Когда она вошла в комнату, Уильям Монк подумал, что его ожидает очередная мелкая домашняя кража или нудное выяснение характера и перспектив жениха. Не то чтобы детектив хотел отказаться от подобной работы – этого он просто не мог себе позволить. Его благодетельница, леди Калландра Дэвьет, предоставляла сыщику достаточно средств, чтобы он мог снять квартиру и ел по крайней мере два раза в день. Но его честь и гордость требовали использовать каждую подвернувшуюся возможность, чтобы заработать себе на жизнь.

Новая клиентка была изящно одета, и на голове у нее красовался хорошенький опрятный капор. Широкий кринолин, весьма женственный, подчеркивал высокую грудь и узкие плечи незнакомки. Пышная юбка делала ее хрупкой и очень молодой, хотя ей было уже под тридцать. Нынешняя мода определенно льстила всем дамам, порождая у большей части мужчин галантные чувства и желание защищать их.

– Мистер Монк? – нерешительно спросила женщина. – Мистер Уильям Монк?

Он привык к тому, что, впервые встречаясь с ним, люди испытывают волнение. Для них не так просто обратиться за помощью к частному детективу, и делают они это по причинам весьма личного характера.

Сыщик поднялся на ноги и попытался изобразить на лице улыбку – приветливую, но без фамильярности. Подобное всегда давалось ему с трудом: ни черты лица, ни натура Уильяма не были приспособлены к этому.

– Да, мэм, прошу вас, садитесь. – Он указал клиентке на одно из двух кресел, добавленных к обстановке его квартиры Эстер Лэттерли – иногда его подругой, иногда противницей, а нередко (хотел он того или нет) помощницей. Но какими бы ни были их отношения, по крайней мере за кресла Монк был ей благодарен.

Придерживая на плечах шаль, женщина присела на самый краешек кресла, выпрямив спину как по линейке. С заметным напряжением на хорошеньком личике она подняла на детектива прекрасные газельи глаза.

– Чем я могу вам помочь? – Он устроился в кресле напротив, откинувшись назад и положив ногу на ногу.

Прежде Уильям служил в полиции, но конфликт с начальством вынудил его оставить службу. Резкий, дотошный, бескомпромиссный, он не позволял людям чувствовать себя непринужденно в его присутствии, не давал им даже просто следовать своим привычкам. Искусству ладить с окружающими этот человек научился с большим трудом, да и то лишь по необходимости.

Клиентка закусила губу и глубоко вздохнула, прежде чем приступить к делу.

– Меня зовут Джулия Пенроуз, а если точнее – миссис Одли Пенроуз. Я живу с мужем и младшей сестрой на южной стороне Юстон-роуд. – Она помедлила, словно место ее жительства значило что-то само по себе и собеседник должен был это понять.

– Очень приятный район, – кивнул Монк.

Подобный адрес говорил о том, что она занимает достаточно скромный дом с небольшим садиком и двумя-тремя слугами. Итак, речь, скорее всего, пойдет о домашней краже или о женихе сестры, вызвавшем кое-какие сомнения.

Посетительница опустила глаза, рассматривая свои руки – маленькие, крепкие, в аккуратных перчатках – и, очевидно, пытаясь найти нужные слова.

Терпение сыщика лопнуло.

– Так что же смущает вас, миссис Пенроуз? Если вы будете молчать, я ничем не смогу вам помочь.

– Да-да, я знаю, – ответила дама негромко. – Но мне нелегко приступить к делу, мистер Монк. Я понимаю, что попусту трачу ваше время и приношу извинения…

– Ну что вы… – бросил хозяин дома недовольным тоном.

Блеснув глазами на бледном лице и сделав над собой усилие, женщина наконец выговорила:

– Моя сестра… подверглась насилию, мистер Монк. Я хочу найти виновного.

Увы, дело оказалось вовсе не пустяковым.

– Весьма прискорбное событие, – сказал детектив абсолютно искренне.

Не было нужды спрашивать, почему его гостья не обратилась в полицию. Объявить о случившемся значило погубить репутацию сестры. Мнение общества о женщине, в любой степени подвергшейся сексуальным домогательствам, менялось от похотливого любопытства до непреклонной уверенности в том, что она в известной мере сама навлекла на себя подобную участь. Даже сама жертва вне зависимости от обстоятельств нередко ощущала, что каким-то неведомым ей путем виновата в том, что произошло, поскольку с ни в чем не повинной особой подобное несчастье случиться не может. Возможно, сейчас причина визита Джулии к частному сыщику была такой же.

– Я хочу, чтобы вы узнали, кто это был, мистер Монк, – вновь проговорила клиентка, прямо поглядев на него.

– Ну, а если я сделаю это, миссис Пенроуз, как вы поступите? – спросил Уильям. – Раз вы не обратились в полицию, значит, не хотите доводить дело до суда.

Посетительница побледнела еще больше.

– Нет, конечно же, нет, – глухо вымолвила она. – Вы же понимаете, к чему может привести разбирательство. Это может оказаться еще хуже самого события… при всем ужасе создавшегося положения… – Она покачала головой. – Нет, я этого не хочу. Вы же знаете, что подумают люди…

– Да, – торопливо ответил Монк. – Кроме того, в случае отсутствия значительного ущерба шансы на обвинительный приговор невелики. Какие телесные повреждения нанесены вашей сестре, миссис Пенроуз?

Женщина опустила глаза, на щеках у нее выступил слабый румянец.

– Ничего серьезного… такого, что могло бы послужить доказательством. – Голос ее сделался еще тише. – Вы, конечно, понимаете, что я предпочла бы… не обсуждать столь деликатный вопрос.

– Понимаю. – Детектив и в самом деле прекрасно понимал ее и в то же время испытывал сомнения, что молодая женщина действительно подверглась нападению, а не придумала отговорку для сестры, чтобы оправдать нарушение ею принятых моральных норм. Впрочем, он искренне сочувствовал сидящей перед ним даме. Что бы ни произошло, уж она-то наверняка пережила трагедию!

Посетительница поглядела на него с робкой улыбкой.

– Вы можете помочь нам, мистер Монк? Во всяком случае… хотя бы в пределах моих возможностей? Я сэкономила часть средств, выделенных мне мужем на одежду, и могу выплатить вам до двадцати фунтов. – Она явно не хотела ни оскорбить его, ни попасть в затруднительное положение, но не знала, как это сделать.

Монк почувствовал укол жалости, что случалось с ним довольно редко. Он часто видел страдания в куда более грубой форме, чем в данном случае, а поэтому давно исчерпал отпущенные природой резервы сочувствия, сохраняя рассудок за привычной яростью. Гнев был той пружиной, что заставляла его действовать: он старался прогнать его только к концу рабочего дня, чтобы можно было прийти домой и спокойно лечь спать.

– Этих денег вполне достаточно, – сказал Уильям. – Я постараюсь либо найти виновного, либо доказать, что сделать это невозможно. Полагаю, вы расспрашивали сестру и она не сумела дать вразумительный ответ?

– Да, именно так, – ответила Джулия. – По вполне естественным причинам ей трудно вспомнить обстоятельства происшествия… Милостивая природа помогает нам забывать слишком ужасные переживания.

– Вы правы, – сказал Монк с горькой усмешкой, причину которой его собеседница не могла знать.

Почти год назад, летом 1856 года, перед концом Крымской войны, экипаж, в котором он ехал, перевернулся на улице. Уильям очнулся в госпитале на узкой серой кушетке, решив, что попал в работный дом. Он забыл даже собственное имя. Причиной амнезии был удар по голове, но когда память начала возвращаться, принося обрывки воспоминаний, его охватил черный ужас. Страшась узнать о себе что-то такое, чего он не вынесет, Монк не осмелился расспрашивать тех, кому было хорошо известно его прошлое, особенно своих сотрудников в полиции. Лишенный памяти детектив не найдет работу и сделается слишком уязвимым! А работный дом был таким кошмаром, что многие предпочитали умереть с голоду, чем попасть туда…

Шаг за шагом лишившийся памяти мужчина потихоньку восстановил свое прошлое, но многое так и осталось ему неизвестным. Он лишь догадывался о некоторых обстоятельствах своей жизни, однако не помнил их. Из того, что ему удалось узнать, вытекало, что такого человека, каким он был прежде – жестокого, честолюбивого и откровенного, – мало кто мог любить; сыщик опасался новых подробностей своей жизни. Поэтому он знал, как важно бывает забыть то, с чем не могут смириться разум и сердце.

Женщина глядела на него с удивлением и легкой тревогой.

– Конечно, миссис Пенроуз, это естественно, что ваша сестра могла забыть о столь ужасном событии, – поспешно объяснил Уильям. – Вы говорили ей, что намереваетесь посетить меня?

– О, да, – тут же кивнула клиентка. – Ведь вести расследование за ее спиной просто не имеет смысла. Она отнюдь не обрадовалась, но согласилась, что другого способа у нас нет. – Миссис Пенроуз чуть подалась вперед. – Скажу вам откровенно, мистер Монк, мне показалось, что она вздохнула с облегчением, узнав, что я не собираюсь обращаться в полицию, а потому приняла мое решение без малейших возражений.

Детективу уже давно перестали льстить подобные комплименты.

– Так, значит, она не откажется встретиться со мной? – тут же спросил он.

– Нет. Но я попросила бы вас проявить максимальную настойчивость. – Джулия слегка покраснела и опустила глаза. Ее лицо отличалось тонкими, благородными чертами, но слабости в нем не было. – Видите ли, мистер Монк, есть огромная разница между вами и полицией. Простите некоторую бестактность, но полиция служит обществу и закону, который и определяет ее поведение. Вам же плачу я сама, а потому имею возможность прекратить расследование в тот момент, когда сочту подобное решение обоснованным и соответствующим моральным критериям… чтобы не растравлять рану сестры. Надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что я подчеркнула это различие?

Куда там – ему лишь польстили ее слова, и он ощутил искорку неподдельного уважения к Джулии Пенроуз.

– Я очень хорошо понимаю вас, мэм. – Сыщик встал. – Закон обязывает меня сообщить о преступлении, если я имею доказательства его совершения, но в случае изнасилования – простите меня за это уродливое слово! – все обстоит иначе. Ведь мы ведем речь именно о таком преступлении?

– Да, – вздохнув, ответила женщина.

– В таком случае дело возбуждает сама пострадавшая, поэтому решение остается за ней. И все факты, которые мне удастся установить, тоже будут находиться в ее распоряжении.

– Отлично. – Посетительница тоже встала, и обручи ее громадной юбки вернулись на место, придав ее фигуре стройность. – Я полагаю, к делу вы приступите немедленно?

– Сегодня же днем, если я смогу повидать вашу сестру. Вы назовете мне ее имя?

– Марианна… Марианна Гиллеспи. Да, сегодня днем будет удобно.

– Вы сказали, что сумели сэкономить из расходов на одежду приличную сумму. Выходит, это событие произошло довольно давно?

– Дней десять назад, – торопливо ответила клиентка. – Муж дает мне деньги раз в три месяца, однако я бережлива, и большая часть суммы осталась с прошлого раза.

– Благодарю вас за подробный ответ, но вам незачем отчитываться передо мной, миссис Пенроуз. Мне просто нужно выяснить, как давно случилось преступление.

– Я хочу, мистер Монк, чтобы вы знали, что я говорю правду. Иначе я не могу рассчитывать на вашу помощь. Мне необходимо ваше доверие.

Детектив вдруг понял, что миссис Пенроуз нравится ему гораздо больше, чем можно было предположить по ее довольно обычному облику: огромные юбки на обручах, в которых так неудобно ходить, опрятный капор, который он ненавидел, белые перчатки, довольно застенчивые манеры… Поспешное суждение – черта, которую он презирал в других, а тем более в себе.

– Ваш адрес? – спросил Монк.

– Гастингс-стрит, четырнадцать.

– Еще один вопрос, – быстро проговорил сыщик. – Поскольку вы сами занимаетесь этим делом, я полагаю, ваш муж не знает о нем?

Женщина закусила губу и снова покраснела:

– Вы правы. И я бы попросила вас по возможности не упоминать об этом при нем.

– Как в таком случае мне объяснить причину своего визита?

Джулия ненадолго задумалась:

– А нельзя ли посетить нас во время его отсутствия? Он уходит на работу в десять утра и возвращается не раньше половины пятого. К тому же мой муж работает архитектором и поэтому часто задерживается.

– Хорошо. Но мне все равно хотелось бы заручиться объяснением на тот случай, если он меня застанет… Чтобы у нас не вышло разногласий.

Клиентка опустила ресницы.

– Ваши слова, мистер Монк, предполагают… какой-то обман. Я не хочу лгать своему мужу. Дело в том, что ситуация весьма сложная, и Марианне будет много легче, если он ни о чем не узнает. Ей предстоит жить в его доме, вы понимаете? – Она бросила на него многозначительный взгляд. – Марианна уже пережила эту драму, и единственная возможность вернуть себе душевный покой – сделать так, чтобы она все забыла. Но как это можно сделать, если всякий раз, садясь за стол, она станет вспоминать, что мужчина напротив знает о ее позоре? Это будет для нее невыносимо!

– Но вы-то знаете об этом, миссис Пенроуз, – заметил Уильям, прекрасно понимая, что в данном случае все иначе.

На лице его собеседницы мелькнула улыбка.

– Я – женщина, мистер Монк. Мне не следует объяснять вам, что это обстоятельство очень сближает нас с сестрой. Марианна не будет стесняться меня, но Одли – дело другое. При всем его благородстве он всего лишь мужчина, и ничто не может этого изменить.

Подобное заявление не стоило комментировать.

– Так как вы предлагаете мне объяснять свое присутствие в вашем доме? – спросил сыщик.

– Я… не знаю. – Дама на миг смутилась, но быстро собралась с мыслями и оглядела его снизу вверх: худощавое гладкое лицо с проницательными глазами и широким ртом, элегантная дорогая одежда… Монк все еще носил хороший костюм, который приобрел, когда служил инспектором в лондонской полиции, имея возможность расходовать весь заработок только на себя. Так было до последней жуткой ссоры с начальником Сэмюэлем Ранкорном.

Уильям терпеливо ждал, с любопытством разглядывая посетительницу. Она явно была удовлетворена его обликом.

– Вы можете сказать, что у нас есть общий друг и вы зашли выразить нам свое уважение, – решительным тоном проговорила она.

– И кто же наш друг? – Он приподнял бровь. – Мы же должны будем назвать какое-то имя.

– Пусть это будет мой кузен Альберт Финнистер. Он невысокий, толстый, живет в Галифаксе, где у него есть конный заводик. Мой муж никогда не встречался с ним и едва ли когда-нибудь встретится. К тому же вам не обязательно знать Йоркшир. Вы могли познакомиться с кузеном где угодно. Только не в Лондоне – чтобы Одли не удивлялся, почему он сам не посетил нас.

– Я немного представляю себе Йоркшир, – ответил Уильям, пряча улыбку. – Галифакс вполне подойдет. Я зайду к вам сегодня днем, миссис Пенроуз.

– Благодарю вас. Всего хорошего, мистер Монк.

Наклонив голову, женщина подождала, пока он откроет переднюю дверь, и, по-прежнему держа спину очень прямо, отправилась по Фицрой-стрит к площади, откуда до Юстон-роуд было около сотни ярдов.

Детектив закрыл дверь и вернулся в кабинет. Он недавно перебрался сюда из своей старой квартиры на Грефтон-стрит. Поначалу сыщик жалел, что в дело вмешалась Эстер со своим вечным зазнайством, но когда она пояснила все преимущества своего выбора, Монк вынужден был с ней согласиться. На Грефтон-стрит его комната располагалась на верхнем этаже в глубине дома. Его хозяйка, женщина добрая и заботливая, не одобряла занятий своего жильца частными расследованиями и не желала провожать наверх возможных клиентов. Кроме того, им иногда приходилось встречаться с остальными обитателями дома в холле или на лестничной площадке. Здесь же Уильям устроился куда лучше: дверь открывала служанка и, не спрашивая, кто пришел и откуда, провожала посетителей в весьма респектабельную гостиную Монка на первом этаже. Так что со временем он оценил все преимущества своей новой квартиры.

Теперь нужно было подготовиться к расследованию обстоятельств насилия, учиненного над мисс Марианной Гиллеспи, дела деликатного и тонкого, бросавшего значительно больший вызов его способностям, чем пустяковая кража или чья-нибудь сомнительная репутация.

Когда Уильям вышел из дома, солнце стояло уже высоко, поливая мостовую своими лучами, укрыться от которых можно было лишь на тенистых площадях. На небе не наблюдалось ни единого облачка, за исключением легкой дымки от далеких фабричных труб. По мостовой грохотали экипажи, звякала упряжь – богатые горожане выехали подышать свежим воздухом или нанести ранние визиты. Мелькали ливреи, блистала начищенная медь. В ноздри ударил запах свежего лошадиного помета, одиннадцатилетний уборщик навоза нахмурил брови под помятой шляпой…

Монк вышел на Гастингс-стрит. Идти ему оставалось чуть больше мили, и у него имелось время подумать. Он был рад трудному делу и возможности применить свои способности. После суда над Александрой Карлайон ему приходилось сталкиваться лишь с тривиальными случаями, которые в бытность полицейским Уильям передал бы какому-нибудь констеблю.

Конечно, дело Карлайонов потребовало от него высшего напряжения. Уильям вспомнил, какой он испытал тогда триумф – и одновременно боль. Вместе с этим к нему пришли воспоминания о Гермионе, и он, не замечая того, ускорил шаг по раскаленной мостовой, сжав губы в твердую линию. Когда лицо той женщины впервые всплыло из глубин его памяти, детектив испугался своего непонятного прошлого, напомнившего ему о любви, нежности и горьких переживаниях. Он знал только одно: как много она значила для него… Но когда и как это было, любила ли его Гермиона и чем закончились их отношения, не оставившие после себя ничего: ни писем, ни портретов, ни какой-нибудь вещицы, напоминавшей о ней?..

Но, даже лишившись прошлого, Уильям не утратил своего мастерства и острого аналитического ума. Он нашел Гермиону, сложив по кусочкам обрывки воспоминаний. Оказавшись на пороге ее дома, сразу узнал мягкие карие глаза, облачко волос над нежным, почти девичьим лицом… И все разом вернулось.

Монк проглотил комок в горле. Неужели он преднамеренно бередит свою рану? Его охватило разочарование и начал душить гнев, словно все случилось недавно, словно он лишь вчера узнал, что его любимая предпочла ему душевный покой и уют. Ее мягкость шла от равнодушия, а не сочувствия: Гермионе не хватало отваги даже пригубить из чаши жизни, а осушить ее она и вовсе никогда бы не осмелилась.

Сыщик шагал, не глядя перед собой, и небрежно извинился, столкнувшись с пожилым мужчиной в сюртуке. Тот посмотрел ему вслед, с раздражением щетиня усы. Мимо проехало открытое ландо с теснившимися друг к другу молодыми женщинами: все захихикали, когда одна из них помахала знакомому. Ленты, украшавшие их капоры, приплясывали на ветру, и из-за их огромных юбок казалось, что девушки сидят на каких-то невероятных цветных подушках.

Монк решил оставить в покое свои воспоминания. О Гермионе тогда он узнал больше, чем хотел, а кроме того, заново познакомился и с судьбой человека, бывшего ему благодетелем и наставником. Тот сделал бы из Уильяма коммерсанта, если бы его не разорили обманом. Монк усердно пытался помочь ему, но не сумел. Потом, вознегодовав, он решил бороться за справедливость, оставил коммерцию и поступил в полицию, чтобы предупреждать похожие преступления. Впрочем, насколько детектив помнил, ему ни разу не пришлось столкнуться с мошенничеством подобного рода. Но, видит господь, он старался…

И все же, несмотря ни на что, он обладал блестящими способностями! Ни одно обстоятельство не могло бросить тень сомнения на этот неоспоримый факт. Уже после несчастного случая сыщик успешно разрешил дела Грея, Мюидора и Карлайонов. Даже его злейший враг Ранкорн – хотя, как знать, может, еще обнаружится кто-нибудь похуже, – даже он не мог заподозрить Монка в отсутствии отваги, честности или целеустремленности, в недостатке желания полностью отдать себя выяснению истины и трудиться ради ее достижения, не считаясь с собственными потерями. Увы, с чужими потерями он тоже не считался…

Однако полицейский Джон Ивэн симпатизировал ему. Они познакомились уже после несчастного случая, но тем не менее детектив мог на него положиться. И Ивэн продолжал поддерживать с ним отношения, даже когда тот ушел из полиции – не самое счастливое событие в его жизни. Поэтому Уильям старался сохранить к этому человеку теплое, дружеское чувство, ограждая его от собственного скверного характера и едкого языка.

Другое дело – Эстер Лэттерли. Она служила в Крыму сестрой милосердия, а теперь вернулась домой в Англию, где никому не нужны умные и самостоятельные в суждениях молодые женщины. Впрочем, Эстер не так уж и молода – сейчас ей по меньшей мере тридцать. Для замужества поздновато, а значит, ей придется либо работать, чтобы прокормиться, либо жить в постоянной зависимости от какого-нибудь родственника мужского пола, уповая на его щедрость, что совсем ей не подходило.

Оказавшись в Лондоне, мисс Лэттерли сразу же нашла себе место в госпитале, но очень скоро ее советы, даваемые по любому поводу, а также полное несоблюдение принятых там правил привели к увольнению. Пусть она старалась ради пациентов – это лишь усугубляло ее положение. Сиделкам надлежало следить за помещением, выносить горшки, готовить бинты, делать перевязки и выполнять разные поручения. Лечили же больных только врачи.

Словом, Эстер пришлось заняться частной практикой, и лишь Господь знал, где она сейчас находилась. Во всяком случае, Монку это было неизвестно.

Он вышел на Гастингс-стрит. Дом № 14 оказался буквально в нескольких ярдах на противоположной стороне. Сыщик пересек улицу, поднялся по ступенькам и позвонил в колокольчик. Изящный дом в неогеоргианском стиле свидетельствовал о тихой респектабельности его жителей.

Почти сразу дверь отворила служанка в голубом платье и белом фартуке.

– Что вам угодно, сэр? – спросила она.

– Добрый день. – Гость учтиво снял шляпу, словно заранее рассчитывал на то, что его примут. – Меня зовут Уильям Монк, – представился он и достал карточку, на которой были написаны его имя и адрес, но не род занятий. – Я – знакомый мистера Альберта Финнистера из Галифакса, который приходится кузеном миссис Пенроуз и мисс Гиллеспи. Случайно оказавшись в этих местах, я решил зайти, чтобы засвидетельствовать им свое почтение.

– Мистер Финнистер – так вы сказали, сэр?

– Да, из Галифакса в Йоркшире.

– Будьте добры, подождите в маленькой столовой, мистер Монк. Я сейчас посмотрю, дома ли миссис Пенроуз.

Комната, в которую провели посетителя, была уютно обставлена, с тщательностью, свидетельствовавшей о разумной экономии – напрасных трат в этом доме, по-видимому, не допускали. Она была украшена домашней вышивкой в скромной рамке, гравюрой с романтическим ландшафтом и великолепным зеркалом. Спинки кресел покрывали свежевыстиранные чехлы, но подлокотники были сильно потерты в тех местах, где к ним часто прикасались. По ковру от двери к камину вела едва заметная дорожка, тоже протертая ходившими здесь людьми. Посреди столовой на низком столике стояла ваза с подобранными со вкусом маргаритками, что свидетельствовало о присутствии в доме женщины. Одна из медных ручек книжного шкафа не подходила к остальным… Но, в общем, это была вполне обыкновенная комната.

Дверь отворилась, и служанка сообщила, что миссис Пенроуз и мисс Гиллеспи с удовольствием примут его в гостиной.

Монк послушно прошел за ней в холл, а затем в другую комнату, побольше. На этот раз у него не было времени разглядывать обстановку. Джулия Пенроуз в розовом дневном платье стояла возле окна, а на небольшой софе сидела молодая девушка, примерно восемнадцати-девятнадцати лет, которую посетитель, вполне естественно, принял за Марианну. Она казалась очень бледной, несмотря на смуглую от природы кожу. Ее почти черные волосы треугольником спускались на лоб, а высоко на левой скуле виднелась родинка. Денди эпохи Регентства сказал бы: «В галантном месте». Девушка не отрываясь глядела на него голубыми глазами.

Джулия с улыбкой шагнула вперед.

– Здравствуйте, мистер Монк. Очень рада, что вы зашли к нам, – сказала она, чтобы удовлетворить любопытство служанки. – Не хотите ли чего-нибудь съесть? Джанет, принесите, пожалуйста, чай и печенье. Вы не против печенья, мистер Монк?

Уильям вежливо кивнул, но, как только служанка вышла из комнаты, спектакль закончился. Джулия представила его Марианне и попросила сразу же приступить к делу. Встав позади софы, она опустила руку на плечо сестры, словно желая поддержать ее и придать ей решимости.

За свою карьеру Монк лишь однажды имел дело с посягательством на честь женщины. Об изнасиловании предпочитали умалчивать из-за позора и скандалов, поэтому теперь ему трудно было начать разговор.

– Прошу вас, расскажите мне все, что вы помните, мисс Гиллеспи, – сказал он, не зная, улыбнуться ему или нет. Девушка могла принять улыбку за легкомыслие с его стороны или за отсутствие сочувствия. Но ведь в противном случае на его лице останется привычное мрачное выражение…

Марианна сглотнула, откашлялась, а потом сглотнула еще раз. Джулия чуть стиснула ее плечо.

– Дело в том, что я помню не так уж много, мистер Монк, – призналась девушка. – Все было настолько… неприятно… Сперва я попыталась забыть об этом – и, наверное, зря. Но, возможно, вы не понимаете меня?.. – Она умолкла.

– Все это вполне естественно, – заверил ее сыщик с абсолютной искренностью. – Люди пытаются избавиться от неприятных воспоминаний. Иногда выжить можно только таким образом.

В глазах его юной собеседницы мелькнуло удивление, и легкая краска залила ее щеки.

– Как это мило с вашей стороны! – На ее лице, по-прежнему напряженном, появилось выражение благодарности.

– Так что вы можете мне рассказать, мисс Гиллеспи? – повторил Уильям.

Джулия сделала попытку вмешаться, но все же заставила себя промолчать. Она была лет на десять-двенадцать старше сестры, и Монк видел, что эта женщина чувствует себя обязанной защищать ее.

Марианна поглядела вниз на свои руки, стиснутые в кулаки на коленях.

– Я не помню, кто это был, – проговорила она тихо.

– Мы это знаем, моя дорогая, – быстро сказала миссис Пенроуз, чуть наклонившись вперед. – Именно для этого здесь и находится мистер Монк. Расскажи ему, что ты помнишь, – все, что говорила мне.

– Но он не сможет ничего выяснить, – возразила девушка. – Как он это сделает, когда я сама ничего не знаю? К тому же то, что случилось, уже не изменишь, даже если мы узнаем, кто он… Ничего хорошего все равно не получится. – На лице ее отразилась решимость. – И я не собираюсь никого обвинять!

– Конечно же, – согласилась Джулия, – это было ужасно! Я просто не могу представить подобного. Но нужно постараться сделать так, чтобы этот человек никогда больше не пришел снова ни к тебе, ни к любой другой честной молодой женщине. А для этого тебе следует ответить на вопросы мистера Монка, моя дорогая. Подобные преступления не должны повторяться. И будет неправильно, если мы смиримся с ним.

– Мисс Гиллеспи, а где вы находились, когда все случилось? – спросил детектив. Он не хотел вмешиваться в их спор о том, что следует предпринять, если они сумеют найти виновного. Это не его дело. Все последствия они понимают куда лучше его.

– В летнем домике, – ответила Марианна.

Уильям инстинктивно глянул в окно, но увидел лишь солнечный свет, пробивающийся сквозь каскады листьев плакучего ильма и яркое пятно розы за этими листьями.

– Здесь? – спросил он. – В вашем собственном саду?

– Да, я часто бываю там и рисую.

– Часто? Должно быть, человек, знакомый с вашим дневным распорядком, мог рассчитывать вас там обнаружить.

Марианна болезненно покраснела:

– Полагаю, что да. Но, по-моему, это не имеет никакого отношения к делу.

Монк не стал настаивать.

– В какое время дня это случилось? – уточнил он.

– Я не уверена. Кажется, около половины четвертого. Или, может, чуть позже… – Мисс Гиллеспи пожала плечами. – Я не думала о времени.

– Перед чаем или после него? – настаивал сыщик.

– Ах да, понимаю… После чая. Наверное, это была половина четвертого.

– У вас есть садовник?

– Нет, это был не он! – воскликнула Марианна, испуганно вздрогнув.

– Конечно, – успокоил ее Уильям, – его-то вы без труда узнали бы. Я просто хотел спросить, не видел ли он кого-нибудь? Находясь в саду, он мог заметить, откуда пришел мужчина и в какую сторону ушел… Или даже назвать нам точное время.

– О, да…

– У нас есть садовник, – подтвердила Джулия, отдавая должное проницательности Монка. – Его зовут Родуэлл. Он приходит к нам три раза в неделю после полудня. Это был как раз один из его рабочих дней. Завтра он опять будет здесь, и вы сможете расспросить его.

– Так я и сделаю, – пообещал детектив и вновь обратился к Марианне: – Мисс Гиллеспи, можете вы что-нибудь вспомнить об этом человеке? Например, – торопливо добавил он, заметив, что девушка собралась ответить отрицательно, – как он был одет?

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду. – Несчастная плотно стиснула руки на коленях и посмотрела на собеседника с тревогой.

– Я хочу знать, может, он был в темном костюме, как подобает деловому человеку? Или в рабочем сюртуке, какие носят садовники? Или же на нем была одежда, располагающая к досугу?

– О! – Девушка как будто почувствовала облегчение и кивнула ему уже с большей уверенностью. – Я, кажется, что-то помню… такое светлое. Да, белый пиджак, джентльмены иногда носят такие летом.

– Он был с бородой или чисто выбрит?

На этот раз Марианна колебалась лишь мгновение:

– Чисто выбрит.

– А не можете ли вы вспомнить его внешность? Цвет волос, рост?

– Нет, не помню. Я… – Мисс Гиллеспи резко вздохнула. – Кажется, я закрыла глаза. Это было…

– Не надо, дорогая, – быстро проговорила миссис Пенроуз, вновь сжимая плечо сестры. – Мистер Монк, дело в том, что больше она не может сказать ничего. Она перенесла такую травму! Мне остается лишь радоваться, что Марианна не повредилась умом… Такое ведь тоже случается!

Уильям не знал, стоит ли настаивать. Ему было трудно даже представить себе весь ужас, отвращение и переживания пострадавшей.

– Вы по-прежнему уверены, что хотите выяснить все до конца? – спросил он по возможности мягко, глядя на Марианну, а не на ее сестру.

Однако, как и прежде, ответила Джулия:

– Мы должны это сделать. – В ее голосе слышалась абсолютная решимость. – Подобные деяния нельзя оставлять безнаказанными. Но даже если забыть о справедливости, Марианну следует избавить от новой встречи с этим человеком. Спрашивайте, мистер Монк. Чем еще мы можем вам помочь?

– А нельзя ли мне осмотреть этот летний домик? – поинтересовался сыщик, вставая.

– Конечно, – немедленно согласилась миссис Пенроуз. – Вы просто должны побывать там, иначе не сможете ничего выяснить. – Она поглядела на Марианну. – Ты пойдешь с нами, дорогая, или останешься здесь? – И Джулия объяснила, повернувшись к гостю: – Она не была там с того самого дня.

Уильям уже намеревался сказать, что сумеет защитить девушку от любой опасности, но вовремя понял, что опять оказаться в этом домике с глазу на глаз с незнакомым мужчиной само по себе было для нее большим переживанием.

Однако Марианна удивила его.

– Нет… все правильно, Джулия, – сказала она твердо. – Я сама отведу мистера Монка и все ему покажу. Быть может, к тому времени, когда мы вернемся, подадут чай. – И, не дожидаясь ответа, она направилась в коридор и через боковую дверь – в сад.

Бросив взгляд на миссис Пенроуз, детектив последовал за Марианной – и оказался в небольшом, но чрезвычайно симпатичном мощеном дворике, окруженном кустами ракитника и березами. Перед ними лежала длинная узкая лужайка. До деревянной беседки было ярдов пятнадцать.

Следом за мисс Гиллеспи он прошел под деревьями к летнему домику, на застекленных окнах которого играли солнечные лучи. Кроме мольберта, внутри мог поместиться разве что стул.

Поднявшись на ступеньки, девушка обернулась.

– Вот здесь все и произошло, – просто сказала она.

Монк внимательно осмотрел помещение, запоминая все детали. С трех сторон домик отделяли от стен сада по крайней мере по двадцать футов травы. Марианна, должно быть, очень углубилась в свое занятие, если не заметила подошедшего мужчины, тем более что садовник находился перед домом или в небольшом огороде, а его она тоже не видела.

– А вы кричали? – спросил сыщик, повернувшись к ней.

Лицо Марианны напряглось.

– Я… нет. Не помню. – Вдруг задрожав, она поглядела на Уильяма. – Наверное. Вот и всё. – Девушка опустила глаза.

– Не волнуйтесь, – сказал Монк. Зачем ее расстраивать, если она ничего не помнит? – Когда вы увидели его?

– Не понимаю.

– Вы видели, как он шел к домику по лужайке?

Мисс Гиллеспи глядела на него в полном смятении.

– Вы забыли? – Детектив старался говорить помягче.

– Да. – Она ухватилась за предоставленную возможность не углубляться в тяжелые воспоминания. – Да, простите…

Уильям решил не задавать пока больше вопросов. Он вышел из домика и направился по траве к цветочному бордюру вдоль старой каменной стены, отделявшей этот сад от соседнего. Четырехфутовая стена местами заросла темно-зеленым мхом, но на ней не было никаких отметин, свидетельствовавших, что через нее перелезали. Цветочный бордюр тоже был цел, однако в нем имелись места, где через него можно было перепрыгнуть, ничего не помяв. Найти что-либо тут представлялось маловероятным – ведь с момента совершения преступления минуло десять дней, и с тех пор несколько раз шел дождь. Кроме того, садовник мог заровнять землю граблями.

Услышав слабый шорох юбок по траве, Монк обернулся.

– Что вы здесь ищете? – тревожно спросила Марианна.

– Пытаюсь понять, мог ли кто-нибудь перелезть через стену, – пояснил детектив.

– О! – Девушка умолкла, явно не собираясь продолжать.

Монку вдруг показалось, что она чего-то недоговаривает. Возможно, она даже прекрасно знала того, кто набросился на нее… если здесь на самом деле было совершено насилие, а не совращение. Он понимал, что молодая женщина, утратившая в глазах общества свое самое драгоценное достояние – свою добродетель, потерявшая достоинство невесты, может стремиться изобразить себя жертвой насилия, а не собственной слабости перед искушением, хотя разница существенна только для ее семьи, ибо в первом случае ее родные сделают все, чтобы никто никогда не узнал о случившемся.

Сыщик перешел к противоположной стене. Здесь камни раскрошились в двух или трех местах, и ловкий человек мог перебраться через стену, не оставив заметных следов. Марианна следила за ним расширенными глазами, не говоря ни слова. Как будто прочитав его мысли, она оглядела третью стену, замыкавшую сад с запада. Результат оказался тем же.

– Наверное, он перелез через дальнюю стену, – предположила мисс Гиллеспи, опустив глаза. – Мимо огорода никто пройти не мог, ведь там работал Родуэлл. Дверь во двор с другой стороны заперта. – Она имела в виду мощеную площадку с восточной стороны, где держали всякий хлам и в погреба спускался угольный желоб. Там был также черный ход для слуг, ведущий прямо в кухню.

– Он причинил вам боль, мисс? – спросил Монк со всем почтением, на которое был способен, не избежав, однако, неловкости.

Слабый румянец опять покрыл щеки его собеседницы.

– Мне было очень больно, – сказала она тихо. – В самом деле. – В ее голосе слышалось неподдельное удивление, словно бы такого она даже не ожидала.

Уильям вздохнул:

– Я хотел узнать, не бил ли он вас по рукам или по телу? Удерживал ли он вас силой на месте?

– О да, у меня синяки на руках и плечах, но теперь они побледнели. – Девушка осторожно закатала длинные рукава, чтобы показать уродливые желто-серые пятна на нежной коже запястий и предплечий, потом снова поглядела на сыщика.

– Простите за напоминание. – В его голосе слышалось сострадание.

Она едва заметно улыбнулась, и Уильям увидел эту девушку такой, какой она была до того, как трагедия лишила ее уверенности, душевного мира и радости. Он вдруг почувствовал ненависть к мужчине, совершившему это, будь то совратитель или насильник.

– Спасибо за сочувствие, – проговорила мисс Гиллеспи и расправила плечи. – Вы хотите еще что-нибудь увидеть?

– Нет, благодарю вас.

– А что вы будете делать теперь? – спросила девушка с любопытством.

– По вашему делу? Поговорю с садовником, со слугами ваших соседей. Выясню, может, они видели здесь незнакомцев…

– Да, конечно. – Мисс Гиллеспи отвернулась. Их окружал густой аромат цветов, и где-то неподалеку жужжали пчелы.

– Но сперва я должен попрощаться с вашей сестрой, – проговорил детектив.

Марианна сделала шаг в его сторону:

– Кстати, о Джулии, мистер Монк…

– Да?

– Пожалуйста, простите ее за то, что она… быть может, излишне опекает меня. – Девушка снова улыбнулась. – Дело в том, что наша мать умерла через несколько дней после того, как я родилась. Джулии тогда исполнилось одиннадцать. – Она качнула головой. – Сестра могла бы возненавидеть меня, ведь мое рождение стало причиной маминой смерти. Но вместо этого она заботилась обо мне с того самого дня. Нежная, терпеливая, она всегда была рядом, когда я была маленькой, а потом играла со мной, когда я подросла. Она научила меня многим вещам и разделяла все мои переживания. Вряд ли кто-нибудь мог лучше относиться к своей сестре, чем Джулия ко мне. – Она глядела на Уильяма с предельной искренностью, словно желая, чтобы он понял и поверил ей. – Иногда мне кажется, что ее чувства, проявленные ко мне, предназначались ребенку, которого у нее никогда не было. – В голосе Марианны послышались виноватые нотки. – Остается лишь надеяться, что я не была чересчур докучливой и не слишком огорчала ее.

– Вы уже вполне способны позаботиться о себе сами, – ответил сыщик рассудительно. – Ваша сестра не обязана это делать, если, конечно, она сама этого не хочет.

– Наверно, вы правы, – согласилась девушка, глядя на него с прежней откровенностью. Легкий ветерок тронул муслин ее блузки. – Однако я никогда не смогу отплатить Джулии как подобает за все, что она сделала для меня. Вы должны понимать это, мистер Монк, и не осуждать ее.

– Я ее не осуждаю, мисс Гиллеспи, – солгал детектив, зная за собой такой грех по отношению к людям. Однако в данном случае он действительно не видел ничего плохого в заботе Джулии Пенроуз о своей сестре, и это делало его слова более правдивыми.

Когда они подошли к дому, у боковой двери их встретил мужчина, на вид уже разменявший четвертый десяток. Это был худощавый, среднего роста и ничем особо не примечательный человек, разве что имеющий несколько ранимое лицо, скрывающее вспыльчивый характер и огромную мнительность. Марианна от неожиданности придвинулась ближе к Монку, задев юбками его лодыжки.

– Добрый день, Одли, – проговорила она чуть глуховатым голосом. – Ты сегодня так рано… Все в порядке?

Хозяин дома бросил взгляд на сыщика, прежде чем ответить:

– Все как обычно, спасибо. Кого я имею честь видеть?

– Это мистер Монк, – непринужденно пояснила Марианна. – Он друг нашего кузена Альберта, что живет в Галифаксе… Ты знаешь его.

– Добрый вечер, сэр. – В сдержанном приветствии Пенроуза не слышалось особой радости. – Как там поживает Альберт?

– Когда я последний раз видел его, он находился в превосходном расположении духа, – ответил Уильям без промедления. – Но это было довольно давно. А сейчас я просто проходил мимо и позволил себе зайти, поскольку он так хорошо отзывался о вас.

– Вне сомнения, моя жена предложила вам чай? Я видел в гостиной накрытый стол.

– Да, спасибо. – Детектив принял предложение, иначе ему пришлось бы подыскивать причину своего поспешного ухода, а полчаса, проведенные в обществе этих людей, позволят ему лучше понять их семью и взаимоотношения между ними.

Однако когда через сорок пять минут сыщик покидал этот дом, ни его первое впечатление, ни дурные предчувствия так и не изменились.

На следующий день, около десяти часов утра, Уильям снова отправился в четырнадцатый дом по Гастингс-стрит. Джулия, открывшая ему дверь, выглядела несколько озабоченной.

– Доброе утро, мистер Монк.

Она шагнула в сторону, пропуская его вперед. Сегодня на ней было безвкусное сине-зеленое платье с высоким воротником и минимальной отделкой, которое тем не менее очень шло ей.

– Вы будете осторожны, не так ли? – тревожно спросила хозяйка дома. – Я не представляю, что можно выяснить, не называя людям причину своего интереса. Будет ужасно, если они узнают истину или даже просто заподозрят ее! – Она бросила на сыщика быстрый взгляд и покраснела. – Даже Одли… Вчера он интересовался, зачем вы заходили. Мой муж, как выяснилось, не питает теплых чувств к кузену Альберту и как-то не предполагал, что я ему симпатизирую. Впрочем, он прав: я тоже не слишком его люблю, просто мне было проще всего сослаться в качестве предлога именно на Альберта.

– Вам незачем волноваться, миссис Пенроуз, – сказал Монк очень серьезно. – Я буду держаться весьма осмотрительно.

– Но как вам это удастся? – настаивала женщина, не скрывая волнения. – Чем вы объясните свои расспросы? Слуги ведь сплетничают между собой, вы же понимаете? – Она покачала головой. – Даже лучшие из них. Что подумают соседи? Какие причины могут заставить респектабельную личность обратиться к услугам частного детектива?

– Итак, вы решили прекратить расследование, мэм? – спросил детектив совершенно спокойно. Мотивы подобного решения были очевидны, тем более что он до сих пор не понимал, как Джулия собирается распорядиться той информацией, которую он сумеет ей предоставить, раз о передаче дела в суд речи не идет.

– Нет! – резко бросила миссис Пенроуз сквозь зубы. – Я настаиваю на нем. Хочу лишь убедиться, что у вас все продумано, поскольку опрометчивость может нанести еще больший урон моим интересам.

– Я намеревался сказать соседям, что вашему саду причинен легкий ущерб, – доложил Уильям. – Потоптаны растения, разбиты парники – если они у вас есть. И я хочу узнать – вдруг их садовники или слуги видели каких-нибудь мальчишек, которые могли перелезть через стену и причинить неприятности. Подобное объяснение едва ли может послужить причиной скандала или навести соседей на ненужные размышления.

На лице Джулии промелькнуло изумление, сменившееся облегчением.

– Это прекрасная идея, – обрадовалась она. – Я бы никогда не придумала ничего подобного! Так просто и все объясняет… Благодарю вас, мистер Монк, вы меня успокоили!

Сыщик невольно улыбнулся:

– Рад, что вы довольны мной. Но с вашим садовником придется труднее.

– Почему же?

– Потому что он прекрасно знает, что никто не ломал ваши парники, – ответил Уильям. – С ним я бы предпочел поговорить о чем-нибудь другом… Остается надеяться, что слуги не станут всей улицей сопоставлять содержание моих разговоров.

– О? – Его собеседница чуть усмехнулась, словно подобная мысль даже развлекла ее. – Вы хотите повидать Родуэлла сегодня? Он сейчас на заднем дворике.

– Да, благодарю вас. Это как раз кстати.

Без дальнейших слов Джулия вывела гостя через боковую дверь в сад и указала на садовника, который на коленях пропалывал бордюр.

– Доброе утро, Родуэлл, – вежливо поздоровался Монк, останавливаясь возле него.

– Доброе утро, сэр, – отозвался тот, не поднимая глаз.

– Миссис Пенроуз разрешила мне спросить вас о поломках в саду. А кроме того, я хочу выяснить: быть может, вы видели здесь незнакомца?

– О? – Родуэлл сел на корточки и с любопытством поглядел на детектива. – О каких поломках, сэр?

– Парников, растений… чего угодно.

Садовник прикусил губу.

– Нет, скажу прямо, ничего непривычного я не видел. Вообще такими делами занимаются мальчишки, – буркнул он. – Может, мяч бросили или там палку… Может, они здесь когда и нашалили, но никакого хулиганства я не видел.

– Вы правы, – согласился Монк, кивая. – Здесь, мне кажется, можно не беспокоиться о том, что какой-то незнакомец болтается неподалеку, замышляя какое-нибудь безобразие, пусть даже и небольшое.

– Миссис Пенроуз мне ничего об этом не говорила. – Теперь Родуэлл глядел на Уильяма с сомнением.

– Конечно же. – Сыщик покачал головой. – В вашем саду все в порядке, как я и думал.

– Да, в полном порядке… Разве что несколько цветков надломлено у западной стены. Но это могло случиться от чего угодно!

– Итак, вы уверены, что за последние две недели никого не видели в окрестностях вашего сада?

– Никого, – подтвердил садовник. – Но если бы и увидел, то сразу выгнал бы проходимца. Мы здесь не церемонимся с незваными гостями… чтобы ничего не поломали в саду, как вы только что сказали.

– Ну что ж, благодарю вас, Родуэлл.

– Рад был помочь, сэр. – С этими словами мужчина поправил кепку и продолжил прополку.

После разговора с ним Монк отправился в дом № 16, объяснил цель своего прихода и спросил, нельзя ли поговорить с хозяйкой. Встретившая его служанка возвратилась через несколько минут и проводила его в небольшой, но весьма уютный рабочий кабинет. За бюро розового дерева сидела пожилая леди с многочисленными нитками жемчуга на шее, спускавшимися на грудь. Подняв глаза, она внимательно оглядела гостя, и выражение любопытства на ее лице сменилось неподдельным интересом. На вид ей было не меньше девяноста лет.

– Вот что, – проговорила старая дама с явным удовольствием, – человек с вашей внешностью едва ли станет интересоваться разбитыми стеклами в саду. – Она снова оглядела сыщика снизу вверх, от начищенных до блеска сапог и безупречных складок на брюках до элегантного пиджака и, задержав взгляд на его твердом лице с проницательными глазами и сардоническим ртом, заметила: – Сомневаюсь, что вы сможете отличить лопату от мотыги, даже когда споткнетесь о них. Вы явно не руками зарабатываете себе на пропитание.

Монку сразу сделалось любопытно. На дружелюбном старческом лице сквозь сеть морщин проглядывали юмор и лукавство, а в словах этой женщины не слышалось осуждения. Несоответствие явно развлекало ее.

– По-моему, вам следует объяснить, чем вы тут заняты. – Хозяйка отвернулась от бюро; посетитель явно интересовал пожилую леди куда больше, чем письма, которые она писала.

Детектив улыбнулся:

– Да, вы правы, мэм. Меня не слишком заботит стекло: его легко можно вставить. Но миссис Пенроуз волнует появившийся здесь незнакомец. Мисс Гиллеспи, ее сестра, часто проводит время в летнем домике и не хочет, чтобы за ней следили, когда она того не знает. Быть может, ее опасения и излишни, но тем не менее…

– Подглядывать! Какая безвкусица! – воскликнула его собеседница, мгновенно определив, в чем дело. – Да, мне понятны причины, которые ею движут. Миссис Пенроуз – женщина решительная, но слишком деликатная. Белокожие молодые особы всегда таковы… И это причиняет им всем неприятности.

Монк был озадачен подобным обобщением.

– Неужели прямо-таки всем? – усомнился он.

– У нее нет детей, – проговорила пожилая леди, чуть наклонив голову. – Вы должны понимать это, молодой человек.

– Да-да, конечно. Но я не связывал это с состоянием ее здоровья.

– Дорогой мой, надо же знать подобные вещи. – Старая женщина укоризненно качнула головой. – Конечно, причина в ее здоровье! Она замужем уже восемь или девять лет. Что еще остается думать? Бедный мистер Пенроуз старается сохранить видимость, но тем не менее чувствует то же самое… Еще один крест для бедняжки. Как тяжело жить, когда нет здоровья. – Она чуть вздохнула и, прищурившись, внимательно поглядела на него. – Конечно, внешне это незаметно. Скажу вам так: я не видела здесь никаких слоняющихся бездельников, хотя и не очень хорошо различаю то, что творится за окном. Зрение мое ухудшается. А на что еще можно рассчитывать в моем возрасте? Впрочем, вам в сорок пять – вам ведь примерно столько? – этого не понять.

Уильям скупо кивнул, однако от комментариев воздержался. Он предпочитал думать, что выглядит моложе своих лет, но сейчас ему было не до тщеславия. Перед этой леди оно становилось неуместным.

– Поэтому лучше переговорите с моими слугами, – продолжила она. – Пожалуй, вам стоит расспросить садовника и судомойку, если ее отпустит кухарка. Вы, наверное, решили, что у меня здесь целая свита, правда? Так что приступайте. И скажите мне, если обнаружите что-нибудь интересное. Здесь так мало развлечений!

Детектив улыбнулся:

– Выходит, спокойная жизнь не для вас?

Хозяйка вздохнула.

– Я не привыкла к подобной тишине. Никто больше не приносит мне сплетен. Может быть, их здесь и вовсе нет. – Глаза ее расширились. – Мы теперь стали такими респектабельными… Это все королева. Когда я была ребенком, мы жили иначе. – Она грустно качнула головой. – Ну, конечно, тогда у нас был король. Изумительные были дни! Я прекрасно помню, когда пришли известия о Трафальгаре. Это была самая великая морская битва в Европе. Вы помните? – Она посмотрела на Монка, желая убедиться, что он понимает ее. – Тогда Англия отразила притязания французского императора, но после сражения наш флот вошел в гавань под траурными флагами и в полном безмолвии – потому что погиб Нельсон. – Пожилая дама задумчиво смотрела куда-то мимо собеседника. – Мой отец тогда вошел в комнату: когда мы увидели его лицо, у нас сразу исчезли улыбки. «Что случилось? – немедленно спросила мать. – Мы разбиты?!» По лицу отца текли слезы. Я ни разу в жизни не видела, чтобы он плакал.

На морщинистом лице старушки вспыхнули отголоски прежней невинности и давних тревог. Она продолжала рассказывать:

– «Нельсон погиб», – очень серьезным голосом сказал папа. «Значит, мы проиграли войну? – спросила моя мать. – Скоро ли нас оккупирует Наполеон?» «Нет, – ответил отец. – Мы победили. Французский флот потоплен. Никто не высадится на берегах Англии».

Она умолкла и поглядела на Монка, желая убедиться, что тот в состоянии оценить значение событий, происходивших на ее глазах. Встретив его взгляд, дама поняла, что он разделяет ее чувства.

