в саду Адониса уже отцвели и высохли.

Выглядел Джон Летман просто безобразно, я подумала, можно ли то же самое сказать обо мне.

― Вы сегодня рано, ― сказал он.

― Беспокоюсь про брод. Наверное, все в порядке, и я смогу перейти?

― Да. Хорошо спали, в конце концов, после всех тревог и экскурсий?

― После?.. А, собаки. Да, спасибо. Вы заперли бедняжек? Признаюсь, я сначала немного испугалась, но они были такие миленькие, а теперь, когда подумаешь, просто романтическое приключение. Но они не со всеми так обращаются, да?

― Ни с кем. В вас, должно быть, есть что-то исключительное. ― Он улыбнулся, что не затронуло выражения его глаз. ― Не скажу, чтобы они были очень кровожадными, но они ― хорошие сторожевые собаки просто потому, что поднимают дикий шум, как только услышат что-нибудь необычное. Я запер их и, возможно, это было ошибкой.

Я не собиралась спрашивать, почему, но он остановился, будто ожидал вопроса, и это ведь было бы совершенно естественно. По крайней мере, пауза дала мне привести лицо в порядок. Я спросила:

― Почему?

― Должен был оставить их на свободе. Мы обнаружили, что открыты боковые ворота. Кто угодно мог войти ночью.

― Боковые ворота? Значит, есть еще одни ворота?

― Они открываются на плато сзади. Яссим устроил развлечение, это, да еще пустил гончих в сераль.

Я сказала, как можно небрежнее:

― Но разве сюда кто-нибудь вломится? Вы не хотите сказать, что нашли какие-то следы или что-то в этом духе?

― Нет. Просто мне не свойственно безоговорочное доверие, особенно с тех пор, как я поселился в этой стране. Когда приедет ваш водитель?

― В девять, ― соврала я, ― но я лучше сразу пойду и встречу его в деревне. Вы очень добры, что так долго меня терпели. Я помню, что говорила все это вчера, но сейчас можно сказать, что все уже произнесенные слова можно удвоить.

― Было очень приятно. Хорошо, я провожу вас.

Он даже и не пытался изобразить какие-нибудь положительные эмоции. Вся мягкость исчезла, он казался нервным, на грани срыва. Короткими нервными шагами прошел передо мной через маленький двор, все время прикасался рукой к лицу, так же, как при первой встрече. Немного вспотел, глаза покраснели. Я заметила, что он не смотрит на меня, отворачивается, будто ему стыдно, подумала, что его, наверное, мучит потребность в наркотике, тоже смутилась и отвернулась.

― Ваш сад Адониса умер.

― Для этого он и выращивался.

― Конечно. Она не знает, что я возвращалась?

― Нет.

― Я и не думала, что вы скажете, все в порядке. Просто было интересно, не скажет ли она чего-нибудь о моем кузене.

― Ни слова.

Коротко, резко, прямой ответ на вопрос. Ну что же, Летман мог меня поблагодарить только за то, что я ушла в конце концов. И явно он так же мечтал избавиться от меня, как я уйти. Он прошел со мной от ворот до края плато и смотрел, как я двигалась вниз по тропе. Дойдя до переправы, я обернулась и увидела, что он еще стоит, будто проверяет, на самом ли деле я ушла. Я повернулась спиной к Дар Ибрагиму еще раз, и пошла по скользким камням.

Они теперь были чистыми и почти сухими, но вода обтекала их выше, чем в прошлый раз, и была совершенно красной. Красная кровь мертвого Адониса. Ветки, листья, цветы неслись в потоке и терялись в тени у берега. Две козы бродили, как потерянные, но мальчика не было заметно. Когда я уже дошла до берега, то увидела Хамида, на этот раз несомненно Хамида, который шел по тропе мне навстречу.

Мы встретились в тени фигового дерева, где еще три козы спали пыльной кучей. Когда приветствия истощились, я задала вопрос, который вертелся на моем языке с тех пор, как Насирулла принес кофе.

― Видели моего кузена утром?

― Нет. ― Он улыбнулся. ― Он очень похож на вас, правда? Я бы сказал, что вы родные брат с сестрой.

― Он вообще-то даже троюродный брат, но нас всегда принимали за близнецов. Семейное сходство очень сильно у Мэнселов. Не встретили белую спортивную машину по дороге от Бейрута? Или такую стоящую…

― Сегодня утром? На дороге видел только один черный автомобиль с водителем-арабом. И еще «Лендровер» с тремя отцами Маронитами[15] ― Он с любопытством на меня посмотрел. ― Я знаю машину вашего кузена, видел вчера. Вы имеете в виду, что он тоже был ночью во дворце?

Я кивнула.

― Значит, он, скорее всего, благополучно уехал до того, как его заметили. Уже легче… Хамид, обещайте никому не говорить. На самом деле даже бабушка не знает, что он там был. Мы виделись в воскресенье вечером, потом расскажу, но она сказала, что не примет Чарльза, и ему даже незачем приходить в Дар Ибрагим. Вы ведь знаете, что он вчера приехал из Дамаска и хотел меня увидеть, но река разлилась, поэтому мне пришлось остаться там еще на ночь. Частично из-за этого кузен придумал пробраться во дворец и самому посмотреть. ― Я быстро пересказала основные факты: встречу в храме и планы взлома. ― Поэтому я его впустила, и мы немного там побродили. Бабушку мы не видели, и кузен решил, что не стоит так ей навязывать свое общество, поэтому я отправилась спать, а он пошел к заднему выходу. Я просто надеялась, что он увел машину прежде, чем ее кто-нибудь заметил.

― Я-то ее точно не видел, ― сказал Хамид, явно заинтригованный моей историей и твердо намеренный меня успокоить. ― Это «Порш», да? Думаю, не стоит беспокоиться. По вашему описанию я понял, где он остановился, и, думаю, заметил бы машину, если бы она еще там стояла.

Разговаривая, мы поднимались вверх. Наконец-то я увидела то, что искала, ― сгусток тени под деревом примерно в тридцати футах. Вокруг стояли и лежали полдюжины коз, жевали и смотрели на нас со скукой. Среди них улыбался лохматый фавн, скрестил ноги в пыли и жевал лист, задумчиво, как его козы.

― Вот и ты! ― произнесла я.

― Я всегда здесь. ― Это было сказано с такой комической простотой, что правда можно было поверить.

― Все в порядке, ― сказала я немного озадаченному Хамиду. ― Это просто козопас.

― Никогда его не видел. ― Он с сомнением посмотрел на мальчика. ― Если он заметил вашего кузена, мисс Мэнсел, вся деревня будет знать, что он ночевал в Дар Ибрагиме.

― Мне так не кажется. У меня есть ощущение, что этот ребенок не такой уж болтун-бездельник… В любом случае, если бы Насирулла знал, мистер Летман, наверняка, нашел бы что сказать мне утром. ― Я крикнула фавну: ― Ахмад, видел, как англичанин утром уходил из Дар Ибрагима?

― Да.

― В какое время?

― Сразу после рассвета.

― Значит, около четырех, ― сказал Хамид.

― Получается, он еще немного там побыл, когда мы расстались. Интересно, зачем? Однако… ― Я повернулась обратно к мальчику. ― Он пошел вверх к деревне?

― Да. Он пошел забирать белую машину, которая была спрятана около дороги.

Хамид встретился со мной глазами, я засмеялась, он пожал плечами и отвернулся. Я спросила:

― Ты слышал, как он уехал?

Мальчик коротко кивнул и махнул рукой в сторону Бейрута. Я испытала совершенно неожиданное облегчение.

― Он с тобой говорил?

― Нет. Я был там. ― Он махнул рукой в сторону недоступного скопления скал примерно в четверти мили. ― Он вышел из ворот сзади дворца.

В его голосе не было любопытства, но он внимательно на меня смотрел. Я задумалась.

― А это было очень рано? Никого вокруг не было? ― Кивок. ― Никто его не видел?

― Никто, только я.

― И ты, наверняка, уже забыл, что видел его, Ахмад? И что была машина?

Быстро мелькнули белые зубы, так и не выпустившие зеленый лист.

― Я все забыл.

Я выловила несколько бумажек из сумки, но фавн не шевельнулся, хотя черные глаза неотрывно смотрели в мою сторону. Я задумалась. Совершенно не собиралась оскорблять его достоинство. Положила бумажки на скалу рядом с собой, взгромоздила на них камень, чтобы не улетели.

― Спасибо большее. Пусть с тобой будет Аллах.

Не успела я отойти на два шага, как сверкнули коричневые конечности, взметнулся маленький смерч пыли и бумажки исчезли в его грязной одежде. Достоинство, похоже, занимало второе место после здравого смысла.

― Козы их съедят, ― объяснил мальчик старательно, а потом выпустил залп арабского, который Хамид, смеясь, перевел, пока мы шли по тропе.

― И благословение Аллаха будет на тебе, и твоих детях, и детях твоих детей, и на детях детей твоих детей, и на всем приросте твоего дома…

И никаких телефонных звонков утром. Три раза я хваталась за лист бумаги, на котором записала телефонный номер, и клала руку на телефонную трубку. И три раза передумывала. Если Чарльзу захочется позвонить, то он это и сделает, а если нет, то я уж, во всяком случае, не собираюсь его беспокоить. Дни, когда я хвостом бегала за кузеном, закончились раз и навсегда.

И все равно я собиралась в Дамаск.

Я оставила в покое молчаливый телефон и удалилась в фойе.

Жаркое безоблачное утро. Знакомая большая машина подкатила к двери, я скользнула на сиденье рядом с водителем. Как всегда безупречный, Хамид, в более чем белой рубашке, жизнерадостно меня приветствовал и бодро повел машину по узким улицам, чтобы повернуть на дорогу в Дамаск, подняться от берега между садами богатых к горам. Скоро дорога раздваивается, северная идет на Баальбек, юго-восточная ― к следующему разветвлению, где левая дорога между горами идет прямо к границе.

Я уже один раз пересекала границу в обратном направлении, когда путешествовала из Дамаска в Бейрут с группой, поэтому приготовилась долго ждать, ползти от пункта к пункту и принимать на себя волны подозрения, которые обычны на всех границах арабских стран. Мы оказались четвертыми на ливанской стороне, но в двухстах ярдах на ничьей земле выстроилась огромная очередь транспортных средств, направляющихся на север, включая очень пыльный автобус.

Хамид взял все документы, включая мой паспорт, и исчез в каком-то домике. Медленно ползло время. Первая машина миновала барьер, опять остановилась для проверки автомобиля и вручения взятки пограничнику у шлагбаума, а потом отправилась повторять все это на другой стороне. Через пятнадцать минут за ней последовала вторая машина. Перед нами осталась только одна.

В автомобиле было ужасно жарко. Я вылезла наружу, вскарабкалась на обочину, нашла валун, не такой пыльный, как другие, и уселась. В гостинице выдали мне все для пикника, поэтому я сидела и почти безмятежно жевала бутерброд, пока не встретилась глазами с тощей собакой. Она застыла у края дороги ниже меня и жадно на меня смотрела, на таком расстоянии, чтобы я в нее палкой не попала. Я протянула ей остатки бутерброда. У нее чуть душа не выскакивала из глаз, но ближе она не подходила. Оставалось только ей его бросить, но при первом же движении руки она в ужасе отскочила. Я медленно встала, спустилась на дорогу, наклонилась, положила аккуратно в пыль хлеб и мясо, потом вернулась на несколько шагов к машине. Собака следила за мной, по дюйму, медленно двигалась вперед, кости ходили ходуном под грязной шкурой, и все-таки взяла пищу. Поблагодарила меня слабым движением хвоста.

― Вкусно было? ― спросила я ее. Собака посмотрела на меня и опять повиляла хвостом. Шевелился только его кончик, она, наверное, виляла им впервые за много лет. Следующий бутерброд был с цыпленком ― круглая свежая булочка, забитая сочным мясом. Я тоже положила его в пыль. Собака подобрала его уже более уверенно, но еще не успев проглотить, повернулась и убежала. Я оглянулась. К машине приближался Хамид.

Я наполовину открыла дверь, когда увидела, что он мотает головой.

― Боюсь, что-то не так. Они говорят, что мы не можем проехать.

― Не можем? А почему, интересно узнать?

― Ваш паспорт не в порядке.

― Но это ерунда. Конечно, он в порядке. Что, по их мнению с ним не так?

Он говорил несчастным извиняющимся тоном.

― Нет въездной визы в Ливан… Он говорит, что нет и выездной из Сирии, так что официально вас вообще нет в стране, поэтому он не может вас выпустить.

Я ничего не могла понять.

― Официально меня нет?.. А как, по его мнению, я сюда попала? Подземным ходом?

― Не думаю, что это его беспокоит. Он понимает, что произошла какая-то ошибка, конечно, но ничего здесь и сейчас сделать не может.

― Очень мило! У вас мой паспорт с собой? Можно посмотреть? Черт возьми, я именно тут пересекала границу в пятницу, должен быть штамп… Хамид, почему у вас такой жуткий алфавит? Вы сами сюда смотрели?

― Да, и боюсь, что он прав, мисс Мэнсел. Штампа нет.

Мой паспорт не так уж сильно и исписан, поэтому я искала недолго. Похоже они, действительно, не ошибались. Но ужасно не хотелось осознавать, что эта ошибка помешает попасть в Дамаск.

― Но я же правда проехала тут в пятницу. Ведь должны были поставить отметку? Если они этого не сделали, то это их ошибка. Я точно отдавала паспорт, и меня пропустили… Вы ему сказали про пятницу?

― Сказал, что вы приехали из Дамаска недавно. Не знал точно какой день.

― Я приехала с группой, пять машин, двадцать два человека и английский курьер. Это была середина дня пятницы. Если дежурит тот же человек, он может нас вспомнить, и они же делают какие-то записи, да? И у курьера был список, в нем было мое имя. Можете пойти и ему все это рассказать?

― Конечно, расскажу. Но знаете, думаю, что в этом и несчастье. Если вы приехали с группой, ваше имя было в групповом паспорте ― списке, который показывали ваши курьеры. Они не всегда ставят штамп в личные паспорта членов группы, если их специально об этом не просят. Вы не просили, нет?

― Конечно, нет. Мне это даже в голову не пришло. Полагаю, наш курьер должен был и так это сделать, он знал, что я собираюсь остаться в Ливане… Но послушайте, Хамид, это ерунда! Они должны понимать, что я не могу быть здесь незаконно. Наверняка, они знают вас и вашу машину. Вы, наверное, часто здесь ездите?

― Каждую неделю. Да, меня они знают… Я могу проехать, и машина, наши бумаги в порядке. Но не вы. Правила очень строгие.

Еще одна машина издевательски миновала барьер. С другой стороны, рыча, трясясь и поднимая пыль, отъехал автобус. Я выбралась на край дороги. Люди на меня глазели, но не слишком заинтересованно. Это, должно быть, происходит каждый день. Правила строгие. Я злобно сказала:

― Это так глупо! Все равно как поставить границу между Англией и Шотландией. Мне кажется, чем меньше страна, тем сильнее она суетится по поводу… Извините, Хамид, не хотела грубить. Это просто выводит из себя… и ужасно жарко. Простите.

― Да сколько угодно, ― сказал ничуть не смущенный Хамид с явной симпатией. ― Но он ведь вернется завтра, правда?

― Кто?

― Кузен.

― Я вовсе и не думаю о кузене!

Но думала, и Хамид это знал не хуже меня. Собственные чувства были мне непонятны, совершенно незнакомы и не сказала бы, что приятны.

Хамид говорил очень интеллигентно:

― Знаю, что наши границы раздражают иностранцев, но боюсь, у нас здесь достаточно проблем. Среди прочих дел, очень много контрабанды… Не подумайте, никто не предполагает, что вы в этом участвуете, но установленные правила должны соблюдаться, очень жаль, что вы с ними так столкнулись.

― Контрабанда? Какая, ради Бога? Неужели можно подумать, что мы нагружены пистолетами, бренди или чем-то таким еще?

― Нет, не бренди. Но запросто могли бы везти наркотики.

Я подняла брови.

― Наркотики? Наверное, могла бы. Забыла, где нахожусь. В одной из книжек кузена написано, что здесь проходит столбовая дороге гашиша.

― Такими словами? Да, боюсь, у Бейрута есть определенная репутация. И это не только гашиш. В Турции и Иране производят опиум и контрабандой провозят тут к морю. Я сказал, что контроль все ужесточается, наказания за контрабанду делаются все более суровыми, и на границе все очень нервно.

― Так и должно быть, наверное, но к туристам это, наверняка, не относится?

― Бывало, что и туристы оказывались виноватыми. Совсем недавно арестовали и доказали вину двух английских студентов. Не читали в газетах?

Я мотнула головой.

― А что с ними сделали? Какое наказание?

― Для них ― тюрьма. Они все еще в Бейруте. Обычно сажали на три года, но теперь это много лет тяжелого труда. Для гражданина Ливана это значит еще и лишение гражданских прав и регистрация в полиции, как продавца наркотиков. В других странах наказание еще тяжелее. В Турции, например, приговаривают к смерти. А теперь, по-моему, в Египте и в Иране тоже. Видите, как серьезно.

― Но вы совсем недавно утверждали, что это не воспринимают серьезно на востоке. Во всяком случае вы говорили, что никто не считает неправильным курение гашиша.

― Когда правительство что-то воспринимает серьезно, это значит, что проблема не моральная, а экономическая. В Египте, например, проблема состоит в том, что наркоман ― не работник. Правительство очень озабочено нелегальным ввозом наркотиков из Ливана, делает заявление в Национальной ассамблее, а, к несчастью, сейчас нам приходится обращать очень много внимания на слова и желания Египта. Понимаете? А для таможенников это тоже трудно. Видите тот автобус?

Он, к счастью, выключил мотор и остановился у барьера ливанской границы. Пассажиры стояли вокруг, пока проверяли их бумаги. Они все выглядели как фаталисты, готовые ждать целый день, и ясно было почему: на крыше автобуса сгрудилось такое количество вещей, будто каждый из пассажиров прихватил с собой весь домашний скарб. Там имелись даже кресла и матрасы, а также ковры и тюки с одеждой, грязные полотняные сумки, на которых когда-то было написано Air France или В.О.А.С, и клетка, полная несчастных кур.

― Им придется все обыскать, ― объяснил Хамид.

― Ради нескольких пакетиков с порошком? Неужели в самом деле?

Он засмеялся.

― Да. Иногда больше, чем несколько пакетиков. И есть сотни способов, которыми можно перевозить гашиш. Только на прошлой неделе остановили человека, который себя называл сапожником. У него был чемодан, полный резиновых подметок для ботинок. Но это был гашиш, очень хорошо перемолотый и отформованный в эти изделия. Иногда наркотик выглядит, как жевательная резинка, джем или овечий кал.

― Могу только сказать, что человек, пересекающий границу с полным чемоданом овечьего кала, должен быть изолирован в любом случае.

― Вы совершенно правы, ― сказал Хамид мрачно. ― Хотите, пойду и объясню про групповой паспорт? Подождете здесь?

― Пойду с вами, если не возражаете, и пообщаюсь с ними сама. Там кто-нибудь изъясняется по-английски?

― Сомневаюсь, но я переведу.

Комната внутри домика была маленькой, раскаленной и битком забитой мощными оливковыми мужчинами. Все говорили одновременно. Когда я вошла вместе с Хамидом, разговор прервался, и человек в форме за стойкой ― мощный и оливковый ― поднял глаза. Я объясняла, Хамид переводил, таможенник слушал по мере возможности, машины скапливались снаружи, их водители пропихивались к стойке со своими бумагами, пачки документов коробились от жары. Запах пота, чернил и турецкого табака можно было почти разглядеть в воздухе. Но толку никакого. Таможенник был вежлив, но тверд. Понимающе кивал, пока я объясняла, даже сочувствовал, но дальше мне пробиться не удалось. Потому что дело было ясным. Если нет въездной визы, как он мог поставить выездную? Это невозможно, как ему ни жаль, существуют определенные правила, закон есть закон. Ясно, что он не вредничал, даже наоборот был очень терпелив в реакции на очевидную глупость. И в конце концов я сдалась, поблагодарила его и пробилась к выходу.

После переполненной пропотевшей комнаты уличная жара показалась почти свежестью. Я подошла к машине, вяло размышляя, что делать дальше. Возвращаться, конечно, это очевидно. Все, что оставалось, это как-то прожить день и попросить Хамида куда-нибудь меня отвезти. В Баальбек, например. Я там уже была с группой, но много было суеты. Может быть, если медленно проехать по долине, погулять по Баальбеку, потом вернуться в Бейрут через горы… Можно позвонить Бену, когда вернусь, спешить некуда, и рассказать ему, что случилось. Очень грустно, даже бесит, но вообще-то не важно. Но если честно, то важно.

Я встретила глаза Хамида и неожиданно и грубо сказала:

― Знаю, что скорее всего увижу его завтра, но хочу увидеть сегодня, и чем скорее, тем лучше. Не спрашивайте почему, не могу сказать, во всяком случае объяснить, но… ― Я подняла плечи и развела руки ― очень неанглийский жест, но понятный любому арабу.

Хамид быстро среагировал:

― Думаете, он попал в беду?

― Нет, нет, ничего подобного. Как бы ему это удалось? Говорю, не способна объяснить. Ну ладно, раз не можем переехать, значит не можем, и нечего тут стоять и разговаривать. Остается только вернуться обратно. Позвоню в Дамаск, как только приеду в гостиницу. Спасибо, что вы так терпеливы, Хамид, я вам доставляю массу хлопот. Господи, подождите минуту, забыла… Вы ведь организовали пассажира обратно в Бейрут из Дамаска. Что случится, если вы не появитесь вовремя, чтобы его подобрать?

― Совершенно неважно. Я все равно не собирался возвращаться прямо сегодня. Позвоню, и кто-нибудь другой это сделает. ― Он открыл передо мной дверь машины. ― Не думайте об этом, сегодняшний день принадлежит вам. Куда еще вас отвезти? Видели Баальбек?

Я задумалась.

― Наверное, уже очень поздно сейчас ехать в Хомс?

― Да нет, но там тоже граница.

― Черт возьми, надо полагать. Нормально мы застряли, у черта в зубах, да? Ну, если вы уверены, что с вашей договоренностью в Дамаске все в порядке, неплохо опять увидеть Баальбек совершенно самостоятельно и делать, что хочется. ― Но когда я залезала в автомобиль, мне в голову ударила очередная мысль, и я остановилась. ― На самом деле, знаете ли надо возвратиться в Бейрут. Я просто подумала, а что случится, если я соберусь вернуться в Лондон? Придется получать новую визу или идти к консулу и наводить справки про эту дурацкую въездную визу, или что? Если могут быть трудности, они займут время. Лучше поехать сразу.

― Возможно вы правы, но не думаю, что этим будет заниматься ваш консул, думаю, придется идти к Chef de Sûreté в Бейруте и получать новую визу. Если подождете секундочку, я вернусь на таможню и спрошу, что делать. Кто знает, может, это все и недолго. Может, мы даже сможем вернуться и до ночи проехать в Дамаск.

Никак не могла ожидать, какой прилив удовольствия и облегчения вызовет это предположение. Я улыбнулась.

― Да, это будет великолепно, и у вас тоже ничего не нарушится. Миллион раз спасибо, Хамид, вы очень хороший!

― За такую улыбку готов стать даже очень плохим. Кузену повезло. ― И он исчез в доме.

Машина раскалилась, как печь, поэтому я ждала на дороге. Автобус, на котором висела табличка «Баальбек», разгрузили. Грязный багаж лежал в пыли и изучался потными угрюмыми мужчинами. Люди болтались вокруг, глазели, курили, плевались. Пара юнцов подошла поближе и уставилась на меня.

Я посмотрела не здание. Через открытую дверь я видела толпу вокруг стойки. Хамид, видимо, задержится. Я взобралась на обочину повыше.

На этот раз я выбралась из пыли и паров бензина, но не теряла из виду машину и держалась прямо над ней. Воздух там оказался прохладнее, пах цветами и травой. Там росло не так уж много цветов, но было достаточно зелено. Трава шевелилась от ветерка. Мелкие белые цветы издалека напоминали иней. Приятнее всего было увидеть мальвы, такие же, как в любом английском саду, ― красные, желтые и белые ― но только в Ливане. А в четверти мили отсюда точно такие же мальвы на таких же скалах росли в Сирии.

