Нет. Скорее интригует.

Как утверждает официальная политическая мифология Украины, украинцы как этническая группа возникли чуть ли не в IX веке! Но вот незадача, ни в одном из исторических документов не упоминается такой народ как «украинцы». Там фигурируют только русские, русы, русичи, русины и т. п. синонимы слова «русские» (на основании которых, кстати, разные львовские «свидоми дослидныкы», продолжая развивать старые польские теории, «доказывают», что русские это не русины, а русины — это украинцы).

Вот, к примеру, как звучит фрагмент «лямента» (плача) Львовского ставропигиального братства, датированный 1609 годом: «Утяжелени естесмо мы, народ Русский, от народа Польского ярмом… чим бы толко человек жив быти могл, того неволен русин на прирожоной земли своей Русской уживати, в том‑то русском Лвове». Значительно ранее, в 1075 году, грамота папы Григория VII называет Изяслава (сына Ярослава I) «Rex Ruscorum». В XIII веке Plano Carpini пишет о «Kiovia quae est Metropolis Russiae». Грамотой от 1246 года папа Иннокентий IV принимает Даниила Галицкого, Regem Russie, под свое покровительство. Перечислять документальные примеры ОТСУТСТВИЯ В ГЛУБИНЕ ВЕКОВ ТАКОГО НАРОДА, КАК «УКРАИНЦЫ», можно бесконечно долго.

Упоминания об «украинцах», «украинках», «украинском» вы не найдете даже у апостола «свидомых» украинцев — Тараса Шевченко. И это понятно, в отличие от «свидомых», он просто не знал о существовании такого народа. В его текстах фигурирует лишь «УкрАйна» (с ударением на первую букву «а») — географическое название местности, где он родился. Причем использует он «УкрАйну» наряду с такими же географическими названиями, как «Волынь», «Галичина» или «Полесье».

Понимая, что с данным фактом спорить сложно, официальная пропаганда требует, чтобы все считали, что русские Киевской Руси на самом деле были не русскими, а украинцами. Но украинцами они якобы стали называть себя позже, чтобы как‑то отличаться от русских, живущих в России, которые на самом деле не русские, а помесь татар с угро‑финнами. И вообще современные «монголоиды‑русские», с точки зрения «свидомой» украинской интеллигенции, очень подлые и коварные существа, ведь они у украинцев украли их исконное, древнее имя — «русские».

Точно так же В ИСТОРИЧЕСКОМ ПРОШЛОМ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ И ГОСУДАРСТВА С НАЗВАНИЕМ «УКРАИНА». В летописях упоминаются лишь «укрАйны» (с ударением на «а») Русской земли в смысле географического понятия со значением «пограничная земля». Для Киевского княжества ими были территории, граничащие с половцами, для Галицко‑Волынского — с ляхами (которые упоминаются в летописях в 1187‑м и 1213‑м). Точно такие же «укрАйны» были и у Московской Руси, те земли, которые лежали у границы донской и нижне‑волжской степи, занятой татарскими кочевьями. Граница эта постепенно, путем военного противостояния, отодвигалась на юг, соответственно менялись и «укрАйны».

В Новгородской летописи от 1517 года читаем: «По королеву совету Жигимонтову приходиша крымские татарове на Великого князя украйну около города Тулы». В 1580 году государь отдает распоряжение о том, «как быть воеводам и людям на берегу [т. е. вдоль Оки. — А.В.] по украйнским городам от крымские украйны и от литовския»[1]. В 1625 году из Валуек [на юге от Воронежа. — А.В.] писали, что ожидают «приходу татар на наши украйны»[2].

В Речи Посполитой понятие «украйна» в значении «пограничье» использовалось для обозначения территории Киевского, Брацлавского и Подольского воеводств, соседствовавших с Диким полем.

Россыпь квазигосударств‑«украин» появилась только в начале XX века. Из них лишь советская Украина по милости Ленина и Сталина продолжила свое странное существование.

Разве это не одно и то же?

Нет. Что такое малорусское наречие? Это древнерусский язык средневековой Руси, обильно разбавленный впоследствии польскими заимствованиями. Это наречие села, бытового общения русских холопов Речи Посполитой, естественным образом перенявших в течение нескольких столетий слова и обороты из языка своих господ. Малорусское наречие — это то, что сейчас у нас называют презрительно суржиком. Говор малоросских крестьян Полтавщины и Черниговщины является эталоном малоросского наречия. Он весьма красив и певуч, но, как вы понимаете, слишком примитивен, чтобы быть языком литературы, науки и т. п.

Именно поэтому «Энеида» Ивана Котляревского была своеобразным «приколом» хорошо образованного малоросса (родным языком которого, кстати, был русский), пародией на Вергилия, написанной бытовым языком холопов, для того чтобы потешить высоколобую интеллигенцию России.

Дело в том, что в XVII веке в Европе появились литературные юмористические переделки произведений этого римского поэта. Наиболее известные из них: «Перелицованный Вергилий» французского писателя Скаррона; «Перелицованная Энеида» итальянского писателя Лалли; «Вергилиева Энеида, или Приключения благочестивого героя Энея» австрийского писателя Блюмауера. Такая же пародия появилась в XVIII веке и в России. Ее автором был русский поэт Осипов. Вышла она под названием «Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку». Интересно то, что первая попытка написать пародию на Вергилия, используя селянский говор, была сделана до Котляревского неким Лобысевичем во второй половине XVIII века. Он попытался переписать «Буколики», показав «вергилиевых пастухов… в малороссийский кобеняк переодетых».

Именно «Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку» Осиповым, и вдохновила учителя, учившего уму‑разуму отпрысков малороссийских помещиков, Ивана Котляревского на написание своей «Энеиды». В значительной степени это было подражание Осипову, хотя, безусловно, весьма талантливое, но не на русском литературном языке, а на малорусском селянском наречии. Он полагал, что древние римляне в образе малороссийского мужика, разговаривающие его языком, значительно усилят комический эффект. Написание «Энеиды» для него было своеобразным литературным развлечением. Он хотел просто позабавить и рассмешить читающую публику.

Однако в конце XIX века «свидомыми» было принято решение назначить Котляревского отцом украинского языка. Вот бы Иван Петрович удивился, если бы узнал об этом. Думаю, этот курьез его насмешил бы сильнее, чем перелицованная «Энеида», ведь к «возрождению национального украинского языка» Котляревский имел такое же отношение, как и сам Вергилий.

Об этом можно судить хотя бы по настоящему названию его произведения.

В 1809 году Котляревский подготовил к печати первое авторское издание «Энеиды». Поэма вышла под таким названием: «Виргилиева Энеида. На малороссийский язык переложенная И. Котляревским. Санкт‑Петербург. В медицинской типографии, 1809 года».

В связи с этим «свидомые» кричат, что это царская цензура заставляла Котляревского называть язык, на котором он писал «Энеиду», малороссийским, что только страх перед «москальским» царизмом заставил Котляревского умолчать об его «украинском» языке. Сия чушь легко опровергается как рукописями писателя, так и его личными письмами, к которым страшная царская цензура не имела доступа.

Как известно, из рукописи котляревской «Энеиды» сохранился лишь отрывок автографа шестой части, представляющий собой четыре небольшие тетради, на первой странице первой из них автор вывел заглавие: «Малороссийская Энеида, часть шестая». А в конце письма к русскому поэту, переводчику «Илиады» Гнедичу от 27 декабря 1821 г., Котляревский писал «Я над малороссийскою «Энеидой» 26 лет баюшки баю»[30]. Заметьте, над МАЛОРОССИЙСКОЙ, а уж никак не над УКРАИНСКОЙ. Это потом все малоросское (русское) неожиданно превратилось в «украинское».

Написанная легко и смешно, она должна была развлечь столичную интеллигенцию. И не более того. А уже потом «свидоми» литературоведы нашли в ее недрах тайный, глубинный смысл — украинскую революционную сатиру, направленную против российского «царату». Ирония судьбы. По сути, Иван Котляревский со своей «Энеидой» — это некое (естественно, более талантливое и высокое по форме и содержанию) подобие «творящего» сейчас Леся Поддеревянского с его «Гамлетом» и «Королем литром». С той только разницей, что Котляревского с его литературным «приколом» сельская интеллигенция записала в основоположники украинского литературного языка. Таким образом, русская литературная шутка фактически стала основой т. н. литературного «украинского языка».

Еще в 1861 году один из вождей украинофилов П. Кулиш назвал Котляревского выразителем «антинародных образцов вкуса», от души поиздевавшимся в своей «Энеиде» над «украинской народностью», выставившим напоказ «все, что только могли найти паны карикатурного, смешного и нелепого в худших образчиках простолюдина», а язык поэмы назвал «образцом кабацкой украинской беседы»[31].

Но что интересно, позднее это не помешало Кулишу, руководствуясь идеями «национального украйинського видродження», внести крупные переделки текста в издание «Энеиды» 1862 года, по которому, как правило, переиздавалась впоследствии поэма. Кстати, Кулиш, на правах образованного, старшего товарища, редактировал и тексты своего друга Шевченко (и не только он).

Ну, хорошо, а как же Валуевский и Эмсский указы, запрещавшие использовать украинский язык, или, как вы говорите, малорусское наречие? Зачем это надо было делать? Чем так малорусское наречие могло навредить Российской империи?

Тут вы опять зацепили одну из любимых мифологем «свидомых украйинцив». Кроме Валуевского циркуляра и Эмсского указа, они в патриотическом угаре как‑то насчитали еще около 180 (!) подобных запретительных административных документов Российской империи. Как всегда, конечно, без ссылок на источники. Представляете, с какой временной плотностью, по какому интенсивному графику работало «украинофобское» законодательство России! А самое главное, зачем же так много‑то? Неужто царским сатрапам не хватило бы одного указа, чтобы раз и навсегда запретить «ридну мову»?