– А перед Ватерлоо я танцевала всю ночь, – с энтузиазмом продолжила его собеседница, и Уильяму представились те краски, музыка и порхающие юбки, которые помнила эта женщина. – Я была тогда с мужем в Брюсселе. Моим партнером был сам Железный Герцог[3]. – Тут веселье исчезло с ее лица. – А на следующий день состоялась битва. – Голос ее сделался глухим, и она несколько раз моргнула. – Всю ночь поступали новости и сообщения о погибших. Война заканчивалась, император потерпел полное поражение. Европа не знала более великой победы, но, боже мой, сколько же молодых людей погибло! По-моему, тогда в каждой семье были погибшие. Или изувеченные, потерявшие возможность вести человеческий образ жизни.

Монк понимал ее, поскольку сам стал свидетелем кровопролитной Крымской войны, события пусть не столь масштабного, но принесшего не меньше горя семьям погибших. В известном смысле эта война была даже хуже, поскольку не имела разумных причин: Англии ничто не угрожало, как во времена Наполеона.

Заметив волнение и гнев на его лице, пожилая леди еще больше воодушевилась.

– Конечно, я знала и лорда Байрона, – продолжила она. – Какой это был человек! Настоящий поэт и красавец! – Она усмехнулась. – Романтичный и роковой! Какие тогда были пламенные идеалы, как мужчины стремились следовать им!.. А кто у нас есть сегодня? Теннисон![4]

Издав театральный вздох, старая хозяйка одарила детектива ласковой улыбкой:

– Итак, вы хотите расспросить садовника о вашем незнакомце? Ну что ж идите, благословляю вас!

Уильям с удовольствием остался бы еще и послушал ее воспоминания, но забывать об обязанностях было нельзя.

Он поднялся на ноги:

– Благодарю вас, сударыня. Я ухожу, лишь повинуясь приличию. Если бы не оно, я не стал бы так торопиться.

– Ха! Великолепно сказано, молодой человек. – Пожилая леди кивнула. – Судя по вашему виду, вам не пристало заниматься подобными пустяками, но это ваше дело. Желаю удачи.

Коротко поклонившись, Монк оставил ее. Ни садовник, ни судомойка не смогли сообщить ему ничего полезного. Они не видели никаких незнакомцев, а в сад к ним можно было попасть, лишь преодолев стену. Цветочные клумбы в нем тоже оказались нетронутыми. Нескромный негодяй – если он на самом деле существовал – должен был прийти другим путем.

Ничем не помогли сыщику и в доме номер двенадцать. У двери его встретил суетливый пожилой джентльмен в золоченых очках и с изрядно поредевшими сединами. По его словам, он не видел в округе никаких незнакомцев и вполне доверял соседям. В саду у него все было цело. Проявляя явные признаки замкнутости, старик извинился, сожалея, что не может ничем помочь, объявил, что занят, и любезно попросил Монка покинуть его дом.

Обитатели дома, чей сад примыкал к дому шестнадцать с противоположной стороны, оказались более общительными. Детектив насчитал среди них по крайней мере семерых детей, трое из которых были мальчишками, и поэтому, не касаясь темы разбитых стекол, стал расспрашивать про негодяя, любящего подглядывать за дамами.

– Ну, что вы, дорогой мой, – нахмурилась хозяйка этого дома, миссис Хилтон. – Какая дурацкая шутка! Вам, мужчинам, просто нечего делать… нет никакого сомнения. А каждый должен заниматься своим делом. – Поправив растрепавшийся локон, она разгладила юбки. – Работа любого удержит от безобразий. Мисс Гиллеспи, так вы сказали? Какой позор! Такая достойная, такая милая юная леди… И ее сестра тоже. Это очень дружная семья, на них всегда приятно посмотреть. – Она подозвала Монка к окну, откуда детектив мог видеть ее сад вплоть до стены Пенроузов, но так и не дала ему возможности вставить ни слова. – Мистер Пенроуз тоже очень приличный человек, я в этом не сомневаюсь.

– А у вас есть садовник, миссис Хилтон? – перебил ее наконец сыщик.

– Садовник? – Женщина явно была удивлена. – Нет, дорогой мой. Увы, наш сад заброшен и предоставлен самому себе, разве что муж иногда подстрижет траву. – Она радостно улыбнулась. – Дети, сами понимаете. Сперва я испугалась, подумав, что кто-нибудь из них разбил мячом окно… Знаете, я испытала настоящее облегчение.

– А этот негодяй не пугает вас, сударыня?

– Ах, нет, дорогой мой, нет, – глянув на него, хозяйка прищурилась. – Едва ли он на самом деле существует. Мисс Гиллеспи еще очень юна, а молодые девушки склонны к разнообразным фантазиям и столь нервны… – Миссис Хилтон вновь разгладила юбку и расправила каждую складку на ней. – Так всегда бывает, когда сидишь дома и надеешься, что вот-вот придет молодой человек и заинтересуется тобой. – Она глубоко вздохнула. – Конечно, она очень хорошенькая при всем своем милом достоинстве, но материально полностью зависит от зятя. Насколько я понимаю, о приданом и речи не может быть. На вашем месте я бы не беспокоилась, мистер Монк. Скорее всего, ей померещилось… Бродячая кошка в кустах или еще что-нибудь…

– Понимаю, – задумчиво проговорил Уильям, размышляя на сей раз не о заблудшем животном и не о возможной склонности Марианны к излишним фантазиям, а о собственной финансовой несостоятельности. – Безусловно, вы правы, – добавил он торопливо. – Благодарю вас, миссис Хилтон. Скорее всего, я воспользуюсь вашим советом и прекращу расспросы. Желаю вам доброго дня, сударыня.

Перекусив в небольшой таверне на Юстон-роуд, он отправился побродить по улицам и глубоко задумался, опустив руки в карманы. Чем больше детектив размышлял над этим делом, тем меньше оно ему нравилось. Он и прежде сомневался в том, что кто-то мог перелезть через стену в саду, но теперь совершенно исключал подобный вариант. Мужчина, напавший на Марианну, пришел через ее собственный дом, а значит, его знали либо сама жертва, либо ее сестра, либо – почти наверняка – они обе.

Но если сестры не собирались возбуждать дело, зачем они обратились к нему? Зачем им понадобились услуги детектива?

Ответ был для него очевиден: Джулия не сразу узнала о случившемся, и Марианне пришлось объяснить причины синяков на руках. Наверное, и одежда ее была порвана… испачкана травой или даже кровью. По вполне понятным причинам она не хотела рассказывать об этом миссис Пенроуз. Быть может, сначала Марианна даже поощряла этого человека, но потом испугалась, а когда все закончилось, со стыдом объявила, что это был незнакомец. С точки зрения морали, допустим, был лишь этот вариант. Никто бы не поверил, что она способна добровольно отдаться незнакомцу, тем более смириться с его приставаниями.

После трех сыщик вернулся на Гастингс-стрит и вновь попросил принять его. Джулию он обнаружил в гостиной – вместе с сестрой и супругом, который вновь рано явился домой.

– Мистер Монк? – спросил он, не скрывая удивления. – Вот уж не думал, что кузен Альберт отзывается о нас столь хорошо!

– Одли! – Джулия вскочила на ноги, и щеки ее порозовели. – Пожалуйста, входите, мистер Монк. Муж мой, конечно, рад вам. – Глаза ее беспокойно ощупывали лицо детектива, при этом она старалась не смотреть на Марианну. – Пока еще рано для чая, но мы можем предложить вам холодный лимонад. Сегодня очень жарко…

– Благодарю вас. – Уильям согласился не потому, что ему хотелось пить: он хотел понаблюдать за семьей более внимательно, в особенности за обеими женщинами. Насколько глубоким было доверие между ними… насколько могла заблуждаться Джулия? Подозревала ли она свою сестру в неразумии и опрометчивости? Или же затеяла расследование только затем, чтобы защитить Марианну от упреков Одли, если тот сочтет ее отнюдь не невинной жертвой?

– Весьма любезно с вашей стороны, – добавил сыщик, опускаясь в кресло, которое ему предложили.

Позвонив в колокольчик, хозяйка послала служанку за напитком.

Монк полагал, что ради Джулии ему следует придумать какой-нибудь предлог или невинную ложь, объясняющую его повторный визит. Можно было сослаться на то, что забыл в ее доме какую-то вещь, но подобная уловка была бы слишком очевидной. Одли немедленно заподозрил бы его во лжи, как сделал бы и сам детектив, окажись он на месте хозяина. Быть может, сослаться на какое-нибудь поручение? А не сумеет ли Джулия самостоятельно выйти из положения?

Миссис Пенроуз опередила его.

– Увы, я еще не приготовила ее, – проговорила она, глядя гостю в глаза.

– Что ты не приготовила? – нахмурился глава семьи.

Она обернулась к нему с невинной улыбкой:

– Мистер Монк обещал мне отвезти небольшую посылку Альберту, но я не сумела собрать ее так быстро.

– Что же ты ему посылаешь? – недовольно спросил Одли. – Вот уж не думал, что он тебе приятен! Прежде этого не было заметно.

– Ты прав, – согласилась Джулия, стараясь держаться непринужденно, но Уильям заметил, как она стиснула кулаки. – Просто нам следует поддерживать взаимоотношения, в конце концов, мы родня. – Она заставила себя улыбнуться. – Я подумала, что неплохо для начала отправить ему небольшой подарок. К тому же у него хранятся кое-какие семейные документы, которые я не хотела бы потерять из виду.

– Но ты не упоминала об этом прежде, – возразил ее муж. – Что еще за документы?

– Оставшиеся от дедушки и бабушки, – торопливо и резко вмешалась Марианна. – Они у нас общие, но поскольку он старше, то сохранил о них более живую память. Мне бы хотелось узнать о них больше. В конце концов, я не знала даже своей матери. Джулия считает, что кузен Альберт может помочь нам в этом.

Мистер Пенроуз набрал в грудь воздуха, явно намереваясь продолжить спор, но затем передумал. Невзирая на полную материальную зависимость от него, Марианна держалась непринужденно и ничуть не опасалась зятя. А может, она просто была очень предана Джулии и прежде всего стремилась помочь сестре, а потом уже, во вторую очередь, думала о собственных неприятностях.

– Очень благородно с вашей стороны, – не обращая внимания на жену, кивнул Монку Одли. – Значит, вы тоже из Галифакса?

– Нет, из Нортумберленда, – ответил детектив. – Но я буду проезжать мимо, возвращаясь на север. – Он все глубже и глубже утопал во лжи. Придется ему потом отправить посылку Джулии по почте. Остается надеяться, что кузен Альберт действительно предоставит сестрам необходимую информацию. Впрочем, если он не сделает этого, они смогут сослаться на его забывчивость.

– В самом деле. – Пенроуз явно потерял интерес к разговору, и от скучной беседы их избавило появление служанки, объявившей о приходе миссис Хилтон.

Гостья вошла, полная любопытства и возбуждения. Мужчины поднялись, чтобы поприветствовать ее, но не успели даже открыть рот – она немедленно разразилась целым потоком слов, поворачиваясь поочередно ко всем присутствующим:

– О, мистер Монк! Я так рада, что вы еще не оставили нас! Моя дорогая миссис Пенроуз, как приятно вас видеть! Мисс Гиллеспи, мне так жаль, что вы перенесли такой испуг, но я не сомневаюсь, что виной всему просто бродячая кошка или что-нибудь в этом роде. Мистер Пенроуз! Как вы поживаете?

– В добром здравии, благодарю вас, миссис Хилтон, – прохладно отвечал Одли, поворачиваясь к своей свояченице. – Что еще за испуг? Я ничего не слышал об этом. – Он побледнел, и на щеках у него выступили два ярких пятна, а руки, опущенные вдоль тела, напряглись так, что даже костяшки его пальцев побелели.

– Ах, дорогой мой! – торопливо сказала гостья. – Наверное, мне не следовало напоминать об этом! Мне так жаль. Терпеть не могу бестактных людей – и вот сама провинилась!

– Что еще за испуг? – громким голосом настаивал хозяин дома. – Джулия!

– О… – Его жена явно потерялась и не смела даже взглянуть на Монка, чтобы Одли не догадался о том, что она во всем доверилась ему… если только мистер Пенроуз уже не понял этого.

– Мисс Гиллеспи заметила в саду нечто непонятное, – торопливо вставил Уильям. – Она побоялась, что туда мог забраться какой-нибудь бродяга, решивший подглядывать за ней. Но я нисколько не сомневаюсь: миссис Хилтон права, и это была всего лишь обычная кошка. Конечно, мисс Гиллеспи испугалась, но я не сомневаюсь, что ей ничего не грозило.

– Да. – Марианна с трудом глотнула. – Вы правы. Боюсь, это было глупо с моей стороны. Я… я поступила необдуманно.

– Бесспорно, если ты послала мистера Монка разыскивать этого бродягу, – испытующим тоном согласился бурно дышавший Пенроуз. – Следовало сперва сказать мне об этом! Незачем было беспокоить гостя.

– Мисс Гиллеспи ни о чем меня не просила, – вступился детектив за девушку. – Мы с нею вместе были в саду. И она, вполне естественно, попросила меня проверить, кто там был на самом деле.

Одли молчал, стараясь сохранить достоинство.

– Я побоялась, что один из моих детей забросил к вам мяч и полез за ним, – извиняющимся тоном сказала миссис Хилтон, обводя всех взглядом; любопытство и интерес к происходящей драме оживили ее лицо. – Конечно, это весьма неловко с нашей стороны, однако с детьми всякое случается. Вот когда у вас будут свои дети, узнаете…

Побелев, хозяин дома сверкнул глазами, взгляд его стал жестоким; однако смотрел он не на миссис Хилтон и не на Джулию, а на деревья за окном. Щеки миссис Пенроуз побагровели. Она тоже молчала.

Заговорила Марианна, и голос ее дрожал от боли и негодования:

– Возможно, вы правы, миссис Хилтон, но не все хотят жить одинаковым образом. Некоторые выбирают другую судьбу. И я полагала, что вы обладаете достаточной чувствительностью, чтобы понять это…

Гостья осознала, что допустила грубейшую оплошность, и глубоко покраснела, однако, судя по смятению на ее лице, она все-таки не поняла, что именно натворила.

– Да, – торопливо согласилась многодетная мать. – Д-да, понимаю… Естественно. Не сомневаюсь, что вы поступили правильно, мистер Монк. – Я… просто хотела пожелать всем… доброго дня. – И, повернувшись, она в полной растерянности отступила.

Сыщик увидел более чем достаточно, и все подтверждало его подозрения. Оставалось только переговорить с Марианной с глазу на глаз, но он не мог этого сделать в присутствии Одли. Придется заглянуть завтра утром, когда женщины почти наверняка останутся одни.

– Ну что ж, и я не хочу вам мешать, – громко проговорил он, глядя сперва на Джулию, а потом на ее мужа. – Если вы не возражаете, сударыня, я зайду к вам еще раз в самом близком будущем, чтобы взять подарок для мистера Финнистера?

– О, спасибо. – Миссис Пенроуз торопливо согласилась, и на лице ее отразилось облегчение. – Это будет очень любезно с вашей стороны.

Одли молчал, и, отделавшись еще буквально несколькими словами, Монк извинился и поспешно оставил дом, чтобы оказаться на жарком тротуаре Гастингс-стрит, среди шума и грохота проезжающих повозок. Он был погружен в тревожные раздумья.

Калландра Дэвьет была глубоко тронута услышанной от своего друга повестью о Джулии Пенроуз и ее сестре. Однако она ничем не могла помочь им, да и не принадлежала к той породе женщин, что расходуют свое время и эмоции вхолостую. У нее было так много дел, и самое главное из них – работа в госпитале, о которой она рассказывала Монку несколько недель назад.

Леди Калландру приняли в Совет попечителей, и теперь она исполняла эту, в общем-то, достаточно пассивную роль. Доктора и кастелянши должны были с большей или меньшей вежливостью выслушивать ее советы, имея полное право тут же забыть о них. Еще Калландра должна была читать нравоучения сестрам и призывать их к трезвости – занятие это она презирала и находила бесполезным. Но дел все равно оставалось немало, начиная с предложенных Флоренс Найтингейл реформ, которые всей душой поддерживала и Эстер. Дома, в Англии, свет и воздух в госпитальных палатах считались совершенно ненужными, если даже не вредоносными. Почтенные медицинские заведения придерживались консервативных воззрений, ревностно ценили свои познания и привилегии и скептически относились к новациям. Женщинам здесь предоставлялась лишь грубая и тяжелая работа. Изредка находилась административная должность – например, сестры-хозяйки, – прочим же представительницам слабого пола оставалось заниматься благотворительностью, как делала сама миссис Дэвьет и другие светские дамы, которые присматривали за нравами в обществе и, пользуясь своими связями, добивались пожертвований.

Калландра выехала из дома, велев кучеру побыстрее доставить ее на Грейс-Инн-роуд, что лишь отчасти объяснялось ее реформистскими планами. Она еще не признавалась в этом ни Монку, ни даже себе самой, что на самом деле стремилась увидеть там доктора Кристиана Бека.

Всякий раз, когда она думала о госпитале, перед ее умственным взором появлялось лицо этого врача, а уши ее слышали его голос.

Леди решила переключить свое внимание на мирские дела. Сегодня ее ждала встреча с сестрой-хозяйкой, миссис Флаэрти, женщиной невысокой и вспыльчивой, весьма легко обижавшейся и ничего не прощавшей… хуже того – совершенно ничего не забывавшей. Она образцово приглядывала за своими палатами, настолько застращав сиделок, что те постоянно пребывали в трезвом усердии, и с безграничным терпением обращалась с больными. Но при этом миссис Флаэрти была непреклонна в своих верованиях, во всем полагаясь на врачей, которые правили в госпитале, а потому наотрез отказывалась выслушивать новомодные идеи и тех, кто их декларировал. Даже в имени Флоренс Найтингейл она не слышала никакой магии.

Выйдя из экипажа, Калландра сказала кучеру, когда будет уезжать, а потом поднялась по ступенькам и вошла через широкие парадные двери в облицованное камнем фойе. Женщина средних лет торопилась пройти через него с ведерком грязной воды в одной руке и шваброй в другой. Ее жидкие волосы были откинуты с бледного лица и стянуты в узел на затылке. Задев на ходу ведерко коленом, она выплеснула воду на пол. На миссис Дэвьет она не глядела, словно той здесь и не было. Прошел хирург-практикант: алые пятна артериальной крови на его куртке со стоячим воротником и поношенных брюках немо свидетельствовали о работе в анатомическом театре. Он кивнул Калландре и проследовал дальше.

Пахло угольной пылью, жаром тел, сжигаемых лихорадками и болезнями, грязной одеждой, помоями и выделениями человеческих тел… Надо бы зайти к старшей сестре, обсудить дисциплину. Пора вновь прочитать им лекцию. Потом следует зайти к кастелянше, поговорить о фондах и передать ей из рук в руки известные суммы на конкретные благотворительные мероприятия. Сперва придется сделать все эти дела – ну, а потом можно будет и переговорить с Кристианом Беком.

Старшую сестру леди Дэвьет обнаружила в одной из хирургических палат, где лежали и еще ждущие операции больные, и уже выздоравливающие пациенты. У некоторых ночью началась лихорадка, а состояние тех, кто уже был в жару, заметно ухудшилось. Один мужчина находился в коме, и смерть уже приближалась к нему. Невзирая на то что недавнее открытие анестезии позволило проводить самые разнообразные операции, больные часто умирали после них от заражения крови. Выживали немногие. Сепсис или гангрена грозили каждому, и даже с их симптомами врачам было трудно бороться, не говоря уже о том, чтобы их излечивать.

Миссис Флаэрти вышла из небольшой комнаты, где хранились лекарства и чистые бинты. Седые, туго зачесанные назад волосы натягивали кожу около ее глаз на бледном лице. На щеках женщины выступили два гневных пятна.

– Доброе утро, ваша светлость, – отрывисто проговорила она. – Вам сегодня здесь делать нечего, а я не хочу ничего слышать ни о мисс Найтингейл, ни о свежем воздухе. У нас и без того столько народу умирает от лихорадки, а холодный воздух непременно убьет остальных, если я вдруг послушаю вас. – Она взглянула на часы, свисавшие с булавки на ее хрупком плече, а потом вновь поглядела на Калландру. – Я буду весьма признательна вам, мэм, если вы еще раз поговорите с сиделками о том, как им надлежит себя вести, и не забудете упомянуть про честность. Больные жалуются на кражи. Конечно, по мелочам – у них ничего, собственно, и нет, иначе не лежали бы здесь. Хотя я не знаю, чем можно исправить дело.

С этими словами старшая сестра вошла в палату. Эту длинную комнату под высоким потолком с обеих сторон полностью занимали узкие кровати, прикрытые серыми одеялами. Все они были заняты больными. Одни пациенты были просто бледны, других лихорадило, третьи, не зная покоя, перекатывались с боку на бок, а некоторые лежали без движения, тяжело дыша. В палате было жарко и душно.

Молодая женщина в грязном халате шла между постелями с неприкрытым ведром. Крепкий кислый запах ударил в ноздри проходившей мимо Калландры.

– Прошу прощения, – ответила леди, вновь возвращаясь к просьбе старшей сестры. – Лекции здесь не помогут. Нужно, чтобы делом занялись другие женщины, с которыми можно обращаться соответствующим образом.

На лице миссис Флаэрти выступило раздражение. Она уже не раз слышала эти речи и относила их к абсолютно нереальным фантазиям.

– Послушать вас, так все это очень хорошо, ваша светлость, – резко ответила она. – Но нам приходится иметь дело с теми женщинами, что у нас есть, а посему бороться с их ленью, пьянством, воровством и полной безответственностью. Если вы хотите помочь, надо бороться с этими пороками, а не говорить о том, чего не может быть.

Калландра уже открыла рот, чтобы возразить, но ее внимание отвлекла больная, лежавшая в середине палаты, – она начала задыхаться, и ее соседка позвала на помощь.

Бледная тощая женщина с помойным ведром направилась к задыхавшейся пациентке, у которой началась рвота.

– Это действуют листья дигиталиса, – деловито проговорила миссис Флаэрти. – У бедняжки водянка. Который день нет мочеотделения, но это ей поможет. Она уже лежала у нас и поправилась. – Старшая сестра оглянулась, отыскивая взглядом стол, на котором она записывала назначения и расход медикаментов; тяжелые ключи на поясе звякнули друг о друга. – А теперь, простите, сударыня, – проговорила она, поворачиваясь спиной к миссис Дэвьет, – у меня бездна дел и у вас, кажется, тоже. – Голос ее на последних словах сделался полным сарказма.

– Да, – ответила Калландра столь же едким тоном. – Да, у меня много дел. А потому боюсь, миссис Флаэрти, что вам придется попросить об этом кого-нибудь другого. Быть может, леди Росс-Гилберт сможет это сделать. Она очень толковая женщина.

– Бесспорно, – подтвердила ее собеседница и, опустившись за стол, взялась за перо. Прием был закончен.

Калландра, выйдя из палаты в темный коридор, прошла мимо женщины с ведром и шваброй. В углу, привалившись к стене, сидела еще одна работница, одурманенная алкоголем и похожая скорее на груду тряпок, а не на человека.

В конце коридора попечительница столкнулась с группой из трех молодых врачей-практикантов, которые энергично переговаривались, сблизив головы и жестикулируя.

– Великолепно, – проговорил рыжеволосый молодой человек, вздымая стиснутый кулак. – Сэр Герберт обещал вырезать мне эту штуку. Слава богу, я буду жить! Подумать только – насколько безнадежной была бы ситуация лет двенадцать назад, до изобретения анестезии. Что не подвластно эфиру и закиси азота?

– Самое великое событие в медицине после Харви[5], открывшего кровообращение, – с энтузиазмом согласился другой. – Мой дед во времена Нельсона служил на флоте хирургом. Операции тогда делали с помощью бутылки рома и кожаного кляпа, больного держали два человека… Боже, сколь великолепны достижения современной медицины!.. Тьфу ты, опять испачкал брюки! – Достав из кармана носовой платок, он принялся тереть оставленное кровью пятно, но только напрасно замарал платок.

– Ты сам создаешь себе трудности, – проговорил третий молодой человек, с иронической улыбкой глядевший на его старания. – Ты же только ассистируешь… Ну, так и прикрывай чем-нибудь одежду. И никогда не надевай в операционную хороший костюм… Ничего, сэр Герберт отучит тебя от пустого тщеславия!

Затеяв шуточную потасовку, практиканты прошли мимо Калландры, не забыв поприветствовать ее, и направились дальше.

Мгновение спустя из высоких дубовых дверей вышел сэр Герберт Стэнхоуп. Заметив леди Дэвьет, он помедлил, словно бы стараясь припомнить ее имя. Хирург был не слишком высоким, но крупным мужчиной и держался с подчеркнутой значительностью. Простое лицо, небольшие глаза, острый нос, высокий лоб, редкие светлые волосы… И все же внимательный взгляд не мог не отметить несомненный интеллект и эмоциональную собранность этого врача.

– Доброе утро, леди Калландра, – промолвил он с внезапным удовлетворением.

– Доброе утро, сэр Герберт, – ответила она, чуть улыбнувшись. – Рада, что сумела повидать вас перед операцией.

– Я спешу, – отвечал медик с легким раздражением. – Персонал уже собрался в операционной… более того, вот-вот привезут больную.

– Но я хочу предложить одно мероприятие, которое поможет уменьшить заболеваемость, – не обращая внимания на его слова, продолжила попечительница.

– Неужели? – скептически отозвался хирург, между бровями которого уже залегла недовольная морщинка. – И какая же идея вас осенила?

– Я только что была в палате и опять видела, как сиделка несет по комнате ничем не прикрытое ведро.

– С этим нельзя бороться, сударыня, – нетерпеливо ответил доктор. – Тела людей несовершенны, и извержения их неприятны, особенно когда те больны. Рвоты сопутствуют и заболеваниям, и лечению.

Калландра с трудом сохраняла терпение. Вспыльчивой она не была, но оскорбления переносила с трудом.

– Я прекрасно знаю это, сэр Герберт, – заявила леди. – Но уже по той причине, что это телесные извержения, испарения их неприятны и не оказывают благодетельного воздействия. Разве это сложно – обязать сиделок прикрывать ведра?

Откуда-то из-за угла коридора послышался хриплый женский хохот. Врач скривился.

– А вы, сударыня, еще не пробовали самостоятельно заставить сиделок соблюдать какие-либо правила? – проговорил он с легкой усмешкой. – В прошлом году в «Таймс» напечатали о них – не ручаюсь за точность цитаты – примерно следующее: сиделкам читают лекции комитеты, за них молятся священники, их ругают казначей и кастелянши, отчитывают сестры-хозяйки, тиранят хирургические сестры, на них ворчат и ругаются пациенты. Если они старые – их оскорбляют, если средних лет – не уважают, а если они молоды – совращают. – Хирург приподнял редкие брови. – Что же удивляться тому, что они таковы? Какая женщина возьмется за подобного рода работу?

– Я помню эту статью, – согласилась Калландра, стараясь не отставать от собеседника, направившегося к операционной. – Вы забыли одну мелочь – их еще костерят хирурги. Именно так и было написано. – Она не обратила внимания на легкое раздражение в глазах врача. – Быть может, нам не найти лучшего аргумента, свидетельствующего в пользу того, что пора обратиться к услугам более нравственной категории женщин и относиться к ним как к сотрудницам, а не как к самой презренной прислуге?

– Леди Калландра, дорогая моя, вы говорите так, словно сотни приличных и интеллигентных молодых женщин из хороших семей просто рвутся на эту работу. После того, как исчезла притягательная сила войны, мы более не сталкиваемся с подобным явлением. – Герберт тряхнул головой. – Неужели сложно это заметить? Идеалистические мечтания – весьма приятная вещь, однако мне приходится иметь дело с реальностью и работать с теми, кто у меня есть… с этими вот женщинами, которые поддерживают огонь в очагах, выносят ведра, скручивают бинты… Кстати, в трезвом состоянии они почти не грубят больным.

Мимо прошел облаченный в черное казначей госпиталя со стопкой гроссбухов. Он кивнул им, но не остановился.

– Впрочем, – продолжал сэр Стэнхоуп еще более недовольным тоном, – если вы собрались облагодетельствовать нас крышками на каждое ведро, постарайтесь самостоятельно проследить за тем, чтобы сиделки ими пользовались. Ну, а сейчас меня ждут в операционной, куда вот-вот подадут пациентку. Желаю вам доброго дня, сударыня.

Не дожидаясь ответа, он повернулся, блеснув начищенными ботинками, и направился через холл к противоположному коридору.

Калландра едва успела перевести дыхание, когда заметила женщину, с трудом передвигающуюся при помощи двух молодых людей в ту сторону, где только что исчез сэр Герберт. Ее, должно быть, и ожидали в операционной.

После скучного, но весьма делового разговора с казначеем, посвященного разным финансовым вопросам, пожертвованиям и дарам, леди встретила одну из попечительниц – ту самую, о которой она с таким одобрением отзывалась в разговоре с миссис Флаэрти. Когда миссис Дэвьет вышла на лестничную площадку, сверху как раз спустилась Береника Росс-Гилберт. Эта высокая женщина всегда двигалась с непревзойденной непринужденностью и элегантностью, и даже самое скромное платье на ней казалось верхом совершенства. В этот день она была в блузке с глубоким вырезом и мягкой зеленой муслиновой юбке с тремя небольшими воланами, расшитой множеством цветов. Эта одежда весьма шла к ее рыжим волосам и бледной коже, делая обворожительными ее тяжелые веки и несколько короткий подбородок.

– Доброе утро, Калландра, – проговорила леди Росс-Гилберт с улыбкой, придержав юбку возле столбика перил. – Я слышала, вы сегодня слегка повздорили с миссис Флаэрти. – Она изобразила на лице легкое осуждение. – Я бы на вашем месте забыла про мисс Найтингейл. Конечно, она очень романтичная особа, но ее идеи здесь неприменимы.

– Я не напоминала про мисс Найтингейл, – отозвалась миссис Дэвьет, спускаясь вместе с ней. – Просто сказала, что не собираюсь читать лекции сиделкам и уговаривать их не пить и не воровать.

Береника коротко усмехнулась:

– Совершенно бесполезное занятие, моя дорогая. Разве что миссис Флаэрти потом может сказать, что пыталась добиться порядка.

– А вас она еще не просила переговорить с ними? – полюбопытствовала Калландра.

– Конечно же, попросила! И я, пожалуй, соглашусь, но говорить буду то, что сочту нужным.

– Она не простит вас, – предупредила леди Дэвьет. – Миссис Флаэрти ничего не прощает… Кстати, а что вы хотите им сказать?

– Еще не знаю, – отозвалась ее собеседница. – Как и у вас, у меня нет к ним серьезных претензий.

Они спустились вниз.

– Увы, моя дорогая, в нашем климате нечего даже надеяться приучить людей открывать окна! – говорила леди Росс-Гилберт. – Они замерзнут. Даже в Вест-Индии мы не впускаем в дом ночной воздух. Он нездоров, хотя и жарок.

– Там дело другое, – возразила Калландра, – там люди болеют разными лихорадками.

– Но и у нас здесь есть холера, тиф и оспа, – заметила Береника. – Всего пять лет назад случилась серьезная вспышка холеры, и это только доказывает мою точку зрения! Окна следует держать закрытыми, в особенности там, где есть больные.

Дамы пошли вдоль коридора.

– А долго ли вы прожили в Вест-Индии? – спросила Дэвьет. – И где именно, на Ямайке?

– О! Целых пятнадцать лет, – сказала ее спутница. – И в основном на Ямайке, да. У моей семьи там плантации, приятное место. – Она элегантно повела плечами. – Приятное, но скучное. Так не хватает общества и развлечений. Неделю за неделей ты имеешь дело с одними и теми же людьми. И в конце концов оказывается, что успела уже познакомиться буквально со всеми сколько-нибудь интересными личностями и выслушала все, что они знают.

Коридор разделялся надвое, и Береника намеревалась повернуть налево. Калландра же хотела повидать Кристиана Бека и решила, что в это время дня врач, скорее всего, будет у себя в кабинете, где он принимал пациентов и хранил свои книги и бумаги… Ей надо было идти направо.

– Тогда вам наверняка было нелегко сняться с места, – проговорила она, не испытывая особого интереса к беседе. – Англия – дело совсем другое, и вам, наверное, на первых порах не хватало семьи?

Росс-Гилберт улыбнулась:

– Когда я уезжала, расставаться было практически не с чем. Плантации потеряли свою прежнюю доходность. Помню, девочкой меня возили на невольничий рынок в Кингстоне, но рабовладение давно запрещено законом. – Она провела рукой по своей огромной юбке, смахнув прилипшую к ткани ниточку.

Потом, сухо усмехнувшись, Береника направилась своим путем, оставив собеседницу на пути к кабинету Кристиана Бека. Та вдруг занервничала: руки ее горели, а язык казался неловким. Смешно! Она, женщина средних лет, скромная вдова… Идет по делу к доктору… ну что еще можно подумать?

Калландра коротко постучала в дверь.

– Войдите. – Голос Бека был на удивление гулким. Леди Дэвьет никак не могла определить происхождение его почти незаметного акцента. В нем слышалось что-то среднеевропейское, но страну определить она не могла, а спрашивать у него не хотела.

Повернув ручку, попечительница распахнула дверь. Доктор Бек стоял возле окна, на котором перед ним лежали бумаги. Он обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел. В этом невысоком человеке чувствовалась сила, как физическая, так и духовная. На лице его выделялись прекрасные темные глаза и рот – чувственный и смешливый. Едва Кристиан увидел посетительницу, деловое выражение его лица сменилось явным удовольствием.

– Леди Калландра! Как я рад видеть вас! Надеюсь, ваше посещение не сулит мне никаких неприятностей?

– Ничего нового, – с этими словами дама закрыла за собой дверь. На пороге она придумала хороший предлог для визита, но теперь все слова словно куда-то разбежались. – Я пыталась убедить сэра Герберта в том, что сиделкам следует прикрывать крышками ведра, – выложила она с ходу. – Но, по-моему, он не видит в этом особого толка. Правда, он шел в операционную, и все мысли его были заняты предстоящей операцией…

– И это заставило вас попытаться вместо него убедить меня? – ответил Кристиан, вдруг широко улыбнувшись. – Я еще не встречал в этом госпитале даже пары сиделок, которые способны запомнить простое распоряжение более чем на сутки… просто запомнить, а не выполнить. Бедняжкам так докучают со всех сторон, да еще половину дня они голодны, а другую половину пьяны… – Улыбка исчезла с его лица. – Но при этом делают все, на что способны.

В глазах медика вспыхнул энтузиазм, и, нагнувшись к столу, он увлеченно заговорил:

– А знаете, я недавно читал очень интересную статью. Один доктор подхватил в Индии лихорадку и на пути домой лечился, выходя на палубу по ночам… Он снимал с себя одежду и обливался холодной водой. Можете в это поверить? – Бек следил за лицом Калландры, за выражением ее глаз. – Эта процедура великолепно снимала симптомы, он хорошо засыпал, а утром вставал отдохнувшим. Но к вечеру лихорадка возвращалась, так что он снова поступал тем же образом и вновь получал облегчение. При этом каждый последующий приступ был легче, и когда корабль прибыл в Англию, он уже выздоровел.

Миссис Дэвьет удивилась, но ее собеседник еще не остыл:

– Вы можете представить себе, какое выражение появится на лице миссис Флаэрти, если кто-нибудь попробует обливать ее пациентов холодной водой?

Калландра попыталась рассмеяться, но голос ее дрогнул – не столько от удивления, сколько от волнения:

– Я не могу убедить ее открыть окна даже для солнечного света, не говоря уже о ночном воздухе!

– Я знаю, – ответил Бек торопливо. – Это так, но каждый год приносит нам новые открытия. – Он взялся за кресло, стоящее между ними, и развернул, чтобы леди было удобно сидеть, но она не обратила внимания на это предложение. – Я только что читал статью Карла Виерердта о подсчете частиц человеческой крови. – Врач пододвинулся к ней поближе. – Представьте себе, он придумал метод! – Кристиан взял в руки статью, и глаза его вспыхнули. – Что еще мы сумеем узнать, обладая столь точными инструментами! – Он предложил посетительнице брошюру, чтобы разделить с ней свое восхищение.

Калландра приняла ее, улыбнувшись против желания, и поглядела на Бека.

– Ну, читайте же! – приказал тот.

Женщина покорно посмотрела в текст и увидела немецкие буквы.

Медик заметил ее смятение.

– Простите. – Щеки его чуть порозовели. – Мы с вами беседуем так непринужденно, и я всегда забываю о том, что вы не читаете по-немецки. Вам перевести?

Он так хотел, чтобы она его выслушала… Словом, ему просто невозможно было отказать, хотя Калландра об этом подумывала.

– Прошу вас, – поощрила его миссис Дэвьет. – Звучит очень привлекательно.

Доктор удивился:

– Неужели вы действительно так считаете? А мне вот не хотелось бы лечиться холодной водой.

Калландра широко улыбнулась.

– Вы правы – с точки зрения пациента, – но я подумала о наших страдальцах. Холодная вода дешева, она есть повсюду, да и в дозировке трудно ошибиться. Ведром больше, ведром меньше – существенной разницы не будет.

Врач восторженно захохотал:

– Конечно же! Боюсь, что вы куда практичнее меня. Женщины нередко обнаруживают более деловую хватку, чем мы, мужчины. – Тут он свел брови. – Вот почему мне хотелось бы, чтобы в лечении больных участвовали интеллигентные и образованные женщины. У нас найдутся одна-две великолепные сиделки, но у них практически нет будущего, если нынешние воззрения на медицину не переменятся. – Он откровенно поглядел на попечительницу. – Возьмем, например, мисс Бэрримор, она была с мисс Найтингейл в Крыму. Очень сообразительная и восприимчивая особа, но, увы, мало кто испытывает по отношению к ней должное уважение. – Бек вздохнул и улыбнулся с полным самозабвением, и его дружелюбие теплом отозвалось в душе Калландры. – Похоже, я заразился от вас стремлением к реформам! – Теперь Кристиан говорил как будто бы в шутку, но леди Дэвьет знала, что он предельно серьезен и ждет понимания.

Она уже собиралась ответить, когда в коридоре послышались раздраженные женские голоса. Оба собеседника инстинктивно повернулись к двери и прислушались. Мгновение спустя вопль повторился, за ним последовал другой, полный боли и ярости.

Кристиан подошел к двери и открыл ее. Следом за ним выглянула и Калландра. Окон в коридоре не было, а газ днем не горел. В нескольких ярдах от них в сумраке дрались две женщины. Длинные неопрятные пряди волос одной из них свисали на лоб, и ее противница как раз вцепилась в них.

– Немедленно прекратите! – прикрикнула леди Дэвьет, выходя из-за спины медика. – Что это такое? Что вы здесь устроили?!

Обе скандалистки застыли на миг, удивленно глядя на нее. Одной из них было под тридцать; у нее было простое и еще привлекательное лицо. Другой было по меньшей мере лет на десять больше. Тяжелая жизнь и пьянство успели ее состарить.

– Что это такое? – снова повторила Калландра. – Почему вы деретесь?

– Желоб в прачечной, – мрачно буркнула более молодая из женщин, – эта дура в него целый узел белья затолкала, – и она яростно поглядела на соперницу. – Теперь ничего не проходит, и нам приходится все сносить вниз самим! Будто у нас нет других дел, кроме того как шататься вверх-вниз по лестнице, когда нужно переменить всего одну простыню!

Тут попечительница заметила сверток грязных простыней на полу возле стены.

– Я не делала этого! – возмутилась старшая работница. – Я спустила вниз одну простыню, как она может забить целый желоб?! – В негодовании она повысила голос. – Ишь, какая умная баба, ты думаешь, их можно вниз заталкивать меньше чем по одной? Рвать их, что ли, нужно пополам, по-твоему, а потом сшивать, когда выстирают? – Она воинственно глядела на противницу.

– Давайте-ка посмотрим, – проговорил Кристиан. Извинившись, он прошел между сиделок и поглядел в желоб, по которому постельное белье попадало в прачечную, где кипели огромные медные котлы. Несколько секунд доктор глядел вниз, и все в молчании ожидали.

– Ничего не вижу, – сказал он, отступая назад. – Там что-то застряло, иначе я увидел бы внизу корзину или по крайней мере свет. Но о том, кто забил желоб, сейчас спорить не будем, это все потом, а сейчас нужно просто убрать этот предмет. – Бек оглянулся, разыскивая глазами инструмент, которым можно было бы выполнить это дело, но ничего не увидел.

– А если щеткой? – предположила Калландра. – Или шестом для занавесей? Нужно что-нибудь с длинной ручкой.

Сиделки стояли на месте.

– Ступайте! – нетерпеливо приказала им леди. – Ступайте и найдите шест, он должен быть где-нибудь в палате. – Она указала на ближайшую дверь в коридоре. – Что вы стоите, несите!

Молодая женщина с недовольным выражением на лице сделала шаг в сторону той двери, остановилась, раздраженно посмотрев на противницу, и отправилась в палату.

Калландра поглядела вниз, но тоже ничего не увидела. Неизвестный предмет полностью перекрыл проход, но, как далеко он застрял, сказать было трудно.

Сиделка вернулась с длинным шестом и передала предмет Кристиану, ткнувшему им в желоб. Но даже наклонившись до предела, он ничего не нащупал шестом. Непонятный предмет находился вне пределов досягаемости. Он не мог до него дотянуться.

– Придется спуститься вниз и посмотреть, что можно сделать оттуда, – проговорил врач после новой неудачной попытки.

– Э… – молодая сиделка прочистила глотку.

Все повернулись и поглядели на нее.

– Доктор Бек, сэр… – начала она неуверенно.

– Да?

– Тут у нас есть одна из служанок, Лалли зовут, она помогает в операционной, и вообще. Девчонке только тринадцать, и она, ей-богу, не толще кролика! Пусть слазит в желоб, а внизу стоят корзины, так что она не поранится.

Кристиан колебался лишь мгновение.

– Неплохая идея, сходи за ней, – согласился он и повернулся к Калландре. – А мы с вами можем спуститься в прачечную, проверим, действительно ли ей там есть на что приземлиться.

– Да, сэр, я схожу за ней, – ответила молодая женщина и бегом пустилась по коридору.

Дэвьет, доктор Бек и вторая сиделка направились в противоположную сторону и по лестнице спустились в подвал. Темный коридор, освещенный газовыми лампами, вел в прачечную. Огромные котлы извергали пар, пели и звенели трубы, изрыгавшие кипящую воду. Напрягая мышцы, закатавшие рукава женщины поднимали мокрое полотно деревянными шестами – раскрасневшиеся, со свесившимися на лицо волосами. Одна или две из них обернулись на редкого здесь мужчину и немедленно возвратились к своему труду. Кристиан подошел к основанию желоба и заглянул наверх, а потом отступил и поглядел на Калландру, покачав головой.

Та пододвинула одну из больших плетеных корзин под желоб и бросила туда пару свертков грязных простыней, чтобы смягчить падение.

– Застрять там нечему, – нахмурился Бек. – Простыни мягкие и скользят вниз, даже если их затолкать слишком много. Наверное, туда засунули какую-то дрянь.

– Скоро узнаем, – ответила его спутница, вставая рядом с ним и с ожиданием поглядев вверх.

Долго ждать не пришлось. Сверху послышался глухой крик, слабый и почти неразличимый, затем наступило молчание, после чего раздался визг, что-то заскребло, а потом опять послышался громкий крик. В корзину, неловко раскинув руки и ноги, скользнула женщина в задравшейся юбке. Следом свалилась худенькая служанка, вновь завизжавшая. Встав на четвереньки, она по-обезьяньи вылезла из корзины и громко зарыдала, свалившись на пол.

Кристиан шевельнулся, чтобы помочь женщине, но тут его лицо потемнело, и он отстранил Калландру рукой. Однако было уже слишком поздно. Она успела поглядеть вниз и мгновенно поняла, что женщина мертва. Ошибиться было немыслимо: пепельная кожа, синеватые губы и более того – ужасные синяки на горле.

– Это сестра Бэрримор, – хриплым голосом сказал врач, слова словно застревали у него в горле.

Бек не стал добавлять, что она мертва: он видел по глазам леди Дэвьет, что та поняла не только это, но и то, что причиной смерти были не болезнь или несчастный случай. Инстинктивно он протянул руку, чтобы прикоснуться к Калландре и как-то оградить ее от страшного зрелища.

– Нет, – негромко проговорила та. – Не надо…

Медик открыл было рот, словно бы возражая, но слова были бесполезны. Бек глядел на мертвое тело скорбными глазами.

– Зачем и кому это потребовалось? – произнес он беспомощным голосом.

Не думая, что делает, леди Дэвьет взяла его за руку:

– Трудно сказать. Однако придется вызвать полицию, это похоже на убийство.

Одна из прачек обернулась. Быть может, ее внимание привлекла юная служанка, которая вновь заверещала, увидев руку мертвой, лежащую на краю корзины. Прачка подошла, поглядела на труп и тоже закричала.

– Ой, убили! – набрав дыхание, завизжала она самым пронзительным голосом, покрывая и свист пара, и гул труб. – Убили! На помощь! Убили!!!

Остальные женщины прекратили работу и собрались вокруг. Кто-то стонал, кто-то визжал, а одна и вовсе опустилась в обмороке на пол. Никто не замечал испуганную тринадцатилетнюю девочку.

– Прекратите! – резким голосом приказал Кристиан. – Прекратите сию же минуту и беритесь за дело!

Внутренняя сила его голоса и властный тон пробудили в женщинах привычку к повиновению. Они умолкли и медленно отступили. Но никто не стал возвращаться к котлам или дымящимся грудам белья, уже остывавшего в корытах и на скамьях.

Бек повернулся к Калландре.

– Вам придется подняться вверх сообщить о случившемся сэру Герберту и попросить его вызвать полицию, – негромко сказал он. – С таким делом мы сами не справимся. А я останусь здесь и постерегу. И возьмите с собой служанку, пусть кто-нибудь приглядит за бедной девочкой.

– Она расскажет об этом всем, – предостерегла его миссис Дэвьет. – И приврет целую кучу. В госпитале решат, что в прачечной состоялось массовое кровопролитие. Начнутся истерики, а тогда пострадают и пациенты.

Какое-то мгновение доктор обдумывал ее слова.

– Тогда отведите ее к сестре-хозяйке и объясните причину. А потом идите к сэру Герберту, – распорядился он наконец. – А я подержу здесь прачек.

Калландра улыбнулась и чуть кивнула. Больше в словах не было необходимости. Она повернулась и направилась к служанке, жавшейся к объемистому туловищу одной из молчавших прачек. В тонком лице девочки не было ни кровинки, а ее тонкие ручки, сложенные на груди, охватывали тельце, словно бы удерживая его на ногах. Попечительница протянула ей руку.

– Пошли, – сказала она мягко. – Я отведу тебя наверх, там ты посидишь и выпьешь чаю, а потом пойдешь работать. – Она не стала упоминать миссис Флаэрти, зная, что прислуга и сиделки до ужаса боятся ее, и притом вполне оправданно.

Девочка глядела на нее, но ни в мягком лице, ни в чуть растрепанной голове Калландры, ни в ее простом рабочем халате не было ничего вселяющего трепет. Она ничем не напоминала свирепую старшую сестру.

– Пойдем, – повторила леди Дэвьет, на сей раз более жестко.

Покоряясь, ребенок направился следом за ней, как ей и требовалось, держась на шаг позади.

Миссис Флаэрти они отыскали достаточно скоро. Как всегда, весь госпиталь знал, где она находится: куда бы эта женщина ни направлялась, ее всегда опережали передаваемые работницами предупреждения. Бутылки убирали подальше, на тряпки налегали покрепче, головы склонялись над работой.

– Да, ваша светлость, что там у вас? – проговорила старшая сестра неприветливым голосом, с еще большим неудовольствием рассматривая служанку. – Она заболела, так?

– Нет, сестра, она всего лишь перепугана до смерти, – ответила Калландра. – К моему прискорбию, мы обнаружили труп в желобе, ведущем в прачечную, и этот бедный ребенок протолкнул его вниз. Я иду к сэру Герберту, чтобы тот вызвал полицию.

– Зачем? – отрезала миссис Флаэрти. – Боже мой, да что же странного в том, что в госпитале обнаружили труп? Впрочем, я бы, например, не подумала искать мертвое тело в желобе… – Лицо ее потемнело, выражая неодобрение. – Надеюсь, что в данном случае практиканты с их детскими представлениями о шутках окажутся ни при чем.

– Едва ли кто-нибудь может усмотреть в случившемся нечто веселое, миссис Флаэрти. – Дэвьет с удивлением обнаружила, что говорит спокойным голосом. – Это сиделка Бэрримор, и она умерла неестественным образом. Я намерена доложить об этом сэру Герберту и буду весьма вам обязана, если вы присмотрите за ребенком и удостоверитесь, что она не вызовет в госпитале панику, рассказав обо всем остальным… Конечно, такого события не скроешь, но тем не менее лучше ко всему заранее подготовиться.

Миссис Флаэрти явно была удивлена.

– Неестественным образом? – переспросила она. – Что вы имеете в виду?

Но Калландра не собиралась вдаваться в объяснения. Она коротко улыбнулась и вышла, не отвечая и оставив старшую сестру в смятении и гневе, глядящей ей вслед.

Сэр Стэнхоуп находился в операционной и должен был провести там еще значительное время. Но дело ждать не могло, поэтому миссис Дэвьет открыла дверь и вошла внутрь. Комната была небольшой, уставленной инструментами. Стол у стены занимал большую часть внутреннего пространства. В операционной находились несколько человек. Два стажера помогали и учились одновременно, а третий – постарше – приглядывал за бутылками с закисью азота и следил за дыханием пациентки. Рядом стояла сестра, подававшая хирургу по требованию инструменты. Бледная пациентка без движения лежала на столе: верхняя часть ее тела еще оставалась обнаженной, но кровавая рана в груди уже была наполовину закрыта. Сэр Герберт стоял возле нее с иголкой в руке, рукава его рубашки и руки были в крови.

Все посмотрели на Калландру.

– Что вы здесь делаете, мэм? – осведомился хирург. – Вы не имеете права вмешиваться в ход операции! Будьте добры, немедленно оставьте помещение!

Попечительница рассчитывала на подобный прием, поэтому не возмутилась.

– Есть дело, которое не может подождать окончания операции, сэр Герберт, – отвечала она.

– Найдите другого врача! – отрезал Стэнхоуп, отворачиваясь от нее и вновь приступая к стежкам. – Пожалуйста, следите за тем, что я делаю, джентльмены, – продолжил он, обращаясь к практикантам. Хирург явно предполагал, что, услышав его слова, Калландра выйдет без всяких возражений.

– В госпитале произошло убийство, сэр Герберт, – четко и громко произнесла вместо этого леди Дэвьет. – Вы хотите, чтобы я обратилась в полицию, или сами займетесь этим делом?

Игла замерла в воздухе. Но хирург не глядел на нее. Возле стола охнула сестра. Один из практикантов буркнул себе что-то под нос и опустил руки.