Я поднялась примерно на сто футов. Оттуда хорошо было видно ничью землю перед сирийским пограничным постом, изгиб дороги под скалу и ее спуск к воде по долине.

Как всегда, в этой мучимой жаждой стране, зелень деревьев и культурные растения скопились у воды. Река текла в плотном окружении деревьев, пшеницы и виноградников. Видно было, как к ней, окруженные такими же зелеными долинами, но поуже, присоединяются притоки, как жилки на листе. Я могла разглядывать примерно четверть мили на территории Сирии, чем лениво и занялась. Приток течет по склону, окруженный травой. Тополя. Пыльная дорога. Осел. Женщина несет на голове кувшин. И вдруг я замерла, разглядывая то место, где дорога, почти теряясь, встречалась с шоссе.

Там выросла небольшая роща. Под деревьями стояло что-то белое, металлическое. Машина. Знакомая машина, припаркована в тени носом к югу.

Кажется, я уже говорила, что отличаюсь дальнозоркостью. Я глазела не больше двух минут и убедилась, что это определенно «Порш» Чарльза. Листья мешали разглядеть, есть ли он в машине, но скоро я почти убедилась, что кто-то там шевелится.

Я повернулась, начала быстро спускаться к дороге и подлетела к ней в облаке пыли одновременно с Хамидом. Он начал безо всяких вводных предложений:

― Все в порядке. Мы должны пойти в Sûreté, поэтому если немедленно отправимся… Что случилось?

От возбуждения я почти задохнулась.

― Я только что видела его машину, Чарльза, моего кузена! Она стоит в четверти мили с той стороны границы. Я поднялась туда, ― я показала рукой, ― можно смотреть оттуда на реку, и она там, припаркована за деревьями. Вы не думаете, что Бен сказал о моем приезде, и Чарльз поехал меня встречать?

― Возможно, но, по-моему, в этом мало смысла. Уверены, что это его машина?

― Абсолютно. В любом случае это белый «Порш», а их здесь не может быть слишком много. Наверняка его.

― В какую сторону она повернута?

― На юг. ― Рядом с нами опустился шлагбаум, пропуская очередную машину, араб-охранник отошел к краю дороги и закурил. ― Но вы правы, смысла в этом мало. Если ему так хочется меня видеть, мог подождать вчера или позвонить, не рассчитывать на случайную встречу. Но тогда что он там делает? Если он попал в Дамаск вчера, вряд ли стал бы сразу возвращаться до того, как мистер Сифара попал домой, а Бен сказал бы ему, что я собираюсь приехать. И машина повернута на юг.

― Я подумал… Может, он едет на юг из Хомса. Вы, кажется, говорили, что его друг, этот мистер Сифара, возвращается из Хомса? Может быть ваш кузен позвонил в Дамаск, обнаружил, что его нет, и вместо этого отправился в Хомс.

― И провел там ночь? Может быть, но почему он тогда утром не вернулся в Бейрут? Даже если у него еще дела в Дамаске, он бы заехал за мной или хотя бы позвонил.

― А может, он так и сделал. Позвонил утром, узнал, что вы уехали, и решил отправиться по этой дороге, а не через пустыню, и встретить вас у границы. Ему сказали, что вы еще не проехали, вот он и дожидается.

― Может быть… Или просто случайно, чтобы не ехать по пустыне. А теперь такое! Он может уехать в любой момент, а я даже не могу ему сказать!

― Нет. Но я могу. ― Он улыбнулся. ― Не расстраивайтесь, мисс Мэнсел, все очень просто. Я поеду и увижу вашего кузена.

― Вы? Правда?

― Ну конечно. Скажу, что вы здесь, но не можете пересечь границу. Он, возможно, захочет сам уладить ваши дела, тогда я отправлюсь прямо в Дамаск и подберу там своего пассажира. А если нет, я к вам вернусь. Не боитесь тут остаться?

― Конечно, нет. Я ужасно благодарна. Да, вы правы, давайте поспешим, пока он не уехал. Возьму на гору бутерброды и буду ждать.

― И сумку и жакет, вдруг понадобятся… ― Он уже вытаскивал их из машины. ― И кофе, да? Еще фрукты… так. Если будет много народу, придется подождать.

― Пожалуйста, не волнуйтесь обо мне. К тому же я увижу все оттуда сверху.

― Он быстро водит машину?

― Иногда. А что?

― Просто если он не знает, что вы здесь, а случайно остановился, то может уехать…

― Попробуете его догнать?

― Если это покажется возможным. Сможете сами все отнести? Тогда я сразу и отправлюсь.

― Конечно смогу. Идите.

Он влез в машину и завел мотор.

― Вы сказали, он остановился за деревьями? Увижу с дороги? Где точнее?

― Четверть мили за границей, какие-то деревья справа, а прямо ниже них ― мост. Не пропустите. Путь свободен, поезжайте. И спасибо, Хамид, спасибо…

Он улыбнулся, помахал рукой и укатил. Я побрела на свой наблюдательный пост.

― «Порш» был все там же. Я разложила свои вещи среди цветов и приготовилась к наблюдению. Поскольку Чарльз еще не удалился, мой страх, что это он просто отдыхает, должно быть, необоснован. Или он ест, или правда меня ждет.

Я посмотрела вниз поближе. Второй шлагбаум на территории Ливана пропускал большую машину Хамида, она поплыла, сверкая окнами, по отрезку ничьей земли. Остановилась у сирийского шлагбаума, Хамид выскочил, побежал к зданию показывать бумаги. Поскольку он был один и ездил там часто, они, наверняка, не будут его особенно проверять.

Я посмотрела на «Порш».

Именно в этот момент белая машина вырвалась из-под деревьев, как гончая, повернула направо, подняв облако пыли, и понеслась по дороге к Дамаску. Через секунду я услышала, как мотор зазвучал по-другому на мосту, но когда звук достиг меня, машины было уже не видно.

Я стояла и смотрела на пустой отрезок дороги, где раньше была белая машина. Будто меня что-то подняло в вакуум надежд, а потом отпустило, и я шлепнулась в пыль. Я постаралась взять себя в руки и рассмотреть, что делает Хамид.

Он находился у второго сирийского барьера и показывал бумаги, очевидно, документы на машину, через окно. Таможенник взял их, посмотрел и вернул. Шлагбаум открылся, машина набрала скорость и исчезла за скалой.

Не думаю, что прошло больше четырех минут с отъезда «Порша». Через секунды такси Хамида появилось в облаке пыли на дороге к мосту и остановилось у деревьев. Хамид вышел, сразу увидел, что деревья недостаточно густы, чтобы скрыть от него «Порш», повернулся, приложил руку к глазам и стал смотреть на юг в равнину. Через секунду или две он прыгнул обратно за руль, захлопнул дверь и укатил за мост, быстро исчезнув на кривой дороге.

Легко было догадаться, что он разглядел белый автомобиль впереди. А вот что невозможно было угадать, так это сколько он будет его ловить. Как профессиональный шофер, он должен знать дорогу, как собственную ладонь, и, наверное, сможет догнать Чарльза, даже несмотря на разницу между городской машиной и «Поршем». Четыре минуты ― это много для автомобиля, но если бы Чарльз спешил, вряд ли он провел бы так много времена в роще. Мощный старт мог объясняться его настроением, а сейчас Чарльз, вполне вероятно, спокойно катит между диких мальв.

Я села рядом с похожим на метелку растением, пахнущим медом, и принялась за полдник. Кроме бутербродов с мясом мне дали бумажный пакетик с маслинами, немного вязкого белого сыра и конвертики из теста, заполненные сосисками с какими-то травами. Когда я съела, сколько хотела, и перешла к персику, дорога подо мной была абсолютно пуста, появился только новый автобус. Таможенник, очевидно, отправился спать. Я посмотрела на часы. Половина второго. И никаких признаков Чарльза или Хамила.

В два часа было также пусто. И в два тридцать.

И я не могла спокойно отдыхать на поросшем цветами склоне. Пара арабских юнцов, которые долго болтались около здания таможни, обсудили между собой, подмигивая и усмехаясь, всякие возможности, чего я старалась не замечать, а потом решили подойти ко мне и поговорить. Скорее всего, ими двигало просто любопытство, но они звали три или четыре слова на американском английском, а я ни слова на арабском, поэтому они ходили вокруг, глазели и улыбались. В конце концов мои нервы не выдержали, я встала и начала собирать вещи.

Я думала, что ясно представляю все происшедшее. Хамид решил, что мне остро необходим Чарльз, и выдумал всякие неприятности, хотя я просто беспокоилась. Или он до сих пор целеустремленно преследовал «Порш», или они не могли решить, кому ко мне возвращаться. И если я прожду еще долго, то будет невозможно попасть вовремя в Бейрут и в тот же день пойти в офис Sûreté и узнать про визу. Так все и случится.

Поэтому когда один из юнцов уселся в ярде от меня в пыль и спросил в двенадцатый раз:

― Нью-Йорк? Лондон? Мисс? ― а потом сделал какое-то такое замечание на арабском, что его компаньоны от смеха чуть в траву не попадали, а в тот же самый момент автобус, направляющийся в Баальбек, остановился прямо подо мной, я схватила вещи, сказала «до свидания», вежливо и решительно, и отправилась вниз по горе.

Тощая собака лежала в тени припаркованной машины. Она узнала меня, но смотрела без особой надежды. Я положила рядом с ней остаток мяса и увидела, что она схватила его и поскорее убежала с дороги юнцов, которые следовали за мной. Толпа пассажиров стояла на жаре. Таможенники продолжали проверять их вещи и бумаги. Таможенник у шлагбаума пропустил еще одну машину и немедленно заснул. Никого и ничего особенно не волновало. Даже юнцы от меня отвязались.

Я вошла в здание таможни, меня встретил стеклянный неприветливый взгляд оливкового джентльмена за стойкой. Через несколько минут я нашла в толпе человека, знающего английский язык достаточно, чтобы перевести то, что мне было нужно.

― Автобус, ― сказала я. ― Когда он идет в Баальбек?

― Три тридцать.

― Отсюда есть автобус в Бейрут?

― Да.

― В какое время?

― Пять, ― пожатие плечами. ― Может быть, позже. Приезжает туда в шесть.

Я немного подумала. Баальбек расположен вовсе не по дороге домой, но там, вполне возможно, я смогу найти машину и вернуться в Бейрут через горы. Тогда я буду там задолго до проблематичного пятичасового автобуса. В любом случае, мне надоело сидеть на границе. Даже если бы тот автобус был предпочтительнее.

― Я смогу найти такси или нанять машину в Баальбеке?

― Наверняка. ― Но потом он передумал. ― Но вы должны понимать, уже поздно, возможно…

― Где я найду такси?

― У храмов или на главной улице. Или спросите в отеле «Адонис», прямо у остановки автобуса.

Я запомнила отель «Адонис». Там группа полдничала в пятницу, а управляющий говорил на относительно хорошем английском. Я спросила:

― А где в Бейруте Sûreté?

― На улице Бадаро.

― Когда там заканчивают работать?

Но здесь мы застряли. Кто-то сказал, что в час, потом другой предположил, что в пять, потом еще одно предположение ― там опять открываются в пять и работают до восьми. Нет до семи. И в конце концов все вокруг начали пожимать плечами. Поскольку это наиболее точно выражало содержание полученной мной информации, я прекратила задавать вопросы и дала им всем поручение:

― Если мой водитель или кто-то еще вернется и будет обо мне спрашивать, скажите, что я поехала в офис Sûreté на улице Бадаро в Бейруте, а потом в мою гостиницу «Фениция». Буду ждать там. Compris?[16]

Они признали, что все compris, на этом я их и оставила. Сказала всем «спасибо» и удалилась.

Мотор автобуса ревел, сзади он извергал облака черного дыма. Времени хватило только чтобы взглянуть на дорогу, не увидеть ни белого «Порша», ни черного такси, и влезть. Через шесть секунд с жутким ревом и запахом мы направились в Баальбек. Это было кошмарное путешествие, но в конце концов оно закончилось. Автобус остановился на грязной раскаленной улице прямо напротив отеля «Адонис».

Я вышла, стряхнула сажу с юбки и, по-моему, целое облако блох. Автобус удалился, остальные пассажиры рассосались, мерзкие черные облака постепенно осели. Улица была пуста, только большая черная машина стояла у обочины, а прямо рядом с ней ― белый верблюд и ободранный араб. Последний немедленно бросился ко мне и выплеснул поток арабского, чуть разбавленный английскими словами. Как я поняла, он предложил покататься на верблюде за пять английских фунтов или больше. Я с трудом отбилась от него, отказалась его фотографировать за пять шиллингов, и поднялась по ступеням в отель.

Мне повезло, управляющий не спал, как можно было бы ожидать. Я обнаружила его в крохотном дворике, который выполнял функции сада ресторана. Управляющий, маленький круглолицый араб с тонкими усами и различными золотыми украшениями, развешанными по всей его персоне, сидел с каким-то мужчиной у лилипутского, очень подходящего ему по величине, столика под деревом и пил пиво. Собеседник, на которого я сначала не обратила внимания, походил на англичанина. Управляющий поднялся и поспешил мне навстречу.

― Мадам! Мадмуазель! Вы вернулись? Но мне казалось, ваша группа покинула Ливан?

― Боже мой, неужели вы меня узнали? ― воскликнула я. Он тряс мою руку, всячески выражая неуемный восторг. Можно было подумать, что я месяц провела в лучшем номере отеля, а не зашла на минутку выпить с группой несколько дней назад. ― Ну и память у вас! Я думала, у вас так много туристов, что вы на них и смотреть уже не можете.

― Как я мог забыть вас, мадмуазель? ― Выражение лица показывало, что он абсолютно искренен. Потом он откровенно добавил: ― Что касается этого, я здесь только с начала сезона. Пока я еще помню всех моих гостей. Пожалуйста, может, присядете? Может, присоединитесь к нам, это будет очень приятно.

Но я отказалась.

― Нет, спасибо большое. Хочу у вас кое-что спросить. Я сегодня здесь одна, мне нужна помощь, поэтому я решила, что могу обратиться к вам.

― Конечно. Пожалуйста, скажите. Что угодно. Безусловно. ― Он явно не притворялся, но, к моему огорчению, как только я начала излагать свои трудности и упомянула о машине, он развел руками. ― Я, конечно, сделаю все, что смогу… Но в это время дня большинство местных машин уже наняты и уехали. Возможно, вы найдете автомобиль у храмов… Говорите по-арабски?

― Нет.

― Тогда я пошлю с вами кого-нибудь. Там еще может быть машина. Если нет… Попробую отыскать, может быть, один из моих друзей… Это срочно?

― Я бы предпочла попасть в Бейрут как можно скорее.

― Тогда не беспокойтесь, мадмуазель. Я сделаю для вас все возможное. Рад, что вы почувствовали, что можно прийти сюда за помощью. Я мог бы позвонить, но всего десять минут назад нужно было найти машину для одного из моих гостей, и возникли трудности. Но через двадцать минут или полчаса можно попробовать опять.

― Простите, ― заговорил второй мужчина. Я совсем про него забыла и очень удивилась, а он поставил на стол стакан пива и встал. ― Я случайно услышал. Если вам действительно очень нужно в Бейрут, но есть какие-то трудности, я собираюсь ехать в ту сторону и могу вас подвезти.

― Спасибо, конечно… ― Я немного растерялась, но управляющий немедленно вмешался с явным облегчением и удовольствием.

― Конечно, это будет прекрасно! Восхитительная идея! Может быть, я вас познакомлю? Это мистер Ловелл, мадмуазель. Боюсь, что не знаю вашего имени.

― Мэнсел. Мисс Мэнсел. Как поживаете, мистер Ловелл?

― Как поживаете? ― Английский культурный голос. Ниже среднего роста, примерно сорок лет, загорелое до по-арабски оливкового цвета лицо, темные волосы, редеющие над высоким лбом. Хорошо одет, в светло-серый костюм и шелковую рубашку. Темные очки в тяжелой оправе. Что-то в нем было знакомое, и я подумала, что встречала его раньше. Как только эта мысль мелькнула в моей голове, он ее подтвердил.

― Между прочим, мы встречались, хотя и не знакомились, но, полагаю, вы меня не помните.

― Боюсь, что нет, но есть ощущение, что мы встречались. Где?

― В Дамаске на прошлой неделе. Это было в среду или четверг. Да, в четверг утром. Вы были с группой. Я говорил с гидом, а вы, все леди, смотрели на ковры. А потом ему пришлось вмешаться в небольшой международный инцидент, и мы обменялись несколькими словами, пока он продолжался. Не помните, наверное? Но скажите, та могучая леди в конце концов согласилась расстаться с туфлями?

Я рассмеялась.

― А, вот что вы называете международным инцидентом. Да, и даже призналась, что и она бы не согласилась, чтобы вся толпа ходила по ее коврам в уличных туфлях. Смешная была сцена, да? Мне и показалось, что у вас знакомый голос. Значит так это и было.

― Вы сегодня сами по себе?

― Да, не хочется рассказывать, но причина моих одиноких безмашинных блужданий достаточно сложна. Вы правда направляетесь прямо в Бейрут?

― Определенно. ― Он показал ухоженной рукой на машину у края дороги ниже стены сада. Теперь я увидела, что это черный «Рено», а за рулем сидит неподвижный невозмутимый араб в белом. ― Если я как-то могу быть полезен, буду восхищен. Я собирался выехать через несколько минут. Конечно, если хотите задержаться и посмотреть город, можете найти такси попозже, а мистер Найяр, возможно, сумеет помочь. В любой другой день я бы с удовольствием показал все сам, но так получилось, что у меня дело в городе, которое невозможно отложить, поэтому еду сразу.

― Это просто замечательно, и я с удовольствием поеду с вами. Я уже видела Баальбек, была здесь с группой в пятницу, но в любом случае горю желанием попасть в город как можно скорее.

― Тогда отправляемся?

Управляющий проводил нас к машине, араб открыл заднюю дверь, мистер Ловелл посадил меня внутрь, что-то сказал водителю по-арабски и устроился рядом со мной. Мы попрощались с управляющим, и машина тронулась, быстро и мастерски пронзила узкие улицы и еще увеличила скорость на дороге в Бейрут. Через несколько минут промелькнули последние дома в садах. В окно лился свежий прохладный воздух. Я благодарно откинулась назад.

― После автобуса это рай. Когда-нибудь ездили на местном автобусе?

Он засмеялся.

― Нет, Аллах миловал.

― Надо мне было вам посоветовать держаться от меня подальше, пока я не приняла ванну.

― Придется рискнуть. Где вы остановились в Бейруте?

― В «Фениции». Но не беспокойтесь, я найду такси от любого места, где вы решите меня высадить.

― Никакого беспокойства, мы будем проезжать мимо.

― Все равно спасибо. Но, между прочим, мне нужно заехать сначала на улицу Бадаро. Не знаю где это, может, подскажете?

― Да, конечно. Это даже проще, совсем по пути. Улица Бадаро выходит на эту дорогу прямо перед национальным музеем. Элементарно могу вас завезти.

― Спасибо большое.

Его голос не выражал любопытства. Он быстро взглянул на меня, непонятно с каким выражением по причине черных очков, когда я упомянула улицу Бадаро. Я подумала, что он наверняка знает, что там находится Sûreté Générale, но или ему все равно, или он слишком хорошо воспитан, чтобы задавать вопросы о моих делах. Он просто спросил:

― Что случилось с вашей группой?

― Я от них оторвалась не сегодня. Оказалась в таком диком состоянии и брошена на вашу милость просто потому, что у меня нет нормальной визы, а машина укатила… То есть возникли причины послать водителя в Дамаск, из-за этого приходится самой добираться до Бейрута. Группа уехала уже в субботу и, в некотором смысле, в этом и корень всех несчастий.

Я коротко объяснила, что случилось с моей визой.

― Понятно. Но это необыкновенно странная ситуация. Полагаю, придется доставать новую визу? Очевидно, на улице Бадаро вам понадобилось Sûreté?

― Да. ― Я не смогла удержаться и беспокойно посмотрела на часы. ― Случайно не знаете, как они работают?

Он ответил не сразу, сначала посмотрел на собственные часы, потом наклонился вперед и сказал что-то водителю на арабском. Большая машина плавно увеличила скорость. Мистер Ловелл улыбнулся мне.

― Вы должны успеть. В любом случае я, вероятно, смогу вам помочь. Не волнуйтесь.

― Вы? То есть у вас там есть знакомые?

― Можно сказать и так. Я понимаю, как произошла ошибка, никто в ней не виноват, и будет совсем легко получить новую визу. Боюсь, придется заплатить, подождать, пока они заполнят одну или две формы в трех экземплярах, но этим все и ограничится. Поэтому расслабьтесь до того момента, как мы туда попадем. Могу обещать, что все обойдется. А если хотите, могу зайти туда с вами и помочь через все пройти.

― Ой, вы правда можете… Я имею в виду, что у вас есть время? Это ужасно было бы хорошо! ― Я обнаружила, что от восхищения почти бормочу.

― Это совсем не трудно, ― сказал он очень мягко. ― Курите?

― Ну, иногда… Спасибо, сейчас, наверное, хочу. Они у вас турецкие?

― Лучший сирийский табак. Попробуйте.

Я согласилась, и он дал мне прикурить. Водитель, который за все это время не произнес ни слова, уже курил. Мистер Ловелл зажег сигарету и себе. И зажигалка, и портсигар оказались у него золотыми. Чехлы на сиденьях из очень дорогого шелка с намеренно грубой, очень красивой поверхностью. Важная персона и очень уверен в себе. Я начала думать, что, похоже, случайно нашла «полезный контакт» в Бейруте, о котором говорила папе. Во всяком случае, вроде можно было перестать волноваться о Sûreté и визе.

Он молчал, наполовину отвернулся и смотрел в окно. Какое-то время мы курили в тишине, большая машина равномерно неслась на юго-запад, поднялась в горы, потом поехала вниз по направлению к Бейруту. Я решила расслабиться и перестать размышлять. Пусть это будет разрыв во времени, отдых перед следующим рывком, который облегчит приятный и компетентный мистер Ловелл.

Только начав расслабляться, я поняла до какой степени у меня были напряжены нервы, как бессмысленно и бесполезно я мучила себя порождениями собственного воображения. Что-то я дала почувствовать и Хамиду, а он все преувеличил, и в результате пришлось одной со всем разбираться… Ну что же, этим я и занята… А тем временем машина плыла, как по волнам, горячие лучи солнца врывались в окна, ветерок сдувал серый пепел с сигареты и уносил дым, как голубую нейлоновую вуаль, я попыталась поднять ленивую руку, чтобы отбросить вуаль от глаз, но рука упала на колени ладонью вверх, я откинулась назад и окончательно растеклась по сиденью.

Мой компаньон, казалось, расслабился, как и я, отвернулся и смотрел на крутые склоны гор, зелень леса и сияние бегущей воды. За рекой по склону поднимались золотые и зеленые террасы полей, еще выше что-то темно-золотое, а потом серый снег. Тополя летели вдоль дороги, как телеграфные столбы, раскидывали кружева на фоне голубого жаркого неба. Неожиданно мистер Ловелл снял темные очки, вытянул шею, приложил ладонь к бровям, воскликнул:

― Боже мой!

― Что случилось?

― Ничего на самом деле, но вид необыкновенно красив. И не так необычен для здешней местности, как можно подумать. ― Он коротко засмеялся. ― Все это еще продолжается, романтика. Гарун Аль Рашид, ароматы Востока, кровь на розах. Араб скачет на коне с парой персидских гончих. Знаете таких? Очень красивые. Живописно. ― Я не сразу поняла, о чем он говорит. Пыталась справиться с пепельницей и засунуть туда мою сигарету. Он еще добавил: ― У него, должно быть, и сокол есть на руке, но слишком далеко и невозможно разглядеть.

Я подняла голову.

― Говорите, всадник с двумя гончими? Здесь? ― Это, конечно, просто совпадение. Мы на мили не в ту сторону от Бейрута, до Дар Ибрагима очень далеко, это не может быть Джон Летман. Но достаточно странное совпадение, чтобы меня заинтересовать. ― Где? Можно посмотреть? ― Мне нужно было наклониться прямо над ним, он откинулся назад, показал на точку намного ниже нас и довольно далеко. Машина ровно поворачивала, вдоль нее не было ни стены, ни забора. ― Ничего не вижу, какого цвета лошадь?

