Вечер нашего отплытия из Марселя был по-весеннему теплый. Золотистые тени угасающего дня ложились на волны, зыбко таяли в лиловых вечерних сумерках очертания башни Сен-Жан. К борту судна еще причаливали шлюпки, хотя, как мне казалось, уже все пассажиры были на корабле.

Я стояла у поручней, глядя на Марсель. Нас разделяла узкая полоска моря, вернее Лионского залива, но еще можно было видеть и порт, и суда, стоящие на рейде, и даже фигурки матросов и грузчиков в гавани. Когда-то, уезжая на Мартинику, я видела, как трепещет под февральским ветром на башне Сен-Жан белое королевское знамя с золотистыми лилиями. Нынче все осталось как прежде — и Марсель, и башня, и февральский ветер, только знамя было трехцветное. Знамя революции.

«Роза Средиземноморья», корабль, готовящийся отправиться в очередной путь сегодня в полночь, был огромным сорокапушечным судном, одним из самых мощных, что бороздили волны между Францией и Италией. Именно на «Розе» мы купили себе каюту. Направлялись мы в Неаполь… Сейчас Александр выяснял последние детали маршрута у капитана. Уходя, мой муж обещал достать средство против морской болезни, ибо я, зная за собой эту слабость, слегка побаивалась восьмидневного морского путешествия.

Семнадцать дней прошло с тех пор, как мы выехали из Белых Лип, и для меня эти дни словно слились в одно целое. Никогда еще, пожалуй, я не проводила время так легкомысленно и безалаберно. У меня не было абсолютно никаких забот. День и ночь для меня смешались, я жила только близостью с Александром, была погружена в океан наркотическо-чувственной неги. Я почти не спала, ела когда придется, но не чувствовала ни усталости, ни голода. Мы проехали почти всю Францию, а я даже ничего не запомнила, кроме, пожалуй, гостиницы в Ренне, где прошла наша брачная ночь. Порой я сама себе удивлялась, но не жалела ни о чем. Жаль было только того, что такая жизнь не может продолжаться вечно.

Хотя, в сущности, эту мысль можно было пока выбросить из головы. Наш медовый месяц только начинался. У нас не было строго определенных планов, кроме намерения посетить Неаполь, но мы знали, что можем путешествовать как угодно долго — хоть до середины лета.

А сейчас было лишь первое число марта… На «Розе» матросы зажигали огни, и я увидела громадную черную тень, мчащуюся по палубе ко мне. Это был Слугги, огромный могучий дог, любимец Александра. Раз он здесь, значит, герцог скоро появится. Слугги от избытка радостных чувств так преданно ткнулся мне в колени, что чуть не свалил меня с ног. Мне удалось устоять, и я потрепала это громадное животное между ушами. Подчинялся он только Александру, но меня тоже любил — настолько, что глухо рычал на каждого незнакомца, приближающегося ко мне.

Он лег у моих ног, растянулся огромной массой поджарых мускулов, и я тоже опустилась на колени, трепля его по загривку.

— Ну что, Слугги? Что ты думаешь о море?

Я замолчала, увидев очередную шлюпку, подошедшую к кораблю. Она везла какого-то богатого пассажира; я даже подумала, что лишь чудо помогло ей не затонуть под таким количеством багажа. Совсем рядом со мной матрос зажег фонарь, и его яркий свет целым снопом полился через борт на воду, осветив шлюпку. От того, что я увидела, у меня перехватило дыхание.

На борт «Розы Средиземноморья» поднимался сильный, высокий мужчина лет тридцати семи в горностаевом плаще, с тростью и шляпой в руках. Свет фонаря позолотил его густые волосы цвета спелой пшеницы — я узнала их… А еще я узнала это красивое, холеное, самоуверенное лицо — лицо Рене Клавьера, богатейшего банкира, владельца компании по военным поставкам «Клавьер и Ру», отца Вероники и Изабеллы.

Отвращение и страх не на шутку сдавили мне горло. Слугги, инстинктивно почувствовав что-то неладное, глухо зарычал. Я отступила в тень, чувствуя, что мне становится страшно до тошноты. Самые отчаянные мысли приходили в голову. Боже мой, ведь я только-только стала счастливой… Я лишь недавно достигла взаимопонимания со своим мужем, и снова появился это банкир! Он хочет навредить мне, без сомнения… Именно для этого он сюда явился! Если Александр поймет, что я была близка с этим буржуа, что я родила от него близняшек… даже подумать страшно, что тогда будет!

Я была так неуверена в своем семейном счастье, в своем будущем, что готова была впасть в панику. Рычание дога заставило меня очнуться. Я снова взглянула на Клавьера, увидела, как он поднимается по лестнице, и поспешно приняла меру предосторожности: опустила на лицо густую вуаль. Нельзя же предположить, если рассуждать здраво, что он ради меня явился на «Розу». Он едет по своим делам, он не подозревает о том, что я тут, и его появление — только злосчастное совпадение… но все равно, все равно, следует как можно быстрее это исправить!

Клавьер поднялся, отдал какие-то распоряжения насчет багажа — я все равно ничего не разобрала от испуга. Он не узнал меня, но окинул мою фигуру заинтересованным взглядом. Как всегда, ищет, за кем бы приударить на короткое время плавания… Естественно, что изящно и со вкусом одетая дама, по всей видимости, молодая и стройная, привлекла его внимание. Я выдержала его взгляд, но когда он, явно заинтригованный, сделал шаг в мою сторону, будто собираясь что-то сказать, я в ужасе подалась назад и, повернувшись, быстро зашагала прочь.

— Мадам! — окликнул он меня. — Мадам, вы платок обронили!

Я не оглянулась, а разъяренный Слугги с грозным рычанием преградил Клавьеру дорогу, прикрывая мой уход.

Подобрав юбки, я, не помня себя, бросилась в первый же выход, какой увидела. Крутые ступеньки были под моими ногами. Я поспешно спускалась, думая, что вот-вот упаду, и у самого подножия винтовой лестницы столкнулась с Александром. Он поддержал меня.

— Что с вами, дорогая? На вас лица нет.

Он осторожно поднял мою вуаль. Я в отчаянии прижалась к нему, словно желала не дать ему ничего понять. Он отстранил меня.

— Что случилось? Вы вся дрожите.

Под его пристальным взглядом я снова ощутила страх. А вдруг он все узнает? Узнает о моем прошлом? Почти трусливая тошнота подступила к горлу.

— Мне… мне дурно… Дайте платок!

Он подал мне платок, и меня стошнило. Вытирая лицо, я тяжело вздохнула. Этот приступ рвоты неожиданно вернул мне спокойствие.

— Александр, мне очень жаль, но этот корабль мне не нравится.

— Не нравится? Совсем недавно вы говорили другое.

— Да, но… Какая первая остановка в нашем пути?

— Аяччо на Корсике.

— Когда мы туда приезжаем?

— Через два дня.

«Два дня! — подумала я в отчаянье. — Целых два дня мне придется плыть бок о бок с Клавьером!»

— Мой дорогой, я умоляю вас, давайте сойдем в Аяччо. Мы найдем другой корабль и… и… Корсика так хороша, мы с удовольствием ею полюбуемся!

Мои аргументы звучали слабо, это я и сама поняла. Александр окинул меня внимательным взглядом.

— Это все?

— Д-да, — ответила я запинаясь.

— Любовь моя, мы сделаем так, как ты захочешь.

Такой уступчивости я не ожидала — ведь со стороны мои желания выглядели явно нелепо. Я с искренней радостью сжала руку мужу.

— Мне жаль, что так получилось… Но я не могу ехать на этом корабле! Я была на палубе, и мне уже стало дурно.

— Я достал для вас настойку против морской болезни.

— Да, но… я все равно хочу сойти в Аяччо.

— Ну, об этом мы уже договорились.

Он обхватил меня за талию.

— Милая моя, вы, по-моему, слишком устали. Пойдемте, я отведу вас в каюту. Вам надо поспать.

— Только не через палубу! — воскликнула я, заметив, что он намеревается вести меня наверх.

— Почему?

— Именно там мне стало дурно.

Он не возражал и довел меня до каюты другим путем. С Клавьером я больше не встретилась, и это немного меня успокоило.

Александр помог мне лечь и заставил проглотить ложку добытой им настойки — она не имела запаха и вкуса, лишь какой-то слабый лимонный привкус. Герцог сел рядом со мной, ласково касаясь рукой моего лба, поднес к губам мои пальцы. Как мне хорошо и спокойно рядом с ним… Я свернулась калачиком, приникнув щекой к его руке, и сердце умерило стук.

— У вас все в порядке, правда, дорогая?

— Все, — прошептала я. — Я так люблю вас.

— Значит, этой ночью вам следует выспаться.

Он лег рядом, привлек мою голову себе на грудь. «Ну почему, — подумала я, — на „Розе“ появился Клавьер и все так нарушил? Все так хорошо начиналось. А он заставил меня вести себя странно и взбалмошно, заставил высказывать Александру какие-то нелепые капризы, к которым я по натуре вовсе не склонна». А еще… еще Клавьер заставил меня почувствовать, каким зыбким и неустойчивым я считаю свое счастье. Ему всего семнадцать дней… И я не доверяю Александру безгранично — есть вещи, которые я могу и хочу скрыть от него.

Впрочем, у него тоже наверняка есть тайны. К тому же я вообще не поклонница абсолютной честности между супругами. Есть вещи, которые необходимо скрыть… ради обоюдного спокойствия.

И почему я так испугалась? Разве в том, что произошло, есть хоть какая-то моя вина? Александру не за что упрекать меня. Лишь одно пятно было на моей совести — то, что я, аристократка, была любовницей буржуа, что мои девочки рождены от него, а ведь он принадлежал к сословию, сокрушившему Старый порядок. Но ведь все, что бы я ни делала, совершалось по любви. Я не руководствовалась расчетом. Я была честна и искренна. К тому же я прошла через все круги ада, и я очистилась. Многие ли женщины могут так о себе сказать?

Я потянулась к мужу, на ощупь нашла его губы, поцеловала… И уснула — так спокойно и крепко, как уже давно не спала.

— Вы покидаете нас в Аяччо? — снова спросил капитан.

— Да.

— Но почему? Господин дю Шатлэ, вы нигде не найдете такого хорошего судна. Такие корабли, как «Роза Средиземноморья», попадаются не так уж часто.

Александр, смеясь, сжал мою руку.

— Что поделаешь, капитан, моя супруга так захотела. И не беспокойтесь о деньгах — мы оплатим все так, будто доплыли с вами до Неаполя.

Капитан с кислой улыбкой покачал головой.

— Ума не приложу, чем вам не по вкусу «Роза»!

Мне надоел этот разговор. Я хотела поскорее сойти на берег. Корсика уже давно показалась на горизонте — каменистая земля, темные заросли кипарисов, скалы. Потом белый город рассыпал по берегу свои строения, а дальше чащи мирта струили опьяняющие ароматы. Заросли, по которым никто не ступал, покрывали горы от вершин до основания, а залив бороздили рыбачьи лодки.

Все эти дни я притворялась, что плохо себя чувствую, — для того, чтобы не выходить в салон к обеду или ужину. Там собирались за столом самые значительные пассажиры, и можно было не сомневаться, что дело не обойдется без Клавьера. К тому же моя юная служанка Эжени передавала, что «белокурый важный господин», при случае остановив ее, интересовался, кто я и замужем ли.

— И что же ты ответила? — спросила я.

— Я назвала ваше имя, мадам, и, конечно, сказала, что вы едете в свадебное путешествие!

Словом, Клавьер пока не выяснил, что под именем герцогини дю Шатлэ скрывается Сюзанна де ла Тремуйль. Но это пока. И я была почти уверена, что, когда мы будем сходить на берег, он увидит меня и узнает. У меня слишком мало шансов быть неузнанной.

Я приготовилась к встрече, и страх уже давно не терзал меня. Бояться этого мерзавца было бы унижением. В конце концов, при всем его богатстве он, в сущности, несчастен и жалок. У него нет ничего, кроме золота. У него нет моих дочерей. А теперь он, пожалуй, увидит, что и я без него обошлась, отлично устроив свою судьбу.

Да, отлично. Я любила Александра; для меня он был просто мужем из сказки — до того подходил мне по характеру и происхождению. Даже если бы мой отец, такой гордый и высокородный, поднялся бы из могилы, то и он не смог бы бросить ни единого упрека в адрес герцога дю Шатлэ. Ну, в крайнем случае ему не понравилось бы родство с Анной Элоизой.

В половине четвертого пополудни «Роза Средиземноморья» вошла в порт Аяччо, и деревянный трап соединил борт судна с каменной набережной. Я спустилась первой, оставив Александра выяснять что-то с капитаном, и молча глядела, как Гариб и Люк — наши слуги — выносят на набережную чемоданы. Целая толпа носильщиков собралась вокруг багажа, и они уже сейчас оглушали меня своим итальянским — местным корсиканским наречием, не очень привычным, но достаточно понятным для меня.

— О, наконец-то! — сказала я, протягивая мужу руку.

Он обнял меня за талию.

— Где вы были? — спросила я с упреком.

— Выяснял у капитана подробности маршрута «Розы». Кто знает, может, на обратном пути мы еще воспользуемся этим судном.

Мы вместе спустились по трапу. Я облегченно вздохнула, ощутив себя наконец вне «Розы», и довольно уверенно оглянулась по сторонам. Сейчас, чувствуя руку герцога и вспоминая о минувшей нежной ночи, было бы глупостью бояться встречи с Клавьером.

Отойдя от корабля, мы оказались в самой гуще толпы и вдруг, взглянув друг на друга, осознали, что оба совершенно не знакомы с местом, куда попали.

— Куда… куда же мы пойдем? — спросила я растерянно.

Александр знаком подозвал носильщика и, сказав что-то по-тамильски Гарибу, отправил всех сразу прочь вместе с нашим багажом. Эжени зашагала вслед за ними.

— Что вы сделали?

— Приказал отправляться в гостиницу.

— Но в какую?

— В самую лучшую. Пожалуй, в Аяччо такая одна.

Меня все время толкали, и Александр обнял меня, чтобы оградить от этого неудобства. Грязь и теснота порта напомнили мне Мартинику. Такая же неразбериха, ругань, запах смолы и обилие проституток в ярких цветастых платьях.

— Вы еще не забыли итальянский, дорогая?

Я не успела ответить. Среди множества лиц я очень хорошо разглядела лицо Клавьера и его золотистые волосы: он шел к нам, держа под руку изящную, стройную, моложавую, но уже немолодую женщину. Я узнала в ней Флору де Кризанж.

— Приветствую вас, господин герцог! — произнес Клавьер медленно. — Приятно встретиться в таких обстоятельствах. Я ведь тоже недавно женился, как видите.

Александр неспешно оглядел банкира. Я стояла спокойно, как ледяная статуя, и даже быстрый, как молния, взгляд Флоры не способен был вывести меня из равновесия. О Клавьере и говорить нечего: я ни разу не повернула головы в его сторону.

— Мои поздравления, — сквозь зубы произнес Александр.

Не сказав больше ни слова и никак не поприветствовав новоявленную госпожу Клавьер, он мягко тронул меня за руку, и мы пошли прочь. Я была рада такому его поведению. Александр даже сам не понимал, до чего правильно себя вел…

Он остановился, и я заметила, что он с трудом сдерживает гнев.

— Вы видели эту женщину?

— Да, — пробормотала я, не зная, к чему он клонит.

— Купчиха! Лавочница! — произнес он с крайним отвращением. — Да можно ли было такое представить? И это графиня де Кризанж, вдова моего друга, которому отрубили голову на гильотине!

Жестокая гримаса исказила его лицо. Я могла бы сообщить о Флоре и более поразительные сведения, но сейчас меня взволновало только то, что Александр так уязвлен.

— Послушайте… эта женщина… она ведь ничего для вас не значила?

— Да будь я проклят!

Заметив мой испуг, он добавил уже гораздо мягче:

— О, моя дорогая, не думайте об этом. Мне просто странно видеть, до чего революция меняет людей, а с такими женщинами я не связываюсь. Да разве это женщина? Это мужчина в юбке! Что может быть отвратительнее?

Он наклонился, отыскал мой рот и нежно поцеловал. Мы были на улице, среди людей, и наш поцелуй был короток, но в его губах и языке, на мгновение разомкнувшем мне губы, я ощутила тот самый трепет страсти, который лишь недавно утром был утолен и возродился снова. Что-то жаркое всколыхнулось во мне; затуманенными глазами я взглянула на Александра и прочла в его взгляде то же самое, чего хотела сама.

— Пойдем? — хрипло выдохнул он.

Я не знала, куда это мы пойдем, но, предчувствуя что-то очень желанное, быстро пошла вслед за ним. Именно таким он мне нравился — страстным, настойчивым, властным, прямо идущим к цели. Холодность и хладнокровие, которые он демонстрировал в Белых Липах, тоже составляли его натуру, но, право же, нравились они мне гораздо меньше. Да и какой женщине не нравится осознавать, что она вызывает такое безрассудное нетерпение и такие бурные страсти.

Церковь Санта-Мария-ди-Паола, где только что закончилась служба, встретила нас полнейшей тишиной и сладковатым дымком, плывущим над хорами. Где-то вдалеке слышались шаги сторожа. Я остановилась, слишком ошеломленная тем, что оказалась в таком месте, но Александр увлек меня дальше, схватив за руку:

— Да пойдем же!

В кропильнице царил полумрак. С бешено бьющимся сердцем я прислонилась к колонне в самом темном углу, чувствуя, как от волнения пересохло во рту. Мы с Александром были близки уже двадцать дней, но я всегда отдавалась ему словно впервые — настолько это было необычно и по-разному. Сейчас я отчетливо испытывала именно это чувство.

Прижав ладони к холодному камню колонны, он жадно прильнул к моим губам, чуть помедлив, разжал их, проник языком вглубь. Он не отпускал меня ни на мгновение, сливая мое дыхание со своим, тем временем как его руки, ласково и мягко сжав мою грудь, пошли вниз, обхватили бедра, — но, когда я подалась вперед, чтобы обнять его, он резко и безапелляционно остановил меня:

— Нет! Стой смирно! Не шевелись! Только чувствуй!

Ошеломленная, я подчинилась, как всегда делала до сих пор в подобных случаях. Я снова доверилась ему. Он вернулся к моим губам, прильнул к ним, теперь уже нежно и неспешно, потом перешел к уху и шее — прижался к ней невыносимо-томным поцелуем, в то время как его рука мягко раздвигала мои ноги, медленно проникала под нижнее белье и, коснувшись золотистого руна, с умелой неспешностью скользила к самому центру моего женского естества. Он знал, что обрекает меня на своего рода сладкую пытку: стоять молча, без движения, изнывая и задыхаясь под его ласками. И я действительно изнывала. Я вся рвалась ему навстречу, я готова была принять его так же сильно, как он желал в меня проникнуть.

Но в этот раз он не мучил меня слишком долго. Он все замечал — и мое громко бьющееся сердце, и вздымающуюся грудь, и горячий трепет внутри. Запрокинув мне руки назад и прижав их к колонне, он приник ко мне как можно ближе, шире раздвинул мне ноги, и я ощутила, что он входит в меня.

Сейчас он не был осторожен и ласков: он ворвался, точно дикий зверь, резко и грубо, так, что я закричала от боли, но это была сладкая боль. Он остановился лишь на мгновение, припав к моему рту, а потом его страсть пробудилась подобно вулкану: так мощно и неистово он вонзался в меня, погружался и выходил, насыщая меня и одновременно терзая. В яростной борьбе наслаждение побеждало боль, и я уже кричала в пароксизме наслаждения, дрожа и изгибаясь под его телом, прижавшим меня к колонне.

— Спасибо, cara…

Это было первое, что я услышала от него после всего происшедшего. Мой взгляд понемногу прояснялся. Я привела себя в порядок, машинально поправила волосы. Потом оглянулась вокруг.

— Боже, это просто ужас! Мы в церкви!

— Милая, да разве мы не женаты?

Я с почти суеверным страхом взглянула на украшенную цветами статую Пресвятой Девы. Потом перевела взгляд на мужа. Он смотрел на меня, улыбаясь и нежно, и насмешливо, и я тоже улыбнулась, сразу растеряв все свои страхи.

— Мы совершили кощунство, — проворковала я нежно, — но, пожалуй, еще никогда мне не было так сладко, — с таким еретиком, как вы.

— Моя прелестная грешница, вы ничуть не уступаете мне в ереси. Пожалуй, лет триста назад пылать бы нам за это на костре…

— Странно сознавать, что мы женаты, правда? — вдруг спросила я, посерьезнев.

— Черт побери, почему странно? Если бы вы были более благоразумны, мы бы не упустили этих четырех месяцев, и вам не казалось бы странным, что мы женаты!

— О, — прошептала я, — к чему упрекать меня в том, в чем я уже и сама раскаялась?

Поразмыслив, я добавила:

— Знаете, я ведь никогда… не была замужем. Да, именно так. Никогда. Это просто считалось, что я замужем, но на самом деле так не было. Вот с вами — совсем иначе… с вами я почувствовала себя женой. Это так странно… ощущать вас рядом, любить, и в то же время знать, что вы мой по закону… Я — Сюзанна, вы — Александр. Герцог и герцогиня, муж и жена…

Он привлек меня к себе.

— Cara… Carissima…

Он знал, что я люблю эти его слова. Мягко обводя пальцем овал моего лица, нежно касаясь век, носа, линии губ, он с улыбкой произнес:

— Нет… Все это странным мне не кажется. Так и должно быть. А что странно, так это вы. Ваше лицо… Вы с каждым часом хорошеете, любовь моя. О, если бы вы могли себя видеть, когда на вас падает солнце… Эти волосы, эти огромные глаза, черные, как у лани, — я никогда таких не встречал. Эта тонкая талия… эта высокая грудь… это изящество… а как ясна и нежна ты бываешь, моя милая, — тебе это известно?

Я уже лет сто такого не слышала. Его слова, в которых я ощущала желание и искренность, могли заставить меня растаять. Но я прочитала страсть в глазах мужа и, зная, что вряд ли смогу противиться ей, отстранилась прежде, чем он обжег мои губы своим дыханием.

— Нет… Пойдемте отсюда. Здесь не место. Ну, вы же понимаете…

Мы оказались на улице, и я поразилась: до чего странным, суетливым и бессмысленным показалось мне все, что происходило в Аяччо. Да и что для меня теперь имело смысл, кроме него… Человека, который так меня любил. Которого я любила. И который, как ни странно, был моим законным мужем.

— В гостиницу? — спросила я машинально. — Будем обедать?

— Ну, моя дорогая, если вы желаете, чтобы я так же убедительно доказывал вам свою любовь, как это было только что, нам явно следует подкрепиться.

Мы шли по шумным улицам Аяччо к гостинице, и мне приходилось вспоминать итальянский, чтобы расспросить дорогу. Слава Богу, корсиканцы меня вполне понимали. Тогда, в начале 1796 года, я никому не посоветовала бы здесь говорить по-французски: Корсика изо всех сил пыталась вырваться из-под власти Франции, а совсем недавно старый национальный вождь Паскуале Паоли отдал остров в руки англичан, лишь бы избежать власти французов. Присутствие Англии здесь ощущалось во всем — от множества английских военных кораблей в бухте до множества английских офицеров на улицах.

Я подумала, что, пожалуй, впервые за несколько лет нахожусь в месте, где на нас, людей высокого происхождения, посмотрят не искоса, не с подозрением, а с сочувствием, сентиментальным, быть может, но вполне искренним. Все годы революции Англия была верным другом французской аристократии: она давала деньги, приют, вооружение, спасала от гильотины, иногда даже протестовала против действий Республики на дипломатическом уровне и вела с ней войну. Я подумала и спросила себя, почему мне в голову приходят мысли об этом. До всего этого мне, в сущности, нет дела. Я женщина — маленькая, мало кому известная, ни на что не притязающая. Я просто новобрачная, оказавшаяся на Корсике по причине своего медового месяца. Я тут же поправилась: не своего, а нашего.

В гостинице нам подали ужин: жареных цыплят, каплуна, сыр, вино, фрукты. В зале было шумно и людно, душный табачный дым стоял в воздухе. Стучали о стол игральные кости, под мелодию дешевой песенки плясала на возвышении босая цыганка с ниспадающими до пояса роскошными черными волосами. Мне вдруг показалось, что мы в какой-то матросской таверне. И мне здесь неожиданно понравилось. Было почему-то приятно затеряться среди всех этих людей, чувствовать себя незаметной, обычной и в то же время — такой необыкновенно счастливой, надеющейся, любящей и любимой… Я невольно потянулась к Александру, и его ладонь легла на мои пальцы.

— Какие у нас планы на завтра? — проговорила я.

— Я куплю лошадей, и мы отправимся в горы.

Это было, конечно, заманчиво, но… подходящее ли время года для таких прогулок? А если начнется дождь? К тому же я никогда еще не ездила верхом в горах.

— Сюзанна, мы должны добраться до Бастии, если хотим все-таки уехать в Неаполь. Вы ведь хотите этого, правда?

— Да. Но неужели здесь, в Аяччо, не ожидается ни одного корабля?

— В течение месяца — ни одного. А из Бастии уже десятого марта отплывает судно; стало быть, за эти пять дней мы должны туда добраться.

— Я согласна.

Эти два коротких слова не способны были выразить всего, что я думала. С Александром я поеду хоть на край света. Там, где он, — там будет и моя родина. Мне ничто не страшно рядом с ним — ни горы, ни море. Я была в таком удивительном состоянии чувственной влюбленности, что искренне верила во все это.

Действительно, как бы я могла сейчас представить свои ночи без Александра? А как странно было вспоминать то множество ночей, которые я провела в Белых Липах в холодной постели! Какой нужно быть безумной, чтобы потерять так много времени — четыре месяца! Четыре месяца пропали впустую, а ведь я уже давно могла быть счастливейшей из женщин! В конце концов, я же не святоша, не нравственница; отдаваться, делить постель с любовником, изнемогать от его ласк и расточать свои, удовлетворять и самой наслаждаться — все это мне нравится, все это я люблю!

Меня влекло к моему мужу, влекло очень сильно и именно физически; моя плоть тосковала по нему, я возбуждалась от одного его присутствия, даже просто от своих мыслей и воспоминаний, когда он вовсе не прикасался ко мне.

Он держал мою руку у своих губ, мягко лаская запястье, его зубы слегка покусывали кончики моих пальцев, один за другим, и от этого волны горячей дрожи плыли по моему телу. Александр перегнулся через стол, прошептал, почти коснувшись моих губ своими:

— Милая дама, я хотел бы вас съесть. Что вы скажете об этом моем желании?

Я хотела ответить, что, если я кажусь ему аппетитнее румяных цыплят, поданных нам на ужин, то это для меня очень лестно, но шум, раздавшийся у двери, не дал мне произнести ни слова. В зал ввалилась компания английских офицеров. Один из них небрежно махнул рукой:

— Эй, хозяин! Вина!

— Какого желаете, господа?

— Фалернского!

Услышав голос офицера, Александр быстро оглядел всю компанию, и одна бровь его приподнялась. Он непроизвольно поднял руку.

— Ле Пикар?!

И удивление, и недоверие прозвучали в голосе герцога. Офицер — еще молодой, лет тридцати, русоволосый, ладный — заметил нас, и лицо его вспыхнуло. Он двинулся к нам, расталкивая толпу.

— Ты — в английской форме?

— Это просто камуфляж. Положение требует… Но, черт возьми, Александр, как ты здесь оказался?

Ле Пикар, который, как я поняла, был французом, бросил на меня заинтересованный и вместе с тем нерешительный взгляд, очевидно не зная, за кого меня принимать: за жену, за любовницу ли…

Александр медленно произнес:

— Дорогая, это граф Ле Пикар де Филиппо, один из самых лучших среди моих товарищей. Ле Пикар, честь имею представить тебе свою жену.

Офицер, казавшийся по сравнению с Александром суетливым и нервным, быстро произнес:

— Для вас — просто Антуан, мадам.

— Тогда для вас — просто Сюзанна, сударь, — ответила я любезностью на любезность.

Мой муж пригласил графа к нашему столу. Ле Пикара не пришлось просить дважды: вооружившись острым ножом, он уже через мгновение резал каплуна и огромные его куски отправлял в рот, запивая их вином. Его бесцеремонные манеры были почему-то так непосредственны и симпатичны, что мне ужасно захотелось улыбаться.

— Ты еще не женат?

— О! Еще чего не хватало!

— А что ты делаешь на Корсике?

Проглотив очередной кусок, Ле Пикар деловито ответил:

— Жду, когда придет приказ отправляться к королю в Верону. А еще ловлю на Корсике недобитых республиканцев.

— Ты думаешь вернуться во Францию?

Граф пожал плечами.

— Сразу после Вероны — разумеется. Я их не оставлю в покое.

— Кого это — «их»? — спросила я, недоумевая.

— Республиканцев.

Ле Пикар несколько нерешительно взглянул на меня, потом обернулся к герцогу:

— Наши планы по-прежнему совпадают, Александр?

— Нет.

Я даже вздрогнула: настолько резко прозвучал голос мужа.

— Ты хочешь сказать, что не станешь мне помогать?

— Да. Именно это я и говорю.

— Хорошие же у тебя понятия о долге и дружбе!

— Какие есть.

Все эти слова были для меня весьма туманны, и я, чувствуя себя усталой, поднялась.

— Пожалуй, я оставлю вас, господа. Не сомневаюсь, вам есть о чем поговорить и без меня.

Я поднялась в комнату, которую мы сняли на ночь, и Эжени помогла мне раздеться и лечь в постель. Она не распаковывала чемоданов, ибо знала, что утром мы снова отправимся в путь. В сущности, присутствие служанки мне только мешало, это Александр настоял, чтобы мы взяли с собой эту девушку, а вообще-то я сама умела отлично себя обслуживать. «А если нужно будет наряжаться к балу?» — спросил Александр, и я сдалась…

Какой уж тут бал… Нас сейчас ждут только горные дороги и придорожные таверны. Даже если мы доберемся до Неаполя, кто сказал, что нас станут приглашать на балы? У нас там нет знакомых.

Ле Пикар, старый знакомый моего мужа, лишь несколько мгновений занимал мои мысли, когда я легла в постель. Я поняла только одно: он роялист и явно устраивает какие-то диверсии против Республики. О каких планах он говорил? И неужели не понял, что мы сейчас в свадебном путешествии, а стало быть, планы Александра могут совпадать только с моими планами и ни с чьими больше!

Александра долго не было, и меня целым сонмом обступили раздумья. Я подумала о Клавьере. Надо же, он женился на Флоре де Кризанж — еще один плевок в лицо Сюзанны де ла Тремуйль… Но, сколько я ни старалась, я не могла пробудить в себе ни гнева, ни ненависти, ни возмущения — ничего, кроме пренебрежения. Мне даже было как-то трудно связать Клавьера с моими девочками. Умом я понимала, что он их отец, но прочувствовать это до конца не могла. Во всяком случае, мои близняшки ничего от него не взяли, кроме цвета глаз и волос. Волосы, кстати, может быть, и мои. Вероника и Изабелла называют Александра своим отцом — вот единственное, о чем бы мне хотелось поставить Клавьера в известность. Вряд ли у него будут законные дети — эта его замечательная Флора уже слишком стара, ей наверняка не меньше сорока трех… Впрочем, к чему я об этом думаю? Я счастлива, а остальное не имеет значения.

В тот вечер я уснула, так и не дождавшись Александра, чем несколько нарушила не так давно установившуюся традицию.

На рассвете следующего дня, когда город Аяччо еще спал, мы уже были готовы к отъезду. Хозяин гостиницы собрал для нас две корзины — с вином и завтраками, а в конюшне уже ждали лошади. Когда я вошла туда, кобылу, предназначавшуюся мне, как раз седлал какой-то незнакомый мне мужчина — низкорослый, коренастый, с ужасной черной бородой веером.

— Вы наш проводник? — спросила я по-итальянски как можно приветливее.

Он что-то утвердительно буркнул в ответ.

— Как вас зовут?

— Дуччо, — бросил он, сверкнув белками.

«Какой-то дикарь», — подумала я, но разговор продолжить не успела. В конюшню явился Ле Пикар — готовый к отъезду, вооруженный, но, в отличие от моего мужа, небритый. Александр всегда успевал бриться, как бы рано мы ни вставали.

— Вы тоже едете с нами? — спросила я удивленно.

— Да, я напросился… Надеюсь, вы не слишком против моего присутствия? Уверяю вас, Сюзанна, я буду держаться подальше, вы даже не заметите, что я рядом.

— О, совсем не нужно так прятаться. Я рада была бы узнать вас, вы же друг Александра.

Он рассмеялся.

— Вы очень любезны, мадам. Но я хорошо знаю, что нет ничего хуже, чем затесаться между двух новобрачных.

Не отвечая на эти слова, я вдруг спросила:

— А кто нанял этого проводника — вы или герцог?

— Я. Дуччо — отличный парень, он проведет нас к самой Бастии.

— Вам тоже нужно туда?

— Да. Я же направляюсь в Верону.

Вошел Александр, и я, сразу забыв обо всем, подставила ему щеку для поцелуя. Странный Дуччо вылетел у меня из головы. Да и разве должна была я об этом задумываться, если рядом был мой муж?

Первый день путешествия прошел спокойно. Лошадь, доставшаяся мне, пусть не слишком породистая, слушалась беспрекословно, а это было тем более важно, что мы с каждым часом углублялись в горы, вздымающиеся возле Аяччо на четыре тысячи футов. День был прохладный, но ясный и сухой; с тропы можно было видеть клубящийся внизу туман, расплывающиеся очертания белых колоколен Аяччо и поросшие соснами каменистые склоны высоких холмов. Кромка моря, еще недавно хорошо просматривавшаяся, через четверть часа продвижения на север исчезла. Теперь только колючие кустарники наступали на тропу; мы вступили под сень могучей стихии горного леса. Вечнозеленый падуб, можжевельник, самшит, мастиковые деревья были перепутаны здесь, сплетены в колючий колтун вьющимся ломоносом, гигантскими папоротниками, жимолостью, терновником. Над морем зеленого руна поднимались колонны каштанов бастелико. Такие горные леса назывались здесь маки. Гранитные скалы врезались в темную лазурь неба розовыми, серыми и красноватыми вершинами.

В серой суконной юбке, туго стягивающем талию черном корсаже, высоких замшевых сапогах, в мягкой широкополой шляпе из фетра, под которой были плотно уложены мои золотистые косы, я чувствовала себя амазонкой, и руками, затянутыми в перчатки из мягкой кожи, уверенно сжимала поводья. Яркий румянец заливал мне щеки, алые губы невольно приоткрывались в улыбке, кровь быстрее бежала по жилам, и на душе у меня было очень хорошо, — в такие минуты мне казалось, что я все могу, если рядом Александр, что мой возраст — двадцать пять лет — это, в сущности, только начало, а все, что было у меня в прошлом, можно просто не считать, смотреть в будущее и ждать от жизни самого хорошего.

Когда дорога становилась особенно трудна, Александр брал мою лошадь под уздцы и сам выводил ее на более безопасный участок, или его рука просто обвивала мою талию, и я сразу чувствовала себя бесстрашной и уверенной.

— Вам хорошо? — спросил он вдруг, и я поразилась, с какой тревогой он ждал от меня ответа.

Мой ответ был быстр, нежен и искренен:

— Мне всегда хорошо, если вы со мной, Александр.

Мы еще, в сущности, совсем не знали друг друга: он не знал о моем прошлом, я — о его. И я не раз удивлялась, откуда же возникает это чувство полнейшего душевного слияния, понимания, чувствования. Мы чувствовали друг друга. Я по его шагам могла определить, когда он сердит, а когда весел. Может быть, это то самое, о чем говорил граф д’Артуа, — эмпатия? Совпадение пульсации двух тел? Ты делаешь приятное любимому человеку и сам получаешь от этого не меньшее, а может, и большее удовольствие…

Поздно вечером мы были уже в Понте-Лечча — небольшом корсиканском городке, расположенном в речной долине, на берегу реки Голо. В маленькой грязной гостинице, к нашему удивлению, мест не было, и нас принял на ночлег в свой дом начальник местного гарнизона. Усталая, измученная шестнадцатью часами верховой езды, которая совсем не походила на прогулку, я едва добралась до постели. Прижавшись к Александру покрепче, чувствуя тепло его тела, я мгновенно уснула.

На рассвете я почувствовала на шее прикосновение губ Александра, быстрые поцелуи, осыпающие мои плечи. Но сон так крепко сомкнул мои веки, что я не в силах была проснуться, и лишь пробормотала в ответ на эти ласки что-то протестующее. Рука мужа ласково погладила меня по щеке, и он прекратил свои попытки, оставив меня в покое.

— Море уже совсем близко. Если подняться вон на тот холм, можно его увидеть…

Это хриплым голосом сказал старый пастух, в двух шагах от хижины которого пылал наш костер. Мы остановились здесь, чтобы немного отдохнуть. Я и Эжени явно в этом нуждались, а Ле Пикар обещал за время привала собственноручно зажарить на огне фазана, подстреленного два часа назад в соседнем лесу.

Похоже было, горы остаются позади или, по крайней мере, становятся ниже. Чем ближе мы подходили к Бастии и морю, тем теплее становилось. На деревьях уже набухали почки и очень явственно ощущался в воздухе сладкий апельсиновый запах — тот самый запах, что с детства вошел мне в кровь и который я, к несчастью, наполовину забыла…

Именно сейчас странное волнение охватило меня, какая-то трепетная волнующая дрожь пробежала по телу. Не в силах сидеть спокойно, я поднялась и пошла вниз по тропинке, сама не зная зачем. Только сейчас, у этой хижины, а не в Аяччо, я ощутила, что Италия — совсем близко. Даже не Италия, а Тоскана… Моя Тоскана — та самая, что снилась мне по ночам. Особенно этот аромат апельсиновых рощ — сладкий, едва уловимый…

— Куда вы? — окликнул меня Александр.

— Я сейчас вернусь…

Подобрав юбки, я быстро спускалась вниз по каменистой тропке, видя, как все яснее вырисовывается передо мной плавная линия сланцевых гор, уходящих на запад, с острыми скалистыми выступами. Корсика… Пожалуй, недаром этот край часто выбирают для свадебных путешествий: дикий, самобытный, красочный, он просто дышал романтикой. А летом здесь, наверное, настоящий рай.

В это мгновение сухой треск раздался у меня за спиной. Я порывисто обернулась, успела заметить мелькнувшую среди кустов темную шляпу, и вдруг грубая шершавая ладонь зажала мне рот.

Сначала, почти задохнувшись от неожиданности и испуга, я, однако, инстинктивно изогнулась в руках незнакомца, который меня схватил, и изо всех сил рванулась вперед: он выпустил меня лишь на короткий миг, но я успела крикнуть. Мощный кулак опустился на мою голову. Оглушенная, потерявшая слух и голос, но пребывая в сознании, я осела на землю, и руки незнакомца весьма грубо подхватили меня.

От него ужасно пахло потом и конской сбруей. Он вскочил на лошадь, перебросив меня через седло; я слышала какие-то крики, но, поскольку была еще наполовину оглушена, то ничего не могла разобрать. Похоже было, незнакомец спешит: по крайней мере, он пустил лошадь в такой бешеный карьер, будто за ним кто-то гнался.

В том положении, в котором я находилась, из меня можно было вытрясти душу, и от этой ужасной тряски к горлу подступила тошнота. Я даже не могла кричать. Сколько времени так прошло — я не представляла; сознание возвращалось ко мне, и я готова была уже впиться зубами в руку, по-прежнему сжимающую мой рот, но в этот миг услышала позади шум и увидела, как рядом со мной пули взбивают фонтанчики пыли на дороге.

Как в калейдоскопе, мелькали камни на обочине, голые деревья, поросшие мхом валуны… Дорога круто пошла вниз, когда лошадь, словно наткнувшись на невидимое препятствие, рухнула на передние ноги, а я, ничего не соображая, но повинуясь силе инерции, кувырком полетела через ее голову. Меня выбросило из седла, я покатилась по склону, больно ударяясь о камни, и, наконец, остановилась, уцепившись за выступавший из земли голый мощный корень какого-то дерева.

Что бы все это значило?

Не теряя, к своему удивлению, сознания, а лишь постанывая от боли, я подтянулась вверх, держась руками за корни, и, сделав усилие, села. В голове шумело. Я ничего не понимала. Почему скачка так внезапно прекратилась и я упала? А тот негодяй? Куда он делся?

Лошадь, вероятно, была подстрелена… Едва успев уяснить это, я услышала шум на дороге, которая сейчас была на два туаза выше меня. Потом послышался голос герцога, зовущий меня, и, собрав все силы, я громко закричала:

— Я здесь!

С поспешностью, которая должна была мне польстить, Александр буквально скатился с откоса и склонился надо мной, схватив меня за руку.

— Сюзанна, Боже мой! Вы живы?

— О, вполне! — сказала я храбро.

Его голос был хриплым от волнения и страха. Он тормошил меня, ощупывал, словно хотел на ощупь убедиться, что со мной все в порядке, потом вдруг сильно притянул к себе, порывисто прижав к груди мою голову, и погладил волосы, изрядно растрепавшиеся во время этого приключения.

— Все хорошо, да? Вы не пострадали?

— Да, похоже, я очень легко отделалась.

Застыв в его объятиях, я предалась раздумьям. Что все-таки случилось? До меня только сейчас доходило, как я испугалась. Сердце до тех пор бешено колотилось, и, вспомнив, что было, я вдруг снова ощутила сухость во рту.

— Вы убили того мерзавца, да, Александр?

— Да. И его, и лошадь.

Лицо моего мужа исказилось гримасой.

— Боже праведный, какая глупость с моей стороны! Да будь я проклят! Ехать вместе с Ле Пикаром!

— А при чем тут Ле Пикар? — спросила я машинально.

Он не ответил, все так же прижимая меня к себе. Я понемногу переводила дыхание, и все произошедшее начало казаться мне ужасно странным. Вот тебе и Корсика… Вспомнив, как это было нелепо, я вдруг неожиданно для себя почувствовала, что меня душит смех. Это загадочное похищение — прямо как в романах. Только мое отнюдь не героическое падение не вписывается в знакомую схему…

— Ну, с чего вы смеетесь? — невольно спросил Александр. — Вы думаете, это была игра?

— Не знаю… Но меня впервые в жизни похитили! Это так нелепо, Александр!

Я невольно рассмеялась. Герцог какой-то миг молча смотрел на меня, потом ласково коснулся моей щеки.

— Вы сейчас похожи на чертенка, моя желанная.

Да, вероятно, с растрепанными волосами, в разорванной одежде, в одной туфле и с расцарапанной щекой я выглядела именно так. Нежность в его голосе тронула меня. Больше того, в недрах моего тела совершенно неожиданно шевельнулось и куда более волнующее чувство… Подавшись к мужу, я обвила его шею руками, заглянула ему в глаза.

— Вы мне так нравитесь. У вас такие синие-синие глаза, я ни у кого таких не видела.

— О, никак моя жена начинает говорить мне комплименты?!

Улыбаясь, я нашла его губы, коснулась их своими губами. Два или три поцелуя, последовавшие за этим, были коротки, словно краденые, и Александр отстранил меня.

— Давайте сначала позаботимся о вас, carissima. Вы чувствуете где-нибудь боль?

— Нет, нигде, — ответила я медленно.

Он снова ощупывал меня, теперь уже с тщательностью опытного офицера, разбирающегося в медицине. Я внимательно наблюдала за ним, ощущая, что в этот миг мне все больше хочется чего-то другого… Он проверял мои ноги — нет ли вывиха или растяжения, его голова склонилась передо мной. Протянув руку, я погладила его волосы — такие густые, теплые, удивительно темные по сравнению с моими…

— Здесь болит? — спросил он, поднимая голову.

— Нет, — прошептала я. — В другом месте.

Александр почувствовал что-то необычное в моем голосе и оставил свои изыскания. Взгляд его синих глаз был спокоен, но я уже по опыту знала, что это лишь видимое спокойствие. Внутри у меня все вибрировало от его прикосновений. Глядя на мужа затуманенными от страсти глазами, я придвинулась к нему и едва слышно прошептала, почти касаясь его рта:

— Ну, пожалуйста… покажите, как вы умеете лечить, господин доктор…

Сжимая в руках мое лицо, внимательно глядя на меня, на мои вздрагивающие от ожидания губы, он откинул меня назад, опрокидывая на землю, и я ощутила на себе осторожную тяжесть его тела. Рука Александра глубоко зарылась в мои волосы, словно для того, чтобы удержать меня, хотя, в сущности, мое тело было открыто ему навстречу, ждало его и молило об этом.

Он вторгся в меня. Слияние наше было неистово, безмолвно и грубо.

— Так что же это все-таки было? — спросила я, когда мы поднимались по склону. — Объясните мне!

— Я и сам пока не все хорошо представляю.

Он рассказал мне, как, услышав мой крик, сразу устремился мне на выручку. Человек, похитивший меня, похоже, желал лишь отвлечь внимание, ибо в тот миг, как герцог бросился за мной, на оставшихся у хижины Ле Пикара, Гариба и Люка напали какие-то незнакомцы, по всей видимости, обычные корсиканские бандиты, и нет сомнения, что на наш след их навел Дуччо. Человек, которого Ле Пикар выбрал в проводники, присоединился к нападающим. Чем закончилась стычка, Александр не знает, но уверен, что бандитам не поздоровится.

Муж также сказал мне, что нападение наверняка было вызвано присутствием среди нас Ле Пикара. Известный роялист и друг англичан, он нещадно преследовал на Корсике республиканцев, загоняя их высоко в горы. Наверное, теперь на нем отыгрались сторонники Саличетти[1], желая и отомстить, и поживиться.

— Если бы не этот чертов Ле Пикар, на нас бы никто не напал, — произнес Александр с яростью. — Черт возьми, мне следовало предвидеть, какие неприятности он на нас навлечет!

— Не упрекайте себя. В конце концов, он действовал в интересах роялизма.

— Он — да. Но разве для этого мы отправились в путешествие?

Он обнял меня за талию, поднимаясь по склону к дороге. Подумав, я спросила:

— А зачем им нужна была я?

— Меня тоже это интересует. Может быть, они следили за нами, видели, как я люблю вас, и хотели бы получить за вас выкуп. Они далеко не такие идейные, как представляются.

— Видели, как вы меня любите? — переспросила я.

Не отвечая, он улыбнулся, поднося мою руку к губам.

Отвязав от дерева лошадь, Александр взял меня к себе в седло и обнял так сильно, что вздох облегчения вырвался у меня из груди. Боже, как хорошо, когда у тебя такой муж — сильный, смелый, мужественный, готовый тебя защитить от любых неприятностей.

Наша компания собиралась воедино по кусочкам. Сначала мы в двух туазах от хижины пастуха обнаружили стонущего Ле Пикара — он был ранен в плечо, но умирать, похоже, не собирался. Лицо Александра изменилось: я видела, что герцог раздосадован и чувствует себя виноватым за то, что невольно втянул меня в эту переделку. Вид Ле Пикара вызывал у него сейчас только раздражение. Александр хотел ему что-то сказать, но крики, донесшиеся со стороны дороги, остановили его.

К нам направлялся Гариб, крича что-то по-тамильски. Он потрясал в воздухе ружьем и гнал перед собой бородатого Дуччо. Руки у Дуччо были связаны сзади ремнем, лицо разбито.

— Я взял эту собаку в плен, хозяин!

Александр сжал челюсти так, что белые черточки появились в уголках его рта. Я увидела, как страшно потемнело его лицо, как в глазах вспыхнул дикий блеск, что так пугал меня раньше. Что с ним? Я давно не видела его таким… Он рванулся вперед, к Дуччо, его рука лихорадочно рванула из-за пояса пистолет.

За какие-то считанные секунды он выхватил его, зарядил, взвел курок и, высоко подняв руку, выстрелил прямо в лоб Дуччо, не дав последнему не то что произнести ни слова, но даже опомниться.

Хриплый возглас ужаса вырвался у меня из груди, но я не успела даже пошевелиться, как Александр с лицом, искаженным жестокой гримасой, способной устрашить любого, снова поднял руку. Он был в крайнем бешенстве, без сомнения, и выстрелил во второй раз. Дуччо рухнул на землю с окровавленным лицом, из головы его вылетели куски мозга.

Я застыла на месте от всего увиденного. Гариб, ничуть не взволнованный, брезгливо обошел корсиканца.

— Это было правильно, хозяин!

— Это было глупо, — со стоном отозвался Ле Пикар. — Надо было сначала допросить его…

— Убирайся ко всем чертям со своими допросами!

— Но мы же ничего о нем не знаем!

— Если тебе угодно знать, жди, когда на тебя снова нападут. Я не для того высадился на Корсике, чтобы подвергать опасности свою жену!

Он подошел ко мне, попытался взять за локоть, но я невольно отступила, глядя на пистолет, все еще остававшийся в его руке. От всего увиденного меня тошнило.

— Да что это с вами?

В моих глазах застыл ужас. Александр отстранился, лицо его помрачнело еще больше.

— Не надо было этого делать, — пробормотала я.

— Сюзанна, — примирительным тоном сказал он. — Этот мерзавец завел нас в западню, это его приятель чуть не убил вас. Неужели вы этого не поняли?

— Поняла. Но все-таки… не надо было так! Это ужасно — то, что вы сделали…

— Я должен был отпустить его?

— Да. Может быть. Не знаю. Он же был безоружный! Вы его пристрелили, как быка на бойне!

Не выдержав, я отвернулась. Мой взгляд все время падал на убитого корсиканца, его раскроенный пулями череп, и зрелище это было кошмарное. Александр резко и насмешливо произнес:

— Вот оно что! Он был безоружный! Запомните, сударыня: в делах с такими ублюдками я не интересуюсь, вооружены они или безоружны.

— Да, — отозвался Гариб. — Хозяин не интересуется. Так и надо. Этот подлый человек только такой смерти и заслуживает. Он был слишком подлый!

Я перевела дыхание, полагая, что нет смысла вступать в спор по этому поводу.

— Замолчи, Гариб, — хриплым голосом приказал Александр, и индус не издал больше ни звука. — Помоги лучше господину Ле Пикару — он ранен.

Не дожидаясь, пока они со всем этим справятся, я зашагала к своей лошади, машинально подтянула подпругу. Руки у меня дрожали. Я сама не понимаю, что со мной. Дуччо, конечно, был виноват, с этим никто не спорит, но… Боже мой, ну не могу я принять такие действия. Мне это не нравится, меня от этого тошнит, и это единственное, что я теперь хорошо ощущаю!

В тридцати минутах езды находился городок Весковато — последний пункт на нашем пути в Бастию, но мы вынуждены были там задержаться, чтобы оказать Ле Пикару помощь.

За все то время, что мы ехали до Весковато, я ни разу не взглянула на мужа и не произнесла ни слова, чувствуя себя не в силах общаться с ним так, как прежде.

Вечерело.

Я шла вдоль берега, наблюдая, как фосфоресцирующими бликами стелются по морю лучи заходящего солнца. Горизонт был золотисто-пурпурный, словно расплавленное золото погружалось в голубую пучину. Было уже совсем тепло: я шла без плаща и не чувствовала холода.

Мне было одиноко. Впервые за время нашего путешествия. Мне даже как-то не хотелось ехать дальше. Что нас ждет? И не было ли то, что я чувствовала раньше, лишь иллюзией?

Невдалеке маячили очертания полуразрушенной рыбацкой хижины. Я подошла, задумчиво присела на почерневшее бревно, некоторое время молча глядела на море. Потом заглянула в хижину: там давно никто не жил, но запах сырой рыбы и гнилой морской травы еще сохранялся. Я поспешила выйти, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и на самом пороге столкнулась с Александром.

Он посторонился, пропуская меня.

— Ну, как долго вы еще намерены молчать? Сорок часов уже прошло. Мне кажется, я уже достаточно наказан.

Я не отвечала, устремив взгляд на море.

— Может, мне попросить прощения? Это нетрудно.

Низко склонившись передо мной, как перед королевой, он произнес:

— Ради всего святого, простите меня, прекрасная госпожа, за то, что я оскорбил ваш слух и зрение недостойным зрелищем.

Я сухо произнесла:

— Не паясничайте. И не думайте, что это мой каприз. Тут все гораздо глубже.

— Не драматизируйте, дорогая.

Помолчав, он насмешливо добавил:

— Я часто представлял, что будет, если мы когда-нибудь поссоримся, но даже подумать не мог, что вы станете дуться из-за такой чепухи.

— Я не дуюсь! — воскликнула я, чрезвычайно задетая. — И это не чепуха! Вы человека убили!

— Это был не человек, а враг. Врага надо убивать. Это одно из тех правил, которым я следую.

— Враг — не человек, да?

— Да.

— Ничего себе взгляды!

— Милая моя, смею вас уверить, что только благодаря этим взглядам я еще жив. — Внимательно глядя на меня, он произнес: — Око за око, зуб за зуб — это, может быть, и кажется вам жестоким, но это справедливо. Разве не так? Это библейская истина, и я ей следую. Вы заблуждаетесь, моя дорогая, думая, что я жесток. Я не жесток, в душе я, может быть, даже очень добрый человек. Но жизнь хорошо показала мне, что в нужном случае следует собрать себя в кулак и полагаться только на свою силу. А сила — жестокая вещь, в этом я с вами согласен.

— Еще и безобразная, — сказала я с отвращением. — То, что вы устроили с этим корсиканцем, было безобразно!

— Что ж, вероятно, это так. Смерть редко когда бывает красива, но корсиканец получил по заслугам. Его приятели найдут труп и, может быть, поостерегутся в дальнейшем поступать по-прежнему. Таким образом, я, возможно, даже совершил полезное дело. А если бы я лишь увещевал и не противился злу насилием — о, это было бы слишком долго, Сюзанна. Да и вряд ли мне дали бы договорить до конца.

Он говорил абсолютно холодно, казался совершенно спокойным, даже насмешливым. Я раздраженно топнула ногой. Как он может вот так спокойно стоять, опираясь плечом на косяк и заложив руки за спину? Да еще улыбаться так насмешливо! Он зверски убил человека, я видела мозги, плавающие в луже крови, и это было делом рук моего мужа!

Он заговорил снова:

— То, что я сказал, вовсе не значит, что вы не можете думать иначе. Но вы женщина, вы моя жена, и на мне, а не на вас лежит ваша защита. Вы бы первая презирали меня, если бы я мог лишь болтать. Вспомните хотя бы Людовика XVI — ну, для примера.

— Людовик XVI — мученик, святой, его будут оплакивать и через тысячу лет! А что скажут о его палачах, на стороне которых была сила?!

Наклонившись ко мне, он тихо и насмешливо спросил:

— А вы сами, Сюзанна, — неужто вы хотели бы видеть меня таким мучеником? Или, того больше, стать мученицей вместе со мной? Ну-ка, примерьте эту участь на себя, и вы поймете, что нужно уметь убивать, чтобы тебя не убили.

Я не отвечала, закусив губу. Тогда Александр, тихо смеясь, потянул меня к себе.

— Ну, перестаньте дуться. Я вовсе не такое чудовище, как вы себя уверяете. Я люблю вас, дорогая. Я люблю свою семью. Именно для вас я хочу быть сильным. Я тысячу раз предпочту сделать больно другим, чем причинить боль вам.

— Вы думаете, мне это льстит? В один прекрасный день вы измените свое мнение насчет меня…

— Насчет вас? О, нет. Ваша уникальность заранее устраняет такую возможность.

Он поцеловал меня, но я не ответила.

— Александр, обещайте мне, что такое больше не повторится.

— На ваших глазах — да. Я уже понял, как это на вас действует, и ничего подобного больше не совершу.

— Нет, я же не о том просила…

— Да бросьте вы упрямиться. Что толку говорить о пустяках? Мы и так много времени потеряли, чтобы теперь без конца разглагольствовать о том, что никакого значения не имеет.

— Да как вы…

Я возмутилась тем, что все мои возражения он считает чепухой, но ничего сказать не успела. Рывком прижав меня к себе, он так сжал меня в объятиях, словно хотел задушить.

— Целая ночь без вас — вы думаете, это ничего не значит для новобрачного, а, любовь моя?

Он спрашивал насмешливо, но его губы вполне серьезно, страстно, жадно припали к моему рту, и этот полунасильственный поцелуй показался мне почти жестоким. Он действовал так поспешно, порывисто, неумолимо — я впервые видела его таким.

— Стой спокойно! — приказал он хрипло и почти гневно. — Я не собираюсь тебя убивать.

Я хотела сказать, что знаю об этом, но, сильно сжав руками мою талию, он вдруг повернул меня, прижал лицом к стене и в тот же миг рванул вверх мою юбку. Задохнувшись от возмущения, я громко запротестовала, ибо вообще терпеть не могла эту позу как слишком унизительную, но он не слушал меня; крепко сжимая меня в объятиях и не давая мне опомниться, он коленом шире раздвинул мне ноги и, прежде чем я успела ахнуть, одним мощным ударом уже погрузился в меня — так сильно и неистово, что я закричала от боли, возмущения и неожиданности.

На миг он замер у меня за спиной, остановился, и я, уже подчинившаяся ему, могла почувствовать, какой он невыносимо твердый внутри; потом, мягко обхватив руками мои бедра, он начал двигаться, погружаться и уходить — сначала медленно и осторожно, потом все сильнее и сильнее. «Он же просто насилует меня», — мелькнула у меня мысль, и именно эта мысль — унижение, гнев, возмущение — вдруг горячей возбуждающей волной прокатилась по моему телу, затуманила сознание, и через миг я уже ни о чем не могла думать, я ощущала только то, что происходило внутри меня, а он проникал в меня так глубоко, сильно и умело, что моего терпения не надолго хватило. Я закричала, испытав наслаждение, сладкая судорога свела мне бедра, но до его наслаждения было еще далеко, и он продолжал пронзать меня, как чудесно огромный поршень, и я поразилась, когда почувствовала, что мое тело опять пробуждается и устремляется ему навстречу, и я опять начинаю испытывать это, — и я снова содрогнулась, почти сразу же, а потом это пришло и в третий раз, как только я ощутила внутри себя горячую струю его семени.

Задыхаясь, я полулежала в его объятиях, все еще чувствуя его в себе. Потом он ушел, и некоторое время прошло в молчании. Он застегнулся сам и даже мне оправил платье. В полном бессилии я повернулась к нему.

— Ну, вы же должны признать, сударь, что с вашей стороны это было гнусно.

Смеясь как победитель, ибо у него были основания так смеяться, он снова привлек меня к себе, осыпал ласковыми поцелуями мое лицо.

— Боже мой, ты такая красивая, вкусная, аппетитная… Я обожаю тебя. Обожаю твое теплое гнездышко… Знаешь, до чего приятно чувствовать, как там у тебя внутри все просыпается, как ты идешь мне навстречу, как хорошо встречаешь меня… Ты редкая женщина. Я и не думал, что ты такая. Я никому тебя не отдам.

Румянец невольно заливал мне щеки, ибо я знала, о чем он говорит, и сама замечала за собой все эти маленькие слабости. Он еще какое-то время шептал мне на ухо разные ласковые непристойности, слушать которые было необыкновенно приятно, а потом вдруг нежно спросил, заглянув в глаза:

— Тебе понравилось, правда? Я правильно почувствовал?

— Ты меня почти изнасиловал! — сказала я грозно, делая вид, что я крайне разгневана.

Он рассмеялся.

— Ну, в некотором смысле я имею на это право.

Я приникла к нему, побежденная до конца тем чувством, которое он во мне вызвал. Я любила его… Он овладел мной сейчас, можно сказать, против моей воли, но даже это доставило мне удовольствие. Да, этот мужчина вообще всегда дарил мне наслаждение — такое наслаждение, выше и лучше которого нет ничего на свете. Нет даже слов, чтобы описать всю его глубину.

— Александр, — прошептала я, касаясь его щеки. — Мой мужчина. Мой муж…

Нежно целуя, он повел меня по берегу. Я не противилась, ибо было уже поздно. Обвив рукой мою талию, Александр говорил:

— Видишь, как все хорошо случилось… Кто бы мог ожидать?

— Ну да! Ты наверняка все заранее продумал, когда шел сюда.

— Вовсе нет. — Улыбаясь, он подхватил меня на руки. — Я ничего не планировал. Просто я почувствовал, что ты уходишь… что ты строишь между нами какую-то нелепую стену. Это же невыносимо для молодого мужа, правда? Я захотел вернуть тебя любой ценой, приблизить к себе… К тому же я так желал тебя, что меня в жар бросало.

— О, как лестно узнать, что я смогла разрушить хваленое самообладание герцога дю Шатлэ! Вы больше не контролируете себя, да, господин герцог?

— Скажем так: целых четыре месяца я только то и делал, что контролировал себя, — а теперь довольно!

Я смеялась, спрятав лицо у него на плече, щекоча волосами его шею. У меня внутри еще жили воспоминания, как только что я билась в сладких конвульсиях… Вдруг я впервые в жизни поняла: просто родить ребенка и родить ребенка от мужчины, по которому тоскует плоть, — это разные вещи. Ребенок… Мне только сейчас открылось, какое это было бы наслаждение — забеременеть, зачать ребенка от Александра в столь мучительно-сладкий момент слияния. Это значит будто оставить Александра в себе, позволить ему расти в недрах моего тела. Раньше я была полностью лишена этого ощущения… То материнство, которое я познала, — это другое материнство… А Александр? Можно только представить, какое счастье я бы ему дала!

Может, этот случай на берегу и станет началом подобного счастья? Я подняла голову и так внимательно взглянула на мужа, что он остановился.

— Что такое, cara?

— Ничего, — пробормотала я, краснея и снова пряча лицо у него на груди. — Еще… еще слишком рано говорить об этом.

«Мария Каролина» — корабль, носящий имя ныне правящей королевы Неаполя и обеих Сицилий, — медленно входил в бухту Сан-Джованни-а-Тедуччо, и целое море огней разливалось перед нами. Мы только что обошли остров Ла Гайола и мыс Позиллино, и теперь перед нами вздымал мощные белые башни средневековый замок Кастельнуово, хорошо различимый даже в темноте. Силуэта Везувия не было видно, но я знала, что он там, на востоке, лишь на ночь скрытый мраком. Оттуда завтра придет солнце. Придет и позолотит эту голубую лагуну, над которой полумесяцем раскинулся город.

Перед нами был ночной Неаполь.

Несмотря на ночь, уже слышалось в воздухе canzone napoletana какого-то портового музыканта, а я, стоя на корме, вспоминала тот жаркий августовский день, когда именно из Неаполя отец увозил меня во Францию. С тех пор прошло почти шестнадцать лет. Где мы жили тогда здесь? Я не помнила названия гостиницы, но знала, что она находилась совсем недалеко от порта, на набережной Ривьера Кьяйя, — выглядывая из окна, можно было видеть паруса и мачты кораблей.

Была ночь с 16-го на 17 марта 1796 года, и в Неаполе, похоже, уже давно вступила в права весна; я бы не удивилась, если бы заметила цветущие деревья. Александр оставался на «Марии Каролине», чтобы уладить кое-какие вопросы об оплате, а я тем временем села в первую подошедшую к борту судна барку. Люк и Гариб были со мной, Эжени несла мой несессер — мы направлялись в гостиницу. Я намеревалась разыскать ее, ту самую, где мы жили много лет назад. Александр должен был найти меня чуть позже.

Плавание на этот раз заняло больше шести дней. Не так давно мы распрощались в Бастии с Ле Пикаром, который остался залечивать свое раненое плечо. И вот уже мы в столице Неаполитанского королевства… Мы еще не решили, сколько здесь пробудем; если нам очень понравится, мы снимем здесь дом — не жить же все время в гостинице. Но, честно говоря, никаких определенных планов ни у меня, ни у Александра не было.

— Куда синьора желает отправиться? — наперебой закричали, обращаясь ко мне, факино — носильщики, едва только барка причалила.

Я еще не успела ответить, как они взахлеб повторили свой вопрос на скверном французском, и, уже совсем безграмотно, — по-английски. Я выбрала из них самого приличного и поманила к себе.

— Мне нужна гостиница на набережной. Я не помню ее названия. Ты знаешь такую? — спросила я, очень гордая тем, что так правильно и хорошо говорю по-итальянски.

— На набережной Ривьера Кьяйя?

— Да.

— О, синьора, здесь только одна такая гостиница — «Цокколо». Это как раз то, что нужно синьоре. Я и мой сын Джанни отведем вас туда.

— Нет, пусть лучше ваш сын останется здесь и предупредит моего мужа, что я поехала в «Цокколо».

Я объяснила мальчугану, как мой муж выглядит, и назвала свое имя, только теперь заметив, как пристально следят за всем происходящим два жандарма — вероятно, из таможенной службы его величества. Впервые за много лет жандармы меня не испугали. Заграничные паспорта были у нас в порядке, но если бы это было и не так, в Неаполе нам все равно были бы рады. Я не забывала, что королева Мария Каролина — родная сестра Марии Антуанетты, статс-дамой и подругой которой я была…

Едва увидев гостиницу «Цокколо», что по-итальянски значит «деревянный башмак», я сразу поняла, что это та самая, где мы когда-то жили. О, она очень изменилась — по крайней мере, мне так показалось… Носильщик уверял, что это лучшая гостиница в Неаполе. Оказавшись внутри, я поняла, что он был недалек от истины. И я по достоинству оценила, что значит большой город, отмеченный печатью цивилизации. Корсиканские грязные гостиничные номера, полные тараканов, мне порядком надоели, и я облегченно вздохнула, оказавшись в совсем другой обстановке.

Хозяин «Цокколо», которого все называли дон Лоренцо, почтительно проводил меня на третий этаж, где нам был отведен номер из трех комнат. Каким-то чудом он узнал мое имя прежде, чем я представилась, — должно быть, носильщик шепнул ему на ухо, и вел теперь себя в высшей степени предупредительно и вежливо.

— Стоит вам потянуть вот за этот шнур, и моя жена будет у вас, донна Сюзанна. Вы желаете принять ванну?

— Да, я бы не отказалась, — ответила я, чрезвычайно довольная увиденным.

— А ужин? Подавать ли ужин, донна Сюзанна?

— Нет. Мы вряд ли будем ужинать. Распорядитесь лучше насчет завтрака на двоих. В номер, разумеется.

— Синьора кого-то ждет?

— Я жду моего супруга, — произнесла я с нескрываемой гордостью. — Он скоро появится здесь.

Дон Лоренцо удалился, пожелав мне приятной ночи. Эжени, обрадованная увиденным, с простодушием юности оглядела все комнаты и, остановившись посреди гостиной, уронила мой несессер.

— Ах, здесь просто прелестно, ваше сиятельство! Не то что на Корсике!

— Да, это все так, моя милая, но было бы лучше, если бы вы занялись моей ванной и нашими вещами — их надо распаковать.

Эжени, надув губы, исчезла. Я огляделась. Номер состоял из трех небольших комнат — гостиной, столовой и спальни, а также маленькой ванной. Здесь были мягкие ковры, уютный камин, белоснежные простыни… У постели уже был зажжен ночник, сделанный в форме фарфорового бочонка для вина: пламя свечей нагревало сосуд и, проснувшись утром, когда камин уже погаснет, можно согреться стаканчиком горячего кьянти…

Кьянти! Это удивительное вино — как давно я его не пила!

Я нежилась в горячей воде, размышляя о том, как хорошо у меня все складывается. Даже не у меня — у нас. Раньше я считала это неожиданно свалившееся счастье зыбким, недолговечным, как, впрочем, и все в моей жизни, но теперь, прибыв в Неаполь, я вдруг обрела столь желаемое чувство уверенности. У меня нет причин опасаться за свою семью и за своего мужа… Александр любит меня. Он не только вытащил меня из нищеты, дал свое имя, сделал герцогиней, он еще и сделал меня по-настоящему счастливой. Он стал для меня самым дорогим на свете мужчиной…

Герцог появился тогда, когда служанка в очередной раз наполняла ванну горячей водой. Сладостное ощущение тепла охватило меня, я блаженно зажмурилась, и лишь когда Александр прикоснулся к моей руке, заметила, что он пришел.

— Эжени, вы свободны, — пробормотала я в полудреме.

Горячая ванна расслабила меня, навеяла сон, но Александр, стоя позади меня, мягко ласкал мои плечи, золотые волосы, пышной массой поднятые наверх, затылок, шею, грудь, и я с наслаждением отдавалась во власть его прикосновений. Томное желание разливалось по телу… Усилием заставив себя открыть глаза, я запрокинула голову, глядя на мужа. Он казался сейчас таким высоким…

— Вас долго не было. Что, были неприятности?

— Да нет… Жандармы проверили паспорта.

— Вот как? А меня они пропустили без всякой проверки.

— Их сразила ваша красота, любовь моя…

Я резко, не стыдясь своей наготы и зная, что он любит и любуется моим телом, повернулась к нему, так что даже вода в ванне пошла волнами, мягко коснулась руками его пояса, расстегнула одну из пуговиц его жилета.

— Хотите прийти ко мне? Я приглашаю вас… Идите, здесь так тепло!

— Самая теплая — это вы, радость моя.

Уже прильнув к нему, чувствуя его тепло и силу и зная, что вот-вот в порыве нежного желания мы сольемся в одно существо, я прошептала, смахивая с ресниц капли воды, в перерыве между поцелуями:

— Первая ночь в Неаполе…

— Волшебная ночь… И все наши ночи будут волшебны, моя дорогая. Mia cara… carissima… mio dolce amor[2]…

…На следующее утро я проснулась поздно — ближе к полудню. Александр, утомленный прошедшей ночью, еще спал. Я тихо, чтобы не разбудить мужа, выскользнула из его объятий. За окном уже вовсю кипела неаполитанская жизнь, даже оконные стекла и портьеры почти не сдерживали уличного шума, проникающего в спальню.

Не зовя Эжени, я умылась. Служанка из нее была не ахти какая — она даже не выложила для меня пеньюар, и мне долго пришлось искать для себя что-то подходящее. В шкафу я обнаружила воздушное утреннее платье, набросила его поверх кружевной ночной рубашки и в таком виде вышла в гостиную, горя желанием отчитать Эжени и позаботиться о том, чтобы дон Лоренцо вовремя подал завтрак.

В гостиной уже пахло кофе, и со стула мне навстречу поднялся высокий старик лет шестидесяти пяти, изящный, изысканно одетый, в безупречном завитом парике и с тростью в руках. Серые глаза его окинули меня внимательным взором. Поклонившись мне с необыкновенным изяществом, он произнес:

— Счастлив вас видеть, мадам.

Он хорошо говорил по-французски. Смущенная, ничего не понимая, пристыженная тем, что стою перед столь корректным человеком в таком домашнем виде, непричесанная, я пробормотала:

— Но… как же это? Служанка не предупредила меня, и я…

— Тысяча извинений, мадам. Дело в том, что я тоже не видел служанку. Я заказал сюда кофе и терпеливо пил его, дожидаясь вас.

Лицо у него было красивое, гордое, с благородными чертами и высоким лбом, свидетельствующем об уме.

— Вы пришли ко мне? — заставила я себя произнести.

— И к вашему супругу. Но в первую очередь к вам.

— Зачем?

— Я лорд Уильям Гамильтон, сударыня, посол его величества короля Англии в Неаполе, и вы бы доставили большое удовольствие мне и моей жене, если бы согласились покинуть эту гостиницу и переехать к нам. Мой дом теперь к вашим услугам.

Лорд Гамильтон повторил свою неожиданную просьбу и перед моим мужем, когда я, разбудив его, сообщила о приезде столь важного лица.

— Это очень лестно для нас, милостивый государь, — произнес Александр. — И все-таки, боясь показаться неблагодарным, я рискну спросить вас: чем вызвано столь неожиданное предложение? Мое любопытство объяснимо. Еще вчера никто не знал о том, что мы в Неаполе.

Англичанин задумчиво посмотрел сначала на моего мужа, потом на меня.

— Если я не ошибаюсь, мадам, ваша девичья фамилия — де ла Тремуйль де Тальмон?

— Да, — подтвердила я.

— В первом браке вы стали принцессой д’Энен де Сен-Клер и были статс-дамой ее величества Марии Антуанетты? Это так?

— Да.

Повернувшись к герцогу, посол развел руками.

— Я лишь предугадываю желание ее величества королевы неаполитанской, сударь. Не сомневаюсь, ей будет приятно узнать, что преданной подруге ее казненной сестры был оказан достойный прием.

Александр ответил, невольно усмехаясь:

— Стало быть, мне остается лишь играть роль мужа своей жены. Не так ли?

— Несомненно, сударь, — скромно ответил посол.

Мы с Александром переглянулись. Хоть и хороша была эта гостиница, дом лорда Гамильтона будет удобнее. К тому же было бы в высшей степени невежливо отвергнуть подобное предложение.

— Мы с радостью переедем к вам, милорд, — решительно ответила я за нас обоих. — Трудно даже объяснить, как кстати пришлось нам ваше предложение.

Когда затихли последние звуки котильона, я как можно незаметнее выскользнула из объятий полузнакомого мне человека, с которым танцевала, и легкими шагами проскользнула на террасу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. В зале было слишком душно, и слишком много горело свечей. А здесь… здесь я даже почувствовала едва уловимый сладкий аромат магнолий.

Впрочем, весь дом был наполнен цветочными ароматами. Леди Эмма любила цветы, как ничто другое, и даже заслужила в Неаполе славу лучшей цветочницы: к ней посылали, когда для бала или свадьбы требовался красивый букет.

Прежде чем выйти в сад, чтобы разыскать мужа, который вот уже часа два не попадался мне на глаза, я внимательно оглядела себя в зеркале. Платье из серебристой парчи, мягко перехваченное под грудью сверкающим поясом, узкое, как требовала мода, обтягивало меня, как перчатка, — я казалась в нем тонкой, высокой и изящной. Пышные бутоны рукавов открывали руку выше локтя. Золотистые волосы, высоко подобранные и перевитые серебристой лентой, которая спускалась на чистый открытый лоб маленькой алмазной слезой на манер Агнесы Сорель, подчеркивали теплый тон моей кожи и легкий румянец, разлившийся по щекам. Я набросила на плечи прозрачный шелковый шарф, отделанный серебром, и вышла в сад.

Было прохладно. Когда я спускалась по ступеням террасы, в доме как раз пробило полночь, и я слышала, как зазвучал какой-то неаполитанский танец — похоже, моцартовского сочинения.

Я знаком остановила лакея, разносившего напитки.

— Не видели ли вы моего супруга, герцога дю Шатлэ?

— Миледи разговаривает с ним в беседке. В конце аллеи, мадам.

Обеспокоенная, я некоторое время стояла, застыв на месте, а потом решительно направилась к аллее. Я уже досадовала, что так увлеклась балом. С самого начала празднества муж исчез из поля моего зрения. Я была так счастлива, так оглушена всем происходящим — по меньшей мере пять лет я ничего подобного не видела! Закрыв глаза, можно было вообразить, что я в Версале. За мной ухаживали, меня дважды приглашал на танец сам король Неаполя Фердинанд IV, который явился на бал инкогнито, но тем не менее все знали, кто он такой. Мне говорили комплименты, целовали руки — словом, я была на гребне успеха. Кроме того, я, кажется, выпила больше, чем было нужно, и теперь голова у меня слегка кружилась.

Леди Эмма увела его… С чего бы это? Мы в свадебном путешествии, у нас медовый месяц! Я была полна решимости вернуть себе Александра и конец вечера провести именно с ним — тем более что тот сонм любезных неаполитанских синьоров, которые только что меня окружали, в сущности, нисколько не привлекал…

Но решимость вдруг разом покинула меня, когда я, не дойдя до нужного места какого-то десятка шагов, услышала мелодию гитары, — кто-то тихо перебирал ее струны… Лунный свет лился прямо на беседку, загадочно мерцали кованые светильники иллюминации, и леди Эмма пела что-то по-английски. Это была простая песня, что-то вроде «Мальбрук в поход собрался». Я замерла, женским инстинктом очень хорошо ощутив, что все эти нежные интонации голоса, этот соблазнительно изогнутый стан, эта белая тонкая рука, перебирающая струны, — все это суть атрибуты явного кокетства, желания нравиться… Александр следил за своей собеседницей внимательным взглядом, напрочь позабыв о бале, и на губах его была улыбка. Может быть, чуть насмешливо, но он улыбался, и ему стоило руку протянуть, чтобы коснуться этой гибкой талии.

Леди Эмма вдруг опустила руку и, прервав песню на полуслове, рассмеялась:

— Нет, ну вы просто невозможны! Отчего вы так улыбаетесь? Вам не нравится?

— Напротив, милая дама. Я все думаю, где вы так хорошо научились петь. Уж не играли ли вы в театре?

Леди Эмма смутилась от этого намека, и я даже со своего места видела, как она пристыженно опустила голову.

— Вы намекаете на мое прошлое, герцог? Неужели вы так жестоки к бедной леди Гамильтон, которая столько сил приложила, чтобы развлечь вас?

Да, кокетства ей было не занимать… Я вдруг поняла, что совершенно лишняя в этой сцене. Что думал Александр и чего хотел — этого я не знала, но с гневом увидела, что он заинтересован и что мое появление будет не то что не подходящим, но даже унизительным для меня самой. Он будет думать, что я искала его, — его, который сам должен был искать меня! Ну уж нет, я не доставлю им такого удовольствия. Я вернусь в дом, буду танцевать и в саду больше не появлюсь. Когда Александр заскучает — и если заскучает, — пусть сам придет ко мне!

Повернувшись, я пошла прочь, чувствуя себя ужасно раздосадованной. Не то чтобы я подозревала Александра в измене или нелюбви, но все-таки мне было обидно. Почему он уделяет столько внимания этой женщине? Да, я тоже танцевала с другими, но ведь ему стоило только подойти, и я бы всех их бросила! К тому же и другая сторона вопроса раздражала меня. На этом приеме я очень ясно, еще с самого начала поняла, что мне уделяют больше внимания и я собираю больше ухажеров, чем леди Гамильтон, какой бы красавицей она ни была. К ней уже привыкли, она была своей, неаполитанской дамой, а я казалась новой, необычной, свежей, а потому более привлекательной. Все так думали. Только, похоже, не Александр. Ну разумеется! По логике, для него нова леди Эмма, а не я.

Быстро поднимаясь по ступенькам и углубившись в собственные мысли, я почти столкнулась на террасе с грузным кардиналом Руффо. Несмотря на свой сан, этот вечный спутник Фердинанда IV казался пьяным. Я сама видела, как много он пил кьянти, сидя на диване и разговаривая с лордом Гамильтоном.

— Это ведь вы — гостья лорда Уильяма, не так ли? — спросил он меня по-итальянски.

— Честно говоря, не думала, ваше высокопреосвященство, что меня так трудно запомнить, — ответила я чуть резче, чем намеревалась.

— Не сердитесь. Я для вас не имею значения, верно? Ступайте к королю. Он изъявил желание танцевать с вами павану.

— Король?

Я пожала плечами. Танцор из Фердинанда IV, по правде говоря, был отвратительный, я станцевала с ним менуэт и гавот и вполне убедилась в этом.

— Ступайте быстрее. Его величество не привык ждать. И вам будет плохо, и мне.

Фердинанд IV слыл грубым, решительным, жестким человеком, порой даже жестоким. Не слишком интересуясь государственными делами и переложив их на плечи своей жены Марии Каролины, он занимался лишь своими увлечениями, которым отдавался с необыкновенной страстью. Первым увлечением была охота, вторым — рыбная ловля, ну, что-то вроде токарного станка для Луи XVI, а третьим и самым сильным — женщины.

Никогда не имея постоянной любовницы и ни к кому не привязываясь надолго, король Неаполя и обеих Сицилий в свои пятьдесят лет похвалялся, что переспал по меньшей мере с двумя тысячами женщин — неаполитанками и иностранками, дамами из высшего общества, крестьянками, проститутками, нищенками, подобранными на улице, и воровками, вызванными из тюрьмы. Предпочтение он отдавал представительницам низших сословий, ибо знатным дамам не слишком нравились его манеры, и, когда была возможность и он не очень настаивал, они всегда сопротивлялись. Не было ничего лестного в том, чтобы завладеть королем на два-три дня.

Мария Каролина давно свыклась с привычками своего супруга и не обращала на них никакого внимания. Она вообще была единственной женщиной, которую он искренне боялся и которой никогда не перечил. Недаром, выступая на Государственном совете, она говорила: «Я — ваш король, Мария Каролина…» Все заботы по управлению государством лежали на ней: она назначала министров, карала, миловала, проводила реформы, объявляла войну, лишь для проформы спрашивая мнение своего супруга. Взамен за такую уступчивость Фердинанда она закрывала глаза на его похождения и ни в чем ему не препятствовала. Впрочем, у нее тоже были свои странности, о которых говорили шепотом.

Мария Каролина правила, Фердинанда IV обожали простые неаполитанцы — лаццарони. Он был так же прост, доступен и груб, как они; когда король ехал по улице, любой нищий мог прицепиться к его карете и поболтать с ним, обращаясь к его величеству на «ты», называя его уличным прозвищем Носатый и зная, что этим доставляет королю одно лишь удовольствие. Он любил циничный юмор, грубые шутки и бесцеремонные манеры. Словно насмехаясь над своей царственной мудрой супругой, он однажды, сидя с ней в королевской ложе в театре Сан-Карло, приказал подать себе тарелку спагетти и во время спектакля невозмутимо ел их руками, чем сорвал бешеные аплодисменты галерки.

Он только тогда шел напролом и проявлял себя жестоко и круто, когда действительно сильно хотел чего-то, а ему в этом мешали.

Вот такой монарх в третий раз за сегодняшний вечер пригласил меня на танец, сделав это не вполне вежливо — через кардинала Руффо.

Я вошла в зал и остановилась, зажмурившись от яркого сияния хрустальных люстр. В этот миг лакей передал мне письмо — по внушительности конверта и печати я сразу поняла, что оно от королевы, которая сегодня у лорда Гамильтона не присутствовала. Я ожидала подобного письма, поскольку еще раньше леди Эмма говорила, что королева наверняка захочет встретиться со мной. Возможно, это было приглашение в Палаццо Реале[3]. Я хотела было распечатать письмо, но тут заметила идущего через зал ко мне короля Фердинанда и поспешно спрятала конверт.

Облаченный в самые роскошные одежды, какие только можно представить, король казался еще выше и шире, хотя и на самом деле был довольно мощного телосложения. Среди всех присутствующих он именно тем бросался в глаза, что был словно вырублен из глыбы камня каким-то не слишком утонченным скульптором. На голову выше многих мужчин в зале, крепкий, плотный, даже на вид ужасно сильный, с очень широкими плечами и большими руками, способными гнуть подковы, он, если бы жил в Неаполе во времена, например, Суллы, то, вероятно, был бы гладиатором. Лицо его, крупное, надменное, нельзя было назвать ни красивым, ни некрасивым, но его делал очень примечательным большой длинный нос, за что Фердинанд IV и получил от неаполитанских лаццарони прозвище Носатый. Я вдруг со смущением вспомнила утверждение Изабеллы де Шатенуа о том, что нос мужчины свидетельствует о его других, более интимных достоинствах, и подумала, что если это верно, то Марии Каролине не позавидуешь.

Король приблизился, и я снова поклонилась ему, пребывая в легком замешательстве от своих же собственных мыслей. Ну с чего бы мне о таком думать?

— Вы встретились с кардиналом Руффо, мадам? — по-французски спросил меня Фердинанд.

— Да, государь, — на том же языке ответила я.

— Что сказал вам этот старый пьяница?

Глядя на короля снизу вверх, ибо он был куда выше меня, и несколько удивленная тем, как он назвал кардинала, — разговор все-таки шел о князе церкви, да еще таком известном, — я честно ответила:

— Его высокопреосвященство передал мне ваше желание танцевать со мной, сир, и мне очень жаль… жаль потому, что я немного опоздала. Павана уже звучит, да?

— Немного — это мягко сказано, моя дорогая. Мы ожидали вас четверть часа. — Поглядев на меня, он добавил: — Ваше счастье, что у нас изменилось желание. Мы не хотим больше танцевать. Мы были бы довольны, если бы вы сопровождали нас в оранжерею леди Гамильтон.

Я выслушала его слова, подумав, что это только его желание, а не мое. Идти в оранжерею мне совсем не хотелось, к тому же я знала, какое это безлюдное место, так что, учитывая репутацию Фердинанда, лучше было воздержаться от таких рискованных шагов.

— Ваше величество, — сказала я, переходя на итальянский, — не думаю, что сейчас подходящее время для этого — все-таки уже за полночь. Кроме того, мне кажется, что я не смогу быть для вас таким гидом, как леди Гамильтон. Это же ее оранжерея.

Надменно повернув голову, он как-то искоса взглянул на меня — взглянул так, словно я сказала совершенно недопустимые вещи, какие он, король, никогда в жизни не слышал.

— Это что — отказ?! — медленно спросил он.

Я была сбита с толку. Честное слово, за долгие годы революции я совершенно разучилась говорить с королями… к тому же Людовик XVI, с которым я часто общалась, никогда не звал меня ни танцевать, ни сопровождать его куда-то, так что опыта у меня совсем не было. Да и как вести себя с королем, который говорит о себе «мы», как говорили короли триста лет назад?!

Но, зная, что не следует менять «нет» на «да», иначе к тебе потеряют уважение, я твердо ответила:

— Да, ваше величество, я очень сожалею, но вынуждена отказать вам. От запаха цветов у меня кружится голова, и я часто падаю в обморок. — И тут же добавила с легкой улыбкой: — Что это будет для вас за удовольствие возиться со мной, если я потеряю сознание!

— Так вы о нас заботитесь? Не заботьтесь. Нам нравятся любые удовольствия.

Он взял меня под руку, сжал мой локоть, сам, наверное, не сознавая, насколько сильно, и, обернувшись к принцу Никколо Караччоло, который сопровождал его, произнес:

— Мы идем с синьорой в сад. И нам не нужны свидетели.

«Ничего себе!» — подумала я пораженно. Возможности сопротивляться у меня уже не было — Фердинанд сам вел меня, и противиться я могла, разве что упав на пол и устроив скандал. Но скандала я не хотела — все-таки чужой город, чужое государство. Да и с королевой мне еще предстоит встретиться…

Он повел меня к той самой беседке, где двадцать минут назад Эмма Гамильтон развлекала Александра своим пением, и я, полагая, что сейчас мы встретимся с хозяйкой дома и моим мужем, облегченно вздохнула. Но надежды мои были преждевременны.

Лунный свет все так же лился в беседку, но теперь она была пуста. Изящная гитара была оставлена на деревянной скамье. Они куда-то ушли… Но куда? У меня тревожно забилось сердце, и я вдруг, предположив самое плохое, мрачно подумала: может, и хорошо, что король Неаполя так демонстративно, на глазах у всех увел меня, — может, хоть слух об этом заставит Александра вспомнить обо мне…

Фердинанд кивком головы приказал мне садиться. Когда я присела, он жестом попросил чуть подвинуться влево, так, что теперь на меня падал золотистый свет луны, и очень долго, очень внимательно изучал мое лицо. Я сидела спокойно, несколько удивленная происходящим, но довольная тем, что король так сдержан.

— Знаете, — вдруг сказал он, — вы очень напоминаете нам одну женщину. Красивую женщину, наше старое воспоминание… Она сейчас, наверное, совсем стара…

Я решила, что это обычная чепуха, те самые банальности, которые говорят женщинам, когда хотят поухаживать. Если же это не так, то я бы оценила оригинальность короля Фердинанда, который, при живой жене, говорит о своей бывшей любовнице с полузнакомой француженкой. Ведь не Марию Каролину же он имеет в виду…

— Да? — спросила я машинально, лишь бы что-то сказать.

— Вы очень нам ее напоминаете. Ваши глаза — это просто ее глаза.

— Ну, это, наверное, вам так кажется, сир.

— Нет. Вы очень похожи.

Помолчав, он резко и грубо бросил:

— Она была шлюха, самая обыкновенная девка, просто ей повезло с самого начала — она нравилась богатым людям. Сам покойный герцог Тосканский содержал ее. И мы, когда были совсем молоды, тоже ее какое-то время содержали.

— Герцог Тосканский? — переспросила я встревоженно. — Здесь, в Неаполе?

— Нет. Она жила во Флоренции. Лет тридцать назад мы бывали там инкогнито, мы там славно развлекались, еще до нашей свадьбы… — Внезапно прервав себя, Фердинанд спросил: — Вы не имеете каких-нибудь итальянских корней, а, синьора?

— Нет, — сказала я решительно. — Я дочь принца де ла Тремуйля, разве ваше величество не знает?

Он не отвечал, жадно глядя на меня. Тогда я осторожно спросила:

— А я что — очень на нее похожа?

— Да. Очень. Она была брюнетка, но в остальном… Вы — это будто она. Будто не было этих лет. Мы готовы побиться об заклад, что либо это сумасшествие, либо вы ее родственница!

— Вы ошибаетесь, сир, — произнесла я. — Я понятия не имею, о ком вы говорите.

— Вы хорошо знаете итальянский. Откуда это?

— В монастыре выучила.

— Но вы говорите так, как в Тоскане, мы заметили! — почти крикнул он, наклонясь ко мне.

Он словно подвергал меня допросу. Решив положить этому конец, я твердо и решительно отчеканила:

— Уверяю вас, сир, вы ошибаетесь. И я даже нахожу, что вы почти оскорбляете меня своими предположениями!

Мой голос прозвучал резче и громче, чем я хотела. Фердинанд откинулся назад, но глаз с меня не спускал. Я видела, что он настолько во власти своих воспоминаний, что не верит мне.

— Мы были во Флоренции целый месяц. У нас была другая пассия — Анджела Лоредано, она, наверное, и сейчас жива… Это было… тридцать лет назад, именно так… Она-то и познакомила нас с Джульеттой, Звездой Флоренции.

Услышав имя, которое я давно приготовилась услышать, я все-таки едва сдержала дрожь. Король взглянул на меня из-под полуприкрытых век.

— Великолепная это была дама: мы от нее так и не устали. У нее было роскошное тело, длинноногое, жаркое… и такие, знаете ли, вишневые губы. Недаром ее называли Звездой Флоренции! Сияла она ярко. Мы дали ей в подарок целую шкатулку жемчуга и оплатили ей счета у модисток, и она нас хорошо за это отблагодарила…

Сердце у меня стучало оглушительно гулко. Слушать подобные речи дальше было не в моих силах, это казалось слишком гадким, и я не выдержала.

— Ваше величество! — воскликнула я почти сердито. — Зачем вы говорите со мной об этом?!

— Затем, любезная синьора, чтобы вы поняли наш интерес к вам.

Напряженная как струна, я молча смотрела на него. Тогда он поднялся, обошел скамью и, остановившись позади меня, положил руки мне на плечи, не давая мне встать, как это предписывал этикет.

— Мы не сводим с вас глаз с первой минуты, как увидели. Вы поразили нас в самое сердце, милая герцогиня… Вы вернули нам молодость. Когда мы смотрим на вас, нам кажется, будто перед нами та самая Звезда Флоренции, а нам самим всего двадцать лет… Она была такой хорошей любовницей.

Не отвечая и чувствуя, что поведение короля Неаполя все больше выходит за рамки дозволенного, я попыталась высвободиться. Меня беспокоило и то, что огни в доме мало-помалу гасли, значит, бал шел к концу. Александр не появлялся… А руки этого навязчивого странного Фердинанда, как клещи, сжимали мне плечи!

— Ваше величество, чего вы от меня хотите? — воскликнула я наконец, ощущая, как возмущение подкатывает к горлу.

Полная беспомощность — вот что я испытывала. Ему даже не дашь пощечину как обыкновенному мужчине! А если дашь, то неизвестно чем это закончится… Я вдруг совсем некстати вспомнила о Луизе де Лавальер и подумала, что она, наверное, чувствовала то же самое, когда Людовик XIV покушался на ее целомудрие.

— Чего мы хотим? Хо-хо! Мы хотим сделать вас нашей любовницей, любезная синьора. Мы еще не стары, но нам кажется, что обладание вами вернет нам прошлое и омолодит лет на двадцать.

Это было уже слишком. Такой чепухи и наглости я, пожалуй, еще никогда не слышала! Кровь прихлынула к моему лицу. Надо же, каков старый сатир! Издевался над моей матерью, теперь хочет сделать то же самое со мной! Для него словно не существует ни правил вежливости, ни общества, ни моих мыслей, ни моего мужа — он весь во власти своего гнусного вожделения!

Я очень мудро рассудила, решив, что говорить все это вслух было бы ошибкой. Что толку говорить с этим истуканом? Это все равно, что плевать против ветра. Я рванулась в сторону, намереваясь встать, сказать что-то резкое и с презрением удалиться, но мне удалось это только наполовину — он поймал меня и притянул к себе, сжимая за талию.

— Вам не кажется, сир, что это уже чересчур? — спросила я с крайним отвращением, упираясь локтем ему в грудь. — Пожалуй, вы опозорите не только себя, но и весь Неаполь своим поведением.

— А что мне Неаполь, любезная синьора? Разве я тут управляю? — прошептал он мне прямо в лицо, сжимая так, словно хотел дать ощутить свое превосходство в физической силе. — Мы в Неаполе не управляем, а развлекаемся. Наше поведение давно нас опозорило. Мы, Фердинанд IV, — государь простой и необразованный, что нам за дело до позора Неаполя!

На подобную логику у меня не нашлось ответа. Он бы мог задушить меня, если бы захотел, и я вдруг поняла, что ему абсолютно незачем удерживаться от насилия, — это унизительно и недостойно для других королей, но он давно отсек подобные сомнения.

— Я очень рада, что нашла вас, сир! — раздался суровый и громкий женский голос.

Я оглянулась туда, откуда он донесся. Фердинанд вздрогнул, и, хотя его руки еще не разжались, я почувствовала, что произошло то, чего он никак не ожидал.

На тропинке, посыпанной песком, у самого входа в беседку стояла женщина. Высокая, статная, с поистине царственной осанкой, в полумаске, закрывающей глаза, она казалась живым воплощением богини правосудия Фемиды. Лунный свет золотил ее белокурые, пышные, чуть напудренные волосы, белую кожу плеч, свойственную всем рыжеватым блондинкам, и светлое платье, живописно струящееся вниз. Женщина медленным жестом подняла маску, и я почти вскрикнула от ужаса — будто живая Мария Антуанетта стояла передо мной…

— Карета ждет вас, сир, — так же сурово объявила женщина. — Прошу вас последовать моему совету и отправиться домой, иначе я боюсь, что охоту, назначенную на завтра, придется отменить.

Руки Фердинанда опустились, шумный вздох вырвался из груди. Широкими шагами он вышел из беседки.

— Но как это может быть, Каролина? Разве вы не сказали мне, что принимаете сегодня французского посла?

— Сир, — холодно отвечала женщина, — сердце говорило мне, что я нужна буду вам здесь, и я пришла.

Она сделала властный жест, который я сочла недвусмысленным приказанием удалиться. И Фердинанд IV повиновался. Он двинулся прочь, и я глазами проследила, как скрылась его фигура во мраке. Я облегченно вздохнула. Будь он проклят, этот Носатый!

Потом мой взгляд вернулся к женщине. Я уже догадалась, что это королева, Мария Каролина Габсбургская и Лотарингская, старшая сестра Марии Антуанетты. Они были похожи. Эти светлые волосы, голубые глаза, белая кожа уроженок Австрии. Только Мария Антуанетта в пору своего величия была легка, весела, легкомысленна, грациозна. Позже, в тяжелые дни, она стала такой, какой сейчас казалась Мария Каролина, — суровой, властной, надменной, холодной.

Королева неаполитанская снова надела маску.

— Сударыня, — громко сказала она, — жду вас у себя.

Она удалилась так же тихо, как и пришла.

Вздыхая, я оперлась на косяк. Какой надо быть женщиной, чтобы обуздать такого дикаря, как Фердинанд IV! Обуздать, подчинить, прибрать к рукам все дела, заставить повиноваться… Нелегкая супружеская жизнь ей досталась! Меня уже разбирало любопытство — до того хотелось встретиться с ней и поговорить. Я не знала, почему она тут оказалась, кто ее позвал… Но она выручила меня. Без нее я вообще не знала бы, что произойдет.

Не выдержав, я распечатала полученное письмо тут же, в беседке. Ее величество Мария Каролина, вежливо сожалея, что отвлекает меня от радостей медового месяца, предлагала мне найти минутку и посетить Палаццо Реале. Предлагалось мне и время — завтрашний день, одиннадцать часов вечера.

Так поздно? Я пожала плечами. У каждой королевы, особенно когда она правит государством, свои привычки принимать посетителей и работать… В конце письма была приписка: королева сообщала, что завтра в театре Сан-Карло состоится премьера оперы «Il matrimonio segreto» — «Тайный брак» — знаменитого Доменико Чимарозы, и Мария Каролина рада была бы видеть меня в своей королевской ложе.

Когда я вернулась в спальню, Александр уже был там, и в руках у него была сегодняшняя газета. Я взглянула на него в высшей степени сердито. Меня чуть не изнасиловал король, а мой муж даже ничего не знает об этом! Я принялась раздраженно раздеваться, не принимая услуг Эжени.

— Что случилось, дорогая?

Я отвернулась и зашла за ширму.

— Ничего не случилось.

— Вы хорошо провели вечер?

— Великолепно, — буркнула я. — Было много людей, которые меня развлекали.

— Я это видел.

Я легла в постель, натянула на себя одеяло и снова отвернулась. Он придвинулся ко мне.

— Сюзанна, лорд Уильям предложил мне завтра отправиться с ним в Помпеи — там сейчас идут раскопки, находят множество античных фресок. Это будет замечательно интересно. Хотите поехать с нами?

— Нет, — отрезала я.

— А почему «нет»?

— Потому что…

Неожиданно для себя я выпалила уже явную ложь:

— Его величество пригласил меня завтра в театр, а ее величество дает мне аудиенцию. Мне следует остаться здесь.

— Его величество вас пригласил! А уж не слишком ли много внимания уделяет вам его величество?

— О, не больше, чем Эмма Гамильтон — своему старому мужу.

Александр коснулся моего плеча. Я отодвинулась.

— Я очень устала, — сказала я твердо. — Дайте мне, пожалуйста, поспать.

Это прозвучало так холодно, что он отстранился, и мы больше не разговаривали.

Умолкли последние звуки лирической партии Паолино и Каролины, и зал взорвался аплодисментами. Многие даже встали, и я тоже встала вместе с этими многими. Спектакль был замечательный, я уже давно не видела такого талантливого представления, и это даже помогло мне отвлечься от мыслей о муже.

— Прелестная, прелестная опера! — воскликнул рядом со мной принц Караччоло. — Какое тонкое изящество, жеманная грация…

Фердинанд IV сидел рядом со своей женой и ни разу не поприветствовал актеров ни аплодисментами, ни улыбкой.

Зал все еще бушевал, а я уже снова приуныла. Трудно было забыть то, что случилось утром… За завтраком в доме Гамильтонов была только я. Отсутствие лорда Уильяма и Александра было мне понятно, но леди Эмма? Служанка сказала мне, что миледи на рассвете уехала вместе с господами.

Вывод напрашивался только один: она поехала, чтобы быть с Александром. В жизни я бы не поверила, что эта пустоголовая красавица интересуется тем, что находят в древних античных городах, и любит бродить по развалинам, засыпанным пеплом. У нее на уме только цветы, наряды да еще Александр. А то, что лорд Уильям тоже поехал, ничего не значит: он такой старый и так увлечен своим делом, что почти не следит за молодой женой. Это все равно, как если бы Эмма Гамильтон и Александр отправились в Помпеи вместе!

Из-за этой легкомысленной женщины мой муж вчера даже не думал о том, что происходит со мной, и на помощь мне пришел не он, а Мария Каролина. Где он, спрашивается, был в это время? Слушал песни леди Эммы? Обнимал ее? Развлекал? Я слишком хорошо уже знала чувственность и горячность своего мужа, чтобы быть спокойной, когда он уезжает в романтическое путешествие с такой красавицей, как Эмма Гамильтон.

Королева вместе с Фердинандом IV вышла из ложи, ни разу не взглянув на меня, но я помнила, что через полчаса назначена аудиенция. Пока Доменико Чимароза на сцене был окружен зрителями и принимал вполне заслуженные восторженные поздравления, я вышла в фойе. Кучер лорда Гамильтона довел меня до кареты, также предоставленной мне этим любезным англичанином.

— В Палаццо Реале? — осведомился кучер. — Верно, синьора?

— Да, Анджело, к королеве, — ответила я вздыхая.

У ворот дворца меня уже ждали. Симпатичная юная девушка, назвавшаяся камеристкой Марии Каролины, попросила меня выйти из кареты и повела какими-то темными аллеями парка.

— Мы идем к королеве? — еще раз спросила я.

— Да, синьора! Конечно, к королеве!

Через потайную маленькую калитку, которые в свое время так любил граф д’Артуа, она по узкой дорожке провела меня к невысокой двери, отперла ее, и пригласила подняться по крутой, устланной ковром лестнице. Чем выше мы поднимались, тем выше становились потолки и тем больше сияло свечей. Я начинала сознавать, что мы все еще во дворце. Камеристка проводила меня через какой-то салон до больших, отделанных золотом дверей, и, указав на мягкий шезлонг, пригласила подождать.

— Ее величество примет вас через пять минут.

— Это ее кабинет? — спросила я, ибо окружающая обстановка скорее наводила на мысли о будуаре.

— Нет, донна Сюзанна, это спальня ее величества.

Она оставила меня пребывать в одиночестве и скрылась за дверью. Я села. Спальня… Принимать гостей в спальне? Я впервые слышала о таком. Мне даже вдруг показалось, что я как-то не так одета для приема в спальне, — открытое платье из легкого муара цвета морской волны, ослепительное бриллиантовое ожерелье из фамильной коллекции рода дю Шатлэ, на мой взгляд, подходили для бала или для театра, но не для спальни. Впрочем, я же не собираюсь там спать.

Я снова задумалась, вспомнив о вчерашнем поведении короля. Сегодня он не сказал мне ни единого слова, но моя неприязнь к нему не уменьшилась. Меня за живое задели его слова о моей матери — Джульетте Риджи, Звезде Флоренции. Он назвал ее шлюхой, «обыкновенной девкой». И мне даже было стыдно сказать ему, что я имею к этой яркой Звезде самое прямое отношение.

Я редко думала о матери. Но память о ней здесь, в Италии, всплыла неожиданно для меня из уст короля Фердинанда, и это не могло меня не затронуть. Этот странный король был ее любовником. И кто знает, может быть, казненный на гильотине Розарио, мой старший брат, родившийся в начале 1767 года и, как говорили, не имевший отца, — может быть, он сын Фердинанда IV.

А еще для меня стало неожиданностью то, что я, оказывается, очень похожа на мать. Конечно, я и раньше знала, что, например, высокая линия скул и изящно вылепленный подбородок я позаимствовала из рода Риджи, от матери… И глаза от нее. И походка. И фигура.

Надо что-то узнать о ней… Я ведь сейчас не знала ничего, кроме ее имени да нескольких скандальных подробностей. Не знала, где она жила во Флоренции, кого любила. Имела ли подруг. Кого же расспрашивать? Если не считать какой-то Анджелы Лоредано, о которой вскользь упомянул король, у меня нет другой ниточки.

Дверь отворилась.

— Ее величество ждет вас, донна Сюзанна.

Я вошла. Это действительно была спальня — огромная, роскошная, освещенная множеством свечей, со стенами, обитыми шелком мягких тонов. Живописный плафон украшал потолок. А еще я увидела картины — Джотто, Караваджо… Здесь, похоже, все увлекались живописью — таков уж Неаполь.

Властный женский голос, раздавшийся из-за шелковой ширмы, заставил меня вздрогнуть.

— Подайте мне духи и оставьте меня наедине с донной Сюзанной.

Потом королева добавила по-немецки:

— Вы, Шарлотта, тоже свободны.

Из-за ширмы вышли три или четыре девушки — аккуратные и все, как одна, очень юные и хорошенькие. Поклонившись мне, они бесшумно покинули спальню. Снова раздался голос, говоривший по-немецки:

— Донна Сюзанна, мы просим вас подойти.

Снова это «мы»! Что за манера разговора? Облегченно вздохнув по тому поводу, что, к счастью, поняла немецкие слова, в которых разбиралась весьма слабо, я зашла за ширмы. И замерла.

Обнаженная Мария Каролина полулежала в великолепной ванне из розового каррарского мрамора, наполненной водой и душистой мыльной пеной, — вода благоухала самыми немыслимыми обволакивающими ароматами. Пребывая в крайнем замешательстве, я пробормотала:

— Ваше величество… удобно ли?

— Мы же женщины, — ответила она по-немецки. — Мы свои, не так ли? Садитесь!

И она указала мне рукой на мягкий пуф рядом с ванной.

— Разве моя сестра не делала так в вашем присутствии?

— Я была ее фрейлиной, — сказала я с трудом, ибо говорила по-немецки еще хуже, чем понимала.

— Фрейлиной моей сестры — значит, вы почти родная мне.

Заметив мое замешательство, она пристально взглянула на меня.

— Вы не владеете немецким, не так ли?

— Да, мадам, — призналась я честно.

— Странно! — сказала она, переходя на итальянский. — Вы были близкой подругой моей несчастной сестры, и она не научила вас?

— Ее величество научила Габриэль де Полиньяк немецкому, а я оказалась не столь толковой. К тому же… я слишком молода, мадам, чтобы иметь право считать себя настоящей подругой Марии Антуанетты. По-видимому, она относилась ко мне не как к подруге, а как к дочери… или как к младшей сестре, если это не звучит слишком самонадеянно.

— Полноте! Тони любила вас. Я знаю.

Обтирая белые плечи душистой губкой, она произнесла:

— Итак, будем говорить по-итальянски.

— А почему не по-французски? — улыбнулась я.

— С тех пор как французы убили мою сестру, я больше не говорю по-французски. Мне кажется, у меня отнимется язык, если я произнесу французское слово… Несчастная Тони!

Она некоторое время молчала, задумавшись, а я глядела на нее, не переставая удивляться, до чего эти сестры похожи. Вот если исключить лицо, они были бы просто одинаковы… Мария Каролина обладала прекрасным телом; созерцая эту белую нежную кожу, стройные ноги, покатые плечи, безупречной формы руки, трудно было поверить, что эта женщина — мать стольких детей… и что ей уже сорок лет.

Мария Каролина подняла голову и улыбнулась, показав ряд белоснежных зубов:

— Вы ведь не сердитесь на моего мужа, не так ли? Он просто бедный глупец, на него не следует сердиться. Он не понимает, что творит.

Я молчала, полагая, что поддерживать или отвергать подобное мнение будет в равной степени нелепо. Королева продолжала:

— Я привыкла к нему. Это было трудно, но за четверть века супружества я привыкла. И теперь все в порядке. Обычно я стараюсь ему не мешать. Но вы — совсем другое дело. Я не могла дать в обиду женщину, которую любила моя сестра.

— Как вы вчера оказались в саду лорда Уильяма, мадам?

Она загадочно улыбнулась:

— Мне безумно хотелось увидеть леди Эмму.

Низкие, волнующе-страстные нотки в голосе королевы заставили меня изумленно поднять голову. Глаза королевы были мечтательно полузакрыты, на чувственных губах светилась улыбка.

— Будьте добры, донна Сюзанна, передайте мне пеньюар, — сказала она наконец.

Я подала ей белый шелковый пеньюар, оставленный камеристками, и Мария Каролина, чтобы надеть его, без всякого стеснения поднялась из ванны. Знаком пригласив меня следовать за ней, она пошла к туалетному столику. Взяв серебряную щетку, стала расчесывать волосы.

— Возвращаясь к теме моего мужа Фердинанда, я хочу сказать, что столь скверные короли, как он, куда больше заслуживают бунта и революции, чем добрый Людовик XVI. Не так ли? Но судьба решает иначе. Людовик XVI уже в раю, а мой муж еще только ждет своего часа, ходит по земле и любим народом — впрочем, можно не сомневаться, что в свое время мой муж окажется в аду. Всем нам воздастся после смерти. Но почему все так несправедливо на земле?

Повернувшись ко мне, она спросила:

— Вы можете представить себе худшего короля, чем Фердинанд?

— Простите, мадам, мне как-то неловко высказывать суждения… К тому же всем известно, что настоящий король в Неаполе — вы, а вас знают как очень суровую и умную государыню.

— Да… Суровую — это хорошее слово. Ваша революция научила меня, что когда государь не суров, это плохо для него кончается. Его величество Людовик XVI слишком любил философов и слишком много давал им воли. Они-то все и устроили.

— А разве вы, мадам, поступаете иначе?

— Я? Разумеется! Недавно трех философов-революционеров повесили по решению нашего суда, и я не стала подписывать прошение о помиловании.

— Вас знают как просвещенную королеву, мадам.

— Я и есть просвещенная. Я даже научила своего супруга читать, — сказала Мария Каролина с иронией.

— Но я слышала, что вы любите философию!

— Философию. Но не философов.

Она вдруг бросила щетку и поднялась, оказавшись, таким образом, совсем рядом со мной.

— Поглядите, донна Сюзанна, — мы почти одного роста… А как вы красивы! Ваши отец и мать должны быть счастливы от того, что произвели на свет столь прелестное создание!

Я не ожидала комплиментов, поэтому была немного удивлена. Королева отступила на шаг.

— А я? Какой вам кажусь я?

Я хотела было ответить, но она остановила меня:

— Нет. Не нужно вежливых комплиментов. Посмотрите на меня внимательно. Какой вы меня находите?

Она отошла на несколько шагов, под свет люстры, словно хотела показать себя. Я пожала плечами. Зачем спрашивать о том, о чем она наверняка и сама знает? Она хороша. Очень хороша. Это прекрасное белое лицо, тонкое, нежное, строгое, в котором чувственными кажутся только губы, эти белокурые волосы, рассыпавшиеся по плечам как настоящее золото, — густые, сверкающие, королевская осанка, узкая талия…

— В вас, наверное, многие мужчины влюблены, — произнесла я откровенно, совершенно забыв, что этого, возможно, не следует говорить царствующей особе.

Она недовольно качнула головой.

— Мужчины! Да что ж вы, душенька, ничего не понимаете? С меня достаточно было моего супруга, чтобы возненавидеть мужчин. Обо мне много сплетничают — так разве вы слышали имя хоть одного моего любовника? Ответьте откровенно, я пойму любые ваши слова, если только они будут искренни.

— Клянусь вам, ваше величество, я не так уж много знаю о Неаполе и о вас, чтобы поддерживать такой разговор, — произнесла я, вконец ошеломленная тем, о чем мы говорим.

Королева какой-то миг смотрела на меня, а потом спросила:

— А леди Гамильтон? Она вам нравится?

— Леди Гамильтон? — переспросила я растерянно. — А в каком смысле она должна мне нра…

Я осеклась, осененная внезапной догадкой. Я вдруг медленно стала понимать, почему леди Эмму и королеву связывает такая тесная дружба, почему Мария Каролина так любит ездить к своей подруге, почему они почти неразлучны… Об этом много болтали. Да почему же я сразу не поняла? Если это так, то я, возможно, зря беспокоилась об Александре — он вовсе не нужен Эмме Гамильтон…

— Так вы многого не знаете, донна Сюзанна? Мне жаль вас! Мне жаль многих таких, как вы! Вы даже понятия не имеете, что теряете… Разве женщина может сравниться с мужчиной? У мужчин грубые руки, грубая кожа, грубый голос — все грубое, да и на уме у них только собственное «я». Разве вы не согласны? Как тяжело и вульгарно это бывает с мужчиной! А женщина безмятежна, ласкова, нежна…

У меня в голове воцарился какой-то сумбур. Зачем она мне это говорит? То же самое я слышала от Изабеллы де Шатенуа, а когда-то, очень давно, — и от Мари Луизы де Ламбаль… А несчастная Мария Антуанетта? Она тоже, как говорили, имела к этому отношение…

Руки Марии Каролины скользнули вдоль моих висков к волосам, изящно уложенным в бальную прическу, чуть ослабили шпильки, потом нежной лаской прошлись по моей шее, полуобнаженным плечам, и она вдруг ближе привлекла меня к себе, почти обняла, а я, в свою очередь, хорошо понимая, что это значит, не могла отыскать ничего отвратительного в ее поведении, настолько безмятежным было это объятие. Всепоглощающе нежным.

— Вы очень красивы, донна Сюзанна… И так ясны… Вы словно светитесь вся изнутри…

С нежностью, такой трепетной, с какой бабочка касается крылышками цветочных лепестков, она снова погладила мое плечо, а потом, наклонившись, мягко, почти неосязаемо коснулась губами моих губ.

Я как можно осторожнее подалась назад, чувствуя, как рушится мое недавнее оцепенение.

— Ваше величество… донна Мария…

— Вы не понимаете. И поэтому отказываетесь.

Она отстранилась и глядела на меня, все так же ласково улыбаясь.

— Вы вызываете у меня восхищение, донна Сюзанна, как необычайно совершенное творение природы. Но понимают ли это до конца мужчины?

— Мой муж, ваше величество, он…

— Ваш муж! О, моя дорогая, вы не знаете, в чем себе отказываете. Вы не Эмма.

Заметив, что я несколько испугана, королева воскликнула:

— Успокойтесь! Я — не мой супруг. Если кто-то мне отказывает, я умею это понять, ибо каждый человек имеет собственную волю, и у меня нет привычки преследовать или мстить кому-то за отказ. Я по-прежнему благосклонна к вам, юная герцогиня.

Наступило молчание. Я очень нерешительно подняла голову и взглянула королеве в глаза:

— Ваше величество, вчера вы помогли мне, и я хотела бы как-то…

Она не дала мне договорить, внезапно спохватившись:

— Ах, да! Хорошо, что вы мне напомнили. Я еще не помогла вам до конца. Знаете, мой супруг способен на всякие непредвиденные выходки. Я приказала ему не приставать к вам, но не в моих силах уследить за всем. Может, вы покинете Неаполь? Я бы предоставила вам мою собственную роскошную виллу в Сорренто, это совсем недалеко от города, и вам, как молодоженам, там наверняка понравилось бы.

Я давно уже подозревала, что Неаполь и все эти светские приемы скорее разлучат нас с мужем, чем соединят, и меня поразило, как верно королева угадала мои опасения и мое положение. Мне вдруг стало стыдно. Она так много хочет сделать для меня, а я показала себя… как бы неблагодарной, что ли.

Королева уже присела к столику и писала что-то, видимо, связанное с виллой — Виллой-под-Оливами в Сорренто, любимым местом отдыха Марии Каролины.

Я подошла ближе.

— Ваше величество, могу ли я как-то отблагодарить вас?

Она обернулась.

— Останьтесь здесь до утра.

Заметив на моем лице удивление и настороженность, королева рассмеялась:

— Еще раз говорю вам, успокойтесь. Я предлагаю вам только переночевать у меня. Мне это будет приятно. — Окинув меня внимательным взглядом, она серьезно добавила: — Я хочу просто полюбоваться вами. И больше ничего.

«Странно, — подумала я. — Странная королевская чета. Они оба покушались на меня. Просто удивительно, как при таких правителях Неаполь процветает. Впрочем, Мария Каролина, похоже, ведет себя странно только по ночам».

— Я согласна, ваше величество, — произнесла я вслух.

Отбросив перо, Мария Каролина встала, обошла меня сзади, быстро отыскала застежку моего платья и помогла его снять. Потом так же быстро помогла распустить волосы и некоторое время перебирала их. Это было ее последнее прикосновение ко мне.

И несмотря на то, что все случившееся было в высшей степени странно и удивительно, я в ту ночь крепко уснула в огромной мягкой постели королевы Неаполитанской.

Теплое мартовское солнце уже вовсю лилось в окна, когда я, сжимая в руке письмо королевы, касающееся виллы, на цыпочках пробежала по террасе и поднялась в свою комнату.

Служанка, встретившаяся мне, была явно удивлена моим видом. Волосы у меня так и остались распущенными, бальное платье надеть как следует снова мне не удалось, и корсет был застегнут кое-как.

— Мой муж и лорд Уильям уже вернулись из поездки? — спросила я, очень надеясь на отрицательный ответ.

— Да, синьора. Вернулись. Еще вчера, поздно вечером.

Это было уже хуже. Мне, вероятно, не следовало все-таки оставаться на ночь у королевы. Но ведь она попросила… И она не сделала мне ничего дурного!

Еще ничего не решив толком, как все объяснить, я распахнула дверь, вошла в комнату, предоставленную нам лордом Гамильтоном, и сразу, уже с порога, увидела Александра.

Было только полседьмого утра, но он не спал. Я мельком взглянула на постель — она была аккуратно расстелена, но не смята.

— Как хорошо, что вы вернулись. Служанка сказала мне, что еще вече…

Я запнулась. Александр стоял у окна, широко расставив ноги, и осматривал меня с головы до пят, круто изогнув бровь.

— Это вы вернулись, моя желанная. И это я рад видеть вас вернувшейся.

Его голос звучал спокойно, все острые углы были словно прикрыты шелком, но это меня не обманывало. Машинально заведя руку за спину, я дотронулась до двери; это прикосновение к чему-то твердому придало мне сил. Я прошла дальше, села к туалетному столику, чтобы причесаться.

— Где вы были? — медленно и спокойно спросил он.

— У королевы.

— Итак, королева принимает женщин по ночам. Это любопытно.

Он двинулся ко мне, забрал у меня щетку и внимательно взглянул в зеркало, перед которым сидела я.

— Помнится, вы говорили мне, что в театр вас пригласил король. До меня уже дошли слухи о том, как очарован вами его величество. Может быть, эту длинную и необычную аудиенцию вам давал он, а не королева?

— Вы устраиваете мне сцену? — холодно спросила я, ибо в душе знала, что меня не в чем упрекнуть.

В синей глубине его глаз сверкнули искры, наподобие язычков пламени, что вырываются из-под тлеющих углей. Это был тревожный признак, и я безошибочно угадала его значение.