– Что за абсурд! – отрезал Герберт. – Если кто-то из пациентов вдруг умер, я займусь им после того, как закончу здесь. – Он медленно повернулся, чтобы поглядеть на Калландру, должно быть полагая, что кто-то из медиков совершил фатальную ошибку, тем не менее не относящуюся к компетенции полиции. Лицо его побледнело, и между бровями пролегли гневные морщины.

– Одну из наших сестер задушили, а тело втолкнули в желоб, спускающийся в прачечную, – медленно, подчеркивая слова, рассказала леди Дэвьет. – Вне сомнения, совершено преступление, и, если вы не можете вызвать полицию, я сделаю это по вашему поручению. Тело остается на месте. Доктор Бек следит за тем, чтобы его никто не потревожил.

Хирург коротко присвистнул. Один из практикантов коротко выругался.

Стэнхоуп опустил руку с окровавленной иглой, за которой тянулась длинная нитка, и сверкнул глазами в сторону Калландры.

– Одна из сестер? – повторил он очень медленно. – А вы уверены?

– Конечно же, – ответила незваная гостья. – Это мисс Бэрримор.

– О! – Хирург помедлил. – Ужасно. Да, конечно, вам лучше вызвать полицию. А я тем временем закончу операцию и встречу сыщиков, когда они явятся сюда. Только лучше вызовите их сами – бога ради, никого не посылайте! – и воздержитесь от любых подробностей. Не надо паники, чтобы больные не волновались. – Лицо его помрачнело. – А кто еще слышал о случившемся, кроме доктора Бека?

– Миссис Флаэрти, прачки и одна служанка, которую я поручила попечению старшей сестры.

– Хорошо. – Выражение лица Герберта смягчилось. – Ступайте немедленно… Когда вы возвратитесь, я уже буду готов. – Он не стал извиняться – ни за то, что промедлил с решением, ни за то, что был резок с ней, но Калландра на это и не рассчитывала.

По его совету она взяла кеб и приказала кучеру доставить ее в участок, где прежде служил Монк. К госпиталю это отделение полиции было ближе всех: во всяком случае, леди знала, куда именно там надо обращаться, и рассчитывала обнаружить офицера, наделенного достаточным здравым смыслом. Чтобы добиться немедленной реакции, миссис Дэвьет воспользовалась своим титулом.

– Леди Калландра! – Сэмюэль Ранкорн поднялся с места, едва завидев важную посетительницу. Он подошел к ней, чтобы приветствовать ее, и протянул руку, но потом передумал и чуть поклонился.

Этого высокого мужчину с узким и в известной мере симпатичным лицом портили лишь сердитые морщины около рта да недостаток уверенности, который трудно было заподозрить в довольно высоком начальнике. Одного взгляда на Ранкорна было достаточно, чтобы понять, почему они с Монком так и не сумели поладить. Эти двое различались во всем: Уильям был самоуверен до надменности, а глубинными устремлениями его распоряжались интеллект и безграничные амбиции. Сэмюэль также не скрывал своих стремлений, но ему не хватало уверенности в себе. Он был проще… не столь тонок. Честолюбия у него тоже хватало, но ранимость невозможно было скрыть. Мнения других людей легко воздействовали на него.

– Доброе утро, мистер Ранкорн. – Калландра натянуто улыбнулась, опускаясь в предложенное кресло. – К моему глубочайшему сожалению, я вынуждена сообщить вам о свершившемся преступлении. Поскольку оно, скорее всего, не из простых, я решила переговорить с вами лично, а не искать констебля на улице. На мой взгляд, дело очень серьезное.

– В самом деле? – Полицейский глядел на нее с непонятным удовлетворением, словно бы то, что она обратилась к нему, в известной мере было похвалой его достоинствам. – Весьма огорчен подобным заявлением. Какая-нибудь кража?

– Нет. – Дама отмахнулась, словно грабеж был совершеннейшим пустяком. – Речь идет об убийстве.

Спокойное выражение исчезло с лица ее собеседника, а взгляд его оживился.

– И кто же убит, мэм? Заниматься вашим делом будет самый способный офицер. Где это случилось?

– В Королевском госпитале на Грейс-Инн-роуд, – ответила миссис Дэвьет. – Одну из сестер задушили и по желобу спустили в прачечную. Я приехала прямо оттуда. Сэр Герберт Стэнхоуп, главный врач госпиталя, известный хирург…

– Я слышал о нем. Блестящая личность, – кивнул Ранкорн. – Ничего не скажешь – блестящая! Так это он послал вас сообщить о случившемся происшествии?

– В известном смысле. – Глупо было ссылаться на поручение сэра Герберта, ведь она не могла оказаться простой вестницей, но Калландра понимала, что все равно дело кончится именно этим. – Я оказалась среди тех, кто обнаружил тело, – добавила она.

– Какое расстройство, – посочувствовал Сэмюэль. – Быть может, вы хотите подкрепить свои силы? Как насчет чашки чая?

– Нет, спасибо, – отказалась леди Дэвьет более резким тоном, чем намеревалась. Ее потрясение все еще не прошло, и она ощущала, как пересохло во рту. – Нет, благодарю вас, я лучше возвращусь в госпиталь, чтобы ваш офицер мог немедленно приступить к расследованию. – Чуть подумав, она добавила: – Около трупа остался доктор Бек. Он намеревался приглядеть, чтобы все оставалось без изменений, и находится возле убитой уже достаточно долго.

– Вы очень заботливы, мэм, – проговорил Ранкорн, как он полагал, с одобрением, но Калландра услышала в его голосе снисходительность.

Миссис Дэвьет уже собиралась спросить полицейского, не считает ли он ее дурой, способной бросить тело так, чтобы всякий мог изменить его положение, но вовремя остановилась. Оказалось, что она взволнована куда больше, чем предполагала сама. И теперь, к собственному удивлению, женщина заметила, что руки ее трясутся. Она опустила их, стараясь скрыть ладони в складках юбки, чтобы Сэмюэль не заметил ее волнения, и выжидающе поглядела на него.

Он извинился и, встав, направился к двери, открыл ее и позвал констебля:

– Пришлите сюда инспектора Дживиса. У меня есть для него новое дело… И сержанта Ивэна тоже.

Ответ разобрать было невозможно, но всего лишь через несколько мгновений дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунул голову темноволосый угрюмый мужчина, с вопросительным выражением на лице. Затем он сразу же вошел в кабинет. Официальные черные сюртук и брюки, а также белый крылатый воротничок делали худощавого полицейского похожим на городского клерка или предпринимателя. Манеры его являли странную смесь нерешительности и уверенности. Он поглядел на своего шефа, а потом на его посетительницу, словно бы спрашивая разрешения войти, хотя явно не ожидал его, и остановился прямо между ними.

– Дживис, это леди Калландра Дэвьет, – начал Сэмюэль и тут же осознал, что допустил бестактность. Следовало представить его даме, а не наоборот. Разгневавшись на себя, он покраснел, но исправить положение было уже невозможно.

Почти не думая, инстинктивно, Калландра помогла ему:

– Спасибо, что вы так быстро прислали мистера Дживиса, мистер Ранкорн. Трудно сомневаться в том, что для нас это самый лучший вариант. Доброе утро, мистер Дживис.

– Доброе утро, мэм. – Инспектор чуть поклонился, и Калландра поняла, что он сильно раздражает ее. Его густые черные волосы опускались на узкий лоб к красивым темным глазам – более темных она никогда не видела, – но брови у него были на редкость жидкими. Впрочем, к людям не следует относиться с предубеждением, леди всегда понимала это.

– Не будете ли вы настолько добры, чтобы сказать мне, в чем заключается преступление? – проговорил он.

– Неприменно, – неторопливо ответила Дэвьет. – Я являюсь одной из попечительниц Королевского госпиталя на Грейс-Инн-роуд. Мы только что обнаружили труп одной из наших молодых сестер в желобе, ведущем в прачечную. Похоже, что ее задушили.

– О боже! Как неприятно… Вы сказали – «мы», мэм? Кого именно вы имеете в виду? – спросил инспектор. Невзирая на неприятные манеры, взгляд его оказался весьма проницательным. Женщине казалось, что он тщательно оценивает ее и что в его суждениях не будет никакой социальной почтительности, кодексу которой он явно следовал.

– Это были я и доктор Бек, один из врачей госпиталя, – сказала она. – Кроме того, труп видели женщины, работающие в прачечной, и девочка, услугами которой пользуются в госпитале.

– Вот как… А что привело вас к этому желобу, мэм? – Полицейский с любопытством склонил голову набок. – Безусловно, посещение прачечной не входит в обязанности леди…

Калландра объяснила ему, как все случилось. Дживис слушал, не отводя глаз от ее лица.

Ранкорн переступал с ноги на ногу, не зная, прерывать ли ему подчиненного или стоит самому принять участие в разговоре.

В дверь постучали, и, получив разрешение начальства, вошел Ивэн. Его худощавое молодое лицо просветлело, когда он увидел Калландру, однако, несмотря на прошлое знакомство и совместную работу над сложными делами, у него хватило воспитания, чтобы ответить ей как просто знакомой, не более.

– Доброе утро, сержант, – вежливо проговорила миссис Дэвьет.

– Доброе утро, мэм, – ответил Ивэн, вопросительно глядя на Сэмюэля.

– В Королевском госпитале случилось убийство. – Его начальник воспользовался возможностью, чтобы сохранить контроль над ситуацией. – Сейчас вы вместе с инспектором Дживисом отправитесь туда и выясните все обстоятельства. Информируйте меня обо всех ваших находках.

– Да, сэр.

– Дживис! – позвал вдруг Ранкорн, когда тот открыл дверь перед Калландрой.

– Да, сэр?

– Не забудьте сразу доложиться Герберту Стэнхоупу. И не ведите себя там как при облаве на Уайтчепел-роуд. Помните, кто он такой!

– Естественно, сэр, – умиротворяющим тоном проговорил Дживис, но лицо его отразило легкое раздражение. Он не любил, когда ему напоминали о социальных тонкостях.

Ивэн бросил быстрый взгляд на Калландру, и в его газельих глазах блеснул интерес. Общие воспоминания и безмолвная усмешка объединили этих двоих.

Но в госпитале все было уже по-другому. К тому времени, когда попечительница и стражи порядка прибыли туда, оказалось, что, невзирая на все старания миссис Флаэрти, страшная новость распространилась повсюду. К вновь прибывшим заторопился священник: круглые испуганные глаза, фалды сюртука развеваются позади… Осознав, кто такой Дживис, он пробормотал поспешное извинение и исчез, сжимая молитвенник обеими руками.

Молодая сестра вопросительно поглядела на них, прежде чем отправиться по своим делам. Казначей потряс головой и провел их в комнаты сэра Герберта.

Хирург встретил их у дверей кабинета, широко распахнув дверь. Интерьер там был очень изящным – голубой ковер с зеленым отливом, полированное дерево и полоска солнечного света, протянувшаяся через пол из узкого окна.

– Добрый день, инспектор, – проговорил Стэнхоуп серьезным голосом. – Прошу вас, входите. Я предоставлю вам всю информацию, которой обладаю по этому делу. Благодарю вас, леди Калландра. Вы великолепно справились со своим делом. Конечно, подобное совершенно не входит в обязанности попечительницы. Мы все в долгу перед вами…

Он впустил внутрь полицейских, преградив путь леди Дэвьет. Ей оставалось только смириться и вернуться в прачечную, чтобы проверить, там ли до сих пор Кристиан.

Огромный погреб был вновь полон пара: в медных трубах булькало и лязгало, а огромный котел шипел, когда с него снимали крышку и тыкали внутрь деревянными шестами, чтобы погрузить принесенное сверху белье или выудить прокипяченное. Напрягая руки, женщины относили свой груз к раковинам, выстроившимся рядком у дальней стены. Там были устроены огромные валки, через которые влажные простыни продавливались, чтобы по возможности отжать из них воду. Работа возобновилась: ни время, ни дело не ждали, и к трупу прачки уже потеряли всякий интерес. Многие из этих женщин видели в своей жизни не одного мертвеца. Смерть нередко гостила в госпитале.

Кристиан по-прежнему стоял около корзины с бельем, повернувшись спиной к входу. Он только чуть оперся о край, чтобы разгрузить ноги. Заметив Калландру, доктор Бек поднял голову и вопросительно поглядел на нее.

– Прибыла полиция, они у сэра Герберта, – ответила она на его невысказанный вопрос. – Инспектор Дживис. На взгляд толковый.

Врач поглядел на попечительницу более пристально:

– В вашем голосе слышится сомнение.

– Жаль, что это не Уильям Монк, – вздохнула она в ответ.

– Тот сыщик, который занялся частными расследованиями? – На лице Бека промелькнула усмешка, такая быстрая, что Калландра даже не заметила ее.

– Да, он… – Леди умолкла, не зная, собственно, что именно хотела сказать. Никто не мог утверждать, что Монк был чувствительным человеком: напротив, сыщик был безжалостным, как джаггернаут[6].

Кристиан ожидал ответа, пытаясь понять ее мысли.

– Его воображение, интеллект… – улыбнулась миссис Дэвьет, понимая, что имела в виду вовсе не это. – Восприимчивость, умение видеть за пределами очевидного… – продолжила она. – Его не удовлетворит просто правдоподобный ответ, он всегда докопается до истинной правды.

– Вы весьма высоко цените его, – заметил Кристиан с сухой и скорбной улыбкой. – Остается надеяться, что мистер Дживис окажется не менее одаренным детективом. – Он оглянулся на корзину, где лежала убитая, мертвое лицо которой теперь прикрывала нестиранная простыня. – Бедняжка, – проговорил врач очень грустным тоном. – Это была превосходная сестра. Да вы знаете это… Некоторые полагают, что в госпитале не было лучшей. Какая ирония судьбы… она пережила войну в Крыму, перенесла все опасности, болезни, морские путешествия – и умерла от рук преступника в лондонском госпитале… – Он качнул головой, и на лице его выступила жуткая печаль. – Зачем и кому потребовалось убивать такую женщину?

– Действительно, зачем? – Они не заметили, что к ним подошел Дживис. – Вы знали ее, доктор Бек?

Кристиан казался удивленным.

– Конечно, – в голосе его слышалось раздражение. – Она же работала здесь медицинской сестрой! Мы все ее знали.

– Но вы знали ее лично? – настаивал инспектор; его темные глаза, обвиняя, впились в лицо доктора.

– Если вы хотите спросить, был ли я знаком с ней вне пределов ее служебных обязанностей, отвечаю вам сразу – нет, – прищурился Бек.

Дживис что-то буркнул и подошел к корзине. Он осторожно, двумя пальцами, поднял простыню и откинул ее назад, разглядывая лицо мертвой женщины. Калландра последовала его примеру и впервые внимательно посмотрела на убитую.

Пруденс Бэрримор было чуть за тридцать… Она была очень высокой и худой. Быть может, при жизни медичка была элегантной, но смерть, сковавшая ее тело, лишила ее изящества. Она лежала, разбросав руки и ноги, а одна ее нога и вовсе торчала вверх: юбки задрались, открывая длинную и стройную голень. Лицо ее теперь стало пепельно-серым, кровь не могла больше сделать его румяным. Неяркие каштановые волосы, ровные тонкие брови, широкий и чувственный рот… Страстное лицо… лицо личности, полной силы и юмора.

Миссис Дэвьет помнила эту сестру вполне отчетливо, хотя встречи их были недолгими и деловыми. Пруденс была прирожденным реформатором, и лишь немногие в госпитале этого не знали. Мало в ком столь интенсивно пульсировала жизнь… и в том, что тело этой женщины лежит теперь в корзине для грязного белья, лишенное всего, что делало его обладательницу столь яркой особой, усматривалась злая насмешка. Покинутая духом оболочка тем не менее казалась столь уязвимой…

– Прикройте ее, – инстинктивно попросила Калландра.

– Минуточку, сударыня, – Дживис поднял руку, словно чтобы помешать попечительнице сделать это самой. – Минуточку. Вы сказали, что ее задушили… похоже, так и есть. В самом деле. Бедняжка. – Он разглядывал оставшиеся на шее убитой отпечатки пальцев. С жуткой четкостью можно было представить, как их оставляет чья-то рука, сдавливающая и сдавливающая горло своей жертвы, прекращая ее дыхание… исторгая из нее жизнь.

– Она была сестрой милосердия, не так ли? – Инспектор поглядел на Кристиана. – Она работала с вами, доктор?

– Иногда, – согласился тот. – Но чаще всего с доктором Гербертом Стэнхоупом. В особенности в самых трудных случаях. Эта женщина была великолепной сестрой, и, насколько я представляю, весьма яркой особой. Я не слышал, чтобы о ней говорили плохое.

Дживис замер на месте; его темные глаза буравили лицо врача из-под редких бровей.

– Очень интересно. А почему именно вы, доктор, заглянули сегодня в этот желоб?

– В нем что-то застряло… тогда мы еще не представляли, что именно, – рассказал Бек. – Две сиделки пытались спустить вниз грязные простыни, но не смогли этого сделать, и мы с леди Калландрой пришли им на помощь.

– Понимаю. А как вы протолкнули тело?

– Мы послали по желобу одну из помощниц сестер, девочку тринадцати лет. Она соскользнула вниз и своим весом сдвинула тело.

– Ловко придумано, – сухо проговорил полицейский. – Самое подходящее дело для ребенка! Впрочем, думаю, в госпитале она уже успела насмотреться на мертвых. – Он чуть наморщил нос.

– Мы не знали, что там мертвое тело! – с возмущением возразил Кристиан. – Мы думали, что это застряла связка простыней.

– В самом деле? – Дживис подошел к ним, отодвинул корзину в сторону и некоторое время глядел в просвет уходящего вверх желоба. – А куда он выходит? – спросил он, наконец поглядев на Калландру.

– В коридор на первом этаже, – ответила та с еще меньшей, чем прежде, симпатией к сыщику. – В коридор западного крыла, если говорить точно.

– Очень странное место, чтобы спрятать тело, как по-вашему? – заметил инспектор. – Едва ли это можно сделать незаметно. – Он обвел взглядом своих круглых немигающих глаз сперва Бека, а потом леди Дэвьет.

– Вы не совсем правы, – отозвался Кристиан. – В этой части коридора нет окон, и днем там не жгут газ – ради экономии.

– И все же, – возразил Дживис, – там можно заметить человека, стоящего или сидящего… или, во всяком случае, несущего тело и спускающего его по желобу. Не так ли? – В голосе его слышалось сомнение – не совсем сарказм, но уже и не любезность.

– Не обязательно, – возмущенным тоном парировала Калландра. – Там часто оставляют свертки белья. Да и сестры нередко сидят пьяными в коридорах. В сумраке труп может показаться кучей грязного белья. И если бы я увидела кого-нибудь над этим желобом, то предположила бы, что туда спускают простыни. Так решил бы всякий на моем месте.

– Дорогая моя, – отозвался Дживис, переводя взгляд с Дэвьет на Бека, – итак, вы утверждаете, что эту бедняжку могли затолкать в желоб прямо на глазах почтенных медиков и никто не заподозрил бы ничего плохого?

Калландре стало не по себе. Не зная, что сказать, она поглядела на Кристиана. Наконец кивнула:

– Примерно так. Обычно люди не следят за тем, чем занимаются другие, ведь у каждого есть свои собственные дела. – Ей уже представлялась бесформенная, расплывающаяся в сумраке фигура, поднимающая сверток, гораздо более тяжелый, чем кажется взгляду, и вталкивающая обернутый простынями труп в открытый желоб. Голос леди стал сдавленным и глухим. – Сегодня утром я как раз проходила мимо сестры, сидевшей у стены либо в пьяном виде, либо уснувшей. Я не знаю, что с ней было… я не посмотрела ей в лицо. – Она судорожно глотнула, вдруг осознав еще один вариант увиденного. – Не исключено даже, что это была убитая Пруденс Бэрримор.

– В самом деле! – Редкие брови Дживиса поднялись. – Выходит, ваши сестры то и дело валяются в коридорах, леди Калландра? Разве у них нет кроватей?

– Есть – у тех, кто живет в общежитии, – резко ответила женщина. – Но многие из них живут отдельно, одни, и им не всегда хватает средств на съем жилья. Здесь многим негде спать, и кормят их негусто. Кроме того, они постоянно напиваются.

Полицейский с неудовольствием огляделся, а потом повернулся к Кристиану:

– Я бы хотел еще раз переговорить с вами, доктор. Расскажите мне все, что вам известно об этой несчастной женщине. – Он прокашлялся. – Начнем с того, как давно ее убили, по вашему мнению? Конечно, в полиции есть свой хирург, и он сообщит нам свое заключение, но если вы выскажете свое мнение прямо сейчас, это сэкономит нам время.

– Два-три часа назад, – ответил Бек задумчиво.

– Но вы же не осматривали ее! – воскликнул Дживис.

– Я сделал это еще до вашего появления, – пояснил медик.

– Неужели вы сделали это? – Лицо стража порядка заострилось. – Кажется, вы только что говорили, что не трогали тело! Вы ведь остались здесь именно затем, чтобы никто не смог изменить картину преступления?

– Я осмотрел ее, инспектор, не меняя положение тела!

– Но вы прикасались к ней?

– Да, но только чтобы проверить, остыло ли тело.

– Ну и как?

– Она была холодной.

– А откуда вы знаете, что она не пролежала здесь мертвой всю ночь?

– Потому что тело еще не совсем оцепенело.

– Выходит, вы двигали ее!

– Я не делал этого!

– Тогда как же, – резко бросил Дживис, – могли вы узнать, окоченела она или нет?

– Она выпала из желоба, инспектор, – терпеливо стал объяснять врач. – Я видел, как тело опускалось в корзину и как двигались его конечности. По моей оценке, ее убили от двух до четырех часов назад. Но будет лучше, если вы спросите мнение своего хирурга.

Дживис подозрительно поглядел на него:

– Вы не англичанин, так ведь, сэр? Я бы сказал, что слышу в ваших словах легкий акцент. Очень незаметный, но тем не менее… Откуда вы родом?

– Из Богемии, – отвечал Кристиан с легким удивлением в глазах.

Инспектор затаил дыхание. Калландра решила, что он хотел спросить, где это, но потом, осознав, что на них глядят даже прачки, изменил свое намерение.

– Понятно, – проговорил он задумчиво. – Ну, хорошо, доктор, тогда расскажите мне, где вы находились сегодня утром? Начнем с того, в какое время вы пришли сюда. – Инспектор вопросительно поглядел на Бека. – Записывайте, сержант, прошу вас, – добавил он и кивнул вошедшему и безмолвно наблюдавшему за всем разговором Ивэну.

– Я был здесь всю ночь, – сказал медик.

Глаза Дживиса расширились.

– В самом деле? И почему же так вышло, сэр? – проговорил он многозначительным тоном.

– У меня был очень тяжелый больной, – сообщил Кристиан, глядя полицейскому в глаза. – Я находился возле него. Надеялся, что сумею спасти его, но увы… Он умер утром, в начале пятого. Домой идти не было смысла, я лег на одну из госпитальных постелей и проспал до половины седьмого.

Дживис нахмурился, поглядел на Ивэна, желая убедиться, что тот записывает, а потом вновь повернулся к Беку.

– Понятно, – проговорил он с прежней многозначительностью. – Итак, вы были здесь, когда сестра Бэрримор встретилась со смертью…

Впервые Калландра ощутила острый укол беспокойства. Она поглядела на Кристиана, но увидела на его лице только легкое любопытство, словно бы тот не совсем понимал намек Дживиса.

– Да, похоже, что так, – согласился доктор.

– А видели вы сегодня сестру Бэрримор?

Бек покачал головой:

– Кажется, нет, но гарантировать не могу. Впрочем, не помню, чтобы я с ней разговаривал.

– И все же она словно стоит перед вашими глазами? – быстро отозвался страж порядка. – Мало того что вы ее знаете, вы еще и очень высокого мнения о ней!

Кристиан поглядел на него полными скорби глазами:

– Бедняжка мертва, инспектор. Конечно же, я думаю о ней! Это была великолепная сестра милосердия. Не так уж много людей в подобной мере одарены умением заботиться о других. Забыть ее будет непросто.

– Разве не все здесь посвятили свою жизнь заботе о больных? – осведомился Дживис с некоторым удивлением.

Врач поглядел на него, а потом глубоко вздохнул:

– Если у вас нет больше ко мне вопросов, инспектор, я бы хотел вернуться к своим делам. Я провел в прачечной уже больше двух часов. Меня ждут больные.

– Ради бога, – согласился Дживис, закусив губу. – Но прошу вас не оставлять Лондон, сэр!

Кристиан явно был удивлен этой просьбой, но согласился без возражений, и несколько мгновений спустя они с Калландрой, оставив за спиной пар и стук прачечной, поднялись вверх по лестнице в главный коридор. В голове миссис Дэвьет кипели мысли, которыми она хотела бы поделиться с доктором. Однако они могли бы показаться ему либо официальными, либо излишне тревожными… а больше всего она не хотела, чтобы он догадался о том страхе, что теперь креп в ее душе. Быть может, все это всего лишь глупость. С чего бы Дживису подозревать Кристиана?.. Впрочем, ей уже приходилось сталкиваться с ошибками правосудия. Вешали и невиновных. Проще всего подозревать того, кто хоть чем-нибудь отличается от тебя – манерой, обликом, эмоциональностью или религией. Если бы только это расследование проводил Монк!

– Вы, кажется, устали, леди Калландра, – негромко проговорил Бек, нарушая ход ее мыслей.

– Прошу прощения? – Она вздрогнула и только потом поняла, что он сказал. – Нет, я не столько устала, сколько опечалена. Я боюсь того, что может последовать дальше.

– Боитесь?

– Мне уже приходилось сталкиваться с полицией. Люди боятся ее и могут наговорить того, чего не было. – Дэвьет заставила себя улыбнуться. – Глупо, это скоро пройдет. – Они добрались до верха лестницы и остановились. Два врача-практиканта яростно спорили в дюжине ярдов от них. – Не обращайте внимания на мои слова, – неторопливо проговорила леди. – Вы не спали почти всю ночь, и вам, конечно, надо отдохнуть. А еще пора перекусить.

– Простите, я задерживаю вас. Примите мои извинения, – внезапно сказал медик с быстрой улыбкой, после чего заглянул ей прямо в глаза и торопливо отправился по коридору к ближайшей палате.

Уильям приступил к расследованию, но начал не с госпиталя – ведь там все будут держаться настороже, и своими расспросами он мог бы даже скомпрометировать Эстер. Поэтому он направился поездом по Большой Западной дороге[7] в Хануэлл, где проживало семейство Пруденс Бэрримор. Светило солнце, дул ветерок, и прогулка от станции через поле к деревне и дальше по Грин-лейн к месту, где река Брент встречается с каналом Грэнд-Джанкшн, вне сомнения, доставила бы сыщику одно удовольствие, если бы только ему не предстояла встреча с людьми, только что потерявшими дочь при самых трагических обстоятельствах.

Дом Бэрриморов оказался крайним справа, и вода омывала дальнюю оконечность их сада. Радостный солнечный свет, пересвист птиц и плеск воды мешали заметить спущенные шторы за стеклами, в которых отражались ползучие розы, и неестественную тишину в доме. Лишь оказавшись у самой двери, детектив заметил черный креп на молотке – знак того, что этот дом посетила смерть.

– Да, сэр! – посмотрела на него покрасневшими глазами грустная служанка.

Монк несколько часов продумывал, как представиться этим людям, чтобы они не увидели в его расспросах всего лишь праздное любопытство к их трагедии… Ныне Уильям был лишен официального положения в полиции, и это весьма затрудняло его действия. Было бы глупо подвергать сомнению способности Дживиса, однако неприязнь к Ранкорну просто въелась в память детектива… и хотя от его воспоминаний сохранились лишь какие-то обрывки, в их с начальником взаимном антагонизме трудно было усомниться. Причиной для неприятия мог послужить любой жест Ранкорна, сама его походка… Словом, эта вражда стала столь же естественной для Монка, как инстинктивное движение, которым уклоняются от мелькнувшей перед лицом руки.

– Доброе утро, – вежливо проговорил он, подавая свою визитную карточку. – Меня зовут Уильям Монк. Леди Калландра Дэвьет, попечительница Королевского госпиталя и приятельница покойной мисс Бэрримор, просила меня выяснить у мистера и миссис Бэрримор, не нужна ли им какая-то помощь. Не будут ли они так любезны переговорить со мной? Конечно, мой приход весьма не ко времени, однако существуют и такие дела, которые, увы, не могут ждать.

– О… – на лице служанки проступило сомнение. – Я спрошу, сэр, но не могу обещать, что вас примут. Судя по вашим словам, вам известно, что мы только что понесли тяжелую утрату.

– И все же я прошу вас. – Сыщик чуть заметно улыбнулся.

Оставив его в коридоре, служанка с некоторой неуверенностью отправилась выполнять его поручение – известить своих хозяев о прибытии гостя.

Очевидно, в этом доме не было малой столовой или гостиной, удобных для приема незваных посетителей. С привычным любопытством Монк огляделся вокруг. Жилище всегда многое говорит о своих хозяевах… об их финансовом положении, вкусах, образовании, склонности к путешествиям; даже о предрассудках и о том, какими они хотят казаться в глазах окружающих. Ну, а когда имеешь дело с жилищами, прослужившими семье не одно поколение, можно узнать кое-что и об их предках, а значит, и о воспитании.

Коридор в доме Бэрриморов мог сказать Уильяму немногое. В этом просторном коттедже, с невысокими окнами, низким потолком и дубовыми балками, могло уютно устроиться большое семейство, однако сам собою дом не мог развлечь гостя или произвести на него впечатление. Пол в коридоре оказался дощатым, возле стен стояли несколько обитых ситцем кресел. Ни книжных шкафов, ни портретов – тех предметов, по которым можно легко судить о вкусах обитателей. Одинокая вешалка для шляп ни о чем особо не говорила. Она не могла похвастать даже прогулочной тростью – на ней висел лишь один изрядно потрепанный зонт.

Служанка вернулась с прежним унынием на лице:

– Прошу вас сюда, сэр. Мистер Бэрримор примет вас в кабинете.

Монк покорно последовал за ней через холл, в заднюю часть дома, в на удивление приятную комнату, выходившую окнами в сад. За французскими стеклянными дверями открывалась подстриженная лужайка, которую замыкали склонившиеся к воде ивы. Цветов оказалось немного, однако со вкусом подобранные кусты могли похвастаться изумительным разнообразием листвы.

Мистер Роберт Бэрримор оказался высоким худощавым человеком, наделенным живым, полным воображения лицом. Воспользовавшись описанием Пруденс, данным ему Калландрой, сыщик без труда догадался, от кого именно покойная сестра милосердия унаследовала черты лица и сложение. Удивительное сходство делало потерю еще более болезненной для отца. Тот не просто потерял дочь – он лишился части самого себя. Уильям ощущал собственную вину: что значат закон и даже справедливость перед лицом подобного горя? Никакое судебное решение, никакая кара убийцы не вернет этому человеку дочь и не отменит случившееся. Да и есть ли вообще смысл в земной мести за преступления?

– Доброе утро, сэр, – невеселым голосом проговорил Бэрримор. На лице его написано было глубокое горе, однако хозяин не стал извиняться или пытаться скрыть свои чувства. Он неуверенно поглядел на Монка. – Служанка сказала мне, что вы пришли по поводу смерти нашей дочери. Она не упомянула полицию, но я полагаю, что вы оттуда? Еще она сказала о какой-то леди Дэвьет, но это, должно быть, недоразумение… Я не знаком ни с кем из носящих это имя.

Монк пожалел, что не наделен даром смягчать свои слова, однако, быть может, лучше было обратиться к правде и не удлинять разговор предисловием.

– Вы не совсем поняли, мистер Бэрримор. Прежде я служил в полиции, но теперь оставил ее и работаю частным детективом. – Как же не нравились Уильяму эти слова! Словно он все время ловит мелких жуликов и заблудших жен… – Леди Калландра Дэвьет, – вот это звучало получше! – является одной из попечительниц госпиталя. Она весьма огорчена кончиной мисс Бэрримор и сомневается в том, что полиция сумеет выяснить все обстоятельства дела и завершить его надлежащим образом, если в преступлении окажутся замешанными влиятельные персоны. Поэтому она попросила меня оказать ей любезность и расследовать дело параллельно с полицией.

Беглая улыбка промелькнула по лицу Роберта и тут же исчезла.

– А вы, значит, не опасаетесь влиятельных людей, мистер Монк? На мой взгляд, ваше положение существенно более уязвимо. Ведь полицию поддерживает хотя бы правительство…

– О, важные особы тоже бывают различной величины, – ответил Уильям.

Хозяин дома нахмурился. Они с сыщиком продолжали стоять, а за стенами очаровательной комнаты трепетал листвой сад… Разговор не позволял детективу сесть.

– Ну, будем надеяться, что подобные люди не окажутся замешанными в смерти Пруденс. – Последние два слова Бэрримор выговорил так, что сразу стало понятно – несчастный отец никак не может связать их между собой и боль в его душе еще не притупилась.

– Я тоже не предполагаю этого, – ответил Монк. – Но при расследовании убийств нередко вскрываются сложные обстоятельства… события, которые люди предпочитают держать в секрете. Некоторые готовы пойти на все, чтобы скрыть их, даже если при этом остаются невыясненными обстоятельства преступления.

– И вы полагаете, что сумеете выяснить нечто такое, на что не способна полиция? – усомнился его собеседник, любезный тон которого не скрывал его недоверия.

– Не уверен, но попробую. В прошлом мне неоднократно случалось преуспевать там, где полицейских ждала неудача.

– В самом деле? – Это был не вызов и даже не вопрос, а просто вежливая реплика. – Ну, что же мы можем вам сказать. Я ничего не знаю об этом госпитале. – Бэрримор поглядел в окно на освещенную солнцем листву. – На самом деле я вообще мало знаю о состоянии дел в медицине. Я коллекционирую редких бабочек и даже являюсь некоторым авторитетом в этой области. – С грустной улыбкой он поглядел на сыщика. – Но все это теперь совершенно бесполезно, так ведь?

– Что вы! – с пылом возразил Монк. – Изучение прекрасного никогда не бывает бесполезным, в особенности когда человек стремится понять и сохранить его.

– Спасибо вам, – в голосе хозяина послышалась искренняя благодарность. – Это, конечно, мелочь, но когда твой дом посещает такая трагедия, начинаешь ценить каждое доброе слово. – Поглядев на Уильяма, он вдруг заметил, что они все еще стоят и что он забыл о гостеприимстве. – Прошу вас, садитесь, мистер Монк, – проговорил мужчина, опускаясь в кресло. – Скажите, чем я могу помочь вам. Но я в самом деле не понимаю…

– Расскажите мне о вашей дочери.

Роберт заморгал.

– Но чем это может помочь? Я не сомневаюсь в том, что ее убил какой-то безумец! Нормальный человек просто не мог этого сделать… – Ему пришлось умолкнуть, чтобы овладеть собой.

– Скорее всего, вы правы. – Уильям дал ему возможность успокоиться. – Но преступление мог совершить и знакомый ей человек, тот, кого она знала. Даже лунатик не полностью теряет рассудок, а у нас нет оснований предполагать, что в этом госпитале может найтись сумасшедший. Там исцеляют тела, а не души. Безусловно, полиция самым тщательным образом выяснит, не забрел ли туда какой-нибудь незнакомец. Вы можете в этом не сомневаться.

Бэрримор все еще не мог справиться с горем и, не понимая, глядел на гостя.

– Итак, вы хотите узнать побольше о Пруденс? – уточнил он. – Но я не могу представить себе даже единственную причину, по которой человек, знавший мою дочь, мог пожелать ей зла.

– Как я слышал, она служила в Крыму?

Отец убитой неосознанно расправил плечи.

– Вы правы. – В голосе его послышалась гордость. – Пруденс отправилась туда в числе первых. Помню тот день, когда она оставила дом. Пруденс была тогда так молода… так молода… – Глаза пожилого мужчины глядели куда-то за спину Монка, в место, доступное лишь его собственному внутреннему зрению. – Лишь молодые настолько уверены в себе; они еще не представляют, чего можно ожидать от мира. – Бэрримор улыбнулся, одолевая глубокую скорбь. – Они не думают, что впереди их может ждать неудача или даже смерть. Все это для других, а им назначено бессмертие… согласитесь, они все так считают!

Детектив не стал его прерывать.

– Пруденс взяла с собой простой чемоданчик, – продолжил Роберт. – Несколько серых платьев, чистое белье, пару ботинок, Библию и дневник… и книги по медицине… Она хотела стать доктором, понимаете? Невозможная мечта, я понимаю это, но это не останавливало ее. Она много знала. – Впервые Бэрримор посмотрел прямо на Монка. – Пруденс была очень умна. Учеба давалась ей очень легко. Не то что ее сестра Фейт… Та совершенно иная. Они любили друг друга. С тех пор как Фейт вышла замуж и переехала на север, они писали друг другу письма не реже раза в неделю, – в голосе несчастного отца слышалось горе. – Она…

– И насколько же сестры были различны? – спросил Монк, перебив хозяина, чтобы избавить его от горестных воспоминаний.

– Как вы сказали? – Тот все еще глядел за окно, в парк, пытаясь увидеть среди его деревьев счастливые тени воспоминаний. – О, Фейт всегда хохотала… любила танцевать… Любила вещи… хорошенькая такая, игривая… Ей легко удавалось понравиться людям. – Он улыбнулся. – За ней ухаживала целая дюжина молодых людей, и она выбрала Джозефа Баркера – на первый взгляд обыкновенного, даже немного застенчивого. Он даже чуть заикался, когда волновался. – Бэрримор слегка качнул головой, словно бы это до сих пор его удивляло. – Танцевать он не умел, а Фейт обожала плясать! Но она сделала более разумный выбор, чем мы с ее матерью. Они с Джозефом очень счастливы.

– А Пруденс? – вернул его к главной теме разговора сыщик.

Свет оставил лицо осиротевшего отца.

– Пруденс? Она не хотела выходить замуж: ей нужна была только медицина… только работа. Она мечтала лечить людей… и изменить порядок вещей! – Он вздохнул. – И постоянно стремилась узнавать новое. Конечно же, мать хотела, чтобы она вышла замуж, но Пруденс отказала всем женихам, а их у нее тоже хватало. Она была очень приятной девочкой… – Он умолк, сопротивляясь нахлынувшей боли.

Монк промолчал: нужно было дать собеседнику время вновь овладеть собой. Где-то за садом залаяла собака, а с другой стороны донесся детский смех.

– Простите, – сказал Бэрримор, помедлив. – Но я так ее любил… Нельзя иметь любимчиков среди детей, но мы с Пруденс так хорошо понимали друг друга! У нас с нею было столько общего: идеи, мечты… – Голос его был полон невыплаканных слез, и вскоре он опять замолчал.

– Благодарю вас за то, что вы уделили мне кроху своего времени, сэр. – Уильям поднялся на ноги. Разговор становился невыносимым, а он уже выяснил все, что мог. – Я попытаюсь все разузнать в госпитале, но здесь, наверное, у Пруденс были друзья, с которыми она недавно встречалась… быть может, они о чем-то догадываются?

Роберт очнулся от своих горестных дум.

– Не знаю, чем они могут помочь, но если что-то найдется…

– Кроме того, я бы хотел еще переговорить с миссис Бэрримор, если она достаточно хорошо себя чувствует.

– Миссис Бэрримор? – удивился хозяин.

– Возможно, она сумеет сказать мне кое-что полезное о своей дочери… какой-нибудь тривиальный факт, который тем не менее может привести к важному выводу.

– О… да, наверное, вы правы. Я спрошу, как она себя чувствует. – Бэрримор чуть качнул головой. – Ее сила просто удивляет. Она перенесла весь этот ужас легче меня…

Хозяин дома извинился и отправился к жене. Вернулся он буквально несколько мгновений спустя и провел детектива в хорошо обставленную комнату с цветастыми софами и креслами. Ее украшали вышивки на стенах и разные мелочи. Книжный шкаф был плотно заставлен книгами, причем выбранными по содержанию, а не за переплет. Рядом с натянутой на пяльцы вышивкой лежала корзинка с шелковыми нитками.

Миссис Энн Бэрримор, опрятная женщина в пышной юбке, оказалась совсем невысокой – много ниже своего мужа. Ее убранные под чепец волосы чуть поседели. Конечно, она была в черном, и тонкие черты ее лица обнаруживали следы недавних слез. Однако она держалась предельно собранно. Изящно, не вставая, женщина поприветствовала гостя, протянув ему свою руку, красоту которой подчеркивали кружевные митенки.

– Здравствуйте, мистер Монк. Мой муж сказал, что вы друг леди Калландры Дэвьет… попечительницы госпиталя, где работала бедная Пруденс. Благодарю вас за сочувствие к нашей трагедии.

Уильям безмолвно восхитился дипломатичностью хозяина. Ему не пришло в голову столь простое и элегантное объяснение своего интереса к случившемуся.

– Об этой утрате скорбят многие, сударыня, – громко проговорил он, прикасаясь губами к кончикам ее пальцев. Если Бэрримор решил представить его джентльменом, сыщик сыграет свою роль с истинным удовлетворением. Хотя бы ради миссис Бэрримор, чтобы пощадить ее и избавить от ощущения низости, вторгшейся в ее жизнь.

– Для нас это действительно ужасная потеря, – согласилась женщина, несколько раз моргнув. Она показала Уильяму, где сесть, и тот принял ее предложение. Мистер Бэрримор застыл возле ее кресла с несколько отстраненным выражением на лице, но словно на страже. – Впрочем, не следует удивляться случившемуся…. Это было бы наивно, не так ли? – Хозяйка посмотрела на детектива удивительно чистыми голубыми глазами.

Тот смутился и промолчал, опасаясь произнести не те слова.

– Она была у нас такой своевольной, – проговорила миссис Бэрримор, чуть поджимая губы на каждом слове. – Очаровательная, но такая упрямая… – Она поглядела за спину гостя, в окно. – У вас есть дочери, мистер Монк?

– Нет, сударыня.

– Тогда мой совет будет вам бесполезен, разве что вы когда-нибудь еще обзаведетесь своими девицами. – Энн повернулась к нему, и на губах у нее мелькнула призрачная улыбка. – Поверьте мне, даже просто хорошенькая девушка способна причинить изрядные хлопоты своим родителям. А с красавицей бед еще больше. Даже если она сознает свои достоинства, то просто вместо одних ошибок совершает другие… – Она снова стиснула губы. – Но хуже всех интеллектуальная девица. Скромная девушка, хорошенькая, но не чересчур, у которой хватает ума, чтобы знать, как доставить людям удовольствие и обойтись без всех этих наук, – вот самая лучшая молодая особа на свете. – Хозяйка внимательно поглядела на собеседника, чтобы убедиться в том, что тот понял. – Такую девушку всегда можно научить послушанию, домоводству и хорошим манерам.

Мистер Бэрримор неловко кашлянул, переступив с ноги на ногу.

– Да, я знаю, о чем ты подумал, Роберт, – проговорила Энн, словно он что-то сказал. – Мол, девушка не виновата, если наделена тонким умом. А я тебе говорю: всем было бы гораздо лучше, если бы Пруденс пользовалась им как положено женщинам: читала книги, при желании писала стихи, болтала с подругами… – Женщина сидела на краешке кресла в окружении пышных юбок. – Ну, а потом пусть бы она занималась больными, раз у нее был к этому дар. Сколько вокруг дел для особы, склонной к благотворительности! Один Господь сосчитал часы, которые я провела, занимаясь подобными вещами… Не могу даже назвать все комитеты, в которых участвовала. – Женщина принялась загибать пальцы в митенках: – Комитет, созданный, чтобы кормить бедных, чтобы пристраивать девиц, потерявших добродетель и непригодных к домашней службе, и так далее… – Миссис Бэрримор возвысила голос. – Но Пруденс они не устраивали! Ей нужна была только медицина. Моя дочь читала книжки с такими картинками, на которые ни одна приличная женщина даже смотреть не станет! – На лицо ее легла тень неодобрения. – Конечно, я пыталась переубедить ее, но она была так упряма…

Роберт Бэрримор, хмурясь, наклонился вперед:

– Моя дорогая, нельзя приказать человеку стать другим. Пруденс по природе своей не могла забросить учебу. – Говорил он мягко, но с ноткой усталости в голосе, как будто произносил эти слова не впервые… и словно обращаясь к глухой.

Энн напряглась, и на лице проступило решительное выражение.

– Обычные люди принимают мир таким, какой он есть.

Она глядела не на мужа, а на одну из картин на стене, изображавшей идиллию на конском дворе.

– Есть такие вещи, которые можно себе позволить, а есть и другие, каких лучше не делать, – продолжила миссис Бэрримор, и ее красивые губы скорбно сомкнулись. – Боюсь, что Пруденс так и не поняла разницы. И в этом причина трагедии. – Она покачала головой. – А ведь наша дочь могла бы сейчас жить – и жить счастливо! Если бы только она оставила свои глупые мечтания и вышла замуж за кого-нибудь – скажем, за бедного Джеффри Таунтона, это весьма достойный молодой человек. Но теперь, конечно, слишком поздно. – Тут глаза ее вдруг наполнились слезами. – Простите меня, – проговорила миссис Бэрримор, сдержанно хлюпнув носом. – Я не могу противиться горю.

– О! Подобное испытание согнет любого, – торопливо вставил Монк. – Но все-таки ваша дочь была удивительной женщиной. Она принесла утешение многим страдальцам. Вы вправе гордиться ею.

Роберт ответил ему скорбной улыбкой: чувства мешали ему говорить.

Супруга его с легким недоумением поглядела на сыщика, словно бы похвала Пруденс удивила ее.

– Вы сказали о мистере Таунтоне в прошедшем времени, миссис Бэрримор, – осведомился тот. – Неужели он умер?

Женщина удивилась еще сильнее:

– О, что вы! Нет, мистер Монк. Бедный Джеффри жив… теперь уж все равно поздно для Пруденс, для моей бедной девочки… Теперь, без сомнения, Джеффри женится на этой Наннете Катбертсон. Она так давно его домогается! – На миг выражение на ее лице переменилось, и на нем проступило некое подобие ревности. – Ведь пока наша дочь была жива, Джеффри не хотел даже глядеть на Наннету! Он забегал сюда на прошлой неделе, интересовался Пруденс, узнавал, как она живет в Лондоне и когда мы ожидаем ее в гости…

– Джеффри так и не понял ее, – грустно проговорил Бэрримор. – Он всегда надеялся, что если будет терпеть и ждать, она непременно изменит свои убеждения, оставит свои занятия и навсегда вернется домой.

– И в конце концов она наверняка так бы и поступила, – торопливо вставила его жена, – только, скорее всего, слишком поздно! Молодая женщина не столь уж долгое время остается привлекательной для мужчины, который стремится жениться и завести семью! – В голосе ее послышалось волнение. – Пруденс словно не понимала этого, хотя Господь знает, как часто я ей говорила: время не будет тебя ждать. Однажды ты это поймешь. – Глаза миссис Бэрримор вновь наполнились слезами, и она отвернулась.

Роберт был явно смущен – Монк уже мог догадаться о противоречиях в этой семье, – но добавить к словам жены уже ничего не мог.

– А где я могу отыскать мистера Таунтона? – поинтересовался сыщик. – Если он часто встречался с мисс Бэрримор, то, возможно, знал и людей, с которыми у нее были раздоры…

Услышав столь необычное предположение, Энн посмотрела на него, явно на миг забыв о своем горе.

– Джеффри? Он и слыхом не слыхал про таких, кто способен совершить убийство! Мистер Монк, Джеффри – самый добродетельный молодой человек, более респектабельного джентльмена трудно даже представить. Его отец преподавал математику, – женщина подчеркнула последнее слово. – Мой муж хорошо знал покойного: тот умер четыре года назад и оставил Джеффри хорошее состояние. – Она кивнула. – Остается лишь удивляться тому, что он до сих пор не женился! Обычно молодым людям мешают завести семью финансовые ограничения. Пруденс даже не понимала, как ей повезло, что он согласился ее ждать.

Уильяму было нечего сказать на это.

– А где он живет, сударыня? – поинтересовался он.

– Джеффри? – Брови его собеседницы поднялись. – В Литтл-Илинге. Если идти по Бостон-лейн, надо свернуть налево, а там по дороге около мили с четвертью, а потом по левую руку окажется ипподром. Джеффри обыкновенно там и живет. Спросите у кого-нибудь. Я полагаю, что так будет проще, чем попытаться описать вам его дом, хотя он и достаточно заметный. Впрочем, там все дома хороши. Очень приятный район.

– Благодарю вас, миссис Бэрримор, это очень хороший совет. А как насчет мисс Катбертсон, которая, очевидно, видела в мисс Бэрримор соперницу? Где мне отыскать ее?

– Нанетту Катбертсон? – Печать неприязни вновь легла на лицо Энн. – О, эта особа живет на ферме Уайк, по ту сторону железной дороги, на краю парка Остерли. – Миссис Бэрримор улыбнулась одними губами. – Очень подходящее место для девицы, так любящей лошадей… Не знаю, как вам туда попасть… нужно идти кругом через Бостон-лейн. Можно нанять экипаж, иначе придется идти через поле. – Она взмахнула рукой, прощаясь с гостем. – Берите прямо на запад, а когда поравняетесь с фермой Бостон, там и ищите. Я-то всегда езжу туда, так что, кажется, ничего не напутала.

– Благодарю вас, миссис Бэрримор. – Монк поднялся на ноги и вежливо поклонился. – Извините за вторжение. Я самым решительным образом благодарен вам за помощь.

Роберт бросил на него быстрый взгляд:

– Позволяет ли этика вашей профессии известить нас, если вы что-нибудь выясните?

– Сперва я должен буду сообщить все новости леди Калландре, но она, безусловно, охотно поделится ими, – ответил Уильям. Он не знал, чем помочь этому тихому скорбному человеку, но не без оснований надеялся, что леди Дэвьет избавит его от необходимости описывать болезненные для отца Пруденс подробности убийства, розыска и суда над преступником. Он еще раз поблагодарил несчастных родителей и вновь принес им свои соболезнования. Мистер Бэрримор проводил гостя до двери, и сыщик оставил его дом.

День выдался по-настоящему летним, и Уильям наслаждался получасовой прогулкой, которая привела его с Грин-лейн в Литтл-Илинг, к дому Джеффри Таунтона. По пути Монк обдумывал предстоящий разговор. На непринужденную беседу рассчитывать не приходилось. Джеффри мог даже отказаться принять его. Люди переживают горе по-разному. У некоторых первым приходит гнев, не скоро смягчающий боль. Кроме того, нельзя было исключить и то, что именно Таунтон и убил Пруденс! Потому что устал от ожидания… Или же разочарование наконец заставило его преступить все допустимые пределы гнева. Или он потерял власть над собой из-за иных страстей, а потом раскаяние велело ему жениться на Нанетте Катбертсон. Надо бы повыспросить у Ивэна точные результаты медицинского обследования. Скажем, не была ли Пруденс Бэрримор в тягости? Учитывая слова ее отца, подобное было весьма маловероятно, но именно отцы частенько не знают об этой стороне жизни своих дочерей – намеренно или же по небрежению.