― Яркая гнедая. ― Он опять показал. ― Смотрите, вон она, заезжает под деревья. Быстрее. Мужчина в белом, видите?

Я наклонилась еще больше, чтобы понять, куда он показывает. Вдруг его левая рука обвилась вокруг моего туловища и крепко прижала. Сначала я подумала, что он поддерживает меня, чтобы я не упала на повороте. Потом, когда его хватка стала жестче и уверенней, что он так бурно начал за мной ухаживать, и попыталась отодвинуться. Он держал меня железной рукой, при этом схватил за левое запястье, и я оказалась в совершенно беспомощном состоянии.

― Если будете сидеть тихо, не сделаю вам больно.

Теперь, когда он начал шептать, я узнала голос. Глаза тоже. Без очков, смотрят прямо в мои. Длинный нос, оливковое лицо, которое показалось бы бледным при свете лампы…

Но это безумие. Если странно предполагать, что Джон Летман ездит верхом в сорока милях от Дар Ибрагима, то уж совсем безумно предполагать, что моя бабушка Ха начнет изображать из себя сорокалетнего мужчину, схватит меня с патологической силой одной рукой, а другую поднимет, держа в ней что-то блестящее…

Я завизжала. Араб-водитель даже не повернул головы. Он убрал одну руку с руля и аккуратно стряхнул пепел в пепельницу.

― Что вы делаете? Кто вы? ― Задыхаясь, я пытаясь вывернуться, я прилагала все свои силы, а машина повернула следующий раз. Ничего не произошло, никого не было за углом. Раскачивание машины на поворотах, мелькание скал, неба, тополей, будто полет, странный тихий араб за рулем… Все это успокаивало, заставляло думать, что это сон, такое не может происходить на самом деле.

Ловелл улыбался. Зубы в нескольких дюймах от моего лица казались просто огромными, как из фильма ужасов. Глаза бабушки Ха сверкали и подмигивали.

― Кто вы? ― Это у меня был последний вопль перед истерикой, и он это понял, заговорил очень ровным голосом.

― Вы уже наверняка вспомнили. Я сказал, что мы встречались раньше, но нас друг другу не совсем правильно представили. Генри Ловелл Графтон, если вам больше нравится полностью… Это вам что-нибудь говорят? Да, я так и думал. А теперь не дергайтесь, а то будет больно. ― То, что было в его правой руке, воткнулось в мое голое плечо, что-то щелкнуло, выдернулось. Он уронил шприц в карман и опять улыбнулся, не ослабляя хватки. ― Пентотал.[17] Быть доктором иногда полезно. В вашем распоряжении десять секунд, мисс Мэнсел.

Я обнаружила, что доктор Генри Графтон склонен к преувеличениям. Заняло примерно семь секунд, чтобы я отрубилась, а когда я проснулась, было почти темно, в запертую комнату без окон свет попадал только через маленькое отверстие высоко в стене над дверью.

Сначала показалось, что все в порядке. Я открыла глаза и увидела темную стену, на которой шевелились тени, как ветки на ветру. Было жарко и очень тихо, тяжелая безвоздушная тишина постепенно принесла осознание того, что я заперта. Слабый шорох, будто бабочка попала в паутину и пыталась вырваться, с трудом пробился в мой наркотический сон. Шорох беспокоил. Нужно встать и освободить бедное создание, открыть окно и выпустить на волю…

Но не сразу, пока я не могла двигаться. Тяжелое непослушное тело. Голова болит. Холодно. Это имело свои достоинства, я приложила руку ко лбу, ладонь оказалась прохладной и успокаивала. Я обнаружила, что лежу на одеялах, с некоторым трудом натянула их на себя, а потом занялась лицом, охлаждала руками щеки и лоб. Наркотик еще не перестал действовать, все было мутным, и так же мутно я была этим даже довольна. Я чувствовала, что столкнулась с чем-то большим, темным и ужасным, но пока еще не набралась сил, чтобы во всем разобраться. Заснула…

Не знаю, сколько прошло времени до того, как я второй раз пришла в себя, думаю, не очень много. На этот раз я проснулась резко, окончательно и пугающе. Неожиданно обрела здравый рассудок и полностью понимала, что произошло. Даже знала, где я ― опять в Дар Ибрагиме. Запах мертвого воздуха, пыли, лампового масла и резкого табака бабушки Ха не давал обмануться. Я находилась в одной из комнат под озером сераля, за одной из массивных запертых дверей в подземном проходе, где мы с Чарльзом искали диван принца…

Вот так. Вот и выплыла мысль, которую я отказывалась признавать, первый раз вынырнув из бессознательного состояния.

Разговор в диване принца. Бабушка Ха. Генри Графтон… Я могла придумать только одну причину для издевательского маскарада Генри Графтона, для пыльных и заброшенных китайских сокровищ и любимых книг, даже для сверкания рубина на руке Халиды. Что-то случилось с бабушкой Ха, что эта банда упорно пыталась скрыть. Не просто больная или даже сумасшедшая. Они наверняка знали, что в смысле завещания незачем бояться семьи, а проблемы Летмана и Халиды вряд ли заинтересовали бы Графтона. Не слишком ли большой риск при почти полном отсутствии стимула? Она не могла быть и пленницей, как я, никто не мешал мне болтаться по дворцу где хотелось при дневном свете.

Значит, она умерла. И по какой-то причине смерть нужно скрывать. В этот момент, замерзая в душном и жарком чулане, я могла придумать для этого только одну причину. Но какая бы ни была необходимость в маскараде и полночном представлении, а теперь ― в преднамеренном возвращении меня на место действия в эту паутину, скоро я узнаю все. И хорошо мне от этого не будет.

А Чарльз, который, очевидно, Бог знает, как заподозрил правду, был в милях от меня, ехал к Дамаску, а следом за ним ― Хамид. Даже если Хамид догонит его и убедит вернуться за мной, пройдет какое-то время, прежде чем они нападут на след. Никто не забеспокоится и в «Фениции», а Бен пригласил приезжать, когда смогу… Кристи Мэнсел, бесследно пропавшая. Как бабушка Ха и маленькая собачка Самсон. Или как гончие Гавриила, навсегда запертые в пыли разрушающегося дворца…

Образец придурочной слезливости, это наркотик довел меня до такого состояния, а я не могла себе позволить бесполезно напрягать нервы и расслабляться до полной желеобразности. Я сурово повелела своим нервам прийти в порядок и попыталась осмотреться.

Темница обрела форму. Несколько футов пыльного пола рядом с кроватью. Тусклый свет. Низкий потолок. Грубая каменная стена, что-то кожаное, может, упряжь, висит ни ржавом крюке. Тихое потрескивание снаружи, поняла теперь, это лампа. Слабый свет проходил через маленькое отверстие и освещал совсем немного, а потом растворялся в густой темноте, но можно было разглядеть слабые очертания коробок, ящиков, жестянок…

Определенно, я не ошиблась. Вентиляционное отверстие впускает свет лампы из подземного коридора, а дверь ― одно из этих огромных изделий, отделанных железом, с бескомпромиссными замками, которые мы с Чарльзом видели. Нечего и пытаться ее открыть. А окна нет.

Напряженная, густая, удушливая тишина, как в пещере. Подземелье. Я затихла, прислушиваясь. Чувствовала себя, как избитая, но головная боль прошла, и это было даже очень плохо. Пришло более неприятное и болезненное ощущение уязвимости, так, наверное, чувствует себя выковырянная из раковины улитка.

Безоговорочная тишина. Невозможно определить, есть ли вообще кто-то во дворце. Можно подумать, что я похоронена заживо.

Это словосочетание бездумно родилось в мозгу, а потом вонзилось в сознание, как отравленная стрела. Я представила скалы надо мной, тонны камней и земли, а еще выше ― воду. Искусственное озеро, старое, разваливающееся на части, как и весь дворец. Жуткая масса. И если есть хоть малейший порок в этих скалах, если хоть маленькое землетрясение…

И озноб прошел по коже, я услышала, как тихо оседает земля надо мной.

Я вскочила, резко покрылась потом, а затем ощутила возвращение здравого смысла, будто глотнула свежего воздуха. Вовсе это не земля оседает, просто мои часы тикают. Я на цыпочках подошла к двери и подняла руку с часами повыше к вентиляционному отверстию. С трудом удалось разглядеть циферблат, он подействовал, как лицо друга, привел в разум и сообщил, что через несколько минут будет шесть часов. Генри Графтон начал меня подвозить в четыре дня. Я была без сознания больше двенадцати часов.

Я взялась рукой за дверную ручку и, ни на что не надеясь, потянула. Очень приятная на ощупь ручка, шелково-ровная, но дверь не подвинулась ни на миллиметр. Я настолько была заранее уверена в таком результате, что не ощутила никаких эмоций. В основном меня занимало стремление выкинуть из головы образ тонн камней и воды, нависших над головой.

Как в ночном кошмаре, раздался легко узнаваемый звук. Ключ вошел в замочную скважину.

Когда хорошо смазанная дверь плавно открылась, я сидела, надеюсь, вполне спокойная, на кровати, и старалась изобразить, что делаю это вовсе не потому, что ноги меня плохо держат. Выпрямила спину, попыталась придать лицу невозмутимое выражение. Губы высохли и сильно билось сердце. Не знаю, что я собиралась увидеть, но было страшно.

Появился Джон Летман с лампой, а за ним Халида, как всегда с подносом. Как только открылась дверь, я почувствовала запах супа и кофе. Если задуматься, я должна бы чувствовать себя голодной до прожорливости, но не ощущала ничего подобного. Летман поставил лампу в нишу в стене, а девушка прошла мимо него и пристроила поднос на ящик. Она скользнула по мне взглядом обведенных черным глаз, и я увидела в них удовольствие. Сдерживаемая улыбка изогнула углы ее губ. Шуршал шелк платья, украшенный золотом, и я резко вспомнила о собственном виде. Наверное, на мне отпечаталось одеяло, а волосы стоят дыбом. Я проигнорировала Халиду и грубо спросила у Летмана:

― Что с ней случилось?

― С кем?

― С бабушкой Харриет, естественно. Не пытайтесь разыгрывать передо мной шарады, знаю, что ваш мерзкий приятель наряжался. Где моя бабушка?

― Умерла.

― Умерла? Хотите сказать, убита?

Уголком глаза я увидела, как Халида дернулась с места и заволновался ее шелк, Джон Летман резко повернулся и посмотрел на меня сверху вниз. Он стоял спиной к лампе, и я его видела нечетко, но его голос нервно задрожал.

― Не впадайте в мелодраму. Ничего подобного я сказать не хотел. Она умерла естественной смертью.

― Мелодрама! Смотрите, кто это говорит, со своими подземными тюрьмами, красотками с глазами, как ягоды терновника, очаровательными пантомимами с милой строгой дамой и ее белыми рабами! Естественной смертью, лопни мои глаза! Точнее. Отчего она умерла и когда?

Он ответил придушенно:

― Не собираюсь отвечать на вопросы. Доктор Графтон ее лечил, он и объяснит.

― Видит Бог, ему придется.

Летман двигался к двери, но мой тон заставил его обернуться. Теперь лампа светила прямо на него, я увидела его взволнованное лицо, почти тревожное, он открыл рот, будто хотел что-то сказать, а потом опять молча закрыл. Он выглядел почти таким же напряженным, как его голос, измученный вид и мешки под глазами говорили о недостатке сна, даже появились морщины, которых раньше не было, и выглядели они не к месту. А вот что определенно отсутствовало раньше, так это распухшая ссадина у угла рта и синяк, похожий на рубец, от подбородка почти до уха. Только я начала переваривать его внешний вид, как заговорила Халида:

― Не давай ей так говорить! Ты здесь хозяин.

Я засмеялась:

― Очень похоже. Для начала, кто вас так измолотил? И вы думаете, что только я попала в сложную ситуацию? Вам еще предстоит многому научиться. И уверяю, лучше всего для вас меня выслушать и выпустить отсюда. Я предпочитаю уйти немедленно. Сию минуту, пожалуйста.

Он громко и коротко не то вдохнул, не то выдохнул. Разозлился или собирался так с силами. Голос прозвучал искусственно бодро:

― Я в этом не сомневаюсь, но вы здесь останетесь в любом случае. Доктор Графтон встретится с вами позже.

― Он встретится со мной сейчас. После того, как я умоюсь. Кроме того, я бы хотела получить свою сумку.

― Она здесь, рядом с кроватью. И перестаньте глупить, вы должны понять, что делать придется то, что скажут. Вот пища. Сейчас мы вас оставим, и если у вас есть минимум разума, вы тихо ее съедите. Если будете нормально себя вести, вам не причинят вреда. Все хорошо, Халида.

― Не хочу эту проклятую пищу, ― сказала я злобно. ― И может это вы перестанете чудить и отведете меня в ванную?

― Позже. ― Халида, гордо сияя, заскользила мимо него, так что мне захотелось хлопнуть ее по физиономии. Джон Летман тоже двинулся с места, приготовился закрыть дверь.

Я встала и быстро сказала:

― Не будьте таким тупым, мистер Летман. Мне нужно выйти. Вы понимаете, в туалет, в ватерклозет… Вам что, поподробнее объяснить?

― Ой, ― Летман остановился, и я с удовольствием обнаружила, что он снова растерялся. Очевидно, ожидал бурных сцен, ярости и страха, подготовился к этому, а тут вдруг в ситуацию триллера вторгается обыденная и пошлая реальность, обалдеешь тут. Далеко не сразу он проблеял:

― Ну тогда, полагаю, пойдемте. Но не пытайтесь ничего сделать. И ничего для вас не будет хорошего…

― И ни к чему мне звать на помощь, так как сотня нубийских охранников стоят наготове? ― И возвышенную угрозу я закончила словами, от которых у него глаза на лоб полезли, а мне самой стало жутко неудобно. ― Прекратите это и отведите меня в уборную, командующий правоверными.

Он не ответил. Я засмеялась и прошла мимо него. Моему красивому выходу несколько повредило то, что в темноте я споткнулась о выпирающий из пола камень, а голова кружилась и звенела после наркотика. Он взял меня за руку, и я заставила себя не отпихивать его. Во-первых, нуждалась в поддержке, а во-вторых, он все равно твердо намерен прицепиться, и вообще, можно перевернуть все кверху ногами и объяснить этот его жест искренней заботой обо мне. Поэтому я поблагодарила Летмана и разрешила сопровождать меня из комнаты. Не знаю, последовала ли за нами Халида, не смотрела в ту сторону.

Я была права. Мы вышли в коридор под озером из двери, которая раньше была заперта. Рядом с ней все так же стояла куча пустых жестянок. Летман повел меня вверх по лестнице к комнате бабушки Ха. Когда мы подошли к тяжелому занавесу, он отвел его в сторону и открыл кровать, и я не смогла скрыть удивления.

― Не притворяйтесь, что не знали дороги, ― сказал он кисло.

― Ничего я и не притворяюсь, ― сказала я чистую правду. Меня удивил свет. Было не раннее утро, как я ожидала, а сияющий день. Шесть часов. И, должно быть, тот же самый день, когда я отправилась в Дамаск, или мои часы уже остановились бы. От пентотала я вырубилась всего на два часа.

Летман осторожно шагнул на возвышенную часть комнаты и провел меня за собой. Я добавила:

― Просто удивлена, что все еще день. Такое ощущение, что уже месяц прошел, как я была на свежем воздухе и в приятной компании. Скажите одну вещь, мистер Летман, как меня сюда доставили? Не могли же нести меня на руках от деревни у всех на виду.

― Машина не заезжала ни в Бейрут, ни в Сальк. Есть дорога через горы до начала долины. От машины вас пришлось нести всего несколько километров.

― По тропинке за дворцом? Вот, значит, почему я вся как избитая. И как меня несли, на муле? ― Как ни абсурдно, в этот момент я злилась больше, чем в любой, предшествующий этому момент. И еще мне стало стыдно. Унизительно представлять, как эти люди обращались с моим бессознательным и беспомощным телом. Пока эта мысль заставляла меня хотеть убежать и спрятаться, но, может быть, позже злость поможет.

Летман сказал:

― Ванная там.

Это была следующая дверь в сад принца. Я побежала в лабиринт комнат, как заяц в нору. Здесь все было грандиознее, чем в серале. Стены из алебастра. Свет во всех комнатах проходил в застекленные окна на потолке, падал медовыми, нефритовыми и лазурными бликами на розоватый пол. Приглушенный солнечный свет блуждал между персиковыми колоннами, как в раковине, а шепот воды в мраморных бассейнах отдавался эхом, как море в пещере.

Прохладное прикосновение воды, свет, ослепляющий блеск маленького сада немедленно уничтожили все остатки клаустрофобии, порожденной кошмарным местом моего заточения. Я прошла через несколько комнат к центру прохладного каменного лабиринта. Здесь вода плескалась и сверкала в почерневшей, когда-то серебряной раковине, каменный фавн наклонился над ней с чашей из тонкого, как фарфор, алебастра. Я отобрала ее у него, наполнила водой и попила, сняла все, кроме трусов и лифчика, и яростно обмылась холодной водой. Вытиралась я комбинацией. Медовый и аметистовый солнечный свет впитывался в кожу, как масло, разглаживал ее, убирал всю напряженность. Я встряхнули и надела платье, привела в порядок лицо и волосы и, в последнюю очередь, вытерла ноги и надела босоножки. Промокшую комбинацию я бросила в угол, выпила еще глоток воды, помыла для фавна чашку и отправилась к Летману.

Он сидел на краю сухого фонтана. Я видела этот сад только один раз, причем ночью, а сейчас получила только мимолетное впечатление лабиринта желтых роз и мальвы над сломанными колонами. Летман встал на ноги и начал говорить, но я его грубо перебила:

― Не стоит думать, что удастся опять засунуть меня в ту гнусную маленькую комнату. Если этот доктор Графтон желает меня видеть, то может это сделать и здесь. Более того, имеет возможность появиться сейчас, при дневном свете. Больше нет необходимости притворяться, что ему нравится не спать полночи, так что разрешается снять тюрбан и ночнушку. ― Я промаршировала мимо него в спальню бабушки Ха и бросила через плечо: ― И если хотите, чтобы я что-нибудь съела, можете велеть девушке принести это сюда.

Он заколебался, и мне показалось, что собирается настаивать, но он просто сказал:

― Но поймите, что эта часть дворца все равно заперта. Если попытаетесь сбежать, то все равно недалеко, а даже если спрячетесь, собаки вас найдут.

Я засмеялась:

― И разорвут меня на части? Ой как страшно.

Я отправилась к красному лаковому креслу и уселась на него в самой великолепной и роскошной манере, которую смогла придумать. Летман, которому я явно очень не нравилась, взошел на помост и потянул за кисть звонка.

Знакомый звон полетел сквозь тишину, рикошетом отлетая от стен, скоро раздался знакомый лай гончих. Этот шум успокаивал, «гончие Гавриила» на моей стороне, собаки бабушки Ха, знающие мой голос и шаги кузена. И молнией мелькнула мысль ― им явно не нравится «доктор», так же, как и Самсону, поэтому их и держат запертыми и выпускают только ночью, чтобы удерживать любопытную мисс Мэнсел в разумных границах.

Прежде, чем замерло эхо звонка, занавес отлетел в сторону, появился Генри Графтон, как джинн из бутылки, и яростно произнес:

― Какая чертовщина случилась с этой девушкой? Дверь нараспашку, а если она доберется до главных ворот, этот идиот, вероятно, уже забыл все распоряжения и торжественно ее выпустит.

― Все в порядке, ― сказал Летман, ― она здесь.

Доктор Графтон резко остановился, будто налетел на канат, и развернулся в сторону моего кресла с высокой спинкой. Какой-то жуткий момент мне казалось, что он сейчас налетит и схватит меня, но он с заметным усилием взял себя в руки и вместо этого уставился оценивающим взглядом, который мне ни капли не понравился.

― Что происходит? ― спросил он у Летмана, не сводя с меня глаз.

― Она попросилась в ванную.

― Хм.

Элементарное естественное желание привело Графтона в такую же растерянность, как и Летмана. Он растерянно стоял на краю помоста, а я сидела, выпрямив спину, пыталась выглядеть на несколько градусов холоднее кубика льда и готовилась биться за каждый шаг, когда меня потащат обратно в темницу.

― Звонили? ― спросила Халида со стороны сада. То есть это я думаю, что она так сказала, говорила она на арабском. На руке кольцо бабушки Ха.

Она смотрела на Графтона, но ответила я, и по-английски:

― Да, звонили. В общем-то не вам, но раз уж появились, прекрасно, можете принести сюда для меня поднос. Не хочу супа, спасибо, но съем хлеб и сыр, и не буду возражать против чашки кофе, пока я с ним беседую.

Она что-то рявкнула в мою сторону безо всякого притворства и, как бешеная, повернулась к мужчинам.

― Вы не собираетесь оставлять ее здесь? Почему опять не засовываете ее в комнату и не запираете? Почему разрешаете ей здесь так сидеть и командовать? Кто, она думает, она такая? Она никто, говорю, никто, в очень скоро это поймет! Когда мы до нее доберемся…

― Послушай. Халида… ― забормотал Летман, но она не обратила на него внимания, проигнорировала его, обращалась теперь исключительно к Графтону.

― Вы тоже ее боитесь? Почему? Не осмеливаетесь оставлять ее здесь? Так дайте ей еще наркотика и отвезите в другое место. Или можно ее связать. Я это сама могу сделать!

― Держите себя в рамках, ― сказала я утомленно. ― Забудьте про поднос, я могу обойтись, только перестаньте визжать, а то я чувствую себя как на сцене оперного театра. И кофе я все-таки хочу. Но подогрейте его, пожалуйста, прежде чем принести. Не люблю теплый кофе.

Посмотрела, как горящим маслом облила, и я с удовольствием чувствовала, что заслуженно. Она бросилась к Графтону, нечленораздельно кипя, как чайник, но он быстро ее успокоил.

― Заткнись и делай, что сказали. Джон, ради бога, вбей в нее хоть немного соображения ненадолго. ― Он добавил что-то по-арабски, обращаясь к Халиде уже не так резко, она что-то отвечала и, наконец, утихла. Через какое-то время она удалилась, скуля.

Летман вздохнул, наполовину с облегчением, наполовину от истощения.

― Извините за сцену. Она уже несколько дней шипит, как змея, успокоится, когда время придет. ― Он потер лицо, поморгал, потер опять. ― Отвести девушку Мэнсел обратно?

― Не сейчас. Можете идти. Поговорю с ней здесь. А потом… ― Он перешел на арабский, Летман кивнул и ответил молча совершенно жутким жестом, провел ребром ладони по горлу. Графтон засмеялся. ― Если сможете. Хорошо, идите.

Летман вышел. Я попыталась удержать инициативу, пусть в самой жалкой форме, поэтому немедленно заговорила. Голос звучал хрипло, нервно дрожал и был очень язвительным.

― Ну что же, приступайте, доктор Графтон. Вам многое придется объяснять, не так ли?

Он ответил не сразу. Стоял и смотрел из-под спущенных век оценивающим, почти клиническим взглядом. Темные глаза блестели, как патока, по контрасту тяжелые веки выглядели очень толстыми и нагуталиненными. Кожа вокруг глаз была коричневатая, как на переспелых сливах.

― Ну? ― рявкнула я.

Он улыбнулся:

― Вы боец, да? Восхищен. Приводите меня в такой восторг, что не выразишь словами. Садитесь и продолжим. ― Он слез с помоста, пересек комнату и взял у стены стул. Аккуратный деловой костюм он поменял на темные брюки и русскую оливково-зеленую рубашку с высоким воротом. Это сделало цвет его лица болезненным и не скрывало мощного телосложения. Он выглядел очень сильным и толстошеим как бык. Моя грубость ничуть его не смутила. Он вел себя вполне цивилизованно, даже приятно, принес стул и сел напротив меня.

― Сигарету?

― Нет, спасибо.

― Это поможет привести в порядок нервы.

― Кто сказал, что они в этом нуждаются?

― Да бросьте, мисс Мэнсел, я думал, вы реалист.

― Надеюсь, что так и есть. Хорошо, вот у меня рука трясется. Приятно?

― Ни капельки. ― Он дал мне прикурить и задул спичку. ― Жаль, что пришлось так с вами обойтись. Поверьте, не желал вам вреда. Просто необходимо было привезти вас сюда и поговорить.