— Сцену? Да что вы! Я просто хочу знать.

— Александр, вы все эти дни почти не отходили от леди Эммы.

— Это неправда. Весь вчерашний день я был на раскопках.

— Не знаю. Но мне показалось, что ей вы уделяете больше внимания, чем мне. И все-таки я не подозреваю вас.

— В том-то и разница. Потому что я, — он подчеркнул это, — вас подозреваю. И у меня есть основания. Я ни одной ночи не провел вдали от вас. А вы сегодня гуляли до самого утра.

— Я была у королевы!

— В это трудно поверить, не так ли, моя милая?

Лицо его исказилось. Сильно сжав мои плечи, он заставил меня встать, резко, грубо повернул к себе.

— Мне все это не нравится. Вы слышите, дорогая? Я этого не люблю. Не люблю, когда моя жена где-то ходит по ночам. Когда ее приглашают к себе короли. Когда она во время бала уходит с ними в беседку — сделать такое, зная репутацию Фердинанда, могла только шлюха. Должен ли я в это поверить?

Он так сильно сжал мне запястье, что легко мог бы сломать руку. От боли у меня невольно слезы навернулись на глаза.

— Оставьте меня, мне больно!

— По-моему, не слишком больно для женщины, которая целую ночь была неизвестно с кем! Черт побери!

Его руки вдруг разжались, и он оттолкнул меня от себя с таким гневом и безжалостностью, что я едва удержалась на ногах и, подавшись назад, больно ударилась затылком о косяк двери.

Это было для меня уже слишком. Мало того, что он встретил меня сплошными незаслуженными оскорблениями, он еще почти избивает меня! Словно что-то оборвалось у меня внутри. Закрыв лицо руками, не в силах стоять на ногах, я побрела к постели, упала лицом в подушки и зарыдала так отчаянно, словно была одна в комнате.

Я расплакалась вполне искренне. Мне действительно стало до ужаса жаль себя. Какой же он негодяй! Не дал мне и слова сказать! Я ведь ни в чем не виновата, виноват скорее он — тем, что слушал во время бала песни Эммы Гамильтон в беседке. Меня даже некому было защитить, кроме королевы! И теперь меня за это же и оскорбляют!

Сколько времени так прошло — я не знала. Только вдруг почувствовала, как его руки легли на мои вздрагивающие плечи, он склонился надо мной, осторожно стал поворачивать к себе. Я попыталась вырваться, чувствуя себя слишком униженной, чтобы спокойно встретиться с ним лицом к лицу, но он мягко удерживал меня.

— Оставьте меня в покое! Я не хочу вас видеть!

Рыдая, я извивалась в его руках, но он не отпускал, прижимая меня к себе, укачивая, словно маленького ребенка, и потом, взяв мое лицо в ладони, стал покрывать поцелуями.

— Ах, cara! Почему ты вынуждаешь меня терять человеческий облик? Прости, что я ударил тебя и заставил плакать! Как мне загладить свою вину? Может быть…

Он коснулся губами моих губ и долго целовал мой дрожащий рот, пока рыдания не пошли на убыль и я не стала успокаиваться. Он ласкал меня, целовал, но обида моя не совсем утихла, и, чувствуя, что поддаюсь трепетной нежности его ласк, я снова попыталась оттолкнуть его. Он, казалось, вовсе от этого не обижался и не останавливался; мягко поддерживая меня одной рукой за талию, он осторожно, не давая мне двигаться, расшнуровывал мой корсет, стягивал с плеч платье, и его руки снова и снова касались моего тела.

— Cara… Carissima… вот так… Хочешь, покажу, как я люблю тебя? Не зажимайся так!

Я попыталась возразить, но сразу смолкла, когда его руки снова двинулись от моих грудей к ключицам, к шее, а потом заскользили вниз, по пологой плоскости живота, к бедрам. И вот его рука, теплая, словно весенний ветерок, и мягкая, как вода, ласковая, как сон, осторожно раздвинув бедра, проникла внутрь. Его губы покрывали мое тело поцелуями, — они возбуждали меня настолько, что даже перехватило дыхание от внезапного испуга. Я хотела что-то сказать, но не могла подобрать нужные слова, не могла заставить себя шевельнуть языком, обрести голос, и тело меня уже не слушалось. Я лишь стонала — сначала приглушенно, потом все громче и громче, и, уже не владея собой, не сдерживаясь, закричала в муках удовольствия, чувствуя внутри себя прикосновение острого языка, который искал-искал и, наконец, нашел источник сладчайшего наслаждения, с содроганием исторгнутого из самой глубины моего естества. Последовали конвульсии, я выгнулась дугой в пароксизме страсти и утоления.

Потом я была такая ослабевшая, словно в обмороке, когда он накрыл меня своим телом, глубоко проник в меня, осторожными, но сильными толчками стал погружаться и выходить, — но, несмотря на бессилие и полузатуманенность рассудка, я с каждым мгновением все больше подавалась ему навстречу, все более жадно и ненасытно впитывала в себя…

Волна наслаждения смыла меня и унесла в забытье, а мои губы сами собой все еще шептали:

— Мой милый… Хороший… Любимый… Мой муж…

— Сюзетта! Ах, Сюзетта миа! Искусительница! Колдунья!

Я мгновенно проснулась, едва услышав его голос. Он поцеловал меня, шепча все те же слова, а я, млея от того, что слышу, все же невольно бросила взгляд на часы. Как это нас угораздило заснуть после той ссоры и необычного примирения? К завтраку мы опоздали. Был уже полдень… Оставалось только гадать, что подумают о нас хозяева.

Я повернулась к Александру, честно, спокойно рассказала, как все было, не утаив даже странностей королевы и ночи, проведенной в ее спальне. Он слушал, нахмурив брови; меня забавляла его серьезность, и я нежно попыталась разгладить складку у него на переносице.

— Полно вам сердиться. Я люблю только вас и никогда другого не полюблю.

Он взял меня в объятия, привлек к себе на грудь.

— Простите меня еще раз. Я тогда… нельзя сказать, что я верил в то, в чем вас обвинял. Я просто сорвался. Ведь, в сущности, я вам доверяю.

— Да, кстати, на балу за мной многие ухаживали, а вы нисколько не ревновали.

— Я не собственник по натуре, моя радость. Мне нравится, что вы пользуетесь успехом, что вас находят очень красивой, что в вас влюбляются другие мужчины. Вам ведь это лестно, не так ли? И мне тоже. Я горд, имея такую жену. И я спокоен, потому что доверяю вам. Я, как мне кажется, не из тех, кто выходит из себя, если жена улыбнется другому мужчине.

— И я рада, что вы такой, — шепнула я. — В сильной ревности всегда больше самолюбия, чем любви, правда?

— Правда, моя дорогая. А вас я люблю больше, чем себя. Вы же моя, не так ли?

Я кивнула.

— Ну, вот видите, я знаю это.

Смеясь, я произнесла:

— По-видимому, мое отсутствие этой ночью поколебало все-таки ваши взгляды.

— Только на минуту. И я теперь убедился, как был не прав. Убедился, потому что за вашим отсутствием ничего дурного не стояло.

Он закинул руку за голову, вытягиваясь на постели и крепче прижимая меня к Себе. У него было такое сильное, мускулистое тело, широкие плечи и такая смуглая кожа, что я по сравнению с ним казалась просто Белоснежкой.

— А как же с моей стороны? — проговорила я. — Как же Эмма Гамильтон?

Улыбаясь, он поцеловал меня в волосы.

— Эмма Гамильтон — ослепительная женщина, сударыня. У нее прекрасный цвет лица, красивые глаза, великолепные волосы и фигура выше всяких похвал… — Я сделала недовольную гримасу, и он продолжил: — Но она не обладает единственным бесспорным достоинством — она не Сюзанна дю Шатлэ, и из-за этого она все теряет.

Я открыла глаза.

Было, как всегда, уже довольно поздно. С тех пор как мы переехали на Виллу-под-Оливами, которая, точно ослепительно-белый корабль, возвышалась на холме над остроконечным мысом в Сорренто и над синими водами Неаполитанского залива, я потеряла привычку просыпаться рано. Вилла-под-Оливами стала для нас словно любовным гнездышком, и мы с Александром, более склонные к объятиям и любви в то время, когда за окном сгущалась темнота, занимались этим до двух или трех часов ночи, лишь потом обессиленно засыпая, — так что, при всем желании, подняться рано я не могла.

Еще не совсем освободившись из-под мягкой власти блаженного безмятежного сна, я уже чувствовала сладкий, невыразимо приятный запах, и, заранее зная, что это, но не открывая глаз, я нежно протянула руку. Так и есть: лепестки чуть ли не касались постели… Я взглянула. Две вазы стояли по обе стороны постели — вазы, полные ярких свежих крокусов, чьи хрупкие чашевидные головки золотистого и золотисто-алого цвета благоухали весенними ароматами. Еще один букет, перевязанный лентой, лежал на подушке, совсем рядом со мной.

Вчера были фиалки, сегодня — крокусы… От счастья у меня перехватило дыхание; растроганная до слез, я прижала букет к груди, спрятала в цветах лицо, невольно коснулась их губами. Это был подарок Александра — с тех пор, как мы поселились на Вилле-под-Оливами, всегдашний подарок. Я не задумывалась, у кого он покупает цветы. О таком муже, как Александр, можно только в сказках прочитать!

Мне, как вчера, как и позавчера, захотелось сейчас же увидеть его, поблагодарить, поцеловать, но я вдруг вспомнила, что как раз сегодня он договорился с соррентскими рыбаками о поездке на Капри — небольшой остров, который находится совсем недалеко от Сорренто и который можно было видеть, вглядевшись в горизонт. Я так и сделала. В солнечном свете, заполнившем все вокруг, Капри казался лишь темной точкой среди ослепительно-голубых вод залива.

Почему я не поехала с мужем? Впрочем, это было бы слишком сложно для меня — подняться так рано!

Тихо вошла Эжени, поставила на умывальный столик таз и кувшин с водой, потом раздвинула занавески и, повернувшись, поклонилась мне. Я вдруг невольно подумала: жаль, что здесь нет Маргариты, и я не могу поделиться с ней радостью. Она была бы рада не меньше меня… Эжени — хорошая девушка, но сближаться с ней мне совсем не хотелось.

— Господин герцог сказал, когда вернется?

— Он обещал вернуться к ужину.

— М-да, — протянула я, не слишком обрадованная таким известием. — Что ж, пожалуй, пора подниматься.

Эжени помогла мне умыться и затянула корсет светлого утреннего платья. Забыв о кофе, который уже был приготовлен, я склонилась над своим любимым «Двойным Льежским календарем», записала кое-что, в частности, то, какие сегодня были цветы… Нынче было уже 28 марта 1796 года — больше недели мы провели на Вилле-под-Оливами, и я не переставала благодарить Марию Каролину за то, что она позволила нам пожить в столь чудесном месте.

Ожидая Александра, я занялась своими делами. Два дня назад, побывав в Неаполе, я обошла, наверное, все лучшие магазины города, и теперь целая куча подарков ожидала отправки во Францию. Несколько платьев для Авроры, тонкие ткани, картонки с изящными шляпками — все, что любили неаполитанские дамы. Для моих близняшек — чепчики и башмачки, яркие здешние игрушки, пульчинеллы и коломбины, детские книжки с картинками. Для Жана — бриллиантовые наконечники к аксельбантам для военного костюма, который купил ему Александр. Были подарки для Шарло, старого герцога, Маргариты; я, поразмыслив, выбрала подарок даже для Анны Элоизы — маленький изящный молитвенник, отделанный слоновой костью и золотом. Не знаю, понравится ли он ей, но свой долг я исполнила. А было еще много вещей, которые должны украсить наш дом в Белых Липах, и сувениров, которые позже всегда напомнят мне о Неаполе…

Завтра все это отнесут на корабль, а сегодня я занималась тем, что живописно и изящно упаковывала все эти вещи. Следует не забыть, что во Францию отправится и «Купающаяся Вирсавия» Себастьяно Риччи — картина, которая была призом в споре между моим мужем и лордом Гамильтоном, споре о живописи, и которую Александр выиграл.

Я писала в Белые Липы письма, каждому отдельно, писала сыну и Авроре в Ренн, очень сожалея, что ответов получить не удастся. Несмотря на то, что в Неаполе и возле него было чудесно, я уже предчувствовала, что мы еще не в конечном пункте нашего путешествия. Мы поедем дальше… И письма, конечно, не смогут нас поймать.

Когда часы пробили шесть и было видно, что солнце уже явно клонится к горизонту, дверь отворилась, и на пороге появилась Эжени.

— Ужин готов, мадам, — сказала она нерешительно.

Я кивнула, но служанка не уходила. Тогда я подняла голову.

— Вы хотите что-то сказать, Эжени?

— Мадам, там, внизу, у моря, канатные плясуны выступают — очень хочется посмотреть…

Я задумчиво взглянула на нее. Я бы не удивилась, если бы у нее появился кавалер, но и версия о плясунах тоже казалась мне правдоподобной.

— Эжени, вы можете идти куда хотите до самого утра, я вас отпускаю. Но прежде чем уйдете, отпустите кухарку и остальную прислугу.

— Гариба и Люка тоже отпустить, ваше сиятельство? — обрадованно спросила она.

— Люка — да. А Гариба — как он сам захочет.

Гариб никогда не мешал. Когда он не был нужен, индус словно растворялся в воздухе, о нем никто даже не слышал. Но, пожалуй, стоило о нем подумать, и он будто вырастал из-под земли.

Эжени известила всех о неожиданном отдыхе, и дом очень быстро опустел. Я прошлась по роскошным комнатам, залитым золотистым светом заходящего солнца, потом, набросив на плечи шаль, тихо вышла и медленно пошла вдоль аллеи, густо усаженной стройными яблочно-зелеными кипарисами и вечнозелеными туями.

Аллея круто шла вниз, спускаясь с холма к морю. Гравий шуршал под моими шагами. Было уже очень тепло. Апельсиновые деревья, чьи шарообразные кроны круглились на холмах до самого горизонта, благоухали все сильнее и сильнее — благоухала сама душистая древесина, а до цветения им оставался всего лишь месяц. Громадные тюльпановые деревья венчали ажурную арку ворот; я выскользнула на дорогу и, сбежав вниз по каменистой узкой тропке, через минуту была уже у моря.

Здесь, у берега, качались на волнах лодки, а чуть дальше, в еще прозрачных сумерках, можно было различить очертания белых роскошных фелук — прогулочных лодок неаполитанской знати. Я пошла к берегу, остановилась у дамбы, вокруг которой плескались волны, и только теперь увидела одинокого гитариста, сидящего на прибрежной гальке. Он пел «Те voglio bene assai» с таким унынием, словно собрался умирать. Я узнала этого паренька — это был Витторио, он часто приносил нам на виллу свежую рыбу.

— Разве ты влюблен? — с улыбкой спросила я, останавливаясь рядом.

Вместо ответа он поднял голову, вгляделся в горизонт и сделал меланхоличное движение рукой.

— Радуйтесь, синьора… Возвращается тот, кого вы ждете.

— Мой муж?

— Да. Это та самая барка, что увезла его.

Приложив руку ко лбу, я вглядывалась вдаль. Сумерки становились все гуще, по потемневшему небу, как я только сейчас заметила, неслись тяжелые облака, и ветер усилился.

— Будет гроза, — печально сообщил Витторио.

Барка быстро неслась по волнам, и, прежде чем я успела ощутить беспокойство, она ткнулась носом в берег. Забыв о Витторио, я побежала, спотыкаясь на гальке, — побежала по берегу в ту сторону, где причалила барка. Из нее уже выскакивали рыбаки. В полумраке я увидела силуэт человека, который был выше всех, и, зная, что это должен быть мой муж, я позвала его.

Он удивленно обернулся, я подбежала и, часто дыша от радости, упала ему на грудь.

— Боже праведный! А что вы здесь делаете?

От его перевязи и кожаной портупеи пахло морской солью и еще почему-то травой, а его рука мягко гладила мои волосы.

— Я думал, вы сидите в гостиной и у домашнего очага ожидаете меня к ужину.

— Я отпустила слуг. Мне стало так грустно без вас, что я отправилась вас встречать.

— Это очень мило. А зачем вы отпустили слуг?

— А зачем они нам? Мы хорошо поужинаем вдвоем. Разве есть какие-то возражения?

— Ни-ка-ких…

Подняв мое лицо за подбородок, он поцеловал меня и, обняв за талию, повел к вилле. Наступил уже глубокий вечер. В полнейшей темноте поднимаясь по аллее, мы разговаривали. Он рассказывал мне о Капри, о песнях, которые там слышал, и под конец показал мне коралловые бусы, яркие и тяжелые.

— Это вам, моя дорогая. В качестве сувенира. Отправьте их завтра вместе с остальным грузом, полагаю, Веронике и Изабелле они особенно придутся по душе.

Было так приятно, что он помнит о моих дочерях, что у меня снова часто забилось сердце от благодарности к нему. Честно говоря, я даже не совсем понимала, почему меня так нежно любят, почему я вызываю такую заботу и страсть. Просто мне ужасно повезло в то хмурое сентябрьское утро, когда я встретила на пустынном бретонском берегу Александра.

Пока он менял одежду, мылся и вполголоса разговаривал о чем-то с Гарибом, я подбросила несколько поленьев в камин и зажгла в гостиной свечи — так, чтобы свет был неяркий, рассеивающийся, загадочный… Потом я принесла из кухни приборы и ужин, приготовленный кухаркой, и, когда разливала по прозрачным венецианским бокалам амаретто, появился Александр.

— О, да вы, похоже, решили сегодня вовсе отказаться от роли гордой герцогини, — сказал он, увидев белый фартук, повязанный вокруг моей талии.

— Да, я сегодня даже сама сварю вам кофе… Какой вы хотите?

— Капуччино[4] — такой, как любите вы, любовь моя.

Я подняла на мужа глаза, и сердце у меня даже сжалось — до того приятно быть с ним рядом. Он сумел так привязать меня к себе, что я уже жизни без него не представляла: в моем чувстве крепко смешались физическое влечение и сердечная привязанность, и это давало мне право думать, что такое со мной случилось впервые. Да, впервые я чувствовала к мужчине и то, и другое. Надо было прожить почти двадцать шесть лет, чтобы дожить до этого…

Его рука обвила мою талию, он нашел мои губы, стал целовать — глубоко, нежно, запрокидывая назад мою голову; его пальцы ласкали мою полуоткрытую грудь. Я была горда, что любовь и влечение ко мне делают его таким неутомимым, страстным, ненасытным, — он, казалось, совсем не уставал, хотя каждая наша ночь была бурной. Что ж, это еще один повод для удивления…

Не слишком охотно отстранившись, он улыбнулся:

— Будем ужинать?

— Да. Уже все готово.

Пожалуй, впервые за все наше свадебное путешествие мы ужинали в такой романтической обстановке — при мерцающем, приглушенном свете свечей в высоких канделябрах, слабом потрескивании дров в камине, благоухании цветов и тусклом блеске темно-красного вина в изящных бокалах.

За окном все сильнее шумел ветер.

— Будет жаль, если погода испортится, — проговорила я. — Что мы тогда будем делать?

— Сядем у камина и станем вместе читать новые романы, дорогая.

Я слабо улыбнулась, ковыряя ложечкой кусочек сладкого воздушного пирога. Александр спросил:

— А что вы вообще хотите делать?

— Здесь, в Неаполе?

— Нет. Наше пребывание здесь, похоже, затягивается. Куда бы вы хотели отправиться? Я обещал вам показать всю Италию.

— Ну, это зависит от того, какими средствами мы располагаем, — произнесла я.

— Нет, дорогая. Нисколько не зависит. Если вы пожелаете, мы можем отправиться даже в Америку — нас стеснит любое обстоятельство, только не деньги.

Я смотрела на мужа, обдумывая свою мысль. Потом спросила:

— Я могу высказывать любые предложения, да?

— Абсолютно.

Нерешительно, поскольку мне самой все это казалось странным, я проговорила:

— Знаете, Александр, я вдруг подумала, как было бы хорошо на какое-то время избавиться от роскоши, слуг, чужого присутствия… Я бы смогла сама готовить вам ужин. И обеды тоже. За время революции я всему научилась, и эти занятия не кажутся мне трудными. Зато мы были бы только вдвоем. Ну, представьте себе, — апрель, морское побережье, вы и я… Разве это не заманчиво?

Он внимательно слушал, играя ножом.

— А как вы себе это представляете, дорогая?

— Ну, мы могли бы отправиться, например, в Тоскану, на побережье. Верхом, вдвоем… Мы бы всех отослали прочь. Взяли бы, например, только Слугги, чтобы он защищал нас.

Наклонившись ко мне и взяв мою руку, он произнес:

— Похоже, это заслуживает внимания, cara.

— И вы согласны, что это возможно?

— Да. Пожалуй, надо будет потратить несколько дней на приготовления.

— И когда мы поедем?

— Первое апреля кажется мне очень счастливым числом для отъезда.

Держа в руке бокал с рубиновым искрящимся вином, я спросила:

— А не забудут ли о нас в Белых Липах, как вы думаете?

— Кто знает. Но насчет одного человека можете не беспокоиться. Анна Элоиза о вас не забудет.

Я невольно рассмеялась. Несмотря на частые стычки, старая герцогиня так и не пробудила во мне ненависти. У меня лишь возникло впечатление, что своей враждебностью и насмешками она испытывает меня, проверяет, достойна ли я титула герцогини дю Шатлэ, но, поскольку, по моему мнению, я до сих пор испытания выдерживала с достоинством, то могла позволить себе посмеяться на ее счет.

Александр тихо произнес:

— Не держите на нее зла. Она колкая и язвительная, но все-таки славная. Никто так не предан Белым Липам, как она. Было время, когда Анна Элоиза всех держала в руках: и нас с братом, и отца, и мать. В сущности, это она нас воспитала такими, какие мы есть.

— Да, я так и подумала. Похоже, ваш отец слишком мягок, даже до болезни наверняка был мягким, а мадам Эмили… если судить по портрету, она тоже не была сурова.

— Она была очень добрая.

— Вы очень любили ее, я слышала, — прошептала я.

Он некоторое время задумчиво молчал, потом снова поднял на меня глаза.

— Я думаю, года через два-три вы души не будете чаять друг в друге. Анна Элоиза, несмотря на ее острый язычок, — настоящая аристократка, и она не сможет не оценить вас.

Я допила вино, еще раз подумав, как хорошо он говорит. Хорошо слушать этот глубокий низкий голос, мягкие интонации… Он просто околдовал меня. А может быть, это амаретто так меня опьянило…

В этот миг рука Александра накрыла мою руку, осторожно сжала пальцы.

Наши глаза встретились, и мы безошибочно поняли, о чем оба думали.

Его губы произнесли:

— Если перенести эту софу к камину, мне кажется, получится неплохое местечко — как вы полагаете?

Я едва слышно прошептала:

— А почему бы нет?

Когда спустя сутки Александр вернулся на Виллу-под-Оливами из Неаполя, среди множества вещей, привезенных им оттуда, был подарок и для меня: лакированный футляр из черного дерева, отделанный по углам перламутровой инкрустацией.

Я подняла крышку. На темном бархатном дне лежало два шотландских двуствольных пистолета с ударными кремневыми замками и ложами из латуни, с курком, расположенным не справа, как обычно, а посередине. Здесь же была пороховница и ключи для завода пружин замков. Дорожные пистолеты, довольно искусно сделанные, но… Зачем?

Я непонимающе посмотрела на Александра.

— Разве мы едем на войну?

— Не на войну. Но если мы хотим осуществить ваше желание, то определенные военные приключения очень возможны.

— Почему?

— Вся Италия, от Неаполя до Рима и Ливорно, все западное побережье кишит разбойниками. О Фра Дьяволо слышали? А о Ринальдо Ринальдини?

— Боже, но ведь это литературный персонаж!

— Может быть, но он не выдуман. Бандитов в Италии полно, особенно в горах. Если мы отошлем Люка и Гариба… или, возможно, лучше их не отсылать?

— Нет-нет! — запротестовала я. — Только вы и я, никого больше!

— Тогда, моя дорогая, совершенно необходимо, чтобы вы могли хоть чуть-чуть защитить себя, если меня вдруг не окажется рядом. Я знаю, вы немного умеете стрелять?

— Я даже убила кое-кого, — призналась я.

— Об этом я тоже слышал. Правда, ваше обращение с пистолетом нельзя назвать безупречным.

Он намекал на случай с Белланже, и я пожала плечами.

— Надеюсь, до подобного уже никогда не дойдет!

— Я тоже надеюсь. Но у меня для вас есть еще кое-что.

«Кое-что» — это был дамский карабин английского образца: короткий приклад и на ложе бархатная подушечка.

— Сделан в лондонских мастерских Ментона, Сюзанна. Я его нарочно для вас выбрал.

— Зачем мне еще это, если есть пистолеты?

— Из карабина легче и быстрее можно выстрелить. Кроме того, он будет служить для устрашения наших противников.

— И мне придется все время его таскать за собой?

— Он легкий. Вы привыкнете. И не дуйтесь, моя дорогая: требуется чем-то пожертвовать, чтобы путешествовать так, как вы хотите. Нельзя получать нечто за ничто — это вы знаете?

— Знаю, — проворчала я. — И все-таки…

Во дворе я увидела парочку отличных гнедых лошадей, и поняла, что приготовления идут полным ходом. Вечером отбыли в Венецию Люк, Гариб и Эжени, и мы провели нашу последнюю ночь в опустевшей Вилле-под-Оливами.

На рассвете 1 апреля, когда выпало много росы, а над темным силуэтом грозного Везувия еще только показывалось солнце, мы были уже почти готовы к отъезду. Александр во дворе занимался лошадьми, а я в некоторой растерянности стояла над ворохом мужской одежды, не зная, с чего бы начать.

Начала я с рубашки, светлой рубашки из мадрасского хлопка — ее купил герцог в Неаполе и утверждал, что именно эта ткань лучше всего подходит для того слегка безумного предприятия, которое мы задумали. Светлые брюки, настоящие военные лосины, которые носили теперь все мужчины, обтянули мои бедра так нескромно, что я поначалу даже слегка смутилась, не чувствуя, как обычно, целомудренного прикрытия в виде юбки, закрывающей ноги. Потом махнула на это рукой.

А что, я неплохо смотрюсь! Эти узкие брюки вовсе не мешают движениям. Я даже отважно расстегнула еще одну пуговку на рубашке и, натянув наконец серые сапоги из тонкой замши, снова взглянула на себя в зеркало. Что ж, пожалуй, во времена Жанны д’Арк за такой наряд меня сожгли бы на костре, но с тех пор многое изменилось. Я очень была похожа на стройного юношу. Я даже нашла, что если засучить рукава и дать коже немного подзагореть, то это будет совсем неплохо.

Я подняла волосы наверх, туго заколола их черепаховым гребнем и постаралась как можно более лихо надеть широкополую мягкую шляпу из белого фетра, высокая тулья которой была украшена алмазной пряжкой. Больше никаких украшений, если не считать обручального кольца, на мне не было.

Делом секунды было сунуть пистолет за пояс, взять карабин, к которому я только-только начинала привыкать, и выйти во двор.

Несмотря на ранний час, было уже очень тепло. Первый апрельский день обещал быть солнечным. Я увидела Александра: он приторочивал к седлу кожаные сумки с нужными нам вещами. Вещей было немного — мы ведь намеревались путешествовать по-спартански.

— Ну, как я вам нравлюсь? — спросила я.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, в его синих глазах плясали лукавые искры.

— Вы так резко изменили свой облик, carissima, что я почти не узнаю вас.

— Да ну?

— Пожалуй, если вы будете дарить мне так много новизны… я буду обеспокоен мыслями не о поездке, а кое о чем другом.

— О чем же?

— О том, как изучить вас дальше, cara.

— Знаете, — проговорила я, — вы это очень хорошо придумали — называть меня так. Это восхитительно. Особенно сейчас, когда мы в Италии.

— Да? Ну, примерно так я и думал.

Мы выехали за ворота, и, пока спускались по белой крутой дороге с холма, лошади наши шли шагом. Уже оказавшись на тропинке близ берега, я слегка поторопила своего жеребца, а когда тропинка расширилась, я, все больше давая лошади шпоры, очень скоро пустила ее в полный карьер — настоящий бешеный бег, так чтобы теплый ветер свистел в ушах и можно было наслаждаться весенними ароматами, летящими прямо в лицо.

Александр, тактично не обгоняя меня, ехал рядом, и, ослепительно сверкая, проносилась мимо нас голубая кромка моря. А я была счастлива от того, что видела вокруг, от чистого неба, которое так безмятежно голубело над нами, от быстрой скачки, а главное — от того, что мой муж рядом со мной.

В Италию пришла весна.

Земля покрывалась цветами, благоухала, играла светлой зеленью. Кипарисы, раньше со свистом метавшиеся по ветру, стояли теперь прямые и гладкие, под легким плащом из зеленовато-белых шишечек. Всюду цвели восковые желтые крокусы, кучками выбивались среди корней деревьев, сбегали по откосам речных берегов; даже тысячелетние оливы украсились кистями мелких цветков, скромных и все же нарядных, как и подобает в их почтенном возрасте.

Да, уж это была весна так весна: все, казалось, дрожало и гудело от ее шагов, все живое откликалось на ее приход, — это узнавалось даже по блеску в темных влажных глазах деревенских девушек. В деревенских кофейнях, где мы, бывало, останавливались, даже вино словно бы потемнело и стало как-то хмельней.

Когда мы достигли Террачины, то есть через два дня после нашего отъезда, ночи стали такими теплыми, что мы уже не нуждались в крыше над головой. У нас были кожаные подушки и плащи, и этого было достаточно, чтобы мы превратились в полных отшельников. Случалось, мы целыми днями не видели людей и лишь изредка встречали одиноких рыбаков. Упрямо держась линии берега, мы наслаждались верховой ездой, весной, солнцем и морем.

Никогда раньше мы не проводили вместе столько времени, абсолютно ничем не отвлекаемые друг от друга, никогда раньше наша близость не была столь полной. Просыпаясь на рассвете, мы неизменно наблюдали восход солнца, физически чувствуя утреннее пробуждение земли. Мы то просто ехали, то обгоняли друг друга, то пешком брели по берегу, держа лошадей под уздцы. Иногда приходилось останавливаться, чтобы приготовить еду, и эту роль я с удовольствием брала на себя. Пребывание на свежем воздухе пробуждало необыкновенный аппетит, и продукты, купленные нами у крестьян, исчезали намного раньше, чем мы благоразумно рассчитывали. Я готовила только самые простые блюда — жареную рыбу, омлет, дофинскую закуску, холодный суп по-вишийски. Александра служба в Индии приучила к крайней неприхотливости: хотя, в сущности, он знал толк в еде, но всегда предпочитал что-нибудь попроще, а я была так поглощена этой своей ролью, что мне это тоже очень нравилось. Иногда Александр подстреливал перепела или рябчика, и тогда роль кулинара переходила к нему, и теперь уже он поражал меня: разложив на берегу костер, он жарил дичь на вертеле с какими-то пряными, одному ему известными индийскими травами — получалось неведомое мне индийское блюдо, и он сам кормил меня, превращая в конце концов трапезу в любовную игру… Приятно было наслаждаться этим дикарским существованием, зная, что в любую минуту при желании можно вернуться к цивилизованной жизни.

По-весеннему нежные, но настойчивые лучи солнца уже на пятый день позолотили мою кожу там, где она была обнажена: руки до локтя, шею вплоть до ложбинки между грудями, лицо. Шляпу я не всегда надевала, и видела, как выгорают у меня волосы: из золотистых они становились все светлее и светлее. Никогда я еще не чувствовала себя такой раскованной, свободной и естественной.

Через неделю к вечеру мы были неподалеку от Чивитавеккья, но, поразмыслив, туда не заехали. В придорожной таверне нам продали маленький бочонок крепкого красного вина, и мы поспешили вернуться к берегу. С дороги, покрытой пылью, точно белым бархатом, мы свернули в сторону и поехали вдоль гребня миниатюрных скал по узенькой козьей тропе, пока она не вывела нас к уединенному заливчику с белым песчаным пляжем в форме полумесяца.

Было очень жарко. Я спешилась, мимолетно заглянула в зеркальце. Растрепанные волосы, загорелое лицо… Намокшая рубашка отчетливо обрисовывала контуры грудей. Пока Александр освобождал от тугих ремней наши сумки, я побрела к берегу, где, давая приятную тень, раскинулась рощица приземистых олив. Потом поднялась чуть выше… С вершины небольшой скалы вода в этой бухточке казалась такой спокойной и прозрачной, будто ее и вовсе там не было, а рыбы, снующие над рябым, волнистым песком, словно парили в воздухе. Сквозь шестифутовый слой прозрачной воды на камнях были видны актинии с поднятыми вверх яркими нежными щупальцами и раки-отшельники, таскающие за собой свои витые домики.

И все же я никак не могла отдышаться и прийти в себя от жары и скачки. Ко мне подошел Александр, протянул серебряный охотничий стакан, наполненный вином густого альмандинового цвета. Бочонок, к счастью, совсем недавно вынесли из погреба, и вино было холодное. И очень крепкое. Желая освежиться, я выпила целый стакан, наслаждаясь блаженной прохладой, но почти тотчас почувствовала, как внутри меня вино сразу теряет весь свой холод и буквально огнем плывет по телу, ударяет в голову.

— Хорошо здесь, правда? — проговорила я.

— Хорошо. Похоже, здесь мы сегодня и заночуем.

Его голос прозвучал глуше, чем обычно. Я взглянула на мужа: его синие глаза потемнели, он протянул руку, сначала легко, потом крепче собрал в ладони мои волосы, словно привлекая меня ближе, и я сделала совсем небольшой шаг по направлению к нему. Его взгляд оторвался от моего лица и медленно опустился ниже, туда, где намокшая рубашка облепила груди с набухшими сосками.

Меня жарким огнем обдавали целые волны тепла, исходившие от него. Он прижал меня очень близко к себе; обвив одной рукой мою талию, он пальцами поспешно расстегивал пуговицы моей рубашки и некоторое время порывисто ласкал мои груди — за это время я ощутила все его возбуждение. Неизвестно, что было тому причиной — это ощущение, солнце, жара или весна, — но там, внизу, у меня внутри, словно полыхнуло жаром, я почувствовала и нетерпеливый жадный трепет, и пустоту. Александр одним легким движением подсадил меня на скалистый низкий выступ и стал между моих ног.

— Я хочу тебя, моя Сюзетта, моя желанная! Хочу прямо сейчас! Не противься, пожалуйста!

Не знаю, что он имел в виду, ибо я и не думала противиться, и мне самой хотелось того же, причем сейчас без всяких ласк и прелюдий. Он полностью расстегнул мою рубашку, я откинулась назад, запрокидывая руки, и с глухим стоном Александр склонился надо мной, его губы сомкнулись вокруг моего отвердевшего соска, потеребили его, лаская языком. Дрожь — сильная до невыносимости — пронзила меня с ног до головы; подавшись ему навстречу, я запрокинула голову, закрыла глаза, судорожно кусая губы, и почти застонала от облегчения, почувствовав его глубоко в себе.

Он все так же стоял, сжимая руками мои бедра и приподняв их немного к себе; я, лежа на мшистом каменном выступе, обхватила его ногами, сомкнула их у него за спиной и двигалась вместе с ним, а он, казалось, чтобы насытить меня, все увеличивал и темп, и силу своих толчков. Словно ища опору, мои пальцы судорожно шарили вокруг, пока тело сотрясалось от его ударов, и, вцепившись, наконец, в какой-то раскаленный солнцем камень, я ощутила, что горячие спазмы, пульсирующие, невыносимые, пронзают меня, и сладким, трепещущим, расплавленным потоком растекаются по всему телу…

Потом наступила тихая и прохладная ночь. Луна на небе была совсем тусклая, и на море ложились лишь едва приметные серебряные блики. Среди поникших олив что-то тихо шептала цикада.

Уставшие, обессиленные, опьяневшие и от любви, и от вина, мы лежали под плащом, но почему-то не спали. Возле нас еще мерцали отблески костра, а рядом море, казалось, живет и дышит: волн совсем не было, какая-то пульсация, слабое движение воды… Александр шевельнулся, касаясь рукой моей шеи, и я еще ближе приникла к нему.

— Расскажите о себе, — прошептала я.

— О чем именно?

— Мой дорогой, да о чем угодно… Я же ничего о вас не знаю. Расскажите, например, что сказал Поль Алэн, когда вы решили на мне жениться. Это было для него неожиданно?

— Я сказал ему об этом после первого же нашего разговора.

— Даже когда я еще не дала согласия?

— Ну, я же говорил вам тогда, что вы не сможете мне отказать.

Я тихо засмеялась, вспомнив, как руками и ногами отбивалась от своего счастья. Впрочем, я же не знала тогда, что это счастье. И даже он, герцог, не пытался мне этого объяснить. «Брак по расчету» — как бы не так!

— Александр, а почему вы поступили так странно? Пришли ко мне и сразу, с порога, сделали предложение… Вы будто хотели пробудить во мне самые худшие чувства.

— Вы были обижены предложением руки и сердца?

— Руки и сердца! Ну уж нет, тогда вы так не говорили. Ничего такого я не слышала. Вы предлагали мне вам продаться, называли цену — земли, дворец в Белых Липах, фамилия для моих дочек, а рука и сердце — нет, ничего такого не было…

Он молчал. Тогда я сказала:

— Вы бы могли сделать, как все делают, — познакомиться со мной, ухаживать. Без сомнения, я не осталась бы равнодушной. Ведь очаровали же вы меня в Белых Липах!

— За вами невозможно было ухаживать. Вы фыркали, как дикая кошка, и на десять шагов никого к себе не подпускали.

— Вы очень любезны. Хорошо обрисовали то, как я тогда выглядела…

— Это правда. Вас можно было ошеломить лишь внезапной атакой. Так я и сделал. Ну, тут еще много значило, кто вы, из какой семьи, то, что я вас еще раньше запомнил… Вот видите, я запомнил, а вы нет. Вы даже не узнали меня. И потом, мне не хотелось, чтобы вы принимали мои ухаживания, все время помня, что можете легко со мной расстаться, — это многое бы осложнило. Я-то понял, какая вы своевольная и вредная. Вас надо было сначала связать браком, подавить, а потом уж ухаживать…

Я снова заулыбалась.

— Ну уж, кто кого связал — это еще надо выяснить, и потом, подавить меня можно не иначе, как любовью и лаской, — тогда я сама сдаюсь…

— Я вовсе не хочу вас подавлять. Белым Липам нужна настоящая госпожа, сильная женщина.

— Так вы поклонник женской свободы? А не боитесь ли вы, что люди станут гадать, кто в семье дю Шатлэ носит брюки? — лукаво спросила я.

— В этом, — прошептал он, улыбаясь, — ни у кого сомнений не возникает.

Мы некоторое время молчали, и он гладил мои плечи — теперь уже не страстно, а нежно, спокойно.

— Я ведь тоже о вас почти ничего не знаю, — наконец произнес Александр. — Пожалуй, даже меньше, чем вы обо мне. Что с вами было после… после того, как казнили Робеспьера?

Об его жизни в этот период я приблизительно знала: он был сначала в Англии, служил графу д’Артуа, в сентябре 1794 года вернулся в Бретань, сражался с синими в шуанском движении, снова уезжал в Англию, а потом амнистия вернула ему Белые Липы…

— Ну, расскажите же, — снова сказал Александр, тронув меня за волосы.

— Я была в тюрьме. В Консьержери. Многих выпускали, а меня нет… Меня выпустили в октябре благодаря… одному человеку, даже не выпустили, а выгнали прямо на улицу. У меня уже были схватки, и я не знала, где буду рожать…

Почувствовав, что он задержал дыхание, слушая меня, и физически ощущая его сочувствие, я вдруг заговорила обо всем — об извозчике, возившем падаль, который привез меня в родильный дом Бурб — ужасную клоаку, средоточие зловония, болезней, грязных пороков, нечистот. О Доминике Порри, который заплатил за меня и благодаря которому за мной был хоть какой-то уход.

— Когда поправилась, я сразу уехала в Бретань… Надо было начинать все сначала, я знала, что в Париже меня ждет только нищета…

— Когда поправилась? — переспросил он.

Я замерла на мгновение, но, преисполненная доверия к нему, не захотела что-то скрывать.

— Родильная горячка — я чуть не умерла от нее. Я три месяца не вставала с постели. Да и вообще удивительно, что я осталась жива. Знаете, мой отец как-то, еще в Вене, думая, что я погибла, заказывал для меня мессу — так вот он говорил потом, что я проживу две жизни, если меня уже отпевали в церкви.

Александр ближе привлек меня к себе, снова и снова гладил по голове, как маленькую девочку, и я не в силах была от него что-то скрывать. Он жалел меня, готов был меня защищать от всего того, что со мной случилось раньше. Я рассказала ему все, вплоть до поездки к графу д’Артуа на остров Йе и нападения синих на Сент-Элуа. Сент-Элуа… Произнеся вслух это почему-то давно не вспоминавшееся название, я поразилась: оно показалось мне уже не таким родным, как Белые Липы…

— Меня тоже считали мертвым, — произнес он. — Значит, моя дорогая, мы вместе проживем отведенные нам обоим жизни, и умрем в один день — как в сказке…

— Хорошо бы…

И все-таки очень честно и искренне рассказывая ему о себе, я все время ждала, что он спросит, кто же все-таки отец Изабеллы и Вероники, — мы же упомянули о моих дочерях, и, пожалуй, сегодняшняя доверительность давала Александру право на такой вопрос.

Он не спросил.

Море было как шелковистое одеяло, без единой морщинки. Лодку, которую мы наняли в Пьомбино, — довольно облезлую, надо сказать, лодку — слегка покачивало, на корме стоял ее владелец — рыбак в рваных штанах — и взмахивал веслом. Весло, словно рыбий хвост, рассекало волны, жалобно поскрипывало в воздухе, обдавало нас брызгами и с легким чмоканьем погружалось в воду.

Мы плыли в мою деревню. Туда, где я родилась.

Сейчас я не могла ни думать, ни разговаривать и сидела словно на иголках. Пожалуй, даже возвращаясь в Бретань, я не чувствовала такого волнения. А сейчас любая мелочь — запах морской соли и йода, исчезающие из виду апельсиновые рощи на берегу, легкий скрип уключин — вызывала у меня в памяти и даже в теле массу почти физических воспоминаний и волновала до тошноты.

Тоскана… Моя родина… Чтобы немного сдержать волнение, я потрепала по густому загривку нашего громадного дога, который, словно чувствуя всю важность момента, гордо напрягшись, сидел в лодке и озирался по сторонам.

В полдень, когда стало совсем жарко, я увидела старый маяк — тот самый, на который так часто посматривала в детстве, и вдруг поняла, что мы проплываем Капориджо — маленькое селение, раскинувшееся неподалеку от нас.

От нас… Почему я говорю так? Это немного странно, если вспомнить, что шестнадцать последних лет я жила во Франции, была полностью француженкой, говорила по-французски, а тосканское звучное наречие если не забыла, то употребляла его с некоторым трудом.

Еще через четверть часа я увидела, как море пенится вокруг рифов и островков, заросших померанцами, увидела остролистые громадные агавы на берегу и даже — это могло показаться чудом — старый рыбный рынок, где много лет назад Антонио покупал мне тунцов и морских ежей.

Антонио… Как жаль, что его нет сейчас со мной! Александр при всем желании не способен разделить мои переживания. Этот край необыкновенно дорог мне, он вошел в мою кровь, я до сих пор еще чувствовала себя с ним связанной. Впрочем, что и говорить, Франция — прекрасная страна, и Бретань — замечательная провинция, и я люблю их, но там нет таких апельсиновых рощ, неизъяснимой синевы неба, такого жаркого солнца, которое словно смеется среди облаков, таких душистых ароматов, серебристых олив, подернутых дымкой гор, вина, клубники, диких ягод!.. У меня невольно перехватило дыхание, когда я подумала, что сейчас, очень скоро, увижу все это воочию. Наш дом. Деревню. Мельницу Клориндо Токки. Тратторию дядюшки Джепетто…

— Желаете, чтобы я проводил вас, синьора? — спросил рыбак, явно хотевший еще подзаработать. — Я тут все уголки знаю.

— Э-э, нет, — сказала я. — Пожалуй, я знаю их не хуже вас.

Я сама удивлялась, до чего ясным было мое представление о том, как тут все расположено. Александр помог мне сойти на берег, а чтобы рыбак не очень разочаровывался, мой муж протянул ему еще несколько монет.

— Так куда же мы отправимся, дорогая?

— В «Прекрасную Филомену». Это такая траттория…

Александр был очень молчалив сегодня. Он словно давал мне время подумать, углубиться в собственные чувства и тактично не тревожил меня никакими разговорами. Я была благодарна ему за это. Для меня достаточно держать его за руку, знать, что он рядом и размышлять о своем.

Белая лента дороги раздваивалась, и один из ее рукавов вел к усадьбе графа дель Катти, к которому я, конечно, заходить не собиралась. Очень волнуясь, я лишь спросила у встречного крестьянина, как поживают дочери старого графа — мои ровесницы, те самые девочки, за которыми я когда-то исподтишка наблюдала. Подходить к ним мне не разрешали. Крестьянин охотно ответил: старшая, донна Аделе, вышла замуж за австрийца и живет теперь в Вене, а младшая в первый год после свадьбы овдовела и теперь является хозяйкой поместья…

— Это что, ваши подруги? — недоуменно спросил Александр.

— Нет, что вы. Когда вы увидите, где я жила, вы сразу поймете, что у меня не могло быть таких подруг…

Я повернулась к догу, как можно веселее скомандовала:

— Вперед, Слугги! К «Прекрасной Филомене»!

В деревне я даже могла вспомнить, чей дом кому принадлежал, и, по мере того как мы подходили к околице, сердце у меня предательски екало. Я уже видела ворота… того самого корте[5], что был когда-то нашим.

— Смотрите, — прошептала я. — Вон там…

Ворота двора были распахнуты, и там кипела работа. Я с удовольствием увидела, что наш дом не забыт, не разрушен, все было как раз наоборот: кто-то обновил его, расширил это старое-престарое жилище, построенное лет сто назад, и теперь там кипела жизнь. Я видела батраков, какие-то телеги во дворе, полные добра…

— Скажите, кто здесь живет? — ошеломленно спросила я у одного из батраков, вышедших со двора.

— Это дом Чиро Сантони, синьора.

Я вдруг живо вспомнила тупого четырнадцатилетнего подростка, младшего отпрыска ненавистных Сантони, на совести которых была смерть Винченцо. Конечно, потом Антонио рассчитался с ними, но ведь они первые подняли руку… И теперь тот самый мальчишка, что так досаждал мне в детстве, живет в этом доме — доме Нунчи, доме, принадлежавшем роду Риджи!

— Позвольте, — возмущенно запротестовала я, — но усадьба Сантони была не здесь, а возле колокольни, ближе к морю!

— Да синьора. Они там и живут. Но три года назад Чиро Сантони женился и перешел с женой жить сюда. Они очень богатые люди, синьора!

«Еще бы», — подумала я со злой насмешкой. Батрак, поклонившись, пошел по своим делам. Александр взял меня за руку.

— Что с вами, Сюзанна? Что-то не так?

— Ничего, — пробормотала я. — Мой дорогой, правда, ничего. Я… я вам потом расскажу, это старое, очень старое дело… Давайте пока повидаемся с дядюшкой Джепетто.

В конце концов, подумала я, какой толк возмущаться тем, что ничуть не трогало меня все предыдущие годы. Черт с ними, с этими Сантони… От Антонио они получили по заслугам. Разумеется, стоило бы вернуть себе этот дом, выкупить… хотя, в сущности, глупо было бы платить Сантони за то, что никогда им не принадлежало. Да и есть ли смысл ввязываться во все это? Как бы там ни было, мой дом теперь — Белые Липы, Франция, и моя семья — это Александр, Жанно, Аврора, близняшки, и никто другой…

Мы пошли вниз, к маковому лугу, за которым располагалась траттория и проезжий тракт, соединяющий деревню с дорогами во Флоренцию, Ливорно и Пизу. Виноградники, как я заметила, расширялись, заняли вдвое больше земли, чем прежде, когда я здесь жила, и маковый луг существовал теперь только в моей памяти: он нынче тоже стал виноградником… А жаль… Это было так красиво.

Дядюшка Джепетто, как и раньше, дородный и краснощекий, только теперь морщинистый и седой, встретил нас с некоторой опаской — его явно смущал наш Слугги. Александр заказал комнату и увел дога с собой; трактирщик успокоился и, взглянув на меня, вдруг заявил, что помнит меня.

— Да? — Я насторожилась. До сих пор я думала, что в деревне никто не узнает меня, что все забыли не только обо мне, но и вообще о всех Риджи. Хотя, с другой стороны, нас стоило помнить: у нас была такая скандальная мать…

— Ну конечно, я помню вас, синьора. То есть я, к сожалению, не помню вашего уважаемого имени, но уверен, что вы уже как-то останавливались в моем заведении. Правда? Я никого не забываю…

Несмотря на легкое разочарование, вызванное словами старого трактирщика, я вдруг взволновалась чуть ли не до слез: неожиданно я вспомнила, почувствовала в его речи тот самый деревенский говор — сочный, чисто тосканский, звучный и яркий… Дядюшка Джепетто, заметив мое замешательство, встревожился.

— Что такое, синьора? Уж не сказал ли я чего-нибудь обидного?

Помедлив с ответом, я оглянулась по сторонам. Как видно, «Прекрасная Филомена» благодаря своему выгодному расположению на перекрестке дорог процветала так же, как и шестнадцать лет назад, когда мне случалось подметать здесь пол и мыть посуду. Впрочем, это не так уж долго продолжалось.

А еще я вспомнила, какое блестящее будущее предрекал мне этот старый толстяк. Говорил, что я стану контессой[6]… Что ж, я стала ею, а может быть, получила и нечто большее.

— Скажите, — произнесла я вдруг, — вы помните кого-нибудь из Риджи? Они жили здесь когда-то.

— Ах, синьора! — воскликнул толстяк оживляясь. — Так вот вы о чем! Да будет синьоре известно, что наша деревушка маленькая и ею редко кто интересуется, но кем уж интересуются, так это Джульеттой Риджи. Она, знаете ли, лет двадцать назад умерла…

«Пятнадцать», — поправила я мысленно.

— …А о ней все, бывало, спрашивают. Я ее хорошо знал, можно сказать, даже был влюблен. Ну, когда она еще в деревне жила. Потом это прошло, быстро прошло… Но мы с ней хорошо были знакомы.

Я слушала толстяка с легкой улыбкой, понимая, что он врет, ибо не могла припомнить никакой особой дружбы между моей матерью и Джепетто, кроме того, она вообще презирала здешних жителей. Она и смотреть на деревенских мужчин не могла…

Старый толстяк, видя, что я улыбаюсь и не поддерживаю больше разговор, замолчал. Я тоже молчала. Тогда он, чтобы развлечь меня, принялся сетовать на трудности жизни, на то, как постоянно не хватает денег, как виноград от года к году растет все хуже…

— Знаете, — сказала я вдруг, не в силах преодолеть желание хоть кому-то об этом сообщить, — а ведь я дочь той самой Джульетты, младшая дочь. Меня когда-то Риттой звали. И в «Прекрасной Филомене» я пол подметала…

Я уже поднималась по лестнице в номер, чтобы поговорить с мужем, когда меня остановил возглас изумленного трактирщика:

— Синьора! Ах, синьора! Вот удивительно-то! А можно… можно ли мне об этом рассказывать?!

Наивность этого вопроса позабавила меня.

— Да, пожалуйста, Джепетто. Рассказывайте, сколько хотите.

В ту ночь я долго не спала, охваченная очень грустными мыслями. Александр не тревожил меня, а я все думала, думала… Вот, казалось бы, я здесь родилась, а меня никто не помнит. Да и всех остальных Риджи не помнят. Дом наш принадлежит теперь Сантони — видел бы это Винченцо. Этой земле я была не нужна… И вся ее красота, ее весеннее цветение — уже не для меня.

Александр склонился надо мной.

— Вы заставляете меня бояться, любовь моя, — произнес он, убирая со щеки мои волосы.

— Бояться? Почему?

— Что этот край забирает вас у меня. Сегодня вы ушли куда-то.

— Как это? — спросила я со слабой улыбкой.

— Сегодня вы уже не моя.

С шумным вздохом я прижала его ладонь к щеке, так крепко, как та маленькая девочка, что слушала сказки Джакомо и прижималась к нему.

— Нет… Это не так… Я всегда ваша. Просто мне надо кое-что вспомнить.

Кедры тесно сплетались над дорожкой, ведущей к кладбищу. Александр держал меня за руку и снова молчал — возможно понимая, что не может разделить со мной мое состояние. Впервые за последние десять дней я была в женской одежде, в узком платье из светло-голубого шелка — все-таки мы приближались в своем путешествии к цивилизованным местам, и, с другой стороны, я шла на кладбище.

Я не думала задерживаться в деревне. Вот взгляну на могилы, и мы очень скоро после этого уедем. А что тут делать? Я очень ясно чувствовала себя здесь чужой.

Старый, дряхлый кладбищенский сторож — похоже, тот самый, что служил еще при мне, — прихрамывая, вышел нам навстречу.

— Тут должно быть три могилы Риджи, — сказала я. — Можете вы мне их показать?

— Я все могу, синьора. Шестьдесят лет я тут служу и всех, кого тут похоронили, помню…

Я пошла вслед за стариком, а потом, обернувшись к мужу, тихо произнесла:

— Знаете, в этих краях считается позором хоронить прямо в землю — если у семьи есть хоть самые малые деньги, она строит склеп. А у нас денег не было. Даже малых.

Я сама кое-что вспомнила. Эти могилы… Без сторожа я, наверное, их бы не нашла, но когда поняла, что мы идем к самой ограде, то вспомнила. Этот холмик, почти сровнявшийся с землей, полузаросший дерном, — летом он полностью зарастает золотыми цветами дрока. Здесь был почерневший крест и надпись на нем:

«Нунча Мария Риджи. 1698–1778».

И больше ничего.

И совсем рядом, на еще более неприметной могиле:

«Винченцо Риджи. 1760–1777».

Мой брат, третий сын моей матери. Его убийство — самое страшное воспоминание детства: до сих пор я помню этот страх, пронзавший меня, дрожь в коленях, судорожные детские рыдания, которые я пыталась заглушить, зажимая рот подолом юбчонки. Винченцо я тоже помнила довольно ясно. Рыжевато-светлые волосы, карие глаза, добрая улыбка, освещавшая все его лицо от подбородка до золотистых ресниц…

Ну за что его убили? В чем он был виноват? Ведь это даже не он, а Антонио любил ту девушку! Какая глупость…

Я молча положила на каждую могилу по букету цветов. В руках у меня остался еще один, самый большой, и я поискала глазами могилу матери. Ее не было.

Я повернулась к сторожу, намереваясь спросить, но он без слов понял мое замешательство.

— А третья могила не здесь, не здесь, синьора! Идемте, я покажу вам!

То, что я увидела, поразило меня как гром. Я ничего не понимала. Я ожидала увидеть такой же неприметный холмик. А вместо него стояло большое надгробие из белого каррарского мрамора, свод которого венчало изваяние белого голубя — символа святого духа.

— Я могу идти, синьора? — спросил привратник.

— Кто сделал все это? — спросила я, оборачиваясь.

— Что, синьора?

— Памятник… Надгробие…

— А, это одна дама из Флоренции приезжала, очень богатая дама.

— Дама! — повторила я в недоумении. — Какая дама?

— Вот этого я не вспомню, синьора. У нее много денег было. Она приказала своим слугам, они все и устроили…

Слова привратника скорее все запутывали, чем проясняли. Я было подумала, что это дело рук Антонио, — все-таки он как-то бывал в Тоскане, но, оказывается, Антонио тут ни при чем. Дама… Кем могла быть эта дама? Родственница? Впрочем, какая там родственница? Значит, подруга?

— Так я могу идти? — снова спросил старик.

— Да-да, идите, — пробормотала я рассеянно, протягивая ему несколько монет.

— Премного благодарен, синьора… Целую ручки.

Он ушел. Я опустилась на колени, положила к основанию надгробия цветы, прочла надпись четкими темными буквами — кстати, именно из этой надписи узнав, в какой день умерла моя мать:

Джульетта Риджи

1741 — 10 января 1779

Дальше были строки из отходной молитвы, а в самом низу надпись:

«Ех hocnunc et usgue In seculum»[7].

— Вы представляете, — пораженно начала я, обращаясь к Александру, — он как раз помогал мне подняться, — я даже не знаю, кто это так позабо…

Я не успела договорить. Громкий, будто нарочито громкий звук раздался позади нас, — звук, похожий на лязг оружия. В ту же секунду прозвучал выстрел, и пуля, бешено просвистев, как злая оса, сбила с меня шляпу.

От неожиданности я даже не успела осознать опасности. Я лишь мельком увидела человека с ружьем на дорожке, стреляющего почти в упор, и еще какого-то человека, бросившегося в миртовые кусты. Я ничего не соображала. Но за какую-то долю секунды рука Александра так безжалостно рванула меня вниз, что я рухнула на колени. Он рванул меня еще раз, заставляя спрятаться за надгробие, а сам выхватил из-за пояса пистолет. Расширившимися от ужаса глазами я видела, что стрелявший в нас человек — крестьянин, по всей видимости, в белой рубашке, подпоясанной вышитым поясом, и в беретто[8] — перезаряжает ружье, но Александр его опередил. Молниеносным движением он загнал в пистолет пулю, насыпал пороха и, вскочив на ноги, выстрелил, не особенно при этом целясь. Пуля пробила нападающему запястье и выбила из его рук лупару[9].

Второй и третий выстрелы пробили ему грудь. Он рухнул сначала на колени, потом упал на землю лицом вниз.

С проклятиями Александр рванулся к нему, крикнув мне, чтобы я пока не смела выходить из укрытия. Я только сейчас заметила, что пуля, сбившая с меня шляпу, раздробила также и белого голубя, украшавшего надгробие. Что же все это значит? Кто хотел убить меня? Я ничего не понимала.

Александр носком сапога перевернул нападающего лицом вверх и махнул мне рукой, разрешая подойти. Это был большой, слегка тучный мужчина лет тридцати, не бедный, по всей видимости…

— Он мертв, — сказал Александр. — Я попал ему прямо в сердце, даже хирург не нащупал бы его лучше…

Мой муж снова поднял пистолет, направив его в кусты.

— Эй, ублюдок! Выходи, не то я пристрелю тебя прямо там!

Из миртовых зарослей прямо нам под ноги выкатился юноша, худой, нескладный, некрасивый. Я молча смотрела на него, мало что понимая.

— Ты был с ним, подонок? — процедил сквозь зубы Александр.

— Да, синьор. Хозяин приказал, но это вовсе не по моей воле…

Я видела, что Александр не все понимает из того, что бормочет этот насмерть перепуганный юноша на деревенском наречии, да и не особенно хочет понимать все эти подробности.

— Кто это такой? — спросила я, указывая на убитого.

— Чиро Сантони, синьора, мой хозяин. Видит Бог, я не знаю, что ему нужно было от вас… Благородный синьор, не убивайте меня, ради Христа! Я ничего не сделал!

Александр взвел курок, ничего не отвечая и целясь прямо ему в голову. Беспокоясь не так за юношу, как за свои собственные чувства к Александру, я в испуге совершенно бессознательно прошептала:

— Нет, пожалуйста, не на…

Я видела, как дрогнуло и опустилось дуло пистолета — не совсем опустилось, а только чуть-чуть, и, когда раздался громкий, как щелканье пастушеского бича, выстрел, пуля пробила незадачливому сообщнику ногу повыше колена.

— Ишь ты, деревенские стрелки, — произнес Александр, с презрением поглядывая то на труп, то на корчащегося от боли юношу. — Это тебе за то, что не предупредил нас, ублюдок…

— Можно было и не стрелять, — прошептала я по-французски.

— Да? Чтобы этот сопляк бросился бежать и привел подмогу? Он и так слишком легко отделался, было бы справедливо вышибить ему пулей мозги прямо на те кусты, в которых он прятался.

Резким движением он загнал пистолет назад, на место, и сжал мою руку.

— Пойдемте отсюда. Здесь нельзя оставаться. Мало ли, сколько их тут.

— Мы идем в тратторию?

— Еще чего. Там, может быть, засада этих доморощенных бандитов.

— Куда же мы пойдем?

— Мы убегаем отсюда, понятно вам, дорогая? Ваша деревня слишком опасное место, и если ее жители нападут на нас, вряд ли я, даже при всем желании, смогу перестрелять всех… Надо уезжать во Флоренцию. И потрудитесь мне хоть немного объяснить, чем все это вызвано.

Я подумала, что при себе у нас нет ничего, кроме оружия и денег, но Александра это, похоже, не волновало. Он лишь спросил, есть ли поблизости какое-нибудь безопасное место, где можно достать лошадь, и я назвала дом дель Катти. Он буквально потащил меня туда, заставляя идти как можно быстрее.

— А ведь вы обещали, — произнесла я. — Обещали при мне не стрелять!

— Сюзанна, ну вы просто как маленькая, — весьма раздраженно отозвался он. — Вы же прекрасно понимаете, какова была ситуация, наверняка больше меня понимаете. Эти ваши претензии просто глупы, если на то пошло!

— Могли бы обойтись и без оскорблений, — заявила я так же раздраженно. — Не очень-то благородно защищать меня, а потом сердиться, что вынуждены были делать это.

— Ну вот, теперь вы еще и выдумываете всякие глу…

Он внезапно осекся и, остановившись, взглянул на меня. Его горячая рука коснулась моей щеки.

— Ну, довольно. Похоже, мы оба немного вспылили. Это забыто, правда?

— М-да, — произнесла я довольно невнятно.

— Попытайтесь рассказать мне то, что знаете обо всем случившемся. Не может быть, чтобы этот ублюдок просто так на час напал.

Да. Чиро Сантони не просто так… Но все-таки это было невероятно. Поспешно и кратко я рассказала о том, что случилось в детстве: как Антонио враждовал с Антеноре Сантони, как Антеноре убил Винченцо, а потом сам был убит, как из-за страха быть убитым бежал из деревни мой брат Луиджи…

— Так что же, этот Чиро — брат Антеноре?

— Да. Младший… Он, наверное, от хозяина траттории узнал о том, кто я.

— Видите, — произнес Александр сквозь зубы, — еще и этого вашего дядюшку Джепетто не мешало бы застрелить за донос.

— Нет… Я сама ему разрешила рассказывать.

Случилось то, чего я меньше всего ожидала. По тем меркам, что я жила доселе, произошедшее было диким и безрассудным. Но по понятиям тосканской деревни, вендетта — кровная месть — свята и вечна, для нее не существует срока давности или расстояний. И все-таки, какая подлость — стрелять в меня, в женщину, в спину… Я же вообще ни в чем не была замешана!

— Это чушь какая-то! — разгневанно произнес Александр. — Нужно быть сумасшедшим, чтобы так поступить!

Я хотела ответить, что он совершенно напрасно пристает ко мне, что для меня это так же безумно и непонятно, как и для него, но в этот миг мой муж увидел на дороге крестьянина, ведущего под уздцы довольно приличную лошадь, и широкими шагами направился к нему. Подошел, потрепал лошадь по крупу…

— Кому принадлежит этот жеребец?

Крестьянин степенно ответил, что жеребец принадлежит донне Катарине дель Катти, здешней графине, и что он, Марио, водил лошадь к кузнецу, а теперь ведет назад в конюшню.

— Вот что, Марио, — сказал Александр, почти насильно заставляя крестьянина взять кошелек, — возьми эти деньги, а нам отдай лошадь. Я заплатил тебе, как за две.

— Нет, синьор. Вы уж лучше у графини спросите. Может, она и продаст.

— Я же заплатил тебе вдвое больше. Чего ты хочешь?

— Оно-то так, синьор, да лошадь не моя. Может, графиня не желает ее продавать. Вы сходите к ней, спросите.

— Видишь ли, любезный, — произнес герцог, — у меня нет времени спрашивать графиню.

Явно решив прекратить переговоры, Александр одной рукой схватил лошадь под уздцы, а другой снова выхватил пистолет, который уже не раз сегодня нам помог.

— Вот что, дружок, — произнес герцог угрожающе, — отойди-ка прочь. Я беру эту лошадь и приношу свои извинения графине.

Все так же держа пистолет, но, впрочем, нисколько не преувеличивая той опасности, какую из себя представлял безоружный крестьянин, Александр подсадил меня в седло, сел верхом рядом со мной и совершенно спокойно спрятал оружие.

Мы поскакали, оставив крестьянина, который от потрясения даже не проклинал нас, на дороге.

— А ведь это разбой, — проговорила я. Тропинка, по которой мы ехали, все выше поднималась в горы. — Это именно так называется, господин герцог дю Шатлэ.

— А мне безразлично, как это называется. Мы уезжаем… — Обхватив меня за талию и крепче сжимая поводья, он продолжил: — Мы уезжаем, и это главное. А вы лучше оправьте платье, а то оно у вас задралось до колен, и мне кажется, что, когда мы окажемся во Флоренции, вы откроете посторонним слишком много нижних юбок…

Уютный дворик старинной флорентийской гостиницы был пуст. Опустившись в мягкий шезлонг на маленьком изящном балкончике, я листала здешние газеты. Александра не было, и с их помощью я словно возвращалась в тот реальный мир, без которого так легко обходилась целых два предыдущих месяца.

Была пятница, 12 апреля 1796 года. Газеты были полны тревожных сообщений. Франция начинала Итальянскую кампанию, великий поход против Италии. Неделю назад республиканская синяя армия, армия голодных, разутых, раздетых солдат, напоминающая скорее орду оборванцев, предводительствуемая молодым дивизионным генералом Наполеоном Бонапартом, быстрым маршем двинулась к Италии. Бонапарт избрал самый короткий, хотя и самый опасный путь. Армия шла по прибрежной кромке приморских Альп — вся дорога простреливалась с моря. Но зато это позволяло обойти горный кряж и ускоряло движение. Через четверо суток самая опасная часть пути осталась позади — французские полки вступили в Италию три дня назад, 9 апреля.

Нищета и голод подгоняли республиканских солдат. В большинстве своем они были савойскими разбойниками или галерными каторжниками, и это тоже усиливало их рвение. И главнокомандующий обещал им: «Я поведу вас в самые плодородные страны на свете…» Пожалуй, именно Бонапарт впервые так оголенно и бесстыдно в своем воззвании к армии признал, что обогащение и грабеж — первейшие цели новой войны. Республика нуждалась в деньгах, планы Директории страдали от недостатка денег, солдаты были просто нищими — и все они объединились для того, чтобы успешно ограбить Италию. Это была сказочная страна, очень заманчивая для Республики, в казне которой свистел ветер, — древние дворцы, роскошные замки, плодороднейшие почвы, старинные сокровища, богатейшие города, тучные пашни и угодья… Для того, чтобы ограбить, надо было разъединить: Бонапарт шел в Италию, чтобы вызвать там революцию, взорвать эту страну изнутри, разжечь костер такого же безумия, какой бушевал во Франции, и во время этой заварухи таскать каштаны из огня.

Четвертый год Франция непрерывно воевала, и вот — новая война… Мысли у меня были самые мрачные. Я так любила Италию… И те дни, что мы путешествовали верхом по тосканскому побережью, были как счастливый сон… У меня сжималось сердце, когда я думала, что сюда идет Бонапарт, чтобы огонь его пушек и дым от выстрелов застил это синее небо, чтобы цветущие города превратились в пепелища, чтобы трупы лежали на выжженных равнинах, чтобы были ограблены богатейшие музеи Флоренции, того мирного города, где я сейчас сижу на балконе… И я не сомневалась, что очень скоро мы почувствуем, как флорентийцы, да и все прочие итальянцы, обычно такие благожелательные, изменят отношение к нам с Александром — к нам, французам, соотечественникам тех людей, что идут завоевывать Италию.

Правда, еще не было ни одного сражения, и австрийская армия, противостоящая французам, не казалась слишком слабой. Напротив, военная биография Бонапарта не давала никаких причин для уважения и восхищения. Генеральские эполеты новоявленный главнокомандующий заработал не в сражениях с иностранными армиями, а подвигами против мятежных французов. Его называли «генералом из алькова», «корсиканским интриганом», «военным из прихожей». Он женился на Жозефине де Богарнэ, любовнице Барраса, зная, что она таковой остается, — внешне это выглядело как чисто карьеристский поступок, попытка приблизиться к Директории и через свою жену влиять на Барраса, задающего там тон. Я ни разу не видела Бонапарта, но слышала, что некоторые остряки прозвали его gringalet — «замухрышка», да и вообще все его прошлые поступки вызывали у меня глубочайшую неприязнь.

Словом, все позволяло надеяться, что Бонапарт будет немедленно выбит из Пьемонта и полетит назад вверх тормашками.

И все-таки… Зачем эта война? Кому она нужна, кроме агрессивных, жестоких, честолюбивых мужчин, которые мнят себя умными, а сами глупы, как табуретки?!

Я отложила газеты, приказав себе больше не думать о вещах, которые ничуть от меня не зависят, и подумала о другом. Александра целый день не будет — он, попав во Флоренцию, не мог думать ни о чем другом, кроме здешних собраний живописи. Вчера я полдня сопровождала его, пока, наконец, картины не стали мелькать у меня перед глазами и я не сдалась. Сегодня герцог продолжал свои изыскания, а я осталась в гостинице. Но зачем мне сидеть здесь весь день?

Мои мысли снова и снова возвращались к матери. К роскошному надгробию из белого каррарского мрамора, установленному неизвестной богатой дамой. Кто она? У меня даже не было пищи для догадок. Я не знала ни одной знакомой своей матери, я вообще ни одной женщины во Флоренции не знала.

Кроме… Я вспомнила свою странную беседу с королем Неаполя. У него случайно вырвалось имя, и эта случайность теперь показалась мне настоящей удачей. Анджела Лоредано… Да, именно так он сказал. Есть ли возможность ее найти? Я бы могла встретиться с ней сегодня! Если и не она установила надгробие, то уж во всяком случае она знала мою мать — так говорил Фердинанд.

Я не спеша оделась, надела шляпу, вставила в уши крошечные бриллиантовые сережки, взяла дамскую сумочку… И, убедившись, что выгляжу изящно и привлекательно, заперла за собой дверь.

Направляясь к выходу, я, пока спускалась по ступеням и шла через двор, дважды спросила — у хозяйки гостиницы и у привратника, — не слышали ли они о некой синьоре Лоредано, которая жила или живет во Флоренции. Они в ответ пожимали плечами.

Тогда, пройдя вдоль галереи Корсини и церкви Санта-Тринита, я повернула к реке. Здесь я встретила полицейского и задала ему тот же вопрос.

— Нет, я совсем не знаю такой дамы, синьора. Может быть, вам следует обратиться к начальнику полиции.

Я подумала, что это будет слишком хлопотно, и подозвала извозчика. Честно говоря, я уже стала подозревать, что мои поиски обречены на неудачу: все-таки я ничего не знала об этой женщине, кроме ее имени. Король, может быть, солгал, а может быть, этой Анджелы Лоредано нет во Флоренции. Или она сменила имя — судя по тому, чем она занималась тридцать лет назад, у нее могли быть для этого причины.

Но я все же спросила у извозчика:

— Не знаете ли вы здесь, во Флоренции, синьоры Лоредано?

Он покачал головой.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, не знаю.

Коляска ехала по Понте Веккьо — мосту, пересекавшему Арно, — и я, приказав извозчику остановиться, сошла. В конце концов, не было никакого смысла в том, чтобы ездить по Флоренции и глядеть по сторонам. На Понте Веккьо было множество богатых ювелирных лавок, я зашла в одну из них. Хорошенькая продавщица, очень приветливая, разложила передо мной целую коллекцию вышитых золотом кошельков, золотых табакерок, чёток, сережек, браслетов, бриллиантовых пуговиц, жемчужных булавок и прочих дамских безделушек, — и я не могла не ответить на ее любезность. Я купила кое-что для себя, для Авроры, приобрела легкие алмазные сережки для своих близняшек — когда-то же они им понадобятся… Если эти вещи были не так уж нужны мне, то останется хотя бы память о Флоренции.

И, заплатив довольно приличные деньги, я не могла удержаться и спросила:

— Не слышали ли вы чего-нибудь о синьоре Анджеле? Мне очень хотелось бы с ней встретиться.

В этот раз я сказала не «синьора Лоредано», а «синьора Анджела», и продавщица оживилась, обрадованная возможностью мне помочь.

— Синьора Анджела! Это вы, наверное, имеете в виду синьору Раньери, мадам? Она самая лучшая модистка во Флоренции. Все знатные дамы и сама герцогиня Тосканская — ее клиентки.

— Так вы ее знаете? — спросила я осторожно, полагая, что за неимением синьоры Анджелы Лоредано следует попытаться найти хотя бы синьору Анджелу Раньери.

— Ее все знают, мадам. Моя хозяйка — она тоже у нее платья покупает…

— А как я могу ее найти?

Посовещавшись с подругой, продавщица охотно объяснила:

— Это между церковью Санта-Мария Новелла и библиотекой Лоуренциана, в том самом квартале… Вам лучше нанять извозчика. Хотите, я вам его сама найму?

— Благодарю вас, — сказала я, — извозчик как раз меня ждет.

Я ехала по указанному адресу, убеждая себя, что не следует слишком надеяться на успех. Раньери — это вообще не та фамилия, которую мне назвали. Но, с другой стороны, если судить по знакомству названной мне женщины с моей матерью, Звездой Флоренции, то эта синьора Анджела была довольно известна — настолько, по крайней мере, чтобы о ней знала продавщица…

И я еще раз подумала: Флоренция — это же город моей матери. Двадцать лет она жила здесь, ездила по флорентийским улицам, видела то, что вижу сейчас я… Я усмехнулась, вспомнив, как она хотела забрать меня сюда из деревни. И словно снова услышала ее голос: «Ты красива, Ритта. У тебя золотые волосы, и, когда ты вырастешь, все мужчины будут оглядываться тебе вслед, потому что блондинка во Флоренции редкость. Если, конечно, ты будешь жить не в этой деревне и сумеешь встретить настоящих мужчин». Хорошая же у нее была манера говорить с семилетним ребенком… Я Авроре до сих пор еще такого не говорила, а ей уже тринадцать.

Извозчик подвез меня к роскошному магазину, витрины сияли шелками, затканными золотом и серебром. Рядом стояли богатые кареты, и сквозь стекло я видела, как две изящно одетые флорентийки примеряют у зеркал модные шляпки. В другой раз я и сама не отказалась бы заняться этим — заведение синьоры Раньери было уж очень респектабельно и роскошно… Но теперь у меня была совсем другая цель.

Едва я вошла в это царство моды, редчайших тканей, зеркал и манекенов, ко мне бросились продавщицы. Я попросила их провести меня к управительнице. Они указали на тощую высокую даму в очках, сильно смахивающую на цаплю.

— Я хотела бы повидать хозяйку, синьору Раньери, — сказала я.

Улыбаясь очень любезно, управительница ответила:

— Прошу прощения, мадам, но синьора Раньери никогда не принимает клиенток лично. Сделайте заказ, и я вам обещаю, что он будет сшит под строгим контролем синьоры.

— Я не буду делать заказ. Мне нужно поговорить с ней. Вы понимаете? Это очень личное дело.

— Как ваше имя? — так же любезно осведомилась женщина.

— Я герцогиня дю Шатлэ.

— Вы француженка?

— Да.

И чтобы придать тому, что я иностранка, больший вес, я протянула управительнице только что купленный дорогой кошелек.

— Следуйте за мной, — произнесла она, будто ничего не заметив.

Она провела меня в задние комнаты, подошла к двери, обитой штофом, и осторожно постучала.

— Входите. И не говорите, что это я вас привела.

Раздраженный голос, раздавшийся из комнаты, по-итальянски приказал мне войти. Именно это я и сделала.

Женщина лет шестидесяти сидела в глубоком кресле перед столом, заваленным тюками ярких тонких тканей. Она, как и та, что привела меня, была в больших роговых очках, а волосы ее казались такими густыми, блестящими и смоляно-черными, что впору были бы двадцатилетней девушке. Но больше всего меня поразило ее платье — абсолютно черное, отделанное по корсажу серебром, с широчайшими юбками и сильно затянутой талией, оно было модным лет двадцать назад. Теперь уже никто не носил такие широкие юбки. А самая модная портниха — носит?

Синьора Анджела смотрела на меня так пристально, что я, чтобы ей не мешать, решила пока помолчать. Но внезапно она откинулась назад, и, прежде чем я решила выяснить, по адресу ли явилась, произнесла:

— Будь я проклята, если ошибаюсь.

— В чем? — спросила я ошеломленно.

— В том, что вы имеете отношение к тому французскому принцу, голубоглазому блондину, который гостил у нас много лет назад.

Прежде чем я успела ответить, она поднялась и приблизилась ко мне, все так же пристально меня разглядывая.

— Вы же ее дочь? Дочь Джульетты? Не так ли?

Я кивнула, понимая наконец, что попала по адресу. Синьора Анджела отбросила моток шелковых кружев, который держала в руках, и так сильно обняла меня, что я была даже несколько ошеломлена.

— Вы, наверно, знаете, как на нее похожи. Ни у кого больше не может быть таких черных глаз. Как хорошо, что вы появились, детка! Я всегда рада поговорить о Джульетте.

Она вдруг оставила меня и взяла со стола связку ключей.

— Пойдемте! Не могу же я, в конце концов, принимать дочь своей подруги в конторе…

Синьора Анджела была очень, очень состоятельной женщиной: я это до конца поняла, когда она вывела меня из магазина через заднюю дверь и повела через большой двор к дому — трехэтажному дворцу Раньери, который, пожалуй, мог бы поспорить с некоторыми флорентийскими палаццо. Магазин, дом и прочие постройки составляли будто обширное замкнутое поместье в центре Флоренции.

Мы сидели в комнате, окна которой выходили в сад, и пили кофе. Служанки накрыли целый стол — сладости, фрукты, сыры, французский коньяк, набор здешних вин…

— Это все оставил мне мой покойный муж, Сальваторе Раньери, — я до самой его смерти не подозревала даже, что он столько всего имеет. Хороший был человек. Как раз такой, какого я искала.

Она с искренним удовольствием разглядывала меня.

— Ах, детка, как же я была права, когда познакомила Джульетту с вашим отцом. Это случилось как раз на Рождество, в Палаццо Питти, когда ее привезли для свидания с великим герцогом Тосканским. Ваш отец очень многих интересовал — тогда было в моде все французское, не то, что сейчас, после этой вашей революции…

Она заметила вскользь, что я довольно неплохо говорю по-итальянски, не так, как следовало бы, но все-таки неплохо, и, не спрашивая моего мнения, подлила мне коньяку в кофе.

Я смотрела на нее во все глаза. Впервые передо мной был человек, который знал мою мать не понаслышке, не по каким-то скандальным слухам, — раньше я думала, что такого человека вообще не существует…

— А почему вы сами не познакомились с моим отцом?

— Милочка, как мне ни неприятно это сознавать, но я хочу сказать вам правду: я же никогда не была такой, как ваша мама. Я всегда терялась в ее тени. Она была очень красива… очень. Она могла сводить с ума.

Внезапно засмеявшись, она постучала пальцами по локотнику кресла.

— А ваш отец, принц, поначалу ей не очень-то понравился. Он был слишком мрачен. От несчастной любви, как говорили…

— От несчастной любви? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Да. А разве он сам вам не рассказывал?

— Нет, — пробормотала я, подумав, что отец вообще никогда даже не касался таких тем. Кроме того, он же погиб. Я хотела сообщить об этом синьоре Анджеле, но ее, по-видимому, сведения о моем отце не очень-то интересовали.

— Вот так, душенька. Надо сказать, Джульетта вообще не особенно любила блондинов, а ваш отец был именно голубоглазый блондин. Это уже потом у них началась прочная связь — они и жили вместе, и путешествовали…

— Путешествовали? — Я была поражена всем, что сейчас узнавала. Мой отец, такой высокомерный, гордый, афишировал свою связь с моей матерью… Это на него не похоже. Или я просто плохо его знала? Может быть, знала другим?

— Да, целых полтора года они выделывали тут всякие глупости. Я даже думала, уж не останется ли он жить во Флоренции. Но он все-таки уехал. Скверно уехал… Джульетта очень злилась на него. Она ведь за эти полтора года растеряла все свои прежние связи.

— Я тогда уже родилась?

— Вам, душенька, было уж несколько месяцев, когда они расстались.

— Они поссорились?

— Пожалуй, хуже чем поссорились. Это было вот за таким же примерно столом, как мы сейчас сидим, и ваш отец скверную минуту выбрал для объяснения. Еще и при посторонних. Там, конечно, все были свои, но такие дела лучше делать тет-а-тет. К тому же он Джульетте раньше ни словом не обмолвился…

— О чем?

— О том, что уезжает. Мы вот так сидели, пили вино, хохотали, а ваш отец, душенька, вдруг ни с того ни с сего говорит: «Мне нужно не позже чем через неделю уехать во Францию». Сказал это и поглядел на Джульетту. Она была очень гордая, да и вообще все флорентийки гордые. Для нее это было неожиданностью, но она этого постаралась не показать. Взглянула на него и при всех ответила, насмешливо так, как она это умела: «Ты думаешь, я огорчена? Терпеть не могу все эти длинные связи. Уезжай. Да только больше, будь добр, не возвращайся».

Синьора Анджела налила себе еще коньяка.

— Тогда ваш отец спросил: «А что ты будешь делать с ребенком?» — «То же, что и с другими детьми, которые у меня есть. Уж не думаешь ли ты, что твоя дочь какая-то особенная?» Ваш отец не стал больше спорить, поднялся, достал кошелек и осторожно положил его на стол. «Напиши мне, как там она, — сказал он. — И вот… возьми эти деньги». Джульетта, все еще сидя в кресле, сначала ничего не поняла, потом поглядела на кошелек, вскочила и, знаете ли, со страшной яростью произнесла: «Ты… ты сам дьявол. Убирайся… Я ненавижу тебя».

— И все?

— Все, душенька. После этого они расстались. Пожалуй, между ними еще что-то плохое было, кроме этого разговора, но уж этого я не знаю.

Я молчала, пытаясь представить себе эту сцену. Судя по рассказу, отец и мать стоили друг друга — оба одинаково эгоистичные, самонадеянные, душевно глухие. И еще, вероятно, у них были какие-то особые отношения, если моя мама, привыкшая, вероятно, ко всякому поведению мужчин, так оскорбилась, когда отец откровенно предложил ей кошелек.

А еще… еще мне было слегка обидно, что Джульетта Риджи столь небрежно отзывалась обо мне. Конечно, она сказала это в пылу ссоры, чтобы досадить моему отцу, но все-таки…

Синьора Анджела охотно и пространно рассказывала мне о том, какой невероятный успех имела моя мать во Флоренции, как ей дарили драгоценности, платья, лошадей, экипажи, как ловко она могла за три месяца любого богача превратить в банкрота, как сам герцог Тосканский подарил ей яхту и первый назвал ее Звездой, — но все это были несущественные, в значительной мере дешевые сведения, о которых я, в общем-то, догадывалась, но которые не позволяли мне приблизиться к пониманию своей матери, выяснить, какая же она все-таки была, пробиться к ее душе сквозь всю эту золотую мишуру и жалкий внешний блеск.

— Так какая же она была? — спросила я, не выдержав.

— О, у нее был трудный характер. Она могла быть и ласковой, и доброй, и обаятельной, но лишь для того, чтобы чего-то для себя добиться. А в сущности, милочка, ваша мама была очень жестокая женщина. Насмешливая. Никого не жалела. Да ведь и ее мало кто жалел. И, пожалуй, никого она не любила. Даже своих детей.

— Это правда, — пробормотала я. — Вот вы говорили, какая она была богатая, почему же она нам не помогала?

— Ах, душенька, ей самой вечно не хватало. Хоть сколько ей давали, она все словно в пропасть бросала.

— Но мы же были ее детьми. Можно было бы…

— Ну и что? Кто сказал, что надо любить своих детей? Кто сказал, что она вас хотела? Не требуйте от людей того, что они не хотят вам давать, детка.

Я усмехнулась, находя ход рассуждений синьоры Анджелы достаточно оригинальным. Потом подняла голову.

— Синьора Анджела… вы можете… так сказать, назвать отцов моих братьев? Была тут какая-то ясность?

— Э-э, милочка, никакой ясности не было. Сама Джульетта затруднилась бы вам сказать. Точно было известно лишь насчет вас да еще насчет самого старшего, ее первенца… как его?

— Джакомо.

— Вот-вот. Его отцом был некий Бернардини, флорентийский адвокат. Он уже лет десять назад умер.

— А остальные?

Наклонившись ко мне, синьора Анджела насмешливо произнесла:

— А насчет остальных будьте уверены только в одном: все они родились либо от знатных, либо от богатых особ.

— Расскажите, как все это началось, — тихо попросила я. — С самого-самого начала. Вы когда с ней познакомились?

— Нам обоим было по шестнадцать… Джульетта уже год служила во Флоренции. Ну, вы же знаете, она была из деревни, дикая, ни о каких манерах понятия не имела, да еще и нищая совсем. Она получила место в доме адвоката Бернардини, о котором я вам уже говорила, женатого, известного человека. Его жена ее и выгнала. Ну, а Джульетту не так-то легко было сломить: она вернулась в деревню, родила и снова во Флоренцию вернулась. Сейчас-то она была уже поумнее, и не служить пошла, а устроилась продавщицей в цветочный магазин. Там мы и познакомились: я — Анджела, и она — Джульетта. Мы были неразлучны. А рядом жила синьора, которая вербовала девушек для своих целей. Она-то и забрала нас обеих, соблазнив легкой жизнью да еще сказав, что у нас будут платья, ленты, сережки…

— А сейчас, синьора Анджела? Сейчас вы не жалеете, что поступили так?

— Нисколько не жалею. Не случись этого, разве я встретила бы такого человека, как Раньери, и имела бы такое состояние? А он на мне женился, потому что я была чувственная, и он был со мной именно по этой причине счастлив. Нет, ни о чем я не жалею… — Помолчав, она добавила: — Джульетте не нравилось быть под чьим-то началом, она хотела сама собой распоряжаться и, как только представился случай, ушла из того заведения на вольные хлеба. И правильно сделала. Я тоже за ней потянулась. У нас был успех. Так-то…

И тогда я не выдержала:

— Синьора Анджела, вот вы говорите, что были так дружны. Что ж вы потом, когда моя мать умирала в деревне от чахотки, никак ей не помогли? Почему она была одна? Почему никто не приехал на ее похороны — никто, даже вы?

— А как бы я ей помогла?

Синьора Анджела наклонилась ко мне, лицо ее показывало, что она настроена крайне решительно, но не враждебно.

— Если вы будете правдивы, детка, то вспомните, что деньги тогда у нее были, она в них не нуждалась. А от чахотки разве я могу спасти? Я не Господь Бог, милочка. Джульетте было так на роду написано, и я тут ни при чем…

Это была жестокая логика, но я не могла поймать собеседницу на лжи. Мы и вправду тогда жили хорошо, у нас все было — по крайней мере, по сравнению с тем, как мы жили раньше.

— Не требуйте от людей слишком многого, — повторила синьора Анджела.

Она некоторое время молчала, сжимая чашку кофе в руках, словно успокаивалась после моего выпада, а потом разговорчивость быстро вернулась к ней. Она говорила, говорила, рассказывая мне жизнь Джульетты Риджи год за годом с таким знанием, что я невольно испытывала зависть — вот, скажите пожалуйста, моя мать была так близка с ней, а со мной, родной дочерью, разговаривала всего несколько раз…

И, уже поднявшись, чтобы уходить, я разочарованно произнесла:

— Нет, все это слишком сложно для меня. Я пытаюсь понять, и не понимаю. Между нами никак не возникает близости, родства…

— А и не надо понимать, милочка, — отвечала синьора Анджела. — Она прожила свою жизнь, вы живете свою и просто знайте, что она была вашей матерью.

Поразмыслив, она лукаво добавила:

— Вы наверняка гораздо больше взяли от нее, чем предполагаете. И не только внешне. Вы, конечно, не такая горячая, ведь французская кровь, безусловно, холоднее, чем тосканская, но я подозреваю, что там, во Франции, вы много приключений пережили.

Я усмехнулась, но поддерживать это предположение не стала.

Внезапно встрепенувшись, синьора Анджела воскликнула:

— Ах, Боже мой! Не могу же я отпустить вас без подарков! Пусть это будет вам для памяти о старой даме Раньери…

Я попыталась протестовать, но старая модистка уже хлопнула в ладони, призывая служанок. Пока они хлопотали, синьора Анджела бегло расспросила меня о том, где я остановилась во Флоренции, почему я тут, замужем ли я.

— Вы неплохо устроились, — заявила она, и это слово «устроились» было явно словом из лексикона профессиональной куртизанки. — И вы будете еще когда-нибудь во Флоренции?

— Право, не знаю. Возможно, но не скоро…

— Жаль, очень жаль…

Она проводила меня до самой коляски, ее лакей погрузил в мой экипаж целую кучу упакованных платьев, шляпных картонок, кружева… На глазах у синьоры Анджелы вдруг показались слезы, и, подавшись ко мне, она еще раз крепко меня обняла.

— Подумать только, дочь Джульетты… Точно моя дочь…

— А есть ли у вас дети? — спросила я, сама чрезвычайно растроганная этим проявлением чувств.

— Нет. У меня никого нет. Но теперь, когда я знаю ваше имя и адрес, я буду знать, кому завещать свое добро. Можно ли мне писать вам, детка?

— Да, конечно, но…

Прежде чем я успела запротестовать против такого ошеломляющего заявления о завещании, синьора Анджела уже отпустила меня и решительным жестом приказала кучеру трогать. Извозчик хлестнул лошадей, и коляска рванулась вперед.

— Прощайте, милочка! Счастливого вам медового месяца!

Когда я обернулась, чтобы помахать ей рукой, синьоры Анджелы у магазина уже не было.

— Как вы провели сегодня день? — спросил Александр, когда мы вечером встретились в гостинице за ужином.

— Да так… — тихо сказала я. — Заказала мессы за своих родных в церкви Санта-Мария Новелла. А еще… еще была у модистки, синьоры Раньери.

— Понравилось вам?

— Да, — сказала я уклончиво. — Я много чего узнала… много купила.

Мне было трудно говорить с мужем о том, где я была. Как можно объяснить эту встречу? Сказать разве что, что я была у подруги своей матери, бывшей куртизанки, дав понять таким образом Александру, что моя мать тоже была не чужда подобных занятий? Я не хотела, чтобы он это понимал. Он думал, что моя мать — просто здешняя красавица незнатного происхождения, в которую мимолетно влюбился мой отец. И все… Может, это и к лучшему. Только я одна буду знать правду. К тому же, какова бы ни была моя мать, я ни за кем не признавала права упрекать или осуждать ее.

— Вы печальны… Что вас заботит, cara?

Он как раз просматривал сегодняшнюю почту и, заметив мою задумчивость, внимательно поглядел на меня.

— Нет. Ничего особенного. Спасибо вам, что вы спрашиваете.

— Ну, тогда я сообщу вам нечто интересное. Видите вот это?

Он показал мне квадратный лист гербовой бумаги, на котором было что-то написано.

— Это приглашение во дворец герцога Тосканского. Наконец-то узнали, что мы во Флоренции. Что мы ответим, Сюзанна?

Я пришла в ужас.

— О, дорогой мой, только не это. Мне совсем не хочется повторения Неаполя… Пожалуйста, давайте никуда не пойдем!

— Значит, пошлем отказ?

— Да. Вы же согласны, правда?

Подумав, я задумчиво произнесла:

— Пожалуй, нам надо уехать из Флоренции.

— Вам не нравится здесь?

— Не то чтобы не нравится… но я хочу ехать дальше.

В сущности, я не могу этого объяснить, просто мне хочется, и все.

— А мы, — сказал он, улыбаясь, — сделаем все так, как вы хотите, не так ли? Так мы договаривались.

Отложив бумаги, Александр снова взглянул на меня, на этот раз чуть лукаво изогнув бровь:

— Итак, едем в Венецию?

— Да! — скомандовала я, повеселев. — В Венецию!

— И там будем скрываться от света?

— По возможности.

— Но у меня в Венеции есть друзья.

— Выберите одного из них, любовь моя. Пусть только он нам докучает. Встречаться со всеми друзьями будет слишком хлопотно.

— Похоже, — сказал он, лицемерно вздыхая, — вы привязываете меня к себе. Не слишком ли много воли, а, моя милая?

— Не слишком, — прошептала я, в восторге от его заявления. — Честное слово, я знаю, как сделать так, чтобы вы забыли обо всех, кроме меня.

— Да ну?

— А вы хотите проверить?

Моя нога под столом коснулась его ноги и, пользуясь тем, что зал гостиницы опустел, я дунула на свечу, наклонилась к мужу, нежно коснулась губами его полузакрытых глаз, лба, переносицы, висков, пальцами лаская его волосы и шею, и, наконец, прильнула к его рту, несколько раз прикоснулась к его языку и, словно в испуге, отскочила прочь. Это и мне показалось восхитительным, а его руки в этот миг так крепко обхватили мою талию, что это объятие граничило с болью.

— Cara, cara… — проговорил Александр, открывая глаза.

— Что? Доказала я вам?

— Я сдаюсь…

— А! Вот видите!

В зале появился официант, и мы, взглянув друг на друга, резонно решили, что лучше найти более уединенное место.

День клонился к концу. Солнце гигантской хризантемой трепетало на фоне бархатного, как кротовая шкурка, неба, бросая на волны золотые и серебряные полосы. Там, где золотистый свет падал на воду, вода вспыхивала розовым пламенем. Море в этот вечер светилось особенно ярко, словно было соткано из огненных струй. Стоило провести рукой по воде, как на ней вспыхивала широкая золотисто-зеленая лента застывшего огня.

Фантастически сверкающие потоки светлячков устремлялись к горизонту, к самому солнцу, а с весла гондольера градом сыпались сияющие изумрудные капли.

Вся акватория святого Марка, от Санджорджо до острова Джудекки и церкви делла Салюте, была залита огнем угасающего дня, световые потоки — золотые, серебристые, нежно-розовые с перламутровым отблеском — создавали незабываемый спектакль на воде.

Венеция… Мол святого Марка… Жемчужина Адриатики…

Подобного по красоте и волшебству заката я, пожалуй, еще никогда не видела. У меня перехватило дыхание от волнения. Я не разговаривала, не слушала песен гондольера, не замечала легких покачиваний гондолы, я только смотрела, жадно впитывала все, что открывалось моему взору, наслаждалась этим чистым сиянием восхитительных красок и не понимала, почему ни один живописец, писавший виды Венеции, не передал и десятой доли ее подлинной красоты.

Особенно эти закаты… Эти блики… Эта игра золота на воде…

Мы плыли по лагуне и все ближе подплывали к молу святого Марка, где рядами выстроились легкие гондолы и парусники. Уже хорошо был виден окутанный пока еще прозрачными сумерками Дворец дожей, который благодаря своему орнаменту, зубцам и нишам казался хрупким и невесомым, как кружево. Там уже зажигались вечерние огни, выглядевшие отсюда, с акватории, расплывчатыми и загадочными. Я видела крытые своды Дворца, сплошную галерею со множеством мощных орнаментальных колонн белого, чередующегося с розовым, цвета, увенчанных роскошными мраморными капителями, арки, лоджии, большие окна — и мне вдруг пришло в голову, как похоже это великолепное здание на экзотический дворец какого-нибудь восточного владыки. Да и вообще вся Венеция, ее закаты, ее великолепие — все это слишком напоминало сказку. Недаром великий Гоцци писал здесь свои волшебные фьябы…

Повсюду в арках Дворца дожей уже горели светильники. Я повернулась еще раз лицом к угасающему солнцу — вся голубая лагуна была словно обрызгана гиацинтовым, золотисто-огненным цветом, ослепительно отражающимся на самых роскошных мозаиках собора святого Марка.

— Как прекрасно, — прошептала я, чувствуя себя совершенно беспомощной при виде всего этого. — Как замечательно…

Александр молча сжал мою руку. Гондольер уже поворачивал к набережной — это был наш обычный маршрут. Вот уже третий день мы именно так прогуливались, а я никак не могла привыкнуть, не могла до конца впитать в себя все увиденное. Пожалуй, закат был одним из самых сильных впечатлений. Но мы любили и город. Нам нравилось бродить по узким улочкам, ведущим прямо к воде, к живописным каналам, по прохладным набережным, по маленьким площадям — кампьелли, где сохранились парапеты старинных колодцев, прислушиваться к молчанию древних соборов, просто сидеть в уютных венецианских кафе, глядя, как мерцают за прозрачными занавесками уличные огни и как их отблески тускло ложатся на воду…

— Это восхитительный город, — произнес Александр. — Никогда не видел ничего прекраснее.

Венеция уже давно была исключена из списка государств, делающих историю, она вела уединенный образ жизни — жизни, которая сосредоточилась в театрах, на улицах и площадях. Возможно, поэтому Венеция казалась такой прекрасной. Ее великолепие было основано на спокойствии, безмятежности, на том, что каждый, попадающий сюда, забывал о политике, делах, творящихся в Европе, о войнах и распрях — обо всем том, что, в сущности, является неприятным, ненужным и обременительным, и вспоминал о себе, своих чувствах, своих радостях, своей любви, наконец. Где-то грохотали бури — сюда не доносился даже их отзвук… Счастливая Венеция, она остается в неведении насчет свободы, равенства, братства, остается в стороне от революции.

Медленно проплывали мимо нас роскошные дворцы венецианской знати — крытые галереи, большие окна, мраморная облицовка, барельефы и орнаменты… Гондола плыла по Большому каналу, и гондольер пел, полагая, видимо, что это его обязанность. Действительно, песни гондольеров уже стали здешней достопримечательностью, такой же, как, например, лев — символ города, или знаменитые четыре коня на фасаде собора святого Марка — символ венецианского могущества, давно ушедшего в прошлое. «И слава Богу», — подумала я…

Гондольер провел свою гондолу под старинным мостом Риальто, перегибаясь через ажурные перила которого на нас глядели веселые девицы легкого поведения, и повернул в тихий несудоходный канал к дворцу Альгаротти, где мы жили в Венеции. Небольшой, но изящный, выполненный в византийском стиле, с высокими, сужающимися к капителям арками, дворец Альгаротти был одним из самых заметных сооружений в городе. Фасад его украшен мозаиками, а из окон третьего этажа можно было видеть купола и колокольни церкви Санта-Мария делла Салюте.

Александр помог мне выйти. Сквозь резные двери мы прошли к мраморной, украшенной золотой резьбой лестнице, и вскоре наши шаги уже эхом раздавались в главном зале дворца — роскошном, украшенном лепкой, расписанном фресками Паоло Веронезе. Если не считать статуй, нескольких стульев и отделки, здесь не было никакой мебели — будто для того, чтобы расширить пространство, впустить больше воздуха… Я направилась к двери, но Александр уже в проеме остановил меня.

— Ну что, любовь моя? Вы довольны?

— Довольна! — Я шумно и радостно вздохнула. — Да разве это то слово?!

Положив ему руки на плечи, я прошептала, задыхаясь от волнения:

— Александр, милый мой, я до сих пор еще не верю. Как мне благодарить вас? Еще три месяца назад я и мечтать о таком не смела…

Улыбаясь, он поцеловал меня. Мы вместе поднялись в нашу комнату.

Окна здесь выходили в сад и были распахнуты. Над домом раскинула свои ветви огромная магнолия, усыпанная, будто маленькими лунами, сотнями белых цветов. Их сильный, густой аромат разливался над верандой, проникал в комнату и словно околдовывал нас, завлекал в таинственные лунные дали.

Александр молча потянул меня к постели, мягко опрокинул на подушки, долго целовал мой рот.

— Хорошо? — произнес он шепотом, как бы спрашивая моего согласия.

— Хорошо, — прошептала я, притягивая его к себе.

Он лишь приподнял мои юбки и осторожно вошел в меня, на этот раз без ласк, ибо у нас было мало времени. Я не пылала страстью, но мне были приятны и сладостны его желание и его нежность. И может быть, впервые он овладел мною так спокойно, бережно и нежно, без неистовства и хриплых судорожных возгласов. Это означало появление в наших отношениях чего-то нового — спокойствия, уверенности, супружеской надежности, что ли.

Потом он, не позволяя позвать Эжени, сам помогал мне одеваться к ужину, сам выбрал для меня наряд — сшитый, кстати, синьорой Анджелой: платье из атласа черного и медового цветов, с глубоко вырезанным декольте, с пышными рукавами, дополняющееся второй юбкой из тонких черных кружев.

— Совсем необязательно, — сказала я смеясь, — являться к ужину в столь пышном туалете.

— Не говорите глупостей. Моя жена должна всегда быть ослепительна, даже тогда, когда с нами ужинает всего один посторонний.

— Правильнее было бы сказать, что мы ужинаем с ним…

Прическа моя была безнадежно испорчена, и, поскольку уж мы решили обойтись без Эжени, я вынула шпильки и просто позволила сверкающей волне густых волос струиться вдоль спины. Александр несколько раз провел по моим волосам цвета кипящего золота щеткой и, потянувшись к вазе, украсил локоны у виска ярко-пунцовой розой.

— Все будут смотреть на розу, а не на меня, она такая яркая, — пробормотала я.

— Сначала на розу, потом на вас…

Сжимая руками мои плечи, он наклонился, слегка убрал волосы и коснулся губами моей шеи. Я смеялась — мне было и томно, и щекотно от этого поцелуя, и, наконец, обернувшись, я проговорила:

— И все-таки нам надо идти… Нехорошо заставлять Этторе ждать.

Этторе де Сан-Тревизо, граф Альгаротти — это был друг Александра, венецианец, хозяин того самого дворца Альгаротти, где мы сейчас жили.

В этот миг послышался тихий почтительный стук в дверь, и голос Гариба произнес:

— Хозяин, вы спускаетесь?

— Да-да, мы спускаемся, — отозвалась я вместо хозяина.

— Пожалуй, — сказал Александр, наконец-то отстраняясь, — полностью я буду счастлив только в своем доме.

— Как бы не так, — возразила я. — Там стоит только попробовать не явиться вовремя к ужину, и Анна Элоиза поставит нас обоих в угол…

Он снова поцеловал меня, и я блаженно вздохнула в ответ: пожалуй, ни одна женщина, кроме меня, не может похвастаться, что имеет такого любящего, сильного, умного, во всех отношениях безупречного мужа…

Мы спустились на террасу на втором этаже, увитую виноградом. Это было самое очаровательное место в доме. Внизу проплывали гондолы и медленно колыхалась вода в тихом канале. Свет от оправленных в золото тяжелых светильников отражался в ярких мозаичных фресках на полу, заставлял сверкать хрусталь и фарфор, зажигал огнем красное вино, сиявшее в прозрачных бокалах.

Этторе де Сан-Тревизо, граф Альгаротти, увидев нас, отложил газету, поднялся, поцеловал мне руку, обменялся рукопожатием с Александром. Это был человек лет сорока, очень бледный, худой, и его худобу еще больше подчеркивал высокий рост. Я иногда даже с тревогой думала, уж не болен ли он чахоткой, — иной раз казалось, что жизнь в нем едва теплится, да и вообще он производил впечатление человека крайне меланхоличного. У него не было семьи, он не принимал у себя блестящее венецианское общество, просто жил в своем роскошном дворце, окружая себя предметами древнего искусства, читая книги и погружаясь в какие-то химические изыскания.

— Есть ли какие-нибудь новости? — весело спросила я, указывая кивком головы на газету, которую граф только что читал. Мне, в сущности, не было дела до новостей, я задала этот вопрос просто так.

Поэтому меня тем более ошеломил ответ.

— Новости есть, мадам, и новости очень скверные.

Насторожившись, Александр поднял голову.

— Что-то о Бонапарте?

— Да, мой друг. О Бонапарте.

Видя, как напряженно мы смотрим на него, Этторе произнес:

— Бонапарт разбил передовые отряды австрийцев и захватил Пьемонт. А это дает нам право думать так, как если бы он захватил и Геную. Теперь ему вряд ли кто-то помешает это сделать…

Этторе рассказал нам многое из того, о чем мы, занятые друг другом, долгое время не тревожились. 12 апреля республиканская армия встретилась с австрийцами близ Монтенотте — «Ночной горы». Бонапарт руководил сражением. Центр австрийской армии под командованием генерала Аржанто был разбит дивизиями Массена и Лагарпа. Через два дня в сражении при Миллезимо удар был нанесен пьемонтской армии. Сражение при Мондови тоже закончилось тяжелым поражением итальянцев. Преследуя противника, республиканцы вступили в Кераско, в десяти лье от Турина. Здесь было подписано перемирие с Пьемонтом на весьма выгодных для французской стороны условиях. Граф Альгаротти был прав: соглашение в Кераско не только выводило Пьемонт из войны. Бонапарт становился хозяином и Турина, и Генуи. «Солдаты, — говорил он, обращаясь к своей армии, — вы были лишены всего — вы получили все».

Всюду, где проходил Бонапарт, учреждались революционные комитеты. Города увешивались трехцветными флагами, на площадях высаживались деревья Свободы, в церквах пели революционные песни — молодой генерал нес в Италию такое же безумие, какое пережила Франция. Всем было известно, что от деревьев Свободы до террора и гильотины — один шаг. Известный террорист Саличетти, изгнанный со своей родной Корсики, шел теперь в обозе Бонапарта и поучал своих революционных помощников: «Вместо того, чтобы иллюминировать церкви, было бы куда полезнее — (это надо же, слово-то какое! полезнее!) — осветить пожаром замки феодалов».

— Неизвестно, как дальше пойдут события, — мрачно произнес Александр, — но одного Бонапарт добился: он разъединил пьемонтцев и австрийцев. Теперь у него даже на Милан дорога открыта.

— А вы заметили, как он быстро движется? — отозвался граф Этторе. — Он просто молниеносен.

— Да, пожалуй, тут он преподносит нам нечто новенькое. У него малочисленная и плохо вооруженная армия, вот почему ему надо использовать свой единственный козырь — быстроту и маневренность.

— И все-таки не будем сгущать краски, — произнес граф Альгаротти. — С австрийцами наш корсиканец встречался лишь раз, да и то не с самыми лучшими австрийскими отрядами. Армия императора остается весьма мощной. А наступая на Милан, Бонапарту не избежать с ней встречи.

Александр молчал, не высказывая своего мнения по этому поводу.

— Как бы там ни было, — продолжал граф, — но, похоже, ничто не помешает корсиканцу захватить Модену и Парму. Ну а если не захватить, то ограбить.

— Пожалуй, — с сарказмом отозвался Александр, — это его Итальянская кампания из случайной авантюры превращается в чрезвычайно выгодное предприятие — останавливать его Директория сочтет безумием.

А меня вдруг взволновало совершенно другое обстоятельство.

— Боже мой, — воскликнула я в ужасе, — но ведь теперь мы не сможем путешествовать… Видите ли, синьор граф, мы намеревались посетить и Парму, и Модену, и Ломбардию, но ведь теперь это становится невозможным, не так ли? Если весь север Италии будет охвачен войной, то…

Я запнулась, почувствовав вдруг по-детски сильное и нелепое желание разреветься от собственного бессилия и обиды. Известия, о которых сообщил нам граф Альгаротти, сами по себе были плохими, ибо наши симпатии были отнюдь не на стороне Бонапарта, но еще более плохими они становились для нас, ибо напрочь перечеркивали все наши планы. Я ощутила ужасную горечь. Подумать только, какой-то там дрянной коротышка Бонапарт из своих жестоких захватнических интересов становится поперек пути двум новобрачным, которые никому никакого вреда не делают, а лишь хотят, чтобы им не мешали…

Александр, видя, что слезы уже дрожат у меня на ресницах, осторожно накрыл мою руку своей.

— Успокойтесь, carissima… Ну, не стоит плакать, милая, не так уж все плохо, как вы думаете. Мы можем съездить в Рим, в Перуджу, в Абруццские горы, наконец, — все это в наших руках…

— Ах, нет! — произнесла я с отчаянием. — Вы же сами видите, что ничто не в наших руках. Откуда он взялся, этот проклятый Бонапарт, что он вынуждает нас менять наши планы?!

Внутри у меня все вибрировало от возмущения. Александр, все так же сжимая мою руку, уже ничего не говорил. Наступило тягостное молчание. Я понимала, что веду себя совсем не так, как следует, вопреки правилам хорошего тона, демонстрируя хозяину дома свое отчаяние, но чем сильнее я пыталась справиться с собой, тем больше у меня ничего не получалось.

— Я думаю, — сказал вдруг граф Альгаротти, — что могу подсказать вам чудесный выход.

Я подняла голову и непонимающе взглянула на него.

— Как вы знаете, через два дня я уезжаю из Венеции. Мое судно «Санта-Эуджения» уже готово.

— Да, мы знаем, — пробормотала я.

— Я уезжаю, мадам, на остров Корфу, чтобы поправить свое здоровье. Нет ничего прекраснее этого острова. Все красоты Венеции, при всей их неповторимости, отступают на второй план перед великолепием Корфу…

— Это… это греческий остров?

— Да. А разве это имеет значение? Он принадлежит Венеции. Вам там очень понравится. И там уж, разумеется, никакой Бонапарт ваши планы не спутает.

— Но ведь это очень далеко!

— Это шесть дней плавания, мадам, совсем близко.

«Корфу, — произнесла я про себя. — Название загадочное. Это, вероятно, остров Ионического архипелага, если только монахини в монастыре не ошибались».

— Вы… вы думаете, нам там будет хорошо? Все-таки Греция — это что-то совсем чужое…

— Неужели? Неужели вы, мадам, изучая древнегреческую историю, считали Грецию такой уж далекой?

Я, честно говоря, никогда не изучала такой истории, по крайней мере, упорядоченно, но разубеждать графа Этторе не стала.

Взгляд, брошенный мною на мужа, выражал всю мою растерянность. И тогда Александр мягко притянул меня к себе.

— Давайте поверим графу Альгаротти, дорогая, — произнес он. — У него безупречный вкус, и если он утверждает, что Корфу так чудесен…

— Хорошо, — прошептала я, уже со всем согласившись.

Согласившись не так благодаря вкусу графа Альгаротти, как благодаря мнению своего мужа.

Тихо-тихо тикали в каюте часы. Корабль слегка покачивало, и теплый голубоватый свет, льющийся из ночника, дрожащими бликами плясал по стенам, изредка освещая большую кровать, в беспорядке упавшие на пол смятые покрывала, разбросанные как попало подушки.

Губы Александра мягко, почти неосязаемо касались моего уха, словно изучая все углубления и изгибы; его прерывистое дыхание почти касалось моих барабанных перепонок, а рука, скользившая по моим волосам, к затылку, теперь наверняка ясно ощущала быстрое биение пульса в нежном углублении моей шеи. Я повернулась к нему, ощутила жаркий вкус его губ и, придвинувшись еще ближе, почувствовала, как он весь содрогается от сильного возбуждения и желания.

Он был так ласков и нетороплив сегодня… Я сама сбросила с себя простыню, протянула руку, дотронулась до его шеи и провела пальцами вниз по спине. Только после этого он сжал меня сильно и страстно. Теперь в его объятиях я куда сильнее и отчетливее почувствовала трепет желания. Больше, чем трепет. Желание, влажно и жарко затеплившееся глубоко внизу, пронзило все мое тело и потом побежало вверх и добралось до самых мочек, которые он недавно ласкал.

— Cara, — прошептал он. — Carissma… Mio dolce amor…

Восхитительно-волнующие ощущения разливались по моей коже от любого его прикосновения — от легкого щекотания его волос, касающихся моей шеи, до нежного-нежного поглаживания грудей, и у меня возникало непреодолимое желание тоже прикасаться к нему, ощущать эту смуглую кожу, это уверенное тепло. Его ладони побежали по всему моему телу вверх-вниз, изучая изгиб талии, мягкость грудей, нежную упругость бедер… Под его тяжестью мои ноги раздвинулись, но, хотя мое тело уже приготовилось его принять, ждало и молило об этом, ему не удалось сразу войти в меня. Он осторожно приподнял мои колени к своей груди и сам помог себе, а я, сомкнув ноги вокруг его шеи, ощутила, какой он твердый внутри, — это ощущение взволновало меня так, что я испытала настоящий восторг.

Остановившись, он начал снова, сначала медленно и неглубоко, растягивая обоюдное удовольствие, потом быстрее и яростнее, — так, что внутри меня мало-помалу нарастало чудесное трепетание и судорожное сокращение всех мышц. С восхитительной неотвратимостью он вел меня к экстазу, к невыносимому восхищению, и, наконец, сладостный пульсирующий жар пронзил все мое тело от онемевших кончиков пальцев до затвердевших сосков.

Мы лежали вцепившись друг в друга, липкие от пота. Все еще не разомкнув своих объятий, он стал целовать мои веки и нежно сдувать испарину со лба, чтобы немного охладить меня. Он был все еще во мне, а потом опять начал двигаться. Я слабо запротестовала. Поцелуем он заставил меня умолкнуть.

Потом мы молчали в бессильной полудреме и медленно приходили в себя.

— Знаете, — сказала я, с трудом приподнимаясь на локте, — мы так счастливы, любимый, что мне становится даже жаль других людей. Многим женщинам так не везет… потому что мало есть таких, как вы… И самое печальное то, Александр, что ведь большинство людей любят в одиночку, предаются своим собственным чувствам и ощущениям. Так редко создается общая мечта, — чтобы оба чувствовали ее, одновременно сознавали и сами себя… и друг друга…

— А у нас уже есть «мы», вы это хотите сказать? — полусонно отозвался он, перебирая мои волосы.

— Похоже, что есть…

Почувствовав вдруг, что сегодня пришла в себя быстрее, чем он, я склонилась над Александром, мягко сжала его голову в своих ладонях, погладила волосы. Потом, чуть помедлив, стала касаться губами его лба, переносицы, радуясь тому, что сейчас он так спокоен и нет у него обычной хмурой складки между бровями, — но я все-таки провела там губами, чтобы избавить его от этого на будущее.

— М-м, — пробормотал он. — Как же хорошо от тебя пахнет.

Улыбаясь, я так же нежно поцеловала его брови, веки, виски, не переставая ласково гладить его шею, очень осторожно касаясь кадыка и чувствуя кончиками пальцев легкую шершавость его кожи, и сильные плечи, а потом, всем телом спустившись чуть ниже и едва слышно целуя его губы, теплой рукой ласково коснулась его мужской плоти — и не столько для того, чтобы доставить удовольствие ему, а из собственного восхищения: эта плоть, мужское средоточие Александра, так часто дарила мне необыкновенное наслаждение, — и, сама того не ожидая, я вдруг ощутила, как эта плоть окрепла и, дернувшись, начала расти — не сразу, а несколькими упругими толчками.

Он открыл глаза, крепко прижал меня к себе, желая, видимо, усилить свои ощущения, и его губы вдруг прошептали, слегка улыбаясь:

— Неправда, у вас есть силы, — прошептала я, тоже лукаво улыбаясь и узнавая эти стихи Реми Белло, давно умершего скандального поэта, — стихи, так кстати произнесенные и будто сделавшие нас еще ближе.

Он осторожно освободился и вошел в меня, начал двигаться, и почти мгновенно я вскрикнула, сильно впившись пальцами ему в спину.

Потом, почти сразу же после этого, часы мелодично пробили двенадцать ночи.

— Полночь! — сказал Александр. И пораженно повторил: — Уже полночь!

— Ну и что? — спросила я. — Какое это имеет значение?

— Боже праведный, она не понимает. Она! Женщина, у которой начался день рождения!

Я радостно приподнялась на локте, сразу же все вспомнив. Александр прав. Полночь положила конец тридцатому апреля и ознаменовала начало первого мая — дня, когда мне исполняется двадцать шесть лет…

— Значит, мы именно в мой день рождения прибываем на Корфу.

— Да. Но не это главное, cara.

Он, набросив на себя простыню, еще более оттенявшую своей белизной смуглость его тела, вскочил с постели и ушел куда-то в темноту каюты. Я услышала оттуда лишь какой-то слабый шорох. Александр быстро вернулся.

— Ну-ка, позвольте-ка мне…

Я наклонила голову, и он, осторожно отведя в сторону мои распущенные волосы, застегнул на шее подарок. Я подалась к свету — это был нежно-фиолетовый аметист в платиновой оправе на тонкой изящной цепочке из золота.

— Ах, спасибо! — воскликнула я, вся сияя. — Не знаю только, отчего вы меня так балуете!

Я горячо поцеловала его.

— Моя жена, — произнес Александр, обнимая меня, — должна быть самой счастливой на свете.

— А почему?

— Потому, что она сделала счастливым меня, cara.

Он нежно погладил меня по щеке, а у меня от счастья на глазах показались слезы. Боже, как давно я не получала подарков на день рождения. А когда и получала, то не такие… не такие дорогие и теплые…

— Ну, пожалуй, на этом мы не остановимся, радость моя.

Он снова вскочил с постели и снова вернулся, на этот раз с бутылкой вина и двумя бокалами.

— Неужели мы будем пить вино в постели?

— А почему бы нет? Почему, собственно, мы не можем себе этого позволить?

Сидя друг против друга среди смятого вороха простыней, мы чокнулись, и он пожелал мне встретить еще десять таких двадцатишестилетий.

— Ну, это слишком! — сказала я. — Я тогда стану чересчур старой и некрасивой.

Темное вино соблазнительно сияло в бокалах, и вообще вся эта сцена и ему, и мне вдруг показалась ужасно пикантной, необычной и возбуждающей. Кто бы мог подумать, что простая бутылка вина, распитая в постели, может вызвать такой вулканический взрыв желания.