Погода действительно была великолепной. По обе стороны аллеи тянулись поля, легкий ветер качал уже золотившиеся пшеничные колосья – стояла середина лета. Еще через пару месяцев на поле выйдут жнецы, чтобы гнуть спины в пыльный и жаркий день. От них будет пахнуть теплой соломой, а где-нибудь за деревьями укроется фургон с сидром и буханками хлеба. Монк словно уже слышал ритмичный посвист косы и ощущал на своей коже капли пота и холодное прикосновение ветерка. Вспомнилась ему и тень повозки, жажда и прохладный сладкий сидр, пропитанный ароматом прошлогодних яблок…

«И где же это я работал на ферме?» – Уильям опять ничего не обнаружил в своей памяти. Было ли то на юге или дома, в Нортумберленде, прежде чем он подался в Лондон – научиться зарабатывать деньги и преобразиться в некое подобие джентльмена?

Детектив не знал, когда и как это было. Воспоминания о работе в поле исчезли, как и все остальные… быть может, и к лучшему. Скорее всего, и за ними пряталось нечто личное – врезавшееся в его душу столь же глубоко, как память о Гермионе. Собственно, боль оставила не сама потеря любимой… Скорее это было перенесенное унижение, сознание собственной ошибки – как у него хватило ума полюбить женщину, просто неспособную разделить глубокое чувство? Хорошо хоть, что Гермиона была честна с ним и откровенно призналась, что даже не пыталась полюбить его! Ведь любовь опасна, она может ранить… «Зачем волновать себя?» – так она тогда и сказала.

Нет, пусть любые воспоминания, которые он впредь позволит себе, ограничатся профессиональными темами! Здесь по крайней мере все хорошо: в прошлом Монк обнаруживал блестящие способности. Даже его злейший враг – вроде бы это все-таки был Ранкорн – никогда не отрицал его мастерства… Острый разум и интуиция, умение делать верные выводы и решительно использовать их сделали Уильяма отличным детективом.

Отмеривая крупные шаги, он слышал только прикосновения ног к мягкой земле и теплый вздох ветра, доносившийся с поля. Ранним утром здесь пели жаворонки, но сейчас для них слишком поздно…

Однако не одна гордость требовала, чтобы Монк вспомнил прошлое. Как детектив, он должен был учитывать свои прошлые контакты с преступным миром и другие нюансы своего дела… Знать своих должников, по праву опасавшихся его, знать и тех, чьи познания могли оказаться полезными; знать, наконец, и таких, кто сумел пока спрятать свои секреты. Не вспомнив всего этого, работать было немыслимо: пришлось бы начинать как простой новичок, с нуля. А еще сыщик должен был заново познакомиться со всеми своими друзьями и врагами… Ведь потеря памяти могла бы привести его в руки последних.

Последний майский цвет еще оставался на зеленых изгородях, и Уильям утопал в летнем сладостном аромате… Ветви кустов шиповника исчезали то под белой, то под розовой пеной.

Монк повернул направо к выезду и, пройдя какую-то сотню ярдов, увидел ломового извозчика, ведущего за собой коня. Детектив попытался выяснить у возницы место жительства Джеффри Таунтона и, потратив несколько минут, чтобы одолеть его подозрительность, был направлен в нужную сторону.

Дом Джеффри снаружи смотрелся великолепно: штукатурку на его стенах недавно обновили и украсили великолепной лепниной. Дерево и кирпич фасада выглядели безупречно. Должно быть, получив наследство, мистер Таунтон прежде всего взялся за благоустройство своего жилья.

Сыщик вступил на аккуратную, усыпанную гравием дорожку, на которой не было ни травинки – ее недавно поправили граблями, – и постучал в дверь. Недавно перевалило за полдень, и если хозяин окажется дома, то можно будет сказать, что Монка здесь ожидает удача. Если же нет, придется назначить встречу на более позднее время.

Двери открыла молодая служанка, в глазах которой блестело любопытство – опрятно одетый незнакомец у двери явно заинтересовал девушку.

– Да, сэр? – осведомилась она, глядя на детектива.

– Добрый день. Мы с мистером Таунтоном не договаривались о встрече, но если он дома, мне бы хотелось повидаться с ним. Если я зашел чересчур рано, то, наверное, вы подскажете мне, когда я смогу заглянуть еще раз, – сказал Уильям.

– О нет, вовсе нет, сэр, вы пришли как раз вовремя, – заявила служанка, однако сразу же смолкла, осознав, что нарушила правила. Следовало сперва узнать у хозяина, согласен ли тот принять гостя. – То есть я хотела…

Монк улыбнулся.

– Понимаю. Сходите, пожалуйста, и спросите, примет ли он меня. – Он вручил девушке визитную карточку, одну из тех, на которых были обозначены его имя и место жительства, но не род занятий. – Можете сказать вашему хозяину, что я представляю одну из попечительниц Королевского госпиталя на Грейс-Инн-роуд, леди Калландру Дэвьет, – так звучало внушительней, а кроме того, все в этих словах соответствовало истине, по крайней мере формально.

– Да, сэр, – ответила служанка уже с несомненным интересом в голосе. – Если вы простите, я схожу и спрошу его, сэр. – Мелькнув юбками, она повернулась и исчезла, оставив Монка в маленькой столовой.

Джеффри Таунтон спустился вниз меньше чем через пять минут. Ему было чуть за тридцать: высокий мужчина, хорошо сложен, с приятным лицом, русыми волосами, одетый в траур. Горе оставило свой отпечаток на его мягком лице.

– Мистер Монк? Добрый вечер. Чем я могу помочь вам и совету попечителей? – Таунтон протянул гостю руку.

Не забывавший о своем деле, Уильям пожал ее с легкой неловкостью… Впрочем, есть в мире вещи и более существенные.

– Благодарю вас за то, что вы уделили мне время, сэр. И прошу прощения за появление в доме без приглашения, – извинился он. – Дело в том, что я только сегодня утром услышал о вас от мистера Бэрримора. Как вы, наверное, догадываетесь, темой нашей беседы была смерть его дочери.

– Беседа? – Хозяин дома нахмурился. – Вы уверены, что это дело относится к компетенции полиции? – На лицо его легло неодобрение. – Если совет попечителей опасается скандала, я ничем не могу ему помочь. Раз они пользуются в подобных делах услугами порядочных молодых женщин, следует считаться и с возможностью скандала… Я часто пытался доказать это мисс Бэрримор, но безуспешно. Госпиталь – место нездоровое, – продолжил он суровым тоном, – ни физически, ни морально. Посещать подобные места скверно, даже когда речь заходит о хирургической операции, которую нельзя выполнить в домашних условиях. А работающая там женщина всегда подвергается огромному риску. В особенности если она из благородной семьи и не имеет необходимости зарабатывать на жизнь.

Лицо его потемнело от боли. Осознавая бесполезность собственных слов, Таунтон засунул руки в карманы. Он выглядел таким упрямым, возбужденным – и в то же время очень ранимым.

Ивэн пожалел бы его, а Ранкорн согласился бы с ним. Но Монк ощущал только раздражение на слепоту этого человека, стоявшего перед ним на зеленом ковре и не предложившего ему сесть.

– Как я слышал, она работала там из милосердия, а не по финансовым соображениям, – сухо заметил сыщик. – Судя по всему, мисс Бэрримор была весьма одаренной и целеустремленной женщиной. Она работала не из-за необходимости, и это свидетельствует только в ее пользу.

– Но эта работа стоила ей жизни! – с горечью возразил Джеффри и яростно блеснул глазами. – Это трагедия… преступление! К жизни ее не вернуть, но я хотел бы увидеть, как повесят того, кто это сделал!

– Если мы сумеем поймать его, сэр, смею надеяться, что вы будете удостоены этой привилегии, – отрывисто ответил детектив. – Хотя видеть повешение не слишком приятно. Я дважды присутствовал при подобном событии и не хочу вспоминать ни тот ни другой раз.

Таунтон удивленно приоткрыл рот, а потом недовольно скривился:

– Мистер Монк, вы поняли меня слишком уж буквально! Конечно, это отвратительное зрелище. Я только хочу, чтобы свершилось правосудие.

– Понимаю. Это совершенно другое и весьма понятное в данной ситуации чувство. – В голосе Уильяма промелькнуло пренебрежение к тем, кто предпочитает совершать неприятные дела чужими руками… чтобы ничем не смутить себя и спокойно спать, не зная кошмаров, вины, сомнений и жалости.

Сделав над собой некоторое усилие, он вспомнил, зачем пришел сюда, и заставил себя встретить взгляд Джеффри со спокойным и даже любезным выражением на лице.

– Я сделаю все возможное, чтобы добиться этого… можете не сомневаться.

Таунтон смягчился. Забыв свою обиду на сыщика, он возвратился к Пруденс и ее смерти:

– Зачем вы посетили меня, мистер Монк? Чем я могу помочь вам? Я ведь не знаю ничего о том, что там произошло… если не считать моего мнения о самой природе больниц и тех женщин, которые в них работают… но все это, наверно, вам известно и без меня.

Уильям уклонился от ответа.

– Есть ли у вас какие-нибудь мысли о том, почему другие сестры или сиделки могли желать Пруденс зла? – спросил он вместо этого.

Джеффри посмотрел на него задумчивым взглядом:

– На ум приходит много разных ситуаций… А не пройти ли нам в мой кабинет, чтобы поговорить в более удобной обстановке?

– Благодарю вас. – Монк принял приглашение и последовал за хозяином по коридору в очаровательную комнату, оказавшуюся несколько большей, чем он ожидал, и выходящую окнами в розарий и на поля, открывавшиеся за цветущими кустами. В двух сотнях ярдов за ними росли великолепные вязы.

– Какой великолепный вид! – невольно воскликнул сыщик.

– Благодарю вас, – отозвался Таунтон и с напряженной улыбкой указал ему на одно из больших кресел, а сам занял другое, напротив. – Хотите знать мое мнение о сестрах? – вернулся он к теме разговора. – Поскольку совет попечителей обратился именно к вам, полагаю, что вы знакомы с женщинами, которые занимаются этим делом? У них, как правило, нет или почти нет образования… и нет даже тех моральных принципов, которыми следовало бы располагать особам, занимающимися подобным делом. – Он серьезными глазами посмотрел на Монка. – Можно не сомневаться в том, что они завидовали мисс Бэрримор, потому что в их глазах она была богата и работала лишь потому, что хотела, а не по необходимости. Безусловно, образование, благородное происхождение и те жизненные блага, которыми обладала Пруденс, могли пробудить в них зависть. – Хозяин дома поглядел на гостя, чтобы выяснить, как тот отнесся к его словам.

– А что вы думаете о ее возможных ссорах с другими сестрами? – спросил Уильям. – Ведь только разъяренная женщина, да к тому же одаренная чрезвычайной физической силой, могла удушить мисс Бэрримор, не привлекая внимания других людей. Пусть коридоры госпиталя часто пустуют, но палаты всегда полны. Крик снаружи привлек бы к себе внимание.

Таунтон нахмурился.

– Я не совсем понимаю вас, мистер Монк. Вы хотите сказать, что мисс Бэрримор могли убить и не в госпитале? – На лице его проступило презрение. – Неужели совет попечителей надеется отвертеться от ответственности и объявить, что их драгоценная больница здесь ни при чем?

– Ну что вы! – Детектив мог бы сейчас позабавиться, не будь он настолько разъярен. Он презирал чванных глупцов. Как это часто случается, соединение двух этих качеств в одном человеке было для него особенно нестерпимым. – Я просто пытаюсь намекнуть, что драка двух женщин едва ли может закончиться удушением одной из них, – нетерпеливо проговорил он. – Были бы слышны звуки ссоры. Ведь именно драка привлекла внимание доктора Бека и леди Калландры, после чего они и обнаружили труп мисс Бэрримор.

– О! – Джеффри вдруг побледнел, словно внезапно осознав, что речь идет о смерти Пруденс, а не о каком-то академическом примере. – Теперь понимаю. Вы хотите сказать, что преступление было задумано заранее и совершено с холодным сердцем и умом. – Он отвернулся, и теперь лицо его было исполнено горя. – Боже мой, какой ужас! Бедная Пруденс… – Он сглотнул. – Тогда получается, что она все-таки не успела по-настоящему почувствовать боль… так, мистер Монк?

Этого сыщик гарантировать не мог.

– Надеюсь, что это было так, – солгал он. – Все могло случиться очень быстро, в особенности если нападавший был очень силен.

Его собеседник заморгал:

– Значит, это был мужчина. Конечно, подобное более вероятно.

– А мисс Бэрримор случайно не упоминала в разговорах с вами о существовании какой-нибудь личности, досаждавшей ей или причинявшей разные неприятности? – спросил Монк.

Таунтон нахмурился и неуверенно поглядел на него:

– Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду?

– Я просто не знаю, как точнее выразиться. Я говорю о тех, кто бывает в госпитале: про докторов, священника, казначея, попечителей, родственников пациентов… словом, всех, с кем она могла столкнуться при исполнении своих обязанностей, – попытался объяснить Уильям.

Лицо Джеффри прояснилось.

– Да, понимаю.

– Ну, и как? Она ни о ком не говорила?

Таунтон подумал мгновение, обратившись глазами к далеким вязам, огромные ветви которых играли зеленью под солнцем.

– Увы, мы с Пруденс редко разговаривали о ее работе. – Глаза его сощурились, но на этот раз не от боли или гнева. – Дело в том, что я не одобрял ее занятий. Правда, она неоднократно упоминала о том почтении, с которым относилась к главному хирургу, сэру Герберту Стэнхоупу, человеку из ее же собственного социального класса. Пруденс испытывала величайшее уважение к его профессиональным способностям. Но, судя по ее словам, ничего личного в их отношениях не было. – Он нахмурился, глядя на Монка. – Надеюсь, вы не это имеете в виду?

– Я ничего не имею в виду, – терпеливо ответил детектив, чуть возвышая голос. – Я просто пытаюсь понять, какой она была, догадаться, что могло послужить причиной трагедии: ревность, страх, честолюбие, месть, жадность… все что угодно. Были ли у нее поклонники, о которых вы знали? На мой взгляд, как женщина она была весьма привлекательной.

– Увы, это так. Упрямая, но очаровательная. – На миг Джеффри отвернулся от гостя, чтобы справиться со своими эмоциями.

Уильям подумал, не извиниться ли ему, но решил, что вежливый жест лишь смутит собеседника. Он никогда не знал, что именно следует говорить в таких случаях. Быть может, правильных слов в подобных ситуациях попросту не существовало?

– Откровенно говоря, – заговорил Таунтон через несколько минут, – она ни разу не говорила мне ни о ком, с кем у нее были какие-нибудь отношения. Впрочем, возможно, она и не стала бы мне говорить, зная, как я к ней относился… ведь она была прямой и честной – ее просто насквозь было видно. Впрочем, думаю, что если бы у нее кто-то был, душевная прямота заставила бы Пруденс все рассказать мне. – На лицо его легла печать полного недоумения. – Она ведь всегда утверждала, что любит лишь медицину и что у нее нет времени на обычные женские устремления и наклонности. Я бы даже сказал, что ее привязанность к наукам только крепла со временем. – Джеффри посмотрел на детектива. – Вы не знали ее до Крыма, мистер Монк. Тогда она была другой… совсем другой. Она была… – Он умолк, подыскивая слово. – Она была… мягче. Да, так: мягче, женственней.

Сыщик не стал спорить, хотя слова сами собой просились ему на язык. Когда это женщины были мягкими? Даже самая кроткая из них? Своих собственных приятельниц он предпочитал описывать любыми эпитетами, но только не этим. Обычай требовал, чтобы женщина внешне являла собой мягкость и кротость, но, как правило, под этой маскировочной оболочкой скрывался стальной панцирь, способный посрамить многих мужчин. А уж сила воли и выносливость знакомых Монку женщин была недоступна даже ему самому. Эстер Лэттерли продолжала бороться за его оправдание, даже когда сдался он сам. Забывая о себе, обманом, угрозами, убеждением она заставила его вновь ощутить веру в себя и собрать все силы для борьбы. И он не сомневался, что Калландра, если потребуется, сделает то же самое. Наверное, и Пруденс Бэрримор была похожа на них: такая же страстная, отважная и целеустремленная в своих побуждениях. А всяким Джеффри Таунтонам трудно даже принять подобные черты, а еще сложнее смириться с ними. Быть может, с такими женщинами вообще трудно иметь дело. Одному Господу ведомо, какой колкой, упрямой, прихотливой, ехидной и самонадеянной бывала иногда Эстер!

Едва Уильям вспомнил про мисс Лэттерли, как его недовольство Таунтоном сразу уменьшилось. Этому мужчине, любившему Пруденс Бэрримор, явно пришлось вытерпеть многое.

– Да-да, понимаю, – негромко проговорил сыщик с призрачной улыбкой на губах. – Для вас эта утрата особенно тяжела. А когда вы в последний раз видели мисс Бэрримор?

– Я видел ее утром того дня, когда она умерла… то есть когда ее убили, – поправился Джеффри, побледнев. – Возможно, мы встречались перед самым убийством.

Монк был озадачен:

– Но она погибла рано утром… между шестью и половиной седьмого.

Таунтон покраснел:

– Да, мы встретились не позднее семи часов утра. Я заночевал в городе, а потом зашел к ней в больницу, чтобы повидаться, прежде чем возвратиться домой на утреннем поезде.

– Выходит, у вас было к ней очень важное дело, если вы побеспокоили ее в такую рань?

– Да, это так. – Джеффри не стал предлагать объяснений и замер – насупившийся и замкнутый.

– Если вы не хотите говорить, позвольте пофантазировать. – Монк посмотрел на него с вызовом и жесткой улыбкой. – Нетрудно предположить, что между вами произошла ссора и что вы в очередной раз выразили неприязнь к ее занятию.

– Считайте, что не ошиблись, – так же жестко ответил его собеседник. – Наш разговор был приватный, и я бы не хотел вспоминать о нем, даже если бы ничего не случилось. Но теперь, когда бедняжка Пруденс мертва, я и вовсе умолчу о нем. – Он с вызовом поглядел на детектива. – Увы, дело складывалось не к ее чести… вот и все, что я могу вам сказать. Я оставил ее в раздражении – самом неподобающем, – но тем не менее в полном здравии.

Монк оставил его слова без комментария. Таунтон явно не допускал, что может оказаться в числе подозреваемых.

– А тем утром она не говорила вам, что опасается кого-нибудь? – спросил Уильям. – Быть может, кто-то грубил ей, обижал… угрожал, наконец?

– Конечно же, нет – иначе я бы и сам сказал вам. Могли бы и не спрашивать.

– Понимаю. Благодарю вас за всю предоставленную помощь. Безусловно, леди Калландра будет весьма признательна вам. – Сыщик понимал, что разговор следует закончить соболезнованием, но слова сочувствия не шли с его губ. Он сдержал свое раздражение – хватит с Джеффри и этого! – и поднялся. – Не смею больше тратить ваше время.

– Похоже, что вы не слишком далеко продвинулись. – Хозяин также поднялся и, бессознательно оправив одежду, критически оглядел Монка. – Не знаю, что вы рассчитываете обнаружить подобными методами.

– Я не могу утверждать заранее, что обязательно справлюсь с этим делом, сэр, – ответил Уильям с напряженной улыбкой. – Удача не обязательно ждет меня. Еще раз благодарю вас. До свидания, мистер Таунтон.

Дело Пруденс Бэрримор ничем не могло порадовать Джона Ивэна. Горько было думать о том, что погибла женщина – молодая и наделенная такой жизненной силой. Смущали Ивэна и прочие обстоятельства: ему не нравилась больница. Ее запахи застревали в горле, не позволяя забыть о боли и страхе, что обитали здесь. По коридорам сновали хирурги в окровавленных одеждах, сиделки носили груды грязных повязок и бинтов, то и дело ударяла в нос вонь от ведер с испражнениями.

Но глубже всего ранило другое. Сержант Ивэн понимал, что расследование идет совершенно не так и что он должен исправить дело. Джон был недоволен, когда Уильяма Монка вынудили уйти в отставку после событий в деле Мюидора. Этому тогда немало способствовала позиция, занятая Ранкорном. Впрочем, с тех пор Ивэн успел привыкнуть к Дживису, хотя и не любил этого человека, не способного, подобно Монку, предоставить повод для восхищения. Но довольно было и того, что этот полицейский был человеком компетентным и достопочтенным.

Однако для нынешнего дела Дживис был мелковат – по крайней мере так полагал Ивэн. Медицинские свидетельства складывались в достаточно ясную картину. Нападение было совершено спереди, причем Пруденс Бэрримор задушили руками, не прибегая к удавке. Подобные предметы оставляют характерные отметины, а синяки на горле убитой соответствовали пальцам дюжего человека среднего роста. Убийство мог совершить любой, кто был в это время в госпитале, куда с улицы можно было войти без особых сложностей. Доктора, сестры и ассистенты приходили и уходили, не отчитываясь ни перед кем, так что заметить чужого было трудно. В конце концов, даже вид забрызганного кровью человека не вызвал бы в госпитале особых тревог: его бы приняли за хирурга.

Инспектор Дживис начал с допроса сиделок. Ивэн решил, что он поступил так именно потому, что ему было легче общаться с людьми из нижних слоев общества, чем с врачами и хирургами, потому как люди, стоявшие выше Дживиса по образованию и положению, смущали его. Оказалось, что все опрошенные не смогли четко заявить, где и в какой компании находились – с другими сестрами или с пациентами – в тот короткий промежуток времени, разделяющий моменты, когда Пруденс Бэрримор в последний раз видели живой и когда доктор Кристиан Бек обнаружил ее тело в желобе. В результате Дживис был вынужден забросить свою сеть пошире. Он обратился к казначею, напыщенному человеку в высоком крылатом воротнике, казавшемся слишком высоким и тугим для него, и потому постоянно крутившему шеей и вытягивавшему вперед подбородок, словно бы стремясь избавиться от докучливого ошейника. Однако казначей никогда не приходил на службу настолько рано и мог доказать, что во время несчастья находился еще дома или же в крайнем случае в экипаже, ехавшем по Грейс-Инн-роуд.

Лицо Дживиса после этого допроса напряглось.

– Ну, мистер Ивэн, нам придется опросить пациентов. Если мы не найдем убийцу среди них, тогда обратимся к докторам. – С этими словами инспектор чуть расслабился. – Конечно, остается возможность, что преступление совершил кто-нибудь пришедший извне… скажем, ее знакомый. Придется более пристально изучить ее характер…

– Вы говорите об убитой, как о домашней прислуге. А она ею не была! – едко заметил Джон.

– Действительно, – согласился Дживис. – Женщину с репутацией, которой пользуются сиделки, едва ли взяли бы в порядочный дом! – На лице его проступило весьма слабое подобие улыбки.

– Женщины, что служили в Крыму сестрами милосердия вместе с мисс Найтингейл, были истинными леди! – Ивэн испытывал обиду не только за Пруденс Бэрримор и Эстер, но и, к собственному удивлению, за саму Флоренс Найтингейл. Человек опытный и познавший этот мир, сержант терпеть не мог глупостей вроде преклонения перед героями, но вместе с тем он, на удивление, живо ощущал признательность, думая о «леди с лампой»… Обо всем, что она отдавала людям, мучившимся и умиравшим вдали от дома. Его сердило, что Дживис не понимает этого. С легкой усмешкой Джон представил себе, что сказал бы обо всем этом Монк – он словно слышал в уме саркастический голос своего бывшего начальника. «Ивэн, вы истинный сын священника! Верите всякой благородной истории и населяете городские улицы ангелами. Вам следовало принять сан, следуя примеру отца!»

– Что это вы размечтались? – прервал его размышления Дживис. – И, кстати, откуда эта улыбка? Или вы подметили что-то, ускользнувшее от меня?

– Нет, сэр! – Джон вернулся к действительности. – А что вы думаете о совете попечителей? Мы могли бы встретиться здесь кое с кем и выяснить, не было ли среди них знакомых убитой… в той или иной форме.

Лицо инспектора вытянулось.

– Что это еще за «в той или иной форме»? Попечители госпиталей не заводят интрижек с сестрами милосердия! – На его губах словно застыло неприятие самой этой идеи вместе с неодобрением, которого явно заслуживал Ивэн, предлагавший подобные непристойности.

Его подчиненный уже хотел объяснить, что имел в виду лишь общественные и профессиональные отношения, но в порыве упрямства решил ограничиться буквальным истолкованием его слов.

– Покойная была красивой женщиной – красивой и телом и душой, – возразил он. – Подобные женщины всегда привлекают мужчин.

– Ерунда! – Подобно Ранкорну, Дживис имел весьма определенные представления об интересах истинного джентльмена. Они с начальником понимали друг друга, и взаимная симпатия помогала каждому из них добиваться собственных целей. Это качество в инспекторе вечно напоминало о себе и чрезвычайно раздражало Ивэна.

– Раз мистер Гладстон[8] мог оказывать поддержку уличным проституткам, – решительно проговорил Джон, глядя начальнику прямо в глаза, – то, не сомневаюсь, и попечитель госпиталя способен ощутить симпатию к столь чистой женщине, как Пруденс Бэрримор!

Профессия полисмена оставила чересчур глубокий отпечаток в душе Дживиса, чтобы тот мог позволить социальным претензиям вступить в противоречие с его профессиональными интересами.

– Возможно, – буркнул он, кусая губу и хмурясь. – Возможно. Но вам следует впредь говорить о мистере Гладстоне более уважительным тоном. А теперь приступайте к работе, не стойте возле меня, понапрасну расходуя время. – Он ткнул пальцем в воздух. – Я хочу узнать, не появлялись ли здесь в то утро какие-нибудь незнакомцы. Побеседуйте со всеми, не пропустите ни одного человека. А потом выясните, где в точности находились все врачи и хирурги. А я подумаю насчет попечителей.

– Да, сэр. А как быть со священником?

На лицо инспектора выплеснулась едкая смесь эмоций: негодование при мысли о том, что духовное лицо можно заподозрить в подобном преступлении, гнев на Ивэна, осмелившегося облечь эту мысль в слова, скорбь, поскольку нельзя было исключить и такую возможность, и интерес – понимает ли сержант, как сын священника, всю иронию подобной идеи?

– Ну что ж, попробуйте и его проверить, – проговорил он наконец. – Но уверьтесь во всех фактах. Никаких «он сказал» или «она считает»! Я хочу иметь свидетелей, способных давать показания, вы поняли меня? – Он пронзительно посмотрел на Ивэна из-под бледных ресниц.

– Да, сэр, – согласился Джон, – вы можете рассчитывать на надежные свидетельства, пригодные для использования в суде.

Но и через три дня, представ перед Ранкорном в его кабинете, Ивэн и Дживис почти не имели свидетельств подобного рода.

– Итак, чем вы располагаете? – Их начальник откинулся на спинку кресла, и на его длинном лице застыла скептическая мина. – Продолжайте, Дживис! В госпитале задушили сиделку! Я не верю в то, что кто-то вошел туда с улицы незамеченным. У девушки непременно были друзья, враги… люди, с которыми она просто нередко ссорилась! – Он побарабанил пальцем по столу. – Кто они? И где находились, когда ее убили? Кто видел ее последним? И что представляет собой этот доктор Бек? Иностранец – так вы сказали? Каков он из себя?

Инспектор стоял перед ним навытяжку, только сложив руки за спиной.

– Это такой спокойный тип, – ответил он, выражая всем своим лицом почтение. – Опрятный. Легкий акцент, но разговаривает по-английски хорошо. Я бы сказал, даже слишком хорошо, если вы понимаете, что я имею в виду, сэр. Вполне подходящий кандидат в герои нашего дела. С работой справляется великолепно, но сэр Герберт Стэнхоуп, главный хирург, недолюбливает его. – Он моргнул. – Во всяком случае, так мне кажется, хотя прямо он этого не говорит.

– Зачем нам сэр Герберт? – отмахнулся Сэмюэль. – Что будем делать с мертвой женщиной? Она ладила с доктором Беком? – Его палец вновь стукнул по столу. – А не кроется ли здесь интрижка? Она была хорошенькой? И какого поведения? Не свободного ли? Я слышал, что сестры нередко бывают доступны.

Ивэн открыл рот, чтобы возразить, но Дживис наступил ему на ногу: так, что Ранкорн из-за своего стола не мог этого видеть.

Джон вздохнул.

Сэмюэль повернулся к нему, прищурившись:

– Да? Говорите! Что вы стоите просто так?

– Сэр, никто не отзывался плохо о нравственности мисс Бэрримор. Напротив, все дружно утверждают, что она не интересовалась подобными занятиями, – рассказал сержант.

– Совершенно ненормальное явление, – проговорил Ранкорн с осуждением на вытянутом лице. – Впрочем, трудно сказать, что подобное меня удивляет. Какая нормальная женщина могла бы отправиться на поле боя в чужую страну, чтобы копаться в грязи и крови?

Ивэн подумал, что Монк мог бы подметить отсутствие логики в заключении шефа. Он посмотрел на Дживиса, стоявшего рядом, а потом перевел взгляд на задумчивое лицо Ранкорна, на его брови, сошедшиеся над длинным и тонким носом.

– А что мы должны считать нормальным, сэр? – Эти слова вырвались у Джона, прежде чем успел остановить себя. Словно бы сказал их не он, а кто-нибудь другой.

Голова Сэмюэля дернулась вверх.

– Что?

Ивэн застыл, сжав зубы.

– Я обдумываю, сэр, вашу мысль, – проговорил он наконец. – Выходит, если она не обнаруживала интереса к мужчинам, значит, была ненормальной, а если верно противоположное – легкого поведения. Что же из этого правильно, сэр?

– Правильно, сержант, – бросил Ранкорн сквозь зубы, и кровь прилила к его лицу, – это когда молодая женщина ведет себя как подобает леди… прилично, скромно и благородно. Ей следует не обнаруживать интерес к мужчине, а самым мягким и благородным образом намекнуть о своем расположении к нему и дать ему понять, что он может рассчитывать на взаимность. Вот это, мистер Ивэн, и нормально, и справедливо! Вы же сын викария! Неужели нужно объяснять вам подобные вещи?

– А что мы будем делать, если женщина, не обнаруживая интереса к кому-то, именно этим самым благородным образом и намекнула ему об этом? – с самым невинным видом предположил Джон, игнорируя последний вопрос.

Ранкорн был выведен из равновесия. Он так и не понял, как отвечать подчиненному. Сержант казался столь тихим и безобидным – длинный нос, газельи глаза, – но его как будто что-то развлекало, и это весьма смущало Сэмюэля, поскольку он-то не видел в ситуации ничего смешного.

– Если вы что-то выяснили, сержант, почему бы прямо не сказать нам об этом? – резко спросил он.

– Нет, сэр! – ответил Ивэн, вытягиваясь в струнку.

Дживис переступил с ноги на ногу:

– Утром у нее был гость, сэр. Мистер Таунтон.

– Неужели? – Брови Ранкорна поднялись, и он привстал в своем кресле. – Вот здорово! А что мы знаем об этом мистере Таунтоне? Почему вы не сказали мне этого с самого начала, Дживис?

– Потому что это очень респектабельный джентльмен. – Инспектор перешел к обороне, с трудом сдерживая раздражение. – Он провел в госпитале буквально десять минут, и по крайней мере одна из сестер полагает, что видела Бэрримор живой уже после того, как мистер Таунтон оставил госпиталь.

– О! – оживление оставило лицо Сэмюэля. – Ладно, проверьте это. Таунтон мог вернуться. Госпиталь велик, можно выйти из него, а потом снова войти прямо с улицы, – проговорил он, противореча своим прежним словам. На лице его вновь проступило недовольство. – Итак, вы ничего не нашли, Дживис? И что вы делали все это время? Вы же занимались этим делом вдвоем! Могли бы хоть что-нибудь выяснить!

Инспектор был явно огорчен.

– Мы кое-что выяснили, сэр, – проговорил он холодным тоном. – Бэрримор была властной и честолюбивой особой, любила командовать другими людьми, но прекрасно справлялась со своей работой. В этом ей не отказывают даже те, кто ей не симпатизирует. Раньше она много работала с доктором Беком – это тот самый иностранец, – а потом в основном помогала сэру Герберту Стэнхоупу, который возглавляет госпиталь. Это очень хороший врач, репутация его безупречна – как человека и как хирурга.

Лицо Ранкорна скривилось.

– Конечно же. Я слышал о нем. А что вы можете сказать об этом Беке? Вы говорите, она с ним работала?

– Да, сэр, – кивнул Дживис, и на его гладком лице проступило удовлетворение. – О, это совсем другой человек! Миссис Флаэрти – старшая сестра, начальница убитой – случайно подслушала ссору Бека с Бэрримор несколько дней назад.

– Неужели? – Теперь Сэмюэль проявил признаки удовлетворения. – Вы не могли бы привести некоторые подробности, Дживис? Несколько дней – это сколько именно?

– Она не могла сказать точнее, иначе я бы доложил сразу, – кислым тоном отозвался инспектор. – Два или три дня. Похоже, в больницах дни и ночи сливаются.

– Итак, из-за чего была ссора?

Ивэн чувствовал себя все более неуютно, но не мог придумать удовлетворительного повода для протеста, к которому прислушаются эти двое его коллег.

– Не знаю, – сказал Дживис. – Однако она утверждала, что разногласия были крупными. – Он заторопился, видя нетерпение на лице начальника. – Бек тогда сказал: «Но это бесполезно» или что-то в этом роде. Бэрримор ответила, что если не остается другого пути, она готова обратиться к начальству. Тогда он сказал: «Пожалуйста, не делайте этого! Я вполне уверен, что вы ничего не добьетесь, кроме разве что неприятностей». – Инспектор подчеркнуто не замечал улыбку, всякий раз появлявшуюся на лице Ивэна при словах «он сказал» или «она сказала», но шея его порозовела. – А Пруденс заявила, что решилась и ничто ей не помешает. Бек снова принялся ее просить, а потом рассердился, заявил, что она глупа и сварлива и что собственной прямолинейностью погубит свою карьеру. Тогда она что-то крикнула и выскочила в коридор, захлопнув за собой дверь. – Закончив рассказывать, Дживис взглянул на Ранкорна, рассчитывая увидеть эффект, произведенный его откровением. При этом он старался не обращать внимания на Ивэна, прилагавшего все усилия, чтобы держаться невозмутимо.

Инспектор дождался одобрения. Сэмюэль выпрямился, и глаза его загорелись.

– Ну, это все-таки уже кое-что, Дживис! – заявил он с энтузиазмом. – Продолжайте! Ступайте, поговорите с этим Беком. Разоблачите его. Арест можно будет произвести через несколько дней, как только будут собраны все необходимые доказательства. Но не испортите дело, спешка не должна быть у вас в приоритете!

В темных глазах инспектора проснулась легкая неуверенность.

– Да, сэр, никакого приоритета, – пообещал он, и Ивэн ощутил легкую жалость к этому человеку. Тот явно не понимал этого слова. – Но мы не знаем причины их ссоры…

– Шантаж! – объявил Ранкорн. – Все очевидно! Она знала о нем нечто такое, что могло погубить его карьеру, и собиралась обратиться к начальству, если он не поделится с ней доходом. Отвратительное занятие! – Он фыркнул. – Увы, не могу сказать, что мне очень жаль убитую шантажистку. Однако нельзя позволить, чтобы подобные преступления могли происходить безнаказанно, тем более в Лондоне! Отправляйтесь и выясните причину шантажа. – Его палец вновь ткнул в стол. – Проверьте его жизнь, родителей, квалификацию – все что можно. Проверьте, есть ли у него деньги, расплачивается ли он наличными, играет, имеет ли связи с женщинами. – Сэмюэль наморщил длинный нос. – С мальчиками… если хотите. Я хочу знать об этом человеке больше, чем он сам знает о себе. Понятно?

– Да, сэр, – буркнул Ивэн.

– Да, сэр, – согласился Дживис.

– Тогда к делу! – Ранкорн откинулся назад в кресле, улыбаясь. – За работу!

Повседневная больничная рутина казалась Эстер все более обременительной. Приходилось повиноваться миссис Флаэрти – иначе можно было вылететь с работы. Ей не раз уже приходилось прикусывать язык, чтобы не ответить старшей сестре надлежащим образом, и даже на ходу изменять уже начатую фразу, придавая ей по возможности невинное обличье. Помогала лишь память о Пруденс Бэрримор, хотя Лэттерли не очень хорошо знала покойную. Театр военных действий был велик, а кроме того, полон смятения и боли, и неотступная жуткая необходимость позволяла сестрам милосердия знакомиться, лишь когда им приходилось вместе работать. Эстер работала рядом с Пруденс лишь однажды, но события того дня неизгладимо врезались в ее память. Дело было после битвы при Инкермане в ноябре 1854 года. Прошло три недели после катастрофы в Балаклавской бухте и гибели бригады легкой конницы, в самоубийственном порыве ринувшейся на русские пушки. Стало очень холодно, хлестал безжалостный дождь, и люди ходили по колено в грязи. Все спали мокрыми и грязными в дырявых палатках. Одежда истрепалась, а починить ее было нечем. Все голодали, потому что припасы заканчивались, и были утомлены постоянным трудом и тревогой.

Осада Севастополя не приносила плодов. Русские вкапывались в землю все глубже и глубже, стремительно приближалась зима. Люди и кони умирали от голода, холода, ран и болезней.

А потом произошла битва при Инкермане. Поначалу она складывалась неудачно для британских войск, но когда наконец пришло подкрепление войск от французов – три батальона зуавов и алжирцев, явившихся бегом под трубы, барабаны и гортанные арабские вопли, – она превратилась в еще более кровавое побоище. Из сорока тысяч русских было убито, ранено или взято в плен около четверти. Британцы потеряли убитыми шесть сотен, а французы всего лишь сто тридцать человек. А раненых и у тех, и у других было раза в три больше. Поле боя было укрыто густым туманом, и случалось, что солдаты наталкивались на врага, не ожидая того, или терялись во мгле, а иногда даже получали пули от своих же.

Эстер помнила эти дни до мельчайших подробностей. Стоя в прогретой солнцем госпитальной палате в Лондоне, она могла, не закрывая глаз, увидеть былое, ощутить тот холод, услышать шум, крики, стоны и вопли боли. Похоронные отряды еще работали через три дня после битвы. Девушка часто видела во сне их согбенные силуэты. С лопатами в руках, под воющим ветром, опустив головы и сгорбив плечи, они брели по грязи или нагибались над очередным трупом, зачастую замерзшим в позе яростной рукопашной. На лицах мертвецов оставался ужас, а их жуткие штыковые раны покрывала намерзшая кровь. По крайней мере четыре тысячи русских были похоронены в братских могилах.

Но в кустах все еще стенали раненые, и их искали. Часами трудились хирурги в госпитальных палатках, стараясь спасти солдат, умиравших потом в тряских телегах по пути на корабль или позже, в море. А выдержавших дорогу нередко ждала смерть в госпитале Скутари от лихорадки и гангрены.

Эстер помнила вонь… утомление, тусклый свет раскачивающегося фонаря, жесткие отблески на сосредоточенном лице хирурга, орудующего скальпелем или пилой. Врачи стремились в первую очередь успеть все сделать: скорость требовалась при каждой операции. У них был хлороформ, но медики не могли прибегнуть к подобной роскоши. Впрочем, многие из раненых предпочитали умелое прикосновение «бодрящего» ножа молчаливому нисхождению в смерть под покровом анестетика.

Эстер вспоминала уродливые в своем потрясении несчетные меловые лица мужчин, осознающих полученное увечье, пролитый пурпур теплой крови и аккуратную горку ампутированных конечностей в грязи возле входа в палатку.

Она видела перед собой напряженные глаза Пруденс Бэрримор, ее крепко сжатый рот, капли крови у нее на щеке и на лбу, оставленные рукой, отбрасывавшей волосы с глаз. Эта девушка работала молча и спокойно; усталость мешала ей прибегать к словам, если было достаточно взгляда. Все чувства здесь были общими: ужас, жалость, необходимость, требовавшая не оставлять госпиталь, и ощущение победы, тоже по-своему ужасной. Если человек выдержал такое, сам ад не предложит ему худшего!

Подобные переживания нельзя было назвать дружбой: они были сразу и больше, чем дружеские, и меньше. Но перенесенные страдания образовывали прочную связь и отделяли переживших войну от прочих людей. Такого не расскажешь… нет слов, способных передать весь пережитый ужас, все высоты и глубины эмоций.

Но теперь Пруденс не стало, и Эстер ощущала себя более одинокой. А гнев на убийцу требовал, чтобы она помогала Монку.

В ночное дежурство – миссис Флаэрти отводила их сиделке Лэттерли при всякой возможности, поскольку терпеть не могла сестер, побывавших в Крыму, вместе с опытом и переменами, которые они олицетворяли, – Эстер обходила палаты с фонарем, и воспоминания прошлых дней теснились в ее памяти. Вновь и вновь слышала она тупой звук и, вздрогнув, оборачивалась, ожидая, что увидит ошеломленную крысу, только что свалившуюся со стены. Но ничего не было – лишь повязки, простыни и помойные ведра.

Постепенно Лэттерли познакомилась с другими сестрами и разговаривала с ними, когда предоставлялась возможность, а чаще просто слушала их. Женщины были испуганы и часто вспоминали Пруденс… причем со страхом. Почему она погибла? Неужели безумец все еще бродит по госпиталю и любая из них может оказаться следующей жертвой? Начались россказни о мрачных тенях в пустых коридорах, о глухих стонах, обрывающихся молчанием… Почти каждый мужчина из персонала больницы служил объектом для праздных домыслов.

Как-то в самом начале дня Эстер спустилась в прачечную. Огромные котлы еще безмолвствовали, и пар в трубах не шипел и не бурлил. Смена окончилась. Оставалось лишь собрать и сложить готовые простыни.

– А какова она была из себя? – спросила мисс Лэттерли о Пруденс с деланой невинностью, когда о той снова зашел разговор.

– Одно слово – хозяйка, – скорчив кислую физиономию, ответила пожилая сестра, усталая и полная женщина, с красными прожилками на носу, свидетельствовавшими о ее симпатиях к бутылке с джином. – Всегда приказывала другим. Думала, что раз побывала в Крыму, то все там узнала… Даже докторов иногда учила. – Она ухмыльнулась беззубым ртом. – Они от нее свихнулись.

В комнате рассмеялись. Безусловно, хоть Пруденс временами и недолюбливали, к докторам сестры испытывали еще меньше теплых чувств, и когда она противоречила им, женщины удивлялись, но их симпатии были на ее стороне.

– В самом деле? – отозвалась Эстер с подчеркнутым интересом. – И ей не велели прекратить это? Значит, ей повезло, что ее не уволили!

– Ну, уж ее-то не выгнали бы! – резким голосом расхохоталась другая сестра, опустившая руки в карманы. – Хозяйкой она была, это точно; знала, что делают в палатах и как ухаживают за больными… лучше, чем миссис Флаэрти. Только если ты проговоришься ей, что я так сказала, я тебе глаза выцарапаю. – Она хлопнула о стол последней простыней.

– Так кто ж ей скажет, тупая корова, этой-то кислой ведьме? – едко сказала пожилая женщина, первой ответившая Эстер. – Только я не думаю, чтобы она была такая хорошая… Себе на уме она была – вот что.

– Да, себе на уме! – Теперь вторая сестра уже сердилась, и лицо ее запылало. – Она спасла бездну жизней, в этом богом проклятом месте! Даже пахнуть здесь после ее работы стало лучше.

– Пахнуть лучше? – Еще одна женщина, высокая и рыжеволосая, разразилась хохотом. – Ты, што, решила – здеся дом жельтмена? Ну и дурища! А вот она так понимала, што раз леди, то не чета нам. Всё от уборки носяру воротила… В дохтуры лезла! Истинная дура, слышь, ты, глупая телка! Слыхала б, што его светлость об ей говорил!

– О! Сэр Ерберт? – заинтересовались все присутствующие.

– Конечно, сэр Ерберт, кто здеся у нас ишшо сэр? Не ерманский же фриц! Ён иностранец, у него в башке всякой глупости полно. Не удивлюся, если немчик-то и убил… Так-то и эти петушки из полиции говорят.

– Неужели? – Эстер тоже проявила интерес к словам рыжей прачки. – А почему? Ведь, по-моему, это мог сделать кто угодно?

Все посмотрели на нее.

– Ты обо што ето? – нахмурилась рыжеголовая.

Лэттерли взялась за край корзины. Подобной возможности она дожидалась давно.

– Ну, убить ведь мог любой, кто здесь был, когда ее убили? – пояснила девушка.

Прачки и сестры вновь поглядели на нее, а затем переглянулись между собой.

– Што… ты про дохтуров, што ли? – удивилась рыжая.

– Конечно, она про их – про благородных! – сказала еще одна полная женщина с возмущением. – Мы, што ль, ее убивать станем? Уж ежели у меня руки зачешутся, так я своего мужика пришью, а не взбалмошную бабенку, возомнившую о себе! Што мне до ей? Зла я ей, глупой телке, не желала, но и слез проливать не стану.

– А как насчет казначея и священника? – небрежным тоном заметила Эстер. – Они с нею не ссорились?

Полная сестра пожала плечами:

– Хто ж знает? Пошто они друг другу?

– Зачем-зачем… она ж была не уродина, – фыркнула старшая из сестер снисходительным тоном. – И если они могут гоняться за Мэри Иггинс, могли и за этой побегать.

– А кто бегает за Мэри Хиггинс? – тут же заинтересовалась Эстер. Она не знала Мэри, но не трудно было догадаться, что это тоже одна из здешних сестер.

– Казначей, – пожала плечами одна молодая прачка. – Нравится она ему, вот оно как.

– И священнику тоже, – фыркнула полная. – Грязный старый боров! Все лапает ее и зовет дорогушей. Мож, ему и Пруденс Бэрримор понадобилась… Мож, далеко зашел, и она решила его вывести на чистую воду? Тогда ён и мог исделать ето.

– А был ли он здесь в то утро? – с сомнением спросила мисс Лэттерли.

Ее собеседницы переглянулись.

– Ага! – уверенно заявила полная. – Торчал всю ночь, тут кто-то важный помирал. – Ён все время здесь провел. Мож, ето ён заделал, а не германчик? А потом ему пациент помешал незаметно уйти, – добавила она. – Тот-то был суприз! Так и было, верняк… вот гад!

После нескольких подобных разговоров, которые она вела, подметая, подавая разные вещи, готовя бинты, унося ведра и перестилая постели, Эстер узнала довольно много о том, что творилось в госпитале в семь часов утра того дня, когда погибла Пруденс Бэрримор. Однако кто мог убить ее, оставалось во многом неясным. Лэттерли наслушалась россказней, по большей части непристойных и в высшей степени сомнительных, и, встретившись с Джоном Ивэном, выложила ему всю добытую информацию. Времени у них было немного: они уединились в одной из небольших боковых комнаток, где хранили лекарства. Миссис Флаэрти только что вышла, распорядившись, чтобы Эстер скатала целую груду бинтов. А сэра Герберта не разрешалось беспокоить в течение примерно получаса после обеда, так что ему мисс Лэттерли тоже не могла понадобиться.

Все, что Монк узнал о Пруденс Бэрримор, говорило, что она была женщиной страстной, интеллигентной, целеустремленной… и сделавшей помощь страждущим целью своей жизни. Впрочем, при всем его восхищении, она, безусловно, была не из приятных людей: ни в качестве друга, ни в качестве члена семьи. Никто не упомянул, что она была наделена хотя бы каплей юмора. А ведь одно лишь это качество иногда спасало Эстер в глазах сыщика. Впрочем, не совсем так: он также всегда будет помнить про ее отвагу, с которой она билась за него, когда даже ему самому сопротивление казалось бесцельным, а жизнь – не стоящей каких-либо стараний. Но быть с этой девушкой рядом… проводить вместе время – нестерпимая мука!

Уильям шел по улице в сторону свинцовой тучи, сулившей обильный летний ливень. Скоро дождь промочит пешеходов, польет деловитую улицу, смоет в канаву конский помет, оставит влажные лужи на мостовой… Ветер уже нес запах влаги.

Монк находился на Грейс-Инн-роуд: он шел к госпиталю, чтобы повидать Ивэна и порасспросить его о Пруденс Бэрримор, если тот обнаружит желание поделиться информацией. Хотя, по трезвом рассуждении, Джон мог и не испытывать подобного устремления. Сыщику не хотелось просить его об этом: на месте Дживиса он не велел бы подчиненным рассказывать кому бы то ни было о деле, а тот, кто осмелился бы нарушить этот запрет, непременно схлопотал бы строгий выговор.

И все-таки, не имея достаточно оснований для подобного мнения, Монк считал, что Дживис не сумеет справиться с делом Бэрримор. Он помнил о собственных успехах после несчастного случая. Некоторые из них были достаточно сомнительными, и детектив понимал, что многим обязан своим друзьям, особенно Эстер. О том, что было с ним до потери памяти, он мог судить лишь по отчетам. Все они свидетельствовали о его блестящем уме, болезненно чувствительном к несправедливости, но не наделенным любовью к скромным и нерешительным людям, и вообще об отсутствии уважения к ним. Однако все бумаги были написаны его собственным почерком, и оставалось неясным, настолько же можно на них полагаться.

Но одно воспоминание дразнило Уильяма, скрываясь на границе его памяти со времени его возвращения из Литтл-Илинга… Они с Ранкорном вместе работали над каким-то делом. Это было давно, когда Монк только что поступил на работу в полицию. Он пытался вызвать в памяти еще хоть что-то, найти какой-нибудь намек на суть этого дела, но не смог припомнить ничего, кроме собственного гнева – раскаленного добела, словно щитом ограждающего его от… от чего же?

Пошел дождь: огромные теплые капли падали все чаще и чаще. Вдалеке, заглушая стук колес, прокатился гром. Мимо пробежал пешеход, пытавшийся на ходу открыть черный зонтик. Мальчик-газетчик поспешно запихивал свои листки в брезентовую сумку, не прекращая зазывать покупателей. Детектив поднял воротник пиджака и направился вперед.

Вот что было во время того расследования. Давление! Тогда он отчаянно оборонялся от начальников, требовавших чьего-то ареста. Но ему было не до того, что думают или ощущают другие, он был поглощен лишь собственным отношением к преступлению, и ярость поглощала его. Но каким же было само преступление? Память ничем не могла помочь Уильяму: он копался в ней, но поиск не приносил результатов.

Это крайне раздражало Монка – чувство, которое он знал превосходно. Тогда он тоже был раздражен, а гнев всегда порождается беспомощностью. Каждый тупик, из которого удавалось найти выход, сменялся новым тупиком. Сыщик ощутил прилив надежды, быстро сменившейся раздражением, пульсировавшим в гулкой пустоте неудачи. Чувство это, по крайней мере отчасти, было направлено на Ранкорна: тот вел себя застенчиво… и слишком считался с чувствительностью свидетелей. Монк же намеревался давить и давить на них… Не из-за жестокости, а потому, что они прятали свои дурацкие крохотные секреты на пороге куда большей и злой трагедии.

Но какой же трагедии? Уильям помнил лишь тяжесть и пустоту, а еще эту не знавшую выхода ярость.