― Необходимо было?.. ― Я вытаращила на него глаза. ― Ни к чему, доктор Графтон. Вы могли поговорить со мной в машине. Или до того, как я покинула Дар Ибрагим, если все равно хотели прекратить маскироваться. ― Я откинулась назад и стряхнула пепел. Жест добавил уверенности, началось расслабление. ― Должна сказать, что вы понравились мне намного больше во вчерашнем миленьком костюмчике. Совершенно понятно, почему вы принимали гостей только в полночь. И вы, и комната смотритесь намного лучше в темноте.

Что касается комнаты, я сказала чистую правду. То, что при свете лампы казалось романтическими лохмотьями, днем выглядело элементарной грязью и неухоженностью. Захватанный и мерзкий полог кровати, стол завален использованными тарелками, чашками и блюдцами с окурками.

― Ну ладно, ― сказала я все так же агрессивно, ― сойдете и так. И начинайте, пожалуйста, с начала. Что случилось с бабушкой Харриет?

Графтон притворился откровенным и сделал красивый жест рукой.

― Можете быть уверены, что я горю желанием все вам рассказать. Признаю, что вы имеете все основания для подозрений и раздражения, но поверьте, эти основания относятся только к вам лично, что я немедленно и объясню. Что касается вашей бабушки, то беспокоиться абсолютно не о чем. Ока умерла очень мирно. Вы, конечно, знаете, что я был ее лечащим врачом, мы с Джоном находились с ней до последней минуты.

― Когда она умерла?

― Две недели назад.

― От чего?

― Мисс Мэнсел, ей было больше восьмидесяти.

― Не буду спорить, но должна быть причина. Какова причина? Сердце? Ее астма? Плохой уход?

Он слегка сжал губы, но ответил с тем же приятным, откровенным видом.

― Астма ― фикция, мисс Мэнсел. Самым трудным при общения с вами был голос. Когда Джон сказал, насколько вы настойчивы, и мы поняли, что от вас, возможно, не удастся отвязаться, то состряпали историю, позволяющую говорить шепотом. И, как вы, должно быть, поняли, образ забывчивой и очень странной леди, который я вам преподнес, очень далек от истины. Ваша бабушка пребывала в здравом уме до самой смерти.

― В таком случае, какова причина?

― В первую очередь сердце. У нее был слабый сердечный приступ прошлой осенью и еще один в феврале, после того, как я сюда переехал. Кроме того, имелись сложности с пищеварением, периодически она плохо себя чувствовала, что увеличивало нагрузку. Один из желудочных приступов произошёл три недели назад, очень сильный, и сердце не выдержало. Это вся история в упрощенном изложении. Ей, повторяю, было больше восьмидесяти. Трудно было ожидать, что она справится.

Я немного помолчала, затянулась и поглазела на него. Потом резко спросила:

― Свидетельство о смерти? У вас оно есть?

― Да, я одно выписал для порядка. Можете посмотреть, если хотите.

― Не поверю ни одному слову. Вы скрыли ее смерть, вы, Джон Летман и девушка. Можно даже сказать, сделали очень многое, чтобы ее скрыть. Почему?

Графтон воздел руку к небу.

― Бог видит, я вас не обвиняю. В таких обстоятельствах я и сам бы ничему не поверил, но факты обстоят так, что я далеко не желал убрать с дороги вашу бабушку и сделал бы многое, да и действительно сделал многое, чтобы она осталась в живых. Не прошу верить утверждению, что она мне нравилась, но можете поверить, что смерть леди Харриет создала массу неудобств, поскольку произошла именно в этот момент, и может обойтись мне в состояние. Имелся и существенный мотив для сохранения ее жизни. ― Он стряхнул пепел на пол. ― Отсюда и таинственность, и маскарад, что я так же сейчас объясню. Меня не устраивало нашествие семейных юристов, поэтому я не сообщил о ее смерти и создал у местных жителей впечатление, что она еще жива.

― А тут в самый неподходящий момент появились мы с кузеном, понимаю. Но неподходящий момент для чего, доктор Графтон? Действительно, стоит начать сначала.

Он откинулся назад.

― Очень хорошо. Я лечил вашу бабушку около шести лет. Последние три года я приезжал сюда раз в две недели, иногда чаще. Она была в очень хорошем и активном состоянии для своего, возраста, но наблюдалось что-то типа malade imaginaire[18], кроме того, она была стара и, несмотря на фанатическую независимость, несколько одинока. Поскольку она жила одна со слугами-арабами, думаю, она страшилась болезни или несчастного случая, которые оставят ее полностью в их… ответственности.

Мне показалось, что он хотел сказать «в их власти». Я подумала о Халиде и большом рубине, о мощном угрюмом Насирулле, об идиотском бормотании Яссима…

― Да? ― сказала я.

― Поэтому я регулярно появлялся с визитом, это успокаивало ее душу и, кроме того, она получала удовольствие от компании. Мне тоже нравились эти визиты. Она была очень интересной собеседницей, когда хорошо себя чувствовала.

― А Джон Летман? Он изложил версию, как попал сюда, но не знаю, насколько это соответствует действительности.

― Да, это один из редких случаев, когда его неожиданно осеняет. Вы могли догадаться, что он не больше вашего понимает в психологической медицине. Он археолог.

― Понимаю… Отсюда и бабушкин интерес. Мне действительно показалось, что он странно говорит, будто не знает предмета. А сады Адониса?

― Это достаточно соответствует действительности. Можно сказать, что это его и навело на мысль. Он занимался Культом Адониса, это поверхностно соприкасается с психологией, что и заставило его выдумать бред об «экстатических религиях», когда вы загнали его в угол. Неплохо, а? Во всем остальном он говорил правду. Он путешествовал вокруг, проводил исследования для своей работы, разбил лагерь у маленького храма над дворцом, разразился шторм, и его занесло в Дар Ибрагим. Ваша бабушка им заинтересовалась и попросила остаться до завершения работы. Почти безо всякой договоренности и лишних слов он поселился тут и стал присматривать для нее за дворцом. Должен сказать, я этому обрадовался. Это сделало мою работу намного легче. ― Никаких признаков мерзкой улыбки. Графтон опять стряхнул пепел. ― Хороший мальчик.

― И полезный?

― Определенно. Он здесь многое изменил. Леди прекрасно к нему относилась.

― В этом я уверена. Но я имела в виду для вас. Полезный для вас.

Поднялись тяжелые веки, он слегка пожал плечами.

― А, да, мне. Я считаю его отличным партнером в моем… бизнесе.

― Да, перейдем теперь к этому. Ваш бизнес. Вы находились в Дар Ибрагиме с тех пор, как покинули Бейрут? Да, это существенно. Вы были ее личным доктором, а не Джон Летман. Вы тот доктор, о котором говорил Яссим, когда мы с Хамидом подошли к воротам… Джон Летман действительно быстро сообразил. Но меня это удивило, потому что он нравится собакам.

― Собакам?

― Это мелочи. Она в феврале отправила домой письмо, вы не знали? Написала, что ее собаке не нравится доктор.

― Да, это о том маленьком злодее, которого я… который умер… да, действительно, я был ее личным врачом. Это часть легенды Стенхоуп, как вам, очевидно, известно, вашей бабушке приятно было ее повторять. ― Похоже, его это развлекало. ― Это невысокая плата. Она была сосредоточена на собственной легенде, хотя я и не совсем представляю себя в роли этого несчастного человека, день и ночь сталкивающегося с этим чудовищным эгоизмом.

― Вы мне не говорите, что бедная бабушка Харриет заставляла вас день и ночь сталкиваться со своим чудовищным эгоизмом? Даже если он у нее и присутствовал, что вполне вероятно, поскольку она Мэнсел, чувство юмора у нее тоже было.

― Не пытайтесь искать для меня мотивы, я уже сказал, что она мне нравилась. ― Он слабо изогнул губы в улыбке. ― Хотя должен признать, что последние пару лет она несколько переигрывала. Бывали случаи, когда ее вживание в роль было несколько утомительным.

Я посмотрела на стену у кровати, где висели палка и винтовка.

― Нет никаких оснований надеяться, что она прикладывала эти предметы к Халиде?

Он абсолютно искренне рассмеялся.

― Периодически она бросала вещи в Яссима, но дальше практически не заходила. И не стоит быть такой суровой к Халиде. Она тяжелым трудом зарабатывает то, что хочет.

Джона Летмана? Или Дар Ибрагим? И то, и другое для нее священно, уверяю вас. ― Я наклонилась вперед, чтобы погасить сигарету о блюдце, и посмотрела на Графтона повнимательнее. ― Знаете, я, кажется, верю вам насчет бабушки, сомневаюсь, что вы намеренно хотели причинить ей вред. Во-первых, вас, похоже, не волнует, что она могла написать… Хотя вы могли проверять письма, но сомневаюсь, что вы так делали, тем более, что она свободно общалась с жителями деревни и носильщиками, которые доставляли еду. Вы, очевидно, никогда не видели последнего письма, в котором она приглашала Чарльза в гости, и письма Хамфри Форда тоже. ― Я почти хотела, чтобы он спросил меня, о чем я говорю, но он не стал, смотрел, не отводя взгляда. ― Я склонна отбросить и Джона Летмана, но как насчет слуг? Вы абсолютно уверены, что Халида не могла желать убрать старую леди с дороги?

― Нет, нет, это ерунда. Ваша бабушка иногда была со слугами очень темпераментной, они имеют склонность вообще ничего не делать, если на них не давить, но ей нравилась девушка.

― Это не совсем то, что я предполагала.

― И Халида преданно за ней ухаживала. Я говорил, что с вашей бабушкой бывало трудно, и полночные бдения на самом деле существовали. Девушка иногда уставала так, что еле держалась на ногах. ― Он махнул рукой. ― Эти комнаты так заброшены только со времени смерти леди Харриет, вы должны это понимать. Мы несколько грубо в них убирались, выкидывали самый очевидный мусор, только потому, что собирались их использовать ― состояние центральных комнат лучше, чем у всех остальных, но просто не было времени убрать их как следует, прежде, чем вы их увидите. Мы радовались темноте более, чем по одной причине. Нет, здесь давно уже все ветхое, и ей нравилось жить в суете и суматохе, но тут было чисто при ее жизни… Боже мой, да иначе было бы невозможно! Но предположить, что Халида ненавидела вашу бабушку достаточно, чтобы… Нет, мисс Мэнсел.

Он остановился на середине фразы потому, что вошла Халида с подносом. Она поставила его на стол рядом со мной почта без стука, потом, ни на кого не глядя и не говоря ни слова, удалилась из комнаты. Она воспользовалась моими словами и принесла только кофе. Он был слабым, но горячим и свежим. Я налила чашку, выпила немного и почувствовала себя лучше.

― Более того, ― сказал Генри Графтон, ― у Халиды, Джона и меня есть общая причина, чтобы предпочитать живую леди Харриет мертвой.

― Вы имеете в виду, что они участвуют в вашем рэкете?

― Можно сформулировать и так.

― Бабушка оставила завещание? ― спросила я резко.

Он улыбнулся.

― Она их писала по одному в неделю. Это развлечение стояло у нее на втором месте после кроссвордов.

― Это я знаю, иногда мы получали копии. Что случилось с ними всеми?

― Где-нибудь лежат. ― Его это нисколько не волновало. ― Она имела обыкновение прятать их в самые неожиданные углы. Боюсь, что здесь не слишком легко искать, но можете попробовать.

Я удивилась.

― Вы разрешите мне ходить, где угодно?

― Естественно. В действительности возможно, что собственность теперь принадлежит вам или, что более вероятно, вашему кузену.

― Или Джону Летману?

― Не исключено. Она была очень к нему привязана.

― Еще одно проявление эксцентричности?

― Очень распространенное. Но, боюсь, здесь не осталось ничего ценного. Могут обнаружиться какие-нибудь сувениры, которые вы захотите вырыть из общего хаоса, если угодно, можете попробовать.

― Например, кольцо Халиды?

Он выглядел удивленным.

― Гранатовое? Вам оно нравится? Оно действительно было ее любимым, и она всегда его носила, но я понял, что она подарила его Халиде… Но, конечно… Возможно, Халиде все равно…

― Доктор Графтон, не думайте, что я наглею, жадничаю и собираюсь нарушать волю покойных родственников, но кольцо имеет, я бы сказала, «сентиментальную ценность», и я уверена, что семья будет биться за то, чтобы получить его обратно. Кроме того, бабушка обещала отдать его мне. Если она отдала его Халиде, то действительно совсем уже сошла с ума, ни один суд такого подарка не признает.

― Оно такое ценное?

― Ничего не знаю о ценности гранатов, ― сказала я абсолютно честно, ― но можете поверить, что это не безделушка для горничной, какой бы преданной она ни была. Это кольцо принадлежало моей прабабушке, и я хочу получить его обратно.

― Значит, и должны. Я поговорю с Халидой.

― Скажите ей, что я куплю ей что-нибудь взамен, или она может что-нибудь выбрать из того, что осталось.

Я поставила чашку. Наступила пауза. Какое-то большое насекомое, жук, пролетело в дверь, покружилось по комнате и улетело. Я неожиданно почувствовала, что очень устала, разговор ускользал от меня. Я поверила ему… А раз так, все остальное ведь не имеет никакого значения?

― Хорошо, ― сказала я, ― итак, мы дошли до того, что происходило после ее смерти. Но прежде чем продолжить, покажите, где она.

Он встал.

― Да, конечно. Она покоится в саду принца, как и хотела. ― Он провел меня через маленький двор мимо сухого фонтана, через солнце и тень, между клумбами, на которых ранней весной растут тюльпаны и ирисы. С высокой стены свисал белый жасмин, а рядом каскад желтых роз образовал сияющий занавес. Великолепный запах. В тени цветов лежал плоский белый неотесанный камень, в изголовье возвышался каменный тюрбан, как у мертвого мусульманина.

Я смотрела на него минуту, потом спросила:

― Это ее могила?

― Да.

― Без имени?

― На это не было времени.

― Вы так же, как и я, знаете, что это ― мужская могила.

Он неожиданно резко двинулся, сразу начал себя контролировать, но я уже опять напряглась и испугалась. Это именно тот человек, который жестоко обращался со мной в машине, это он играет со мной в какую-то мерзкую игру здесь, где у него так много преимуществ… Где-то недалеко от поверхности, прямо под потной кожей, за масляно-черными глазами скрывалось что-то не такое приятное и мягкое, как старался мне внушить доктор Генри Графтон.

Но когда он ответил, в его голосе звучало всего-навсего приглушенное веселье.

― Нет, действительно, ни к чему вам подозревать меня в чем-то еще! Вы же знаете, что она одевалась как мужчина, да и вела себя соответственно. Полагаю, это давало ей свободу, которой женщины в арабских странах не обладают. Когда она была моложе, арабы называли ее принцем, из-за того, как она ездила верхом, каких держала коней и штат. Она запланировала это, ― жест в сторону могильного камня, ― еще при жизни. Это явно часть той же фантазии.

Я молча смотрела на стройную колонну, увенчанную тюрбаном. Из всего, что я видела, это казалось самым враждебным, самым иноземным символом. Я думала о могильных камнях в старом церковном дворе дома, больших дубах, о грачах, пролетающих мимо. Душ желтых лепестков полился на камень, промелькнула ящерица, замерла на секунду, посмотрела на нас и скрылась.

― Я приобрела замечательный могильный камень.

― Что? ― спросил Генри Графтон.

― Извините, не осознала, что сказала вслух. Вы правы, это то, что она хотела. И, по крайней мере, она с друзьями.

― Друзьями?

― В следующем саду. Собаки, я видела их могилы. ― Я отвернулась, чувствуя себя все более усталой. Тяжелая, насыщенная запахами жара, жужжание пчел, а может, остатки действия инъекции и напряженный день тяжело давили на меня.

― Надо вам уйти с солнца. ― Темные глаза так и ввинчивались в меня. ― С вами все в порядке?

― Прекрасно. Немного все кружится, но это не неприятно. Это был только пентотал?

― И все. Вы заснули ненадолго, и это совершенно безвредно. Пойдемте.

После раскаленного сада комната показалась прохладной. Я с облегчением села в лакированное кресло и откинулась назад. Углы комнаты утопали в тени. Генри Графтон поднял со стола стакан и налил в него воды.

― Выпейте это. Лучше? Еще одну сигарету, вам это поможет.

Я взяла ее автоматически, он дал мне прикурить и отодвинулся на своем стуле из столба солнечного света. Я положила ладони на ручки кресла. Почему-то изменился тон разговора, его докторская забота обо мне сразу сделала его главнее меня ― пациентки. Через наплывающую усталость я попыталась снова атаковать и холодно обвинять.

― Хорошо, доктор Графтон. Первая часть расследования окончена. На какое-то время я принимаю вашу версию о естественной смерти бабушки и верю, что вы сделали все возможное. Теперь перейдем к тому, почему вам нужно было все это скрывать, устраивать маскарад и… делать то, что вы сделали со мной. Вам осталось объяснить еще очень многое. Продолжайте.

Минуту он разглядывал свои ладони, лежащие на коленях, потом поднял голову.

― Когда вы позвонили ко мне домой и узнали, что я уехал, вам что-нибудь рассказывали обо мне?

― Ничего конкретного, но выразительно молчали. Я подумала, что у вас неприятности.

― Действительно, они у меня были, поэтому я исчез, пока обстоятельства позволяли. Могу перечислить массу мест, которые предпочитаю ливанской тюрьме.

― Так плохо?

― Даже весьма. Маленькое дело о незаконной покупке и продаже медикаментов. Здесь к убийству относятся легче.

― Вас не могли просто депортировать?

― Вряд ли это помогло бы. Так получилось, что я гражданин Турции, а наказания там даже еще хуже. Поверьте мне на слово, я должен был исчезнуть, причем быстро, прежде, чем меня схватят. Но у меня в стране были вложены средства, и будь я проклят, если собирался уехать, не реализовав их. Естественно, я боялся, что однажды это может случиться, поэтому кое-что подготовил. Дар Ибрагим был моим центром и, можно сказать, складом уже какое-то время, а за последние несколько месяцев мне удалось заинтересовать Джона. Поэтому мое исчезновение прошло достаточно гладко. Я доехал до аэропорта, прошел таможенный контроль, потом кое-кто другой взял мой билет и улетел. Если вы видели здешний аэропорт, то представляете, что это может быть сделано. Джон ждал меня у аэропорта и сразу отвез сюда задней дорогой, по ней я и вас вез сегодня. Ваша бабушка ожидала меня. Естественно, я не сказал ей правды, преподнес какую-то историю про аборт и бесплатные лекарства для пациента из низшего класса. Как и женщина Стенхоуп, она крайне не одобряла законов этой страны, поэтому приняла меня и держала это в секрете. Она была слишком довольна появлением личного врача и так любила поговорить, что почти не задавала вопросов и не интересовалась другими людьми. Что касается слуг… Халида положила глаз на Джона, как на единственную возможность уехать из Салька, а ее брат уже работал на меня. Молчание Яссима практически не нужно покупать, нужна практика, чтобы понимать у него хотя бы одно слово из двенадцати, и в любом случае он слишком глуп, чтобы осознавать, что происходит. Поэтому я здесь очень мило устроился, с хорошей базой для работы и помощью Джона, как внешнего агента, и приступил к ликвидации своих вложений. Все шло как во сне, никаких подозрений, равномерно, как часы, предстояло появиться деньгам, а мне ― окончательно уехать в конце лета…

Он остановился. Я наклонилась, чтобы стряхнуть пепел в блюдце, но промахнулась и добавила новый оттенок к имеющейся пыли.

Он продолжал.

― Потом всего две недели назад умерла леди Харриет. Бог мой, и вы еще думаете, что я ее убил! Я девять часов не отходил от ее кровати и бился за ее жизнь, как тигрица. Вот такая ситуация. Она умерла, ее смерть должна широко распахнуть двери и бросить меня в пасть львам. В конце концов мы решили не поднимать шума и держать ее смерть в секрете. Мы надеялись, что удастся растянуть это на несколько недель, необходимых, чтобы завершить начатую операцию. Я не надеялся на больший срок, риск слишком велик. Оставалось согласиться с неизбежными потерями и с бешеной скоростью подготовить план отступления, и нам это удалось. Но мы не рассчитывали на ваше появление. Ни одно слово вашей бабушки не заставляло предположить, что существует преданная семья, способная ломиться в двери. Но тут, в самый неподходящий момент, появились вы.

Солнце почти село, его последние лучи легли у моих ног. Шевелилась пыль. Я смотрела на нее лениво. Человек напротив казался странно далеким.

― Сначала мы думали, что вас легко отпугнуть, но вы оказались настойчивой девушкой и достаточно крутой. Вам удалось перепугать Джона, и мы боялись, что вы способны, если действительно начнете волноваться, высвистать для помощи самых разнообразных юристов, полицию, войска ООН и Бог знает что еще. Поэтому мы решили устроить маскарад, и если бы он удовлетворил вас, мы бы получили нужные нам несколько тихих дней. Отчаянная идея, но я думал, что несколько минут в темноте да еще в мужской одежде я осилю. Привычки леди Харриет и навели меня на эту мысль. Если бы мы вообще отказались впускать вас к бабушке, вы бы решили, что она больна, и Джон препятствует общению из собственных корыстных интересов. А если бы вы оказались достаточно подозрительной, чтобы привезти из Бейрута доктора и юриста, все бы пропало. Поэтому мы попробовали, и все сработало.

Я кивнула, вспоминая наш разговор. Хриплый шепот, скрывающий мужской голос, мелькание лысого черепа под тюрбаном, ввалившийся рот, из которого он, очевидно, вытащил нижние вставные зубы, напряженные черные глаза. Халида и Джон Летман нервничали совсем не по тем причинам, которые я вообразила.

― Теперь поняла, ― сказала я. ― Во время ужина Джон Летман выяснил о семье все, что мог, чтобы вы знали и то, что не рассказала вам бабушка Харриет. Вы знали, что я не видела ее с детства, и думали, что легко сможете меня обдурить, а Чарльз общался с ней недавно, поэтому, естественно, бабушка Харриет его принимать не захотела. Да, неплохо придумано, доктор Графтон. ― Я выпустила большое облако дыма в воздух между нами. ― А между прочим, вы ведь получили от этого удовольствие, правда? Джон Летман пытался меня выпроводить и, видит Бог, я ушла бы, но вы меня не отпускали, вам нравилось делать из меня дурочку.

Он улыбался лицом бабушки Харриет, еле заметным за облаками дыма и летающей в солнечных лучах пылью, так далеко, будто я смотрела через перевернутый бинокль. Я сказала:

― Хорошо, все сработало. Вы обдурили меня и прогнали Чарльза вполне успешно. После моего ухода все у вас стало в порядке, так зачем было тащить меня обратно? Я удалилась, правда ведь, совсем удовлетворенная. Зачем было так меня сюда волочь?

― Потому что мы вовсе не прогнали вашего кузена, и вы это прекрасно знаете. Ой, не изображайте мне абсолютную невинность, этот образ вам не подходит. Рассказать, что случилось? Когда вы первый раз отсюда ушли, вы встретились не с водителем, а с кузеном, и вместе разработали план впустить его ночью. Он пришел, и вы обследовали дворец. Да, дорогая, теперь вы выглядите более естественно.

― Как вы это узнали?

― Ваш драгоценный кузен рассказал мне об этом сам.

Я потеряла дар речи, просто смотрела. И не совсем четко воспринимала слова. Комната кружилась вокруг в дыму и пыльном тумане.

― Когда вы вернулись в комнату, он должен был выйти через задние ворота, не так ли? ― Графтон говорил почти нежно. ― Так он этого не сделал. Мы с Джоном наткнулись на него в нижнем проходе, когда он пытался открыть одну из запертых дверей. Скрывать, кто он такой, было бы бесполезно, вы очень похожи друг на друга. Поэтому мы… приняли его на постой. С тех пор он благополучно заперт в тюрьме дворца. Вас ведь не удивляет, что во дворце есть тюрьма? К несчастью только одна камера находится в приличном состоянии, поэтому, когда мы поймали и вас, пришлось запереть вас в кладовке.