На самом деле все это полная чушь. И чтобы в этом убедиться, необходимо просто прочесть не выдранную из контекста цитатку, а весь текст того же Валуевского циркуляра. Он запрещал не малорусское наречие, а пропаганду южнорусского сепаратизма под прикрытием литературы для крестьян.

Если помните, во время нашей предыдущей беседы я рассказывал о подрывной деятельности поляков‑русофобов на территории Малороссии, готовивших польское восстание (1863‑го) и планировавших втянуть в него малорусских крестьян?

Да, конечно. Тогда фигурировали такие личности, как помощник государственного канцлера России, а потом еще и министр иностранных дел Адам Чарторыйский и его товарищ, инспектор училищ в Киевской, Подольской и Волынской губерниях Тадеуш Чацкий.

Совершенно верно. Так вот, в определенный момент о польской пропаганде сепаратизма среди крестьян Малороссии (под прикрытием литературного украинофильства) стало известно властям. Затем в январе 1863‑го началось польское восстание. В этой ситуации даже «продвинутые» петербургские либералы‑великороссы, пламенно защищавшие до этого момента «угнетаемых царизмом» малороссов, вдруг поняли, к чему и кем была заварена вся эта украинофильская, литературно‑языковая «каша». Смысл происходящего оставался не ясным лишь законченным идиотам.

Как в такой ситуации действовало бы любое правительство любой страны? Естественно, было необходимо предпринять действия, направленные на укрепление национальной безопасности. Именно поэтому летом 1863‑го появился документ под названием «Отношение министра внутренних дел к министру народного просвещения от 18 июля, сделанное по Высочайшему повелению». В нем, в частности, говорилось следующее:

«Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы. Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличавшихся более или менее замечательным талантом или своею оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер, вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным. Прежние произведения на малороссийском языке имели в виду лишь образованные классы Южной России, ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись, под предлогом распространения грамотности и просвещения, за издание книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т. п. В числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии.

В С.‑Петербурге даже собираются пожертвования для издания дешевых книг на южнорусском наречии. Многие из этих книг поступили уже на рассмотрение в С.‑Петербургский цензурный комитет. Не малое число таких же книг представляется и в киевский цензурный комитет. Сей последний в особенности затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства: обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что [внимание! это самое любимое место «свидомых», которое они цитируют, вырвав из контекста и выдавая его за личное мнение царского «сатрапа» Валуева. — А.В.] никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии.

Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков. Наконец, и киевский генерал‑губернатор находит опасным и вредным выпуск в свет рассматриваемого ныне духовною цензурою перевода на малороссийский язык Нового Завета.

Принимая во внимание, с одной стороны, настоящее тревожное положение общества, волнуемого политическими событиями, а с другой стороны имея в виду, что вопрос об обучении грамотности на местных наречиях не получил еще окончательного разрешения в законодательном порядке, министр внутренних дел признал необходимым, впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер‑прокурором св. синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы; пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановиться. О распоряжении этом было повергаемо на Высочайшее Государя Императора воззрение и Его Величеству благоугодно было удостоить оное монаршего одобрения»[32].

Я привел весь текст популярного среди «свидомых» Валуевского циркуляра. Из него не сложно понять, что он не запрещал малоросское наречие и литературу, а лишь блокировал запущенные поляками и австрийцами механизмы сепаратизма под прикрытием украинофильского движения. И не более того.

К тому же уже к 70‑м годам цензурные ограничения, введенные в России в 1863 году, практически не действовали. Украинофилы свободно печатали все, что считали нужным. Кроме научных работ, художественной прозы и поэзии на малорусском издавались большими тиражами дешевые популярные брошюры для просвещения народных масс.

При этом очень активно книги и брошюры на «украйинський мови» печатали «свидоми» поляки и «украйинци» австрийской Галиции, а затем завозили их на территорию Малороссии. К тому же в Вене издавались для подпольной пропаганды в России популярные социалистические брошюры на малоросском наречии. Кстати, хочу при этом заметить, что в то же время австрийцы запретили ввоз на территорию Галиции любой литературы, изданной в России. Там русский язык был фактически объявлен вне закона.

Естественно, что на этот процесс не могла не отреагировать адекватным образом российская власть. Третьим отделением было установлено, что распространение австрийской подрывной литературы осуществляется через киевскую «громаду» (кружок украинофилов, преимущественно студентов и преподавателей, продвигавших идею воскресных школ с преподаванием на малороссийском) и «Юго‑Западный отдел» Российского географического общества, основанный активистами этой «громады» (первую скрипку в нем играл упомянутый мной в предыдущей нашей беседе Павлуша Чубинский — будущий творец «Щэ нэ вмэрла Украйина»). Александр II, к которому стекалась вся информация о деятельности малорусских украинофильских групп и их связях с заграницей, распорядился создать специальную комиссию, которой был подготовлен соответствующий указ, подписанный императором 18 мая 1876 года в немецком курортном городке Эмсе. Он должен был прежде всего запретить ввоз на территорию Российской империи подрывной литературы и блокировать механизмы сепаратистской пропаганды внутри страны. Кроме того, как писал Сергей Щеголев в 1912 году, данный указ должен был «малорусскую письменность в возможной близости к малорусской народной речи (где ее сфера обращения была природной) и воспрепятствовать искусственному введению в эту письменность неологизмов и употреблению правописания, отличающегося от изучаемого в государственной школе»[33].

Если вам интересна эта тема, советую прочесть статью львовского историка Леонида Соколова «Валуевский циркуляр и Эмсский указ. Правда и вымыслы». В ней он весьма подробно и доходчиво разъясняет суть вещей. От себя только хочу добавить, что все эти запреты в большей степени оставались на бумаге и переставали действовать буквально через год‑два после опубликования. К примеру, Валуевский циркуляр утратил силу в середине 1864 года, сразу же после разгрома польского восстания. Эмсский указ официально был отменен в 1905‑м, но реально многие его положения никогда не действовали, а другие использовались выборочно. Как писал в своем исследовании Стебницкий: «В течение тридцати лет своего существования закон 1876 г., оставаясь, как общее правило, грозой для малорусского литературного движения и притом все усиливая раскаты своего грома и силу удара своих молний. В то же время фактически, отдельными отступлениями цензурной практики, был в разное время отменен во всех своих частях»[34]. Это, со своей стороны, подтверждает интенсивное распространение украинофильской пропаганды в Малороссии и активное печатание малорусской литературы. Художественные романы, этнографические исследования, популярные просветительские брошюры для народа издавались как до, так и после Валуевского циркуляра и Эмсского указа. В 1890‑м в России было четыре издательства, которые специализировались на выпуске литературы на малорусском наречии. Десятками тысяч экземпляров издавались: Шевченко, Вовчок, Федькович, Коцюбинский, Грабовский и т. д. Об этом, к примеру, в 1903 году в своем письме писал известный классик малорусской литературы Иван Нечуй‑Левицкий[35].

Царский режим в России был до безобразия мягок и либерален. Потом к власти пришли революционеры разных мастей. Им был чужд русский патернализм и православная терпимость. Они были чужими. И страна для них была чужой. Она для них была прекрасным материалом для экспериментов.

Ну, хорошо… Вы мне лучше вот на какой вопрос дайте ответ: если литература на малорусском наречии была «приколом» скучающей интеллигенции, то как быть с Тарасом Шевченко? Ведь его творчество считается не менее гениальным, чем творчество Шекспира, Пушкина, Гете.

Кем считается? «Свидомыми»? Поэзия Тараса Григорьевича — это тот максимум, который можно было «выжать» из народного говора на литературной ниве. Вы знаете, что половина его текстов написана на литературном русском языке? Феномен Шевченко это не феномен гениального поэта, а феномен политической пропаганды. По моему мнению, уровень Шевченко как стихотворца — это уровень районной многотиражки в Тернопольской или Ивано‑Франковской области. Так же оценивали музу Тараса очень многие его современники. Тот же Драгоманов считал, что Шевченко не дотягивает даже до Пушкина и Лермонтова[36], про Шекспира и Гете мы вообще говорить не будем. Когда малоросские украинофилы, а за ними галицийские «украйинци» делали из него своего политического идола, они просто обязаны были преподнести Шевченко как гениального поэта всех времен и народов. Но в этом качестве он за пределами Украины никому не интересен и не известен. Он до безобразия провинциален. Да и самим «свидомым» украинским интеллигентам Шевченко в большей мере интересен как политический символ.

Шевченко — это мужицкий поэт, в нем нет универсальной, аристократической глубины мысли и утонченности формы. По сути, смысл его творчества сводится к хронической, рифмованной злобе холопа на весь мир, который, по его мнению, к нему несправедлив. Именно от агрессивно‑плаксивого, кровожадного пафоса его стихов так «тащатся» «свидоми», от воспевания казатчины и гайдаматчины, от выпадов в адрес «москалей», а не от какой‑то гениальности его произведений.

Крамольные вещи вы говорите. Очень многим на Украине они не понравятся.

Ну и что? Кому‑то все равно надо начинать говорить правду. Вокруг фигуры Шевченко слишком много разлито лжи, липкой и дурно пахнущей. Его образ до предела примитивизирован, превращен в сладкий леденец для узколобых фанатиков. Нечто подобное когда‑то было сделано большевистской пропагандой с личностью Ленина. Слава богу, что партийные батюшки постеснялись в свое время канонизировать «вождя мирового пролетариата», хотя и выглядел он по‑ангельски на страницах советских газет, журналов и книг. А вот партийные батюшки какой‑нибудь из украинских православных церквей вполне могут объявить Шевченко святым. Во всяком случае, я не удивлюсь, если это произойдет. Хоть по накалу богохульной пропаганды Владимир Ильич, наверное, даже уступит пальму первенства музе Тараса Григорьевича.