Дождь припустил как следует и промочил его брюки. Ноги детектива промокли, а по спине стекали ручейки. Он поежился и ускорил шаг. Вода поднималась в канаве и, закручиваясь водоворотом, исчезала в люке канализации.

Надо наконец выяснить прошлое. Надо же понять самого себя… того человека, которым он был все прежние годы, узнать, был ли его тогдашний гнев оправданным или же винить в нем следовало склонность к насилию, таящуюся в его же собственной природе, найдя себе извинение – эмоциональное, но интеллектуально бесчестное. Подобные вещи сыщик презирал больше всего на свете.

Приступив к исполнению поручения Калландры, Монк не имел причин для довольства собой. Мотивы убийства Пруденс Бэрримор и личность преступника еще надлежало выяснить. Возможных вариантов было множество: убийцей мог оказаться ее старинный враг, отвергнутый жених, кем, собственно, и был Джеффри Таунтон, или ревнивая и отчаявшаяся соперница… Нанетта Катбертсон. Время шло, Джеффри ждал Пруденс, а та держала его при себе, не соглашаясь, но и не отказывая.

Еще убийцей мог оказаться неизвестный любовник, врач или попечитель госпиталя, если какая-нибудь ссора или вспышка ревности завершилась трагедией. Следовало допускать и шантаж, в котором, если верить словам Ивэна, Дживис подозревал Кристиана Бека.

К тому же мисс Бэрримор была самоуверенной и властолюбивой, а значит, убийство могла совершить любая из сестер, не выдержавшая постоянных унижений. Очередной укол самолюбию, одно, пусть и обоснованное, замечание могло стать последней соломинкой, заставившей обиженную работницу нанести удар.

Госпиталь был уже совсем рядом. Последние несколько ярдов Монк пробежал и, прыгая через две ступеньки, поднялся к двери, где навес наконец укрыл его от дождя. Он остановился в холле. По телу уже текли струи воды. Опустив воротник, сыщик разгладил отвороты сюртука и с неосознанным тщеславием пригладил волосы. Разговаривать с Ивэном надо было с глазу на глаз, и при этом он не мог дождаться, пока встреча состоится сама собой. Итак, сержанта придется искать. Оставалось только надеяться, что тот окажется один, а не в обществе Дживиса. Монк отправился в путь, оставляя за собой мокрые следы – с его одежды капала вода.

Увы, ему не повезло. Детектив решил сослаться на то, что ищет Калландру, если кто-нибудь заинтересуется, чем он здесь занят. Но, обогнув первый же угол, он едва не врезался в Дживиса и Ивэна, оказавшихся возле желоба, ведущего в прачечную.

Инспектор поглядел на него с удивлением. Увидев дорогой костюм Уильяма, он сперва решил, что видит кого-то из попечителей, и только потом узнал бывшего сослуживца. Полицейский сразу же помрачнел и скорчил подозрительную мину.

– Привет, Монк! Что это вы здесь делаете? – коротко улыбнулся инспектор. – Надеюсь, не заболели? – Он поглядел на промоченный дождем сюртук сыщика и оставленные им мокрые следы, но больше ничего не сказал.

Уильям помедлил, прикидывая, не солгать ли ему. Впрочем, обманывать Дживиса, пусть даже и косвенно, было ниже его достоинства.

– Как вы наверняка знаете, леди Калландра Дэвьет попросила меня заняться этим убийством, – проговорил он. – Так, значит, именно этот желоб ведет в прачечную?

Джон Ивэн чувствовал себя неловко. Монк вел себя невежливо и сам понимал это. Лицо Дживиса напряглось. Нахальный детектив заставил его перейти к обороне. Не слишком красивый поступок, но, с другой стороны, зачем откладывать неизбежное?

– Другого в госпитале нет, – с прохладцей ответил инспектор, приподнимая свои бледные брови. – Неужели вы здесь впервые? Что-то вы на этот раз не торопитесь, Монк.

– Не знаю, чем этот желоб может помочь нам. Если бы возле него остались какие-то свидетельства, вы бы давно уже арестовали преступника, – парировал его соперник.

– Я бы арестовал его, обнаружив свидетельства в любом месте, – согласился Дживис с неожиданной усмешкой. – Но едва ли это помешало бы вам тереться вокруг да около… и плестись позади меня.

– Или иногда забегать на шаг вперед, – отозвался Уильям.

Инспектор метнул на него едкий взгляд.

– Возможно. Словом, смотрите себе на этот желоб сколько хотите. Все равно под ним вы увидите всего лишь бельевую корзину. А здесь, наверху, – длинный коридор с редкими лампами и полудюжиной дверей, но в этом крыле расположены только кабинеты доктора Бека и казначея. Думайте вволю.

Монк оглядел коридор. Он уже мог заключить, что, если Пруденс душили возле желоба, крики ее непременно были бы слышны в кабинетах Бека и казначея. Прочие же двери находились чересчур далеко. Если же сестру убили в одной из этих комнат, ее тело следовало принести к желобу, что было в известной мере рискованно. В больничных коридорах всегда можно кого-нибудь встретить, не то что в жилых домах или присутственных местах. Однако объяснять это все Дживису было незачем.

– Похоже, вы все-таки заинтересовались, не так ли? – сухо осведомился инспектор, и Уильям понял, что тот думал примерно о том же самом. – Увы, больше всего похоже, что виноват добрый доктор Бек!

– Или же казначей, – согласился детектив. – Кроме того, любой другой человек тоже мог воспользоваться здесь удобным моментом… так быстро, что жертва не успела даже вскрикнуть.

Дживис скривился, но потом улыбнулся.

– А мне кажется, она стала бы сопротивляться, – покачал он головой. – Женщиной она была высокой и, на мой взгляд, неслабой. Конечно, не то что некоторые. Тут есть такие сестры – прямо упряжные кобылы! – Он поглядел на Монка с открытым вызовом. – Увы, язык нашей покойницы был что хирургический нож: она никого не щадила и не прощала коллегам ни единой ошибки. Не из рядовых женщин была эта сестра Бэрримор… – Сделав паузу, полицейский негромко добавил: – И слава богу!

– Она достаточно хорошо знала свое дело и имела право на подобные замечания, – задумчиво проговорил сыщик. – Или же она все-таки изрядно досадила кому-то? – Он старался не глядеть на Ивэна.

– Возможно, – без промедления согласился Дживис. – Она действительно много знала. Но я не могу представить причины, по которым с ней могли обойтись подобным образом… даже если кому-то она не нравилась. Любили ее тут или не любили, но для некоторых она была в известной степени героиней. Сэр Герберт в высшей степени положительно отзывался о ней.

Мимо прошла сестра со стопкой свежих простыней, и детективы отступили, давая ей дорогу.

– А как насчет Бека? – спросил Уильям, когда она отошла.

– Он утверждает, что тоже ей симпатизировал. Но если Бэрримор убил именно Бек, то едва ли он теперь признается нам в том, что терпеть ее не мог, правильно?

– Ну, а что говорят другие?

– Вот что, мистер Монк, хватит: не хочу лишать вас удовольствия самостоятельно проделать работу… Или же вы не согласны? – проговорил Дживис, глядя сопернику прямо в глаза. – Сомневаюсь, едва ли вы тогда сумеете взять деньги за свой труд или даже просто поглядеть в глаза леди Калландры… – И, улыбнувшись сыщику, он многозначительно взглянул на Ивэна и направился по коридору.

Сержант пожал плечами и послушно последовал за начальником. Дживис остановился в дюжине ярдов, поджидая его.

Других дел у Монка здесь не было. Он не имел права расспрашивать кого-либо, а искушению переговорить с Эстер следовало противостоять изо всех сил. Любое ненужное свидание с нею вызовет в госпитале подозрения и тем самым подорвет всю выгоду от ее присутствия.

Детектив уже запомнил расположение коридоров. Задерживаться было незачем.

Негодуя на себя самого, он уже приближался к выходу, когда заметил Калландру, пересекающую фойе. Она казалась усталой, да и волосы у нее были взлохмачены сильнее обычного. Привычная усмешка на лице этой дамы сменилась совершенно несвойственной ей тревогой.

Леди Дэвьет почти поравнялась со своим другом и только тогда пристально поглядела на него и узнала. Выражение ее лица переменилось, хотя сыщик видел, что эта попытка далась ей не без труда.

Неужели же ее так глубоко опечалила смерть этой сестры милосердия, совершенно чужой ей женщины, пусть даже и невероятно способной? Или же причиной оказалась недавняя трагедия Джулии Пенроуз и ее сестры?

Детектив вновь с тревогой ощутил свою бесполезность: леди Калландра заслуживала всяческого восхищения и благодарности, а он не мог избавить ее от терзаний!

С ним уже бывало такое, когда несчастье сразило его благодетеля, помогавшего ему, в то время еще молодому человеку, устроиться в Лондоне. Снова, как и тогда, Монк не мог ничего сделать, но голос неоплаченного долга заставлял его забывать настоящее своим по-прежнему жгучим укором.

– Привет, Уильям, – приветствовала его Калландра с достаточной вежливостью, но в голосе ее не слышалось ни удовольствия от встречи, ни оживления. – Вы меня разыскиваете? – Она говорила с беспокойством, словно страшась ответа.

Детективу хотелось утешить ее, но он без всяких слов знал, что причина, способная столь сильно потрясти эту женщину, могла быть лишь глубоко личной, и миссис Дэвьет должна заговорить о ней сама и только когда захочет. Оставалось лишь сделать вид, что он ничего не заметил.

– Увы, я надеялся повидаться с Ивэном с глазу на глаз, – скорбным тоном проговорил Монк. – Но вместо этого наткнулся прямо на Дживиса и теперь ухожу. А жаль – хотелось бы побольше узнать о Пруденс Бэрримор! Я уже переговорил о ней со многими людьми, но тем не менее мне все еще кажется, что я по-прежнему не знаю чего-то весьма важного. Эстер была с ней знакома, как вы помните…

Лицо Калландры напряглось, но она ничего не ответила. Мимо прошел застенчивый практикант.

– Я посетил мисс Найтингейл. Она очень высокого мнения о Пруденс и, кстати, об Эстер тоже, – добавил Уильям.

Калландра усмехнулась не без легкого тщеславия.

– Вы узнали что-нибудь новое?

– Ничего такого, что могло бы пролить свет на причины убийства. Похоже, что погибшая была великолепной сестрой милосердия… пожалуй, даже блестящей. Отец не преувеличивал ни ее способностей, ни приверженности к медицине. Но хотелось бы знать… – Сыщик внезапно умолк. Быть может, мысль, которую он собирался высказать, заденет Калландру?

– Что знать? – Она не могла оставить его вопрос без ответа. Лицо попечительницы помрачнело, и на нем вновь проступили усталость и тревога.

Монк не представлял себе, чего именно она опасается, и поэтому не мог уклониться от объяснений:

– Хотелось бы выяснить, действительно ли познания Бэрримор были столь велики, как она считала. Быть может, она в чем-то и ошибалась…

Глаза Калландры посветлели.

– Этого нельзя исключить, – неторопливо проговорила она. – Однако трудно представить, что некоторая переоценка своих знаний может привести человека к смерти… Итак, у вас на сегодня больше ничего нет? Прошу вас, продолжайте и не забывайте сообщить мне все новости!

Они коротко поклонились священнику, прошедшему мимо них и бормотавшему что-то себе под нос.

– Безусловно, – согласился Уильям. Распрощавшись, он вышел на мокрую улицу. Дождь прекратился, но по тротуару и мостовой еще текли игравшие на солнце ручейки. Воздух был полон запахов: теплых, густых и далеких от благоухания. Пахло лошадиным пометом и переполненной канализацией, неспособной сразу пропустить всю обрушившуюся в нее дождевую воду. Мусор кружил в водостоках. Цокали копытами лошади, дымились их бока, от колес повозок веерами разлетались капли воды…

Как же выяснить истинные пределы одаренности Пруденс? Здесь, в госпитале, никто не даст сыщику непредубежденного ответа. Не поможет в этом и ее семья, и Джеффри Таунтон. Безусловно, и от Флоренс Найтингейл большего уже не узнать. Не существовало и общепризнанного учреждения, классифицировавшего сестер по способностям: школ и колледжей они не заканчивали.

Детектив подумал, не поискать ли армейского хирурга, который знал бы убитую. Мнение подобного специалиста вполне заслуживало бы внимания. Однако на войне врачи спешили и уставали, заваленные потоком раненых и больных. Разве могли они в такой обстановке запомнить всех медсестер и их медицинские познания? Хватало ли им времени для чего-нибудь, кроме операций – торопливых ампутаций, прижиганий культи, шитья швов, наложения лубков и молитвы?

Где могла Пруденс Бэрримор совершенствовать свои знания после Крыма? Как и где это было возможно, ведь медицинские учебные заведения женщин не принимали… подобное никому даже в голову не приходило! Но, быть может, этим делом занимались частные школы?

Туманные воспоминания времен собственной молодости вдруг осенили Монка: оказавшийся в деловом, торопливом и недоверчивом Лондоне, юный нортумберлендец искал опору в знаниях, обретая их в читальном зале Британского музея.

Развернувшись в обратную сторону, детектив ярдов через двадцать свернул на Гилдфорд-стрит и заторопился мимо Госпиталя подкидышей к Рассел-сквер, а потом – на Монтегю-стрит к Британскому музею. Там он направился прямо в читальный зал. Здесь Пруденс могла найти все необходимые ей книги и статьи, если убитая действительно настолько стремилась к познанию, как утверждал ее отец.

Сыщик приблизился к служителю с известной робостью, явно не соответствующей всей важности его дела:

– Простите меня, сэр, нельзя ли попросить вас уделить мне чуточку вашего времени?

– Добрый день, сэр. Конечно же, я охотно помогу вам, – ответил с вежливой улыбкой невысокий темноволосый мужчина. – Но чем именно? Если вы хотите что-нибудь разыскать… – Не скрывая трепета, он обвел взглядом обширные полки, заставленные книгами – видимыми и невидимыми. Все познания мира были под рукой у этого человека, и подобное чудо не переставало удивлять его. Монк это чувствовал.

– Я провожу некое расследование по просьбе своих друзей, семьи одной молодой леди, которая – у меня есть основания предполагать это – нередко бывала здесь, – начал Уильям, почти не погрешив против истины.

– О боже! – Лицо его собеседника потемнело. – Сэр, судя по вашему тону, она скончалась?

– Увы. Подобные события не столь уж редки. И скорбящие родственники стремятся запомнить покойную во всей полноте ее личности… и поступков.

– Конечно. Да-да, конечно, – служитель несколько раз кивнул. – Я понимаю вас, но посетители не всегда называют здесь свои имена – вы, наверное, это знаете. В особенности те, кто читает только газеты и периодику. Или тот тип изданий, которым обычно интересуются молодые люди… Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.

– Быть может, вы помните ее: такая высокая, решительная и интеллигентная. Одевалась она просто, в синих и серых тонах, и носила юбки без обручей.

– А! – Служитель расплылся в улыбке. – Судя по вашим словам, я часто встречал здесь эту леди! Она, кажется, интересовалась книгами и статьями по медицине? Весьма удивительная молодая особа, такая серьезная, но и очень приветливая, кроме тех случаев, когда ее понапрасну отрывали от работы или осмеивали. – Он торопливо кивнул. – Я прекрасно помню, как резко она обошлась с одним молодым человеком, который, скажем так, был излишне настойчив в своих намерениях.

– Действительно, это могла быть она! – Монк ощутил внезапную радость. – Так вы говорите, что эта девушка изучала медицинские книги?

– Да-да, причем самым внимательным образом. Очень серьезная особа. – Работник музея поглядел на сыщика. – Конечно, в известной степени это трудно понять – ну, вы понимаете, что я имею в виду, – как молодая леди могла настолько увлекаться медициной. Я-то думал – и, должно быть, ошибся, – что кто-то из членов ее семьи тяжело заболел и она пытается узнать как можно больше о его болезни. – На его лице отразилось сочувствие. – Увы, теперь я вижу, что ошибался, что сюда ее влекли собственные интересы. Весьма жаль, что ее больше нет… При всей ее замкнутости я успел к ней привыкнуть, – проговорил он, словно бы нуждался в каких-то объяснениях. – В ней было что-то особенное… не знаю, как и сказать. Но чем еще я могу помочь вам, сэр? Я не помню, что именно она читала. Правда, конечно, могу посмотреть, однако это будут самые общие…

– Нет-нет, спасибо, – отклонил Уильям его предложение. Он уже узнал все необходимое. – Вы были очень добры ко мне. Спасибо вам, сэр, за вашу любезность и уделенное мне время. Всего доброго.

– До свидания, мистер э-э… до свидания, сэр.

И Монк оставил оделивший его новыми сведениями музей, не став мудрее, но с ощущением удачи, не имевшим под собой никакого основания.

Сэр Герберт Стэнхоуп был взят под стражу. Ему предъявили обвинение, и защищать хирурга взялся Оливер Рэтбоун. В Лондоне он числился одним из самых блестящих адвокатов, и со времени, прошедшего после инцидента с Монком, хорошо познакомился с ним и с Эстер Лэттерли. Хотя называть подобные взаимоотношения дружбой значило одновременно и недооценивать, и переоценивать их прочность. С Уильямом вообще трудно было поддерживать постоянные отношения, однако мужчины уважали друг друга почти до восхищения, и каждый из них полностью доверял не только компетенции, но и профессиональной добросовестности другого.

Однако на уровне личном их отношения были иными. Монк считал Рэтбоуна излишне надменным и самодовольным. Манеры адвоката время от времени раздражали вспыльчивого детектива, заставляя его терять и без того скудное терпение. Со своей стороны Оливер также считал сыщика надменным, колким, самодовольным и неуместно безжалостным.

С Эстер его отношения складывались иначе. Рэтбоун уважал ее, и это отношение со временем лишь крепло. Впрочем, юрист не видел в ней качеств, необходимых, по его мнению, хорошей спутнице жизни. Она также была излишне самостоятельна и не понимала того, что леди не следует проявлять излишний интерес к – подумать только! – уголовным преступлениям. Но все же, как ни странно, общество этой дамы доставляло адвокату больше удовольствия, чем компания любой другой женщины, и мнение мисс Лэттерли обретало в его глазах все больший вес. Ум Оливера обращался к Эстер много чаще, чем следовало бы, и это казалось ему не совсем удобным, но тем не менее приятным. Сама же Эстер не намеревалась даже намекать на свое отношение к нему. Временами Рэтбоун глубоко волновал ее, а больше года назад он даже поцеловал ее – внезапно и ласково. Лэттерли помнила, как однажды они превосходно провели время на Примроуз-Хилл с его отцом Генри Рэтбоуном, который ей невероятно нравился. Девушка нередко вспоминала то чувство близости, которое ощущала, гуляя с ним по вечернему саду и вдыхая принесенные ветром летние запахи, аромат жимолости и скошенной травы, а за потемневшими ветвями яблонь, над зеленой изгородью тогда прятались звезды…

Тем не менее где-то на задворках ее ума вечно пребывал Монк. Лицо детектива постоянно вторгалось в ее мысли, его голос произносил слова, а она их слушала.

Рэтбоун ни в коей мере не был удивлен, получив приглашение от солиситоров[11] сэра Герберта Стэнхоупа. Человек столь значительный, вполне естественно, должен был обратиться к наилучшему защитнику, а кто мог сомневаться в том, что таковым является Оливер?

Адвокат прочел все бумаги и внимательно изучил дело. Обвинение против сэра Герберта казалось весьма обоснованным, но далеко не доказанным. Да, он мог совершить преступление, как и еще почти дюжина лиц. Этот человек обладал необходимой физической силой, но даже если говорить только о сиделках, то не меньшей силой располагала почти каждая из них. Единственный намек на мотив предоставляли письма, отосланные Пруденс Бэрримор сестре: они оставались могучим и до сих пор не оспоренным доказательством. Подорвав доверие к ним, можно было добиться послабления от закона и избавить обвиняемого от петли палача. Но спасти репутацию и честь хирурга могло только полное отсутствие сомнений в его невиновности. А это означало, что Рэтбоун должен был представить публике нового обвиняемого. Свет был здесь высшим судом.

Однако сперва следовало добиться юридического оправдания. Адвокат снова прочел все письма. Они требовали другой интерпретации, невинной и достоверной. А для этого ему требовалось повидаться со Стэнхоупом лично.

День опять выдался жаркий, но пасмурный: небо над головой затянуло тучами. Оливер не любил посещать тюрьму, а в этой угнетающей жаре внутренние помещения этого заведения доставляли ему еще меньше удовольствия, чем обычно. Вонь, запертые камеры с распаренными телами, страх, сочившийся через решетки… Рэтбоун ощутил даже запах камня, когда за ним с тяжелым металлическим звоном закрылись двери и тюремщик провел адвоката в комнату, где ему предстояло свидание с сэром Гербертом Стэнхоупом. Стены в ней были из голого камня, а в центре стоял простой деревянный стол со стульями по каждую сторону. Одно лишь окно, заложенное решеткой и запертое на замок, было расположено высоко над головой самого высокого человека и едва пропускало свет.

Тюремщик поглядел на юриста:

– Когда захотите выйти, позовите меня, сэр. – И, ограничившись этими словами, он повернулся, оставив адвоката наедине с его подопечным.

Невзирая на то что оба они в Лондоне принадлежали к числу знаменитостей, встречаться прежде им не приводилось, и мужчины разглядывали друг друга с интересом. Сэру Герберту эта встреча несла жизнь или смерть. Лишь искусство Оливера Рэтбоуна могло избавить его от петли. Сузившимися глазами хирург внимательно разглядывал лицо человека, сидевшего перед ним: широкий лоб, любопытные глаза – пожалуй, темноватые для его светлой кожи и волос, – чувствительный нос, прекрасно очерченный рот…

Адвокат также внимательно рассматривал сэра Стэнхоупа. Ему предстояло защищать этого человека… Фигуру, известную в обществе и еще больше в медицинском мире. Предстоящее разбирательство способно бросить тень на множество безупречных репутаций, в том числе и на его собственную, если он не проявит себя надлежащим образом. Ужасная это ответственность – ощущать в своих руках власть над человеческой жизнью. Не так, как это обстоит в деле хирурга, где все зависит от ловкости пальцев, а когда все определяется тем, сколь правильно ты понимаешь природу человека и верно ли толкуют судьи закон. А еще быстротой ума и языка.

Но сперва главный вопрос: виновен ли хирург?

– Добрый день, мистер Рэтбоун, – произнес наконец Стэнхоуп, чуть склонив голову, но не подавая посетителю руки. Он был в своей собственной одежде: суд над ним еще не состоялся, поэтому закон еще не считал его виновным, и тюремщикам следовало относиться к нему с уважением.

– Здравствуйте, сэр Герберт, – ответил Оливер, направляясь к другому стулу. – Прошу вас, садитесь. Время драгоценно, и я не стану тратить его на любезности, без которых мы можем обойтись.

Заключенный повиновался с вялой улыбкой.

– Ситуацию, в которой мы встречаемся, светской не назовешь, – заметил он. – Полагаю, вы успели ознакомиться с фактами в интерпретации обвинения?

– Естественно. – Юрист опустился на жесткое кресло, чуть наклонившись к столу. – У обвинения достаточно обоснованная позиция, которую, однако, нельзя назвать неуязвимой. Оспорить ее несложно. Но я хочу достичь большего, иначе мы не сумеем сохранить вашу репутацию.

– Конечно.

Печать легкого удивления легла на широкое лицо Герберта. Рэтбоун ощутил, что хирург будет сопротивляться, не поддаваясь жалости к себе самому, как мог бы поступить человек меньшего калибра. Правда, лицо его трудно было назвать приятным. Врач не принадлежал к числу тех, кто наделен природным обаянием. Но ему нельзя было отказать в интеллекте, силе воли и крепости нервов – качествах, поднявших его на высоты одной из самых суровых профессий. Он привык распоряжаться жизнью людей и умел принимать решения, определявшие, жить им или умереть, а потом выполнять их. Оливер испытывал к нему уважение, а подобным образом он относился далеко не ко всякому клиенту.

– Ваш солиситор уже сообщил мне, что вы полностью отвергли обвинение в убийстве Пруденс Бэрримор, – продолжил он. – Могу ли я надеяться, что вы предоставите мне какие-нибудь основания тоже так считать? Не забудьте, что вне зависимости от обстоятельств я обязан предоставить вам самую лучшую защиту. Однако не лгите мне: это глупо, поскольку ложь лишь затруднит мои действия. Я хочу располагать всеми фактами – иначе не смогу защищать вас… и опровергнуть интерпретацию прокурора. – Он внимательно посмотрел на Герберта, не отводившего от него глаз, но не заметил ни малейшего колебания, и когда медик заговорил, голос последнего не дрогнул:

– Я не убивал сестру Бэрримор. И при этом не знаю, кто это сделал… Я могу только догадываться, но не утверждать. Спрашивайте меня о чем угодно.

– Выяснить, кто виновен и почему, – это уже моя обязанность. – Юрист чуть откинулся назад на своем стуле; ему было неудобно – мешала жесткая прямая спинка. Он внимательно глядел на собеседника. – Средства и возможности совершения преступления нематериальны. Ими обладало большое число людей. Хочу надеяться, что вы все продумали и нашли человека, способного подтвердить, где вы находились в тот утренний час. Или же такой личности не нашлось? Ну да, конечно же, не нашлось, иначе вы заявили бы об этом полиции и мы бы здесь не встречались…

В глазах доктора вспыхнул призрак улыбки, но он воздержался от комментариев.

– Остаются мотивы, – продолжил адвокат. – Находящиеся в распоряжении обвинителя письма от мисс Бэрримор сестре намекают, что у вас с ней была романтическая связь, и когда она осознала тщетность своих надежд, то стала каким-то образом угрожать вам, и вы убили ее, чтобы избежать скандала. Я лично считаю, что вы ее не убивали. Но была ли у вас с ней интрижка?

Тонкие губы сэра Герберта скривились.

– Это немыслимо! Я просто не могу представить себе ничего подобного, все это невероятно далеко от истины. Нет, мистер Рэтбоун. Я никогда не представлял себе мисс Бэрримор в подобном качестве. – Он казался искренне удивленным. – Ни ее, ни любую другую женщину, кроме моей жены. Быть может, подобное утверждение покажется вам, человеку, знающему моральные принципы нынешних мужчин, невероятным. – Врач с осуждением повел плечами. – Но я вложил всю свою энергию и страсть в профессию.

Глаза сэра Герберта не отрывались от лица Оливера. Хирург был наделен даром предельной концентрации: персона, с которой он разговаривал, всякий раз имела для него предельную значимость, и он не давал своему вниманию ослабнуть. Рэтбоун остро ощутил силу его личности. Итак, уже было понятно: страсти гнездились в душе хирурга, а не в его теле. На лице его адвокат не видел эгоизма, слабости или жадности к удовольствиям.

– Мы с женой преданы друг другу, мистер Рэтбоун, – продолжил врач. – У нас семеро детей. И мне вполне хватает семейной жизни. А человеческая плоть привлекает меня в первую очередь своей анатомией и физиологией, своими болезнями и их исцелением. Я не испытываю никаких антипатий к сиделкам. – Удивление снова вернулось в его взгляд на короткий миг. – Откровенно говоря, если бы вы знали сестру Бэрримор, то подобная мысль вам даже в голову не пришла бы. Внешне она, бесспорно, была привлекательной, но амбиции и отсутствие мягкости мешали ей быть женственной.

Юрист закусил губу. Следует надавить, невзирая на уже сложившиеся мнение.

– Неужели вы сомневаетесь в ее женственности, сэр Герберт? – спросил он. – Насколько мне известно, у нее были поклонники, даже весьма преданные; один из них дожидался ее много лет, несмотря на постоянные отказы.

Тонкие светлые брови Стэнхоупа приподнялись.

– В самом деле? Вы меня удивляете. Но на ваш вопрос отвечу так: в ряде вопросов она была упряма, отталкивающе откровенна и самонадеянна, а дом и семья ее не интересовали. Она даже не старалась сделать себя притягательной для мужчин. – Медик наклонился вперед. – Прошу вас понять меня правильно: я не хочу ее критиковать! – Он качнул головой. – В госпитале сиделки не должны флиртовать ни со мной, ни с кем-то еще. Их дело – ухаживать за больными, выполнять приказы и отвечать известному уровню нравственности и трезвости. Пруденс Бэрримор была много выше их: она была весьма ограничена в своих аппетитах… трезвая, пунктуальная, преданная делу… я бы даже назвал ее одаренной. Смею сказать, что она была, пожалуй, лучшей из сестер милосердия, которых я знал, а я перевидал их не одну сотню.

– Словом, добропорядочная чуть ли не до тошноты молодая особа, – подвел итог адвокат.

– Именно так, – согласился Герберт, вновь откинувшись на спинку кресла. – Не из того сорта, с кем флиртуют мужчины, даже когда, в отличие от меня, имеют подобную склонность. – Он скорбно улыбнулся. – Поверьте мне, мистер Рэтбоун, если бы я решился на подобный поступок, то постарался бы избрать менее людное место для амурных занятий и уж во всяком случае не стал бы заводить интриги у себя в госпитале, который для меня важнее всего остального. Я не могу рисковать работой ради удовлетворения тривиальных потребностей.

Оливер в этом не сомневался. Как профессионал он достиг своей блестящей репутации, в том числе и благодаря своему умению определять, лжет человек или нет. Лжеца всегда выдают мелкие признаки, однако сейчас адвокат их не видел вообще.

– Так какое же объяснение вы дадите ее письмам? – спросил юрист ровным тоном. В голосе его не было вызова – лишь вопрос, на который он ожидал вполне приемлемого ответа.

Лицо сэра Стэнхоупа приняло самое скорбное выражение.

– Есть объяснение, однако оно смущает меня самого, мистер Рэтбоун. Мне бы не хотелось так говорить… подобные слова вообще не подобают джентльмену. – Он глубоко вздохнул. – Но я слышал, что в прошлом молодые женщины нередко, как бы сказать, влюблялись в… ну, скажем, выдающихся мужчин. – Он с любопытством взглянул на своего защитника. – Я думаю, вы сами знаете, о ком я… о молодых женщинах, которым вы помогли, им или их семьям. Естественные благодарность и восхищение приобретают… романтическое обличье. Сами вы можете даже не догадываться об этом, и лишь однажды случайное слово или взгляд открывают вам, что дама вынашивает в своем сердце какие-то касающиеся вас фантазии.

Оливер был слишком хорошо знаком с подобной ситуацией. Он помнил, как весьма приятное поначалу ощущение восхищения его собственной персоной превращалось в затруднительное положение, когда восторженная и романтически настроенная молодая женщина принимала его тщеславие за застенчивость, скрывающую истинный пыл. Воспоминания заставили его покраснеть даже теперь.

Сэр Герберт улыбнулся:

– Вижу, вы понимаете меня… Это весьма неприятная ситуация. И в нее можно попасть просто от слепоты, если излишняя увлеченность работой помешает вовремя разочаровать такую поклонницу, когда ее страсть находится еще в самом зачатке и твое молчание может быть понято превратно. – Глаза его не отпускали Рэтбоуна. – Боюсь, что то же самое произошло и с сестрой Бэрримор. Клянусь, я не имел ни малейшего представления об этом! Она была не из тех женщин, кто склонен к подобным эмоциям. – Он вздохнул. – Один Господь знает, что я сказал или сделал, а она сумела истолковать абсолютно неверным образом. Увы, женщины умеют понимать наши слова настолько невероятным образом… иной раз мужчинам подобное толкование даже в голову не придет.

– Но для дела было бы лучше, если бы вы смогли припомнить конкретную ситуацию.

Лицо хирурга сморщилось.

– Увы, вспомнить подобный случай очень сложно, – проговорил он задумчиво. – Кто помнит все свои слова? Не стану опровергать – я множество раз общался с ней… Покойная великолепно знала медицинское дело, и я разговаривал с ней гораздо чаще, чем с не столь способными женщинами. – Он резко качнул головой. – Однако наши отношения были строго профессиональными, мистер Рэтбоун. Мы не заводили светского знакомства. Мне никогда не приходило в голову следить за ее лицом… проверять, правильно ли она понимает меня. Например, я разговаривал с ней, повернувшись к ней спиной, на ходу или попросту между делом. Я не испытывал никакого личного интереса к этой женщине.

Оливер, не прерывая хирурга, следил за его лицом.

Сэр Герберт повел плечами:

– Молодые женщины вообще склонны к фантазиям, в особенности если определенный возраст застает их, когда они еще не замужем. – Мимолетная улыбка, выражавшая смесь сочувствия и симпатии, легла на его губы и снова исчезла. – Плохо, когда женщина устремляет все свои помыслы к карьере. Подобная участь полностью противоречит естественным эмоциям этого пола, тем более когда женщина предпочитает ухаживать за больными, заниматься делом тонким и нелегким. – Врач откровенно глядел на лицо защитника. – Все, что выпало на ее долю, должно быть, сделало мисс Бэрримор особенно чувствительной к душевным ранам… Увы, мечты – традиционный способ преодоления обстоятельств, которые в иной ситуации могли бы делаться непереносимыми.

Оливер понимал, что слышит абсолютно правдоподобную версию, и все же ему чудилось в ней известное высокомерие… Неизвестно почему, но адвокат не совсем доверял ей. Он просто не мог представить себе женщину, менее склонную к нереальным романтическим мечтам, чем Эстер Лэттерли, которая, как следовало из слов Герберта, находилась точно в тех же обстоятельствах, что и Пруденс. Если бы это было так, ему бы, пожалуй, было легче с ней ладить. Однако, тогда он не испытывал бы к Эстер симпатии и восхищения… Рэтбоун с усилием воли сдержал ответ, просившийся на язык, и вернулся к первоначальной цели разговора:

– А не можете ли вы вспомнить какую-нибудь конкретную ситуацию, когда мисс Бэрримор не поняла какого-нибудь из ваших замечаний? Было бы очень полезно для дела, если бы вы предложили суду какой-нибудь пример.

– Понимаю, но, увы, не могу припомнить слов или поступков, которые эта женщина могла бы счесть за личный интерес к ней. – Стэнхоуп глядел на юриста с беспокойством и как будто бы с явной невиновностью на лице.

Рэтбоун поднялся на ноги:

– Для сегодняшнего визита достаточно. Не унывайте, сэр Герберт. У нас есть еще время, чтобы выяснить обстоятельства жизни мисс Бэрримор, узнать ее возможных врагов и соперников. Прошу вас хорошенько вспомнить все случаи, когда вы работали вместе в последние месяцы. Попытайтесь найти в памяти что-то полезное. На суде мы должны располагать какими-нибудь подробностями, одного отрицания своей вины мало. – Он улыбнулся. – Но не будем заранее волноваться, я располагаю великолепными сотрудниками, способными помочь нам. Вне сомнения, они обнаружат необходимые факты.

Заключенный тоже поднялся, заметно побледнев. Теперь, когда вопросы закончились и мыслям было за что ухватиться, на его лице проступило беспокойство. При всей вере в силу логики и мастерства адвоката тяжесть положения наконец одолела его. Если приговор окажется обвинительным, ему предстоит личная встреча с палачом и веревкой, и перспектива подобного события затмевала все остальное.

Он хотел было заговорить, но не сумел подобрать слов.

Рэтбоуну уже несчетное множество раз случалось стоять в камерах вроде этой перед мужчинами или женщинами, по-своему выражавшими свой страх. Некоторые не скрывали паники, другие прятали испуг под покровом гнева или гордости. Внешне сэр Герберт держался спокойно, но Оливер понимал ту тревогу, которая должна была теперь пожирать его изнутри. Однако помочь подзащитному ему было нечем. Что бы он сейчас ни сказал, как только большая дверь закроется за его спиной, хирург останется в одиночестве, и долгие тягучие часы будут переносить его от надежды к отчаянию, ободрять и повергать в ужас. Ему придется ждать, пока битву за его жизнь будет вести кто-то другой.

– Я займу вашим делом самых лучших своих людей, – громко пообещал Оливер, крепко пожимая руку врача. – А вы тем временем попытайтесь все же вспомнить свои разговоры с мисс Бэрримор. Было бы весьма полезно, если бы вы сами смогли опровергнуть интерпретацию ваших отношений, представленную обвинением.

– Да, – Стэнхоуп уже овладел своим лицом, вновь сделавшимся спокойным. – Конечно. До свидания, мистер Рэтбоун. Я буду ждать вашего следующего визита…

– Через два-три дня, – ответил юрист на его невысказанный вопрос и, подойдя к двери, позвал тюремщика.

Суд над сэром Гербертом Стэнхоупом открылся в Олд-Бейли в первый понедельник августа. День выдался душный и серый, с юга дул жаркий ветер, принося с собой запах дождя. Снаружи, поднимаясь вверх по ступеням, толкалась толпа, торопившаяся занять немногие места, оставленные для публики. Все волновались, перешептывались и спешили. Мальчишки-газетчики обещали исключительные откровения и предсказывали ход процесса. А потом и первые тяжелые капли упали на непокрытые головы.

В обшитом деревянными панелями зале в два ряда восседал суд, обратившись спиной к высоким окнам, а лицами – к столам адвокатов, за которыми располагались немногочисленные скамейки для публики. Справа от присяжных, в двадцати футах над полом, находилась скамья подсудимых, точнее, огороженный балкон. Скрытая в стене лестница вела с него прямо к тюремным камерам. Напротив балкона было нечто вроде трибуны, с которой выступали свидетели. Чтобы вступить на нее, надлежало сперва пересечь открытое пространство, подняться по ступенькам, а потом встать лицом к адвокатам и публике. Над местом свидетелей посреди великолепных резных панелей восседал судья в алой бархатной мантии и кудрявом белом парике из конского волоса.

Суд уже призвал всех к порядку. Назвали присяжных, зачитали обвинение. Сэр Герберт с невероятным достоинством, гордо подняв голову, ровным голосом объявил под сочувственный шорох в зале, что полностью отрицает свою вину.

Судья, человек лет пятидесяти по фамилии Харди, блеснув светло-серыми глазами над впалыми щеками, обратил костлявое лицо в зал, но промолчал. Человек суровый и, пожалуй, слишком молодой для столь высокого поста, он никому не симпатизировал и не имел иной цели, кроме достижения справедливости. От безжалостности его спасало тонкое чувство юмора, воспитанное на любви к классической литературе. Все эти полеты воображения он понимал лишь отчасти, но усматривал в них несомненную ценность.

Обвинение представлял Уилберфорс Ловат-Смит, один из наиболее одаренных барристеров своего поколения. Рэтбоун был прекрасно знаком с ним. Им часто приходилось встречаться по разные стороны судейского зала, они уважали друг друга и в известной мере друг другу симпатизировали. Темноволосый и смуглый Ловат-Смит был чуть ниже среднего роста, и на его заостренном лице из-под тяжелых век вспыхивали на удивление голубые глаза. Во всем прочем он не производил особого впечатления. Этот человек казался скорее странствующим музыкантом или актером, чем опорой общества. Его небрежно пошитая мантия была, пожалуй, длинновата, а парик сидел на нем чуть набекрень. Но Оливер знал, что его не следует недооценивать.

Из свидетелей первой вызвали Калландру Дэвьет. Она пересекла пространство, отделяющее ее скамейку от трибуны свидетелей, распрямив спину и подняв голову, но на ступени поднималась, цепляясь рукой за перила. Когда свидетельница обернулась, Уилберфорсу она показалась бледной и усталой, словно плохо спала несколько дней, а может быть, и недель. Было похоже, что женщина или очень плохо себя чувствует, или на душе ее лежит какое-то почти нестерпимое бремя.

Эстер в зале суда не было – она дежурила в госпитале. Помимо того, что материально она нуждалась в деньгах, а значит, и в работе, они с Монком по-прежнему полагали, что там еще можно выяснить что-то полезное. Шансы были невелики, но ими все же не следовало пренебрегать.

Уильям сидел в центре ряда лицом к свидетелям, тщательно наблюдая за их репликами и мимикой. Он должен был быть под рукой, если Рэтбоуну срочно потребуется расследовать новую ниточку, которая всегда может вдруг появиться в деле. Поглядев на Калландру, детектив сразу же понял, что с ней творится что-то неладное. Только через несколько минут, когда она начала давать показания, Монк наконец понял, что именно его смутило: волосы миссис Дэвьет были идеально уложены, а это полностью не соответствовало ее привычкам. Такая аккуратность не могла объясняться лишь тем, что ей предстояло давать показания. Сыщик видел Калландру в куда более ответственных и официальных ситуациях, и, даже отправляясь на прием к какому-нибудь посланнику или к королеве, она не могла уложить свои упрямые локоны на место. Непонятно почему, но вид аккуратно причесанной миссис Дэвьет расстроил Уильяма.

– Итак, они ссорились, потому что желоб, ведущий в прачечную, оказался забитым, – говорил Ловат-Смит с подчеркнутым удивлением. В зале стояла полная тишина, хотя все знали, что именно услышат. Заголовки газет кричали о предстоящем суде, и все читали посвященные этому делу статьи. Тем не менее присяжные склонились вперед, прислушиваясь к каждому слову и приглядываясь к свидетельнице.

Господин судья Харди едва заметно улыбнулся.

– Да, – ответила миссис Дэвьет, не вдаваясь в подробности.

– Прошу вас, продолжайте, леди Калландра, – предложил Уилберфорс.

Эта дама выступала не в качестве свидетельницы обвинения, и от нее нельзя было ожидать особой пользы. Человек меньшего масштаба проявлял бы нетерпение, но Ловат-Смит был слишком мудрым для этого. Суд симпатизировал Калландре, полагая, что подобное испытание, безусловно, потрясло ее, как и всякую чувствительную женщину. Присяжные, естественно, все были мужчинами: женщины как существа, неспособные к рациональным умозаключениям, не имели и права голоса, а потому не могли представлять волю населения. Разве способны двенадцать женщин принять верное решение, определить, жить человеку или нет? Обвинитель знал, что присяжные – вполне обычные люди. Это было их силой и слабостью одновременно. Они будут видеть в Калландре обыкновенную женщину, впечатлительную и нежную, как подобает ее полу. Этим мужчинам и в голову не придет, что силы воли и ума ей даровано куда больше, чем многим из тех солдат, которыми при жизни командовал ее муж. Но Уилберфорс старался соответствовать общему настроению, поэтому держался любезно и приветливо.

– Мне не очень хочется настаивать на этом, однако не могли бы вы напомнить нам о том, что случилось дальше? Прошу вас, не считайте, что я тороплю вас… – попросил он миссис Дэвьет.

Призрачная улыбка легла на ее губы:

– Вы очень любезны, сэр. Конечно же, я все расскажу. Доктор Бек заглянул в желоб, чтобы обнаружить, что именно его перекрыло, но он не смог ничего увидеть. Мы послали одну из сиделок за шестом, которым задергивают занавеси, чтобы протолкнуть им преграду. Тогда… – она сглотнула и продолжила менее громким голосом, – мы считали, что в желобе застрял ком простыней. Увы, шест ничем нам не помог.

– Понимаю, – любезно согласился Ловат-Смит. – А как вы поступили потом, мэм?

– Кто-то из сестер – я не помню, кто именно, – предложил, чтобы мы позвали одну из уборщиц, совсем еще молодую, почти ребенка, и попросили ее спуститься в желоб, чтобы очистить его.

– Итак, вы послали вниз ребенка, – отчетливо выговорил Уилберфорс. – Вы и тогда все еще полагали, что там застряло белье?

Зал отозвался недовольным ропотом. Рэтбоун чуть скривился, стараясь, чтобы эту гримасу не заметили присяжные. Сэр Герберт восседал на скамье подсудимых, сохраняя бесстрастное выражение на лице. Судья Харди негромко барабанил пальцами по столу.

Заметив это, Ловат-Смит предложил Калландре продолжать.

– Конечно, – ответила она невозмутимо.

– А что было потом? – задал обвинитель следующий вопрос.

– Мы с доктором Беком направились в прачечную, посмотреть, что выпадет из желоба.

– Почему?

– Прошу прощения?

– Почему вы спустились в прачечную, сударыня?

– Я… пожалуй, не помню. Тогда такой поступок казался вполне естественным. Надо было выяснить, что туда попало, и уладить ссору между сиделками. Ведь мы с доктором Беком и вышли, чтобы прекратить скандал.

– Понимаю. Вполне естественная причина. Не окажете ли вы любезность суду, рассказав о том, что произошло дальше?

Леди Дэвьет сильно побледнела и не без усилий овладела собой. Ловат-Смит одобряюще улыбался ей.

– Через миг-другой послышался шум… – Затаив дыхание, Калландра поглядела на Уилберфорса. – Из желоба вывалилось тело и упало в корзину, подставленную под него.

От продолжения ее избавили шум и возгласы ужаса, раздавшиеся на галерее для публики. Кое-кто из присяжных охнул, а еще один из них даже потянулся за платком.

Стэнхоуп на скамье подсудимых чуть вздрогнул, но продолжил смотреть на свидетельницу, не отводя от нее глаз.

– Сперва я решила, что это съехала вниз уборщица, – продолжила она. – Но тут она тоже свалилась в корзину и сразу же принялась карабкаться наружу. Мы помогли девочке, чуть ли не вытащили ее оттуда, и, поглядев на первое тело, поняли, что перед нами мертвая женщина.

В зале сразу стало тихо, и негромкие шепотки мгновенно смолкли.

Рэтбоун посмотрел на скамью подсудимых. Существенно даже выражение лица человека, пребывающего на этом месте. Адвокат знал, что обвиняемые своим поведением нередко восстанавливают против себя суд, однако сейчас он мог не беспокоиться. Сэр Герберт казался серьезным и собранным, и на лице его можно было заметить одну только скорбь.

– Понимаю. – Ловат-Смит чуть приподнял руку. – Но как вы поняли, что перед вами мертвая женщина, леди Калландра? Я слышал, что вы знакомы с медициной… Если я не ошибаюсь, ваш покойный муж был армейским хирургом. Не могли бы вы в порядке любезности описать нам вид тела? – Он улыбнулся, чтобы оправдаться. – Приношу извинения за то, что прошу вас рассказывать о столь скорбном предмете, однако я заверяю вас: это необходимо для суда. Поймите меня правильно.

– Это было тело молодой женщины в сером платье сиделки, – начала миссис Дэвьет негромко, и голос ее задрожал от волнения. – Она осталась лежать лицом вверх, согнув спину и подняв обе ноги. Никто, оставаясь в здравом уме, не примет подобной позы. Поглядев на нее внимательней, мы увидели, что глаза ее закрыты, лицо посерело, а на горле заметны черные пятна. Тело ее оказалось холодным.

С галереи для публики донесся общий долгий вздох. Кто-то хлюпнул носом. Двое присяжных переглянулись, а еще один качнул головой с очень серьезным видом.

Рэтбоун сидел за своим столом без движения.

– Еще один вопрос, леди Калландра, – попросил Уилберфорс извиняющимся тоном. – Вы были знакомы с этой молодой женщиной?

– Да, – лицо Калландры побледнело. – Это была Пруденс Бэрримор.

– Одна из сестер милосердия, работавших в вашей больнице? – Обвинитель отступил на ярд. – Практически лучшая, не так ли? Насколько мне известно, это она служила в Крыму вместе с Флоренс Найтингейл?

Оливер подумал, не следует ли ему заявить протест: его оппонент явно нагнетал страсти. Но попытавшись лишить Пруденс Бэрримор посмертного признания, адвокат только причинил бы ущерб своему делу. Это прекрасно понимал и Ловат-Смит, что было отчетливо видно по его задиристой позе, словно бы Рэтбоун не представлял для него никакой опасности.

– Она была превосходной женщиной буквально во всех отношениях, – негромко ответила Дэвьет. – Я самым искренним образом уважала погибшую и симпатизировала ей.

Уилберфорс наклонил голову:

– Благодарю вас, сударыня. Суд выражает вам свою благодарность за выполнение, безусловно, весьма тяжелого для вас долга. Благодарю вас, больше у меня нет вопросов.

Судья наклонился вперед, когда свидетельница чуть шевельнулась:

– Если вы не против, прошу вас задержаться, леди Калландра. Быть может, мистер Рэтбоун захочет расспросить вас.

Дэвьет раскраснелась, словно осознав собственное неразумие, хотя на самом деле не сделала даже шагу.

Ловат-Смит вернулся к своему столу, а Оливер, встав с места, подошел к свидетельской трибуне и поглядел на леди: его огорчило это осунувшееся лицо.

– Доброе утро, леди Калландра, – начал он неторопливо. – Мой ученый друг закончил свои вопросы, установив личность убитой. Но, быть может, вы сообщите суду, как поступили, убедившись, что ей уже ничем нельзя помочь?

– Я… мы… С нею оставался доктор Бек, – чуть запнулась свидетельница, – чтобы к телу никто не мог подойти, а я отправилась сообщить о случившемся сэру Герберту Стэнхоупу, чтобы он мог послать за полицией.

– Где вы обнаружили его?

– В операционной. Он был занят.

– А как он реагировал, узнав об убийстве… если вы помните?

Вновь все лица повернулись к скамье подсудимых: люди с любопытством разглядывали сэра Герберта, замирая в сладком ужасе.

– Конечно, он был потрясен и велел мне обратиться в полицию, как только понял, что дело подлежит их компетенции, – сказала миссис Дэвьет.

– О? Значит, он не сразу это осознал?

– Быть может, по моей вине, – призналась леди. – Возможно, я неловко выразилась и он мог решить, что речь идет о естественной смерти. В госпитале они нередки.

– Конечно. А обнаружил ли он испуг или волнение?

Тень горького удивления пробежала по лицу свидетельницы:

– Нет, он был совершенно спокоен и, как я полагаю, закончил после этого операцию.

– Успешно? – Рэтбоун уже знал, что та операция завершилась вполне благополучно, иначе он бы об этом не спрашивал. Адвокат вполне отчетливо помнил лицо Стэнхоупа, отвечавшего ему на этот вопрос, и откровенное недоумение в глазах хирурга.

– Да. – Калландра встретила его взгляд, и выражение ее глаз свидетельствовало о том, что она все поняла.

– Человек со спокойной совестью и твердой рукой, – заявил защитник, отметив, что присяжные тоже глядят на скамью подсудимых.

Ловат-Смит поднялся на ноги.

– Да-да, – проговорил судья Харди, махнув рукой. – Мистер Рэтбоун, прошу вас придержать свои наблюдения до вашего выступления. Леди Калландра не присутствовала на операции и не может иметь о ней собственного суждения. Вы заранее выяснили, что пациент выжил… я не ошибся? Да, естественно. Прошу, продолжайте.

– Благодарю вас, милорд. – Оливер поклонился. – Леди Дэвьет, можно ли считать, что вы сразу же информировали о случившемся полицию в лице некоего инспектора Дживиса и на этом ваше участие в деле закончилось?

– Нет, я… прошу вашего прощения! – Калландра моргнула, и лицо ее стало еще бледнее. Тень страха промелькнула в ее глазах, а рот женщины на миг скривился.

– На этом ваше участие в деле закончилось? – повторил адвокат. – Вы не принимали больше никаких действий?

– Нет, я… – снова начала свидетельница и опять смолкла.

– Так что же вы сделали дальше?