― Здесь? Чарльз здесь? Я вам не верю. Этого не может быть! ― Что-то случилось с моими мозгами, я плохо ориентировалась в комнате, полной дыма, не могла понять, где дверь или как далеко до окна. Я положила руку на лоб. ― Вы лжете. Я знаю, что вы лжете. Он написал письмо и оставил его для меня в Бейруте. Он уехал в Дамаск встретиться с отцом Бена… Нет, в Алеппо. И мы видели его, да, мы видели его в пути…

― Он действительно написал вам письмо. Сам предложил это сделать. Если бы он не обеспечил, чтобы вы держались подальше от Дар Ибрагима и не начали искать его, когда он утром не появился в «Фениции», мы бы не отпустили вас утром.

― А почему отпустили?

― Водитель и гостиница. Ваш кузен указал, что легче отпустить вас, чем рисковать, что кто-то начнет задавать вопросы. Кроме того, он нам сказал, что вы убеждены, что видели бабушку живой и здоровой, и можете помочь распространить слухи, что все нормально.

― Значит, он написал письмо, нарочно мне наврал, даже притворился, что видел ее и узнал… Я уже об этом думала, решила, что он видел вас, и так же ошибся, как и я… Значит это письмо написано просто, чтобы держать меня подальше?

― Именно так.

Я ничего не сказала. Разговор почему-то терял смысл. Графтон все шире улыбался, а я с интересом его разглядывала. Верхние зубы у него были натуральные, длинные и желтые. Он продолжал говорить, обрывки информации летали по комнате, как клочья бумаги, и укладывались в странный узор. Джон Летман ― это несомненно «англичанин», которого издалека видел фавн. Он отвел «Порш» в Бейрут рано утром и спрятал у кого-то на заднем дворе. Потом он нанял кого-то по имени Юсуф и дал ему письмо. И обратно его привез этот Юсуф, а потом доставил письмо в отель и начал меня пасти…

― Но вы, дорогая, не держались вдали от линии огня. Стало ясно, что вы собираетесь задавать крайне неприятные вопросы и входить в крайне неподходящие контакты. Вы позвонили в Англию. И на основе того, что услышал наш человек при вашем разговоре с Дамаском, мы решили вас изъять.

― Араб в соседней будке… ― Я это сказала самой себе, не ему.

― Определенно. Ну так вот, поскольку вы сделали ваши планы общеизвестными, а проклятый водитель был уже с вами, а нам не нужно было, чтобы обращали внимание на Дар Ибрагим, мы решили, что лучше всего вам исчезнуть по ту сторону границы. Все очень просто и без особого вреда: машина остановлена, вы ограблены, документы отняты и машина сломана… Где-нибудь достаточно далеко от границы. Юсуф был уверен, что сможет иммобилизовать вас надолго. Поэтому он взял «Порш» и стал вас дожидаться. Это была ловушка, конечно, и вы в нее попались.

― Хамид! Если вы что-то ужасное сделали с Хамидом…

― Ничего, если он разумен. Большинство арабов разумны, если поставить их в соответствующие обстоятельства. ― Он засмеялся. ― Я сначала подумал, что ваша остановка на границе сорвет наши планы, но все сработало как мечта. Вы не видели меня, но я был там и видел происшедшее. Мой водитель последовал за вашим до здания таможни и все слышал, поэтому я отправил его сказать Юсуфу, что надо ехать на юг и избавиться от машины вашего кузена. Но, к счастью, вы увидели ее с горы и отправили своего водителя в погоню. Моя машина вернулась, и я узнал, что ваша отправилась на ту сторону. Поскольку ни ваш водитель, ни «Порш» не вернулись обратно, можно понять, что Юсуф убедил его или просто осуществил первоначальный план и оставил его где-нибудь остывать до утра. Мы не можем подпустить его к телефону, это вы понимаете. А дальше все было так легко, что трудно поверить. Вы рассказывали всем окружающим, что отправляетесь в отель «Адонис» искать машину в Бейрут, поэтому я просто приехал туда первым и стал вас дожидаться. Новый управляющий не мог меня узнать, но я абсолютно уверен, что ко времени вашего появления поверил, что знаком со мной всю жизнь. Вы никогда бы не сели в незнакомую машину прямо на дороге, но раз встретили человека в отеле и были представлены ему… ― Он улыбнулся. ― Вы, надеюсь, оценили мои воспоминания. Помните, как вы рассказывали об этом приключении бабушке?

― Очень умно. Вы необыкновенно умны. У вас тут целая империя со шпионами, водителями и машинами. Что очень хорошо окупается. Перестаньте улыбаться, вы, сучкозубый гаденыш, что вы сделали с Чарльзом?

― Уже сказал. Он заперт.

Улыбка исчезла.

― Вы его избили?

― Вчера ночь была несколько грубой.

― Вы раздражали Чарльза? Не удивительно, что Летман несколько потрепан. Я заметила, что у него лицо болит, а теперь вспомнила, что он все время отворачивался. А теперь он очень красив, правда? Милый старый Чарльз! И ах, моя бедная бабулечка! А вас он сильно побил?

Даже тени улыбки не осталось. Он густо покраснел, и у него начала биться вена на виске.

― Он ко мне не прикоснулся. У меня был пистолет. Признаю, что от Джона мало толка, но что с наркомана взять.

― Наркоман? ― Очень плохо у меня стало с произношением. Графтон от меня отдалился, комнату заполнили тени. Я наклонилась вперед, чтобы все рассмотреть. Я понимала, что должна беспокоиться за Чарльза и вообще бояться, но у меня мысли расплывались. Мозги отказывались работать, взлетели высоко и светились. Свет поднимал меня со стула, я взлетала к потолку и разлеталась по углам.

Графтон оказался очень близко и раздулся до громадного размера. Стоял надо мной и говорил порочным голосом:

― Да, наркоман, глупая, испорченная маленькая ведьма. Наркотики. Я, кажется, говорил про медикаменты? Подвалы забиты коноплей, сегодня она будет отправлена. Еще одно состояние растет в поле. Если бы леди Харриет не умерла, я бы успел собрать урожай. И не только конопля. В Турции и Иране выращивают опиум, не знали? Это хороший товар. Опиум, морфин, героин. Линия через Сирию работает, как мечта, и все, что нужно, ― это спокойствие Дар Ибрагима и время.

Я хотела положить остаток сигареты в блюдце, но оно было очень далеко и доставать до него было так тяжело… Окурок упал из пальцев на пол. Он падал очень медленно, но я не пыталась его ловить, а просто сидела и смотрела на свою руку, которая была очень длинная и отсоединилась от тела.

― Все это у нас было, пока не появились вы. Комната рядом с кладовкой, куда мы вас поместили, ― наша лаборатория. Мы трудились как рабы, перегоняя состав, с тех самых пор, как пришла последняя партия. Все равно пришлось бы свернуть дело в этом году, несомненно, и передвинуть базу. Ублюдки из отделения наркотиков ООН стали закручивать гайки, а Национальная Ассамблея обещает взяться за все круче, чем раньше… И, конечно, с тех пор, как умерла старая леди, Дар Ибрагиму конец. Сегодня приходит караван… ― Он опять засмеялся, поднял окурок и положил на блюдце. Его лицо плавало рядом с моим. ― Странно себя чувствуете, да? Не слишком способны к общению? Это то же самое, что вы курили в машине, а теперь еще две, милашка, и вернешься в свою маленькую комнатку и будешь спать… Пока день не кончится.

Я бы хотела воспринимать все серьезно. Все вокруг было, как обрывки картинок, приснившиеся на рассвете. Вялое тело Летмана, лицо побежденного, и запавшие серые глаза. Пламенный взгляд молодой арабки. Пучок конопли и бегущая собака. Свет пульсировал в ритме моего сердцебиения, чей-то голос бился в воздухе барабанным боем, а я плавала в небесах, красивая и могучая, как ангел, рядом с паутиной на потолке. А внизу в темной комнате на красном лаковом кресле сидела девушка, ее тело в дорогом простом платье обвисло, лицо побледнело, она улыбалась. У нее прямые, хорошо подстриженные волосы. Руки загорелые, пальцы длинные, на одном запястье золотой браслет, который стоил всего восемьдесят фунтов. Он сказал, что она испорченная ведьма, а теперь она на него смотрела. У нее очень большие черные глаза, они стали еще больше от действия наркотика. Бедная глупая ведьма попала в беду, а я для нее ничего не могу сделать, да и все равно… А она вовсе не испугана.

В комнату приплыла тень Джона Летмана, медленно пролетела над полом, остановилась и спросила у доктора Графтона:

― Отрубилась, да?

― Две сигареты. Позаботься о ней. А парень?

― В порядке. В комнате полно дыма, он там все равно что хладный труп. Никаких проблем.

Генри Графтон засмеялся.

― Нигде никаких проблем. Полное спокойствие, пока все не закончилось. А ты, молодой Джон, ограничь свой рацион. Только что принял, судя по виду? Больше не получишь. Можешь курить, если хочешь, но ничего крепче не проси, не дам, пока груз благополучно не пройдет через Бейрут. Слышал? Нормально. Уноси ее.

Молодой человек остановился у кресла. Девушка сонно шевельнула головой и улыбнулась ему, посмотрела туманно. Она пыталась заговорить, но не могла. Голова откинулась назад.

― Должен сказать, ― произнес Джон Летман, ― что она мне так нравится больше.

― В смысле, она слишком хорошенькая, чтобы иметь язык, как муравьиная задница? Согласен. Господи, что за семья! Она напоминает старую леди в самые плохие дни. Ну что же, все, что она получила, ею заслужено. Боюсь, что придется ее вести.

Летман наклонился над креслом. От его прикосновения наркотические пары на секунду рассеялись, я опустилась с потолка в тело внизу, а Летман в это время тянул меня вперед и просовывая под меня руку. Я сумела медленно и, как мне казалось, с большим достоинством сообщить:

― Я прекрасно себя чувствую, спасибо.

Он нервно ответил:

― Ничего подобного. Вставайте, я не сделаю вам плохо. Не бойтесь.

― Вас? Не смешите меня.

Он прикусил губу, вытащил меня из кресла и перекинул через плечо, как кинематографический похититель. Стыдно сказать, но я испортила всю картину тем, что по-идиотски хохотала вниз головой всю дорогу до своей темницы.

Я назвала это империей, и не так уж была и неправа. Видит Бог, поняла бы все и раньше, если бы задумалась, а теперь все части головоломки встали на место.

Мои часы показывали одиннадцать. Время прошло, как во сне, в прямом смысле, пролетело, как дым от опьянивших меня сигарет. Теперь я твердо встала на ноги, даже слишком твердо. Я лежала на кровати в моей темнице, сложенные одеяла поддерживали больную голову. Я больше не летала и не плевала на все, жуткое похмелье при полном владении всеми чувствами, и очень страшно, а все факты прямо перед глазами.

На этот раз они оставили мне свет. В нише стояла лампа с тремя языками пламени. Рядом с кроватью пристроились кувшин воды и стакан. Я попила, и перестала ощущать, что мой рот чистили шкуркой. Попробовала опустить ноги и поставить ступни на пол. Чувствовать опору я могла, а это уже что-то. Я не пыталась делать ничего кардинального, например, вставать, а сидела, аккуратно установив голову на плечах, и очень осторожно позволила глазам осматривать все окружающее в неспокойном свете.

Комната оказалась намного больше, чем я думала, края ее терялись во тьме. За кучей сломанной мебели и грязных ковров, которые были видны и из коридора, я теперь разглядела, что все забито деревянными и картонными ящиками и маленькими жестянками. В некоторых, наверное, было именно то, что на них написано, чтобы заморочить голову любой проверке ― растительное масло, например. Но в остальных содержались гашиш и опиум, и цена всего товара в четыре раза превышала богатства пещеры Алладина. Я вспомнила, как Хамид говорил об овечьем кале, но почему-то больше не было смешно.

На ближайших картонках была четко нарисована бегущая собака со знакомой надписью: Высшее качество, остерегайтесь подделки». Это поставило последний кусочек головоломки на место, и история Генри Графтона, несмотря на пропуски и сокращения, стала очень ясной.

Гашиш растет высоко в горах. Джон Летман наблюдает за урожаем, торгуется с крестьянами и договаривается, чтобы они доставили урожай. Наверное, одного из таких крестьян мы с Чарльзом и видели у задних ворот. Дар Ибрагим какое-то время использовался как центр гнусной торговли, может быть даже задолго до того, как в него въехала старая леди. Это идеальное место для очистки и укрытия любого, попавшего в ситуацию Генри Графтона ― одинокая крепость на горе. Тем более, если ее содержит старуха с сильной волей, которая не желает принимать посетителей и (как ее прототип леди Эстер) неоднократно нарушала законы, и готова продолжать это делать ради друга. Я не думала, что бабушка стала бы прикрывать Графтона, пойми она, каким бизнесом он занят, но, несомненно, его история и описание того, что они с Летманом делали в подземной кладовой, были вполне приемлемыми. И роль Летмана в бизнесе стала патетически ясной. Он, очевидно, начал достаточно невинно. Графтон убедил его, что покурить иногда совсем не вредно. Со временем он перешел на более сильные наркотики, что гарантировало его зависимость и постоянную помощь. Не бабушка Ха в этой истории была жертвой, теперь я имела все основания верить, что Графтон берег ее, а Джон Летман.

И я очень боялась, что ожидаются еще две жертвы. Графтон может сколько угодно настаивать, что не желает вреда мне и Чарльзу, но людей убивали и по менее значимым причинам, чем состояние, вложенное в наркотики, и смертный приговор, раз уж Графтон оказался турецким гражданином. Он вряд ли считал, что мы с Чарльзом не сообщим все куда следует, как только освободимся. При этом мне, а скорее всего и кузену, до жути аккуратно выдали всю необходимую для этого информацию. Понял Графтон это сейчас или пока нет, нас все равно придется убить для спасения собственной шкуры.

Дверь, судя по всему, была очень массивной. Я не слышала движения в коридоре, но дверь неожиданно открылась и появилась Халида, как всегда с подносом в руках. Она была одна и удерживала все одной рукой, а другой открывала дверь. Из этого я сделала вывод, что захватчики вполне представляли жалкое состояние, в которое я вошла от их наркотиков. Она остановилась, поддерживая дверь плечом, и уставилась на меня с уже привычными осуждением и враждебностью.

― Значит, вы проснулись. Вот ваша еда. И не думайте, что можете отпихнуть меня и убежать, потому что попадете к запертым задним воротам, ключа нет, Яссим в переднем дворе, а мужчины в комнате леди.

Я скорчила мрачную физиономию.

― Знали бы вы, как смешно это звучит по-английски…[19]

― Quoi?[20]

― Не обращайте внимания. ― На фоне ее потрясающей грациозности и зеленого шелка я чувствовала себя ужасно. И я не думала, что могу еще раз попроситься в ванную. Я не пыталась встать на ноги, а тихо смотрела, как она идет ко мне с подносом. ― Халида…

― Да?

― Полагаю вы знаете, что они ― мужчины ― делают, зачем они заперли нас, меня и моего кузена.

― О да, Джон, ― она произнесла имя явно с хвастовством, ― рассказывает мне все.

― Ты везучая девушка. Он тебе рассказывал, как наказывают за торговлю наркотиками?

― Quoi?

― Даже в этом грязном углу грязного мира? Даже в Бейруте? Джон не предупредил тебя, что сделает полиция с тобой и твоим братом, если обнаружит, что происходит в Дар Ибрагиме?

― О да, ― она улыбнулась. ― Все это знают. Все это делают здесь, в Ливане. За много лет до приезда доктора мой брат привозил гашиш вниз с гор. Только смелые мужчины носят его с гор к морю.

Думаю, бесполезно было надеяться, что это примитивное существо увидит, что происходящее отличается от чего-то вроде историй про храбрость Робин Гуда. Крестьянину гашиш приносил удовольствие и деньги. Если неразумное правительство решило запрещать выращивание конопли для личных целей, остается только это правительство обдурить. Все очень просто. Тот же самый менталитет, который в более развитых обществах утверждает, что хорошо обходить налоговое законодательство и превышать скорость.

― Не надо так бояться, ― сказала Халида с осуждением. ― Думаю, они не собираются убивать тебя.

― Я не боюсь. Но думаю, что тебе стоит испугаться, Халида. Нет, послушай, не уверена, что ты полностью понимаешь, что здесь происходит, я не совсем уверена, что Джон осознает полностью, во что он впутался. Это вовсе не случай, когда ты и твои друзья тихонечко покуривают, когда хочется, или твой брат перестреливается с местной полицией по дороге к морю. Это намного больше. Это большой бизнес, и правительства очень важных стран горят желанием прекратить все подобное. Надеешься убежать вместе с Джоном, когда весь товар уедет, и вы получите деньги? Куда, по-вашему, вы отправитесь? Не в Сирию, там вас в любой момент поймают. Не в Турцию, там за это приговаривают к смерти. То же относится к Ирану, Египту и много чему еще. Поверь, Халида, это лишает будущего и тебя, и Джона. И не думай, что он сможет взять тебя в Англию, потому что вас возьмут и там, как только мы с кузеном откроем рты.

― Может быть, вы отсюда долго не выберетесь.

― Это глупости. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что в любую минуту полиция Дамаска может начать нас искать и первым делом придет в Дар Ибрагим. Доктору Графтону повезет, если он вообще хоть что-то отсюда увезет.

― Он все увезет. Ты, наверное, не понимаешь, сколько сейчас времени и какой день? Почти полночь, среда. Караван сюда уже идет. К рассвету дворец будет пустым.

― Я… Да, пожалуй. ― Я потеряла счет времени. Приложила руку ко лбу, будто пытаясь прояснить свои мысли, и осознала, что головная боль прошла. ― Послушай, Халида. И переставь так на меня смотреть, я ни о чем не умоляю. Я предлагаю кое-что тебе и Джону Летману, потому что он не так уж плох, просто слабый и глупый, а лучше ты никого и не могла увидеть. Моя семья, семья моего кузена… Мы богаты, как говорится, важные люди. Не могу обещать тебе такие деньги, как доктор Графтон за участие в операции, но могу предложить помощь, которая тебе очень понадобится. Не знаю ваших законов, но если ты сейчас отпустишь меня и кузена, и вы с Джоном дадите показания против доктора Графтона, а полиция остановит груз наркотиков, думаю, что они не будут преследовать тебя, твоего брата и даже Джона Летмана.

Я смотрела на нее, пока говорила, но она отвернулась от света лампы, и я не видела, имеют ли мои слова какой-нибудь эффект. Определенно бесполезно начинать говорить о том, что такое хорошо и что такое плохо, или о том, почему я вообще не только из личных соображений могу хотеть остановить груз. Поэтому я просто добавила:

― Не знаю, дает ли ваше правительство награду за информацию, но в любом случае я прослежу за тем, чтобы моя семья дала тебе денег.

― Ты! ― Она просто взорвалась от возмущения. ― Не собираюсь тебя слушать! Всю эту болтовню про правительства, полицию и законы. Ты просто глупая женщина, слишком глупая, чтобы иметь мужчину. Кто ты? ― И она плюнула на пол у моих ног.

Мне этого хватило. Голова чудом прояснилась, адреналин понесся по всем сосудам. Я засмеялась.

― Между прочим, у меня есть мужчина. У меня он есть двадцать два года, и он внук старшего брата твоей леди, а поэтому он владелец всего или части этого дворца и его содержимого. Поэтому для начала, мерзкая маленькая арабская девственница, а что бы ты ни говорила, не поверю, что Джон Летман на что-то способен, можешь отдать мне бабушкино кольцо. И предупреждаю, что твой драгоценный доктор Графтон заставит тебя это сделать, если мне не удастся. Давай сюда, кукла.

Очевидно, Графтон уже говорил с ней. Ее лицо потемнело, рука сжалась и спряталась в складке шелкового платья. Потом она резко стащила кольцо.

― Возьми. Просто потому, что я так хочу. Это ерунда. Возьми это, сукина дочка. ― И она швырнула его мне жестом императрицы, бросающей мелочь нищему. Оно приземлилось с точностью, которой она не могла бы достичь после двенадцатилетней тренировки ― шлепнулось в тарелку с супом.

― Прекрасно, ― сказала я жизнерадостно, ― это его дезинфицирует. Или нет? Не видела здешних кухонь, приходится принимать их чистоту на веру. Теперь, поскольку я узница, нет необходимости есть всякую гадость, не так ли? ― Я наклонилась, взяла вилку с подноса, выловила бабушкин рубин, окунула его в стакан воды и вытерла прилагающейся салфеткой. Неожиданно наступившая тишина заставила меня посмотреть на Халиду.

Когда она заговорила, стало ясно, что что-то ее очень огорчило.

― Вы не хотите есть?

― Нет, хотела бы что-нибудь. Ни одна мудрая заключенная не упустит такой возможности. Съем хлеб и сыр. Спасибо за кольцо. ― Я одела его на палец.

― А суп? Кольцо было чистым…

― Не сомневаюсь. Я бы не стала грубить, если бы ты, моя гордая красотка, не обозвала меня сукиной дочкой. Не то, чтобы это было важно, я люблю собак, но маме бы это не понравилось. Нет, Халида, суп я не буду.

Она, судя по всему, поняла только первое и последнее предложения.

― Тогда разрешите принести еще, пожалуйста.

Я посмотрела на нее удивленно и стала внимательно рассматривать. Прежде всего, было достаточно странно, что она вообще решила оказать мне какую-то любезность. А последняя фраза содержала странные умоляющие ноты.

― Конечно, принесу еще. Это совсем не трудно. В любую минуту могут начать грузить ящики, вас заберут отсюда и поместят с мужчиной, поэтому вы должны поесть, пока можно. Пожалуйста, разрешите.

Ее интонации, автоматически склонившиеся плечи, выставленный подбородок, вытянутые вперед руки, умоляющим жестом, ладонями вверх, говорили о поколениях битых кнутом рабов яснее, чем сотни книг.

― Ты очень добра, но в этом нет ни малейшей необходимости. ― Я с удовольствием отметила, что мою реакцию тоже можно было запросто предсказать. Пока она грубила, я была сердитой и неприятной, как только она вернулась на положенное ей место, я смогла позволить себе холодную вежливость.

― Не хочу супа, спасибо. Хлеб с сыром вполне меня устроят.

― Тогда я его унесу, просто на случай…

― Нет, не беспокойся. Но буду рада, если ты сразу пойдешь к доктору Графтону…

Я не закончила фразы. В этот момент мы обе шагнули вперед, она попыталась взять тарелку с супом с подноса, а я ― остановить ее, и наши глаза встретились. И тут я схватила ее за запястье прежде, чем она успела поднять суп. Выражение ее лица, дыхание сказали мне, что я абсолютно права.

― Что ты туда насыпала?

― Отпустите!

― Что там?

― Ничего! Это хороший суп, я сделала его сама…

― Да, в этом-то я смертельно уверена. Что ты туда положила? Еще наркотика, чтобы я вела себя тихо, или что-нибудь похуже?

― Не знаю, о чем вы творите. Ничего я туда не положила. Цыпленка, травы и овощи и…

― И пару капель яда сверху? ― Она резко дернулась, я отпустила ее и выпрямилась. Мы были примерно одного роста, но я чувствовала себя на ярд выше и просто оледенела от ярости и осуждения. Такое покушение скорее выводит из себя, чем пугает. Тем более, что попытка не удалась, остается только бурно реагировать и находить в этом облегчение.

― Ну? ― спросила я мягко.

― Нет, вовсе нет! Нет! Чего ты такая дура и думаешь так? Яд! Где я возьму яд?

Она проглотила все, что хотела сказать, в двери появился Генри Графтон.

― Что такое? Кто говорит про яд?

Она повернулась к нему, вытянула руки, будто пытаясь остановить, тело продолжало изгибаться в поклоне, как резная статуэтка японской леди. Она облизывала приоткрытые губы, но молчала. Он посмотрел мимо нее на меня.

― Я говорила, ― сказала я. ― Это чудное создание положило что-то в мой суп, но не признается, что. Может, она это сделала по вашему приказу?

― Чушь.

― Наркотики сколько угодно, но никакого яда? Это ваше лицемерие… Может быть, она вам скажет, что она туда засунула и зачем? Или вы это унесете и проведете анализ в лаборатории за соседней дверью?

Он посмотрел на поднос.

― Вы ели хоть немного супа?

― Нет, иначе, не сомневаюсь, я уже бы каталась по полу.

― Тогда откуда вы знаете, что с ним что-то не в порядке?