Когда в Галиции из него принялись лепить идола, многие церковники были в шоке от его богохульной поэзии и жалобно вопрошали, а нельзя ли на эту роль выбрать кого‑то другого. Им сказали, что нельзя. Пришлось Кобзаря редактировать, а многое из его творчества просто утаивать от набожной публики. «Святой» Тарас в своей поэзии давал прос…ся не только «москалям», «ляхам» и «жидам», но и Боженьку не забывал.

Ладно, бог с ним. Давайте вернемся к малоросскому наречию, раз уж мы начали о нем говорить…

Неприспособленность крестьянского наречия к оперированию абстрактными, отвлеченными понятиями науки и литературы, его примитивность, «бытовушность» прекрасно видели активисты украинофильского движения. Но еще больше им не давала спокойно спать удивительная похожесть малорусского наречия на русский литературный язык. Для них это было гораздо страшнее культуростроительной несостоятельности селянской «мовы». ПОЛЯКАМ И МАЛОРУССКИМ СЕПАРАТИСТАМ ДЛЯ «РАЗБУДОВЫ» ОТДЕЛЬНОЙ УКРАИНСКОЙ НАЦИИ И ГОСУДАРСТВА БЫЛ НЕОБХОДИМ ОТДЕЛЬНЫЙ ЯЗЫК, МАКСИМАЛЬНО НЕ ПОХОЖИЙ НА РУССКИЙ. Так возникла идея создания литературного украинского языка.

Необходимо отметить, что наличие общего для малороссов и великороссов языка не давало покоя шляхте еще во времена Речи Посполитой. Уже польский король Ян Казимир (с которым, кстати, воевал Хмельницкий), выступая в сейме, указывал на то, что главная угроза для Речи Посполитой заключается в тяготении малороссов к Москве, «связанной с ними языком и верой»[37].

Как писал в 1898 году львовский публицист Мончаловский: «…трудно допустить, чтобы люди, имеющие притязания считаться образованными, не знали и не видели органических связей, соединяющих разные наречия русского языка в одно целое, неделимое. Но тут выше всяких языкословных очевидностей и доказательств и выше действительной жизни стоит политика, которой подчиняются даже филологические и этнографические познания. Ради этой политики украинофилы и пытаются создать из малорусского наречия особый язык. Раз поставлена теория об отдельности малорусского народа, ее необходимо обосновать и доказать. Так как, однако, ни язык, ни этнография… требуемых доказательств дать не могут, а тут разные «добродеи», от графа Стадиона в 1848 году до графа Бадени в 1898 году, постоянно твердят: если вы одни с «москалями», то не желаем вас знать — то и явилась необходимость пригнать действительную жизнь к теории и искусственным путем создать такой язык, который как возможно далее отстоял бы от общерусского»[38].

Вот как эти события описал их непосредственный свидетель, пожелавший скрыть свое имя под инициалами Ф.С.И.: «Между эмигрантами [имеются в виду польские эмигранты, бежавшие из России и осевшие в австрийской Галиции. — А.В.] самой выдающейся личностью был Павлин Свинцицкий, писавший под именами: П. Стахурский, Павло Свой, Д. Лозовский. Он стал издавать «Siolo» в духе кременецкой польско‑украинофильской школы, т. е. на малорусском языце польскими буквами, и получил место учителя малорусского языка в академической гимназии во Львове.

Во время его лекций происходили такие сцены: Учитель в лекции употребляет слово: «вийсько». — Ученики кричат хором: У нас говорят не «вийсько», а «войско». — Учитель: нехай буде по‑вашему войско. — Учитель в лекции употребил слово «потуга». — Ученики кричат хором: Що — то за «потуга»? Мы такого слова не знаем. — Учитель отвечает: Потуги не знаете? То польская «potega». — Ученики: у нас говорят: могущество, всемогущий Боже. — Учитель: Ну, нехай будет по вашему «могущество». И так дальше велась наука»[39].

И вот во второй половине XIX века в Галиции закипела работа по созданию «древнего украинского языка». Как вспоминал потом общественный деятель Угорской Руси Добрянский, «все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско‑польский язык»[40].

Прежде всего было изнасиловано русское правописание. Вначале реформаторы хотели заменить кириллицу латиницей. Бывший австрийский наместник Галичины граф Голуховский, став министром внутренних дел, издал распоряжение № 12466 от 20 декабря 1859 года, которым всем государственным учреждениям Галичины предписал в русских документах употреблять латинские буквы. Однако массовые протесты населения заставили их отказаться от подобного намерения. Тогда из русского алфавита украинизаторы‑русофобы выкинули такие буквы как «ы», «э», «ъ» и одновременно ввели новые — «є», «ї» и апостроф. Этот модернизированный алфавит был приказом австрийских властей навязан русским школам Галиции, Буковины и Закарпатья.

Когда до Пантелеймона Кулиша (чья фонетическая грамматика была использована в качестве основы для грамматики «риднойи мовы») наконец «дошло», что его «кулишовка» используется поляками и австрийцами для раскола русских, у него началась истерика.

«Завітую (клянусь), — писал он в одном из своих писем украинофилу Партицкому, — що коли Ляхи печататимуть моею правописію на ознаку (ознаменование) нашого розмиру (раздора) зъ великою Руссию, коли наша фонетичня правопись виставлятиметця не яко підмога народові до просвіти, а яко знамено (знамя) нашоі руськоі розні, то я, писавши по своему, по вкраінськи, печатиму этимологичною старосвіцькою ортографиею. Себъ то — ми собі дома живемо, розмавляемо и пісень співаемо не однаково, а коли до чого дійдеться, то половинити себе нікому не попустимо. Половинила насъ лиха доля довго, и всловувались (продвигались) ми до одностайности (единства) руськоі крівавим робом (дорогой) и вже тепер шкода лядського заходу насъ розлучати»[41]. А в письме к украинофилу Дедицкому Кулиш заявил предельно откровенно: «Видя это знамя [ «кулишевку». — А.В.] въ непріятельскихъ рукахъ, я первый на него ударю я отрекусь отъ своего правописаныя во имя русскаго единства»[42].

Как показала история, «лядские заходи» в конечном итоге дали неплохой результат.

Затем «украинцы», поляки и австрийцы принялись украинизировать лексику русского языка. Из словарей выбрасывались слова, хоть как‑то напоминавшие русские. Вместо них брались польские, немецкие, древнерусские, а также просто выдуманные.

Вот как этот процесс описывает очевидец: «Из Видня [Вены. — А.В.] напирали, щобы вытеснить из рук молодежи словарь Шмидта и заступити его новым словарем «немецко‑русским». Около 1866 г. во львовской семинарии образовался кружок молодых людей, во главе которых стоял Емельян Партыцкий. Они принялись за составление такого словаря. Составление материала происходило таким образом, що брали до рук немецкий словарь и при каждом немецком слове остановлялись, як то сказаты по «руськи» так, щобы оно не было московским. Тогда русское слово переиначивали или выдумывали совсем новое. Словарь тот был напечатан в 1867 г. Так началась языковая борьба…»[43]

Как он в итоге подытожил: «Наши украинофилы так поступают: выкидают давние слова, давние буквы, даже давние молитвы, давний язык церкви — а вымышляют новые слова, новые молитвы, которые не всякий понимает»[44].

Как пояснял один из авторов украинофильского «Літературно‑наукового вісника»: «Вы, русины, думаете по‑польски и переводите дословно свою мысль по‑русински, и то не все слова переводите, а многое остается без перевода в польском первоисточнике, так точно мы думаем по‑русски, а переводим дословно по‑украински… Таким образом, вырабатывается двуязычие галицкое и украинское; вы мало понимаете наш язык, а мы — еще меньше того ваш»[45].

Этот искусственный, наспех слепленный синтетический язык жестко навязывался через школы русскому населению австрийского Прикарпатья и Закарпатья. В отношении тех, кто сопротивлялся и не хотел отказываться от русского языка, властью и «свидомыми» организовывалась травля.

В конце XIX века наиболее весомый вклад в святое дело создания украинского языка внесло научное Общество им. Тараса Шевченко во главе с паном Грушевским. Главной задачей их работы был максимально дальний уход от литературного русского языка. Как писал в 1912 году Сергей Щеголев, «львовские новаторы приналегли на червонорусское наречие, а для выражения сложных и отвлеченных понятий черпали полной рукой из польского и (изредка) немецкого языков. Галицкой интеллигенции польский язык и теперь знаком прекрасно, а 20 лет назад он был известен еще лучше, и с этой стороны пародирование не представляло трудностей»[46].

Кстати, для многих до сих пор является тайной тот факт, что современный литературный украинский язык не имеет ничего общего с полтавско‑черниговским малорусским наречием, которое вроде как признано эталоном украинского языка. На самом деле В ОСНОВУ СОВРЕМЕННОГО УКРАИНСКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА ПОЛОЖЕН Т.Н. ПОДГОРСКИЙ ГАЛИЦИЙСКИЙ ДИАЛЕКТ.

Почему был выбран именно он?

Потому что малорусское наречие Полтавщины и Черниговщины имеет слишком много общего с литературным русским языком. А подгорское поднаречие более всего засорено польскими и немецкими словами.

Как писал Щеголев, «помесь малорусских диалектов — подольско‑волынского и украинского, к чему многочисленные сотрудники львовских изданий из России были весьма склонны, допускались с большими предосторожностями: каждое малорусское слово или фраза, в коих замечаемы были общерусские признаки в фонетике, лексике, морфологии или синтаксисе, либо браковались, либо подвергаемы были калечению. Охотнее всего русско‑украинские реформаторы перекраивали на свой лад готовые польские слова и через 15 лет (к 1906 г.) превратили свой язык, быть может, неожиданно для самих себя, в польско‑галицийский жаргон»[47].