В зале зашевелились, зашуршали, сминаясь, шелк и тафта: слушатели подались вперед. Все присяжные повернулись к Калландре, и судья тоже поглядел на нее вопросительно.

– Я… я наняла частного детектива, своего знакомого, – ответила попечительница госпиталя едва слышно.

– Не могли бы вы повторить так, чтобы суд вас услышал, – вмешался Харди.

Глядя на Рэтбоуна, миссис Дэвьет повторила свой ответ уже более четко.

– А почему вы так поступили, леди Калландра? Или вы сочли полицию недостаточно компетентной и неспособной справиться с этим делом? – Уголком глаза защитник заметил, как напрягся Ловат-Смит, и понял, что удивил обвинителя.

Леди прикусила губу:

– Я усомнилась в том, что они найдут преступника. Подобное случается отнюдь не всегда.

– Действительно, – согласился Оливер. – Благодарю вас, леди Калландра. У меня больше нет к вам вопросов.

Но, прежде чем судья успел отпустить свидетельницу, со своего места вновь поднялся обвинитель:

– Леди Калландра, считаете ли вы, что на этот раз полиция нашла правильный ответ?

– Я протестую! – немедленно воскликнул адвокат. – Мнение леди Калландры, при всем моем уважении к ней, не является профессиональным и не относится к нашему делу.

– Мистер Ловат-Смит, – судья Харди чуть качнул головой, – если вам больше нечего сказать, я с общей нашей благодарностью отпускаю леди Калландру.

Уилберфорс опустился на свое место, сжав губы и стараясь не глядеть на оппонента. Тот улыбнулся, не испытывая, впрочем, удовлетворения.

Ловат-Смит вызвал следующего свидетеля, инспектора Дживиса. Бесспорно, полисмену не раз приходилось давать показания перед судом – во всяком случае много чаще, чем всем остальным, – однако он казался чужим в этом зале. Высокий белый воротничок чересчур стискивал его горло, а рукава оказались на дюйм короче, чем следовало бы.

В своих показаниях инспектор ограничился установленными им фактами, не добавляя ни своих эмоций, ни мнения. Но присяжные словно впитывали каждое его слово, и только раз-другой некоторые из них оборачивались, чтобы посмотреть вверх, на сэра Герберта.

Рэтбоун подумал, не вступить ли в перекрестный допрос. Впрочем, Ловат-Смит может вынудить его ошибиться. Свидетельств Дживиса адвокат опровергнуть не мог, и сами по себе они ничего не предоставляли защите.

– У меня нет вопросов к свидетелю, милорд, – проговорил Оливер, заметив удивление на лице Уилберфорса.

В качестве следующего свидетеля обвинения выступал хирург из полиции, определивший время и причину смерти убитой. Его выступление оказалось очень формальным, и Рэтбоуну нечего было у него спросить. Внимание его рассеивалось, и адвокат принялся разглядывать присяжных. Лица их были свежими, внимательными, и они старательно ловили каждое слово. А ведь через два-три дня они станут выглядеть совершенно по-другому! На лицах появится утомление, внимание расслабится… Присяжные начнут раздражаться, проявлять нетерпение и перестанут следить за показаниями. Они уже составят собственное мнение о том, виновен сэр Герберт или нет, и будут разглядывать зал, как это делает сейчас Оливер.

Последним перед перерывом на завтрак Ловат-Смит вызвал миссис Флаэрти. Побледнев от ответственности, та поднялась на место свидетелей, весьма осторожно ступая по ступенькам и задевая черными юбками поручни с каждой стороны… Ну, в точности пожилая домохозяйка в пыльном бомбазине![12]

На взгляд Рэтбоуна, старшей медсестре не хватало только ключей на поясе и расходной книжки в руке. Она повернулась к суду, каждой чертой своего лица выражая неодобрение и оскорбленное достоинство. Необходимость представать в подобном месте перед людьми раздражала эту женщину: уголовные дела были ниже достоинства респектабельной особы, и она никак не рассчитывала когда-либо оказаться в подобном положении.

Уилберфорс явным образом развлекался, допрашивая эту свидетельницу. Лицо его выражало лишь глубокое уважение, а манеры были безукоризненными, однако Оливер достаточно хорошо знал обвинителя, чтобы заметить насмешку в повороте его плеч, в движениях рук или в том, как он расхаживал по полированному паркету возле свидетельской трибуны и поглядывал на недовольную женщину.

– Миссис Флаэрти, – начал он негромко. – Насколько мне известно, вы являетесь старшей сестрой Королевского госпиталя?

– Да, – мрачно отвечала свидетельница. Она явно собираясь что-то добавить, однако потом остановилась.

– Очень хорошо, – согласился Ловат-Смит. Его не воспитывали гувернантки, и он никогда не лежал в госпиталях, поэтому сердитые пожилые дамы не пробуждали в нем трепета, знакомого многим его коллегам.

Как-то поздно вечером за бутылкой вина, во время редкого совместного отдыха он признался Рэтбоуну, что посещал школу на окраине города, а потом попечитель, подметив его способности, оплатил мальчику хорошее образование.

Теперь же обвинитель ровным взглядом глядел на миссис Флаэрти:

– Не проявите ли вы, сударыня, достаточно любезности, чтобы сообщить суду, где находились примерно с шести утра того дня, когда Пруденс Бэрримор приняла смерть, до того момента, когда вы услыхали об убийстве? Заранее благодарю вас.

Ворчливым голосом медичка сообщила все, что он хотел узнать, во всех подробностях. Затем в ходе последовавших продолжительных расспросов миссис Флаэрти сообщила суду, где находились в тот день почти все остальные сестры, а также чем был занят священник и ассистенты хирурга.

Защитник не вмешивался и не оспаривал ни одного факта. Было бы глупо привлекать внимание присяжных к слабости своей позиции, сомневаясь в том, чего он не мог оспорить.

Пусть суд полагает, что он сдерживается, отложив смертельный удар на потом. Оливер откинулся на спинку кресла и с легкой улыбкой изобразил на лице спокойный интерес.

Он поймал на себе взгляды нескольких присяжных, а потом и Ловат-Смита и понял, что они гадают, когда же начнется сражение. Кроме того, все время от времени поглядывали на сэра Герберта, замершего на скамье подсудимых. Хирург был очень бледен, но терзал ли этого человека ужас или мучительное сознание собственной вины, по его лицу сказать было трудно. Рэтбоун приглядывался к нему, а Уилберфорс тем временем извлекал из миссис Флаэрти все новые и новые подробности. Стэнхоуп слушал внимательно, но без явной заинтересованности. Он казался вполне спокойным, сидел с прямой спиной и держал руки перед собой на поручнях. Все, о чем рассказывала сестра, было уже известно и не представляло особого интереса для суда. Герберт никогда не отрицал своего присутствия в госпитале, а миссис Флаэрти исключила из числа тех, кто мог совершить в тот день убийство, лишь ряд малозначительных персон, никогда и не являвшихся подозреваемыми.

Судья Харди объявил перерыв. Выходя, Ловат-Смит оказался возле Рэтбоуна, и в его любопытствующих глазах поблескивал интерес.

– Что заставило вас взяться за это дело? – спросил он негромко с явным сомнением в голосе.

– Как это – взяться? – Адвокат глядел прямо перед собой, словно бы не слыша вопроса.

– Но дело совершенно ясное, дорогой мой! Вы не можете его выиграть! – Уилберфорс замедлил шаг. – Письма полностью обличают его.

Оливер повернулся и одарил его ласковой ослепительной улыбкой, открывшей великолепные зубы, но ничего не сказал.

Ловат-Смит чуть отодвинулся от него: легкую оплошность в движении обвинителя мог заметить лишь знаток. Но потом он овладел собой, и лицо его вновь приняло спокойное выражение.

– Быть может, это дело пополнит ваш карман, но не укрепит вам репутацию, – проговорил он со спокойной уверенностью. – И рыцарского звания оно тоже не даст, не надейтесь!

Защитник улыбнулся еще шире, стараясь скрыть от оппонента то, что и сам опасался подобного исхода.

После перерыва суд последовал заранее намеченным путем, оставив в душе Оливера чувство неудовлетворенности, о котором адвокат и поведал отцу, посетив его поздно вечером в доме на Примроуз-Хилл.

Генри Рэтбоун, высокий и сутуловатый мужчина ученого вида с голубыми глазами, прятал блестящий интеллект за мягкой внешностью и богатым, хотя и хаотичным и непочтительным, чувством юмора. Оливер был привязан к отцу больше, чем казалось ему самому. Их мирные, пусть и редкие, обеды были для него отдушиной посреди честолюбия и повседневной занятости.

Но в тот день он был встревожен, и Генри немедленно ощутил это, хотя и начал разговор с тривиальной болтовни о погоде, розах и крикете.

Они ужинали при вечернем свете, великолепным, с хрустящей корочкой хлебом, паштетом и французским сыром. За вечер отец и сын прикончили бутылку красного вина. Год выпал не из удачных, но удовлетворение добавляло к вкусу вина то, что не сумело добавить искусство виноделов.

– А ты не допустил тактической ошибки? – наконец поинтересовался Генри Рэтбоун.

– Почему ты так полагаешь? – нервно глянул на него Оливер.

– Судя по твоей задумчивости, – отвечал его отец. – Если бы ты все предвидел, то мог бы и отвлечься от своих дум.

– Не знаю, – подтвердил адвокат. – Увы, я не совсем понимаю, как вообще подходить к этому делу.

Генри ждал.

Его сын изложил дело, каким оно ему представлялось. Рэтбоун-старший слушал безмолвно, откинувшись назад в кресле и уютно скрестив ноги.

– Кого из свидетелей вы сегодня заслушали? – спросил он, когда Оливер наконец завершил свой рассказ.

– Сегодняшний день был отведен одним только фактам. Калландра Дэвьет сообщила об обстоятельствах, при которых было найдено тело. Полиция и хирург засвидетельствовали смерть, а также ее время и причину, не выявив ничего нового и удивительного. Ловат-Смит старательно нагнетал драматизм, но этого и следовало ожидать.

Генри кивнул.

– Главное случилось после полудня, – задумчиво проговорил Рэтбоун-младший. – Первым свидетелем после перерыва была старшая сестра из больницы – такая напряженная, деспотичная, невысокая женщина, явно негодовавшая от необходимости предстать перед судом. Она вполне недвусмысленно заявила, что не одобряет «леди», занимающихся подобной работой, а их крымские испытания не являются заслугой в ее глазах. Скорее наоборот, поскольку они подрывают ее авторитет.

– Ну, и как реагировали присяжные? – спросил сэр Генри.

Оливер улыбнулся.

– Она им не понравилась, – ответил он коротко. – Потому что бросила тень сомнений на способности Пруденс. Ловат-Смит пытался ей помешать, однако она произвела на присяжных плохое впечатление.

– Но… – начал было старший Рэтбоун.

Его сын коротко усмехнулся:

– Но она присягнула, что Пруденс преследовала сэра Герберта и всегда стремилась работать с ним – словом, проводила с ним времени больше, чем любая другая сестра. Она признала – правда, без особого удовольствия, – что убитая была самой лучшей сестрой в больнице и сэр Герберт также охотно с ней работал.

– Все это ты, безусловно, предвидел. – Генри пристально поглядел на адвоката. – И этого недостаточно, чтобы оправдать твою задумчивость.

Оливер не отвечал. Вечерний ветерок доносил с улицы через открытые французские окна аромат доцветающей жимолости, стая скворцов собиралась на фоне бледного неба, а потом сбилась в клубок и осела где-то за садом.

– Боишься проиграть? – нарушил молчание старший Рэтбоун. – Тебе уже приходилось проигрывать. Придется и впредь, если ты не будешь брать лишь абсолютно верные и столь надежные дела, чтобы для успеха требовалось лишь правильное поведение на суде.

– Ну что ты, с чего бы? – отозвался его сын с глубоким негодованием. Впрочем, он не был задет: это предположение было слишком абсурдным.

– Ты опасаешься того, что сэр Герберт виновен? – не отставал от него отец.

На этот раз ответ юриста был более откровенным:

– Нет, я этого не боюсь. Дело сложное, и точных свидетельств нет, но я верю ему. Я знаю, что бывает, когда молодая женщина принимает свое восхищение или благодарность за романтическую привязанность. Ты можешь просто не заметить этого. Или заметить, и это тебе немного польстит, хотя тебе это вовсе не нужно. И вдруг она появляется перед тобой: грудь вздымается, глаза тают, на щеках румянец… И ты в ужасе, во рту пересохло, ум лихорадит. Ощущаешь себя сразу и жертвой, и палачом и не можешь понять, каким образом можно избежать ее домогательств, сохранив честь и достоинство.

Сэр Генри улыбался столь откровенно, что, казалось, вот-вот рассмеется.

– Я не вижу в этом ничего смешного! – возразил Оливер.

– Это не просто смешно, это чудесно… Мой дорогой мальчик, искусство твоих портных, превосходная дикция и нескрываемое тщеславие еще причинят тебе настоящие неприятности. Неужели и сэр Герберт таков?

– Я не тщеславен!

– Нет, тщеславен, хотя грех этот невелик в сравнении с прочими. К тому же у тебя есть смягчающие обстоятельства. Но расскажи мне о сэре Герберте.

– Ну, его-то портные искусством не отличаются, – отозвался адвокат с легкой язвительностью. – Он одевается дорого, но вкус его неприхотлив, а внешне он излишне объемист и лишен изящества. Для точности назовем его фигуру внушительной.

– Но это говорит о твоем отношении к нему, а не о самом человеке, – заметил старший Рэтбоун. – Он тщеславен?

– Да. Интеллектуально тщеславен. Я допускаю, что он просто не приглядывался к этой девушке – как не приглядываются к удобному инструменту. Я буду весьма удивлен, если он имел какое-то представление о ее чувствах. Сэр Стэнхоуп привык к восхищению и, насколько я знаю, всегда окружен им.

– А каким ущербом грозило бы ему обвинение в нарушении правил приличия?

– Куда меньшим, чем ей. Никто из респектабельных лиц ей не поверил бы, не имея других свидетельств, помимо ее собственных слов. Его репутация безупречна.

– Так что же тебя смущает? Твой клиент невиновен, и у тебя есть шанс добиться оправдания.

Оливер не ответил. Небо поблекло, свет тускнел, краски густели, а по траве ползли тени.

– Ты сделал что-то плохое? – спросил Генри.

– Да. Я не знал, что мне еще делать… Увы, боюсь, что ты прав.

– И что же именно ты натворил?

– Я в клочки разорвал Роберта Бэрримора, ее отца, – негромко сказал Рэтбоун-младший. – Достойного, честного человека, ошеломленного горем по дочери, которую он обожал. Я сделал все, чтобы доказать ему, что дочь его была мечтательницей, нафантазировавшей себе способности и лгавшей о них другим. Я пытался доказать, что она была не героиней, которой ее все считали, а просто несчастной женщиной, разочаровавшейся в своих мечтах и создавшей для себя воображаемый мир, где она была умнее, отважнее и искусней, чем на самом деле. – Он глубоко вздохнул. – Я заметил по лицу Бэрримора, что заставил усомниться даже его! Боже, мне так неприятно! По-моему, я еще не делал в жизни подобной пакости.

– Неужели? – кротким голосом проговорил его отец.

– Не знаю. Возможно, – яростно бросил Оливер. – Дело не в этом! Грязными пальцами, без всякого уважения, я прикоснулся к мечтам этого человека! Я выволок на публичное обозрение самую драгоценную вещь, сокрытую в глубине его души, и замарал ее своими уродливыми сомнениями. Я просто ощущал, как ненавидела меня публика и присяжные, но сам осуждал себя еще сильнее! – Он резко расхохотался. – Лишь Монк испытывал ко мне равную ненависть. Выходя из зала, я опасался получить от него пощечину. Он побелел от ярости. Одни только его глаза могли испугать кого угодно! – С дрожащим смешком адвокат вспомнил этот позорный момент на ступеньках Олд-Бейли, разочарование и недовольство собой. – Я думаю, если бы он рассчитывал, что сможет уладить последствия, то убил бы меня на месте за то, что я сделал с Бэрримором и репутацией Пруденс. – Он умолк, мечтая услышать слова утешения или поддержки.

Генри наблюдал за ним ясными печальными глазами. На лице его была видна любовь к сыну и желание защитить его, но не было всепрощения.

– А этот вопрос действительно следовало поднять? – спросил он.

– Конечно же! Она была весьма интеллигентной женщиной, и ни одна дура не могла бы предположить, что ради нее сэр Герберт оставит свою жену и семерых детей и погубит свою карьеру в общественном финансовом смысле! Это невозможно!

– А что заставляет тебя думать, что она верила в это?

– Письма, черт побери! Они… И почерк принадлежит ей. В этом нет сомнения, его удостоверила ее сестра.

– Тогда, выходит, ты имеешь дело с женщиной, которую мучили две противоположности. Она была одновременно рациональной, отважной и умелой и вместе с тем лишенной здравого смысла и даже чувства самосохранения? – предположил старший Рэтбоун.

– Выходит, что так.

– Так в чем же ты обвиняешь себя? Что заставляет тебя испытывать подобное недовольство собой?

– Я разбил мечту: лишил Бэрримора самого ценного достояния, разочаровал множество людей, и в первую очередь Монка.

– Ты заставил их усомниться в ней, – поправил его сэр Генри. – Но не лишил их мечты… пока еще.

– Нет, ты не прав. Я заставил ее обаяние померкнуть. Они никогда не будут относиться к ней по-прежнему.

– Ну, а что о ней думаешь ты сам?

Оливер надолго задумался. Скворцы наконец примолкли. В сгущающейся тьме еще сильнее сделалось благоухание жимолости.

– Я полагаю, что в этом деле кроется нечто весьма важное, но что – мы пока не знаем, – ответил адвокат наконец. – И я не только не знаю, что именно, но даже не представляю, что и где надо искать.

– Тогда верь своей совести, – донесся из полутьмы уютный и привычный голос его отца. – Если ты не знаешь обстоятельств, ничего иного не остается.

По вполне понятным причинам Рэтбоун с облегчением узнал от Монка, что Джеффри Таунтон в гневе бывает ужасен, однако невозмутимая физиономия Уильяма и надменное удовлетворение, слышавшееся в его голосе, вызвали в душе адвоката вспышку раздражения. Заставив себя успокоиться, Оливер сконцентрировался на том, что будет делать с новой информацией.

Отправившись на свидание с сэром Гербертом перед началом очередного заседания, он нашел хирурга приунывшим. Напряженность чувствовалась и в нервных движениях его рук, торопливо поправлявших воротник и разглаживавших жилет. Но заключенный достаточно хорошо владел собой и не стал спрашивать у защитника его мнения о ходе процесса.

– У меня небольшие новости, – начал адвокат после того, как тюремщик оставил их наедине.

Глаза Стэнхоупа расширились, и на миг он затаил дыхание.

– Да? – проговорил хирург глухим голосом.

Рэтбоун ощущал вину: всего, чем он располагал, еще не было достаточно для надежды. Потребуется все его искусство, чтобы выжать пользу из этого факта.

– Монк обнаружил весьма неприятный инцидент в недавнем прошлом Джеффри Таунтона, – сказал Оливер невозмутимым тоном. – Поймав знакомого на жульничестве за бильярдом, он обратился к силе и набросился на соперника. Таунтона едва успели оттащить от жертвы, прежде чем он успел нанести обидчику серьезные повреждения. – Рэтбоун несколько сгустил краски, однако сэра Герберта следовало приободрить.

– Таунтон находился в госпитале в то время, когда была убита Бэрримор, – проговорил хирург уже более громким голосом, и в глазах его вспыхнул огонек. – Видит Господь, у него были мотивы! Она, должно быть, поссорилась с ним, глупая женщина! – Он внимательно поглядел на своего защитника. – Великолепно! Так чем же вы недовольны? Теперь он такой же подозреваемый, как и я!

– Я-то доволен, – негромко отозвался Оливер. – Но пока Джеффри Таунтон не на скамье подсудимых. И мне придется сделать очень многое, чтобы он очутился на вашем месте. Я просто хотел сказать вам: надежда есть, не отчаивайтесь.

Врач улыбнулся:

– Благодарю вас за откровенность. Я понимаю, что вы не можете ничего обещать. Как и я иным своим пациентам, находившимся в таком же положении. Я понимаю вас.

Вышло так, что Ловат-Смит невольно сыграл в пользу Рэтбоуна. Первым свидетелем этого дня была Нанетта Катбертсон. Она с изяществом поднялась на трибуну свидетелей, точными движениями тела маневрируя своими пышными юбками в узком проходе. Встав наверху, женщина повернулась лицом к обвинителю со спокойной улыбкой на лице. На ней было темно-коричневое платье, которое одновременно и выглядело достаточно скромным, и крайне шло к ее волосам и лицу. В толпе послышался шепот одобрения, и несколько человек сели более прямо. Один из присяжных кивнул, другой поправил воротничок.

Сегодня они не были такими внимательными. Все ждали откровения, но его не было: суд и публика предполагали, что каждое новое показание во время битвы двух соперников в зале суда будет изменять симпатии то в одну, то в другую сторону, то оправдывая Герберта, то доказывая его вину.

Но вышло иначе: скучная процессия ординарных людей делились своим мнением о Пруденс Бэрримор. Усматривая в ней отличную сиделку, но не великую героиню, все считали, что она поддалась обычному для молодой женщины искушению и приняла дружелюбие хирурга за влюбленность. Скорбная патетика не желала подниматься до возвышенной драмы. К тому же все свидетели молчали о другом возможном убийце… А ведь факт убийства оспорить было нельзя.

Новая свидетельница, энергичная, скромная и молодая, вызвала общий интерес, и публика наклонилась вперед, желая услышать ее показания.

– Мисс Катбертсон, – начал Ловат-Смит, завершив необходимые формальности. Он понимал, чего ожидают в зале, и считался с необходимостью поддерживать интерес в публике и присяжных. – Вы знали Пруденс Бэрримор с детских лет, не так ли?

– Так. – Скромно согласилась Нанетта, приподняв подбородок, но опустив глаза.

– Вы хорошо знали ее?

– Очень хорошо.

Никто и не думал обращать внимание на сэра Герберта, все глядели на мисс Катбертсон, ожидая ее слов. Лишь Рэтбоун бросил косой взгляд на скамью подсудимых. Стэнхоуп подался вперед, с глубочайшим вниманием и интересом разглядывая свидетельницу.

– Была ли она романтичной? – спросил Уилберфорс.

– Ни в коей мере. – Нанетта грустно улыбнулась. – Она скорее казалась наделенной практическим складом ума. Пруденс не стремилась быть привлекательной и не испытывала интереса к джентльменам. – Прикрыв глаза, она вновь поглядела вверх. – Не хотелось бы нелестно отзываться о той, кто не может больше защитить себя, но во избежание несправедливости мне приходится держаться истинной правды.

– Я не сомневаюсь в том, что все здесь это понимают, – проговорил Ловат-Смит, пожалуй, несколько нравоучительным тоном. – А какой она представляла себе любовь, мисс Катбертсон? Молодые особы иногда поверяют подобные мысли друг другу…

Упоминание подобной темы заставило девушку принять самый скромный вид:

– Боюсь, что ей бы не подошел никто, кроме сэра Герберта Стэнхоупа. Ею восхищались вполне респектабельные и привлекательные джентльмены, но она не нуждалась в них. Пруденс все время говорила о сэре Герберте, о его целеустремленности и мастерстве, о том, как он помогал ей и выказывал свою заботу и внимание. – Лицо ее потемнело, словно бы собственные слова и удивляли, и раздражали ее, но Нанетта так и не посмотрела на скамью подсудимых. – Пруденс часто повторяла, что именно сэр Герберт поможет ей осуществить ее мечты. Она загоралась волнением и внутренним оживлением, когда произносила его имя.

Обвинитель стоял в самой середине зала в своей далеко не безупречной мантии. Он не обладал изяществом Оливера, и все же тело его буквально вибрировало от сдерживаемой энергии, и он привлекал к себе всеобщее внимание. На время все забыли даже про сэра Герберта.

– А не возникло ли у вас впечатление, мисс Катбертсон, – спросил Уилберфорс, – что она полюбила его и рассчитывала на взаимность? На то, что в ближайшее время он сделает ее своей женой?

– Конечно, – согласилась Нанетта, округлив глаза. – А как же иначе?

– Действительно, другого я себе и не представляю, – согласился Ловат-Смит. – А вы не замечали в самые последние дни перемену в ее настроении, когда она осознала, что сэр Герберт вовсе не разделяет ее чувства?

– Нет. Ничего подобного я не заметила.

– Понятно. – Обвинитель отошел от трибуны, словно бы завершив расспросы, но затем вдруг повернулся на месте и вновь обратился к свидетельнице: – Мисс Катбертсон, считаете ли вы Пруденс Бэрримор женщиной целеустремленной и решительной? Обладала ли она огромной силой воли?

– Конечно же! – ядовито отозвалась Нанетта. – Зачем иначе она отправилась в Крым? Полагаю, там было ужасно… Нет, когда Пруденс всем сердцем стремилась к чему-то, остановить ее было немыслимо.

– А могла ли она, по вашему мнению, без борьбы отказаться от надежды выйти замуж за сэра Герберта?

– Никогда! – ответила девушка прежде, чем успел вмешаться судья, Оливер тоже опоздал с протестом.

– Мистер Ловат-Смит, – серьезно проговорил Харди. – Вы задаете свидетельнице наводящие вопросы, что, вне сомнения, прекрасно понимаете сами.

– Прошу прощения, милорд, – ответил Уилберфорс без тени раскаяния. Улыбаясь, он бросил косой взгляд на защитника. – Я закончил, мистер Рэтбоун.

– Благодарю вас, – защитник поднялся на ноги, изящный и аккуратный, и подошел к месту свидетеля, поглядев на Нанетту. – Я весьма сожалею об этом, сударыня, но мне придется задать вам довольно много вопросов…

Голос Оливера передавал самые тонкие нюансы, как и подобает совершенному инструменту – адвокат умел повелевать им. В его вежливых и почтительных фразах тем не менее угадывалась угроза.

Не переменившись в лице, мисс Катбертсон посмотрела на него округлившимися глазами, не понимая, чего следует ожидать.

– Это ваша обязанность, и я готова отвечать.

Один из присяжных улыбнулся, другой одобрительно кивнул. На скамьях для публики зашептались.

– Вы были знакомы с Пруденс Бэрримор с детства и даже дружили, – начал Рэтбоун. – Вы сказали, что она поверяла вам свои чувства. Это, конечно, вполне естественно. – Он улыбнулся и получил в ответ легчайшую улыбку, пожалуй, всего лишь дань вежливости, поскольку защитник явно не нравился Нанетте уже потому, что представлял своего клиента, человека, обвиняемого в убийстве. – Вы говорили о поклоннике, чье внимание она отвергла, – продолжил он. – И имели при этом в виду мистера Джеффри Таунтона?

Румянец окрасил щеки свидетельницы, но она сохранила спокойствие. Должно быть, потому, что рассчитывала услышать подобный вопрос.

– Да, – кивнула она, – это так.

– И вы считали ее отказ глупым и неразумным?

Ловат-Смит вскочил на ноги и обратился к судье:

– Мы уже затронули эту тему, милорд. Свидетельница обо всем рассказала, и я боюсь, что, находясь в отчаянном положении, мой ученый друг будет лишь напрасно тратить время суда.

Харди вопросительно поглядел на адвоката:

– Мистер Рэтбоун, имеют ли ваши расспросы иную цель, кроме затяжки времени?

– У меня действительно есть конкретная цель, милорд, – заявил защитник.

– Тогда ближе к делу, – велел ему судья.

Оливер склонил голову, а потом повернулся к Нанетте:

– Будучи хорошей знакомой мистера Таунтона, считаете ли вы его симпатичным молодым человеком?

Румянец вновь лег на щеки девушки. В волнении она была особенно хороша и, конечно же, знала об этом.

– Да, – не стала она отрицать.

– В самом деле? А вы представляете себе причины, по которым Пруденс Бэрримор могла отказать ему?

– Таких причин быть не может! – На этот раз в голосе девушки слышалось негодование, и она подняла подбородок чуть выше, явно решив, что поняла цель адвоката. Даже присяжные уже теряли терпение. Все скучали и, пожалуй, даже жалели свидетельницу. Сэр Герберт на скамье подсудимых беспокойно шевельнулся, и на лице его проявилось волнение. Оливер пока ничего не достиг. И один лишь Ловат-Смит сидел с напряженным выражением на лице.

– А вы приняли бы предложение от этого джентльмена, если бы он сделал его вам? – мягко проговорил Рэтбоун. – Вопрос, конечно, гипотетический, – добавил он прежде, чем Харди сумел вмешаться.

Кровь хлынула к щекам Нанетты. В зале кто-то с присвистом дышал. Один из присяжных в заднем ряду шумно прокашлялся.

– Я… – Девушка запнулась. Она не могла ответить отрицательно – иначе вышло бы, что она отказывает Таунтону прилюдно, чего ей хотелось меньше всего. – Я… вы… – Она с трудом собралась. – Вы ставите меня в неловкое положение, сэр!

– Приношу свои извинения, – с абсолютной искренностью отозвался адвокат. – Но мой подзащитный тоже находится в неловком положении, сударыня, и, более того, ситуация весьма опасна для него. – Он чуть склонил голову. – Поэтому я жду вашего ответа; ведь, если вы лично не приняли бы предложение мистера Таунтона, значит, вам известна какая-то причина, по которой и Пруденс Бэрримор могла отвергнуть его. А отсюда следует, что ее поведение было не столь уж неразумным и ни в коей мере не связанным с сэром Гербертом и с любыми надеждами, которые она могла испытывать в его отношении. Вы понимаете меня?

– Да, – ответила мисс Катбертсон нерешительно. – Да, понимаю.

Оливер ждал. Действие наконец захватило публику. Шелестя тафтой и бомбазином, люди подавались вперед, вслушиваясь и еще не вполне понимая, чего именно следует ожидать: здесь драму узнавали по запаху, и каждый знал, что такое страх.

Нанетта глубоко вздохнула.

– Да, я согласилась бы, – произнесла она задушенным голосом.

– Действительно, – кивнул Рэтбоун. – Так я и предполагал. – Он сделал пару шагов назад и вновь повернулся к девушке. – Вы ведь весьма симпатизируете мистеру Таунтону, разве не так? Этого достаточно, чтобы повлиять на ваше отношение к мисс Бэрримор. Ведь мистер Таунтон все время ухаживал за ней, невзирая на неоднократные отказы?

Зал обежал сердитый ропот. Несколько присяжных неуютно поежились.

Нанетта была воистину потрясена. Ее лицо от самых волос окрасилось румянцем, и она вцепилась в ограждение свидетельской трибуны, чтобы не пошатнуться. Шорох, выдававший общее смущение, становился все громче, но любопытство в каждом из присутствующих было сильнее стеснительности.

– Если вы хотите сказать, что я лгу, сэр, вы ошибаетесь, – сказала наконец свидетельница.

Оливер же просто излучал вежливость:

– Вовсе нет, мисс Катбертсон. Я просто дал вам понять, что ваше восприятие правды, как и у большинства из нас, когда мы находимся в состоянии крайнего эмоционального напряжения, окрашивается собственными императивами. То есть вы не лжете, но попросту ошибаетесь.

Девушка лишь яростно глядела на него. Несчастная была не в состоянии придумать ответ.

Но защитник знал, что драматический момент пройдет и рассудок восторжествует. Сэр Герберт получил небольшую поддержку.

– Итак, вы симпатизируете мистеру Таунтону настолько, что даже его раздражительный характер не способен повлиять на ваше решение, мисс Катбертсон, – продолжил он.

Нанетта мгновенно побледнела.

– Раздражительный характер? – повторила она. – Это ерунда, сэр! Мистер Таунтон – самый мягкий из людей!

Но публика, следившая за ней из зала, знала, как истолковывать слова. По напряженной позе, которую не скрывали модное платье и огромные юбки свидетельницы, они понимали – она прекрасно знает, что именно имел в виду адвокат. Ее смятение скрывало только причину.

– Ну, а если я спрошу мнение мистера Арчибальда Пурбрайта, согласится ли он с вами? – ровным тоном проговорил Рэтбоун. – Во всяком случае, миссис Уолдемар сомневается в этом.

Обвинитель вскочил. В его глухом голосе слышалось возбуждение:

– Боже мой, кто такой Арчибальд Пурбрайт? Мой ученый друг не упоминал прежде подобную личность, но если этот человек может выступить со свидетельствами, он должен представить его перед судом, чтобы мы могли опросить его и взвесить справедливость его показаний. Мы не можем принимать…

– Да, мистер Ловат-Смит, – перебил его Харди. – Мне известно, что мистера Пурбрайта не вызывали сюда. – Он повернулся к адвокату, вопросительно подняв брови. – Быть может, вы дадите соответствующие пояснения?

– Я не стану вызывать мистера Пурбрайта, милорд, если вы сочтете достаточными свидетельства мисс Катбертсон, – сказал Оливер. Это был блеф. Он не знал, где искать Пурбрайта.

Судья повернулся к Нанетте. Та, побледнев, застыла.

– Этот единственный случай произошел с ним достаточно давно, – запинаясь, выдохнула свидетельница. – Упомянутый человек плутовал в бильярде. Я вынуждена сказать эти слова: увы, это чистая правда. – Она с ненавистью поглядела на Рэтбоуна. – И миссис Уолдемар подтвердит мои слова!

Напряжение в зале исчезло, а Ловат-Смит улыбнулся.

– По вполне понятным причинам мистер Таунтон имел все основания для негодования и считал себя оскорбленным, – отозвался адвокат, – как поступил бы любой из нас, оказавшись на его месте. Видеть, когда тебя пытаются обмануть, проявляют нечистоплотность… Действительно, подобная ситуация могла бы стать истинным испытанием характера для большинства из нас.

Он помедлил, сделал шажок в сторону от Нанетты, потом другой и вновь повернулся к ней:

– Но на подобное искушение мистер Таунтон ответил припадком насилия, и от нанесения серьезных, быть может, даже смертельных ранений мистеру Пурбрайту его удержала лишь превосходящая сила двоих друзей.

Напряженность разом вернулась. В шелесте движений и шорохе ног угадывались возгласы удивления. На скамье подсудимых губы сэра Герберта сложились в самую крохотную улыбку. Напрягся даже Харди.

Уилберфорс с трудом скрыл свое удивление. Оно лишь на мгновение промелькнуло на его лице, но Рэтбоун это заметил. Взгляды их только соприкоснулись, после чего Оливер вновь поглядел на Нанетту:

– Не считаете ли вы возможным, мисс Катбертсон, не страшитесь ли вы в глубине своего сердца, что мистер Таунтон мог ощутить не меньшее разочарование и обиду после очередного отказа мисс Бэрримор, не имевшей других поклонников и прочих разумных, с его точки зрения, оснований для такого решения? – Голос защитника звучал негромко и даже умиротворяюще. – Что, если он решил прибегнуть к силе, когда она, проявив известное неразумие, посмеялась над ним или высказала пренебрежение? В этот ранний утренний час в темном госпитальном коридоре не было друзей Джеффри Таунтона. А Пруденс устала после долгой ночи, проведенной возле постели больного, и, конечно же, не ожидала насилия…

– Нет! – взорвалась Нанетта. – Нет! Никогда! Вы говорите чудовищную вещь! Пруденс убил сэр Герберт Стэнхоуп. – Женщина бросила ненавидящий взгляд на скамью подсудимых, и присяжные повернулись следом за ней. – Потому что она пригрозила предать гласности его интрижку! – громко выпалила Нанетта. – Мы все знаем это! Джеффри здесь ни при чем! Вы хотите обвинить его, чтобы выгородить своего подзащитного! – Она вновь бросила испепеляющий взгляд на скамью подсудимых, и обвиняемому явно сделалось неуютно. – Но, кроме этого, у вас нет ничего против Джеффри! – Свидетельница перешла в наступление. – Сэр, только презренный человек способен выдвинуть обвинение, основываясь на одном проступке хорошего человека.

– Увы, сударыня, для обвинения как раз и хватает одного только проступка, – проговорил Рэтбоун ровным тоном, но голос его заглушили внезапное бормотание и движение в зале. – Сильный мужчина способен задушить женщину за несколько мгновений. – Он поднял руки – изящные, с длинными пальцами – и быстро стиснул их, после чего услышал, как где-то позади его охнула женщина и, потеряв сознание, осела на пол, зашуршав тафтой. По лицу Нанетты казалось, что она сама вот-вот упадет в обморок.

Харди со строгим лицом ударил молотком.

Ловат-Смит поднялся на ноги и снова сел в кресло.

Оливер улыбнулся:

– Благодарю вас, мисс Катбертсон. Больше мне не о чем спросить вас.

Допрос Джеффри Таунтона складывался иначе. По позе Уилберфорса адвокат видел, что его оппонент сомневается, правильно ли он поступил, вызвав этого свидетеля? Рисковать ли, пытаясь исправить положение, или воздержаться от важной атаки, опасаясь погубить дело? Ловат-Смит был отважным человеком и выбрал последнее, в чем Рэтбоун был уверен с самого начала. Конечно, Джеффри ожидал снаружи зала в порядке, назначенном для свидетелей, чтобы предыдущие выступления не повлияли на их показания, а потому не имел представления, что о нем говорилось. Не замечал он и Нанетту Катбертсон, теперь сидевшую на галерее для публики. Опасаясь ошибки и будучи не в силах как-то предупредить возлюбленного, она замерла на своем месте с напряженным лицом и телом и ловила каждое его слово.

– Мистер Таунтон, – начал Уилберфорс, за абсолютной непринужденностью которого, как знал Рэтбоун, скрывалось истинное волнение. – Вы были хорошо знакомы с мисс Бэрримор в течение многих лет. Что вы знали о ее чувствах к сэру Герберту Стэнхоупу? Прошу вас только не спекулировать догадками, а ограничиться лишь собственными наблюдениями или ее собственными словами.

– Конечно, – сказал Джеффри с легкой улыбкой, сохраняя абсолютную уверенность в себе. Он совершенно не понимал, почему весь зал столь пристально рассматривает его и почему все присяжные стараются не встречаться с ним глазами.

– Да, я уже несколько лет знал о ее интересе к медицине и не был удивлен, когда она решила направиться в Крым, чтобы помочь нашим раненым в госпитале Скутари. – Свидетель опустил руки на поручень перед собой. Держался он бодро и достаточно непринужденно. – Тем не менее, признаюсь, я был озадачен, когда потом она решила продолжить свою работу в Лондоне, в Королевском госпитале. Пруденс ни в коей мере не нуждалась в этом. Найдется не одна сотня женщин, не только способных выполнять подобную работу, но и стремящихся к ней. Подобный труд, как вы понимаете, абсолютно не подобает женщине ее происхождения и воспитания.

– Но вы указывали ей на это и пытались переубедить? – спросил Ловат-Смит.

– Я сделал большее: предложил ей свою руку, – на щеках Таунтона выступил самый легкий румянец. – Однако она решила не сворачивать с намеченного пути. – Он поджал губы. – Мисс Бэрримор имела весьма нереалистические представления о медицине и, к моему глубокому сожалению, превыше всякой меры ценила собственные способности и познания. На мой взгляд, испытания, перенесенные ею на войне, заразили ее идеями, весьма непрактичными для мирного времени. И хороший наставник мог бы со временем растолковать ей это.

– Вы имеете в виду себя, мистер Таунтон? – любезным голосом проговорил обвинитель, широко раскрыв серые глаза.

– И ее мать, – дополнил его слова Джеффри.

– Но тем не менее вы не имели успеха?

– Увы, нет.

– А вы не представляете почему?

– В частности потому, что сэр Герберт Стэнхоуп поощрял ее заблуждения. – Таунтон метнул презрительный взгляд на скамью подсудимых.

Хирург невозмутимо глядел на него, не являя даже тени вины или неловкости на лице.

Один из присяжных улыбнулся своим мыслям. Рэтбоун заметил это и с радостью отметил крохотную победу.

– Вы вполне уверены в этом? – спросил Ловат-Смит. – Ведь для женщины подобное занятие является в высшей степени неординарным. Из всех людей сэр Герберт как никто другой должен был знать, что женщина в медицине может исполнять лишь простые обязанности обычной сиделки, приносить и опорожнять горшки, готовить лекарства, менять повязки и бинты… – Он загибал свои короткие сильные пальцы с природной энергией и выразительностью. – Приглядывать за пациентами, вызывать доктора в случае необходимости и следить за тем, чтобы больные вовремя принимали лекарства. Что еще она могла сделать здесь, в Англии? У нас нет полевых хирургий, нет повозок, загруженных ранеными…

– Не имею ни малейшего представления, – проговорил Джеффри с печатью острого недовольства на лице. – Но она недвусмысленно заявила мне, что Стэнхоуп сулит ей хорошее будущее и повышение. – И вновь гнев и отвращение наполнили его взгляд, брошенный в сторону обвиняемого.

На этот раз тот дрогнул и склонил голову, вынужденный молчать, хотя явно не мог оставить эти слова без возражений.

– А говорила ли она вам о своих чувствах к сэру Герберту? – продолжил Уилберфорс.

– Да. Она восхищалась им и заявляла, что ее будущее счастье связано именно с ним. Она мне так говорила и именно такими словами.

Обвинитель изобразил на лице удивление:

– А вы не пытались переубедить ее, мистер Таунтон? Конечно, вы должны были знать, что сэр Герберт Стэнхоуп – женатый человек, – облаченной в черное рукой он указал в сторону скамьи подсудимых, – и потому не мог предложить ей ничего, кроме профессионального уважения, да и то лишь в качестве сиделки, чье положение неизмеримо уступает его собственному. Они не были даже коллегами в разумном понимании этого слова. На что она могла надеяться?

– Не представляю, – Джеффри качнул головой, и рот его скривился от боли и гнева. – Ей не на что было надеяться. Он ее обманул, и это худшее из его преступлений.

– Безусловно, – рассудительным тоном согласился Ловат-Смит. – Но это решит суд, мистер Таунтон, и пока мы не должны говорить большего. Благодарю вас, сэр, но если вы останетесь на этом месте, вне сомнения, мой ученый друг пожелает задать вам несколько вопросов. – Тут обвинитель остановился, повернулся на каблуке и поглядел на свидетеля. – Кстати, мистер Таунтон, в утро смерти сестры Бэрримор вас случайно не было в госпитале? – спросил он словно бы невзначай.

– Я был там, – напряженно выговорил побледневший молодой человек.

Уилберфорс склонил голову.

– Мы слышали, что вы достаточно раздражительны. – Он проговорил это, чуть улыбнувшись, словно бы усматривая в этом легкий порок. – Быть может, вы случайно поссорились с Пруденс и потеряли контроль над собой?

– Нет! – Свидетель до боли стиснул руками поручень.

– Итак, вы не убивали ее? – добавил Ловат-Смит, подняв брови и чуть возвышая голос.

– Нет, я этого не делал! – Джеффри содрогнулся всем телом, на его лице читалось предельное напряжение.

От дверей донесся шорох симпатии, а в противоположном углу кто-то недоверчиво фыркнул.

Харди приподнял свой молоток, но так и не опустил его.

Рэтбоун поднялся с места, сменив на помосте Уилберфорса. Глаза защитника на миг соприкоснулись со взглядом обвинителя. Ловат-Смит потерял власть над публикой, и оба они знали это.

Оливер поглядел на свидетеля.

– Вы пытаетесь доказать, что Пруденс не могла связывать свое личное счастье с сэром Гербертом Стэнхоупом? – кротко спросил он.

– Конечно, – кивнул Джеффри. – Это абсурд.

– Потому что сэр Герберт уже женат? – Опустив руки в карман, адвокат принял весьма небрежную позу.

– Естественно, – ответил молодой человек. – Что еще мог он предложить ей, за исключением профессионального уважения, оставаясь в рамках добропорядочности? И если она настаивала на большем и рассчитывала на это, то могла бы потерять даже то, что имела! – Лицо его напряглось; свидетель не скрывал недовольства Оливером, расспрашивавшим его о столь болезненных и очевидных вещах.

Рэтбоун нахмурился:

– Бесспорно, поступок на редкость глупый и противоречащий ее собственным интересам. Он мог только усугубить общие затруднения.

– Именно так, – с горечью согласился Таунтон, опустив уголки рта. Он хотел еще что-то добавить, но защитник перебил его:

– Вы весьма симпатизировали мисс Бэрримор и знали ее достаточно долгое время. Более того, вы знали и ее семью. Должно быть, вас расстраивало ее поведение?

– Конечно! – Искорка гнева пробежала по лицу Джеффри, и он посмотрел на Оливера с возрастающим раздражением.

– Вы не предвидели опасность или даже возможность трагедии для нее? – продолжал адвокат.

– Я говорил ей об этом. Так все и случилось.

В зале забормотали: зрители на скамьях тоже теряли терпение.

Судья Харди наклонился вперед, чтобы заговорить. Но Рэтбоун продолжил, игнорируя его, чтобы не утратить общего внимания.

– Вы были расстроены, – продолжал он, чуть возвышая голос. – Несколько раз вы просили мисс Бэрримор выйти за вас замуж, а она отказывала вам, при этом пребывая в нелепом заблуждении относительно того, что сэр Герберт может ей что-нибудь предложить. Но, как вы сами заключили, это абсолютно абсурдно. Вы должны были испытывать разочарование в ее поведении… нелепом, опасном для нее же самой и, безусловно, несправедливом к вам!

Пальцы Джеффри вновь стиснули поручни трибуны, и он чуть подался вперед.

Поскрипывание кресел и шелест одежд стихли, когда присутствующие осознали, что собирается сказать Оливер.

– Подобное могло бы разгневать любого мужчину, – шелковым голосом продолжал адвокат, – даже обладающего менее бурным темпераментом, чем ваш. И все же вы утверждаете, что не ссорились с ней? Или раздражительность вам совершенно не свойственна? Найдется немного мужчин, если вообще можно найти такого… – Рэтбоун чуточку скривился, выражая легчайшее пренебрежение, – кто не позволил бы себе дать волю гневу, встретив подобное отношение к себе.

Смысл был понятен. Адвокат усомнился в мужестве Таунтона.

В зале не было слышно ни звука: лишь скрипнуло кресло Ловат-Смита, когда тот поднялся. Однако он тут же изменил свое намерение.

– Конечно же, я был рассержен, – сказал молодой человек глухим голосом. – Но я не склонен к бурным сценам, тем более к насилию.

Посреди общего абсолютного безмолвия Оливер широко открыл глаза, а Уилберфорс громко вздохнул.

– Конечно, любое насилие относительно, – продолжил защитник. – Однако я вспомнил вас за бильярдом… поступок недостойный, но единичный. Тогда вы ответили на жульничество насилием, не так ли? Если бы рядом не оказались друзья, вы могли бы нанести этому человеку даже смертельный удар!

Джеффри побелел: потрясение лишило его сил.

А адвокат не давал ему опомниться:

– Может быть, уж теперь-то вы припомните свою излишнюю вспыльчивость и ссору с мисс Бэрримор, когда она вновь проявила глупость и отказала вам? Неужели подобный факт разъярил вас меньше, чем проигрыш в бильярд заведомому плуту?

Свидетель открыл рот, но не смог издать даже звука.

– Конечно, – улыбнулся Рэтбоун. – Вам нечего ответить мне. Я понимаю, что расспрашивать вас нечестно. Присяжные должны сами прийти к своему решению. Благодарю вас, мистер Таунтон. У меня больше нет вопросов.

Ловат-Смит поднялся, блестя глазами:

– Вы можете не отвечать второй раз на этот вопрос, мистер Таунтон, – проговорил он с горечью, однако четко и ясно, – но если хотите, повторите еще раз. Итак, вы убили мисс Бэрримор?

– Нет! Нет, я не делал этого! – Молодой человек снова обрел дар речи. – Да, я был рассержен, но не причинил ей никакого вреда! Боже… – Он бросил взгляд в сторону скамьи подсудимых. – Это Стэнхоуп убил ее! Разве не очевидно?!

Немедленно все, даже Харди, поглядели на сэра Герберта. Сам хирург впервые был в явном смятении, но он не прятал своих глаз и не краснел. Он глядел на Джеффри Таунтона с некой смесью разочарования и гнева, но не вины.

Оливер ощутил прилив восхищения. В этот момент его желание добиться оправдания подзащитного только окрепло.

– Некоторым из нас это уже очевидно. – Ловат-Смит терпеливо улыбнулся. – Но не всем. Во всяком случае – пока. Благодарю вас, мистер Таунтон, можете идти.

Свидетель медленно и нерешительно сходил по ступенькам, словно бы собираясь задержаться и добавить что-то еще. Но наконец, осознав, что эта возможность – если она вообще существовала – уже ускользнула, он ускорил шаг и быстро прошел те несколько ярдов, что отделяли его от скамей публики.

После перерыва первой вызвали Беренику Росс-Гилберт. Вид ее вызвал волнение еще до того, как она успела открыть рот. Попечительница госпиталя держалась в высшей степени уверенно и была великолепно одета. Случай был скорбным, но леди Росс-Гилберт не стала надевать траур, что было бы знаком дурного вкуса, поскольку лично она никого не оплакивала. Напротив, надела жакет густого сливового цвета с угольно-серой оторочкой и огромную юбку аналогичного оттенка, лишь чуть более темного. Такой наряд невероятно шел к ее волосам и лицу и был идеальным для ее возраста, придавая ей одновременно достойный и драматический вид. Рэтбоун слышал, как затаили дыхание в зале, едва она появилась на месте свидетеля, а когда обвинитель поднялся, чтобы задавать свои вопросы, воцарилась полная тишина. Безусловно, считали все, слова подобной особы должны иметь чрезвычайное значение.

– Леди Росс-Гилберт, – начал Ловат-Смит. Он не знал, в какой мере ему надлежит выражать почтительность к этой даме – нечто в его характере возражало против самой идеи этого, – однако голос его выдавал уважение и к самой свидетельнице, и к той ситуации, в которой она оказалась. – Вы принадлежите к числу членов попечительского совета. Насколько я понимаю, вы проводите в госпитале много времени?

– Да, – ответила леди трепещущим, но очень четким голосом. – Я бываю там не каждый день, но не меньше трех или четырех раз в неделю. Дел очень много.

– Не сомневаюсь. Подобное усердие красит гражданина. Если бы мы лишились вашей благородной склонности к творению добра, подобные заведения пришли бы в ужасное состояние, – проговорил Уилберфорс. Впрочем, в последнем тезисе легко было усомниться, и он не стал дальше развивать эту мысль. – Вы часто встречались с Пруденс Бэрримор?

– Конечно. Моральное благополучие, образ жизни и выполнение сиделками своих обязанностей относятся к числу тех вопросов, которыми меня часто просили заняться. Я встречалась с бедной Пруденс почти каждый раз, когда бывала в госпитале. – Свидетельница поглядела на Ловат-Смита и улыбнулась, ожидая следующий, вполне очевидный вопрос.

– А вы знали, что она часто работала с сэром Гербертом Стэнхоупом?

– Разумеется. – В голосе Береники слышалось сожаление. – Поначалу я считала это чистым совпадением, поскольку Бэрримор великолепно знала дело.