― Не знаю. Боговдохновенная догадка. Но ей слишком хотелось, чтобы я его съела, а до сих пор она не слишком беспокоилась о моем благе. Она случайно бросила туда кольцо, а когда я сказала, что теперь не хочу его, она расстроилась. И я поняла. Не спрашивайте как, но ставлю двадцать против одного, и не говорите, что вы так не думаете. Посмотрите на нее. А где она его взяла… В ее распоряжении целая комната бабушкиных лекарств. Спросите ее, эту маленькую мисс Борджиа. Может, вам она признается.

Задолго до того, как я закончила свою речь, его внимание переключилось на Халиду, черные убийственные глаза масляно сверкали. Я почувствовала острое облегчение, что среди всей суеты и после ночных проблем он готов так серьезно к этому относиться. Ведь это значит, что он не желает мне и Чарльзу действительного вреда. Но выражение его глаз и очевидный ужас девушки удивили меня. Она сжала руки на груди, мяла красивый шелк, будто чтобы согреться.

― Это правда?

Она отрицательно завертела головой, потом заставила себя заговорить.

― Это все вранье, ложь. Зачем мне ее травить? Ничего в супе нет, только мясо, травы, лук и…

― Тогда ты не будешь спорить и выпьешь из него бульон. ― И, прежде чем я поняла, что он собирается делать, он поднял с подноса тарелку и понес ее к девушкиному рту.

Я охнула, потом слабо сказала:

― Ой, нет! ― Это уже чересчур, инсценированная ситуация из «Тысячи и одной ночи», восточная мелодрама. ― Ради Бога, почему просто не позвать собак и не опробовать суп на них? Это же обычная практика. Смилуйтесь, прекратите эту сцену, я снимаю обвинение.

Я замолчала, когда поняла, что мелодрама отвлекла доктора Графтона от двери, девушка загораживает меня от него, на стене над кроватью принца висит ружье, и если успеть его схватить… Они не обращали на меня ни малейшего внимания. Она отступала, пока не наткнулась спиной на кучу ящиков у кровати, и отпихивала руками тарелку. Он быстро отодвинул ее, чтобы суп не пролился.

― Ну а почему нет? Я что, должен поверить, что весь этот вздор правда?

― Нет, конечно неправда! Она так говорит просто потому, что ненавидит меня! Клянусь. Если хотите, я поклянусь головой своего отца! Где я возьму яд?

― Если учитывать, что комната бабушки вполне сойдет за аптеку, ― сказала я холодно, ― любой мог бы там найти что угодно.

Графтон не обернулся ко мне, все его внимание было обращено на девушку, которая не отводила от него глаз, как загипнотизированный кролик, но в любую минуту готова была спрятаться за ящики. Я придвинулась поближе к двери.

Халида, очевидно, почувствовала, что ей не отвертеться, поэтому сдалась.

― Ну хорошо, раз вы мне не верите. Я положила туда кое-что и хотела, чтобы она это съела, но это не яд. Это слабительное, у нее просто заболел бы живот. Она сука и сукина дочь, и вы заставили меня отдать ей кольцо, хотя она и так богатая, и я, конечно, не хочу ее убивать, но я ее ненавижу. И я подлила масла в суп, просто чтобы она немножко помучилась, совсем немножко… ― Ее голос замер, она выглядела полностью разбитой, наступила тяжелая тишина.

― Очаровательно, Боже мой, очаровательно! ― Я была уже в двух прыжках от двери. ― А потом ты хотела меня запереть вместе с Чарльзом и оставить в таком состоянии?

Ну совершенно они не обращали на меня внимания. Она закончила свое признание:

― И если вы заставите меня, то я выпью, чтобы доказать, что это правда… Но сегодня я вам нужна, чтобы помогать вам и Джону, поэтому дадим это собаке или Яссиму, или кому-то неважному, так что вы увидите…

Уродливая вена опять билась на виске Графтона. Они больше мной не интересовались, что бы между ними не происходило, я была полностью вычеркнута и могла бы уйти, но стояла, будто приросла.

― Где ты его взяла? ― спросил он.

― Забыла. В ее комнате, наверное… Оно у меня уже давно… Все эти бутылки…

― В ее комнате не было слабительного, я это знаю. Не морочь мне голову, там бы ты такого не нашла. Я следил, чтобы там не было ничего вредного, а после того, как у нее начались приступы болезни, я все осмотрел, чтобы выяснить, не травит ли она себя чем-то. Давай, рассказывай. Ты принесла это из деревни или сделала эту мерзость сама?

― Нет… Говорю, это ерунда. Это было у Джона. Я взяла из его комнаты.

― У Джона? Зачем ему такая вещь? Ты сказала «масло». Ты имела в виду касторовое масло?

― Нет, нет, говорю, не знаю, что это. Это была черная бутылка. Спросите у Джона. Он скажет, что это безвредно! Он говорил, что у него сильный привкус, поэтому я добавляла побольше трав и перца…

― Когда ты использовала это первый раз? Когда я уезжал в Чибу?

― Да, да, но почему вы так смотрите? Это чепуха, капля или две, а потом маленькая болезнь, совсем не сильные боли… А потом она всегда была такой тихой и хорошей…

Теперь я бы даже не согласилась уйти, даже начни кто-нибудь меня выталкивать. Тарелка затряслась в его руках, голос звучал напряженно, как готовая лопнуть струна, но девушка, казалось, ничего не понимала. Она почти успокоилась, опустила руки и вертела ими свою юбку. Я уже поняла, что говорят они не обо мне, а о бабушке Ха.

― Тихой и хорошей! ― Он повторил ее слова безо всякого выражения. ― Понял. Боже мой, а я-то гадал. Теперь начинаю понимать… Это случалось каждый раз, когда я уезжал?

― Не всегда. Иногда, когда с ней было очень трудно. Ну зачем поднимать такой шум, от этого не было никакого вреда! Вы же знаете, как хорошо я за ней ухаживала! Как я работала и заботилась о ней все эти месяцы, как она звонила в колокольчик ночью и днем, и мы не должны были уставать, а всегда бежать, то за тем, то за этим и готовить специальную еду… Но я бы не сделала ей ничего плохого, вы знаете это! Только давала одну или две капли, а потом выхаживала, а потом она всегда была мирная несколько дней.

― И благодарная. Да, конечно. Умная девочка Халида. Это так она и кольцо тебе дала? Да? Что еще она тебе дала?

― Много вещей! И она хотела, чтобы они у меня были! Она так говорила! Она сама мне давала эти вещи, потому что я заботилась о ней! Их нельзя у меня забирать… А вы и не сможете, потому что я отдала их брату и отцу, чтобы они их хранили! А потом я стану английской леди…

Он сказал сквозь зубы:

― Ты убила старую женщину. Ты что, и сейчас этого не понимаешь, ведьма-идиотка?

― Я этого не делала! ― Она заговорила пронзительно, разъярилась. ― Как вы можете так говорить? Это было только лекарство, я же говорю, и я взяла его из шкафа в комнате Джона. Знаете, там есть старый ящик с лекарствами, который муж леди брал с собой в экспедиции…

― Эта доисторическая коллекция? Бог знает, что там есть! Говоришь, Джон знал об этом?

― Нет, я сама взяла. Но я спросила его, что это такое, прежде чем использовать. Я бы не стала, если бы не знала, что это безопасно! Это не яд! Он сказал, что это слабительное, сделанное из какого-то растения…

Графтон нюхал тарелку. Тут он охнул, будто ему не хватало воздуха.

― Понял! Кротоновое масло[21], Боже мой! Старый Бойд использовал его, скорее всего, для верблюдов. Тоже мне, одна-две капли! Двадцать капель убивает здоровую лошадь! И ты давала его старой женщине, больной женщине…

― Это не приносило ей вреда! Вы знаете, что это не приносило ей вреда! Три раза я ей это давала, и она делалась лучше…

― А последний раз за три недели до этого у нее был сердечный приступ. И она умерла… А если бы ты держала свои кретинские пальцы подальше от нее, она была бы жива, у нас бы не сидели эти чертовы люди на шее, все дело прошло бы гладко, как поцелуй, мы бы получили одно состояние и готовились получить еще одно после сбора урожая… Но ты, ты… ― И он швырнул тарелку с супом ей в лицо.

Суп уже остыл, но он был жирный и залил ей глаза. Тарелка разбилась. Это был хороший китайский фарфор, поэтому разбился не об ящики за ее спиной, а прямо об лицо. Халида закричала не сразу, но крик ее захлебнулся, потому что содержимое тарелки попало в рот и горло, она согнулась, затряслась в кашле, а кровь по щеке текла слабым ручьем и смешивалась с зеленоватым супом. Графтон поднял руку, чтобы ударить ее. Я издала крик протеста, прыгнула вперед и схватила его.

― Этого достаточно! Ради Бога!

Он вырвался, я отлетела от его плеча и качнулась назад, по дороге сбила поднос и почти выпала в дверь. У него было странное густо-красное лицо, дыхание клокотало в его горле. Не знаю, ударил бы он ее еще, но в ее руке вдруг что-то сверкнуло, она вскочила с ящиков, как кошка, с ножом в руке, и бросилась на Графтона. Чисто инстинктивно он отпрыгнул назад от ее когтей и ножа. Она прыгнула на него, сверкая ножом. У него не было оружия, зачем бы оно ему понадобилось? Он схватил первый попавшийся под руку предмет. Мне показалось, что он целился в кнут, который лежал на куче верблюжьей сбруи, но промахнулся на сантиметры и достал не его, а тяжелый жестокий хлыст.

Удар пришелся девушке по виску посередине движения, и в ней будто сломалась пружина. Она продолжала лететь вперед, но руки расслабленно и безвредно опустились на шею Графтона, нож пролетел мимо горла, она столкнулась с ним всем телом и медленно опустилась бесформенной кучей к его ногам. Нож упал на пол прямо перед нею с легким звоном. Потом дернулась верхняя часть ее тела, голова стукнулась о камень с тихим, но страшным треском.

В тишине я услышала, как лампа шумит, будто пойманная бабочка.

Я ослабела в коленях, опять будто плавала в дыму. Помню, что оттолкнулась от двери и направилась к Халиде. Забыла, что он доктор. Намного раньше меня он оказался перед нею на коленях. Я странно каркнула:

― Она умерла?

Через секунду он встал. Молчал. В словах не было нужды. Я до этого никогда не видела трупа, только как люди притворно умирают на сцене или экране, а теперь могу сказать, что смерть ни с чем перепутать невозможно, смерть есть смерть.

Я пыталась что-то сказать, но у меня ничего не вышло. Графтон повернулся ко мне, в руках он все еще держал хлыст.

Конечно, он не собирался ее убивать. Но она была мертва, и я это видела. И до меня кое-что дошло в ужасной маленькой комнате, залитой супом и смертью, я почувствовала это нервами, которые, казалось, все вылезли наружу и разлеглись сетью по поверхности кожи. Он раньше никогда не убивал и, может быть, еще и не совсем поверил, что это так легко. Как бы он себе ни лгал насчет меня и Чарльза, он знал с самого начала, а теперь принял решение. Он сделал маленький первый шаг… и судя по его глазам, сам накурился наркотиков до полного умопомрачения.

Очень может быть, что я совершила самый глупый поступок изо всех возможных. Может быть, нужно было оставаться на месте, тихо говорить, пока темно-красный взгляд не ушел бы с его лица, а глаза бы не прочистились. Но я видела только, что проход свободен, и я ближе к двери, чем он. Я не стала с ним спорить, повернулась и убежала.

Проход был достаточно хорошо освещен. Кто-то расставил масляные лампы в старые подставки для факелов, наверно, готовясь к ночной работе. Это показало мне дорогу в диван принца.

Только туда и стоило бежать. Не имело смысла направляться в сераль, потому что не было надежды, что я одна спущусь в окно. Ворота были заперты, а Яссим охранял главный вход. Кроме того, существовал Чарльз. Я надеялась только на диван принца и винтовку.

Я одолела примерно треть лестницы, когда в арке наверху показался Джон Летман, вылетел, как горошина из катапульты, с криком «Графтон! Графтон!» и понесся вниз через три ступеньки. Я не успела остановиться и налетела прямо на него.

Он издал удивленное рычание и крепко меня схватил. Думаю, еще больше его удивило то, что я не попыталась вырваться. Если бы я хоть немного была способна мыслить, я бы решила, что убийство Халиды заставит его взять мою сторону против Графтона, но я вовсе не думала. Чисто инстинктивно я среагировала на него, как на освободителя, обиженного, а не обидчика, человека, неспособного просто стоять и смотреть, как меня убивают.

― Как вы вылезли? ― крикнул он. А потом добавил: ― Что случилось?

Я не могла говорить, прижалась к нему и показывала назад на дверь кладовой. Генри Графтон вырвался в коридор с хлыстом в руке. Увидев нас, он замер, как мертвый, хлыст начал медленно опускаться, пока его отделанный металлом конец не прикоснулся к полу. Какое-то время все молчали, потом Летман, крепко держа меня за руку, пошел по лестнице вниз к двери. Я не смотрела, зажмурила глаза. Летман не вошел, остановился перед входом.

Графтон откашлялся и заговорил:

― Это несчастный случай. Она напала на меня. ― Потом с неожиданной яростью в мою сторону: ― Скажи ему, что это несчастный случай, маленькая дура. Скажи, что случилось!

Я не смотрела ни на кого из них.

― Да, несчастный случай. Он не собирался ее убивать, уверена. Он бросил в нее со злости суп и она напала на него, а он хотел что-то схватить, по-моему, кнут, а схватил эту штуку. Не думаю, что он осознавал, что она из железа. И, между прочим, даже не могу притвориться, что мне жалко Халиду. Из их слов я поняла, что она убила бабушку Харриет.

Это сразу вывело Летмана из столбняка. Он продолжал держать меня за запястье, но, похоже, полностью обо мне забыл. Он бросился к Графтону.

― Она что? Халида убила старую леди? Что это?

― Это правда. ― Графтон смотрел на предмет в своей руке будто никогда не видел его раньше. ― Она, как выяснилось, регулярно потчевала ее мелкими дозами кретонового масла.

― Дозами… Господи, так вот, значит, что? Помню она про него спрашивала. ― Он приложил руку к голове, выглядел больным и потрясенным. ― Но почему? Я не понимаю. Это… Чего она хотела добиться?

― Приданого, ― сухо сказал Графтон. ― Она не хотела ее убивать, это просто невежество. Оказалась достаточно умна, чтобы выбирать время, когда меня не было. Признаюсь, мне даже не приходило в голову… Одна из простых придурочных схем, которых только и можно ожидать от этого менталитета. Она хотела, чтобы старая леди периодически болела и чувствовала себя беспомощной, так, чтобы она могла преданно о ней заботиться и получать заслуженную награду. И получала.

Говоря, он смотрел на молодого человека. Летман молчал. Всегда видно, когда кто-то пытается расшевелить свою память. Он покусывал губу, был шокировав и выглядел больным. Мне казалось, что за обвисшей кожей и покрасневшими глазами наркомана я могу разглядеть призрак мальчика с приятным лицом, которого когда-то Графтон втянул в свою орбиту. И мне показалась, что я вижу еще один призрак, подавляемый стыдом ― мальчика, освобожденного от бремени. Графтон тоже это увидел.

― Да, награды были. Ты знаешь, как леди могла быть великодушна иногда. Думаю, что большую часть добычи Халиды хранит для нее семья в деревне. Я же сказал, приданое.

Я вмешалась:

― Ради Бога, закройте ее лицо и давайте уйдем отсюда, а то мне будет плохо.

Графтон посмотрел на меня и подчинился, ― наклонился над телом и накрыл лицо частью пышного платья. Летман отвернулся и потащил меня за руку к лестнице. Когда мы поднялись наверх, Графтон вышел из кладовки, закрыл за собой дверь, потом подумал о чем-то, опять открыл и бросал хлыст внутрь. Он шумно прокатился по полу. Дверь в жуткую маленькую комнату окончательно закрылась.

Диван принца был в ту ночь просто залит светом. Лампа стояла на закрытом фонтане, который выполнял функции стола посередине нижней комнаты, другие лампы горели в нишах у двери, а высоко на стене двойной факел коптил и добавлял ко всему красный оттенок. Когда Графтон вошел и закрыл за собой дверь, сквозняк заметал пламя факела, запрыгали уродливые тени.

― Ради Христа, держи эту девицу. ― Графтон охрип, но вполне себя контролировал, казалось, погрузился в какие-то расчеты. ― Если отпустишь, нас немедленно заберут. Видит Бог, мне жаль, что так получилось, Джон. Это чистая правда, что Халида убила старуху и втянула нас во все это, но неужели ты серьезно воображаешь, что я ударил бы ее, если бы она не бросилась на меня с ножом? Как я понимаю, теперь главное ― выпутаться из этой заварухи, а не разбираться, что к чему. Поэтому выкинь это из головы и продолжим работу. Да, еще одно… Ты, полагаю, представляешь, что случится, если о чем-то начнет догадываться Насирулла? Придется спрятать тело и придумать, что ему говорить, если он спросит, где она… Господи Иисусе! Кончай на меня глазеть! Что сделано, то сделано. Не притворяйся, что не почувствуешь благодарности, когда будешь свободен как воздух, с шальными деньгами, и безо всякой смуглой чаровницы, повисшей на шее как змея! А для начала помести эту девицу под замок. И быстрее, судя по ее виду, она может отключиться. Засунь ее к парню, тем более идти недалеко.

Я действительно чувствовала себя не слишком хорошо. Джон Летман довел меня до красного лакового кресла. Как только он меня отпустил, мои колени подломились, и я свалилась, пытаясь отогнать холодную дурноту, которая накатывала на меня волнами, сменяясь удушливой влажной жарой. Но это не мешало слышать быстрый обмен фразами над головой. Я пропустила первые слова Летмана, но среагировал Графтон очень бурно:

― Что? Что за чертовщину ты несешь?

― Собирался вам сказать. Парня нет.

― Это невозможно!

― Это правда. Его нет. Ушел. Никаких следов.

Я на минуту вынырнула.

― Браво Чарльзу!

― И он вернется сюда, ― сказал Летман, ― через час или два и притащит всех, кого ему удастся высвистать.

― Вернется сюда? ― Интонации Графтона разили, как молния. ― Ты имеешь в виду, что он выбрался наружу?

― Должно быть. Я обнаружил Яссима оглушенным, а главные ворота открытыми. Конечно, он не знал, что девушка у нас здесь, иначе…

― Ты проклятый дурак! И ты время терял! ― Так теперь, похоже, квалифицировалась Халидина смерть. ― Когда это произошло?

― Недавно, надо полагать. Он разбил кувшин с водой и следы его ног еще не высохли, когда я пошел вас искать.

― Выпусти собак. Давай, немедленно. Он хочет попасть в деревню и не мог уйти далеко. Они его легко поймают, и можешь сказать Насирулле, что не важно, растерзают они его или нет, лишь бы поймали.

― Они, скорее всего, и не прикоснутся к нему. Помните, я рассказывал…

― Какого черта это теперь значит? Ты что ли не понимаешь, что так мы убьем двух птиц одним камнем ― уберем Насируллу с собаками из замка, пока все выносим снизу. Собаки парня найдут наверняка, а если Насирулла будет с пистолетом… Его нужно остановить, понимаешь? Яссим, думаю, уже пришел в себя? Давай, приятель, поспеши, оставь эту глупую ведьму, я с ней разберусь. И возвращайся сюда как можно быстрее, помогать доделывать дела.

Летман повернулся, чтобы уйти, но я схватила его за рукав.

― Не оставляйте меня с этой свиньей, ради Бога! Не видите, что у него крыша поехала? Халида, теперь Чарльз… Вы не видите, что и у вас нет никакого шанса? ― Я трясла его руку, будто пыталась привести в чувства зомби. ― Слушайте, я знаю, что вы делали только то, что он вам говорил. Вы не имеете никакого отношения к смерти Халиды! Если дадите Чарльзу уйти и выпустите меня отсюда, клянусь, буду выступать в вашу защиту и всем скажу…

― Иди, ― сказал Графтон, Летман вырвался и удалился. Графтон махнул в мою сторону головой. ― Вставай. Пошли.

― Куда?

― Обратно в твою клетку, девочка.

Я вцепилась обеими руками за ручки кресла, так что лак начал осыпаться.

― Туда обратно к ней?

― Ни в коем случае, у нас там дела, ты не слышала? На этот раз попадешь в официальную камеру, но не думай, что выберешься оттуда, как твой кузен.

Я медленно начала подниматься, держась за ручки кресла. Туман в голове рассеялся, и я довольно твердо стояла на ногах, но выглядела, надо полагать, абсолютно безопасной, потому он, очевидно, не предусмотрел моего следующего поступка.

― Вставай, не тяни время. Надо двигаться.

Я начала двигаться. Неожиданно резко выпрямилась и оттолкнула от себя тяжелое кресло так, что оно покатилось по мраморному полу и встало между мной и Графтоном. Побежала в другую сторону, к кровати. Вверх по ступенькам, через помост, вскочила на кровать и сорвала винтовку со стены. Развернулась, не слишком уверенно на мягком, прислонилась спиной к стене и навела на Графтона дуло, прежде чем он успел сделать за мной три шага. Я понятия не имела, заряжено ружье или нет. Скорее всего нет, но Графтон тоже не знал наверняка. А чтобы идти прямо на ружье, надо быть уверенным и даже очень. Ошибка будет последней.

Он остановился, в чем я не сомневалась.

― Опусти эту глупость, она не заряжена.

― Вы уверены?

― Абсолютно.

Совершенно неожиданно гончие залаяли во дворе. Очевидно, Насирулла отпускал их в нелепой надежде, что они растерзают Чарльза. Я засмеялась Графтону в лицо.

― Тогда идите сюда и возьмите меня, ― предложила я.

Он не шевельнулся. Я опять засмеялась и, держа ружье в полной готовности, взялась рукой за стену, чтобы сойти с кровати. И неожиданно все началось опять. Волна жара, озноб, пот, тяжелое дыхание… Я схватилась за складку полога и повисла на ней, смутно осознавая, что винтовка опустила дуло куда-то вниз. Графтон шагнул в мою сторону, где-то очень громко лаяли собаки, и кто-то кричал.

Я взяла себя в руки, но слишком поздно. Он уже добрался до меня, выхватил винтовку из рук, проверил пустой магазин, забросил бессмысленное оружие под кровать, гнусно ударил меня по голове, я полетела с безумным ускорением и приземлилась поперек кровати. Серая кошка, отчаянно шипя, вырвалась из-под одеял, как стартовавшая ракета, и пролетела не то чтобы в сантиметре от меня, а провела всей своей шерстью по моему лицу.

Я завизжала. Графтон кричал что-то и, кажется, хватал меня, но я перешла все границы страха и мне было не до него. Пойманная в собственном ночном кошмаре, сопротивляясь накатившему на меня ужасу, я ударила его ногами и руками и отлетела на другой конец кровати.

Из сада снаружи донесся неожиданный залп шума, топот собачьих ног, потом вопль кошки, убегающей от готовых к убийству гончих. Кошмарная зверюга опять влетела в комнату вопящим серым сгустком, а за ней гончие, производящие бешеный шум. За одной волочился обрывок поводка, сзади очень громко несся Насирулла.

Кошка прыгнула на полог кровати. Гончие увидели это и бросились за ней. Полетел тяжелый стул, врезался в стол и уронил лампу, во все стороны брызнуло масло. Пламя побежало по нему, как шаровая молния, Графтон что-то визжал, тянул одеяло с кровати, прыгнул вниз с помоста, поскользнулся на горящем масле и упал. Сильно ударился головой о каменное основание стола. Над моей головой к высокому окну пролетела кошка, как серебряная птица, и исчезла.

Все произошло за секунды. Бежало пламя, протягивало лапы, схватилось за полог и стало лизать его огромными языками. Я скатилась с кровати подальше от огня и попала в тихий сумрак коридора. Последнее, что я видела, убегая, ― араб, который тянул Графтона к другой двери.

Гончие пошли со мной. Софи, поскуливая со страха, понеслась вниз по ступенькам и быстро оказалась внизу. Я захлопнула дверь и бросилась за ней.