Во всем этом может самостоятельно убедиться каждый. Для этого просто надо взять любой неспециализированный текст из любой украиноязычной газеты и проверить со словарем на предмет наличия в нем исковерканных польских, немецких, чешских слов. Все то, что будет не польского или немецкого происхождения, окажется русским, с вкраплениями новояза.

Чтобы не быть голословным, приведу пару десятков используемых в обиходе исконных «украйинськых слив», позаимствованных у поляков:

Данный список можно продолжать очень долго. Если изъять из современного украинского языка польские заимствования, элементарное бытовое общение станет крайне затруднительным.

Даже у некоторых лидеров украинофильского движения сдавали нервы из‑за «творческого процесса» «дерусификации» малорусского наречия. Так, в те годы доживал свой век классик малорусской литературы Иван Нечуй‑Левицкий — старый украинофил, матерый зубр «языкового возрождения» и украинского литературного прорыва. Получая из Галиции свежие литературные творения, переполненные польско‑немецкими заимствованиями и придуманными словами, он вдруг сделал для себя неожиданный вывод — ИДЕТ НЕ ЧИСТКА ЯЗЫКА ОТ «РУСИЗМОВ», А ЕГО ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННАЯ ПОДМЕНА. Старик вынужден был констатировать, что «получилось что‑то и вправду уж слишком далекое от русского, но вместе с тем оно вышло настолько же далеким от украинского [т. е. малорусского наречия. — А.В.]»[48]. Нечуй‑Левицкий настаивал на том, что литературный украинский необходимо создавать на основе приднепровских народных говоров, а не галицийской «говирки». По его мнению, в Галиции слишком сильно польское, немецкое и еврейское языковое влияние, а поэтому «во Львове нельзя научиться украинскому языку, а можно только утратить свой чистый украинский язык окончательно…»[49].

Поясняя, что представляет собой «украйинська литературна мова Грушевського» и ему подобных, он писал следующее: «За основу своего письменного языка профессор Грушевский взял не украинский язык, а галицкую говирку со всеми ее стародавними формами, даже с некоторыми польскими падежами. К этому он добавил много польских слов, которые галичане обычно употребляют в разговоре и в книжном языке и которых не мало и в народном языке. До этих смешанных частей своего языка проф. Грушевский добавил еще немало слов из современного великорусского языка без всякой необходимости и вставляет их в свои писания механически, по привычке, только из‑за того, что эти слова, напханы школой, лежат на подхвате в голове»[50].

Надо заметить, что малорусского наречия Грушевский не знал (он в этом сам признавался в своем дневнике). «Ридну мову» в галицийском варианте профессор стал изучать, переехав во Львов. Когда читаешь его «творения», невольно возникает ощущение, что автор взял русский текст и тупо перевел его электронным переводчиком вначале на немецкий, затем с немецкого на польский и, наконец, с польского на современный украинский. При этом используемую им программу‑переводчик безбожно «глючило».

В итоге получился какой‑то совершенно «дубовый» микс из корявых словосочетаний и странных слов, перемешанных с не менее странными знаками. Читать сочинения Грушевского просто невозможно. И это радует. Та языковая форма, в которую он завернул свою историческую фантастику, стала надежным и практически непреодолимым барьером на пути читателя. Если бы среди «свидомых» были более‑менее вменяемые активисты, они бы занялись изданием адаптированных переводов Грушевского на современный украинский, а еще лучше на русский. А так человек наваял килограммы текстов, а читать их некому.

Вот как старый Нечуй характеризовал «говирку», которую использовал Грушевский: «Галицкий книжный научный язык тяжелый и не чистый из‑за того, что он сложился по синтаксису языка латинского или польского, так как книжный научный польский язык складывался по образцу тяжелого латинского, а не польского народного… И вышло что‑то такое тяжелое, что его ни один украинец не сможет читать, как бы он ни напрягался бы»[51].

Тут он, конечно, ошибся. Это простительно. Он ведь не знал, что такое сталинский режим. Решил бы «отец народов», что малороссы должны стать «джидаями», а читать, писать и говорить обязаны на суахили, то стали бы «джидаями» как миленькие и суахили освоили бы.

А вот как Нечуй‑Левицкий характеризовал выдуманные «свидомыми» языкоделами «тысячелетние» украинские слова: «За все время, с которого развивается галицкая письменность, я нашел в ней лишь только немного более десятка неологизмов, слов высшего порядка, составленных хорошо и удачно, таких как: переважно, здийснити (исполнить, осуществить на деле), вражіння, переважувати, зміст, вплив, пересвідчитися, неможливий и т. д., которые я использую в письме. Остальные неологизмы, как от выведенных с польского корня, неудачные и сделаны не аналогично составу народных слов, как: завдяки, рухіня, відруховнисть, проява, розвій (развитие) руханковий и т. д. … они просто‑таки переделывают или берут массу чисто польских слов: передплата, одсетки, помешкання, передплата виносить… остаточно, старанно, рух, рахунок, рахувать, співчуття, співробітник… и т. д»[52].

На мой взгляд, во всем этом наиболее интересно то, что те украинские слова, которые мои украинизированные сограждане считают тысячелетним наследием своих предков, на самом деле искусственно и криво сделанный в начале прошлого века в Восточной Галиции новояз. Причем сделан только лишь для того, чтобы у придуманной украинской нации был свой придуманный язык. Но есть ли в этом какой‑то смысл, кроме желания любой ценой оторвать от русского народа его юго‑западную ветвь?

А ведь теперь на этом странном и корявом языковом творении галицийцев миллионы людей принуждаются не только говорить, но и мыслить. Но что будет с мышлением, если его инструмент бракованный? Не сложно же понять, что и мышление будет таким же. Лишите человека его родного языка, заставьте думать на каком‑то искусственном языковом суррогате, и вы сломаете его способность не только к творческому, но даже логическому мышлению.

Не поленился Нечуй‑Левицкий описать и впечатление малороссов от галицийского поднаречия: «Даже простые люди в Киеве, которые читали или видели галицкие книжки (и не только галицкие), говорят мне, что все те точки та значки (апострофы) когда‑то со временем высыплются из книг, как ненужные»[53].

Как видим, не высыпались. КПСС не позволила.

Углубляясь в анализ того языка, который сконструировал Грушевский и К°, Нечуй‑Левицкий был вынужден прийти к выводу, что вся эта галицкая «свидомая» публика «начала писать какой‑то языковой мешаниной, похожей на карикатуру на народный украинский язык и язык классиков. И у них получился не язык, а какое‑то «кривое зеркало» украинского языка»[54].

«С такой амуницией в украинских журналах и книжках украинская литература далеко вперед не уйдет, потому что этот галицкий и польский груз поломает наш воз. А, на мой взгляд, этот груз — это просто‑таки мусор, который замусоривает наш язык»[55].

И он оказался абсолютно прав. Неспособность современной украинской литературы развиваться и добиваться литературных успехов является результатом как раз той «языковой мешанины», на фундаменте которой она существует. Повторю еще раз, невозможно на искусственном квазиязыке, созданном бездарностями в политических целях, создавать литературные шедевры.

Именно поэтому, с точки зрения старого классика малоросской литературы, «каждый просвещенный и понимающий украинский писатель, сознательный в деле создания книжных языков у европейских наций, сроду‑свеку никогда не согласится писать галицким провинциальным поднаречием и книжной смесью, недоделанной и странной и по этимологии, и по своему латинско‑польскому синтаксису»[56].

Вот так вот. Жестко, четко и лаконично.

Однако отчаянных воплей старого Нечуя никто не слушал, ведь вопрос касался не языка, а политики. Но старик не утихал и продолжал «гнать волну». «Нет! это в самом деле не украинский язык!.. Такого языка у нас не разберут и ничего из него не поймут, а если что‑то и разберут, то в голове останется что‑то невыразительное, каламутное, какая‑то муть»[57].

В своем письме к писателю Михаилу Лободе Нечуй скорбно жаловался: «Спасибо вам, что Вы сочувствуете тем мыслям и положениям в моих статьях, которые я изложил про «Сьогочасну часопысну мову» на Украине, страшно испорченную польскими и галицкими книжными словами через влияние галицких газет и журналов. И действительно, как Вы пишете, это не язык, а какой‑то жаргон. А когда Кулиш говорил Вам, что галицкий письменный язык следует выбросить на мусорник, то он говорил правду… желиховка (усовершенствованная Желиховским «кулишевка») со своими двумя точками над «і» и с апострофом, так совсем не годятся»[58].

Но, несмотря ни на что, новоиспеченный польско‑галицкий жаргон начал экспортироваться через границу в Малороссию в качестве «риднойи мовы», где активно усваивался украинофильскими сектантами. В начале XX века на австрийские деньги там начали издаваться «украиноязычные» газеты. Но самое забавное в этом было то, что периодические издания «украинофилов» не находили читателя. Малоросский народ просто не понимал этого странного новояза. Если бы не постоянные иностранные денежные вливания, «украинская» пресса тихо и быстро исчезла бы сама собою. Мучили себя чтением патриотических «украйинськых» газет и журналов лишь наиболее «свидоми» сторонники «видродження Украйины». Но и у них «ридна мова» вызывала тошноту и скрежет зубовный.

Даже видный украинофил Дмитрий Дорошенко вынужден был признать, что «с украинской книгой и газетой приходится обращаться не только к небольшому обществу «сознательных украинцев», которые все равно будут читать, каким бы языком и каким бы правописанием ни печатать наши издания; будут читать кривясь, ругаясь, но будут читать, как читали перед тем книги и газеты, напечатанные в Галиции… Разумеется, надо учиться, чтобы овладеть хорошо языком письменно и устно. Однако же язык должен быть таким, чтобы его понять можно было без специальной подготовки…»[59].

Как видите, то, что сейчас называют «украинским языком», было настолько «родным» для малороссов, что без «специальной подготовки» понять им его было крайне сложно.