– А потом? – предложил ей продолжить обвинитель.

Леди красноречиво повела плечом:

– Потом я была вынуждена отметить ее особое отношение к нему.

– Иначе говоря, вы хотите сказать, что они работали вместе чаще, чем этого требовало дело? – Уилберфорс тщательно продумал вопрос, стараясь избегнуть оплошности, которая даст Рэтбоуну возможность для протеста.

– Это так, – согласилась Береника, чуть помедлив. – Я видела, как она восхищается им. Сэр Герберт – превосходный хирург, мы все это знаем, но отношение к нему Пруденс и ее стремление к любой сверхурочной работе лишили меня сомнений в том, что чувства ее к Стэнхоупу выходят за пределы профессионального восхищения, учитывая всю ее преданность делу и добросовестность.

– А не случалось ли вам замечать какие-нибудь свидетельства того, что потерпевшая была влюблена в сэра Герберта? – спросил Ловат-Смит негромким настойчивым голосом, однако слова его долетели до самой задней стены утонувшего в молчании зала. – Скажем, ее глаза зажигались при звуках его имени, она краснела, волновалась…

Леди печально улыбнулась с легким прискорбием:

– Я не могу придумать другого истолкования чувствам женщины, которая ведет себя подобным образом.

– И я тоже, – согласился обвинитель. – Леди Росс-Гилберт, с учетом того, что моральное благополучие сиделок являлось предметом вашей заботы, случалось ли вам разговаривать с ней по этому поводу?

– Нет, – ответила свидетельница, словно бы вспоминая. – Откровенно говоря, я никогда не считала, что ее мораль находилась под угрозой. Людям подобает влюбляться. – Она со смешком в глазах поглядела за спину Ловат-Смита на скамьи публики. – Иногда любовь, безнадежная, неуместная и неспособная достичь удовлетворительного завершения, безопаснее для морали, чем разделенная. – Она помедлила, выражая известное недовольство собой. – Увы, в то время я не могла представить, чем может закончиться вся эта история.

Береника ни разу не поглядела в сторону врача, сидевшего на скамье подсудимых, в то время как его глаза просто не отрывались от ее лица.

– Итак, вы утверждаете, что Пруденс воспылала неподобающей страстью. – Ловат-Смит еще не закончил задавать вопросы. – Можете ли вы утверждать, что сэр Герберт не отвечал на ее чувства?

Попечительница помедлила с ответом, но пауза, казалось, была предназначена лишь для того, чтобы подыскать правильные слова и не усомниться в собственных ощущениях.

– Я значительно хуже разбираюсь в чувствах мужчин, – сказала она. – Женщины все воспринимают иначе, и вы должны понять…

Комнату обежал шепоток, выражавший не то согласие с ней, не то сомнения… Понять, что именно, было невозможно. Судья важно кивнул.

Рэтбоун отчетливо ощущал, что свидетельница наслаждается драматическим моментом, своей властью над аудиторией.

Уилберфорс не перебивал ее.

– Сэр Герберт обращался к услугам Пруденс каждый раз, когда ему была необходима искусная сиделка, – медленно проговорила Береника, и каждое ее слово словно молотком заколачивало гвозди в стоящую в зале тишину. – Он подолгу работал с ней… и временами они оставались вдвоем. – Она по-прежнему не глядела на хирурга, неотрывно следя за обвинителем.

– Ну, быть может, он не замечал ее чувств к себе? – предположил Ловат-Смит без малейшей уверенности. – Может быть, вы считаете его недалеким?

– Нет, конечно! Но…

– Конечно, нет, – согласился Уилберфорс, остановив свидетельницу, прежде чем она успела продолжить. – Поэтому вы не считали необходимым предупредить его?

– Мне это просто не пришло в голову, – призналась леди с негодованием. – Я вовсе не обязана вмешиваться в жизнь хирургов и едва ли могла сказать сэру Герберту нечто не известное для него… Я считала, что он прекрасно все понимает и найдет правильные пути. Но теперь, глядя назад, я понимаю, что проявила…

– Благодарю вас, – перебил ее Ловат-Смит. – Благодарю вас, леди Росс-Гилберт. Мне больше не о чем вас спросить, но мой ученый друг может задать вам свои вопросы. – В голосе его звучал деликатный намек на то, что дело Оливера проиграно и ему пора капитулировать перед неизбежным.

Адвокат и в самом деле ощущал себя крайне несчастным. Эта леди сумела разрушить если не все, то почти все из того, чего он достиг, расспрашивая Нанетту и Джеффри Таунтона. В лучшем случае он мог надеяться, что заставил присяжных усомниться в виновности Стэнхоупа, но эта победа теперь ускользала от него. Дело хирурга едва ли послужит украшением его карьеры, а теперь, похоже, ему не удастся спасти даже жизнь сэра Герберта, не говоря уже о его репутации.

Оливер обратился к Беренике Росс-Гилберт с выражением небрежной уверенности в себе, которой он отнюдь не ощущал, и принял самую раскованную позу. Суд должен думать, что у него припасено истинное откровение, какой-нибудь трюк или ловушка, которая единственным ударом разрушит успех Ловат-Смита.

– Леди Росс-Гилберт, – начал защитник с обворожительной улыбкой. – Пруденс Бэрримор была великолепной сестрой милосердия, разве не так? И ее способности намного превышали средний уровень?

– Безусловно, – согласилась Береника. – Я считаю ее познания в медицине значительными.

– А усердно ли она выполняла свои обязанности?

– Да, но вы, безусловно, и так это знаете.

– Действительно. – Рэтбоун кивнул. – Этот факт был уже установлен несколькими свидетелями. Так почему тогда вас удивляет желание сэра Герберта при любой возможности работать именно с ней? Или это не отвечало интересам пациентов?

– Да… отвечало, конечно же!

– Вы показали, что отметили в поведении Пруденс весьма определенные признаки влюбленности. Случалось ли вам замечать подобные признаки в манерах сэра Герберта, в особенности в присутствии Пруденс или в ожидании ее прихода?

– Нет, этого не было, – ответила дама без малейших колебаний.

– Отмечали ли вы в его поведении какие-нибудь отклонения от отношений, подобающих увлеченному своим делом хирургу и его лучшей и надежной сиделке?

Ответ на этот вопрос Береника обдумывала лишь мгновение. Она впервые бросила косой взгляд на сэра Герберта и тут же снова отвернулась от него.

– Нет, он вел себя как обычно, – сказала она Рэтбоуну. – Он всегда был корректен, увлечен своей работой и не обращал особого внимания на людей, кроме своих пациентов и, конечно же, практикантов.

Адвокат улыбнулся ей, зная, что женщин его улыбка очаровывает:

– Не сомневаюсь, что мужчины нередко влюблялись в вас?

Росс-Гилберт чуть повела плечами, выражая этим непринужденным жестом недоумение и отсутствие возражений.

– А если бы сэр Герберт обращался с вами подобным образом… так, как он вел себя с сиделками… Могли бы вы, подобно Пруденс Бэрримор, решить, что он любит вас? И не просто любит, а готов бросить семью, дом и репутацию ради чести сделать вам предложение?

Лицо леди вспыхнуло от удивления.

– О, небеса, конечно же, нет! Это просто нелепо! Нет!

– Итак, если Пруденс решила, что он влюблен в нее, вы считаете, что она ошиблась? Или подобная мысль могла прийти в голову только женщине, неспособной отличить мечты от действительности?

По лицу Береники пробежала тень, однако Оливер не понял, о чем она подумала.

– Да-да, конечно, – неуверенно кивнула попечительница.

Рэтбоуну пришлось пояснить свою мысль:

– Вы говорили, что она обладала определенными познаниями в медицине. Располагаете ли вы, сударыня, какими-нибудь свидетельствами того, что хирургические знания Пруденс Бэрримор позволяли ей самостоятельно производить успешные ампутации? Быть может, она в известной мере была не простой сиделкой, а уже хирургом?

Зал обежал шепоток, выдававший всеобщее смятение чувств.

Брови Береники подпрыгнули.

– Великий боже! Конечно же, нет! Простите меня, мистер Рэтбоун, но вы не знаете медицинский мир, если можете задать подобный вопрос. Женщина-хирург – совершенно абсурдное сочетание слов!

– Тогда выходит, что и в этом отношении она потеряла способность различать мечты и реальность?

– Если она пыталась утверждать это, то я с вами согласна. Мисс Бэрримор была всего лишь сиделкой, безусловно, очень хорошей, но не врачом. Бедняжка… война так исковеркала ее душу! И быть может, наша общая вина в том, что мы этого не заметили. – Свидетельница изобразила на лице подобающую скорбь.

– Действительно, перенесенные Пруденс трудности и страдания могли нарушить ее духовное равновесие, – согласился адвокат. – А стремление быть всегда полезной больным заставило ее вообразить, что она действительно способна на это. Быть может, мы так и не узнаем, как все было на самом деле… – Он покачал головой. – Однако как жаль, что такая прекрасная и чувствительная женщина, наделенная стремлением к лечению людей, не выдержала надломивших ее жизнь испытаний! – Слова эти предназначались присяжным. Они не были связаны с показаниями свидетелей, но Оливеру было важно сохранить симпатию суда. Он разрушил репутацию Пруденс как героини, но оспаривать уважение к потерпевшей все же не следовало.

Последним свидетелем Ловат-Смита был Уильям Монк. Детектив с каменным лицом поднялся по ступенькам на место свидетеля и холодно поглядел в зал суда. Как это обычно бывало, он уже знал от выходивших из зала репортеров, клерков и зевак, чего Рэтбоун добивался от Береники Росс-Гилберт. А потому сыщик был разъярен еще перед первым вопросом.

– Мистер Монк, – осторожно начал допрашивать его Уилберфорс; он знал, что перед ним враждебно настроенный свидетель, однако его показания не подлежат сомнению. – Вы больше не служите в полиции и занимаетесь частными расследованиями, не так ли?

– Да.

– Вас наняли, чтобы провести расследование убийства Пруденс Бэрримор?

– Да. – Детектив не собирался предоставлять суду никакой дополнительной информации. Краткость его ответов не отталкивала публику. Ощутив антагонизм между ним и обвинителем, она старалась не пропустить ни одного их слова и взгляда.

– И кто же вас нанял? Семейство мисс Бэрримор? – спросил Уилберфорс.

– Леди Калландра Дэвьет.

Герберт выпрямился на скамье подсудимых, а лицо его внезапно напряглось, и между бровями пролегла небольшая вертикальная морщинка.

– И вы присутствовали на похоронах мисс Бэрримор в этом качестве? – продолжал Ловат-Смит.

– Нет, – отрывисто отвечал сыщик.

Если он и надеялся смутить обвинителя, то преуспел в этом лишь отчасти. Инстинкт или же выражение на непреклонном лице свидетеля заставили юриста не допытываться дальше, зачем он пришел на похороны, поскольку он не знал, что тот может ответить.

– Но вы были там? – проговорил Уилберсорф, предпринимая обходной маневр.

– Да.

– А семья мисс Бэрримор знала о вашем отношении к делу?

– Да.

Теперь в комнате не было слышно ни звука. Звучавшая в голосе Уильяма ярость и его мужественное лицо заставили всех примолкнуть… Тишину не нарушали ни шорох, ни шепот, ни какое-либо движение.

– И сестра мисс Бэрримор, миссис Фейт Баркер, сама предоставила вам известные письма? – спросил Ловат-Смит.

– Да.

Обвинитель с трудом сохранял внешнее спокойствие:

– И вы взяли их. О чем вы узнали из этих писем, мистер Монк?

– Письма от Пруденс Бэрримор к ее сестре, – рассказал детектив, – в форме, близкой к дневнику, описывали почти каждый день последних трех с половиной месяцев ее жизни.

– И вы прочитали их целиком?

– Естественно.

Уилберфорс извлек стопку бумаг и подал их свидетелю:

– Это те самые письма, которые предоставила вам миссис Баркер?

Монк поглядел на письма, хотя в этом не было нужды. Он уже узнал их.

– Это они, – подтвердил он все так же кратко.

– А не согласились бы вы прочесть перед судом первое – то, которое я пометил красной лентой?

Уильям кивнул и с ноткой покорности в жестком голосе начал читать:

Прежде чем приступить к защите, Рэтбоун посетил сэра Герберта, чтобы дать хирургу рекомендации, как вести себя на месте свидетеля.

Нельзя сказать, чтобы он мечтал о подобном разговоре. Его подзащитный был слишком интеллигентным человеком, чтобы не понимать, сколь шатки его шансы и сколь многое зависит от эмоций, предрассудков и симпатий суда. Адвокат умел воздействовать на эти хитросплетения, однако жизнь врача была подвешена на очень тонкой нити. Свидетельства против него было неоспоримыми: даже самый упрямый не мог в них усомниться.

Однако Оливер нашел Стэнхоупа в куда более оптимистичном настроении, чем рассчитывал. Хирург недавно умылся, побрился и переоделся в чистое. Если бы не тени у него под глазами и не нервно подрагивающие пальцы, можно было бы подумать, что медик был готов к своим профессиональным обязанностям в госпитале.

– Доброе утро, Рэтбоун, – проговорил он, как только дверь в камеру закрыли. – Сегодня ваш черед. С чего вы предполагаете начать? Как мне кажется, для Ловат-Смита это дело далеко не идеальное. Он так и не доказал, что это сделал именно я. И не сможет этого сделать. Он не доказал, что это не мог быть Таунтон, Бек, мисс Катбертсон или кто-то еще. Как вы намереваетесь действовать?

Подобным тоном можно было бы обсуждать интересную медицинскую операцию, от которой не зависела его профессиональная репутация… Разве что шея обвиняемого была чуть напряжена и плечи держались как-то неловко.

Оливер не стал ему возражать. С юридической точки зрения Герберт правильно оценивал значимость фактов. Но даже если не ограничиваться одним сочувствием к обвиняемому, по всем практическим причинам было, безусловно, важно, чтобы сэр Стэнхоуп сохранял спокойный и уверенный вид. Страх, проявленный перед присяжными, они истолкуют как признание в преступлении. Зачем невиновному их опасаться?

– Я вызову вас первым, – громко проговорил Оливер, заставляя себя улыбаться с полной уверенностью. – Я предоставлю вам возможность отрицать любые персональные взаимоотношения с Пруденс, и, конечно же, вы заявите, что не убивали ее. Я бы хотел также услышать от вас описание одного-двух конкретных инцидентов, которые она могла неправильно истолковать. – Защитник внимательно поглядел на своего подопечного. – Если вы ограничитесь общими утверждениями и сошлетесь на ее мечтательность или неправильное истолкование реальности, этого будет недостаточно.

– Я пытался вспомнить, – открыто запротестовал сэр Герберт, сузив глаза и вглядываясь в лицо собеседника. – Но ради бога, поверьте – не могу же я вспомнить все тривиальные реплики, брошенные мной по ходу дела! Я не знаю, сколько раз я был с ней больше чем вежлив. Я нередко хвалил ее – но она всегда была достойна похвал! Чертовски хорошая была сестра милосердия.

Сохраняя молчание, Рэтбоун едва заметно скривился.

– Великий боже! – взорвался его клиент, поворачиваясь на пятке – он словно бы собрался пройти по камере, – но потом замерев перед стеной. – Неужели же вы можете вспомнить каждое слово, которым обмениваетесь с клерками и подчиненными? На свое несчастье, я работаю в основном с женщинами. Быть может, и не следовало бы брать их на работу в больницы! – продолжил он внезапно яростным тоном. – Но ухаживать за больными лучше всего женщинам, и – смею сказать – мы не можем подыскать достаточное количество надежных мужчин, желающих выполнять эту работу и имеющих к ней способности.

Опустив руки в карманы, он принял чуть более вольную позу.

– Я самым ответственным образом рекомендую вам не говорить ничего подобного с трибуны свидетеля, – покачал головой его адвокат. – Поймите, что присяжные – люди простые, а потому относятся к медицине с известным трепетом и весьма небольшим пониманием. И потом, после того как мисс Найтингейл стала национальной героиней, что бы вы о ней ни думали, служившие в Крыму сестры получили тот же статус, пусть они и не так известны. Не старайтесь даже косвенно очернить их! Вот самый важный совет, который я могу вам дать. Если вы на это пойдете, не сомневайтесь – вас осудят.

Сэр Герберт поглядел на него блестящими умными глазами.

– Конечно, – проговорил он негромко. – Я понимаю это.

– И говорите только то, о чем я буду вас спрашивать, – не более! Это абсолютно понятно?

– Да-да, конечно, если вы так говорите.

– Еще учтите: Ловат-Смит очень умен, его нельзя недооценивать. Пусть он похож на странствующего актера, но это один из лучших юристов Англии. Не давайте ему оснований зацепиться за ваши слова, отвечая на его вопросы расплывчато… Он может дразнить вас, выводить из себя, говорить умные колкости, если так, по его мнению, можно заставить вас проговориться. Самое важное наше оружие – это впечатление, которое вы производите на присяжных. И Ловат-Смит понимает это не хуже меня.

Врач побледнел, и между его бровей залегла тревожная морщина. Он глядел на Рэтбоуна, словно бы взвешивая какую-то мысль.

– Я буду осторожен, – проговорил он наконец. – Спасибо вам за совет.

Оливер поднялся и протянул ему руку:

– Не тревожьтесь, сейчас самый темный час. Пришел ваш черед, и если мы не допустим какой-нибудь глупой оплошности, победа сегодня останется за нами.

Стэнхоуп схватил его за руку и крепко стиснул ее.

– Благодарю, я весьма доверяю вам. И обещаю в точности следовать вашим инструкциям.

Он выпустил руку и отступил назад. Легкая улыбка легла на его губы.

До сих пор суд каждый день был набит зеваками и журналистами, но в этот день в воздухе чувствовалось ожидание и даже нечто похожее на надежду. Должна была начинаться защита, что сулило открытия, драмы… и даже свидетельства, указывающие на другого убийцу. Все смотрели вперед. Голосов слышно не было, но кругом скрипела мебель, шелестели ткань и китовый ус, притопывали об пол кожаные каблуки. Рэтбоун подготовился не настолько хорошо, как ему хотелось, но времени у него больше не оставалось. А потому он всем своим видом должен был показывать, что сэр Герберт невиновен и ему известно имя истинного убийцы. Адвокат ощущал на себе взгляды всех присяжных заседателей, взвешивающих каждый его жест, любую его интонацию.

– Милорд, джентльмены! – обратился Оливер к судье и присяжным с тонкой улыбкой. – Я уверен, все вы понимаете: обвинителю легче доказать, что человек виновен в преступлении, чем защите – доказать противоположное, пока неизвестен истинный виновник. К несчастью, я не могу назвать сейчас имя преступника. Однако вполне возможно, что во время предстоящего слушания могут обнаружиться новые доказательства.

Послышался взволнованный шепот. Карандаши репортеров, скрипя, заспешили по бумаге.

– Но даже и на данный момент, – продолжил защитник, – обвинение не сумело доказать, что сэр Герберт Стэнхоуп убил Пруденс Бэрримор. Оно доказало лишь возможность совершения им преступления. Его могли совершить и другие: Джеффри Таунтон, Нанетта Катбертсон, доктор Бек… ограничимся только некоторыми именами. Главное доказательство обвинения, – он небрежно указал в сторону Ловат-Смита, – основано на том, что у сэра Герберта были исключительные мотивы, подтверждаемые письмами Пруденс Бэрримор к своей сестре Фейт Баркер.

Улыбка адвоката сделалась чуточку шире, и он поглядел прямо в сторону жюри присяжных.

– Однако я докажу вам, что письма эти допускают и другую интерпретацию, при которой сэр Герберт оказывается не более виновным, чем любой человек, который мог бы оказаться на его месте… не обладая его мастерством, личной скромностью и постоянной занятостью.

На скамье публики началась суета. Какая-то толстуха перегнулась через поручни галереи, глядя на хирурга.

Прежде чем Харди успел потерять терпение, Рэтбоун перешел к делу:

– Теперь я вызову своего первого свидетеля, самого сэра Герберта Стэнхоупа.

Обвиняемому потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы покинуть скамью подсудимых и, спустившись по лестнице, появиться в середине зала суда. Оставив тюремщиков позади, хирург, одетый в безупречный костюм, уверенным шагом пересек свободное пространство, отделявшее его от трибуны свидетелей. В зале примолкли: все словно затаили дыхание. Лишь карандаши шуршали по бумаге, пока журналисты пытались передать словами всеобщее настроение.

Едва сэр Герберт поднялся на трибуну, все немного изменили позы и подались вперед, чтобы поглядеть на него. Подсудимый стоял, расправив плечи и подняв голову, и Рэтбоун читал на его лице уверенность, а не надменность. Адвокат поглядел на присяжных и отметил на их лицах интерес и даже известное уважение.

Клерк принял у обвиняемого присягу, и Оливер, выйдя на середину зала, приступил к делу:

– Сэр Герберт, примерно семь последних лет вы были главным хирургом в Королевском госпитале. За это время вам приводилось работать с множеством сестер, быть может, даже с сотнями. Сколько же их было?

Редкие брови медика поднялись в удивлении.

– Я никогда не думал их считать, – сказал он откровенно. – Но, наверное, вы правы.

– И все они различались усердием и мастерством?

– Боюсь, что вы снова правы, – рот сэра Стэнхоупа почти незаметно сложился в усмешку.

– Когда вы впервые встретились с Пруденс Бэрримор?

Герберт на миг задумался. Суд молчал, и все глаза в комнате были обращены к обвиняемому. Во внимании присяжных не было враждебности: они просто ожидали ответа.

– Должно быть, в июле тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, – сказал врач. – Увы, я не могу уточнить дату. – Он вздохнул, явно собираясь что-то добавить, но потом передумал.

Оливер отметил это с внутренним удовлетворением. Итак, хирург решил повиноваться. Пусть поблагодарит за это Господа!

Он изобразил на лице невинность:

– Итак, вы, сэр Герберт, помните поступление в госпиталь всех сестер…

– Нет, конечно, нет. Их у нас не одна дюжина. Э…

Доктор вновь умолк. С горьким изумлением адвокат понял, что его подопечный повиновался ему с покорностью, выдававшей истинные глубины его страха. Рэтбоун прекрасно понимал, как трудно заставить такого человека покориться кому бы то ни было.

– А почему вы, в частности, отметили появление мисс Бэрримор? – спросил он.

– Потому что она служила в Крыму, – объяснил Стэнхоуп. – Эта благородная женщина посвятила себя заботе о больных, невзирая на все трудности и на опасность для собственной жизни. Она пришла работать к нам не потому, что не имела средств на жизнь, но потому, что хотела служить страждущим.

Защитник отметил негромкий ропот одобрения, рябью пробежавший по публике, и явное согласие на лицах присяжных.

– И она оказалась столь искусной и преданной делу, как вы рассчитывали? – задал он следующий вопрос.

– И даже более того, – ответил Герберт, не отводя глаз от его лица. Он чуть наклонился вперед и взялся сильными руками за поручни, всей своей позой выражая внимание и смирение. Сам Оливер не мог бы дать лучшего совета. – Она не знала усталости в своих трудах, – добавил хирург. – Никогда не опаздывала, никогда не отсутствовала без причины. А еще мисс Бэрримор была одарена феноменальной памятью, она училась с удивительной быстротой. И никто не имел повода заподозрить ее в нарушении требований морали в какой бы то ни было области. Словом, это была во всем великолепная женщина.

– И красивая? – спросил с легкой улыбкой Рэтбоун.

Глаза обвиняемого широко раскрылись. Он явно не рассчитывал на такой вопрос и не продумал точный ответ заранее.

– Да-да, возможно… даже наверное. Но, увы, я замечаю подобные достоинства слабее, чем большинство мужчин. На работе меня больше интересуют деловые возможности женщины, – он с извинением поглядел на присяжных. – Тяжелобольному хорошенькое личико безразлично. Я помню лишь, что у нее были очень красивые руки, – закончил он, не опуская взгляд к своим собственным прекрасным рукам, покоящимся на поручнях трибуны свидетей.

– Итак, ее можно было назвать очень умелой? – спросил адвокат.

– Я уже признал это.

– А допускаете ли вы, чтобы сестра Бэрримор могла самостоятельно выполнить хирургическую операцию?

Медик в полном недоумении открыл рот, чтобы заговорить, но не вымолвил ни слова.

– Сэр Герберт? – поторопил его Оливер.

– Она была великолепной сестрой милосердия, – откровенно высказался хирург, – но не врачом. Поймите, различие между этими профессиями колоссальное. Его нельзя преодолеть просто так. – Он покачал головой. – У нее не было никакой школы. Она умела лишь то, что выучила благодаря наблюдениям на поле боя и в госпитале Скутари. – Стэнхоуп еще немного наклонился вперед в предельном сосредоточении. – Следует понимать разницу между настоящим образованием и знанием хаотичным, неорганизованным, не позволяющем связать причины и следствия. Нельзя предвидеть возможное осложнение, не зная анатомии, фармакологии и историй болезни, наблюдавшихся другими докторами, не отдав годы обучению, практике и усвоению всего комплекса вспомогательных и дополнительных дисциплин. – Он вновь качнул головой, на этот раз уже с легким ядом во взгляде. – Увы, мистер Рэтбоун, она, конечно, была великолепной сестрой милосердия – я не встречал лучшей, – но к врачам ее причислить было нельзя. И сказать вам по правде, – врач сверкнул глазами в сторону адвоката, – с моей точки зрения, все рассказы о том, что она выполняла операции на поле боя, исходили не от нее самой. Она не была ни хвастливой, ни лживой. Скорее всего, ее неправильно поняли или даже просто исказили ее слова.

По залу прокатился вполне отчетливый ропот одобрения. Некоторые зрители, кивая, поглядывали на соседей, а на скамейках присяжных двое мужчин даже улыбнулись.

Этот блестящий с эмоциональной точки зрения ход тактически затруднил следующий вопрос Оливера. Он уже усомнился, стоит ли задавать его, но решил, что подобную уклончивость наверняка заметят.

– Сэр Герберт… – Защитник приблизился к обвиняемому на пару шагов и поглядел вверх. – Свидетельство обвинения против вас основано на известном количестве писем Пруденс Бэрримор к сестре, в которых она пишет о своих глубоких чувствах к вам и полагает, что вы их разделяли и намеревались сделать ее счастливейшей из женщин. С вашей точки зрения, это реалистический взгляд, практичный и честный? Я привел ее собственные слова без искажений.

Хирург покачал головой, и на лице его отразилось смятение.

– Я просто не могу это объяснить, – самым серьезным и грустным тоном сказал он. – Клянусь перед Богом, что никогда не представлял ей даже малейших оснований заподозрить меня в нежных чувствах. Многие часы, даже целые дни, я пытался припомнить хоть какие-нибудь свои слова и поступки, которые могли бы произвести на нее подобное впечатление. И признаюсь откровенно: я не могу ничего придумать!

Он покачал головой, закусил губу и продолжил:

– Конечно, я бываю несколько небрежен в своих речах и манерах и иногда позволяю себе неофициальные разговоры со своим персоналом, но я действительно не могу представить себе причины, позволившей ей интерпретировать мои реплики как выражение личной приязни. Я говорил с нею как с сотрудником, которому доверяю и на которого могу положиться.

Медик замолчал и немного помедлил, прежде чем продолжить. Некоторые присяжные покачивали головой с симпатией и пониманием. По лицам их было видно, что они тоже находили в словах хирурга бесспорный резон. С глубочайшим сожалением в голосе подсудимый заговорил снова самым серьезным тоном:

– Конечно, я проявил невнимательность, но я не романтик по складу натуры. И уже двадцать лет провел в счастливом браке с единственной женщиной, к которой испытывал подобные чувства. – Он продуманно улыбнулся.

Наверху, на галерее, женщины с сочувствием подталкивали друг друга локтями.

– Моя супруга может поведать вам, что я проявляю не слишком много воображения в этой области жизни, – продолжал сэр Герберт. – Как вы можете видеть, я не красавец – ни лицом, ни фигурой. Я никогда не был объектом романтической привязанности со стороны молодых дам. Признаюсь честно, они легко могут найти… – он помедлил, подыскивая нужное слово, – более привлекательный предмет для подобных увлечений. У нас работает достаточное количество молодых медиков… одаренных, привлекательных и имеющих превосходную перспективу. Есть, конечно же, и старшие врачи, больше меня одаренные личным обаянием и манерами. Признаюсь вполне откровенно, мне даже не приходило в голову, что к моей персоне можно отнестись подобным образом.

Рэтбоун принял сочувственную позу: Стэнхоуп прекрасно справлялся с делом, и его помощь не требовалась.

– А мисс Бэрримор никогда не говорила вам чего-нибудь такого, в чем можно было усмотреть скорее ее личное восхищение вами, а не профессиональное? – спросил адвокат. – Как я полагаю, вы привыкли к видимым проявлениям уважения и благодарности со стороны ваших пациентов и персонала. Подумайте как следует, памятуя о случившемся.

Герберт пожал плечами со скромной виноватой улыбкой:

– Поверьте мне, мистер Рэтбоун, я неоднократно пытался это сделать, но уверяю вас: всякий раз, когда мне случалось проводить время в обществе сестры Бэрримор – не спорю, это бывало весьма часто, – мой ум был полностью обращен к медицинской стороне дела. Я никогда не думал о ней!

Он свел брови, словно пытаясь что-то припомнить, а потом продолжил свою речь:

– Я всегда уважал ее, чувствовал к ней полное доверие, полностью полагался на ее усердие и способности, но не испытывал к ней никакого личного интереса. – Хирург потупился. – Увы, я прискорбно ошибся, о чем теперь глубоко сожалею. Как вам известно, у меня есть дочери, но работа всегда отнимала у меня слишком много времени, и воспитанием их занималась мать. Поэтому я не очень хорошо знаком с нравами молодых женщин и не обладаю теми знаниями, которые хорошо известны мужчинам, имеющим возможность постоянно проводить свой досуг дома.

По залу опять пробежал одобрительный ропот.

– Я не хотел этого. – Врач закусил губу. – И, быть может, моя занятость послужила в конечном счете причиной этого трагического непонимания. Я… я не могу вспомнить никаких комплиментов, которые мог сделать сестре Бэрримор. Меня занимали лишь скорби наших пациентов. Однако, уверяю, – его негромкий голос сделался жестким, – я никогда, ни на миг, не испытывал романтических намерений в отношении мисс Бэрримор и не позволял себе никаких непристойностей, ничего такого, что могло бы послужить в глазах непредубежденной личности проявлением или выражением романтических поползновений. В этом я абсолютно уверен – как и в том, что сейчас стою перед вами.

Великолепное выступление! Рэтбоун подумал, что и сам не мог бы написать лучшей речи.

– Благодарю вас, сэр Герберт. Вы объяснили эту трагедию вполне понятным и доходчивым образом. – Оливер с прискорбием оглядел присяжных. – Мне тоже случалось попадать в подобные затруднительные ситуации. И смею утверждать, что они знакомы и джентльменам из числа присяжных. Мечты и упования молодых женщин иногда непонятны мужчинам, которые временами обнаруживают опасную, даже трагическую нечувствительность. – Он снова повернулся к свидетелю. – Прошу вас, оставайтесь на своем месте. Я не сомневаюсь в том, что мой ученый друг обратится к вам с вопросами.

Улыбнувшись Ловат-Смиту, адвокат направился назад к своему столу и сел.

Обвинитель поднялся и разгладил свою мантию, прежде чем выйти на середину зала. Он не глядел по сторонам: глаза его были прикованы к лицу сэра Стэнхоупа.

– Судя по вашим словам, сэр Герберт, вас нельзя назвать дамским угодником. Я правильно понял вас? – Голос Уилберфорса был любезен и гладок и не выдавал паники или поражения. В нем звучало лишь уважение к достойному в глазах собравшихся человеку.

Рэтбоун понимал, что его соперник играет на публику. Ловат-Смит не хуже его ощутил, сколь великолепно выступил в свою защиту хирург. Однако его уверенность невольно встревожила Оливера.

– Да, – осторожно согласился сэр Герберт. – Я не могу причислить себя к подобным людям.

Адвокат закрыл глаза. О боже! Только бы Стэнхоуп не забыл сейчас про его совет! «Короче, короче! – молил про себя Рэтбоун. – Без добавлений и предложений. Не позволяйте ему вести вас, он – ваш враг!»

– Но все же вы должны в достаточной мере понимать женщин… – проговорил Уилберфорс, поднимая брови и широко раскрывая свои светло-серые глаза.

Обвиняемый молчал.

Его защитник облегченно вздохнул.

– Вы женаты, и отнюдь не первый год, – заметил Ловат-Смит. – У вас большая семья… три дочери. Поэтому я бы сказал, что вы скромничаете. Я располагаю неопровержимыми доказательствами того, что ваша семья пребывает в превосходном порядке, а вы – великолепный муж и отец.

– Благодарю вас, – изящно ответил Герберт.

Лицо обвинителя напряглось. Среди присяжных послышался негромкий смешок, мгновенно умолкший.

– Я не намеревался говорить вам комплименты! – резко отозвался Уилберфорс и заторопился под новые смешки из зала: – Я хотел лишь отметить, что вы не столь уж незнакомы с женскими привычками, несмотря на то что хотите заставить нас в это поверить. Вы сами считаете свои отношения с женой великолепными, и у меня нет причин сомневаться в этом. Во всяком случае, ваш брак отличается постоянством и взаимной привязанностью.

Из толпы вновь донесся удивленный смешок… короткий, угасший чуть ли не в тот же миг. Всеобщая симпатия уже принадлежала подсудимому, и обвинитель, осознав это, не стал повторять ту же ошибку.

– А потому я едва ли поверю в вашу невинность. В то, что вы не понимаете женщин и не знаете, как они реагируют на лесть и внимание.

Теперь сэр Герберт уже не мог положиться на наставления адвоката. Хирург остался с глазу на глаз с врагом. Рэтбоун стиснул зубы.

Обвиняемый ненадолго задумался. Харди вопросительно глядел на него.

Ловат-Смит улыбался.

– Едва ли, – наконец ответил медик, поднимая взгляд на Уилберфорса, – можно сравнивать мое отношение к жене и отношение к медсестрам, пусть даже самым лучшим из них, к которым, вне сомнения, принадлежала мисс Бэрримор. Моя жена знает меня и правильно поймет всякий мой поступок и слова. Мне не приходится следить за собой, заботясь, чтобы она поняла меня так, как нужно. Ну, а мои отношения с дочерьми едва ли могут заинтересовать суд. Это совершенно другой вопрос. – Он резко остановился и поглядел на обвинителя.

И присяжные вновь закивали с одобрением и пониманием.

Ловат-Смит чуть переменил направление атаки:

– А кроме мисс Бэрримор, вам приводилось работать с молодыми женщинами из благородных семей, сэр Герберт?

Хирург улыбнулся:

– Сэр, подобные молодые дамы лишь в самое последнее время обратились к занятию медициной. Причиной тому послужил труд мисс Найтингейл в Крыму, и юные леди решили подражать ей. У нас не так много крымских сестер… только покойная мисс Бэрримор и заменившая ее – тоже превосходная сестра – мисс Лэттерли. Кроме них, из женщин благородного происхождения внимание моему госпиталю уделяли только попечительницы – причем их обязанности нельзя назвать работой. Скажем, леди Росс-Гилберт и леди Дэвьет. Их едва ли можно считать романтически настроенными юными дамами.

Оливер облегченно вздохнул. До сих пор его подопечный великолепно справлялся с делом – даже то, что Береника и Калландра далеко не молоды, он высказал в достаточно тактичной форме. Уилберфорс с изяществом воспринял отпор и приступил к делу с новой стороны:

– Если я правильно понимаю, сэр Герберт, в своем госпитале вы привыкли к всеобщему восхищению.

Доктор помедлил.

– Я бы предпочел слово «уважение», – отразил он упрек в явном тщеславии.

– Тем не менее, – улыбнулся Ловат-Смит, обнажая острые ровные зубы, – я имею в виду именно восхищение. Или ваши студенты не восхищаются вами?

– Спросите лучше у них, сэр.

– Ну что вы, не надо, – улыбка обвинителя расширилась. – Зачем эта ложная скромность? Суд – не светский салон, где привыкли к хорошим манерам. – Голос его вдруг сделался жестким. – Вы человек, привыкший к безмерному восхищению. Люди прислушиваются к каждому вашему слову. Суд едва ли поверит, что вы не способны различить низкую лесть и открытое уважение. Кстати, подобное чрезвычайно опасно для личности…

– Практиканты не испытывают ко мне романтических симпатий, – смущенным тоном проговорил подсудимый. – Все они – молодые люди.

Двое или трое присяжных улыбнулись.

– А как насчет медсестер? – настаивал Ловат-Смит, смягчая голосом ожидание в глазах.

– Простите мне излишнюю забывчивость, – терпеливо ответил Стэнхоуп, – но кажется, мы об этом уже говорили. До самых недавних времен к нам поступали женщины не из того класса общества, с кем можно завязывать персональные отношения.

Уилберфорс по-прежнему не обнаруживал разочарования. Он улыбнулся, вновь показав свои зубы:

– А как насчет пациентов, сэр Герберт? Все ли они относились к числу пожилых мужчин и тому социальному классу, с которым не следует завязывать отношения?

Щеки хирурга окрасил медленный румянец.

– Конечно, нет, – сказал он очень спокойно. – Но благодарность пациента – это дело совершенно иное. Мы, врачи, привыкли к понятной и естественной благодарности человека, которого вылечили, желающего воздать должное нашему мастерству, не выражая личных эмоций. Пылкая благодарность быстро проходит и редко длится долго. Большинство медиков привыкли к подобным чувствам и понимают их природу. Глупо даже принимать подобные отношения за любовь.

«Отлично… – подумал Рэтбоун. – А теперь, бога ради, умолкни! Не порть эту мысль продолжением».

Герберт открыл рот… и, словно бы вдруг услышав мысли адвоката, закрыл его.

Ловат-Смит оставался посреди зала. Глядя на свидетеля, он чуть склонил голову набок.

– Итак, невзирая на весь ваш жизненный опыт, усвоенный с женой, дочерьми и вашими признательными и благодарными пациентками, вы испытываете полное удивление, когда речь заходит о том, что Пруденс Бэрримор выражает вам любовь и преданность? А ведь подобная ситуация должна была смутить и встревожить вас – человека, пребывающего в счастливом браке!

Но обвиняемого было нелегко поймать на слове.

– Она ничего не выражала, сэр, – ответил он ровным тоном. – Она никогда и ничего мне не говорила и не делала ничего такого, что могло бы заставить меня поверить в то, что ее отношение ко мне было более чем профессиональным. Я узнал об этих чувствах лишь из ее писем, когда их прочли мне.

– В самом деле? – спросил Уилберфорс, качая головой с явным недоверием. – И вы серьезно рассчитываете на то, что суд в это поверит? – Он показал рукой в сторону присяжных. – Перед вами опытные интеллигентные люди. И я сомневаюсь в том, что они окажутся столь же наивными. – Отвернувшись от свидетеля, он направился к своему столу.

– Я надеюсь на это, – негромко проговорил Стэнхоуп, держась руками за поручни. – Я говорю правду. Быть может, я не замечал в ней молодой романтической женщины и всегда относился к ней только как к сотруднику. Быть может, это и есть мой грех, в котором мне суждено вечное раскаяние. Но это не причина для убийства!

В зале послышались короткие рукоплескания. Кто-то выкрикнул:

– Слушайте, слушайте!

Судья строго поглядел на нарушителя порядка, но один из присяжных улыбнулся и кивнул.

– Не появилось ли у вас новых вопросов к своему свидетелю, мистер Рэтбоун? – спросил Харди.

– Нет, благодарю вас, милорд, – вежливо отклонил предложение Оливер.

Судья поблагодарил сэра Герберта, с достоинством поднявшегося на скамью подсудимых.

Адвокат вызвал нескольких коллег хирурга. Он не стал допрашивать их столь подробно, как сперва намеревался: его клиент произвел на суд настолько удачное впечатление, что не стоило портить его свидетельствами, по большей части не особо относящимися к делу. Поэтому Оливер коротко спрашивал врачей об их отношении к подсудимому, и коллеги без колебаний заверяли суд в его великом мастерстве и усердии. Рэтбоун интересовался его репутацией, и те решительно отвечали, что она безупречна.

Ловат-Смит даже не пробовал затевать длительные расспросы. Пока говорил защитник, он изображал скуку, поглядывал на потолок, а когда наступал его черед, выжидал несколько секунд. Он не утверждал в лоб, что тотальная верность врачей своим начальникам вполне предсказуема, но явно подразумевал это. Обвинитель пытался раздразнить суд и заставить его забыть о впечатлении, произведенном хирургом. Рэтбоун прекрасно понимал это. По лицам присяжных было видно, что они и без того симпатизируют Стэнхоупу и дальнейшее обращение к этому вопросу сочтут за ненужное оскорбление их умственных способностей. Поэтому, поблагодарив очередного врача, Оливер отпустил его, сообщив, что больше не нуждается в выступлениях его коллег, за исключением Кристиана Бека.

Защитник полагал ужасной ошибкой не вызвать этого медика, а кроме того, хотел заронить в умы присяжных подозрение, что и он может быть виновен в убийстве Пруденс.

Кристиан занял место свидетеля, отнюдь не представляя себе, какое испытание ему предстоит. Рэтбоун предупредил его лишь о том, что он среди прочих докторов должен будет дать характеристику сэру Герберту.

– Доктор Бек, вы терапевт и хирург, не так ли? – начал расспрашивать его адвокат.

– Да, – слегка удивился врач. Вопрос явно не относился к его свидетельству.

– И вы практиковали во многих местах, в том числе и в родной Богемии? – Оливер хотел, чтобы присяжные остановили свое внимание на том, что Бек – иностранец, а значит, полная противоположность чистокровному англичанину Стэнхоупу. Это вряд ли понравилось бы самому обвиняемому, однако близость петли производит особенное воздействие на рассудок, и он должен был понять, для чего это нужно.

– Да, – снова ответил Кристиан.

– И вы проработали с сэром Гербертом десять или одиннадцать лет. Это так?

– Около того, – подтвердил медик с почти неразличимым акцентом – он просто не проглатывал некоторые гласные. – Конечно, мы редко работали бок о бок, но занимались одним и тем же делом, и я имею представление о его репутации, как личной, так и профессиональной. Мне приходилось часто встречаться с ним. – В голосе Бека слышалось откровенное стремление помочь хирургу.

– Понимаю, – согласился Рэтбоун. – Я и не имел в виду, что вы с ним работаете бок о бок. Что вы можете сказать о личной репутации сэра Герберта, доктор Бек?

Легкая усмешка проступила на лице Кристиана, однако в ней не было недоброжелательства.

– Его считают напыщенным, пожалуй, чуточку самоуверенным и разумно гордящимся своими способностями и достижениями. А еще великолепным преподавателем и человеком, обладающим полной моральной целостностью. – Он улыбнулся адвокату. – Подчиненные любят за его спиной подтрунивать над ним – это слово, пожалуй, точное, – но от их острых языков достается любому из нас. И я утверждаю, что никогда не слышал никаких, даже самых безответственных, сомнений в его корректности с женщинами.

– А не считают ли его наивным в обращении с женщинами? – В голосе защитника послышались вопросительные интонации. – В особенности с молодыми. Как вы полагаете, доктор Бек?

– Я бы сказал, что они его просто не интересуют, – сказал свидетель. – Но можно воспользоваться и словом «наивность». Я просто не думал об этом. Однако если вы ждете, чтобы я сказал вам о своих сомнениях в романтических чувствах сэра Герберта к сестре Бэрримор или о том, что он мог не заметить ее чувства, я отвечу иначе: мне гораздо труднее поверить в то, что сестра Бэрримор испытывала тайную страсть к сэру Герберту. – Легкая тень легла на лицо врача, и он поглядел на Оливера.

– Итак, вам трудно в это поверить, доктор Бек? – очень четко проговорил Рэтбоун.

– Да.

– И вы не относите себя к наивным и не светским людям?

Рот Кристиана сложился в легкую усмешку, но он промолчал.

– Тогда, если вам трудно понять это, разве не может быть, что и сэр Герберт не замечал никакой влюбленности? – Адвокат тщетно пытался сдержать в своем голосе нотку триумфа.

Свидетель, стоявший со скорбным видом, словно бы удивился словам Оливера:

– Конечно, подобный вывод просто неизбежен.

Защитник подумал о тех подозрениях в отношении доктора Бека, основания для которых дал ему Монк: его ссора с Пруденс, возможность шантажа и, наконец, то, что Кристиан находился в госпитале в ночь перед гибелью Пруденс и его собственный пациент умер перед окончанием смены этого врача… Но все это были лишь подозрения… темные мысли, не более. Доказательств или надежных свидетельств защита не имела вообще. Если он сейчас бросит на Бека тень подозрения, то может этим лишь рассердить присяжных, признав собственную слабость. Скверная перспектива. Пока симпатии суда на его стороне, и, быть может, этого будет достаточно для того, чтобы выиграть дело. Судьба сэра Герберта может решиться в этот момент.

Обвинять ли сейчас Кристиана? Рэтбоун поглядел на его привлекательное и живое лицо с чувственным ртом и изумительными глазами. Этот человек слишком умен. И все же нельзя идти на подобный риск. Ведь пока адвокат побеждал и знал это – как и Ловат-Смит.

– Благодарю вас, доктор Бек, – громко сказал Оливер. – Это всё.

Уилберфорс немедленно вскочил на ноги и направился на середину зала.

– Доктор Бек, будучи терапевтом и хирургом, вы весьма заняты, не так ли?

– Да, – отвечал медик, хмуря брови.

– Много ли своего времени вы уделяете размышлениям о роматических увлечениях ваших сослуживцев и об их собственном отношении к подобным перспективам?

– Нет, – признал Кристиан.

– А вообще вы думаете об этом? – настаивал обвинитель.

Но свидетеля было не так легко сбить с толку:

– Подобные вещи не требуют особого внимания, мистер Ловат-Смит. Это всего лишь наблюдения, от которых нельзя уклониться. Я не сомневаюсь в том, что и вы замечаете своих коллег, даже когда ваш ум углублен в профессиональные размышления.

Возразить против столь патентованной истины Уилберфорс не мог. Он помедлил, словно подыскивая более убедительный аргумент.

– Никого из них не обвиняют в убийстве, доктор Бек, – проговорил он затем не без сожаления. – Больше мне нечего спросить у вас. Благодарю.

Харди поглядел на Рэтбоуна.

Тот покачал головой.

Кристиан оставил место свидетеля и растворился среди публики, оставив Оливера в сомнениях. Адвокат не знал, принял ли он сейчас удачное решение и тем самым избежал возможности выставить себя дураком, или же упустил неповторимую и выгоднейшую возможность.

Ловат-Смит поглядел на него. Свет отражался в его блестящих глазах, скрывая их выражение.

Они стояли в кабинете адвоката, освещенные косым утренним солнцем: бледный Рэтбоун, Эстер, исполненная смятения и отчаяния, и кипящий яростью Монк.

– Черт побери, нечего здесь стоять! – взорвался последний. – Что вы собираетесь делать? Он же виновен!

– Я знаю, что он виновен, – процедил адвокат сквозь зубы. – Но он прав – я ничего не могу сделать. Письма не доказательство, и мы уже зачитывали их перед судом, поэтому не можем вернуться назад и попытаться убедить присяжных в новом истолковании. Пусть интерпретация Эстер и верна, но я не могу открыть ничего из того, что сэр Герберт говорил мне конфиденциально. Даже если я не побоюсь лишиться звания адвоката – чего я и в самом деле не боюсь, – будет объявлено, что в процессе были нарушены судебные нормы.

– Но должен же быть выход! – отчаянно запротестовала мисс Лэттерли, стискивая кулаки и напрягаясь всем телом. – Даже закон не может позволить этому совершиться!

– Если вы можете что-то придумать, – проговорил Оливер с горькой улыбкой, – говорите, и я, с божьей помощью, сделаю это! Не говоря уже о чудовищной несправедливости оправдания этого человека, я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь ненавидел кого-нибудь столь сильно. – Адвокат закрыл глаза и стиснул зубы. – Он стоял с этой проклятой улыбкой на лице… зная, что мне придется защищать его. Он смеялся надо мною!

Эстер беспомощно поглядела на него.

– Прошу прощения, – извинился за выражение Рэтбоун[14].

Но девушка отмахнулась от него нетерпеливым жестом: слова ничего не значили.

О чем-то раздумывая, Монк углубился в себя, ничего не замечая вокруг. Часы, стоящие на каминной доске красного дерева, отмеривали секунды. Солнце ярким пятном сверкало на полированном полу между окном и краем ковра. За окном на улице кто-то подзывал кеб. В офисе еще не было ни клерков, ни помощников адвоката.

Потом детектив вдруг изменил позу.

– Что? – одновременно встрепенулись Эстер и Оливер.

– Стэнхоуп делал аборты, – медленно проговорил Уильям.

– Никаких доказательств, – проговорил Рэтбоун. – Каждый раз ему помогала какая-то другая сестра, женщина невежественная, способная лишь подавать ему нужные инструменты и прибирать за ним. Эти женщины и не подумали бы усомниться в той причине операции, которую он называл. Безусловно, думали они, это удаление опухоли – и всё.

– Откуда вы знаете? – с сомнением посмотрел на него сыщик.

– Он сам мне сказал! Он ничего не скрывал, потому что я не могу давать показаний.

– С его слов, – указал Монк. – Но дело не в этом.

– Нет, в этом, – возразил адвокат. – А еще мы не знаем, какие именно сестры ему помогали, и видит Господь, в госпитале всегда хватит невежественных сиделок. Они не способны присягать, и если даже мы вызовем их в суд, им все равно поверят меньше, чем сэру Герберту! Можете представить себе такую свидетельницу: глупая, испуганная, мрачная, да еще, скорее всего, грязная и необязательно трезвая… – Лицо его исказилось горькой яростной улыбкой. – О чем с ними говорить?

Юрист принял изящную и пародийную позу и сделал вид, что ведет допрос:

– А теперь, миссис Швабринс, откуда вам известно, что операция представляла собой аборт, а не удаление опухоли, как утверждает выдающийся хирург сэр Герберт Стэнхоуп? И что именно вы видели? – Адвокат приподнял брови. – А какое медицинское образование позволяет вам утверждать подобные вещи? Прошу вашего прощения, но где вы учились? И сколько времени вы дежурили в тот день? Ах, всю ночь? И что же вы делали? Выносили ведра с помоями, мыли полы и разводили огонь. Таковы ваши обычные обязанности, мисс Швабринс… Да, понимаю… Сколько, вы сказали, стаканов портера? А какова разница между крупной опухолью и шестинедельным плодом? Вы не знаете? Я тоже! Благодарю вас, мисс Швабринс, у меня всё…

Уильям шумно вздохнул, собираясь заговорить, но Оливер остановил его:

– И вы не имеете совершенно никаких шансов получить свидетельства от пациенток, даже если сумеете их отыскать, что маловероятно. Каждая просто выступит в поддержку сэра Герберта и скажет, что у нее была опухоль, – изо всех сил стараясь совладать с яростью, он потряс головой. – В конце концов, все это только теоретические рассуждения, потому что мы не можем найти их и вызвать в суд. А Ловат-Смит ничего не знает об этом! Его дело закончено. Он не может открыть его заново без чрезвычайной причины.