― Сюда, ― крикнула я гончим, ― по этой дороге! ― и мы побежали вниз по кривому коридору, мимо комнаты, где все еще лежала бедная Халида. Тихий воздух уже заполнял дым, перед нами была массивная дверь принца. Я легко открыла ее, и мы прошли. Она вполне могла бы отсечь от пламени, поэтому я захлопнула ее за собой и задвинула задвижку. И тут я обнаружила, что перед дверью тоже огонь…

То есть я так думала только одну душераздирающую секунду, когда увидела, как сияет и искрит проход. Потом я поняла, почему. Его тоже подготовили для ночной работы. С обеих сторон двери принца горели красным пламенем и пускали дым факелы. Я остановилась, не зная, что делать, а гончие скулили и держались около меня. Скоро придет караван и, скорее всего, через ворота. Но Халида сказала, что они заперты и ключ вынут. Оставались главные ворота, нужно попробовать.

Я пробежала направо по коридору ярдов двадцать, вдруг впереди залаяла Софи, и послышались крики. Я остановилась. Конечно, они все там ― Графтон, Летман, Насирулла, Яссим. Пойду туда и наткнусь на всех одновременно. Более того, если они еще надеются спасти свой драгоценный груз, то пойдут по этому пути в любую секунду. И даже если вся эта развалина загорится, как стог сена, не поспорю на булавку, что кто-нибудь из них захочет сделать для меня что-то, кроме размашистого броска прямо в огонь.

Я побежала к двери в сераль, она открылась, и мы пробрались внутрь. Темнота упала, как бархатный занавес, оглушала и наводила ужас. Я закрыла за собой дверь и сделала два неуверенных шага вперед, споткнулась о нижнюю ступеньку и упала, больно. Одна из собак заскулила и прижалась ко мне. Под шелковой шерстью дрожала горячая кожа. С другой стороны ко мне приблизилась узкая голова, я схватилась за ошейник и встала. Держась одной рукой за ошейник, а другой нащупывая перила на внешней стороне лестницы, я начала подниматься вверх по спирали.

― Покажите дорогу, приятели, ― прошептала я.

Собаки с таким удовольствием рванулись вперед, что я поняла ― они там что-то видят. А может быть, они чуяли воду, я сама почти чувствовала ее запах. Мысль об огромном озере над головой больше не пугала, это было сияющее и прохладное обещание безопасности. Большая гончая тянула меня, другая рука скользила мимо невидимых минаретов и поющих птиц, я поднималась все выше. Первая собака прыгнула на раскрашенную дверь, и мы выбежали втроем на свет и ночной воздух и остановились у края воды.

Пахло дымом, а свет был красным, золотым и мерцающим. Все здания к западу от озера пылали. Старое дерево вспыхивало, как фитиль под ночным ветерком. Я стояла, испуганная и растерянная, а надо мной пролетела стая искр, как хвост кометы, миновала озеро, опустилась на восточную аркаду, куда влезал через окно Чарльз, и начала разгораться.

Пожар имел и свои положительные стороны ― стало светло как днем. Еще оставался шанс попасть в комнату-склад под восточной аркадой, найти веревку и спустить ее в окно раньше, чем догонит огонь. Что касается собак, насколько я вообще могла о них размышлять, их определенно невозможно спустить в окно с веревкой или без, но они находились в самом безопасном месте дворца. Им оставалось только залезть в воду.

Я побежала на мост, собаки так прижимались ко мне, что когда мы добрались до пролома, Софи прыгнула вперед, а Стар, рванувшись, чтобы успеть за ней, нарушил мое и так не слишком устойчивое равновесие. Я поскользнулась, попробовала удержаться, закричала, наткнувшись на камень, и полетела в воду.

Полагаю, глубина там была фута четыре. Я нырнула прямо под лилии, их сияющие листья, и другие плавучие растения, а потом выбралась на поверхность и встала ― по щиколотку в грязи и по грудь в воде, волосы разлеглись на лице как водоросли, а гончие смотрели на меня с моста с любопытством и восторгом. Потом Софи с коротким воплем восхищения прыгнула вниз. Стар неизбежно последовал за ней. Они плавали вокруг меня кругами, лаяли и плескались, получали удовольствие от общества и не обращали никакого внимания на мои попытки командовать. А я пыталась подтолкнуть их к берегу, и сама начала плескаться и пробиваться между листьями лилий.

Но не к аркаде. За несколько минут, отнятых этим приключением, я лишилась доступа к комнате-складу. Горящие перья и обрывки ковров перелетели через воду на крышу еще в нескольких местах. Большая ее часть была деревянной, она сохла несколько поколений, а увивающие ее ползучие растения уже начали засыхать от постоянной жары. Мальва вспыхивала как солома, вдоль всей аркады горящие обломки разлетались огненными стрелами и создавали новые очаги огня. Вуаль дыма скрыла все двери.

Горел уже и сад. Тут и там вспыхивали засохшие ветки, на верхушке молодого кипариса язык пламени изображал из себя огонь Святого Эльма. Дым насытился ароматом трав.

Северная аркада еще не загорелась, но без веревки все ее окна были для меня бесполезны. Потеряли смысл и ворота. Оставалось делать только одно, что меня уже заставили сделать собаки, залезть в воду. Но я подумала, что еще есть время. Остров пока был в безопасности, а его растительность слишком сочная и влажная, чтобы вспыхнуть уж совсем легко. И я, благодаря собакам, пребывала в таком же состоянии. Я вскарабкалась на берег, собака за мной. Они немедленно отряхнулись, вода летела с них, как душ из жидкого огня, так ярко все вокруг светилось.

Я пробралась сквозь заросли прохладных зеленых кустов и дошла до ступеней павильона. Налетело облако дыма, и я раскашлялась, но потом оно отправилось дальше, и воздух очистился. Я направилась в относительное укрытие павильона, но ноги, в конце концов, отказали. Я села на верхнюю ступеньку, обняла собак, и пришло время страха.

Гончие тоже к этому времени запаниковали и дрожали у обоих моих боков. Периодически через озеро перелетали потоки искр. Небо покрывали кольца, языки, спирали и метеоры огня, так что сияющие над головой крупные звезды казались очень холодными и необычно далекими. Пламя иногда стреляло всплесками голубого, пурпурного и зеленого и шумело, как стадо диких лошадей с ветром в гривах. Дыма было очень мало, к тому же его великодушно относил в сторону ветер. Озеро будто сделали из расплавленной меди, такое яркое, что резало глаза, а меж черных ирисов к воде летели красные, золотые и серебряные обрывки пламени. Вода казалась живой, наполненной огнем, как небо.

Я потерла глаза, чтобы избавиться от иллюзии, но когда посмотрела опять, увидела, что она и правда живая. Вода шевелилась не от ветра. Сад был уголком спокойствия, охраняемый ветрами, но в озере двигалась вода, покрылась линиями ряби. Жители сада, напуганные огнем, стрелами двигались к острову.

Первыми появились павлины. Две напуганные курицы неуклюже перепархивали с камня на камень по сломанному мосту, а их супруг, отягощенный весенним великолепием хвоста, с воплями перелетел через озеро, как нелепая подушка, задевая мощными, но неумелыми крыльями золотую воду, поднимая хвостом волну. Потом три большие птицы, игнорируя меня и гончих, пронеслись, подняв остекленевшие изогнутые перья, вверх по скалистому берегу и устроились на некомфортабельный ночлег рядом с нами на мраморных ступенях.

Маленькие скалистые куропатки летали намного лучше. Всемером они устроились у моих ног, раздулись от страха, их крохотные глазки горели рубинами, а они смотрели на огонь, окружавший сад кольцом. В сверкающем алом свете их перья светились металлом. Одна из них грела мне щиколотку.

Я не видела белок до тех пор, пока одна не взбежала по ступенькам и не устроилась столбиком рядом со мной, что-то бормоча, в шести дюймах от Стара. Потом я поняла, что воду заполнили головы, как концы черных стрел, направляющиеся к острову. Полагаю, там были домашние и полевые мыши, мыши-малютки, землеройки и бурозубки, их тени мелькали и исчезали под кустами. Крыс я точно видела, больших животных всех оттенков серого, черного и коричневого, которые смотрели на нас яркими интеллигентными глазами, а потом прятались в тень. Ящерицы лезли по камням, как порождение белой горячки, и я видела двух змей на расстоянии вытянутой руки от моих туфель. Они опустили свои красивые, смертельно опасные головы, и проскользнули мимо, как дым, а мы с собаками даже не шевельнулись. Бояться еще и их у меня не было сил, единственным, что имело значение, стал огонь. Мы все, крысы, птицы, змеи, собаки и девушка, имели право на этот остров, пока не кончится опасность. Гончие даже не дрогнули, когда одна крыса пробежала по моей ноге, а потом по хвосту Софи.

С неба упал голубь. Летающие птицы были в относительной безопасности, их спугнул первый порыв горячего ветра. Но один серый голубь с поврежденным крылом упал почти в мои руки, как плохо сделанный бумажный самолетик, длинный и планирующий. Он забился у моих ног, я наклонилась между гончими, подняла его и стала нежно держать на руках. Вода у берега кипела, переполненная рыбой. Карпы рвались от освещенных берегов к спокойному центру. Я видела их почти на поверхности, яркие плавники, золотой и серебряный блеск чешуи.

И громче галопирующего пламени шумели звери. Собаки скулили, павлины издавали пронзительные перепуганные крики, куропатки панически подпевали, крысы и белки болтали и визжали, а я приговаривала со все сокращающимся интервалом, прижимая к себе крепче Софи и Стара:

― Ой, Чарльз… Ой, Чарльз… Ой, Чарльз…

Мы почти не заметили, как вдруг в северо-восточном углу озера раздался громкий плеск, по расплавленно-золотой воде к острову двинулась черная голова. Я сидела и успокаивала своих зверей, прижалась щекой к мокрой голове Стара и размышляла о том, что скоро придется нырять в воду прямо в толкучку карпов.

Существо, кто бы это ни был, добралось до острова. Оно оторвалось от воды, встряхнуло черной прядью волос и выбралось на берег. Потом оно выпрямилось и превратилось в моего кузена. С него стекала вода, он был облеплен водорослями и одет в оборванные обвисшие остатки арабских хлопчатобумажных штанов, подвязанных золотым поясом, и промокшие насквозь арабские сандалии. Больше на нем ничего не было.

Он подошел к основанию ступеней, оценивающе оглядел меня и мой зверинец и сказал:

― Ева в саду Эдема. Здравствуй, любовь. Но тебе обязательно было поджигать весь дворец, чтобы заманить меня обратно?

― Чарльз, ― пролепетала я, и на этом мои речевые возможности исчерпались. Собаки скулили, виляли хвостами, но не отодвигались от меня. Полдюжины ящериц бросились в стороны, когда Чарльз бежал вверх по ступеням, а когда он остановился перед нами, перепел отодвинулся на несколько дюймов, чтобы на него не капала вода. Я подняла голову.

― Это не я, а собаки. Они сшибли лампу. И я подумала, что ты ушел, они сказали, что ты убежал. Они… Они меня заперли… Ой, Чарльз, дорогой…

― Кристи… ― Он вроде и не шевелился, но еще секунду назад стоял передо мной, и пламя бросало на его мокрую кожу розовые и фиолетовые блики, а вдруг оказался рядом на мраморном полу. Стара он отпихнул, обнял меня и целовал необыкновенно жадно и яростно, это казалось частью пожара, да наверное, и было. Говорят, так могут выражаться страх и облегчение. Я расплавилась в его руках как воск.

Нас разъединила мокрая ревнивая голова Стара, а потом Чарльз с хохотом покатился в сторону, увертываясь от игривых лап и языка Софи.

― Эй, ребята, хватит! Отзови своих зверских собак, а? Почему ты спряталась вместе со всем этим зоопарком? Господи Боже мой, до чего грязный этот павлин, я прокатился по всему его хвосту… Отвали, приятель, а? Я знаю эту девушку всего двадцать два года, это дает мне шанс… Когда я последний раз целовал тебя, Кристабель?

― Тебе было около десяти. Ты изменился.

― Расскажешь когда-нибудь… ― На этот раз друг от друга нас отбросила ящерица. Она прыгнула на нас сверху, свалилась, отбежала в сторону и спокойно села. ― Кристи, я люблю тебя, и могу провести остаток жизни, лаская тебя, и так, наверное, и сделаю, но если мы уходим, то чем скорее, тем лучше, nicht wahr?[22]

― Что? Что ты сказал?

― Что нам пора идти.

― Я тебя тоже очень люблю. Я тебе говорила?

― Ты дала это понять. Ой, Кристи, любовь моя… Кристи!

― Что?

Он схватился за меня по-другому, уже не как любовник, а как кузен Чарльз. Схватил за плечи и потряс.

― Возьми себя в руки. Дорогая, ты накурилась наркотиков, или что?

― Я в порядке.

― Надо выбираться отсюда, пока это возможно!

― Да. Давай. ― Я села и прищурилась. ― Но как? Может, ты умеешь летать? Ой, садист, почти раздавил моего павлина… Нет, вот он, просто одурел от дыма. ― Я начала вставать. ― Не наступи на белку, ладно?

Он засмеялся.

― А, вот что это такое! А посмотри на всех этих очаровательных крысок. Пойдем! ― Он встал, поднял меня на ноги и подержал немножко, чтобы я твердо на них устроилась. ― Не бойся так. Мы были бы здесь, может, и в безопасности, если бы пришлось остаться, но здесь может стать слишком жарко и неудобно, пока все не утихнет, поэтому попробуем уйти сразу. Есть только один возможный выход, но лучше поторопиться.

― Какой выход? Мы не сможем вылезти через окно, потому что не найдем веревку, а просто так я не смогу, правда не смогу…

― Все в порядке, дорогая. Я не имел в виду окно, я говорил про ворота.

― Но коридор наверняка горит как факел! Пожар начался в комнате принца, ты знаешь?

― Все равно сомневаюсь, что так. Эта шахта, ― он кивнул головой в сторону раскрашенной двери, ― работала бы как труба, если бы подземный проход действительно пылал, а она не подает ни малейших признаков этого. Пойдем посмотрим… ― Он аккуратно открыл дверь.

Запах дыма был не сильнее, чем везде, а в спиральной шахте было совершенно темно. За спиной заскулила Софи, я потрогала ее рукой и сказала:

― Тоже пойдешь, не беспокойся.

Кузен повернул голову.

― Большая дверь была закрыта, бронзовая, в коридор принца?

― Да, я ее закрыла. Я оттуда пришла. Я думала, что это уменьшит тягу.

― Тебя иногда осеняет, да? А воздух здесь такой затхлый, что тут если что и горит, то слабо. В любом случае, придется попробовать.

― Но даже если проход в порядке, мы не попадем в главный двор, огонь уже там, его видно! А на задние ворота и надежды нет, они заперты, ключей нет, они так говорили. Или ты правда умеешь взламывать замки в темноте?

― Не волнуйся, у меня есть ключ. ― Он улыбнулся, выловил что-то из бывших белых штанов и продемонстрировал кольцо с ключами, которые блестели и звенели. ― Поспорим, что один из этих подойдет? Я отобрал их у бедного Яссима, когда выламывался отсюда. Они не пригодились, чтобы попасть внутрь, потому что ворота закрывают и на задвижку, но если один из них подходит к задним воротам, то мы выберемся. ― Он остановился, положив руку на дверь. ― Слушай, прежде чем идти, лучше обмокни носовой платок или что-нибудь в озеро, чтобы закрыть рот, если дыма много. Давай это быстро.

― А у тебя есть что-нибудь?

― Полштанины сойдет, если смогу оторвать.

Мы побежали к озеру вниз по ступеням.

― А кстати, где ты взял эти лохмотья?

― Это сага. Позже расскажу. Полагаю, они принадлежат Яссиму, но это не важно, они вместе со мной искупались и пахнут только водорослями и грязью. Надеюсь, что смогу их разорвать, хотя они еще не высохли и очень прочные… Вот нормально. Отлично одетый беженец. Пока ты поблизости, я на тебя тоже налью еще немного воды…

Мы наклонялись будто над озером жидкого огня, но вода была прохладной и восстанавливала силы. В ней отразилось смеющееся лицо Чарльза и его бриллиантовые глаза. Я смеялась ему в ответ. Невозможно было бояться. Свет привел меня в состояние крайнего возбуждения, принес хорошее настроение и ясность, оказался наркотиком намного мощнее любой дряни из арсенала Графтона.

Чарльз вскочил на ноги.

― Вот так-то лучше, пошли. ― Мы побежали вверх по ступеням. Большинство маленьких птиц и зверей растворились в прохладных тенях кустов или в мокрых зарослях у края воды. ― Сюда, моя прекрасная леди Кристабель, дай твою мокрую маленькую руку. Если кто-нибудь сказал бы мне, когда мы сидели с тобой в ванне двадцать лет назад… ― Пауза возникла при переходе через порог. Делать это было трудно потому, что он не отпускал меня, а я его. ― Хотя, между прочим, не думаю, что я и тогда хоть чуть сомневался. Вопрос состоял в том, чтобы протянуть несколько лет, поболтаться туда-сюда по ветру, ветер переменился, и мы встретились. Ты то же чувствуешь?

― Всегда. Когда я увидела тебя на улице Прямой, зазвонили колокола, и я подумала ― вот и он, наконец!

― Как все просто… Как себя чувствуешь? Дым все-таки есть. ― И его было даже довольно много. Если бы я не потеряла способность бояться, то испугалась бы уже очень сильно. Мы спускались вниз по спиральной лестнице медленно, потому что не было света, и даже подвернутая нога стала бы большим несчастьем. Жара делалась ощутимой, дым встречал нас, едкий и тяжелый, и скреб легкие, как горячий напильник. Собаки прижимались к ногам, больше за нами не последовал никто.

― А с ними ничего не случится, со зверями? ― спросила я, кашляя.

― Не должно. Есть вода, на случай, если станет очень жарко. Как только все прогорит и камни остынут, птицы смогут выбраться на равнину. К моему стыду, мыши и крысы меня не очень беспокоят. Впереди дверь. Посмотрим, что нам готовится снаружи. ― Чарльз осторожно открыл дверь. Внутрь вошло еще больше дыма, засверкал и затрещал красный свет. Закрыл. ― Чертов экстаз! Похоже, что нам все же придется попробовать окно. Мы можем…

― А может, это факелы, которые они зажгли для сегодняшних ночных развлечений. Они меня напугали до смерти, когда я раньше шла по этой дороге. Один прямо у двери.

Он опять приоткрыл дверь и выглянул в щель, я услышала вздох облегчения.

― Ты права, благослови тебя Аллах, это именно так. Наша удача не спит. Дым сочится из-под двери принца ручьем, но огня нет. ― Он вытянул меня наружу и плотно закрыл дверь, когда вышли собаки. ― Пойдем, дорогая, даже побежим. Слава Богу, что хоть что-то видно. Знаешь куда?

― Конечно. Будем только надеяться, что не налетим прямо на караван.

― Верблюды идут, йохо, йохо… Не волнуйся об этом, любовь. Говорю, наша удача не спит и пока не собирается.

Он оказался прав. Через две минуты после безумного бега по раскаленному проходу, кашляя и ослепнув от дыма, мы достигли ворот. Пока Чарльз возился с замком, я отодвигала задвижки. Потом ключ сладко зазвенел, повернулся, и дверь открылась. Гончие пронеслись мимо нас. Впереди были чистый воздух и прохладный шорох деревьев. Кузен обнял меня и практически потащил на чистый камень под дерево. Ворота за нами захлопнулись и отрезали нас от Дар Ибрагима.

Только тогда я обратила внимание на крики. Я все время осознавала, что доносится шум со стороны мидана, а теперь услышала новый рев, будто возбужденной толпы, со стороны западной стены, где располагались главные ворота.

Успокоенные гончие бежали рядом, мы шли под танцующими тенями деревьев вдоль стены. Она отбрасывала чернильно-черную тень, а небо пламенело, как на закате. В углу сераля, под окном Чарльза мы остановились для рекогносцировки. Казалось, поблизости никого не было. Мы перебежали через тропинку в полосу деревьев над Нар-Эль-Сальком. Далеко разносился птичий крик, галки, по-моему, метались над горящими стенами. У подножия скалы за деревьями сияла красная река, на этот раз окрашенная пожаром. Мы остановились в тени смоковницы. Вокруг висел негустой дым, но после сада воздух казался свежим. Чарльз прижал меня к себе.

― Дрожишь. Замерзла?

― Ни капельки, пока нет, на это не было времени… И безусловно, там было очень тепло. Чарльз, кричат. Мы должны идти помогать?

― Ни малейшей необходимости. Даже если не учитывать, что мне абсолютно наплевать, сгорят ли Графтон с Летманом до золы, полдеревни уже там, судя по звуку, а если дворец будет продолжать гореть факелом, скоро приедут экскурсии из Бейрута. И надо учитывать факт, что тебя-то искать никто не пришел. Но ради Бога, что ты вообще опять там делала? Предполагалось, что удалилась в безопасное далеко, невинная, как белый день. Что случилось?

― Они притащили меня обратно. ― Как смогла короче, я рассказала свою историю, продираясь сквозь его шокированные комментарии. ― Но ты? Что заставило тебя вернуться? Как ты узнал, что я там?

― Дорогая, я услышал, что ты орешь, как дизельный паровоз, прямо перед тем, как пошел дым.

― Ты бы тоже завопил, если бы был мной, скажу я тебе! Но это неважно. А как ты вошел? Сказали, что ты убежал через главные ворота.

― И не соврали. Они хотели, чтобы я одурел от их гнусного зелья, я наполнил комнату дымом и притворился, что окаменел. Старый бедный Яссим поверил в это, а я оглушил его и выбрался. Единственным несчастьем было то, что когда меня первый раз повалили и заперли, то отобрали одежду… Не могу представить, почему Летман решил, что это помешает мне вылезти, если я найду выход, но похоже, он думал именно так.

― Наверное, просто хотел это надеть. Он выходил, чтобы увести твою машину, знаешь, и хотел выглядеть так, как ты, если кто-нибудь увидит.

― Да, вероятно. Но в этом случае мог мне оставить что-нибудь более существенное, чем старое одеяло. И мне довольно-таки нравилась эта рубашка, черт его дери. Ну так вот, я отобрал у Яссима ключи, выбрался из своего будуара в природном состоянии и подобрал несколько жутких предметов туалета, которые валялись в помещении у ворот. Тебе не нравится? Я взял то, что ради смеху можно назвать абсолютным минимумом, и побежал. Понимал, что они будут искать меня по направлению к берегу, поэтому решил сначала обежать вокруг под окнами сераля. Роскошная сцена. Вот бежит наш полностью обнаженный герой со штанами в руке и высоко подпрыгивает каждый раз, как наступит на колючку.

― Мой бедный барашек. Все равно, нельзя считать тебя первым.

― Что? А, из тех, кто берет штурмом сераль… Ну, значит, я остановился под деревьями, чтобы надеть штаны. Между прочим, там были еще рубашка и жилетка, если бы я только мог их теперь найти… И я услышал твой крик. Это ничтожество сделало тебе больно?

― Не то чтобы… я кричала из-за кошки, а не на него. Продолжай, хочу слушать про тебя. Как ты влез обратно?

Во время нашего разговора он шарил под деревьями, а теперь выловил что-то с тихим удовлетворенным восклицанием.

― Вот они. Полагаю, я еще буду благодарен за эту рубашку, какая бы она ни была, прежде, чем закончится ночь… На чем я остановился? А, под окнами сераля, прямо здесь, между прочим. Услышав твой крик, я впрыгнул в штаны и ботинки и бросился обратно к главным воротам, но их уже заперли. Пока я их дергал, черт сорвался с цепи внутри дворца. Я почувствовал запах дыма и подумал, что ворота сейчас откроют, но все равно не хотел рисковать, и побежал опять сюда. Я знал, что поймав меня, они закрыли задние ворота, поэтому не стал тратить на них времени. Просто побежал к тому окну и залез внутрь. Совсем неплохой подъем, как выяснилось.

― Неплохой! ― Первый раз я увидела отвесную черную стену снаружи. ― Это выглядит невозможным!

― Не для твоего храброго кузена. И все равно я знал, что ты в саду, потому что на полпути вверх услышал, как ты ругаешься на собак. А как только влез, увидел на острове инсценировку Ноева ковчега. Это все… Мне бы хотелось, чтобы в гардероб Яссима входили носки. Нет ничего противнее мокрых сандалий. Послушай, а почему бы тебе не положить на плечи его головной убор? Он не слишком грязный и, по крайней мере, сухой. Дай привяжу… А что это у тебя на шее?