Когда после революции в Киеве воцарилась Центральная рада, провозгласившая Украинскую Народную Республику, начался первый этап принудительной украинизации Малороссии. Однако неожиданно упавшая на голову малороссов возможность возродиться в облике «украинца» ни у кого, кроме небольшой кучки «свидомой» сельской интеллигенции, восторга и эйфории не вызывала. Крестьяне были в лучшем случае равнодушны к националистическим лозунгам, у малорусской интеллигенции они вызывали раздражение и возмущение, особенно когда вдруг выяснилось, что все должны были почему‑то переходить на «мову», которой никто не знал и знать не хотел.

К примеру, 13 июня 1918 года газета «Голос Киева» опубликовала обращение правления Союза служащих правительственных учреждений Винницы к власти УНР. В нем говорилось, что нет никакой надобности переводить делопроизводство на украинский, поскольку «случаев взаимного непонимания между этими учреждениями, с одной стороны, и местным населением — с другой, никогда не было». «Более того, — говорилось в обращении, — такие случаи возможны именно при введении украинского языка, ибо последний в своей литературной форме почти ничего общего с местным просторечием не имеет».

В своих воспоминаниях о событиях 1917–1918 годов на Украине жена украинского премьера Голубовича, Кардиналовская, писала, что киевская интеллигенция крайне негативно восприняла украинизацию. Большое впечатление на женщину произвели печатавшиеся в газете «Русская мысль» длинные списки людей, подписавшихся под лозунгом «Я протестую против насильственной украинизации Юго‑Западного края»[60].

Украинский общественный деятель Могилянский в своих воспоминаниях откровенно писал, что «в той исторической стадии, в какой жило тогда население Украины, оно было более чем равнодушно ко всяким попыткам и затеям украинизации. Украинцы слишком много лгали на эту тему»[61].

А вот что он писал по поводу успехов украинизации тех лет: «Если еще нужно беспристрастное свидетельство полного провала идеи «украинизации» и «сепаратизма», то следует обратиться к вполне надежному и беспристрастному свидетельству немцев, которые были заинтересованы углублением «украинизации» для успеха расчленения России. Через два месяца пребывания в Киеве немцы и австрийцы, занимавшие Одессу, посылали обстоятельный доклад в Берлин и Вену в совершенно тождественной редакции… доклад красноречиво доказывал, что существующее правительство не в состоянии водворить в стране необходимый порядок, что из украинизации практически ничего не выходит, ибо население стремится к русской школе, и всякий украинец, поступающий на службу, хотя бы сторожем на железную дорогу, стремится и говорить и читать по‑русски, а не по‑украински»[62].

А вот как описывал рабочий‑партиец уже в 1926‑м, в разгар советской украинизации, в своем письме в ЦК КП(б) У ситуацию с «ридною мовою» в Луганске. «Убежден, что 50 % крестьянства Украины не понимает этого украинского языка, другая половина если и понимает, то все же хуже, чем русский язык… Тогда зачем такое угощение для крестьян?» — резонно вопрошал он. Отторжение народом навязываемого ему властью галицийского жаргона под видом «риднойи мовы» выливалось в отторжение украиноязычной прессы. «Я не говорю уже о «Коммунисте» на украинском языке, — продолжал рабочий‑партиец. Одна часть, более сознательная, подписку не прекращает и самым добросовестным образом складывает газеты для хозяйственных надобностей. [С туалетной бумагой тогда были проблемы. — А.В.] Это ли не трагедия… Другая часть совсем не берет и не выписывает газет на украинском языке и, только озираясь по сторонам (на предмет партлица), запустит словцо по адресу украинизации»[63].

Сейчас та же самая ситуация. После 16 лет интенсивной украинизации в «нэзалэжний» для большей части малороссов «ридна мова» нечто вроде особого русско‑польского жаргона, служащего деловым языком правящих классов общества, своеобразной латынью, на которой пишутся официальные документы, публично выступают и общаются чиновники, политики, журналисты и т. д.

Но когда современный малоросс оказывается в неофициальной обстановке, когда общается с друзьями, близкими, любимыми, он переходит на свой родной русский язык или малорусское наречие.

Понимаете, в чем отличительная черта языковой ситуации на Украине?

У нас не двуязычие, как принято считать, а триязычие. Думаю где‑то 95 % населения современной Украины говорит и думает или на русском языке, или на малорусском наречии (суржике). И лишь ничтожная горстка дрессированных «свидомых украйинцив» принципиально изъясняются на литературном украинском языке. Даже последняя партия «свидомых», отштампованная массовой пропагандой во время событий «оранжевой революции» (их в своих статьях я именовал «оранжоидами»), при всей своей ненависти ко всему русскому, как обычные русские люди, говорит и думает на русском, читает русские книги, смотрит русские фильмы, слушает русскую музыку и т. д.

Чем можно объяснить такую странную ситуацию?

У «свидомых» нет ресурсов и времени качественно промывать мозги населению. Раньше на обработку кандидата в фанатики украинской идеи уходили годы, в течение которых он должен был освоить «ридну мову» и перечитать необходимый минимум ортодоксальной литературы. Это была, можно сказать, ручная настройка. С новичком плотно работал целый коллектив «свидомойи» интеллигенции, методично программируя его новое «Я». Именно после подобной «инсталляции» у нормальных людей возникали внезапные «прозрения», когда русский человек вдруг начинал чувствовать себя «украинцем» и любить как родной неродной «украинский» язык.

Но хочу сказать, что это не худший вариант, ведь сколько людей, не выдержав накала национально‑демократических реформ, неожиданно начинают себя чувствовать наполеонами или юлиями цезарями, а сколько таких, которые вдруг ощутили себя эльфами, гномами или хоббитами! Ну, представьте, что будет, если сейчас у нас еще в массовом порядке хоббиты появятся и начнут борьбу за свое национальное самоопределение, под лозунгами возрождения тысячелетней хоббитанской культуры и языка, а также создания независимой, демократической, соборной, европейской Хоббитании? А если они еще решат отважно противостоять исчадию зла — Мордору, который, как доказал один авторитетный британский историк, языковед и культуролог (почти как пан Грушевский) на страницах своего многотомного научного исследования, находится на востоке.

Нет уж, увольте, пусть лучше вместо хоббитов и орков будут «украинцы».

Как вы понимаете, тут уже политика на грани психиатрии.

Но сейчас ручная обработка «свидомыми» раззевавшихся малороссов не отвечает задачам современной украинизации. Тут нужна конвейерная штамповка сознания, массовое, так сказать, производство, а специалисты, которые могли бы организовать такой процесс, среди наших «свидомых» отсутствуют. Для этого необходимы поляки, немцы или большевики. А без них у местной «свидомойи» публики ничего путного не получается. Максимум, на что она способна, это принудить телевизионные каналы сделать на корявом украинском смешные титры к русским фильмам и передачам либо перевести на страшный украинский язык русский дубляж западных фильмов, когда их герои говорят сразу на трех языках, сперва на английском, потом на русском и в довершение на украинском. Особенно впечатляют советские и российские актеры, вдруг заговорившие на «мове», или Чуковский, Барто и Маршак на украинском для детей. Думаю, что пора переводить Маринину и Донцову… Бред, конечно, полный, но так наши славные украинизаторы понимают возрождение украинского языка.

Однако, несмотря на всю свою немощность, «свидоми» успевают инфильтрировать в сознание своего подопечного основной элемент «украйинства» — жесткую, истерическую русофобию. Получается странный, наспех сделанный полуфабрикат, который я называю «оранжоидом». Человек думает и говорит на русском, ментальность и мышление у него русское, он всецело находится в рамках русской культуры, но при этом люто ненавидит все русское и русским себя не считает! Вот вам и тяжелое наследие «Майдана». Впрочем, даже этого низкокачественного «украинского» материала, если так позволите выразиться, хватает для того, чтобы подготовить необходимое количество пушечного мяса для политических баталий.

Полноценных «свидомых», прошедших полный курс «убивания в себе москаля», как и сто лет назад, на Украине крайне мало. Они представляют собой ничтожную, но крикливую кучку маргиналов, обосновавшихся в мелких националистических партиях, традиционно набирающих на выборах менее 1 % голосов. Они существуют в пределах статистической погрешности.

Я так понимаю, что завершающий штрих в создании украинского языка был сделан большевиками?

Да. Точнее, они систематизировали и стандартизировали галицийский жаргон, более широко наполнили его польскими словами и новоязом, а потом объявили его (в сентябре 1928‑го постановлением СНК УССР) «украйинською мовою», которая является родной для всех «украинцев» (бывших малороссов). Предложение наиболее радикально настроенных товарищей перейти с кириллицы на латиницу были оценены как преждевременные. Народ к этому шагу, необходимому для успешного развития самостоятельной украинской культуры, надо было подготовить[64].

По поводу советского языкостроения очень хорошо высказалась украинский языковед Олена Курило: «Ни один литературный язык, кроме украинского, не претерпел в процессе своего развития такого внезапного изменения за недолгое время, только с революции 1917 года. Это понятная вещь. И тут быстро нужно было дать выражения этим новым культурно‑национальным формам жизни, нужно было творить новые слова, новые синтаксические, новые фразеологические обороты»[65]. И это действительно так! Выражали все, что хотели, и при этом в самой извращенной форме.

«Никакая национальная шовинистическая петлюровская жовто‑блакитная власть не могла бы сделать столько, сколько сделала Коммунистическая партия и советская власть»[66], — безапелляционно заявлял «красный» украинофил Рачко. И с ним сложно не согласиться. Ведь после того как рухнул Советский Союз, вместе с ним рухнуло все то, что принято называть «украинской культурой». Это казенное чудо испарилось вместе с советской властью, а новая, «вильна» и «нэзалэжна» культура, которая должна была возникнуть в «видроджений» Украине, так за 16 лет и не появилась. Рачко как в воду глядел.