Надо ли говорить, что в ту ночь мы почти не спали.

«Санта-Эуджения», давно пройдя пролив Отранто между мысом Санта-Мария-ди-Леука и Ионическим архипелагом, ранним утром 1 мая 1796 года приблизилась к острову Корфу.

Капитан, по такому случаю облаченный в светлый нарядный сюртук, стоял на корме, как всегда важно глядя в подзорную трубу. Граф Этторе сидел в кресле-качалке, тщательно одетый и завитой, но абсолютно безразличный, как человек, который уже не впервые прибывает на остров. Я с сожалением отметила, что лицо его сегодня кажется еще более восковым, чем обычно, но вскоре со свойственным счастливым людям эгоизмом забыла о гостеприимном хозяине «Санта-Эуджении», едва мой взор обратился к горизонту.

Сердце у меня колотилось. Я находила восхитительным даже морской бриз, что развевал ленты моей шляпы и разрумянил щеки, и внутренне была уже убеждена, что прибытие на Корфу сулит нам счастье.

Небо было сначала бледно-серым, с жемчужным отливом, потом порозовело, а когда взошло солнце, впереди неясным пятном проступила шоколадная земля с бахромкой белой пены внизу — это и был Корфу. Море вспыхнуло на миг, небо налилось ослепительной лазурью, туман над островом заколыхался, начал сползать к воде, и стали заметны холмы и бурые гранитные горы Корфу, бивни белых пляжей и скалы золотого и красного цвета.

Мы обошли северный мыс, гладкий крутой обрыв с вымытыми в нем пещерами. Темные волны несли туда белую пену. За мысом горы отступили, их сменила покатая равнина с серебристой зеленью слив. Вода в заливе была лазурного цвета, а с берега до нас доносился звон цикад.

— Корфу, — сообщил капитан о том, о чем все давно догадались.

Да, подумала я, граф Этторе нас не обманул. Остров был прекраснее, чем он описывал, прекраснее даже, чем я в своих мечтах представляла.

— Ах, Александр, — прошептала я, — нам надо было с самого начала приехать сюда.

— А как же Венеция?

Да, Венецию я не хотела бы пропустить. Венеция и Корфу станут самыми яркими впечатлениями нашего необычно долгого медового месяца. Я снова с благодарностью подумала об Александре. Когда мы уезжали из Белых Лип, мы не договаривались, что наше путешествие так растянется. Мы уже два с половиной месяца отсутствовали. И наверняка будем отсутствовать еще столько же, если учесть желание остаться тут подольше и дорогу назад.

Мы подошли уже совсем близко, и мимо нас проплывали виноградники, оливковые рощи, тенистые и сумрачные, полосатые заросли тростника. Остров пока будто дремал, полуокутанный туманом; море, плещущееся у разноцветных скал, тоже меняло оттенки под лучами солнца — было то синим, то опаловым, то нефритовым.

У меня очень быстро стучало сердце. Внезапно обернувшись и взглянув на Александра, я произнесла то, о чем пока даже не думала, а только чувствовала:

— Боже мой, как было бы хорошо…

— Что, cara?

— Если бы у нас появился ребенок… или хотя бы надежда на него — здесь, на острове, под этим небом! Мне кажется, не было бы женщины счастливее меня…

Я говорила искренне, чувствуя сильное волнение. И вдруг увидела, что мои слова тронули и его. Протянув ко мне руки, он сильно и даже как-то покровительственно обнял меня.

— Как можно меньше думайте об этом, дорогая.

— Почему? Неужели вы не хотите иметь ребенка?! Вашего и моего — нашего?

— Хочу. Ну конечно, хочу, радость моя. Но постарайтесь не думать об этом.

— Почему? — снова спросила я.

— Это придет само, дорогая. Не торопите события. Позвольте себе быть счастливой — именно себе самой. Не беспокойте себя. Не думайте об этом. Так будет лучше.

— Вы полагаете?

— Я уверен. Всему свой черед. Не так ли?

Я тревожно спросила:

— Но вы, по крайней мере, будете рады, если это случится?

— Да.

Помолчав, он добавил, глядя мне в глаза:

— Я буду очень рад.

И тогда я мысленно согласилась с его мнением: не говорить об этом, не торопить события. Когда не беспокоишься, все приходит гораздо быстрее. К тому же кто может мне помешать чуть-чуть помечтать об этом, когда сдерживать себя будет уже невмоготу.

Мой муж, оказывается, был не настолько честолюбив, как я предполагала, и желание иметь наследника, сына, которому можно передать имя и титул герцога, вовсе не заставляло его забывать обо всем остальном. Но, может быть, он просто заботился обо мне и отзывался сдержанно о том, чего хотел больше всего на свете.

Тем временем «Санта-Эуджения» входила в маленький порт острова Корфу. На берегу пестрела целая толпа здешних жителей — одетых необычно, в широких штанах и головных уборах, похожих на турецкие фески. Граф Альгаротти поднялся и, подойдя к нам, сообщил, что мы, если у нас есть желание, можем поселиться вместе с ним в старом венецианском замке — там, конечно же, найдется комната и для нас.

Наступал вечер, и первый майский день, выдавшийся необыкновенно теплым, клонился к закату. Мы ехали по белой дороге, петлявшей среди холмов, покрытых оливковыми рощами, виноградниками и фруктовыми садами, — ехали верхом уже не первый час и порядком устали. Но стоило мне оглянуться вокруг, с высоты холма взглянуть на Корфу, вдохнуть аромат цветущего миндаля — сейчас было время, когда цвел не только миндаль, но и магнолии, померанцы, мандариновые деревья; весь остров был погружен в белую пену цветения, — как у меня снова перехватывало дыхание и я забывала об усталости.

Я все еще была полна желания разыскать то единственное волшебное место на Корфу, где мы будем счастливы.

Оставаться в огромном старом венецианском замке, серые стены которого были отсечены от острова водным каналом, я сразу не захотела. Да и вообще, город меня ничуть не привлекал. Мы немного походили по кривым городским улочкам, лавируя среди навьюченных ослов, тележек, деревенских женщин и собак, потом тепло попрощались с графом Альгаротти и отправились сами устраивать свою судьбу. Это была во многом моя идея, я брала на себя весь риск. А вдруг мы не найдем ничего подходящего?

Мы достали лошадей, наняли греческого проводника, говорящего по-итальянски, и в полдень двинулись в путь.

Проводник-островитянин вдруг приподнялся в стременах.

— Палеокастрица, — звучно и певуче произнес он название местности. — Это Палеокастрица, синьор. Монастырь на утесе…

Я, тоже чуть приподнявшись в седле, увидела на вершине утеса крошечный белый монастырь под алой крышей, утопающий в пышных миртовых кустах, — такой хорошенький, что его и монастырем-то трудно назвать. Это было похоже на Гостиницу Свиданий в Стране Любви, выдуманной писателем.

— Подождите меня, — сказала я, пришпоривая лошадь.

Дыхание у меня участилось. Я почти не сомневалась, что Палеокастрица — это именно то, что нам нужно. Я подскакала к краю скалистой дороги и взглянула вниз.

Весь холм и долины вокруг утопали в мягкой зелени оливковых рощ, серебрившихся, как рыбья чешуя, чуть только ветерок трогал листву. Цитрусовые сады, полные цветущих лимонных и апельсиновых деревьев, сбегали вниз к морю. Все тут лежало как бы в полусне, напоенное весенним солнцем и отданное во власть цветения, — от запаха мандариновых цветов у меня кружилась голова. Горы, окружавшие ослепительно сверкавшую от угасающего солнца лагуну, были покрыты зарослями мирта и высоким вереском, кое-где среди них виднелись стрелы кипарисов, а гряды невысоких скал с зубчатыми гребнями и островков, будто высунувшихся из воды, были абсолютно обнажены, будто все там выжгло солнце.

Но не это привлекло меня больше всего.

Здесь, на этом волшебном холме, называемом Палеокастрица, земля под оливковыми деревьями была устлана красными и малиновыми цветками цикламенов, которые росли тут так густо и пышно, что холм казался объятым пламенем. Нигде, хоть мы ехали довольно долго, я не встретила такого восхитительного сочетания буйства зелени с алыми и огненными цветами.

— Мы остановимся здесь, — сказала я, возвратившись.

— Но как? — спросил Александр. — Где?

— В монастыре.

— Это мужской монастырь, моя дорогая. Православный, даже не католический. Поэтому я сомневаюсь, чтобы они приняли нас. Среди нас две женщины — вы и Эжени.

— Да, две, но каждая из нас имеет законный статус. Мы же не какие-нибудь любовники, мы супруги. Может быть, у них есть что-то вроде домика для гостей… Религия обязывает их помогать людям.

— Сюзанна, мне очень жаль, но вряд ли религия обязывает их дать нам приют больше чем на одну ночь. А мы ведь собираемся задержаться здесь подольше, как я понимаю.

— Ну давайте хотя бы попытаемся! — взмолилась я, сраженная этими аргументами, но отнюдь не потеряв желания поселиться именно здесь. — Эта… эта Палеокастрица стоит того, чтобы попытаться! Разве я не права?

Местность, облюбованная мною, действительно могла очаровать всякого. Едва заметно улыбаясь, Александр пустил свою лошадь шагом.

— Ну так и быть. Тем более, что наше путешествие проходит под девизом: делать так, как хочет госпожа дю Шатлэ.

По крутой каменистой дороге мы поднимались на утес, на самой вершине которого белел православный мужской монастырь, носящий название Платитера. Нас заметили, похоже, раньше, чем мы предполагали, ибо, когда мы подъехали, окованная железом дверь уже была распахнута, и нас встречал монах-привратник — пожилой, бородатый, в абсолютно черной одежде и черной шапочке.

Мы приветствовали его как можно вежливее.

— Херете, — певуче отвечал нам монах. — Херете кирие…

— Что он говорит? — спросила я у проводника.

— Он говорит «будьте счастливы».

Такое приветствие позволяло надеяться на многое. Переговоры взял на себя Александр. Монах согласился пропустить его к настоятелю Платитеры, но настаивал, чтобы женщины, то есть я и Эжени, остались вне стен монастыря. Вздыхая, я смотрела, как привратник уводит Александра под своды белоснежной, похожей на игрушечную, галереи, и надеялась, что мой муж будет достаточно настойчив при разговоре с главой Платитеры.

Александр вернулся через полчаса, и, пока он шел к нам, по его лицу нельзя было сказать ничего определенного.

— Ну? — спросила я напряженно.

— Вы выиграли, моя дорогая! Поздравляю вас!

Настоятель монастыря согласился поселить нас внизу, в своеобразном домике для гостей, о существовании которого я догадывалась, и, разумеется, взял за это с Александра деньги. Но за счастливые дни, проведенные рядом с мужем, я пришла в такое расположение духа, что последнее обстоятельство меня уже не интересовало.

Монах-привратник повел нас вниз, чтобы показать дом.

Там, внизу, был заливчик, отделенный от моря песчаной дюной, а над заливчиком, среди серебристых олив, стоял домик — такой же белоснежный, как и монастырь, и под такой же алой крышей. Перед ним был садик, весь заросший дикими цветами, а над садиком густой и плотной тенью возвышалась огромная магнолия с темно-изумрудной листвой, вся усыпанная душистыми розовыми цветами. Крошечная веранда была так увита виноградом, что за ее окнами царили зеленые сумерки.

— Боже, — проговорила я. — Но ведь это прекрасно!

И я вдруг впервые поняла, что это именно то место, ради которого мы и предприняли наше путешествие.

Море было спокойное, теплое и темное, как черный бархат, ни малейшая рябь не тревожила его гладкой поверхности. Далеко на горизонте легким красноватым заревом мерцало побережье Албании. Постепенно, минута за минутой, зарево растекалось по небу и сгущалось. Пока мир темнел, все ярче разгорались трепетные звезды, и вдруг над зубчатой стеной гор взошла луна: вначале кроваво-красная, она понемногу желтела и, наконец, поднявшись выше, стала серебряной и весь мир обратила в морозное серебро с угольно-черными тенями. От луны по темному морю пробежала прямая огненная дорожка.

— Вот и ночь, — прошептала я. — Наша первая ночь на Корфу.

— Никогда я не видел вас такой радостной. Это Корфу вам так понравился?

— И Корфу, и то, что вы со мной… Послушайте, а вам самому здесь нравится?

— Я счастлив здесь, дорогая.

— И я. Здесь, по-моему, просто неизбежно быть счастливым.

Мы переглянулись. Он все так же обнимал меня за плечи, как и прежде, когда мы молчаливо и зачарованно наблюдали закат.

— Как было бы хорошо, — прошептала я, — если б такая жизнь продолжалась вечно.

— Милая моя, в Белых Липах вам тоже будет хорошо. Вы же полюбили их, я знаю. Бретань, может быть, не Корфу, но там тоже неплохо. Даже, пожалуй, в чем-то лучше, чем здесь. Бретань — это наш край. Ну, вспомните!

— Нет, — сказала я. — Нет, Александр, я не о том.

Он молчал, внимательно глядя на меня.

— Я не о Корфу. Я имела в виду, что… что, когда мы вернемся домой, праздник закончится. Я же знаю, что вы мой лишь до поры до времени. Наступит час, и вы займетесь своими делами. Снова начнутся эти бесконечные таинственные поездки, шуанские засады, роялистские заговоры. Снова приедет тот увалень Кадудаль и заберет вас. И вы не сможете не поехать… А я ведь уже на та, Александр, я уже не безразлична к вам, и мне будет больно, когда вы уедете.

Он молчал, и я, втайне надеявшаяся, что он рассеет мои опасения, поняла, что мои надежды разбиты вдребезги.

— Ведь вы уедете, правда? — тревожно спросила я.

— Да. — Он повернул меня к себе, погладил щеку. — Я уеду. Вы же знаете, я там нужен. Нас так мало осталось.

— Мало! А разве таких, как я, — много?! Так много, что меня можно бросить?

— У меня и в мыслях нет вас бросать, carissima.

По краткости его ответа и по его нежеланию что-либо горячо опровергать я поняла, что мы коснулись вопроса, на который я никак повлиять не в силах.

— В сущности, я была готова к этому, с самого начала готова, — произнесла я упавшим голосом. — И все-таки, почему вы это делаете? Почему не хотите жить мирно? Сейчас Республика дает нам на это шанс. Она вернула вам деньги, имущество. Почему бы не примириться? Вот я, например, я очень многое потеряла, у меня убили отца, меня держали в тюрьме, чуть не казнили, и все-таки все, чего я хочу, — это не мести, а покоя!

Александр снова молчал. Тогда я продолжила более запальчиво:

— Так почему же вы, у которого Республика отняла гораздо меньше, не желаете успокоиться? Вы ведь отлично знаете, какому риску подвергаете и себя, и меня, и нашего будущего ребенка, если он появится, — нам всем не поздоровится, если вас схватят! Так почему же вы это делаете, я вас спрашиваю? Почему?

— Сюзанна, я пока еще ничего не делаю. Опомнитесь. Не драматизируйте все так. Мы пока на Корфу, и нас пока ничто не разлучает…

— Вы думаете, я не размышляю о будущем? Одна мысль о том, чем вы станете заниматься, отравляет мне все настоящее.

— Я могу понять вас. Но разве не говорил я вам, что сделаю больно кому угодно, только не вам?

Я мрачно молчала.

— Почему я этим занимаюсь? Во-первых, потому, что связан с белым делом множеством уз — происхождением, всей прошлой жизнью: собственными симпатиями и, кроме того, присягой. Я еще при выпуске из военной академии клялся в верности королю Людовику XVI. Король погиб, не освободив меня от присяги, да я и не хотел бы этого. Для меня существует лишь один путь, по которому я могу пойти, не теряя чести, — служить преемнику короля. Теперь это Людовик XVIII… Вы понимаете?

— А какова вторая причина? — хмуро спросила я.

— Вторая причина проста: я мужчина, Сюзанна. Я женился, создал семью, я должен защищать ее. Если я последую вашему совету и стану мирно разводить, к примеру, овец на наших фермах, это будет подобно прятанию головы в песок. Нынешнему правительству ненавистна сама суть нашего сословия, и эта ненависть ничуть не зависит от того, как я себя веду по отношению к Директории: подчиняюсь ей или являюсь мятежником. По самой своей природе она преследовала и будет преследовать таких, как я. Нынешнее спокойствие обманчиво. Нам еще преподнесут немало подарков в виде лишений и всяческих поражений в правах. Нас, может быть, объявят вне закона… Вот почему я должен взяться за оружие.

— Но вы же видите, что обречены на поражение. Что могут поделать все эти вандейские и шуанские мятежи с Республикой? Они просто неприятно щекочут Директорию, доставляют мелкие укусы, и все. А платой за эту игру на нервах республиканцев являются эшафоты, гильотины и каторга! Ну разве это не видно? С кем вы воюете? С колоссом, который крушит сейчас даже Италию! Ему от этого ничуть не плохо, только нам. Все уже кончено. Старый порядок не вернется, неужели вы не видите?

Он некоторое время молчал, отвернувшись от меня и глядя на море. Сумерки сгустились так, что я не могла видеть его лица и понять, что он чувствует.

— Сюзанна, — сказал он наконец, — мне неизвестны намерения Господа Бога относительно династии Бурбонов, аристократии и нас с вами. Но я знаю, что на меня возложено уже самим фактом моего рождения. Я не фанатик, но я люблю тех дю Шатлэ, что до меня были герцогами и пэрами Франции, — и даже только ради них я должен буду сохранить свое достоинство, пусть даже меня закуют в кандалы и бросят в тюрьму. Один из моих предков воевал с королем Франциском при Павии — так вот, мне нравится их девиз: «Все потеряно, кроме чести!» Этому девизу я хочу последовать.

Он говорил неторопливо, но горячо и убежденно; я была, пожалуй, не в силах поколебать ни одного из его убеждений. Но ведь все это были слова, внешне красивые, гордые и притягательные, а на деле они означали вот что: продолжение борьбы и, как следствие этого, абсолютно неизбежное следствие — арест, суд, расстрел, конфискацию, нищету всей семьи…

— Ах нет, — проговорила я в отчаянье, — я, наверное, плохая патриотка белого дела, но я и не хочу быть хорошей. Я роялистка, но больше ни капли своей крови не пожертвую Людовику XVIII. Я буду рада, если он вернется, но ничего не стану делать для этого…

— От вас никто этого и не требует, дорогая. Я так люблю вас. Вы бы, пожалуй, напугали меня, если бы вдруг собрались воевать вместе со мной.

Как я ни злилась, но не могла сдержать улыбку, услышав такое.

— Ну, я еще и вас постараюсь отвратить от ваших замыслов…

— Вы любите меня, Сюзанна?

— Да. Люблю.

— Зачем же вам в таком случае превращать меня в подлеца?

Ну вот, снова громкая фраза. Этот спор был бесконечен. Он был мужчиной и смотрел на жизнь с позиции каких-то абстрактных категорий, сильно окрашенных агрессивностью, и хотел, чтобы я приняла их, — приняла то, что несет слезы и горе мне и моим детям. А я была слишком женщиной, могла понять лишь то, что несет счастье, — любовь, улыбки, радость. Тут, пожалуй, мы не способны были услышать друг друга. Но я все же не могла не видеть, что моя позиция спокойствия и непротивления — это более человеколюбивая, более христианская, что ли, позиция.

А вдруг у нас будут сыновья? Он и их сделает такими же солдатами? Ну нет, я не хочу рожать пушечное мясо!

Но он вдруг обнял меня сзади, коснулся губами моего уха и тихо произнес:

— Посмотрите вокруг, радость моя. Подумайте, как я люблю вас. Подумайте, стоит ли тратить столько времени на то, что случится не сегодня и не завтра. Вспомните, что мы на Корфу, а Корфу — это остров любви… Так за что ж мы так наказываем друг друга и только зря сотрясаем воздух?

Он был прав… И мысль о том, что мы, вместо того чтобы наслаждаться друг другом, лишь без конца спорим, мгновенно заставила меня забыть обо всем, что хоть немного отдаляло меня от Александра.

— Может, мы искупаемся? — предложила я вдруг. — Такая восхитительная ночь…

Александр усмехнулся.

— М-да, предложение своевременное… Я как раз хотел сказать то же самое.

— Значит, мы?..

Я не договорила, быстро оглядевшись вокруг. Тишина окутала Палеокастрицу ватным облаком, слышен был только затихающий шепот цикад среди олив. Потом, полагая, что излишняя скромность, вовсе неуместная в данный момент, лишит меня значительной доли физических радостей, я решительно развязала пояс. Юбка легко скользнула к моим ногам и, переступив через нее, я, ступая босыми ногами по мягкому белому песку, пошла к морю. Уже у самой воды я расстегнула корсаж и, сбросив его, вошла в воду.

Вошла по колено, совершенно обнаженная, сознавая, как падает на меня лунный свет и как нежно золотит мою кожу и волосы, струящиеся вдоль спины… Я не чувствовала какого-то ложного стыда или скованности. Я уже хорошо знала, как нравлюсь своему мужу, как любит он мое тело — ему так нравилось ласкать меня, любоваться мною… Именно благодаря ему я была так уверена в своей красоте и привлекательности. Благодаря ему я могла по достоинству оценить сейчас, каким сокровищем наградил меня Бог: стройными длинными ногами, округлыми бедрами, нежной полной грудью — словом, соразмерностью и прелестью всего тела, гибкостью и изяществом… Почему бы не гордиться тем, что имеешь, почему бы не давать этому наслаждаться, почему бы не дарить наслаждение другим, коль уж имеешь такую возможность?

Вода была теплая, как парное молоко. Фосфоресценция словно пронизывала ее огнем, и, когда я нырнула, мне показалось, что я погружаюсь в холодный расплав сверкающего света. Я откинулась на спину и поплыла, наслаждаясь блаженной прохладой. Тут-то меня и настиг Александр.

Он появился совершенно неожиданно и потянул меня вниз. Я ушла под воду, не успев, как намеревалась, возмущенно запротестовать. Когда я вынырнула, он был рядом и встретил меня смехом.

— Да разве можно так, без предупреж…

— Ну, я же рядом, моя дорогая.

Не давая больше мне говорить, он нашел меня под водой, обхватил рукой за талию, легко притянул к себе, тем более что я не очень-то и сопротивлялась.

— Поплыли?

— Куда?

Он кивком головы указал на восток.

— Туда, к дюне.

— Но это же далеко.

— Зато там мы еще не были. Это же наши владения, не так ли? Мы просто обязаны их посмотреть.

— Вы поможете мне?

— Ну что за вопрос…

Я, впрочем, уже успела подумать, что мне вряд ли понадобится прямая поддержка: когда Александр рядом, я живо набираюсь мужества и со мной по силе духа никто не сравнится… Но он все-таки, ловко управляя мною в воде, заставил меня откинуться на спину и сам плыл рядом, поддерживая меня так, что мне самой почти ничего не надо было делать.

— Вам хорошо? — осведомился он улыбаясь.

— Еще бы! Я чувствую себя прямо королевой.

— Именно этого я и добивался.

За полосой песка поднималась большая, покрытая лилиями дюна — она была похожа на белое покрывало. Песчаные лилии испускали тяжелый, пряный запах — очищенный аромат леса, теплое благоухание, заставившее нас глубоко вдыхать воздух и задерживать его в груди.

— Здесь есть гроты, — произнес Александр.

Все так же поддерживая меня, он заглянул в глубь темной пещеры, где плескались волны.

— Ну, как вам здесь нравится?

Вода здесь доходила мне до пояса, и я довольно твердо ощущала ногами дно. Переводя дыхание, я оперлась спиной на гранитную стену и попыталась отжать волосы. Он поступил так же и прислонился к стене грота напротив меня; чувствуя волнующий холодок в груди, я смотрела на него, пытаясь увидеть его лицо, но темнота не позволяла этого сделать, и я заметила лишь, как белоснежно сверкнули его зубы в улыбке. Потом луна выплыла из-за туч, и мрак в гроте был слегка разбавлен лунными отблесками.

— Надеюсь, там, на берегу, никто не утащит нашу одежду, — прошептала я, улыбаясь.

Не отвечая ни слова, он притянул меня к себе — я сразу, едва приникнув к нему, своим бедром ощутила, что он возбужден. Александр так жадно прильнул к моему рту, будто был разлучен со мной по меньшей мере полгода; отвечая ему, пытаясь смягчить этот алчный поцелуй, вернуть ему нежность и неторопливость, я почувствовала необычный свежий вкус его губ — словно вкус моря…

— Чувствуете, как пахнут лилии? — хрипло прошептал он, на миг отстранившись.

Я лишь кивнула, обвивая руками его шею, и теперь уже сама искала губами его рот. Меня охватило желание — и желание отдаться, и желание подарить ему как можно большее наслаждение. Я стала сама целовать его, ласково касаясь горячими губами его щек, губ, висков, шеи — так нежно, страстно и любяще, как только могла. Я уже стала замечать, что с этим мужчиной мне не так много нужно для возбуждения — достаточно самой ласкать его, чтобы почувствовать прилив страсти, ласкать так, как, например, сейчас, ощущая своими губами, ладонями, кончиками пальцев, как теплеет его кожа, слушая мною рожденные и мною исторгнутые хриплые возгласы и прерывистое дыхание и зная, что это тело под моими руками становится близко к кипению.

Я так была занята и поглощена своим делом, что едва не упала ему на грудь, когда рука Александра отыскала меня под водой, мягко скользнула под моими ногами. Большой его палец начал двигаться взад и вперед, так что я задрожала и перестала что-либо соображать.

— Поласкай меня, carissima. Пожалуйста! Так, как я ласкаю тебя…

Меня ошеломило само слово «пожалуйста». Почему он просит? Разве я не думаю только о том, чтобы сделать ему приятное? Чуть помедлив, я нашла его рукой и поступила так, как он просил: мои пальцы сомкнулись вокруг его восставшей плоти — сначала немного робко, уж слишком внушительным казалось это гордо вздыбленное оружие вот так, при непосредственном осязании, — потом, полные уважения и нежности к этому мужскому средоточию, его воплощенной страсти, мои пальцы задвигались вниз-вверх, сжимались и разжимались, расточая ласки, и его рука, скользившая к основанию моей шеи, судорожно сжала мое плечо. Я действовала, будто ведомая инстинктом, впервые в жизни до конца осознав, что значит не только брать, но и давать, видеть и чувствовать, как бурно действуют мои прикосновения, — это возбуждало сильнее, чем обычно, и поглощало тебя почти целиком.

Словно во сне, услышала я его прерывистое дыхание и яростный шепот. Он почти грубо притянул меня к себе, расплющив мои груди о свой могучий торс: нетерпеливые пальцы завершили подготовку, и он насадил меня на себя.

Вода всколыхнулась в гроте от резкого движения наших тел. Мои мышцы напряглись, стиснув его плоть, стали сжиматься и расслабляться в такт моим движениям, пока еще я двигалась сама, но, казалось, уже через несколько секунд он перестал владеть собой — подавшись вперед, он начал вонзаться в меня с такой свирепой силой, будто не я, а он лежал сверху, и вскоре его рывки так убыстрились, что я буквально билась о его грудь с тихими стонами, но потом каким-то чудом поймала его ритм, оказалась внутри, а не вне происходящего и, почувствовав его содрогание, я и сама обессилела, со стоном припала к нему, почувствовав на губах соленый вкус его смуглой кожи.

Как всегда, когда ты счастлив, время летит с непостижимой скоростью, — неделя на Корфу исчезла, как один день. Волшебная заря над Палеокастрицей сменялась не менее волшебным закатом, а промежутки между ними были так заполнены любовью, что в короткие мгновения перед сном мне оставалось лишь задуматься, как быстро пролетели еще одни сутки, и снова забыться.

Начинали мы свой день с завтрака в саду. В этот утренний час Палеокастрица была особенно очаровательна — прохладное сияющее небо еще не залилось пронзительной полуденной синевой, оттенок у него был светлый, молочно-опаловый… В такую рань нам еще не хотелось болтать, и только позже, уже за кофе, мы с Александром начинали тихо обсуждать, куда пойдем, что станем делать сегодня. Вот тут-то нам и помогала своими советами Афродита — старуха-корфиотка, которая по приказу настоятеля Платитеры занималась нашим хозяйством.

Ее седые волосы были аккуратно заплетены в косы и намотаны на пару отполированных коровьих рогов, да и вообще она была словно ожившей местной достопримечательностью. Ужасно коверкая слова, она умела немного говорить по-итальянски и с самого начала ошеломила нас своей общительностью. В те редкие часы, когда Александра почему-то не было со мной, Афродита пела мне красивые и печальные корфиотские песни и давала советы насчет супружеской жизни. Сразу как-то догадавшись о том, что я хотела бы иметь ребенка, она рассказала мне о всевозможных способах, позволяющих достичь этого поскорее, и, хотя я не очень-то в это верила, мне было интересно поговорить на эту тему.

Мы с Александром изучили все побережье, простиравшееся от Палеокастрицы на север и на юг, побывали во всех деревушках, раскинувшихся поблизости, во всех прохладных речных долинах, заросших кипарисами и миртом, и не пропустили, кажется, ни одного сельского торжества. Мы настолько приобщились к местной жизни, что даже научились кое-что говорить на местном наречии, — правда, у Александра это получалось лучше, чем у меня.

Должно быть, где-то на Корфу и была цивилизованная жизнь, где-то жили венецианцы, англичане, иностранные коммерсанты, — поскольку остров принадлежал Венеции, то и власть здесь, само собой, была венецианской. Но здесь, в Палеокастрице, мы не встречали никого, кроме корфиотских крестьян. Единственным иностранцем, с которым мы столкнулись, был турок, и произошло это при несколько необычных обстоятельствах.

В Лаконах, небольшой деревушке, в честь дня святого Спиридона — покровителя острова — был устроен праздник, и богатый шумящий рынок созвал к своим торговым рядам крестьян со всего севера Корфу. Заглядевшись на яркие праздничные наряды местных девушек, я загорелась желанием приобрести нечто подобное, хотя бы в качестве сувенира, и почувствовать, каково это — выглядеть корфиоткой. Александр не возражал, относясь к этому, вероятно, как к ребячеству. Костюм состоял из белой полотняной рубашки, яркой синей юбки, из-под которой непременно должны были выглядывать белые чулки, суконного передника, сшитого из алой, желтой, голубой ткани, бархатного корсажа, множества звенящих бус и невероятного головного убора, в котором сочетались цветы, яркие красные ленты и белая фата.

Для усиления впечатления Александр купил мне мула, и, восседая на этом животном, улыбаясь и звеня деревенскими украшениями, я возвращалась в Палеокастрицу. Мула вел под уздцы Александр.

Было что-то волнующее в этом изменении своего облика, в этой мистификации, — что-то волнующее, свежее и новое. Хотя Александр и говорил, что все местные девушки сплошь толстушки и поэтому я на них не похожа, полного сходства я и не хотела добиваться. Для меня главным было показать себя другой. Так, чтобы мой муж, любя только меня, узнавал во мне черты самых разных женщин…

По пути нам встретилась кавалькада всадников, возглавляемых богато одетым турком. На его белоснежной чалме сверкал алмаз в виде полумесяца. Всадники преградили нам дорогу, а сам турок уставился на меня с таким свирепым восхищением, что мне стало не по себе.

Хищно обнажив белые острые зубы в улыбке, он спросил что-то, обращаясь к Александру. Мой муж не отвечал — и потому что ничего не понял, и потому что не собирался говорить с человеком, сидящим на лошади. Тогда турок спешился и, видимо, теперь почувствовав больше уважения к Александру, подошел к нам.

— Я Мурад-бей, — сообщил он на ломаном итальянском. — Я из Стамбула. На Корфу я проездом. Ты итальянец, синьор?

— Да, — сказал Александр, не испытывая особого желания раскрывать свою национальность.

Я чувствовала легкую тревогу, созерцая все это, и вполне справедливо полагала, что нам не стоит завязывать никаких знакомств, но Мурад-бей вновь одарил меня восхищенным взглядом и сказал Александру такое, от чего я опешила:

— Какая у тебя красивая белокурая рабыня, итальянский синьор! На этом острове я еще не встречал белых девушек. Где ты ее купил — уж не на рынке ли в Лаконах?

Ни я, ни Александр подобного вопроса не ожидали, хотя, возможно, соседство женщины, наряженной в деревенский костюм, с мужчиной, одетым вполне по-европейски и имевшим надменный вид, и наталкивало на выводы, сделанные турком. Я пришла в себя первая.

— Да, благородный синьор, — пропела я по-итальянски, — мой господин купил меня именно там, и если ты поспешишь туда, то успеешь купить мою сестру, а она как две капли воды похожа на меня.

Можно было не сомневаться, что после улыбки, которой я одарила Мурада-бея, он еще долго провожал меня взглядом.

Мы долго потом не могли успокоиться, смеясь от души над тем, что случилось. Александр поддразнивал меня, говоря, что еще одно такое переодевание — и меня увезут в Константинополь, где я буду разъезжать на верблюдах и играть роль звезды гарема.

— Будем надеяться, — сказал он, посерьезнев, — что эта встреча не принесет нам никаких проблем.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Что турок, не найдя на рынке вашей сестры, не станет проявлять излишнего усердия, чтобы найти вас.

— Да нет, я не думаю, — сказала я. — Разве что он попросит вас меня продать. А иначе что он может сделать?

— Подумайте лучше, что могут сделать его янычары. Не хотелось бы, чтобы он выкинул какое-нибудь коленце.

Я тоже побаивалась этого, но верить в серьезность подобных опасений не хотела.

— Да нет же… Корфу — это не турецкая империя… И я не думаю, что он сможет нас отыскать. Здесь такое уединенное место.

Именно уединенность Палеокастрицы была причиной тому, что я так ее полюбила. Очень-очень редко сюда забредали козы, отбившиеся от стада, но никаких людей, кроме монахов, которые чаще сидели взаперти в Платитере, мы не встречали. Будто сама природа позаботилась и оградила нас от любопытных глаз. Ни одной ночи мы, пожалуй, не провели в доме и возвращались туда только под утро. Куда лучше были оливковые тихие рощи под теплым звездным небом.

В такую ночь я как-то рискнула использовать один из советов Афродиты, чем крайне удивила Александра.

— Зачем все это, я вас спрашиваю?

— Но это поза, наиболее вероятная для зачатия! — воскликнула я, решив не скрывать своих целей.

— По-моему, эта поза наиболее пригодна для того, чтобы начались судороги…

Я забыла о наставлениях Афродиты, как о слишком усложнявших происходящее, и Александр очень способствовал тому, чтобы я на некоторое время выбросила из головы мысли о ребенке, помня только о себе и сосредоточившись на собственных чувствах.

Со смехом и ласками он увлек меня под сень олив и овладел мною на земле среди ярко-розовых цветов цикламенов, чьи головки то и дело кланялись друг другу под дуновением легкого ветерка, — и последней мыслью, которую я тогда ясно осознала, было то, что нет другого такого занятия, как это, где излишняя изощренность только все портит.

Повесив на руку корзину, полную инжира, и еще ощущая во рту сладкий вкус этих спелых черных плодов с полопавшимися бочками, я медленно поднималась вверх по тропинке. Был знойный полдень, от жары стало трудно дышать. Я ушла из дому еще на рассвете, не разбудив Александра, — таким образом, сегодня я с мужем еще не виделась. Мне хотелось поскорее вернуться домой и рассказать, где я была и что видела, угостить его инжиром, которым меня щедро одарила одна пожилая крестьянка.

Я остановилась как вкопанная у чугунной калитки. Совсем рядом, в двух туазах от меня стоял тот самый встреченный нами турок, сияя алмазом на чалме. Это было так неожиданно, что я попятилась и, поднося руку ко лбу, едва не уронила корзину.

Улыбаясь в короткую бородку, с выражением восхищения на смуглом породистом лице, он сделал шаг ко мне.

— Как тебя зовут? — спросил он по-итальянски, окидывая меня жадным взглядом, — спросил ласково, снисходительно, как человек, занимающий куда более высокое положение, чем я.

Но сейчас у меня уже не было абсолютно никакого желания продолжать комедию и выдавать себя за рабыню. К тому же мне не нравилось, что он видит меня такой, какая я сейчас: в прозрачной рубашке из хлопка, влажной от пота и обрисовывающей груди, в легкой юбке и босоногой — по моему мнению, этот наряд мог дать ему слишком много пищи для ненужной игры воображения.

— Потрудитесь говорить мне «вы», — сказала я по-французски, отлично зная, что он не поймет, и захлопнула чугунную дверь прямо перед его лицом.

Теперь белая каменная ограда надежно ограждала меня от его посягательств, и я облегченно вздохнула.

Надо все же рассказать Александру о том, что этот турок оказался навязчивым и нашел нас… Наскоро переодевшись и приведя себя в порядок, я пошла на веранду, надеясь застать мужа там.

И тут передо мной как из-под земли вырос Гариб.

— Не ходите туда, госпожа, — произнес он тихим, едва слышным голосом.

Я застыла, не скрывая своего удивления.

— А что такое?

— У хозяина болит голова. Не надо его тревожить.

— Он сказал, Что не хочет видеть меня?

— Не сердитесь, госпожа. Когда такое начинается, он всегда мрачный и не хочет ни с кем говорить.

— Когда такое начинается? А что это значит — «такое»?

— Когда у него болит голова.

Я взглянула на индуса так, чтобы он ясно понял, что я считаю его объяснения недостаточными. Мне вспомнился случай, произошедший зимой в Белых Липах, когда Александр так грубо выгнал меня из каминного зала. Я как-то быстро забыла об этом, посчитала недоразумением, происшествием, вызванным исключительно дурным настроением моего мужа в тот момент. Но ситуация, похоже, повторилась.

— Гариб, скажи мне, — он действительно болен?

— Да, госпожа.

— Тогда нужен врач. Если господин герцог болен, ему нельзя вот так запираться. Ему нужна помощь доктора.

На лице Гариба отразилось искреннее отчаяние.

— Да нет же, госпожа! Нет! Хозяин сам знает, что делать. Это даже не болезнь… это все из-за того, что было в Индии…

— Ты можешь мне объяснить, что там было?

— Я могу… но захочет ли хозяин?

Я знала преданность индуса и по достоинству ценила ее. Он не стал бы так упорствовать, если бы речь шла о чем-то несерьезном.

— Гариб, — тихо спросила я, — как ты думаешь, я люблю герцога?

— Да, госпожа. Сейчас — да.

— Значит, пропусти меня. Позволь мне попытаться. Я не хочу, чтобы он оставался один. Даже когда болен.

Гариб, понурившись, отступил в сторону. Очень ясно ощущая холодок в груди, я приоткрыла дверь. Здесь, на веранде, царила приятная прохлада, так отличающаяся от полуденного зноя, который я только что испытала. И, как и тогда, в каминном зале, тут были сумерки, — зеленые сумерки от сплетающихся на окнах глухих зарослей винограда.

Слугги, уже хорошо знакомый со мной, теперь и ухом не повел.

— Что еще такое? — раздался ровный, холодный голос герцога.

Александр чуть повернул голову в мою сторону, и я поразилась — до чего каменным было его лицо. Его что-то мучило. И он никому не желал это показывать. Вот откуда такое ледяное выражение — оно для того, чтобы отпугнуть, оттолкнуть всех непрошеных гостей…

— Разве Гариб не сказал вам, сударыня, что я хочу побыть один?

«Сударыня»… Давным-давно я такого от него не слышала.

— Гариб мне все сказал.

— Так в чем же дело?

— Я хотела бы понять, что происходит. Я… я ведь не чужая вам. Я ваша жена.

— Если вы явились сообщить мне все эти ненужные сведения, то вы явились напрасно. Я никого не хочу видеть сейчас. Черт побери! Уж на это я имею право?!

Я промолчала, но уходить не спешила, хотя и видела, что это единственное, чего он сейчас желает.

— Александр… милый мой… я ведь не препираться пришла. Я хочу помочь вам. Дайте мне хотя бы один шанс!

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Я прошу вас доверять мне. Если вы страдаете, дайте мне возможность вам помочь. Не стоит так бояться показаться слабым. Я так люблю вас. Люблю независимо от того, хорошо вам или плохо…

Он резко повернулся ко мне. Как заострились черты его лица по сравнению со вчерашним вечером… А глаза — они кажутся сейчас просто черными.

— По-моему, — прорычал он, — даже сапожник имеет больше прав, чем я! Его не беспокоят, когда он того не желает! Я не хочу быть груб, сударыня, но как иначе мне заставить вас убраться и дать мне побыть одному хотя бы до вечера?!

Итак, шансов он мне не давал. Эти его слова будто отразили всякую возможность для продолжения разговора. Нет, в этот раз я не почувствовала себя униженной или оскорбленной, как тогда, в Белых Липах. Но мне было горько, меня угнетало ощущение непонимания того, что происходит с моим мужем. Его сейчас что-то мучило — это я видела. И он сам заставил меня стоять в стороне, безучастно выжидать, когда все это закончится!

— Хозяин прогнал вас? — шепотом спросил Гариб, когда я тихо прикрыла за собой дверь.

Я нерешительно взглянула на индуса. Мне все еще никак не удавалось принять решение. Что делать? Почему Александр так упорно не желает сблизиться?

— Гариб, расскажи мне, отчего все это происходит.

— А хозяину это понравится?

— Не знаю. Но ты должен рассказать.

— Это все в Индии началось, в плену у майсурского раджи, госпожа…

Гариб сказал, что время от времени, примерно раз в полгода герцог переживает приступы мучительной головной боли — приступы настолько жестокие, что никакие лекарства не могут помочь. Бывали случаи, когда он терял сознание или принимал морфий, чтобы забыться. В последние два года такого не происходило, но все равно это очень мучительно. Только Бог тут может помочь.

Во время кошмарного плена у майсурского раджи Типу Султана и Александра, и Поля Алэна мучили по-всякому, но особая пытка применялась только к Александру и дает о себе знать и сейчас. Это был изощренный восточный способ узнать правду: голову человека туго-натуго обвязывают мокрой веревкой, так чтобы даже иглу нельзя было просунуть, — по мере высыхания веревка сжимается, причиняя ужасные мучения. Многие от этого лишались рассудка, а с кем этого не происходило, тот все равно получал напоминание об этом на всю жизнь.

С расширенными от ужаса глазами я выслушала монотонный рассказ индуса.

— Да неужели никак нельзя помочь? Говорил ли господин герцог с врачами?

— Нет, госпожа. Хозяин ни с кем не говорил. Ему не нравится, когда кто-то знает об этом. Это только его тайна…

Целая волна чувств всколыхнулась у меня в душе — такое потрясение я испытала. Александр, мой дорогой и любимый муж, он был так горд, что даже страдать предпочитал в одиночестве. Лишь бы никто не догадался и не узнал об его слабости… Какую же тяжелую и ненужную ношу он на себя взвалил! Зачем все это? Я бы могла понять его желание не показывать своих уязвимых мест людям равнодушным и малознакомым, но не мне же… Я его жена. Я так люблю его! Он не смеет относить меня к их числу!

Мельком взглянув на Гариба, я снова отперла дверь. Сердце у меня сильно билось от любви и боли. Александр взял на себя обязанность всегда рядом со мной играть роль сильного, уверенного мужчины, защитника, твердой руки, и я благодарна ему за это. Но это не значит, что у меня нет желания и долга тоже иногда защитить его. Помочь ему. Стать такой же для него, каким он приказал себе быть для меня…

Легкими, неслышными шагами я приблизилась к креслу, бесшумно опустилась рядом с ним на колени, и мои губы едва слышно коснулись смуглой руки Александра, сжимавшей локотник.

Он открыл глаза, и я видела, как в них полыхнуло бешенство.

— Я не уйду, — произнесла я не громко, не настойчиво, не просяще, но так уверенно, что теперь уже у него не осталось выбора.

Сердце готово было вырваться у меня из груди. Я так хотела помочь ему, что, казалось, само это сильное, невыносимое желание должно было хотя немного облегчить его боль. Он закрыл глаза, видимо, смирившись с моим присутствием, но горькая складка в углах его рта осталась, и челюсти были сжаты.

И тогда моя рука — легкая, нежная, ласковая, а самое главное — прохладная, — осторожно коснулась его щеки и легла на его лоб. Я своей кожей ощутила, как горячо пульсирует кровь у него в висках… Он ничего не сказал, я услышала лишь вздох, сорвавшийся с его губ, и поняла, что ему помогло мое прикосновение.

Стена была сломана… От радости, охватившей меня, я и сама почувствовала головокружение. Дыхание у меня перехватило.

Какое счастье было осознать, что этот человек, такой сильный, надменный, недоступный, казалось бы, человеческим слабостям, нуждается в моей слабой помощи и мое легкое прикосновение уменьшает его боль.

Я была нужна ему. Осознав это, я была уверена, что пережила высшее чувство, какое только возможно между мужчиной и женщиной.

Турок, первая встреча с которым произошла так нелепо, в конце мая причинил нам уйму неприятностей и заставил нас отказаться от дальнейшего пребывания в Палеокастрице.

Солнце уже пряталось за стволами олив, когда я, выкупавшись, решила вернуться домой. Вода в заливчиках и вокруг коралловых рифов становилась густо-серой от вечерних теней. Отжав волосы, я перебросила полотенце через плечо, подобрала с песка свою сумку и стала медленно взбираться вверх по склону. И пить, и есть мне хотелось ужасно. Вслед за мной плелся полусонный Слугги — он всегда, когда я была одна, исполнял роль моего телохранителя.

Внезапно дог остановился и залаял. Я повернулась, чтобы одернуть его и успокоить, но в этот миг зашелестели кусты, и я увидела среди миртовых зарослей белый тюрбан Гариба. Прижимая палец к губам, он знаками подзывал меня к себе.

Я подошла.

— Какое счастье, госпожа, что вас не было в доме!

— А что случилось?

— Явился какой-то подлый человек и хочет забрать вас у хозяина.

— Турок! — Кровь прихлынула к моему лицу. — Конечно, это он! Он что, предлагал за меня деньги?

— Не знаю, госпожа. Но с ним его слуги, и у них есть сабли. Хозяин приказал мне увести вас.

Я услышала, как всхрапывают в чаще лошади, и поняла, что Гариб захватил их, чтобы нам легче было уйти.

— Разве положение так серьезно?

— Не знаю, госпожа. Хозяин приказал вам не возвращаться.

— А герцог? Как же он?

— Он с этим подлым человеком разберется и вернется к вам. Не беспокойтесь, госпожа. Самое главное — это вы. Поэтому хозяин и отослал меня от себя.

Все было слишком неожиданно, чтобы я могла что-то хорошо понять. Да и Гариб, как всегда, ничего не мог объяснить толком и знал только то, что ему приказано. Как ни неприятно было мне все происходящее, я все же сочла, что будет лучше, если я поступлю так, как хочет Александр.

— А куда ты меня повезешь? — спросила я, уже сидя в седле и босыми ногами погоняя лошадь.

— В Ипсос.

— Это далеко?

— В трех лье, госпожа. Хозяин приедет к вам, когда сможет.

Если дело оборачивалось так, можно было думать, что в симпатичный белый домик в Палеокастрице мы больше не вернемся. Невозможно описать ту злость и досаду, которую я испытывала. Мы пробыли на Корфу месяц, и я подозревала, что не так уж долго будем здесь оставаться… так нет же, опять что-то случилось, и мы не сможем провести последние дни на острове в Палеокастрице.

Похоже, забытье идет к концу, подумала я, направляя лошадь вслед за Гарибом. Я все-таки предпочла, чтобы это произошло не так резко. Блаженные дни на Корфу были просто раем, но нужно было ожидать, что скоро все кончится. Я мрачно подумала, что это, вероятно, именно тот момент.

В Ипсосе мы оказались через два часа и стали ждать герцога в местной кофейне. По причине мрачного настроения я стала пить вино, но вскоре заметила, что настроения это ничуть не улучшает. Глубокая ночь окутала Корфу. За окном сквозь узоры виноградных листьев проглядывал месяц и слышался странный, размеренный крик сов.

Гариб уже в десятый раз принялся уговаривать меня лечь спать, когда вернулся Александр.

Он привез с собой всю нашу свиту — Люка и Эжени. Вещей не было, но я о них и не беспокоилась, — главное из нашего багажа осталось с графом Альгаротти в замке. Бросившись к мужу, я только сейчас осознала, как мучилась все эти часы ожидания. Не произошло ли с ним что-то? Не было ли опасности? Не началась ли перестрелка?

Появление Александра, целого и невредимого, разрешило все эти вопросы, и словно гора свалилась с моих плеч.

— Вы отделались от этого негодяя?

— С трудом. Я пообещал продать вас.

— Вы шутите?

— Нет, я действительно пообещал. Я лишь попросил оставить вас мне еще на одну ночь. И он меня понял. Он крайне любезен, этот турок. Согласился прийти за вами завтра.

— Надеюсь, вы разыгрывали эту комедию лишь из тактических соображений?

— Да. Но еще и из любопытства.

— Не понимаю, что тут любопытного. Это крайне унизительно, вот и все. Вам следовало бы сказать, что я ваша жена и что я не продаюсь.

— Ну, дорогая, не смотрите на это так серьезно. То, что вы моя жена, вряд ли бы его остановило. Это отчасти и ваша вина.

— Моя?

— А кто улыбался так пленительно этому бею? Не я же.

Я исподлобья взглянула на Александра.

— Ну и… сколько же он предложил? На какой цене вы сошлись?

— А вас это интересует?

— Да… немного. Могу я узнать, как вы меня цените.

— Бей, моя дорогая, ценит вас крайне высоко. Он готов был приобрести вас на вес золота. У него даже есть такие весы.

Я испытывала странное чувство. Все случившееся было так унизительно и одновременно так… смешно. Да, именно смешно. И я только сейчас уловила, что Александр ужасно забавляется тем, что произошло. Я, обеспокоенная его отсутствием, слишком поздно это поняла.

— Мне даже становится жаль, — пробормотала я, — что мы уехали и я не смогу увидеть, какую гору золота за меня отвесят.

Улыбаясь, Александр налил себе вина.

— Да, пожалуй, об этом случае мы будем рассказывать даже нашим внукам.

— Значит… — проговорила я упавшим голосом, — значит, мы уже не вернемся в Палеокастрицу?

— Если бы мы вернулись, нам, вероятно, пришлось бы вести там слишком тяжелую жизнь, Сюзанна. Мы были бы вынуждены забаррикадироваться там, как в форте, в каждую дырку вставить дуло карабина и стрелять из трех ружей сразу.

— Что же мы будем делать?

— Придется вспомнить приглашение Этторе, Сюзанна. Вернемся в венецианский замок.

— И еще сделаем много такого, чего я бы не хотела делать… Мне придется каждый день заниматься туалетом, носить тяжелые платья, гулять под зонтиком. Я уже не смогу ходить босиком. И, конечно же, там не будет никакой возможности проводить целые ночи на пляже.

— Это наша обычная жизнь, дорогая. Скорее, то, как мы жили в Палеокастрице, было необычным.

— Ах, Александр, слишком… слишком неожиданно все закончилось! Слишком резко меня вернули к реальности!

Он обнял меня, заметив, как искренне я огорчена.

— Дорогая, это досадно. Очень досадно. Но мы же вместе — и в реальном мире, и в сказочном. Разве это не главное?

В ту ночь мы были уже в венецианском замке — мощной старой крепости, что темной громадой возвышалась над морем. Окна наших комнат выходили на море и на канал, отсекающий замок от острова. Сквозь ажурные решетки на окнах сияло залитое лунным светом море. Где-то внизу надрывались древесные лягушки. Свет лампы, словно водоворот, притягивал потоки насекомых. Это была, конечно, не Палеокастрица, но…

Но зато здесь, за мощными стенами, под охраной венецианской гвардии, нам нечего было бояться посягательств турка. Кроме того, мы с Александром по-прежнему были вместе, и я поняла, что именно это является главным, а Палеокастрица или замок — это, в сущности, только фон для наших отношений. Так что, где бы мы ни были, — на Корфу, в Италии или в Белых Липах, — главное это то, как мы относимся друг к другу.

К тому же, при желании, даже здесь, в венецианском замке, можно было отлично проводить время.

Проходили недели, и наступил день, когда Александр сказал мне — тактично и осторожно:

— Десятого июня отплывает во Францию «Роза Средиземноморья».

Внешне это была самая обычная фраза, но я сразу поняла, что за ней стоит, и опустила на стол чашку кофе, которую держала в руках.

— «Роза Средиземноморья»? Тот самый корабль, с которого мы сошли в Аяччо?

В Аяччо… Каким счастливым показалось мне то время — время, когда наше путешествие только начиналось.

— Это очень удобное судно, — произнес Александр. — Оно прямо идет во Францию. Нам не пришлось бы пересаживаться.

— Иными словами, — сказала я, собрав все мужество, — нам пора уезжать?

Он не ответил, мягко накрыв мою руку своей.

Я понимала, что он прав. Прошло почти четыре месяца с тех пор, как мы покинули Белые Липы, и вот уже больше пятидесяти дней мы не получали оттуда никаких известий. Мы были словно отрезаны от внешнего мира. Так долго продолжаться не могло. Мы были нужны там, в Бретани. Да я и сама уже соскучилась. Самое главное, чего мне не хватало на Корфу, — это моих детей. Особенно близняшек. Они такие маленькие… наверное, уже совсем забыли меня.

— Как мы поплывем? — спросила я, уже смирившись с неизбежностью.

— Через Мессинский пролив, Сардинию и Корсику.

— И сколько займет это времени?

— Вероятно, около месяца.

— Боже, как долго! Когда мы ехали в эту сторону, мне так не показалось.

— Тогда наш путь был разбит на отрезки. Мы делали много остановок, carissima.

Я тяжело вздохнула. Ну что было делать? Только покориться. В конце концов, еще месяц пути был впереди — я использую его для размышления. Сама не желая себе признаться, я немного побаивалась новой жизни, которая ожидала нас в Белых Липах, — жизни повседневной, будничной, заполненной хозяйственными хлопотами. Жизни обыденной и, возможно… скучной.

Среди экзотики, волшебной природы, моря и солнца наше чувство расцвело. Не завянет ли этот цветок любви, если его, лишить той сказочной среды, где он был взращен, и перенести под проливные дожди Бретани?

Когда 10 июня 1796 года «Роза Средиземноморья», рассекая темно-синие воды, вышла в открытое море и остров Корфу растворился в мерцающем жемчужном мареве, на меня навалилась черная тоска. Вода искрилась в лучах утреннего солнца, а я, вцепившись в руку Александра, едва удерживалась от желания разрыдаться.

Марсель встретил нас жарой и ароматом шиповника.

Этот город, такой южный и жаркий, был полон тепла, солнца и радости — жизнь здесь, казалось, била ключом. От лагуны Бер и Фосского залива до самого устья Роны Марсель был залит лучами июльского солнца, ослепительно сиявшего на шпилях старинных готических соборов. Похоже, что раны, нанесенные революцией, Марсель залечил или, по крайней мере, глубоко спрятал. Только, пожалуй, закрытые церкви да еще трехцветные знамена над всеми мало-мальски значительными зданиями напоминали о том, что всего три года назад здесь исправно работала гильотина, убивавшая сотни людей в день, по марсельским улицам текла кровь, а Рона несла в открытое море обезглавленные трупы.

Забыт был также декрет Конвента о том, что Марсель будет стерт с лица земли и само его имя исчезнет, замененное новым названием — Пор-де-ла-Монтань[10].

Марсель жил. Исчезли те, кто его переименовывал.

Мы бродили по тенистым дорожкам сада перед церковью Сен-Виктор, дожидаясь, когда все будет готово к отъезду. Эти заботы мы переложили на Гариба. Меня еще немного шатало после долгого морского путешествия, и Александр, разумеется, никак не мог меня оставить в таком состоянии.

Гораздо выше меня ростом, он занимался тем, что срывал с высоких веток, усыпанных ягодами, спелые темные вишни или черешни — это уж как попадется, — а я губами брала их из его рук. Бывало, он помогал мне оторвать ягоду от черешка. Делая это, он уверял, что я стала похожа на чертенка и до ушей перемазана вишневым соком, но занятия своего не прекращал.

Наступил момент, когда я выдохнула:

— Ну, все! Мне кажется, если я съем еще хоть одну, меня стошнит.

Смеясь, он достал платок и очень долго и нежно вытирал мне губы, перемежая свои действия с поцелуями. Потом обнял меня за талию и повел к беседке, увитой плющом.

— Я думаю, cara, — сказал он, — что я выражу и ваше мнение, если скажу: наконец-то мы во Франции.

Он был прав. Да, наконец-то… Только в Марселе я поняла, как истосковалась. И не только по Белым Липам и детям, что было само собой разумеющимся, но и по этой стране. Что с того, что нынешнее правительство нас, мягко говоря, недолюбливало. Я, может быть, впервые порадовалась, что никуда не уехала, что не эмигрировала. Конечно, то, что я оставалась во Франции в годы террора, принесло мне много горя, но эмигрантам я не завидовала. Нигде не бывает лучше, чем дома… даже на Корфу.

Подумав о Корфу, я вспомнила о том, что так огорчило меня утром. Проснувшись сегодня, я обнаружила, что все мои надежды на ребенка разбиты вдребезги. На Корфу этого не произошло. А я так мечтала об этом!

Не в силах не говорить об этом, я произнесла:

— Знаете, Александр, что сказал мне отец Ансельм, когда мы только-только уезжали в свадебное путешествие?

— Что?

— «Я уверен, мадам, что, когда вы вернетесь, вас будет уже трое».

— Вы снова об этом думаете?

Он раздраженно повернулся ко мне.

— Но как я могу не думать? Я так хочу этого!

— Чем больше вы будете ломать над этим голову, тем больше вероятность, что это не произойдет. Забудьте о том, что сказал вам отец Ансельм, не мучайте себя этим. Сколько раз еще повторять?

Я закусила губу, находя ход его мыслей не слишком правильным. Он сказал уже мягче:

— Когда-нибудь это непременно случится. Мы ведь еще молодожены, дорогая. Не стоит об этом задумываться. Еще не время.

Не время? Я, к сожалению, не разделяла его мнения. По крайней мере, у меня уже были некоторые основания для опасений. Пять месяцев мы жили как супруги. Причем наша супружеская жизнь не была тихой и размеренной — она была бурной, страстной, иначе говоря, и дня не проходило, чтобы мы не занимались этим. Так за чем же дело стало?

— Это придет само, — произнес Александр. — Мы молоды, и ни в одном из нас нет причин сомневаться. Дайте себе самой время, carissima. Вы обещаете?

— О, — прошептала я, — даже если я пообещаю, то, наверное, солгу. Мне слишком хочется этого.

С тех пор, как мы покинули Корфу, это стало для меня почти навязчивой идеей. Я даже чувствовала себя обязанной забеременеть. В конце концов, наша семья будет неполной, если у нас с Александром не появится общий ребенок. Вполне возможно, он любит моих девочек… но они все-таки не его, и они — девочки, а роду дю Шатлэ нужен сын. Я была уверена, что, если не Александр, то Анна Элоиза и старый герцог ждут от меня этого. Можно не сомневаться, что Анна Элоиза, когда мы вернемся, именно это поставит мне в упрек.

— Ничего, — произнес Александр. — Когда мы вернемся, у вас появится масса других забот, и вы просто не сможете об этом помнить.

Да, скоро, очень скоро мы окажемся в Белых Липах. Я увижу Жана, Веронику, Изабеллу… А сколько вопросов задаст мне Маргарита — только успевай отвечать…

Но сначала нас ждал Париж, и только Париж.

Париж гудел от слухов о победах Бонапарта в Италии. Мальчишки на улицах потрясали пачками газет и громко выкрикивали последние новости. Парма и Модена давно уже были побеждены. В мае республиканцы вступили в Милан и захватили Ломбардию. Герцог Тосканский, чтобы избежать вторжения, вынужден был откупиться шестимиллионной контрибуцией, двумя тысячами лошадей, десятью тысячами квинталов зерна. Из мирного города Ливорно вывезли все, что можно было вывезти. Герцогство Пармское «одолжило» Франции два миллиона ливров золотом. Вся северная Италия была теперь под пятой армии Бонапарта. Рим и Неаполь были охвачены паникой. С папским посланником молодой генерал заключил перемирие, согласно которому Рим должен был, не участвуя в войне, платить громадную контрибуцию и отдать сто картин и статуй для музеев Франции, пожертвовать пятьсот манускриптов и закрыть свои гавани для врагов Республики.

Из каждого итальянского города в немыслимом количестве вывозили золото и произведения искусства.

Пожалуй, после того, как в XIII веке крестоносцы разграбили Константинополь, Европа не знала ничего подобного. Это было словно воскрешение традиции кондотьерства, того беззастенчивого военного грабежа, благодаря которому такие пираты, как, например, Муцио Аттендоло Сфорца, становились принцами и герцогами. Бонапарт словно пытался подражать им — и это сейчас, на пороге XIX века…

Итальянцы, поначалу восторженно приветствовавшие приход французов и считавшие эту войну войной за национальное освобождение, уже через неделю восставали и убивали солдат Бонапарта. Генерал в ответ на эти восстания быстро доказывал, что его молодость вовсе не свидетельствует о доброте или нерешительности, и железной рукой наводил порядок: там, где был убит хоть один француз, расстреливались десять крестьян, деревня сжигалась, и нередки были случаи, когда все ее жители были перебиты.

В Париже говорили только о победах, а к нехорошим вестям старались не прислушиваться. Баррас и прочие члены Директории, пускавшие деньги по ветру и буквально не просыхающие после оргий, были в восторге от успехов Бонапарта: генерал присылал из Италии такие грандиозные суммы, которых не доставляли никакие иные военные кампании. Можно было не сомневаться, что они не остановят Бонапарта до тех пор, пока вся Италия не будет ограблена.

Втихомолку многие продолжали считать Бонапарта дурачком, маленьким олухом, которому случайно повезло, и особенно забавным было то, что его жена была такого же мнения. Мадам Бонапарт, читая письма своего пылко влюбленного мужа, покатывалась со смеху. Говорили, что с превеликим трудом ее удалось уговорить поехать к мужу в Италию и что она прихватила с собой в эту поездку не одного своего любовника.

Но это все были сплетни того общества, к которому я нынче не принадлежала. Нынешний высший свет Парижа состоял из пяти директоров, их жен, любовниц, прочих больших чиновников и военных, каждый из которых был республиканцем. Они теперь давали балы и приемы, ужасно грубые и неуклюжие, стараясь в чем-то возродить блеск старого французского двора. Но, поскольку все они были людьми либо нечистоплотными, либо малообразованными, то такие старания выглядели, по меньшей мере, жалко.

Я знала, что никогда не буду присутствовать ни на каком из здешних приемов, даже если меня пригласят, но все равно с первых дней пребывания в Париже постаралась стать постоянной клиенткой во всех самых модных магазинах платья и обуви. Я почти не выходила оттуда, знакомясь с новыми модистками, выбирая из них лучших и заказывая себе новые наряды. Я знала, что мне предстоит жить в провинции, но не жалела об этом. Просто мне хотелось даже в провинции выглядеть в полную силу своих возможностей — благо, что Александр абсолютно не сдерживал меня в расходах.

А в те минуты, когда во мне просыпался прежний страх перед нищетой и мне становилось стыдно за мои траты, я вызывала в памяти индийский кабинет в Белых Липах и ослепительную россыпь драгоценных камней в ларцах и под стеклом. Этого хватит на сто лет самых безумных трат. А я так хотела быть красивой.

Тем более, что, пока с меня снимали мерки, я имела достаточно времени оценить себя в зеркале. Пять месяцев странствий пошли мне на пользу. Я похудела, стала еще стройнее, а моя кожа, которую позолотило солнце, своим теплым медовым оттенком выгодно отличалась от кожи бледных парижанок. Волосы у меня совсем выгорели и стали до пронзительности белокурыми — было похоже, морские купания пошли им на пользу, потому что после Корфу они стали виться намного сильнее, и теперь я обладала роскошными сверкающими кудрями.

К этой картине, справедливо думала я, нужна достойная рамка — в виде нарядов, шляпок и туфелек.

В Париже мы остановились в гостинице. Поселиться в отеле, которым владел Александр через подставное лицо, — это означало привлечь к себе внимание полиции, которая давно подозревала герцога дю Шатлэ в противоправительственных действиях. Может быть, дальше простого выяснения дело бы не пошло, но нами излишне заинтересовались бы. Мы хотели обойтись без этого. Вот почему гостиница представлялась мне самым лучшим выходом.

Париж вообще казался мне немного чужим. Пожалуй, даже тогда, когда я была нищая и пешком бродила по парижским улицам, у меня не возникало такого чувства. Оно возникло тогда, когда Люк отвез меня в нашем экипаже на площадь Карусель, и я увидела, что мой дом, принадлежавший теперь Клавьеру, перестраивается. Бог его знает, что он желал там сделать, но он уродовал его, этот банкир! Он изменил то, что по праву было моим, было мне дорого как память о своей юности, об отце. И я, глядя на это, могла только молча негодовать. От меня абсолютно ничего не зависело.

Париж еще и потому казался мне чужим, что я не могла похвастать ни одним парижским знакомством. Все те широкие связи, завязанные при Старом порядке, давно уже были бесповоротно оборваны. Я еще раз убедилась в этом, увидев на Королевской площади заколоченный особняк Терезы де Водрейль, и подумала о том, что вот уже шесть лет мне ничего о ней не известно.

Париж превратился в живого свидетеля того смерча, который пронесся над всеми нами. Свидетеля руин моей прошлой жизни. Вот почему мне было здесь грустно.

— Я всегда знала, что ты выберешься из всего этого, — сказала мне Стефания, когда я переступила порог дома Джакомо на улице Па-де-ла-Моль.

— Если и знала, то ты мне этого не говорила, — ответила я с легкой иронией.

Семья Джакомо встретила меня на этот раз если не приветливо, то, по крайней мере, без прежнего ужаса. Теперешний мой вид не наводил на мысли о том, что я могу здесь остаться и сидеть у них на шее.

— Вам следует перебраться на другую квартиру, — сказала я в самом начале разговора. — Жить здесь просто невозможно.

— Эта как раз та, что нам подходит по средствам, — отозвался Джакомо. — Антонио, когда приезжал, тоже уверял нас, что следует переехать, но, когда Стефания отправилась подыскивать жилье и спросила о цене, мы сразу поняли, что это не для нас.

Я задумалась — не о словах Джакомо, а о другом. Я вспомнила о парижском отеле Александра, которым он владел через подставных лиц. Почему бы их роль не могла играть семья Джакомо? Они бы жили там и содержали отель в порядке. Нам с Александром вряд ли придется когда-нибудь открыто там поселиться — разве лишь в том случае, если вернутся прежние времена.

— У меня есть для вас подходящий выход, — сказала я. — Это даже гораздо лучше, чем квартира… И тебе, Джакомо, следует бросить все эти бесполезные уроки, которые все равно никаких денег не приносят. Тебе надо подлечиться.

— И мне тоже это не помешало бы, — проворчала Стефания, поставив на стол стаканы для вина. — Я такое в своей жизни переделала, что ты себе представить не можешь.

— Если я обеспечу вам ренту в десять тысяч ливров в год, вы сможете забыть о своих заботах?

Джакомо вздрогнул. Стефания смотрела на меня с изумлением. Тогда я достала из сумочки документ и договоренность с банком о выплате.

— Ты… ты говоришь, это каждый год? — спросила Стефания, тщетно пытаясь разыскать свои очки.

— Каждый год. И не подумайте, что я хочу этим откупиться от вас. Я буду рада видеть вас чаще. Буду рада, если вы станете мне писать.

Я провела у них весь вечер, и, хотя почти ничего не говорила о себе, зато узнала, как они прожили те полтора года, что мы не виделись. Материальное положение их уже не было таким отчаянным, как в январе 1795 года, когда я принесла сюда своих трехмесячных близняшек. Во-первых, потому, что сама жизнь с тех пор стала чуть полегче. Во-вторых, немного стала помогать я. В-третьих, тут побывал Антонио. Теперь, после моего сегодняшнего визита, я была уверена, что их беды вообще исчезнут.

— Деньги — это еще не главная забота, — произнес Джакомо.

Голос его прозвучал глухо, да и вообще у меня сжималось сердце, когда я глядела на него: почти седой, худой, изможденный… Неужели он так серьезно болен?

— Ритта, ты слышала что-нибудь о Флери?

— О Флери? Нет, ничего. А что с ней?

Честно говоря, я только теперь заметила, что Флери, их старшей дочери, нет в доме. О пятнадцатилетней Жоржетте я уже все знала — она служила продавщицей в цветочном магазине. Она заняла там место старшей сестры…

— Ты знаешь, ей ведь скоро будет семнадцать… Она уже три месяца не живет с нами.

Джакомо заговорил с трудом, будто каждое слово стоило ему большого усилия.

— Она красива, ты сама видела… К ней еще в магазине многие приставали. А один из них, совсем старик, ходил за ней по пятам. Он ее и увез. Должно быть, она теперь его содержанка.

Я ошеломленно молчала.

— Как это — увез? — спросила я наконец. — Она сама захотела?

— Вероятно, сама. У нее такой нрав, что силой ее вряд ли можно было заставить. Конечно, тот старик, наверное, богат, и ей живется свободнее, чем у нас, но все-таки… Она ведь моя дочь, Ритта. А теперь и Жоржетта служит в том же магазине. Что, теперь нужно ожидать, что и ее увезут?

У меня сердце облилось кровью — не так за Флери, которую я почти не знала, как за Джакомо, который так переживает. У него даже руки дрожали. Я подалась к нему, крепко обняла.

— Возьми себя в руки, Джакомино. Ну, пожалуйста! Вам следует забрать Жоржетту из магазина. А Флери…

На щеках Стефании выступили красные пятна.

— Не стоит говорить о Флери. Если ей больше нравится там, куда ее увезли, пусть там и остается. Целых три месяца она здесь даже не показывалась.

— Может, еще покажется, — отозвался Джакомо.

— Если покажется, я выгоню ее за порог!

Я слушала эту перепалку, сильно сжимая руку брата. Ход мыслей Стефании был мне абсолютно ясен, и я ему не симпатизировала.

— Стефания, — сказала я громко, — каждый волен выбирать свою судьбу. И от того, что Флери уехала со стариком, она не перестала быть твоей дочерью.

— Она перестала быть ею тогда, когда не пожелала навестить нас. Она ведь знала, как мы тревожились!

— Флери еще ребенок. Нельзя требовать от нее многого.

Я повернулась к брату:

— Джакомо, если вы хотите вернуть ее, по-настоящему хотите, вам следует обратиться в полицию. Флери несовершеннолетняя. Если вы заплатите, ее станут искать. Теперь вы переедете в новый дом, у вас будут деньги, и у нее не будет необходимости жить со стариками.

Стефания глухо проворчала, что это глупо — тратить деньги на поиски девчонки, которая при малейшем желании может прийти сама, но я ощутила, что Джакомо склоняется к моему мнению.

Пока я обнимала брата, мой взгляд упал на девятилетнего Ренцо, прислонившегося к косяку двери. И по возрасту, и по росту, и даже по чертам лица он был очень похож на моего Жана. Просто удивительно… Глаза у них только по цвету отличаются, а в сущности — настоящая копия… Я вспомнила, как мил и приветлив был этот малыш со мной, как он засыпал у меня на коленях… Пожалуй, из всех детей Джакомо истинную нежность я испытывала только к своему племяннику. Он и Жан — кузены…

И я неожиданно даже для себя вдруг спросила:

— А что если я заберу Ренцо с собой в Бретань?

Прежде чем меня успели прервать или засыпать вопросами, я поспешно добавила:

— Он был бы другом моему сыну. Они учились бы вместе. Ренцо получил бы отличное образование. А почему нет? Ради его же блага вы могли бы согласиться…

— Но мы останемся совсем одни, — сказал Джакомо.

— У вас есть Жоржетта. Любите ее. Следите за ней получше. А Ренцо… что скажет он сам?

Ренцо своим взглядом безмятежных черных глаз дал мне понять, что не имеет какого-либо мнения по этому поводу.

— А почему нет? — вдруг повторила мои слова Стефания. — Мы оба не так уж молоды, мальчишка совсем отобъется от рук и угодит в какую-нибудь скверную компанию… Ты же будешь хорошо его содержать, да?

— Так же, как своего сына.

— И он будет часто приезжать к нам?

— Он к вам, вы — к нему, — как захотите.

— Так почему бы и нет?

Задача была решена.

Александр по отношению к моей родне со стороны матери занимал позицию полного невмешательства — он не проявлял желания знакомиться с моим братом и его семьей, но не мешал и мне поддерживать с ними отношения. Когда я робко сказала ему об отеле, он, секунду подумав, ответил с полным равнодушием, что это неплохая мысль. Тогда я уже более уверенно рассказала ему о Ренцо.

— Вам это действительно нужно, дорогая? — спросил он слегка удивленно.

— Это мой племянник. Ну, Александр, я прошу вас!

— Не стоит просить. Я не против. Но предупреждаю вас, Анне Элоизе это не понравится. Вам придется выдержать ее неодобрение.

— И вы, разумеется, не станете на мою сторону.

— Не стану. В споры подобного рода я предпочитаю не вмешиваться, они слишком несущественны.

Заметив, что я слегка задета столь откровенно высказанным безразличием, он осторожно поднес кончики моих пальцев к губам.

— Когда я женился на вас, Сюзанна, я знал, что вы станете хозяйкой Белых Лип. И я согласен с этим. Я уверен в вас. Воспользуйтесь этой уверенностью в полной мере. Это ваше право.

Белые Липы предстали перед нами неожиданно. Не в силах сидеть спокойно, я высунулась из окна кареты, вдыхая напоенный сосновой смолой воздух. Узкая дорога петляла словно среди густой чащи, мощные дубы и ели наступали на карету, колючки густых зарослей можжевельника тянулись едва ли не к моему лицу. Но вот среди могучих стволов мелькнула одна колонна из розового гранита, потом другая, а между ними я успела заметить золоченые вертикальные копья решетчатой ограды. Дорога вдруг расширилась, и, будто по мановению волшебной палочки, перед нами распахнулись легкие ажурные ворота.

Мы покатили по главной подъездной аллее, усыпанной белым песком. Деревья по обе стороны росли еще очень густо и напоминали дикий старый лес, но сама ухоженность главной дороги говорила о том, что мы уже дома. Уже в Белых Липах.

Я не узнавала их.

Это было другое поместье — поместье, где жизнь била ключом. Я словно впервые попала сюда. Осенняя мрачность, холод — все кануло в прошлое. Теперь здесь была жизнь. И я с радостью чувствовала это на каждом шагу.

Столетние серебристые тополя, вздымающиеся вверх на сто футов, — мощные, красивые и трепещущие — разошлись в стороны, и перед нами открылся вид на дворец: грандиозный землянично-розовый замок, его белые колонны, золоченые решетки и купола, — замок в окружении фонтанов и клумб, партеров, рисунок которых был выложен из толченого кирпича, и зеркальных прудов, контуры которых подчеркивались каменными рамами. Там были фонтаны, и брызгами разлеталась вода.

Я только сейчас осознала, какой непередаваемый вид откроется из окон моей спальни. Каскад сверкающих фонтанов, водопадами низвергающаяся вода… Капли воды дрожали даже в воздухе. Посреди зеркальной поверхности одного из прудов из широкой раскрытой пасти извивающейся каменной змеи извергалась, пенясь и шипя, и распадалась на мириады алмазных брызг струя воды высотой чуть ли не в семь туазов. Наяды с тритонами, бронзовые сирены, трубящие в раковины, гномы, нимфы, сказочные персонажи — все, казалось, плескались в чистой голубой воде, шаловливо выпускали струи изо рта, взбивая пену вокруг беломраморных окружностей фонтанов. Струи падали и тихо журчали.

А еще цветы… Я никогда еще не видела такого яркого и обильного цветочного моря, Белые Липы просто утопали в том пестром благоухающем разнообразии. С роз осыпались шелковые лепестки — огненно-красные, серебристо-белые, махровые. Ноготки тянули к солнцу свои алые головки. У самой земли среди зелени скромно сияли бархатные звездочки маргариток, а из-под сердцевидных листьев выглядывали грустные фиалки. Пышная бугенвиллея была увешана, будто для карнавала, фонариками ярко-малиновых цветов. Пурпурные и золотые цветы амаранта, как огненные столбы, стояли над зеленой листвой. Благоухали душистые левкои. Розовые циннии красовались среди сизо-зеленых зарослей ароматного горошка. Густо обрызганные водой, они испускали тонкий пьянящий аромат.

Но они ли? Я вдруг поняла, откуда у поместья такое название. Цвели липы! Они пахли так одуряюще, что у меня закружилась голова. В тени широких липовых аллей воздух был просто легчайший. В сахарной цветущей кроне жужжали пчелы…

И это был мой дом. Поместье, где я была хозяйкой. Нет, честное слово, когда я впервые приехала сюда, все это выглядело далеко не так!

Словно угадывая мои мысли, Александр спросил:

— Ну, как вы оцениваете труды Поля Алэна?

— Ах, так это вы дали ему задание все подготовить к нашему приезду!

— Он оставался за хозяина. И ему пришлось немало потрудиться, чтобы заставить эти фонтаны снова работать после многолетней спячки. Только прочистка труб чего стоит.

Наклонившись ко мне, он тихо произнес:

— Я хотел, чтобы вы поняли, что Белые Липы — это лучше даже, чем Корфу.

— Вы правы, — прошептала я. — Какой там Корфу… Я люблю Белые Липы больше всего на свете. Я так счастлива здесь. А Поль Алэн… Его стоит расцеловать за то, что он сделал.

Карета неторопливо катила по аллее — кучер вез нас медленно, с достоинством, будто для того, чтобы все ожидавшие поняли, что в поместье возвращаются самые главные лица.

Но я не выдержала этой медленной церемонии въезда. Я увидела Маргариту — такую нарядную, в большом белоснежном чепце, украшенном лентами, в темном суконном платье с белым фартуком. Я даже оробела: настолько чопорно она выглядела. Маргарита держала за руки моих близняшек, и уж тут-то сердце у меня растаяло от нежности.

Крохотные — от горшка два вершка, — но важные и задиристые, они стали еще забавнее, чем прежде. Я вдруг поймала себя на мысли, что вот так, издали, не могу определить, кто из них кто. Вот что означает отсутствовать по полгода… Они были абсолютно похожи. Маргарита даже одела их в одинаковые белые платьица, чулочки и башмачки. Из-под маленьких кружевных чепчиков струились одинаково золотистые волосы…

Я не могла больше сидеть в карете. Через мгновение девочки были в моих объятиях, ужасно ошеломленные таким бурным проявлением чувств. Похоже было, они меня не очень-то узнают… Зато я увидела родинку на правом виске одной из них, и поняла: это — Вероника. Кажется, от меня слишком сладко пахло духами, и она дважды чихнула, потирая носик.

— Ну, вы меня узнаете? Узнаете? Я же ваша мама!

Вероника, кстати, хотя я и обнимала ее крепче, меня не очень спешила узнавать. Зато Изабелла, несколько обиженная тем, что не она находится в центре внимания, проявила свой воинственный нрав и принялась кулачками отталкивать сестру в сторону.

— Это моя мама! — выкрикнула она, оттесняя Веронику. — Не твоя!

Более смирную Веронику не так уж трудно было оттеснить, но я, расцеловав Изабеллу, обняла их обеих, не в силах сдержать смех.

— Ну что ты, Бель. Я ваша общая мама. Меня нельзя делить.

Вероника и Изабелла были барышнями в возрасте года и девяти месяцев, но я даже затруднялась сказать, изменились ли они за время моего отсутствия. Если говорить о росте, то подросли они только чуть-чуть. А в остальном они остались прежними: эти огромные прозрачные глаза, серые, как зимнее небо, золотисто-рыжие кудряшки, задиристые, чуть вздернутые носики.

Изабелле, как и раньше, не стоялось на месте.

— Пойдем! — восклицала она. — Пойдем, я хоцю на кулусели!

Восхищенный взгляд Вероники, напротив, был прикован к Гарибу, который как раз соскочил с запяток кареты и направлялся к нам.

— Ах! — воскликнула она в крайнем ужасе, всплескивая руками. — Какой дядька стасный!

— Ты дулах! — совершенно легкомысленно отвечала ей Изабелла. — Это не дядька, а какладив!

Я мягко одернула ее, сказав, что девочкам ее положения нельзя обзывать своих сестер и что Гариб — это Гариб, а вовсе никакой не крокодил. Для меня вообще многое из того, что мои дочери сейчас говорили, было сюрпризом. Я даже имела смутное подозрение, что этому многому их выучил Жан.

Подошел Александр, подхватил их на руки и, к моему удивлению, они встретили его так, будто и не расставались вовсе.

— Я хоцю на кулусели! — снова заныла Изабелла.

— Нет, — сказал Александр, — пожалуй, мы сначала позавтракаем.

— И будем пить какалу?

— И какао, и все что захочешь.

Александр понес их в дом, и Изабелла, обернувшись, помахала нам ручкой:

— До свиданья, либлятки!

Я, не в силах не улыбаться, обернулась к Маргарите, и мы с ней обнялись.

— Ну, как? — прошептала она.

— Все очень, очень хорошо… Я счастлива.

— Так вы влюбились в него?

— О-о, уже давно. Раньше даже, чем я сама поняла.

— Значит, права я была, когда советовала вам выходить за него?

— Мы обе были правы. По-своему.

Я отступила на шаг назад, оглядела Маргариту с головы до ног.

— Ты теперь одеваешься как тогда, при Старом порядке?

Улыбаясь, она игриво растопырила юбку, словно показывала мне ткань.

— А что? Положение обязывает. Я теперь вон в каком богатом доме служу!

— Если бы все это так и сохранилось…

Внезапный страх ледяной рукой сжал мне сердце. Я знала, давно поняла, что мы с Александром вернулись в Белые Липы не для того, чтобы начать здесь спокойную и счастливую супружескую жизнь. Я даже не знала, каковы его планы, но чувствовала, что скоро останусь одна, и это надолго. Я почти смирилась с этим… Но как мысли о будущем отравляли мне более-менее счастливое настоящее!

Маргарита погладила меня по щеке.

— Ах ты, Господи! Неужели еще что-то? Вы расскажете мне, голубушка?

— Да… расскажу. С кем же мне еще поделиться?.. Только сначала мне надо поговорить с ним. Пусть он сам скажет…

Я оглянулась по сторонам, но, как и раньше, самого дорогого мне лица не увидела.

— Маргарита, где же Жан? Я так мечтала его увидеть, а он…

— Это самый несносный мальчишка на свете, мадам! Я вам честно говорю: нужен кто-то, кто мог бы с ним совладать.

— А что такое? — спросила я тревожно.

— Он невероятный драчун, мадам. Они с этим Марком…

— Сыном Констанс?

— Да, с сыном графини де Лораге они теперь просто неразлучные друзья. Колотят почем зря всех, кто попадется. Они все время затевают драки с деревенскими ребятишками, и те их, разумеется, бьют, потому что их больше. Но эти мальчишки все равно не унимаются! Уж не знаю, в кого это он пошел…

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительным тоном сказала я. — Думаю, это все оттого, что я отсутствовала. Теперь и Александр поможет мне. Ты можешь мне сказать, где сейчас Жан?

— У Марка, где ж ему еще быть! Должно быть, бродят где-то по лесу. Это вошло у них в привычку.

Мне стало горько.

— Но мы же сообщили, что приезжаем. Почему же он не захотел встретить меня?

— Он ушел на рассвете. Сунул кусок хлеба в карман и сказал, что к вашему приезду вернется. Вероятно, заигрались они где-нибудь.

Видя мое расстроенное лицо, Маргарита успокаивающе произнесла:

— Да вы не думайте об этом, милочка. Если он и не пришел, так это не со зла. У них с Марком один ветер в голове. Вы, наверное, не знаете, но они из-за своих забав едва сдали экзамены в коллеже…

— Мой сын неглуп! — воскликнула я, сразу вспыхивая.

— Вон как вы сразу загорелись! Да разве я сказала, что он глуп? Просто слишком своеволен. Дай ему волю, он целыми днями ездил бы верхом, фехтовал да стрелял из пистолета — только это его и привлекает…

— Директор коллежа на него жаловался?

— А то как же! И все из-за того, что Жан дерется.

— Ему надо стать военным, у него к этому просто призвание, — пробормотала я. — Я никогда не видела ребенка, у которого это было б так сильно выражено.

В душе я была абсолютно согласна с Маргаритой. Когда я уезжала, Жан обещал мне исправиться, но, похоже, это обещание вылетело у него из головы. Возможно, я слишком люблю его, и поэтому он так избаловался. Этому надо положить конец. Эти драки — они действительно превосходят все мыслимое. Конечно, я рада, что Жан растет таким живым, подвижным и самостоятельным, но уж слишком много в нем агрессии. И Марк, кажется, только подстегивает ее.

Завтрак был такой шумный и многолюдный, что на время мысли о сыне оставили меня. Старый герцог вносил особенно много живости в застолье, поминутно обнимая то меня, то Александра и шумно радуясь тому, что его любимый сын и невестка вернулись. Отец Ансельм, еще более румяный и раздобревший, смеялся и громоподобным голосом рассказывал двусмысленные анекдоты — очень остроумные, но, на мой взгляд, несколько неожиданные в устах духовного лица. Наклонясь ко мне, он шумным шепотом спросил:

— Ну, что, дочь моя, осуществилось ли мое пожелание?

Я молча краснела, делая вид, что не могу понять, о чем он говорит.

Поль Алэн был более сдержан, но настроен ко мне очень дружелюбно. Я сдержала свое слово и расцеловала своего деверя, сказав, что за время нашего отсутствия ему удалось превратить Белые Липы в настоящее чудо света. Но, пожалуй, Поль Алэн был благодарен мне больше, чем я ему. Я изменила его старшего брата. Я и сама уже понимала, что давно Александр не был таким живым, разговорчивым и улыбающимся, как сейчас, за завтраком в родном доме. Я-то давно видела его таким, но для Поля Алэна это был сюрприз.

Сдержаннее и высокомернее всех была Анна Элоиза. Чопорная и напудренная, она молча приняла мой реверанс и лишь холодно кивнула в ответ. Старая герцогиня не принимала участия в разговоре, а по отношению к своему любимому внуку Александру ограничилась тем, что поцеловала его в лоб, протянула свою руку для поцелуя и громко произнесла:

— Я жду вас у себя для разговора, мой милый.

Глядя на нее, мне невольно хотелось улыбаться. От избытка счастья я чувствовала, что люблю даже ее. И я сделаю все, чтобы все хлопоты по управлению Белыми Липами взять на себя. Тактично, конечно. Но это теперь моя прерогатива.

В окна столовой заглядывало мягкое солнце, сиял хрусталь, звенели бокалы, часто раздавался детский смех, громом звучал над беседой голос тучного отца Ансельма, и все пили очень много вина…

Я ощущала себя в кругу семьи… и, вспоминая, какими немыми были прежние трапезы, не могла отказать себе в удовольствии гордо признать, что в нынешнем оживлении моя заслуга — главная.

А вечером, задумчиво гуляя по парку, я заметила в самом конце длинной липовой аллеи силуэт, при виде которого у меня сильно забилось сердце. Это был Жан. Он тоже увидел меня и теперь мчался ко мне во весь дух, потеряв на ходу один башмак.

Как смерч, он бросился мне на шею, ткнулся носом в грудь, что сразу заставило заметить, как он вырос за время моего отсутствия. От Жана сильно пахло травой, лесными ягодами, да и выглядел он так, будто катался по земле.

— Ма! Я так рад! Честное слово! Я тебя обожаю, ма! — восклицал он, захлебываясь от радости.

Я обнимала его, решив отложить все свои упреки и замечания на потом. Сжав в ладонях его лицо, улыбаясь, я расцеловала его расцарапанные лесными ветками щеки. Мой сын… подумать только, уже такой большой!

— Как ты мог не встретить меня, скверный мальчик?!

— Да это все Марк! Мы отправились ловить раков, он говорил, что знает те места, а сам ничего не знал. Мы заблудились и едва оттуда вышли… Ты меня прости, ма!

Вид у Жана был кошмарный, если вспомнить, что он принц. Шелковая рубашка наполовину вылезла из кюлотов, сами кюлоты порваны на коленях, будто Жан ползком пробирался через заросли. Из кармана торчала рогатка и еще куча всяких веревочек и грузил. Одного башмака нет, голые щиколотки черны от пыли… Ворот рубашки выпачкан — наверняка Жан и Марк в лесу ели землянику.

— А что, господин герцог тоже вернулся? — с любопытством спросил Жан.

— Ну конечно, милый. Как же иначе? Мы вместе вернулись.

— Это просто замечательно! Я очень вырос, правда, ма?

— Да, пожалуй.

— А я свой рост отмечаю. Теперь я, наверное, смогу уже учиться фехтовать, и не просто так, а той саблей, что подарил мне папа…

— Ты обсудишь это с герцогом, милый. Он тебе посоветует, как быть.

Жан поднял на меня синие глаза, которые, как мне показалось, стали еще синее, чем прежде, и нерешительно пробормотал:

— Маргарита нажаловалась на меня, ма?

— Да, у нее много на тебя жалоб. Да и у меня тоже.

— Ма, а я ведь ни в чем не виноват!

— Ты действительно так думаешь?

Мы остановились.

— Я слышала, у тебя плохи дела в коллеже, Жан. Мне кажется, тебе нечем похвастать.

— Но сейчас же каникулы, ма! Почему всем так не нравится, когда я гуляю? Мне так весело. Разве все обязаны, как Шарло, сидеть над книжками?

— Нет, не все, но…

Я не закончила свою фразу, потому что была уже не так уверена в своей правоте. И правда, сейчас же каникулы. То, что первый год в коллеже кончился для Жана не совсем хорошо, теперь уже не изменишь. Будет смысл поговорить об этом в октябре, когда снова начнутся занятия…

Жан, поднимая с земли выпавшую из кармана рогатку, простодушно заключил:

— И вообще, я хочу быть полуобразованным, ма. Это даже лучше, когда человек ничего не знает, он тогда удивляется всему намного больше…

Нет, ну как можно было без смеха слушать подобные заявления? Не могла я сейчас сердиться на сына. На моего Жанно, которого я так долго не видела…

Обнявшись, мы зашагали к дому, уже вполне помирившиеся, и Жан без конца рассказывал мне о своих лесных приключениях и неисчислимых боевых подвигах.

Пар клубился над горячей водой и влагой оседал на сиреневых узорных изразцах, покрывая поволокой многочисленные венецианские зеркала. Пока я плескалась в бассейне, Маргарита, хотя и была красная от жары, не допускала ко мне никаких других служанок: сама возилась с бельем, носилась с полотенцами, сама подсыпала в воду травы, душистые желе и ароматические добавки, экспериментируя при этом так, что у меня иной раз голова шла кругом.

Мы с Маргаритой болтали вот уже третий час напролет — я рассказывала ей обо всем буквально по дням, не пропуская ни приставаний Фердинанда IV, ни моего визита к синьоре Анджеле Раньери. Я предчувствовала, что скоро охрипну от этих рассказов и беспрерывных переспрашиваний.

— Да неужто вы ездили так далеко, в самую Грецию?

— Да, я же сказала тебе… Это вовсе не далеко. И Корфу — это остров, а не Греция…

Маргарита плохо разбиралась в географии, и я как раз собиралась ей кое-что растолковать, но она, не дослушав меня, ринулась прочь из ванной комнаты, оставив дверь открытой.

— Погодите-ка немного, милочка! Я же совсем забыла испробовать розмарин!

Я принялась ждать, мягкой губкой смывая с плеч жемчужную белую пену. Прошло несколько минут. Я повернула голову, чтобы позвать Маргариту, и, поскольку дверь была отворена, увидела в зеркале ванной, как она чинно выплывает из спальни и аккуратно прикрывает за собой дверь.

Куда это она? Даже ничего мне не сказала и ушла… Не вытираясь, я поднялась, закуталась в простыню и, распустив поднятые наверх волосы, босиком направилась в спальню.

В большом кресле-шезлонге, прямо под портретом своей матери, сидел Александр — обнаженный по пояс, в синих кюлотах, и, как и я, босой. Золотая цепочка с крестиком слабо поблескивала у него на груди. Из-за жары окна были распахнуты и ставни не сдвигались — из теплого мрака ночи доносились запахи грушевого варенья и трели малиновки, гнездившейся среди фруктовых деревьев.

— Так это из-за вас Маргарита ушла? — пробормотала я, сама не зная, почему на меня накатило такое замешательство.

— Да. Она очень любезна, эта милая Маргарита.

— А… а как же вы вообще вошли? Мы с ней заперлись. Она открыла вам?

— Вы забыли, у меня же есть ключ.

«Говорим о каких-то пустяках», — подумала я. Александр смотрел на меня, и замешательство мое не проходило. Я присела на краешек постели, впервые вдруг задумавшись: а прилично ли герцогине дю Шатлэ сидеть вот в таком виде, босой, в одной простыне, чтобы все понимали, что она только что из ванны… Вот глупость-то, решила я, сама себя обрывая. Что это на меня нашло? Может, это из-за того, что мы в Белых Липах? Или это просто мои нервы?

— Вы говорили с Анной Элоизой? — спросила я.

— Довольно долго.

— И что она такое обо мне сказала?

— Всякий вздор, чепуху. Она уже стара, дорогая. Не думайте об этом.

Я промолчала, нервно теребя край простыни. Александр вдруг наклонился в мою сторону. Глаза его в нынешнем освещении казались почти черными.

— Вы не рады, что я пришел, cara? Мне уйти?

— О, нет-нет! — воскликнула я поспешно. — Если быть честной, то я очень рада. Я все думала, вспомните ли вы обо мне здесь, когда мы уже дома…

— Так в чем же дело?

Я сама не понимала до конца причину той легкой смутной тревоги, что одолевала меня. У меня были только догадки, я еще недостаточно поразмыслила, чтобы понять. Нерешительно взглянув на мужа, я попыталась улыбнуться:

— Первая ночь в Белых Липах — все-таки это…

— Что, милая?

Это была грань между тем счастливым периодом — периодом медового месяца, и жизнью, которую мне теперь придется вести год за годом. Завтра начнутся будни. Обычные дела. Домашние хлопоты. Никакой романтики, разнообразия, всплесков свежести. То есть поначалу это будет свежим, но потом? И как долго это продлится? Как теперь пойдет моя жизнь? Не утратим ли мы то, что имеем?

Сама эта роскошная спальня — моя спальня, — где мы сейчас находились, напоминала об этом. Ее стены будто говорили: вот, именно нас вы будете видеть год за годом. Гроты, морские пляжи, горные плато, корабельные каюты, теплые волны Средиземноморья — все это кануло в прошлое. Отныне мы будем любить друг друга только здесь. Ну, за редкими исключениями. Все это напоминало о браке, о чем-то официальном, законном и… скучном. Наше чувство будет испаряться, испаряться, таять… до тех пор, пока от него не останется мокрое место. Или пока мы не станем терпеть друг друга по привычке.

Я постаралась высказать все это Александру как можно яснее, но и сама понимала, что говорю сбивчиво.

— Дорогая, здесь в Белых Липах, все будет так же великолепно, как и в любом другом месте, — сказал он мягко.

— Не знаю… Может быть, да. А может быть, это просто меня волнует больше, чем вас!

Я и мысли не хотела допускать о том, что мною он дорожит меньше, чем я им, — по крайней мере, я имела возможность убедиться, что это не так, — но ведь в чувства другого человека никогда до конца не проникнешь. Он мужчина… Он может быть непостоянным… И он такой страстный… Возможно, ему не так уж и важно, останутся ли наши чувства прежними?

Мысли, отражавшиеся на моем лице, тронули его. Он потянулся ко мне.

— Иди сюда, красавица!

Едва мои пальцы коснулись его протянутой руки, как он сам потащил меня к себе, усадил на колени.

— Вы смеетесь? — спросила я недовольно, видя, что Александр улыбается.

— Чертовски приятно вдруг узнать, как вы меня цените, cara. Что ж вы так долго молчали?

— О чем?

— Что так дорожите мною.

Все так же смеясь, он зарылся лицом в мои волосы, потом прильнул губами к моему рту. Я отвечала не слишком восторженно. Тогда он чуть отстранился, взял мое лицо в ладони.

— Ты даже не представляешь, что ты за сокровище. Знаешь, что терзает меня больше всего? Что когда-нибудь ты уйдешь. Ты не думай, cara, что если я не проявляю ревности, то я не ревнив. Ты и мое чудо, и моя любовь, и мое вечное мучение. Я готов потерять что угодно и кого угодно, только не тебя. И вдруг эти нежные, милые губы, которые сводят меня с ума, открываются и говорят, что ты то же самое думаешь обо мне… Ну не приятно ли?

— Значит, — прошептала я, — значит, мы совсем одинаково чувствуем?

— Ну конечно, — проговорил он, нежно обводя округлость моего подбородка. — Я сразу, едва тебя увидел, понял, что ты создана только для меня и ни для кого другого…

— А я то же самое могу сказать о вас.

В конце концов мы оба рассмеялись.

Еще смеясь, он за плечи рванул меня к себе, его рука на ощупь разыскала узел на моей груди и сбросила простыню на пол. Он принялся целовать меня так жадно, что поначалу я почувствовала себя полузадушенной и ослепленной этими поцелуями. Он очень спешил нынче, это я видела, но не противилась ему. Он приподнял меня, расстегивая кюлоты, а я была благодарна ему за то, что только что услышала, и не нуждалась сейчас ни в каких ласках. Еще миг — и я почувствовала, как его сильная, невероятно твердая плоть погружается в мою глубину, заполняет ее до самого дна.

Легкий дискомфорт, который я почувствовала, когда ощутила его в себе, быстро прошел. Пытаясь нащупать свой ритм, я стала двигаться, закрыв глаза и судорожно вцепившись в его плечи, — но, хотя мое движение было медленным, по крайней мере, мне так казалось, он был слишком возбужден. Он попытался удержать себя и не успел.

— Cara, cara… — проговорил он, но вдруг спина его изогнулась, и он, до боли сжав мне бедра, кончил.

Я даже не почувствовала разочарования. Я припала щекой к его щеке, ощутив легкую испарину на его коже. Он мягко тронул меня за волосы.

— Прости. Это небольшая неудача.

— Все хорошо, — прошептала я вполне искренне.

— Просто я слишком хотел тебя. Весь день.

Он отыскал мои губы, поцеловал, и мне стало приятно от того, что его рот сейчас такой ласкающий…

У меня не было причин огорчаться. Я по опыту знала, что Александр не из тех мужчин, которые, удовлетворившись, лежат пластом и ждут, пока у них снова появится возбуждение, — так, будто обладают одной лишь мужской плотью и полностью лишены губ, языка, рук.

Откинув покрывало, он перенес меня на постель, уложил, осторожно опираясь на локти, накрыл своим телом. Лицо его сейчас было так близко, что для меня весь окружающий мир исчез в его глазах. Я даже видела в них два своих миниатюрных личика.

— Ты никогда не уйдешь? — прошептала я вдруг.

— Ну что ты, милая. Если я уйду, то только с тобой.

Ах, подумала я, если бы это было правдой…

Во второй раз он был так нетороплив, так контролировал себя, так не спешил проникать в меня, словно поставил себе целью вырвать у меня из груди жалобу или нетерпеливый стон. Это была будто особая, возбуждающая игра — кто сколько выдержит… И я, со своей стороны, не думала сдаваться слишком легко.

Сначала он целовал мой подбородок, потом нежно искусал беззащитную шею и надолго задержался на обеих грудях, взяв меня за руки и осторожно заведя их мне за голову, так, что груди при этом красиво приподнялись и устремились в потолок напряженными сосками. Как я ни старалась оставаться невозмутимой, я почти начинала стонать от блаженства, когда его язык легко, а потом сильнее ласкал самые кончики моих грудей, нежно зажимая их губами, — соски становились твердыми, почти как мрамор, к груди горячо приливала кровь.

У меня предательски заныл живот и ниже. Я вытянулась в струнку. Я ждала, чувствуя, как непередаваемое возбуждение прокатывается по телу, — такое пронзительное, что лишает меня дыхания, дара речи и способности двигаться. Его обжигавшие губы коснулись моего упругого лона — я прогнулась, но не издала ни звука. Наклонившись, он принялся целовать маленькие пальчики на ногах — я с содроганием ощутила, что таю под его умелым языком.

Потом его рука оказалась на теплом бугорке между моими широко раздвинутыми ногами, и его палец стал продвигаться к центру моей плоти, к самому чувствительному местечку женского естества. Я попыталась еще поиграть в сопротивление, но его горячее дыхание коснулось моих губ, а его палец был так умел и коварно настойчив, нежно прогуливаясь по краю раскрытой расщелины, а потом чуть погружаясь вглубь, что все мои мысли исчезли, поглощенные накатившей на меня мучительно-сладкой волной. Он продвинулся еще немного вглубь, и я неожиданно даже для себя кончила.

— Ага, — прошептал он насмешливо. — Я выиграл?

Я не смогла ответить. Новое желание мгновенно вернулось ко мне, когда еще не затихли последние спазмы, и я снова ощутила, как каждая клеточка моего тела наливается страстью. Невольно мои бедра начали делать толкательные движения, я была почти совсем мокрой от собственной влаги и сама ускорила его движение, буквально извивалась, прижимаясь к его пальцу, чтобы усилить ощущения. Мне хотелось чего-то большего, в прямом смысле слова… И когда он медленно, растягивая и мое, и свое удовольствие, стал входить в меня, в моем затуманенном сознании мелькнула короткая мысль о том, что ничего на свете не может быть лучше и сладостнее слияния, которое я сейчас переживаю.

Мои ноги были так плотно сжаты, что почти сковали его бедра. После первых двух толчков я снова кончила, но он продолжал, вторгаясь в меня так часто и сильно, что трепет у меня внутри с каждым толчком нарастал. Я часто дышала, почти задыхалась, чувствуя приближение оргазма; дрожь, начиная с ног, снова охватила все тело, словно я была в агонии, движения бедер ускорились, становясь просто бешеными, и его плоть наверняка ощущала судорожные схватки моего лона, — я испытала наслаждение поистине взрывной силы, и меня пронзили такие конвульсии, что я почти потеряла сознание.

Никогда прежде так еще не бывало… Приходя в себя, я осознавала только это. Никогда прежде я не откликалась так легко на его ласки и не наслаждалась так бурно. Он взял меня еще дважды — теперь уже без ласк, без игры, без затягивания, и после того, как мы разомкнули объятия, мне казалось, что никогда прежде я не чувствовала себя такой удовлетворенной. Это было как венец всех желаний…

С бесконечной нежностью он положил руку на мою щеку, при этом мягко глядя мне в глаза, и в глазах его были и благодарность, и любовь, и обожание, — я таяла под этим взглядом… Пальцем он провел по моему лбу, затем вниз, и самым его кончиком проследил очертания губ. Он словно успокаивал меня, уверял в том, что все еще любит меня, несмотря на мое страстное недавнее поведение, без сомнения, слишком страстное для порядочной знатной дамы, — а может быть, и благодаря ему.

Я припала к нему, тихо улыбаясь. Он нежно взял меня за подбородок.

— Хорошо, да?

— Невероятно хорошо, Александр… Мне так нравится делать это с вами, я так рада этому… Никто не делал меня счастливее. Вы лучший любовник в мире…

— М-м-м, как приятно это слышать.

Он привлек меня к себе на грудь, и его губы чуть дрогнули, улыбаясь… Он стал говорить мне такие вещи, что я хоть и заливалась краской, но слушала с радостью. Он сказал, как горячо и тесно там у меня внутри и какие чудесные ощущения он от этого испытал. Какое сильное возбуждение он пережил, когда я кончила в первый раз, — ему даже было трудно удержаться и подождать, чтобы кончить вместе со мной. А как ему нравится, когда я вот так вот делаю ногами и, встречая его, поддаю бедрами…

Не выдержав, я засмеялась, мягко зажимая ему рот рукой.

— Ну, полно! Все это выдумки. Я никогда не замечала в себе какой-то особой развратности…

— Это я в вас ее пробудил, только я, carissima mia!

Он ушел, когда часы пробили полночь. Ушел к себе. В этом еще раз проявилось то, что мы начинаем новую жизнь. Мы уже не станем засыпать рядом друг с другом — это будет выглядеть неприличным, когда утром в спальню войдет горничная.

Может, это к лучшему… Уходя, он не будет видеть меня заспанной, непричесанной. Ведь утром я буду являться ему всегда в лучшем виде. Всегда красивая, изящная, желанная…

И все-таки мне было жаль. Еще минут пять после его ухода я бродила по комнате, не спеша ложиться в постель, которая хранила его тепло. Смешно, конечно. Он ведь рядом, совсем рядом от меня. Я поднесла ладонь к губам — они еще сохраняли его прощальный поцелуй…

Раздался робкий стук в дверь. Я удивленно обернулась, но открыть не успела. На пороге уже стоял Жан.

В длинной ночной рубашке он показался мне не таким взрослым, как при встрече в парке. Ему ведь только девять лет…

— Ма! — сказал он несколько смущенно. — Господин герцог уже ушел?

— Да, сынок, — ответила я, готовая смутиться еще больше, чем он, и ничего не понимая. — Он ушел. А что такое, милый?

— Можно, я здесь останусь на ночь? Пожалуйста! Я хочу побыть с тобой. Я так соскучился…

Я быстро подошла к нему, обняла и, прижав его головку к груди, взъерошила и так растрепанные черные волосы.

— Глупенький! Зачем ты спрашиваешь, радость моя? Для меня нет ничего лучше, чем быть с тобой.

— Правда? Знаешь, как я скучал!

— Почему же ты не писал мне, милый?

Он взглянул на меня вроде бы виновато, но с таким лукавством, что я поняла, что никак для него невозможно было выкроить для этого даже полчаса.

Жизнь в Белых Липах потекла очень спокойно и безмятежно. Легче, чем я ожидала.

Тогда, в лето 1796 года, у меня не было никаких проблем. Все казалось абсолютно улаженным. Раньше меня беспокоил Жанно — его восприятие моего брака, его отношения с герцогом. В первые же дни после возвращения я поняла, что для беспокойства не было уже никаких оснований.

Александр оставался дома. Я не знала, надолго ли, и, честно говоря, боялась спрашивать, боялась услышать неприятный ответ. Он пока не уезжал — и это было уже хорошо. Но еще лучше было то, что мой сын так подружился с ним.

После того как погиб мой отец, для Жана не было большего авторитета, чем Александр. Поскольку герцог вставал на рассвете и в шесть утра уже отправлялся в конюшню, Жан полностью перенял его привычки. Протирая глаза, я часто теперь видела, как они вместе шагают мимо озера к конюшням — в одинаковых костюмах для верховой езды, в одинаковых высоких сапогах. Идут и дружески разговаривают. Я не знала, какие темы герцог находит для разговора с маленьким мальчиком, но Жан всегда слушал его, разинув рот. Во время одной из поездок в Ренн он просто замучил меня, таская за собой по всем магазинам, пока не нашел трость и серебряный хлыст — такие же, как у господина герцога. И вообще, Жан теперь имел привычку всегда вспоминать о своем отчиме. Я только и слышала:

— Нет, ма! Господин герцог по-другому сказал! Господин герцог меня туда отпустил, а он же лучше знает!

Иногда меня разбирала ревность, и я не выдерживала:

— Да почему это он знает лучше? Кто тебе мама — он или я?

— Мама — ты! Но он же старше тебя!

Жан обожал Нептуна — лошадь, подаренную ему Александром еще на прошлое Рождество. Мой сын немного поздно начал ездить верхом, но теперь отлично держался в седле. Герцог был терпеливым, спокойным наставником, пожалуй, лучшего и представить было нельзя. Он учил Жана всему — как ездить, как седлать, как ухаживать за лошадью. Сам непревзойденный наездник, он готов был сделать таким же и моего сына. Да и сейчас, когда Жан, хвастаясь, дефилировал передо мной верхом и выделывал в седле разные выкрутасы, я ощущала гордость за сына.

В это лето Жан стал получать и первые уроки фехтования — этим охотно занимался не только Александр, но и Поль Алэн. Сабля, подаренная графом д’Артуа, оставалась для мальчика пока еще лишь реликвией, но для употребления была слишком длинна. Для занятий нашли другую, покороче, но тоже настоящую. Что касается пистолетов, то их пока Жану не доверяли, но Александр, когда было время, уводил мальчика к беседке, и тогда все в доме начинали вздрагивать от пистолетных выстрелов, раздававшихся приглушенно, но все-таки отчетливо, — это Жан палил по старым башмакам, используемым в качестве мишеней.

Всем этим Жан занимался бы целые дни напролет, если бы у Александра не находилось других дел. Тогда Жан неизменно исчезал с Марком, буквально растворялся в бретонской чаще.

Марк, сын Констанс, одиннадцатилетний светловолосый мальчуган, худощавый и вытянувшийся, производил на меня впечатление ребенка очень спокойного, когда я с ним встречалась, и очень благоразумного. Конечно, я слышала, что его дела в коллеже шли так же неважно, как и дела Жана. Но Марк казался таким вежливым. Когда я приглашала его к обеду, он обычно ел, не произнося ни слова, и ел с очень хорошими манерами. Видимо, при мне он становился другим — ведь я знала, что дерется он не меньше Жана и что сейчас скорее Марк Жаном командует, а не Жан им. В конце концов, Жан был младше на два года, и я имела все основания считать Марка заводилой.

Марк на некоторое время вообще перебрался к нам и даже спал в одной комнате с Жаном. У Констанс, которая зимой с такой радостью ждала ребенка, на шестом месяце беременности случился выкидыш. Надежда на столь долгожданного наследника в который раз пропала. Пьер Анж повез жену в Спа на воды, а Марк остался в поместье под присмотром слуг. Вот почему он предпочитал пока пожить с нами.

Маргарита, едва я приехала, обрушила на меня целый поток жалоб на Жана. Прошло несколько дней, и ее обвинения никак не подтверждались. Я стала думать, что либо она ошиблась, либо мой сын исправился. Я так думала, пока кое-что не произошло.

Я вышивала в куропаточной гостиной, дверь которой была распахнута на террасу, выходившую в сад. День был жаркий, но легкий ветер из парка приносил прохладу. Я услышала чьи-то шаги. Еще миг — и в двери показался Шарль.

— Что тебе, мой мальчик? — спросила я рассеянно.

— Мадам Сюзанна, — сказал он весьма задумчиво, — мне не хочется ябедничать, но, по-моему, Жан сейчас изобьет Ренцо.

Ренцо жил в Белых Липах уже больше недели, но с моим сыном пока не очень-то подружился. Вернее было бы сказать, что Жан по каким-то причинам демонстративно и презрительно не желал разговаривать со своим кузеном, хотя я приказала ему вести себя с Ренцо вежливо. Но изобьет?

— Не может быть, — произнесла я, вкалывая иголку в ткань. — Я рада, что ты сказал мне, но, вероятно, Шарль, ты ошибаешься.

— Я потому и сказал, мадам Сюзанна, чтобы они не подрались. Все-таки Ренцо здесь гость… Ну, как хотите.

Взрослое благоразумие этого двенадцатилетнего мальчика меня поражало. Я поднялась.

— Где они, Шарло?

— А вот здесь, с террасы можно видеть.

Я вышла на террасу. Рядом, под большим развесистым каштаном, стояли Жан и Ренцо. Меня они не видели. Вот так, наблюдая, можно было подумать, что они просто разговаривают, может быть, слишком оживленно и сильно жестикулируя.

— Шарло, а почему ты думаешь, что они поде…

Я не смогла договорить. Жан поднял руку и залепил кузену пощечину. Тот, сперва упав на колено, кинулся на Жана с кулаками. Они упали и покатились по земле, тузя и колотя друг друга что было силы.

Наблюдать дальше не было смысла. В гневе я бросилась к ним, подбежала, схватила сына за шиворот.

— Жан, ты сошел с ума! Ты будешь наказан!

Они отскочили друг от друга как ужаленные. Оба были очень похожи — красные, взъерошенные, надутые. Я не понимала, в чем причина, но знала, что все это крайне неприятно… и что Жан первый ударил Ренцо.

— Жан, ты становишься просто невыносим, — произнесла я дрожащим от гнева голосом. — Я обещаю тебе: если ты немедленно не попросишь прощения у Ренцо, я отправлю тебя в закрытый коллеж и не стану забирать тебя оттуда ни на какие каникулы…

— Нет, — вдруг хрипло сказал Ренцо. — Я же тоже виноват. Мы вместе подрались.

Я взглянула на племянника, пылая желанием сказать, что я все видела и что нечего покрывать Жана, но после слов Ренцо в глазах моего сына я заметила невольное восхищение и не захотела в этом ничего менять. Меня снова захлестнул гнев. Подумать только, Ренцо, оказывается, благороднее Жана! Жан начал первым, Ренцо защищался и теперь защищает его!

Я повернулась к сыну, впервые за всю свою жизнь испытывая сильное желание закатить ему пощечину. Мне понадобилась вся моя выдержка, чтобы подавить этот порыв.

— Отвечай, что ты сделал! — приказала я в бешенстве.

— У нас с ним была честная дуэль!

— Дуэль? Что еще за дуэль? Из-за чего?

— Я должен был проверить, чего он стоит! Может, он размазня! Как бы я тогда с ним дружил?

Жан, похоже, был уверен, что поступил правильно. Я покачала головой.

— Негодный мальчишка, ты хоть подумал, что Ренцо — твой кузен?

— Ну и что? Кузен тоже может быть размазней…

— Но ты же живешь в этом доме, а Ренцо — наш гость! Ты понимаешь, что поступил как негодяй?

Щеки Жана вспыхнули.

— Я не негодяй. Мне надо было проверить его, вот и все…

— Людей не проверяют таким образом. А тем более кузенов и гостей. Человек может и не уметь драться, но быть благородным. А некоторые, такие, как ты, хорошо размахивают кулаками, но это все равно ничего не стоит. Ты очень глуп, Жан, если не знаешь этого.

Я уже говорила почти холодно, чувствуя, что успокаиваюсь и не наделаю в пылу гнева ошибок. Жан молчал, ковыряя ногой землю.

— Что он сказал тебе, Ренцо? — спросила я.

— Ничего, — безразлично ответил он, пожимая плечами.

Тогда я повернулась к сыну и задала тот же вопрос ему, но уже сурово.

— Ну, ма! Чего я ему такого сказал? Я просто хотел с ним подраться. Подумаешь… Для такого можно и сказать что-нибудь…

Он поднял на меня глаза и честно добавил:

— Тем более, что теперь я так уже не думаю.

— Ты хочешь сказать, что убедился, что Ренцо — не размазня?

— Да. Он лучше, чем я думал. Может быть, — Жан сделал паузу, с трудом глотнув, — мы с ним даже подружимся. Когда-нибудь.

«Ну, — подумала я, — хоть такая польза из этого будет».

Я увидела экономку, возвращавшуюся с фермы, и знаком подозвала ее к нам.

— Элизабет, — сказала я строго, — вот вам ключ.

— Зачем, мадам?

— Вы запрете Жана в его комнате. Он будет наказан. И не выйдет оттуда до завтрашнего вечера.

Жан шумно вздохнул. Сурово взглянув на него, я добавила:

— И, конечно же, он не получит ничего сладкого — ни к обеду, ни к ужину.

Встретившись с Авророй после долгой разлуки, я едва узнала ее.

Ей едва-едва исполнилось четырнадцать. Да, только четырнадцать, но она выросла и расцвела так, что полностью лишилась всего детского. Угловатость, неуклюжесть, застенчивость — всего этого и в помине не было. Она даже не была худощава, как это бывает у столь юных девушек. Ее тело, на редкость изящное, стройное, словно налилось. Формы округлились; грудь, достаточно высокая для ее лет, дерзко поднимала темную ткань монастырского платья. Кто б мог подумать, что монастырь так подействует на Аврору?

Она обняла меня с искренней радостью, но не проявила ее так бурно, как это бывало раньше. Аврора теперь была одного роста со мной, и я, уразумев это, даже как-то смутилась. У меня в памяти Аврора существовала только как маленькая синеглазая девочка. Ну а как было воспринимать ее сейчас, когда она стала такой высокой и взрослой? Какой подход к ней найти? Она совершенно изменилась. Даже глаза потеряли всю синеву, стали ярко-фиалковыми, и этот их необычный цвет мог, пожалуй, заворожить любого, кто направлял на Аврору свой взгляд.

— Ты так похорошела, — сказала я искренне.

У нее были густые темно-русые волосы, стянутые в косы, мягкие и пушистые, и кожа того нежного и чистого матового оттенка, какой бывает у красивых русоволосых женщин. Узкие брови вразлет казались более темными, чем волосы. В лице Авроры еще оставалось что-то наивное, доверчивое, детское, но в то же время я заметила и перемену в ее лице — какое-то в высшей степени гордое, смелое выражение. Оно делало ее более взрослой. Впрочем, чего же другого можно ждать от ребенка, который чуть ли не целый год провел в Консьержери, все там видел, все понимал — словом, стал взрослым раньше, чем следовало.

— Девочка моя, хорошо ли тебе тут?

Аврора тряхнула косами и ответила, что и сама не знает.

— С одной стороны, здесь многому учат. Я теперь очень хорошо могу играть на клавесине, я знаю музыку. Но языки мне не даются, и вышивать я не люблю.

Она взглянула на меня и очень доверчиво попросила:

— Мама, забери меня отсюда через год.

— Тебе так плохо здесь, дорогая?

— Нет. Просто через год я буду слишком большая, чтобы оставаться здесь.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Думаю, и все. Забери меня. В Белых Липах я большему научусь.

— Чему именно?

— Как быть настоящей аристократкой. Буду смотреть на тебя. И Анна Элоиза меня научит.

Я невольно улыбнулась, гладя ее по щеке. Аврора была мне очень дорога. Я подумала, что через год ей будет пятнадцать. И правда, есть ли смысл держать ее в этом заведении дольше? Тем более, если она сама от этого не в восторге. Да и мне хочется, чтобы она была рядом.