― Ой, забыла, что я это на себя надела. Это я купила для тебя от дурного глаза. Ты сказал, что хотел для машины.

― Для моей любви, я сказал. Лучше не снимай, похоже, оно работает… Вот так. Теперь вполне соответствуешь моим стандартам.

― Лесть ничего тебе не даст.

― Я не льщу, ты выглядишь прекрасно. У тебя немного водорослей в волосах, а это платье выглядит так, будто его вылили на тебя из грязного кувшина, твои глаза большие, как мельничные колеса, и черные, как открытый космос.

― Я курила наркотики, вот почему.

― Du vrai?[23] Я так и подумал. Понравилось?

― Это ад. Думаешь, что это приятно, перестаешь беспокоиться, а потом вдруг обнаруживаешь, что кости вроде как сгнили изнутри, мозги сделаны из старых тряпок и ты даже не можешь думать. Ой, Чарльз, это было так ужасно, они производят наркотики… они планировали месяцами…

― Дорогая, знаю. Летман рассказал мне весьма много, очевидно, больше, чем понимал. Знаешь, что он законченный наркоман?

― Графтон сказал. Я должна была угадать по его виду, но никогда об этом не думала. Он сказал тебе, что бабушка Ха умерла?

― Я это знал.

Я уставилась на него.

― В смысле с самого начала? Это ты из этого устраивал такую тайну?

― Боюсь, что так.

― А как ты обнаружил?

― Для начала, угадал. Ты когда-нибудь знала, что у нее та же фобия, что и у тебя? По полной программе и безо всяких тормозов?

― Правда? Не думаю, чтобы слышала. У нас никогда, конечно, дома не было кошек, поэтому, когда она гостила у нас, вопрос не мог подняться. Да, теперь вижу. Значит, как только я рассказала, что у нее в комнате кошка, ты понял, что что-то не так. Но Графтон наверняка знал бы?

― Он мог не осознавать в ту ночь, что в комнате кошка. А скорее всего, никогда об этом не думал. Во дворце всегда должны были существовать кошки, если вспомнить про крыс в серале, но при жизни бабушки Ха они никогда бы не зашли в ее комнату.

― Из-за собак?

― Похоже на то. Судя по тому, как эти ужасные животные ведут себя с тобой и мной ― он показал на Стара и Софи, которые улыбались и виляли хвостами, ― их когда-то любили и позволяли бегать по всему дворцу. А Самсон всегда спал в ее кровати, а он был смертью для кошек. Раз «доктор» боялся собак и запирал их, произошло неизбежное… Пойдем куда-нибудь, откуда все видно?

Мы начали пробираться по каменистой вершине скалы через самый густой кустарник.

― Рассказывай дальше.

― Этот кошачий бизнес заставил меня подумать, что что-то там нескладно. Я решил пробраться внутрь, осмотреться и выяснить, что вообще случилось с настоящей бабушкой Ха. Тот факт, что Летман и компания разрешили тебе болтаться по дворцу где угодно, говорил о том, что она нигде не спрятана. Я подумал, что она умерла. Потом, когда я увидел, как валяются ее вещи, Коран и собаки Фо, и что Самсон умер и не был как следует похоронен в присутствии священнослужителей, как другие собаки, стал в этом уверен. Поэтому когда ты отправилась спать, я пошел на разведку, и знаешь, что случилось. Меня поймали, избили и заперли, такие дела. Мы пришли, спокойно, придержи собак и постарайся, чтобы тебя никто не видел. Бог мой!

Мы дошли до угла и теперь могли наблюдать. Это была будто сцена из цветного фильма эпических пропорций. Черные стены возносились вверх, за ними волновалось пламя. Одна высокая горящая крыша уже превратилась в осыпающуюся призрачную сеть. Окна пульсировали светом. С каждым порывом ветра огромные облака бледного дыма, наполненные искрами, скатывались вниз и опускались на толпу, осаждавшую главные ворота. Арабы восхищенно кричали, смеялись и ругались, но не отходили, оставались в облаке. Ворота были открыты, высокие двойные створки широко распахнуты, взад и вперед постоянно ходили люди. Значит, какая-то спасательная работа все же велась, но Графтону повезет, если он еще раз увидит хоть часть спасенных вещей.

Приходилось признать, что остальные обитатели дворца в безопасности. Мулов определенно вывели, тут и там среди толпы виднелись их злобные вскидывающиеся головы, блики огня на зубах и глазах. На их блестящие спины нагружались вещи и вопящие арабы пытались сдвинуть безнравственных животных с места за веревки. Потом я увидела коня, его шкура светилась, кто-то, наверняка Джон Летман, стоял у его головы. Он стягивал что-то похожее на одеяло с головы животного, должно быть укутывал глаза и ноздри, чтобы вывести из горящей конюшни. Перепуганный гнедой сопротивлялся, брыкался, и Летман пытался вывести его из толпы.

Я сжала локоть Чарльза.

― Летман здесь! Вывел коня. Чарльз, он залезает на него и сейчас уедет!

― Пусть себе. Мы ничего сделать не можем. Вот Графтон… Смотри, они его останавливают.

Летман верхом на коне пробивался коленями, кнутом и веревкой к углу, за которым спрятались мы, и к дороге вдоль стены сераля к горам и свободе. Животное, плотно прижав уши к черепу, отчаянно кружилось и топталось в пыли, а толпа собралась прямо перед ним, кроме одного человека, который, увертываясь от копыт, пытался схватиться за уздечку и остановить гнедого. Он кричал что-то Летману. Тот показал рукой на горящее здание и закричал неожиданно четко и ясно, так что голос заглушил рев толпы. Лица повернулись к нему, как листья под порывом ветра. Летман ударил кнутом стоящего перед ним человека и поскакал галопом к укрывшей нас роще.

Араб, сбитый конем, отлетел в сторону, покатился по земле и вскочил, целый и невредимый. Насирулла. Два или три человека побежали за Летманом, один вопил как дервиш, и размахивал коротким ружьем. Насирулла вырвал его у него, прицелился и выстрелил.

Но конь уже завернул за угол и проскакал в нескольких футах от нас. Я не разглядела лица Летмана, он казался тенью на фоне сияющей гривы. Гнедой бил копытами с жутким треском и в ужасе всхрапывал. Не заметила я и того момента, когда Стар и Софи покинули нас. Мне показалось, что я вижу две легкие стройные и беззвучные тени за деревьями, исчезающие в пыли, а когда я оглянулась в поисках гончих, их не было рядом. Выстрел отбил кусок камня от угла дворца. Бежавшие в нашу сторону мужчины, заколебались, поняли, что преследование бесполезно, и бесцельно побрели обратно, перекрикиваясь.

― Думаю, любовь моя, это знак, что нам пора уходить, ― сказал Чарльз мне на ухо. ― В любую минуту они могут отправиться искать задний вход.

― Подожди… Смотри!

То, что случилось в следующий момент, происходило слишком быстро, чтобы что-то можно было понять, и явно слишком быстро, чтобы суметь это описать.

Насирулла даже не остановился, чтобы посмотреть попал ли его выстрел в цель. Еще осыпалась сбитая пулей штукатурка, а он уже повернулся и, распихивая всех, пошел к воротам. Остальные толпились за его спиной. Потом мы увидели Генри Графтона. Он явно не так сильно стукнулся головой, чтобы потерять сознание надолго, и, очевидно, организовывал спасательные операции. Толпа у ворот поредела, и я увидела, как он выходит с грузом в руках.

Два человека побежали вперед, очевидно, чтобы помочь ему. Еще один повел поближе мула. Насирулла закричал что-то высоким и четким голосом, толпа встрепенулась, все головы повернулись. Должно быть, там присутствовали и женщины, я услышала женский голос, выкрикивающий проклятия. Графтон растерянно остановился, когда человек, который начал освобождать его от половины груза, вдруг все бросил и отошел. Насирулла с криком бежал вперед, а когда Графтон повернулся к нему лицом, поднял ружье и выстрелил примерно с расстояния в десять ярдов.

Графтон выпустил груз и медленно, очень медленно упал вперед прямо на него. Араб бросил ружье и побежал дальше, а толпа за ним.

Чарльз потянул меня под деревья.

― Нет. Нет. Ты ничего не можешь сделать. Он мертв, совершенно точно. Нужно выбираться отсюда к чертовой бабушке, Кристи, моя девочка, прежде, чем они разойдутся окончательно.

Я так тряслась, что почти повисла на нем и сказала, стуча зубами:

― Это был, кажется, Насирулла. Он из-за Халиды?

― Наверняка. Наверное, попробовал начать спасать товар, прежде чем Графтон успел его остановить, и обнаружил тело. Или он просто спросил Летмана, вышла ли она. Держись крепче, дорогая, думаю, мы так сможем спуститься к броду. Сможешь? Нужно выбираться, да? Толпа арабов ― это для меня пока слишком, даже будь я в хорошем состоянии. Сомневаюсь, что если они нас найдут, то будут выслушивать мой элегантный литературный арабский. С тобой все в порядке, тебя они просто изнасилуют, но не хочу, чтобы меня кастрировали в день моей помолвки.

― Ах, мой большой храбрый кузен. ― Вырвавшийся непроизвольно обрывок смеха был наполовину истеричным, но успокоил меня. Чарльз взял меня за руку, и вдвоем при свете уже потухающего огня мы побрели вниз по каменной тропе, через реку, все еще пурпурную в честь Адониса, и достигли безопасных теней долины.

Полдень следующего дня. Жаркое солнце лилось на деревенскую улицу. Мы сидели на низкой стене кладбища и ждали машину, чтобы ехать в Бейрут.

Уже трудно было вспомнить ясно, что происходило прошлой ночью, когда мы оставили место пожара. Я совершенно забыла, как карабкалась по тропинке в деревню, должно быть, совершила это на какой-то редкостной «высокооктановой» смеси реакции, любви и остаточного действия паров гашиша. Единственное, что прочно задержалось в голове, это причудливый кошмар из вытаращенных глаз, копыт, топочущих как дождь, и запаха коз, когда (это рассказал Чарльз) мы разбудили спящее стадо, и из какого-то невидимого угла вырвался фавн, возбужденный роскошным зрелищем огня, и предложил практическую помощь в доставке нас в деревню.

Именно он провел нас по пустынной улице к дому у дальнего конца, стоящему немного обособленно под яблонями. Света не было, но женщина не спала и полуиспуганно поглядывала из приоткрытой двери на дымящиеся руины вдалеке. Мальчик прокричал ей приветствие, потом вылил поток слов, очевидно, объяснение. Я остекленела от усталости, меня не волновали слова и события, так что если бы только удалось вырваться из мокрой грязной одежды, легла бы и заснула прямо на месте.

Рука Чарльза почти несла меня по крутым грубым ступеням террасы. Должно быть, он устал не меньше меня. Помню, ему пришлось собираться с мыслями, прежде чем заговорить с женщиной по-арабски. Через несколько минут после разговора, который откуда-то из темноты поддерживал наш фавн, нас впустили в дом. Там за занавесом, разделяющим единственную комнату, я разделась при желтом свете маленькой, неровно горящей свечи, завернулась в какую-то хлопчатобумажную ткань, которая была извлечена из ящика в углу и пахла чистотой, легла на кровать на одеяла, которые пахли совсем по-другому, и почти немедленно заснула. Последнее, что я помню, ― голос кузена, мягко и медленно говорящий по-арабски. Как я потом выяснила, он ждал, пока муж этой женщины вернется с пожара.

Итак, все объяснилось. Генри Графтон мертв, умер от выстрела вполне милосердно. Летман исчез в высоком Ливане. Я больше не слышала о нем, да и не волновалась, что с ним случилось. Он пропал, тень без лица, ночной охотник на коне с гончими Гавриила, такая же жертва эгоистической жадности Графтона, как и бедная Халида. Тело девушки нашли. Какой-то каприз пожара оставил подземные коридоры почти нетронутыми, в том числе и содержимое комнаты. Полицейские приехали утром и обнаружили, что запасы товара таинственно уменьшились, но все еще заслуживают расследования.

Потом пришла наша очередь. Утром мы ответили на первый шквал вопросов, а теперь полицейские отправились на плато, где руины дворца торчали, как гнилые зубы, и лениво дымились. С высоты, где мы сидели, видно было мерцающее озеро, спокойное, похожее на бриллиант, и все так же обрамленное зеленью. На плато и в руинах происходила непрекращающаяся суета, будто труп облепили личинки.

Я поежилась.

― Интересно, ей приятно было бы знать, что мы тут были?

― Судя по тому, что я помню о старушке, ее бы восхитило то, что свой дворец она прихватила с собой. И она хохотала бы, как одержимая, глядя как мы с тобой плещемся в озере с крысами и мышами. Ну, по крайней мере, эти ее гончие очень расцветили конец легенды. И еще говорят о погребальных кострах. Теперь никто в Ливане ее не забудет.

― Тем более, что в каждом местном доме будет пара сувениров, ― сказала я сухо. ― А твои собственные гончие Гавриила? Если комната не сгорела, они еще там.

― Вряд ли они переживут это. ― Он кивнул на происходящую ниже нас сцену. ― В любом случае, будь я проклят, если начну конкурировать с этими шакалами и начну рыться в руинах. Когда-нибудь найду пару таких же и куплю в ее честь и память. Ну так…

Несколько детей, слишком маленьких, чтобы ходить в школу или заниматься грабежом, пробежали мимо, пиная консервную банку, и остановились поиграть в грязи под стеной кладбища. Вокруг вертелись несколько тощих собак. Трехлетний мальчик бросил камень в самую маленькую, она спряталась за грязную ржавую канистру. Грязный белый петух спикировал на ободранную коричневую курицу.

― Любовь везде, ― сказал Чарльз. ― Что напомнило мне, любовь моя Кристи…

О чем это ему напомнило, я никогда не узнала и никогда не спрашивала. В облаке дыма, скрипя тормозами, туристический автобус остановился в пятидесяти ярдах от нас. Водитель повернулся на сиденье и начал показывать на руины Дар Ибрагима, прежде чем успел заглушить мотор и открыть дверь. Пассажиры выскочили наружу. Англичане, все между собой знакомые, говорили, смеялись, двигались маленькими группами к краю равнины и любовались дымящимися развалинами. Щелкали камеры. Водитель излагал версию ночной истории. Легенда развивалась.

Мы с Чарльзом сидели тихо. Дети отступали от незнакомцев, пока не столпились прямо за нашей спиной. Маленькая собачка, чья длинная шерсть свалялась и испачкалась и превратила ее в подобие увядающей хризантемы, выбралась из-за канистры и смотрела яркими живыми глазами на печенье, которое ела одна из женщин. Ее приятельница, могучая женщина в джерсовом костюме, опустила камеру и огляделась.

― Жаль, что деревня такая неаппетитная, ― сказала она замечательно уравновешенным голосом типичного представителя среднего класса. ― Хотя мечеть довольно миленькая. Интересно, они не будут возражать, если я сфотографирую?

― Предложи им что-нибудь.

― Да не стоит того. Помнишь, какой ужасный был тот мужчина в Баальбеке, старикан с верблюдом? Этот тип выглядит так, будто может проявить себя крайне неприятно. Посмотри, как уставился.

― Бездельники они все. Странно, что он не работает в поле, чтобы содержать своих детей. Посмотри на них всех, вряд ли между ними год разницы. Впечатляет. А он был бы довольно симпатичным, будь он почище.

Только когда Чарльз шевельнулся рядом со мной, я поняла, что это говорят о нем. Вообще-то он был абсолютно чистым, но не брился два дня и до сих пор оставался в своих дешевых штанах с дурацким золотым поясом, а рубашка скорее показывала, чем скрывала его загорелое тело. Мое платье, высохнув, стало казаться еще грязнее, а голые ноги были исцарапаны и покрыты ссадинами. Купание в озере ничуть не добавило красоты босоножкам. Красный головной убор, который откопал мне Чарльз, скрывал остатки очень западной прически, а огромный рубин бабушки Ха выглядел на моей руке дешевой подделкой. Я почувствовала, что челюсть у меня отвисает, но Чарльз прошептал:

― Не надо все портить.

Женщины собирались уходить.

― Да все равно это не стоит того, ― сказала та, что похудее. ― Нам замечательно повезло, что мы все это увидели. Как, ты говоришь, называется это место? ― Она засунула в рот остатки печенья и вытерла пальцы платком. Дети выглядели разочарованными, а уши маленькой собачки обвисли, но женщина даже не заметила. Автобус отъехал, дети бросили несколько камней ему вслед и решили опять заняться собачкой, но Чарльз щелкнул пальцами и сказал что-то по-арабски, и она прибежала и спряталась у его ног.

― Они, безусловно, правы. Ты бездельник, это правильное слово. Сидишь и смеешься. Нет, чтобы выпросить что-нибудь. Нам бы пригодилось немного денег. Если полиция нас не подвезет в конце концов…

― Тогда пойдем пешком, и ты будешь брести за мной хвостом со всеми своими детьми. Эй, вон еще машина. Как ты думаешь, еще полицейские? Может быть, это за нами, должно быть, большое начальство, на такой-то машине.

― Похоже на такси. Как ты думаешь, они согласятся отвезти нас в кредит, если сказать, что мы остановились в «Фениции».

― Ни малейшего шанса. Судя по их виду, они не позволят нам засунуть туда даже одну ногу.

― Ну не знаю, ты был бы довольно симпатичным, будь ты почище.

― Боже мой. ― Чарльз начал было подниматься, но опять свалился к стене. В дальнем конце деревни сияющий автомобиль остановился у кучи полицейских машин. Водитель отворил дверь и наружу выбрался высокий мужчина в несомненно английском костюме, несомненно уверенный в себе во всех отношениях. ― Отец!

― Папочка! ― закричала я одновременно.

― Это мой папа, а не твой, ― сказал Чарльз. ― Когда я позвонил домой из Дамаска, он, должно быть, решил…

― Нет, это мой папа. Я звонила из Бейрута, и он успел на последний вечерний самолет. Думаешь я не узнаю собственного папу?

― Спорим? Привет, отец!

― Здравствуй, папа!

Пришелец опознал нас своими дальнозоркими глазами даже на таком расстоянии. Он не спеша направился в нашу сторону.

― Даешь двадцать к одному? ― шепнул Чарльз мне в ухо.

― Н-нет. ― Кем бы он ни был, он пришел. Абсурдно и по-детски чувствовать такой прилив облегчения и удовольствия.

Он остановился перед нами и стал нас рассматривать. Если он чувствовал то же самое, то очень хорошо это скрывал.

― Мои бедные дети. Очень рад вас видеть. Не скажу, что с облегчением вижу, как вы замечательно прошли через все преграды, потому что вы никогда не выглядели ужаснее, но скорее всего ничего такого, что не могла бы исправить ванна, не произошло? Нет? ― Он посмотрел над нашими головами на Дар Ибрагим. ― Вот, значит, это место. ― Он наблюдал происходящее примерно полминуты без комментариев, потом опять повернулся к нам. ― Хорошо, можете рассказать все позже. Сейчас я отвезу вас в Бейрут и засуну в эти ванны, прежде чем делать что бы то ни было еще. Я договорился с полицией, вы можете ехать, они встретятся с вами позже.

― Полагаю, ты знаешь, что случилось? ― спросил Чарльз.

― В общем виде. В Бейруте только об этом и говорят. Полагаю, вы, молодые идиоты, залезли в чужие мерзости по самую шею. Какого дьявола ты впутал в это Кристи, Чарльз?

― Нечестно, нечестно, ― сказал Чарльз безо всякого пыла. ― Глупая девушка сама влипла, а я ее спас. Подожди, пока эту историю услышит ее папа. Я требую триумфальной встречи и половину королевства. Между прочим, мог бы разрешить наш спор и сказать, что это всего лишь ты.

Он улыбнулся мне, приподняв одну бровь.

― Между прочим, мне совсем не хочется в данный момент на кого-то из вас претендовать.

Кузен отслонился от стены.

― Придется претендовать на обоих. Один из нас просит твоего благословения, а другой приветствия, напутствия или что там полагается, сам выбирай.

― Так? Очень рад, дорогие мои. ― Он обнял нас обеими руками. ― Поздравляю, мальчик, мы начали думать, что ты никогда этого не сделаешь. Ты, конечно, заслуживал чего-нибудь похуже. ― И он поцеловал нас обоих по очереди.

Кузен улыбнулся мне:

― Ну как?

― Ты выиграл, конечно, как всегда. Дядя Чез, очень рада тебя видеть. ― Я крепко его обняла. ― Спасибо, что приехал. А папа не смог?

― Боюсь, что нет. Прислал меня, как своего представителя. У вас несколько поношенный вид, дети, вы уверены, что все с вами в порядке?

― Да, честно! И Чарльз правда за мной присматривал. Настоящая героическая история, подожди, пока услышишь!

― Кажется сейчас самый подходящий момент, чтобы сообщить тебе, что «Порш» я потерял, ― сказал Чарльз.

― Это я понял. Он в гостинице.

― Эффективный же ты, дьявол, ― сказал его сын восхищенно. ― Как ты это сделал?

― Его привел водитель Кристи.

― Хамид! ― закричала я. ― Слава Богу! Что с ним произошло?

― Человек, который увел машину Чарльза, был несколько небрежен и слетел с дороги на повороте. Нет, Чарльз, все в порядке, пара царапин, она просто слетела в кювет и застряла там. Хамид был прямо у нее на хвосте и сумел уложить человека, прежде чем он понял, что случилось. Скоро сможешь его поблагодарить, он здесь, привез меня сюда.

― Это его такси? Они все так похожи, я не узнала. Это прекрасно! А мы можем уже отправиться?

― А почему нет? ― Он посмотрел еще раз на Дар Ибрагим. Наступила тишина. Дети давно покинули нас и разговаривали с Хамидом, маленькая собачка, вдохновленная спокойствием, выбралась из-за ног Чарльза и подошла к ногам дяди. В конце концов тот повернулся к нам. ― Ну… Вот и конец длинной истории. Когда оба отдохнете, расскажете ее мне, а Чарльз попозже может даже вернуться, когда немного успокоится. Пока вам определенно лучше все забыть и положиться на меня… ― Он протянул мне руку. ― Иди сюда, ребенок, ты выглядишь устало… Что, ради Бога… ― Собираясь уходить, он почти споткнулся о маленькую собачку, бесформенную и грязную, которая разлеглась рядом с ним в пыли. Из-под спутанной челки смотрел веселый глаз. Хвост вертелся, как безумный. ― Это не ваша?

― Да нет, это одна из несчастных деревенских собак.

― Тогда вас не очень расстроит, если мы ее разочаруем? Боюсь, что мы не можем… Что такое?

Чарльз, наклонившись, чтобы отодвинуть собаку, издал неожиданно громкое восклицание.

― Хотите верьте, хотите нет, но у нее есть ошейник. ― Я заглянула ему через плечо, а он распутывал над ошейником грязную шерсть. ― И жетон. Его жизнь имеет в себе какой-то отблеск достоинства… Да, что-то написано. Если там есть адрес, он, наверняка, потерялся, бедняга, и может быть, мы сумеем его вернуть. Любая собака в ошейнике в этой стране должна быть представителем аристокра… ― Он замер, как умер.

― Представителем кого?

Потом я увидела, что выгравировано на ошейнике. «Самсон».

Чарльз поднял голову.

― Он узнал наши голоса. ― Его голос стал таким невыразительным, что я поняла, как сильно он тронут. ― Он узнал нас, меня и отца. Да уж, неплохой отблеск достоинства. Должно быть, убежал после ее смерти, или эта свинья просто выгнала его помирать голодной смертью.

― Значит, в конце концов, ты знаешь собаку?

― Вот уж точно. ― Чарльз поднял маленькое животное и засунул под мышку. ― Надо будет узнать насчет карантина в «Фениции», это, наверное, придется.

― Карантина? Неужели ты собираешься взять эту живую метелку домой?

― Ничего и не метелка. Помнишь Самсона? Это свадебный подарок мне от бабушки Харриет. Мой личный гончий Гавриила. Мы не можем здесь его оставить, он член семьи.

Улыбающийся Хамид встретил нас у двери машины. Я устроилась на заднем сиденье между двумя мужчинами. Чарльз обнял меня, и я опустила ему голову на плечо. Мы с маленькой собачкой заснули задолго до того, как машина проехала первую милю в сторону Бейрута.