Хорошо. Давайте попробуем подвести итоги. Что получается, если сжато обобщить изложенные вами факты?

Во‑первых, русский литературный язык не является производным от великорусского наречия, а результатом синтеза западнорусского (малорусского и белорусского), восточнорусского (великорусского) наречий и церковнославянского языка. Основой русского литературного языка, начавшего формироваться примерно в XVII веке, все‑таки в большей степени является западнорусское наречие.

Во‑вторых, то, что сейчас называется украинским литературным языком, представляет собой смесь галицийского подгорского диалекта с большим количеством польских и в некоторой степени немецких слов. Создание этого языка было инициировано во второй половине XIX века польской интеллигенцией в рамках проекта «Ukraina», предполагавшего раскол русского народа и отторжение Малороссии от России в виде марионеточного государства. Польско‑малоросским украинофилам, объявившим себя украинской нацией, был просто необходим свой отдельный, особый язык.

Н‑да… Странная история…

Более чем!

Знаете, что я ощущаю, когда какой‑нибудь «свидомый добродий», запинаясь от переполняющего его возмущения, с дрожью в голосе, менторским тоном мне говорит: «А чого цэ вы не розмовляетэ украйинською/дэржавною мовою?» Когда я это слышу, меня всегда подмывает ответить: «А якэ вашэ собачэ дило, шановный, якою мовою я розмовляю?» Но это все бесполезно. У данной категории людей карцерный тип сознания сектанта, они просто не могут в силу своей природы представить себе, что кто‑то может быть не таким, как они, что у кого‑то другие взгляды на жизнь, что у кого‑то иные ценности и приоритеты, что мир вообще может быть не таким, каким он им представляется. Очень похоже, что их идеал — это марширующие по свистку колонны граждан Украины в вышиванках и шароварах, радостно скандирующие «ридною мовою» стихи Шевченко. Тяжелое наследие РСДРП(б) — ОУН(б) — УПА.

Я вот только одного понять не могу. Ну, допустим, «свидоми» добьются своего, и мы все станем (надев вышиванки и приняв польско‑галицийский жаргон в качестве родного языка) в их партийные колонны, а что дальше? Для чего все это надо? Или это для них является самоцелью? Я что, от этого стану счастливее? РАДИ ЧЕГО Я ДОЛЖЕН ВДРУГ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ САМОГО СЕБЯ??? Не понимаю! Какой во всем этом смысл? Зачем людей принуждать столько лет к тому, чего они не хотят???

На все подобные вопросы «свидоми» отвечают не задумываясь, по стандартной шпаргалке: не хотите быть украинцами, разговаривать на украинском языке и т. д., «валите» в свою Россию! Но позвольте, «шановни», почему я должен бросать свою Родину — Малую Русь только потому, что подобные вам когда‑то переименовали ее в «Украину»? Почему я не могу считать себя русским (малороссом) только потому, что когда‑то подобные вам дали моим предкам другое имя — «украинцы»? Почему я должен отказаться от своего родного языка — русского лишь только потому, что подобные вам объявили его иностранным, заявив при этом, что отныне мой родной язык «украинский»?..

Наверное, я перехожу на эмоции… Да и пора нам закругляться. Полагаю, на сегодня — хватит.

Я надеюсь, в следующий раз мы продолжим тему альтернативного русского проекта?

Не исключено. Но вообще‑то, я во время следующей нашей беседы хотел бы поговорить о культуре.

Хорошо. Тогда до встречи.

19.05.2007

Вы выбрали не простой путь. Многие будут вас поносить, может, даже не всегда понимая вас.

Да, вы правы. Образно говоря, я вызываю огонь на себя. И смысл того, о чем я говорю, из принципиальных соображений, а чаще по глупости и неграмотности, будет кем‑то извращаться. Ну, так это нормально. К тому же их «аргументы» не сложно предугадать. Они ведь не о сути мною сказанного рассуждать будут, а о том, что Ваджра продался москалям и пишет ради обогащения. Как будто старую польско‑австрийскую аферу, выродившуюся в грустный сельский водевиль задорных и неунывающих олигофренов, нельзя не любить совершенно бескорыстно. На самом‑то деле, кроме лишних проблем, мои тексты мне ничего не приносят и не принесут. Просто я делаю то, что должен делать. Это мой личный выбор, моя личная война, если хотите.

Ваши оппоненты утверждают, что подобные тексты чуть ли не идентичны современному украинскому языку. Что вы на это скажете?

Я уже начинаю немного уставать от языковой тематики. Вроде как «разжевываю» ее до предела, а эта славная публика все равно не слышит меня. Понятно, что ее глухота — это не физический дефект. Тут, конечно же, проблемы с мозгом, пораженным пропагандой. Увы…

Когда я общаюсь со «свидомыми» или оранжоидами, то невольно вспоминаю слова Пантелеймона Кулиша, который, прожив несколько лет в Галиции, с отчаянием возопил в 1882 году на страницах своей книги «Крашанка»: «O ribaldi flagitiosi! Я приехал в вашу подгорную Украину оттого, что на днепровской Украйне не дают свободно проговорить человеческаго слова; а тут мне пришлось толковать с телятами. Надеялся, что констатируя факты способом широкой исторической критики, я увижу вокруг себя аудиторию получше. С вами же, кажется, и сам Бог ничего не сделает, такие уж вам забиты гвозди в голову».

«Что теперь творится в Галичине? — вопрошал он в своем письме у одного из общественных деятелей Галиции. — Еще таки выдают Правду? (какая она к черту Правда? Се кривда здравого разума и вкуса). А «Просвіта»? Ото еще мне «косноязычная, убогая калека»! Что она делает?»[78]

Кулиш‑то думал, что уедет во Львов от царских сатрапов и вместе с прогрессивной галицийской общественностью совершит украинский культуростроительный прорыв, а тут вдруг вся эта общественность оказалась абсолютно неадекватной и крайне ограниченной, зацикленной на нескольких примитивных политических идеях, пришедших из Европы. Его разочарование и раздражение было столь велико, что в своей личной переписке он называет «українських націоналістів» не иначе как «недолюдками» и «недоумками»[79].

Боюсь, что с тех времен мало что изменилось. Вон недавно, 14 октября, довелось мне наблюдать национально‑сознательных украинцев на улицах Киева, чествующих своих героев из ОУН‑УПА. Выхожу из станции метро «Театральная», а тут как раз шествует радостная колонна тинейджеров в камуфляже с символикой УНА‑УНСО, КУН и вкраплениями олигофренов из партии «Свобода». Идут радостные (как буйные иеговисты на собрание), флагами трясут, «гей!» кричат, кулаками машут. Человек 150–200. По бокам суетятся старшие соратники в штатском с мобильными телефонами возле уха. Очевидно, оперативно докладывают в штаб праздника о ситуации. Подошли к милицейским рядам. Со стороны Крещатика, вижу, маячат розовые флаги социалистов. Остановились наши «свидоми» и давай орать речевки, как пионеры‑переростки, синхронно суча кулаками в свинцовое небо. Чего, думаете, хочет наш национально‑сознательный украинский авангард, цвет нации, так сказать? Все предельно просто: «вильнойи та нэзалэжнойи Украйины», «дэржавного вызнання УПА», при этом они энергично призывают отправить «комуняку на гиляку», а «москалей» поставить на ножи. Чудесная политическая программа с яркими перспективами. Только не могу понять, чего они до сих пор стонут о «вильности» и «нэзалэжности». Это‑то после 16 лет «самостийности»? Пластинку лозунгов заело? Ладно… Допустим, УПА «вызнають», коммунистов перевешают, «москалей» перережут. А что дальше? Есть еще евреи. Окончательно решить на Украине «еврейский вопрос» клялся с перекошенным от ненависти лицом и вылупленными глазами в 2004 году на любимой горе нашего господина президента вождь партии «Свобода» пан Тягнибок. Как когда‑то признался сей персонаж, он об этом с детства мечтал, когда еще хворостинкой с остервенением лопухи в селе хлестал. А что дальше? После того как всех кого надо перережут и перевешают? Я так понимаю, что после этого те, которые останутся в живых, будут жить долго и счастливо? А может, все‑таки они позавидуют мертвым? Где позитивная программа, направленная на созидание, а не разрушение?

Украинская национальная идея — это идея внезапных наскоков из лесу обалдевших от пропаганды и конспирации селян, идея отрубленных голов колхозных активистов, идея звенящей ненависти к «москалям» и власти «совьетов». Украинская национальная идея — это вечное отрицание, это машина разрушения, перемалывающая все на своем пути. Именно для этого она и создавалась когда‑то врагами России в австрийской Галиции. В ней нет позитивного, созидающего наполнения. Ее нельзя «загрузить» в ткань государства и общества в качестве операционной программы, потому что она либо разорвет государственную и общественную систему изнутри, либо направит их на самоубийственный таран очередной мишени. Она может существовать лишь в схронах бандеровцев и карцерах диссидентов, ее удел — вечная борьба против чего‑то. Она не предназначена для того, чтобы быть идеальной основой государства. Именно поэтому украинская национальная идея тлеет в узком слое политических маргиналов‑фанатиков и лишь на словах поддерживается государственным истеблишментом, причем независимо от его политического формата.