Детектив теперь выглядел совсем удрученным:

– Я знаю все это. И речь не о женщинах – конечно, они не годятся в свидетели. Но можно попробовать понять, откуда они узнавали, что сэр Герберт выполняет аборты.

– Что?

– Откуда они… – вновь начал Монк, но адвокат перебил его:

– Да! Да, я вас понял! Безусловно, это великолепный вопрос, но я не вижу, чем ответ на него может помочь нам, даже если бы мы его знали. Подобные вещи не рекламируют. Все передается из уст в уста… – Оливер повернулся к Эстер. – Куда обратится женщина, желая сделать аборт?

– Не знаю! – с негодованием воскликнула та в ответ и мгновение спустя нахмурилась. – Ну, наверное, это можно выяснить…

– Зачем трудиться? – отмахнулся Рэтбоун в явном расстройстве. – Даже если вы установите это со всеми доказательствами, мы не сможем вызвать такого свидетеля. И нам нечего будет сказать Ловат-Смиту. Наши руки связаны.

Уильям стоял возле окна. Ясный солнечный свет лишь подчеркивал суровые морщины на его лице, кожу, обтянувшую щеки, сильные нос и рот…

– Возможно, – продолжил он. – Но это не остановит меня. Стэнхоуп убил Пруденс, и я хочу, чтобы этого мерзавца повесили, если смогу этого добиться. – И, не дожидаясь мнения остальных, сыщик повернулся на месте и вышел, не придержав за собой дверь.

Оливер поглядел на Эстер, стоявшую посреди комнаты.

– Я не знаю, что делать, – негромко проговорила она. – Но что-то сделать надо! А пока, – она чуть улыбнулась, чтобы смягчить формулировку, – вам следует по возможности затянуть суд.

– Но как? – Брови юриста поднялись. – Я практически закончил.

– Не знаю. Вызовите новых свидетелей, чтобы подтвердить, насколько хороший человек наш хирург…

– Но я в этом не нуждаюсь! – запротестовал адвокат.

– Я знаю это. Тем не менее вызовите их. – Девушка махнула рукой. – Делайте что угодно… лишь бы суд не поторопился с приговором.

– Но нет никакого смысла…

– Сделайте это! – взорвалась мисс Лэттерли. В голосе ее трепетала ярость. – Только не сдавайтесь!!!

Рэтбоун улыбнулся буквально уголками губ. В глазах его светилось восхищение ею. Вот только надежды в них не было вовсе.

– Попробую затянуть дело на какое-то время, – согласился он. – Но смысла-то все равно нет…

Калландра знала, как продвигался суд. Она была там в предыдущий день и видела лицо сэра Герберта и его позу на скамье подсудимых – спокойные глаза, прямая спина… Леди отметила, что присяжные глядят на него с одобрением. Среди них не было таких, кто избегал бы его взгляда или краснел, поворачиваясь к нему. Было вполне очевидно, что они считают хирурга невиновным. Итак, Пруденс Бэрримор убил кто-то другой.

Кристиан Бек? Потому что он делал аборты, и Пруденс, узнав об этом, пригрозила сказать об этом властям?

Мысль эта отравляла все и была настолько ужасной, что Калландра не могла с ней справиться. Так и не уснув, она крутилась в постели далеко за полночь, а потом наконец села, обхватила руками колени и попыталась собраться с духом, чтобы вновь вернуться к этому вопросу. Она представила себя стоящей перед Беком с рассказом о своих сомнениях и проговорила в уме все свои мысли, пытаясь облечь их в слова, которые можно было бы произнести. Но найти подходящие слова ей не удавалось.

Миссис Дэвьет проигрывала в уме все возможные варианты ответа Кристиана. Если он солжет, она сразу угадает ложь… и ощутит острую сердечную боль. При этой мысли горячие слезы наполнили ее глаза, а в горле встал комок. А еще доктор мог пуститься в патетические извинения. Это было бы еще хуже. Калландра постаралась отогнать эту мысль, даже не додумав ее. Замерзнув, она сидела на постели и дрожала, а бесполезные скомканные простыни лежали возле нее.

Кристиан может рассердиться, сказать, чтобы она не лезла в чужие дела, выгнать ее… Подобная ссора, возможно, навсегда разделит их, и леди хотела ее избежать. Это было бы ужасно, но все же лучше, чем два других варианта. Пусть все закончится грубостью, злостью, но во всяком случае честно.

И последняя возможность: он предоставит ей какие-то объяснения. Скажем, она видела не аборт, а какую-то другую операцию… Быть может, Бек пытался спасти Марианну после трудов коновала с окраин, а помалкивал он об этом ради своей пациентки… Такое было бы лучше всего.

Но возможно ли это на самом деле? Быть может, она не обманывает себя? Ну, а если врач скажет ей что-то подобное, поверит ли она ему? Или вновь вернется к прежнему состоянию – полному сомнений, страха и ужасных подозрений в совершении преступления, куда более страшного?

Пригнув голову к коленям, Калландра сидела, не замечая, как летит время. И постепенно поняла, что встречи не избежать. Она должна увидеть Кристиана лицом к лицу и выдержать все последствия откровенной беседы с ним. Иного разумного выхода у нее не оставалось.

– Входите.

Калландра твердой рукой распахнула двери и шагнула внутрь. Она дрожала, и ноги едва держали ее, но нерешительность была забыта: миссис Дэвьет все продумала и больше не представляла себе другого варианта действий.

Кристиан сидел за столом. Увидев посетительницу, он поднялся с любезной улыбкой на усталом лице… Было ли это следствием бессонницы или вины? Леди Дэвьет сглотнула, не в силах сделать вдох – ей было почти что больно дышать.

– Калландра? С вами все в порядке? – Бек пододвинул ей кресло и постоял рядом, пока она садилась. Она собиралась остаться стоять, но обнаружила, что соглашается на его приглашение, тем самым оттягивая миг неприятного разговора.

– Нет, – миссис Дэвьет пошла в атаку без всякого предупреждения, едва хозяин кабинета возвратился на место. – Я крайне встревожена и наконец решила поговорить с вами, поскольку не могу больше уклоняться от этого разговора.

Кровь отхлынула от лица врача, заставив его побледнеть. Темные круги у него под глазами казались синяками. Голос его звучал спокойно, но тем не менее в нем слышалось напряжение:

– Итак, слушаю вас.

Все оказалось куда хуже, чем предполагала леди Дэвьет. Ее возлюбленный выглядел таким потрясенным, словно бы сам ожидал приговора.

– Вы кажетесь таким усталым… – начала Калландра, гневаясь на себя. Это была такая глупая и бесцельная фраза!

Грустная легкая улыбка тронула губы ее собеседника.

– Сэр Герберт не исполняет свои обязанности, и я делаю все, что могу, и для его пациентов, и для моих собственных. – Он чуть качнул головой. – Но все это неважно. Расскажите мне о своем здоровье. Какая боль вас снедает? Что вас мучает?

Как глупо! Конечно же, он устал, должно быть, измучился, работая за двоих! А Дэвьет даже не подумала об этом… И остальные попечители тоже, насколько ей было известно. «Как же некомпетентны все мы! – вздохнула она про себя. – На собраниях нас волновала только репутация госпиталя!» И теперь Бек считает ее больной? Вполне естественно! С чего иначе у нее трясутся руки и дрожит голос?

– Я не больна, – ответила Калландра, встречаясь с ним глазами, и в голосе ее послышались извинение и боль. – Я предельно обеспокоена своими подозрениями.

Наконец она призналась себе, ничего не скрывая, в том, что любит этого человека. Слова эти принесли ей долгожданное облегчение. Леди Дэвьет видела сочувствие на умном тонком лице медика. Что бы он ни натворил, обаяния у него не отнимешь. Если его не станет, в душе ее откроется рваная рана… Так корни гигантского дерева вырывают из земли целый пласт, если его выкорчевать.

– Какими же? – проговорил доктор, глядя на собеседницу. – Вы знаете что-то о смерти Пруденс Бэрримор?

– Нет, надеюсь, что нет…

– Тогда что же вас беспокоит?

Момент наконец настал.

– Не так давно, – начала попечительница госпиталя, – я случайно вошла, когда вы были заняты операцией. Вы, должно быть, меня не заметили, и я молча вышла. – Бек глядел на нее, не говоря ни слова, и лишь между бровей у него залегла небольшая тревожная морщина. – Я узнала пациентку. Это была Марианна Гиллеспи, и, по-моему, вы делали ей аборт.

Можно было не продолжать. По лицу Кристиана, на котором не было ни удивления, ни ужаса, Калландра поняла, что не ошиблась. Она попыталась успокоиться и забыть про свою душевную боль. Придется расстаться с ним, придется понять, что нельзя любить человека, который способен на подобные вещи! Пусть у нее в душе будет жуткая рана, но и она когда-нибудь в конце концов заживет.

– Вы правы, – согласился Бек, и в голосе его не было слышно ни вины, ни страха. – Она забеременела в результате насилия, совершенного ее зятем. Зачатие произошло недавно… меньше шести недель назад. – Врач смотрел на собеседницу с грустью, и на лице его читалась боль, а не стыд. – Мне случалось выполнять аборты и прежде, – спокойно проговорил он, – если ко мне обращались достаточно рано, в первые восемь-десять недель, а ребенок являлся плодом насилия, или если женщина была чересчур молода для родов – мне случалось иметь дело с двенадцатилетними! – или же если она была слишком слаба и беременность вместе с родами, по моему суждению, могла стоить ей жизни. Но не в других обстоятельствах и не за плату. – Калландра хотела остановить его и что-то сказать, но горло ее стиснуло смазмом, и она не смогла произнести ни слова. – Мне жаль, что подобные операции настолько отвратительны для вас. – Призрачная улыбка прикоснулась к его губам. – Мне действительно очень жаль. Вы должны знать, как глубоко я привязан к вам. Конечно, мне не следовало бы говорить об этом, поскольку я связан браком и не могу предложить вам достойного положения. Но чтобы вы не сомневались, признаюсь: я все обдумал давно и глубоко. Я даже молился. – Он слегка усмехнулся. – А потом решил, что это правильно и допускается Богом. Неужели даже в таких случаях женщине отказано в праве решать? И я не могу отказаться от своего мнения даже ради вас!

Теперь леди Дэвьет уже боялась за Бека. Его уличат… погибнет его карьера, последует тюремное заключение. Страх снедал ее.

– Виктория Стэнхоуп… – выговорила она хриплым голосом, всем сердцем жалея ту девочку в сиреневом платье с измученным лицом, в глазах которой оставалась надежда. Надо выяснить и это прямо сейчас или забыть о ней. – Это не вы делали ей аборт?

Лицо врача выразило глубокое горе.

– Увы, я бы, конечно, прооперировал ее, поскольку ребенок был результатом инцеста и совращения – виноват был ее брат Артур, Господь да смилуется над ним! Но ей оставалось только четыре месяца. Было слишком поздно. Я ничего не мог сделать и до сих пор жалею об этом!

Так, за какие-то минуты вся картина переменилась. Бек не пытался нажиться на нелегальных операциях, а помогал слабым и отчаявшимся, попавшим в непереносимую ситуацию. Имел ли он право поступать так? И греховны ли подобные операции?

Конечно же, нет! Ведь он делал аборты, руководствуясь сочувствием и мудростью.

Миссис Дэвьет глядела на медика, будучи не в силах выразить неизмеримое облегчение. Глаза ее наполнились слезами, а голос вместе со словами безнадежно застрял где-то в гортани.

– Калландра? – негромко позвал он ее.

Она улыбнулась удивительно ясной улыбкой. Взоры их соприкоснулись – и контакт был подобен физическому прикосновению.

С неторопливой улыбкой Бек протянул ей руку через стол и взял ее ладонь в свою. Если врач и догадался, что попечительница опасалась, не он ли убил Пруденс, то не стал об этом говорить. Как не стал и спрашивать, почему она не сообщила полиции о той операции. Она бы ответила ему: потому что пылко любит его… до боли. Но подобные мысли лучше оставить невысказанными. Они оба понимали это. А все прочее не нуждалось в словах. Руки их соприкасались несколько минут, они молча глядели друг на друга через стол и улыбались.

Рэтбоун вошел в зал суда раскаленным добела. Ловат-Смит томился за своим столом, стараясь смириться с поражением. Он поглядел на своего соперника с интересом, увидел выражение его лица и встрепенулся. Обвинитель перевел взгляд на скамью подсудимых. Сэр Герберт стоял, чуть улыбаясь, всем своим видом выражая спокойную уверенность – не вульгарное предвкушение победы, а просто убежденность в ней.

– Мистер Рэтбоун? – Судья Харди вопросительно поглядел на адвоката. – Готовы ли вы завершить ваше слушание итоговым аргументом?

Оливер заставил себя говорить самым невозмутимым тоном:

– Нет, милорд. Если суд не будет возражать, я хотел бы вызвать еще одного-двух свидетелей.

Харди казался удивленным, а глаза Ловат-Смита расширились. На скамье для публики послышался слабый шорох, кое-кто из присяжных нахмурился.

– Ну, если вы полагаете, что это необходимо, мистер Рэтбоун… – с сомнением в голосе проговорил судья.

– Да, милорд! – проговорил защитник. – Я хочу, чтобы моему клиенту был объявлен правильный приговор.

С этими словами адвокат посмотрел на скамью подсудимых и увидел, как улыбка на лице Стэнхоупа на какую-то долю секунды померкла и крошечная морщина залегла между его бровей… Но ненадолго. Улыбка вернулась, и хирург с уверенностью и пренебрежением встретил взгляд Оливера – это знали они оба.

Уилберфорс с любопытством глядел то на Рэтбоуна, то на скамью подсудимых, чуть привстав из-за стола.

– Я бы хотел вызвать доктора Джеймса Кантрелла, – отчетливо проговорил адвокат.

– Вызываю доктора Джеймса Кантрелла, – проговорил привратник громким голосом.

Юный лекарь явился через несколько секунд, как и подобает. Это был длинный и тощий человек. Его подбородок и горло были в пятнышках крови – бреясь второпях, он порезался. Джеймс был практикантом, и карьера его еще только начиналась.

Он принес присягу, и Оливер приступил к долгим подробным расспросам о безупречном профессиональном поведении сэра Герберта. Присяжные сердились, Харди тоже не скрывал гнева, но обвинитель следил за этим диалогом с неподдельным интересом. Что же касается подсудимого, то улыбка, казалось, прилипла к его губам.

А Рэтбоун продолжал задавать вопросы, чувствуя всю нелепость такого поведения. Он почти ни на что не надеялся – просто старался предоставить Монку то время, в котором детектив нуждался.

Эстер договорилась, чтобы одна из сестер подменила ее на дежурстве, обещав расплатиться с нею удвоенным количеством часов, и уже в шесть утра встретилась с Уильямом в его квартире. Следовало использовать каждую минуту: трудно было сказать, как долго продержится Рэтбоун.

– С чего мы начнем? – спросила девушка. – Я все думала об этом и, признаюсь, теперь не ощущаю прежнего оптимизма.

– А я никогда не испытывал особого оптимизма, – яростно огрызнулся Монк. – И уверен лишь в том, что не собираюсь позволить этому сукину сыну уйти безнаказанным. – Он тускло улыбнулся своей гостье, но его улыбка не давала тепла – для этого сыщик был чересчур разгневан. Зато она донесла до мисс Лэттерли нечто более глубокое – полное доверие, абсолютную уверенность в том, что она понимает и без всяких объяснений разделяет его чувства. – Стэнхоуп не давал объявлений и не рекламировал своего дела. Значит, где-то есть человек – скорее всего, женщина, – который занимался этим. Хирург принимал только состоятельных женщин, а это значит – светских. Не знаю, из старого или нового…

– Скорее из старого дворянства, – сухо перебила его Эстер. – Новое торговое общество происходит из верхних слоев рабочего класса, наделенных социальными амбициями, – как Ранкорн, например. Их мораль обычно весьма строга. Ею пренебрегают, лишь твердо зная, насколько можно забыть про приличия, как далеко можно зайти без последствий. Если такие нуждаются в абортах, то, вероятнее всего, потому, что считают невозможным справиться с излишним числом детей.

– Но бедным женщинам из бедных семей вырастить много детей еще труднее, – нахмурился детектив.

– Конечно, – согласилась мисс Лэттерли. – Но они едва ли могут позволить себе услуги сэра Герберта. Скорее всего, такие женщины обращаются к услугам всяких бабок на окраинах.

На лице Уильяма проступило раздражение на собственную глупость, но не на Эстер. Сыщик стоял возле камина, оперевшись ногой на решетку.

– И каким же образом светская леди будет подыскивать себе такого врача? – спросил он.

– Начнет расспросы, – сказала мисс Лэттерли задумчиво. – Вот только к кому она посмеет обратиться?..

Монк молча ждал, что скажет его собеседница. А та размышляла вслух:

– Ну, во-первых, это должен быть кто-то, кого не знает ее муж, или отец, если она не замужем, или, возможно, даже ее мать. Куда может отправиться женщина, не вызвав никаких сомнений? – Эстер опустилась в высокое кресло и подперла подбородок руками. – К своему портному или модистке, – ответила она себе самой. – Можно довериться подруге… но я сомневаюсь. О подобных вещах друзей не извещают; этот поступок совершается так, чтобы никто не знал!

– Так, значит, к ним и нужно обращаться, – торопливо сказал Уильям. – Но что могу сделать я? Я не могу просто стоять, ожидая вас у дверей, пока вы будете их расспрашивать.

– Это вы будете опрашивать модисток и портных, – заявила мисс Лэттерли, решительно поднимаясь на ноги. – А я попытаюсь разведать об этом в госпитале. Кто-то там должен об этом знать – ведь Стэнхоупу всегда помогали сиделки, причем они сменяли друг друга. И надо еще раз проглядеть письма Пруденс, проверить даты и имена тех пациенток. – Эстер поправила юбку. – Возможно, нам удастся их обнаружить. Пруденс оставила их инициалы, и по ним, наверное, можно будет о чем-нибудь догадаться.

– Не смейте – это слишком опасно! – мгновенно взорвался сыщик. – К тому же вам все равно ничего не скажут.

Девушка с разочарованием посмотрела на него:

– Но я же не собираюсь расспрашивать открыто… Как вам такое в голову пришло? У нас нет времени на осторожность: Оливер сумеет задержать суд не больше чем на день-другой.

Дальнейшие протесты замерли на губах детектива.

– А когда модистки открывают свои заведения? – спросил он. – И еще, ради бога, скажите, что мне там может понадобиться?

– Шляпка, – невозмутимо ответила мисс Лэттерли, захлопывая перед уходом свой ридикюль.

Уильям бросил на нее свирепый взгляд.

– Для вашей сестры, матери, тети… для кого хотите, – пояснила его гостья.

– А что я потом буду делать с двумя дюжинами женских шляпок? И если вы не перестанете дерзить мне…

– Вам незачем их покупать! Обещайте подумать, а потом… – начала было девушка, но умолкла.

– …спросите, не знает ли кто хорошего гинеколога, умеющего делать аборты! – окончил он за нее.

Эстер вздернула подбородок:

– Ну, нечто вроде того.

Монк наградил ее красноречивым взглядом и открыл дверь.

Было без четверти семь. На ступеньках мисс Лэттерли обернулась и посмотрела прямо в глаза сыщику, а потом чуть заметно улыбнулась уголками рта, скорее поощряя его, чем вселяя в него надежду или радость.

Уильям смотрел ей вслед, не испытывая того отчаяния, которое мог бы чувствовать, учитывая абсурдность их предприятия.

Первая попытка что-либо выведать о преступных врачах сложилась жутко. Заведение, в которое пришел детектив, открылось в десять часов, хотя работающие там цветочницы, вышивальщицы, ленточницы и гладильщицы были на месте с семи. Женщина средних лет с жестким внимательным лицом пригласила Монка войти и поинтересовалась, чем может услужить ему.

Тот попросил показать ему шляпку, которая подойдет его сестре, стараясь не глядеть на выставленное разнообразие шляпок из соломы, фетра, полотна, перьев, цветов, лент и кружев, занимавших углы комнаты и полки вдоль ее стен.

С высокомерным видом хозяйка попросила посетителя описать внешность сестры и сказать, для какого случая ей необходим головной убор.

Уильям попытался описать ей облик Бет и ее лица.

– Цвет волос, сэр, – сказала женщина, едва скрывая скуку. – Ваша сестра темноволосая, как вы, или белокурая? У нее большие глаза? Высокая она или низкая?

Сыщик выбрал усредненный вариант, ругая Эстер за то, что она послала его с этим идиотским поручением.

– Каштановые волосы, большие голубые глаза, – ответил он поспешно. – Примерно вашего роста.

– А куда она собирается пойти, сэр?

– В церковь.

– Понятно. В Лондоне, сэр, или где-нибудь за городом?

– За городом, – сказал детектив удивленно. Неужели его нортумбрианское произношение оказалось столь явным, невзирая на годы самоконтроля? И почему он не назвал Лондон? Разницы никакой, а объяснить, куда именно собирается его вымышленная сестра, было бы намного легче… Ведь шляпку-то он не собирался покупать!

– Понятно. Быть может, вы посмотрите эту? – Хозяйка подвела Уильяма к нескольким весьма непритязательным сооружениям из соломы и ткани. – Мы, конечно, можем украсить их в соответствии с вашими вкусами, – добавила она, заметив выражение его лица.

Румянец окрасил щеки Монка: он чувствовал себя полным дураком и снова мысленно выругал Эстер. Ничто, кроме праведного гнева на сэра Герберта, не могло удержать его здесь.

– А что-нибудь голубое есть? – поинтересовался он.

– Как вам угодно, – с явным неодобрением пожала плечами его собеседница. – Но это такой банальный цвет, вам разве не кажется? А не хотите ли сочетание зеленого и белого? – Взяв букетик белых искусственных маргариток, она приложила их к бледно-зеленому соломенному капору с зеленой лентой. Это сочетание показалось сыщику настолько свежим и изящным, что он, даже вздрогнув, вспомнил летнюю лужайку, а на ней маленькую Бет.

– Очаровательно! – вырвалось у него.

– Я распоряжусь, чтобы ее доставили вам, – немедленно отозвалась женщина. – Шляпка будет готова к завтрашнему утру. Мисс Ливерседж присмотрит за всеми деталями, и вы можете обговорить с ней счет.

Через пять минут, заплатив за капор, детектив оказался на улице, гадая, каким образом переправить шляпку в Нортумберленд. Он от души выругался: капор подошел бы и Эстер! Но уж ей-то Монк намеревался делать подарки в последнюю очередь.

Следующая мастерская оказалась менее дорогой и более загруженной. Закипавшее в душе «покупателя шляпок» раздражение удержало его от комплиментов искусству здешних мастериц.

Но Уильям не мог провести весь день, разглядывая шляпы. Следовало выполнить поставленную задачу, сколь бы сложной она ни была.

– Дело в том, что дама, о которой идет речь, беременна, – решился он начать разговор.

– Тогда ей вскоре придется какое-то время проводить дома, – заметила продавщица, обдумывая практическую сторону дела. – Значит, шляпка нужна ей лишь на несколько месяцев или даже недель…

Монк скривился.

– Если только она не сумеет… – сказал он и многозначительно повел плечами.

Женщина оказалась весьма догадливой.

– Значит, у нее и без того много детей? – предположила она.

– Целая куча.

– Жаль. Выходит, сэр, она не рада событию?

– Ни в какой мере, – согласился детектив. – Кроме того, оно может поставить под угрозу ее здоровье. Есть же предел силам… – Он отвернулся и продолжил совсем тихо: – Предполагаю, что если бы она знала, какие можно предпринять шаги…

– А может ли она позволить себе… помощь в этом вопросе? – осведомилась его милая собеседница столь же негромко.

Монк повернулся к ней лицом.

– О, конечно – в разумных пределах.

Женщина исчезла и возвратилась через несколько мгновений со сложенным листком бумаги.

– Передайте это вашей даме, – предложила она.

– Благодарю вас. Я так и сделаю, – кивнул сыщик, остался на месте, не торопясь уходить.

Продавщица улыбнулась:

– Пусть она скажет им, кто дал вам адрес. Этого достаточно.

– Понимаю. Благодарю вас.

Идти по выданному ему адресу на закоулки Уайтчепел-роуд Монк не спешил. Он отправился в ту сторону пешком, на ходу тщательно продумывая историю, с которой явится в это заведение. Съехидничав про себя, сыщик подумал, что можно было бы взять с собой Эстер и сказать, что это именно она нуждается в помощи… Увы, как ни хотелось ему это сделать – воистину была бы сладчайшая месть! – у нее были чересчур важные дела в госпитале.

Теперь ему уже нельзя было ссылаться на воображаемую сестру. Лекарке нужна сама женщина, так что за один заход к ней ничего не сделаешь. И она будет разговаривать с мужчиной, лишь если будущая пациентка слишком молода и будет тянуть до самого последнего момента – или уже слишком известна в свете, чтобы рисковать репутацией.

Ага, великолепная идея! Он скажет, что исполняет поручение леди, которая не может назвать себя, не удостоверившись, что всё в порядке.

Уильям подозвал кеб, велел извозчику доставить его до Уайтчепел-роуд и откинулся на спинку сиденья, продумывая будущий разговор.

Путь был долог, лошадь устала, а мрачный кебмен молчал. Экипаж, казалось, останавливался каждые несколько ярдов, а над головой витали крики раздраженных извозчиков. Разносчики и уличные торговцы расхваливали свой товар, а какой-то возница не рассчитал и опрокинул прилавок, после чего разразилась короткая жестокая драка, окончившаяся окровавленными носами и кучей ругани. Другой пьяный кучер едва ли не галопом пересек перекресток: кони пятились от его экипажа, а некоторые из них совсем сильно перепугались и понесли. Экипаж самого Монка одолел едва ли не целый квартал, прежде чем извозчик сумел вновь овладеть конем.

Детектив спустился на Уайтчепел-роуд, заплатил кебмену, находившемуся уже в непередаваемом состоянии духа, и отправился по адресу, полученному у модистки.

Он попал в лавку мясника и поначалу решил, что случилась ошибка. В окне были высталены пироги и цепочки сосисок. Если же сыщик все-таки не ошибся, кто-то здесь был наделен весьма мрачным чувством юмора или не обладал им вовсе.

Трое бледных и худых детей в грязной одежде глядели на Уильяма с мостовой. Один из них, лет десяти-одиннадцати, мог похвалиться выбитым передним зубом. Паршивый пес обежал угол и сунулся в дверь лавки.

Помедлив мгновение, Монк направился следом за ним. Внутри было жарко и сумрачно: через немытые окна проникало немного света. Дым бесчисленных фабричных труб и домашних очагов за многие месяцы затуманил их, и летние грозы уже ничего не могли поделать с копотью. Было душно и пахло мясом; огромная муха, лениво жужжа, засуетилась в углу. Молодая женщина, явно поджидавшая покупателя, подхватила сложенную газету и прихлопнула муху на месте.

– Наконец-то! – проговорила она с удовлетворением и приветливо спросила Монка: – Чем могу служить?.. У нас есть свежая баранина, пироги с крольчатиной, свиные ножки… Есть телячий студень – мясо самое лучшее в Ист-Энде! – есть рубец, овечьи мозги, свиная печень… и сосиски, конечно! Чего вы хотите?

– Сосиски как будто бы неплохие, – солгал ее посетитель. – Но я-то пришел поговорить с миссис Андерсон. Это правильный адрес?

– Все может быть, – осторожно сказала продавщица. – На свете не одна дюжина миссис Андерсон. Зачем она вам?

– Мне порекомендовала обратиться к ней леди, которая продает шляпки…

– В самом деле? – Собеседница оглядела сыщика с головы до ног. – Не могу себе представить зачем.

– Речь идет об одной знакомой мне даме, которая не желала бы показываться сюда без абсолютной необходимости.

– И она послала сюда вас, не так ли? – Женщина улыбнулась, выражая сразу удовлетворение, удивление и презрение. – Ну что ж, быть может, миссис Андерсон примет вас, а может быть, и нет. Я спрошу. – Она повернулась и медленно направилась в заднюю часть дома, за крашеную дверь.

Монк ждал. Жужжа, прилетела новая муха и лениво опустилась на заляпаный кровью прилавок.

Продавщица вернулась назад и, не говоря ни слова, раскрыла перед ним дверь. Детектив принял предложение и вошел. За дверью оказалась большая кухня, выходящая во двор с угольными ямами, помойными баками, из которых вываливался мусор, несколькими сломанными ящиками и засоренным водостоком, полным дождевой воды. Через двор, пригибаясь как леопард, брел кот, зажав в зубах мертвую крысу.

Внутри кухни царил хаос. Заляпанное кровью полотно наполняло две каменные ванны возле стены справа. Густой, теплый запах крови висел в воздухе. Слева находился деревянный шкаф с тарелками, чашками и ножами. Ножницы и спицы валялись повсюду между бутылками джина, пустыми и полными.

Посреди комнаты находился деревянный стол, потемневший от пролитой крови. Засохшая кровь наполняла все его трещины, и ее потеки виднелись еще и на полу. В кресле-качалке сидела девушка с пепельным лицом: она рыдала, обнимая себя руками.

Возле потухших угольев очага лежали две собаки. Одна из них чесалась, урча при каждом движении лапы.

Миссис Андерсон оказалась весьма рослой женщиной. Закатанные рукава открывали могучие руки, а грубые ногти на них были «украшены» черными ободками.

– Приветик! – проговорила она, улыбаясь и отбрасывая с глаз прекрасные золотые волосы. Ей было самое большее лет тридцать пять. – Нуждаешься в помощи, дорогуша? Я для нее все могу сделать. Все равно ей придется идти сюда рано или поздно… Как далеко зашло дело?

Монк почувствовал охватившую его свирепую волну гнева, от которой его едва не начало тошнить. Ему пришлось заставить себя глубоко подышать несколько секунд, чтобы прийти в себя. С наплывом памяти, запахами и звуками возвратились воспоминания: густая кровь, девушка, кричавшая от боли и ужаса, топоток крысиных ножек по грязному полу. Бог знает, сколько раз он бывал в подобных комнатах у закоулочных женских дел мастериц, расследуя случаи смерти женщин, истекших кровью, или погибших от заражения, или же просто зная о таких преступлениях и связанных с ними деньгах…

Но не мог Уильям забыть и о бедных женщинах, истощенных ежегодными родами, неспособных выкормить детей и продающих своих младенцев за несколько шиллингов, чтобы купить еды для остальных.

Монку хотелось немедленно перебить здесь все на мелкие осколки и услышать ласковый хруст под своими ногами, топчущими обломки. Однако короткий миг удовлетворения ничего бы не изменил. О, если бы он только мог еще плакать, если бы слезы могли снять тяжесть гнева, закипавшего внутри!..

– Ну? – устало проговорила женщина. – Будешь ты говорить аль нет? Я не смогу ничего сделать для нее, ежели ты будешь стоять здесь как дурак! Говорю: как далеко дело зашло? Или ты не знаешь?

– Четыре месяца, – выпалил сыщик.

Его собеседница покачала головой:

– Да, запустили, запустили… И все же постараюсь. Опасно это, но как бы хуже не вышло!

Девушка в кресле по-прежнему тихо скулила. Яркое пятно крови проступало на одеяле, которым она была закутана, и стекала по его тонким складкам на пол.

Детектив собрался: ведь не зря же он пришел сюда! Никакие эмоции не помогут ему добиться осуждения сэра Герберта Стэнхоупа!

– Здесь? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Нет, прямо на улице! – едко отозвалась миссис Андерсон. – Конечно, здесь, где же еще, дурачок! А где ты хотел бы? Я не хожу по ихним домам! Ежели тебе чего-нибудь модное надо, так ты поди хирурга подкупи, хотя я не знаю, где такого найти. За енто же раньше вешали, или не знаешь? Правда, сейчас за такое будет каторга…

– Тебя она что-то не беспокоит, – заметил Уильям.

– А мне-то что! – ответила женщина с сухим смешком. – Ко мне являются только с отчаяния, иначе не бывает. Много я не беру. А ежели она ко мне пришла, так сама ж и виновата. И я всем помогаю – кто ж меня здесь заложит? – Она кивнула в сторону улицы и окрестностей. – Даже фараоны меня не трогают, ежели я помалкиваю, а зачем мне болтать? Так что подумай. А то еще случится чего… – добавила она с улыбающимся лицом, но жесткие глаза ее не допускали сомнений в угрозе.

– А как мне отыскать такого хирурга, который сделает аборт? – спросил сыщик, внимательно разглядывая ее. – Леди, за которую я прошу, может позволить себе расходы.

– Не знаю. Сказала, если бы знала, но не знаю. Леди, которые могут платить, сами находят подобных врачей.

– Понимаю…

Монк верил этой женщине, не имея на то никаких причин, кроме собственного инстинкта, но своему первому суждению он доверял, даже все обдумав. Ему была знакома эта беспомощная ярость. Он встречал недоумевающих горьких вдовцов, на которых внезапно свалилась дюжина детей, не понимавших причин несчастья. Их жены сами позаботились о себе, сохранив все дело в тайне от мужа. Никому не говоря, они шли к такой мастерице, а потом истекали кровью, обо всем умолчав: причина была личной, стыдной… была женским делом. Воображение их мужей никогда не простиралось дальше физического удовольствия. А дети – дело естественное, для этого женщина и создана. И, лишь овдовев, эти мужчины пугались, сердились и недоумевали.

Видел Уильям и совершенно юных девиц, еще не достигших шестнадцати лет, – с пепельными лицами, в ужасе перед лекаркой и ее инструментами, бутылкой джина и позором. Таких, как сидевшая сейчас перед ним. И все же они проходили через весь этот ужас, чтобы не становиться падшей женщиной. А что ожидало внебрачного ребенка нищей и одинокой матери? Смерть, право, была милосердней… смерть, еще до рождения принятая в подобной грязной кухне от рук женщины, которая, улыбаясь с той или иной степенью сочувствия, делала свое дело и забирала все деньги, которые сумела накопить девчонка, а потом помалкивала. Сыщик яростно хотел что-то сделать для этого ребенка, тихо плачущего и истекающего кровью. Но чем тут можно было помочь?

– Пожалуй, я попытаюсь отыскать хирурга, – заявил Монк с ироничной откровенностью.

– Как хочешь, – пожала плечами женщина, не выказав никакого разочарования. – Только твоя дамочка не поблагодарит тебя, если ты начнешь звонить об этом по всему городу. Помалкивай обо мне, понял?

– Постараюсь, – кивнул Уильям, которому внезапно до смерти захотелось оставить это место. Ему казалось, что даже стены здесь пропитаны кровью, как эти лоскутья и стол. Даже на Уайтчепел-роуд со всей ее грязью и бедностью было лучше, чем здесь. В этой кухне ему было душно, да еще и вонь била в нос: детектив чувствовал ее глоткой. – Благодарю.

Было смешно говорить этой… женщине такие слова, но надо же было чем-то закончить встречу!

Монк повернулся на месте, распахнул дверь и через лавку мясника вышел на улицу, стараясь дышать поглубже. Воздух, пропитанный запахом сточных канав и дымом, все же был несравненно чище, чем вонь этой мерзкой кухни.

Придется продолжать розыски, но сперва надо выбраться из Уайтчепела. Слава богу, больше нет нужды разыскивать потайных лекарей! Стэнхоуп никогда бы не доверил им свое дело: они бы предали его в мгновение ока, так как он отнимал у них лучших клиентов. Сэр Герберт был бы глуп, доверив им свою жизнь. Кроме того, его можно было и шантажировать – ради доли в прибыли… Нет, искать следует в высших слоях общества, если Уильям сумеет найти способ.

Но времени для придумывания хитростей не было. Быть может, оставался всего лишь день, в самом лучшем случае два.

Калландра! Она может что-нибудь знать. Во всяком случае, лучшей персоны для расспросов ему не найти. Но тогда придется рассказать ей, что сэр Герберт, безусловно, виновен, и объяснить, как они узнали об этом. И нет времени спрашивать на это разрешения у Рэтбоуна. Адвокат рассказал об этом Монку как помощнику в деле, а значит, сыщик был связан теми же самыми правилами конфиденциальности, которые необязательны для леди Дэвьет. Впрочем, детектив и не думал соблюдать все эти тонкости. Пусть сэр Герберт жалуется на это с помоста виселицы.

Одним словом, после шести вечера детектив поделился с нею новостями.

Осознав смысл его рассказа, Калландра пришла в ужас, и Уильям, получив от нее небольшую горстку советов, оставил ее, побледневший и решительный настолько, что она даже испугалась. Сама же леди Дэвьет осталась одна в своей уютной гостиной, освещенная заходящим солнцем и обремененная тяжким грузом познания. Неделю назад сердце ее пело уже просто оттого, что Кристиан не был виновен в смерти Пруденс. Но теперь она могла думать только о том, что сэр Герберт, вне сомнения, будет оправдан, а кроме того, о новом горе, которое ляжет на леди Филомену Стэнхоуп… Да знает ли она, в конце концов, о том, что ее муж виновен в убийстве? Калландра могла лишь догадываться об этом… Возможно, что и не знает. А ведь она должна была еще узнать, что ее старший сын был отцом погубленного ребенка Виктории. Акт инцеста редко оставался единственным. Другим ее дочерям грозила та же мрачная перспектива…

И не было никакого способа смягчить этот удар. Миссис Дэвьет не могла придумать, как сделать его хотя бы терпимым. Однако бессмысленно было оставаться дома, в мягком кресле, среди ваз с цветами, книг и подушек, где на солнце дремали кошки, а собачка с надеждой поглядывала на нее одним глазом, на случай если хозяйка решит с нею погулять.

Калландра встала, спустилась в холл и вызвала дворецкого и лакея, чтобы, не теряя времени, направиться к дому Стэнхоупов. В такое время визиты были не приняты; к тому же леди Филомена едва ли принимала сейчас гостей, но Калландра Дэвьет была готова преодолеть подобные препятствия. Она покинула свой дом в простом вечернем платье: этот фасон был в моде два года назад, но ей даже не пришло в голову заказать туалет посовременнее.

В экипаже она глубоко задумалась. Через некоторое время, с удивлением обнаружив себя у дверей дома Стэнхоупов, Калландра велела кучеру подождать, выбралась наружу без всякой помощи и направилась к входной двери. Красивое, но без особых претензий дерево, из которого она была сделана, свидетельствовало о богатстве. Гостья мельком поглядела на нее, с горечью отметив, что сэр Герберт сохранит все это – разве что его репутация претерпит легкий ущерб. Леди Дэвьет не могла испытывать удовлетворения от того, что вся дальнейшая жизнь хирурга будет навсегда отмечена шрамом: все ее мысли были полны той боли, которую она несла его жене.

Калландра позвонила в колокольчик, и ей ответил лакей. Должно быть, в эти скверные времена работавшие там женщины находились в задней части дома. Мужчине было проще управиться с любопытными и бестактными визитерами.

– Да, сударыня? – осторожно спросил слуга.

– Леди Калландра Дэвьет, – отрывисто проговорила гостья, передавая ему свою визитную карточку. – У меня весьма неотложное дело к леди Стэнхоуп. Я весьма сожалею, что не могу подождать до более удобных времен. Не известите ли вы ее о моем прибытии? – Это прозвучало как приказ, а не вопрос.

– Безусловно, сударыня, – строго ответил лакей, принимая карточку и не читая ее. – Но леди Стэнхоуп в настоящее время не принимает.

– Я приехала не со светским визитом, – проговорила Калландра. – У меня скорее медицинский вопрос.

– Неужели… неужели сэр Герберт заболел? – Лицо слуги побледнело.

– Нет, насколько я знаю, нет.

Невзирая на весь свой опыт, лакей колебался, не зная, что делать. Потом он поглядел незваной гостье в глаза и, должно быть, заметил в них настойчивость, силу, авторитет и твердую волю, от которых нельзя было отделаться недомолвками.

– Да, сударыня. Если вам угодно, подождите в утренней гостиной. – Слуга открыл дверь пошире, пропуская леди, и провел ее в очень строгую комнату, совершенно лишенную цвета: она словно поблекла из-за долгого отсутствия в ней людей. Дом, похоже, был погружен в траур.

Филомена Стэнхоуп появилась буквально через несколько мгновений. Взволнованная и встревоженная, она поглядела на Калландру, явно не узнавая ее. Свет никогда много не значил для этой дамы, а госпиталь представлялся ей всего лишь местом, где работал ее муж. Миссис Дэвьет была заранее расстроена тем гибельным разочарованием, которое ей суждено было принести этой женщине, поселив в ее доме вечное разделение.

– Леди Калландра? – вопросительным голосом проговорила хозяйка. – Мой лакей утверждает, что у вас есть для меня какие-то новости?

– Увы, это так, и я глубоко сожалею об этом, но если я промолчу, возможна новая трагедия.

Филомена осталась стоять, только лицо ее еще больше побледнело.

– Что такое? – Она была настолько потрясена, что игнорировала все правила этикета. В известной мере подобная новость была хуже, чем смерть кого-то из близких. Эту мрачную гостью ожидали, знали, как с ней обращаться; каждому было известно заранее, как поступать в любом горе. Смерть посещала все дома, не минуя ни благополучных, ни опозоренных. – Что случилось?

– Мне непросто говорить об этом, – начала Дэвьет, – я предпочла бы сесть. – Она собиралась добавить, что так будет легче самой хозяйке, но эти слова были абсурдны. Ничто не могло смягчить подобный удар.

Миссис Стэнхоуп не тронулась с места:

– Прошу вас, говорите же, что случилось, леди Калландра!

– Ничего нового. Просто старые грехи и скорби выплывают наружу. И о них должно быть известно, чтобы они не повторились.

– О ком вы говорите?

Гостья вздохнула. Все складывалось так болезненно и, быть может, даже хуже, чем она рассчитывала.

– О ваших детях, леди Стэнхоуп, – сказала она наконец.

– О моих детях? – В голосе Филомены не слышалось настоящей тревоги; скорее в нем звучало недоверие. – Что общего у моих детей с этим… испытанием? И потом, что вы можете знать о моей семье? И откуда вы могли хоть что-то узнать?

– Я числюсь среди попечителей Королевского госпиталя. – Не считаясь с желаниями хозяйки дома, Калландра села. – Некоторое время назад ваша дочь Виктория консультировалась там у хирурга по поводу беременности.

Миссис Стэнхоуп побледнела, но сохранила власть над собой и не стала садиться.

– В самом деле? Я не знала этого, но едва ли теперь это важно. Если только вы не собираетесь сказать, что именно ваш хирург и погубил ее…

– Нет, это не так. – Слава богу, она могла сказать это! – Ее беременность зашла чересчур далеко, и он отказался проводить операцию.

– Тогда я не понимаю, зачем вы вновь поднимаете этот вопрос. Разве что ради того, чтобы разбередить старые раны?

– Леди Стэнхоуп… – Миссис Дэвьет ненавидела себя; она ощущала боль в животе, желудок мешал всему ее телу. – Леди Стэнхоуп, вы знаете, кто был отцом ребенка Виктории?

Голос Филомены зазвучал сдавленно:

– Едва ли подобные сведения должны интересовать попечителей, леди Калландра.

– Но вы знаете?

– Нет. Я никакими словами не могла заставить ее признаться мне. Я настаивала – и тем самым довела ее до такого ужаса и отчаяния, что побоялась самоубийства в случае продолжения разговоров.

– Тогда, прошу вас, садитесь.

На этот раз хозяйка дома повиновалась, но не словам Калландры: она чувствовала, что ноги могли вот-вот отказать ей. Она глядела на гостью словно на змею, готовую нанести удар.

– Ваша дочь все рассказала нашему хирургу, – продолжала леди Дэвьет, ненавидя свой собственный голос, раздающийся в мертвой комнате. – Потому что это было одним из обстоятельств, которые могли быть учтены в качестве аргумента для операции, если бы к нему обратились раньше.

– Не понимаю… Виктория была тогда в превосходном состоянии…

– Но ребенок был результатом инцеста. Отец его – ваш сын Артур.

Филомена пыталась заговорить: рот ее открылся, но слова не шли с языка. Она настолько побледнела, что Калландра уже опасалась, что та упадет в обморок, даже несмотря на то что сидит.

– Я бы с радостью пощадила вас, – проговорила миссис Дэвьет, – но у вас есть и другие дочери. Ради них я вынуждена идти на эту муку. Я была бы просто счастлива, если бы мне не пришлось этого делать.

Ее собеседницу словно парализовало.

Калландра склонилась вперед и взяла ее за руку. Рука оказалась холодной на ощупь и чуть оцепеневшей. Миссис Дэвьет вскочила, позвонила в колокольчик и стала лицом к двери. Как только появилась служанка, она послала ее за бренди, а затем – за горячей сладкой тисаной[15].

Служанка застыла в нерешительности.

– Не стойте здесь, девушка! – резко проговорила Калландра. – Скажите дворецкому принести бренди, а сами сходите за тисаной. Поторопитесь!

– Артур, – вдруг проговорила Филомена охрипшим голосом, полным горя. – Боже мой! Если бы я только знала! Если бы она мне только сказала! – Она медленно наклонилась вперед. Тело ее начало содрогаться в жутких сухих рыданиях, она едва могла вздохнуть между вскриками.

Ее гостья даже не глядела, ушла служанка или нет. Она наклонилась к трясущейся измученной женщине и прижала ее к себе.

Дворецкий принес бренди и застыл, раздраженный собственной нерешительностью. В конце концов он поставил поднос на стол и скрылся за дверью.

Наконец силы леди Стэнхоуп исчерпались, и она в изнеможении приникла к Калландре. Та помогла ей опуститься в кресло и поднесла бренди к самым ее губам. Филомена пригубила напиток, задохнулась, а потом выпила все до конца.

– Вы просто не понимаете, – заговорила она наконец. Глаза ее покраснели, а по лицу пролегли оставленные слезами дорожки. – Я могла бы спасти ее. Я знала женщину, которой известно, как найти настоящего хирурга, способного все сделать за достаточную плату. И если бы Виктория вовремя доверилась мне, то не опоздала бы к этому человеку. Но она скрывала все от меня, а потом идти к нему было уже поздно.

– Вы… – Леди Дэвьет едва могла поверить своим словам. – Вы знали, где найти такую женщину?

Филомена поняла ее чувства и глубоко покраснела:

– Я… у меня семь детей, я…

Калландра схватила ее за руку и стиснула ее.

– Понимаю, – проговорила она немедленно.

– Но я к ней не ходила! – Миссис Стэнхоуп широко открыла глаза. – Она не стала бы ссылаться на меня. Она сама дала мне… – Леди умолкла, не в силах подобрать слова.

– Но эта женщина знала, как отыскать такого врача? – настаивала Калландра, в полной мере ощущая горькую иронию судьбы.

– Да, – ее собеседница снова всхлипнула. – Господь простит меня, я могла бы помочь Виктории… ну почему она не доверилась мне? Почему? Я так любила ее! Я не хотела губить ее, но я не смогла… – Слезы опять наполнили ее глаза, и она в отчаянии поглядела на Калландру, пытаясь найти какой-то ответ, способный когда-нибудь избавить ее от непереносимой боли.

Леди Дэвьет проговорила единственное, что пришло ей в голову:

– Быть может, она чувствовала себя опозоренной, потому что это был Артур? Вы не знаете, что он мог наговорить ей. Она могла решить, что должна защищать его от других, даже от вас, и, быть может, от вас в первую очередь. Но в одном я не сомневаюсь: ваша дочь не хотела, чтобы вы носили на себе бремя вины. Она когда-нибудь укоряла вас?

– Нет.

– Тогда не сомневайтесь: она не считает вас виноватой.

Лицо Филомены было полно отвращения к себе.

– Так это или нет, а виновата я. Как мать, я должна была это предотвратить, ну а если такое все же случилось, должна была помочь ей.

– А к кому бы вы обратились? – проговорила Калландра небрежно, хотя дыхание застыло у нее в горле, пока она ожидала ответа.

– К Беренике Росс-Гилберт, – ответила леди Стэнхоуп. – Она знает, как производить безопасные аборты. Знает хирурга, который это делает.

– Береника Росс-Гилберт… Понятно. – Ее гостья попыталась спрятать свое удивление и почти преуспела в этом: голос ее дрогнул лишь на последнем слове.

– Но какая теперь разница? – медленно произнесла Филомена. – Все, что сделано, сделано. Будущее Виктории погублено… Уж лучше бы этот ребенок родился!

– Быть может, – миссис Дэвьет не могла отрицать этого. – Но вы должны услать Артура из дома – в университет, военный колледж… куда-нибудь подальше. Пусть ваши остальные дочери будут в безопасности. И лучше проверить, всё ли с ними в порядке. Если это не так, я отыщу вам хирурга, который сделает операцию бесплатно и немедленно.

Миссис Стэнхоуп поглядела на нее, но сказать ей было нечего. Она молчала, несчастная и ослабевшая от боли и возбуждения.

В дверь постучали, и в щелке показалась голова встревоженной служанки с округлившимися глазами.

– Несите тисану, – приказала ей Калландра. – Поставьте ее сюда и ненадолго оставьте леди Стэнхоуп в покое. И никаких визитеров!

– Да, сударыня. Понятно, сударыня. – Служанка повиновалась и вышла.

Миссис Дэвьет провела с Филоменой еще полчаса, и только убедившись, что та пришла в себя и начинает осознавать представшие перед ней ужасные перспективы, извинилась и вышла в теплый летний сумрак к ожидающей ее коляске. Она дала кучеру подробные инструкции, распорядившись, чтобы тот доставил ее на Фицрой-стрит, в обиталище Монка.

Барристер – адвокат наиболее высокого ранга в Великобритании.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель, «леди с лампой», организатор реформы госпитального дела, участница Крымской войны. Последовательно проводила в жизнь принципы санитарии и ухода за ранеными.

Имеется в виду сэр Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон, победитель при Ватерлоо (1769–1852).

Альфред Теннисон (1809–1892) – английский поэт.

Уильям Харви (Гарвей, 1578–1657), британский врач, основоположник физиологии и эмбриологии.

Джаггернаут – колесница, вывозившая изваяние индуистского бога, под колесами которой гибли верующие; олицетворение неумолимого рока.

Сеть железных дорог, обслуживавших западную и южную части Англии.

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) – английский государственный деятель и писатель; в период с 1868 по 1894 г. неоднократно становился премьер-министром Великобритании.

Речь идет об английской детской считалочке: «Медник, портной, солдат, моряк, богач, бедняк, нищий, вор» (англ. Tinker, Tailor, Soldier, Sailor, Rich Man, Poor Man, Beggar Man, Thief).

Имена сестер Бэрримор в переводе обозначают: Пруденс – «благоразумие», «осторожность»; Фейт – «вера».

Солиситор – категория адвокатов в Великобритании, ведущих подготовку судебных материалов для ведения дел барристерами.

Бомбазин – шелковая ткань обычно черного цвета.

Монк (англ. monk) – монах.

Слово damned («проклятый») в ту пору считалось неприличным.

Питательный отвар, чаще всего ячменный.