— Я обещаю тебе, — произнесла я ласково. — Через год, так и быть.

— Я очень люблю тебя, мама, — сказала она искренне. — Никто не может мне быть дороже, чем ты. Я даже не хотела бы знать, чья я дочь на самом деле.

Она подняла на меня глаза.

— Ты действительно всем будешь говорить, что я — дочь принца д’Энена?

Я не сразу ответила. Впервые мне пришлось дать себе отчет в том, что я пошла на прямой обман и что Аврора понимает это. Стало быть, мы обе сознательно обманываем Александра и его семейство. Но ведь в противном случае…

— Аврора, милая, ты хочешь этого?

— Да, — сказала она решительно. — Я хочу быть своей в Белых Липах. Своей, а не служанкой.

— Значит, все будет так, как я сказала. И да поможет нам Бог.

Мы обе рассмеялись. Аврора нерешительно спросила:

— А что с Полем Алэном?

— Все хорошо, — сказала я, не придав особого значения этому вопросу.

Но Аврора продолжила, все так же несмело:

— Знаешь, он такой милый, мама.

— Милый? Ну уж нет! Его каким угодно можно считать, но слово милый тут не подходит. Милым может быть котенок, а он…

— Нет, он все-таки милый. Он навещал меня.

— Впервые об этом слышу, дорогая.

— Вы же присылали мне подарки из Неаполя, да? Но вас самих здесь не было. Поль Алэн передал мне и платья, и сережки.

— Так это он сделал? Сам?

— Да, — с нескрываемой гордостью произнесла Аврора. — Я же говорю, что он милый. И он меня помнит.

— Я непременно поблагодарю его, дорогая.

— Скажи, что я тоже благодарна ему. Кто знает, может быть… может, он еще раз заедет.

Мы еще долго разговаривали. О монастыре Аврора не хотела рассказывать, поэтому говорила я — об Александре, путешествии, о том, как обстоят дела в Белых Липах. Аврора искренне интересовалась Жаном, и мне это было приятно. Они были очень дружны, как настоящие брат и сестра.

— Ты останешься на конфирмацию, мама?

Я улыбнулась и сказала, что непременно останусь: так мне хочется увидеть ее в белом воздушном платье и белой вуали — непременных атрибутах обряда первого причастия.

С каждым днем я все больше и больше входила в права настоящей хозяйки Белых Лип, законной и единственной герцогини дю Шатлэ.

К моему удивлению, это не вызвало того сопротивления, на которое я рассчитывала. Когда я впервые явилась к Анне Элоизе и вежливо, но настойчиво попросила ее передать мне все ключи, а также сослалась на то, что этого очень хочу не только я, но и Александр, старуха не отказала мне наотрез, как я того ожидала. Невозмутимо восседая в кресле с видом королевы в изгнании, она молча протянула мне руку.

Мне не оставалось ничего другого, как подойти и поцеловать ее, хотя ответа я еще не услышала.

— Знаете что, племянница? — произнесла она, по своему обыкновению, насмешливо. — Сдается мне, теперь вы бросились в другую крайность.

— Какую? — спросила я сдержанно.

— Вы слишком уж вскружили голову моему внуку. Теперь он слишком счастлив, можно так сказать.

— Разве можно быть слишком счастливым?

— Можно, если при этом муж попадает к жене под каблук. Мне это не по вкусу, милочка, ибо внука, признаюсь, я люблю куда больше, чем вас.

Пропуская мимо ушей это не очень приятное для меня замечание, я сухо произнесла:

— Уверяю вас, мадам, вы заблуждаетесь. У меня и в мыслях нет командовать Александром. Пожалуй, это даже невозможно. Я очень люблю его. Наш брак — это союз, и мы не стремимся приказывать друг другу.

Она смотрела на меня, слегка усмехаясь, словно наслаждалась тем, что своим обвинением поставила меня перед необходимостью оправдываться. Левое веко ее дернулось от нервного тика.

— Племянница, ну-ка, наберитесь терпения, послушайте меня. Мнения своего я о вас не изменила. Но я не могу скрыть, что теперь вы вызываете у меня больше уважения. Как ни странно, вам удалось увлечь Александра настолько, что он потерял голову.

— Это, конечно же, новое обвинение в мой адрес, да, мадам?

— Слушайте меня не перебивая. Я уже стара, но я женщина, и то, что другая женщина оказалась столь ловкой и соблазнительной, не может мне не нравиться. У вас множество способностей, сударыня. Александр — мужчина особенный. Таких еще поискать. Но вы окрутили его, и за это я вас почти уважаю. Почти.

Я невольно усмехнулась.

— Что же нужно сделать, мадам, чтобы вы зауважали меня полностью?

— Не знаю, — отрезала она. — Во-первых, конечно, родить ребенка, но об этом, похоже, с вами пока рано говорить. Кроме того, этого будет мало, чтобы я признала вас настоящей хозяйкой. Ключи я вам, разумеется, отдам. Но вы пока хозяйка только на словах, и останетесь такой даже с ключами.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Она с трудом поднялась, знаком дав понять, что не хочет моей помощи, и небрежно бросила связку ключей на кресло.

— Возьмите, так и быть! Экономка расскажет вам обо всем. А я… Идемте, я объясню вам, как следует вести записи в книгах.

Она тяжело проковыляла к двери, опираясь на палку, но стараясь держаться очень прямо. Я заметила явную перемену в ее отношении ко мне. Она была насмешлива, холодна, нелюбезна, но уже не враждебна. Она, похоже, признавала, что я не собираюсь причинять вреда ни этому дому, ни ее внуку. Она лишь не признавала меня своей.

Анна Элоиза обернулась. Насмешливая улыбка обнажила ее великолепные искусственные зубы, в глазах полыхнуло что-то лукавое и хитрое.

— Ах, слышали бы вы, как защищал вас Александр! Он просто горой за вас стоял! Да, он увлекся вами… А вы? Неужели вы не боитесь?

— Чего? — спросила я озадаченно.

— Того, что вы сами слишком увлеклись им? Вы слегка глупы, дорогая! Вы даете ему понять, что влюблены. Более того, вы действительно сильно влюблены и поэтому теряете контроль над ситуацией. Полагаю, он быстро охладеет к вам. Он уверен, что вы будете с ним, а то, что навсегда к тебе привязано, теряет ценность, и очень быстро.

Я закусила губу, сильно чертыхнувшись в душе. Вот негодная старуха! Всегда закончит разговор чем-то необыкновенно приятным. И, безусловно, никто не может докопаться до ее истинных мыслей. Она слишком умна, чтобы выложить их мне. Одному Богу известно, что она мне еще устроит.

Мне пришлось очень много общаться с Анной Элоизой в то время, когда она передавала мне свои полномочия, и все наши беседы были похожи на эту. Ее отношение ко мне, слегка изменившееся после приезда, теперь снова застыло и не изменялось даже в малой степени, хотя я старалась вести себя безупречно — вежливо, сдержанно, холодно и гордо, так, чтобы она не воображала, что может помыкать мною или что я выпрашиваю у нее благоволения. Но все это действовало мало. Мне приходилось отказаться от мысли подружиться со старой герцогиней. Мне оставалось лишь оберегать себя от ее атак и не нападать самой.

Мало-помалу я научилась всему, что умела Анна Элоиза, и стала понимать, что собой представляет жизнь в селе. Дел здесь была уйма, и это даже при том, что обязанности по управлению поместьем были разделены между мной, Александром и управляющим. Герцог следил за отдаленными владениями, объезжал их, проверял. На нем же лежали заботы о конюшне, лесе, экипажах. Я занималась фермой и вела записи. Каждое утро приходилось ходить туда, подсчитывать чуть не каждое снесенное яйцо, следить за жалованьем батраков, все выдавать, собирать и упорядочивать, вплоть до одежды, которая полагалась женщинам-крестьянкам на праздник. Приходилось давать указания кухне, маслобойне, молочарне. Хозяйство было большое, даже огромный парк — и тот требовал постоянного внимания. День у меня был расписан по минутам, иной раз я даже хотела, чтобы дел было поменьше. Свободна я бывала только по вечерам и улыбалась, вспоминая, что представляла себе жизнь в Белых Липах серой и скучной. Уж скучать-то совсем было некогда.

Жизнь была бы просто чудесна, если бы… если бы не подсознательное ощущение тревоги, не покидавшее меня ни на миг, — даже во сне, даже в минуты самого сладкого забытья в объятиях Александра. «Он должен уехать. Неизвестно, когда, но должен. Это неизбежно». Такая мысль просто отравляла мне существование. Как можно быть счастливой, спокойной и безмятежной, зная, что в любую минуту все может рассыпаться, как карточный домик? Герцог уедет, а уж там неизвестно, что случится. Его могут убить. Или арестовать, а потом казнить. Я так любила его, что не представляла, смогу ли пережить такое. Пожалуй, даже если бы у меня был ребенок от него, то такую потерю я бы не перенесла, но ребенка не было, так же, как и надежды на него, и поэтому я просто с ужасом смотрела в будущее.

Час приближался. Это было единственное, что я знала точно.

Августовские вечера, длинные, теплые, — это самое лучшее из того, что я любила в Белых Липах. Здесь существовала традиция всем собираться за столом на ужин — традиция, существовавшая в этом роду уже, вероятно, не первое столетие, но только сейчас оцененная мною по достоинству.

Было очень тепло, и стол накрывали на террасе, выходившей в каштановую рощу. В окна, полузадернутые портьерами, заглядывали, шумя листвой, могучие каштаны, а сад дышал такими сладкими запахами липы, свежести и вишневого варенья, что невольно казалось, что уютнее нет места на земле. Тихо мерцали свечи в канделябрах. Роскошь, соединенная с очарованием бретонской сельской местности, близости к природе, воспринималась всякий раз по-новому. А вдобавок к этому здесь было столько детских лиц, смеха, шуток… Громом звучал хохот тучного отца Ансельма, который неизменно приходил в поместье ужинать. Мы с Александром были вместе. И, сидя за столом, сознавали, что впереди у нас — приятный летний вечер и долгая-долгая ночь, нежнее которой ничего нет на свете.

После ужина стол и плетеные стулья выносились под развесистый огромный каштан. Там пили вино, беседовали, обсуждали дальнейшие планы. Оранжевое пламя лампы ярким пятном просвечивало сквозь густую листву и привлекало мошек. Сам воздух, казалось, дышал спокойствием и умиротворением. Я полагала, что не переживала такого с тех пор, как покинула Сент-Элуа, чтобы впервые показаться в свете. Теперь то безмятежное время почти вернулось ко мне.

Урожай 1796 года — пожалуй, это случилось впервые за время Республики — был неплохой, и в этом году вся Франция ощутила некоторое облегчение после долгих беспрерывных лет голода, нужды и лишений. Нищета населения была смягчена. Летом этого года наметились даже кое-какие изменения к лучшему в денежном вопросе, что свидетельствовало о том, что революционная лихорадка, которой была охвачена вся страна, понемногу уменьшается.

Произошло долгожданное событие — был наконец-то отменен принудительный курс ассигната, тот самый, который довел до того, что хлеб стал стоить 150 франков бумажками и даже нищие отказывались от бумажных денег, когда им подавали. В обращении снова стали появляться металлические монеты, новые, а также старые, еще королевские ливры. Правда, здесь произошла другая крайность: инфляция сменилась дефляцией. Металлических денег было мало, и за ними все гонялись, ими снова спекулировали. У населения по-прежнему не было ни сбережений, ни тем более капиталов.

Это, разумеется, никоим образом не касалось нуворишей, выплывших благодаря революции на самый верх нынешнего общества. Директория, тщетно пытавшаяся привести бюджет в равновесие, попала в полную зависимость к финансистам, банкирам и поставщикам и прибегала к многочисленным уловкам. Директоры даже отдали в залог банкам бриллианты, в том числе и знаменитый «Регент», приобретенный в 1717 году Филиппом Орлеанским. Продажа леса на сруб по государственным лицензиям превращалась в настоящее узаконенное расхищение. Банкиры Лекутё де Кантелё, Перрего, Рекамье и Клавьер, бывшие администраторы «Кэсс д’Эсконт», игравшей до революции роль Французского банка, заключили с Директорией сделку о выпуске банкнот, обеспеченных национальным имуществом, в частности, еще не проданными лесами, на сумму в один миллиард — сделку, весьма выгодную для акционеров и гибельную для Франции.

До такого разгула хищничества и казнокрадства всякого рода, как при Директории, Франция еще никогда не доходила. Все, кто имел хоть какую-то власть, занимались грабежом казны и прикарманивали все, что казалось им достойным этого. Некоторые политические деятели, как-то Талейран, Фуше, Баррас, продавались направо и налево. Должности депутата теперь домогались как средства наиболее быстрого и легкого достижения богатства. Среди депутатов уже были и поставщики, и банкиры. Некоторые депутаты богатели на прямой спекуляции — солью, национальным имуществом, свидетельствами, дипломатическими секретами, исключением из списка эмигрантов. О коррупции население уже не только догадывалось, но и видело ее воочию. Все больше в стране утверждалось мнение, что грабители и воры — это единственные истинные республиканцы.

Между тем положение внутри страны было плачевным. Недоверие к режиму распространялось на все слои общества. Ни в чем не было уверенности — ни в выплате жалования, ни в получении ренты, ни в безопасности самой жизни. Если Директория и сумела достичь некоторых успехов, в частности, вернуться к звонкой монете, то произошло это лишь благодаря счастливой случайности, а не собственной ловкости. Выгоды принесла победа над Италией и то, что Бонапарт отдал директорам 51 миллион золотом.

Война кормила режим. Поэтому война не прекращалась.

По мере того как усиливался разрыв между режимом и армией, увеличивалось и презрение ко всему гражданскому. Для достижения более высокого чина не требовалось больших знаний, их заменяли сообразительность и, главное, храбрость. Это подстегивало честолюбие и дух авантюризма в солдатах. Завоевательная война оторвала армию от Франции; солдаты, находящиеся в чужих странах, смотрели теперь не на Директорию, а лишь на своих генералов. Верность присяге уступила место верности начальнику, а то и духу грабежа. Патриотизм лишился своего гуманного содержания и теперь отличался глубоким презрением ко всему иностранному, жаждой военной славы, национальным тщеславием. Роль генералов становилась решающей, и военный гений Бонапарта выдвигал его в первые ряды.

Но если Бонапарт побеждал, то кампания против Германии не имела успехов. Пишегрю терпел серьезные неудачи. Армия Моро перешла обратно Рейн. Войне не было видно конца… И она всем уже надоела.

А что же Бретань? Эта извечно мятежная провинция молчала почти весь 1796 год. Королевской армии не существовало более. Край был наводнен войсками генерала Лазара Гоша. С помощью подкупленного предателя был ночью схвачен на ферме и казнен Стоффле. В марте попал в плен граф де Шаретт. Его расстреляли в Нанте. Сепо, действовавший в Мэне, едва сумел скрыться. К концу июля сложил оружие даже Кадудаль. А граф де Фротте, воевавший в Нормандии, покинутый всеми и преданный, уехал в Лондон, чтобы успокоиться, переждать наиболее тяжелое время, потом вернуться и создать новые отряды шуанов.

Генерал Гош, убежденный, что Бретань усмирена, чувствовал себя здесь хозяином, разъезжал по провинции, бывал на балах и в театрах. Его приветствовали республиканцы, его любили жены республиканцев. По всей Бретани распространялся слух, что Гош лелеет дерзкий план нападения на Англию, что этот план уже близок к осуществлению, что уже строится для этой цели флот. Генерал понимал, что пока под боком повстанцев будет Англия, они будут пользоваться этим островом как убежищем, будут получать оттуда поддержку, оружие, деньги. Нападение на Англию позволило бы и покончить с извечным противником Республики, и отрезать роялистов от всего мира. Они были бы попросту задавлены здесь, в Бретани, и тлеющий под пеплом огонь мятежа был бы навсегда потушен.

Когда-то таким же образом Вильгельм Завоеватель добыл себе целое королевство. Почему бы Гошу не повторить его подвиг?

Сентябрь во всех отношениях начался для меня печально. Не было вестей от Александра. Приезжали жандармы с обыском. И, наконец, я убедилась в том, что и на этот раз ребенка у меня от Александра не будет. Это, пожалуй, разочаровало меня больше всего.

За дни, проведенные без герцога, я хорошо поняла, как много теряют Белые Липы, когда здесь нет Александра. Я очень скучала. В поместье остались люди, которые особого восторга у меня не вызывали. Разве могла я коротать вечера, например, с Анной Элоизой? Она и сама не искала моего общества. Старый герцог целыми днями копался в своем огороде, да и вообще он почти не интересовался мной. Я с грустью думала, что скоро наступит октябрь и придется отвезти Жана и Шарля в коллеж. С ними отправится Ренцо, а также Марк, который был частым гостем в замке. Дом совсем опустеет, и станет смертельно скучно. Ничего нет хуже, чем проводить унылую бретонскую осень в одиночестве.

Констанс, графиня де Лораге, моя соседка, была еще так больна, что не выходила на прогулки в наш парк. Таким образом, и с этой стороны я была совсем одинока.

Но десятого сентября, словно для того, чтобы рассеять все мои печали, в замок совершенно неожиданно вернулся Александр.

Дело было вечером, и сумерки уже сгущались, но я разглядела всадников еще на подъездной аллее. Минута — и они были уже перед дворцом. Как была, в одном шелковом халате, я опрометью слетела вниз и бросилась ему на шею.

Меня поразило, как он изменился за каких-то пятнадцать дней отсутствия: похудел, помрачнел… Черты лица стали еще резче. Губы обветрены, чуть ли не потресканы. Александр был небрит — я, кстати, впервые видела его таким, а его кожа, и так достаточно смуглая, еще больше потемнела от бретонских холодных ветров.

Мои губы укололись о его колючую щеку.

— Вы оправдались? — Это было первое, что я смогла выдохнуть.

— Я не оправдывался.

— Но вы знаете о жандармах? Вы были в Ренне, надеюсь? Вас хоть не арестуют сейчас, когда вы приехали домой?

— Дорогая, с этим делом покончено. Я все уладил. Меня никто не арестует. Я вне подозрений.

— Стало быть, вы сумели оправдаться?

— Нет. У них просто не было доказательств моей вины.

Сразу успокоенная, обрадованная тем, что вижу его, я ласково спросила:

— Вы, надеюсь, надолго?

Он ничего не ответил, лицо его было озабочено. Даже еще не расспросив его, я поняла, что стычка возле Сен-Брие — дело его рук. Он совершил это, чтобы оправдаться перед шуанами, чтобы снова завоевать их уважение. В этот миг я заметила, что он настойчиво меня отстраняет.

— Я не один, carissima.

Это действительно было так. Стягивая на груди халат, я с тревогой выглянула из-за плеча мужа и увидела огромную фигуру Жоржа Кадудаля, а за ним — Поля Алэна и еще какого-то человека, которого я не знала.

Я с горечью взглянула на Александра. Мне было ясно, что у него нет сейчас для меня времени.

Кадудаль низко мне поклонился.

Я едва ответила ему, глядя на него как на главного своего врага, который забирает у меня мужа.

— Разбудить Анну Элоизу? — спросила я сухо, обращаясь к герцогу.

— Нет, cara, никого не надо будить. Мы приехали, чтобы кое-что обдумать.

— Я прикажу, чтобы зажгли камин в герцогском зале и подали вам ужин.

— Да, это было бы очень хорошо. А после ступайте спать, дорогая. Я не хочу, чтобы вы волновались.

Он в тысячу раз больше волновал меня тем, что ничего мне не объяснял, но я не сказала этого вслух. Я просто ушла. В душе мне было очень горько от того, что безвозвратно канули в Лету те дни, когда для Александра никого не существовало, кроме меня. Когда он ничего от меня не скрывал. Когда мы были не просто супругами, но и друзьями. Теперь он не делился со мной. Стало быть, больше не считал другом.

Разумеется, спать я не могла. Я молча лежала, уставившись на каминные часы, и через каждые тридцать минут гоняла Маргариту узнавать, что делают господа. Они сидела запершись и о чем-то беседовали. Зная склонность Маргариты к подслушиванию, я втайне надеялась, что она так и поступит. Но Маргарита, словно угадав мои мысли, только руками развела:

— Ничего понять невозможно, милочка. Слишком тихо они разговаривают. Не иначе, как о чем-то важном договариваются.

Далеко за полночь, когда Маргарита уже вовсю храпела в своей кровати, я тоже немного задремала. Сквозь сон мне показалось, что кто-то ходит по спальне. Я открыла глаза и увидела темный высокий силуэт. Это был Александр. Он зажигал ночник.

— Так вы все-таки пришли! — сказала я, приподнимаясь на локте.

Пламя ночника с шипением вспыхнуло, и спальня озарилась голубоватым светом. Александр подошел ко мне, присел на край постели и, потянув меня к себе, осторожно поцеловал в губы. Это был очень краткий поцелуй, но нежный. И все-таки я на него ничуть не ответила.

— Так вы пришли или нет? — снова спросила я.

— Я ненадолго, cara. Можно сказать, меня отпустили.

— На ночь?

— На полчаса.

— Они не слишком щедры, эти ваши начальники.

Он улыбнулся, гладя меня по щеке, но улыбка его была печальна, а в глазах таилось что-то такое мрачное, чего я никак понять не могла.

— Знаете, ребенка у нас опять не будет, — прошептала я опечаленно. — Вы снова уезжаете, и у меня уже не будет никакой надежды.

— Дорогая, у нас впереди долгая, очень долгая жизнь.

— Неужели? И это говорите мне вы? Вас в любую минуту могут убить! Что со мной тогда станет?

— Меня не убьют.

Помолчав, он вдруг спросил:

— Вас это действительно так беспокоит?

— Что?

— Мысли о ребенке.

— К чему говорить об этом? Даже если вы выкроите для меня лишние полчаса, сегодня от этого не будет толку. Но ведь вы и не выкроите, правда? Вы пришли, чтобы поговорить. Так что же вы хотите сказать?

С шумным вздохом он поднялся, прошелся по комнате, заложив руки в карманы.

— Дорогая, вы правильно угадали. Мне есть что вам сказать.

— Что именно?

— Я прошу вас поехать завтра с нами в Ренн.

— Зачем?

Он серьезно ответил:

— Надо заключить гражданский брак. Иначе говоря, зарегистрироваться в мэрии.

Пораженная, я проговорила, запинаясь:

— Это вы говорите о нас?

— Да. О нашем гражданском браке. По всем республиканским законам. Мы зарегистрируемся и подпишем брачный контракт на правах общего владения собственностью.

Я во все глаза смотрела на мужа, ничего не понимая. Он же роялист, повстанец, мятежник! И он хочет регистрироваться по новым законам? Ну вылитый Франсуа де Колонн!

— Но это же унизительно, вы сознаете это, господин герцог?! Республика держала меня в тюрьме, я не хочу никаких услуг от нее!

— Я вас отлично понимаю. И могу повторить свою просьбу.

— Не стоит повторять. Я вас хорошо услышала.

Наступила пауза. Потом я спросила:

— Вы можете объяснить зачем? Мы и так муж и жена.

— Да. В глазах роялистов — да. И в глазах эмигрантов.

— А кто нам еще нужен?

Он снова сел рядом со мной и заговорил уже более резко:

— Сюзанна, вспомните, что венчал нас неприсягнувший священник. Более того, такой священник, за которым гоняется республиканская полиция. До тех пор, пока во Франции существует Республика, наш брак нигде и никем не будет признан действительным. Его посчитают вообще мифическим. Если со мной что-нибудь случится, на вас даже не посмотрят как на мою наследницу. Детей у меня нет. Они выгонят вас из дома и конфискуют все владения, которые веками собирали дю Шатлэ!

У меня голова пошла кругом.

— Кто это «они»? Кто конфискует? За что? И почему вы так уверены, что с вами что-то случится?

— Слишком много вопросов, дорогая, — сказал он нетерпеливо. — А я ведь прошу вас только об одном: поехать завтра в Ренн вместе с нами.

— С вами, — повторила я. — Стало быть, это даже не ваша идея, а их.

— Сюзанна, это только моя идея, и не выдумывайте лишнего.

— Мне остается только выдумывать. Правды мне никто не говорит.

Он поднялся, и от меня не ускользнуло, что он быстро взглянул на часы.

— Что вы ответите на мою просьбу, Сюзанна?

— Что я согласна. Я поеду в Ренн.

А потом, подняв на него глаза, я ядовито добавила:

— Ступайте к гостям, Александр. Вам дали только полчаса. Право же, не стоит их тревожить так же, как и меня.

Вечером следующего дня мы уже были в Ренне, в старом отеле дю Шатлэ на улице Шапитр, неподалеку от собора Сен-Пьер.

А утром 12 сентября 1796 года мы предстали перед мэром, прошли гражданскую церемонию бракосочетания и подписали брачный контракт, по условиям которого все наше имущество после смерти одного из нас переходило в собственность оставшегося в живых. Честно говоря, этот главный пункт контракта имел отношение только к Александру, так как я ничем не владела и наследовать моему мужу было бы совершенно нечего.

Я уже стала понимать, зачем все это было нужно, но не понимала, почему именно сейчас Александру пришла в голову мысль сделать это. Неужели что-то должно случиться?

Мое беспокойство усиливалось от того, что после церемонии герцог стал какой-то странный. Я никогда не видела его таким нелюдимым, собранным, сухим и мрачным. Он почти не говорил со мной. Едва мы вернулись из мэрии, он снова заперся с Полем Алэном. Ни звука не доносилось из-за двери, да и мне казалось слишком унизительным подслушивать. Если он считает меня недостойной знать его тайны, то пусть видит, что меня они не очень-то и интересуют.

Кадудаль уехал. Я в одиночестве просидела до самого вечера, размышляя над своим грустным положением, пока, наконец, в гостиную не вошел Александр.

Он удивился, увидев меня. А я… Я была просто поражена его видом.

Он был в камзоле цвета слоновой кости, расшитом серебром и отделанном по рукавам и низу позументами. Белоснежный высокий галстук заколот бриллиантовой булавкой. Шелковый жилет такой же молочной белизны, как и галстук. Волосы Александра, такие густые и темные, теперь совершенно не были видны — их заменил пудреный белокурый парик, так безупречно завитой, что ему позавидовали бы и лучшие кавалеры Версаля. Цвет парика подчеркивал смуглую кожу сурового мрачного лица. А еще Александр был в светлых чулках и туфлях с перламутровыми пряжками — мне пришло в голову, что я чуть ли не впервые вижу его без сапог. Широкополая шляпа, которую герцог держал в руке, отделана целым каскадом белых перьев и украшена роскошным серебряным шитьем.

Я замерла, глядя на него, от изумления даже приоткрыв рот. Он такой высокий, привлекательный, элегантный… словно шел на прием к самому королю. Он даже без шпаги!

Потом я увидела, что герцог смотрит на меня с не меньшим удивлением.

— Разве вы не уехали? — спросил он. — Мне казалось, я отправил вас в Белые Липы.

— Нет, видимо, вам это только казалось… Я сидела здесь и ждала.

У меня в голове мелькнула ужасная мысль. Несомненно, он меня обманывает. Думал, что отослал меня домой, а сам вместе с братом собирался к какой-то девке. Хотя нет. Не к девке, а к даме — ради девки не наряжаются подобным образом. Черт возьми, неужели он дурой меня считает?

Возмутившись до глубины души, я поднялась со стула.

— Что все это значит? — спросила я сухо.

— Что именно?

— Могу я узнать, что вы намерены делать?

Александр быстро взглянул на часы — знаменитые часы Марии Антуанетты, находившиеся в кармашке его жилета, и я поняла, что он спешит.

— Мадам, я иду в театр. У нас заказана ложа.

— У кого это «у вас»?

— Я не могу вам сказать. Ложа заказана на двоих, а может быть, и на троих. Но буду там я один.

Этот ответ, показавшийся мне совершенно непонятным, насторожил меня еще больше.

— Сударь, вы хоть понимаете, что все это странно? Почему вы ходите в театр, не приглашая меня? А ведь я ваша жена.

— Я не могу вас взять, об этом не стоит даже говорить.

Помолчав, я спросила:

— Где Поль Алэн?

— Отправился туда, где его ждут.

— У вас все ответы на редкость исчерпывающие. Чем больше ответов вы даете, тем больше я не понимаю.

— Сюзанна, давайте поговорим об этом после. Мне уже пора выезжать.

Это спокойствие, скрывающее, несомненно, нетерпение и спешку, меня больше всего задевало. И, разумеется, я, уже немного знавшая герцога, не могла не замечать, что его очень тяготит мое присутствие. Он был бы очень рад, если бы я действительно уехала.

— Так вы меня не возьмете? — спросила я даже слегка угрожающе.

Он ответил решительно:

— Нет. Об этом не может быть речи.

— Отлично! Я буду вести себя таким же образом!

Наступило тягостное молчание. Он шагнул ко мне, его рука коснулась моего плеча, но я так быстро отступила в сторону, что он больше не повторил своей попытки.

— Будет лучше, Сюзанна, если вы сейчас же отправитесь в Белые Липы.

Я ничего не ответила, дав себе слово, что не буду ни удерживать его, ни разговаривать с ним. Он вышел. Я обернулась, в бешенстве посмотрела ему вслед. Что же все-таки происходит, черт побери?

Какое-то время я прислушивалась к тому, что происходило во дворе дома. Мне стало ясно, что Александр поехал не в карете, а верхом. Экипаж остался здесь возле отеля…

Мне было и больно, и обидно. Обида удваивалась еще и от того, что он совершенно со мной не считался. Он предоставлял мне свободу предполагать что угодно, вплоть до измены. Действительно, если мужчине всего тридцать шесть лет, если еще к тому же он обладает таким страстным темпераментом, то для кого же он может так элегантно одеваться, как не для женщины? Кроме того, он не желал брать меня с собой. Это еще более укрепляло меня в моем предположении.

Пожалуй, в любом другом случае я бы просто замкнулась в своей обиде и ничего бы не предприняла. Если он меня не любит — прекрасно, пусть отправляется к другой! Дух соперничества был мне чужд. Я никогда не любила сражаться за чье-либо сердце. Но Александр… Это совсем другой случай, такой, какого еще не было в моей жизни. Никого я не любила так, как своего мужа. Потерять его… о, это означало бы потерять абсолютно все. Что с того, что он все свое имущество перевел на меня? Если уйдет он сам, я не смогу жить дальше. Это будет так, как если бы из меня ушла вся кровь. Как тогда жить?

Я прошлась по комнате, совершенно не зная, что делать. Выход уже вырисовывался в моем воображении, но я еще не до конца решилась. Александр не хотел брать меня с собой… Даже сказал, чтобы я уезжала. Нет, этого я не сделаю. Я поступлю иначе. Я не могу отдать его так просто, без борьбы. Он слишком много значит для меня. Я ведь люблю его.

Я позвонила. На зов явилась горничная.

— Эжени, — сказала я, — мне немедленно нужно мое вечернее платье. Готовьте щипцы для волос. И прикажите закладывать карету.

— Мадам уезжает?

— О, совсем недалеко. Я еду в театр.

Через полчаса я видела себя в зеркале — высокую, стройную, очень красивую. Настоящую знатную даму. На мне было открытое вечернее платье, совсем недавно сшитое из атласа, на первый взгляд, совсем белоснежного, но при малейшем движении его складки сияли розовыми, перламутровыми или серебристыми отблесками. Корсаж заткан серебряными нитями, узкая основная юбка подернута, как облаком, легкой юбкой из прозрачного серебристого муслина. Волосы убраны белыми розами. Я подумала, что хорошо выгляжу даже для того, чтобы посетить Оперу в Париже, а о Ренне и говорить нечего.

Когда карета остановилась на театральной площади и кучер помог мне выйти, я с облегчением поняла, что нисколько не опоздала. До начала представления оставалось еще по меньшей мере четверть часа. Было очень много карет, преимущественно принадлежавших республиканцам. А еще я заметила необычное скопище военных вокруг театра. Солдаты почти оцепили площадь. Впрочем, я была слишком занята своими мыслями, чтобы обращать внимание еще и на это.

Поднимаясь по ступенькам, я не сразу заметила, как соскользнул с моих плеч прозрачный шелковый шарф, и остановилась, чтобы поднять его, но тут от группы военных, стоящих у входа, отделился какой-то офицер, быстрым шагом приблизился ко мне и поднял шарф.

— Рад был служить вам, мадам.

Я окинула его внимательным взглядом. Это был республиканский офицер в чине лейтенанта, во всем блеске своей формы и эполет, молодой, достаточно привлекательный. На вид ему было, пожалуй, лет тридцать. Я мстительно подумала, что если вдруг Александр действительно проводит время в театре с другой женщиной, то и мне не мешает показать ему, что я тоже нравлюсь другим мужчинам.

— Сударь, как было бы приятно, если бы вы оказали мне еще одну услугу.

— Все, что вы ни пожелаете, мадам, — ответил он любезно, явно заинтересованный и мною, и моим приветливым тоном.

— Сударь, я здесь впервые. Мое имя Сюзанна дю Шатлэ. Я разминулась со своим мужем и была бы очень вам благодарна, если бы вы помогли мне найти его.

Гримаса пробежала по лицу молодого офицера при упоминании о муже, но отступать ему было некуда.

— С удовольствием, мадам. Я не знаком с вашим мужем, но, кажется, немного слышал о нем.

— С кем имею честь говорить, сударь?

— Я Роже Вален, мадам, лейтенант. Весь к вашим услугам.

Он предложил мне руку. Я положила ладонь ему на локоть, даже не подумав о том, что мое появление в компании республиканского офицера, «синего», будет выглядеть очень странным.

Роже Вален, впрочем, казался мне очень милым молодым человеком, не слишком дерзким, как этого можно было ждать от синего офицера. Пока мы поднимались по ступенькам и гуляли по фойе, он объяснил мне, что необычный наплыв военных вызван тем, что сегодня на представление прибудет сам Лазар Гош, знаменитый генерал, командующий Западной армией.

Роже Вален, внезапно остановившись, кивком головы указал куда-то вверх.

— Поглядите-ка, мадам. Если я не ошибаюсь, это и есть ваш муж.

Я подняла голову и действительно увидела Александра. Он был совершенно один, не то что без женщины, но даже без Поля Алэна. Он не видел нас. Его взгляд, напряженный, испытующий, медленно переходил с одного военного на другого и, таким образом, словно оценивал всех солдат, расставленных наверху. У входа раздался шум, свидетельствующий о приезде Гоша. Вален на какое-то время отвернулся, но я не спускала глаз с герцога и видела, как он осторожно отступил в тень, за колонну. Лицо его было полускрыто мраком, но я видела, как неотрывно он смотрит на генерала Гоша.

И все-таки я ничего не поняла. Что, черт возьми, происходит?

Гоша и офицеров его штаба толпой окружили все самые яркие и красивые женщины, что прибыли в театр. Сам генерал, еще очень молодой, но начинавший лысеть, высокий, худощавый, обладал примечательной наружностью.

Я осторожно коснулась руки Валена.

— Вы были так любезны, сударь, что я не хотела бы лишаться вашего общества.

— Для меня это большая честь, мадам.

— Если вам угодно, я пригласила бы вас посмотреть спектакль в нашей ложе.

Мы стали подниматься наверх, и по пути я спросила:

— А что, это правда, что генерал Гош собирается напасть на Англию?

— Это все слухи, мадам. Но вы же знаете, что дыма без огня не бывает.

Лишь тогда, когда расстояние между нами и Александром стало не больше пяти шагов, он вдруг почувствовал чье-то присутствие и обернулся к нам. Первым делом герцог увидел меня.

— Сюзанна? — спросил он сурово.

— Что, господин герцог? — спросила я таким же тоном. — Может быть, мне теперь запрещено ходить в театр?

— Да, запрещено, и я приказываю вам неме…

Тут Александр заметил лейтенанта Валена, застывшего у меня за спиной, и лицо моего мужа на миг отразило такую гамму самых бурных чувств, что мне стало не по себе. Мне даже показалось, что он с трудом сдержался, чтобы не ударить меня, и руки у него сжались в кулаки. Александр окинул Валена очень внимательным взором, обратив, как мне показалось, особое внимание на пистолеты лейтенанта, а также мысленно будто сравнивая его рост со своим. По крайней мере, это было все, что я смогла угадать по глазам герцога. Потом он повернулся ко мне, лицо его стало просто каменным, но взгляд очень ясно свидетельствовал, что позже, дома, когда мы останемся вдвоем, мне несдобровать.

Роже Вален, словно догадываясь о какой-то размолвке между нами, молча стоял у меня за спиной. Тогда я набралась смелости и решила положить конец этому молчанию.

— Мой друг, познакомьтесь: это — господин Вален. Он был так любезен, что проводил меня к вам. Я предложила ему место в нашей ложе и уверена, что вы не будете возражать.

На самом деле я была уверена как раз в обратном. Я не сомневалась, что Александр отвергнет такое соседство, причем отвергнет очень бурно, ибо он вообще не хотел иметь ничего общего с синими. Кроме того, я думала, что он будет настаивать и на том, чтобы я уехала. Кажется, именно так он и хотел поступить.

Но мрачное облако пробежало по его лицу, и он сухим холодным голосом, в котором я очень ясно уловила угрозу для себя, произнес:

— Как вам будет угодно. У нас в ложе есть свободное место.

Потом, пропуская меня вперед, он наклонился к моему уху, до боли сжал мне руку и произнес так, что услышали только я и он:

— Вы не представляете, сударыня, что вы натворили.

В этот вечер давали довольно известное представление: оперу-спектакль Генделя «Орфей» — то, что я слышала еще при Старом порядке, и то, что очень любила. Но сейчас мысли у меня путались. Последняя фраза Александра только все смешала у меня в голове. Я потеряла всякую нить понимания происходящего.

Герцог, наоборот, как мне казалось, совершенно успокоился. Оказавшись в ложе, он демонстративно сел в отдалении от нас, словно хотел дать больше свободы ухаживаниям Валена. На меня он не обращал никакого внимания и другим, вероятно, казался совершенно спокойным человеком, ну, может быть, несколько мрачноватым. Но я, уже немного знавшая его, время от времени ловила нечто вроде флюидов, свидетельствующих о небывалом напряжении герцога. Он был, что называется, на взводе. Он чего-то ждал, я это чувствовала. От волнения у меня задрожали губы.

Лейтенант Вален, похоже, ничего этого не замечал. Чрезвычайно довольный равнодушием моего супруга, он все свое внимание посвятил мне: подавал лорнет, вполголоса рассказывал о людях, которых я не знала, даже обмахивал меня веером. Я чувствовала, что с каждой минутой становлюсь все невнимательней и отвечаю все больше невпопад. Присутствие Валена уже и мне самой начинало казаться ужасно неуместным.

Вошел Гош со своими офицерами и разместился в ложе как раз напротив нас. Зал приветствовал его стоя. Поднялись даже дамы и встречали убийцу аристократов в Кибероне аплодисментами. Вален хлопал, пожалуй, больше всех, и я очень ясно ощутила к нему неприязнь. Сама я осталась сидеть, но с удивлением видела, что Александр, как и все, поднялся. Правда, он не хлопал, а быстрым взглядом окинул офицеров в ложе Гоша и слегка прищурился, словно оценивая расстояние между ним и собой.

Зашуршал занавес. Спектакль начинался на пять минут позже назначенного.

Роже Вален, садясь, развернул свой стул так, чтобы быть ближе ко мне, и оказался почти спиной к Александру.

Мы долго в молчании слушали оперу. Вален вышел только раз, чтобы купить мне цветов. Я иногда вполголоса отвечала ему, а краем глаза поглядывала на мужа. Что он хотел сказать? Что я такого натворила? Что и говорить, я уже раскаивалась в своем поступке. Конечно, может быть, я и совершила глупость. Но если бы он хоть немного больше доверял мне и потрудился бы что-то мне объяснить, я бы глупостей не совершала!

В одиннадцать вечера началось третье действие — началось с громкой увертюры, заглушившей весь шум в зале. Я, из-за плеча лейтенанта взглянув на мужа, увидела, что он быстро посмотрел на часы и спрятал их. Его левая рука спустилась ниже и медленно расстегивала пуговицы жилета. Одну за другой. Он словно хотел что-то достать.

Не знаю почему, но во рту у меня вдруг пересохло. Вален что-то говорил о Париже или об успехах Бонапарта — я все равно ничему этому не внимала. В зале было темно, но я видела, как Александр медленно поднялся с места.

А еще я увидела пистолет, который он быстро переложил из левой руки в правую.

Я теперь все поняла. До самой мельчайшей подробности. В голове у меня помутилось, я почувствовала такой ужас, что можно было посчитать чудом, что Вален, смотревший на меня, ничего не заметил. Дуло поднятого Александром пистолета было направлено в грудь генерала Гоша.

Кровь застучала у меня в висках. В шуме представления, пожалуй, я первая услышала выстрел. В ложе напротив сползал со стула генерал Гош, страшно суетились его офицеры, а музыка все еще гремела, и в зале никто ничего не замечал. Веер выпал из моих разжавшихся пальцев. Вален бросился его поднимать и, поднимая, взглянул на Александра. Потом на ложу генерала Гоша. Ему все было ясно.

От страха за Александра я не могла пошевелить и пальцем. Это была минута слепой, нерассуждающей паники, когда я неспособна была даже мыслить. Лейтенант, недолго думая, бросился к Александру.

Герцог, видимо, ожидал этого нападения, ибо я видела, как молниеносно он выхватил кинжал и нанес Валену глубокую рану в плечо. Кинжал, длинный, широкий, вошел едва ли не по самую рукоятку. Вален отпрянул и через секунду снова бросился на Александра, однако лейтенанту, к тому же раненому, не под силу было справиться с герцогом. Тот прошел к краю ложи, отшвырнул Валена так, что тот прокатился по полу, и, мельком взглянув на меня, перемахнул через барьер. Я на миг даже закрыла глаза от страха. В зале уже начинали понимать, что происходит, и многие люди пораженно смотрели на нашу ложу, но не двигались и не бросались хватать герцога.

Перемахнув через барьер, он повис на руках над сценой, потом, ухватившись за трехцветное огромное знамя и разорвав его, спрыгнул вниз. Актеры застыли в недоумении. Александр быстро прошел между ними, отбросил пытавшегося его остановить дирижера оркестра и скрылся. Какой-то офицер, первым сообразивший, что происходит, бросился за герцогом с криком: «Стой!»

Но было уже поздно. Дверь со сцены была захлопнута чьей-то предусмотрительной рукой, и ее тщетно пытались открыть.

В зале было невероятное смятение и замешательство. Публика не могла прийти в себя. Дамы падали в обморок. Несколько человек попытались через сцену вскарабкаться в правительственную ложу, чтобы помочь генералу, но их отогнали. Другие ринулись догонять герцога, но это тоже было бесполезно.

— Гош убит! Застрелен! — передавалось по залу из уст в уста.

Все это время я сидела, оцепенев, как мертвая, не прислушивалась даже к стонам истекающего кровью лейтенанта. Вероятно, у меня был сильный шок. Ни сном ни духом я не помышляла о том, чему стала сейчас свидетельницей. Мой муж покушался на жизнь Гоша. Это видели все. Это видел весь Ренн. Свидетелей теперь так много, что полиции не надо будет утруждать себя сбором доказательств. Если Александр будет пойман, его расстреляют.

Ужас так сдавил мне горло, что я едва не сползла со стула на пол. В зал ворвались разъяренные солдаты генеральской охраны со штыками наперевес.

— Очистить зал! — проревел кто-то громовым голосом. — Немедленно!

Машинально, как сомнамбула, я поднялась, и, словно во сне, направилась к выходу. Так же машинально я спустилась по лестнице, дважды цепляясь за перила, и почти повисла на них, чтобы не покатиться вниз. Я даже ни о чем не думала. Я была потрясена так, что у меня подгибались ноги и голова стала совершенно пустой, лишенной мыслей. Я не знала, что мне делать. Я шла вперед, хотя сама не знала куда. По пути я потеряла и свой шарф, и цветы, купленные лейтенантом. Мне удалось выйти из зала и сойти по лестнице еще до того, как остальные зрители были вынуждены выйти, но вскоре толпа людей все равно догнала меня. Когда я вышла на воздух, на площади было уже многолюдно.

Некоторое время я простояла, застыв на месте, как статуя, блуждающими глазами обводя площадь. Я видела, как на улице кавалерия с трудом оттесняет возбужденную толпу, а потом расчищает проход, по которому чуть позже пронесли генерала Гоша. Мне показалось, что он мертв. Соображать серьезно я была не в силах.

Кучер сам разыскал меня в толпе и довел до кареты. Через пятнадцать минут мы были уже у отеля дю Шатлэ. Пройдя мимо прислуги, выстроившейся в прихожей, я машинально поднялась к себе, добрела до постели и упала на нее навзничь. Изредка я думала о том, что неплохо было бы как-то поразмыслить над происшедшим, но в голове у меня царил сплошной сумбур. Воспоминания мешались, я ни о чем не могла думать сосредоточенно. Ни страха, ни тревоги я не чувствовала. Это был просто шок.

Потом я почему-то встала, сама не понимая, что меня заставило это сделать. На умывальном столике стоял кувшин с водой. Я склонилась над тазом, несколько раз плеснула водой себе в лицо. Потом намочила полотенце и, прижимая его ко лбу, собиралась снова лечь. Корсет, затянутый для вечернего платья очень сильно, затруднял дыхание. Я попыталась распустить шнуровку.

За этим меня и застали жандармы.

Я уставилась на них без всякого страха. Я была тогда словно в ином мире. Меня даже не удивили и не испугали слова офицера, произнесенные очень сурово:

— Гражданка, именем Республики вы арестованы за убийство генерала Гоша.

Окончательно я опомнилась только тогда, когда яркий свет одного из кабинетов старой реннской Ратуши больно ударил мне в лицо.

Была полночь. Я увидела Поля Алэна. Он сидел на стуле, руки его были заведены назад и связаны за спиной. Иными словами, его просто привязали к стулу. Он был бледен, но очень спокоен и на вопросы отвечал презрительно.

Меня усадили на стул рядом с деверем, правда, рук мне связывать не стали. Я попросила стакан воды — и для того, чтобы справиться с замешательством, и для того, чтобы немного привести в порядок мысли и подумать. Раньше мне это сделать не удавалось.

В комнате, кроме меня и Поля Алэна, было довольно много людей — офицеров, чиновников, свидетелей, доставленных из театра. Я понятия не имела, как и почему задержали моего деверя, и поэтому решила не ломать себе над этим голову. Мой взгляд обратился к человеку, стоявшему за столом. Его предположительно можно было бы посчитать начальником.

Но если бы это было и не так, его лицо все равно привлекало бы внимание. Зеленые глаза под совиными дугами бровей, мясистый длинный нос. Зубы были редкие и плохие. В остальном он выглядел как обыкновенный чиновник — весь в трехцветных отличиях, словно для того, чтобы подчеркнуть свой республиканизм.

— Я — Лемальо, гражданка, комиссар Директории в департаменте. Я предъявляю вам обвинение в убийстве генерала Гоша и сообщаю вам, что вы будете задержаны и посажены в тюрьму.

Черкнув что-то в бумагах, он спросил:

— Можете ли вы сказать что-то насчет того, куда скрылся ваш муж и сообщник? Это смягчило бы вашу вину.

Вздох облегчения вырвался у меня из груди, едва я поняла, что Александр скрылся. Поль Алэн повернулся ко мне и тихо, сквозь зубы, произнес:

— Сюзанна, ни слова. Ни единого слова. Они ловят вас на крючок.

Лемальо раздраженно махнул рукой.

— Эй, гвардейцы! Выведите преступника. Хотя нет… Это вы сделаете потом. А сейчас очистите кабинет, и немедленно!

Гвардейцы, звеня шпорами, принялись выталкивать людей из зала. Я бросила неосторожный взгляд на Лемальо: он, видимо, пользовался здесь почти неограниченной властью. Одному Богу известно, что он со мной сделает. Я помнила совет Поля Алэна и решила молчать, что бы у меня ни спрашивали. Уж кто-кто, а брат Александра мне плохого не посоветует.

Гвардейцы как раз закрывали дверь, когда Лемальо вышел из-за стола и, любезно улыбаясь, стал между нами.

— Мне приятно сообщить вам, что по вашему делу сюда приедут разбираться люди из Парижа. Ну, а пока их нет, вами займусь я. Вы ведь будете говорить, гражданка? Нам крайне важно поймать вашего мужа.

Почти дьявольская гримаса исказила его черты. Резко наклонившись вперед, он с силой ударил меня по щеке — так, что моя голова мотнулась в сторону, в ушах раздался звон. С таким же наслаждением он закатил мне вторую пощечину.

— Вас ждет именно такое обращение, гражданка.

С проклятием Поль Алэн рванулся с места. Глаза его полыхнули такой яростью, что испугала бы и дьявола.

— Подонок! Не советую вам повторять это. Вы будете висеть на первой же осине, как только выедете из Ренна, за то, что посмели ударить жену моего брата!

— Молодой человек, смотрите, как бы не повесили вас, — произнес Лемальо, обнажая в улыбке редкие зубы.

Поль Алэн смотрел на него с ненавистью.

— Мерзавец, — процедил он сквозь зубы.

— Вы заговорили бы иначе, если бы знали меня, молодой человек. Знаете, зачем я ударил вашу прелестную невестку?

Поль Алэн молчал, и я, понемногу приходя в себя, видела, как судорожно он сжимает кулаки.

— Я это сделал затем, чтобы, если вас выпустят, вы передали своему брату, как грубо здесь обращаются с прекрасной герцогиней. Может быть, тогда он явится с повинной.

Он махнул рукой гвардейцам.

— А теперь уведите преступника. Мы побеседуем с гражданкой наедине.

Поля Алэна подняли и поволокли к двери. Я успела взглянуть на него. Он кивнул мне так, словно хотел повторить свои предыдущие слова. Да, видимо, он просит меня молчать…

Лемальо снова уселся за стол, внимательно меня разглядывая.

— Гражданка, меч закона висит не только над вашим мужем. Генерал Гош убит, и у нас есть основания полагать, что все ваше семейство виновно в этом. Знаете, как взяли вашего деверя?

Я молчала, сжимая зубы. Ненависть, которую я чувствовала к этому человеку, порой доходила до тошноты. Мне комок подступал к горлу, едва я вспоминала, что он посмел меня ударить, да еще пытался этим устроить ловушку для Александра.

— Поля Алэна дю Шатлэ арестовали на площади перед театром. Ничего подозрительного у него не обнаружили, но есть свидетели, которые точно видели, что он долгое время держал под уздцы нескольких лошадей, словно поджидая кого-то. С ним был сообщник, которому удалось скрыться. Ну, что вы на это скажете?

Сердце у меня упало. Я поняла, что совершила большую глупость. Поль Алэн, пожалуй, был арестован из-за меня. У них с Александром все, наверное, было условлено. Он ждал герцога у площади, но я смешала их планы. Герцог ушел другим путем, он просто не мог поступить иначе и не мог предупредить брата. Хорошо, что Поль Алэн вовремя понял ситуацию и успел избавиться от лошадей. Если бы его взяли с лошадьми, тогда вообще было бы трудно оправдаться.

— Ваш муж, гражданка, этот подлый убийца, — вкрадчиво произнес Лемальо, перегибаясь через стол и чуть ли не оскаливаясь, — непременно будет пойман. Мы не простим убийце смерти знаменитого генерала. Гоша. Так что будет лучше, если вы нам поможете.

— Каким образом? — спросила я презрительно.

— Скажете, какое место вы выбрали для убежища, черт подери!

Я не ответила. Неожиданная мысль мелькнула у меня в голове. Его лицо было так близко ко мне, почти на расстоянии вытянутой руки. Да ведь я не была связана, как Поль Алэн. Подумать только, этот плебей, этот урод, этот ублюдок посмел ударить меня, ударить дважды…

Резко поднявшись к нему, я плюнула ему прямо в лицо.

Замешательство длилось лишь несколько секунд. Похоже, сначала он остолбенел. Потом его рука поднялась и он снова ударил меня с такой силой, что я полетела на пол.

Вошли гвардейцы. Он указал им на меня и приказал отвести в соседнюю комнату под арест. Ночь, таким образом, я должна была провести не в тюрьме, а в Ратуше.

— Если вы думаете, гражданка, — почти любезно сказал он, наблюдая, как меня тянут к выходу, — что я еще раз снизойду до разговора с вами, то вы ошибаетесь. Даже если бы вы теперь сами умоляли меня выслушать ваши признания, я не стал бы вас слушать. Завтра вечером здесь будет другой комиссар Директории, он обойдется с вами куда хуже, чем я.

Ухмыляясь, он стал собирать на столе бумаги. А меня почему-то не покидало странное чувство того, что этого человека я уже когда-то видела.

Эту ночь я почти не спала. Сначала просто лежала неподвижно, бросившись на какой-то топчан и уставившись невидящими глазами в потолок, потом понемногу стала размышлять. Первые мысли были, конечно, об Александре.

Я хорошо понимала, как его подвела. Я, вероятно, испортила всю договоренность и наделала много такого, о чем я сама пока не догадываюсь. Больше всего меня мучило то, что мы теперь надолго разлучены. Я даже о себе не думала, думала только об этой разлуке. Все жандармы Бретани будут поставлены на ноги. Раз Гош убит, и убит Александром, стало быть, на поимку моего мужа будут брошены все лучшие силы. Говорил же мне этот мерзавец Лемальо, что следователи едут из Парижа. Теперь для Александра, если только ему удастся ускользнуть, есть лишь одно спасение: спешный отъезд в Англию. Кто знает, сколько мы не увидимся. Месяц, год… Никто не может сказать, когда он вернется.

Мы с ним даже не попрощались.

И подумать только, всего этого могло и не быть, если бы он мне доверял и послушался меня. Я так его просила, так отговаривала. А он с такой легкостью все поставил на карту — наше счастье, наш дом, наше будущее. И все разом проиграл.

Чего мы теперь могли ждать от жизни? Разве что короткой встречи. Она бы стала венцом всех желаний.

Я прикусила пальцы, чтобы не плакать. Я не сомневалась, что за мной ведется наблюдение, и не хотела никому показывать свое отчаяние. Они считают меня сообщницей — ну и пусть. Я даже оправдываться сейчас не хотела. Только бы Александр не попался в ловушку, расставленную Лемальо. Он ведь вполне может, услышав о том, что я арестована вместо него и что со мной дурно обращаются, явиться и дать себя арестовать, лишь бы освободить меня.

Я так люблю его. Но, Боже праведный, смогу ли я когда-нибудь простить ему, что он решился на этот злосчастный выстрел, что он так легко променял семью на сомнительную славу роялиста-заговорщика?! Он хоть думал, чем это кончится? Впрочем, все мужчины так поступают — совершают подвиги, воюют, стреляются, полагая, что делают что-то в высшей мере славное и полезное, и нисколько не думают о том, как много горя причиняют окружающим.

Лемальо сдержал слово. Меня ни ночью, ни днем никуда не вызывали. Мне даже не принесли еды. Только раз мне удалось уговорить часового дать стакан воды. Сентябрьский тусклый день тянулся неимоверно долго. Я вышагивала по комнате, отбрасывая назад распустившиеся спутанные волосы. Заснуть мне не удавалось. Когда я поглядывала на себя в зеркало, то видела распухшее лицо, разбитые ударом губы, синяк на виске. У меня даже не было воды, чтобы умыться, не было мокрого полотенца, чтобы хоть немного охладить лицо после тех пощечин. Кошмар… Можно ли поверить, что еще недавно я была на Корфу, острове любви? Все ужасно изменилось. Я снова в этой проклятой стране, и снова начался все тот же ужас…

Часовые, сменяющиеся каждые четыре часа, кричали мне через дверь самые грязные ругательства, вплоть до нецензурных. Я не подавала виду, что слышу. Эти люди, похоже, очень любили Гоша. И, кажется, их вполне уверили в том, что это я нажала на спусковой крючок.

В десять вечера дверь распахнулась. Я поняла, что приехал тот самый обещанный мне комиссар — поняла это еще раньше, услышав шум в соседнем кабинете.

Когда я переступила порог, первое, что мне пришло в голову, — это мысль о невезении. Лемальо был здесь, но уже не за столом, а возле стола, на стуле, зато за столом восседал высокий, дородный, румяный мужчина лет тридцати пяти, в котором я со страхом узнала Доминика Порри.

Это был не сон. Самая настоящая правда. Несомненно, это Порри — тот самый бывший врач, что дал мне и моим близняшкам приют в своем доме, которого я, честно говоря, слегка обокрала и бросила. Даже убежала от него, написав на стене большими буквами «спасибо».

Он был не менее поражен моим появлением и даже приподнялся, узнав меня.

— Что, это и есть та самая герцогиня дю Шатлэ?

Он знал меня под именем принцессы де ла Тремуйль и, разумеется, был ошеломлен. Лемальо скрипучим голосом ответил:

— Да, гражданин комиссар. Правда, герцогиней эта гражданка стала не так давно. Мы выяснили, что всего за одиннадцать часов до покушения заговорщик и заговорщица заключили гражданский брак. Прошу обратить на это особое внимание, гражданин Порри.

— Почему?

— Это, несомненно, еще одно свидетельство против них. Эта женщина знала, что сделает ее муж, и они вместе решили устроить так, чтобы их имущество ни в коем случае не перешло в казну Республики.

Подавшись вперед, Лемальо злорадно добавил:

— Правда, они не учли, что если и гражданка дю Шатлэ будет осуждена, то имущество все равно перейдет к государству.

В продолжение этого разговора я стояла неподвижно, переводя взгляд с Порри на Лемальо, а теперь решила сесть. В конце концов, мне безразлично, как настроен ко мне давний знакомый.

— Вы можете мне сказать, что с моим деверем? — спросила я сухо.

Порри мрачно посмотрел на меня.

— Он в тюрьме. И хочу напомнить вам, что это я должен задавать вопросы.

Я подняла на Доминика глаза.

— Вы что же, верите гражданину Лемальо?

— Его слова звучат убедительно.

— Нет. Нисколько. Мы и вправду заключили гражданский брак. Но я даже представления не имела, что произойдет в театре.

— Как я могу убедиться, что вы не лжете?

— Да рассудите здраво, гражданин Порри! Неужели вы думаете, что я отправилась бы в театр, если бы знала, что там случится? Я бы благоразумно осталась дома. Мой муж… он не посвятил меня в свои планы.

Порри долго молчал. Потом, шумно вздохнув, поднялся.

— Я готов согласиться с вами. Но вы, по крайней мере, можете сказать, где предположительно скрывается ваш муж?

— А он еще не схвачен? — с невольной радостью вырвалось у меня, и этот возглас произвел крайне неблагоприятное впечатление и на Порри, и на Лемальо.

Лемальо выкрикнул:

— Скрывается от правосудия! Вот от чего скрывается ваш муж! И вы смеете радоваться этому у нас на глазах?!

Порри властно остановил его.

— Замолчите, гражданин Лемальо. Только я имею право спрашивать о чем-то гражданку.

Доминик снова повернулся ко мне, и по его взгляду я поняла, что еще не совсем безразлична ему. Но устоит ли его порядочность под сознанием того, что я сбежала, что я стала женой другого, что я обвиняюсь в убийстве человека, которого он, Порри, наверняка очень высоко ценил?

— Так где может прятаться гражданин дю Шатлэ?

Я серьезно и честно взглянула на Порри.

— Неужели вы думаете, что я сказала бы вам, даже если бы знала?

— Черт возьми… — начал Лемальо.

Порри снова остановил его. И снова спросил:

— Вы утверждаете, что ваш муж не открылся вам, не рассказал о своих преступных намерениях?

— Он не сказал мне ни слова. Если бы я знала, я бы просто не пустила его.

— И вы ни о чем не догадывались?

— До самой последней минуты.

Тут у меня в голове мелькнула одна очень удачная мысль.

— Послушайте, это очень легко доказать. В ложе… в ложе был один офицер, Роже Вален… вы уже допросили его?

— Не смейте указывать нам, как вести следствие! — воскликнул Лемальо.

— Гражданин, — очень натянутым и сухим голосом произнес Порри, — если вы еще раз позволите себе крикнуть на эту женщину, я выставлю вас из кабинета. Запомните это. Комиссары Директории должны вести себя как люди, а не как лошади.

Наступила пауза. От меня не укрылось то, как подозрительно и зло поглядел на Доминика чиновник. На сердце у меня полегчало: оказывается, Порри пытается защитить меня.

Правда, он пытается быть объективным, но это у него плохо получается Вероятно, чувства, которые он питает ко мне, — уж не знаю, как их назвать, — сильнее его самого и его гражданского долга.

Как бы скверно это ни выглядело, но на Порри мне было наплевать. Мне даже было безразлично, не отразится ли то, что он выгораживает меня, на его карьере. Не заподозрят ли его. Я лишь хотела с его помощью поскорее выйти, освободиться из-под ареста и, наконец, разобраться, что с Александром.

Все остальное меня совершенно не волновало.

— Введите главного свидетеля, — приказал Порри гвардейцу.

Вошел Роже Вален. Честно говоря, я не думала, что он сможет ходить после такого ранения, но, тем не менее, это было так. Он был бледный, ни кровинки на лице. Не бросив на меня даже взгляда, лейтенант стал говорить.

Я, хоть и просила позвать его, втайне опасалась его признаний. Вдруг он солжет? Он так любил Гоша, что мог бы возвести на меня любую напраслину. Но Роже Вален, к моему удивлению, оказался правдивым человеком.

С минуту напряженно слушая его, я поняла, что он не намерен что-либо скрывать или перевирать. Он ругал Александра самыми последними словами, но в точности передал все, что видел, рассказал даже о схватке в ложе. Потом перевел взгляд на меня.

— Граждане, мне кажется, что эта женщина, жена убийцы, совершенно ничего не знала. Я все время был с нею, едва она приехала. Из разговора между ними я понял, что они поссорились из-за того, что он не хотел брать ее с собой в театр. Тогда она приехала сама. В ложе она не вставала с места и ничем ему не помогала. Ничего подозрительного я за ней не заметил. Более того, я, хотя и был ранен, но видел, как она испугалась, когда все это произошло.

Подумав, он добавил:

— Кстати, это она пригласила меня в ложу. Думаю, если бы она была посвящена в заговор, то не стала бы так осложнять своему мужу его гнусную задачу. Он, вероятно, просто решил воспользоваться ею как последний негодяй. Он так и думал, что ее арестуют вместо него.

Эти слова вызвали у меня возмущение, но я сумела сдержаться. Пусть этот Роже Вален предполагает что угодно. Мне-то отлично известно, как настойчиво советовал мне Александр уехать в Белые Липы. Если бы я сделала именно так, меня бы вообще не арестовали.

Роже Вален ушел, подписав свои показания. Лемальо нерешительно поглядывал на Порри. Видимо, слова лейтенанта окончательно выбили почву из-под обвинения, выстроенного против меня, хотя оно и раньше было бездоказательно. Я решительно спросила:

— Гражданин Порри, могу ли я побеседовать с вами наедине?

Он, казалось, некоторое время колебался. Потом, вероятно, любопытство или еще какое-то чувство взяло верх, и он многозначительно взглянул на Лемальо.

— Вы приказываете мне выйти, гражданин Порри?

— Да. Оставьте нас вдвоем на несколько минут. Возможно, арестованная хочет что-то сообщить мне.

Мы остались одни. Я грустно смотрела на Порри, собираясь с мыслями. Надо было убедить его, чтобы он меня выпустил. У него ведь так много власти. С тех пор, как я ушла от него, он действительно продвинулся по службе.

— Что это у вас с лицом? — вдруг спросил он. — Вас кто-то бил, мадам?

Ну вот, и прежнее обращение «мадам» вернулось. Я качнула головой.

— Да. Бил. Этот негодяй, Лемальо, меня трижды ударил.

— Он сказал, что это вы его ударили.

— Кто кого — это, по-моему, ясно по нашим лицам. Впрочем, сейчас это совершенно не важно.

Наклонившись к нему, я серьезно спросила:

— Вы что, уже не хотите мне добра, Доминик?

Он сурово посмотрел на меня — я даже не думала, что этот мягкий, в сущности, очень добродушный человек может так смотреть.

— Мой долг разобраться во всем. Не имеет значения, чего хочу я лично. Если вы помогали убить генерала, я первый приговорю вас.

— Если… Что значит это «если»? Вызволяя меня из Консьержери, вы не интересовались, виновна ли я.

— Ибо тогда вы были явно не виновны. Я это знал.

Помолчав, он вполголоса добавил:

— И тогда у меня были надежды. Надежды, которые вы безжалостно разбили.

— У меня не было другого выхода.

Порри, пожалуй, впервые словесно выразил то, о чем мы оба прекрасно знали. Его надежды… Почему никто не хочет помочь мне просто так, не лелея при этом никаких надежд. Он делает добро, но подсознательно считает, что я должна чем-то ему за это отплатить!

— Доминик, — сказала я тихо, — но вы же теперь знаете правду. Лейтенант Вален все рассказал. Вы получили уверенность, не так ли?

Кровь прихлынула к его лицу. Внезапно вскочив, он сжал кулаки, и я на миг даже почувствовала страх перед этой гневной вспышкой.

— Это последний раз, мадам. Последний, черт побери!

— Что такое «последний»? — спросила я в недоумении.

— Мне в последний раз нужна уверенность. Если нам суждено еще раз встретиться при таких же обстоятельствах, боюсь, я потребую от вас совсем иную цену. Правда мне уже ни к чему.

Я медленно поднялась, в упор глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Значит, — спросила я, — все дело не в том, виновна я или нет? Все дело в том, как я к вам отношусь. Не так ли? Просто желать мне добра вы не можете. Вам нужно что-то взамен. Да?

Не отвечая, багровый от волнения, он схватился за звонок. На зов явился гвардеец.

— Уведите эту гражданку. И дайте ей поесть, черт побери, — мы же не робеспьеристы, в конце-то концов!

Меня освободили через двенадцать часов после этого разговора. Освободили без всяких объяснений и извинений, но я и этому была рада. Только мысли об Александре сейчас занимали меня. Надо было бы что-то выяснить в Ренне, но этот город был враждебно настроен ко всем, кто проходил по делу о покушении, и поэтому я должна была спешно уехать. Я лишь вернулась на какой-то час в наш отель, привела себя в порядок, забрала прислугу и, сев в карету, приказала гнать что было силы.

Лишь оказавшись в Реннском лесу, я поняла, что теперь мне ничего не грозит.

Уже к пяти часам вечера мы оказались совсем недалеко от Белых Лип. Лес, среди которого мы ехали, успокаивал меня, настраивал на мысли о том, что все сложится к лучшему. Я даже подумала, что если уж Александр на свободе и ему пока не грозит казнь, то это самое главное. И главным моим утешителем, заставившим меня поверить в лучшее, стал лес.

Осень уже вступила здесь в свои права. Зажглись деревья. Яшмовые клены просто светились среди лип и берез. Да и сами липы и березы стояли словно в парчовых накидках. Дубы уже начали ронять свои спелые желуди. Птичьи стаи оглашали небо прощальными криками — косые ряды уток, длинные цепи чибисов, клинья журавлей и гусей.

И все-таки осенняя умиротворенность леса была кажущейся. На одной из дорожных развилок из чащи прямо под колеса бросился какой-то человек. Кучер едва успел остановить лошадей. Выглянув в окно дверцы, я узнала Фан-Лера — шуана, служившего моему мужу.

— Надо предупредить вас, ваше сиятельство, — выдохнул этот громадный бретонец.

— О чем?

— В Белых Липах засада, мадам герцогиня. Сюда пригнали уйму солдат. Все ждут, желают поймать герцога.

— Сколько их?

— Пожалуй, тысячи две, мадам. И кормить их приказывают из ваших запасов.

Я нахмурилась. Потом, помолчав, спросила:

— Фан-Лер, есть какие-нибудь известия о господине герцоге?

— Нет, мадам герцогиня. Простите нас. Мы связывались уже с его милостью Кадудалем-Круглоголовым, но он тоже ничего сказать не может.

— Вы, надеюсь, успели уйти? Солдаты вас не заметили?

— Ваше сиятельство, об этом не беспокойтесь. Мы хорошо затаились.

Карета тронулась. Покусывая платок, я чувствовала, как меня снова охватывает сильная тревога. Никто ничего не знает об Александре. Что с ним? Куда он делся? Я освобождена, я вернулась в Белые Липы, но здесь я буду словно отрезана от внешнего мира. О чем я смогу узнать, если сюда пригнали столько солдат? В конце концов, эти мысли так обеспокоили меня, что, когда мы приехали к Белым Липам, я почти кипела от гнева и ненависти к республиканцам.

Как и следовало ожидать, они изгадили все, что только было можно. Я не узнавала двора. Похоже, они топтались прямо по клумбам и наверняка бултыхались в бассейнах. Грязь была такая, что я невольно зажмурилась от злости. Их было ужасно много, они спали под стенами замка, под кустами, валялись пьяные прямо на дорожках. Везде были разбросаны пустые бутылки.

Едва выскочив из кареты, я набросилась на капитана, который командовал всем этим нашествием:

— Черт побери, сударь, по какому праву все это происходит? Да будет вам известно, я больше не дам ни куска хлеба вашим солдатам!

Капитан, противный толстяк, сделал шаг вперед.

— Вы обязаны кормить моих ребят. Они здесь не по своей прихоти, а по приказу командования. Они ловят вашего мужа, а он преступник, черт побери!

Кровь прихлынула к моим щекам. Я едва сдержалась, чтобы не закатить этому мерзавцу пощечину.

— Я достаточно наслушалась оскорблений в адрес моего мужа, пока сидела за решеткой. Я предупреждаю вас, капитан, если вы посмеете еще раз сказать что-то столь же гнусное о герцоге в его же собственном доме, ваши солдаты и вы сами забудете, что такое еда! Вы думаете, я и дальше позволю прислуге вас ублажать?

— Вы обязаны это сделать, гражданка!

— Если я обязана не дать им умереть с голоду — это одно. Но я не обязана обеспечивать их вином из своих погребов. Посмотрим, что вы запоете, когда получите лишь кусок хлеба на обед, — это и будет моя обязанность.

— Они возьмут сами, предупреждаю вас!

— Посмотрим!

Вне себя от того, что эти люди смеют нахальничать и называть меня гражданкой даже здесь, в моем доме, я быстро шла через анфиладу комнат. Навстречу мне выбежал Жан.

— Ма, ты видела? Тут их столько, что не пересчитать! И почти все пьяные!

Сбавив голос на целый тон, он спросил:

— А господин герцог на свободе?

Я поспешно кивнула. Потом, обнимая сына, быстро приказала:

— Мальчик мой, беги на кухню, найди экономку. Пусть ничего не дает этим негодяям, пусть все спрячет.

— Ма, ты думаешь, они сами не найдут?

— Может, и найдут. Но мы все равно причиним им этим неприятность.

Жан убежал. Я подумала, что отыскать что-то самим солдатам будет трудно, — замок был словно предназначен для подобной осады. Надо было знать его секреты, чтобы что-то найти, знать расположение подземных лабиринтов, превращенных в погреба. Вполне возможно, синие бросятся грабить окрестные деревни, но тогда уж крестьяне зададут им жару, и я ничуть не буду виновата, если нескольких синих вздернут за грабеж на осине.

Охваченная желанием осуществить свое мелкое мщение, я развила лихорадочную деятельность. Я сбегала на ферму, потом обежала весь дом, собрала прислугу и приказала ей держать язык за зубами. Провизией теперь распоряжаюсь только я. Я забрала у экономки ключи и привесила их себе на пояс. Пусть теперь попробуют эти пьяницы что-то получить! Я выдам им по куску хлеба и по стакану воды из колодца. Так они быстрее отсюда уберутся.

Поспешно проходя через голубую гостиную, я заметила в кресле старую герцогиню и сразу остановилась.

— Простите, мадам, — сказала я. — Я приехала два часа назад, но еще не успела зайти к вам.

С трудом поднимаясь, Анна Элоиза махнула мне рукой.

— Подойдите!

Я подошла. Какое-то время она вглядывалась в мое лицо, потом сделала гримасу и поднесла руку к виску:

— Что это у вас? Синяк?

Я качнула головой. Она хмыкнула.

— И кто же посмел?

— Я была там, — сказала я резко. — Под арестом.

— Вы сидели под арестом из-за Александра? И они осмелились бить вас?

— Им не так много нужно было смелости. Они знали, что я не могу дать им сдачи.

— Не можете? Это мы еще поглядим!

Глаза старухи вспыхнули таким зловещим огнем, что она внезапно даже как-то помолодела лет на двадцать. Она пошатнулась, и я поддержала ее. Ее рука медленно опустилась на мое плечо. Анна Элоиза некоторое время молчала, а потом произнесла — не так холодно, как всегда:

— Ах, племянница! Что за судьбу вы себе выбрали!

Я вдруг с изумлением поняла, что старая герцогиня, пожалуй, впервые не вложила в слово «племянница» насмешливого оттенка.

Я замерла, чувствуя, как от волнения у меня перехватило дыхание.

— Вы? — прошептала я, едва он убрал свою руку.

В этом коротком слове уместилась вся гамма переживаний, испытываемых мною в тот миг. То, как я любила его, ждала, беспокоилась, боялась, умирала от тревоги за него… То, как я была рада, что теперь он здесь, со мной, и не важно, как ему удалось ко мне пробраться!

Он любит меня. Любит просто безумно, иначе бы он не рисковал до такой степени.

— Боже мой, Боже мой! Вы так много пережили из-за того убийства!

Тихо смеясь, он сел со мной рядом, откинул одеяло и, наклонившись, погладил меня по щеке.

— Как, и это все? Вы даже не прочитаете мне лекцию о человеколюбии и о том, что я совершил смертный грех? Я уже подготовил целую речь для своего оправдания.

— Вам бы только смеяться!

Едва сдерживая слезы, душившие меня, я бросилась к нему, обвила руками его шею.

— Неужели вас уверили, что это было убийство, cara?

— Уверили? Но ведь я сама видела!

— Гош только ранен. Именно таково и было мое задание — вывести его из строя на несколько месяцев. И сорвать сроки нападения на Англию.

Я молча качала головой. Мне в данную минуту было совершенно безразлично, что сталось с Гошем. Миг краткой радости прошел, и я теперь вспомнила, что Александра могут в любую минуту схватить. Стоит только часовому проявить немного наглости и заглянуть в мою спальню.

— Как вы могли? — прошептала я сквозь сдавленные рыдания.

— Что, любовь моя?

— Так рисковать… появиться здесь… Боже мой, ведь я не переживу, если с вами что-то случится!

— Вот как? — проговорил он вполголоса. — А я думал, вам будет лестно то, что я появился.

То, как мне это лестно, проявилось уже через секунду. Страх за мужа словно взорвал меня изнутри. Слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули из моих глаз, спазмы рыданий сжали горло. Пытаясь успокоиться, не плакать, я отвернулась, прижав руку ко рту, но это привело только к тому, что слезы стали душить меня и я едва не зарыдала в голос, так, чтобы все услышали, — до такой степени меня охватило отчаяние.

Я чувствовала, как его руки обхватили меня за плечи, скользнули к шее, заключили в крепкий капкан затылок, зарылись в волосы. Он тянул меня к себе, и я чувствовала, как его рука, такая горячая, шершавая и бесконечно нежная, вытирает слезы у меня на щеках. Я прижалась к этой руке, с ужасом сознавая, что мы с Александром, возможно, видимся в последний раз.

Я услышала его голос, звучавший как сквозь сон. Голос такой далекий, но мягкий, родной, до боли любимый.

— Прости меня… — произнес он. — Прости, умоляю тебя. Я причинил тебе так много зла.

— Зло, — повторила я. — Единственное зло состоит в том, что я не смогла заставить вас полюбить меня больше, чем роялизм и все остальное.

— Ну, дорогая, вы говорите глупости. Не драматизируйте все так. Я еще не дошел до крайней точки выбора. А если дойду… то я и сам еще не знаю, что выберу.

Помолчав, он добавил:

— Я очень люблю вас, Сюзанна. Mio dolce amor. Помните?

Прежде чем я успела что-либо ответить, он поднялся, быстрыми шагами направился к столику, принес мне стакан воды.

— Выпейте, carissima. Ну, ради меня.

Я стала пить, а он все так же нежно поглаживал мою руку. Потом он поднес ее к губам, и я ощутила поцелуй на своей ладони. Губы спускались к запястью, волосы Александра щекотнули мой локоть.

— С вами все в порядке? — проговорила я уже спокойнее.

— Что вы имеете в виду?

— Поль Алэн говорил, что вы повредили ногу. Это правда?

Он смотрел на меня, и я растерянно отметила, что глаза его смеются.

— Это был пустяк. Легкий вывих. Я уже забыл об этом.

— Ну а часовые… Они не заметят вас?

— Если мы погасим свет, то, я думаю, все обойдется. Часовые, по-моему, пьяны.

— А ведь это я раздавала им вино.

— Невероятная предусмотрительность…

Его рука потянулась к свече и потушила ее. Последний блик света растаял в темноте. Александр склонился надо мной, и я ощутила такой знакомый мне аромат сигар и нарда… а еще кожи и пороха, чего не было раньше.

— Сколько у нас времени? — прошептала я, когда наши губы почти встретились.

— Двадцать минут, я полагаю.

Мне не хотелось сейчас спрашивать, что он будет делать, когда эти двадцать минут пройдут. Губы Александра мягко коснулись моего виска, потом скользнули ниже и встретились с моими губами. Я полуоткрыла рот, возвращая ему поцелуй, — такой мучительный, исполненный и боли, и любви, и сознания того, что очень скоро мы расстанемся. Александр придвинулся ближе, тяжесть его тела стала ощутимее. Он прильнул губами к моей груди так нежно и преданно, как ребенок, и, хотя в моем тогдашнем состоянии я была не способна ответить ему страстью на страсть, я все же была до глубины души тронута этим обожанием. По тому, как судорожно он сжимал мои руки, заведенные за голову, я догадалась, как он хочет меня.

— Сейчас? — прошептала я.

Желание переполняло его, но он, подняв на меня глаза, напомнил — честно, но нерешительно:

— У нас мало времени.

— Это все чепуха. Если вы хотите…

Но мне уже не нужно было продолжать. Он сам стягивал с меня ночную рубашку. Его прикосновения были так горячи, словно меня касались языки пламени. А еще слегка царапалась его жесткая кожаная перевязь. Но, честно говоря, тогда это было не важно.

Ведь мы оба не знали, когда увидимся в следующий раз.

Он был очень осторожен, даже бережен: одной рукой опираясь на локоть, он раздвинул мои ноги, не спеша, чтобы не оцарапать меня, просунул другую руку под мою талию, и вот так, окружив меня со всех сторон собой, мягко вошел внутрь. Его движения были медлительны и так нежны, что я, даже не ощутив наслаждения, почувствовала себя на вершине блаженства и была бесконечно счастлива.

Первым взглядом Александра, когда мы оба пришли в себя, был взгляд, брошенный на часы.

— Вам пора? — спросила я, по-женски печалясь, что мой час миновал.

— Да, дорогая. Пора.

— Но Боже мой, вы даже ничего о себе не рассказали!

Он повернулся ко мне, слегка улыбнулся, потом, быстро застегиваясь и надевая камзол, стал рассказывать. Из Ренна ему удалось выйти пешком еще до того, как захлопнулись заставы. Сразу за городом ему посчастливилось, как и было условлено, повстречать Гариба, который, несмотря на опоздание герцога, продолжал преданно ждать. Вдвоем они отыскали лошадей. Вся ночь прошла в бешеной скачке. Остальное время они скрывались на небольшой ферме близ Пемполя.

Неожиданное подозрение охватило меня.

— Погодите-ка… — сказала я настороженно. — Не та ли это ферма, которую получила от вашей матери некая служанка?

— Да, верно.

— И эта служанка была когда-то вашей первой любовью, вот как! — воскликнула я почти разгневанно.

— Я и не думал, что вы запомните.

— Еще бы не запомнить! Да как вы только могли поехать к ней!

Он, уже взяв со стола пистолеты, внезапно положил их. Потом порывисто приблизился, легко опрокинул меня на спину и, смеясь, поцеловал в губы.

— Ну что вы за дуреха, Сюзанна. Я в восторге, конечно, от того, что вы ревнуете. Но мне жаль, что вы выдумываете то, чего нет, а потом страдаете от этого.

— А вам не хочется, чтобы я страдала?

— О, вовсе нет.

Он стал собираться, теперь уже торопливее, чем прежде Опираясь на локоть, я следила за ним.

— Александр, но почему же вы не уехали в Англию? Шхуна ждала вас, правда?

— Если я отвечу, вы слишком возгордитесь.

— О, пожалуйста, ответьте! — взмолилась я, невольно улыбаясь.

— Я приехал, потому что безумно хотел увидеть свою жену перед разлукой. А еще…

Помолчав, он уже вполне серьезно добавил:

— А еще я знал, что моя жена хочет ребенка. Может быть, на этот раз у нас что-то и получится, а, дорогая?

Я застыла с полуоткрытым ртом от удивления и жестокого разочарования. Его слова напомнили о том, что так меня огорчало. А сейчас огорчило еще больше. Нынешней ночью… о, словом, эта ночь оставляла очень мало шансов на то, что что-то получится. Да, до ужаса мало! Теперь Александр уедет и…

— Как бы там ни было, — пробормотала я, — я очень счастлива, что видела вас… что вы были здесь… если бы вам теперь удалось выбраться из этого осиного гнезда!

Он не успел ответить. Стук раздался в дверь. Меня бросило в холодный пот от страха. Мы с Александром молниеносно переглянулись, и он, выхватывая пистолет, молча кивнул мне: дескать, откройте…

Открыть? Ноги едва слушались меня. Я даже не понимала, что делаю, так заполнило меня чувство страха. Дрожащими пальцами я повернула ключ в замке и увидела за порогом Поля Алэна.

— Впустите меня побыстрее, — сказал он шепотом, отстраняя меня.

Он вошел. Братья в изумлении уставились друг на друга. Я с полным основанием могла бы сказать, что в этот миг сохранила наибольшую ясность мыслей.

— Послушайте, — сказала я, — теперь Александру будет легче выбраться, да? Правда, Поль Алэн, вы поможете?

— Разумеется, я помогу, но… Черт побери! Я искал тебя по всей Бретани!

— Так получилось, что я не мог предупредить тебя.

— Но ты мог бы проявить больше благоразумия. Ты пришел в самое пекло. Это трудно понять.

Возвращая пистолет на место, Александр с улыбкой произнес:

— Всякий, кто знает мою жену, скажет, что она достойна этого безумия. Я всего лишь повторил подвиг Орфея, Поль Алэн. А ведь Сюзанна, без сомнения, лучше, чем Эвридика.

Поль Алэн поглядел сначала на брата, потом на меня и, видимо, посчитал, что лучше не высказывать своего мнения.

— Где Гариб, Александр?

— Ждет у мельницы.

— Что же мы теперь будем делать?

— Прежде всего уедем отсюда — пожалуй, к заброшенному имению барона де Лостанжа. Потом к мельнице. А уж потом двинемся к заливу, в нашу бухту.

— Но нас там теперь никто не ждет.

— Не важно. Наймем какую-нибудь лодку. Мне лишь бы добраться до Джерси или до любого из английских кораблей… Сколько у тебя людей?

— Шестеро.

— Дай им знак ждать у Чарующего озера.

— Мы пойдем поодиночке?

— Да. И встретимся там же через два часа.

Поглядев на часы, герцог уточнил:

— Стало быть, в пять утра.

Я не выдержала.

— Но я-то, я-то смогу пойти с вами? Хотя бы проводить?

— Нет. Это слишком опасно для вас — быть рядом со мной.

Они двинулись к двери, Поль Алэн осторожно приоткрыл ее. И тогда Александр внезапно притянул меня к себе:

— Через два часа там же, у Чарующего озера. Постарайтесь не привести хвост.

Они уже почти выходили, когда он добавил:

— У нас будет десять минут для еще одного прощания.

Я шла, почти бежала по аллее, обсаженной сиренью, жимолостью и кустами коричнево-красной лещины. Сквозь камни, покрытые мхом и беспорядочно разбросанные, проглядывали деревья и кустарники; еле заметно просматривались тропинки, не имеющие определенного направления. Почти дикая местность… Я свернула на одну из таких тропинок, нырнула под своды полуразрушенной каменной арки и, проскользнув между двумя дубами, побежала вдоль узкого говорливого ручья.

Едва светало. Прохладный туман стоял в воздухе, окутывал деревья и кусты, придавая им причудливые расплывчатые очертания. Темное небо становилось опаловым на востоке. Ветер пробегал по тяжелой от росы листве. Парк шумел сердито, тревожно и загадочно.

Из замка я выскочила через террасу в куропаточной гостиной и, пока не отошла достаточно далеко, поминутно оглядывалась и шла медленно. Потом мне стало ясно, что за мной не наблюдают, и, охваченная страхом опоздать, я помчалась по лесу почти напрямик — так, что у меня перехватило дыхание.

Задыхаясь, я выбежала на берег озера и застыла в сумраке старых ясеней. Я была на месте. Но пока никого не видела.

Мне пришло в голову поглядеть на часы, но тихий шепот остановил меня.

— Мадам герцогиня, идемте, я провожу вас.

Я узнала Фан-Лера.

— Где герцог?

— В двух шагах, мадам герцогиня.

Он привел меня в грот, где начиналась та самая подземная река, так поразившая меня когда-то. Александр стоял в лодке. Чуть в глубине я заметила лодку Поля Алэна.

— Сколько у нас времени? — выдохнула я.

— Столько, сколько нужно, чтобы оказаться на другой стороне, у шлюза.

— Чего же мы ждем?

— Мы не ждем. Мы сейчас же отправляемся. Надо уехать, пока не рассвело окончательно. Сабр-Ту сейчас приведет лошадей.

Он дал знак, и лодка качнулась. Мы поплыли. Я тоскливо смотрела на приближающееся к нам отверстие первого люка, в который заглядывали звезды, ибо знала, что каждый такой люк приближает нас к шлюзу и, разумеется, к расставанию. Дрожь пронзила меня. Александр повернулся, обнял меня, порывисто поцеловал мои холодные губы. Потом нежно поцеловал каждую мою руку. Его ладонь коснулась изумрудного кольца, того самого, тяжелого, обручального, надетого на мой палец.

— Вы успели надеть его?

— Я его почти никогда не снимаю, Александр.

Меня так переполняла боль, что я не могла говорить. Словно исчезли все слова… Привлекая меня к себе, он сам стал тихо говорить мне на ухо:

— Нет причин для такого беспокойства, любовь моя. Едва я приеду в Лондон, сразу дам вам об этом знать. Полагаю, наша разлука не продлится слишком долго. Как только страсти улягутся и о покушении немного забудут, я приеду к вам. Жандармы и полиция уже не будут поставлены на ноги, как сейчас, и это будет совсем не опасно.

Я с отчаянием прошептала:

— Но мы уже никогда… никогда не сможем быть вместе открыто… вы всегда будете скрываться, всегда! Видите, что вы натворили!

Он молчал. Тогда я, пересиливая себя, спросила:

— Что вы станете делать в Лондоне?

— Буду служить графу д’Артуа.

— Он примет ваши услуги после того, что вы… что мы натворили?

— Полагаю, он знает, что, за исключением того случая, я всегда был верен ему. Он не сможет отказаться.

Впереди я увидела свет в конце туннеля и услышала шум воды, который все нарастал. С этого момента все произошло буквально молниеносно.

Мы причалили к берегу под ветвями скрюченных вековых ясеней. На берегу герцога уже ждал Поль Алэн, а с ним — шестеро человек. Лошади были готовы. Александр выскочил из лодки, подхватил меня на руки и поставил на землю. Потом поцеловал — так крепко, что дыхание у меня прервалось, и я почти онемела от боли и горя.

Через минуту он был уже в седле. Всадники, пустив лошадей в аллюр по направлению к водопаду, скрылись среди густых деревьев.

— Все кончено, — прошептала я, проводя рукой по лицу. — Даже неизвестно, когда я его увижу. И увижу ли.

Дорога от шлюза к замку была неблизкая, тем более, что у меня подкашивались ноги и от горя темнело в глазах. Каким недолгим все было… Я могла посчитать — ровно семь месяцев я была счастлива. Да и все это время я знала, что райское блаженство может оборваться в любую минуту.

Потом я брела по широкой холодной аллее, спотыкаясь на каждом шагу. Я говорила сама с собой, бормотала что-то, словно была в бреду. Когда посреди дороги оказалось что-то темное и длинное, я не сразу поняла, что это. Потом рассеянно пригляделась и судорожно зажала себе рот рукой.

Это был труп капитана, который командовал солдатами, пригнанными в Белые Липы. Он лежал теперь с перерезанным горлом — тот самый человек, который всего сутки назад бранился и называл Александра преступником и негодяем.

Я оглянулась вокруг и поняла, почему эта аллея кажется такой холодной и пустынной.

Липы уже не цвели. Время цветения давно миновало, а я до сих пор и не заметила этого. Снова наступала осень. А вместе с летом и теплом из Белых Лип уходило счастье, радость, любовь. Уходила сама жизнь.

Праздник Рождества 1796 года обещал быть печальным.

Ну, а если не печальным, то омраченным. Сейчас, за два дня до праздника, уже все было готово: во второй раз украшена елка — дань традициям, наконец-то пришедшим в Бретань, в доме повсюду сияли свечи, все комнаты приведены в порядок и украшены. Совсем недавно снег слегка припорошил Белые Липы и теперь мягким белым свечением рассеивал мрак зимней ночи Иногда, выглянув в окно, можно было заметить на чистом белом снегу силуэт настороженного лося. В эту зиму даже волки осмеливались приближаться к замку.

Они словно чувствовали, что здесь нет хозяина, что его заменяю я и что такая замена не приносит мне большой радости Порой мне казалось — я совсем одинока. Жан, Шарль и Ренцо были в коллеже, Аврора — в монастыре. Оставались только близняшки. Но они, честно говоря, любили не сидеть со мной, а кататься на замерзшем пруду Люк возил их в маленьких санках, они смеялись и не хотели идти в дом даже тогда, когда носики у них становились красными, как малина.

Я спустилась по парадной лестнице и повернула вправо, намереваясь идти в белую столовую, но возглас Маргариты остановил меня.

— И все-таки, мадам, какой торт готовить к Рождеству, — миндальный, фруктовый или шоколадный?

Я обернулась и, устало улыбаясь, ответила:

— Можно все три, Маргарита. Не забудь только про мороженое — Жанно его очень любит.

Завтра я собиралась ехать в Ренн, чтобы забрать мальчиков на Рождество и каникулы.

Маргарита подошла ближе и пытливо вглядывалась в мое лицо.

— Что это с вами, милочка? Бледны вы что-то.

Я покачала головой.

— А вы ничего от меня не скрываете, мадам?

— Нет, уверяю тебя, со мной все в порядке.

Я вошла в столовую и села к столу. Здесь был приятный полумрак, чуть подсвеченный белым тоном обстановки, сверканием фарфора и светом нескольких свечей. Я знала, что к ужину сегодня никто, кроме меня и Поля Алэна, не выйдет. Старики — Анна Элоиза и герцог — были больны. Ну, а близняшкам еще не полагалось бывать за взрослым столом.

Поэтому я ждала только Поля Алэна.

За те три месяца, с тех пор, как уехал Александр, Поль Алэн и я очень подружились. Иногда мне даже казалось, что он мой родной брат. Без него я, пожалуй, совсем отчаялась бы. Его деятельность, энергия, мужество — все это поддерживало меня, заставляло высоко держать голову. И все же порой мне становилось невыносимо — как, например, сейчас.

Ждать Поля Алэна пришлось долго. Я сама не заметила, как вяло съела свой ужин. Ужин моего деверя остывал на столе, но мне не хотелось звать прислугу и просить его подогреть. Мне было так тяжело, что я предпочитала, чтобы меня никто не видел. Более трех месяцев Александра не было в Белых Липах. Известия из Лондона приходили редко, еще реже я получала надежды из Парижа на то, что обстановка изменится и герцог дю Шатлэ перестанет считаться преступником. Теперь меня в моем одиночестве не утешало даже то открытие, которое я сделала еще в октябре.

Вот уже три месяца я была беременна. Та последняя наша встреча оказалась более чудесной, чем все предыдущие, и, убедившись в этом, я была вне себя от радости. Ведь это словно подарок, Божье благословение, призванное меня утешить. Будто в подтверждение этого нынешнее мое состояние не доставляло мне ровно никаких хлопот. Меня даже не тошнило. Кроме некоторых несомненных признаков, я совсем не ощущала того, что беременна. Напротив, весь октябрь, да и ноябрь я прожила словно на крыльях счастья.

Ребенок… Именно то, о чем я мечтала, — дитя любви, наше общее дитя, такое желанное и долгожданное. Я полюбила его еще тогда, когда не было даже надежды на него, полюбила еще на Корфу. На этот раз меня даже не интересовало, девочка это будет или мальчик. Лишь бы ребенок… Вероятно, эта радость, переполнявшая меня до краев, стала причиной того, что я совершенно была избавлена от недомоганий. Я ела, ходила, даже ездила верхом, не чувствуя при этом ни малейших неудобств.

Но с тех пор, как в Белые Липы пришла зима, как начались затяжные зимние дожди с мокрым снегом, я затосковала. С каждым днем ребенок утешал меня все меньше и меньше. Чем больше нежности я чувствовала к нему, чем нетерпеливее ждала и просила поскорее расти, тем сильнее и болезненнее меня пронзало ощущение одиночества. Какие-то новые его оттенки… Прежде, когда я ждала Жана или близняшек, я, честно говоря, в присутствии их отцов не очень-то и нуждалась. Но сейчас все иначе. Это было осуществление нашего общего с Александром желания, но Александра не было рядом, и я очень ясно понимала, что счастье свершения от этого уменьшается сразу вдвое.

Я даже не могла бы выразить это словами… Сама моя плоть, каждая моя клеточка хотела, чтобы Александр был со мной. Во мне словно говорил инстинкт… Я часто обращалась к нему мысленно, умоляя Бога, чтобы он дал ему возможность вернуться и защитить меня. Ничего другого я не желала.

Вошел Поль Алэн — замерзший, возбужденный.

— Ужин уже остыл, — сказала я безучастно, поднимая на него глаза.

— Ничего. Сойдет и так. Мне нужна лишь бутылка доброго горячего вина.

Я позвонила. Дворецкий принес вино и снова удалился. Мы некоторое время молчали. Я не мешала Полю Алэну утолять голод, хотя смотрела на него с некоторой завистью. Мне теперь нельзя было пить много вина. Стало быть, даже такая разрядка была мне заказана.

— У вас все в порядке? — спросила я наконец. — Ничего не произошло?

— Все хорошо. Полагаю, если мы немного поработаем по ночам, то через две недели все закончим.

Я шумно вздохнула. Вот уже чуть больше месяца Поль Алэн и несколько наиболее верных шуанов были заняты очень важной работой. Нужно было прорыть подземный ход, который из индийского кабинета вел бы прямо к озеру. Это позволило бы Александру вернуться и некоторое время пожить в Белых Липах в относительном спокойствии. Но работа эта была сложная и долгая. Приходилось принимать массу предосторожностей и полагаться только на самых верных людей, так как о подземном ходе должны были знать лишь немногие. Надо было сделать так, чтобы жандармы, заезжающие в Белые Липы, ни о чем не проведали. Приходилось даже землю, которую выкапывали, сбрасывать в озеро.

Поднимая на Поля Алэна глаза, я резко сказала:

— Я чувствую себя вдовой. Все время, постоянно!

— Сюзанна, вы должны понимать, что…

— О, я прекрасно знаю, что вы мне скажете! Только мне все это надоело. Я хочу увидеться с ним, понимаете! Я хочу сказать ему о ребенке.

— Вы можете написать. Он получит ваше письмо.

— Как же получит, если даже вы не знаете, где он сейчас? Вы сами говорили, что граф д’Артуа гоняет его по всей Европе с поручениями.

Голос у меня дрогнул. Ломая пальцы, я сдавленно произнесла:

— Ах, я не могу так больше, не могу! Вы оба мстите синим, это я понимаю. Но за что он так поступил со мной?

— Я больше чем уверен, мадам, что Александр не хотел причинять вам боли.

— Но причинил. И вообще, вы можете сказать, сможет ли он когда-нибудь жить здесь открыто? Если нет, то не лучше ли мне оставить Белые Липы и переехать к нему в Англию?

Поль Алэн в сердцах звякнул бокалом.

— Что вы говорите? Ребенок, которого вы ждете, должен появиться на свет здесь, в Бретани, и это не подлежит обсуждению. Все дю Шатлэ рождались здесь. И прежде чем он переедет в Англию, он должен стать французом и роялистом, должен полюбить и Францию, и Бретань, и Белые Липы!

Швырнув салфетку на стол, я поднялась.

— Красивые слова! — сказала я горько. — Вы оба невыносимы с этими словесными красотами — и вы, и ваш брат! Вы оба только то и умеете, что делать несчастными окружающих. Знаете, Поль Алэн, я совсем не завидую женщине, которой суждено стать вашей женой, — вы изломаете ей всю жизнь.

Я медленно поднималась по лестнице, чувствуя себя глубоко несчастной и одинокой. Не стоило, конечно, нападать на Поля Алэна. Он так много делает, чтобы успокоить меня. И вообще, он очень хороший брат. На него можно положиться. Но что поделаешь, если я стала так нервна… иной раз это напряжение становится таким невыносимым, что я рада сорвать злость даже на брате Александра!

В сущности, если разобраться, я была на их стороне. Я, как и они, не признавала Директорию законным правительством Франции и продолжала считать свою страну королевством. Просто я не хотела больше мучиться. Я и так почти не жила нормальной жизнью. Конечно, я была бы согласна потерпеть, если бы возвращение Бурбонов должно было воспоследовать через год или два. Но ведь ничто не говорило об этом.

Напротив, французы с каждым годом все больше привыкали к Республике и понемногу забывали о том, что полторы тысячи лет Франция была монархией. Бретань, Вандея и Пуату, извечно роялистские провинции, сколько ни бунтовали, не встречали поддержки в других департаментах. Желающих бороться за дело короля становилось все меньше. В ряды роялистов шли самые ожесточенные, непреклонные, фанатично настроенные люди, да и они знали, что их дело обречено на гибель и приведет их только к эшафоту.

Нет, на это я никак не могла согласиться. Ни за что… Вот почему поступки Александра вызывали у меня такую досаду.

Я явилась в коллеж после того, как сделала в Ренне множество покупок и приготовила рождественские подарки для всех детей. Я так надеялась обрадовать Жана. Меня пропустили в здание. Я заглянула в класс, но Жана там не было. Не было его и в дортуаре. Тогда, отказавшись от мысли самой разыскать сына и этим сделать ему сюрприз, я обратилась к одному из воспитателей, дежуривших в коридоре, и попросила известить Жана де ла Тремуйля о том, что к нему приехала мама.

— Так вы его мать? — осведомился воспитатель настороженно.

— Да.

— Гражданка, я ничего не могу сообщить вашему сыну. Он сидит в карцере. Он сурово наказан.

Я ошарашенно смотрела на воспитателя.

— Полагаю, — сказал он, — вам лучше пройти к гражданину директору. Он давно хотел с вами встретиться.

Я быстро поднималась по лестнице, размышляя над услышанным. Карцер… Что это значит? Мне не нравились порядки, заведенные в коллеже, я находила их уж слишком военными, и в то же время втайне не могла не признать, что Жан, по всей вероятности, был виноват и наказали его за дело.

Директор, высокий худой человек, узнал меня сразу и еще с порога осыпал упреками.

— Гражданка, уверяю вас, наше терпение кончилось. Ваш сын и эти его дружки терроризируют весь коллеж. Мы не можем допустить издевательства над учениками.

— Дружки? — переспросила я. — Какие дружки?

— Я говорю о Ренцо Риджи и Марке Ламбере.

Значит, Жан все-таки подружился с Ренцо… А Ламбер — это была вымышленная фамилия одиннадцатилетнего Марка, сына Констанс, который не имел права на аристократическое имя.

— Что же они натворили? — спросила я подавленно.

— Гражданка, они устроили здесь настоящую роялистскую банду. Наш коллеж верен Республике. Уже то, что здесь учатся такие дети, бросает на него тень. Не думайте, гражданка, что покушение на генерала Гоша уже забыто! Все помнят, что его совершил отчим вашего сына. К тому же и Жан, и Ренцо ведут себя отвратительно. Полагаю, мне придется исключить их.

— Но за что же? — снова спросила я. — Можете вы, наконец, объясниться?

— Они устроили дуэль на циркулях! Настоящее побоище!

Видя, как я бледнею от тревоги за Жана, и приписав мою бледность негодованию, директор пустился в объяснения. Разумеется, дети республиканцев, ученики коллежа, сразу после покушения на Гоша отвернулись и от Жана, и от Ренцо, и от Марка. Им просто объявили бойкот, их пытались преследовать. Но эта заносчивая тройка вела себя так, будто ей безразлично мнение окружающих. Они самые большие драчуны в школе, и они заставили всех бояться их. Двум мальчикам мой сын чуть не выбил глаз. А совсем недавно, во время еженедельного похода в город, Жан напал на другого мальчика, сына городского прокурора, ударил его ногой в живот и свалил на землю. Потом отодрал за уши и все время повторял: «Это тебе за вторник! А это тебе за среду!»

— Что он имел в виду под средой? — спросила я.

— Это не важно, гражданка. Ваш сын никому не дает спуску. Если и дальше так пойдет, он превратится в настоящего убийцу или бандита.

Я молчала, покусывая губы. То, что директор необъективен, я чувствовала. Да, я знала, что Жан вспыльчив. Но ведь, как я поняла, все окружающие враждебны к нему. И не потому, что он драчун. Просто потому, что он — де ла Тремуйль, что его отчим стрелял в Гоша…

— А потом последовала эта дуэль. Ваш сын, сидя на уроке, дернул того самого мальчика, сына прокурора, за волосы. Они обменялись пощечинами. В перерыве вся эта ужасная тройка — ваш сын, Риджи и Ламбер — вооружилась циркулями и вызвала на дуэль своих противников. Если бы вы видели, что это было! Настоящий кошмар! Они словно задались целью и себя искалечить, и других!

С испуганным возгласом я вскочила со стула.

— С ним все в порядке? С Жаном?

— Я бы так не сказал. Знаете, гражданка, я полагаю, вашего сына уже ничто не исправит. Не подлежит сомнению то, что вы дома внушаете ему убеждения, совершенно противоположные тем, что пытаемся внушить мы.

Помолчав, директор с шумным вздохом произнес:

— Мне не хотелось этого делать, гражданка. Но я вынужден объявить вам, что ваш сын, так же, как и Марк Ламбер, исключен из коллежа. Что касается Ренцо Риджи, то, ввиду того, что он пробыл у нас всего два месяца, мы пока от него не отказываемся.

Я задумчиво смотрела на директора. Услышанное не было для меня неожиданностью. Еще в том году я ожидала, что это когда-нибудь случится. Республика не хочет учить моих детей. Да и я, пожалуй, поступила неправильно, определив Жана в коллеж.

Для меня было ясно, что обучение моего сына теперь должно измениться. Надо нанять учителя… И конечно же, раз Жан исключен, я заберу и Ренцо. Я ведь обещала Джакомо и Стефании, что он будет иметь все то, что имеет мой сын.

— Когда я могу их забрать? — спросила я решительно, окончательно убедившись, что не стоит унижаться и просить отменить приказ об исключении.

— Кого это «их»? — переспросил директор.

— Жака, Ренцо и Марка.

Он побагровел.

— Ах, так вы и Ренцо забираете? Отлично. Я не намерен чинить вам препятствия. Только вот что касается Марка, то его я передам лишь в руки его матери.

— Так когда же я заберу сына? — снова нетерпеливо спросила я.

— Хоть сейчас.

Карцер — это была холодная комната без окон, настоящая тюремная камера с окошком в двери, через которое подавалась еда. Надзиратель тоже был весьма похож на тюремщика. Несмотря на то, что поведение сына меня огорчало, я была рада, что освобождаю его из этого республиканского плена.

— Ура! Ма, ты приехала! — воскликнул Жан, кубарем скатываясь с железной кровати.

Его лицо было расцарапано подобно разукрашенной физиономии вождя индейцев. У Ренцо правый глаз совершенно заплыл. «Да, — подумала я мрачно, — они не одинаково отделались. Видимо, Жан уже набирается опыта в этих делах и умеет беречь глаза. Это надо же! Девятилетний дуэлянт!»

Я сурово сообщила им, что они исключены из коллежа. Под моим строгим взглядом они даже не проявили радости, услышав это известие, хотя я отлично знала, что они рады. Потом я приказала им собираться.

— Мадам, вы скажете моей матери, чтобы меня тоже забрали? — жалобно спросил Марк.

— Разумеется, скажу. Хотя мне кажется, что для тебя было бы полезнее подольше посидеть здесь и подумать, как ты свою маму огорчаешь.

— Ничуть не огорчаю! Ей там скучно без меня. Она будет рада, если я вернусь домой.

Жан и Ренцо крепко обнялись с Марком, словно извинялись за то, что оставляли его в заточении.

Они шептались, уже сидя в экипаже, совершенно не заботясь о том, как дальше сложится их судьба. Ну, что мне с ними делать? Найти хорошего учителя сейчас так трудно. Мы не можем довериться первому встречному, у нас слишком много тайн. Придется поручить этих негодников отцу Ансельму…

Мы ждали, когда выйдет Шарль — единственный мальчик, который не был замешан во всех происшествиях. Едва он присоединился к нам, я поцеловала его и отдала ему рождественские подарки.

— А мне? — сразу спросил Жан.

— А ты ничего не получишь.

— Почему? Разве я не заслужил?

— Ты заслужил только хорошую трепку, вот что!

Жан долго сопел носом, потом повернулся ко мне:

— А вот и неправда! Я защищал и тебя, и господина герцога! Я был прав!

— Жан, — сказала я сурово, — ни слова больше. Если тебя послушать, ты всегда прав. Мне надоели эти твои штучки. Молчи, если не хочешь, чтобы я наказала тебя прямо на Рождество.

Ренцо нерешительно поглядывал на меня и не осмеливался что-либо говорить.

Эта поездка была во всех отношениях неудачной. Едва карета, после долгой езды по холодному зимнему лесу, повернула на дорогу, ведущую в поместье, я увидела двух жандармов, прилаживающих к воротам какую-то бумагу. Я живо приказала кучеру остановиться и, выйдя из кареты, быстро пошла к воротам. За мной гуськом последовали Жан и Ренцо.

— Что это еще такое? — надменно спросила я у жандармов.

Один из них повернулся и презрительно осклабился.

— Сами посмотрите! Не думаю, что вам это понравится!

Я прочла: «Французская Республика, единая и неделимая…». Потом в глазах у меня потемнело. Это было постановление о том, что герцог дю Шатлэ, коль скоро он является преступником, скрывается от правосудия и действует против государства, объявляется вне закона. Постановление вступало в силу сразу после опубликования. Если Александр дю Шатлэ будет задержан, его надлежит расстрелять в двадцать четыре часа на основании простого установления личности, без суда.

Не знаю, как я оказалась в замке. Здесь, у парадного входа, было прибито такое же постановление. На лестнице меня встретил Поль Алэн. Я подняла на него погасшие глаза, и мои губы беззвучно повторили два ужасных слова, которые когда-то привели к гибели и моего отца:

— Вне закона!..

Поль Алэн обнял меня, осторожно гладил мои плечи, вздрагивающие от рыданий.

— Это не имеет значения, сестра. Это ничего не меняет, поверьте. Даже тогда, когда он не был вне закона, его все равно расстреляли бы, если бы поймали. Суд не играет большой роли.

— Да, но это постановление… оно ведь никогда не будет отменено. Оно всегда будет ему угрожать — это как клеймо, как дамоклов меч!

Я зарыдала, уткнувшись в плечо деверя. Боже, почему же я так несчастна? Почему все беды обрушиваются именно на меня? Почему муж Констанс, например, все время с ней, а я все время одна? Почему именно мне так не везет?!

— Он приедет, — утешал меня Поль Алэн со всей уверенностью, какую только мог изобразить. — Он непременно приедет, совсем уже недолго осталось. Полагаю, к весне мы встретимся с ним. Я сам помогу ему в этом…

Отправившись в конце святок в Сент-Элуа, я взяла с собой близняшек. Им обоим было чуть больше двух годиков, они отлично держались на ногах и могли говорить на любые темы — словом, казались вполне взрослыми, чтобы выдержать это путешествие. Да и мне с ними было не так одиноко. Жана ведь я не могла взять — он должен был заглаживать свою вину усиленными уроками у отца Ансельма.

Мы выехали вечером и ехали целую ночь. Шуанов я не боялась. Если они остановят меня в лесу, мне стоит лишь показать свое обручальное кольцо с изумрудом, и они расступятся. Карета была приведена в такое состояние, что меня совсем не трясло, лишь покачивало, стало быть, такая поездка моему будущему ребенку повредить не могла. Жаровни с тлеющими углями источали тепло. Близняшки, устав щебетать, свернулись калачиком на подушках, обнялись и, положив головки мне на колени, сладко спали. Я боялась шевелиться, чтобы не потревожить их, и лишь осторожно поправила белый капор Вероники, который сполз ей на самый носик.

«Мадемуазель дю Шатлэ, — подумала я с любовью. — И та, и другая. Никто никогда не догадается, чьи вы. Я даже вам самим этого не скажу».

Нельзя сказать, что они скучали по Александру. Они, может быть, не так уж хорошо его запомнили. Правда, Изабелла вспоминала, как он катал ее на ноге, и часто спрашивала меня, где папа, хотя, надо признать, не особенно вслушивалась в ответ.

Когда наступило утро, я, уже сама порядком уставшая, проснулась, словно от толчка, почувствовав приближение родных мест. Делом секунды было раздвинуть занавески на окне. Да, мы были уже совсем близко… Уже в той самой живописной широкой долине, где раньше мягко белел большой сияющий замок Сент-Элуа.

Разумеется, всего этого не было. Но не было и пепелища. Изморозь и иней покрыли землю, скрыв, таким образом, неприглядные признаки разрушения. Да и признаков было нынче не так много. На месте выжженного сада я видела теперь десятки тоненьких, прошлым летом высаженных деревьев. Вокруг башни выросла целая когорта хозяйственных построек — добротных, крепких. Из кратких, безграмотных докладов Селестэна я знала, что теперь в Сент-Элуа есть четыре коровы, двадцать овец, пара лошадей, свиньи, домашняя птица… А на горизонте я видела крылатый силуэт мельницы, сожженной синими полтора года назад, — Селестэн писал мне, что за лето они ее отстроили.

Конечно, еще рано было говорить о том, чтобы Сент-Элуа стал доходным. Вся та малая прибыль, если она и появлялась, шла только на восстановление. Но мне было радостно, потому что я видела, что сюда возвращается жизнь. Это место уже не казалось таким хмурым, темным и убогим. А то ли еще будет…

Селестэн, предупрежденный о моем приезде, встречал меня у ворот.

— Добро пожаловать, ваше сиятельство! — сказал он, открывая дверцу кареты. — Как, однако, редко вы к нам наведываетесь!

Я вышла, осмотрелась, с наслаждением вдыхая воздух. Воздух Сент-Элуа — он был словно напоен запахами молока, совсем другими запахами, чем те, какие я запомнила, живя здесь до революции.

Франсина, чистая, опрятная, даже слегка кокетливо одетая, в чепчике, покрывающем ее роскошные русые волосы, вытащила из кареты девочек, ласково прижала их к груди.

— Я думаю, их покормить надо, правда, ваше сиятельство?

— Да, пожалуй, — сказала я, улыбаясь. — Особенно Изабеллу. Она готова целый день напролет что-нибудь грызть.

— Отчего же она такая легонькая?

— Она много бегает. Это настоящий маленький дьяволенок.

Мы смотрели, как Франсина уносит малышек в дом, и Селестэн вдруг сказал:

— Мадам Сюзанна, вы, наверное, не знаете… Мы с Франсиной вот уже три месяца как помолвлены. Думаем свадьбу справить на день святой Агаты.

Я взглянула на него.

— Почему вы говорите об этом так грустно, Селестэн?

— Да я не знаю, понравится ли вам это. Это ж из-за Франсины синие тогда напали на замок.

— Не думайте об этом, Селестэн. Вовсе не из-за Франсины они напали, я это теперь понимаю… Франсина была только предлогом. В той войне, которая была тогда, замок так или иначе был бы разрушен.

— Стало быть, вы меня не прогоните? Ну, из-за нее?

— Да вы с ума сошли! — воскликнула я, смеясь. — Я приехала, чтобы дать вам новые задания, друг мой. У меня такие планы на весну… Я желаю вам счастья с Франсиной.

После завтрака и придирчивого осмотра хозяйства, приведшего меня в еще более радостное настроение, и после того, как Франсина ушла в сад нянчиться с малышками, я села с Селестэном за стол, достала составленную мною бумагу и небольшую шкатулку, в которой были старые, еще королевские, ливры.

— Здесь двенадцать тысяч ливров золотом, Селестэн.

Это была сумма, которую я смогла сэкономить в Белых Липах, дважды отказываясь от драгоценностей, покупка которых была уже предрешена.

— Зачем столько денег, мадам Сюзанна?

— Для того, чтобы начать отстройку замка.

Видя изумление и недоверие у него на лице, я продолжила:

— Это решено, Селестэн. О, я очень хорошо все продумала. Вы же знаете, я беспокоюсь о своем сыне. Ради него я должна это совершить, чего бы мне это ни стоило. Когда он вырастет, когда станет совершеннолетним, он должен войти в замок на правах хозяина, так, как входили его предки. К тому времени поместье должно стать таким же, как прежде… или почти таким.

— Двенадцать тысяч… Это мало, мадам.

— Я знаю. Но это только первый взнос. Денег хватит, об этом вы можете не беспокоиться.

— И вы хотите, чтобы я управлял всем этим? Мадам Сюзанна, у меня ведь ума не хватит. Тут нужен человек грамотный, знающий… А что я?

— Управлять будете вы, именно вы. Я верю вам. Но я пришлю для помощи человека из Парижа. Найду кого-нибудь… такого, кто понимал бы в строительстве. Он поймет, каким должен быть Сент-Элуа, — вот, я примерно уже нарисовала… Работы начнутся весной, я еще успею найти его. А для вас есть другое задание.

— Какое?

— Готовиться. Заготовлять камни, глину, щебень… Я уверена, вы знаете, где искать… Нужен белый камень, белый, как снег… Именно такой была стена вокруг Сент-Элуа.

От волнения у меня пересохло во рту. Я понимала, что приступаю к очень сложной задаче, такой, в исполнение которой сейчас, пожалуй, верю только я. Мне и самой было страшно. Если начать и не довести до конца — это будет еще постыднее, чем если бы я и вовсе не начинала. Хватит ли у меня сил? Восстановление растянется на годы…

Но намерения отступить у меня не было. В мечтах я уже видела результат своих усилий — замок, из грез воплощенный в реальность, замок, который по праву вернется к Жану. Разве имею я право сделать своего сына аристократом без родового гнезда, принцем хоть и с титулом, но без корней?

Когда я уезжала, во двор заглянула девочка — худенькая, круглолицая, зеленоглазая. Из-под плотного чепчика выбивались светлые волосы. Она вдруг улыбнулась мне, и по этой белоснежной улыбке я живо узнала Берту Бельвинь, закадычную подругу моего сына, с которой он расстался больше года тому назад, но о которой продолжал вспоминать.

— Как ты выросла! — сказала я, ласково гладя ее по щеке. — Сколько тебе сейчас?

— Восемь лет, мадам! — пискнула она, даже как-то прижавшись на миг к моей ладони.

Меня это тронуло. Какая она все-таки забавная, эта Берта. И теперь она меньше стала похожа на сорванца-мальчишку Надо же, первая любовь Жана… Берта подняла на меня огромные зеленые глаза и смело спросила:

— А маленького сеньора вы не привезли, мадам?

Я едва не рассмеялась. Во-первых, она говорила так, будто речь шла о яблоках или конфетах. Во-вторых, с каких это пор она стала называть Жана сеньором? Я хорошо помнила, что Берта иной раз даже давала ему тумаков.

— Нет, милая, Жан со мной не приехал… Зато он передал тебе вот что.

Я достала из сумочки две большие конфеты Она схватила их, неумело присела в реверансе и тотчас отбежала в сторону, а мне почему-то эта сцена очень напомнила мое детство. Тот миг, когда моя мать, такая красивая и сверкающая, точно так же протянула мне конфету и уехала по своим делам Могла ли я думать, что все это повторится почти в точности?

На прощание я крепко поцеловала старого Жака Он был парализован, и его выносили на улицу в кресле, но он сохранил очень ясный ум и давал мне немало советов относительно того, как был устроен Сент-Элуа раньше Что ни говори, а Жак жил в нем куда больше, чем я.

Едва вернувшись в Белые Липы и войдя в вестибюль, я увидела молодого русоволосого офицера в республиканской форме, который шел мне навстречу и, приблизившись, поклонился Я невольно сделала шаг назад. Лицо офицера казалось мне знакомым, но я теперь инстинктивно боялась всех республиканцев и ждала от них только самого дурного.

— Добрый вечер, мадам Неужели это я вас испугал? Мне не хотелось верить, но, видимо, от нашей встречи на Корсике у вас сохранились лишь самые скверные воспоминания.

«На Корсике? — подумала я озадаченно. — Почему на Корсике?» Потом я быстро сообразила, кто передо мной.

— Ле Пикар? — спросила я неуверенно.

— Точно так, мадам, Антуан Ле Пикар де Фелиппо, полковник английской службы.

— Английской? Вы говорили, это выдумка…

— Теперь уже не выдумка. Теперь я действительно служу Англии и, честно говоря, горжусь этим, потому что Франция оказалась страной слишком безумной и слишком самонадеянной, чтобы принять мои услуги.