Меня тут некоторые обвиняют в хамстве, в неуважении к «украинству». Ну что вы… По сравнению с активистами «украинства» мой сарказм выглядит просто верхом учтивости, интеллигентности и толерантности. Вы думаете, что олигофрены типа Тягнибока не типичны для «украинства»? Тогда почитайте идеолога ОУН‑УПА Диму Донцова (в миру Щелкоперова). Все, что «гавкают» на митингах «свидомых» маргиналов тягнибоки, это всего лишь брутальная объективация в реальности философии «украинства», которую сформулировал в своих текстах марксист‑неудачник Донцов. Чему он учил свою паству? Тому, что «определенным теоретическим противникам надо отвечать не доказательствами, но ножом», поэтому, «к эмоциональности и фанатизму великих идей, которые двигают массами, надо добавить еще один их признак: “безнравственность” по отношению ко всякому национально‑несознательному индивиду, и тому, что «ни одна идея не победила, которая не носила признаков «романтической» доктрины, не имела во главе себя фанатиков» [80]. Программа действий предельно четкая: идеологических противников надо резать, наплевав на нравственность и по приказу вождей‑фанатиков. Этим донцовским алгоритмом руководствуются все националистические и неонацистские организации Украины. И если когда‑нибудь у них появится возможность кого‑то резать, в прямом смысле этого слова, они будут резать. Для этого сейчас методично воспитываются фанатики с отбитыми пропагандой мозгами.

Когда я вижу пацанву, завезенную из регионов в Киев для празднования очередной «ричныци», идущую в куцых колоннах маргиналов и по команде старших соратников гавкающую тупую абракадабру, то сразу же вспоминаю его сакраментальное: «Обратиться же «к сердцу» нации, как старался я доказать, можно лишь суггестией…»[81] Вот они и занимаются внушением. Промывают мозги молодым, вбивают в них примитивные идеи, ведущие в никуда. А потом гонят в неизвестные дали «национального видродження» стада загипнотизированных баранов. Смотрю на них, а сам думаю по поводу Донцова: «Чего ж ты, сука, в схроне‑то не сдох?!»

Ладно… Теперь что касается литературных памятников Руси.

Вся похожесть современного украинского литературного языка на древнерусский связана с малороссийским наречием как производным от древнерусского. То есть современный украинский литературный язык похож на древнерусский лишь благодаря уцелевшим в нем, после огаличивания и ополячивания, малорусской и церковнославянской компонентам.

Чтобы было понятно, я просто дословно переведу приведенный мною фрагмент «Слова о погибели» на украинский и русский, а вы в публикации нашей беседы выделите отличия заглавными буквами. Еще раз подчеркну, я сделаю лишь примитивный перевод слов на русский и украинский языки, для того чтобы их можно было сравнить.

Привожу опять для наглядности фрагмент:

Не слишком ли оптимистично?

Нет. В этом хаосе лжи и абсурда, в котором мы все тут оказались, то, о чем я пишу и говорю, дает очень многим реальную возможность устоять на ногах, найти давно утерянный смысл, а возможно, и надежду. Без смысла и надежды человек долго не живет. Именно поэтому мои слова, мои идеи для многих являются своеобразным лекарством. Я, например, не удивлюсь, если наши беседы вдруг неожиданно будут кем‑то изданы большим тиражом в виде брошюры и бесплатно разойдутся по всей Украине. Уже сейчас люди сами распечатывают мои тексты и дают читать друзьям, родственникам, знакомым. Я не раз с этим сам сталкивался, когда мне приносили почитать, а также присылали по электронной почте статьи «Распада» или наши беседы…

Ладно, вернемся к основной теме.

Я опять‑таки не сделаю открытия, если скажу, что научные и культурные учреждения, армия, флот и органы государственного управления Российской империи традиционно и, может даже, непропорционально широко были насыщены огромным количеством малорусов. Сколько было канцлеров, сенаторов, министров, генералов и т. д. малорусских кровей!

Яркий пример — Александр Андреевич Безбородько. Принадлежал он к старинному казацкому роду, окончил Киево‑Могилянскую академию, воевал с Турцией, на царевой службе был произведен в полковники. Целых 16 лет Безбородько был личным секретарем Екатерины II (российской императрицы, люто ненавидимой «свидомыми») и фактически руководил внешней политикой империи. С восшествием на престол в 1796 году Павла I Александр Андреевич стал одним из ближайших советников императора. В 1797 году он был удостоен титула светлейшего князя и возведен в чин канцлера (высший чин в империи). Вместе с Потемкиным Безбородько стал главным идеологом присоединения к России Крыма. Большинство законов, издаваемых императрицей, были написаны лично Александром Андреевичем. Фактически он является творцом русского юридического языка. Екатерина поручала ему решение наиболее сложных вопросов, в шутку называя Безбородько «мой Фактотум», т. е. «моя правая рука». Именно ему принадлежит сакраментальная фраза: «При нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела».

Но разве он был единственным малороссом среди правящей имперской элиты?

А граф Виктор Кочубей — председатель Государственного совета и комитета министров при Николае I? А Алексей Разумовский — правая рука императрицы Елизаветы Петровны? Кстати, именно Разумовский, как командир Измайловского полка, укомплектованного почти полностью малорусами, посадил на трон Софию‑Августу‑Доротею‑Фредерику Ангельт Цербскую, ставшую впоследствии Екатериной II. А его брат Кирилл, который два десятилетия руководил Петербургской императорской академией наук? А Петр Завадовский — первый министр образования Российской империи? А сколько было менее ярких и известных малорусов, благодаря которым Россия превратилась в одно из самых могущественных государств мира?

Это что ж, лучшие сыны Западной Руси руководили империей, в которой их «малая Родина» была колонией? Вы можете себе представить, к примеру, индийца, стоящего во главе британского МИДа? Или индейца президентом США? Нет! Для малорусов Россия была Родиной! Великой Родиной! И империя позволяла им реализовать себя, полностью раскрыть свои таланты. Кем бы они были в сельском, местечковом, провинциальном Гетманате, если бы произошло чудо и он уцелел, несмотря на военно‑политические склоки старшин и постоянное военное давление на него Польши, Турции и крымских татар?

Мне сложно объяснить этот феномен, но именно представители Юго‑Западного края составили костяк имперской государственности. Правда, на определенном этапе их существенно потеснили немцы, но, тем не менее, факт остается фактом — свой личностный потенциал, свои таланты малорусы могли полностью раскрыть лишь на уровне глобальной имперской реальности и общерусской культуры. Когда же пространство их жизнедеятельности сжималось до местечкового масштаба, они моментально превращались в тупых, сельских жлобов, чьи духовные и интеллектуальные потребности замыкались лишь на мелком воровстве во имя собственного свинарника. Это сейчас наглядно демонстрирует современная Украина.

Чтобы понять значение малорусов для судеб не только Великороссии, а Руси в целом, надо вернуться к самому моменту возникновения великорусской государственности. К самым ее истокам, так сказать. К Московскому княжеству Ивана Калиты.

Говорит ли вам о чем‑либо имя Петр Ратенский?

Родился он во второй половине XIII века на Волыни. В двенадцать лет стал монахом. Обладал удивительным талантом иконописца. Его иконы имели чудотворные свойства. Прославился подвигами благочестия. Но главное даже не это. Главное то, что Петр Ратенский вошел в историю как Святитель Петр, первый митрополит Московский!

Это вообще очень необычная и удивительная история. Настолько же необычная и удивительная, насколько необычным и удивительным был сам Петр Ратенский. В свое время на реке Рать он основывает монастырь и становится игуменом. К нему, чтобы пообщаться и послушать духовные наставления, часто в гости захаживал Галицкий князь Юрий Львович. Петр пользовался авторитетом не только у простых людей, но и у правящей элиты.

После смерти митрополита Максима, главы Русской православной митрополии (в то время Русь была в церковно‑территориальном смысле частью Второго Рима — Византии), Галицкий князь Юрий Львович захотел епархию в Волыни преобразовать в митрополию. Для этого он с большим трудом уговорил Петра ехать в Царьград к Патриарху с грамотой. В своем послании он обратился к главе православной церкви с просьбой поставить Петра в Волынские митрополиты и тем самым сделать свое княжество центром русского православия. При этом сам Петр даже не догадывался о содержании княжеской грамоты. В то же время великий князь Тверской и Владимирский Михаил послал в Константинополь своего ставленника на Владимирскую митрополичью кафедру. Таким образом, назревал раскол Русской православной церкви.

Однако судьба распорядилась иначе. Первосвятитель не захотел разделить Русскую митрополию на две части. По преданию, ему явилась Богородица и запретила это делать. Она велела поставить Митрополитом единой Русской православной церкви Петра. Так как «воли Божией не было и не будет до скончания века на разделение нашего народа, главная миссия которого в том, чтобы хранить веру Православную. И потому мы должны быть едиными и сильными. Когда уже разделимся совсем, ослабеем, — тогда и придет антихрист». Так это было или не совсем так, сейчас уже выяснить невозможно, но в 1308 году Константинопольский Патриарх Афанасий ставит Петра в сан митрополита Киевского.

Сперва Святитель Петр собирался расположить свою резиденцию традиционно в Киеве (соответственно своему титулу), но из‑за полного упадка киевского княжества, его военной и политической слабости, он, по примеру своего предшественника, отправляется в 1309 году жить во Владимир‑на‑Клязьме.

Кстати говоря, тогда население Киевщины массово уходило либо на запад, либо на северо‑восток, спасаясь от «беспредела» кочевников. В те времена земли Юго‑Западной Руси были безлюдными, города и села лежали в руинах, о чем не раз писали иностранные путешественники.

К примеру, в 1246 году ехал из Польши на Волгу к татарам через Киев папский миссионер Плано Карпини. В своих путевых записках он писал, что на пути из Владимира Волынского к Киеву он ехал в постоянном страхе за свою жизнь, опасаясь нападения «литвы». А вот нападения «руси» он не опасался, так как «руси» здесь осталось очень мало: большая часть ее либо перебита, либо уведена в плен к татарам. В самом Киеве, прежде очень многолюдном, он едва насчитал 200 домов, «обыватели которых терпели страшное угнетение».

Очередной большой татарский погром Киева произошел в 1299 году. Естественно, что древняя столица Руси была безлюдна и в запустении. Ясно, что разместить в ней резиденцию Русской православной метрополии было нельзя.