Я невольно улыбнулась. Рассуждения были забавны.

— И вы теперь сражаетесь против Франции?

— Против Республики, дорогая герцогиня. А если Республика и Франция — одно и то же, то и против Франции. Хотя мне лично этого не очень хотелось бы.

Помолчав и заметив, что я стою в растерянности, вызванной его появлением, он решительно произнес:

— Я приехал из Триеста, мадам. Еще три недели назад я видел там Александра и привез вам от него новости.

— Он в Триесте? — переспросила я пораженно. — Святой Боже, что же он там делает? Триест со дня на день будет захвачен армией Бонапарта!

— Да. Это верно. Как раз именно поэтому Александр там и находится.

— По заданию графа д’Артуа?

— Да.

— О, граф знает, что надо сделать, чтобы послать моего мужа на смерть!

Разговор наш был долгим. Ле Пикар рассказал мне, что за месяцы отсутствия Александр объездил чуть ли не всю Европу, побывал в Вене, Риме, даже в Митаве.

— Смею вас уверить, что ваш муж, дорогая герцогиня, выяснил нечто такое, что и вас заинтересует… Он скажет вам, когда приедет.

Но меня ничто не интересовало, кроме письма герцога, переданного Ле Пикаром:

«Дорогая, не бывает и дня, чтобы я не вспоминал о вас. Похоже, что каждый час все сильнее и сильнее заставляет меня сознавать, что я поступил неосмотрительно, уступив чувству долга и потеряв что-то такое, без чего любой долг и честь теряют всякий смысл. Я надеюсь, о, как я надеюсь вернуть вас, carissima. Простите ли вы меня?..»

Он писал о себе, своей жизни, своих встречах с принцами и императорами, о том, каков Бонапарт в действительности и воочию, а в самом конце, будто вскользь, замечал:

«В Риме я увидел картину кисти Тьеполо — „Женщина под вуалью“. Клянусь вам, это была вылитая вы. Я стоял перед картиной, как окаменелый, несколько минут; мне казалось, я вижу вас живую. Кардинал Альбани, видя мое замешательство, был так любезен, что подарил мне ее. Вы ее вскоре увидите и сами оцените».

— Вы будете писать ответ? — спросил Ле Пикар. — Через месяц я, пожалуй, встречусь с Александром в Англии. Он будет рад получить письмо.

Я задумчиво посмотрела на собеседника. Чувство обиды было так сильно, что я не могла говорить. Я так досадовала, что он оставил меня одну. Меня, которую он, как говорит, любит… меня, которая так одинока и несчастна здесь.

Я еще раз пробежала письмо глазами. Он писал, что вскоре я увижу новую, купленную им в Риме картину. Стало быть, он надеялся, что сможет скоро вернуться? Ах, если бы! Впрочем… именно тогда нам будет о чем поговорить!

Я сказала, поднимая на Ле Пикара глаза:

— Передайте ему, что я жду ребенка.

Шли дни, проходили недели, и мало-помалу всем в Белых Липах становилось ясно, в каком я положении, начиная от Анны Элоизы и кончая слугами. Я никого, кроме Поля Алэна и Маргариты, не ставила заранее в известность о своей беременности. Остальных известило время. Впрочем, Анна Элоиза, вопреки ожиданиям, ни словом не дала понять, что думает по поводу этой новости. Я лишь замечала, что чуть больше скептицизма стало в ее взгляде, направленном на меня. Решительно, эту старуху трудно было понять. Раньше она упрекала меня, теперь не выражала никакой радости. В ее выцветших глазах можно было прочитать скорее недоверие, чем радость.

После четвертого месяца меня стала немного мучить тошнота, и я совсем лишилась аппетита, тем более что врач, опасаясь возникновения отеков, приказал полностью исключить соль из моего рациона. Теперь даже яйца приходилось есть несолеными, и, конечно, это не способствовало возбуждению аппетита. Но все эти неудобства можно было вообще не считать, если вспомнить то, что я испытывала в тюрьме Консьержери, когда была беременна Вероникой и Изабеллой.

Моя талия очень долго оставалась тонкой, но, в конце концов, наступило время, когда Маргарите пришлось взяться за переделку некоторых моих платьев. Все они были расширены в талии. Просторные складки платьев скрывали округлившуюся фигуру, на лице беременность не оставляла никаких особенных следов, и я, глядя на себя в зеркало, полагала, что, если не очень присматриваться, можно вообще не заметить, что я беременна.

Еще до того, как мое положение стало всем ясно, Жан и Ренцо были снова отправлены в коллеж.

Меня натолкнуло на эту мысль одно неожиданное наблюдение. Однажды, в начале февраля, мельком заглядывая в библиотеку, я замерла у двери, увидев там Жана. Стоя коленями на стуле, упираясь локтями в стол и подпирая ладонями подбородок, он сосредоточенно хмурил брови над какой-то книгой. Иначе говоря, он читал. Я была несколько удивлена этим, ибо никогда раньше не видела сына читающим. Он любил бегать, лазать по деревьям, шалить, доставлять окружающим неприятности, но читать… Я тихо подошла к нему, погладила по голове — он даже не обернулся, только передернул плечами. Я осторожно взглянула на книгу. Это был толстый роман о приключениях капитана Кука и морских путешествиях.

Я немедленно разыскала отца Ансельма, который немногим больше месяца был у Жана кем-то вроде воспитателя, и чуть ли не упрекнула его:

— Святой отец, отчего вы не сказали мне, что Жан делает такие успехи? О его проказах мне все говорят просто хором. Жаловаться на него — о, это все умеют…

— Э-э, дитя мое! — сказал кюре. — Разве вы слышали, что бы я когда-нибудь жаловался? Мы отлично поладили.

Это была правда. Отец Ансельм не жаловался. Но почему же он не жаловался? Разве Жан изменился?

— Он не так уж изменился, — заметил кюре, отдуваясь. — Заставить его учить то, что ему не по душе, никак невозможно, даже если бить его палкой, как это делали со мной.

— Но ему же что-то нравится? Да, господин кюре?

— Не горячитесь так. Ваш сын — умный мальчик, сударыня. Правда, более своенравного сорванца еще поискать. Но он отлично справляется с математикой и географией. Да еще латынь… Это и есть его пристрастия. Остальное он просто отказывается понимать.

— Латынь? — спросила я ошарашенно. — Вы хотите сказать, что там, в коллеже, ему понравилась латынь?

— Мы с ним переводим Квинта Курция и «De viris», мадам, а скоро можем перейти к Тациту!

На следующий день, гуляя в парке и встретив там бледную, все еще больную и исхудавшую Констанс, я сразу заговорила о Донфронском коллеже.

— Почему бы и Жана, и Марка не отдать туда? Дай Бог, они не проявят себя там так же, как в Ренне.

— Вы думаете, это хорошее заведение? — задумчиво спросила Констанс, опираясь на мой локоть.

— Честно говоря, я не знаю… Но там они смогут учиться, а не бездельничать.

— Да, вы правы. Но их опять будут преследовать, и опять спровоцируют на драки. Ведь они как были, так и остались детьми из семей роялистов.

— Что поделаешь, — сказала я. — Я полагаю, так теперь будет всегда, и мы, коль уж живем во Франции, должны как-то привыкать.

— И это говорите вы, жена человека, который стрелял в Гоша? — спросила Констанс, слабо улыбаясь.

— Я сказала «привыкать». Я не сказала «смириться».

Мы долго ходили по дорожкам парка, но больше молчали. Констанс выглядела такой печальной и расстроенной, что я подыскивала слова утешения. Но она опередила меня, проговорив:

— Как вы счастливы, дорогая. Как счастливы… Вы ждете ребенка. Вас так любит муж…

— У вас еще будут дети, — сказала я достаточно уверенно. — Не стоит так огорчаться из-за выкидыша. Это лишь случайная неудача.

— Случайная? Это произошло уже в четвертый раз. Врач сказал, что почти нет надежды. И Пьер Анж…

— Пьер Анж любит вас, я уверена, Констанс. Подумайте, он ведь уже доказал вам свою любовь — тогда, когда женился на вас и принял в семью Марка.

— Это мне всего тягостней, — произнесла молодая женщина со вздохом. — Уж лучше бы я осталась одна! Одна с Марком! Тогда я не беспокоилась бы. Вы думаете, мне легко сознавать, что я, став женой Пьера, обрекла род де Лораге на вымирание?

— Неужели он упрекает вас?

— Нет. Не упрекает. Но от этого не легче. Пьер Анж — последний отпрыск де Лораге. И наследника у нас, по-видимому, не будет. Вы думаете, я не страдаю, сознавая это? Я навсегда связала его. Нет, не надо было мне соглашаться на его предложение, надо было остаться одной…

Я молчала, поглаживая ее руку. Мне было жаль, что Констанс так мучится. Ведь ее вины в этом нет. Ну чем она виновата?

— Послушайте, — сказала я осторожно, — ведь все вопросы очень легко решить. Марк уже столько лет живет с вами, Пьер Анж хорошо знает его. Это такой хороший мальчик, смелый, решительный, он так хорош собой. Когда он вырастет, он станет очень привлекательным юношей. Почему бы вашему мужу не усыновить его? Он был бы настоящим графом де Лораге.

Словно электрический ток пронзил Констанс. Она взглянула на меня, и в глазах у нее застыл ужас.

— Нет… Боже, что вы говорите! Вы не понимаете! Этого никогда не может быть!

Пораженная ее реакцией, я промолчала. Констанс высвободила свою руку и, невнятно пробормотав извинения, пошла прочь.

Я не удерживала ее, уже сожалея, что стала касаться ее личной жизни. Юность Констанс скрывала какую-то тайну. И я впервые подумала — чей же Марк сын? Может быть, именно в этом заключалась причина того, что граф де Лораге не хотел его усыновлять?

Жану, впрочем, не было никакого дела до этого. Когда, отправляясь в Донфронский коллеж, мой сын, Ренцо и Марк снова объединились в одну шальную тройку, я прекрасно видела, что командиром в ней пока остается Марк хотя Жан и пытается иногда его права оспаривать. Марк, что ни говори, был старше их обоих на два года.

Каждая газета, приходившая из Парижа, приносила новости о победах Бонапарта. Невольно приходилось признать, что этот генерал родился под счастливой звездой, — настолько легким было его кровавое шествие по Италии.

Ни один австрийский полководец не мог противостоять ему. Генерал Вурмзер поначалу подавал надежды, успешно разбив посланных Бонапартом Массена и Ожеро, но 15 ноября 1796 года и он был разбит в трехдневной кровопролитной битве у Арколе, когда Бонапарт сам бросился под пули в атаку и увлек за собой оробевших солдат. Австрийцы сражались стойко — то были отборные полки Габсбургской монархии. Но счастье служило Бонапарту, и он отбросил неприятеля к Тиролю.

Армия русского фельдмаршала Суворова выступила на помощь Австрии, но в это время в России скончалась императрица Екатерина II. Ее сын Павел, занявший российский трон, желал во всем поступать наоборот. Он приказал Суворову вернуться.

Директория, впрочем, рано считала Австрию разбитой и готовой к миру, и поэтому неудачно выбрала время для переговоров. В Вене отнюдь не считали кампанию проигранной. Напротив, именно тогда там ожили надежды добиться решающего перелома в ходе войны. Армии французских генералов Журдана и Моро были отброшены эрцгерцогом Карлом за Рейн: им пришлось перейти к обороне. Против армии Бонапарта были подготовлены новые полки, вместе с ними армия Альвинци достигла 80 тысяч человек. Старый венгерский фельдмаршал был полон решимости взять реванш за Арколе. Альвинци шел на помощь осажденной армии Вурмзера, запертой в Мантуе.

В середине января 1797 года сильная армия австрийцев встретилась с 40 тысячами усталых солдат Бонапарта у Риволи. Битва длилась все те же три дня, и австрийцы были разбиты. Они бежали с поля боя, оставив в руках французов более 20 тысяч пленных. Массена был послан преследовать неприятеля.

Триумф Риволи поднял авторитет Бонапарта на недосягаемую высоту.

Через две недели сдалась осажденная Мантуя. Между делом Бонапарт покончил с папой Пием VI, который никакого участия в войне не принимал. Папа посылал к генералу старого кардинала Маттеи, который падал Бонапарту в ноги. Ничего не помогло. Пий VI был вынужден подписать мир в Толентино, условия которого были продиктованы Бонапартом: 30 миллионов франков золотом, картины, статуи — все это, разумеется, для отправки в Париж; отказ папы от Авиньона, легатств и провинции Конта-Венессен, передача порта Анконы французам… Затем, не теряя ни дня, Бонапарт двинулся на север, угрожая уже самим габсбургским владениям.

Спешно вызванный на итальянский театр военных действий эрцгерцог Карл был разбит Бонапартом в целом ряде сражений и отброшен к Бреннеру, куда отступил с тяжкими потерями. В Вене началась паника. Столице угрожало нашествие французов.

Гибель нескольких лучших австрийских армий, страшные поражения самых талантливых и способных генералов, потеря всей северной Италии, прямая угроза Вене — таковы были итоги кампании, начавшейся в марте 1796 года, когда Бонапарт впервые вступил в командование французами. Теперь в Европе гремело его имя.

Сам он этого, конечно, не мог не сознавать. Сплетники утверждали, что уже не раз после победной битвы у молодого генерала, которого продолжали считать выскочкой, нет-нет да и вырвутся слова: «Неужели мне всегда придется побеждать и завоевывать страны для Директории, для „этих адвокатов“?» Указаний Директории он, впрочем, почти не слушал и поступал так, будто был в завоеванных странах по меньшей мере вице-королем. Он, например, вопреки воле директоров основал Циспаданскую республику, включив в нее Модену, Феррару, Реджо и Болонью. Директория была в бешенстве. Она хотела прямой зависимости Италии, без всяких республик-марионеток. Это бешенство ничуть Бонапарта не трогало и не помешало ему создать Цизальпинскую республику по образцу первой. С Пием VI он тоже поступил по собственному усмотрению, не так, как хотела Директория. Конфликт между директорами и Бонапартом был построен на столкновении соперничающих честолюбий. Многие видели в нем начало борьбы генерала за власть.

Внутри страны Директория продолжала политику «качелей»: удар вправо, удар влево… И все ради того, чтобы беспрепятственно наполнять карманы золотом. Был принят декрет о недопущении бывших робеспьеристов к должностям и об отмене репрессий против священников. В большинстве мест возобновилось богослужение, и хотя запрет на колокольный звон все еще существовал, некоторые приходы все-таки решались звонить. Появляться в сутанах священникам еще было нельзя.

Законы против аристократов и эмигрантов продолжали действовать. Запрещалось принимать участие в выборах лицам, «внесенным в списки эмигрантов, а также их отцам, сыновьям, внукам, братьям, зятьям, своякам, а равно дядьям и племянникам». Дворяне, даже те, что не выехали за границу и не были включены в списки эмигрантов, все равно приравнивались к иностранцам и должны были «натурализоваться» в течение 7 лет. Директория поступала с дворянами сообразно своей фантазии: кого прощала, кого нет…

Генерал Лазар Гош, долго болевший после ранений, все-таки пришел в себя и не отказался от своего замысла. Правда, замысел этот осуществлялся как чистейший фарс. Генерал отправился в Ирландию. Буря рассеяла его корабли, и несколько недель они скитались в тумане по морю, тщетно разыскивая друг друга. В лодке Гош вернулся в Бретань и уехал в Париж, полумертвый от простуды и отчаяния.

После затяжного молчания Бретань оживала. Один за другим возвращались сюда роялистские повстанцы, ранее скрывавшиеся в Англии. Маркиз де Пьюизэ в первый день нового года объявил новую войну Республике за «восстановление монархии во всем ее блеске». Граф Луи де Фротте собирал шуанов в Нормандии. Синие войска в Бретани таяли с каждым днем; с тех пор, как Гош от стыда сбежал в Париж, а оттуда еще дальше, в Голландию, среди синих уже не было того порядка, что прежде. Снова для роялистов забрезжил луч надежды.

Король Людовик XVIII, обратившись весной к французам, проповедовал мирные средства и неприменение оружия. В стране ширилось недовольство республиканской властью. Правда, не так Республикой, как Директорией. Но близились новые выборы в оба Совета, и при нынешнем раскладе сил там могли получить большинство если не роялисты — об этом и речи не было, ибо истинные роялисты были лишены возможности участвовать в выборах, — то, по крайней мере, люди более умеренные и менее безумные.

Даже в Бретани укреплялась мысль о том, что стоит подождать и добиться королевской власти путем декретов обоих Советов.

Но, конечно же, Бретань жила далеко не только этим. Большинство бретонцев были охвачены совсем иными заботами. С тех пор как наступил февраль, началась в Бретани и весна. Голубой туман стлался по жирной, напоенной, влажной земле, готовой уже через несколько месяцев покрыться изумрудным пышным цветением. Праздник шанделёр, а иначе говоря — сретенье Господне, каждого пахаря заставил взяться за плуг.

Уже начались работы в поле, в саду, на виноградниках. К 12 марта, дню святого Григория, приурочивали весеннюю пахоту, боронование, сев. Тогда же впервые выгоняли на пастбище скот. Крестьяне поглядывали на небо и приговаривали: «Plui de mars ne profite pas» — «Мартовский дождь пользы не приносит».

Весна 1797 года… Она дарила столько надежд.

В Белых Липах дел было невпроворот. После того, как на ферме повально рождались ягнята, наступал день святого Обена — начало стрижки овец. Благо, что я переносила беременность так легко и на своем шестом месяце могла исполнять обязанности хозяйки. Приходилось бегать то на ферму, то в сад, то в теплицы, то на огороды. Родилось столько маленьких козочек, столько телят… А кормов не очень-то хватало, приходилось к ним добавлять толстые корни аира, камыша, тростника, ряску с прудов, водные растения, словом, все, что можно было найти в это время года.

Поль Алэн мотался верхом по окрестностям, сопровождаемый управляющим: на полях теперь настала горячая пора. Надо было позаботиться о том, чтобы этот год в смысле урожая был удачнее, чем предыдущий.

А потом наступило 25 марта — праздник Благовещения, давший мне передышку от всех забот.

Все сегодня были празднично одеты. Нынче отмечали конец посиделок, начавшихся на святую Агату. В Бретани даже существовал обряд «потопления»: к реке бретонцы несли зажженные челноки ткацких станков — символы посиделок, пускали на воду сабо с горящей свечой… Начинался новый земледельческий год, забавам приходил конец.

С утра я привела себя в порядок, чего не делала уже давно, выбрала самое лучшее платье, какое у меня было, и дала себе слово, что сегодня ничем важным заниматься не буду. Я спустилась на кухню, отдала распоряжения насчет праздничного обеда и готова была уже одеваться, чтобы идти в часовню, как в голубой гостиной столкнулась с Полем Алэном. Он осторожно отстранил меня, заглянул в глаза, и было в его взгляде что-то такое, от чего у меня ослабели ноги.

— Сюзанна, дайте мне слово, что не будете волноваться…

— А что такое? — пролепетала я, уже волнуясь.

— Помните, пожалуйста, о том, в каком вы поло…

Я уже абсолютно ничего не слышала. Ибо, выглянув из-за плеча своего деверя, я увидела Александра, устало прислонившегося к косяку двери.

Да, именно устало… Я не узнавала его. Он словно вернулся из тяжелого плена или очень длинного морского путешествия. Он был такой худой, что кадык у него теперь выпирал сильнее. Чуть грустным казалось его лицо… Смуглая обветренная кожа, а еще — у меня даже сердце зашлось от боли — едва заметная серебряная прядь у его виска.

Но я любила это лицо. Такое угловатое, не совсем правильное, отнюдь не красивое. Я любила в нем каждую морщинку. Он улыбнулся мне, и эта его белоснежная улыбка словно обдала меня и безумной радостью, и теплом.

— Любовь моя, — прошептала я одними губами, чувствуя, как слезы дрожат на ресницах, и неуверенно шагнула ему навстречу.

Он тоже подался вперед, и я припала лицом к его груди, к его прохладной кожаной перевязи, пропахшей порохом.

— Вы здесь… — Это было все, что я смогла произнести.

Как бережно он меня обнимал. Я будто умерла на миг в этих его объятиях. Я могла бы так стоять всю жизнь, времени для меня не существовало. Поль Алэн тихо вышел из гостиной. Тогда Александр поднял мое лицо и нежно коснулся губами моих глаз, полных слез.

— Не надо плакать, милая.

— Не надо? Но вы же… вас же так долго не было!

— Не думайте об этом. Теперь все в порядке.

«Не думайте об этом…» Это была его обычная фраза, те самые слова, которыми он умел снять с меня все заботы и тревоги. Я сразу почувствовала себя легче.

— Александр, Ле Пикар передал вам… ну, то, что я просила?

Не отвечая, он осторожно отстранил меня, и его рука, такая сильная и смуглая, скользнула к моему животу. Он коснулся его ладонью, и я, тронутая до глубины души нежностью, которую он проявил, была вдруг пронзена и иным ощущением: вот именно так и должно было быть все эти шесть месяцев… Именно его, его руки мне не хватало. Как я была несчастна. Я была лишена словно части сердца. И только теперь… сейчас мы до конца соединились, как руки в пожатии, только теперь стало возможным полное счастье.

— Он уже шевелится? — спросил Александр, быстро взглянув на меня.

— Да, бывает… Это просто сейчас он замер от неожиданности. Он же впервые с вами встречается.

— Мы еще познакомимся. Боже праведный, как же я счастлив, что у меня есть вы, carissima…

Снова прижавшись щекой к его груди, я прошептала:

— Возблагодарим же день святой Вероники…

— Что еще за день?

— День, когда вам вздумалось со мной обвенчаться.

В Бретань снова пришла весна и погрузила Белые Липы в сахарную пену цветения.

Было раннее пасхальное утро, когда я, отслушав мессу, вышла из замка и медленно пошла по аллее к озеру. Вдали повисла золотистая, с жемчужным отливом, дымка тумана — теплые пары земли. Да, апрель… Груши сейчас были словно молоком облиты. Мать-и-мачеха, волчье лыко, орешник, ива, ольха — всё вступило в пору цветения.

Я остановилась на мосту, глядя на чистую воду, уже покрытую кое-где изумрудными зарослями ряски. В воздухе была словно разбрызгана золотая пыль. И повсюду в лучах солнца отражался живой блеск лазурной поверхности озера. Теперь тут стало шумно — сюда повадились прилетать с моря большие чайки, вернулись из теплых краев кряковые утки. И, конечно же, с приходом весны появились на озере извечные его обитатели — лебеди-шипуны, мускусные утки, гнездившиеся на искусственных островках, устроенных в незапамятные времена еще дедом Александра дю Шатлэ.

Я долго шла по лесу, уже не разбирая, где лес, а где парк, потом остановилась на минуту, осторожно вдыхая цветочные ароматы, и ребенок беспокойно шевельнулся во мне. Я прижала руки к животу, улыбаясь от счастья, снова и снова оглядываясь по сторонам, окидывая взглядом весь изумрудный убор леса до самого горизонта, и у меня не хватало ни слов, ни сил, чтобы выразить чувства, переполнявшие меня.

— Здесь я познала его, — прошептала я. — Его. Счастье.

По пути я зашла в фазаний павильон, где даже сейчас, в праздник, егерь занимался беспокойным семейством фазанов и казарок. В павильоне, построенном из круглых дубовых колонн и инкрустированном корой, был устроен небольшой бассейн, где плавали черные лебеди. Я попыталась погладить одного маленького фазаненка, но, едва протянула руку сквозь прутья клетки, наседка так клюнула меня в ладонь, что я вскрикнула от боли.

— Что поделаешь, — с улыбкой заметил егерь по-бретонски. — Здорово она своих детей защищает.

Я медленно, наслаждаясь каждым шагом, прошла через сосновый бор, где между соснами словно повисла изумрудная влажная дымка, и оказалась там, куда хотела попасть, — в гроте Фетиды.

Это было одно из моих самых любимых мест. Над каскадом воды вздымалась галерея с красивой металлической решеткой, по сторонам стояли четыре морских чудовища и два сфинкса. Грот напоминал ротонду, обитую жестью, выкрашенной в голубой цвет, с вестибюлем, сложенным из четырех колонн, которые удерживали на себе гранитную плиту с полукруглым окном. Я устало присела на скамейку — по парку я шла почти час. Отсюда открывался чудесный вид: с шумом падающая вода и лучи солнца, пробивающиеся сквозь водопад. В тумане брызг можно было разглядеть зеленую лужайку, заросшую шарообразными кустами белого и кораллового снежноягодника.

Я услышала шорох позади себя и обернулась.

— Вы? — спросила я удивленно, увидев Александра.

— Вас нелегко найти, дорогая.

— А вы искали меня?

— Мне надо кое-что вам сообщить.

Я заметила, что он одет по-дорожному.

— Разве вы уезжаете?

— Да.

— Куда? — спросила я тревожно.

Он сел рядом, поднес мою руку к губам.

— Не стоит так волноваться, Сюзанна. Я вернусь уже к вечеру. Мне нужно по делам в Динан.

— Но сегодня Пасха. Какие дела могут быть в праздник?

— Нужно кое-что передать одной безутешной даме, которая ждет своего мужа из Англии так же, как вы ждали меня.

Я улыбнулась.

— О, в таком случае я не стану вас удерживать… Я очень хорошо ее понимаю.

Я потянулась к гранитному столу, где стоял серебряный охотничий стакан, но Александр угадал мое желание и опередил меня. Он знал, что я слегка устала и что сейчас, на седьмом месяце, мне не так уж легко двигаться. Он сам поднялся, набрал в стакан воды из водопада и подал мне, чтобы я напилась. Пока я пила, он внимательно смотрел на меня, сжимая мою руку в своей.

— Вы еще что-то хотите сообщить? — спросила я, поставив стакан на место.

— Скажите прежде, как ведет себя наш малыш.

— О, он сегодня уже дважды заявлял о себе. Весна на него действует, еще как… Но я чувствую себя превосходно.

— Это правда, дорогая?

— Да. Это наш ребенок, наш… Разве вы не помните, как я его хотела? Вы сделали меня счастливейшей женщиной на свете.

Он привлек меня к себе, его рука жестом, который уже стал для меня привычным, коснулась моего живота. И ребенок шевельнулся. Не так сильно, как прежде, но достаточно ощутимо. Александр нежно поцеловал меня в щеку, убрал локон с моего лица.

— Как я рад. Как я рад, дорогая, что нас теперь трое. Что ты оказалась такой щедрой.

— Щедрой?

— Ты дала мне больше, чем я мог мечтать. Этот месяц… подумай, моя милая, был ли кто-то в мире более счастлив, чем мы в этот прошедший месяц?

Это было то, о чем я думала. Правда, месяца еще не прошло, но было уже три недели, как Александр вернулся из своего изгнания и жил в Белых Липах. Преследования роялистов прекратились, синие войска выводились из Бретани, и герцога никто не спешил хватать. Приказ об объявлении вне закона если и не был отменен, то был везде сорван. Могла ли я мечтать о большем?

— Вы дали мне повод и для счастья, и для гордости, дорогая.

— А гордость тут при чем? — спросила я, смеясь.

— Вы ждете от меня ребенка. Разве это не заставляет меня возгордиться сверх всякой меры?

Я рассмеялась. Он нежно приподнял мое лицо за подбородок, мягко поцеловал в губы.

— Если вы действительно так хорошо себя чувствуете, я готов сказать вам то, о чем хотел сказать уже очень давно.

— Что… что это за новость? — прошептала я, сразу внутренне настораживаясь.

— Это новость приятная, cara. Эта новость касается…

— Чего?

— Вернее будет сказать «кого». Эта новость касается вашего отца.

Помолчав, он очень решительно добавил:

— Да, вашего отца, принца де ла Тремуйля.

Я смотрела на мужа во все глаза, ничего не понимая. Отец… Прошло три с половиной года, как он был расстрелян. Я не понимала, что можно о нем сообщить.

— Вы хотите сказать, что найдена его могила?

— Нет.

— Значит, тело? Останки?

— Нет. Это холодно, дорогая, очень холодно.

— О, ради Бога! — сказала я умоляюще. — Не заставляйте меня угадывать!

Серьезно глядя на меня, он спокойно сказал:

— Обещайте мне, что все, что я скажу, вы воспримете очень, очень спокойно. Новость приятная, повторяю вам.

— Я обещаю, — сказала я удивленно. — Тысячу раз обещаю. А что такое?

Осторожно прижимая меня к себе и гладя мои плечи, он произнес:

— Сюзанна, три месяца назад я был в Триесте. Тогда там собрались самые деятельные враги Республики, начиная с Ле Пикара и кончая д’Антрегом. Мы долго говорили. Ле Пикар с помощью английской разведки задумал грандиозную операцию — похищение из тюрьмы Тампль Уильяма Сиднея Смита, моряка, услуги которого могут понадобиться. Операция назначена на май. И именно там, в Триесте, говоря с Ле Пикаром об узниках тюрьмы Тампль, — а Ле Пикар знает эту тюрьму и ее обитателей наперечет — я узнал… Обратите внимание, дорогая, это верные сведения, даже очень верные.

— Но что же вы узнали?

— Что ваш отец, дорогая, жив.

Я замерла с полуоткрытым ртом, не замечая, как сильно мои пальцы впились в руку Александра. Дыхание у меня перехватило. Я тихо и требовательно произнесла:

— Повторите, что вы сказали.

— Принц де ла Тремуйль жив, дорогая. Ваш отец жив. И это сущая правда.

— Вы хотите сказать, что в тюрьме Тампль сидит мой отец?

— Да.

Я шумно вздохнула. Потом тряхнула головой, словно пыталась прояснить сознание, чтобы получше соображать.

— Александр, но как же… как же может быть живым человек, которого приговорил к смерти военно-полевой суд, в которого стрелял целый взвод солдат… и я сама видела, как его…

На этом слове моя речь оборвалась. Я попыталась вспомнить тот сентябрьский день, то злосчастное утро в Лавале, когда я была заперта и сквозь щель в сарае наблюдала за происшедшим. Я видела судилище. Видела отца. Но видела ли я его мертвым?

Нет, этого не было… Я вспомнила, как силы тогда покинули меня. Я упала на землю и почти потеряла сознание. Я слышала слова отца: «Я умираю за Бога, короля и своего внука. Да здравствует Людовик XVII!» Прозвучала команда… А выстрелы, раздавшиеся потом, просто отправили меня в обморок.

— Нет, — пробормотала я, будто говорила сама с собой, — я ничего не видела… Ничего. Я только слышала.

— Вот видите, дорогая. Ле Пикар не лжет. Он сам был очень рад, когда убедился, что его сведения верны. Ваш отец… ну, это же живая легенда среди роялистов. Как там его называли? Второй Баярд, рыцарь без страха и упрека.

Александр ласково улыбался, глядя на меня. Я вздрогнула и снова качнула головой.

— Все в порядке? — спросил он.

Я схватила его за руку.

— Скажите мне одно, дорогой: как все это может быть?

По его лицу я видела, что он знает не так уж много подробностей.

— Можно разное предполагать, Сюзанна. Возможно, принц зачем-то нужен был и Робеспьеру, и Директории. Может быть, он был нужен только тогда, три года назад, а теперь его держат в Тампле лишь из мести или просто потому, что нынешний режим небрежен в вопросах о заключенных. Я могу ручаться лишь за то, что самому принцу, без сомнения, все известно.

— Стало быть, — прошептала я, — надо спросить его самого…

Дрожь пробежала по моему телу. Спросить его самого! Думала ли я, что это возможно? Едва представив такое, я была потрясена до глубины души. Меня даже слегка затошнило от волнения. Я провела рукой по лбу, пытаясь успокоиться, но перед глазами снова и снова всплывала картина судилища в Лавале, и я снова слышала голос принца. Как хорошо он тогда сказал. Вспомнил о Жанно… Уже одно это примиряло меня с отцом и заставляло все забыть.

Александр серьезно спросил:

— Вы любили его?

Я взглянула на мужа.

— Да. Любила. Но поняла это только тогда, когда он умер. — Подумав, я тут же исправилась: — Ну, надеюсь, не умер… а просто исчез.

— Какие у вас были отношения? Мы никогда не говорили об этом, carissima. Чего вы ждете от встречи, если встреча состоится?

— Я не жду… ничего такого особенного. Но я так была бы рада видеть его, что у меня даже слова пропадают… Ну, поверите ли? Этот человек был такой сдержанный, суровый, непреклонный… он порой доводил меня до бешенства своим упрямством! Да и действительно, нрав у него был крутой. И он даже на мне его проявлял. Но…

Сияющими глазами я посмотрела на Александра:

— Но отец был для меня защитой, хотя я этого сама не сознавала. Уже то, что он жил, защищало меня. Мы не виделись годами, особенно когда он уехал в Вену, но я ощущала, что он жив, получала от него письма, и знала, что мне всегда есть куда отступать. А после того расстрела, в Лавале… о, это было так, будто у меня выбили почву из-под ног. Я словно осталась одна среди урагана. Это было кошмарное ощущение, Александр… Я не была уверена, что не умру.

Лукаво поглядев на герцога, я продолжила:

— Если бы вы знали, как он будет рад, если узнает, что я вышла за вас замуж. Он, вероятно, всю жизнь мечтал о таком браке для меня. Он будет горд.

Поглаживая подбородок, Александр даже чуть смущенно произнес:

— Ну… надо сказать, вы меня немного успокоили. Я, едва только узнав, что принц жив, все думал, что он обо мне подумает.

— Вас ничто не должно смущать, мой милый. Я так люблю вас. Да и за что вас можно упрекнуть?

— Уже сам факт родства с легендарным де ла Тремуйлем настраивает на размышления. Он ведь теперь мой тесть, не так ли? А мы даже не поинтересовались его мнением.

Помолчав, он добавил с легкой усмешкой:

— По-моему, мы оба делаем вид, что забыли, при каких обстоятельствах состоялся наш брак.

Я покачала головой.

— Не знаю, как вы, но я забыла. Забыла и не желаю вспоминать. И будьте уверены, что тот случай с письмом принца крови и деньгами навсегда погребен.

Я видела, что это успокоило Александра. У меня действительно и в мыслях не было говорить отцу об обмане. Но я не могла не поразиться, заметив, что сама возможность встречи с таким человеком, как мой отец, вызывает раздумья и робость даже у Александра. Да, имя принца де ла Тремуйля здесь, в Бретани, было овеяно необыкновенной славой. Я знала, что шуаны даже возносят молитвы «святому де ла Тремуйлю». А вот я… я никакой робости не ощущала. Я знала как себя вести.

Я чувствовала только радость — чистую, ничем не омраченную.

— Наверное, — сказал Александр, — теперь и говорить не надо, что мы приложим все усилия, чтобы освободить его из Тампля.

— Вместе с Сиднеем Смитом?

— Да, вероятно.

— И вы будете в этом участвовать?

— Ну, уж это-то я считаю своим долгом.

Меня вдруг затошнило. Сильно, куда сильнее, чем это бывало прежде. И еще слабая ноющая боль разлилась по бедрам. Пересилив себя, я взглянула на мужа:

— Новая авантюра… Вы снова будете рисковать головой!

— Это ради вашего отца, Сюзанна. К тому же я не рискую понапрасну.

— Кто бы говорил… Мне ли не сознавать, что все может повернуться так, что не только мой отец из Тампля не выйдет, но и вы разделите его компанию.

Он не отвечал. Это был признак того, что его решение не подлежит обсуждению. Тогда я спросила:

— Когда?

— В мае, может быть, в июне. Все зависит от того, когда Ле Пикар вернется из Англии.

— В июне… В июне у меня родится ребенок!

— Уверяю вас, я буду с вами в тот день.

— Правда? — доверчиво спросила я. — Вы обещаете?

— Я клянусь, дорогая.

Он поднес мою руку к губам. По взгляду, которым он меня окинул, я поняла, что он заметил мою внезапную бледность.

— Вам нездоровится? — встревоженно спросил он.

— О, только чуть-чуть. Легкое недомогание… это, вероятно, из-за волнения.

Он снова набрал мне стакан воды, потом быстро распорядился:

— Я сейчас возвращаюсь, а вы сидите здесь и не уходите. Я пришлю за вами человека. Слишком опасно идти одной по парку, тем более, если вы в таком состоянии. Может быть, мне самому проводить вас?

Я сделала протестующий жест:

— О, что еще за выдумки? Со мной все хорошо. Я не хочу вас задерживать. Поезжайте в Динан и возвращайтесь скорее. Представляю, как ждет вас та безутешная дама… А ко мне пришлите человека — этого будет достаточно.

Александр наклонился, еще раз поцеловал меня и ушел. Я осталась одна и снова обратила взоры к водопаду. Вздох вырвался у меня из груди — радостный, недоверчивый, изумленный…

Да и как можно было поверить? Раньше судьба была ко мне безжалостна. Революция ожесточила меня, жизнь преподносила всевозможные сюрпризы. Я так устала от страданий. Но Бог подарил мне Александра, Белые Липы, и вот теперь — надежды на ребенка… Право, мне уже не на что было жаловаться. И как раз именно теперь произошло то, что могло сделать мое счастье еще более полным.

Мой отец жив! Он не умер! Он не был расстрелян тогда, в Лавале! После всего этого какая разница, где он находится! Где бы он ни был, мы найдем его. Александр его освободит… О Господи, неужели наступит день, когда я увижу принца, входящего в парадную дверь нашего землянично-розового замка?

Я познакомлю его с мужем. Я похвастаюсь своими близняшками. Я даже признаюсь ему, что они лишь удочерены Александром, а вовсе не его дочери. Отцу можно это сказать. К тому же Вероника и Изабелла были такие хорошенькие и задорные, что я могла ими лишь гордиться. А еще принцу можно будет показать и того ребенка, который у нас родится, — его внука или внучку. Это будет первое законнорожденное мое дитя. Ах, я и думать не могла, что столько радости свалится мне на голову…

Я выпила свою воду, еще немного посидела, глядя, как лучи солнца распадаются на мириады бликов, играющих в брызгах. Недомогание прошло, а обещанный Александром человек что-то долго не появлялся. Я подумала, что нет никакого смысла сидеть здесь и ждать. Тем более, что там, в замке, все нуждаются в моих распоряжениях. Кстати, как я могла забыть, что ближе к вечеру приедут на пасхальные каникулы Ренцо, Жан и Шарль, два первых — из Донфронского коллежа, а третий — из Ренна…

Я поднялась и решительно направилась к выходу из грота Фетиды. Меня сейчас больше всего беспокоило то, что в мое отсутствие наверняка забыли приготовить мороженое, — а Жан его так любит. Надо поторопиться. Я стала спускаться так поспешно, что на крутом склоне невольно поскользнулась и чуть подвернула ногу.

Это было неприятно, но не больше. Прихрамывая, я попыталась идти дальше и вдруг замерла на месте как вкопанная.

Боль — гораздо более сильная, чем в первый раз, и такая же ноющая — снова разлилась по бедрам, животу, пояснице, и была теперь такая глубокая, что я ни на миг не засомневалась, что речь идет о ребенке. Напуганная не на шутку, я остановилась, вытирая рукой испарину, выступившую на лбу. Что бы это могло быть? Преждевременные роды? Ах, нет, только не это! Не хотелось бы, чтобы малыш родился семимесячным…

В эту минуту я заметила среди кустов долговязую фигуру Брике, и мысли мои прервались. Опасаясь, что он не заметит меня, я слабым голосом позвала:

— Брике! Иди сюда, я здесь!

Он подбежал, и я была тронута выражением тревоги у него на лице. Я оперлась на его руку, и мне стало будто легче.

— Меня герцог послал, ваше сиятельство. Да только он не сказал, что вам так дурно. Что это с вами?

— Я сохраняю спокойствие, — сказала я, пытаясь улыбнуться. — Брике, сейчас главное — это не разговаривать, а довести меня до дома. Ты это сможешь?

— Само собой.

Мы пошли. Мне стало действительно как будто легче — уже лишь от того, что я была не одна среди огромного парка. И вдруг пришло в голову, что Брике, похоже, обречен помогать мне именно в таких ситуациях. Достаточно вспомнить тот октябрьский вечер, когда меня выбросили из Консьержери на грязную осеннюю мостовую, и я не знала, куда мне податься. Это ведь Брике довел меня до коляски и помог добраться до родильного дома Бурб. Ах, что это за парень — я просто жизнью обязана ему…

Тысячу раз мысленно приказывая себе сохранять спокойствие, я спросила Брике, есть ли в замке врач. Оказалось, что нет. «Жаль», — подумала я с невольным опасением.

— А что это с вами случилось, ваше сиятельство? — спросил Брике. — С утра вы были такая свежая, и совсем вам не было дурно.

— Видимо, — проговорила я через силу, — я слишком обрадовалась.

— Слишком?

— Да. Это тоже бывает вредно, Брике.

Помолчав, я выдохнула:

— Герцог уже уехал? Не задержался?

— Уехал, ваше сиятельство. Сказал, что вернется к вечеру.

Мы пошли дальше в молчании, ибо я чувствовала, что разговор идет мне скорее во вред, чем на пользу. Как я ни отвлекала себя, мысли мои становились все более мрачными. Что значит эта неожиданная боль? За все семь месяцев ничего подобного не случалось. Я просто не была готова к такому повороту событий. Луи Франсуа родился недоношенным… и умер. Правда, теперь срок беременности был больше, и можно было надеяться на более счастливый исход. И все-таки… Ах, не надо даже думать о плохом, это была бы слишком большая несправедливость!

И все же я пережила настоящий страх. И как скверно то, что Александр уехал, — мне даже не на кого будет опереться… Я остановилась, чувствуя, как боль снова захлестывает меня. Хотя нет… Я поняла, это была не просто боль. Это была уже схватка, невероятно сильная и глубокая. Короткая, но очень мучительная. Мне стало ясно, что это именно то, чего я опасалась. Преждевременные роды. Иного нельзя предположить. И, взглянув правде в глаза, я приказала себе собрать все свое мужество.

— Уже недолго, мадам Сюзанна, — пробормотал Брике с явным испугом.

Я сильно ухватилась за его руку и, едва боль утихла, пошла вперед так быстро, как только могла. Надо было во что бы то ни стало дойти до дома.

Мы уже шли по липовой аллее, когда я увидела у замка приземистую грузную фигуру Маргариты. Брике отчаянно замахал руками и заорал что-то во весь голос, но я не разобрала ни одного его слова, потому что схватка повторилась, стала на этот раз еще глубже и длиннее. У меня было чувство, что ребенок буквально рвется на свет. Сжимая зубы, я повисла на плече Брике, зная, что лучшее для меня сейчас — это не делать ни шагу.

Потом, когда способность соображать вернулась ко мне, я ощутила облегчение от мысли, что Маргарита уже обо всем знает. Следовательно, можно ни о чем не беспокоиться, — она все возьмет на себя. Как только я подумала об этом, боль вернулась, и я позабыла и о мыслях, и о Маргарите.

Я едва заметила, как они подбежали ко мне — Маргарита, Элизабет и главный конюх. Я чувствовала, как Люк подхватил меня на руки и как Маргарита бережно поддерживает мою запрокинутую голову, Я даже слышала, как она причитает, но ее голос звучал будто сквозь туман.

— Что случилось? Да что же такое могло случиться? — восклицала она не переставая. — Матерь Божья, царица небесная! Брике, отвечай, что случилось с мадам герцогиней!

— Не знаю, — пробормотал он, явно испуганный тем, что его в чем-то обвинят. — Я ничего не делал, ничего!

Я открыла глаза и посмотрела на Маргариту.

— Герцог уехал? — произнесла я сдавленным голосом.

— Кто же знал, милочка, что такое произойдет! Мы бы ему не позволили уехать, если бы знали!

Мы были уже возле крыльца, и Люк осторожно внес меня в вестибюль. Я слышала, как во дворе Маргарита громовым голосом прокричала:

— Эжени, где тебя носит, чертовка ты эдакая! Бегом в деревню за повивальной бабкой! Да пошевеливайся, ленивая девка!

Они не знали, куда меня нести. Но я не в силах была уже терпеть: мне нужна была опора, не это подвешенное состояние.

— В гостиную! — приказала я резко, так, чтобы никто не посмел перечить. — Быстрее, в голубую гостиную, и всех прогоните подальше отсюда!

Потом, передохнув, я так же сурово добавила:

— Нужна горячая вода и полотенца. Быстро, распорядитесь! И пусть Брике немедленно отправляется за врачом.

Разыскать врача было трудно, это я и сама поняла, закусив губу. До ближайшего города Динана три часа скачки. А со мной дело шло так стремительно, что я не думала, что все это продлится даже два часа, не говоря уже о трех.

Люк уложил меня на кушетку и был тотчас изгнан Маргаритой вон из комнаты. Вдвоем с Элизабет они, не жалея платья, живо разрезали его по швам, чтобы излишне меня не тревожить, и таким образом я была слегка освобождена.

Потом у меня разом отошли воды. Вцепившись руками в изголовье и запрокинув голову, я делала глубокие вдохи, заставляя себя не сопротивляться схваткам, ибо знала, что так дело пойдет легче. «Никогда такого не было, — мелькнула у меня единственная мысль, сумевшая прорвать завесу боли. — Никогда. Это просто кошмар какой-то. Даже напрягаться не надо — все идет само собой».

— Ах, Боже мой, — стонала Маргарита. — Ведь никто из нас ничего в этом не понимает!

Схватки следовали одна за другой, бурные, мучительные, и промежутки между ними сокращались, а потом мне казалось, что и вовсе исчезли. Несмотря на распахнутые окна, я задыхалась и была вся в поту. Потом, когда наступило короткое облегчение, Элизабет поднесла к моим губам стакан с подслащенной водой, а я, пока пила, скосив глаза, поглядела на часы. Было уже три часа пополудни. Скоро приедут мальчики. Хоть бы их догадались увести подальше отсюда. Я не кричала, но понять, что со мной, вполне было можно. А я хотела, чтобы для Жана все прошло как можно незаметнее. Ведь никогда не знаешь, как он прореагирует…

— Надеюсь, — прошептала я, глубоко вдохнув воздух, — все пройдет очень, очень хорошо.

Внезапно внутри меня возник новый спазм, в десять раз сильнее всех предыдущих; словно какие-то силы, мощные, непоколебимые, звали ребенка наружу, и я поняла, что вот-вот освобожусь. В этот миг дверь распахнулась и вошла старуха, повивальная бабка из деревни.

Она-то и помогла мне на самом последнем этапе, освободив меня окончательно.

Это был мальчик. Я увидела это еще до того, как старуха сообщила это вслух. Он был крошечный, весь окровавленный, потому что у меня было сильное кровотечение, и, честно говоря, меня бросило в ледяной пот при первом взгляде на него.

— Почему, — в ужасе прошептала я, пытаясь приподняться, — почему он не кричит?

— А вот мы сейчас его заставим! — заявила старуха по-бретонски.

Она стала делать ему что-то вроде гимнастики, разгибая и сгибая ручки и ножки, а Маргарита все время шептала мне на ухо, пока я лихорадочным взглядом наблюдала за происходящим:

— Он жив, милочка! Успокойтесь! Он жив!

И он закричал. Повитуха шлепнула его по ягодицам, и он действительно ожил и закричал. Вернее, он запищал, да еще довольно слабо, но я была тогда в таком возбужденном состоянии, что мне даже писк показался криком и принес огромное облегчение.

— Вот и отлично! — приговаривала старуха по-бретонски. — Хорошего нового синьора вы нам подарили, ваше сиятельство!

— Но он же такой маленький, — проговорила я.

— Ничего… Были бы кости, а мясо нарастет.

Она отдала ребенка своей дочери, которая была у нее помощницей, и вернулась ко мне. Брови у нее нахмурились.

— Вот оно что! Первым делом надо остановить кровь.

Сонливость уже охватывала меня — наверное, и от усталости, и от нервного потрясения, и от потери крови. Мне даже не хотелось посмотреть на ребенка поближе, такая я была обессиленная. Старуха колдовала надо мной, отдавала какие-то приказания, я даже чувствовала внутри себя ее руки, но не способна была реагировать ни на что. Все вокруг меня были утомлены и напуганы, а я тем более. Роды и начались, и закончились за какие-то два часа. Брике, наверное, еще даже в глаза врача не видел.

Из кухни принесли какой-то отвар, сваренный по указаниям повитухи. Маргарита поддерживала меня, и я стала пить. Но выпила я лишь половину жидкости. Силы окончательно оставили меня, и я провалилась в обморок, настолько глубокий, что можно было подумать, что я умерла.

Острый запах нашатыря ударил мне в нос. Я открыла глаза, устало морщась. Окно напротив меня было распахнуто, и за ним уже сгустилась ночь. В гостиной было душно, сильно пахло спиртом и еще какими-то порошками. Я чувствовала себя слабой-слабой, даже рукой мне было трудно пошевелить, но лицо, склоненное надо мной, я легко узнала. Это был доктор д’Арбалестье. Именно он должен был принимать у меня роды. Правда, не сейчас, а два месяца спустя.

— Что со мной? — проговорила я.

— Вы пять часов были в обмороке. Я нарочно не приводил вас в сознание. Вы же отдохнули немного, не так ли?

— Как сказать, — произнесла я с сомнением. — Я, кажется, очень слаба.

— Это естественно. Вы очень много крови потеряли. И еще не скоро подниметесь с постели.

— А вы… вы давно здесь, господин доктор?

— Почти пять часов.

— Как же вам удалось так быстро приехать?

— Брике разыскал меня у графини де Лораге. Благодарение Богу, что я был так близко.

— Что, разве я была так слаба?

— Вы истекали кровью. Ваш обморок — как раз следствие кровопотери. Мне пришлось наложить столько швов, а вы этого даже не почувствовали.

Я попыталась улыбнуться.

— Но ведь теперь все хорошо, да, господин д’Арбалестье?

— Да. Это просто чудо какое-то. Вам повезло, мадам.

Я упала на подушки и снова улыбнулась. Мне нравился доктор д’Арбалестье. Он напоминал мне чем-то Эсташа Лассона. У них даже очки были одинаковой формы, и это сходство успокаивало меня.

— Невероятный случай, — сказал он будто самому себе. — Я опишу его в парижском медицинском журнале. Невероятный случай стремительных родов… Похоже, что-то очень звало вашего сына на свет, мадам.

— Сына? — Я сразу ожила и снова привстала на локте. — С ним все хорошо, надеюсь?

— Да. Он цепкий мальчик. Я буду наведываться каждые два дня. За таким нетерпеливым ребенком стоит наблюдать.

— Я надеюсь, — прошептала я, — что ему не придет в голову еще чем-то нас поразить…

Вошла Маргарита. Вид у нее был чрезвычайно гордый, а на руках она, как священные дары, держала крохотный белый сверток.

— Целых шесть фунтов, — с улыбкой объявил доктор д’Арбалестье. — Это тоже рекорд для семимесячного.

Маргарита осторожно положила ребенка рядом со мной, и я в первый раз, не без некоторой робости, взглянула на личико своего нетерпеливого сынишки. Он был весь спелёнутый, как крохотная мумия, и, честно говоря, сейчас далеко не блистал красотой, был даже страшненький, как все недоношенные младенцы, но выглядел чрезвычайно умилительно. Я склонилась, нежно коснулась губами его щечки.

— Скоро ему захочется кушать, — сказала Маргарита. — Повивальная бабка помазала ему язычок медом, чтобы у него появился аппетит.

Это был деревенский бретонский обычай. Я видела, как иронично сверкнули глаза доктора за стеклами очков.

— Ах, Боже мой, — прошептала я, — у меня опять нет молока.

— Чепуха, — заявила Маргарита. — Ни одна знатная дама не станет сама кормить ребенка. В округе найдется с десяток бретонок, которые сочтут за честь быть молочной матерью будущего герцога дю Шатлэ. Правильно я говорю, господин доктор?

— Постарайтесь выбрать лучшую из них, милейшая, — посоветовал он. — А что касается вас, мадам, то, разумеется, вам не следует вставать с постели. Я останусь здесь на ночь, на тот случай, если произойдет еще какая-нибудь неприятность.

— Элизабет приготовит вам комнату, сударь…

«Мальчик, — подумала я с нежностью. — Ах, похоже, что этот ребенок заберет себе ту частицу моего сердца, что принадлежала раньше Жану».

— Герцог не вернулся? — спросила я с надеждой, обращаясь к Маргарите.

— Нет, милочка. Мы уж и искать его послали. Он ведь еще, наверное, не знает, что тут случилось.

Я устало прошептала:

— Меня ужасно клонит в сон… Я, наверное, усну, Маргарита.

— Да о чем речь? Спите сколько угодно. Я никому не позволю вас тревожить. Мы только перенесем вас из гостиной в спальню, но мы это тихонько сделаем, вы даже не почувствуете…

«Какой сегодня день? — подумала я, уже засыпая. — Ах, да, 18 апреля 1797 года… Боже мой, как хорошо, что наш малыш родился прямо на Пасху! Это хороший знак… Просто, можно сказать, счастливая звезда…»

С этой мыслью я и уснула.

На следующее утро, когда я проснулась, первым, что я увидела, было лицо Александра.

Он сидел рядом, держа мою руку в своих. Сидел, вероятно, довольно долго.

— Вот как, — прошептала я, улыбаясь, — вы не осмеливаетесь меня будить?

— Я был рад, что вы отдыхаете. Вы спали так сладко.

Наклонившись, он произнес:

— Ну мог ли я думать, что вернусь из Динана, уже став отцом?

— Это было сюрпризом и для меня, любовь моя. Все случилось слишком внезапно.

— Д’Арбалестье сказал, что вы сильно пострадали.

— Теперь это не важно. Я рада тому, что жива, и хочу забыть все плохое.

Помолчав, я шепотом — будто речь шла о чем-то сокровенном, тайном — спросила:

— Вы уже видели его?

— Да. Я два часа стоял у его колыбели.

— Он мужественный мальчик, правда?

— Этого и следовало ожидать. Это ребенок исключительно благородной крови.

Александр добавил, усмехаясь:

— Смесь крови де ла Тремуйлей и дю Шатлэ — по-моему, это довольно гремучая смесь, дорогая. Поглядим, что из этого выйдет.

Я молчала, прижимая его руку к своей щеке. Нельзя даже описать то, что я чувствовала в тот миг. Я была спокойна, потому что рядом был Александр. Я была необыкновенно горда, потому что родила ему сына. Наконец, я была очень счастлива, ибо отныне мы были вместе. Мы составляли теперь одну семью.

Он поцеловал мою руку, потом — с осторожностью, какой я раньше в нем не замечала, — коснулся губами моих губ.

— Спасибо, душенька, великое спасибо, — произнес он с искренней благодарностью. — Вы подарили мне великолепного сына. Подарили его именно тогда, когда он стал мне нужен. Мой отец — он так рад. Да и все вокруг очень рады. Вы принесли в Белые Липы счастье, любовь моя.

Я задержала дыхание в груди, чтобы не пропустить ни слова из того, что произносил этот глубокий, столь любимый мною голос. Каждое его слово стоило горы золота.

— Никого я не люблю так, как вас, Сюзанна, и то маленькое создание, что лежит в люльке, — сказал он с нежностью. — И каким же был я вчера дураком, когда затеял с вами тот разговор! Да будь я проклят! Честное слово, мне нет прощения.

— О, что вы выдумываете, — принялась я его горячо разубеждать. — Все это глупости. И не смейте себя упрекать! Это не ваша вина… и не моя. Просто судьба так захотела.

— Вы тоже подумали, что Пасха — это хороший знак?

— Да.

Улыбаясь, он снова поцеловал мою руку. И сказал:

— Честное слово, я люблю тебя, Сюзанна.

— А я тебя.

В конце концов мы оба рассмеялись.

На минуту оставив меня, он вернулся с малышом на руках. Ребенок был завернут сейчас в рубашку — отцовскую рубашку, рубашку Александра. Это была старая бретонская традиция. Правда, вчера о ней не вспомнили. Но ведь лучше поздно, чем никогда.

Александр положил ребенка между нами, и мы оба склонились над ним, шепотом обмениваясь замечаниями, страшно боясь его разбудить. Меня радовало то, что Александр так счастлив, что он так часто смеется. Я ведь обожала его улыбку — белозубую, сверкающую, словно осветлявшую лицо от подбородка до темных ресниц. Одна его улыбка наполняла меня радостью.

— И все-таки он маленький, — зашептала я, — очень маленький! Ах, не разубеждайте меня, это я виновата. Я зря волновалась. Я повела себя как дуреха…

Смеясь, он поцелуем закрыл мне рот. Потом шутя произнес:

— Черт возьми, я совсем иного мнения об этом мальчугане. Он невелик, но скоро возьмет свое. Вы же не видели, как он напал на кормилицу.

— Он, значит, не лишен аппетита? Ах, как хорошо, Александр!

Подняв голову, я с любопытством спросила:

— Вы видели его глаза? Какие они?

На лице Александра отразилось искреннее недоумение. Оказалось, что ни он, ни я глаз мальчика не видели.

— Как же их увидишь, если он все время спит. Ничего, мы немного потерпим и еще познакомимся с ним.

Я тихо-тихо спросила:

— Знаете, что мне больше всего нравится в вас, мой милый?

— Теряюсь в догадках, Сюзанна. Ну же, говорите, а то меня замучит любопытство.

— Ваши глаза. Они такие синие-пресиние… Ах, если бы и у него были такие же!

Мы замолчали. Потом Александр, положив мою голову себе на грудь и перебирая мои волосы, заговорил:

— Это будет очень хороший парень, мы уж оба для этого постараемся, дорогая. И хорошо, что наш первенец — мальчик. Он будет наследником, герцогом дю Шатлэ. Кстати… Послушайте, а вам-то кого хотелось?

— Мне было все равно, — сказала я честно. — Но теперь, конечно, мне хочется только его. Этого мальчика. Я бы его ни на кого не променяла.

— Да уж, надеюсь на это… А еще надеюсь на то, что он на вас будет похож. Говорят, сходство с матерью приносит счастье.

— С каких пор вы стали суеверным, Александр?

— С тех пор, как у меня появилось, что терять. Вы и этот мальчик…

Я вся вскинулась, пораженная внезапной мыслью.

— Этот мальчик, этот мальчик! Сколько можно так говорить? Ему следует выбрать имя!

— Я уже думал об этом, дорогая. Я рассудил так. Поскольку его появление на свет произошло как раз после нашего разговора, можно смело полагать, что именно дед по материнской линии вызвал нашего сына к жизни. Это из-за деда он проявил такое нетерпение.

— Деда? То есть моего отца?

— Ну разумеется. Будет хорошо назвать его именем вашего отца. Кроме того, это большая честь для нашего мальчугана.

— Для нашего Филиппа Антуана, — повторила я, впервые произнося вслух имя нашего ребенка. — Для маленького Филиппа.

Выбор показался мне исключительно удачным. Ребенок родился на Пасху и будет назван именем Филипп Антуан. Я усматривала в этом признак того, что мой отец в скором времени освободится из заключения. Выйдет из Тампля. Появление в нашем доме крошечного Филиппа Антуана было просто предзнаменованием. Да-да, не иначе…

Я бы еще долго могла разговаривать с Александром, но по мере того как мое возбуждение спадало и проходила сонливость, я начинала чувствовать и боль. Такую сильную, будто внутри я была вся разорвана. Александр сразу склонился надо мной.

— Надо позвать д’Арбалестье, Сюзанна?

— А он еще здесь?

Но Александр не ответил. Он был уже у двери и спешил разыскать доктора — это и было ответом на мой вопрос.

Целых три недели я провела в постели, наслаждаясь покоем, счастьем и полным бездельем. В Белых Липах нынешнее мое положение было подобно положению королевы, которая родила наследника престола и теперь принимает выражения благодарности от подданных. Едва силы вернулись ко мне, Маргарита с утра делала мой туалет, одевала меня, ко мне приносили колыбельку с ребенком и ставили рядом с постелью. И тогда я начала давать аудиенции.

Приходило очень много крестьян из окрестных ферм и деревень — крестьян удивительно диких, религиозных и весьма свирепых на вид. Появлялись и шуаны. Все они считали за честь поцеловать мне руку, а потом опуститься на колени перед колыбелью и пожелать маленькому сеньору здоровья, сил и счастья. Если бы я позволила, они бы и ему руку целовали.

Маленький сеньор, не подозревая о том, что все эти церемонии устраиваются в его честь, безмятежно спал в своей постельке и просыпался лишь для того, чтобы кормилица накормила его. Кормилица была из ближайшей деревни, большая, с довольно тупым лицом, в ширину такая же, как в высоту. Кормить господских детей — это была ее профессия. У нее самой дома был полугодовалый мальчик, брошенный неизвестно на кого. Мне не очень нравилась эта женщина, и я даже чувствовала некоторую ревность, глядя, как она кормит моего ребенка. Я лишь надеялась, что либо привыкну к ней, либо у нас будет возможность ее заменить.

Когда приемы и раздача милостей заканчивались, ребенка забирал старый герцог, который сам вел себя как дитя и был без ума от радости. Поначалу я немного опасалась за малыша. Все-таки герцог был не вполне душевно здоров, и отдавать ему ребенка… Но, взглянув однажды в глаза старика, я поняла, что ничего дурного от него ждать не следует. Он, пожалуй, больше всех любил это маленькое создание. И я молча смирилась с тем, что старик так много им занимается и носит повсюду, хвастаясь внуком.

А вот Анна Элоиза, казалось, не разделяла общих восторгов.

Она навестила меня на третий день после рождения маленького Филиппа. Вошла, тяжело опираясь на трость, и долго стояла над колыбелью. Я ждала хоть какого-нибудь отзыва, но его не последовало. Старая герцогиня взглянула на меня и презрительно бросила:

— Мне рассказали, что с вами произошло, милейшая. Вы рожаете просто как кошка — два часа, и готово! Любой знатной даме следовало бы мучиться дольше, тогда, может быть, и итог был бы более успешным.

Сперва я была ошеломлена. Потом, помолчав немного, я ощутила, как меня охватывает гнев. Сколько это может продолжаться? Если эта старуха из-за каких-то своих воспоминаний — которые, впрочем, не имеют ко мне никакого отношения — упрямо не желает жить в мире, то и у меня такое желание очень быстро пропадет. Терпение мое иссякло, черт возьми!

Сверкнув глазами, я подалась вперед, словно преграждая ей путь к колыбели, и враждебно спросила:

— Вы что, смеете утверждать, что вам не нравится наш сын?

— Наш сын! Вот как вы заговорили, милочка! Это только ваш сын пока что! Я смотрю на него и не вижу в нем пока нрава дю Шатлэ — только вашу гнилую породу де ла Тремуйлей!

Я пришла в бешенство и едва удержалась от того, чтобы не швырнуть в нее подушкой.

— Благодарите Бога, мадам, что вы так стары, — сказала я в ярости, — иначе этот ребенок, которого вы сейчас так презираете, когда-нибудь заставил бы вас отвечать за свои слова.

Она насмешливо фыркнула, но продолжать перепалку не стала. Резким движением отстранив меня, она снова склонилась над колыбелью. Снова пригляделась и хмыкнула.

— Мадам, ваше присутствие отнюдь не приносит мне радости, — сказала я резко.

— Гм, вы осмеливаетесь выгонять меня?

— Я сейчас хозяйка в Белых Липах, вспомните это, мадам!

— Вы здесь без году неделя, несчастная! А я прожила здесь тридцать лет!

— Мадам, — сказала я прерывисто, — вы ошибаетесь очень во многом. Вы ошибаетесь, считая меня несчастной. Вы ошиблись и тогда, когда самонадеянно посчитали, что я приехала сюда лишь для того, чтобы выгнать отсюда вас. Вы думаете, ваше отношение ко мне заботит меня? Вы ошибаетесь. Ваше мнение заботит меня так же, как и лунный пейзаж. Так что не тратьте ваши оставшиеся силы на насмешки — они меня не трогают.

— Несомненно, племянница. И именно поэтому вы смотрите на меня с такой яростью.

Усмехаясь, она пошла к выходу. Потом обернулась и спросила:

— Надеюсь, вы собираетесь крестить мальчика?

— Разумеется.

— И когда же?

— Сначала нужно дождаться, чтобы я поднялась с постели, а потом уж говорить об этом.

Она ушла, и тогда я впервые задумалась о крещении. Конечно, мое выздоровление было важной причиной отсрочки, но не единственной. Анна Элоиза ничего не знала о том, что мой отец жив. А я именно из-за отца хотела отложить крещение. Я бы хотела, чтобы он присутствовал на этом торжестве. Все-таки ребенок будет назван его именем. Как можно было отказаться от мысли сделать принцу такой подарок?

Александр отсутствовал два или три дня и вернулся к самому моему дню рождения.

Он привез великолепные подарки. Для меня и для малыша. Восхитительный выбор тканей — шелков, бархата и атласа, приобретенных в Нанте на купеческих кораблях, пришедших из Индии, и купленных в лионских мануфактурах. Невероятно красивый плащ из белого меха на подкладке из тонкой шерсти и белого атласа, с широким капюшоном, вышитым по краям золотом и серебром. Три платья по парижской моде — темно-красное, лазурное и золотистое. Изящный ларец для драгоценностей, сделанный из черепахи и инкрустированный золотом; в крышке было встроено зеркало… Это не считая нового набора жемчужных и бриллиантовых булавок, набора черепаховых блестящих гребней и тысячи кружевных надушенных платков.

А для малыша был куплен миниатюрный ангел из золота и эмали, созданный знаменитым итальянским художником шестнадцатого века. Ангел содержал в себе маленький восковой шарик, сделанный во время пасхальной мессы самого папы в Риме, и это придавало подарку значимость реликвии, обеспечивающей поддержку святых и девы Марии. И, конечно, герцог позаботился о маленьком образке для ребенка, освященном в часовне Лурдской Божьей Матери.

Этот день, задуманный первоначально как достаточно скромный семейный праздник, вылился в такое торжество, которого давно не знали ни Белые Липы, ни округа.

Что с того, что ради этого пришлось поднять на ноги всю сотню шуанов, которые были в поместье, и возложить на них охрану. Эти охранники, впрочем, нарядились ради праздника точно так же, как крестьяне с окрестных ферм. В деревни и на фермы было послано богатое угощение, бочонки сидра и вина, для того чтобы бретонцы охотнее молились за благополучие маленького Филиппа Антуана.

Но, конечно же, главные события происходили в самом поместье.

Замок был украшен гирляндами цветов и бумажными фонариками, кусты были расцвечены иллюминацией, которая красиво выглядела в сумерках. Было приглашено очень много людей. Констанс де Лораге, которая должна была стать крестной мальчика, лучше знала верхнебретонское дворянство и этим помогала мне.

Били фонтаны. Брызги воды падали на необозримое море цветов, разлившееся вокруг усадьбы. Одуряюще сладко пахла цветущая черемуха.

Я была в платье из сверкающего муслина цвета лазури, завышенная линия талии была украшена короткими оборками и вышита серебристыми пальмовыми листьями. Из украшений на мне сияло лишь нежное жемчужное ожерелье. Утопая в облаке воздушного прозрачного муслина, я встречала гостей, здоровалась, улыбалась, протягивала мужчинам руки для поцелуя и как можно приветливее разговаривала с дамами.

Для меня не было секретом, что многие аристократы, прибывшие к нам, либо под подозрением у Республики, либо явно скрывались. О многом говорили сами имена — граф де Бурмон, граф де Фротте, Сюзаннэ, д’Отишан. Все это были люди, за которыми гонялась полиция и летучие отряды синих. Приехать сюда относительно открыто они смогли лишь потому, что с недавнего времени политика Директории круто повернула вправо.

Мне запомнилась встреча с четой де Ларошжакленов. Во-первых, потому что сам граф де Ларошжаклен, красивый, обаятельный, молодой — на несколько лет моложе меня — человек, поздравил меня и подарил изящный, редкой работы кубок из золота с нефритовым дном, кубок, сделанный в виде золотой раковины, что напомнило мне герб де ла Тремуйлей. А во-вторых, потому что женой этого человека была бывшая мадам де Лескюр. Это не могло не вызвать у меня воспоминаний.

Кадудаль приветствовал меня, как всегда, очень почтительно, но с большим достоинством. Я, глядя на него, невольно думала: будто какой-то егерь или лесник затесался среди изящных дам и любезных кавалеров.

Маргарита возглавила процессию, направлявшуюся в часовню. Она несла на белой кружевной подушке завернутого в пеленки малыша. Через некоторое время он был крещен отцом Ансельмом и получил имя Филипп Антуан. Едва проснувшись, малыш снова уснул, и его не тревожили даже звуки музыки.

Потом началось застолье, ради которого было убито великое множество птицы и дичи и изрядно опустошены богатые погреба Белых Лип. Но ни оставаться за столом, ни тем более танцевать у меня не было сил. Роды если и не заставили меня долго мучиться, то причинили мне много вреда. Я не могла подолгу оставаться на ногах. Меня все поняли и извинили.

Я рано легла в постель и, почти не прислушиваясь к тому, что происходило внизу, долго глядела на малыша Филиппа. Это был крошечный, очень спокойный младенец с нежным личиком и смуглой-смуглой кожей. «Отцовской», — подумала я с любовью. Мне даже казалось, что уже сейчас этот малыш демонстрирует характер, похожий на характер отца, — такой же молчаливый и сдержанный. Я, честно говоря, очень редко слышала, чтобы Филипп плакал. Он вообще жил не замечая нас. У него было лишь одно желание — напиться молока, а потом спать, спать и спать…

— Филипп, — прошептала я, касаясь мизинцем щечки сына. — Как же я люблю тебя.

Он еще не был красив. И не приобрел той миловидности, которую рано или поздно приобретают все младенцы, но я была уверена, что со временем это придет. Волосиков у него не было, лишь легкий пушок на лбу. А глаза… Вот глаза-то были светлые. Еще нельзя было понять, какого именно цвета. Но я очень надеялась, что он будет такой же синеглазый, как…

— Как твой папа, — проговорила я, задерживая дыхание и ближе придвигаясь к малышу.

Раздался стук в дверь. Я еще не успела сказать «войдите», как дверь распахнулась. Конечно, подумала я, только Жан может так поступить.

— Ма, ты здесь? — спросил он, уже входя. — А можно к тебе?

— Да, милый, если только ты будешь говорить шепотом.

Он скинул туфли и праздничный камзол и, подтянув кюлоты, забрался ко мне на постель. Я с улыбкой потрепала его по волосам, с силой притянула к себе, поцеловала, и он тоже чмокнул меня в щеку, но тут же вырвался, и я видела, что взгляд его направлен не на меня, а на маленького.

— Ма, это что, и есть мой брат?

— Да, наш Филипп Антуан, — сказала я, помня, что Жан только позавчера приехал из коллежа и еще не разглядел толком своего брата.

— Ну вот, теперь столько детей появилось — то сестры, то братья…

Задумавшись, он добавил, уже с некоторой обидой:

— И вот, пожалуйста, его назвали Филипп Антуан!

— А что такое?

— Его в честь деда назвали! А меня?

— Жан — это самое лучшее имя во Франции.

— Ну да, Жанов так много…

— Много, но из этого есть выход.

— Какой?

— Сделай так, чтобы тебя все знали как совершенно особенного Жана. Как Жана де ла Тремуйля.

Он недоверчиво поглядел на меня. Потом улыбнулся.

— Ладно… — сказал он довольно самонадеянно. — Так и быть, сделаю.

Потом он снова склонился над малышом, и на лице своего старшего сына я прочла любопытство — такое искреннее, по-детски сильное.

— Подумай, сокровище мое, — начала я, гладя голову сына, — ты ведь теперь старший. Старший брат. Понимаешь, что это значит? Сейчас наш малыш Филипп еще такой слабенький и крохотный, но придет время, когда ему понадобишься и ты, и твои услуги.

— Какие?

— Кто же научит его всему, если не ты? Разве ты не поможешь ему первый раз сесть на лошадь? Ты бы мог научить его стрелять и фехтовать.

— До этого еще долго, ма…

— Надо только иметь терпение. Это не так долго, как тебе кажется. Ты и оглянуться не успеешь, а Филипп уже вырастет. Ты тогда будешь почти взрослый, сам всему научишься, и он будет гордиться тобой. Вы будете вместе сражаться и вместе ходить на охоту… А если его станут обижать, бить или дразнить, разве ты не заступишься за него?

Жан встрепенулся, и я с улыбкой заметила, как он сжал кулаки. Глаза его метнули молнии — прямо как у деда.

— Вот еще! Да я им задам такую трепку, что они вовек не забудут! Знаешь, Марк научил меня одной подножке — она…

Филипп трепыхнулся и открыл глаза, кривя ротик так, словно хотел заплакать. Я поспешно остановила Жана.

— Тише, мой милый, тише. Нам пора прекращать разговор. Мы говорим слишком громко и тревожим его. А завтра… завтра я непременно дослушаю то, что ты хотел рассказать о Марке.

— О подножке, а не о Марке, ма!

— Да, конечно. И о подножке тоже.

Я поцеловала его и была поражена тем, до чего покровительственно он меня обнял. Так, будто считал обязанностью меня оберегать. Он удалился, заговорщически подмигнув мне, словно напоминал об обещании.

«Мой маленький защитник, — подумала я с любовью. — Пройдет совсем немного времени, и не только Александр сможет защитить меня».

Как же все-таки я любила Жана… Я всех любила — и близняшек, и Филиппа — но Жан… Жанно… Вот без него я жизни не представляла. В нем был весь смысл моего существования.

«Ни у кого нет лучшего сына».

И это было вовсе не хвастовство, а сущая правда.

В ночь на первое июня в Белые Липы прибыл Ле Пикар с несколькими английскими офицерами, без акцента говорившими по-французски. В поместье им был оказан самый радушный прием. Вместе с Александром и Полем Алэном новоприбывшие затворились в большом герцогском зале и не выходили оттуда целые сутки. Прислуге было велено лишь каждые три часа подавать туда закупоренные графины с вином, кофе и коробки с гаванскими сигарами. Совещание было долгим и крайне секретным.

Меня, впрочем, сейчас это волновало куда меньше, чем раньше. Я даже сама себе удивлялась. Спокойствие мое было поразительно. Я даже не посылала Маргариту подслушивать под дверью, и внутри меня жила неизвестно чем рожденная уверенность, что Александр не пострадает, вернется целым и невредимым, и вернется с успехом. Предприятие, которое они задумали, конечно, было рискованным и сложным, но я наперед знала, что исход его будет успешным.

Вероятно, спокойствие это было следствием забот, свалившихся на меня. Я ведь не ожидала, что Филипп родится так скоро. И теперь, когда он родился, все мое внимание принадлежало только ему. Что с того, что он большую часть времени спал, — я все равно была готова часами любоваться им.

Кроме того, на этот раз я вверяла мужа Ле Пикару и английской разведке. Во-первых, я знала, как долго и тщательно готовила Англия операцию по освобождению из Тампля Уильяма Сиднея Смита. Во-вторых, Ле Пикар сам по себе казался мне приятнее Жоржа Кадудаля. Может, во мне говорило предубеждение, но я явно предпочитала первого. Возможно, потому что Ле Пикар был аристократом.

В ответ на приходящие известия о том, что Бонапарт захватил Венецию, Корфу и другие острова Ионического архипелага, Ле Пикар заявил:

— У меня с ним давние счеты, с этим Бонапарте. Можно сказать, с самого детства.

— Почему? — спросила я удивленно. — Ведь он, как говорят, родился на Корсике.

— Да, на Корсике, и черт бы побрал этого дикаря! Мы были с ним одноклассники, мадам, и даже сидели за одной партой. Я возненавидел этого выскочку-корсиканца с первого взгляда и при любом случае досаждал ему. Правда, надо признать, что и он не давал мне спуску… Пико де Пикадю, посаженный между нами, вскоре был вынужден бежать со своего места, так как его ноги почернели от весьма яростных ударов, которыми мы обменивались под столом…

— Что же вас так в нем раздражало?

— Затрудняюсь сказать, мадам… Возможно, его честолюбие; болезненное честолюбие и желание выделиться любой ценой. То было время, когда он чрезвычайно гордился тем, что он корсиканец, и подписывался не иначе, как «Наполионе ди Буонапарте»…

— Ага, а теперь он стал Наполеоном Бонапартом.

— Видимо, он счел, что быть французом куда выгоднее… Я знаю его очень хорошо, мадам, и не думаю, что его будет легче остановить теперь, когда он вкусил и славы, и власти.

В Белые Липы пришло известие, что Бонапарт прибавил к своим лаврам генерала еще и лавры миротворца. Он так страшился, что генерал Гош опередит его и первым подпишет мир, что, едва узнав о его победе близ Нейвида, сразу пришел к обоюдному согласию с австрийцами. Мир был подписан в Штирии, в небольшом городе Леобене. Предлагая мир, Бонапарт писал разбитому им эрцгерцогу Карлу: «Разве не достаточно убили мы народа и причинили зла бедному человечеству?»

Захват нейтральной Венеции тоже вызвал волну возмущения в Европе. На рейде в Лидо был убит французский капитан — зацепившись за этот случай как за предлог, Бонапарт послал против Венеции своего генерала Барагэ д’Илье. Дожу, приехавшему просить о снисхождении, Бонапарт высокомерно ответил: «Я не могу вас принять, с вас каплет французская кровь…» Так было уничтожено Венецианское государство, самостоятельная итальянская республика, существовавшая с середины V века. Знаменитые статуи коней, которые мы с Александром видели у собора святого Марка, были сняты и отправлены в Париж.

Европа роптала, но генералу не было никакого дела до этого. Быть может, он знал, что живет в мире, который идеально ему подходит, — мире, где прав только тот, кто силен.

Правда, будучи сильным, Бонапарт не считал нужным быть откровенным и носил то одну, то другую лицемерную маску. Он усиленно распространял версию о том, что его война — это лишь помощь Италии, что великий итальянский народ сбрасывает наконец австрийское иго. На самом деле Бонапарт презирал итальянцев и, нещадно и беззастенчиво грабя эту страну, насмешливо вопрошал Директорию: «Неужели вы действительно думаете, что идея свободы способна поднять этот дряблый, суеверный, трусливый, увертливый народ?» Когда было нужно, он беспощадно расправлялся с недовольными, как это случилось с городами Бинаско и Павией, жители которых не захотели больше верить в версию о приходе освободителя. Провозглашая идеи свободы, генерал не забывал о себе и своих генералах — все они знали, что вернутся на родину богатыми людьми.

…Миновав заставу и успешно покинув Париж, заговорщики и похищенные узники Тампля остановились, чтобы сменить одежду и лошадей, в Сен-Клу, в одном из домов, где жили проверенные роялисты, готовые оказать всяческую помощь. Там отец, с трудом сойдя с лошади и опираясь на саблю, окинул быстрым взглядом группу своих спасителей и, сразу остановившись на Александре, спросил:

— Так это вы, сударь, женились на моей дочери?

— Имел такую честь, — сказал Александр улыбаясь.

Так принц де Тальмон впервые познакомился со своим зятем.

В целом дело прошло очень легко, легче, чем кто-либо ожидал. Бдительность республиканских властей оставляла желать лучшего, развал, поразивший всю страну, не миновал тюрем и полиции. Так что, когда поздно вечером к коменданту тюрьмы Тампль прибыли люди, одетые в форму жандармских офицеров, и предъявили распоряжение Директории о препровождении двух заключенных в другое место, комендант не был ни насторожен, ни удивлен. Да и чему удивляться? Всем было известно, что Баррас, задающий тон в Директории, сейчас делает ставку на правых; так что казалось вполне вероятным то, что двум закоренелым роялистам будет предоставлена возможность загладить свою вину. Их хотят перевести в лучшее место — что ж, пожалуйста…

Можно было ожидать вопросов, удивленных возгласов, вполне понятного любопытства. Но комендант ничего такого не проявил. Бегло просмотрев бумагу, он бросил ее на стол, зевая, позвал офицера, и через полчаса Сидней Смит и принц де ла Тремуйль уже садились в государственную тюремную карету, окруженную жандармами. Заключенные были заранее предупреждены и поэтому вели себя как полагается.

И только через два часа после их отъезда коменданта тюрьмы Тампль стали одолевать смутные подозрения…

Теперь, впрочем, это никому не могло повредить. Уже на рассвете, проскакав двадцать лье, заговорщики были в Руане и, затаившись на одной из явочных квартир, пережидали светлое время суток. Они знали, что вся полиция Республики будет поставлена на ноги. Чтобы найти виновников столь дерзкого похищения, Баррас и директоры готовы будут перевернуть вверх дном всю страну. Но беглецы не боялись. Следовало лишь соблюдать осторожность и точно придерживаться плана, разработанного в Англии. Кроме того, на случай непредвиденного нападения каждый заговорщик располагал оружием, пулями и порохом.

Теперь, через неделю после отъезда из Парижа, они были здесь. Все еще слишком ошеломленная, чтобы хорошо соображать, я слышала, как Александр отдает приказания: поднять на ноги всех людей, оцепить поместье, выставить часовых вдоль дороги и при приближении опасности подавать сигналы… Поль Алэн, несмотря на то что сам только что приехал, отправился лично проследить за тем, как приняты все эти предосторожности. Остальные прошли в голубую гостиную. Я услышала голос отца. Он говорил:

— Соблаговолите известить мою жену, что я буду в Лондоне через два месяца.

— Но ведь принцесса сейчас в Вене, — сказала я, — в свите дочери Марии Антуанетты.

— Это ничего. Полагаю, она приедет в Лондон, чтобы повидаться со мной.

— Она знала, что вы живы?

— Нет. Вероятно, что нет.

Я машинально распорядилась насчет ужина и вина. Маргарита прекрасно понимала, как я взволнована и растеряна, и поэтому сразу взяла все заботы по обслуживанию гостей на себя. Я молча поблагодарила ее взглядом.

Они сели за стол и говорили, говорили, говорили… Я очень ясно почувствовала и горечь, и досаду. Зачем они все сюда приехали? Пока они здесь, отец только их и слушает. Да и сам он находится в центре их внимания. А я… словно на втором плане. Может быть, у них не было иного убежища? Но в таком случае они могли бы отправиться спать и оставить меня с отцом. Так нет же — им непременно нужно обсуждать свои планы.

Скрывая недовольство, я обвела взглядом гостей. Человек, сидевший напротив отца, — это был Сидней Смит, англичанин, похищенный из тюрьмы Тампль. По-французски он говорил с трудом. Искажая слова, он спросил:

— Так каковы же ваши намеревания, принц? Вы останетесь здесь или уедете вместе со мной через месяц, как условлено?

«Через месяц, — повторила я про себя, — стало быть, Смит целый месяц намеревается пересиживать здесь опасность».

Отец ответил резко и решительно:

— У меня нет желания оставаться во Франции. Сюда я вернусь только в том случае, если король сам объявит войну Республике и решит возглавить наступление.

— Ставя такое условие, вы отлично знаете, что оно неосуществимо. Стало быть, вы выбираете для себя эмиграцию?

— Я выбираю для себя войну против синих. Но война только тогда имеет смысл, когда есть надежда на победу. В данный момент в шуанской войне смысла нет, потому что король отказывается возглавить ее. Я еще попытаюсь убедить и его, и графа д’Артуа, я побываю и в Лондоне, и в Митаве. Если мне не удастся добиться желаемого, я буду бороться иначе.

— Каким образом?

— Меня более всего сейчас интересует Бонапарт.

Помолчав, отец добавил:

— Следует где-нибудь остановить его. Любыми средствами. А потом поглядеть, не согласится ли он сыграть роль Монка[11].

Меня поражало то, что отец так осведомлен о происходящем, но я перестала слушать, потому что все эти тонкости роялистской борьбы были мне не очень интересны. Я смотрела на отца. Он стал очень худ — это я теперь заметила. На щеках четче выступили желваки, глаза ввалились, и их блеск казался еще более пронзительным. Как все-таки хорошо, что он намерен целых два месяца провести в Белых Липах. Здесь, во-первых, безопаснее, а во-вторых, он сможет немного поправиться. Обрести прежнюю форму. Он ведь уже немолод. Впрочем, о том, что принц стар, я тоже не могла подумать. В нем было столько силы, энергии, воли к жизни. Да и ненависти тоже… Я интуитивно чувствовала эту ненависть, и поэтому понимала, что долго он у нас не задержится. Его зовут иные дела. Подумав об этом, я поняла, почему Александр иногда так напоминал мне отца: они оба чувствуют себя рожденными для постоянной войны. Одному Богу известно, что они делали бы, если бы не произошла революция.

Я заметила, что Александр смотрит на меня. Он был такой усталый, как и принц, и тоже похудел за дни этой авантюры. Мы улыбнулись друг другу глазами. В моей молчаливой улыбке была и радость, и большая благодарность за то, что он сделал. Привез мне отца… Я бы так хотела, чтобы они стали друзьями.

Ле Пикар и Сидней Смит никак не хотели успокоиться, точно от мнения принца де ла Тремуйля зависел весь успех борьбы.

— Принц, скажите же нам наконец определенно, чем вы собираетесь заняться. Каковы ваши намерения? Какую разведку вы станете поддерживать? Англии очень важно это знать. Чего вы хотите больше всего?

Отец ответил не сразу, наклонясь к канделябру и от пламени свечи прикуривая сигару. Потом взглянул на меня, и я с удивлением отметила: до чего теплым был этот взгляд.

— Больше всего, господа, я хочу побыть с дочерью и узнать, где же все-таки находится мой внук.

— Как я спасся?

Был уже вечер следующего дня; мы сидели на террасе — я, отец и Александр. Сгущались сумерки, теплая ночь обволакивала и дом, и парк, и густые заросли старых вязов напротив. Где-то еще щебетала иволга. Оранжевая лампа разливала приятный свет, бликами отражаясь на мозаичных плитах пола и заставляя сиять рубиновое шарантонское вино в бокалах.

Помолчав, отец произнес:

— Дорогая моя, это было не спасение. Это было хуже, чем смерть. Я тысячу раз предпочел бы расстрел, чем Тампль. Разве вы так плохо знаете меня, что называете это спасением?

— У меня было очень мало возможности узнать вас. И, кроме того, как можно иначе назвать то, что вы остались живы?

— Я был мертв. Все эти три с половиной года в Тампле я провел как мертвец. Я проклинаю эти годы. Я немолод и не могу располагать временем. Мне надо многое успеть. И за что я ненавижу синих больше всего — так это за то, что они у меня отняли целых три года, иначе говоря, сорок четыре месяца, девять дней и девять часов.

Он поставил свой бокал на стол, его рука сжала локотник плетеного кресла. Александр, вероятно, заметив, что принцу не очень-то хочется говорить о своем спасении, которое он расценивал как унижение, сказал:

— Сюзанна, расстрел в Лавале был самым настоящим. Господин де ла Тремуйль был ранен двумя пулями в грудь и упал замертво. Через пять минут после этого прибыл гонец с тайным предписанием генерала Канкло. Генерал приказывал приостановить казнь и отправить приговоренного в Париж.

Отец насмешливо отозвался:

— Признаться, я был совершенно уверен, что умер. А когда открыл глаза, то решил, что слишком переоценил себя при жизни и теперь получил наказание за свое самомнение — наказание в виде ада. Поистине, даже дьявол такого не придумал бы — отдать меня, принца, пэра Франции, в руки этих синих негодяев! Впрочем, я иногда даже доволен, что так получилось: все происшедшее пробудило во мне такую ярость и ненависть, что я теперь ни на минуту не могу успокоиться. Я буду бороться с этими выродками до последнего.

— Похоже, — улыбаясь, заметил Александр, — Республика оказала себе медвежью услугу, помиловав вас.

Он ушел, оставив нас одних. Отец долго молчал, словно обдумывал этот уход, и я с улыбкой поняла, что ему бы хотелось посмотреть Александру вслед, чтобы еще раз оценить его.

— Знаете, — сказал он вдруг, — а ведь я доволен.

— Довольны?

— Да. Признаться, я редко был доволен вами. Вы всегда поступали не так, как я хотел. Но вы же знаете, что я всегда хотел вам только добра.

— Да, — сказала я. — Знаю. Так он вам нравится?

— Герцог дю Шатлэ? Даже я сам не мог бы выбрать для вас лучшего. Впрочем, я должен признать, что всегда делал неудачный выбор. Вам что-нибудь непременно не нравилось.

— Но вы же меня не спрашивали… Хотя я и сама не знаю, отец, нужно ли спрашивать. Все решает случай. Я выходила замуж за герцога дю Шатлэ только ради его денег. Все остальное меня не интересовало. Я лишь хотела, чтобы Жан был всем обеспечен.

— Мне трудно слышать такое от своей дочери.

— Почему?

— Это наполняет меня стыдом. Нелегко сознавать, что это я допустил такое. Я не оградил вас от этого безумия. Я был виной тому, что вы были вынуждены принимать во внимание деньги герцога.

— Но мне кажется, что вы никогда не осуждали браки по расчету.

— Браки по расчету, моя милая, но только равные браки. Иначе говоря, союзы… Я прихожу в ярость, когда думаю, что члены этого семейства могут упрекнуть вас за то, что вы были бедны.

Улыбаясь, я покачала головой.

— Нет-нет. Все, к счастью, совсем не так. Меня никто не упрекает, я со всеми нашла общий язык. Я так счастлива, что…

Помедлив, я добавила, и глаза у меня сияли:

— Что только ваше появление могло сделать меня счастливее!

Он наклонился, взял мою руку, лежавшую у меня на коленях:

— Я рад, что мы помирились. Что мы теперь — одна семья. В Тампле я долго думал о вас. Нелегко было сознавать, что я ничего не знаю ни о вас, ни о Жане — вплоть до того, живы ли вы… Меня интересовала даже не судьба рода, а ваша судьба. Я слишком плохо использовал то время, когда вы были рядом, и меня утешало лишь то, что с Жаном я такой ошибки больше не повторю… И как я был рад, когда обнаружил, что ваша судьба устроилась куда лучше, чем можно было надеяться.

— Вы имеете в виду Александра?

— Да. Вы удивительно гармоничная пара. Нельзя отыскать более равных людей по благородству крови. То, что вы герцогиня дю Шатлэ, даже меня, принца, наполняет гордостью.

— Ну а Александр? Сам Александр?

— Ему я обязан свободой. Этим сказано многое.

Я прошептала — тихо, взволнованно:

— Ах, я так люблю его, отец… Это необыкновенный человек. Он сделал для меня такое, что…

— Что?

— Он оживил меня. Вернул мне душу. Я ведь почти потеряла ее тогда. А еще…

Запинаясь, я стала говорить. Рассказывать обо всем, что случилось со мной после того расстрела в Лавале. Мне нелегко было отважиться на такой рассказ. Еще ни одному человеку на свете я не признавалась в своей связи с Реме Клавьером. Но отцу надо было сказать. Я не сомневалась, что он если и не поймет меня, то не выдаст.

Он слушал меня, кусая губы, и его рука все сильнее сжимала локотник кресла. Он не прерывал. Лишь изредка, когда я замолкала, он повелительно произносил: «Говорите», — и я снова, будто подбодренная этим приказанием, находила нужные слова. Когда я в своем рассказе дошла до того, как забрала у Клавьера тысячу ливров и держала пистолет у него перед лицом, у принца побелели даже губы, он резко, гневно вскочил, прошелся по террасе, и его руки, заведенные за спину, были сжаты в кулаки. Потом сдавленно бросил через плечо:

— Черт возьми, и вы, имея этого мерзавца в руках, не выстрелили?

— У меня не было такого намерения. Говорю же вам, мне нужны были только его деньги… Я так презирала его тогда.

Он молчал, отвернувшись от меня и тяжело дыша. Я понимала, как трудно пэру Франции и знатному вельможе принять мысль о том, что его дочь была влюблена в буржуа, была им отвергнута, брошена. Да, я понимала эти чувства. Это сейчас я уже успокоилась, но ведь было время, когда я строжайше запрещала себе даже вспоминать имя Клавьера, ибо одна мысль о нем обдавала меня волной жгучего, невыносимого стыда и выбивала из колеи надолго.

— Я ни в чем вас не упрекаю, кроме одного! — резко произнес отец. — После всего, что случилось, было преступно не убить его, просто преступно!

— Я не хотела снова оказаться в тюрьме. Особенно за убийство.

Мой голос прозвучал вяло, безжизненно. Мне до сих пор очень трудно было вспоминать то время. Нищета, отчаяние, зимняя стужа… И Париж — такой холодный, враждебный, равнодушный. У меня не было тогда надежды ни на что и ни на кого. Даже Джакомо отказывался мне помочь. Честно говоря, я и по сей день не понимала, как мне удалось выжить, как я превозмогла весь тот ужас, что на меня навалился… Выражение боли появилось у меня на лице. Я очнулась только тогда, когда почувствовала руку отца у себя на плече.

Он подошел ко мне, встал рядом, и его рука показалась мне такой неожиданно ласковой, что я в невольном порыве прижалась на миг к ней щекой.

— Никогда вы так не делали, — произнес он тихо.

— И вы, — прошептала я почти бессознательно.

Он наклонился, порывисто взял мое лицо в ладони, и я была потрясена, увидев, как он взволнован.

— Милая моя девочка, сколько же вам довелось пережить! Конечно же, я понимаю вас. Никто не должен ничего от вас требовать. Я был в гневе, когда говорил, что вам следовало убить этого торгаша. Как жаль, что я на миг стал глух и слеп от возмущения…

— Вы действительно думаете, что я поступила правильно?

— Более чем правильно. Вы сделали самую правильную вещь в мире — вы остались живы. Я должен благодарить Бога за то, что он сохранил вас. Пока у меня есть вы и Жан, я знаю, за что бороться. Без вас моя борьба была бы пуста, лишена смысла для меня самого.

Я была взволнована его словами. Сейчас словно осуществлялось одно из самых моих потаенных детских желаний: иметь отца, которому можно было бы довериться… который любил бы меня и не скрывал этого… Некоторое время я не могла произнести ни слова.

Сев в кресло напротив меня, он задумчиво сказал:

— Признаться, я был уверен, когда увидел Веронику и Изабеллу…

— Уверены в чем?

— Что они дочери Александра. Я подозревал, что они незаконнорожденные, но думал, что он — их отец… что вы только после их рождения заключили брак. Но…

Он не договорил. Тогда сказала я — горячо, взволнованно:

— Отец, это не имеет никакого значения! Александру даже все равно, чьи они. С тех пор, как он удочерил их, он относится к ним как к своим. Он даже даст им приданое. Он всех в доме уверил, что они — его… Он любит их, мне ли этого не видеть! И он не изменит к ним своего отношения… Вы же не скажете о Клавьере, правда?

Он молчал. Тогда я жалобно повторила:

— Ведь не скажете, да?

— Да стоит ли об этом спрашивать! Давайте навсегда договоримся позабыть даже имя Клавьера — до тех пор, пока не наступит наше время. Следует помнить лишь о том, что Вероника и Изабелла носят фамилию дю Шатлэ. А это гордая фамилия… Надо лишь приложить усилия, чтобы они выросли аристократками и ничего не позаимствовали у своего мерзкого отца…

Он сурово добавил:

— Надеюсь, у вас хватит ума ничего им не говорить.

— Мне не нужен был этот совет. Я решила так еще до их рождения.

Отец какой-то миг смотрел на меня, потом улыбка показалась на его лице.

— Ах, черт возьми! — сказал он неожиданно довольным и веселым тоном, ударив кулаком по локотнику кресла. — Я признаю, что мой зять совершил немало благородных поступков, но не будем преувеличивать меру его благодеяний!

— Преувеличивать? — переспросила я ошеломленно.

— Он женился на моей дочери! Он имел честь взять в жены принцессу де ла Тремуйль! Наконец, он женился на такой прелестной женщине, что другую во Франции еще поискать, — и об этом тоже забывать не следует! Не каждому так везет, как ему…

Я заулыбалась, обрадованная и его словами, и его настроением. Наш разговор направлялся в очень приятное русло, но в этот миг резкий каркающий голос раздался позади нас:

— Везет?! Клянусь Богом, сударь, вы чересчур высокого мнения о себе, своей дочери и всем своем семействе!

Я похолодела. Узнать голос Анны Элоизы, даже не видя ее, было нетрудно. Меня бросило в холодный пот при мысли, что она, быть может, уже давно нас слушает и узнала теперь о близняшках и о Клавьере… О Боже, взмолилась я, пожалуйста, только не это!

Отец поднялся и изысканно поклонился старой даме — изысканно, но несколько иронично.

— У вас интересная манера приветствовать, сестрица. Мы не виделись лет сорок, насколько я понимаю. Неужто за эти годы я имел несчастье невольно вас разгневать?

Они стояли друг против друга, и оба опирались на трости: брат и сестра, рожденные одной женщиной — принцессой Даниэль — от разных мужей. Разница в возрасте между ними составляла двадцать два года. Мой отец первый и единственный раз видел свою сестру, когда был еще юношей.

Анна Элоиза усмехнулась, обнажив великолепные искусственные зубы:

— Я полагала, что навсегда избавилась от семейства де ла Тремуйль. Но вы, похоже, поклялись преследовать меня вечно. Не успела я забыть о своей матери и ее втором муже, как сюда явилась ваша дочь. После ее появления все пошло вверх дном…

— Что ж, мадам, — сказал отец, — вы имеете право на собственное мнение. И я очень рад, что ваше мнение ничего здесь не изменит.

— И все же я не откажу себе в удовольствии высказать его. Вы считаете свою дочь приемлемой партией для Александра? Для моего внука, герцога дю Шатлэ! Поистине, это верх наглости!

— Не понимаю, сестрица, что вы можете поставить ей в упрек.

Анна Элоиза бросила на меня презрительный взгляд, и я снова похолодела, почти уверенная, что сейчас она даст понять, что все слышала и знает о Клавьере.

— Александр совершил глупость, попавшись в силки вашей дочери. Полагаю, она не скрывает, что вышла за него из-за денег. Хорошенькое личико, прелестная фигурка, манеры — у нее было чем прельщать… Но ее прошлое! Вы думаете, если я стара, я не слышала, что она вытворяла с его высочеством графом д’Артуа, когда еще был жив король и когда ей самой было всего шестнадцать! Силы небесные! Да разве могла я поверить, что мой внук обезумеет до того, что женится на чьих-то объедках!

С возгласом ярости я вскочила с места. Отец жестом остановил меня. Анна Элоиза помолчала, глядя на нас весьма презрительно и показывая, что не испытывает ни малейшего страха при виде нашего гнева.

— У нее целая куча внебрачных детей. Она наполнила ими дом… Да и сама она разве была рождена в браке? О, для Александра я мечтала о совсем иной партии. Я думала о невинной юной девушке, уж конечно, не вдове и не разведенной, такой, которая не прошла через испытания двора и не побывала в руках всех придворных вертопрахов. Такая девушка была бы достойной герцогиней дю Шатлэ. Но ваша дочь… Надо еще посмотреть на ребенка, которого она родила, — неизвестно, что из него выйдет…

Она вдруг отвернулась от меня и взглянула на отца:

— А вы? Почему вы считаете возможным жить здесь?

Не дослушав ответа, она махнула своей тростью, подзывая служанку.

Глядя на нее, я не знала, что сказать.

— Я… я пожалуюсь мужу, если вы не прекратите! — выкрикнула я наконец в полной ярости, сжимая кулаки.

Она только хмыкнула насмешливо, удаляясь.

Отец снова остановил меня. Обнял за плечи, усадил в кресло.

— Она часто досаждает вам?

— Постоянно!

— Самая большая ошибка — это то, что вы ее выслушиваете. Она уже так стара. И, по-видимому, всю свою жизнь была несчастна.

— Несчастна? Но что ей еще надо? У нее был муж, дети, а теперь вот — Белые Липы! Ума не приложу, откуда у нее столько желчи?!

— А вы и не думайте об этом. Пропускайте ее слова мимо ушей. Так вам будет гораздо легче. Что толку всерьез воевать со старухой? Она несчастна и хочет и вас такой же сделать. Не слушайте ее.

Я молчала, покусывая уголок платка. Легко сказать — не слушайте… Да ведь она умеет докопаться до самого тайного и язвит потом изо всех сил! Я жила в уверенности, что она не упускает случая говорить Александру что-то плохое обо мне. А вдруг она узнает что-то такое, с чем ему трудно будет смириться? Моего прошлого он почти не знает. Он не знает о Франсуа де Колонне. Ах, не надо даже думать об этом!

Отец громко произнес:

— Могу я, наконец, узнать о самом главном?

Я удивленно посмотрела на него.

— Сюзанна, когда вы наконец отправите человека за Жаном? Полагаю, я не скрывал, что очень жду встречи с внуком. Это крайне важно и для него, и для меня.

— Но я же говорила вам, что он сейчас в Донфронском коллеже.

— Именно это и кажется мне странным.

— Что же странного в том, что Жан учится?

— Вы должны были увезти его оттуда, потому что знали, что сюда приеду я. Почему вы этого не сделали?

— Простите, отец, но вы приехали не на два дня. Еще будет время. Мальчик должен сдать экзамены.

— Экзамены в республиканском коллеже! Да вы хоть понимаете, что говорите?!

Властный и безапелляционный тон отца разозлил меня.

— Отлично понимаю! Не имеет значения, какой это коллеж. Так или иначе, а мальчику надо учиться. Латынь республиканцы преподают так же, как и роялисты. Если вас послушать, так надо допустить, чтобы Жан оставался невеждой до тех пор, пока не вернется король.

— А вы могли бы, хотя бы для вежливости, вспомнить, что здесь появился я? Я бываю у вас не так уж часто. Вы…

— На сей раз вы будете долго, — сказала я резко. — А я предупредила Жана, что он до тех пор не вернется домой, пока не закончит курс. Вы знаете, что это за мальчик? С ним очень трудно совладать. Я поняла, что должна быть сурова с ним, иначе он совсем отобьется от рук.

— И вы предложили ему выбор: либо дом, либо экзамены в республиканском коллеже?!

— Да. Именно так! И ничуть не жалею об этом. Он должен закончить хотя бы два курса… Вы думаете, я не понимаю, что произойдет, если он узнает о вас? Да он целыми днями будет вертеться волчком. Ни о каких экзаменах и учебе и речи не будет…

— Так ведь это прекрасно, что он любит меня!

— Да, прекрасно, но когда любовь идет вразрез с его образованием, то вам самому это не должно нравиться.

Принц решительно возразил:

— Ничто из этого, что вы сказали, меня не убедило до конца. Сюзанна, я намерен забрать Жана из коллежа и…

— Отец, будет так, как я сказала.

Мой голос прозвучал очень холодно и резко.

— Отец, я воспитываю Жана. Я это делаю все время, а не от случая к случаю. Никто не любит мальчика больше, чем я. И позвольте мне самой принимать решение в отношении Жана. Он мой сын.

— Мне это отлично известно! И до каких же мне пор ждать?

— Ждать?

— Да, когда вы позволите мне повидаться с внуком?

— О, лишь до конца месяца. Когда у мальчика наступят заслуженные каникулы, тогда он сможет сколько угодно общаться с вами.

Отец холодно смотрел на меня.

— Я сам всегда был приверженцем дисциплины и порядка. Но правила, установленные вами, мне не нравятся. Республиканский коллеж — это унижение для моего внука.

— Хорошо, — сказала я. — Так и быть, он бросит коллеж. Я заберу его оттуда. Но не раньше, чем он выполнит то, о чем мы договорились.

— Стало быть, вы предлагаете мне компромисс, — сказал отец, усмехаясь.

— Именно так.

— Это так необычно и для вас, и для меня, что я без раздумий принимаю его.

Я тоже улыбнулась: до того неожиданным был ответ принца.

— Отец, неужто мы научимся жить в мире и дружбе? Я так хотела бы этого.

— О мире не знаю. Слишком уж мы оба упрямы. Но в моей дружбе, как мне кажется, вы никогда не разочаровывались.

Он поднялся, протянул мне руку.

— Ну, а теперь пойдемте, моя милая.

— Куда?

— Полагаю, теперь самое время взглянуть на Филиппа Антуана дю Шатлэ. С некоторых пор этот господин вызывает у меня живейшее любопытство.

— А почему? — спросила я, улыбаясь.

— Он так рвался познакомиться со мной, что в спешке чуть не натворил бед. Полагаю, такое нетерпение заслуживает внимания.

Я подумала было, что Филипп, конечно же, сейчас спит, но интерес отца так радовал меня, что я даже махнула рукой на сон малыша: вреда не будет, если на минутку его прервет дед.

С тех пор как в поместье прибыли столь важные гости, Белые Липы оказались будто в осадном положении. Даже гуляя по парку, можно было заметить то за одним, то за другим деревом угрюмую физиономию шуана. Мрачный Фан-Лер, каждый вечер являясь на кухню, уносил огромные корзины с провизией. Вдоль всех дорог, ведущих в поместье, были расставлены невидимые молчаливые часовые. Нельзя было найти стражей более надежных и ненавязчивых, чем шуаны.

Но, несмотря на эту охрану, призванную защищать беглецов от республиканских ищеек, жизнь в доме била ключом. Ле Пикар, его друзья-англичане, сам Сидней Смит — все это были молодые люди, веселые, разговорчивые; дня не проходило без вечеринки или музыкального вечера. Почти каждое утро наши гости отправлялись на охоту — благо, что безбрежные здешние леса были необыкновенно богаты дичью. Пикник, партии в преферанс, танцы, застолья — все это сменялось одно другим, и я даже порой думала, что давно уже не жила так весело и беззаботно, как сейчас. Сравнить нынешнюю жизнь можно было разве что с Версалем.

В это время в замок часто приезжал Жорж Кадудаль. Приезжал, разумеется, в основном затем, чтобы вести долгие напряженные беседы с моим отцом и мужем, но, пользуясь своим положением крестного отца, почтительно просил меня позволить ему взглянуть на маленького Филиппа. Я, конечно же, позволяла: у меня из памяти еще не улетучился тот эпизод, когда Александр холодным и резким тоном заявил мне, что Кадудаль — его друг. Этот бретонец, впрочем, был не таким набожным, как прочие шуанские вожди. Он с минуту стоял над колыбелью, молча смотрел на малыша, а потом, оборачиваясь ко мне, почему-то просил:

— Берегите его, мадам герцогиня.

Когда он удалялся, я лишь пожимала плечами.

В начале июля необычная жизнь в Белых Липах закончилась. Наши гости стали собираться к отъезду. Смит, Ле Пикар, его англичане — все они готовились сесть на бриг, который должен был причалить в условленном месте, и тайно покинуть Францию.

После их отъезда в замке остался принц де ла Тремуйль.

Он стал уже своим человеком в этом доме. Его все знали, все относились к нему с величайшим почтением — ну, может быть, за исключением Анны Элоизы. Хорошие отношения Александра с моим отцом радовали меня. Радовало меня и то, что отец, как мне казалось, стал более открыт, доступен для общения, почти не осталось в нем холодности и отчужденности, что отпугивали меня в детстве. Теперь он даже с внуками пытался завязать отношения. Правда, я не могла не видеть, что единственное существо, встречи с которым он ждет крайне нетерпеливо, — это Жан.

Близняшки, надо сказать, очень долго не воспринимали принца как своего, и ему не удалось хорошо с ними подружиться. Впрочем, отец сам говорил, что совершенно не понимает, как надо обращаться с девочками. Им не были интересны рассказы о войнах, кинжалы и пистолеты. Разговоров о короле и дворянской чести они вообще еще не могли воспринять. Александр легче находил к ним подход: он катал их на ноге, выдумывал для них в саду какие-то новые качели и карусели, хорошо понимал их детский язык, их слова, которые они отчаянно и слегка нарочно искажали. Они знали, что можно вскарабкаться ему на колени, и он охотно покатает их на плече. А может закружить по комнате так, что они зальются радостным смехом. Девочки даже любили, когда Александр уезжал, ибо знали, что он, вернувшись, всегда подхватит их одну за другой на руки, подбросит в воздух и, поймав, спросит: «Ну, как живете, мои красавицы?» А карманы его при этом будут полны всевозможных лакомств.

От сурового, в сущности, деда такого ждать не приходилось. Поэтому они обращались с ним почтительно, но сдержанно: подставляли щечку для поцелуя, приседали в реверансе, так, как я их учила. Добиться от них хотя бы двух слов в присутствии моего отца было трудно.

Зато мои беседы с ним были как никогда откровенны и продолжительны.

Я рассказала ему о нашем свадебном путешествии, об Италии, даже о Флоренции и Тоскане. Он слушал внимательно, полузакрыв глаза; было трудно определить, какие чувства вызывает у него мой рассказ. Но когда я упомянула о подруге матери, синьоре Раньери, он усмехнулся:

— Ах, вот оно что! Анджела! Как же, я отлично ее помню.

— Она сейчас стала очень богатой, отец.

— Что ж, поздравляю ее… Честно говоря, у меня сохранились о ней двойственные воспоминания. Редко можно было встретить такую сутягу и бессовестную женщину, как Анджела.

Я, не давая ему опомниться, быстро спросила:

— А мама?

— Что? — сказал он, хмуря брови.

— Моя мама? Вы думаете когда-нибудь о ней?

Впервые я набралась смелости и заговорила об этом. Хотя, конечно же, постаралась скрыть, что для такого вопроса мне понадобилось собрать все свое мужество.

Отец кратко бросил:

— Очень редко.

— Разве она была так бессовестна, как Анджела?

Принц сказал, сжимая набалдашник трости:

— Я не хотел говорить плохо о вашей матери, Сюзанна, но, раз уж вы проявили смелость и спросили, то я скажу: она была во сто крат более бессовестна, чем Анджела Раньери, и я стараюсь не вспоминать о ней никогда.

Лицо его было бесстрастно, но левое веко чуть дернулось, как от нервного тика. Я пожала плечами. Следующий мой вопрос о том, любил ли он ее, стал бессмысленным после такого ответа. Кроме того, я не хотела слушать такую правду о своей матери даже от отца — именно такую правду. Никто не имел права осуждать ее. Тем более он, от рождения поставленный в условия несравненно более легкие и благоприятные, чем она. Она была моя мать, и этим сказано все.

Я дала себе слово, что больше к этой теме никогда не вернусь.

Нельзя сказать, что эта неожиданно крепкая дружба между дедом и внуком не радовала меня. Наоборот, я была искренне довольна этим сближением. И в то же время тревога — настоящая, нешуточная — закрадывалась в сердце, и причин для тревоги было несколько.

Во-первых, нечего скрывать, что я ревновала. Я так привыкла, что Жан мой и только мой. Что я знаю о нем все, хорошо его понимаю. Но теперь он просто-напросто вычеркивал меня из какой-то части своей жизни. В каком-то отношении я уже становилась не так нужна, как раньше, и мне оставались лишь второстепенные заботы: следить, выпил ли Жан молоко, умылся ли, лег ли спать. Всеми мыслями он теперь желал делиться с дедом. Не было для него авторитета более высокого, чем принц де ла Тремуйль. И это для него, моего и только моего сына!

Во-вторых, я смутно стала предвидеть будущее, которое ожидает Жана и которое он сам, похоже, решил избрать. Будущее солдата. Человека, который все время воюет, рискует жизнью, которого могут убить и который сам убивает. Человека, которому нужна война, приключения, авантюры, чтобы удовлетворить свою жажду жизни и честолюбие. Но я-то не любила войну. Меня в дрожь бросало при мысли, что когда-нибудь мой маленький невинный Жан убьет кого-то… или будет убит сам.

А ведь именно такая дилемма рано или поздно встанет перед ним, если он вступит на путь, куда его зовет кровь де ла Тремуйлей.

Да, эта кровь… Сколько раз в мыслях я проклинала ее воинственность. И как бы я хотела, чтобы это ее качество не передалось Жану. Но мой сын, которому я дала жизнь, не пожелал ничего у меня позаимствовать.

Я грустно сидела на террасе, склоняясь над колыбелью. Была уже почти ночь — теплая, лунная, звездная, по-июльски душная, как и в прошлом году, воздух был напоен запахом душистого липового цвета. Снова липы стояли под сахарной кроной. А еще сильно пахло грушами. Было как раз то время, когда в Бретани варят грушевое варенье, мед, делают цукаты.

Филипп Антуан спал. Ему было уже больше трех месяцев, и он рос, как рыцарь из сказки, как Геркулес: с каждым днем прибавлял в весе и наливался силой. Золотистый пушок у него был теперь не только надо лбом, но мягко курчавился по всей головке, и это делало мальчика очень хорошеньким. Прямо как золотая пчелка… Малыш явно обещал стать блондином, то есть пойти в меня, свою маму. Жаль только, что глаза все еще были неопределенного цвета. Светлые. Большего сказать было нельзя. Но я надеялась, что они будут голубыми. Голубоглазый блондин — это так красиво.

Он был очень спокойный, но слегка равнодушный мальчик. Он почему-то не желал выделять меня из остальных женщин, не узнавал и не тянул ко мне ручки, как это делал, бывало, доверчивый Жанно. Он жадно сосал грудь кормилицы и, когда я, после этой процедуры, брала его на руки и, пользуясь тем, что он не спит, пыталась с ним подружиться, он не отвечал на мои попытки. Он морщил носик, зевал и поглядывал на меня, как мне казалось, недовольно. Мне не оставалось ничего другого, как уложить его в колыбель.

Зато, глядя на него спящего, я могла любоваться своим ребенком часами. Филипп был такой длинненький, хорошо сложенный, симпатичный младенец, со смуглой кожей и безмятежным личиком. Конечно же, думала я, он еще слишком мал, чтобы воспринимать нас. Он может подружиться только с кормилицей, которая дает ему молоко. Остальные еще не представляют для него интереса.

Знакомые руки коснулись моих плеч. Даже не поворачивая головы, я прижалась к одной из этих рук щекой и сразу ощутила знакомый запах нарда и сигар.

— Ну, так отчего же грустит моя красавица?

Честно говоря, я не знала, что ответить Александру. Сказать, что я поссорилась с отцом? Что он угрожает забрать Жана? Мне пока не хотелось говорить об этом.

— Вам показалось, мой милый, — прошептала я с улыбкой.

— А что тогда вы делаете здесь, если не грустите? Уже ночь. Я не думал, что застану вас здесь.

Александра три дня не было в Белых Липах, он только что вернулся из разъездов, во время которых проверял, как идет жатва.

— Я смотрю на нашего сына и не могу насмотреться.

— Да, он отличный парень… Полагаю, он понял, как безрассудно вел себя раньше, и теперь успешно исправляется.

Некоторое время мы молча глядели на Филиппа и оба, будто сговорившись, задерживали дыхание. Потом взглянули друг на друга и тихо рассмеялись.

— Пора унести его в дом, — сказал Александр. — Я сейчас позову няньку.

Позвать ее он не успел, потому что пришла Маргарита, находившаяся поблизости, и унесла малыша. Мы смотрели ей вслед. Потом я вздохнула, подходя к балюстраде.

— Так что же это за вздохи, carissima? — спросил Александр, подходя ближе.

— Не знаю. Может быть, от избытка счастья…

Его рука легла на мою талию. Он чуть раздвинул волосы у меня на затылке, и я ощутила, как его губы нежно коснулись шеи. Он целовал меня, и мои собственные завитки чуть щекотали кожу. Я передернула плечами от легкой щекотки и других прелестных чувств, разливавшихся по телу, и рассмеялась.

— Что еще за избыток счастья, Сюзанна? От вас я не желаю слышать таких слов.

— Почему?

— Потому что вы еще не получили сполна того, чего заслуживаете. О каком избытке может идти речь?

Я мечтательно прошептала:

— Помните… что вы сказали мне в самом начале?

— Начале чего?

— Нашего брака. Вы сказали, что для счастья вовсе не нужны какие-то особенные душевные силы… Нужно только довериться другому человеку, и все получится само собой.

Его рука скользнула с моей талии на бедро, другой он обхватил меня под грудью. Было так хорошо в этих сильных объятиях.

— Я доверилась вам. И все получилось так, как вы говорили.

— Да, но нелегко же было убедить вас довериться.

— Еще бы! Я была тогда так зла, так жестока. Жизнь требовала от меня больше, чем я могла дать.

Он снова стал целовать мне шею, мочку уха, щеку; его чуть шершавая щека казалась такой теплой… Вдыхая воздух, он пробормотал:

— М-м, снова этот запах… Что это, душенька? У какой волшебницы вы покупаете свои колдовские духи?

— Почему колдовские? Это просто фиалки, — прошептала я с улыбкой. Моя поднятая рука ласково коснулась его волос.

— Фиалки, которые выросли на волшебном лугу, у Камня Фей, и поливала их сама Коридвен, фея друидов…

Я смеялась, слушая эти слова. Слабость разливалась по телу — очень приятная слабость, почти истома, сладкое изнеможение. Все мое существо тянулось к Александру. Его рука на моем бедре таила тысячи обещаний. Он обхватил меня сильнее, стиснул в объятиях почти до боли, крепко прижал к себе, осыпая десятками быстрых поцелуев мою шею и плечи, и я почувствовала, до чего мучительное испытывает он желание.

Я повернула голову, чуть потянулась к нему, и наши губы слились. Мы словно окаменели на какое-то время в этом поцелуе. Потом, откидывая меня назад, он припал губами к ложбинке между грудями, там, где вырез платья был заколот тяжелой брошью. Его руки, обхватившие мои бедра, так крепко прижимали меня к нему, что я ясно ощутила все его напряжение; моя плоть точно соприкоснулась с его мужским средоточием, ставшим теперь воплощением страсти, и я почувствовала, как плывет по телу нежная, пока еще слабая волна желания. Ничего подобного я не ощущала со времени рождения Филиппа. Да, ведь именно с тех пор между мной и Александром не было ничего интимного — то есть почти три месяца… Нежно обхватывая ладонями его голову, я прерывисто, едва слышно прошептала:

— Поднимемся ко мне.

Не предупреждая, он взял меня на руки и понес с террасы во мрак анфилады комнат. Час был поздний, и можно было надеяться, что никто не увидит Александра со мной на руках. Я не говорила ни слова, приникнув щекой к его лицу. То, что сейчас должно было произойти, казалось мне почти брачной ночью. После родов, принесших мне немало вреда, я долгое время даже помыслить не могла ни о чем подобном без страха. Теперь я была здорова, но некоторые опасения оставались. И я тогда решила выбрать единственное, в силу чего теперь верила. Надо довериться Александру. Он никогда меня не подводил.

Окно в моей спальне было распахнуто, и прохладный ночной воздух лился в комнату. Александр уложил меня на постель, сел рядом, низко склонившись надо мной. Глаза его в темноте казались черными и блестящими. Улыбнувшись, я протянула руку и погладила его щеку. Какой же он все-таки чуткий: он появился именно тогда, когда я, поссорившись с отцом, так не хотела быть одинока…

— Вы улыбаетесь? — спросил он.

— Я люблю вас…

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, — я шутливо уклонилась. Он повторил попытку, но мне снова удалось увернуться. Он еще раз попытался поймать мои губы, но безуспешно; мы оба рассмеялись, и он, словно преодолевая это шутливое сопротивление, прижал мои ладони к подушке, заключил меня в сильный капкан своих рук и все-таки поцеловал. Я охотно смирилась с этим, закрывая глаза, мои губы разжались, встречая его язык: он целовал меня жадно, пытаясь целиком завладеть моим ртом, почти терзая мои губы; его жар неожиданно и сильно передался мне, обдал меня горячей волной, и я вернула ему поцелуй, с силой подавшись вперед, навстречу ему, и ухватившись за его плечи.

— Неплохо, — произнес он прерывисто, теплым шепотом согрев мое ухо. — Совсем неплохо после такого перерыва.

Он ловко, быстро, почти неслышно расстегивал корсаж моего платья, стягивал его с плеч. Его руки легли на мои груди, почти скрыв их, мягко обвели нежную форму округлостей, напрягшихся под этими теплыми ласками. Потом мой сосок погрузился в горячее и влажное тепло его рта; я даже вскинулась и задохнулась от ощущений, нахлынувших на меня. Я словно парила в сладостном, мучительном, обволакивающем воздухе. Мое тело мне не принадлежало — он мог управлять им.

— Еще минута, и я превращусь в пепел, — пробормотал он, в то время как его рука скользила по моей ноге, поднимая юбки.

Он легко приподнял меня, стаскивая с меня панталоны и кружевное нижнее белье. Его теплые пальцы проникли между моими ногами; я выгнулась, закусив губу, — мне стоило многих усилий сдержать стон.

— Расслабься, — шепнул он, и звук его голоса подействовал на меня так успокаивающе, что я сама не заметила, как спокойствие охватило меня: расслабилась каждая клеточка моей плоти, каждая мышца, все во мне — до самых потаенных уголков тела — было готово принять его.

Я подалась к нему, обхватила его бедра согнутыми в коленях ногами, и мы соединились. Он проник в меня медленно, словно опасаясь погрузиться слишком глубоко, и все же, несмотря на эту осторожность, с моих губ сорвался возглас боли, и все мое тело воспротивилось проникновению. Опасение проснулось во мне с новой силой, и он замер, словно почувствовал это. Приподнявшись на локте, он заглянул мне в лицо, наматывая на палец мой золотистый завиток; взгляд его сейчас ничего не выражал, кроме безумного неутоленного желания, но поцелуй, которым он прильнул к моим губам, был так горяч и страстен, что новая волна возбуждения окатила меня. Боль прошла, мурашки предвкушения забегали по спине. Я содрогнулась всем телом, смыкая веки, и этим призвала его к действию.

Это было чудо. Откуда он взял столько сил для выдержки? Даже я, знавшая его, не понимала, что он способен на такое. Он двигался так долго, в таком упоительном ритме, что пламя, дремавшее в моих глубинах, вспыхнуло, как огонек под порывом ветра, а ощущение полноты внутри, которая все разрасталась и разрасталась, мучило меня неутоленной сладкой болью. Цепляясь то за смятые простыни, то за его плечи, я задыхалась и стонала, почти кричала под ним; я чувствовала себя потерявшей рассудок, всецело подчинившейся воле желания и стремлению к наслаждению, захватившим меня, и когда все разрешилось — бурно, внезапно, — словно солнце вспыхнуло у меня перед глазами, и я растворилась в его жаре, в объятиях Александра, который, обессиленный, тяжело дыша, рухнул лицом на мое плечо.

Потом я прошептала чуть виновато, лаская губами его ухо:

— Я вас измучила, правда?

Я словно испытывала вину перед ним за то, что так долго оставалась сегодня холодной. Как много терпения нужно было ему, чтобы все это выдержать.

Он ответил, нежно поглаживая мое обнаженное плечо:

— Я знал, что так будет. Д’Арбалестье предупреждал меня. Кроме того, я и сам понимаю вас.

— Понимаете что?

Смеясь, он поцеловал меня в губы:

— То, что сегодня ночью вы были почти девственницей. А мудрецы в индуистских храмах любили повторять, что девственница — это словно дерево, его нужно долго тереть, чтобы оно загорелось.

Я тихо смеялась, несколько смущенная тем, на что он намекал. Он некоторое время наблюдал за мной, а потом произнес:

— Нет, это просто невероятно. Невозможно…

— Что?

— То, как вы прекрасны. Вы — сама любовь, моя дорогая. В вас словно воплотились все женщины мира — их нежность, красота, смущение, изысканность, их капризы, взбалмошность, доброта…

— Ах, так вот сколько у меня разнообразных качеств!

— Вы — само разнообразие, carissima. Вы сокровище. Но даже вы, душенька, вероятно, не подозревали, как я страдал все эти три месяца.

— Страдали? — простодушно спросила я. — Но почему?

— Потому что д’Арбалестье, этот мучитель, запугал меня, и я строго-настрого запретил себе даже думать о том, как бы насладиться всеми вашими достоинствами!

Я засмеялась. Шутя, он опрокинул меня на спину. Брови его нахмурились.

— Ну, а теперь скажи, почему ты грустила, cara.

Глаза у меня широко раскрылись от удивления.

— Но с чего вы…

— Не надо выдумывать, дорогая. Что там еще случилось? Это из-за отца? Он заставил тебя мучиться?

Какой-то миг я молчала, а потом, потрясенная, подалась к нему, с силой обняла, прижимаясь к его груди.

— Ах, какой же вы необыкновенный, Александр! Откуда только вы все знаете?

— Я изучил вас.

— И я рада этому, мой дорогой! Я рада потому, что обо всем могу рассказать вам, и знаю, что вы меня поймете.

Пока я медленно и подробно рассказывала о своем споре с отцом, о намерении принца увезти Жана, он сидел, прижимая меня к себе, и моя голова покоилась у него на груди. Я слышала биение его сердца. Когда я закончила, он молчал. Я подождала еще несколько секунд и спросила:

— Ну, так что же вы думаете? Скажите!

— Скажите сперва вы свое мнение, моя милая.

— Но мне кажется, я уже все сказала!

— Нет. Вы, вероятно, и после размолвки много об этом думали. Так что же вы решили — скажите честно!

Было трудно высказать то, что теплилось пока лишь у меня в подсознании. Признаться в этом — это словно потерять чуточку гордости… Но я все же решилась, проговорив в полной растерянности:

— Похоже, Александр, я согласна…

— С чем?

— С тем, что была чуть-чуть эгоистична.

Тогда, прервав меня, заговорил он. Он сказал мне, что то, что случилось, — вполне закономерно. Рано или поздно Жан вырастет. Рано или поздно ему захочется покинуть Белые Липы и начать свою жизнь, ибо у каждого человека своя судьба и свой выбор. Следует смириться с тем, что я не смогу все время держать сына при себе.

Честно говоря, если бы я не знала Александра, то заподозрила бы, что он просто-напросто хочет отделаться от Жана. Но мне была известна дружба между Жаном и отчимом. Поэтому я лишь жалобно возразила:

— Да, конечно, вы правы. Но ему только десять лет! Не слишком ли рано отпускать его?

— Вероятно, следует судить по тому, что хочет он сам. Если ему не терпится отправиться странствовать и узнавать жизнь — этим все сказано. Да и вы сами знаете, как ему не нравится коллеж.

Это было справедливо. От учебы в коллеже Жан не в восторге. Мы даже ссорились с ним по этому поводу, мне приходилось не раз его наказывать, но это мало помогало. Обиженный на меня, обозленный, он не раз заявлял, что когда станет взрослым и сильным, то уедет, и никто не заставит его учиться «в этом чертовом коллеже». И Марк, и Ренцо тоже говорили так: «Этот чертов коллеж».

— А Ренцо? — спросила я.

— Что — Ренцо?

— Я обещала Джакомо и Стефании, что он будет другом моего сына, что он получит все то, что и Жан.

— Они вряд ли отпустят куда-нибудь Ренцо, — произнес Александр весьма равнодушно. — Я уверен, что они предпочли бы для него коллеж.

— Ах, Боже мой, — прошептала я, уже забывая о Ренцо. — Неужели вы думаете, что мне будет легко расстаться с мальчиком! Ведь он мой сын!

— Дорогая, у вас есть теперь и другой сын. У вас есть маленькие дочери. При всем желании вы не смогли бы уделять Жану столько времени, сколько хотели бы. А если появятся еще дети?

Я откинула волосы с лица. Да, вероятно, он прав… Но только как же трудно смириться с его правотой!

— Я буду страдать, — прошептала я едва слышно.

— Вы будете гордиться. Жана пора выводить в свет. Он будет писать вам. Принц расскажет вам о его успехах… Я думаю, вы никогда не пожалеете о том, что отпустили его. Если только действительно желаете ему добра.

Я молчала. Учеба в Итоне… В Виндзоре, близ Лондона. Кто знает, как отнесутся к этому во Франции, не зачислят ли Жана в списки эмигрантов — такое вполне возможно. Если это случится, он станет иностранцем у себя на родине. Да и сможет ли он приезжать сюда? Если и сможет, то с трудностями. Кроме того, я не хотела бы, чтобы мой сын находился на английской военной службе.

— Он и не будет находиться, — сказал Александр, когда я рассказала ему о своих опасениях. — В крайнем случае он будет зачислен в свиту военных при графе д’Артуа.

— Вы… вы думаете, что принц крови возьмет к себе Жана?

— А почему бы нет?

— Но ведь вы сами помните… как мы… то есть вы поступили с принцем.

— Уверяю вас, это уже забыто. Принц давно уже не страдает. Да и вообще, мне кажется, что на вас он не может сердиться долго. У него с вами связаны слишком приятные воспоминания.

Голос герцога звучал напряженно. Я опустила голову, не совсем понимая, что он хочет этим сказать и уж не упрекает ли он меня. Но он не упрекал. Он произнес — уже вполне обычно:

— Жан будет принят его высочеством, дорогая. Поверьте мне. Вы еще убедитесь, что я был прав.

Я потянулась к нему, и он поцеловал меня. Скользнув руками вдоль талии к моим плечам, он прижимал меня к себе все крепче, так, что я почти млела от близости такого сильного, горячего, уверенного мужского тела. Потом, оторвавшись на миг от моих губ, он спросил:

— Так вы приняли решение?

— Да, — прошептала я, полузакрыв глаза.

Утром я застала Жана за сборами. Он деловито укладывал свои рогатки, веревочки и прочие вещи, которые мне казались чепуховыми, но которыми он дорожил. Сабля в роскошных ножнах, подаренная графом д’Артуа, уже была готова. Я заметила, что кольцо принца Жан, не имея пока возможности косить его на пальце, повесил на цепочке себе на шею.

— Вот как? — спросила я, прислоняясь к косяку двери. — Стало быть, меня теперь спрашивать не надо?

Он взглянул на меня и решительно ответил:

— Мне надо туда поехать, ма!

— Зачем? Ты хоть спросил зачем?

— Да. Дед мне все объяснил. Мы сначала отправимся в Лондон, там меня примет мой отец. А потом поедем в Митаву…

— В Митаву? Так далеко? Это же где-то возле России?

— Да, там дед встретится с его величеством королем. А я просто буду его сопровождать.

Мне на глаза набежали слезы. Даже не потому, что они уезжали так далеко, в те места, которые я представляла как нечто совершенно дикое, заснеженное и пустынное. Просто я смотрела на сына и не могла поверить: до чего же быстро он растет. Слишком быстро! Да, потому что слишком быстро уходит от меня… Он стоял передо мной — темноволосый высокий мальчуган, худощавый, ладный, с разлившимся по смуглым щекам румянцем, который был вызван нетерпением, и у него уже кипела кровь от желания чем-нибудь заняться, совершать подвиги, стяжать славу, завоевать себе титул принца… Было ли место для меня во всех этих желаниях?

Конечно, я не могла отрицать того, что у каждого человека — своя судьба. Что каждый сам должен строить свою жизнь. Но почему Жан был так рад этому? Почему его это не печалило так же, как и меня? Почему ему не нужны были моя ласка, мое тепло, моя любовь?

Комок слез подступил мне к горлу. Закрыв лицо руками, я без сил опустилась на постель, сраженная всеми этими вопросами.

Чуть погодя я услышала голос мальчика:

— Ма! Что с тобой? Ма!

Я тяжело вздохнула. Потом взглянула на сына и привлекла его к себе.

— Будешь ли ты скучать по мне хоть немного, Жанно?

— Ах, ма! — произнес он обрадованно. — Я чуть не забыл сказать!

— Что?

— Я буду писать тебе каждую неделю.

Я улыбнулась, не очень-то веря этим обещаниям.

— Да ты что, не веришь? Я ведь поклялся! Если хочешь, спроси у деда и отца Ансельма — я дал клятву, что буду писать! Такую клятву надо сдержать, потому что иначе не станешь аристократом.

— Кто тебе это сказал?

— Дед.

Он неловко отвел мои руки от моего лица и осторожно погладил меня по щеке.

— Ты такая хорошая, ма. Я тебя больше всех на свете люблю, потому что ты — лучшая. Ты самая красивая, да!

— И все-таки ты от меня уезжаешь.

— Но ведь я приеду, — сказал он простодушно. — Как только заскучаю по тебе сильно-сильно, так и приеду.

— А если заскучаю я?

— Тогда ты мне напишешь, и я тоже приеду. Мужчины не должны заставлять женщин плакать, правда?

— Правда, — прошептала я, обнимая его и вдыхая знакомый запах его волос. — Дитя мое… Мое сокровище, мой ангел…

Раздался шорох. На пороге стоял Шарль и внимательно смотрел на нас.

— Мадам Сюзанна, — сказал он с решительностью, которой я в нем не подозревала. — Мадам Сюзанна, это правда, что господин де ла Тремуйль уезжает за границу и увозит Жана?

— Да, — сказала я, несколько удивленная. — А что ты хотел, Шарло?

— Я бы очень хотел, чтобы меня тоже взяли.

— Взяли? Неужели ты хочешь тоже стать военным?

— Нет, мадам Сюзанна. Я хочу стать аббатом. Я хочу попасть в Ватикан и поступить в какую-нибудь католическую коллегию. О, пожалуйста, мадам Сюзанна! Мне так это нужно!

Просьба этого тринадцатилетнего мальчика поразила меня. Некоторое время я молчала, глядя на него в полном недоумении. Он хочет стать аббатом? Но как можно хотеть этого в таком возрасте?

— Шарло, ты уверен в том, что говоришь? Ты действительно этого хочешь? Может быть, тебе плохо здесь? Если это так, то скажи, и мы во всем разберемся!

— Нет. Мне хорошо, мадам Сюзанна. Просто я хочу учиться. Я хочу стать католиком. Но ведь во Франции это невозможно, правда? Здесь церковь отделена от государства…

Он говорил как взрослый. И еще добавил — простодушно, но уверенно:

— Может быть, я потом поступлю в Римскую католическую академию. Я буду хорошо учиться, вам совсем не надо будет за меня платить!

— Шарль, милый, да разве дело в этом…

Я все-таки не могла поверить в то, что слышала подобную просьбу. Он же не знает жизни, не знает ее вкуса. И хочет стать аббатом? Да это просто ребячество!

Поглядев на меня и, видимо, приняв мое молчание за отказ, он бросился ко мне, схватил за руку:

— Мадам Сюзанна, милая, не отказывайте! Пожалуйста! Мне это очень нужно! Я выучусь, вернусь во Францию… вы никогда не пожалеете, что отправили меня!

Потрясенная, я обняла его.

— Да-да, — пробормотала я, — конечно же, я сделаю так, как ты хочешь. Только давай немного повременим. Не стоит тебе пока принимать сан.

— Так ведь еще нельзя. Там учиться надо.

— Да, но там стараются как можно скорее сделать своих воспитанников монахами — в шестнадцать, семнадцать лет. Обещай мне, что не будешь торопиться.

Он кивнул.

— Обещай, что если передумаешь, то не побоишься признаться.

— Конечно, мадам Сюзанна.

— Обещай, что если не передумаешь, то сначала поступишь в академию, а уж потом подумаешь над тем, как стать аббатом.

— Да, обещаю.

Я отпустила его, сказав, что сделаю все так, как он хочет. Он ушел. Все еще удивленная, я долго молчала.

— Так он хочет стать монахом? — спросил Жан. — Вот чудак! Что хорошего всю жизнь говорить по-латыни и ходить в юбке? Это же ужасная скука.

— Ты не любишь аббатов?

— Нет. Только отца Ансельма… Шарль просто тронулся слегка, вот что!

Он выразительно постучал себе по лбу. Я вздохнула.

— Жан, как же я могла забыть? Если будешь принят принцем крови и королем, надо позаботиться о костюмах для этого.

— Дед все сделает, ма. Я знаю.

— Дед ничего в этом не понимает, — сказала я, несколько задетая. — Уж заботу о костюмах давай предоставим мне, а не деду. Что ты хочешь? Пожалуй, мы выберем темно-красный цвет для твоего наряда… и сделаем черный плащ на красной подкладке… А золотая отделка тебе нравится?

За этим разговором нас и застал принц де ла Тремуйль. Он остановился в дверях и вопросительно смотрел на меня, словно посылая суровый упрек этим взглядом. Во мне снова проснулась сильная досада на него. Это была его идея — забрать Жана! И я не выдержала.

— Да, да, я согласна! — воскликнула я почти гневно. — Вы победили! Радуйтесь! Но если с головы Жана упадет хоть один волосок, я никогда вам не прощу, никогда!

Жан замер с открытым ртом, глядя то на меня, то на деда.

— Вы приняли правильное решение, Сюзанна, — медленно и холодно изрек принц.

Я сдавленным голосом рассказала ему о просьбе Шарля. Он пожал плечами.

— А в чем вопрос? Я не против. Он аристократ, он, кроме того, даже законнорожденный. Я устрою его в Ватикане.

— Я бы просила вас самому проследить за тем, как он устроится.

— Да, если будет время.

— Честно говоря, — произнесла я, — мне казалось, что вы откажетесь.

— А почему я должен отказаться? То, что перед лицами духовного звания я не испытываю благоговейного трепета, — это правда. Таков был я прежде, таким и остался. Но нет ничего дурного в том, чтобы помочь мальчику-аристократу стать аббатом де Крессэ. Это даже добавит мне уважения в эмигрантских кругах.

— О, — сказала я, сама не понимая, что чувствую, — вам это не очень-то и нужно. Вас уважают все. Уважают как никого другого. Все просто трепещут перед вами.

— Только не вы, правда, Сюзанна? — спросил он чуть иронично.

Я не ответила, кусая губы. Тогда он подошел и мягко, осторожно обнял меня.

— Я бы не хотел уехать, оставшись в ссоре со своей дочерью.

— Я тоже этого не хотела, — сказала я. — Но при всем желании я не могу забыть, что это вы забираете Жана.

— А вы подумайте о другом.

— О чем же?

— О том, как вы будете поражены, когда через некоторое время Жан вернется к вам. Как он изменится. Я приложу все усилия, чтобы вас в ту минуту переполняла гордость за мальчика. Что перед этим несколько месяцев разлуки? Все счастье встречи зависит от расставания.

Бриг удалялся от берега.

Огни на корме не были зажжены в целях предосторожности, чтобы не привлекать внимания французских береговых кораблей, которые нет-нет да и показывались в заливе Сен-Мало. Некоторое время еще можно было различить на борту две небольшие фигурки. Это были Жан и Шарль. Они долго махали нам шляпами. Потом ночь и расстояние поглотили их.

Александр осторожно потянул меня за руку, и я, словно опомнившись, направилась к лошади.

«Вот я и осталась без него. Без своего сына».

Море в эту ночь было шумное, неспокойное. Когда я поднялась на скалу, где была привязана Стрела, море мне показалось с высоты волнующимся темным одеялом с грязно-серыми кружевами пены вокруг островков. Острова в ночи напоминали то ли черных крокодилов, то ли акул. Сквозь ветви могучих елей ярко светила луна. Она была совсем близко — прямо над нами.

Александр помог мне вскочить в седло, потом остановил меня, нежно сжал мои колени:

— Ну, что такое, carissima? Снова грусть?

— Он уехал! — прошептала я с отчаянием. — Ах, Александр, ведь он уехал! И так надолго!

— Думайте о тех, кто у вас остался. Обо мне, например.

Я слабо улыбнулась. Потом коснулась рукой его волос, поправила перья на шляпе.

— О вас я думаю всегда. Когда уезжали вы, я места себе не находила.

Он не ответил. Мы замолчали надолго. Вероятно, герцог понимал, что мне сейчас трудно даже произносить слова — спазмы сжимают горло. Он просто вскочил на своего Дьявола, взял под уздцы мою Стрелу и повел их шагом. Нам надо было возвращаться. До Белых Лип неблизко.

Дорога пролегала через каменистую пустынную долину, среди которой менгиры и долмены мрачно чернели то тут, то там. Я качалась в дамском седле, погруженная в размышления. Я думала о том, что уже завтра в полдень Жан будет в Лондоне. В городе, где я сама никогда не бывала. Хотя сейчас все вокруг меня столько говорили о нем, что невольно начинало казаться, что Лондон — это где-то совсем близко, почти в Бретани.

Я перебирала в памяти события, которые произошли за последние годы. Отъезд моего старшего сына — это, конечно, не слишком приятно, но в целом два истекших года были самыми счастливыми в моей жизни. Да, несмотря на странное начало нашего брака, на постоянные опасности, даже на то, что в стране мы по-прежнему считались врагами и преследовались. Да, несмотря на все это, я теперь могла сказать, что не жалею ни о чем. Ни об одной минуте, прожитой за эти два года. Счастье и горе сплелись в таком невероятном сочетании, что это давало мне почувствовать жизнь во всей ее полноте, и я ощущала себя теперь сильной, радостной и как никогда молодой.

Да. Именно молодой. Еще неизвестно, была ли я моложе тогда, когда после монастыря приехала в Бретань. Что я знала тогда? Голова моя была набита глупостями, легкомыслием и ложью. Версаль, конечно, был прелестен, но и он отражал лишь одну сторону существования. А здесь, в Белых Липах, я познала любовь и разлуку, ссоры и сладость примирения, объятия Александра и одиночество, безмятежное счастье и набеги жандармов. Я родила здесь сына — первого своего ребенка, который мог бы гордиться отцом. Так могла ли я вспоминать о годах? Я чувствовала себя совсем юной. Моя жизнь только начиналась. Может быть, это ощущение было подарком судьбы, вознаграждением. Мне пришлось пережить революцию. Событий, выпавших на мою долю, на мои двадцать с лишним лет, с лихвой хватило бы на целую жизнь. Моя судьба была перенасыщена впечатлениями. Да и вообще, богини Мойры очень долго были ко мне жестоки. И я теперь могла с полным правом думать, что взамен, за все испытания, перенесенные мною, вознаграждена этим удивительным ощущением молодости, все нового и нового расцвета, способностью возрождаться, восставать из пепла и после каждого потрясения снова и снова поднимать голову, как цветок, помятый бурей, а потом омытый дождем.

И я была благодарна судьбе за это. «Я ничего не хотела бы менять в своей жизни» — такая мысль впервые посетила меня сейчас, но шла я к ней долго, через годы.

Улыбка показалась на моих губах. Александр заметил это.

— Стало быть, дорогая, не вся ваша любовь уехала на том бриге? Кое-что осталось?

— У меня остались вы. А еще — Филипп в колыбели. Если бы вы знали, как это замечательно!

Я вырвала у него поводья, и мы поскакали, оглашая каменистую долину топотом своих лошадей.

Дорога была неблизкая. Светлела ночь. Алмазной аркой перекинулся через зенит Млечный Путь. Долина закончилась, начались поля — сначала полные ароматов душистой цветущей гречихи, потом — пшеничные. Пахло свежей соломой, теплой землей и особым духом растертого колоса. Мы ехали и ехали, а нам навстречу выплывали стоящие вдоль дороги болотные дубы, громадные ясени, чьи зеленые листья уже начинали бледнеть.

Мы много говорили. Я выражала надежду, что обстоятельства по-прежнему будут нам благоприятствовать и Александру не надо будет никуда уезжать. Я надеялась, что о выстреле в театре забудут, забудут и о том, что герцог дю Шатлэ объявлен вне закона. Александр поддерживал во мне эти надежды. Он сказал, что для него был бы величайшей неприятностью отъезд в Англию, что он собирается продолжать борьбу здесь, в Бретани, и поедет только тогда, когда будут получены указания от короля и графа д’Артуа. Кроме того, сказал он, надо пустить здесь корни окончательно. Но не надо ограничиваться только Бретанью.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Нам пора выезжать в свет, в столицу. Пора обживать отель дю Шатлэ в Париже, чтобы все вспомнили, что он принадлежит нам.

— Каким образом?

— Сейчас там живут ваш брат и его семья. Это мне не мешает, но я хотел бы вступить в права хозяина и привести отель в порядок. Нельзя, чтобы Филипп, когда подрастет, сразу почувствовал себя в приниженном положении, понимая, что ему нет дороги в столицу.

Я пришла в ужас.

— Александр, вы бредите? Вам показаться в Париже? Вам? Вы решили таким образом сдаться в руки полиции?

Он смеялся над моими страхами.

— Вы будете в Париже, Сюзанна. Вы, моя жена. И вы, слава Богу, не вне закона. Именно вы отправитесь в Париж и превратите наш запущенный дом в уютное гнездышко. Что-то вроде того, во что вы превратили Белые Липы.

Я пробормотала:

— Мечты, мечты… Теперь синие забыли о нашем парижском имуществе, но стоит мне показаться там и предъявить права, они сразу почувствуют, что это им мешают. Синим же ничего не стоит отобрать у нас дом.

Он снова засмеялся.

— Выше нос, Сюзанна! Где ваш задор? Попытаться никогда не помешает.

— Вы хотите, чтобы я попыталась?

— Да. Я хочу, чтобы моя жена, появившись в Париже, живо поставила на место тех бывших прачек, которые вообразили себя светскими дамами, и доказала, насколько старое дворянство, даже обезглавленное, выше этих новых буржуазных дикарей.

Я улыбнулась. Его слова польстили мне.

— Ну хорошо. Я думаю, вы правы… Как только подрастет Филипп, я…

Я увидела ворота и сама себя прервала на полуслове.

— Александр, да мы уже дома!

Перед нами открылась тенистая аллея, идущая вдоль речки в глубь парка: старые липы, каштаны, грабы своими распростертыми ветвями создавали над аллеей зеленый свод, а в просветах между стволами столетних деревьев и ветвями открывались гранитные скалы, нагромождения камней, живописно бегущая речка и изумрудная трава.

Было утро. И в конце аллеи нам сияло солнце.

Его слепящий золотистый свет дрожал на горизонте, разрастался, медленно поднимаясь над деревьями. Светящийся розовый шар, точно огромный кокон, казался задрапированным в огненные, алые, пурпурные вуали. Вуали распадались, разбрызгивались сияющими лучами. Все вокруг было залито золотыми солнечными брызгами.

Мы невольно потянулись друг к другу, сжали руки в пожатии, в немом восторге перед открывшимся нам зрелищем рассвета.

Солнце сегодня вставало для нас.

Лошади повернули вправо, и сквозь помутневшее окно кареты стали видны очертания Севрского моста.

— Сена, — произнесла я едва слышно. — Вот и снова Сена. Париж…

Я снова, уже в который раз оказывалась под стенами этого города — того самого, что олицетворял собой революцию и где были погребены самые основы прошлой, казавшейся незыблемой, жизни. Раньше я любила Париж; теперь, право же, мои чувства к нему были противоречивы. И все же я снова ехала сюда, надеясь, что здесь и только здесь смогу найти помощь и заново завоевать свое место в столице. Нет, не свое место. Наше.

— Я все, все здесь помню, — произнесла Аврора, приникая к окошку. — Ага, вот и трактир, где мы пили молоко, когда уезжали отсюда в прошлый раз… Здесь все будто родное…

— А кто же называл себя бретонкой? — улыбнулась я. — Или тебе стоило разок подумать о Париже — и Бретань уже забыта?

— Нет… — Она повернулась ко мне и улыбнулась так счастливо, как ребенок. — В Белые Липы я просто влюблена. Но мы же вернемся туда, правда?

В Париже у нас было множество дел. Надо было показать Аврору в свете — она была уже в том возрасте, когда это возможно. Главная трудность состояла в том, что я сама нынешнего света не знала и не хотела знать. Нынешнее парижское общество, претендующее на светскую изысканность, было буржуазным. Вот я и думала: где же все-таки и кому показывать юную Аврору?

— Во всяком случае, — заявила я решительно, — мы закажем тебе гардероб. В Бретани это невозможно. Такая милая девушка, как ты, должна одеваться только в Париже. Бретонские модистки просто недостойны тебя.

— И тебя, — отозвалась она, прижимаясь щекой к моему плечу. — Ах, я так счастлива, так счастлива — у меня просто дух захватывает от радости!

Было 10 декабря 1797 года. Три месяца назад мадемуазель Аврора д’Энен навсегда покинула стены монастыря в Ренне, — монастыря, в котором приобрела понятие о хороших манерах, научилась говорить, двигаться, играть на клавесине и даже получила некоторые знания по географии и истории. Но, несмотря на все эти успехи, невозможно было уговорить ее остаться там даже на месяц дольше.

— Никогда бы не вернулась туда! — повторяла она горячо. — Это самое невыносимое место в мире!

— Тебе и не надо возвращаться. Ты уже выросла, дорогая.

Выросла… Когда я смотрела на Аврору, меня охватывало странное щемящее чувство. Пожалуй, она слишком быстро выросла. Сейчас ей шел шестнадцатый год — я была примерно в том же возрасте, когда уехала из Санлиса. И вот мы словно поменялись местами. Вернее, теперь на моем месте — она… Двенадцать лет прошло, как один миг… И вот пожалуйста — вместо крошечной бретонской дикарки рядом со мной сидит такая изящная юная мадемуазель.

Аврора была одного роста со мной, но тоньше и более хрупкая. Судьбе было угодно, чтобы она, кровно вовсе со мной не связанная, имела много общего со мной — в овале лица, губах, жестах, разрезе фиалковых глаз. Ее глаза, кстати, были самым ценным и привлекательным в ее внешности, они сразу притягивали взгляд — своей глубиной, сиянием, необыкновенным цветом.

Ренцо тронул меня за руку.

— Тетя, так мы все святки проведем в Париже?

Я понимала, что его интересует: возможность продлить свои каникулы. Ренцо был способный, все схватывал на лету, но корпеть над книгами не любил.

— Ты — да. Но потом тебе надо будет вернуться к отцу Ансельму, милый.

— А вы?

— А мы, я полагаю, останемся здесь до самого лета.

Ренцо взглянул на Аврору.

— Значит, я буду учиться, а она нет?

Аврора снисходительно потрепала его за ухо.

— Я уже отучилась, вы забыли, милейший кузен! А вот вам еще лет шесть придется сидеть высунув язык над книгами!

Из всей тройки мальчиков, наполнявших прежде Белые Липы своими голосами, остался сейчас только мой племянник. Я так привязалась к нему, что была бы огорчена, если бы Джакомо и Стефания вдруг изъявили желание его забрать. Хотя, впрочем, он пробыл у меня уже полтора года, а брат и его жена ни о чем таком пока не говорили.

Ренцо, расплющив нос о стекло, припал к окну.

— Как много людей на улицах… Что бы это за праздник нынче, тетя?

Я пожала плечами. Париж встречал нас слякотью, дождем, туманом — словом, всеми атрибутами теплой парижской зимы. Окошко кареты совсем запотело. Капли, срываясь и сбегая вниз, пересекали мутное стекло прозрачными неровными дорожками. Улицы были грязны, колеса кареты то и дело попадали то в канавы, то в лужи, и брызги грязи летели на тротуары.

— Действительно, — сказала Аврора. — Должно быть, сегодня какое-то торжество.

Тогда я тоже посмотрела. Двигаться по улице становилось все труднее, толпы людей увеличивались, и, созерцая это, я почувствовала некоторый страх. Страх перед толпами, который вошел в мою плоть и кровь. Что происходит? За последние семь лет скопления людей на улицах предвещало лишь что-то дурное. Неужто меня угораздило прибыть в Париж так несвоевременно?

У Елисейского дворца развевались трехцветные знамена, деревья были украшены разноцветными гирляндами. Можно было заметить карету, окруженную эскортом блестящей национальной гвардии, — она двигалась медленно, и я вдруг поняла, что это именно ради нее устроены все эти почести.

— Так что же происходит? — пробормотала я.

Едва произнеся это, я вспомнила то, о чем трубили все газеты, о чем знали даже в глухих уголках Бретани: генерал Бонапарт после заключения мира в Кампоформио как триумфатор возвращается в Париж… Его ждали неисчислимые почести и слава миротворца.

Бесконечная война давно надоела всем. Более пяти лет длилась она с переменным успехом: французы то побеждали, то отступали. Победы радовали мало, хотелось одного — мира. Вот почему Бонапарт с его Кампоформийским мирным договором был встречен в Париже с такой радостью. Директория, особой любви к генералу не питавшая, под давлением столь явно выраженных восторгов была вынуждена устроить ему пышную встречу в Люксембургском дворце. По всей видимости, именно туда сейчас Бонапарт и направлялся. Бесчисленные толпы народа приветствовали его.

Наша карета мало-помалу продвигалась вперед, и мне, припавшей к окошку, на миг удалось увидеть Бонапарта. Я заметила четкий римский профиль на фоне темной обивки, увидела худое бледное лицо с бесстрастным выражением и сжатыми губами, редкие длинные волосы, падавшие на лоб и плечи. Глаза на этом бледном лице горели как два угля. А высокомерие, таившееся в изгибе губ, меня поразило. Пожалуй, даже Людовик XIV не взирал на толпу с таким презрением.

В остальном внешность его была ничем не примечательна. Я убедилась, что слухи правдивы: Бонапарт некрасив и тщедушен. По крайней мере, чего-то особенного, что притягивает женский взгляд, в нем не было. Шарм ему придавала слава полководца; без этого редко какая женщина, встретив его в толпе, обратила бы на него внимание.

— Да здравствует генерал Бонапарт!

Эти крики, сливавшиеся в общий нестройный гул, действовали мне на нервы.

— Глупцы, — пробормотала я с презрением. — Они не видят, что в его пресловутом мире кроется зародыш войны…

Кучер соскочил с козел и подбежал к окошку.

— Мадам! Прикажете ехать вслед за гвардией?

Я возмутилась.

— Еще чего! Мы не собираемся сопровождать Бонапарта. Мы едем домой.

— Но, тетя! — пробормотал Ренцо.

— Это не подлежит обсуждению, — отрезала я. — Бонапарт не дождется, чтобы карета с гербом дю Шатлэ следовала в его эскорте.

С горем пополам мы освободились из объятий толпы, и кучер направил лошадей к Елисейским полям, чтобы выехать к саду Тюильри.

Случившееся еще раз дало мне понять, что нынешний Париж — это не мой Париж. Я совершенно перестала понимать его жителей. Одному Богу известно, смогу ли я привыкнуть ко всему новому и прожить здесь до самого лета — именно такой срок мне, видимо, понадобится, чтобы уладить то, ради чего я приехала.

Мы ехали жить в отель дю Шатлэ, что на Королевской площади. Честно говоря, само это название вызывало у меня ужас. Семь лет назад именно здесь я потеряла Луи Франсуа. Теперь мне предстояло пересилить это и здесь жить. Пожалуй, только Маргарита могла бы догадаться о моих чувствах.

Уже смеркалось, когда мы подъезжали к месту, и небо — днем такое серое, свинцовое — приобрело сиреневый оттенок. Карета проехала мимо сквера, окруженного решеткой, ее колеса прогрохотали под колоннами, поддерживающими арки и своды домов; так много лет назад здесь проезжали принц Конде, Нинон де Ланкло, мадам де Лонгвилль — бывшие мои соседи… Я приказала остановиться и вышла из кареты. Я уже видела наш дом — большой, окруженный вековыми липами, расположенный между отелями де Шолн и де Роган. Когда-то в юности, проезжая мимо, я и подумать не могла, что этот дом станет моим домом, а Александр дю Шатлэ — моим мужем.

Накрапывал дождь. Под арками зажигались фонари и вспыхивали, озаренные низким красным солнцем, трубы.

— Здесь хорошо, — пробормотала Аврора, подходя ближе.

— Да, — подтвердила я. — Здесь хорошо.

Я пешком, перепрыгивая через лужи, подошла к дому и сильно постучала. Дверь мне открыла служанка.

— Слушаю вас, — сказала она сурово.

— Я — мадам дю Шатлэ.

— Вы приехали повидать господина Риджи?

— Я приехала сюда жить.

Она, видимо, даже не слышала обо мне. Но я не печалилась. Сейчас я увижу брата, на которого был оставлен дом, и все образуется.

И хотя я впервые переступала порог этого дворца и все здесь было для меня чужим и необычным, я сказала, оборачиваясь и обращаясь к Авроре:

— Девочка моя, мы приехали домой.

Первую ночь под крышей этого дома я провела без сна. Тысячи мыслей осаждали меня, бились в мозгу. Я лихорадочно садилась на постель, охваченная одной-единственной заботой: как вернуть Александра.

Я не видела его три месяца, с тех пор как переворот 18 фрюктидора заставил его вновь уехать в Англию. Это случилось внезапно и застало меня врасплох. Еще вчера я была счастлива и уже сегодня осталась одна — именно так все это и произошло.

Мы строили столько планов, мы о многом мечтали. Умеренное большинство, пришедшее к власти в результате выборов в мае 1797 года, было в оппозиции к Директории и пыталось полностью прекратить репрессии против роялистов. Это давало нам надежду на то, что потепление будет продолжаться, что во Франции наступит мир, что мы сможем спокойно жить в Белых Липах, не опасаясь притеснений и нового террора. На самом деле случилось все не так, как мы хотели.

Избрание Пишегрю председателем Совета пятисот и Барбе-Марбуа председателем Совета старейшин было открытым вызовом Директории — и тот и другой были ее врагами. Враждебное большинство сразу нащупало наиболее уязвимое место: оно потребовало, чтобы Директория отчиталась в расходах. Куда ушло золото, поступившее из Италии? Почему казна всегда пуста? То были вопросы, на которые Директория даже при всей дьявольской изобретательности Барраса не могла дать ответа. Но это было только начало. Советы не скрывали своего намерения вышвырнуть Барраса и его друзей из правительства. Что будет потом? Республика или какая-то переходная форма к монархии? Мнения расходились. Всех объединяло одно; надо гнать «триумвиров», вцепившихся в директорские кресла.

Для Барраса, главного среди директоров, в сущности, важно было только это. Директорский пост — это была власть, великолепные апартаменты в Люксембургском дворце, приемы, оргии и деньги без счета. Мог ли с этим легко расстаться человек, прошедший через все круги ада, скользивший по лезвию ножа, коварный и дерзкий? Медлить было нельзя, И Баррас нашел способ переиграть своих врагов: он обратился к Бонапарту. Он просил его защитить Республику от роялистов, проникших в Советы.

Сам генерал вряд ли был пламенным республиканцем. По крайней мере, диктаторские замашки в его деятельности уже давно наблюдались. Пожалуй, он и в стране ввел бы единоначалие, подобное армейскому, и без особых колебаний задушил бы Республику, но он вовсе не намерен был допустить эту операцию преждевременно, а самое главное, вовсе не желал, чтобы это пошло на пользу кому-нибудь другому, кроме него самого. Поразмыслив над всем этим, Бонапарт выступил в роли спасителя Республики: он послал в Париж своего генерала Ожеро с приказом помочь Баррасу.

Ожеро, едва прибыв в Париж, заявил: «Я приехал, чтобы убить роялистов». Баррас не медлил. 4 сентября десять тысяч солдат окружили Тюильри, где заседали Советы. Начались аресты. Директоры Карно и Бартелеми, противостоявшие Баррасу, должны были быть арестованы. Карно удалось бежать, Бартелеми схватили солдаты. Были аннулированы выборы, смещены высшие чиновники, судьи, закрыты газеты — было уничтожено все, что представляло угрозу для власти «триумвиров». Все это, в сущности, лишь снова доказало, что режим исчерпал себя и может удерживаться, лишь опираясь на армию.

Священников опять обязали присягать в ненависти к королевской власти. Кто отказывался, того ссылали в Вест-Индию. Даже частных лиц теперь обязывали пользоваться непонятным и странным республиканским календарем, к которому никто так и не смог привыкнуть. Было строго приказано всем гражданам праздновать декади, а в воскресенье работать.

В Бретань известие о перевороте пришло вечером 6 сентября. Стало ясно, что уже ночью начнутся аресты, а утром весь департамент будет наводнен синими отрядами. Надо было спешно уезжать. Александр торопливо попрощался со мной, поцеловал маленького Филиппа, оставил все дела брату и вместе с Гарибом ускакал по направлению к побережью.

Уже через сутки после его отъезда повсюду в Бретани были расклеены постановления об объявлении Александра дю Шатлэ вне закона — постановления, ранее благополучно забытые.

Я была просто пришиблена всем случившимся. Снова не было спокойствия в моей жизни, снова она изменялась под влиянием совершенно не зависящих от меня событий. Во мне даже проснулись суеверные опасения по отношению к осени: она всегда приносила мне несчастье. Вот и сейчас — едва пришел сентябрь, и я снова осталась без мужа.

Даже без вестей о нем. Связи с Англией были нарушены, провозить корреспонденцию становилось все труднее. К тому же я знала, что Александр не сидит все время в Лондоне. Он может быть где угодно. С ним может что-нибудь случиться, а я даже знать ничего не буду.

С Жаном дело обстояло немного утешительнее. Он держал данное им слово и писал мне регулярно, раз в неделю, довольно подробно описывая, что с ним происходит. К осени они с дедом вернулись из Митавы в Англию, и Жан был принят в Итон. К сожалению, письма запаздывали и я узнавала о событиях с опозданием в полтора месяца.

Карета въехала во двор отеля на улице Варенн и покатила по аллее, контуры которой подчеркивались бордюром из кустов самшита. Волнуясь, я теребила маленькую сумочку. Ради сегодняшнего дня я приложила все усилия, чтобы выглядеть привлекательно, и добилась своей цели, но сердце у меня все равно ёкало. Ведь от предстоящей встречи зависело буквально все.

Лакей в серой с малиновым ливрее бросился к карете.

— Мадам дю Шатлэ? — осведомился он почтительно.

— Да. Мне назначено на полдень.

— Господин министр ждет вас.

Лакей помог мне выйти и проводил в роскошный вестибюль, где руки горничной приняли мой плащ. Я оглядела себя в зеркале. Узкое изящное платье из тафты медового цвета сидело на мне безукоризненно, черные глаза сияли даже сквозь чуть приспущенную золотистую вуаль. А уж шляпа — это было произведение искусства: широкополая, из мягкого светлого фетра, с пышными перьями цапли и алмазом на тулье. «Пожалуй, мне идет нынешняя мода, — подумала я. — Хотя раньше я очень тосковала по фижмам и кринолинам Старого порядка».

— Прошу вас, мадам дю Шатлэ.

«Мадам», «господин министр»… Талейран, похоже, продолжал жить так, как было принято при Людовике XVI. Он даже лакеев одел в ливреи цвета своего герба, хотя наверняка знает, что это запрещено. Ну а если не запрещено, то зазорно для министра Республики.

И все-таки как с ним разговаривать? Какой подход к нему найти? Он слыл умнейшим человеком в Европе. Большим насмешником. И конечно, взяточником. Но как предложить ему эту взятку? Нельзя же просто вывалить перед ним деньги. Опыта у меня никакого не было. При дворе Людовика XVI я много слышала об этом подающем надежды прелате, епископе Отенском (впоследствии он охотно отказался от своего духовного звания), но сама с ним никогда не встречалась — стало быть, не могла опираться на прежнее знакомство. Оставалось надеяться, что хоть отца моего он знал.

Лакей распахнул дверь кабинета, и мысли мои прервались.

Передо мной стоял высокий худой человек лет сорока пяти. Безупречный покрой сюртука, впрочем, позволял скрывать худобу. Лицо Талейрана — бесстрастное, умное — красотой не отличалось: тяжелые веки, чуть впалые щеки, не слишком приятный взгляд синих глаз из-под нависших бровей. Выпяченная и слегка отвисшая нижняя губа придавала лицу выражение дерзости и даже, может быть, нахальства. Он стоял заложив руки за спину и пристально смотрел на меня.

— Э-э… — произнес он наконец. — Так вы мадам дю Шатлэ?

— Да, — подтвердила я.

— Позвольте, а вы не родственница того маркиза дю Шатлэ, которого казнили во время террора?

— Если и родственница, то только по мужу, сударь.

— Как же вас звали в девичестве?

— Сюзанна де ла Тремуйль де Тальмон.

Взмахом руки он предложил мне сесть.

— Вы богаты? — последовал неожиданный вопрос.

«Аристократ, — подумала я рассеянно, — должен знать, что спрашивать о таком неприлично. Просто невежливо». К тому же начало встречи очень смахивало на допрос.

— Что… что вы имеете в виду?

— Я хочу знать, не из тех ли вы дворян, у которых гораздо больше благородных предков, чем звонких монет в кармане.

Я была поражена. И, честно говоря, не знала, как отвечать.

— Не думайте, что я питаю неприязнь к таким аристократам, — произнес он. — Я сам из таких. Ну так что же, мадам, вы богаты?

Перечислять то, что мы имеем, было бы глупо. Я улыбнулась и ответила так же дерзко, как дерзок был его допрос:

— Если то, как я одета, ничего не сказало вам, сударь, сделайте два шага к окну и поглядите вниз — там стоит моя карета. Она, я полагаю, разрешит ваши сомнения.

Талейран какой-то миг молча смотрел на меня. Потом улыбка тронула его губы.

— Мне думается, мадам, я знаю, почему вы приехали. Едва прочитав ваше письмо, я навел справки.

— Я хочу хлопотать за мужа.

— Да. Я понял. Счастливчик он, этот ваш муж.

Быстро взглянув на меня, он спросил:

— Могу я узнать, чем обусловлен ваш выбор?

— Выбор чего?

— Выбор меня, мадам. Как посредника в этом деле. Вы же знаете, что я отвечаю лишь за внешние сношения Республики.

— Ну, я думаю, это не так, господин министр. Мне кажется, сфера вашего влияния куда обширнее.

Поразмыслив, я честно добавила:

— Конечно же, я пришла к вам потому, что между нами есть хоть что-то общее. Когда-то мы были представителями одного и того же сословия.

— Были? — Его брови поползли вверх. — Уж не хотите ли вы сказать, что я потерял право быть дворянином?

Я поняла, что сказала лишнее. То есть я сказала правду, но говорить ее не стоило… Что было делать? Как выпутаться? Солгать? Я не произносила ни слова. И как меня угораздило задеть Талейрана?

— Ну, так что же вы молчите? Сударыня! Вы полагаете, что я предал своих друзей?

«Поль Алэн был прав, — подумала я с горечью. — Любое обращение к этим революционерам сопряжено с унижением». На миг мне стало очень больно: я полагала, что уже потеряла всякую надежду найти помощь, во всяком случае в этом доме. Но солгать я тоже не могла. Мои губы резко и внятно произнесли:

— Да, сударь.

Я была уверена, что он выставит меня за дверь. Я просто в глаза назвала его предателем. Талейран невозмутимо смотрел на меня.

— Видите ли, сударыня… Друзья… э-э, друзья ведь только для того и существуют, чтобы предавать их. Или чтобы они предавали вас. Не так ли?

Его тон — сдержанный, даже холодный — навел меня на мысль, что сейчас он мне откажет. Я поднялась с места. Талейран поднял на меня глаза и, будто не заметив того, что я стою, произнес:

— Вы взялись за очень трудное дело, мадам. Нельзя сказать, что в Париже любят вашего мужа. Он мятежник. Да и ваше имя каждому напоминает о том, сколько услуг вы оказали королеве. Так что будьте благоразумны, не говорите никому, кроме меня, о том, как вас звали в девичестве. Пусть вас знают только в вашем новом качестве.

Воцарилось молчание. Я поняла уже, что разговор не закончен и что Талейран не намерен прощаться со мной. В этот миг в кабинет тихо вошел лакей. На стол перед нами был водружен поднос с дымящимся кофе, сыром и сладким печеньем.

— Что вы стоите, герцогиня? Садитесь, прошу вас.

Лакей удалился. Я снова села. Талейран, будто решив поухаживать за мной, сам принялся разливать кофе.

— Вам сливки? Лимон? Сколько сахару?

— Одну ложечку, спасибо, — пробормотала я.

Занимаясь всем этим, Талейран уже не смотрел на меня так пристально, как прежде, и я решила воспользоваться этой минутой. У Талейрана на столе лежала раскрытая толстая книга, я сунула под нее изящный вышитый кошелек с двадцатью тысячами ливров и быстро отдернула руку. Ну вот, наконец все сделано… Румянец залил мне щеки, я поглядела на Талейрана и перевела дыхание, убедившись, что он ничего не заметил. Слава Богу, самое трудное позади.

— Тогда, когда я спросил вас, богаты ли вы, мною руководило не любопытство. И даже не жадность, как вы, вероятно, подумали.

Он посмотрел на меня чуть насмешливо, но насмешка эта не была злой. Скорее, ласковой, и это меня приободрило. Я начинала испытывать симпатию к этому человеку. Даже его циничные выпады не производили на меня неприятного впечатления.

— Едва вы вошли, я прочитал у вас на лице твердое желание довести дело до конца. А чтобы сделать это, вам придется потратить немало средств. Вот почему вы должны быть богаты. Увы, деньги правят миром. А уж Францией и подавно.

— Вы… вы думаете, — спросила я с надеждой, — что деньги это все? Больше от меня ничего не потребуется?

Он на пальцах пересчитал:

— Вам потребуются: деньги, терпение и очарование.

— Вот как? — Я заулыбалась. — Очарование тоже?

— В большей степени, чем вы думаете.

— Надеюсь, до известных пределов?

— Не могу вам сказать. Вы это увидите сами. Впрочем, это зависит еще и от того, до какой степени вы намерены жертвовать собой. Ради мужа.

— Я… я очень многим готова пожертвовать, — проговорила я. — Скажите, господин Талейран, чего я могу добиться?

— Я вам обо всем расскажу. Я согласен быть посредником. И даже советчиком. Причем, — он поставил чашечку на стол, — я могу вам сказать очень искренне, что вы можете мне доверять.

Складка между его бровями разгладилась. И если у меня еще оставались сомнения на его счет, то сейчас они исчезли. Он действительно не обманывал меня. Он был готов помочь.

— Ах, господин Талейран, я с таким трудом верю в удачу! У меня были надежды на вас, это правда… но я даже предположить не могла…

— Что человек, предавший короля и аристократию, способен помочь? Ах, мадам, не всегда следует верить слухам.

— Порой слухи характеризуют вас с лестной стороны, господин де Талейран.

Он улыбнулся.

— Возможно… Однако даже эти слухи не скажут, что я сентиментален. А тем не менее это так. Меня мучает ностальгия, сударыня. Тоска по старым временам. По королю. Вам, пожалуй, это чувство знакомо…

— Да. Старые времена были вовсе не плохи для нас. Да и Людовик XVI желал Франции только добра.

Талейран несколько раздраженно произнес:

— Людовик XVI всю жизнь хотел только добра и всю жизнь делал только зло. Именно он вдребезги разбил аристократию. И мы с вами сейчас, мадам, — всего лишь жалкие осколки. Мы можем стать мятежниками, как ваш муж… или приспособиться к новой власти, как, например, я, но мы чужие в новом времени. Оно не для нас. И тоска, — сказал он с усмешкой, — тоска — это отныне вечное наше проклятие.

Жалкие осколки… Так ли это? Его слова задели меня. Нет, он не прав. Он сравнивает себя с нами, а этого делать нельзя. Нас притесняют, но мы ничему не изменили. У нас нет в душе того разлада с совестью, как у него. Нам нечего стыдиться. Мы живем, может быть, во вражде с властью, но в согласии с самими собой.

Талейран резким движением подался ко мне.

— Ну, а теперь поговорим о том, что вам следует делать.

Его советы разъяснили мне мою задачу. Мою стратегию и тактику. Следует пожить в Париже, побывать на приемах. Он, Талейран, окажет мне в этом содействие. Не стоит брезговать новым буржуазным светом. Полезно завести важные знакомства. Дело продвигаться будет медленно, потребует терпения и затрат — из этого я поняла, что расчеты мои были правильны, что мне придется задержаться в Париже до самого лета. Люди, в руках которых судьба моего мужа, — это военный министр Шерер и, конечно же, сам Баррас.

— Им и придется платить, — повторил Талейран. — Я сведу вас с ними.

— Нет слов, как я вам благодарна, господин министр.

— Благодарить пока не за что. Еще ничего не сделано.

— Нет. Сделано. Я уже получила надежду. Теперь меня ничто не остановит.

Он улыбнулся.

— Любопытно было бы взглянуть на этого человека, вашего мужа… ради которого вы так стараетесь. Впрочем, о его подвигах я уже наслышан. Безумный он человек.

— Безумный?

— На мой взгляд, ни одна идея не стоит разлуки с вами. Если чудо свершится и он вернется к вам, первое, что вам надо сделать, — это дать ему хорошенько понять, что вами следует дорожить.

Когда я, распрощавшись с министром, уже спускалась по парадной лестнице и лакей сопровождал меня, холодный голос окликнул меня:

— Мадам дю Шатлэ!

Я остановилась. Талейран, прихрамывая, — я только сейчас заметила, что он хромой, — спустился на несколько ступенек.

— Вы забыли, мадам.

С этими словами он протянул мне мой вышитый кошелек.

Кровь прихлынула к моему лицу. Дрожащими пальцами я взяла то, что теперь превратилось в источник моего стыда и смущения. Я едва смогла пробормотать:

— Да-да, я так забывчива…

— Неприятный недостаток, мадам. Он может привести к большим убыткам. Не все возвращают то… э-э, то, что забыто.

Голос его прозвучал лениво и чуть небрежно. Мы еще раз раскланялись, и я пошла к выходу, вне себя от смущения.

…Даже вернувшись домой, я еще долго не могла опомниться. Конечно, я неопытна в такого рода делах, но уж мою глупость никак объяснить нельзя. Как я могла вообразить, что Талейран так прост? Взяла и сунула ему двадцать тысяч! Может быть, Талейран и взяточник, но взяточник изысканный… не какой-нибудь продажный чиновник из министерства. Я должна была поступить тоньше, деликатнее. В том, что отблагодарить его необходимо, я не сомневалась. Вот только надо учиться находить к людям верный подход.

Поразмыслив, я достала свою шкатулку с драгоценностями и долго перебирала их. Из Белых Лип я привезла богатейшую коллекцию великолепных изумрудов — пожалуй, в Европе было не много таких. Я выбрала среди них самый лучший — десятикаратный травянисто-зеленый камень изумительной чистоты. Потом села к бюро и набросала несколько строк:

«Господин де Талейран, я наслышана о вашей коллекции драгоценных камней. Если этот скромный изумруд хоть в малой степени обогатит ее и сделает вам приятное, я буду искренне рада. Не лишайте меня этой радости. Это лишь малая благодарность за то, чем я вам обязана».

Я позвонила. На зов явилась горничная.

— Эжени, немедленно разыщите ювелира. Мне нужен изящный футляр для камня.

Все это, включая и футляр, было отправлено в дом министра следующим утром. Я ждала, ждала… Кто мог бы предугадать реакцию Талейрана?

Изумруд стоимостью по меньшей мере сто тысяч франков не вернулся.

Отныне я жила, ожидая указаний Талейрана, и, помня о его совете заводить знакомства, решила каждый день куда-нибудь выезжать: то в театр, заказывая заранее одну из лучших лож, то в Булонский лес для прогулок верхом, то в Сен-Клу. Всюду меня сопровождала Аврора. Правда, особенных знакомств я не завела — если не считать нескольких не слишком важных персон, которые пытались за мной ухаживать и от которых я быстро избавлялась, — но, по крайней мере, я была на виду и могла краем уха слушать сплетни. С визитами я пока не ездила, хотя и успела узнать, что в Париже живут несколько знакомых мне аристократок, которые каким-то образом связали свою жизнь с буржуа. Так, на мой взгляд, совсем бесцельно шли дни, но я вспомнила второй совет Талейрана: терпение — и успокоила себя этим.

Понемногу обретал свой прежний блестящий вид отель дю Шатлэ. Семья Джакомо, поселившаяся здесь, не нуждалась во всей его огромной площади и занимала лишь несколько комнат на первом этаже и кухню. Остальные апартаменты были закрыты, мебель была затянута в чехлы — словом, все оставалось точно таким же, каким было после последнего визита сюда старых герцога и герцогини, родителей Александра. Джакомо нанял лишь одну служанку в помощь Стефании, но этого было явно недостаточно для полнокровной жизни дома. Едва приехав, я стала набирать штат прислуги. Когда армия лакеев и служанок была собрана, они принялись приводить в порядок все комнаты дворца.

К Рождеству он сиял, как новенькая игрушка, и в нем было бы не стыдно принять самое блестящее общество.

Было еще совсем рано, когда я приехала на улицу Сантонж, в респектабельное заведение известного ювелира Гюстава Бонтрана.

Я сразу заявила, что желаю соблюдать полное инкогнито. Никаких имен, никаких лишних вопросов. Гербы на моей карете были скрыты под слоем краски. Я была в черном строгом наряде, который не позволял судить о том, насколько я богата. Темная вуаль была так густа, что даже я, глядя в зеркало, своего лица не различала, а шляпа была надета так, что никто не смог бы догадаться о цвете моих волос.

Клавьер ни за что не должен знать, что я что-то продавала и нуждалась в большой сумме денег. Лучше, если бы он вообще не слышал о том, что я в Париже. Пусть никакие вести обо мне не тревожат его, не возбуждают подозрений — это было залогом моего выигрыша.

Ювелир принимал меня сам и был вежлив и предупредителен. Я показала ему изумруды, и он долго изучал их.

— Что ж, — заявил наконец Бонтран. — Если эти камни еще хорошенько почистить, им цены не будет.

— Как вы думаете, сколько я могу получить за них?

— Полтора миллиона, сударыня.

Поглядев на меня из-под очков, Бонтран сказал:

— Я бы купил их у вас за эту сумму.

Сама я полагала, что изумруды стоят тысяч на сто дороже, но перечить не стала. У меня теперь было другое условие.

— Здесь не хватает главного камня, сударыня. Так сказать, венца…

Я прервала его:

— Мэтр Бонтран, мне нужны деньги немедленно.

— Я не заставлю вас ждать. Я передам вам деньги через неделю.

— Вы не поняли. В моем распоряжении нет недели, нет даже пяти дней.

— Чего же вы хотите?

— Я хочу получить деньги самое большее через три дня.

— Утром четвертого января?

— Да.

— Я смогу дать вам ответ через минуту.

Он аккуратно сложил камни в футляр, отдал его мне и с поклоном удалился, попросив меня подождать. Я опустилась в кресло, задумчиво подперла подбородок рукой. Потом поглядела на часы. Хоть бы он поскорее возвратился! Лихорадка нетерпения просто сжигала меня. Я чувствовала, что успокоюсь только тогда, когда буду иметь в своих руках эти самые полтора миллиона.

Большой зал блестящего ювелирного магазина понемногу оживал. Появлялись посетители, все как на подбор одетые богато, но слегка безвкусно. Буржуа, решила я. Новые хозяева. Равнодушно следя за ними глазами, я подумала, что, если Бонтран не сможет выполнить мое условие, еще не все потеряно. Я отправлюсь к другим ювелирам. У кого-нибудь мне повезет.

Мое внимание невольно привлекла молодая дама в теплом меховом манто и высокой шляпке с перьями. Она была одета безупречно, и это заинтересовало меня. Я инстинктивно почувствовала в ней свою. Дверь перед женщиной распахнул служащий магазина. За дамой шла горничная. На миг они остановились посреди вестибюля и о чем-то перемолвились, потом хозяйка направилась к витрине. Через миг я увидела, что она беседует с приказчиком и поглядывает на меня так же заинтересованно, как я только что поглядывала на нее.

Кто она? Аристократка? Может быть, даже моя знакомая? Женщина, как и я, была под вуалью, конечно, не такой густой, как у меня, но увидеть ее лицо издали было трудно.

— Мадам!

Этот голос вывел меня из задумчивости. Подняв голову, я увидела рядом с собой служанку заинтересовавшей меня женщины.

— Что такое?

— Мадам, моя госпожа спрашивает, действительно ли вы собираетесь продавать изумруды.

Несколько удивленная, я подтвердила это.

— И правда ли то, что эти изумруды из самой Индии, из Голконды?

— Да.

— В таком случае, мадам, моя госпожа очень хотела бы взглянуть на них. Она бы могла заплатить немного больше, если бы ваши изумруды подошли ей.

— Да, но меня ждет разговор, и сейчас ко мне выйдет мэтр Бонтран. Боюсь, я…

Я посмотрела на даму, стоявшую у витрины. Что-то подсказало мне не отказываться от предложения. В конце концов, это лишь увеличит мои шансы на удачу.

— Как имя вашей госпожи?

— Ее зовут мадам Брюман.

Я качнула головой. Вот как… Брюман! Это имя принадлежало одному довольно известному коммерсанту, владельцу многочисленной недвижимости в Париже, ресторанов, игорных домов и пансионов.

— Передайте вашей хозяйке, что я согласна поговорить с ней.

Мадам Брюман приблизилась, поклонилась, и я приветливо кивнула ей. Когда она садилась рядом, на меня повеяло свежим ароматом лилий. У нее и в отношении духов был неплохой вкус.

— Понимаю, что мое предложение неожиданно, — сказала она, улыбаясь чуть виновато. — Но я так мечтала об изумрудах… о настоящих «индийцах». Это такая редкость.

Я машинально передала ей футляр, а сама уже чувствовала, как холодеют у меня руки. Она сидела чуть наклонив голову, в профиль ко мне, а ее вуаль была достаточно прозрачной, чтобы я могла видеть черты ее лица. Смуглая кожа, большие карие глаза с янтарным оттенком. Вьющийся черный локон касается щеки, в мочку уха вставлена неяркая бриллиантовая сережка.

Я узнала ее. Теперь я не сомневалась. Я знала, почему с первого же взгляда она завоевала мое внимание. Мы ведь были знакомы. Мы пережили вместе самые жестокие испытания: штурм Тюильри, ужасы сентябрьских дней 1792 года. Подумать только, она стала мадам Брюман, сменила свое имя… И какое имя — Валентина де Сейян де Сен-Мерри!

Я давно взяла себе за правило никого не судить. Да и откуда мне было знать, что приключилось с Валентиной за эти годы, каковы были обстоятельства ее жизни. Всякое могло случиться. Женщины чаще всего становились жертвами этой многолетней смуты, но не каждая женщина смирялась с этим. Иные предпочитали измениться, чем погибнуть. И не всем же аристократкам повезло на встречу с Александром.

Она восхищенно разглядывала камни.

— Клянусь Богом, мадам, это восхитительно! Через неделю мой день рожденья, муж просил меня подобрать себе подарок. Но что может быть лучше этого?

— А кто ваш муж? — спросила я. — Брюман — это тот самый владелец недвижимости?

— Да, можно так сказать.

— Давно вы замужем?

— Четыре года.

— То есть вы повстречались с Брюманом еще во время террора.

Она взглянула на меня чуть удивленно и ответила уже гораздо сдержаннее:

— Да.

Видимо, ей мои расспросы показались неуместными. Я ведь даже имени своего не назвала. Еще раз полюбовавшись переливами изумрудов в блеске зимнего солнца, мадам Брюман сказала:

— Мне известно, что ювелир предложил вам полтора миллиона франков за эти камни. Если вы будете столь любезны и уступите мне их, я заплачу на сто или двести тысяч больше. Мне еще надо уточнить, какой именно суммой я располагаю.

Я ничего не ответила. Потом подняла вуаль.

— Валентина, это же я. Вы помните меня?

Какой-то миг она непонимающе смотрела на меня, потом чуть зажмурилась, словно хотела проверить зрение, и бледность разлилась по ее лицу. Негромко и очень нерешительно она спросила:

— Сюзанна?

Я кивнула. Она хотела еще что-то сказать, но, похоже, не могла собраться с мыслями, и я, боясь, что меня узнает не только подруга, сжала руку Валентины.

— Ради Бога, молчите. Давайте уйдем отсюда! Нас не должны видеть вместе.

Она ничего не понимала, но послушно поднялась и пошла за мной к выходу. В этот миг за конторкой появился ювелир.

— Мадам, — произнес он мне, — имею честь сообщить вам…

— Нет-нет, — сказала я поспешно, снова опуская вуаль. — Сделка не состоится. Мои планы изменились, мэтр Бонтран.

Я затащила Валентину в свою карету — благо, что она шла за мной послушно, как ребенок, сама захлопнула дверцу и приказала кучеру ехать в самое спокойное и безлюдное место.

— В парк Монсо, может быть? — осведомился он.

— Да, да, именно туда!

Я повернулась к вновь обретенной подруге.

— Вы согласны? Согласны ехать туда?

— Но почему именно туда? — кротко возразила она. — Я бы так охотно пригласила вас к себе!

— Дорогая моя, вы, быть может, удивитесь, но оставаться с вами у всех на виду — это самое ужасное для меня в нынешнее время.

— Почему?

— Потому что мне необходима ваша помощь.

День 3 января нового года выдался дождливым и сумрачным. К вечеру Париж и вовсе был окутан густым туманом. И все же особняк на Рю-дю-Бак, где находилось министерство иностранных дел и где был назначен прием, сиял иллюминацией: каждый огонек был словно спрятан под защитным колпачком и светил сквозь непогоду. Разливали дымчатый мерцающий свет газовые фонари — невиданная новинка, пришедшая из Англии.

Множество гостей поднималось по широкой мраморной лестнице, расходившейся во все стороны, а я, на миг замерев на ступеньках, подумала, что редко можно встретить особняк такого убранства и роскоши. На фоне белого потолка и голубых стен выделялись посеребренные цветы, фрукты, раковины, струи фонтанов; ниши были затянуты шелком с рисунками Моннуайе, там же стояли вазы с тюльпанами, флоксами, лилиями. Уже была слышна музыка, пожалуй, уже начались и танцы. Мы ведь приехали на два часа позже назначенного.

Лестница закончилась, и огромное золоченое зеркало отразило меня с ног до головы. Я сама невольно залюбовалась собой. На мне было узкое, почти облегающее платье из струящегося алого шелка, яркого, почти цвета пламени, — оно обтекало меня, обрисовывало, резко подчеркивало белизну кожи, пламенело, а на изгибах ткани просто пылало золотом, которым были вышиты пальмовые листья на незаметных вертикальных разводах. Я казалась в этом пламенеющем туалете высокой, но хрупкой и тонкой, как девочка. Кроваво-красными розами были убраны ярко-золотистые волосы. Если не считать цветов, на мне не было украшений.

Аврора тоже украдкой поглядывала в зеркало, незаметно поправляла то локон, то оборку. Она была в наряде из нежно-сиреневого муслина — он окутывал ее фигурку, как облако, и так шел к ее глазам, что от нее трудно было отвести взгляд. Нынче она снова смогла меня уговорить, и ей была сделана взрослая, высокая прическа: темно-русые волосы подняты, чуть завиты и с изяществом сколоты гребнем. Ее тонкая шея, обвитая топазовым ожерельем, казалась благодаря этой прическе лебединой. Да и вся она была необыкновенно мила.

— Я так завидую тебе! — шепнула она. — Ты такая уверенная. А у меня внутри даже холодно становится от волнения…

— Волноваться нечего. Среди публики, которую ты увидишь, большинство людей еще вчера были либо конюхами, либо солдатами. Что-то в этом роде… Ты увидишь, они даже разговаривать правильно не умеют.

Лакей, стоявший у дверей, громко объявил:

— Гражданка дю Шатлэ с дочерью.

Обилие окон и зеркал наполняло светом зал, в который мы вошли. Потолок был покрыт росписями. Бросалась в глаза золоченая резьба — фигурки амуров, короны, рокайли и диски образовывали пышные резные композиции.

Нас встретила любовница Талейрана, мадам Грант, женщина, находившаяся при министре на положении, как говорил граф д’Артуа, «почти что жены». Я уже успела узнать, что ее считают дурочкой, и едва послушав то, что она говорила, согласилась с этим мнением. Мадам Грант не скрывала того, что восхищается сама собой, и была чрезвычайно горда своей ролью на столь важном приеме. Она несколько раз повторила нам, сколько денег было затрачено на создание великолепия, ныне нас окружающего. Натянуто улыбаясь, я поспешила расстаться с ней, сказав, что ее внимания ожидают другие гости.

— Какая она забавная, — сказала Аврора. — Она знает тебя?

— Нет. И я ее не знаю. Я вообще здесь ни с кем не знакома.

Это была правда. Пока мы с Авророй, мило беседуя, шли по залу, я вдруг очень ясно ощутила всю степень нашего одиночества. Аврора говорила, что я выгляжу уверенной. Возможно, это и так, но это только видимость. Внутренне я была растеряна. Я глядела вокруг и не видела ни одного знакомого лица. Люди на балу, честно говоря, были мне слегка неприятны. Я сама была недовольна тем, что замечаю все мелочи: взрывы слишком громкого смеха, развязные манеры мужчин, женщин, одетых в платья, на которые пошло совсем немного ткани… то, что офицеры — республиканские офицеры, разумеется, — даже не отцепили сабли, и те, вероятно, бьют дам и их самих по ногам во время танца… На меня кое-кто поглядывал с явным интересом, но я лишь плотнее сжимала губы в ответ на эти взгляды. Внимание не слишком воспитанных синих было для меня почему-то унизительным. Как они смеют смотреть столь нагло, так, будто я уже обещала им что-то? Лучше бы выучились для начала правильно произносить слова, а не гнусавить, как простолюдины из Сент-Антуанского квартала!

Один из них приблизился, приглашая меня на танец, но я ответила так резко, что он не посмел настаивать. Ну уж нет, танцевать с этими людьми я не буду… Мне вообще казалось предательством то, что я пришла сюда. Конечно, я пришла ради Александра… Ах, поскорее бы объявился Талейран!

Я вовсе не была закоренелой ретроградкой. Я понимала, что прошлого не вернуть. Но, Боже мой, даже при том, что я была готова к миру, годы революции не прошли для меня даром. Эти люди, одетые нынче в шелк и бархат, танцующие котильон, — это ведь те самые люди, что совсем недавно убивали нас! Ни за что! Просто так! Лишь из-за того, что фамилия у меня была не такая, как у них, и я знала своих предков до двадцатого колена!

Я с треском захлопнула веер, и гримаса ярости исказила мое лицо. Мне показалось, что Аврора обращается ко мне.

— Что ты говоришь, дорогая? Прости, я прослушала тебя.

— Мама, погляди, вот тот человек… — Голос ее прозвучал робко. — Он наверняка пригласит меня. Можно?

— Что?

— Можно ли мне танцевать с ним?

Я вздохнула.

— Почему же нет, дорогая? Это только от тебя зависит. От того, нравится ли тебе этот человек.

Аврора упорхнула от меня через две секунды после того, как я произнесла это. Я посмотрела ей вслед, подумала о том, что вовсе не следует внушать таким юным девочкам ожесточение, свойственное мне, и медленно двинулась дальше, машинально разворачивая веер.

Звучала музыка, и, казалось, с каждым новым тактом на меня смотрело все больше и больше мужчин. Я сознавала, как притягательно и ярко выглядит мое пламенеющее платье в этом зале, полном бледных женщин и вульгарных офицеров, и уже сожалела, что надела его. Лучше было бы предпочесть что-то менее заметное. И Талейрана нигде не было видно… Мне вовсе не хотелось пробыть здесь до полуночи, занимаясь поисками министра!

Я приблизилась к киоску и взяла стакан лимонада. Становилось жарко. Аврора не спешила возвращаться. И в тот миг, когда я почувствовала, что начинаю злиться, позади меня раздался голос, который я сразу узнала:

— Вы опоздали, мадам. Я… э-э, можно сказать, я уже начинал досадовать.

Я чуть склонила голову в ответ на поклон Талейрана.

— Мне казалось, что и вы, господин министр, не слишком стремились со мной встретиться.

— Я? Вы полагаете, что после столь восхитительного внимания с вашей стороны я могу быть столь неучтив и забывчив? Похоже, вы крепко меня презираете, госпожа дю Шатлэ.

У него в руках была роскошная, редкой работы табакерка; он открыл ее, собираясь, видимо, нюхать табак, и мне стал виден мой изумруд, вделанный в крышку. Более чудесного украшения для такой красивой вещи и придумать было нельзя. Я поняла, о каком внимании толковал Талейран, и невольная улыбка скользнула у меня по губам.

Талейран, сразу взяв деловой тон, произнес:

— Сейчас я представлю вам человека, который нынче занимает важный пост, но в будущем, несомненно, добьется большего. Вы уж найдите способ поговорить с ним.

— Какое влияние он имеет? Он министр?

— Он из военного министерства. Правая рука военного министра Шерера; именно в его компетенции судьба мятежников — казнить их или миловать…

Взглядом он попросил меня повернуться. Я повиновалась, поглядела и, честно говоря, остолбенела.

Это был Доминик Порри, которого я не видела уже год с лишним. В светлом сюртуке неплохого покроя, белом галстуке, жилете и кремовых кюлотах, с каким-то республиканским орденом на груди, он выглядел весьма солидно. Он вообще внушал уважение — высокий, уверенный в себе. Я даже подумала, уж не заважничал ли он. Его русые волосы были напудрены, чего я не замечала раньше. Он тоже смотрел на меня и тоже был поражен. Хотя, вероятно, его предупредили о предстоящем знакомстве так же, как и меня.

Я с невольным ужасом поглядела на Талейрана и прошептала:

— Вы полагаете, этот человек продажен?

— Все окружение Шерера продажно, верьте мне, моя дорогая.

Он произнес это таким тоном, что у меня появились основания рассчитывать, что Талейран на моей стороне, и это меня чуточку приободрило.

Доминик приблизился. Лишь краем уха слышала я обычные слова, произносимые Талейраном: «Мадам, позвольте вам представить гражданина Порри, чрезвычайно приятного человека… Гражданин Порри, это — гражданка дю Шатлэ, она наслышана о вас и давно хотела познакомиться…»

— Да, давно, — повторила я без всякого выражения.

Встреча с Порри подействовала на меня ошеломляюще. Я вдруг вспомнила тот день в Ренне, после того как Александр стрелял в Гоша. Доминик освободил меня тогда, но что это было за освобождение! Он мне прямо заявил, что быть добрым самаритянином ему надоело. Тогда мне было безразлично, что он хотел этим сказать. Возможно, он просто злился? Ах, черт бы его побрал! Этот человек делал мне только добро, но сейчас я бы предпочла видеть на его месте любого, только не Порри!

Талейран ушел, сказав еще несколько любезных фраз. Доминик предложил мне руку; от меня не ускользнуло то, что вид у него при этом был несколько угрюмый.

— Думаю, мы оба понимаем, что то, что говорил сейчас Талейран, — не более, чем слова, — произнес мой старый знакомый.

— Да, наша встреча не случайна. Я приехала сюда с ясно определенной целью.

— Честно говоря, нечего было вмешивать министра. Если уж вы хотите чего-то добиться, могли бы приехать прямо ко мне.

— Боже мой, но ведь я даже не знала, где вы живете, Доминик.

Его лицо исказилось.

— О, конечно. Вы предпочли узнавать адрес Талейрана, а не мой. Как там у вас говорится? Он ваш собрат по сословию.

Я передернула плечами. Потом ясно, в упор поглядела на Доминика.

— Гражданин Порри, отвечайте прямо: намерены вы со мной разговаривать или нет?

— Да. Намерен, — произнес он отрывисто и едва заметно глотнул.

— В таком случае идемте туда, где потише и поспокойнее. Вы знаете здесь такой уголок?

— Не пытайтесь уверить меня, что вы здесь впервые.

Его тон мне не нравился, и я решила хоть как-то одернуть этого слишком возомнившего о себе чиновника.

— Сдается мне, гражданин комиссар секции, вы хотите меня обидеть, — сказала я и гневно, и колко, и чуть насмешливо.

Он молча забрал у меня стакан лимонада, который я все еще сжимала пальцами, и произнес:

— Мне жаль, что вы продолжаете считать меня болваном.

Вид у Валентины, когда она рассказывала мне о торгах, был слегка испуганный.

Все получилось так просто, что даже я этого не ожидала. Торги, как и было объявлено, состоялись в пятницу. Клавьер прибыл позже, чем Валентина, и она в ответ на его поклон улыбнулась ему так приветливо, что он оставил приказчика и подошел к ней. Она предложила ему место подле себя. Он не без охоты согласился. Тогда Валентина робко шепнула ему о том, что хотела бы приобрести этот дом. При этом ее рука коснулась его руки.

Он слегка подозрительно посмотрел на нее.

— Чем же я могу помочь, гражданка?

— Не мешайте мне… Я прошу вас.

— Вы просите? А что вам дает на это право?

— То расположение, которое вы мне оказывали, — произнесла мадам Брюман слегка смущенно.

Он улыбнулся немного насмешливо.

— Кажется, я могу понять вас. Вы, как говорят, из «бывших», не так ли? Вам жаль вашу сестрицу по сословию.

— Какую сестрицу?

— Ту, которая жила здесь раньше.

Загоревшись вдруг какой-то мыслью, он сжал руку Валентины.

— Черт возьми, это недурная идея! Сидите-ка молча, моя дорогая. Обещаю, вы будете довольны.

Валентина повиновалась. Клавьер купил дом за миллион ливров и тут же, взмахом руки подозвав своего адвоката, написал дарственную на имя мадам Брюман. Сделав ошеломленной Валентине королевский подарок, он выразил надежду, что его рады будут видеть на обеде, который Брюманы на днях устраивают.

Валентина была бела как снег, когда рассказывала мне это. Выслушав, я некоторое время молчала, пораженная так же, как и она тремя днями раньше.

— Так, значит, дом достался вам совершенно бесплатно? — спросила я наконец.

— Да. И вам тоже…

Порывшись в сумочке, она достала бумагу.

— Возьмите. Это дарственная на ваше имя… Дом отныне ваш.

Я взглянула. Бумага была оформлена по всем правилам, и сомневаться ни в чем не приходилось. И все это досталось даром. Клавьер желал еще раз посмеяться надо мной, показать, что ему ничего не стоит выкинуть миллион на ветер ради того, чтобы сделать приятное мадам Брюман… и чтобы этим еще сильнее уязвить меня. Но, похоже, на этот раз он сам себя перехитрил.

— Валентина, мои изумруды… Вам привезут их уже сегодня вечером…

У нее вырвалось сдавленное рыдание. Она закрыла лицо руками.

— Боже мой, что вы говорите! Какие изумруды? Вы что, платите мне за мою услугу? Ведь я не отдала за дом ни одного су!

— Но вы же так хотели иметь эти камни, — произнесла я, растерявшись при виде ее слез. — Послушайте, у меня и в мыслях не было обижать вас…

— Ах, я так боюсь! Ведь когда Клавьер узнает, он пожелает в порошок стереть и меня, и моего мужа!

— Сомневаюсь, что ему это удастся.

— Пресвятая дева! Разве вы забыли, что он сделал с вами?

— Когда он уничтожал меня, я была очень глупа и неопытна. Я ничего не понимала в коммерции. А ваш муж — финансист. Кроме того, на всякий случай я могу дать вам совет.

— Какой?

— Следите за прислугой. По возможности увольте всех, в ком хоть немного сомневаетесь, и ни в коем случае не нанимайте новых людей. Клавьер очень любит засылать шпионов.

— Вы поможете мне? Сюзанна, у вас такой опыт!

— Конечно, — улыбнулась я. — Можно сказать, что я немного знаю, на что этот человек способен.

Она утерла слезы.

— Сюзанна, вы не сердитесь на меня за то, что я жалуюсь. Вы же знаете, я всем желаю только добра, и вам в особенности. Пожалуй, даже если меня ждут неприятности, я не вправе упрекать вас… Только мне, к сожалению, немного страшно.

— Мы объединимся, — пообещала я. — Я ведь за вас в ответе. Только рассказывайте мне обо всем, чтобы я была в курсе.

— Вы придете к нам на обед?

Я пораженно поглядела на Валентину.

— Как? Вы приглашаете меня, зная, что там будет Клавьер? Вы же говорили, что он напросился к вам в гости… Мое присутствие он расценит как насмешку с вашей стороны.

— Ах, он, вероятно, не придет, — пробормотала Валентина. — К тому времени ему наверняка станет известно о нашем заговоре. Да и ваш успех тоже надо как-то отметить… Я познакомлю вас с мужем и пасынком.

— И все-таки, Валентина… Если я не приеду к вам, у Клавьера еще будут сомнения насчет нашего заговора. А если приеду, ему все станет ясно.

— Не все ли равно? Снявши голову, по волосам не плачут…

Не будучи знакомой с Жаком Брюманом и зная его только по словам Валентины, я и предположить не могла, что он так стар. Вернее, что он настолько — по крайней мере, лет на тридцать — старше жены. Это и поразило меня более всего в самый первый момент. В остальном Брюман был ничего себе: высокий, плотный, видимо, не знающий никаких болезней и цветущий, он вполне мог вызывать симпатию. Нрав его только усиливал это впечатление. Брюман-старший вел себя шумно, весело, раскованно, всем своим видом показывая, как играет в нем здоровая буржуазная кровь, трепал свою жену по щечке, хлопал по плечу сына, вытирал руки о скатерть и, заговорщически подмигивая, сообщил, что женился во второй раз лишь затем, чтобы досадить сыну, «прощелыге и балбесу».

— Сколько денег он из меня тянет, сколько денег, сударыня! — восклицал Брюман. — Шампанское, карты, девчонки — это ведь у него без счета. А Валентина? Знали бы вы, сколько средств уходит на одни только шляпки!

Я не могла понять, искренен ли он или просто дразнит своих близких. Валентина краснела от подобных нескромностей и нервно теребила салфетку. Я подумала, что, независимо от того, какая из версий верна, она не может быть счастлива с таким мужем.

— А завещание у меня еще не составлено ни на кого, — произнес старый Брюман, кладя себе кусок филе и поливая его кроваво-красным соусом. — Может, я еще лет тридцать протяну, как вы полагаете, сударыня? А то, может, и Валентина преподнесет мне нового сынка!

Я видела, что Дени, единственный сын этого человека, сжимает от гнева в кулаке вилку. Этому юноше было около двадцати трех лет. Одетый в мундир воспитанника Политехнической школы, белокурый, с серыми глазами, в которых плясали искры ярости, он, похоже, только в воображении отца существовал как «прощелыга». Я сразу заметила, что Аврора понравилась ему, и искренне посочувствовала молодому человеку: каково ему сознавать, что она слышит насмешливую болтовню отца.

Жак Брюман, спохватившись, обвел взглядом стол.

— А что же это такое, Валентина? Похоже, наш друг сегодня не прибыл?

— Да, как видите, — отвечала мадам Брюман слегка неровным голосом. — Клавьера нет.

— И он не прислал объяснения?

— Нет.

— Весьма невежливо с его стороны, дорогая моя. Мы нарочно поставили три прибора — для него, его жены и адвоката. Вы уж скажите ему при встрече, что он невежа.

— Скажите лучше вы, Жак.

— Мне нельзя, душенька. Мне надобно соблюдать дипломатическую выдержанность.

Мы с Валентиной переглянулись. Как я поняла, Жак Брюман пока что ничего не знал ни о нашей сделке, ни о неприятностях, которые она могла на него навлечь.

После обеда, весьма роскошного, но, пожалуй, чересчур обильного, я под благовидным предлогом заторопилась домой. Составлять компанию Жаку Брюману, играть с ним в карты или выслушивать его излияния мне вовсе не улыбалось. Но, едва сообщив о том, что мы должны уехать, я увидела, как омрачилось лицо Авроры.

Молодой Брюман сказал:

— Позвольте вашей дочери остаться, сударыня.

— Ах, мама, я совсем недолго! — взмолилась Аврора. — Ты можешь прислать за мной карету. А господин Дени…

— Да, — сказал он. — Я провожу мадемуазель.

«Она уже называет его по имени», — подумала я.

Старый Брюман шумно вмешался в разговор:

— Если желаете благополучия своей дочери, не пускайте ее с этим легкомысленным человеком ни в зимний сад, ни на прогулку, ни в театр — никуда!

Возникла неловкость. Все сделали вид, что не слышали этих слов, а Аврора так посмотрела на меня, что я кивнула.

— Хорошо. До вечера, дорогая.

Жак Брюман провожал меня до кареты и закончил тем, что ущипнул меня за локоть.

— Ба, да вы не худенькая! — сказал он на прощанье.

«Господи! — выдохнула я, едва дверца захлопнулась. — С кем только мне не приходится видеться! Уже за одно это мне должно повезти — в виде компенсации!»

Впрочем, мне уже повезло, и крупно. Я просто не ценю по достоинству своих успехов. Я встретила Талейрана и, можно сказать, мой дом вернулся ко мне даром. Я, разумеется, подарила свои изумруды Валентине в день ее рождения, но ведь дом-то, в сущности, купил мне Клавьер! А изумруды — я вольна была отдавать или не отдавать их…

Я была уже почти дома, когда карета, въехав под арку ворот Сен-Мартен, остановилась. Я потянула за шнур, но лошади не тронулись. Тогда я позвала кучера.

— Что такое? Вы заснули там, лентяй?

— Вовсе нет, мадам! Да только тут дороги нет.

— Как нет?

— А так. Чья-то карета загораживает. Пойду посмотрю.

Выглянув в окошко, я увидела, как кучер спрыгнул с козел, как высокие лакеи, видимо, имеющие отношение к помешавшей нам карете, идут ему навстречу, отстраняют, хватают под уздцы наших лошадей. Я возмутилась. Что еще за нахальство в центре Парижа? В этот миг чье-то лицо мелькнуло в окошке кареты, совсем рядом со мной; я вскрикнула от неожиданности и испуга, узнав лицо Клавьера.

Он дернул на себя дверцу и, бесцеремонно схватив меня за запястья, принудил выйти.

— Снова ваши штучки! — проговорила я в бешенстве, тщетно пытаясь освободиться. — Вы просто смешны!

— Смеется тот, кто смеется последний!

Он отпустил меня, и я сразу же отошла от него на два шага. Брови его сошлись к переносице.

— Что, вы от Брюманов? Поздравляю. Вероятно, вы славно повеселились, глядя, что мое место пустует.

— Ах, так вы уже знаете, — сказала я почти холодно. — А я-то думала известить вас письмом.

— Да я бы убил вас за это письмо!

Я едва сдержала злой смех: до того мне стало приятно, что наш с Валентиной заговор довел его до бешенства.

— Не слишком громко произносите такие слова, сударь, — произнесла я с крайним отвращением. — Вы, вероятно, слышали, что мой муж шуан. Не ровен час кто-то из его людей услышит вас, подумает, что вы грозите всерьез, и перережет вам горло прямо в вашей постели. Вы даже до звонка дотянуться не успеете. В Бретани умеют устраивать подобные дела.

— Вот как, мы теперь не довольствуемся только увещеваниями? Мы теперь можем показать и зубы?

— Я прошла вашу школу, милейший гражданин Клавьер, — сказала я, чувствуя, что на этот раз в дураках остается он, а не я.

Он смотрел на меня, скрипя зубами.

— А кто ваш муж? — спросил Клавьер, разыгрывая равнодушие. — Я имею в виду, кто ваш муж в данный момент?

Я вспыхнула.

— Его зовут герцог дю Шатлэ, гражданин Клавьер, и, если вы еще раз забудете это имя, я скажу мужу, и он научит вас произносить его по буквам. Не думаю, что этот урок вам понравится.

Он прищурился, и я заметила, что его рука в кармане сюртука сжалась в кулак.

— Что вы замышляете, моя прелесть? Зачем вы вернулись в Париж?

— А зачем вам знать это? — в тон ему спросила я.

— Для того чтобы помешать вам во всем, что бы вы ни делали! Черт возьми! Вы еще горько пожалеете, что напомнили мне о себе! Я грозный враг, вы могли в этом убедиться.

— Ах, милейший господин Клавьер! — сказала я почти ласково, не чувствуя никакого страха. — А ведь еще недавно вы уверяли, что счастливы и все забыли. По-видимому, после того как мой дом уплыл из ваших рук, предавать обиды забвению стало уже не так легко?

Он произнес сквозь зубы еще несколько угроз, не преминув сообщить, что отныне не спустит с меня глаз, и удалился. Его карета освободила проезд.

«Он не на шутку зол, — подумала я почти равнодушно. — Но если раньше для его угроз были основания, то что сейчас? Я не занимаюсь коммерцией, у меня нет ни долгов, ни кредитов, ни займов — ничего».

Стоило ли думать над всем этим? Я хотела только одного: помочь Александру.

Весна в 1798 году была ранняя и очень теплая. Уже в начале марта набухли почки на деревьях, а в тех местах, где чаще светило солнце, пробивалась молодая травка. Погода была самая приятная, и всех в эти чудные дни, и богатых, и бедных, переполняли надежды.

Еще с весны прошлого года все почувствовали, что жизнь становится дешевле — впервые после взятия Бастилии. Цена пшеницы по причине изобилия понизилась, фунт говядины стоил всего 4 су при оптовой покупке и 8 су в розницу. Бедняки были довольны тем, что имеют, наконец, свои «три восьмерки», которых так добивались еще в 1789 году, то есть имеют хлеб по 8 су за три фунта, вино по 8 су за пинту и мясо по 8 су за фунт.

Но это облегчение совершенно иначе отражалось на Белых Липах. Я просматривала счета и доклады, приходившие из поместья, и видела, что наши доходы уменьшаются. Хлеб продавать было трудно. Мы даже несли убытки. Я написала Полю Алэну, горячо убеждая его с этого года заняться картофелем, но не могла ручаться, что он последует этому совету. Он наверняка не отдает все силы хозяйству. А я не могла отлучаться из Парижа. Деверь присылал мне деньги сюда. Кстати, в последний раз поступило на сто тысяч меньше, чем я рассчитывала.

Широкая терраса вся была залита солнечным светом. Я опустила белые легкие занавески и вернулась к письменному столику. Со счетами было покончено. Я снова взяла конверт с письмом сына и в десятый раз стала его перечитывать.

Жан писал из Итона, где учился уже шестой месяц. В этом привилегированном учебном заведении у него была комната, которую он делил с Джеймсом Говардом — английским мальчиком из очень знатной семьи. Жан уверял, что уже отлично выучился говорить по-английски и понимает все, что рассказывают учителя. Порядки в Итоне еще строже, чем в коллеже, воспитанников выводят в город только раз в месяц, остальные дни они проводят на территории заведения и живут по расписанию. Для разбора скверных поступков и шалостей здесь, бывает, устраивают «аристократический суд», «суд чести». Сын, вероятно в шутку, добавлял, что, по крайней мере, в Итоне ему никого еще не приходилось вызывать на дуэль. После Рождества в школу приезжала королева, обошлась со всеми очень милостиво, и по ее приказу всем воспитанникам было роздано по полфунта шоколада. Жану хотелось бы прислать мне подарок на Пасху, но он не знает, возможно ли это («Боже мой! — подумала я в который раз. — Я ведь тоже ничего не смогу ему послать. Счастье, что хоть письма доходят»).

Из письма сына я знала, что дед навещает его лишь раз в месяц, потому что служит не в Лондоне, а в Эдинбурге, служит графу д’Артуа. После Рождества в Итоне был герцог дю Шатлэ и привозил подарки. Летом принц де ла Тремуйль обещал определить Жана в артиллерию.

О том, собираются ли они летом хотя бы заглянуть в Бретань, Жан не писал. В заключение сын передавал привет Марку и «тысячу горячих поцелуев моей любимой мамочке».

А вот от Александра не было известий. Лишь один раз Поль Алэн как-то неуверенно сообщил о том, что герцог, видимо, в Лондоне. Письмо Жана подтверждало это. Но оно было написано еще месяц назад.

Я откинулась назад, погружаясь в не слишком веселые размышления. Стефания, сидевшая за рукоделием, подняла голову.

— Снова! — произнесла она не без упрека. — Хотелось бы хоть поглядеть на человека, из-за которого ты так мучаешься.

— На кого?

— На твоего мужа, милая. Это ведь из-за него лицо у тебя такое скучное.

— Еще бы. Я почти полгода его не видела.

В прошлом году было то же самое, день в день. Но тогда Александр вернулся благодаря некоторому смягчению режима. Теперь на это надежды не было. И дело, ради которого я приехала в столицу, продвигалось с черепашьей скоростью.

— Пойду погляжу, что там с ужином, — произнесла Стефания, откладывая вышивание в сторону.

Едва она ушла, со двора донеслись стук копыт и чьи-то веселые голоса. «Вероятно, Аврора вернулась», — подумала я. Через некоторое время она появилась на террасе — в нежно-зеленой амазонке с широкой разлетающейся юбкой, под которую были надеты узкие облегающие брюки для верховой езды. В руках Аврора еще держала хлыст, а сама была растрепанная, разрумянившаяся, веселая.

— Аврора, как можно? — спросила я укоризненно. — Ты уехала едва ли не на рассвете, а теперь уже почти вечер! Где вы были?

— Дени возил меня в Булонский лес. Да ведь я и не обещала вернуться скоро. День такой чудесный…

Взмахнув юбкой, она села рядом со мной и стала снимать перчатки. Улыбка не сходила с ее лица — видимо, она была просто не в силах не улыбаться.

— Знаешь, мама… — шепнула она чуть смущенно. — Дени такой милый, любезный, внимательный… Словом, хороший.

— Я рада. Правда, мне кажется, вы чересчур часто видитесь. Я даже не понимаю, когда он успевает учиться. Ведь он почти каждый день тебя приглашает.

— Да, — подтвердила она, кивая чуть лукаво. — Я подозреваю, что из-за меня он и не учится вовсе.

— У него будут неприятности.

— Зато сейчас мы так весело проводим время!

— Видимо, — сказала я осторожно, — нет смысла спрашивать, нравится ли он тебе.

— Да, мама! Еще как! Мне ни с кем не было так приятно!

Я внимательно смотрела на юную Аврору, стараясь вникнуть в ее настроение, понять и сделать правильные выводы. Я не могла ошибиться в догадках: она увлечена, и увлечена искренне. Она не строит каких-то расчетов, и ее зарождающееся чувство к молодому Брюману — это искреннее чувство. Вот почему я так боялась за нее. Это и заставило меня произнести следующие слова.

— Послушай меня, детка, — сказала я. — Послушай, это серьезно. Я не хочу обидеть тебя никакими подозрениями.

— О чем ты, мама?

— О том, что ты не знаешь жизни. Не знаешь Дени Брюмана. Ему двадцать три года, а в этом возрасте редко какой юноша способен оценить свои поступки. Редко кто из молодых людей думает о женщине больше, чем о себе. Я не говорила бы тебе этого, если бы не любила тебя. Ты очень юна, моя дорогая. Не допусти, чтобы тебя обидели.

— Да ведь я ничего ему и не позволяю!

— Охотно верю. Но никто не знает, как повернется дело. Ты так молода, что можешь совершать поступки, только потом осознавая их глупость. Я бы не хотела, чтобы этот юноша воспользовался тем, что ты неопытна, и тем… что тебе с ним, так сказать, весело.

— Дени не такой, мама… Он порядочный.

— Ты не можешь знать в точности, каков Дени, — сказала я мягко. — Поверь мне, Аврора. Я знакома со всем этим на собственном опыте.

Она даже с каким-то испугом смотрела на меня. Видимо, я разбудила в ней сильные подозрения насчет нового друга. И я не жалела об этом.

— Помнишь, что сказано в Евангелии, девочка? Не следует метать бисер перед свиньями. Твоя красота, юность, неопытность — это сокровище, Аврора. Подумай, как им распорядиться таким образом, чтобы это не заставило тебя страдать.

— А разве бывает любовь без страданий? Я вижу, как ты мучаешься из-за господина герцога!

— Если это вправду любовь, то, пожалуй, можно и пострадать, — сказала я улыбаясь. — Но страдать из-за коварства какого-нибудь мальчишки — это уж сущий кошмар, и я не хочу для тебя этого.

Я привлекла ее к себе и, поцеловав в висок, проговорила:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ты замечательная, — сказала она искренне. — Ты самая лучшая моя подруга.

Я рассмеялась, и мы вместе отправились на кухню, чтобы проследить за приготовлением сливочных вафель к ужину.

Я вспомнила об этом разговоре и невольно подумала: до чего же мои слова были похожи на слова матери аббатисы, когда она напутствовала четырнадцатилетнюю Сюзанну де ла Тремуйль перед поездкой в Бель-Этуаль.

В отличие от довольно-таки тревожного начала января февраль и март моей парижской жизни были очень спокойны. Я начинала свой день в десять утра с какого-нибудь визита, а до вечера успевала посетить многие людные места и побыть на виду. Я смирила свою гордыню и теперь была на дружеской ноге со многими известными буржуазками. Я даже принимала их у себя. Дважды мне удалось встретиться с самой Жозефиной Бонапарт. Нынешнее положение жены кумира ее не изменило: она лишь стала одеваться лучше, а в остальном ничуть не заважничала. Жозефина обожала общество аристократок и часто приглашала их к себе — разумеется, на свою половину, ибо ее муж-генерал веселого времяпрепровождения не любил, не танцевал и с дамами почти не разговаривал.

Ну а если мне удалось побывать гостьей самой гражданки Бонапарт, то о прочих дамах, таких, как супруги директоров и нуворишей, и говорить не приходилось. Их тешил блеск моего имени, возможность побыть в тени столь громкого титула. Насчет всего прочего я не обольщалась: они любили меня не больше, чем я их. Просто сейчас вздохи по монархии вошли в моду. Некоторые находили, что слова «гражданин» и «гражданка» звучат несколько грубо и даже, пожалуй, режут слух.

Для меня знакомство с нынешними хозяевами жизни давало возможность быть в курсе всех событий, знать сплетни, слухи, первой узнавать новости и, при случае, заставлять ветер дуть в мои паруса. Я использовала эту возможность, как только могла, хотя очень часто надежд моих она не оправдывала.

Мне мало удалось узнать. Я проведала о двух вещах: первая занимала всех женщин и состояла в том, что Флоре Клавьер пора перестать бывать в обществе. Ее беременность уже всем бросалась в глаза, а нынешние буржуазки считали, что это стыдно — показываться чужим мужчинам в таком виде. Флоре, видимо, было на это наплевать, поскольку она появлялась в самых разных местах Парижа.

Все прочие сплетни касались дальнейших планов генерала Бонапарта. Шумиха, поднятая вокруг его имени в декабре, слегка поутихла, и он сам, вероятно, чувствовал, что спокойная жизнь в Париже означает для него забвение и потерю популярности. Мир, которого все так ждали, для него был концом военного поприща. Спокойствие он воспринимал как истинное мучение. И когда, наконец, в феврале генерал совершил поездку на Западное побережье, все сразу предположили, что близится война с Англией. Вихрь англофобии пронесся по буржуазным кругам. «Бонапарт возьмет реванш за неудачу Гоша», — утверждали чиновники. Директория была одержима идеей продиктовать мир в Лондоне.

Вести эти приводили меня в уныние. Ведь если Бонапарту, доселе столь удачливому, и вправду удастся завоевать Англию подобно Вильгельму Нормандскому, то моему мужу придется искать убежища в другом месте, а это еще больше отдалит его от меня.

Потом прошел слух о том, что экспедиция против Англии — дело решенное, только на сей раз главный удар будет направлен не на Лондон и не на Ирландию, а на Египет и Сирию, богатейшие английские колонии. Официальным приказом Директории Бонапарт был назначен главнокомандующим армией, которая должна была воплотить эти фантастические прожекты в жизнь.

Я редко виделась с Талейраном. Служба министра и дипломатическое ведомство отнимали у него очень много времени, кроме того, бывший прелат принимал участие решительно во всех интригах, какие только можно вообразить. Он поистине был вездесущ, за всем следил и все успевал. Таких посетителей, как я, у него было много. Но мы все же встречались иногда — чаще в Люксембургском саду, где он прогуливался после обеда; и у меня складывалось впечатление, что он встречается со мной не без удовольствия.

— Неужели все эти слухи о Египте — правда? — спросила я как-то. — Неужели Директория действительно одобрила эту безумную авантюру?

Мы медленно шли по посыпанной песком дорожке, Талейран прихрамывал и опирался на трость. Погода была чудесная: солнце, весна, первые золотистые крокусы на обочине…

— Вы выпытываете у меня дипломатические секреты, сударыня, — ответил Талейран задумчиво, и мне показалось, что его рот чуть дрогнул в легкой улыбке.

— Я слышала, что вы горячо поддерживаете Бонапарта. Неужели ваши убеждения не противоречат его намерениям?

— Вряд ли можно говорить о каких-то моих убеждениях. Вы же знаете, любезная госпожа дю Шатлэ, что я человек без убеждений. Я карьерист.

— Я имела в виду, что убеждение ваше — это скептицизм.

— Да еще выгода, — подхватил Талейран. — Знаете, милочка, ведь если эта безумная авантюра удастся, мы будем иметь немало выгоды. Красное море, подрыв всемирного господства Англии, подрыв Оттоманской Порты, выход в Индию, причем сухопутный выход…

— Не понимаю, — сказала я честно. — Ведь это сказки. Какой выход в Индию? Мы живем не во времена Александра Македонского. Как может двадцатипятимиллионная Франция завоевать шестисотмиллионный Восток?

— Верно, — подтвердил Талейран. — Вряд ли может. Но мне хочется, чтобы Бонапарт знал, что я его поддерживаю. А ему хочется воевать, а не сидеть в Париже. Экспедиция против Египта — это совпадение наших интересов.

— Да почему же ему хочется воевать?

— Потому что для него бездеятельность — это лишь закрепление нынешнего положения, а нынешнего положения недостаточно, чтобы достичь большего. Египетская авантюра, чем бы она ни закончилась и как бы бесполезна для Франции ни была, несомненно, будет выгодна для генерала. Она даст ему занять чем-то время и позволит создать видимость лихорадочной деятельности на благо отечества.

Я встревожилась.

— А зачем ему нужно время? Чего он хочет? Почему вы так желаете быть его другом?

— «Друг» — фи, что за слово! Я лишь союзник… Не знаю, сударыня, чего хочет Бонапарт. Хочет он многого. А в остальном — поживем увидим…

— Значит, будет война?

— Бонапарт хочет воевать, я хочу войны, потому что этого хочет он, Директория хочет услать генерала подальше — все интересы сходятся на этом. Значит, моя милая, будет война.

Он мягко сжал мою руку.

— Ну а что касается вашего дела… Думаю, через три недели все устроится. Деньги у вас собраны?

— Да, сударь.

— Значит, можно считать, что вы готовы к разговору с гражданином директором.

В день вербного воскресенья, в «цветущую Пасху», в городе царило оживление. Несмотря на то что многие церкви после переворота 18 фрюктидора были отобраны у верующих и вновь превращены в храмы Земледелия, Согласия, Признательности, парижане толпами заполнили все молельные места, какие только оставались. Как и прежде, при Старом порядке, Париж пестрел веточками розмарина, лавра, пальмовыми ветвями. Не было разве что церковных процессий. Да и город все еще выглядел куда беднее, чем лет пятнадцать назад.

Мы с Авророй в церковь не ездили, потому что служба там велась присягнувшими священниками, но в остальном праздновали так же, как и все прочие. В Булонском лесу мы встретили Валентину Брюман и, поговорив немного, все вместе поехали на бывшую улицу Шантерен, переименованную в улицу Победы, — там жила гражданка Бонапарт.

У нее были гости. Мы, не заходя в салон, ограничились кратким разговором в небольшой гостиной. Я с сожалением сообщила, что не смогу быть у Жозефины в среду вечером, — как раз на это время у меня назначена встреча с Баррасом. Гражданка Бонапарт понимающе кивнула. Она, кстати, была единственная, кто мог бы сказать, что догадывается о целях моего пребывания в Париже. Способности к предательству в ней не было, и я, зная, что сердце у нее хотя и ветреное, но доброе, слегка приоткрыла перед ней свою тайну. В конце концов, она же была любовницей Барраса и, возможно, могла бы помочь. Ну, например, намекнув ему обо мне.

— Надеюсь, вам повезет, — сказала она.

Я отдала ей выкройки, полученные мною от синьоры Раньери из Флоренции. Жозефина засияла.

— Ах, как хорошо! — воскликнула она. — Как хорошо, что вы не забыли! Я в долгу перед вами.

— Бог с вами! Какой долг? Мы вместе сидели в тюрьме, вместе ждали казни, мы вместе спаслись, наши дети дружили между собой… Мы же почти родственниками стали тогда.

— Да, — протянула Жозефина задумчиво. — Тогда я была уверена, что вы выйдете за Клавьера.

Я сочла, что говорить об этом неуместно, и уклончиво ответила:

— Ну, вы же знаете, что все, что ни делается, — к лучшему.

Когда мы, уже распрощавшись, спустились в вестибюль, я обнаружила, что забыла наверху свой веер.

— Я схожу за ним, — сказала Аврора.

— Нет-нет, дорогая. Ты не найдешь его. Я сама не знаю, где его оставила.

— Может, позвать лакея?

— Слишком долго… Я сама схожу.

Слегка подобрав подол, я снова стала подниматься по ступенькам. Я не прошла и половины лестницы, когда увидела на верхней, начищенной до блеска площадке женщину.

Она была в очень просторном платье, скрывающем округлившуюся фигуру. Я сразу узнала Флору де Кризанж, ныне Флору Клавьер, и, хотя мы встречались с ней лицом к лицу впервые и эта встреча была неожиданна для меня, я находила, что не должна бледнеть, волноваться или, чего доброго, изменять свое намерение и не идти за веером. Ни один мускул не дрогнул у меня на лице. Я продолжала подниматься. Флора, напротив, словно застыла на верхней площадке, глядя на меня.

Наступил момент, когда мы поравнялись и я посмотрела ей в глаза. Она дурно выглядела. Лицо, отекшее, даже слегка распухшее, свидетельствовало, что она плохо переносит свое состояние. Она вообще сильно располнела. И постарела. Да что там говорить — она выглядела просто немолодой уже женщиной! Красота, которая когда-то так подавляла меня, пропала. «Нет, — подумала я, усмехаясь в душе, — когда мы встречались на Корсике, она выглядела лучше. Вряд ли Клавьеру нравится сейчас ее вид… Она куда старше его, а по виду так просто в матери годится».

Я взглянула на нее как можно более пренебрежительно, с мстительным высокомерием женщины, которая сознает, что намного красивее, и была удовлетворена, когда увидела, что лицо мадам Флоры почти позеленело, а русалочьи голубые глаза сузились. Я была готова пройти мимо, но она, вдруг резко повернувшись, так схватила меня за руку и с такой неожиданной силой рванула к себе, принуждая вернуться, что я вскрикнула от возмущения.

— Что вам угодно?

— Видимо, вас недостаточно проучили, белокурая дама?

Она спросила с хорошо знакомой мне интонацией: ласково, почти любезно, не повышая голоса, словом, хорошо маскируя свои истинные чувства. Пожалуй, со стороны мы могли показаться двумя мирно беседующими подругами.

Я резким движением высвободила свою руку из ее цепких пальцев, но ничего не ответила. Честно говоря, на какой-то миг мне стало страшно. Уж слишком ледяным был ее взгляд. Я помнила этот взгляд — взгляд кобры. Она так смотрела на меня, когда стреляла. И я вдруг ужасно испугалась того, что, быть может, эта Флора по-прежнему одержима демоном злобы и ревности и, чего доброго, способна подкараулить меня где-нибудь с пистолетом в руке.

— Вы вернулись в Париж. Вы строите козни против Рене. А ведь мы оба вас учили. Так что же вами движет? Надежды? Позвольте узнать какие? А, черноглазая красавица?

Весь мой страх вдруг исчез от звуков ее голоса. Я разозлилась так, что у меня потемнело в глазах; от злости меня даже затошнило. Подавшись вперед, я произнесла:

— Я надеюсь на то, что вас перекосит от ненависти, а ваш муж издохнет и попадет в ад. Я ежедневно молюсь об этом…

Сказать все, что хотела, я не успела. Флора вдруг шагнула ко мне с лицом, искаженным яростью, и замахнулась, будто хотела закатить пощечину. Инстинктивно желая избежать этого унижения, я резко выставила вперед руку.

И тут произошло непредвиденное. Ее рука с силой наткнулась на мою, и от этого толчка Флора потеряла равновесие. Кроме всего прочего, она, кажется, поскользнулась на начищенной до блеска ступеньке. Я не смогла ее удержать. Я лишь успела увидеть ее расширившиеся от ужаса глаза Она полетела по лестнице вниз головой, а я стояла, словно окаменев, не в силах пошевелиться.

Я очнулась, услышав, как трезвонят все звонки в доме. Над Флорой, лежавшей лицом вниз, склонились лакей и мои спутницы, ожидавшие меня в вестибюле. На лестницу выбежала Жозефина и ее многочисленные гости. Пораженные, все молча смотрели вниз, но ничего не делали.

— Что случилось? — спросила гражданка Бонапарт.

— Мадам Клавьер упала с лестницы, — сказала я как можно спокойнее. — Несчастный случай. Вероятно, надо вызвать врача.

Ничего больше не прибавляя, я стала спускаться. Жозефина дрожащим голосом велела позвать врача. Как оказалось, доктор нашелся и среди ее гостей — некий господин Биша, совсем еще юноша.

Он склонился над Флорой и несколько минут спустя констатировал:

— Она жива. Безусловно, она потеряет ребенка. У нее сломано несколько ребер. Возможно, и шея тоже.

— Но ведь тогда она умрет! — произнесла Жозефина со слезами. — Она была моей подругой…

— Ее нужно немедленно унести отсюда…

— Но как? Она может оставаться здесь…

Я сказала — громко, ясно, сама удивляясь, до чего холодно, бесчувственно и спокойно звучит мой голос:

— Сообщите ее мужу. Несомненно, он пришлет за ней карету или приедет сам. Таким образом, все проблемы будут решены.

— Как это случилось? — наперебой спрашивали меня. Среди вопрошающих я заметила даже журналиста «Монитёра».

— Вероятно, мадам Клавьер стало дурно. Это бывает с беременными. Мне трудно прибавить что-либо еще, граждане.

Сделав знак Авроре, я стала пробиваться к выходу. К счастью, наша карета была уже у крыльца.

— Ах, это ужасно! — произнесла Валентина. — Почему эта женщина хотела ударить вас?

— А вы все видели?

— Да. Мы наблюдали за вами. Она положительно хотела дать вам пощечину…

— Наверное, она поступила так из ревности, Валентина. Никак иначе ее поступок объяснить нельзя.

— Но вы, по крайней мере, не были знакомы раньше?

— Никогда, — отчеканила я. — Ума не приложу, чем я могла вызвать такую ненависть. Вы же знаете, я даже не вижусь с Клавьером.

Больше я ничего не объясняла. До самого дома я молчала, сжав губы и обдумывая случившееся. Как ни странно, никаких чувств это происшествие во мне не вызвало. Я была до ужаса холодна и спокойна. Пожалуй, даже вид страданий голодного пса порой вызывал у меня больше чувств.

Едва оказавшись дома, я позвала лакея:

— Жан Мари, ступайте к дому господина Клавьера на площади Карусель. Как только что-нибудь станет достоверно известно, вы сообщите мне.

Через два часа Жан Мари вернулся и сообщил, что мадам Клавьер умерла.

Парижские газеты были полны упоминаний об этом событии. «Монитёр» писала:

«Смерть гражданки Клавьер 25 марта пополудни произошла из-за значительной кровопотери и повреждений — следствия несчастного случая. Трудно описать отчаяние, в каком пребывает супруг ее, Рене Клавьер, видный гражданин, банкир, известный благотворитель. Многие граждане, пришедшие отдать последний долг этой во всех отношениях достойной женщине, видели слезы на глазах ее мужа, человека весьма сдержанного. Дабы успокоить читателей, можно заявить, что гражданин Клавьер собирается в скором времени вернуться к трудам на благо Республики, но между тем выражает надежду, что полиция проведет тщательное расследование всех обстоятельств этого прискорбного случая».

Я отложила газету, слегка помассировала виски пальцами. Со вчерашнего утра у меня была сильнейшая мигрень, заставившая меня лечь в постель. Я слишком много думала все эти дни. Сейчас было раннее-раннее утро. Головная боль, несмотря на принятые порошки, не проходила, и я с трудом представляла себе, как отправлюсь вечером в Люксембургский дворец на встречу с Баррасом.

Газетные сообщения вызывали у меня скептицизм. Клавьера пытались изобразить эдаким сентиментальным филантропом, добрым и кротким другом человечества. Я не знала, конечно, как он относился к Флоре и как переживал ее смерть, но говорить о том, что он «вскоре вернется к трудам на благо отечества» — это просто смешно! Всего вернее, разумеется, было упоминание о том, что он желает вмешать в дело полицию.

На душе у меня было тревожно. Я не сомневалась, что в воображении Клавьера все факты выстроятся таким образом, что он заподозрит меня в заранее продуманных планах мести. Первый факт — это то, что я ни с того ни с сего явилась в Париж (по крайней мере, он причины моего появления не знает). Второй — то, что я обманом вернула себе дом. Третий — несчастный случай с Флорой, как раз после того, как мы встретились. Это третье происшествие, несомненно, он сочтет ударом под дых. События теперь действительно выстроились в цепочку, свидетельствующую о моем коварном, ловком, невероятном умысле.

На самом деле, конечно, их связывала только случайность. Ни о доме, ни о Флоре я и не помышляла, а уж в Париж приехала вовсе не для того, чтобы мстить банкиру. Но Клавьер знает только видимость происшедшего. Он, вероятно, сейчас рвет и мечет. Потому-то я и тревожилась. Хорошо, конечно, если все это заставит его немного меня побаиваться, но плохо то, что могут возникнуть осложнения — совершенно ненужные перед встречей с директором.

«Я должна быть очень осторожна, — подумала я с опаской. — Ни одного лишнего слова не следует говорить… И мне нужна теперь охрана. Я буду ездить только с тремя лакеями».

Мысли мои вернулись к Флоре. Поначалу свою холодность я объясняла неожиданностью всего случившегося. Но прошло некоторое время, а никакие иные чувства не возникали. Хотя я сознавала, что некоторым образом причастна к ее смерти. Она натолкнулась на мою руку и после этого упала… Впрочем, моя рука, вероятно, в этом случае была рукой судьбы. Флора была злая, чудовищно коварная и вероломная женщина. Вот только ее ребенок…

Впрочем, какие глупости приходят мне в голову! Когда эта старая мегера стреляла в меня — да и не только стреляла, но явно хотела изуродовать, — я тоже была беременна. И я тоже потеряла ребенка. У меня до сих пор остался маленький шрам под правой грудью. И ведь мало кто знает, как это больно и тяжело — быть раненой, страдать, мучительно выздоравливать…

«Господи, — взмолилась я, — сделай так, чтобы Александр мог вернуться, чтобы он взял на себя все заботы, чтобы я не была такой одинокой».

Голова у меня болела все сильнее, кровь тугими ударами стучала в висках. Превозмогая боль, я поднялась, на ощупь нашла домашние туфельки, кое-как добралась до умывального столика и, дрожащими руками плеснув воды в стакан, всыпала туда порошок. Это должно принести облегчение. От недомогания и тяжелых мыслей мне вдруг ужасно захотелось выпить. Изрядно выпить, так, чтобы здорово захмелеть. В последнее время я часто обращалась к подобному средству, и оно помогало мне забываться, легче смотреть на вещи. Я стала искать коньяк, но никак не могла найти. «Черт, видимо, Стефания унесла, — мелькнула у меня мысль. — Или горничная. Они обе говорили, что пить не следует».

Я туго-натуго замотала голову черным шелковым шарфом, взяла свечку и стала спускаться вниз.

Я заперлась на ключ и поставила свечу на стол. В гостиной мне удалось найти спиртное — я не разобрала, что именно, кажется, коньяк. Я налила себе рюмку, резко, неженским движением опрокинула в рот — одну, потом другую. Жидкость оказалась жгучей, как пламя. «Хоть бы не пристраститься, — подумала я. — Я, конечно же, перестану пить. Но не сейчас. Сейчас мне это необходимо».

Я выпила еще и свернулась калачиком на диване. Голова болела меньше, сон одолевал меня, а алкоголь словно жаром разливался по телу. Мне стало удивительно тепло, и все думы отступили. Я задремала и, как обычно в такие минуты, ко мне пришли приятные грезы — воспоминания о Корфу, о летних вечерах под каштаном, об Александре.

Сильный стук в дверь разбудил меня. Сонная, я рывком села на диване. Свеча догорела уже до половины.

— Ритта! — Это был голос Стефании, громкий и резкий. — Ты здесь? Отвечай!

— Который час уже? — спросила я.

— Десять утра. К тебе пришли.

— Я никого не принимаю, так и передай. Я нездорова.

— Ритта, это какой-то чиновник из полиции.

Я тяжело вздохнула. Никого видеть мне не хотелось, но слово «полиция» так встряхнуло меня, что я полностью очнулась ото сна.