Так вот, обосновавшемуся во Владимире Петру приходится вмешиваться в политику, удерживая русских князей от склок, убийств и кровопролития. В одной из летописей говорится о том, как во время ссоры князей из‑за города Брянска Святитель, приехавший туда устранять раздор, чуть сам не поплатился своей жизнью. В другой раз Святитель удержал угрозой отлучения Тверского князя от похода на Нижний Новгород.

В 1312 году, когда на престол взошел хан Узбек, принявший магометанство, Петр отправляется к нему вместе с Великим князем. Надо отдать должное, со своей архитрудной миссией он справился великолепно. Принятый ханом с великими почестями, Петр получил от Узбека подтверждение прежних прав своего духовенства. А ярлык хана звучал так: «Никто да не обидит на Руси церковь соборную Петра Митрополита, архимандритов, игумнов, попов: земли их свободны от всякия дани и пошлины, ибо все то есть Божие, и люди сии молитвою своею блюдут нас; да будут они подсудны одному Петру Митрополиту, согласно с древними их законами: да пребывает Митрополит в тихом и кротком житии, да правым сердцем и без печали молит за нас и за детей наших. Кто возьмет что‑нибудь у духовных, заплатит втрое; кто дерзнет порицать веру Русскую, кто обидит церковь, монастырь, часовню, да умрет».

Но самое интересное не это.

Прожив достаточно долго во Владимире, в 1325 году, из‑за сложных отношений с владимирским духовенством, Петр решает перенести резиденцию Русской митрополии в Москву. Это произошло после того, как московским князем стал Иван Калита, с которым у Святителя были давние дружеские отношения.

В этом захолустном на тот момент городишке по настоятельной просьбе Петра Калита спешно закладывает 4 августа 1326 года первый в Москве каменный храм — Успенский собор в Кремле. При этом митрополит собственными руками строит себе каменный гроб в алтаре этого храма. С этого момента Москва начинает свой нелегкий и долгий путь от мелкого княжества через Русское царство к Российской империи.

Петр был Русским первоиерархом аж восемнадцать лет, скончавшись 21 декабря 1326 года. Тело его было погребено в Успенском соборе в том самом каменном гробу, который он приготовил. Уже при жизни об этом человеке по всей Руси народ слагал легенды. Он вызывал уважение не только у русских князей и простолюдинов, но и у монголов. Почитание Первосвятителя Русской церкви со дня его смерти очень быстро распространилось по всей Русской земле. Уже в 1339 году Петр был причислен Русской православной церковью к лику святых.

А вот как церковь, торжествуя память Святителя Петра, его воспевает: «Ликуй светло благославнейший граде Москва, имеяй в себе Архиерея Петра яко зарю солнца, всю Россию чудодеянии озаряюща. Той бо немощи врачует, и недуги, яко тму прогонит от вопиющих ему: радуйся, иерарше Бога вышняго, тобою сия пастве твоей соделовающаго».

Я не зря завел разговор о Петре Ратенском. По моему глубокому убеждению, именно благодаря этому человеку, а не только московским князьям (чьей отличительной чертой, за редким исключением, была хитрость, подлость, изворотливость и кровожадность), московское княжество стало Русским царством, утвердив единую государственность Восточной Руси. Волынянин Петр Ратенский превратил Москву в православную столицу Руси, тем самым морально освятив ее политическое возвышение и собирание вокруг нее русских княжеств в единое Русское государство.

Как писал Ключевский в 9‑м томе своего «Курса русской истории», «нити церковной жизни, далеко расходившиеся от митрополичьей кафедры по Русской земле, притягивали теперь ее части к Москве, а богатые материальные средства, которыми располагала тогда русская церковь, стали стекаться в Москву, содействуя ее обогащению. Еще важнее было нравственное впечатление, произведенное этим перемещением митрополичьей кафедры на население Северной Руси. Здесь с большим доверием стали относиться к московскому князю, полагая, что все его действия совершаются с благословения верховного святителя русской церкви».

Для московских Великих князей, а затем и русских царей фигура Святителя Петра имела некую надматериальную, мистическую силу, гарантирующую непоколебимость русской державы. Святитель Петр стал очень важным символом, освящавшим впоследствии всю русскую государственность. Где‑то в конце XIV века один из его преемников, серб Киприан, написал о том, что Петр, умирая в присутствии Ивана Калиты, увещевал князя достроить основанный ими обоими соборный храм Успения Божией Матери, говоря следующее: «Если, сын, меня послушаешь и храм Богородицы воздвигнешь и меня успокоишь в своем городе, то и сам прославишься более других князей, и прославятся сыны и внуки твои, и город этот славен будет среди всех городов русских, и святители станут жить в нем, взойдут руки его на плеча врагов его, да и кости мои в нем положены будут».

У гроба Святителя Петра русские князья целовали крест в знак верности Великому князю Московскому, венчались на царство цари, короновались императоры, оглашались государственные акты. Как особо чтимый покровитель Москвы Святитель призывался в свидетели при составлении государственных договоров. При гробе Святителя нарекались и избирались русские Первосвятители. О нем постоянно упоминают русские летописи, ни одно значительное государственное начинание не обходилось без молитвы у его гроба.

Странные перипетии судьбы, не правда ли? Волынянин («украйиныць» по вере «свидомых») превращает Москву в столицу русского православия и с удивительной точностью пророчит ей великое будущее.

Неужели человек, причисленный много веков назад к лику святых, тоже «клятый москальськый запроданэць»? Неужели он тоже не понимал, что надо бороться за «вильну, незалэжну та соборну Украйину», как это делали во все времена «великие украинцы»? Хотя… Ну какой же Святитель Петр великий, с «украинской» точки зрения? Кто о нем вспомнил, когда тут у нас на шоу Савика Шустера до хрипоты выбирали «великих украинцев»? Конечно же, по сравнению с оуновскими психопатами из УПА, залившими землю Червонной Руси кровью поляков и своих соотечественников, он просто «русификованый выродок», «зраднык», продавшийся основоположникам «крывавого царату».

Печально все это…

Кстати, о русском царизме. Есть в его истории такая яркая фигура, как Иван Грозный. Им до сих пор пугают детей не только на Западной Украине, но и в Европе. Но при этом у нас стараются не вспоминать, что Великий князь Василий III, отправив в 1525 году свою жену навечно в монастырь, женился на некой Елене Глинской с Полтавщины. А та уже родила ему наследника престола — Иоанна IV, впоследствии ставшего «Грозным». Вот они, превратности судьбы…

Конечно.

Тогда я коротко упомянул о том, что вся система образования на правом берегу Днепра была создана и контролировалась поляками. Как я уже говорил, тот же Чацкий был визитатором (ревизором) училищ в губерниях Киевской, Подольской и Волынской. А в качестве яркого примера того, какие именно политические взгляды прививались польскими преподавателями своим ученикам, я привел открытую им в 1805 году классическую гимназию в Кременце, преобразованную в 1818 году в лицей (второй в империи после Царскосельского), все воспитанники которого в 1830 году присоединились к польским повстанцам.

Это было не случайно. Правобережье в сознании польской шляхты являлось исконно польской территорией, сохраняющей, вплоть до упомянутого восстания, значительную обособленность на всех уровнях государственной системы. И оставалась эта территория в сфере исключительно польского влияния. С XVIII века и до начала XIX поляки здесь сохраняют за собой самый высокий социальный статус и основные административные посты в государственных органах власти. До самой революции 1917 года здесь из них в основном состоял класс помещиков. Именно им противостояли малорусские крестьяне, вступая целыми селами в ряды русских патриотических организаций «Черной сотни» под звуки «Боже Царя храни…».

До 30‑х годов XIX века польский язык тотально господствовал во всех коммуникативных сферах. Поляки тогда считали малорусское наречие крестьян, в связи с его перегруженностью польскими заимствованиями, одним из польских диалектов. При этом хочу подчеркнуть, что если на Левобережье в XVIII веке существовала разветвленная система школ при казацких полках с преподаванием на малороссийском наречии («простой мове»), то обучение во всех типах школ Правобережья до первой трети XIX века велось исключительно на польском языке. Более того, в течение первых 20 лет после включения Правобережья в состав Российской империи в средних учебных заведениях продолжают действовать польские программы, на польском велось не только обучение, но и вся документация, включая содержание лекций, планы занятий (в том числе по русскому языку), протоколы экзаменационных комиссий и школьных советов и т. п.

Изменение образовательной политики России происходит в конце 20‑х. В 1824 году меняется руководство Виленского учебного округа и начинается его реформирование. С 1823 года обязательными становятся занятия по православию, а в польских гимназиях католических священников сменяют православные. С 1828 года вводятся единые для всех учебных заведений империи программы и учебники, русский язык, а затем и история России становятся обязательными во всех учебных заведениях.

Теперь вы понимаете, откуда проистекает языковое, культурное и политическое размежевание Украины по Днепру на «украину» русскую и «украину» антирусскую? Это старое польское наследие, которое сейчас проявляет себя таким образом. Ведь в XIX веке, точно так же как и ранее, на территории Малороссии противостояли друг другу не русская и «украинская» культура и язык, как об этом любят писать в школьных и вузовских учебниках «свидоми» идеологи, а русская и польская культура и язык. Малороссия была неким пространством цивилизационного и культурного столкновения. А «украинской» культуры и литературного языка просто не существовало, если не учитывать примитивную культуру крестьян, с ее суржиком, гопаком, шароварами, вышиванками, веночками, народными песнями, хороводами, прялками и прочими этнографическими артефактами.

Очень многое будет зависеть от того, чем завершится нынешняя смута на Украине. Если война на Донбассе продолжится и Украина потерпит военное поражение, кризис украинской идентичности из фазы «бегства» перейдет в фазу «отказа».