— Принеси мне воды и одеколона, — попросила я.

— Одеколона? Мужского одеколона?

— Да.

Пока она ходила, я отперла дверь, спрятала бутылку и потушила свечу. После сна я, вероятно, выглядела растрепанной, но приводить себя в порядок не хотела. Сойдет и так. Вот только опьянение еще осталось, но я живо с этим справлюсь.

Я умылась ледяной водой и энергично растерла лицо полотенцем. Это полностью отрезвило меня. Тогда я прополоскала рот одеколоном, чтобы окончательно прогнать запах алкоголя.

— Ну, вот, — сказала я. — Теперь можно звать сюда полицию.

Полицейский оказался молодым человеком лет тридцати, довольно аккуратным и обходительным.

— Я следователь, — представился он, — моя фамилия — Лерабль.

— Очень приятно, гражданин Лерабль. Могу сказать, что я ожидала вашего прихода.

Это была правда. С тех пор, как я прочла о желании Клавьера привлечь к делу полицию, у меня была уверенность, что подобной встречи не избежать. Правда, я не ожидала гражданина Лерабля так скоро. Ну, а если уж он стоял передо мной, я не хотела уклоняться от беседы.

— Садитесь, сударь, прошу вас, — сказала я как можно любезнее. — Я готова ответить на все ваши вопросы. Жаль только, что я дурно себя чувствую и, по-видимому, не смогу уделить вам много времени.

Он сел, предварительно откинув полы сюртука, деловито достал толстую записную книжку и попросил подать ему письменные принадлежности. Я позвонила горничной. Когда чернильный прибор и все прочие атрибуты были принесены, Лерабль вскинул голову и, ловко очинив перо, произнес:

— Я приехал по заявлению гражданина Клавьера.

— Да. Я поняла, сударь. Уж насчет этого у меня не было никаких сомнений, — сказала я любезно.

Слегка изменившись в лице, Лерабль сказал:

— Мне очень жаль, гражданка, но я вынужден просить вас не называть меня «сударь». Я на службе.

— Вы государственный человек, — уточнила я, вспоминая почему-то Франсуа де Колонна.

— Да. Именно так.

— Я буду называть вас так, как вам угодно, для меня это никакого значения не имеет.

Он обмакнул перо в чернильницу.

— Итак, — торжественно начал он. — Вы — гражданка Сюзанна дю Шатлэ?

— Да.

— Вам двадцать семь лет, вы француженка и живете на площади Неделимости в доме номер двадцать пять?

— Да.

— Ваш муж мятежник, объявленный вне закона?

— Да.

Эти мои три «да» прозвучали одинаково ровно и сухо, но начало беседы мне не нравилось. Уж слишком оно смахивало на допрос.

— Расскажите, что произошло третьего дня на улице Победы.

Я пожала плечами. Версия моя была уже давно готова, и изложить ее для меня не представляло труда.

— Гражданин Лерабль, я посетила Жозефину Бонапарт с коротким визитом. У нее были гости, но я не задержалась надолго. Когда я спустилась вниз, обнаружилось, что у меня пропал мой веер. Предполагая, что забыла его наверху, я решила вернуться и, когда поднималась, увидела беременную женщину, идущую мне навстречу. Она была, вероятно, почти на сносях, и на ее месте, гражданин Лерабль, я бы оставалась дома. Или, по крайней мере, не ходила бы без служанки.

— Итак, гражданка Клавьер была одна. Вы с ней встретились. И что вы ей сказали?

— Не понимаю, гражданин, почему вы думаете, будто я что-то говорила. Не в моих привычках говорить с незнакомками.

— Вы утверждаете, что видели гражданку Клавьер впервые?

— Возможно, не впервые. Весьма вероятно, что мы виделись на каких-то приемах или в театре. Но мы никогда не разговаривали, и между нами не было никаких отношений.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверена, — сказала я чуть раздраженно, настороженная тем, что этот полицейский пытается выяснить подоплеку моих отношений с Флорой.

Ничего… Пусть он еще попробует доказать, что я лгу. Никаких доказательств просто не существует. Но сам интерес Лерабля меня беспокоил. Он свидетельствовал, что его интересует не мое видение случившегося, а нечто иное.

— Когда мы поравнялись, ей, вероятно, стало дурно. Она упала. Все прочее вы и сами знаете.

— Она падала на ваших глазах и вы не попытались помочь ей?

— Мне льстит ваше мнение обо мне, гражданин полицейский, но на самом деле я не обладаю той силой, которую вы во мне предполагаете. Удержать мадам Клавьер я не могла. Кроме того, не вменяйте мне в обязанность того, чего я делать вовсе не обязана.

Эти слова произвели ошеломляющее впечатление на Лерабля, так, будто на него вылился ледяной душ. Следователь сразу вытянулся, сел прямо, будто проглотил аршин, и я заметила, как нервно заходил его кадык под плотным воротником.

— М-да… — протянул он. — Может ли кто-нибудь засвидетельствовать, что все было так, как вы рассказываете?

Я ответила, чувствуя, как враждебные чувства к следователю во мне все нарастают:

— Вы можете спросить Аврору, мою воспитанницу… Она была со мной в то время.

Следователь сделал гримасу — довольно непонятную в целом, но мне почему-то показалось, что он обрадовался своей удаче. Я нахмурилась.

— Ваша воспитанница, — заявил он с торжеством, — или ваша приемная дочь, уж не знаю, кто она точно, — но, так или иначе, она не может быть свидетельницей.

— Почему?

— Потому что состоит в слишком близких с вами отношениях и вполне может сказать неправду.

Я сжала зубы. Если раньше у меня возникала лишь смутная догадка о том, что, возможно, Лерабль просто куплен Клавьером, взят, так сказать, на службу, то теперь все сомнения исчезли и догадка переросла в убеждение.

— Неправду? — переспросила я, сердито сверкнув глазами. — Что это значит?

— Неправда — это то, что противоположно истине, — пояснил Лерабль, слегка ухмыляясь.

Я вспыхнула.

— Вы… вы имеете наглость сидеть передо мной и говорить мне в глаза, что я лгу, а Аврора лишь подтвердит мою ложь?!

— У меня есть основания для этого, гражданка!

Он повысил голос и даже чуть привстал с места. Эта его реакция и заставила меня прикусить язык. Сперва я намеревалась возмутиться и немедленно выставить нахального следователя за дверь, но теперь мне пришло в голову, что дело, возможно, серьезнее, чем я думаю. «Надо разобраться, — решила я. — Надо, по крайней мере, выслушать этого болвана».

Вот только мигрень снова усилилась, и в ушах слегка шумело. Для меня лучшим выходом сейчас было бы лечь в постель, положить в ноги нагретый кирпич и укрыться одеялом, а не отвечать на вопросы.

— Какие основания? — спросила я ледяным тоном.

— Гражданин Клавьер заявил, что вы имели причины ненавидеть его жену и, значит, желать ей смерти.

— Гражданин Клавьер заявил! — повторила я прерывисто. — И это все?

— Он проходит свидетелем по этому делу. Он свидетельствует, что вы ненавидели Флору Клавьер.

— Как же он это объясняет? Почему я должна была ее ненавидеть? По какой причине? Мы даже знакомы не были!

— А гражданин Клавьер говорит, что вы ревновали его к жене. А насчет вашего знакомства с Флорой… то это вы лжете, а не он. Вы были знакомы с погибшей. Вы мстили ей.

— За что?! — вскричала я.

— За то, что Рене Клавьер предпочел ее вам. У вас была связь с ним и, когда он отверг вас…

Я взглянула на Лерабля так, что он умолк. На миг мне стало дурно. Клавьер осмелился рассказать, что у нас была связь… Да в языке просто нет слова, которым следует назвать его после столь низкого поступка.

— Вы оскорбляете меня, — сказала я угрожающе.

— Гражданка, Клавьер заявляет…

— Мне нет дела до того, что заявляет этот подлец. Да и вы помолчите хотя бы минуту, я тоже имею право высказаться… — С нескрываемым презрением я посмотрела в лицо Лераблю и резко произнесла: — Столь мерзкий человек, как Клавьер, может заявлять все, что только взбредет ему в голову, и, конечно же, всегда найдутся люди, подобные вам, чтобы записывать все мерзости гражданина Клавьера. Но это еще ничего не значит. Никакой связи с Клавьером я не имела и сочла бы унижением даже помыслить о чем-либо подобном. С Флорой я знакома не была и даже не думала никогда о ней. Женщина, связавшая свою жизнь с таким подлым человеком, не заслуживала моего внимания.

Я произнесла все это очень громко и ясно, чеканя каждое слово, поклявшись в душе, что больше никогда не буду говорить на эту тему. На какое-то время между нами повисло молчание; я даже почувствовала, как быстро бьется у меня сердце. Потом Лерабль, подняв голову и глядя на меня не менее враждебно, чем я на него, сказал:

— Назовите какого-нибудь человека, который мог бы подтвердить ваши слова.

— Какие именно слова?

— О том, что произошло на лестнице.

— Гм, я говорила уже об Авроре. Если она вам не угодна, могу отослать вас к гражданке Брюман, моей подруге.

— Она утверждает, что ничего не видела.

Я усмехнулась.

— Вы ошибаетесь… Я говорила с ней.

— Это вы ошибаетесь, — с кривой усмешкой произнес Лерабль. — Я был у нее вчера вечером, и она дала показания. Она ничего не видела… и не может сказать ни слова в вашу защиту.

Тяжелый комок подступил мне к горлу. Я подумала, что, возможно, из-за мигрени воспринимаю все не так, как следует, и слышу всякие нелепые вещи. Дрожащей рукой я провела по лбу, пытаясь прийти в себя. Нет, вероятно, я все правильно поняла, и Лерабль сказал то, что сказал. Он был у Валентины. Произошло недоразумение. Непонятное, досадное недоразумение.

— Она не могла так сказать, — произнесла я почти уверенно. — Здесь, конечно же, какая-то ошибка.

— Здесь нет ошибки, уверяю вас, — убийственным тоном сказал Лерабль.

Он неторопливо вынул из кармана сюртука лист, сложенный вчетверо, и разложил его передо мной.

— Читайте, гражданка.

Я прочла — всего несколько слов, ибо читать остальное и нужды не было.

«Я, Валентина Брюман, жена Жака Брюмана, свидетельствую, что не видела ничего, касающегося обстоятельств падения гражданки Клавьер с лестницы, и застала ее уже лежащей у ступенек. Каждое мое слово — правда, и я готова подтвердить это под присягой, в чем и расписываюсь».

Я не знала, чьей рукой это написано, но понимала, что совершать подлог для Лерабля — это ненужная глупость. Подлог рано или поздно выяснился бы, и Валентина неизбежно взяла бы свои слова назад. Стало быть, пользы Клавьеру не было бы. Польза могла быть лишь в том случае, если Валентина действительно сказала то, что было здесь написано.

— Она не могла, — пробормотала я растерянно.

— Но она говорит именно это и ничто другое.

— Но как же… Посудите сами, как она могла не видеть? Она же стояла внизу, в вестибюле!

— Она стояла спиной к лестнице, ибо наблюдала за тем, как кучер подает к крыльцу карету. Это истинные слова гражданки Брюман. А вот вы… Что скажете на это вы?

Я в бешенстве произнесла:

— Не знаю, чем вы шантажировали Валентину и чем на нее повлияли, но то, что она ничего не видела, означает лишь полную ее неосведомленность и ничто другое. И конечно, не дает вам права смотреть на меня так обвиняюще.

О, я уже все поняла… Пока я три дня страдала от головной боли и предавалась раздумьям, Клавьер вовсе не проливал слезы и не грустил. Он развил лихорадочную деятельность: купил Лерабля и, без сомнения, еще дюжину полицейских, обвинил меня в своих показаниях, нашел какой-то дьявольский способ лишить меня свидетельницы. Он действовал. И вот результат — я по уши в сетях какой-то интриги. Впрочем, по виду Лерабля можно понять, что игра не закончена…

— Валентина ничего не знает, — повторила я решительно. — Стало быть, вы, как юрист, понимаете, что свидетелей происшествия нет. Вы не можете полностью верить ни Клавьеру, ни мне. Значит, дело зашло в тупик и…

— Не совсем.

Я молчала, предчувствуя какую-то каверзу.

— Есть еще один свидетель, гражданка. Это лакей, который был в то время в вестибюле.

У меня потемнело в глазах. Я сразу догадалась, что все это означает. Клавьер купил лакея. Лакей что угодно скажет за деньги. Я должна была это предвидеть.

— Он поливал цветы в это время и видел…

— Что?

— …видел, как вы умышленно, изо всей силы толкнули Флору Клавьер и сбросили ее с лестницы.

Я с криком возмущения вскочила на ноги.

— И вы… вы верите какому-то лакею?

Это был глупый, нелепый вопрос, я это и сама сразу осознала. Это был возглас отчаяния. Я же отлично понимала, что Лерабль — активный участник интриги, организованной Клавьером, и что спрашивать его, верит он или не верит, — совершенно не имеет смысла…

Ответ был пустой и бессмысленный, как я и рассчитывала:

— Гражданка, у нас в Республике все люди равны — и лакеи, и герцогини. Лакеи, может быть, даже больше достойны доверия.

Рука у меня сжалась в кулак. Ах, какое глупое положение — быть оболганной, обвиненной в том, чего не было и о чем даже не помышлялось!

Лерабль — уже спокойно, без злости и враждебности — проговорил:

— Вот теперь, пожалуй, дело становится ясным, гражданка. Налицо преступление — жестокое и продуманное.

— Чего вы хотите? — не выдержала я. — Уж не думаете ли вы и меня убедить во всех ваших измышлениях?

— То, что вы называете измышлениями, на языке правосудия называется правдой, — напыщенно ответил следователь.

— О, мне знакомо ваше правосудие! — вскричала я в ярости. — Ваше синее правосудие достойно уважения не больше, чем вы и ваша продажная шкура!

Он побагровел.

— Вы — убийца, гражданка. Да будет вам известно, я имею в кармане ордер на ваш арест… и я не потерплю, чтобы преступницы, подобные вам, бросали мне в лицо оскорбления!

Мне всегда была присуща какая-то дикая, звериная смелость. Я предчувствовала, что он заговорит об аресте. Так оно и случилось. И я еще раньше успела подумать о том, что ехать в тюрьму — это все равно что подписать себе приговор. В тюрьме я окажусь в руках чиновников, купленных Клавьером. Я не смогу защититься. Для защиты мне нужна свобода.

— Вы пришли арестовать меня? — спросила я сухо.

— Да. И, чтоб вы знали, меня сопровождают жандармы.

«Хорошо, что он сказал мне об этом», — подумала я.

— Могу ли я выпить порошок? — спросила я вслух.

— Вы больны?

— Да. Больна. Я уже говорила вам.

Голос у меня был колючий, сухой, прерывистый.

— Можете пить, — бросил Лерабль небрежно, снова усаживаясь и снова предварительно откинув полы сюртука.

Твердым шагом я отошла от следователя и распахнула дверцу резного шкафчика. Пальцы мои мгновенно оплели горлышко тяжелой бутылки, из которой я совсем недавно пила коньяк. Помедлив немного, я через плечо быстро поглядела на Лерабля. Он сидел неподвижно и, казалось, что-то писал. Я усмехнулась. Канцелярист, идиот, продажный полицейский… Прежде чем браться за такие дела, научился бы получше разбираться в людях. Он полагал, очевидно, что имеет дело с пугливой дамой, страдающей мигренью, и исходил из соображения, что все аристократки — изнеженные, слабые, кроткие созданья. Но он не знал, что я прошла через революцию. Я умела защищаться и не от таких болванов, как он.

Ступая неслышно, как кошка, я стремительно приблизилась к нему, сжимая в руке бутылку, и нанесла сильнейший удар прямо по его склоненной макушке.

Бутылка разбилась, осколки посыпались на стол. На миг я замерла: до того громким показался мне их звон. Вдруг прибегут жандармы?

Тишина успокоила меня. Жандармы прибегать не спешили. Лерабль лежал, раскинув руки и уткнувшись лицом в свои бумаги. Я рассчитывала свой удар так, чтобы на достаточно долгое время отправить Лерабля в обморок. Меня слегка испугала кровь — ее было больше, чем я предполагала, она все текла и заливала бумаги. Я присела, осторожно ощупала кисть следователя: пульс, к счастью, чувствовался. Тогда, облегченно вздохнув, я поднатужилась и сильно толкнула его. Он упал на пол лицом вниз.

Ножницами я быстро разрезала свой муслиновый пеньюар: полоски были прозрачные, но очень прочные. С ловкостью, которой я раньше в себе не подозревала, я связала Лераблю руки и ноги. А вдруг он очнется раньше, чем я рассчитываю, выйдет и позовет своих подручных? Ползая вокруг распростертого тела, я заметила, что Лерабль, когда я сталкивала его на пол, видимо, разбил себе нос. Лицо у него было в крови. Он явно мог задохнуться. Тогда, желая избежать подобного исхода, я собрала все силы, схватила его за воротник и стала тянуть к столу. После нескольких минут больших усилий мне удалось усадить своего неприятеля, прислонив его спиной к твердой опоре и наклонив вперед его голову. Немного подумав, я завязала ему и рот. Потом с трудом поднялась с пола. Ноги у меня дрожали, дыхание было прерывистым.

— У меня есть полчаса, — пробормотала я. — Или, может быть, минут сорок.

Ни за что я не согласилась бы оказаться вновь арестованной и посаженной в парижскую тюрьму. Злая усмешка появлялась на моих губах при одной лишь мысли об этом. Время тюрем для меня закончилось. Я должна либо уладить возникшую ситуацию здесь, в Париже, либо бежать в Бретань. Это в том случае, если уладить ничего не удастся.

Самые разные чувства переполняли меня. Едва мысли мои касались Клавьера, у меня перехватывало дыхание от ярости. Как может жить на свете такой человек? У него много врагов, так почему же ни один из них не набрался смелости и не убил его?

Потом я вспомнила об Александре, и невероятное отчаяние охватило меня. Слезы были готовы брызнуть из глаз. Пожалуй, я ничем не смогла ему помочь. Мне не удалось… Я сама оказалась почти арестованной… Потом меня захлестнул страх — боязнь того, что я, быть может, не успею скрыться. Почему я стою и ничего не делаю? Мне надо бежать, искать выход, действовать!

Я бросилась вон из комнаты, не помня себя от испуга. К счастью, инстинкт самосохранения не позволил мне выбежать в вестибюль или воспользоваться парадной лестницей, где меня непременно увидели бы жандармы. Я была уже почти у себя в комнате, когда меня окликнула Стефания.

— Что это с тобой? В каком ты виде?

Я была лишь в нижней рубашке, с оторванной полой пеньюара.

— Что сказал тебе полицейский?

Схватив ее за руку, я быстрым прерывистым шепотом произнесла:

— Послушай меня, Стефания. Там, в гостиной, лежит человек. Через час вы войдете туда — так, будто бы случайно. Вы войдете и освободите его.

— Освободите?

— Да. Он связан. Я связала его.

— Но зачем? — Лицо Стефании стало белее мела.

— Я должна была так поступить… Ах, не спрашивай лишнего, а лучше слушай!

— Я слушаю.

— Вы развяжете его, — лихорадочно зашептала я. — Вы, конечно же, ничего не подозревали о том, что он был связан. Если он спросит обо мне, вы скажете, что я уехала.

— А ты уезжаешь?

— Да. Ненадолго, я думаю. Прощай!

Я еще раз сжала ее руку и скрылась за дверью.

Как на грех, мне ничего не удавалось найти. Ключ от гардероба пропал, и у меня не было времени искать его или звать Эжени. Я наспех причесалась перед зеркалом, сколола волосы несколькими шпильками и нанесла немного румян на щеки. Завязала ленты шляпы и, не долго думая, набросила плащ своей горничной, Эжени. Кто знает, может, так даже будет удобнее.

Когда я через черный ход выбралась, наконец, из дома и быстро зашагала через Королевскую площадь по направлению к отелю де Куланж, было уже двенадцать часов дня.

Уже на площади Бастилии я поняла, что не взяла с собой денег. Отправилась искать спасения и защиты без единого су! Я сунула руки в карманы, только потом вспомнив, что одета в плащ горничной. В карманах зазвенела какая-то мелочь. Я разжала ладонь и пересчитала монеты — десять ливров четыре су два денье. Я вздохнула. Что ж, по крайней мере, на извозчика хватит.

Я остановила первую попавшуюся извозчичью карету и назвала адрес Валентины Брюман.

Мысли у меня мешались. Да и как им было оставаться ясными, если всего несколько часов я была гордой, важной, богатой дамой и ничего не боялась, а сейчас — оказалась на улице, спасаясь от ареста, и на мне нет ничего, кроме плаща Эжени… О том, что под плащом, я предпочитала не задумываться. На мне была нижняя рубашка и безобразно искромсанный пеньюар. Хорошо еще, что этого никто не видит.

Одно я понимала с предельной ясностью: Клавьер взъелся на меня, да так, что на этот раз мне будет стоить огромного труда от него избавиться. Честно говоря, сейчас я даже не представляла себе, как это сделаю. Я ехала к Валентине, чтобы все выяснить. Мало-помалу гнев переполнил меня. Надо же — она примкнула к моим преследователям… А ведь ей стоило лишь сказать правду, всего только правду, и все эти подлецы не выдвинули бы против меня ни одного обвинения!

А теперь — пожалуйста: я обвиняюсь в убийстве Флоры де Кризанж. Меня хотят арестовать. Меня будут искать. И Валентина внесла немалый вклад во все это!

— Приехали! — грубо сообщил кучер.

Он не считал нужным помочь мне выйти. Я так же грубо сунула ему деньги и сама спрыгнула на землю. Дом Валентины был в двух шагах от меня.

Я легко прошла через ворота, но в дверь мне пришлось звонить очень долго. Лакей, открывший мне, едва увидев меня, сразу сдвинул брови:

— Ты кто такая? Что тебе нужно?

Я вскинула голову, будто хотела показать ему лицо. «Этот человек просто не узнал меня, — подумала я. — Не может же быть, что ему приказали меня не впускать».

— Мне нужна госпожа Брюман, болван! Я ее подруга. Ты, должно быть, просто спятил, если не узнаешь меня.

Он лишь слегка посторонился, пребывая в явном замешательстве, и я сразу увидела Валентину, спешащую ко мне. Она подбежала, схватила меня за руку. Лицо у нее было просто безумное.

— Сюзанна, как только вам пришло в голову явиться ко мне?! Там, наверху, — полицейский, он с самого утра сидит у меня…

Ужас и злость захлестнули меня, сковали на миг все движения. Валентина настойчиво тянула меня за руку.

— Куда вы меня тащите?

— Идемте, я проведу вас через черный ход. Так будет безопаснее.

Мы торопливо пересекли прихожую, и Валентина повела меня через какие-то многочисленные комнаты, желая обойти парадный вход. У меня очень болела голова, и единственное, что я хорошо ощущала в тот миг, — это злость на Валентину.

— Вам нужно немедленно уйти, — говорила она испуганно. — Не приходите больше сюда. Они вас именно здесь и поджидают.

Я была убеждена, что она не так беспокоится о моем благополучии, как хочет поскорее от меня избавиться. Никто не уверил бы меня в обратном. Уж такова эта мадам Брюман. Конечно, ей нельзя быть такой добродетельной и самоотверженной, как раньше, теперь у нее есть богатый муж, деньги, достаток — словом, есть что терять.

Я остановилась, резко высвободила свою руку.

— Можете вы объяснить, почему унизились до лжи?

Белая как полотно, с глазами, в которых застыл ужас, Валентина протянула мне смятую бумажку.

— Взгляните… Он прислал мне это вчера в полдень.

Я бегло просмотрела написанное, сразу узнав руку Клавьера. «Дражайшая мадам Брюман, лишь одно слово в защиту вашей милой сестрицы — и мне надоест закрывать глаза на деятельность господина Брюмана. Как вы понимаете, еще со времени нашей с вами встречи на торгах само присутствие вашего мужа в Париже вызывает у меня величайшую досаду».

— И вы из-за пустой угрозы решили подвести меня под суд? — вскричала я, в ярости комкая записку.

— Это не пустая угроза… Он вел с Жаком много дел, он знает моего мужа и в два счета может его уничтожить.

— Может! Еще только может! А меня арестовывают уже сейчас!

Она молчала. По этому молчанию, невыносимому для меня, я поняла, что ничего иного от Валентины не добьешься.

— Почему же вы даже не предупредили меня? Почему не послали человека и не сообщили, что Клавьер угрожал вам? Почему не сделали хотя бы это?

Глаза Валентины расширились. Как я поняла, она даже не подумала ни о чем подобном.

— Сюзанна, если вам нужна какая-то помощь — деньги, например, я…

Меня до глубины души возмутил ее тон. Она словно записала меня в неудачницы, словно никакого сомнения не имела насчет того, что Клавьер выиграет, а я буду либо арестована, либо сбегу. Честно говоря, я и сама не знала, как выкручусь. Но почему она хотя бы для вида не верит в мою удачу?

— Деньги? — процедила я сквозь зубы. — Отдайте свои деньги бедным!

— Сюзанна, но…

— Идите вы к черту! Именно там вам и место!

Круто повернувшись, я выскочила за дверь и, оглянувшись по сторонам, выбралась на улицу. Быстро мчавшийся экипаж чуть не сбил меня. Я подумала, что мне снова следует нанять коляску и куда-то поехать, но исполнять свое намерение я не спешила. Тоска охватила меня. Я свернула на улицу Сен-Луи и медленно пошла вдоль домов, размышляя над своим положением.

Что и говорить, оно было незавидным. Чем дальше удалялась я от дома Валентины, тем тверже убеждалась, что я поступила неправильно. Гнев и презрение не позволили мне воспользоваться ситуацией и взять хотя бы то, что было мне крайне необходимо, — например, деньги и одежду. Я ведь под плащом была почти что в нижнем белье. И что теперь делать?

Погода, как в насмешку, была солнечная. В такое время только жизни радоваться, а не брести куда глаза глядят. Я остановилась, глядя в небо: оно было по-весеннему голубое, прозрачное, с медленно плывущими белыми кучевыми облаками. Ветер, долетавший с Сены, был теплый и приносил пряные ароматы свежих трав. Уже повсюду были слышны галки, грачи, иволги.

— Кого вы ждете, мадемуазель? Уж не меня ли?

Вздрогнув, я обернулась. Какой-то мужчина в довольно поношенном сюртуке и далеко не чистых панталонах обращался ко мне. Плащ Эжени был виной тому, что меня приняли не за ту, кем я была. Да еще мое странное поведение — я словно застыла посреди улицы.

Мужчина приблизился и, осклабясь, схватил меня за талию.

— Может, вам идти некуда? Так пойдемте ко мне.

Запах, исходивший от него, был далеко не приятен, и, вдобавок ко всему, его руки жадно зашарили по моему телу. Дикое возмущение овладело мной.

— Пошел прочь, убирайся! Глупый индюк, деревенщина!

— О, да мы из недотрог? А ведь почти голая под плащом!

Он оставил меня и отошел, злобно усмехаясь. Я не сразу смогла опомниться, но, желая поскорее уйти и забыть об этой встрече, быстро пошла по улице, нырнула в какую-то подворотню, прошла через двор, чуть не заплутав между домами, и, преодолев крутой спуск, оказалась на шумном, многолюдном бульваре. Здесь, в тени больших каштанов, возле какой-то лавчонки, я и пришла в себя.

«Надо что-то делать, — решила я. — Нет смысла бродить по Парижу, рискуя наткнуться на полицию». Хотя я и не знала, что именно следует предпринять, но решила для начала нанять извозчика. Я сунула руку в карман, чтобы достать деньги, и похолодела.

Денег не было. Подумав сначала, что это галлюцинация, я даже вывернула карман и проверила его швы. Нет, все правильно. Я потеряла свои десять ливров и осталась вообще без гроша. Хотя потеряла ли?

— Ах, мерзавец! — выдохнула я, сразу вспомнив о том вонючем типе, который пристал ко мне на улице Сен-Луи.

Без сомнения, это он украл деньги. Мне не следовало быть такой беспечной, я ведь слышала о необыкновенно ловких карманниках, виртуозно владеющих своим ремеслом, только и ждущих такую простофилю, как я.

Сознание того, что я ограблена, и неожиданный сильный приступ головной боли на миг сломили меня. Голова закружилась так, что я с испугом решила, что сейчас сяду прямо на тротуар; чтобы избежать этого, я оперлась рукой на витрину магазина. Надо было переждать эту слабость. Но почти в ту же секунду из двери лавки выскочил разъяренный приказчик:

— Как ты смеешь хвататься за стекло? Ты знаешь, что это я его вытираю? Ну-ка, пошла вон, девка!

Я чувствовала себя такой разбитой, что у меня недостало духу ответить ему даже полным ярости взглядом. Шатаясь, я побрела по бульвару, потом повернула к мосту О-Шу, сама не зная, зачем выбираю такое направление.

Мысли мои с каждой минутой становились все более неясными, но я все же вспомнила о Жозефине, подумала, не может ли она помочь мне, и сразу же решила, что не может. Она была более чем кто-либо замешана в связях с банкирами. Она постоянно брала в долг, подписывала какие-то контракты, выплачивала займы, вмешивалась во всякие финансовые операции — словом, ее имя было очень тесно связано со всевозможными денежными аферами. Значит, можно предположить, что она у Клавьера на крючке. А как же иначе? Он один из самых влиятельных банкиров. К тому же Жозефина и так ничем не могла бы помочь. Она ведь ничего не видела. Так она и скажет… Было бы безумием даже являться в их дом.

И в Бретань я вернуться не могу. Должно быть, меня будут ждать на заставах. Да что там говорить — у меня даже денег нет! Сознание безысходности так меня пришибло, что я опустила голову. Мне стало казаться, что я серьезно больна. Меня бросало то в жар, то в холод, и я шла, едва передвигая ноги.

Тогда я решила: первое, что мне следует сделать, чтобы спастись от полиции и не упасть от слабости прямо на улице, — это найти убежище. В гостиницу я пойти не могла. Был еще разграбленный дом на Вандомской площади, который я отвоевала у Клавьера. Вполне возможно, что там меня будет искать полиция. Но, поразмыслив, я решила рискнуть. Ведь больше мне некуда было идти.

«Будь он проклят, — подумала я, идя по улице. — Да, пусть он будет проклят и попадет в ад. Только этого Клавьер и заслуживает».

На этом мои мысли прервались. Мигрень, кажется, усиливалась с каждым сделанным мною шагом, в ушах шумела кровь, так что я не слышала ничего, что происходило вокруг. Я даже не замечала полицейских. Было очень жарко — то ли от погоды, то ли от болезни; испарина выступила у меня на лбу, губы пересохли. Я шла и порой на ходу бредила. Мне мерещился Корфу, апельсиновые рощи, чудесная прохлада нашего домика в Платитере… Потом перед глазами вдруг всплывала физиономия Клавьера; с жестокой ухмылкой он будто подталкивал меня к бездне, где бушевало пламя, — я уже чувствовала жар огня, он дышал мне в затылок, лизал платье, и вот я уже горю — с головы до ног…

Я остановилась, пошатываясь. Прошло несколько секунд, прежде чем я успела осознать, что стою на Вандомской площади. Я не знала, который сейчас час, скоро ли наступит вечер. И я до сих пор не понимала, каким чудом мне удалось добраться до места. Я ведь была больна и шла пешком. Я почти бредила… Должно быть, сам Бог привел меня сюда.

— Мне надо лечь, — проговорила я тупо.

Я знала, что, когда переживаешь приступ жестокой мигрени, лучшее лекарство — это уснуть. После сна все пройдет. Я снова буду здорова, смогу позаботиться о себе и еще всех переиграю. Они еще не знают, с кем связались.

Я прошла через ворота и остановилась у будки сторожа. Внутри никого не было. Зато я заметила на ящике кусок рогалика, прикрытый бумагой, и яблоко. Сейчас есть мне не хотелось, но я машинально собрала всю эту снедь и рассовала по карманам.

Дверь была заперта. В прошлый раз я сама позаботилась об этом. Я обошла дом и, заметив окно, разбитое ветром, решительно обернула руку плащом. Потом изо всех сил ударила по стеклу. Вот теперь у меня был вход, достаточный для того, чтобы я могла пролезть. Я убрала осколки, лишь слегка оцарапав руку. Шум меня не пугал: сторож глух, а со стороны площади меня вряд ли кто-то услышит. Я влезла в дом через окно, остановилась посреди комнаты, переводя дыхание, и только потом вспомнила, что даже не попыталась проверить, не поджидает ли меня здесь полиция.

«Мне везет, — мелькнула у меня мысль. — Я столько глупостей наделала, была так неосторожна, что без везения давно бы попалась. Видимо, правда на моей стороне».

Впрочем, как можно говорить «видимо»? Из-за этой проклятой мигрени в голову приходят совершенно нелепые вещи!

Держась за перила, я поднялась на второй этаж, где, как я помнила, должен был быть довольно удобный диван. Но, так и не дойдя до него, а лишь миновав ступеньки, я ощутила такую слабость, что рухнула ничком прямо на пол.

Наступила минута полного, абсолютного покоя. Тревоги, мысли, силы — все покинуло меня. Я забылась, наслаждаясь собственной неподвижностью, и на миг стала будто слепа и глуха ко всему. Но это продолжалось недолго. Сознание возвращалось, и я поняла, что нужно встать. Надо сделать еще несколько шагов. Всего два шага…

Кое-как я встала на колени и доползла до дивана. На нем было гораздо мягче, чем на полу, и блаженная истома охватила меня.

Я еще успела подумать о Баррасе. У меня ведь была назначена встреча с ним. Но разве я могла туда пойти? Без сомнения, он уже знает о том, что меня объявили убийцей Флоры, невинной порядочной гражданки. Да если бы и не знал, я бы все равно не могла к нему явиться в одной нижней рубашке. У меня ужасный вид.

И, кроме всего прочего, я была не в силах куда-либо идти, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Проснулась я от холода.

Дождь барабанил по крыше. Капли из открытого на чердак люка падали на пол, их брызги разлетались и касались даже меня. Я чувствовала себя изрядно замерзшей. Поглядев в люк, я сделала вывод, что сейчас, должно быть, раннее-раннее утро. Небо было еще почти темное, не залитое огнем рассвета. Ветер на улице был сильный, я слышала, как гнутся под ним деревья.

Боли больше не было. Я чувствовала себя здоровой. Я могла идти. И я даже ощущала голод. Вспомнив о еде, украденной у сторожа, я съела сперва рогалик, а потом сгрызла яблоко. Дождевая вода, падающая через люк, позволила мне умыться. Порывшись в вещах, которые чудом уцелели, я среди всяких мелочей отыскала гребень и стала причесываться. Мало-помалу события вчерашнего дня начинали вырисовываться в моем сознании. Да, конечно, подумала я, головная боль уже прошла, и это хорошо, но мое положение остается почти безвыходным. У меня нет даже одежды. Нет денег, чтобы эту одежду купить. Меня ищет полиция. Так что положение не «почти безвыходно», а безвыходно, и все тут.

Кто мне может помочь? Кто в силах сокрушить Клавьера? Никто. Этот негодяй давно уже всех купил. Он поставил меня в такое положение, что я даже деньгами своими не могу воспользоваться. Стало быть, я должна думать не о том, как оправдаться, а о побеге в Бретань. Но и это решение порождало многочисленные проблемы.

Ах, если бы у меня хоть пистолет был! Тогда бы я…

Не закончив своей мысли, я застыла на месте. Громкие голоса донеслись со двора, и луч фонаря прорезал темноту. К счастью, сторож был глух, и это заставляло всех, кто обращался к нему, говорить как можно громче. Разговор велся почти на уровне крика.

— Что? Что вы говорите? — переспрашивал сторож.

— Мы хотим осмотреть дом, болван! Подавай-ка ключ!

«Полиция», — решила я сразу, и кровь застучала у меня в висках. Впопыхах схватив свой плащ и шляпу, я, будто в лихорадке, стала спускаться по лестнице. С превеликим трудом мне удалось вспомнить, где же то окно, через которое я вчера проникла в дом. Я спрыгнула на землю и при этом так ушиблась, что на несколько секунд онемела от боли. Потом, когда первый шок прошел, я бросилась бежать не разбирая дороги.

Мало-помалу до меня дошло, что за мной никто не гонится, и это успокаивающе подействовало на мое сознание. Задыхаясь, я перестала бежать, а потом пошла еще тише. Дождь, кажется, прекращался, но я уже слегка промокла. Я стала оглядываться по сторонам, пытаясь определить, где нахожусь; из-за волнения мне это долго не удавалось.

И, как-то вдруг бросив это занятие, я подумала о Талейране.

Я не знала, где он сейчас, чем занимается, находится ли в Париже. Но я сразу поняла, что Талейран — единственный человек, который обладает большим влиянием, большими связями и большой властью, единственный, кто выказывал мне расположение. Я, конечно, не могла назвать его другом. Но что-то в нем вызывало у меня симпатию. Он был негодяй, но уж очень очаровательный негодяй. И, кроме этого, я больше не знала, к кому обратиться.

Надо отправляться к нему. Нельзя упустить эту последнюю ниточку. Сейчас раннее утро — Талейран, должно быть, еще дома, а не в министерстве. При условии, конечно, что он ночевал не у любовницы. Любовниц у него было множество.

Я снова стала оглядываться вокруг и снова не могла определить, по какой улице иду; тогда, отчаявшись понять это самостоятельно, я обратилась к первой попавшейся мне молочнице с нелепым вопросом:

— Скажите, сударыня, где я нахожусь?

— Да ведь это улица Эшель, милочка! Совсем рядом с Карусельной площадью!

Я вздрогнула. Да, так и есть… Вероятно, только волнение и утренний туман не позволили мне понять это самой. Я была почти на площади Карусель, так близко от своего врага — Клавьера, который жил в моем доме и организовал всю эту травлю. Я закусила губу, чувствуя, как ненависть подкатывает к горлу. Нет, в Бретань я просто не имею права убегать. Надо поставить этого подонка на место. Я была готова руками рыть землю, лишь бы он понял, что зря со мной связался.

Фонарщик с длинным шестом шел вдоль домов, зажигая фонари, и улица, прежде окутанная сумерками, мало-помалу наполнялась тусклым мерцающим светом. Становилось холодно. Небо потемнело, тучи на нем казались чернильно-черными, и, похоже, снова собирался дождь.

Я поднялась со скамейки под липой, где сидела уже несколько часов и откуда отлично просматривался особняк министерства, и, перейдя бульвар, приблизилась к железной решетке. Вцепившись в ее прутья, я на какое-то время застыла, глядя, как гаснут огни в окнах особняка. Потом подошла к караульному.

— Он еще не уехал?

— Не беспокойтесь, красавица, — отвечал караульный, уже хорошо знакомый со мной. — Гражданин министр еще у себя.

— А что это за карета стоит у крыльца?

— Какая-то важная дама приехала к министру. Говорят, она англичанка.

Я догадалась, о ком идет речь. Талейран вообще питал слабость к англичанкам, чем давал повод для многочисленных подозрений. Сейчас речь, видимо, шла о герцогине Фитц-Джеймс, привлекательной тридцатипятилетней брюнетке, к которой Талейран был неравнодушен. Думая об этом, я почувствовала досаду. Хоть бы она не задержала его надолго!

Все сегодня складывалось не слишком удачно. В министерство меня не впускали, а называть себя я боялась. Я прождала весь день, а Талейран ни разу не вышел и никуда не поехал — хотя обычно всегда после обеда совершал променад в Люксембургском саду. Но на этот раз традиция была нарушена. Я прождала весь день. Я очень устала. Мне было холодно и хотелось есть. Порой меня охватывало отчаяние. Почему я решила, что Талейран поможет мне? Для него самым благоразумным было бы делать вид, что он и в глаза меня никогда не видел!

Мне повезло только с караульным. Он оказался доброжелательным малым и охотно отвечал на все мои вопросы. Он даже обещал подать мне знак, если бы министр вдруг появился, а я в это время отдыхала бы под липой.

Первые капли дождя упали мне на лицо. Я увидела, как из министерства вышла герцогиня и села в карету. Вздох облегчения вырвался у меня из груди. Когда карета проезжала мимо нас, я услышала голос англичанки. Она сказала:

— Мы едем в Сен-Клу, Джек.

Я порадовалась тому, что она уезжает. И радость была не напрасна: тотчас после того, как уехала герцогиня, к крыльцу была подана карета гражданина министра.

— О! Вот видите! — сказал караульный. — Вот вы и дождались.

Да, дождалась… Сейчас было уже восемь вечера. Дождь постепенно усиливался, но я была охвачена таким нетерпением, что ничего этого не замечала. Я переступала с ноги на ногу и была словно в лихорадке. Отчаяние испарилось, и кровь теплым, животворным потоком разлилась по телу. Когда на ступеньках особняка появился человек, одетый в черное, который прихрамывал и опирался на трость, я забыла обо всем на свете; я поднырнула под руку караульного, пробежала через двор, слыша позади угрожающие окрики, и бросилась к Талейрану.

— Господин министр! Ах, Боже мой! Вас так долго пришлось ждать!

Я увидела лицо Талейрана: сухое, бесстрастное, с насмешливыми складками у рта, и похолодела от невольного страха. Уж очень бесчувственным показался мне министр в эту минуту. И смотрел он на меня так спокойно-задумчиво…

— Сударь, пожалуйста… — проговорила я, умоляюще складывая руки. — Согласитесь выслушать меня!

Я понятия не имела, что он мне ответит, и ожидала только худшего. К нам подбежал караульный, схватил меня за руки, пытаясь оттащить в сторону.

— Вы уж простите меня, гражданин министр! Мы сейчас сдадим ее в полицию. Она, должно быть, какая-то безумная…

Талейран окинул солдата колючим взором.

— Отпустите эту женщину. Ступайте на свой пост и забудьте все, что вы видели.

Я не знала, что и сказать, до того поразительными были эти слова. Талейран надел шляпу и, оглянувшись, сердито постучал тростью по ступенькам — этот жест, видимо, адресовался лакею, потому что последний как из-под земли вырос, услышав стук, и распахнул перед нами дверцу кареты.

— Садитесь, сударыня.

Он подал мне руку, помогая занять место в карете, и этот его жест был точно таким, как и прежде, когда я еще не была объявлена преступницей и одевалась так, как соответствует герцогине. Стало быть, министр не боялся моего соседства… то есть не боялся скомпрометировать себя.

Когда карета тронулась, Талейран резким движением опустил занавески, и мы оказались в темноте, в которую не проникал даже свет уличных фонарей.

— Я все знаю, — прозвучал во мраке спокойный, но чуть ворчливый голос министра. — Наслышан уже о ваших деяниях… Где же вы были все это время?

— Ох, господин де Талейран, вы даже не представляете, что со мной случилось!

Запинаясь, очень сбивчиво я стала рассказывать ему все, начиная с того момента, как ко мне пришел инспектор Лерабль. Я не утаила даже приставаний вонючего типа и того, что у меня украли деньги. Талейран слушал, чуть изогнув бровь, и ирония проглядывала в его взгляде, направленном на меня. Он сидел, поставив перед собой трость и положив на нее руки; губы его чуть улыбались.

— М-да… — протянул он насмешливо, когда я закончила. — Теперь я могу понять, отчего вы явились ко мне в столь странном одеянии. И что, вы действительно проломили инспектору голову?

— Нет, — пробормотала я несколько обескураженно. — Он только потерял сознание. Возможно, ему придется немного полежать. В таких делах у меня есть опыт, и я…

Талейран разразился смехом. Пораженная, я подумала, что впервые слышу его смех.

— Поистине, дорогая, бретонцы сильно изменились, если стали производить цветы, подобные вам!

Внезапно прервав свой смех, он почти серьезно сказал:

— А ведь я почти горжусь знакомством с вами. Когда я уйду на покой, вы своими приключениями украсите мои мемуары.

Мне казалось, что разговор направился не в то русло, куда бы следовало. Я прервала собеседника:

— Господин де Талейран, вы, по крайней мере, верите, что я не убивала? Это все — дьявольская интрига, и ничего больше!

— Мне это известно, — сказал он, хмурясь.

— Известно? — переспросила я. — Откуда же?

— Потому что я знаю, как было дело у Бонапартов.

Вздохнув, он спокойно пояснил:

— Бонапарты, вся их семья, давно уже вызывают у меня интерес. Приходится наблюдать за ними, чтобы быть в курсе событий. И конечно же, такое громкое происшествие, как падение мадам Флоры с лестницы, не могло остаться без свидетеля. Моего свидетеля, — подчеркнул он.

— Но вы, разумеется, не можете назвать, кто это, — с горечью заметила я.

— Не могу. Я вообще стараюсь не раскрывать имен своих осведомителей. Поэтому мне хорошо служат.

— Может быть… вы как-то иначе поможете мне? — спросила я довольно робко.

Талейран долго молчал. Сердце у меня билось очень неровно во время этого молчания, и холодная дрожь пробегала по спине.

— У вас ведь нет больше друга, дорогая, э?

— Нет, — призналась я честно. — В Париже нет. Только вы.

— Так вот, то, что говорят обо мне злые языки, и то, как я сам отзываюсь о дружбе, — это болтовня. Видите ли, бывают столь трепетные чувства, что язык человеческий слишком слаб, чтобы выразить их. В нем просто нет таких слов. Дружба, любовь, преданность — это ведь то, что глубоко задевает нас, не так ли?

— Вероятно, — сказала я неуверенно.

— Об этом нельзя говорить без некоторой сдержанности. Как и при всякой атаке на наши чувства, мы стараемся отделаться молчанием или спрятаться за насмешкой, чтобы скрыть глубину своих переживаний. Вот и я насмешлив и зол оттого, что не хочу показаться слабым. А слабость моя — в сентиментальности.

Я слушала его и очень смутно понимала, к чему он клонит.

— Дорогая моя, я верю в дружбу. И настоящих друзей я не предаю, что бы я об этом ни говорил вслух. Иногда, конечно, я лишь прикидываюсь другом, но в отношениях с вами я искренен. Вы очень пришлись мне по душе, сударыня.

С улыбкой по-прежнему насмешливой — видимо, это вошло у него в привычку, — но лицом, на миг ставшим каким-то незащищенным, он повернулся ко мне и ласково коснулся завитка моих волос у щеки.

— Вы чистая душа, мадам дю Шатлэ. Вы искренне любите. Вы, как и я, совершенно этого нового мира не приемлете, но нам обоим приходится в нем жить. Вам лишь труднее в нем устроиться. Мне кажется, мы станем друзьями.

У меня перехватило дыхание. Я поняла, что он поможет мне. Я инстинктивно догадалась, что со стороны этого человека мне больше никогда не надо будет опасаться ни обмана, ни подвоха.

— Господин де Талейран, не знаю, как выразить, насколько я…

— Молчите, сударыня, — почти сурово прервал он меня, — мы приближаемся к заставе.

— А куда мы едем?

— В Сен-Клу.

— И меня не задержат?

— Черт побери! Разве я не приказал вам молчать?

Я замолчала, уяснив, что это самое лучшее. В карете министра меня никто не задержит. Такую карету никто даже остановить не посмеет. Я вспомнила, что герцогиня Фитц-Джеймс, уезжая от Талейрана, тоже отправлялась в Сен-Клу. Должно быть, у министра там какой-то дом, и сегодня я, кажется, испорчу Талейрану свидание с англичанкой. Впрочем… Мне ведь только бы уладить свое дело, и я нисколько не стала бы им мешать!

Мы благополучно, без всякой остановки, миновали заставу, а потом карета покатила по дороге, ведущей к мосту в Сен-Клу. Мы переехали Сену, и тогда Талейран, снова взглянув на меня, произнес:

— А теперь, мадам, прошу вас рассказать мне все о ваших отношениях с господином Клавьером, но, раз уж мы решили быть друзьями, прошу говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Проснувшись утром, я сразу посмотрела на часы. Было шесть утра. Я слышала, как от дома отъехала карета, а потом раздался унылый голос угольщика и стук обитых железом колес его повозки. Она громыхала по улице с ужасным шумом. Я поднялась, немного постояла, чтобы все вспомнить, потом накинула плащ и хотела выйти.

Дверь была заперта. Я и так и сяк пыталась повернуть ручку, но факт оставался фактом: дверь не поддавалась. Меня бросило в жар. Все подозрения мгновенно проснулись во мне, доверие к Талейрану исчезло. Уж не воспользовался ли он моим положением и не заманил ли меня в ловушку? Может, сюда сейчас придет полиция?

Охваченная самыми дурными предчувствиями, я забарабанила в дверь так, что у меня заболели ладони. Из-за двери не было никакого ответа. Обессиленная, я оперлась рукой о стену, прижалась лбом к ладони, переводя дыхание.

Наконец за дверью раздались шаги, потом ключ повернулся в замке, и передо мной предстала Шарлотта, еще в ночном чепце, но уже вполне одетая. Поправив очки, она сурово посмотрела на меня.

— Что это вы устроили такой шум?

Я в замешательстве взглянула на экономку. Она, кажется, готова была отчитать меня, как школьницу, за напрасное беспокойство и, похоже, вообще была склонна без особого почтения относиться как к хозяину, так и к его гостям.

— Но разве… разве меня не заперли? — спросила я озадаченно.

— Вас заперли, потому что на это были причины. Вас заперли, потому что это было разумно.

— Разумно?

— Да, иначе, сударыня, вы могли встретиться с той дамой, которая была в другой комнате. Монсеньор находил это нежелательным.

Она называла Талейрана «монсеньор», словно тот еще был епископом.

— Теперь эта дама уехала. Можете не беспокоиться.

— А где сейчас господин де Талейран?

— Монсеньор вот уже полчаса как работает. Он просил вас зайти к нему в кабинет после того, как вы приведете себя в порядок.

Шарлотта принесла мне воды и еще целый ворох одежды: платье, шелковые чулки с подвязками, изящные туфельки из мягкой кожи. Я обратила внимание на платье: модное, из дорогого темного бархата, очень хорошего покроя. Оно почти подошло мне.

— Когда вы будете уезжать, найдется приличный плащ и шляпа, — сказала Шарлотта.

— А чья это одежда? — спросила я, забеспокоившись.

— Госпожи герцогини Фитц-Джеймс.

— И она… она не обидится, что я взяла ее вещи?

— Не обидится. Она ездит по всяким домам, и у нее так много вещей, что она даже не знает толком, что ей принадлежит.

Она развернула зеркало так, чтобы я лучше себя видела.

— Ну-ка, давайте я вас причешу.

Руки этой служанки были так ловки, что, пожалуй, даже Маргарита с ней не сравнилась бы. Она уложила мои волосы, завила, надушила и потратила на все это едва ли пятнадцать минут.

— Это невероятно, — сказала я с улыбкой.

— Еще бы! Монсеньор знает, кого нанять!

Часы показывали уже семь утра, когда я с сильно бьющимся сердцем приоткрыла дверь кабинета.

Талейран, такой же аккуратный и собранный, как и вчера, сидел за своим рабочим столом и быстро что-то писал. Перо брызгало и рвало бумагу. Чуть в стороне лежал незапечатанный пакет. Министр, едва подняв голову, кивнул мне, приглашая сесть и подождать. Я опустилась на жесткий стул с высокой спинкой, но сидела очень прямо, напряженно сложив руки на коленях. Несмотря на то что все обстоятельства мне благоприятствовали, я не могла избавиться от волнения. Как-никак, сейчас я узнаю, как сложится моя судьба. Придется ли мне уезжать в Бретань, оставив после себя славу преступницы, или я буду жить в Париже, и посрамлю своего врага.

Ждать пришлось долго. Талейран работал, не отрываясь от бумаг ни на минуту. Я украдкой наблюдала за ним, вспоминала наш вчерашний разговор и, как ни пыталась, все равно не могла до конца понять, почему же он помогает мне тогда, когда все от меня отвернулись. Он говорил о симпатии, дружбе, происхождении. Но, глядя на него сейчас, такого холодного, напряженного, бесстрастного, я не могла поверить, что все это может быть для него важным.

Он поднял голову.

— Вы хорошо спали?

Я кивнула. Его холодные синие глаза внимательно окинули меня взглядом, и он улыбнулся.

— Ба, да вы просто восхитительно выглядите, мадам дю Шатлэ. Вам не следует подолгу жить в Бретани. Я по привычке полагал, что эта унылая земля производит только вереск и дрок, а там, оказывается, бывают розы не хуже наших. Э?

— Это первый комплимент, который я от вас услышала, господин де Талейран, — сказала я.

— Стало быть, это только начало.

Мне было легко с этим человеком. Возможно, это чувство было вызвано благодарностью, но я успокаивалась уже от того, что слышала звук его голоса. Похоже, мне еще предстоит оценить, до какой степени мне повезло, что Талейран взял мою сторону.

— Господин министр, простите, но я все-таки хотела бы знать, как быть с Клавьером и тем, что…

— С Клавьером? Клавьер, моя дорогая, очень скоро пожалеет о том, что имел неосторожность досадить вам, ибо это ему придется улаживать то, что им же и было начато.

— Почему вы так уверены?

— Потому что многие люди находятся в моих руках, друг мой, а Клавьер — в особенности. Взгляните-ка.

Он взял тот самый незапечатанный пакет и протянул его мне. Внутри было какое-то письмо.

— Я могу прочитать?

— Да, разумеется! Вы должны прочитать.

Я осторожно развернула письмо. Оно было короткое и весьма сухое.

Едва проехав заставу, я вышла из кареты Талейрана и приказала кучеру возвращаться в министерство. Карета министра всем бросалась в глаза, и ее мелькание по городу непременно было бы замечено, а я не хотела компрометировать своего спасителя.

Впрочем, карета была мне уже не нужна. Любой извозчик, видя меня в моей теперешней одежде, не спрашивал наперед, сколько у меня денег, а покорно вез меня туда, куда я приказывала. Я назвала кучеру адрес: площадь Карусель, одиннадцать. Когда мы приехали туда, был уже полдень. Я приказала извозчику ждать, а сама отправилась в дом Клавьера.

Торжество переполняло меня. Торжество, смешанное с ненавистью и гневом, все еще не утоленным. Впрочем, я вряд ли смогу когда-нибудь забыть или простить Клавьеру эти последние два дня. Я не знала, что такое можно сделать, чтобы расквитаться с ним за этот сплошной кошмар.

Я уже не пыталась понять, что руководило им, что заставляло преследовать меня. Вероятно, это были любовь и ненависть одновременно, но сейчас я не хотела над этим задумываться. Не хотела вникать в смысл поступков Клавьера, а тем более жалеть его. Мне хотелось только одного: унизить его, оскорбить… может быть, плюнуть ему в лицо, как тогда, в Консьержери. Пожалуй, если бы я сделала это, ярость, терзающая меня, была бы хоть наполовину утолена.

Я подумала о своих близняшках и вспыхнула. Теперь я даже умом не хотела воспринимать того, что Клавьер — их отец. Физической связи между нами я давно не признавала. Да и не надо признавать. Близняшки — только мои, я одна их выносила и родила, а причастность к этому Клавьера надо забыть и вычеркнуть из памяти навсегда.

Дом банкира, к моему удивлению, не был отмечен даже ритуальными знаками траура, а в левом крыле здания, как и прежде, продолжались какие-то строительные работы. Правда, у лакея, встретившего меня в вестибюле, рукав был украшен черным бантом.

Он поклонился мне и почтительно застыл на месте, придерживая дверь и ожидая, что же я скажу.

— Дома ли господин Клавьер? — спросила я сухо.

— Нет, сударыня. Желаете подождать?

— Нет. Желаю узнать, где он. В банке?

Лакей сделал отрицательный жест.

— Господин банкир всегда по пятницам уезжает в клуб. Знаете клуб «Старина Роули»? Правда, осмелюсь заметить, что дамам лучше туда не ездить.

Не слушая его, я вышла и направилась к карете. То, что я услышала, мне совсем не понравилось. Я знала заведение, о котором говорил лакей: это было нечто вроде кабака, публичного дома, бильярдного зала и мужского клуба, собранных воедино. Там нувориши заказывали себе отдельные кабинеты и наслаждались жизнью. Даже название говорило само за себя: Старина Роули — это была кличка жеребца Карла II. Словом, это было крайне неприличное заведение, куда порядочным женщинам лучше не ходить.

Когда я назвала извозчику адрес, он изумленно обернулся.

— Вы уверены, что вам надо именно туда, сударыня?

— Да! Уверена! И советовала бы вам не болтать, а ехать туда, куда приказано.

Приехав на место, я отпустила извозчика и быстро подошла к ограде. Взялась за ввинченное в дубовую дверь кольцо и сильно постучала. В двери открылось окошко, и привратник долго разглядывал меня.

— Что вам надо? — спросил он наконец.

— Я пришла к господину Клавьеру, — сказала я.

— О! Так вам же на час позже назначено.

Этот ответ я поняла так: видимо, какая-то женщина должна приехать к банкиру, привратник об этом предупрежден, но в лицо ее не знает.

— Ничего, — сказала я резко. — Пропустите-ка меня.

Он отворил, я быстро вошла, и дверь тут же была захлопнута. Какую-то долю секунды я постояла в нерешительности: оказавшись на просторном дворе, я не знала, куда следует идти. Не желая дать пищу для подозрений привратнику, который, без сомнения, полагал, что я здесь не впервые, я наугад повернула влево и зашагала к нарядному зданию под черепичной крышей, увитой лозами винограда и плющом.

Мне повезло. Пройдя через несколько пустынных комнат, я оказалась в зале, который готовили, вероятно, к какому-то банкету. Стол уже был сервирован фарфором и хрусталем, а из узкого коридора, который вел, очевидно, на кухню, доносились прямо-таки умопомрачительные запахи. Выскочивший оттуда человек в малиновом жилете мельком взглянул на меня и бросил на ходу:

— Вы уже пришли? Так ступайте в кабинет.

Он сделал довольно неопределенный жест, указывая направление, и я решила этим руководствоваться. Галерея, задрапированная голубыми шпалерами, привела меня к чуть приоткрытой дубовой двери. Я заглянула внутрь, и сразу поняла, что пришла туда, куда надо.

Это был большой, роскошный кабинет с окнами, выходящими на тихую заводь Сены, заросшую вербами. Китайская лакированная ширма отделяла альков от остальной части комнаты. Клавьер в рубашке, расстегнутом жилете и кюлотах сидел спиной ко мне — сидел в очень небрежной позе, положив ноги на стол, и курил, стряхивая пепел на ковер. На столе стояли несколько бутылок вина, графин с водой и фрукты.

— Эй, — сказала я холодно, входя и плотно прикрывая за собой дверь.

Какой-то миг он оставался неподвижен. Потом повернул голову и, увидев меня, сразу поднялся.

— Ну что же? — сказала я. — Разве вы не рады меня видеть?

Он не ответил. Потом рассмеялся, разводя руками.

— Поразительно!

— Что поразительно?

— Да то, что вы нашли меня здесь. Какая наглость! Уж не думаете ли вы, что и меня сможете оглушить бутылкой, как беднягу Лерабля?

— Ну что вы, — сказала я, проходя на середину кабинета и присаживаясь к столу. — Для вас я нашла кое-что более убедительное.

Он тоже сел, и в его насмешливо-злом взгляде, направленном на меня, нет-нет да и проглядывала тревога. Я не чувствовала ни малейшего беспокойства. Меня привлекло яблоко в вазе: большое, румяное; я взяла его и с наслаждением откусила кусочек.

— Имейте в виду, — предупредил он меня, — вам ничего не удастся добиться. Что бы вы ни говорили, наш разговор закончится тем, что вас задержат. То, что вы сотворили с Лераблем, только подтвердило вашу способность на что угодно.

— Способность, вами же выдуманную, — уточнила я.

— Возможно. Но я давно отучил себя от благородства по отношению к своим врагам.

Со вздохом я откинулась на спинку стула и долгим взглядом посмотрела на Клавьера. Зеркало отражало меня: изящные линии полной груди и талии, белизну плеч, угадывающуюся под плотными кружевами корсажа, золотистого оттенка кожу, алые нежные губы. Я была довольна собой. В голове у меня уже вырисовывался дерзкий план того, чего я потребую от Клавьера, и мысли эти были так приятны, что я улыбнулась ему: загадочно, завлекающе, маняще.

Он нахмурился, заметив эту улыбку.

— Дело становится интересным, дорогая… Может быть, вы пришли соблазнить меня?

— Вынуждена разочаровать вас. Сегодня я исполняю лишь небольшую роль курьера.

— Уловки вам не помогут. Вам вообще ничто не поможет. Я вас предупреждал, но вы не сделали из этого правильных выводов. Вся предыстория наших с вами отношений свидетельствует, что мы не можем сосуществовать мирно.

— Ах, бедный, бедный Рене Клавьер, — проговорила я с улыбкой. — Это вы не хотите мира. И все потому, что я слишком вам нравлюсь, а вы мне нет.

Я поднялась и, покачивая бедрами, подошла к нему почти вплотную. Его взгляд, по-прежнему настороженный, остановился на моем лице, потом скользнул ниже, к груди, обрисованной тугим бархатом и чуть вздымающейся от дыхания. Брови его хмурились, но я заметила, как чаще заходил его кадык под плотным воротником.

— Черт возьми, — пробормотал он.

— Не чертыхайтесь при даме, господин Клавьер. Да еще при даме, которая вам так безумно нравится. Было время, когда вы просто с ума по мне сходили, — помните? Вы шли на самые ужасные выходки. И судьба улыбнулась вам. Я заметила ваши достоинства и отдала вам то, о чем вы так мечтали…

Если бы он заглянул мне в душу, то ужаснулся бы: таким гневом и отвращением она была переполнена. Но играть с этим человеком мне теперь было легко; впервые за много лет я была уверена, что разгадала его. Я находила какое-то жестокое удовлетворение в том, что говорила и как себя вела. Впервые я вела его за собой, а не он меня.

Моя рука ласково коснулась его щеки, чуть погладила, и мои пальцы почувствовали всю напряженность его мускулов. Я наклонилась к нему, на миг обожгла душистым дыханием ухо, и голос мой прозвучал так обволакивающе-мягко, почти бархатисто:

— Но вы не поняли. Не поняли, до какой степени вам повезло. К побежденному противнику вы потеряли интерес. Ведь уже не было надежды на азарт и острые ощущения. Но вы их снова обрели, когда я вернулась в Париж, когда я снова стала богата и независима, когда вы узнали, что у меня есть муж… Ну, не так ли? Бедняга, вы предпочли бы убить меня, но не дать мне возможности быть счастливой.

Мои руки мягко скользнули по его плечам. Он сделал попытку резко оттолкнуть меня, но, едва его пальцы коснулись моих обнаженных локтей, он отказался от своего намерения, и я испытала мстительное удовольствие, заметив это. Кольцо его рук становилось все более плотным, я заметила испарину у него на лбу. Наклонившись вперед, почти коснувшись грудью его лица, я жарко, страстно прошептала:

— А ведь вы мне нравились когда-то. Очень нравились. Я ночи не спала из-за вас… А вы так долго, целые недели, не приходили. Какая ошибка с вашей стороны! Как дурно вы потратили это время!

Он сильно, резко схватил меня за плечи, почти прижав к столу, и поднялся со стула. Взгляд его в этот миг был просто бешеный.

— Черт возьми, ты пришла продаться… Я сразу это понял. Ты едва вошла, а уже вела себя, как кошка. Ты сильно изменилась.

— В чем?

— Раньше ты не продавалась.

— А какая разница? Я все та же. Если бы я была такой тогда, разве не облегчило бы это вам задачу?

Я заметила, что он мне говорит «ты», как шлюхе, и злая усмешка тронула мои губы. Наши лица почти соприкасались. Я прошептала, касаясь губами его щеки:

— Вы изменились тоже… Куда делся тот мужчина, который мне нравился? Будьте же мужчиной, господин банкир! Умейте купить женщину, когда она продается!

Настоящий призыв, страстный и томный, вибрировал в моем голосе, да и вся я была в этот миг дрожащей, истомленной и жаркой, как воплощенное желание. Все мое тело, гибкое и сильное, просто дышало страстью. Я заметила, что подозрительности больше не под силу удерживать Клавьера. Взгляд его был жадно прикован к моим полуоткрытым губам, его колено протиснулось между моих ног, его руки коснулись моей груди.

— Тысяча чертей… — пробормотал он, словно прощаясь с последними колебаниями. — Тысяча чертей, а почему бы и нет…

Он все сильнее откидывал меня назад и почти рвал на мне одежду. Его рука, зарывшаяся в мои волосы, запрокидывала мне голову. Он прильнул к моим губам таким бешеным, жадным, терзающим поцелуем, словно в этом поцелуе воплотилась вся сила его желания и ненависти. В этот миг я осторожно высвободила свою руку, дотянулась до графина, с усилием подняла его и, резко отстранившись, вылила его содержимое на голову Клавьера.

Это был настоящий холодный душ. Я зло расхохоталась. Для меня не было ничего смешнее и отвратительнее теперешнего вида Клавьера: мокрого, на миг ослепленного, даже жалкого. Он сделал шаг ко мне, в его глазах полыхнула такая ярость, что я мигом отскочила и угрожающе коснулась веревки звонка.

— Ну-ка, стойте на месте! Не то я живо позвоню, и все увидят вас в столь неприглядном виде.

Глаза мои метали молнии. Вот теперь я считала возможным вести себя с ним естественно: резко, враждебно, грубо. Губы мои были сжаты, а вся фигура выражала такое презрение и ненависть, что, видимо, не только моя угроза, но и мой вид удержали Клавьера.

— Клянусь дьяволом, сударыня, вы кончите на гильотине, — произнес он, вытираясь салфеткой.

— Честное слово, это становится утомительным, — сказала я. — Надо поскорее заканчивать этот разговор.

— Разговор? Моя дорогая, вы не уйдете отсюда. Вы уедете. Но только в полицейской карете.

Как бы я к нему ни относилась, сила его самообладания меня поразила. Я только что посмеялась над ним, унизила его как мужчину, а он, можно сказать, даже бровью не повел. Ожидая куда более яростной реакции, я была слегка озадачена. Но стоило ли придавать этому значение?

— Если я уеду в полицейской карете, вы, сударь, уедете со мной, ибо я не доставлю вам удовольствия видеть за решеткой меня одну. И предупреждаю вас, мой приговор не будет так суров, как ваш.

— Что это с вами? Вы вздумали угрожать мне?

— Возможно, и так. Я принесла вам письмо.

— Еще одна уловка? Я вам клянусь, что…

— Не клянитесь, — сказала я язвительно. — Письмо от его превосходительства министра иностранных дел, и я, как старый друг, очень советую вам его прочитать.

Я протянула ему конверт. Взъерошив мокрые волосы полотенцем, он с усмешкой взял его и некоторое время вертел в руках.

— О ком вы говорите? О Талейране?

— Да.

— Вы знакомы с ним?

— Очень близко.

— Занятно… И что же, он просит за вас? Я никаких просьб удовлетворять не желаю.

— Он не просит, — бросила я презрительно. — Он лишь напоминает вам о вашем прошлом. Интересно, под каким псевдонимом значится ваше имя в картотеке на Даунинг-стрит, десять?

Его лицо исказилось, стало на миг таким злобным, что я испытала легкий страх. Клавьер быстро вскрыл конверт и пробежал письмо глазами. Шумный вздох вырвался у него из груди. Комкая бумагу, он подошел к камину, нашел огниво и трут и зажег свечу. Не говоря ни слова, он поднес письмо к пламени и наблюдал, как оно горит. «Талейран как в воду глядел, — подумала я. — Клавьер первым делом обратился к огню».

Наступило долгое молчание. Клавьер глядел куда-то вдаль, его глаза были устремлены за Сену, а сам он тяжело опирался на камин. Я впервые заметила, что он стал дороднее, чем прежде. Дороднее и как-то массивнее. Сколько ему лет? Сорок? Да, сорок или около этого.

— Флора была права, — сказал он наконец.

— В чем?

— В том, что вам кто-то покровительствует. Без важного покровителя вы не смогли бы так легко попасть в парижское общество и получить столько приглашений на все приемы.

— О, ваша Флора была права, — согласилась я любезно. — Жаль только, что ей не хватило ума понять, что я и без покровительства кое-чего стою.

— Вы говорите о покойнице, сударыня! Потрудитесь хотя бы подбирать слова.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

— Флора сделала мне немало зла. Но своей смертью она причинила мне куда больше неприятностей, чем жизнью. Так что не пытайтесь остановить меня лицемерными упреками. Жива Флора или мертва — безразлично; и тогда и сейчас я сказала бы, что она была довольно мерзкой женщиной, к это сущая правда.

Помедлив, я презрительно бросила:

— Вы ведь даже не тоскуете по ней. Вы просто были рады досадить мне. Знаете, почему я вылила вам на голову графин воды? Да потому что мне хотелось дать вам почувствовать, до чего вы мерзкий и жалкий человек, Рене Клавьер… Какая женщина, обладающая достоинством, унизится до связи с вами?

Его губы дрогнули в кривой усмешке.

— А что, Талейран хорош в постели?

— Талейран?

— Не хотите же вы убедить меня, что не спите с ним.

— Вы… как вы смеете говорить так?

— Я говорю со шлюхой, которая продалась министру… которая до того научилась продаваться, что теперь может даже разыгрывать сцены. Я говорю то, что думаю.

— Но, по-видимому, не всегда думаете, что говорите, — сказала я холодно.

Он взмахнул рукой.

— Ну, хорошо! Я побежден. На этот раз. Вы довольны, милочка?

— Я вам не милочка! — огрызнулась я. — И я вовсе не довольна одним лишь вашим поражением…

— Чего же вы хотите?

— Того, чтобы вы немного послужили мне, господин Клавьер.

— Немного?

— Пока я не сочту, что обруч поднят на достаточную высоту, и не отпущу вас.

— Черт побери! — Он усмехнулся. — Это вас Талейран подучил? Проклятый хромой дьявол!

— Меня не надо учить. Я сама знаю, чего потребовать от такого негодяя, как вы.

Мы оба замолчали. Клавьер был в бешенстве, он едва сдерживался. Я стояла напротив него, ежеминутно ожидая, что он ударит меня. Уже раза два он взмахнул кулаком, и два раза опустил руку, взглянув на меня с кривой усмешкой. Я знала, что все это мне даром не пройдет, что рано или поздно он попытается отомстить мне и за графин с водой, и за дом, и за Флору, но сейчас победа была на моей стороне, и я должна была в полной мере ею воспользоваться. Так, чтобы извлечь из ситуации максимум пользы.

— Вы пожалеете, — проговорил он сквозь зубы.

— Не сомневаюсь. Но прежде чем мы поменяемся ролями, вы выполните мои условия, даже если вас разорвет от злости.

Он молчал. Я не отказала себе в удовольствии еще раз уколоть его:

— Как видите, сударь, деньги не всегда всевластны. Бывают положения, когда они приносят пользы не больше, чем песок.

— Быть может, хватит зря сотрясать воздух? Чего вы хотите?

— Вы немедленно прекратите все дела, начатые против меня. Вы напечатаете во всех газетах о том, что произошло недоразумение, так, чтобы весь Париж знал, что на мне нет вины. Это первое.

— Первое! А что на второе?

— А на второе вы замолвите перед вашим другом Баррасом слово за моего мужа. Вы избавите герцога от клейма «вне закона». Если за дело возьметесь вы, оно тронется с места.

Клавьер снова поднял руку. И снова опустил.

— Вы смешны, — сказал он.

— Не настолько, как вы, мокрый с головы до пояса.

— Вы всерьез полагаете, что можете меня заставить?

— Не знаю, как я, но Талейран может. Как вы думаете, если господин министр намекнет Бонапарту, этой новой синей звезде и надежде Франции, о работе, которую ведет Клавьер в пользу нашего врага, — как вы думаете, это понравится Бонапарту? А Директории? А самому Баррасу? Вы даже дружбой с Баррасом рискуете.

— Послушайте, — сказал он свирепо, — ну-ка, убирайтесь отсюда.

— Наши желания совпадают, гражданин Клавьер. Я тоже не хочу видеть вас ни минутой дольше.

— Что же вы не уходите?

— Я хочу еще раз напомнить вам о том, что вы должны сделать для моего мужа.

— Вы, похоже, имеете наглость мне приказывать?

— Я не приказываю. Я советую.

— Советуйте тогда, когда вашего совета просят.

— Я так обычно и поступаю. Но вы, гражданин Клавьер, иногда поступаете так опрометчиво, что я просто вынуждена просить вас не поступить так на этот раз.

— Вы воображаете, что полностью держите меня в руках?

— Да, — сказала я уверенно. — Впервые, гражданин Клавьер, я полностью держу вас в руках. И я не намерена быть слишком милостивой. Я буду ждать два месяца. Если по истечении этого срока я не буду удовлетворена, Талейран сам потребует у вас удовлетворения. Вы уже имели возможность убедиться, до какой степени мы дружны.

Я вышла, хлопнув дверью. Внутри у меня все вибрировало. Я не знала, удастся ли полностью мой шантаж, поверит ли Клавьер в выдумку о моих преувеличенно близких отношениях с Талейраном, но все равно ощущение успеха несло меня, как на крыльях. Ошеломленная, я даже немного заблудилась в переплетении галерей клуба, но потом сориентировалась и уверенно направилась к выходу.

Уходить действительно было пора. Клуб был не так тих и безлюден, как два часа назад; теперь здесь появились посетители, и мне хотелось поскорее уйти, чтобы, не дай Бог, не быть узнанной. Я и так поступила достаточно рискованно, когда решила явиться сюда.

У самого выхода я столкнулась с каким-то невысоким офицером. Столкновение было сильным, и сумочка оказалась выбитой из моих рук. Мужчина бросился ее поднимать, потом протянул мне с несколько вольным жестом:

— Не теряйте, моя красавица…

Мы буквально отшатнулись друг от друга. Я с ужасом узнала Ле Пикара. А он, без сомнения, узнал меня.

— Вот так встреча! — протянул он с непонятным мне выражением.

Я сжала зубы, проклиная на чем свет стоит свою неудачливость. Ле Пикар был в форме синего офицера, с розой в петлице. Его взгляд, устремленный на меня, был просто пронизывающий, и я невольно смутилась.

— Как странно, — пробормотала я в замешательстве.

— Что?

— Ну, встретиться вот так, неожиданно…

— …Да еще в таком месте, — подчеркнул он, подозрительно меня разглядывая. — Честно говоря, не думал, что вас можно здесь встретить.

— Но вы же тоже здесь, — попробовала защититься я. — Почему вы считаете, что быть здесь странно только для меня?

— Я мужчина. И я не женат, — ледяным тоном возразил он. — Мне трудно поверить, что в то время, когда ваш супруг рискует жизнью за короля, вы вот так запросто ходите по мужским клубам.

— Вы ошибаетесь, если в чем-то подозреваете меня.

— В чем-то?

— Ну, в чем-то плохом.

— Коль уж вы сами об этом заговорили, стало быть, для этого есть основания.

Я нетерпеливо передернула плечами. Тон Ле Пикара меня раздражал. Кто он такой, чтобы смотреть на меня, как судья?

— Послушайте, Антуан, уж не думаете ли вы всерьез… — Оборвав сама себя, я решила перевести разговор на другую тему. — Что вы делаете в Париже?

— Вряд ли я могу посвятить вас в тайны моей деятельности, — оскорбительно грубым тоном произнес он. — Но, помимо всего прочего, я намеревался передать вам письмо мужа.

— Ну, так давайте же его, — сказала я поспешно, сразу почувствовав, как накатывает на меня теплая, благотворная волна радости.

— К сожалению, я не знаю, нужно ли оно вам.

— Что вы имеете в виду? — спросила я раздраженно.

Его лицо стало каменным.

— Увидев вас здесь, я считаю себя обязанным прежде всего выяснить, что вы здесь делали. Александр — мой друг.

Кровь прихлынула к моему лицу. В этот миг я почти ненавидела Ле Пикара. Он, похоже, требует, чтобы я оправдывалась? Но что он знает обо мне? Что он знает об этих кошмарных днях, выпавших на мою долю? Какой болван!

— Это уже слишком, — проговорила я негодующе. — Мне остается надеяться, что в следующий раз Александр, чтобы передать письмо, выберет не такого глупца, как вы.

Я ушла, чувствуя, что меня душит злость. Подумать только, я так ждала известий… хотя бы записки! Я полгода ничего не знала об Александре толком! В кои-то веки так совпало, что и я, и Ле Пикар в Париже, и вот пожалуйста: этот идиот выделывает всякие выкрутасы! Допрашивать меня вздумал! Бывают же такие недоумки!

От отчаяния я готова была заплакать. Отсутствие Александра и собственное одиночество я ощущала теперь особенно сильно, и радость победы почти растаяла.

19 мая 1798 года ранним солнечным утром армада французских кораблей — больших линейных во главе с флагманом «Орион», фрегатов, корветов, бригов — снялась с рейда Тулонского порта и двинулась на восток. На кораблях было тридцать восемь тысяч отборных солдат, артиллерия, снаряды, лошади, книги. Прославленные ученые — Монж, Бертолле, Конте, Доломье — сопровождали эту таинственную экспедицию.

При выходе в море огромный, перегруженный флагман «Орион» задел дно. Многим показалось это недобрым знаком.

Так началось предприятие, будоражившее всю Европу еще за несколько месяцев до этого.

Никто толком не знал, куда направляется эта армада. Некоторые утверждали, что ее целью является завоевание Сицилии или Мальты. В начале мая возникли слухи, будто экспедиция, пройдя Гибралтарский пролив, повернет на запад, к Англии. Но особенно настойчиво муссировалась версия о желании Бонапарта победить Англию не на берегах Темзы, а на берегах Нила, — словом, утверждалось, что речь идет о захвате Египта.

Истина была известна лишь узкому кругу лиц. Но зато многие видели крайнюю авантюристичность задуманного предприятия. Куда бы Бонапарт ни отправлялся — в Англию или в Египет, все было против него. Англия господствовала на море, и соперничать с ней где-либо еще, кроме суши, — это значило вести сумасбродную игру, и даже успех не мог бы оправдать жертв, которые она за собой повлечет.

Спокойствие было для Бонапарта мучением, и он говорил об этом в открытую. Он полагал, что его предыдущие победы не могут побудить людей восхищаться им постоянно; для усиления славы надобно совершить еще что-то необычайное. «Если я останусь в Париже надолго, — говорил он друзьям, — все потеряно. В этом великом Вавилоне одна слава затмевает другую: достаточно было бы увидеть меня три раза в театре, как на меня перестали бы смотреть».

Кроме этого, за время пребывания в Париже Бонапарт достиг такой степени напряженности в отношениях с директорами, что дальше так продолжаться не могло. Когда во время одной из стычек он прибегнул к самому сильному, давно испытанному средству воздействия — пригрозил своей отставкой, — директор Ребель не дал ему даже договорить до конца:

— Не теряйте времени, генерал. Вот вам перо и бумага. Директория ожидает ваше заявление.

Бонапарт не стал писать заявления об отставке. Но его конфликт с правительством зашел в тупик. Исход борьбы оставался ничейным. И генералу было ясно, что бездействие приведет его к проигрышу партии.

Надо было воевать. Экспедиция во главе с Бонапартом отплыла из Тулона, и многие недели после этого о ней не было никаких вестей.

Был чудесный майский полдень, и я, высунувшись из окна, с наслаждением вдыхала дурманяще-сладкий аромат цветущей сирени, когда Эжени, тихо подойдя ко мне, произнесла:

— Мадам, к вам посетитель.

— Кто?

— Дени Брюман, мадам.

Я с неохотой оторвалась от сирени.

— Эжени, он, должно быть, пришел к Авроре. Ступайте позовите ее.

— Нет, мадам, — возразила горничная. — Он пришел к вам. Я хоть и бретонка, но французский понимаю хорошо.

Я кивнула.

— Так и быть, Эжени, я сейчас спущусь. Приготовьте мне тем временем чего-нибудь прохладительного.

Визит молодого Брюмана был для меня неожиданностью. Он был приятелем Авроры, но мне казалось, что с наступлением весны их дружба пошла на убыль и что Аврора уже далеко не так охотно и часто отправляется с ним на прогулки в Булонский лес. Я была этому даже рада. На мой взгляд, Дени был недостоин ее.

Визит молодого человека был неожиданным и с другой стороны. Вот уже два месяца, с марта, я не поддерживала никаких отношений с Брюманами, а с Валентиной даже не здоровалась. В этом семействе я полностью разочаровалась и ни с одним его членом дружить не хотела.

Но раз уж Дени Брюман пришел, я решила хотя бы узнать, зачем он это сделал.

Он ждал меня в гостиной, стоя у окна. Войдя, я заметила, как нервно он сжимает в руках перчатки. Жарко было неимоверно. Я позвонила, желая этим поторопить Эжени.

Дени Брюман обернулся, на мгновение застыл в замешательстве, глядя на меня, потом поклонился.

— Садитесь, прошу вас, — пригласила я, отвечая на поклон. — Чем обязана чести вашего посещения?

В этот миг вошла Эжени с подносом. Я взяла себе один бокал, второй предложила юноше. Сделав два быстрых глотка, он отставил его и решительно произнес:

— Мадам, я к вам по важному делу.

— Какому?

— Мадам, я хочу жениться на Авроре.

Я замерла с бокалом в руке. Меня даже не так поразил сам факт этого сватовства, как форма, в которой оно было выражено. «Я хочу жениться» — так, пожалуй, говорят своим родителям, а не родителям невесты.

— Вы хотите сказать, что просите руки Авроры, — поправила я его мягко.

— Да. Я хочу жениться на ней, — повторил он, не замечая моей поправки.

Честно говоря, у меня и в мыслях не было относиться ко всему этому серьезно. Не то чтобы Дени Брюман мне не нравился. Я просто не считала его достойным Авроры. Да и Аврора — она же еще ребенок.

— Как вы это себе представляете, сударь? — спросила я.

— Что именно?

— Сколько вам лет, можете вы сказать?

— Скоро будет двадцать четыре, — настороженно ответил он, слегка краснея.

«На четыре года младше меня, — подумала я. — Нет, он не для Авроры».

— Итак, сударь, вам только двадцать четыре года. Вы, насколько мне известно, еще не закончили свой курс в Политехнической школе. У вас нет ни занятия, ни состояния.

— У меня есть отец, мадам, — сказал он.

— А у вашего отца есть молодая жена и, возможно, будут еще дети. Кроме того, встречаясь с вашим отцом, я поневоле думала, что он пока не горит желанием оставить все вам. Простите меня, если я говорю слишком откровенно. Только любовь к Авроре принуждает меня к этому.

— Мы будем жить у нас, мадам, — решительно заявил он. — В нашем доме. Мадемуазель Аврора никому не помешает.

— Я и не хочу, чтобы она кому-то мешала. Когда я выходила замуж, муж приводил меня в свой дом.

— Но дом отца будет моим! — воскликнул он, взъерошив волосы. — И состояние, и имущество… Я ведь единственный сын.

— Сударь, я уже говорила вам, что думаю по этому поводу.

Помолчав, я спросила:

— Кстати, где же он? Ваш отец? Почему он не пришел с вами? Это было бы так естественно.

Наступила пауза. По молчанию Дени я поняла, что его отец, возможно, и не знает о том, что делает сын. Возможно, Дени хочет просто досадить отцу. Впрочем, кто знает… Все это, в сущности, не имело никакого значения. Согласиться на брак Авроры сейчас, когда ей нет и шестнадцати, я бы могла лишь в случае исключительном. Случай с Дени мне таковым не казался.

— Отец отдаст мне мою долю, — сказал Дени после долгой паузы. — Если сложить ее вместе с деньгами Авроры…

Я сухо прервала его:

— Аврора — бесприданница, сударь. Революция лишила ее того, что она могла бы иметь. У нее есть лишь несколько драгоценностей, которые я ей передам. В Авроре, милостивый государь, следует ценить прежде всего ее саму, ее воспитание и имя — имя, впрочем, такое громкое и уважаемое, что я не каждому соглашусь доверить его.

Эти резкие слова прозвучали как явный намек. Этого я и добивалась. Меня просто передернуло, когда я услышала, что этот юноша говорит о деньгах Авроры.

— Это, конечно же, меня касается, — пробормотал Дени. — Значит, я — тот самый, которому ее имя нельзя доверить?

— Думаю, вам легче судить об том, сударь.

— Ах, полноте… Я знаю, отчего вы так отвечаете! — воскликнул он, вспыхнув от гнева. — Прежде, когда у моего отца никаких неприятностей не было, вы охотно позволяли Авроре со мной встречаться — видно, надеялись на богатого жениха, а теперь, когда наши дела пошатнулись, вы живо изменили свое мнение! Вот в чем причина. Вот почему вы говорите так холодно!

Я впервые слышала о том, что их дела пошатнулись. Но, честно говоря, не это задело меня. Мгновение я стояла, размышляя, как поступить: за такие слова этот дерзкий буржуазный мальчишка заслуживал хорошей оплеухи. Надо же, этот сопляк смеет обвинять меня в расчетливости — и это в то время, когда я даже не думала никогда ни о нем, ни об его отце! Сдержанность победила гнев. Смерив юношу холодным взглядом, я прикоснулась к звонку.

На зов явилась Марианна, служанка Авроры.

— Прошу вас, пригласите сюда мадемуазель, — сказала я кратко. — Это поможет нам выяснить все до конца.

Я больше не разговаривала с Дени Брюманом и прихода Авроры ожидала молча, с ледяным выражением лица. Я сознавала, что поступаю, может быть, опрометчиво. Может быть, вовсе и не надо спрашивать ее мнения, может, не надо вообще ей знать, зачем Дени приходил… Я помнила, как восторженно она относилась к нему, и немного опасалась. Она еще так молода и глупа. Она может сказать «да» лишь потому, что ей интересно побыть немного невестой и почувствовать себя в столь важном качестве! И все-таки… Нельзя же было всерьез допустить, что моя умная, чувствительная, романтичная девочка согласится на предложение человека, который в разговоре со мной ни разу не упомянул о самом главном — о своих чувствах к ней.

Вошла Аврора: серьезная, задумчивая, в белом легком платье, с распущенными темно-русыми волосами. Взгляд ее фиалковых глаз скользнул по Дени, потом она подошла ко мне, стала рядом и осторожно взяла меня за руку.

— Аврора, милая, — сказала я решительно, — ты видишь, здесь находится господин Брюман. Он просит твоей руки.

Аврора и Дени некоторое время глядели друг на друга и оба молчали. Потом она снова посмотрела на меня.

— Что я должна делать, мама?

— Я бы хотела знать, что ты думаешь по поводу этого предложения.

Она не задумалась ни на секунду.

— Но, мама, ты же знаешь, что я не собираюсь выходить замуж, — сказала Аврора, тряхнув волосами, и голос ее прозвучал так спокойно, словно она не в первый, а в сотый раз отказывала докучливым женихам. — Полагаю, господину. Брюману следовало бы прежде всего осведомиться об этом.

— Ты отказываешь ему?

— Да.

— Решительно?

— Да. Господин Брюман, я благодарю вас за честь, которую вы мне оказали, но слишком хорошо понимаю, что я ничем ее не заслуживаю. Именно этим и обусловлен мой отказ.

— Черт возьми, что все это значит… — начал Дени, в бешенстве поднимаясь с места.

Я не узнавала Аврору. Отступив на шаг, она вскинула голову, задиристо выставив вперед подбородок, и дерзко произнесла:

— Вам следовало бы сперва поговорить со мной, господин Брюман. Тогда бы мы все были избавлены от столь неловкого положения.

Впрочем, по виду Авроры нельзя было сказать, что она чувствует себя неловко. Да и о чести, которой она «не заслуживает», она говорила в таком тоне, что ее слова заслуживали лишь обратного толкования.

Взбешенный Дени стоял посреди гостиной, поглядывая то на меня, то на Аврору. Я тоже поднялась.

— Как видите, милостивый государь, все неясности разрешились.

— Да! Я вижу! Правда, я полагал, что, как честный человек, просто обязан жениться, но, раз уж мне оказывают здесь такой прием, упаси меня Господь от такой жены!

Он не мог уйти без какого-нибудь оскорбления, сохраняя достоинство, — и в этом было новое свидетельство того, что он не аристократ. Дверь с треском за ним захлопнулась. Я повернулась к Авроре.

— Что это значит?

— О чем ты, мама?

— Что значит «обязан жениться»? Что он хотел этим сказать?

Бледная, но совершенно невозмутимая, Аврора спокойно ответила:

— Откуда же мне знать, что хотел сказать этот человек? Он хотел обидеть нас.

— Аврора, ты ничего от меня не скрываешь? — вскричала я встревоженно. — Ты понимаешь, что у тебя могут быть неприятности? Я предупреждала тебя!

— Я ничего не скрываю, мама.

— Какие у вас были отношения? Что ты ему позволяла?

— Ничего.

Мгновение мы молча глядели друг на друга. Я поняла, что не добьюсь от нее большего, если буду продолжать допрос. Может быть, в другой раз. Ах, какая же она все-таки дурочка… Неужели она думает, что я не смогу понять ее?

В ее характере действительно появились черты, которых я раньше не замечала. Взять хотя бы ее недавнее обращение с молодым Брюманом. Она была как ледяная статуя — и это она, которая три месяца назад и дня не могла провести без Дени!

Словно угадав мои мысли, она спросила:

— Тебе понравилось, как я ответила?

— Мне очень понравилось. Ты проявила здравый смысл, на который не всякая девушка в твоем возрасте способна.

Глядя куда-то вдаль, Аврора произнесла:

— Не понимаю, почему он решил, что может делать подобные предложения. Я никогда замуж за буржуа не выйду.

— Только за аристократа? — спросила я, невольно улыбаясь.

— Только за аристократа. Даже если мне придется долго-долго ждать…

— Ждать надо не аристократа, а любви, Аврора.

— А это почти одно и то же…

Она мечтательно вздохнула. Потом спросила, когда мы возвращаемся в Белые Липы, и, узнав, что скоро, снова вздохнула, но уже радостно.

— И он мне совсем разонравился, этот Дени. Особенно тогда…

— Что?

— …когда я поняла, как неприятно он целуется. Он просто сопливый студент, мама! И как я могла думать, что влюбилась в него?

— Я тоже не раз спрашивала себя об этом.

Я обняла ее, решив не донимать расспросами. Едва-едва касаясь губами моей щеки, она шаловливо прошептала:

— Ах, мадам Изабелла была права, когда говорила, что буржуа ни на что не годятся. Даже для поцелуев…

— Она не совсем так говорила, Аврора.

— Но я поняла именно так. Мадам Изабелла знала, о чем говорила…

Я молча гладила ее плечи, чувствуя, что никак не могу полностью распрощаться с беспокойством, охватившим меня, в отношении Авроры.

— Надеюсь, ты будешь благоразумна, — сказала я наконец.

— Да, мама. Не бойся за меня. Я уже не такая маленькая, как ты думаешь.

— Хотелось бы в это верить, дорогая.

…Раз в неделю из Белых Лип приходило письмо, написанное почерком управляющего. Поль Алэн лишь изредка делал в конце небольшую приписку. Для меня не было секретом, чем он занимается. Наверняка его не так уж часто можно увидеть в поместье. Я знала его занятия: блуждание по лесам, поездки туда-сюда в качестве адъютанта Жоржа Кадудаля, нападения на республиканские патрули, совещания и споры с друзьями-роялистами по поводу тактики дальнейшей борьбы. Когда выпадает свободная минута, он ездит к молодой привлекательной вдове, которая жила где-то под Понтиви и о существовании которой я была наслышана. Стало быть, если мой деверь появляется в Белых Липах хотя бы раз в месяц — это уже хорошо.

Итак, поместье было брошено на управляющего. Да еще на старую Анну Элоизу, которой уже давно не под силу за всем уследить. Кто проверяет счета? Кто наблюдает за проведением работ на полях? Кто ведет записи и учет продуктов и денег? Я не сомневалась, что, вернувшись, застану все в самом скверном состоянии. Если хозяин в Лондоне, хозяйка в Париже, а брат хозяина неизвестно где, чего же ждать? Я все понимала по суммам, которые присылались мне в Париж: они уменьшались с каждым месяцем.

А ведь сейчас была весна — тот самый сезон, от которого будет зависеть наше благополучие в течение всего года. Управляющий писал о посевах пшеницы, гречихи, овса, льна, но о картофеле ни слова не было сказано. Я готова была чертыхаться, понимая, что к моим советам никто не прислушался и что в следующем году нас ожидают еще большие убытки, чем сейчас. Время шло, драгоценные дни весны уходили в песок, а я не могла вырваться из Парижа и только строго отчитывала управляющего в каждом письме, заранее зная, что это не произведет особенного впечатления.

Только за детей я была спокойна. Маргарита в своих письмах, написанных крупным кривым почерком, подробно описывала все их шалости, успехи, происшествия. Благодаря ей я знала, что Филипп вполне здоров, что в конце марта он сделал первые шаги, что он довольно мужественно переносил появление очередных зубов. Впрочем, все это было уже в прошлом. Теперь малышу Филиппу пошел уже второй год. Маргарита сообщала, что он такой же светленький, как и прежде, а глаза с каждым днем становятся все голубее.

Я очень тосковала, читая эти письма. Мне так хотелось самой наблюдать за своим ребенком, видеть его, чувствовать рядом, а не узнавать о нем с чужих слов. А мои милые девочки? Как они изменились, должно быть! Как выросли! И почему я не взяла их с собой в Париж? Впрочем, я сама понимала, что они отнимали бы у меня слишком много времени. Я не смогла бы сделать столько визитов, побывать на стольких приемах, если бы у меня на руках были эти своенравные непоседы.

Словом, мне очень хотелось вернуться в Бретань. Это желание усиливалось с каждым днем, превратившись наконец в настоящую страсть. Я не хотела больше ничего. Только этого.

Я часто виделась с Талейраном — через каждые два-три дня, лучше узнавала его и, пожалуй, начинала понимать, что то, что он говорил мне о дружбе, — правда. Он был очень странный человек: хитрый, проницательный, циничный, беспринципный. Вернее, его принципом стала именно беспринципность. Казалось, он ничего не делает без умысла. Остряки, наблюдая за ним, говорили, что, когда Талейран умрет, все спросят: «Интересно, для чего ему это понадобилось?» Он не брезговал ни взятками, ни предательством. Уж мне-то было хорошо известно, как в 1789 году он предал и короля, и церковь, к которой тогда принадлежал. Впрочем, даже предательство он оправдывал. «Король не принял моих услуг, так был ли я вправе предложить свои услуги другим?» — говорил он, на миг обезоруживая собеседника.

Его обожали женщины, даже те, с которыми он давно расстался и изменил им, становились навсегда его восторженными почитательницами. Настоящий сибарит, с неотразимыми манерами вельможи Старого порядка, галантный, остроумный, умеющий тонко льстить и столь же тонко высмеивать, он кружил головы многим аристократкам, а уж о новоявленных буржуазных светских дамах и говорить нечего. Он был необыкновенно умен и проницателен. Он понимал лучше всех, куда дует ветер и за кем в данный момент следует идти. И что странно для карьериста и взяточника, он обладал чувством собственного достоинства и ни перед кем не заискивал. Он умел убеждать. У него были друзья, и те, с кем он дружил, никогда не имели оснований на него жаловаться. Пожалуй, дружба с ним означала немного и влюбленность. Он и мне порой кружил голову, и я не могла в этом не признаться.

Но сейчас, весной 1798 года, он переживал трудные дни. Он не так давно получил должность министра иностранных дел, и в третий раз ему приходилось начинать все сначала. Он снова должен был зарабатывать доверие — на сей раз Директории. Это давалось ему туго: он льстил Баррасу, но не мог преодолеть антипатии Ребеля и подозрительности, с которой относились к нему остальные члены Директории. Им нужен был его ум, но к нему они не могли привыкнуть. Даже возглавив «синее» министерство, он в чем-то оставался белым, и они это чувствовали.

С помощью Бонапарта, как я понимала, Талейран надеялся вновь начать восхождение наверх. Но Бонапарт отплыл в Египет, и бывший епископ Отенский снова остался один на один с враждебными ему директорами, зная, что в случае очередной перетасовки в правительстве легко может потерять свой пост.

Я опасалась просить его о чем-либо. Все-таки он и так безмерно помог мне, можно сказать, спас. Ему однажды удалось уговорить Барраса встретиться со мной, но встреча сорвалась, и об еще одной попытке я просить не осмеливалась, зная, как много у Талейрана своих собственных проблем. Я полагалась на угрозы, высказанные мною Клавьеру, но Талейрану ничего об этом не рассказывала. Мне было достаточно просто видеться с ним, гулять в Люксембургском саду, получать приглашения в его дом. Я беседовала с ним, и после этих бесед мне всегда казалось, что я побывала в старом Версале.

Я рассказала ему, что Дени Брюман просил руки Авроры, а потом спросила:

— Господин де Талейран, вы слышали что-нибудь о затруднениях, постигших эту семью?

Мы были в уютном уголке Люксембургского сада, неподалеку от дворца. Талейран прохаживался взад-вперед, опираясь на трость с золотым набалдашником, а я сидела на скамейке, наслаждаясь теплом и солнечными лучами, льющимися сквозь листву. Все вокруг пропахло цветущей черемухой, ее ароматные цветы белым туманом стелились над лужайками.

Талейран остановился, пристально глядя на меня.

— Вы полагаете, я интересуюсь этим?

— Я полагаю, вы интересуетесь всем. Вы знаете все, господин де Талейран. Так неужели вы ничего не слышали о Брюманах?

— Я слышал, что Жак Брюман изрядно погорел на лицензиях, данных ему Директорией. Он потерял, пожалуй, половину состояния.

— Каким образом погорел?

— Его лишили лицензий, моя дорогая, стало быть, лишили того, на чем нынче все богатеют.

— А почему лишили?

— Потому что эти лицензии пожелал забрать себе Клавьер. Он, пожалуй, решил стать главным военным поставщиком во Франции. Теперь он монополист, дорогая. Клавьер и Баррас — большие друзья. Они кормят друг друга.

Я задумалась. Без сомнения, почти полное разорение Брюмана было делом рук Клавьера. Он не может отомстить мне, поэтому мстит Валентине.

Талейран чуть иронично спросил:

— Вам не кажется, что и вы виновны в несчастьях, постигших Брюмана?

Я вспыхнула.

— Если и виновна, то невольно.

— Вы многим стали поперек горла, мадам дю Шатлэ, с тех пор, как приехали в Париж.

— Господин де Талейран, не могли бы вы…

Я была взбешена тем, что слышу от него такие обвинения. Уж он-то знает, что я никому не хотела зла. Он прервал меня:

— А не могли бы вы согласиться на обмен?

— Какой обмен? — спросила я озадаченно.

— Обмен «господина де Талейрана» на просто Мориса.

Я невольно улыбнулась. Нельзя сказать, что я ожидала такое предложение, но оно польстило мне. Оно словно усилило то взаимопонимание, которое между нами установилось.

— А прилично ли это будет? — спросила я чуть лукаво. — Никому не известная бретонская дама называет министра иностранных дел просто Морис?

— Скажите лучше, что бретонская дама желает подчеркнуть свою молодость, а мою старость.

Ему было сорок пять, и он, конечно же, шутил. Он и сам не считал себя старым, а я и подавно.

— Хорошо, — сказала я. — Вы тоже можете называть меня Сюзанной.

— Друг мой, да ведь я уже раз десять это сделал.

Он опустился рядом со мной на скамейку. В руках у него была веточка белой сирени. Он осторожно положил ее мне на колени, при этом его рука задержалась на моей руке, затянутой в кружевную митенку.

— Сирень, — проговорил он задумчиво. — Застывшее эхо мая.

— Кто это сказал?

— Это сказал я, моя дорогая. Я тоже немного поэт.

Он вдруг сжал мою руку, потом отпустил, и вздох вырвался у него из груди. Какое-то легкое волнение вдруг охватило меня. Я впервые почувствовала, что очень нравлюсь ему как женщина. Сознание этого, смешанное с благодарностью, которую я испытывала к Талейрану, поразило меня.

— Морис, — прошептала я, коснувшись пальцами его локтя. — Я хочу сказать, что вы мне очень симпатичны.

— М-да? — протянул он иронично. — Я мало кому симпатичен.

— Вы клевещете на себя. Вы сами знаете, как обаятельны.

— Это слова друга? Или, может быть, женщины?

Я невольно смутилась, ибо совсем не ожидала столь дерзкого вопроса. Он не стал настаивать на ответе. Его взгляд очень внимательно изучал мое лицо.

— Знаете, моя милая, очень трудно, будучи в вашем обществе, не замечать того, как вы хороши. Вы просто прекрасны. И я все думаю…

— Что?

— Я думаю, откуда у вас эти глаза? Ну не могут в Бретани появиться такие глаза… Или бретонцы до такой степени изменились?

Я засмеялась.

— А как же ваши досье, дорогой Морис, неужели в них нет данных обо мне?

— Насчет ваших глаз — никаких… Вы же не в отца, в этом нет сомнения.

— Я могу гордиться, сударь. Я для вас загадка. Этим не каждый в Париже может похвастать.

Он продолжал так же внимательно, почти зачарованно смотреть на меня, и я почувствовала, что легкий румянец появляется у меня на щеках.

— Да, эти глаза, — повторил Талейран. — А эти губы…

Его взгляд действительно был прикован к моим губам. Он говорил, и в его голосе была и искренность, и вместе с тем легкая ирония.

— Что это вы так краснеете, дорогая? Не подозревал, что вас так легко смутить. Боже мой, как, должно быть, спокоен за вас муж. Вы так целомудренны.

Я покачала головой, сдерживая смех.

— Ах, Морис, вы иногда бываете дерзки просто до невозможности. Недаром вас называют дьяволом!

— Хромым дьяволом, друг мой, не пытайтесь смягчить применяемые ко мне эпитеты. Или даже хромым бесом.

Помолчав, он скромно добавил:

— А ведь я просто очень влюбчив. И все.

«Надо остановиться, — мелькнула у меня тревожная мысль. — Надо остановиться, иначе действительно можно далеко зайти. Я ведь очень уязвима сейчас — одинокая, несчастная, словом, соломенная вдова… Не исключено, что этот хромой дьявол этим пользуется. Надо сохранять спокойствие. Но, Боже мой, он действительно слишком симпатичен!»

Останавливаться мне не пришлось. Талейран остановился сам. Выражение его лица изменилось. Он стал серьезным, брови его нахмурились, он снова взялся за трость и поднялся. Потом, метнув на меня довольно колючий взгляд, небрежно спросил:

— Кстати, не могли бы вы дать мне некоторые объяснения по поводу того, что делает Клавьер?

— А что делает Клавьер? — спросила я безмятежно.

— Он хлопочет за вас у Барраса.

— За меня?

— За вашего мужа. Что бы это значило, э?

Я тяжело вздохнула.

— Морис, от вас невозможно ничего скрыть.

— Правильное наблюдение, — сказал он, настороженно глядя на меня. — Ну-ка, объяснитесь.

— Хорошо. Я объяснюсь. Я просто не хотела вам докучать, поэтому не объяснилась раньше.

Полагая, что мне нечего скрывать, я довольно честно рассказала Талейрану о том, что шантажировала Клавьера чуточку больше, чем было условлено. Я хотела спасти не только себя, но и своего мужа.

— Я не могла не воспользоваться ситуацией! — сказала я горячо. — Поймите меня, Морис. Я должна была так поступить. Я же знала, что вам трудно иметь дело с Баррасом. А Клавьеру легко. Да и почему бы мне щадить Клавьера? Я только об одном сожалею…

— О чем?

— Морис, я преувеличила наши с вами отношения. Мне пришлось. Я… словом, я объявила себя вашей любовницей, чтобы он понял, что вы всерьез за меня вступитесь. Повторяю, я сожалею… Если это как-то повлияет на мадам Грант, я…

— Не сожалейте, — резко сказал Талейран. — Мне кажется, весь Париж уверен в том, что вы сказали Клавьеру, и мадам Грант устроила мне не одну сцену по этому поводу.

— Да? — Я ужаснулась. — О, сударь, я не знала, что наши встречи приносят вам столько неприятностей! Может быть…

Для меня и вправду была ужасна мысль о том, что я причиняю вред человеку, который так мне помог.

— Успокойтесь, — прервал он меня. — Мадам Грант покричит и перестанет, я привык к этому. Не думайте больше об этом и не оправдывайтесь. Ваши оправдания задевают меня больше, чем молчание.

Я умолкла, обдумывая последнее замечание. Талейран долго молчал, опираясь на трость и хмурясь. Потом наконец спросил:

— Вы слышали, Клавьер приобрел новый дом в Ренси? На днях там будет большой пикник.

— Да, знаю.

— Вы поедете?

Я рассмеялась.

— Трудно представить, что он пригласит меня.

— Я имею в виду, вы поедете туда со мной?

— С вами? А мадам Грант?

— А мадам Грант вовсе не обязательно об этом знать, э?

Я поняла, что он имеет в виду. Если я под руку с Талейраном появлюсь в новом загородном поместье Клавьера… О, если это произойдет, ни у кого больше не будет сомнений, что министр иностранных дел очень ко мне расположен и его расположение зашло довольно далеко. Для Клавьера это будет предупреждением. Он придет к выводу, что Талейран готов защитить меня.

— Я поеду туда с вами, — произнесла я. — Я так хочу, чтобы Александр мог хотя бы на время вернуться.

Лицо Талейрана было непроницаемым. Он поднялся, сделал знак лакею.

— Мне пора на службу, мадам. Мы слишком долго сегодня говорили.

Я протянула ему руку. Он склонился передо мной и прикоснулся к ней губами в том месте, где кружевная митенка обнажала пальцы.

Я невольно ощутила легкую волнующую дрожь, пробежавшую по телу от этого поцелуя. Он почувствовал ее: я поняла это по внимательному взгляду, которым он меня окинул. Мы попрощались.

Я долго еще сидела на скамейке, глядя, как, прихрамывая, удаляется Талейран. Мне было страшно за саму себя. Я слишком долго была одна, слишком долго. Я почти беззащитна. А плоть… Плоть напрасно называют слабой. Она сильна, порой куда сильнее духа. По крайней мере, именно это я сейчас ощущала.

«Боже, сделай так, чтобы Александр приехал», — подумала я напоследок, находя в этой мысли единственную опору. Потом взяла свой белый кружевной зонтик, раскрыла его и медленно пошла по аллее к карете, давно меня ожидавшей.

Ранним майским утром, когда я, допивая кофе и совершенно не ожидая никаких гостей, перебирала почту и, в ворохе бумаг заметив письмо Талейрана, уже готова была взяться за чтение, в столовую вошел граф Ле Пикар де Фелиппо.

Без предупреждения, без доклада… Я даже привстала с места от возмущения. Мало того, что этот человек почти оскорбил меня в прошлый раз, он снова является ко мне как невежа!

За спиной графа застыл смущенный дворецкий, а сам граф был одет как человек, собирающийся в долгое путешествие, и изрядно вооружен.

— Полагаю, — сказал Ле Пикар решительно, — вы простите меня за внезапное вторжение, сударыня.

— Без особого желания, — холодно проговорила я, не слишком приязненно глядя на графа. — Возможно, сударь, времена не располагают к соблюдению приличий. Тем не менее мне не настолько плохо служат, чтобы посетители являлись сюда без доклада.

Граф направился к столу, зазвенев шпорами.

— Припишите неожиданность моего визита весьма важным вещам, которые я должен вам высказать. И которые, — добавил он, поглядев на Аврору, — могут быть высказаны только вам.

Аврора поднялась и вышла, сразу поняв намек. Я сделала знак дворецкому, и он прикрыл за собой обе створки дверей. Мы с графом остались в столовой одни. Я отложила письмо Талейрана и со вздохом поднялась, не предлагая Ле Пикару сесть.

— Сударь, я надеюсь все-таки, что вы пришли в себя и после двухмесячного раздумья передадите мне письмо мужа.

— Да. Я передам. А после того как вы его прочтете, я считаю себя обязанным высказать некоторые соображения.

— По поводу письма?

— По поводу вашего пребывания в Париже.

Его тон, сухой и даже слегка гневный, не располагал к тому, чтобы я вспомнила о дружеских отношениях, прежде существовавших между нами. Теперь мне уже не хотелось называть его Антуан. Если бы он вел себя не так холодно, я бы охотно рассказала ему, что делаю в Париже. Мне ведь особенно не с кем было поделиться. Но он сразу взял на себя роль судьи, и объясняться перед ним — это значило признать его право судить меня.

— Какая дерзость, — произнесла я, сдерживая гнев. — Что дает вам основания думать, что я выслушаю вас? Вы слишком много на себя берете! Кто позволил вам распоряжаться письмами герцога дю Шатлэ?

— Моя привязанность к нему, сударыня. Я имею честь быть другом Александра. И в то время когда он не имеет над вами власти, я считаю себя обязанным позаботиться о сохранении его чести и его доброго имени.

Все во мне вскипело от этих слов. Я сжала зубы, понимая, что должна призвать на помощь все силы, чтобы сдержаться. Никогда в жизни, пожалуй, мне еще не хотелось выругаться — так, чтобы этого нахала просто в жар бросило.

— Сударь, — произнесла я с гневом в голосе, — предупреждаю, если вы будете продолжать в том же тоне, вас выведут. Я не намерена терпеть так называемую власть любого, кому взбредет на ум назваться другом герцога! Давайте письмо… Пожалуй, только оно заставляет меня так долго быть в одной комнате с вами.

Я распечатала письмо, полагая, что оно будет довольно длинным. Каким же жестоким было мое разочарование, когда я увидела всего несколько строк, написанных торопливым почерком:

Карета быстро мчалась по дороге, петляющей между ярко зеленеющими хлебами. Утром был дождь, но, хотя земля высохла, в воздухе оставалась прохлада — очень приятная в нынешний жаркий май. Голубые цветы льна и васильки мелькали то тут, то там на обочине. Ласточки с писком реяли над полями. Солнце было мягкое, ласковое — как раз для пикника.

Мне, впрочем, было все равно, удастся этот пикник у Клавьера или не удастся. Я ехала туда лишь затем, чтобы про демонстрировать банкиру мою дружбу с министром, да еще потому, что Талейран сообщил мне, что, возможно, на приеме будет сам Баррас. Это позволяло надеяться, что все будет решено именно сегодня. Ради этого стоило поехать даже к Клавьеру.

— Нам сразу станет ясна обстановка, — произнес Талейран, мягко пожимая мне руку, которую я вот уже полчаса не отнимала. — Мы оглядимся вокруг и поймем, удался ли тот шантаж, который вы замыслили. С вашей стороны это было рискованно — грозить Клавьеру мной, в то время как я ни о чем подобном не думал.

Внимательно присматриваясь к нему, я сделала вывод, что Морис сегодня не в духе. Он вел себя любезно, как и прежде, но что-то напряженное было в его обращении. Он говорил со мной и в то же время думал еще о чем-то.

— Вас что-то тревожит? Скажите мне, — попросила я.

Пожав плечами, он медленно рассказал о том, как на днях обнаружил, что его собственный секретарь играет роль шпиона в министерстве и приставлен к нему, Талейрану, кем-то из директоров. Министр давно подозревал, что кто-то доносит на него, и был настороже. Он и предположить не мог, что доносчиком является сам секретарь.

— И что же вы сделали с ним? — спросила я.

— О, дорогая моя, что же я мог сделать? Я вызвал его, пожурил, выплатил ему жалованье и уволил.

— По крайней мере, он не нанес вам большого вреда?

Талейран усмехнулся.

— Друг мой, у меня дело поставлено солидно. То, что я имею причины скрывать, известно только мне и никому другому.

Помолчав, он с раздражением добавил:

— Черт бы побрал этих господ директоров. Я таких вещей не прощаю.

Эта фраза прозвучала довольно зловеще, и я даже слегка пожалела «господ директоров», предвидя, что в недалеком будущем они станут жертвами коварства Талейрана.

— Мне очень жаль, Морис… — сказала я искренне. — Впрочем, если говорить честно, господа директоры куда больше теряют, чем приобретают, подозревая вас.

Талейран улыбнулся, поднося мою руку к губам.

— Это верное замечание, друг мой. Боюсь только, я наскучил вам, говоря все время о своих делах на службе.

— Это напрасные опасения. Не знаю, верите ли вы мне, но благодарность, которую я к вам испытываю, переросла в симпатию, и меня волнует все, что касается вас. Я искренне желаю вам добра. Вы мне нравитесь. За эти шесть месяцев вы меня просто очаровали.

— Вы смелы в выражениях, милая Сюзанна.

Легкое смущение повисло между нами. Чуть покраснев и уже слегка сожалея о том, что высказала то, что чувствовала, я отвернулась к окну. Мы как раз проезжали Роменвиль. Моя рука лежала в руке Талейрана, довольно сильной, несмотря на далеко не исполинское телосложение министра; и я вдруг снова почувствовала какое-то легкое волнение, охватывающее меня. Сердце забилось чаще. Я напряглась, пытаясь перебороть себя, и в то же время понимала, что не хочу делать этого. Я хотела поддаться чувствам. Рядом со мной был человек — единственный в Париже, — с которым я вела себе искренно, который был мне очень симпатичен, который понимал меня. Мне с ним было неимоверно легко и приятно. Порой я всем существом тянулась к нему, не понимая даже толком, чего именно хочу. Или не решаясь себе в этом признаться.

Я обернулась, бросила на Талейрана взгляд из-под опущенных длинных ресниц:

— Вы действительно очаровательны, господин де Талейран.

— Берегитесь, сударыня. Вы вскружите мне голову.

Прошло еще несколько секунд, и я увидела, что он протягивает мне небольшую коробочку из слоновой кости. Я взглянула: это была изящная брошь в виде цветка лилии, крупный великолепный сапфир в окружении нескольких бриллиантов. Я едва сдержала смех.

— Вот как? Значит, Морис, вы напоминаете мне о моем изумруде?

— Нет, я просто оправдываю свою репутацию дамского угодника.

— Но это же лилия! — сказала я. — Роялистский символ!

— Сейчас среди буржуазии модны такие символы.

— Благодарю вас… Но как вы угадали, что…

— Я не угадывал. Я нарочно попросил вас быть в голубом, потому что сапфир был уже для вас приготовлен.

На мне было узкое облегающее платье из легкого муслина цвета морской волны — довольно простого покроя, как и требуется для пикника, перехваченное под грудью серебристым поясом, с пышными рукавами фонариком, отделанное аппликациями из Дамаска, имитирующего кружево путем создания белого тонкого рисунка на более темном фоне. Золотистые волосы, зачесанные наверх, были украшены легким сооружением из кружев и лент — подобное украшение вошло в моду, напоминало прежние чепцы и называлось «барб». Легкий зонтик из голубой ткани был неотделимым атрибутом моего сегодняшнего туалета.

Взгляд Талейрана в который раз изучил все это, начиная от волос и заканчивая подолом юбки, потом протянул руку и, едва коснувшись самой нижней точки декольте, медленно произнес:

— Именно здесь ей и место. Приколите ее сюда.

Жест был более чем вольный, но я не рассердилась. Да и как было сердиться, если в глубине души я почувствовала облегчение. Я приколола брошь к вырезу платья.

— Ну как?

— Великолепно.

Через полчаса мы были на месте, вернее, оказались в Ренси — небольшом городке, утопающем в зелени каштанов. Еще немного — и мы въехали в новое поместье Клавьера. Яркий бордюр из цветов красочной лентой повторял контур аллеи. Через причудливо изогнутые сучья могучих дубов проглядывала архитектура дома, а перед ним под деревьями на яркой зелени лужаек кое-где алел шиповник. Мы прибыли с опозданием: там уже было людно и пахло жареным мясом — видимо, приближался час барбекю.

Талейран повернулся ко мне и сказал, что, к большому своему сожалению, вероятно, не сможет все свое время посвятить мне — сегодня вечером ему необходимо переговорить с аббатом Монтескью и прусским посланником, но он советует мне прежде всего встретиться и переговорить с Баррасом — если он, конечно, здесь, в Ренси, будет.

Когда Талейран под руку с незнакомым мне аббатом ушел, чтобы обсуждать какие-то интриги, и оставил меня одну прогуливаться по лужайкам нового великолепного поместья Клавьера, уставленным столами и плетеными стульями, я сразу почувствовала себя незащищенной, почти беспомощной. Одиночество среди буржуа страшило меня. Я знала многих гостей, но мне ни с кем не хотелось говорить. К тому же я замечала, как некоторые приглашенные глядят на меня, даже вытягивают шеи, чтобы видеть лучше, и шепчутся втихомолку — видимо, еще помнят о том, какой скандал имел место в марте. Все это было мне ненавистно и до того напоминало о Ле Пикаре, что я начинала чувствовать злость.

Я встретила Жозефину Бонапарт и перемолвилась с ней несколькими словами. Она была в обществе некоего капитана Шарля, ранее выгнанного Бонапартом из армии. Шарль был молод и хорош собой. О нем и Жозефине ходило уже столько сплетен, что никто в Париже не сомневался, что они любовники и что, пока генерал завоевывает Египет, жена наставляет ему рога во Франции.

Я на секунду присела к столу и отведала кусочек жареного мяса; тут ко мне прицепился какой-то офицер весьма развязного вида, которому, очевидно, казалось, что я нуждаюсь в том, чтобы меня развлекали. Я встала, желая отвязаться от него, но он устремился за мной следом и стал говорить дерзости. Я оборвала его так грубо, как только могла, и едва ли не приказала убираться вон. Это помогло, и меня оставили в покое.

В этот миг я увидела Клавьера, направляющегося ко мне. Он был в сером сюртуке, белом галстуке, в мягких светлых сапогах и с хлыстом в руке. Лицо его было крайне свирепо, и я отдала должное своему мужеству: мне довольно спокойно удалось выдержать его взгляд.

— Вы что-то хотите мне сказать? — спросила я безмятежно, когда он подошел, и поднесла ко рту кусочек мяса.

— Первое, что я хочу сделать, — это избить вас хорошенько.

— Отлично, — так же любезно сказала я. — Но поскольку сейчас это вряд ли возможно, давайте поговорим о втором.

— Бросьте эту вашу тарелку, — приказал он резко. — Ступайте за мной.

— И я увижу то самое второе?

— Увидите, — сказал он зловеще.

Он повел меня по дорожке между дубами к спуску, за которым сияла под солнцем гладь искусственного озера. Вид отсюда открывался великолепный: грациозные лебеди, величаво плывущие по зеркальной поверхности пруда, белый мост, заросли сосняка. Запах хвои и пение птиц… Там тоже гуляли гости, но их было гораздо меньше, чем на лужайках.

— Надо же, — пробормотал Клавьер. — Вы саму себя перещеголяли! Какое бесстыдство: просить за мужа и спать с Талейраном! Должно быть, муж будет вам благодарен.

Я презрительно бросила:

— Клавьер — в роли моралиста! Если уж кому говорить о бесстыдстве, то не вам!

Клавьер резко обернулся и грозно поднял кулак.

— Ну-ка, молчать! Посмейте сказать еще хоть слово!

«Похоже, он грозится, что будет бить меня», — подумала я ошеломленно. Мне хотелось сказать ему многое, но по его лицу я поняла, что он не шутит, и решила не испытывать судьбу. В конце концов, грубой силе я ничего не могла противопоставить, а быть избитой мне вовсе не улыбалось.

Я затаила в душе ненависть и не сказала больше ни слова.

Обходя веселые стайки нарядных дам и офицеров, он подвел меня к высокому мужчине, который стоял на берегу, сунув руку в карман и попивая вино. Незнакомец обернулся, заметив наше приближение. У него была желтая, обтягивающая скулы и подбородок кожа, презрительные черные глаза. Я переводила взгляд с одного на другого: Клавьер и незнакомец были в чем-то очень похожи. Даже рост у них абсолютно одинаковый…

— Я — Баррас, — надменно сообщил незнакомец, не спуская с меня глаз и делая новый глоток из бокала.

Растерявшись, я сделала реверанс. Сердце у меня забилось так сильно, что я на миг онемела.

— Ну, так я оставлю вас, — произнес Клавьер.

— Да, но не надолго. Наш разговор с гражданкой дю Шатлэ не затянется.

Клавьер ушел. Я молчала, не зная, с чего начать беседу. Наглый взгляд Барраса — циничный, почти раздевающий — оскорблял меня. Пересилив себя, я спросила:

— Может быть, здесь неудобное место для разговора?

— Неудобное? Да я же солдат, моя милая. Порой я не только стоял, но и спал на груди матери-земли. — Усмехнувшись, он добавил: — Разумеется, я не хочу этим сказать, что не предпочел бы чью-нибудь другую грудь.

«И это говорит самый главный человек в Республике», — подумала я. Последний выпад Барраса, честно говоря, привел меня в ужас. Этот намек на грудь… Уж не взбрело ли ему в голову требовать от меня каких-то любовных услуг? Ах, только не это! Все тогда полетит кувырком!

— А вы знаете, моя прелесть, что я служил в одном полку с вашим супругом?

— Что? — переспросила я, не совсем понимая.

— Да-да, мы оба были в Индии в составе Австразийской бригады и вместе сражались под Куддалуром. Правда, потом я перешел под начало адмирала Сюффрена и меня перевели на мыс Доброй Надежды, но вашего мужа я хорошо знал. Полагаю, и он хорошо помнит маркиза де Барраса — а?

Тон его был какой-то странный. Я со страхом подумала, что, возможно, в Индии он ссорился или даже дрался на дуэли с Александром, и тогда прощай все надежды…

Опасения были напрасны. Допив вино, Баррас развязным тоном заговорил обо мне:

— И вас я хорошо знаю, красавица. По газетам и по рассказам нашего друга Рене.

— Да? — переспросила я. — И что же он обо мне говорил?

— То же самое, что писали газеты. Черт возьми, гражданка! Вы это ловко проделали! Мне нравятся женщины, способные столкнуть соперницу с лестницы.

— Но, гражданин Баррас… — произнесла я нерешительно.

— Ладно, ладно, не будем об этом.

Он выбросил бокал прямо в траву и, фамильярно ущипнув меня за щеку, спросил, заглядывая мне в глаза:

— Милочка, вы одолжите мне двести тысяч ливров?

— О, конечно, — сказала я.

— Значит, ваше дело будет улажено.

— Вы обещаете? — вырвалось у меня.

— Черт побери! Я даю слово. Вы увидите, как я его сдержу, когда одолжите мне деньги.

Слово «одолжите» скрывало совсем иную, довольно неблаговидную суть, и я не питала на этот счет никаких иллюзий. У меня было восемьдесят тысяч наличными, остальную сумму надо будет собрать во что бы то ни стало. И все-таки как это гнусно. Как гнусен сам Баррас. Он словно торгует своей властью. Пожалуй, если отвалить ему миллионов двадцать, можно и реставрацию монархии устроить.

Уходя, Баррас обернулся:

— Кстати, я забыл вам сказать, что вы прехорошенькая… Советую вам вернуться к дому — там сейчас начнется представление и будет весело.

Я проигнорировала это предложение. Мне было не до представлений. Мгновение я стояла не двигаясь, не в силах поверить в то, что чудо свершилось. Мне наконец-то удалось то, чего я добивалась почти полгода. На миг мне стало холодно, потом бросило в жар, сердце застучало оглушительно гулко — пожалуй, в какую-то секунду от неожиданного облегчения я была на грани обморока. Пересилив себя и пытаясь унять дрожь, охватившую меня, я оглянулась по сторонам и среди толпы заметила Талейрана.

Не в силах не улыбаться, я пошла к нему, но вскоре заметила, что он сосредоточенно беседует о чем-то с Жозефиной. До меня долетали некоторые фразы.

— Сударыня, — услышала я голос министра иностранных дел, — простите меня, но ваш выбор крайне неудачен. Кто такой этот Шарль? Человек, изгнанный из армии и торгующий теперь съестными припасами! Простите меня еще раз, но вы совершаете ошибку.

Жозефина, крайне растерянная, пыталась защититься:

— Господин де Талейран, но у нас с Шарлем только дружба!

— Охотно верю, сударыня, но если эта дружба настолько исключительна, что заставляет вас пренебрегать светскими приличиями, я скажу вам так, как если бы это была любовь: разведитесь, потому что дружба заменит вам все остальное. Поверьте, вы испытаете из-за всего этого достаточно горя.

«Почему его так интересует семейство Бонапартов? — подумала я не без досады, удаляясь. — Пусть Жозефина заведет хоть десять любовников — что ему за дело? Почему он так заботится о чести этого корсиканца?»

Даже Талейран был сейчас занят, и я не могла с ним поговорить. Уже смеркалось. Гости понемногу покидали берег, направляясь к дому. Оттуда доносился шум и, видимо, там действительно происходило что-то веселое. А я почему-то чувствовала, как все сильнее охватывает меня тоска.

Чего-то не хватало мне… Общения, ласки, тепла. Ощущение чего-то запретного, смутно желаемого мучило меня. Я ступила на мост и пошла вперед, сама не зная, куда направляюсь. Может быть, к той прелестной башенке в виде руины, поставленной в излучине озера на пригорке среди сосняка. Всех этих людей — гостей Клавьера — я просто не могла видеть. Как на грех, поместье в Ренси своим воздухом, растительностью немного напоминало Белые Липы, и мне стало еще тоскливее. Я подняла голову и, глядя на звезды, подумала о том, что отдала бы все на свете, лишь бы избавиться от этой тоски и одиночества, мучивших меня уже много месяцев.

Я женщина… В конце концов, у меня есть желания. Они, может быть, греховны, но они есть, и противиться им я устала. Александр пренебрег мною. Он выбрал войну, а не меня. Война ему нужнее. Теперь он вернется, но вернется ли он к прежней Сюзанне? Моя душа теперь была полна обиды и ожесточения. За два с половиной года брака с герцогом я не так уж часто удостаивалась его внимания. Мною уже было подсчитано: он был со мной семь месяцев во время свадебного путешествия и шесть месяцев после рождения Филиппа. Остальное время я коротала одна. И это — счастье?

Слезы закипали у меня на глазах. Александр отсутствовал так долго, что я почти перестала ждать. Что-то перегорело у меня в душе — по крайней мере, так я думала нынче. А если он вернется, это не значит, что надолго. Он не послушает меня и снова выкинет какую-нибудь штуку. Его снова захотят арестовать. Я знала, что так будет. Он поступит лишь так, как считает нужным, даже если будет знать об усилиях, приложенных мною тут, в Париже.

А если вспомнить о леди Мелинде, то можно и вовсе загрустить. Я смахнула слезы с ресниц, и в этот миг чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.

Я обернулась и, увидев Талейрана, облегченно вздохнула.

— Ах! Вы так напугали меня!

— Этого я хотел меньше всего…

Лицо его было задумчиво, холодные голубые глаза казались в сумерках темными. Мне показалось, он любуется мной.

— С вас бы, друг мой, писать сейчас картину… — Оборвав сам себя, он спросил: — Как я понимаю, все получилось?

— Да. Если бы я рассказала вам, Морис…

— Вы мне многое расскажете, но сперва давайте отметим нашу удачу.

— Чем же?

— А вот тем, что у меня в руках.

Я только теперь заметила, что он пришел с бутылкой шампанского и двумя бокалами. Вокруг было совершенно безлюдно. Местность была очаровательна, как сама поэзия, а воздух казался по-майски томным. Где-то заливались соловьи.

— Согласна, — сказала я.

— Ну так пойдемте выпьем.

Он посторонился, пропуская меня чуть вперед, и мы направились к скамейке под одной из арок моста. К вечеру становилось чуть прохладнее. Шампанское шипело и пенилось в бокалах.

— Выпьем за вашего мужа, Сюзанна, — предложил Талейран.

В его голосе мне почудилась скрытая ирония. Да и вообще этот тост казался мне невозможным в данный момент. Я поспешно произнесла:

— Нет, Морис, это не подходит. Придумайте что-нибудь другое.

С легкой усмешкой он произнес:

— Тогда выпьем за здоровье мадам Грант. Идет?

— О да, — сказала я, поднося бокал к губам.

Вино не принесло облегчения, как я на то надеялась, а, наоборот, усилило возбуждение, обострило чувства. Мы долго молчали, но это молчание не было неловким. Какое-то предчувствие, ожидание повисло между нами. Талейран не сводил с меня глаз, и легкая дрожь пробежала у меня по спине.

— Послушайте, — сказал он наконец, беря меня за руку. — Мне кажется, вы очень опечалены. Что с вами?

В его взгляде было столько теплоты, что я произнесла, вздохнув почти страдальчески:

— Морис, если бы вы знали, как я одинока.

— Друг мой, вы не созданы для одиночества.

— И тем не менее обречена на него. Такова воля рока.

Улыбаясь, он произнес:

— С роком надо бороться.

— Увы, господин министр. Этому искусству я не обучена.

Его взгляд, устремленный прежде на мои губы, скользнул ниже, на грудь. Я ощутила, как мне становится жарко. Он смотрел на меня дерзко, но, однако, в этом не было ничего грубого. Его взгляд не шокировал меня и не смущал, но волновал.

— Дорогая моя, той, что наделена вашими достоинствами, нечему учиться. Желать — значит владеть.

Я метнула на него застенчивый взгляд из-под дрогнувших ресниц, и сама не заметила, как с моих губ сорвалось:

— Такому человеку, как вы, Морис, я готова поверить.

И опять какая-то неопределенность повисла между нами. Бокалы вновь были наполнены. Мне казалось, с каждой секундой становится все жарче. Шампанское ударило в голову, туманило рассудок. И соловьи пели так сладко…

— Вы были так добры ко мне, Морис.

— Я буду так добр, что усмотрю в ваших словах и нечто большее, — сказал он иронично.

Помолчав, он добавил:

— Нет, милая моя. Я вовсе не добр. Мне кажется ужасной ваша сдержанность… Впрочем, в создавшейся ситуации один из нас, вероятно, должен проявить это качество.

— Меня необходимость призывает к этому, Морис.

— Ах! О какой необходимости вы говорите?

От шампанского, волнения и прочих чувств я была словно не в себе и ответила весьма туманно, потому что сама не знала, что говорю:

— Морис, есть вещи, о которых я сейчас не хочу задумываться.

— Вот как? Отлично.

Опираясь на трость, он подошел к перилам моста. С бокалом в руке я последовала за ним. Ночь казалась мне волшебной. Опьяняюще благоухали душистые травы, пахло мятой, душицей, майораном. Глядя в воду, можно было видеть, как меняются в ней зыбкие отражения моста. Сейчас, поздним вечером, были неподвижны полные мрака кущи парка, отбросившие тень на озеро, а в серебряном свете луны арки моста казались призрачными, как обитель русалок. Серебристые ясени, как великаны, застыли вдоль берега.

— Ваши волосы, — произнес Талейран.

— Что? — спросила я почти трепетно.

— Они нежны как шелк. Они сияют.

Он протянул руку, и я не уклонилась. Он коснулся моих волос, его пальцы медленно спустились ниже и погладили щеку. Голова у меня кружилась, от дрожи, охватившей все тело, я, похоже, могла упасть в обморок. Я сама не знала, чего хочу. Я знала лишь то, что мы заходим слишком далеко, но остановиться не могла. Это было не в моих силах.

— Вы кажетесь такой невинной. Как девочка…

«Нет, — сквозь звон, раздающийся в ушах, услышала я свой внутренний голос. — Это не так. Это совсем не так…» Потом сознание умолкло. Чисто физически, каждой клеточкой тела я наслаждалась близостью человеческого тепла, этой мужской лаской. Рука Талейрана, коснувшись моего подбородка, решительно привлекла меня к себе. Я не противилась даже тогда, когда ощутила на своих губах его поцелуй.

Мне было приятно. Я не чувствовала плотского волнения, но одно сознание того, что ко мне прикасается мужчина, дарило необыкновенное наслаждение. Он был очень спокоен и не делал никаких попыток продвинуться дальше. Он просто поцеловал меня. Да и поцелуй был короток — я встретила его полуоткрытыми губами, и все. Потом, на миг обессилев, я припала к плечу Талейрана, предчувствуя, что вот-вот могу заплакать.

Он гладил мои волосы, но не произносил ни слова. От него пахло шампанским. Я всхлипнула, и на этом мои рыдания прервались. Кровь тугими ударами стучала в висках, мне снова становилось очень жарко. Я поступаю плохо? Ну и пусть. Я тоже имею право иногда поступить плохо. Я не ангел. Я хочу быть нужной кому-нибудь. Хочу отдаться — даже не потому, что меня сжигает страсть, а лишь бы ощутить свою необходимость и преодолеть одиночество! И Александр сам виноват, что не дал мне почувствовать, что я ему нужна! Одно письмо, пятнадцать строк за девять месяцев — тьфу!

— Вы любите меня хоть немного? — прошептала я одними губами.

— Конечно, дорогая моя. Я очень вас люблю. Разве можно столько заниматься женщиной, которую совсем не любишь?

Мы оба понимали, что речь сейчас идет не о любви в самом высоком смысле слова. Мы говорили о симпатии, желании, какой-то зыбкой и странной грани между дружбой и любовью.

Я посмотрела на него, и в его глазах увидела свое миниатюрное отражение.

— Поцелуйте меня, — прошептала я почти сквозь слезы.

Он сделал это так, что я ахнула. В этом человеке самым удивительным образом сочетались холодность и страстность. Он поцеловал меня так, что на миг ноги у меня подогнулись, а вся я будто попала в поток расплавленного металла и сгорала там. Я чувствовала его руку у себя на груди, потом его губы на щеке, за ухом, на шее. Меня словно бросило в омут чувств — там были радость, волнение, желание, невыносимая сладость и невыносимый ужас. Я не хотела ничего иного, кроме как хоть одну ночь прожить во всей полноте ощущений. Я была рада тому, что слегка пьяна. Наконец меня охватило такое возбуждение, что никакие укоры совести не могли бы удержать меня от наслаждений, которые сулила эта ночь.

То, что они будут, я знала уже по поцелую. Этот мужчина был мне необыкновенно приятен. Его рука у меня на груди, его прикосновения, его возраст, имя, хромота — все это возбуждало меня, делало покорной, дрожащей и истомленной. Он оторвался от меня, кратко спросил:

— Да?

— Да, — прошептала я утвердительно.

— Тогда идемте.

Слова оказались не нужны, и это только облегчило положение. Взяв меня за талию и опираясь на трость, он повел меня — а куда, это было только ему известно.

Проснувшись, я некоторое время лежала, уставившись в потолок. Надо мной нависал роскошный «польский» балдахин овальной формы. Мебель розового дерева, постель, шпалеры на стенах — все это было мне знакомо. Я не терялась в догадках, где нахожусь, где встречаю новый день. Это был тот самый дом в Сен-Клу. Здесь я была уже во второй раз.

Я чувствовала себя усталой. Легкая ломота ощущалась в спине, лицо было бледно, под глазами залегла синева, губы чуть распухли. И слабость — везде, во всех членах… Я помнила, что произошло прошлой ночью, помнила до мельчайших подробностей.

Он овладел мною еще в карете, когда мы ехали сюда, и сделал это решительно, уверенно, даже грубо — такого обращения трудно было ожидать, но я ничему не противилась. Он словно опасался, что я могу передумать, и поэтому поспешил воспользоваться возможностью, но я не собиралась менять решение и даже была рада убедить в этом его. Там, в карете, меня впервые за долгое время покинуло чувство брошенности, ненужности. Меня желали. Во мне нуждались. Это было самое главное. И, кроме этого, ко мне пришло физическое облегчение. Это ощущение полноты внутри, чьей-то власти над собой, соединения с мужчиной в самых трепетных конвульсиях страсти и совместного наслаждения — это было именно то, чего я хотела.

Здесь, в Сен-Клу, все было иначе. В вестибюле и перед экономкой он вел себя так, как и во время моего первого приезда сюда, — я даже усмехнулась, подумав, что мы выглядим как благопристойные супруги, вернувшиеся из театра. Решения своего я не изменила. Я поднялась в уже знакомую комнату и ждала его здесь, облачившись в пеньюар одной из многочисленных любовниц Талейрана. Появившись, он показал себя совсем другим, чем тогда, в карете. Он был деликатен, даже почтителен. Впрочем, как любовник он бывал самым разным: то нежным, то хищным и грубым. Я даже не предполагала, что он может так железно контролировать себя и так долго держать себя в напряжении. Как любовник он был отнюдь не хрупок, и мне было очень хорошо с ним. Он дал мне все, чего я хотела как женщина. Ни о чем не жалея и ничего не стыдясь, я задремала у него на плече и уже сквозь сон услышала, как он встал, сказав, что ему необходимо составить ноту австрийскому императору. С тех пор я оставалась в этой комнате одна и спала столько, сколько мне хотелось.

Итак, это не был каприз или минутное помешательство с моей стороны. Я сделала это сознательно. Я хотела провести с Талейраном ночь, и я сделала это. У меня теперь есть любовник. Я изменила Александру. Возможно, я сошла с ума, но мне не хотелось искать для себя оправданий в шампанском или в собственной безответственности. Да и что скрывать? Если говорить грубо, я не хотела больше быть монахиней и хотела переспать с мужчиной. Вероятно, это грешно, но я ни в чем не раскаивалась.

Женщин нельзя бросать надолго. Пусть мужчины усвоят это прежде всего. Впрочем, для меня все случившееся было лишь увлечением, которое не нарушило моих настоящих чувств к Александру. Так, кажется, говорят мужчины, когда жены узнают об их измене: «Я лишь увлекся, но люблю только тебя». Пожалуй, со мной произошло то же самое. Разве я виновата, что в моих жилах течет такая горячая кровь, что у меня был не только отец-француз, но и мать-итальянка? Разве я виновата, что не ледышка, что мне время от времени нужна подобная разрядка, внимание, тепло, ласка?!

Я впала в грех, причем какой-то воинствующий грех — воинствующий оттого, что я не ощущала ни стыда, ни раскаяния. Я села на постели и, слегка краснея, коснулась пальцев на ногах, потом лодыжек, колен, бедер вплоть до лона. Ощущение было такое, будто я заново родилась на свет. Видимо, слишком долго я подавляла свои желания, слишком долго боялась сама себе признаться, что испытываю их. Я чувствовала себя Афродитой, вышедшей из кипрских вод. Несмотря на усталость, в теле затеплился какой-то огонек, побуждающий к жизни. Тоску как рукой сняло.

Некоторое время я сидела на разоренной постели, с полузакрытыми глазами вспоминала все подробности, и румянец заливал мне щеки. Было что-то очень необычное в прошлой ночи. Морису сорок пять лет. Не то чтобы он был стар или я считала его таким… Просто люди его возраста — это было поколение отцов. Людовик XVI был из того поколения, а на него я никогда не смотрела как на ровесника. Я так привыкла. И вот один мужчина из того поколения стал моим любовником. Это и возбуждало, и слегка смущало.

А еще я была ему благодарна. Я сознавала, что он, возможно, нарочно вызывал у меня симпатию к своей особе, и вся его помощь — это тщательно продуманное соблазнение. Но даже если это было так, он проявил невероятный такт, невероятную проницательность и невероятное терпение. Я не сердилась. Эта ночь была счастливой. Кроме того, я знала, что она будет последней.

«Надо объясниться с Морисом, — подумала я, впервые после пробуждения ощущая какую-то боязнь. — Мы должны договориться, что продолжения никогда не будет. Я скоро уеду из Парижа. Я обо всем забуду. И он должен сделать то же самое. Ибо если Александр узнает, последствия будут страшны. Просто ужасны». В последнем предположении я ничуть не сомневалась.

«Нет, я не раскаиваюсь, — решила я напоследок. — Я просто все забуду. Если бы я умирала от жажды, я бы приняла стакан воды, даже зная, что вода не из моего колодца. Так и эта ночь…»

Отбросив все тревожные мысли, я дотянулась до звонка, и через несколько секунд в комнате появилась Шарлотта — аккуратная, опрятная и деловитая.

— Ванна сейчас будет готова, — сообщила она. — Прикажете ли подавать к крыльцу карету?

— А что, и карета есть?

— Карета принадлежит монсеньору.

Ответы Шарлотта давала сухие, но исчерпывающие.

— Послушайте, милейшая, — сказала я, — прежде всего я хотела бы повидаться с господином министром. Где он сейчас — в кабинете?

— Монсеньора никогда в такое время здесь не бывает.

— В какое такое время?

— Сейчас три часа пополудни, мадам. Господин министр еще в восемь утра уехал на службу.

«Ничего себе, — подумала я ошеломленно. — У него просто-таки железный организм. Целый день, целая ночь, а потом — работа!»

— Вам сейчас подадут завтрак, мадам. Впрочем, это уже нельзя назвать завтраком.

— Шарлотта, мне непременно нужно поговорить с господином министром, — сказала я, поднимаясь.

— Вы хотите воспользоваться моими услугами, мадам?

— Я хочу, чтобы вы нашли способ уведомить его о моем желании.

Шарлотта, деловито сдергивая простыни с постели — видимо, она так делала каждый раз после подобных ночей, — произнесла:

— Я сделаю так, как хочет мадам. Как только монсеньор посетит этот дом, ему немедленно передадут вашу просьбу.

— Как вы полагаете, он посетит его уже сегодня?

— Сегодня? О, мадам, вы слишком многого хотите от монсеньора.

Я отказалась от завтрака, но воспользовалась всем остальным, что было для меня приготовлено, и ванной в том числе. В этом месте все было сделано для того, чтобы подобные мне женщины чувствовали себя как дома. Здесь было все, начиная от домашних туфелек и кончая щеткой для волос. И, как ни странно, даже ощущая, что подобные мелочи приравнивают меня ко всем прочим посетительницам этого дома, я не чувствовала себя оскорбленной и не ревновала. Я признавала право Талейрана жить так, как ему угодно. Следует признать, что он никогда и ни в чем мне не клялся. Разве что в дружбе.

Через час я уже ехала в министерской карете в Париж. Несмотря на то что я успокаивала себя, какое-то время меня терзали угрызения совести. Все-таки некрасиво получилось. Я понимала, что хлопотать за мужа и одновременно изменить ему — это нехорошо. Как-то странно. Но, черт возьми, человек слаб. Я же не святая! А он, Александр? Хотела бы я посчитать, сколько женщин было у него за девять месяцев — и это помимо леди Мелинды.

Мне стал вспоминаться даже Ле Пикар, но потом я задумалась о вчерашней встрече с Баррасом, и граф вылетел у меня из головы. Следовало подумать, где взять недостающие сто двадцать тысяч. Директор высказался недвусмысленно: я даю деньги, он устраивает дело с амнистией. Стало быть, все сейчас зависит только от меня. Надо продать что-нибудь. Например, несколько камней… Правда, я должна признать, что моя коллекция драгоценностей — тех, что я привезла в Париж, — уже изрядно оскудела.

Я выскочила из кареты, не дожидаясь помощи кучера, и побежала к дому. Мне не терпелось поскорее устроить ревизию своим камням. На ходу развязывая ленты шляпы, я шла через вестибюль к лестнице.

— Сюзанна! — Этот голос остановил меня.

Я обернулась и увидела в дверях гостиной Поля Алэна.

Честно говоря, в первый момент сердце у меня ушло в пятки, так, будто я была поймана на чем-то нехорошем. Возвращаясь домой, я меньше всего ожидала увидеть здесь своего деверя. И нельзя было сказать, что меня так уж обрадовала эта встреча. Но, преодолев минутное замешательство, я с улыбкой направилась к Полю Алэну.

— Вы приехали? Боже мой, я совсем не знала, что вы способны на такие сюрпризы! Давно вы здесь?

— Я прибыл вчера вечером.

— Почему же вы не сообщили о своем приезде заранее? — спросила я, прикидывая, что, раз Поль Алэн явился в Париж еще вчера, значит, он знает, что ночью меня не было дома.

— Это заняло бы слишком много времени.

— А как вы добрались?

— Верхом. На это ушло всего три дня.

— Верхом до самого Парижа? Вы большой оригинал. Что же так подгоняло вас?

Я было уже решила, что Ле Пикар сдержал угрозу, и бледность разлилась по моему лицу.

Лицо Поля Алэна, напротив, ничего не выразило.

— Вы знаете, Сюзанна, что я не люблю ездить в карете.

— И это все?

— И это все.

Помедлив немного, я спросила:

— Надеюсь, в Белых Липах ничего плохого не произошло?

— Там все в порядке, мадам. Я приехал, чтобы увезти вас из Парижа.

— По-вашему, я слишком долго здесь нахожусь?

— Не то чтобы долго. Просто Белые Липы нуждаются в вас. Без вас мне трудно со всем справляться. Я и так выдержал целых шесть месяцев.

Я не сдержала вздоха облегчения. Слава Богу, ничего страшного не произошло. Можно не волноваться.

— Поль Алэн, я сама думаю возвращаться. Вы приехали как раз тогда, когда я надумала собираться к отъезду.

Внимательно глядя на меня, он спросил:

— Могу я узнать, где вы были всю ночь?

— На приеме в Ренси, — сказала я беззаботно. — В поместье Клавьера.

— Что же вы там делали?

— Развлекалась.

— Целую ночь?

— Ренси находится далеко от Парижа. Кроме того, по дороге я задержалась у ювелира.

— Что же вы купили?

— А вот это, — смело сказала я, указывая на брошь, подаренную мне Талейраном.

Наступило молчание. Мы смотрели друг на друга. Вопросы Поля Алэна больше не пугали меня, ибо я нашла бы ответ на любой из них. Конечно, было бы лучше, если бы Поль Алэн приехал в иное время… и не знал бы, что я отсутствовала ночью. Но раз уж так получилось, надо примириться с ситуацией и по возможности исправить ее.

— А что за карета привезла вас, Сюзанна? — спросил он вдруг.

— Ах, так вы и это заметили, — произнесла я чуть раздраженно, ибо эта беседа уже начинала мне не нравиться.

— Ответьте мне.

— Это карета Мориса де Талейрана, моего хорошего знакомого, — сказала я решительно. — Я очень ему обязана.

— Вы? Я это слышу от вас? Вы называете предателя своим хорошим знакомым? Да что вы себе думаете?

— Можно подумать, вы мой опекун, — сказала я чуть насмешливо. — Поль Алэн, прежде чем упрекать меня, вспомните, что мы с вами абсолютно равны. Вы не мой начальник.

Брови его были нахмурены. Не выдержав, я улыбнулась:

— Ну, что за глупости? Не стоит до такой степени быть в плену предубеждений. Позже я расскажу вам все, и вы поймете, что я была права, когда хорошо отзывалась о Талейране. А теперь идемте обедать. Я ужасно голодна.

В этот миг на лестнице появилась Аврора. Она быстро сбежала вниз, и я заметила, что при взгляде на Поля Алэна лицо ее засияло.

— Поль Алэн, мне кажется, вы еще не видели лошади, которую мне купила мама. Пойдемте, вы просто обязаны посмотреть!

— Мадемуазель, я уже видел ее, — терпеливо произнес виконт дю Шатлэ. — Гнедая английская кобыла, не так ли?

— Так. Но если мне хочется еще раз похвастаться ею перед вами, неужели вы мне откажете?

— Ваша улыбка, Аврора, лишает меня мужества, необходимого для отказа.

Они ушли. И, честно говоря, я была этому очень рада, потому что сейчас нуждалась в покое и хотела побыть одна, чтобы все обдумать.

…После того как я узнала, что Поль Алэн приехал в Париж, и после разговора, весьма похожего на допрос, я опасалась, что Талейран, узнав от Шарлотты, что я просила его зайти ко мне, исполнит мою просьбу. Его визит мог бы иметь самые неожиданные последствия. Поль Алэн на дух не переносил людей, подобных ему. Трудно было даже сказать, кого он больше презирает: просто якобинцев или аристократов, которые к ним примкнули. Я раздумывала над тем, как избежать неприятностей, и решила написать Талейрану письмо. Я уже присела к секретеру и взяла перо, как вдруг услышала звонок, раздавшийся в прихожей.

Я вышла из комнаты и, подойдя к лестнице, наблюдала, как Марианна направляется к двери. Вслед за ней из гостиной вышел Поль Алэн. Дверь отворилась, и на пороге застыл мальчик лет пятнадцати с письмом в руке.

— Для мадам дю Шатлэ, — произнес он.

— От кого? — спросил Поль Алэн.

— Мадам сама поймет, когда прочитает.

Я видела, как мой деверь забрал у мальчика конверт, и, ужаснувшись, бросилась вниз по лестнице.

— Отдайте письмо! Что еще за шутки? Вы отлично слышали, что оно адресовано мне.

Поль Алэн, не возражая, протянул мне конверт. Я заперла дверь и, мельком взглянув на письмо, сразу поняла, что оно от Талейрана. Я уже хорошо запомнила печать министерства иностранных дел. Тем временем Марианна удалилась, оставив нас одних.

Поль Алэн настороженно смотрел на меня.

— Вы очень изменились, — сказал он резко. — Сперва вы с неохотой ехали в Париж, потом задержались здесь на полгода. Эти приемы у буржуа, этот Талейран, эти письма, которые передаются через посыльных, а не посылаются по почте…

— Всего одно письмо! — возразила я сухо. — И пожалуйста, оставьте меня в покое.

Письмо сейчас занимало меня куда больше, чем то, что думает о моем поведении Поль Алэн. В конце концов, почему я должна всех успокаивать? Почему все требуют у меня отчета? Ко мне совершенно бесполезно приставать, я никому не собираюсь давать объяснений!

Письмо Талейрана, небольшое и очень деликатное, успокоило меня, едва я увидела первые его строки.

«Милый друг, я не заехал к вам потому, что хорошо представлял себе, о чем будет наша беседа, и хотел избавить нас обоих от тягостных объяснений. Вряд ли вы более меня понимаете, что у случившегося нет будущего. Вероятно, некоторое время нам лучше не видеться. Будьте уверены, что ничто не сможет поколебать моего восхищения вами и моей нежной симпатии к вам. Я желаю вам счастья.

Что касается дела вашего мужа, то советую вам не терять ни минуты, ибо нынче Баррас негодует на левых и более расположен к правым, но, вполне возможно, что настроение его может измениться.

Ваш покорный слуга

Морис де Талейран-Перигор».

Меня поразил его такт, его почтительность, его невероятное понимание того, что произошло. Словно камень свалился с моих плеч, когда я обнаружила, что наши мысли совершенно одинаковы. Мы останемся друзьями, и на этом точка. Обо всем остальном надо просто забыть.

Я сожгла письмо, потом вышла и направилась в комнату Поля Алэна. Из-за двери уже не пробивался свет, но я все равно постучала. И еще сказала вслух:

— Поль Алэн, откройте, я пришла сообщить вам нечто очень важное.

Дверь отворилась, и я вошла.

— Вы узнали об этом «важном» из письма? — спросил Поль Алэн, зажигая свечу.

— Да. Именно из письма. И письмо это от Талейрана.

В комнате было почти темно и, глядя на своего деверя, я никак не могла понять, что же он думает и какое выражение имеет его лицо.

— Что же вам пишет сей достойный государственный муж? — спокойно, но слегка насмешливо спросил Поль Алэн.

— Александр скоро сможет вернуться! Дней через пять, самое большее через неделю, его амнистируют!

От радости и торжества даже у меня, хотя я давно знала об этом, перехватило дыхание. Я с вызовом спросила:

— Ну, что же вы теперь скажете о Талейране?

— Талейран устроил амнистию для Александра?

— Ее устроила я! Но на меня одну никто даже смотреть бы не захотел! Талейран помог мне! Он познакомил меня со всеми — даже с Баррасом… Он подсказывал, как надо поступать!

— И что же, он делал это из-за ваших прекрасных глаз?

В голосе Поля Алэна слышалась настороженность. Я задохнулась от возмущения.

— Ах вот как? Стало быть, вы нисколько не рады за брата?

— Я унижен, черт побери!

— Что-что? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Я унижен тем, что вы ходили с протянутой рукой к нашим врагам! Представляю, как это их забавляло!

У меня пропал дар речи. Впервые я засомневалась, так ли уж умен Поль Алэн, как я думала. И так ли уж он любит брата.

— Знаете, — сказала я холодно, — Бретань очень плохо на вас действует. Вы совсем отстали от жизни. Слушая вас, можно подумать, что мы живем еще при Старом порядке!

— Я всегда живу при Старом порядке и горжусь этим. Я никогда не признавал всех этих ничтожных республиканских учреждений.

— Это свидетельствует лишь о том, как вы слепы.

— Я не слеп, черт побери! И именно потому, что я не слеп, меня мучает мысль: почему республиканцы отнеслись к вам с такой симпатией?

— За то, что Баррас сделает для Александра, мне придется заплатить двести тысяч ливров, — произнесла я сухо. — Теперь вы понимаете? Может быть, теперь вы хоть для приличия изобразите радость!

Он долго не отвечал. Потом воскликнул, хватаясь за голову:

— Баррас! Подумать только, Баррас! Да еще Талейран! Вы думаете, Александр будет рад, узнав, что обязан своим возвращением таким подонкам?

— Дай Бог, сударь, чтобы наши друзья-роялисты помогли нам так, как эти подонки.

Помолчав, я добавила:

— Кроме того, мне кажется, Александру незачем обо всем этом знать.

— Похоже, вы боитесь его реакции.

— Нет. Не боюсь. Я уверена, что он не так глуп, как вы. И был бы более благодарен. А вам… вам я вообще поражаюсь. Вы повсюду твердите, что любите брата, а сами даже пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему! Вы хотели бы, чтобы он вернулся, но боитесь замарать руки. Вы предпочли, чтобы грязную работу взяла на себя я, а потом дошли до того, что стали обливать меня презрением!

— Не выдумывайте чепухи. Вам следовало бы помнить, что сохранять достоинство следует даже в оковах, и не идти ни на какие соглашения с врагами.

— Вероятно, Поль Алэн, у вас будет возможность последовать этим очаровательным принципам. Когда вы будете нуждаться в помощи, ваша будущая жена, несомненно, ограничится лишь молитвами за вас.

Уже выходя, я добавила:

— Подозрительность — плохая черта характера, Поль Алэн. Мне жаль, что я обнаружила ее в вас.

Филипп, крепко обхватив мой указательный палец всеми пятью своими пальчиками, гордо топал рядом со мной, то и дело задирая головку и будто спрашивая взглядом: ну, как я — хорош? Я кивала:

— Ты хорошо идешь, малыш. Ты моя прелесть.

Тенистая аллея, ведущая вдоль речки в глубь парка, состояла из старых лип, каштанов, грабов, которые своими распростертыми ветвями образовали зеленый свод, а в просветах между ними открывались каменные нагромождения и гранитные скалы. Одуряюще пахло липами.

— Смотри, мой милый, — сказала я. — Это ели. Видишь, какая у них хвоя? Зеленая, сизая, голубая, золотистая… Их привез твой прадед из Америки. Это было более ста лет назад.

Филипп смотрел на меня совершенно безмятежно. Я знала, что он вряд ли что-нибудь понял, но все равно говорила. Говорила обо всем, что только приходило в голову. Я хотела, чтобы он запомнил мой голос, чтобы полюбил его. Мы ведь так долго были разлучены.

Он подергал меня за палец.

— Ма! — сказал он, — махнув ручонкой. — Туда, ма!

— Конечно. Мы пойдем только туда.

Он хотел к Чарующему озеру, чьи воды сейчас сияли под солнцем. Когда Филипп смотрел на меня так, как сейчас, у меня появлялось почти непреодолимое желание подхватить его на руки, прижать к себе, осыпать поцелуями — словом, сделать что угодно, лишь бы поближе ощущать его. Но я со вздохом сдерживала такие порывы, зная, что Филипп будет яростно протестовать. Он хотел ходить сам. И он уже довольно хорошо ходил. Его ножки, обутые в легкие вышитые башмачки, то и дело топали по дому и дорожкам вокруг дворца.

Но, честно говоря, сегодня мы впервые совершали столь длительное путешествие. Филипп сам определил, где ему угодно остановиться. Он сел в траву, явно заинтересовавшись шмелем с полосатой бархатной спинкой, который полз по стеблю повилики.

— Будь осторожен, — сказала я, присаживаясь в отдалении. — Шмель может укусить.

— Это звей? — спросил Филипп.

Где-то громко прокуковала кукушка. Филипп повернул ко мне личико и, весь сияя, в восторге произнес:

— Птичка волона кукает «ку-ку». Да?

— Да, — прошептала я. — Да, любовь моя, да.

Я обожала своего сынишку. И гордилась им. Он был такой прелестный ребенок, что с него вполне можно было бы рисовать рождественские открытки. Пухленький, светленький, кудрявый, с голубыми, как небо в июле, глазами, с румянцем и длинными золотистыми ресницами — словом, хорошенький, как ангелочек. Сегодня он был в длинной рубашечке, панталончиках, чулочках, которые я сама ему связала, и башмачках. Правда, сейчас я его почти не видела: трава была слишком высока, и в ней мелькала только его белокурая головка.

Мы сидели неподалеку от статуи купающейся Венеры. Чуть ниже из гранитной скалы нежно струилась ключевая вода, наполняя бронзовую получашу, украшенную изваяниями ужей, и, переливаясь через ее края, стекала по узкому желобу в Чарующее озеро. Вдоль берега ковром расстелил свои стебли луговой чай, а вокруг чаши фонтана росли кусты коричнево-красной лещины. Здесь, возле озера, высились столетние тюльпанные деревья с крупными бокаловидными желтыми цветами. Эти деревья считались гордостью поместья, за ними ухаживали с особой тщательностью. Они были очень велики в обхвате, а в высоту достигали ста футов.

Я следила за сыном и думала о том, на кого же он все-таки похож. Выходило так, что ни на кого. Волосы у него были мои, глаза отцовские, но это сходство основывалось лишь на цвете. Если уж говорить о сходстве, то Филипп похож на Жана — Жан тоже был раньше такой кудрявый и миленький.

На этом мои мысли прервались, потому что Филипп, который две последние минуты занимался тем, что полз на четвереньках за каким-то муравьем, попытался подняться, но откос был слишком крут, и малыш кубарем покатился вниз. С испуганным возгласом я вскочила на ноги, побежала и подхватила Филиппа.

— Ты не ушибся? Нет, радость моя?

Впрочем, было ясно, что нет. О боли или ушибе речь не шла, и глаза Филиппа выражали лишь бесконечное изумление. Он, пожалуй, и сам не понимал, как это все произошло.

— Почему бы тебе не быть рядом с мамой? Видишь, ты весь испачкался.

Я вытерла ему ручки и личико и поставила на ножки. В этот миг чья-то фигура мелькнула в конце аллеи. Настороженно вглядываясь, я узнала Эжени. Она отчаянно махала руками:

— Ваше сиятельство! Мадам!

— Что случилось?

— Господину герцогу плохо! Вы нужны в доме!

— Вы послали за врачом?

— Брике только что отправился на поиски.

«Ах, как скверно! — подумала я мельком. — Похоже, на всю Бретань есть только один врач!» Подхватив Филиппа на руки, я побежала по аллее к замку.

Такое случалось уже не раз. У старого герцога была грудная жаба, и это вызывало частые приступы. Я любила этого старика и поэтому волновалась за него. Я знала, что одно мое присутствие может успокоить его и принести облегчение.

Когда я добежала до дома, казалось, сердце вырвется у меня из груди. Как всегда в таких случаях, все были в панике. Служанки как угорелые метались из угла в угол, все были уверены, что старик умирает, и даже у Маргариты лицо было почти безумное. Я поспешно передала ей Филиппа и побежала наверх.

— За доктором послали, не так ли? — спрашивала я на ходу.

— Да, мадам.

— А капли? Вы дали герцогу капли?

— Мадам, разве мы знаем, как и сколько давать?

— Нужна колодная вода и примочки. Ну-ка, поворачивайтесь!

Отослав служанок, я принялась искать капли. Честно говоря, знание медицины никогда не было одним из моих достоинств. Я боялась крови и вообще в этом смысле была мало к чему способна. Кроме того, приступы грудной жабы были страшны сами по себе: старик синел, задыхался, ему сдавливало грудь и порой он действительно имел вид умирающего. Но я видела все это не впервые и уже знала по опыту, что главное — это сохранить присутствие духа.

И все же руки у меня дрожали, и, когда я наливала в склянку воды, послышался дробный звон. Чуть не расплескав лекарство, я подошла к постели, еще раз прикинула, правильно ли исполнила совет доктора д’Арбалестье, потом с помощью Поля Алэна чуть приподняла старого герцога и, разжав ему рот, стала поить. Он сперва поперхнулся, потом глотнул. Через полминуты с этим было покончено.

Я распахнула окна, чтобы в комнате было побольше воздуха и прохлады. Служанки принесли лед и воду и сделали примочки.

— Все, теперь ему надо просто полежать, — проговорила я.

— Как вы думаете, Сюзанна, он выкарабкается? — спросил Поль Алэн.

На мой взгляд, говорить о таком прямо тут, в комнате, было неуместно. Я ответила как можно спокойнее:

— Конечно, да. Это же не впервые. Надо ждать доктора, вот и все.

Д’Арбалестье прибыл через четверть часа после этого и освободил меня. Я вышла, чувствуя, что ноги у меня подгибаются, и, подойдя к окну в галерее, сбросила чепец. От волнения меня бросило в жар. Пока все это продолжалось, я ничего не чувствовала и только теперь поняла, как испугалась. Руки у меня до сих пор дрожали, испарина выступила на лбу. Я глубоко вдыхала воздух, стараясь успокоиться. Потом легкая тошнота подступила к горлу.

Эта тошнота… Я ощущала ее уже не в первый раз и не во второй. Почувствовав, что меня тошнит, я забыла и о волнении, и о старом герцоге; все отступило на второй план перед этим ужасным фактом. Подсознательно я понимала, что эта самая тошнота может значить. Да еще в соединении с двухнедельной задержкой.

Я пыталась пересилить себя, но меня все еще тошнило. Июльский день потерял всю свою прелесть, яркие краски лета погасли, когда я попробовала ясно представить себе, что со мной происходит. Эта ночь с Талейраном в конце мая… Неужели судьба может так отомстить мне за мимолетное легкомыслие? Неужели я…

— Сюзанна, я хочу вам кое-что сказать.

Я содрогнулась всем телом, услышав голос Поля Алэна, и, когда повернулась к нему, в моих глазах все еще стоял ужас. Мне показалось, что он слышал мои мысли. Румянец разлился по моему лицу.

— Как тихо вы подошли! — сказала я резко.

— Я напугал вас?

— Да! Напугали!

Мое поведение было не слишком естественно, я это и сама видела. Пожав плечами, виконт произнес:

— Простите, если это так.

— Что вы хотели сказать?

— Утром я получил совершенно точное известие о том, что через две недели Александр возвращается. Мы можем поехать встречать его в бухту Сен-Мало.

Теперь, наоборот, кровь отхлынула от моего лица, и я побледнела. Подумать только, я чуть ли не год мечтала услышать такое известие. И вот когда наконец услышала, мне кажется, что ничего ужаснее этого и быть не может!

— Через две недели? — переспросила я, и в моем голосе было скорее отчаяние, чем радость. — Уже? Так скоро?

— Что вы имеете в виду? Что значит «скоро»?

— Ничего. Я просто обмолвилась.

Поль Алэн пристально разглядывал меня. Меня его взгляд злил, но я терпела, не желая какой-нибудь вспышкой усилить его встревоженность. Я была очень уязвима сейчас, мне казалось, что все, что я думаю, можно прочесть у меня на лице. Я пыталась взять себя в руки, но чем больше пыталась, тем больше теряла власть над собой.

— Что с вами? — спросил наконец виконт. — Вам, может быть, дурно?

— Мне хорошо!

Помолчав, я выпалила — резко, почти разгневанно:

— Я еду на поля! Будьте любезны, если вам не трудно, прикажите подать мне лошадь к крыльцу!

Неделя, стоившая мне многих часов тревоги и раздумий, никаких изменений не принесла. Напротив, с каждым днем подозрения становились все более обоснованными. Я поняла, что надо что-то предпринимать. До приезда Александра оставалось не так уж много времени. Точнее, совсем немного!

— Маргарита, на сегодня мне нужна амазонка, — сказала я в пятницу утром.

— Разве мы не собирались сегодня варить варенье?

— Мне нужна амазонка! — почти выкрикнула я, не в силах сдержать дрожь. — Я уезжаю. Я буду кататься верхом!

Она удалилась. У меня на туалетном столике был флакон с белладонной. Несколько капель я налила в воду и поставила стакан, чтобы раствор настоялся. Должен был получиться необыкновенно возбуждающий напиток. Он обостряет чувства, нервы, все мышцы тела. А в таком состоянии человек становится особенно слабым.

Люк подвел к крыльцу Стрелу. Я вскочила в седло, изо всех сил пришпорила лошадь. Почувствовав мое нетерпение, она рванула вперед так, что меня сильно отбросило назад. Я удержалась и только сильнее погоняла ее.

За какие-то секунды я пролетела по длинной подъездной аллее, и передо мной открылся лес. Почти не разбирая дороги, я пустила Стрелу в самый бешеный карьер, какой только можно представить. Ветер свистел в ушах так, что я ничего не слышала. Как в калейдоскопе, мелькали передо мной разлетающиеся ветки, сосны, овраги, тропинки, сучья. Я сегодня правила лошадью так твердо, что она даже в самом малом не смела ослушаться и, почти так же обезумев, как я, преодолевала все препятствия, какие только встречались на пути — кучи поваленных бурей деревьев, овраги и рвы. Меня так встряхивало, что, казалось, сердце подскакивает к горлу.

Я не ездила с такой скоростью никогда. Стрела, разгорячившись, мчалась так, будто в нее бес вселился, и остановить ее было бы трудно. Это была не скачка, а настоящий полет, — со свистом в ушах, толчками, встрясками и бьющим в лицо ветром. Порой меня охватывал ужас: слишком уж рискованно все это было. Пожалуй, если бы на пути встретился обрыв, мы бы обрушились туда, не успев даже ничего понять. А еще трудно было дышать. Но исступление подогревало меня, заглушало страх, и я мчалась дальше, страстно желая того, чтобы все во мне перевернулось.

Когда три часа спустя взмыленная, измученная Стрела влетела во двор перед замком и Люк, бросившись наперерез, помог мне ее остановить, я обнаружила, что почти не могу идти. Да, я без сил выскользнула из седла, сделала несколько шагов, и ноги у меня подогнулись. Конюх поддержал меня.

— Ваше сиятельство! — сказал он укоряюще. — Что это вы такое делаете? Золотая ведь лошадь! Зачем ради прогулки так над ней издеваться?

Помолчав, он хмуро спросил:

— Прикажете довести вас до дома?

— Нет! — сказала я резко. — Займись Стрелой. Мне не нужна помощь.

Я постояла еще несколько секунд, опираясь на Люка и переводя дыхание, потом медленно побрела к дому. Сердце у меня в груди билось тяжелыми гулкими ударами, во рту было абсолютно сухо, в глазах темно. Я едва могла идти, чувствуя себя разбитой, почти умирающей. У меня ныло все тело, я не ощущала толком ни рук, ни ног. Похоже, я отбила себе все внутренности.

На лестнице мне встретилась Маргарита.

— Ступай! — сказала я прерывисто. — Мне нужна ванна, такая горячая, какую только можно терпеть.

— Милочка! — воскликнула она. — Да что это с вами?

— Мне не до рассуждений! Мне нужна ванна!

Оттолкнув ее, я сама стала взбираться по лестнице и минут через пять дотащилась до своих комнат. Пока Маргарита хлопотала над ванной, я выпила настой белладонны, который приготовила раньше. Время тянулось очень медленно, мне казалось, Маргарита слишком долго копается. Кроме того, мне до ужаса хотелось сесть, а еще лучше — растянуться на кушетке, но я сдерживала себя, стояла, переминаясь с ноги на ногу, и, кусая губы, ждала.

— Готово, мадам, — сурово сообщила Маргарита.

Я прошла в ванную комнату и попробовала воду. Она показалась мне недостаточно горячей.

— Черт возьми! — воскликнула я, выходя из себя. — Я же просила!

— Но ведь сейчас лето! Что вы себе думаете!

— Принеси еще дров! Принеси, говорят тебе!

Я стала торопливо срывать с себя одежду. Мало-помалу от воды повалил такой пар, что зеркала в ванной запотели, да и я сама стала красной, как кумач. Когда Маргарита, исполнившая мое приказание, вернулась, я стала выталкивать ее из комнаты.

— Оставь меня одну, пожалуйста! Ты сделала все, что могла. И не приходи, пока я тебя не позову!

— Что вы задумали? — спросила Маргарита. — Что все это значит? Неужели даже мне ничего нельзя сказать?

Я, не отвечая, закрыла за ней дверь. В данную минуту мне было невыносимо с кем-либо объясняться. На меня накатывала такая слабость, что я едва удерживалась на ногах, а головокружение усиливалось с каждой минутой — начинала действовать белладонна. Вода казалась мне горячей, как кипяток; пересиливая себя, я опустилась в ванну, сразу почувствовав, что у меня перехватывает дыхание от невероятного жара, охватившего тело. Оставалось надеяться, что сердце у меня здоровое и я все выдержу. Сделав усилие, я придвинулась к зеркалу и заглянула в него: яркий румянец был у меня на лице и разливался едва ли не до ушей, зрачки были расширены, как у кошки, дыхание прерывалось. Что и говорить, все это было настоящей пыткой.

У меня не хватило мужества потерпеть более десяти минут. Да и не надо было. Боль пронзила меня изнутри, дошла, казалось, до самого сердца, и я, предчувствуя, что цель достигнута, стала подниматься. Перед глазами у меня было почти темно; шаря повсюду руками, я нащупала простыню и кое-как завернулась в нее. Туфли мне найти не удалось, да я и не предпринимала особых усилий. Сразу забыв об этом, я босиком побрела к двери, насилу нашла задвижку и отодвинула ее. Я была готова уже переступить порог, но в этот миг новый приступ боли сломил меня. От головокружения комната перевернулась перед моими глазами. Я рухнула на пол и, не помня себя, громко застонала. Мне казалось в этот миг, что я умираю.

Дверь в спальню распахнулась, и надо мной склонилась Элизабет.

— Боже мой! Что происходит, ваше сиятельство?

Я с усилием подняла голову, ставшую необыкновенно тяжелой. Испуганное лицо экономки расплывалось перед моими глазами. С искаженным от гнева лицом я оттолкнула протянутую мне руку.

— Кто… кто позволил? Кто позволил вам войти? — произнесла я яростно, запинаясь на каждом слове.

— Я услышала ваш голос. Вы как будто кричали. Может быть, позвать доктора? Вы, безусловно, больны!

— Мне не нужна ваша помощь, убирай…

Не договорив, я стала подниматься, цепляясь руками за косяк и ручку двери. Я ничего не понимала в тот миг; единственная мысль была у меня в голове: «Нельзя допустить, чтобы кто-то это видел. Я должна сама… только сама!» Но как только я встала на ноги, боль вернулась, спазмы пронзили меня изнутри, и из меня хлынула кровь.

Застыв от ужаса, Элизабет смотрела на меня, уже не решаясь подать мне руку. Сжав зубы, я решила: будь что будет! Мне с этим не справиться одной. Будет куда хуже, если я упаду в обморок прямо посреди спальни.

— Что же вы, не видите, что со мной происходит? — пробормотала я сдавленно и гневно. — Мне нужно лечь. Ну-ка, помогите!

Совершенно ошеломленная, Элизабет довела меня до постели, помогла лечь и стала рядом, словно окаменев. Страдая от невыносимой боли, я на некоторое время забыла об ее присутствии. Эта боль смешивалась с облегчением, ибо я знала, что, истекая кровью, я вместе с тем освобождаюсь от того, чего так страшилась. Я кусала губы, стараясь не стонать, понимая, что стоны могут привлечь и других служанок.

— Так что же делать, мадам? Позвать доктора?

Спазмы утихли. Я открыла глаза и поглядела на экономку. Лицо ее уже не было испуганным, напротив, оно приобрело какое-то каменное, непроницаемое и даже осуждающее выражение. Я не сомневалась, что она понимает, что со мной произошло. Но у меня сейчас не было сил заниматься всем этим. Я была слишком больна. Я лишь сказала, пытаясь придать голосу необходимую твердость:

— Вы никого не позовете. И никому не расскажете. Вы сейчас уйдете и… и позовете сюда Маргариту. Вы поняли?

— Да, мадам, — сухо ответила Элизабет.

— Ступайте. И помните, что вам приказано.

После ухода экономки я забылась и снова закрыла глаза. Кровь все еще текла, я, вероятно, лежала уже в луже. Но самое страшное было позади, и это придавало мне мужества. Будто сквозь сон, я слышала, как приоткрылась дверь, как со вздохами приблизилась к моей постели Маргарита, как ее руки откинули простыню и как она сдавленно ахнула, когда поняла, в чем дело. Потом я ощущала прикосновения теплой губки, холодный компресс на лбу и стакан с водой у моих губ. Я напилась, влага живительной прохладой разлилась по телу. Маргарита переменила простыни и снова склонилась надо мной.

— Что же вы молчали, мадам? Какая же вы глупенькая! Ну зачем было скрывать? Разве я не люблю вас? — В этот миг что-то горячее капнуло мне на руку, и я догадалась, что Маргарита плачет. — Да если бы вы мне сказали, мы бы обошлись без Элизабет! Что же вы ведете себя, как ребенок? Вы бы и умереть могли!

Я открыла глаза и невнятно прошептала:

— Прости. Прости меня, пожалуйста. Я была так груба с тобой.

— Это все пустяки! Что мы теперь-то будем делать?

— Надо все это уничтожить, Маргарита. Ну, простыни и все остальное… Так, чтобы никто не знал.

— А Элизабет?

— С ней я сама поговорю. Потом. А сейчас я слишком устала.

— Но ведь доктор все-таки нужен, мадам! Я-то во всем этом не разбираюсь!

— Найди какую-нибудь повитуху из деревни, такую, что не знает нашей семьи. Этого будет достаточно.

— Вы уверены?

— Да, — сказала я как можно тверже. — К доктору я не обращусь ни за что.

Помолчав, я шепотом добавила:

— Главное, чтобы Анна Элоиза не входила сюда. Пожалуйста, Маргарита, позаботься об этом.

— Не бойтесь. Уж это я беру на себя.

День, когда должен был вернуться Александр, начался с яркого солнца, ворвавшегося в мою спальню, едва Эжени раздвинула ставни. Жмурясь, я села на постели, потом поднялась и подошла к окну. Рассвет был жаркий и светлый, все было пронизано солнечным светом — сияющая вода в фонтанах, шумливая листва дубов рядом с домом, двор, зеленые лужайки, липовые аллеи. «Какое чистое утро, — подумала я невольно. — Погода словно создана для того, чтобы я снова стала счастливой».

В белом домашнем платье я спустилась в вестибюль, чтобы проводить Поля Алэна — он собирался ехать встречать Александра, и, к своему удивлению, увидела рядом с ним Аврору в голубой амазонке и с хлыстом в руке.

— Вот как, ты тоже собираешься ехать? — спросила я. — А не слишком ли длинная дорога для тебя?

— Но ведь ты бы поехала, если бы не была больна.

— Я — другое дело… У меня большой опыт езды верхом. Ты знаешь, что дорога до Сен-Мало и обратно — это более двенадцати лье?

Меня, впрочем, не это больше всего удивляло. С чего бы Авроре так рваться встречать герцога?

— Мама, я просто хочу составить господину виконту компанию.

— Так и быть, — сказала я. — Тебе и вправду нечего сидеть взаперти.

Я повернулась к Полю Алэну.

— Когда вы вернетесь?

— Пожалуй, к вечеру.

— Найдите способ объяснить Александру, почему я не приехала. Я при всем желании не смогла бы сейчас держаться в седле.

— Сюзанна, полагаю, он не станет доискиваться причин. Он даже нас не ожидает увидеть в Сен-Мало.

— Вы не договорились с ним заранее? Но вы же просто можете разминуться.

— Думаю, счастье будет сопутствовать нам и этого не произойдет.

Я провожала их взглядом до тех пор, пока они не скрылись за поворотом длинной подъездной аллеи. Позади меня послышалось постукивание трости. Я обернулась. Анна Элоиза в сером старомодном платье внимательно смотрела на меня.

— Ну, — сказала она наконец. — Что же вы не радуетесь?

— С чего вы взяли? Я радуюсь.

— Вы скорее волнуетесь.

— Вы правы. Но, по-моему, это естественно.

Я оставила старую герцогиню, недовольная тем, что она так легко разгадала мое состояние. Я и вправду волновалась и поэтому искала возможность остаться одной. Час завтрака еще не наступил, и я поднялась к себе. Звать Эжени мне не хотелось, Маргарита была занята туалетом близняшек. Я села перед зеркалом и сама стала приводить себя в порядок. Сегодня мне надо было выглядеть особенно красивой. Сегодня приезжает мой муж после одиннадцати месяцев отсутствия.

Я долго расчесывала искрящиеся в свете солнца золотистые волосы, укладывала их то так, то эдак, выбирая прическу, потом решила оставить их распущенными и лишь украсила легкой кружевной лентой. Румяна, краска для глаз и немного кармина на губы помогли мне справиться со следами, оставшимися после недавнего недомогания. Теперь из зеркала на меня смотрела привлекательная молодая женщина, черноглазая и светловолосая, с прекрасным тонким лицом, по которому разливался легкий румянец. Платье я оставила то же, в каком была: белое, воздушное, полупрозрачное, оно идеально подходило для такого солнечного утра, как нынче. Полностью удовлетворенная своим видом, даже улыбающаяся, я спустилась к завтраку.

Да и почему бы мне было не улыбаться? В Белые Липы возвращался Александр. То плохое, что было, я погребла в своей памяти и была уверена, что навсегда. Сейчас, когда до приезда герцога оставались считанные часы, я поняла, как люблю его. Теперь даже казалось странным, как я смогла почти год жить без него. У меня замирало сердце, когда я пыталась представить себе, каким он стал. Его глаза… а особенно его улыбка, белозубая, светлая, — она просто возвращала меня к жизни. Да, я люблю его… я необыкновенно счастлива уже потому, что Господь Бог подарил мне возможность испытать это чувство. Оно не каждому дается.

Я вошла в белую столовую, залитую солнечным светом, радостно обняла своих милых дочек, которые уже ерзали на стульях, ожидая завтрака. Они, впрочем, не так давно получили право сидеть за одним столом со взрослыми, и все потому, что научились прилично обращаться с ложкой, вилкой и ножом. Изабелле это далось труднее: она долгое время норовила подносить ложку к уху, а не ко рту. Потом они всему научились, но я все равно садилась рядом с ними, чтобы в случае чего помочь.

Вероника сразу пожаловалась:

— Мама, Бель укусила меня за щеку!

Изабелла не дала себя в обиду. Потрясая зажатой в кулачке вилкой, она разгневанно вскричала:

— Ах ты противная ябеда! Мама, она кидала в меня печеньем!

Смеясь, я расцеловала их обеих.

— Похоже, мои дорогие, вы друг друга стоите. И все-таки вам следует дружить и любить друг друга. Вы сестры. Вы близняшки. Вас кто угодно спутает.

На первый взгляд они были милейшими созданиями. У обеих были волосы цвета кипящего золота, серые глаза, чуть вздернутые нахальные носики и изящно вылепленные подбородки. Если бы не эта родинка у Вероники, они были бы точной копией друг друга. Помимо прелестнейшей внешности, они были очень способными девочками: говорили не шепелявя, все схватывали на лету и в свои неполные четыре года уже знали много букв. Но в последнее время я замечала за ними такое, что слегка меня беспокоило.

Между ними не было дружбы. Скорее, постоянное соперничество. Они все время ссорились, дрались, царапали друг друга, и каждая отстаивала свое право на превосходство. Они совершенно не желали носить даже что-нибудь одинаковое. Похвалив Веронику, следовало тотчас похвалить Изабеллу, иначе вспыхнет размолвка. Веронике, более мирной и менее бойкой по характеру, было трудно соперничать с сестрой, но она не сдавалась.

Вот и сейчас: едва им подали молоко, вышла новая ссора, причину которой я проглядела. Главное было в том, что Бель вцепилась сестре в волосы, а сестра изо всех сил отбивалась от нее кулачками.

Я рассердилась не на шутку, особенно потому, что все это происходило перед глазами Анны Элоизы. С силой ударив ладонью по столу, я разгневанно вскричала:

— Ну-ка, прекратить! Предупреждаю, ты будешь наказана, Изабелла!

Бель повиновалась, но, умоляюще поглядывая на меня из-под длинных ресниц, заныла:

— А почему я? Почему всегда я?

— Потому что ты непослушная дерзкая девчонка, и ты всегда начинаешь первая!

К концу завтрака, впрочем, впечатление об этом неприятном происшествии сгладилось, и, когда близняшки в один голос стали просить меня повести их в лес, я не долго сопротивлялась.

— Ну хорошо, хорошо. Только надо позвать Эжени, одна я с вами не справлюсь.

Девочки убежали разыскивать горничную. Пока я допивала кофе, Анна Элоиза сурово произнесла:

— Не могу сказать, что вы правильно их воспитываете. В этих девчонках нет ни капли благонравия. Для того чтобы исправить это, нужна строгость, а вы идете у них на поводу.

— Я просто очень люблю их, мадам. Это единственный просчет, который я допускаю.

— Они вырастут и выйдут замуж. И будет стыдно, если девушки, которые носят имя дю Шатлэ, окажутся невоспитанными, вздорными созданиями!

Не отвечая, я сделала реверанс и со словами «с вашего позволения, мадам» вышла из столовой.

К августу 1798 года тайна, окружавшая экспедицию Бонапарта, начала развеиваться. Вся Европа уже знала, что отправился генерал в Египет, и только туда, что обходной маневр, предпринятый генералом Эмбером, поплывшим в Ирландию, был только трюком, целью которого было направить Англию по ложному следу.

Первое время об экспедиции много говорили, много писали. Потом интерес стал ослабевать, и, наконец, о Бонапарте все забыли. Все-таки Сирия, Египет — это была мировая периферия, и никого нельзя было особенно взволновать тем, что там происходит. Так было до тех пор, пока из Африки не поступили новые ошеломляющие сведения.

Поначалу авантюре сопутствовал успех. Солдаты, плывшие на судах, мечтали о завоевании сказочно богатой страны, о легком, бескровном завоевании. Надо было лишь преодолеть отрезок пути по морю — самый опасный отрезок, ибо на море господствовала Англия, а в частности — знаменитый адмирал Гораций Нельсон. Но его пока не было видно, и флотилия легко скользила по волнам.

9 июня французы подошли к Мальте и заняли ее почти без сопротивления. Над крепостью Ла Валетта поднялся французский трехцветный флаг. 2 июля флотилия подошла к берегам Северной Африки. Солдаты в крайне сжатые сроки высадились в поселке Марабу. Тогда же впервые на горизонте показалась конница мамелюков. Они уходили на юг. Совершенно беспрепятственно армия вступила в Александрию. Самое опасное осталось позади. Флотилия прошла через все Средиземное море, не встретив англичан.

Бонапарт двинулся на Каир, разъясняя повсюду, что явился в Египет для того, чтобы освободить арабов от беев. Население плохо понимало его слова. По мере приближения генерала жители деревень покидали дома и, убегая, отравляли колодцы. Французская армия страдала от недостатка воды. Почти сразу же, как французы ступили на землю Египта, отвращение, беспокойство, тревога, тоска овладели почти всеми. Очаровательная мечта об этом походе исчезала в самом начале.

Бонапарт, как все замечали, сохранял энергию и бодрость духа. Он повел солдат вперед. После изнурительного похода по раскаленным пескам пустыни, когда вдалеке уже были видны минареты Каира, перед французами выросла конница мамелюков. В сражении у подножия пирамид восточный противник был разбит наголову. Армия французов вступила в Каир. Население встретило Бонапарта молча: оно не только ничего о нем не слышало, но ему было даже и теперь еще невдомек, кто он такой, зачем явился и с кем воюет.

Самое главное, в Каире было вдоволь пищи, и армия отдохнула. Как и прежде в Италии, Бонапарт установил в Египте жестокий оккупационный режим. Неподчинившиеся деревни сжигались, жителей гнали в Каир и рубили им головы. От богачей требовали денег.

Тем временем становилось ясно, почему адмирал Нельсон не появился на театре военных действий тогда, когда это было нужно.

Лишь только Бонапарт отправился в плавание, Нельсон занял позицию, преградив своими кораблями Гибралтарский пролив. Адмирал был готов в любой момент двинуться на запад или восток. Но случилось так, что в день выхода флотилии Бонапарта из Тулона в западной части Средиземного моря разыгралась буря и корабли Нельсона изрядно потрепало. Выход французских кораблей в море остался незамеченным. Едва до Нельсона дошли сведения о том, что французы заняли Мальту, он бросился за ними в погоню. Адмирал так горел желанием настигнуть и разгромить противника, что его эскадра, подняв паруса, промчалась по морю с такой быстротой, что опередила французов; ночью английские корабли пронеслись мимо медленно плывшей французской флотилии, проходившей севернее Крита.

Эскадра Нельсона примчалась в Александрию, но там о Бонапарте и французах никто ничего не знал. Английский адмирал решил, что французский флот направился в Александретту или Константинополь, и устремился туда.

Это была лишь отсрочка. Надо было ожидать, что Нельсон вернется и будет битва.

В шесть часов вечера 1 августа перед французским флотом, стоявшим в Абукирском заливе, внезапно предстала ожидаемая давно, но все же не в этот момент (в это время три тысячи человек из экипажа были на берегу) эскадра адмирала Нельсона. Через полчаса началось морское сражение. Хотя силы сторон были почти равны и французы даже имели перевес в количестве орудий, Нельсон, захвативший инициативу и обнаруживший превосходство в руководстве морским сражением над французским адмиралом Брюэсом, склонил ход боя в свою пользу. Он отрезал французские корабли от берега и открыл огонь с двух сторон. К одиннадцати часам утра 2 августа французский флот перестал существовать.

Все суда, в том числе и флагман «Орион», были уничтожены, только два корабля и два фрегата спаслись бегством. Погиб в битве адмирал Брюэс. Погибло много людей, увлеченных сумасбродным генералом в Египет ради неизвестно каких целей. Абукирская катастрофа влекла за собой трагические последствия для французской армии в Египте. Она сделала Бонапарта пленником своей победы.

Известие об Абукире подорвало моральный дух французской армии. Разочарование усиливалось. Уж слишком непохож был Египет на волшебный мир красот и чудес, которые рисовало воображение на пути из Тулона в Александрию. Для солдат, привыкших грабить богатую плодородную Италию, то был разительный контраст. Бесплодные, выжженные солнцем пустыни, раскаленный песок, нищета, постоянно мучающая жажда и испепеляющий зной — вот что нашли победители Италии в Египте. Пораженческие настроения множились не только среди солдат, но и среди офицеров.

Тем временем султан двинул войска в Сирию, и Бонапарту не оставалось ничего другого, кроме как идти ему навстречу.

В Италии тоже было неспокойно. Едва Бонапарт покинул завоеванные области, там началось брожение. Новоиспеченные республики и остальные перетасованные генералом провинции глухо волновались. Население было обобрано. Вся Италия только и ждала, как свергнуть господство французов. Некоторые города приходилось усмирять снова и снова. На них обрушивались кары и тяжелейшие контрибуции.

Недовольство и ожесточение против французов росло не только в Италии. Со времени начала революции Франция внушала враждебные чувства и Англии, и Австрии, и Пруссии, и России. Пожалуй, не было страны, которой было бы по вкусу то, что творится во Франции. Революция, террор, беспорядки да еще постоянная завоевательная политика возмутили против себя всю Европу. Это выливалось порой в убийства французских уполномоченных, как это было, например, во время Раштаттского конгресса. В Вене толпа, разъяренная слишком открыто проявляемым якобинизмом французского посла Бернадотта (он посмел вывесить трехцветный республиканский флаг), ворвалась в посольство, сорвала знамя и чуть не убила его самого. Франция требовала чрезвычайного удовлетворения. Австрия совершенно не расположена была давать его.

Было очевидно, что вскорости будет составлена новая, уже третья коалиция европейских держав против республиканской Франции. Это означало бы новый виток войны, длившейся уже шесть лет, и новые многочисленные жертвы.

В начале второй недели сентября, как-то вечером, возвращаясь с фермы, я увидела, что Люк уводит под уздцы двух незнакомых мне лошадей.

— Эй! — окликнула я конюха. — Кто-то приехал?

— Да, госпожа герцогиня.

— Кто же?

— Господин Кадудаль и господин граф де Буагарди.

Графа я не знала, но вот имя Кадудаля заставило мое сердце забиться сильнее. Испуг подкатил к горлу. Я поспешно сунула корзину в руки служанке и устремилась в дом. Я была уверена, что они заперлись и обсуждают что-то безумное. Возмущение мое достигло предела. Да как он может… после того, как я выхлопотала ему прощение… Черт возьми, я совершенно не намерена допустить, чтобы весь этот ужас пошел по второму кругу!

Мои предположения были не совсем точны, ибо, едва войдя, я прямо в вестибюле столкнулась со всеми тремя заговорщиками. Помимо Александра и Кадудаля, которого я знала, здесь был человек лет тридцати со смуглым аристократическим лицом. На нем был серый бархатный камзол с серебряными пуговицами и изображением пламенеющего сердца на груди. Его темные блестящие волосы были тщательно причесаны, на богатом кружевном жабо сверкал бриллиант, второй украшал холеную узкую руку, лежавшую на эфесе шпаги.

Александр произнес:

— Мадам, позвольте представить вам: граф де Буагарди, один из моих новых друзей.

Я сурово поглядела на «нового друга», не произнося даже полагающихся в таких случаях слов «очень приятно» или тому подобного. Наступило неловкое молчание. Я выдерживала паузу так долго, чтобы оба гостя поняли, насколько мне неприятен их приезд. Александр, желая сгладить впечатление, произнес:

— Дорогая, позаботьтесь о кофе, вине и сигарах для нас. Нам предстоит обсудить одно очень важное дело. И распорядитесь приготовить комнату для господина де Буагарди — он останется у нас на некоторое время.

Я сухо сказала:

— Хорошо. Полагаю, господа не посчитают меня невежливой, если я попрошу на несколько минут оставить меня наедине с мужем.

— Да, господа, — сказал герцог. — Прошу вас в кабинет. Очень скоро я присоединюсь к вам.

Кадудаль и Буагарди удалились. Мы с Александром посмотрели друг на друга, и наши взгляды скрестились, выражаясь фигурально, как мечи.

— Что же это все значит? — спросила я наконец.

— Это значит только то, что вы вели себя как прачка.

— Смело сказано, сударь. Как же ведете себя вы, когда намереваетесь снова пожертвовать не только своим счастьем, но и счастьем своей семьи? У вас жена и сын, не забывайте об этом!

— На основании чего вы делаете такие выводы о моих намерениях?

— На основании опыта. Я знаю, зачем приехали эти люди. А Кадудаль — он уж наверняка намерен послать вас в самое пекло!

— Я служу королю.

— Вы служите ему до такой степени, что забываете о том, что совсем недавно вас амнистировали.

— Амнистия, мадам, — это лишь средство, которое дало мне возможность вернуться на родину и продолжать борьбу. Неужели вы так плохо знаете меня, что думаете, будто амнистия меня переродила?

— Увы, я знаю вас слишком хорошо, чтобы не ждать такого счастья. Послушайте, Александр… — В голосе у меня звучало отчаяние, я едва удерживалась от слез. — Подумайте хоть раз, чем вы рискуете! Вы совершите преступление против Республики, и вас снова объявят вне закона. И тогда уж вас никто не амнистирует! Вы принуждены будете оставить свою семью на долгие-долгие годы! Я не выдержу этого! Подумайте, значим ли мы для вас что-то — я и Филипп? Подумайте, прежде чем совершать новые сумасбродства!

Он побледнел, брови его сошлись к переносице.

— На все ваши слова, мадам, я могу сказать только одно.

— Что же?

— Не вмешивайтесь в мужские дела, ибо это вас не касается!

Резко, по-военному повернувшись на каблуках и не бросив на меня даже взгляда, он вышел. Ошеломленная, я смотрела ему вслед. У меня не укладывались в голове слова, которые я от него услышала. Он словно ставил меня на место — место служанки, в компетенцию которой входит только кухня. «Мужские дела», — повторила я со злой иронией, и в глазах у меня стояли слезы. Как они меня измучили, эти мужские дела! Я потратила шесть месяцев в Париже, чтобы вымолить прощение для Александра. Оно стоило мне стольких трудностей, стольких унизительных встреч. А он явился на все готовое и даже не интересуется, кому обязан этой амнистией, словно все случилось так, как и должно было случиться. Более того, он готов все мои усилия превратить в ничто!

Ну, допустим, после первого дела его не арестуют. Но заподозрят. И в конце концов арест будет неизбежен. Арест или эмиграция в Англию. И еще неизвестно, как все это отразится на мне и детях. Это сейчас режим в Республике сравнительно мягок, а что будет, если снова объявят террор? Тогда уж никто не будет разбираться, причастны мы к действиям Александра или нет.

Я смахнула слезы с ресниц, вспоминая, что герцог просил меня позаботиться о кофе и сигарах. Нет уж, пусть об этом кто угодно заботится, только не я. Ублажать безумцев — только этого мне и недоставало… Я поднялась наверх, в детскую, немного поиграла с Филиппом, но мысли мои были далеко. Когда наступило время ужина, гости спустились к столу, но трапеза была немая, как три года назад. Оскорбленная, я не произносила ни слова и смотрела только в свою тарелку. Александр тоже молчал. Потом все разошлись по своим комнатам.

Я еще долго ломала себе голову над тем, что же все-таки следует предпринять и почему Александр так резко и грубо оборвал разговор. Возможно, я тоже была недостаточно тактична. Поразмыслив, я решила, что не надо было демонстрировать свою враждебность гостям. Он ведь называл их друзьями. Стало быть, был оскорблен за них. Что поделаешь, у меня тоже не всегда хватает сдержанности. И, по-моему, это естественно — то, что я не хочу снова стать не женой и не вдовой. Надо еще раз поговорить с Александром. Мы всегда так понимали друг друга. Невозможно, чтобы мы не договорились.

Когда наступил поздний вечер и часы пробили десять, я взяла свечу и стала спускаться по полуосвещенной лестнице. К моему удивлению, на втором этаже из музыкального салона доносился шум. Вернее, не шум, а голоса и звуки музыки. Мои ноги в мягких туфельках ступали бесшумно. Я осторожно подошла и заглянула в приоткрытую дверь. Салон был ярко освещен, за клавесином сидела Аврора и пела, сама себе аккомпанируя. Она была в белом вечернем платье, с розой в волосах. Она смеялась, краснела, словом, вся сияла. Рядом с ней, касаясь рукой клавесина, стоял граф де Буагарди, а чуть дальше — Поль Алэн. Оба, похоже, были от нее в восторге. Оставалось только удивляться, откуда у шестнадцатилетней девочки столько кокетства взрослой женщины.

Это, впрочем, сейчас меньше всего меня занимало. Я хотела найти Александра и для начала спустилась в индийский кабинет. У его порога, растянувшись, как пес, на подстилке лежал индус и курил трубку.

— Гариб, где хозяин? — шепотом спросила я, наклоняясь.

— Его нет в доме, госпожа.

— Нет в доме? В такой час?

— Хозяин в беседке. Там, где заканчивается правая липовая аллея.

Я пошла туда, куда мне было сказано. Сентябрьская ночь была прохладна. Свет луны заливал двор, на небе мерцали мириады звезд. Как дымчато-голубые кварцы… От их сияния ночь казалась совсем светлой, а на небе хорошо угадывался Млечный Путь. Липы уже начали ронять листья, аллея была вся усыпана ими. «Ах, — подумала я, — такая ночь создана вовсе не для того, чтобы вести неприятные разговоры».

Липы затеняли беседку, но я сразу догадалась, что Александр там, и помог мне в этом его голос. Я услышала довольно фривольную песенку, которую он напевал. Голос у него был хриплый и какой-то уж слишком развязный. Ничего подобного я еще не слышала.

Я вошла в беседку, но он никак на это не отреагировал. Он словно не заметил меня. Глаза его были полузакрыты. Рубашка на нем была разорвана едва ли не до пояса, я видела, как поблескивает на его груди крестик. В довольно развязной позе развалившись на скамейке, он монотонно напевал что-то о Розетте и ее любовнике. Рядом с ним стояли две пустые бутылки; я поняла, что он пил вино. Третья, початая бутылка стояла на столе.

— Вы пьяны, — сказала я резко.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил. Его рука потянулась к бутылке, и он сделал еще несколько глотков.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила я сухо.

— Я? Я, можно сказать, оплакиваю свою участь.

— Вы пьянствуете. Вы что, все это выпили?

— Это вас удивляет? Я, может быть, просто проверяю, какое вино… в моих фамильных погребах.

— Я никогда раньше не видела вас пьяным.

— Полноте! Оставьте свои выговоры. Сейчас не до них.

Задетая этим пренебрежительным тоном, я произнесла:

— Мне кажется, сударь, вы могли бы говорить более уважительно.

Он долго смотрел на меня. Потом пробормотал:

— Наше время, сударыня, ни к кому не проявляет уважения. Я тоже оскорблен. И что же? Я смирился.

— Кто вас оскорбил? Уж не я ли?

— Вы? О нет!

Он рассмеялся. Потом сел более прямо и, обхватив голову руками, взъерошил себе волосы.

— Вы женщина, вам легче. Над вами не висит этот дамоклов меч, вы можете не бояться, что в один прекрасный день вас назовут предателем.

— У меня много других забот, — произнесла я в гневе. — Которые, возможно, более важны, чем ваши.

Не обращая на меня ни малейшего внимания, он пропел:

Прервав себя так же резко, как перед тем меня, он снова взялся за бутылку. Я уже понимала, что никакого серьезного разговора не получится. Но все происходящее казалось мне чрезвычайно возмутительным. Я каким угодно видела Александра, только не таким.

Он поднял голову.

— Знаете, я ведь никогда не пил. Но слышал от других, что это помогает. Облегчает, так сказать, душу. И, представьте себе, они были правы. Я выпил и уже совсем иначе смотрю на вещи.

— О чем вы говорите?

— Я говорю, мадам, что то, что меня поначалу оскорбило, сейчас кажется мне вполне приемлемым. Черт возьми, действительно! Если мы загнаны в угол, почему бы не использовать все средства, даже самые гнусные?

Для человека, выпившего две бутылки вина и заканчивающего третью, он говорил довольно связно. Только я все равно ничего не понимала.

— Что именно вас оскорбило?

— Предложение моих друзей.

— Они сделали вам оскорбительное предложение?

— Да. И, что всего удивительнее, я согласился. Так что, мадам, — он снова хрипло рассмеялся, — вам придется смириться с тем, что ваш муж станет грабителем.

— Грабителем?

— Да! Грабителем! А как иначе назвать нападение на почтовый дилижанс, которое мы завтра совершим вместе с доблестным графом де Буагарди?

Глаза у меня расширились, лицо побелело.

— Что вы говорите? Вы не в себе, Александр!

— Нет! Я в себе! Очень даже в себе! Я все отлично понимаю. Шуанам нужны деньги. А поскольку Республика, чеканящая их, состоит из узурпаторов, то это будет не ограбление, а конфискация. По крайней мере, так мне объяснил Кадудаль.

Наступило молчание. Я стояла, натянутая как струна. Чувство негодования дошло во мне до такой степени, что я не могла говорить. Да и поверить в то, что слышала, я не могла. Похоже, Кадудаль просто рехнулся. Грабеж — это грабеж, и все эти благородные разглагольствования — только флер, не больше. Я вообще впервые слышала, чтобы дворянина посылали грабить дилижанс, перевозящий деньги. Это было просто недоступно моему пониманию!

— Сударь, — сказала я холодно, — мне остается только надеяться, что у вас хватит здравого смысла не делать ничего подобного. Я говорю даже не о том, что это опасно…

— А о чем же? — язвительно спросил он, и я заметила, что все тело его напряглось.

— А о том, что это неслыханно, бесчестно!

— Черт возьми! Да разве вам не должно быть это безразлично?!

— Мне это не может быть безразлично, потому что ваше бесчестье — это и мое бесчестье.

— Вот как! Теперь мы заговорили о чести! О том, о чем даже понятия не имеем!

Я стала бледная как полотно. Столь жестоких слов я от него не ожидала. Он вскочил, широким шагом приблизился ко мне. Лицо его было искажено яростью, а руки сжимались в кулаки, будто он готов был ударить меня.

— Почему бы вам не порассуждать о том, что вы понимаете? Черт подери, сударыня! Занимайтесь тем, что вас касается. Ступайте на кухню, к детям. И не берите на себя труд судить о моем бесчестье.

— Александр! — взмолилась я. — Да вы просто с ума сошли!

— Судить об этом — тоже не ваша задача. Тысяча чертей! Какого дьявола вы вмешиваетесь? Кто вам позволил осуждать то, в чем вы ничего не смыслите? Уходите отсюда!

Я стояла, словно окаменев. Он раздраженно повторил:

— Уходите! У меня нет желания слушать ваши упреки!

Он говорил, как будто бил по лицу. Я сознавала, конечно, что он пьян и не владеет собой. Но эта грубая выходка превосходила все мыслимое. Только какой-нибудь грузчик мог вести себя так. То, что он переживает из-за возложенной на него постыдной задачи, — еще не причина, чтобы свое бешенство вымещать на мне! И такая обида поднялась у меня внутри, что я не выдержала: я упала на скамейку, закрывая лицо руками, и слезы хлынули у меня из глаз.

Александр переступил с ноги на ногу.

— Вы что, вознамерились брать меня измором?

Я не отвечала, задыхаясь от рыданий. Обида, стыд и жалость к самой себе не давали мне поднять голову. В душе я сознавала, что плакать перед ним — это значит проявлять слабость. Надо плакать в одиночестве, в своей спальне. Но остановиться я не могла, это было сильнее меня.

Он потоптался на месте, потом коснулся моего плеча. Возможно, за эти минуты он слегка протрезвел.

— Сюзанна, ну в конце-то концов…

— Ах, оставьте меня! — вскричала я со слезами, отбрасывая его руку. — Вы просто пьяный грубиян! И вы отвратительны мне сейчас!

Не глядя на него, я слышала, как герцог вышел. Я осталась одна. И, словно обессилев, снова зарыдала — теперь уже в голос, ибо знала, что меня никто не услышит и я могу спокойно облегчить свои обиду и отчаяние слезами.

Где-то в кустах еще пели соловьи. Прислушиваясь к ним, я с тоской подумала, что это была наша первая крупная ссора за почти три года знакомства. И как мы помиримся, я не представляла.

Это было нечто новое в наших отношениях. Впервые мы поссорились так, что я затаила в душе обиду на Александра. Все эти слова о кухне, детях, о том, что только он, герцог, знает, что я понимаю, а что нет, больно ранили меня. По моему представлению, так мог бы поучать свою жену какой-нибудь лавочник. Я не знала ни одного случая, когда бы аристократ заявлял, что место его жены — на кухне. Это было крайне странно. И обидно. Я не знала, как мы встретимся после той безобразной сцены.

Видимо, он тоже не знал, ибо не зашел ко мне объясниться или извиниться за грубость. Вечером следующего дня герцог вместе с графом де Буагарди и Гарибом ускакали в неизвестном направлении. Я не вышла, чтобы проводить их. Но меня, возможно, никто и не ждал.

Новое неприятное событие заставило меня забыть на время обо всем этом. У Маргариты случился такой приступ ревматизма, что она слегла в постель. Застарелый недуг поразил плечи, поясницу, руки, ноги, а пальцы у нее так просто скрючило. Я почти не отходила от нее, делала примочки, ванночки — все так, как советовал доктор д’Арбалестье. По его мнению, болезнь была не смертельна, но я порой впадала в такое отчаяние, что не могла сдержать слез. Только в подобные минуты я до конца понимала, как дорога мне Маргарита. Я любила ее, как мать. Я была без нее как без рук. Я так привыкла слышать ее голос, что не представляла себе, как можно обойтись без него.

Мое отношение ее немного тревожило.

— Вы не должны так переживать, мадам, — заявила Маргарита решительно. — Когда-нибудь я все равно умру, такова уж судьба, и вы должны примириться, что так и будет.

— Ах, лучше бы ты так не говорила!

— Нет. Вы должны привыкнуть, что когда-нибудь будете и без меня обходиться. Надо смотреть в глаза правде, милочка.

Это ее обращение «милочка» сломило меня. Упав на колени рядом с ее постелью, я взяла теплую большую руку горничной, прижала к щеке и залилась слезами.

— Боже мой, только не это! Хотя бы ты не оставляй меня!

Я только в эти дни заметила, как побелели ее волосы. Но она бодро ответила:

— Не бойтесь, мадам. Я еще чувствую в себе силы и еще десяток лет вам послужу.

Вскоре ей стало лучше, болезнь отступила, и, увидев, что Маргарита поднимается, я слегка успокоилась.

Выставка, организованная осенью 1798 года на Марсовом поле в Париже, явилась событием очень новым и необычным в экономической жизни Франции. Четыре года, минувшие со времени прекращения робеспьеровского террора, для фермеров и землевладельцев были в целом удачными: по крайней мере, их никто не грабил, не казнил и не реквизировал у них зерно. Кроме того, и погода все эти четыре года была благоприятная. Богатые урожаи, собиравшиеся каждое лето, сбили цены на пшеницу, рожь, ячмень и усилили конкуренцию. Поэтому каждому хотелось заполучить место на выставке и показать себя в самом лучшем свете.

Сразу после своего открытия выставка была популярнейшим местом для встреч. Сюда съезжался весь новый буржуазный свет, здесь можно было видеть и министров, и директоров, и банкиров. Дамы приезжали просто для того, чтобы похвастать новыми нарядами или красотой. Здесь было множество лавок, торговцев, маленьких кафе. В часы пик из фонтанов лилось шампанское. Но мало-помалу интерес к машинам, пшенице и хлопку стал угасать; многим начало казаться, что все-таки удобнее собираться в гостиных, а после того, как погода испортилась и наступила дождливая пора, выставка и вовсе потеряла популярность и даже сошла с первых страниц газет. Помимо этого, становилось ясно, что она не принесет той пользы, на которую рассчитывали ее устроители. Что толку было хвастать достижениями хозяйства, если внешняя торговля была полностью парализована и масса французских продуктов не находила рынков сбыта? Война и блокада сильно затрудняли внешние торговые сношения. Торговый флот дальнего плавания сократился до одной десятой своей численности 1789 года. Связи с колониями были порваны, а многие колонии так и вовсе потеряны. Новые заморские культуры — картофель, корнеплоды, — которые могли бы стать перспективными, внедрялись медленно.

Но я в первые дни пребывания в столице была чрезвычайно занята. Я посещала выставку с чисто практическими целями: мне хотелось закупить изрядное количество клубней картофеля, чтобы на следующий год высадить их на какой-то части наших земель. Это улучшило бы наши дела. Да и климат в Бретани казался мне подходящим для картофеля. Кроме того, на выставке была масса вещей, которые меня интересовали. Я везде бывала, ко всему присматривалась. Результатом моих наблюдений стала закупка нескольких пар знаменитых йоркширских свиней, считавшихся лучшими, и коров шортгорнской породы — красной, белой и чалой масти, с широким массивным телом на коротких ногах. Мясо у таких коров было вкусное, нежное, с тонкими прослойками жира — «мраморное». Мне понравились и джерсийские коровы, маленькие, желто-бурой масти, а молоко у них было — почти как сливки, и я сама в этом убедилась. Таким образом, в хозяйстве Белых Лип ожидался переворот. В довершение всего я приметила очень хорошую чистокровную верховую лошадь английских кровей, и, подумав немного, купила ее для Жана. Его Нептун издох прошлым летом от карбункула.

Для того чтобы отправить всю эту живность в Белые Липы, потребовалось много денег, и, честно говоря, расходы, оказавшиеся выше, чем я предполагала, сильно меня напугали. Я на миг даже пожалела, что решилась на них. Но, в конце концов, все это было к лучшему.

Близняшки сопровождали меня повсюду, куда бы я ни пошла. Они чувствовали себя отлично в любом обществе и были так обаятельны, что всех сразу располагали к себе. Они вызывали самое искреннее восхищение хотя бы потому, что были похожи, как две капли воды. И, кстати, они часто этим пользовались, чтобы разыгрывать взрослых. Они могли бы обмануть любого, кроме, пожалуй, меня.

С того времени как мы приехали в Париж, коллекция кукол у моих дочерей увеличилась вдвое, а уж о нарядах, посуде и мебели для них и говорить не приходилось. Кроме того, мои дочери и сами любили наряжаться и им очень нравилось слышать слова о том, какие они милые и очаровательные. Они, к счастью, стали более дружны. Каждое утро я расчесывала их золотистые волосы, завивала и повязывала им банты — так вот они даже не возражали, если их причесывали одинаково.

4 октября у Вероники и Изабеллы был день рождения, а у Вероники — еще и именины. Им исполнялось четыре года. Я с утра была вынуждена уехать из дома по делам и, к несчастью, взяла с собой Маргариту. Близняшки, оставшись на попечении доброй и мягкой Эжени и убедив ее, что в день рождения им все позволено, сами распаковали приготовленные для них подарки, добрались до шоколада и конфет и, не долго думая, стали их есть. Когда я приехала, у них началась рвота, а чуть позже — желудочные колики. Я была вынуждена позвать доктора. День рождения прошел очень грустно, потому что и Вероника, и Изабелла, бледные, лежали в постели и пили горькую английскую соль — единственное лекарство в таких случаях. Мне было их так жалко, что я даже не стала упрекать их за содеянное и не сказала, что они вели себя глупо для своего возраста. Да и какой у них был возраст? Четыре года всего.

Я провела в Париже две недели, и за это время закончила все дела, какие только здесь у меня были. Выставка близилась к завершению. Покупки давно были отправлены в Белые Липы. Даже Келли Грант и та была отпущена на свободу, а ее арест объявили недоразумением. Я посетила дом Талейрана два или три раза, мы с Морисом приятно побеседовали, он подружился с моими дочками, а мадам Грант весьма неплохо относилась ко мне, но она была уже почти на сносях, и ей было не по силам развлекать гостей. Я решила, что больше не буду ездить к ним, чтобы не доставлять ей беспокойства. Заранее попрощавшись с Талейраном и объявив о своем скором отъезде, я ехала из предместья Отейль домой, имея намерение уже завтра отправиться в Бретань.

По пути мне встретился оружейный магазин. Как-то совершенно неожиданно я подумала о том, что не купила никакого подарка Александру. А ведь я ехала мириться с ним и жить с ним душа в душу. Надо, чтобы он понял, что я помнила о нем в Париже. Я приказала кучеру остановиться, вышла и отправилась в магазин, чтобы выбрать для Александра какой-нибудь подарок.

Мне приглянулся английский карманный пистолет, так называемый «терцероль», что по-итальянски значит «ястреб». Курок у него был расположен не справа, как обычно, а посередине. Я попросила хозяина выгравировать на рукоятке дарственную надпись и прислать пистолет ко мне домой — желательно к завтрашнему утру. В этот миг чья-то рука властно тронула меня за локоть.

Удивленная столь бесцеремонным обращением, я оглянулась и увидела графа Ле Пикара де Фелиппо.

Я уже открыла рот, чтобы выразить возмущение, но тут мне бросился в глаза изможденный вид графа. Ле Пикара словно с креста сняли: он осунулся, побледнел, черты лица заострились до невозможности. Должно быть, он болен, решила я в замешательстве.

— Вы снова здесь? — спросил он вполголоса.

Я заметила, что от напряжения капли пота выступили у него на лбу. Похоже, он собирался устроить мне такую же сцену, как тогда, в мае.

— Почему бы мне не быть здесь?

— Вы сами отлично знаете, что порядочная женщина не должна поступать так, как поступаете вы.

— Я не совершаю ничего предосудительного. Я вошла в лавку и купила пистолет… Кто позволил вам играть роль моей дуэньи?

Он в упор смотрел на меня, его глаза пылали сухим блеском.

— Будьте уверены, сударыня, что все, что известно мне, станет известно и вашему мужу.

Щелкнув по-военному каблуками, он направился к выходу. Минуту я стояла неподвижно, раздумывая над всеми этими нелепостями; потом я нашла, что Ле Пикар, по всей видимости, не шутил. Неужели он действительно отправится в Белые Липы и сообщит Александру о Клавьере — и правду, и неправду? Это была бы катастрофа! Я бросилась к двери, намереваясь задержать полковника, но его уже нигде не было видно.

— Гражданка! — окликнул меня приказчик. — Гражданка, вы не сообщили своего адреса! Или вы уже забыли о пистолете?

Я вернулась, машинально продиктовала приказчику адрес. Настроение у меня после этой встречи было испорчено. «Только-только все начало налаживаться, — подумала я угрюмо, — я возвращалась домой, намереваясь помириться с герцогом, и вот — новая проблема! Они все — и Анна Элоиза, и Поль Алэн — просто живьем съедят меня, если узнают!»

И все-таки я решила поскорее вернуться домой, чтобы, по крайней мере, присутствовать на поле сражения, если боевые действия начнутся и половина дома дю Шатлэ объявит мне войну.

До сих пор наступление осени, надвигающейся, будто лесной пожар, с севера, было едва заметно, и далекие склоны холмов были едва подернуты розово-рыжим отблеском. Внезапно пожар настиг и нас. Мы ехали, осененные пунцовой листвой кленов, а когда выезжали из кроваво-красного подлеска на поляны, то оказывались словно под пурпурно-розовым куполом роскошного собора, сквозь который косо пробивались солнечные лучи и который сиял тысячами огней, как изумительной красоты витраж.

Была самая середина октября, но стояла необычная жара, почти как в августе. Вероника и Изабелла, сидевшие рядом со мной в карете, совершенно разомлели и были сонные от тепла и солнца. Дорога, пожалуй, была чересчур утомительной для четырехлетних девочек. Я поправила чулочки на обеих близняшках, несколько раз обмахнула их носовым платком, но, конечно, не сделала им прохладнее. Вот дома — там можно будет их выкупать в чуть теплой воде. Они, кстати, обожают купаться.

Я бросила взгляд на Эжени, сидевшую в самом углу. Она мне очень помогла во время этой поездки. Мало того, что эта молодая бретонка исполняла обязанности горничной, она еще и стала настоящей нянькой для близняшек. И кажется, сама полюбила их, хотя они и донимали ее непослушанием и шалостями. Однажды утром Вероника, когда пила молоко, обожгла язычок, и я заметила, как нежно Эжени ее успокаивала. Словом, к этой девушке, которую я раньше считала немного диковатой и не слишком умелой, я вполне искренне привязывалась.

«Надо найти ей жениха и дать приданое», — подумала я, полагая, что это первейшая моя обязанность. Сделать это будет нетрудно, надо только найти время. Эжени было лет девятнадцать; сирота, взятая в замок из деревни, она переняла у господ кое-какие манеры и научилась говорить по-французски. Она и собой была недурна; хрупкая, кареглазая шатенка с длинными ресницами. Невысокая, но хорошо сложенная. Словом, надо заняться ее судьбой — она это заслужила.

День рождения Констанс был 11 ноября — в день святого Мартена, когда повсюду заканчиваются посевы озимых. Считалось, что в этот день начинается зима: «Si l’hiver va son chemin il commencce à la Saint-Martin» — «Если зима идет своим путем, она начинается на день святого Мартена».

Моей подруге исполнялось двадцать девять лет. Чета де Лораге не слыла богатой, и обычно приемов супруги не устраивали, но в этот раз граф, вероятно, решил хоть чем-то развеять тоску Констанс. Она была безутешна после потери ребенка. Возможно, Пьер Анж надеялся развеселить ее. Во всяком случае, на праздник было приглашено очень много, по нынешним меркам, гостей. Хотя сам граф в шуанском движении не участвовал, в Гран-Шэн, его поместье, прибыло много известных шуанов — граф де Бурмон, маркиз де Ларошжаклен, даже граф де Фротте. Предстояло богатое угощение, много музыки и танцев — словом, почти как в старые времена.

К сожалению, в назначенный день с самого утра зарядил дождь, не прекращавшийся ни на минуту. «Вероятно, — подумала я, садясь в карету, — иллюминации не будет».

— Ничего, — сказал Александр, словно утешая меня. — Танцуют, насколько мне известно, под крышей. Кстати, а что именно сейчас танцуют?

— Вальс, — сказала я, гордясь тем, что побывала в Париже и поэтому знаю толк в моде.

— Никогда даже слова такого не слышал.

— Это очень неприличный танец: танцуя, партнер прижимает к себе партнершу. Многих это шокирует. Но вы не бойтесь. Вероятно, в Гран-Шэн ничего подобного не будет. Вероятно, все будет, как раньше: контрданс, павана, котильон…

Я вспомнила об Авроре, и тревога отразилась у меня на лице.

— Александр, как вы думаете, это прилично — позволить графу де Буагарди сопровождать Аврору?

— Не знаю, дорогая. Мне кажется, ничего дурного в этом нет.

— Вы… вы ручаетесь за него?

— Да. Он благородный человек.

Помолчав, он с иронией добавил:

— А вот можете ли вы ручаться за Аврору? Вы только поглядите, как она улыбается! Она не знает еще, что мужчины, даже самые благородные, — слабые существа в этом отношении. Разве вы не объясняли ей этого?

Я не ответила, но в душе подумала, что он, пожалуй, прав. Мне тоже казалось, что Аврора слишком маняще улыбается и слишком кокетничает. В сочетании с ее прелестной внешностью это не так уж безопасно. Я не сомневалась, что несколькими днями раньше она устроила целое соревнование между Полем Алэном и графом де Буагарди, и призом в этом состязании было право сопровождать ее на вечер в Гран-Шэн. И виконт, и граф заглядывались на нее. Она отдала предпочтение Буагарди… Словом, она отчаянно интриговала и кокетничала, эта шестнадцатилетняя Психея.

Была полночь, когда наша карета остановилась перед замком Белые Липы. Я, всю дорогу пребывавшая в каком-то безмолвном замешательстве, теперь вдруг очнулась и поторопила Аврору:

— Выходи, дорогая. И ступай к себе.

— А ты?

— За меня не беспокойся. Я все улажу.

— Вы поссорились с господином герцогом, да?

— Пока нет.

Последние фразы услышала Маргарита, встречавшая меня на лестнице. Она молчала до тех пор, пока Аврора не поднялась в свою комнату. Потом сказала вполголоса:

— Вы очень бледны, мадам. Что это еще за ссора?

— Пойдем наверх, — сказала я шепотом. — Мне нужно прийти в себя и освободиться, наконец, от этого проклятого платья — оно сковывает меня, как футляр.

— Вот как? Должно быть, я чересчур сильно вас затянула!

Она говорила о том о сем, раздевая меня и возясь с одеждой. Ни слова не сказав, я бросилась в одном корсете и панталонах на постель лицом вниз и какое-то время лежала неподвижно. Со двора донесся топот копыт. «Ну все, — подумала я, чувствуя, как у меня холодеет под ложечкой. — Они приехали. Сейчас-то все и начнется».

— Маргарита, взгляни в окно: это герцог приехал, да?

Она не спеша взглянула.

— Да, мадам. Так что же случилось?

Я рывком села на постели, поспешно накинула на плечи пеньюар. Потом вспомнила о тугом корсете и попыталась расшнуровать его. Маргарита помогла мне.

— Вы места себе не находите, душечка! Что случилось? Я полагаю, уж мне-то можно сказать?

Я сбивчиво стала рассказывать ей все, начиная с того, что случилось в Париже. О том, как Ле Пикар встретил меня в неприличном заведении и узнал, что я посещала там Клавьера. О том, как наводил справки. О том, какие сцены устраивал мне…

Маргарита тревожно спросила:

— Но правды-то он не знает?

— Не знает. О Талейране никто не знает, Маргарита. Но мне от этого не легче. Представляешь, как они будут ко мне относиться, если узнают, что я была любовницей банкира и родила от него близняшек!

— Но господин герцог — он же так любит вас!

— Да, любит, но ему тоже тяжело будет об этом узнать, а тем более тяжело смириться с этим. Потребуется время, чтобы он успокоился. — Я сжала руки так, что хрустнули суставы. — Ах, этот проклятый Ле Пикар — зачем только он появился!

Мне, конечно, далеко было сейчас до того хладнокровного состояния, о котором толковала Констанс, но внешнее спокойствие мало-помалу возвращалось ко мне. По крайней мере, я чувствовала себя способной говорить спокойным ровным голосом, трезво размышлять, управлять своими поступками и выражением лица. Словом, я взяла себя в руки. Опасения хотя и оставались, но страх — весьма схожий с трусостью — прошел. Я несколько раз глубоко вдохнула, старясь полностью вернуть себе самообладание.

У меня был выбор: сразу отправиться к Александру или остаться здесь. Я выбрала второе. Честно говоря, для первого мне не хватало смелости. И все потому, что я хотя и знала, что обвинения насчет моей недавней связи с Клавьером беспочвенны, все-таки чувствовала свою вину. Подспудно, но чувствовала. Ведь та ночь с Талейраном все-таки существовала. Об этом никто не знал, но знала я, и это не позволяло мне избавиться от тоскливого ощущения вины.

Я поднялась, подошла к умывальному столику и тщательно умылась, а потом энергично растерла лицо полотенцем. Маргарита помогла мне распустить прическу, вынуть шпильки и расчесать волосы. Я облачилась в ночную шелковую кофту, потом снова надела пеньюар и покрыла волосы ночным белым чепчиком — словом, приобрела вид женщины, собирающейся ложиться спать. Все эти приготовления, обычные для каждого вечера, тоже пошли мне на пользу и придали уверенности. Покончив с ними, я сказала горничной:

— Маргарита, может быть, ты спустишься вниз и…

Она поняла меня с полуслова.

— Конечно, непременно! — заверила она, махая руками. — Нам надо хоть что-то узнать. Я спущусь вниз и попытаюсь что-нибудь разузнать. Уж вы не беспокойтесь.

Это было крайне необходимо. Я ведь даже не знала, где сейчас Александр, с кем говорит и что собирается делать. Следовало хотя бы приблизительно узнать о его намерениях. «Если он говорил с Полем Алэном насчет всего этого, — подумала я, вышагивая из угла в угол по комнате, — если он расспрашивал его, то брат, очевидно, сказал, что одну ночь в Париже я не была дома. Ведь тогда, когда я была с Талейраном, Поль Алэн явился в Париж и не застал меня. Да, меня не было всю ночь. Это, конечно же, лишь усилит мою вину. Надо как-то оправдаться. Надо сказать, наконец, как все было на самом деле, как Клавьер чуть не засадил меня в тюрьму, как я дала взятку Баррасу!»

В этот миг в дверях показалась Маргарита. Я окинула ее удивленным взглядом.

— Ты уже вернулась? Так скоро?

— Мне не позволили спуститься вниз, мадам! — вскричала она разгневанно.

— Как это?

— А вот так. Уже на самых ступеньках меня остановил этот дикарь, Гариб, и сказал, что хозяин, дескать, не позволяет мне выходить из комнаты. Я спрашиваю: «Почему?»

— Ну?

— А он мне ответил, что я, мол, слишком вам предана и что хозяину это сейчас нежелательно.

Мы обе замолчали, глядя друг на друга. Эти репрессии против моей горничной заставили меня насторожиться. Похоже, меня уже заранее считают виновной. Мне приказано сидеть в заключении, а за моей спиной проводится следствие!

— Не переживайте, — сказала Маргарита, — я пойду к другой, кафельной, лестнице и еще раз попробую…

— Нет-нет, — сказала я поспешно, — не надо. Тебя все равно заметят, и это будет чересчур унизительно.

Маргарита проворчала, готовя для меня постель:

— Надо же! До чего уже дошло! Я теперь не имею права ходить по дому, как мне заблагорассудится! И за что же? За преданность! Впервые слышу, чтобы служанке ставили такое в упрек!

Я молчала, кусая губы. В доме стояла полнейшая тишина. Я невольно подумала, что так, кажется, бывает перед грозой. Эта тишина действовала на редкость угнетающе. Я уже готова была, чтобы не мучиться этой неизвестностью, выйти и самой отправиться к Александру — уж меня-то Гариб не посмеет остановить! Но в этот миг голос индуса донесся с лестницы:

— Эжени и Элизабет! — повелительно прокричал он. — Быстро! К хозяину!

Через несколько секунд тихо хлопнула дверь и раздались звуки шагов, — видимо, вызванные Гарибом служанки отправились выполнять волю герцога.

Я повернулась к Маргарите, у меня побелели даже губы.

— Элизабет?! — переспросила я в крайнем ужасе, запинаясь на каждом слоге. — Он позвал Элизабет?!

Маргарита кивнула, и выражение ее лица было почти такое же, как у меня.

Мы обе понимали, что это значит. Элизабет знала такое, о чем я даже подумать боялась. Это было моим кошмаром. Та беременность, тот выкидыш, весь тот злосчастный случай… В какой-то миг я даже подумала, не убежать ли мне из этого дома. Такой выход, пожалуй, был бы самым удачным!

— Маргарита, но почему же он позвал Элизабет? Что навело его на мысль спросить у нее? Почему?

— Должно быть, он решил спросить у служанок, не знают ли они чего. Они ведь при вас находились. Он и Эжени позвал, стало быть, особых надежд на Элизабет у него нет.

— Эжени ничего не знает, но экономка…

Я вдруг в этот миг поняла, что ничего уже исправить нельзя. Я не знала, чем все это кончится, но случившееся навсегда наложит отпечаток на наши отношения — в этом не могло быть сомнений. Он не сможет забыть. Такое не забывается. Он так верил мне. Он даже сравнивал меня с мадонной. И я уверяла его: «Я ваша, только ваша!» И ведь я говорила правду. То, что я чувствовала в мае, когда изменила ему, было уже в прошлом. А теперь… теперь то, что расскажет экономка, будет связано с именем Клавьера. Ложь переплетется с правдой. И, честно говоря, я не видела способа, с помощью которого можно было бы все поставить на свои места.

Я едва сдержала стон, сжимая виски пальцами. Мучительно болела голова. Я открыла рот, чтобы попросить у Маргариты воды, но в эту минуту раздался стук в дверь, и голос Гариба среди мертвой тишины произнес:

— Госпожа, хозяин просит вас спуститься.

Держась за перила, я преодолевала ступеньку за ступенькой, и поступь у меня была медленная, словно я шла на казнь. Пеньюар все время распахивался, и я придерживала его рукой. Чуть впереди шел Гариб — замкнутый, молчаливый — и освещал мне путь канделябром.

— Куда мы идем? — насилу спросила я. — Где герцог?

— В кабинете.

Этот верный слуга, похоже, уже разделял возмущение своего господина. И все-таки я заставила себя задать еще один вопрос:

— Что с его раной, Гариб?

Индус остановился на миг и сверкнул белками:

— Она перевязана платком, госпожа. Он не позволил мне осмотреть ее. Ему сейчас не до этого.

Я прикусила язык. В ответе индуса мне послышался какой-то скрытый намек, едва ли не обвинение. И, честно говоря, я порадовалась своей выдержке. Я взяла себя в руки: мне уже не хотелось ни убегать, ни плакать, ни падать на колени. В конце концов, Александр благородный человек, имеющий понятие о воспитании. Так почему же я представляю его каким-то Отелло? Почему мне должно казаться, что он либо задушит, либо — в лучшем случае — изобьет меня? Без сомнения, все случившееся крайне неприятно, но со временем он поймет меня… ведь он, насколько я знала, совершил таких грехов раз в десять больше!

Гариб пропустил меня вперед и корректно замер за дверью, едва я вошла.

Мои надежды на то, что мы будем одни, развеялись. Я увидела Александра, напряженно замершего у стола, а чуть поодаль скромно застыла Элизабет. Мне стало страшно. В кабинете было темно, и, если бы не свет факелов, проникающий со двора, здесь вообще была бы кромешная тьма. Мрак не позволял видеть лица. Лицо Александра, например, сколько я в него ни всматривалась, казалось сплошным темным пятном. Я невольно передернула плечами, чувствуя, как страх снова охватывает меня, и пытаясь прогнать его.

Он заговорил, и я вздрогнула, едва услышав звук его голоса. Я очень хорошо знала этот тембр — он скрывал угрозу. Александр сказал:

— Элизабет, повторите то, что я только что слышал.

Было видно, что экономке не по вкусу это приказание.

— Ваше сиятельство, надо ли? Возможно, мне лучше уйти? Разве я тот человек, который может решать, как вам жить с ее сиятельством?

Александр прервал ее — резко, безапелляционно, даже презрительно:

— Здесь никто не спрашивает вашего мнения, Элизабет. Вы должны повторить то, что сказали. Это единственное, что вам позволено.

Я очень надеялась, что у экономки не хватит духу снова сказать то, что она уже сказала. Я желала этого всеми силами души. Но она подняла голову, взглянула сначала на меня, потом на герцога, и, словно убедившись в его поддержке, произнесла:

— Видит Бог, мадам, мне трудно об этом говорить. Иной раз даже правда жжет язык.

— Вы зря тянете время, — раздраженно прервал ее Александр. — Говорите. Или, может быть, вы солгали?

Этот вопрос подействовал на Элизабет лучше всяких приказов. Она встрепенулась, услышав подобное обвинение.

— Я солгала? Да разве бы у меня хватило смелости о таком солгать! Я собственными глазами видела, что было с ее сиятельством, и было это ничто иное, как выкидыш. Я обещала молчать, но, видно, шила в мешке не утаишь. Я хорошо понимаю, господин герцог, как это неприлично для вашей семьи, и я, конечно же…

— Довольно. Замолчите. Ваши причитания здесь никому не нужны.

Его голос прозвучал так угрожающе, что, похоже, мы обе — и я, и Элизабет — почувствовали себя не слишком уютно. Александр повернул голову и, пожалуй, впервые за весь этот разговор взглянул на меня.

— Может быть, вы мне подскажете, что делают в таких случаях мужья? Я теряюсь в догадках. Ситуация просто неслыханная. Я впервые слышу о ребенке, которого вы ждали и который никак не мог быть моим. Это помимо того, что сказал мне Ле Пикар. Не скрою, я впервые столкнулся лицом к лицу с таким фактом.

Я подавленно молчала, чувствуя, что не могу произнести ни слова. Он снова негромко спросил:

— Так что же мне делать? Убить вас? Так, кажется, поступают в романах?

Элизабет приглушенно вскрикнула и, похоже, снова порывалась попросить разрешения уйти, но герцог осадил ее одним взглядом. Выйдя из-за стола, он сделал два шага ко мне. Правая рука его по-прежнему была на перевязи.

— Или, может быть, мне следует сначала спросить вас?

Я опустила глаза, понимая, что спрашивать меня ни к чему, но чувствуя себя не в состоянии объяснить ему это вслух. У меня не было для этого смелости. Он смотрел на меня так пристально, что я ощущала физическую тяжесть этого взгляда. И глаза у него были какие-то черные, жуткие.

Он медленно спросил:

— Это — правда?

Мои губы без всякого участия голоса через силу произнесли:

— Да.

Он скорее угадал, чем услышал, что именно я сказала. Я даже в малой степени не представляла себе, что будет дальше. Я видела, как судорожно сжаты в кулаки его руки, как искажено лицо. Можно было ожидать, что он убьет меня. Или станет осыпать самыми кошмарными ругательствами, смешивать с грязью — и, честно говоря, я была сейчас так подавлена чувством своей вины и болью за него, что ничему бы не противилась.

Но как только прозвучало это мое «да», подтверждающее слова Элизабет, он ударил меня по лицу.

Ударил кулаком, наотмашь, с такой силой, что сбил меня с ног и я полетела на пол, стукнувшись виском о ручку двери и так ушибив локоть, что на первый миг мне показалось, что рука у меня сломана. Несмотря на все это, я ни на минуту не потеряла сознания. Я очень ясно видела Александра, грозно возвышавшегося надо мной, видела, как Элизабет с возгласом ужаса бросилась ко мне и как герцог с силой оттолкнул ее:

— Убирайтесь отсюда! Оставьте нас вдвоем.

Она приоткрыла дверь, поглядывая то на меня, то на герцога. Он сквозь зубы бросил:

— Разумеется, вы понимаете, что никто не должен знать о том, что знаете вы.

Она испуганно кивнула и вышла. Наступила тишина. Александр медленно отошел от меня, видимо к окну, ибо полностью исчез из моего поля зрения. Раньше мне казалось, он изобьет меня, может быть очень жестоко, и именно для этого отсылает Элизабет. Зная его характер, я ни на минуту не усомнилась бы в том, что он на такое способен. В гневе он мог быть совершенно неистов. Но он отошел, значит, сдержался, и невольный вздох облегчения вырвался у меня из груди.

Я приподнялась. Ушибленного локтя было больно даже коснуться. Что-то теплое заливало мне лицо: я поняла, что у меня в кровь разбиты и нос, и губы. От удара у меня шумело в ушах; пожалуй, стоило еще радоваться, что у меня целы все зубы. Я запрокинула голову, чтобы остановить кровь, затем стала на ощупь искать носовой платок и, не найдя его, решила воспользоваться рукавом, потом чепчиком. Когда мне удалось с этим покончить, у меня и руки, и одежда, и лицо были в крови.

Он все так же молчал. Я села на пол, глядя на него. Он не оборачивался.

— Александр, — проговорила я срывающимся голосом, чувствуя, что слезы закипают у меня на глазах, — послушайте меня, я все объясню…

Еще не договорив, я поняла всю беспомощность этой фразы. Почему я выбрала эти слова? «Я все объясню» — так говорили герои во всех известных мне книгах, и мне, конечно, не стоило сейчас это повторять. Слишком банально и фальшиво это прозвучало.

Он спросил, все так же не оборачиваясь:

— Вы полагаете, сударыня, что дело все еще нуждается в каких-то пояснениях?

Я насилу выговорила:

— Вы могли бы хоть послушать меня. Я…

— Нет, теперь вы меня послушаете.

Он снова подошел ко мне и стоял надо мной, заложив руки за спину, не делая ни малейшей попытки помочь мне подняться. У него не было той чисто машинальной галантности, которая была свойственна иным дворянам. Я поднялась сама, цепляясь за ручку двери. Вид у меня, конечно, был жалкий. Он презрительно произнес, смерив меня полным отвращения взглядом:

— Подумать только, я даже не подозревал. Да и кто мог бы подозревать? Такое хрупкое, нежное создание — и такая гнусная ложь.

— Я вам не лгала, — возразила я, уязвленная этим пренебрежением.

— Возможно. После того, что случилось, в это особенно легко верить.

Я поднесла руку к лицу, опасаясь, что у меня снова потечет кровь. Он сказал — напряженным резким голосом:

— Конечно же, мы разведемся. Ничего подобного у меня в планах не было, но иного выхода я сейчас не вижу. Совместной жизни с вами я больше не представляю.

— Разведемся? — переспросила я с нескрываемым ужасом. — А не слишком ли это поспешно?

Он поднял сжатую в кулак руку и стиснул зубы, словно пытался сдержаться.

— Вы… вы еще станете говорить, что поспешно, а что нет? Вы шлюха! Вам надлежит молчать и слушать, ничего иного вам не позволено!

Я отступила на шаг, пораженная его жестом и тоном. Сейчас Александр внушал мне страх.

— Убирайтесь, — сказал он прерывисто.

Я смотрела на него, ничего не понимая. Глаза у меня были расширены от ужаса. Он крикнул, сверкнув глазами:

— Вы думаете, я позволю вам быть в этом доме? Вы уйдете такой, какой вошли сюда впервые. Я желаю вычеркнуть вас из жизни и не вспоминать о вас никогда!

Я попятилась, хватаясь за ручку двери. В его виде и голосе сейчас было столько гнева, столько самой искренней ненависти, что мне даже показалось, что мой проступок такой жестокой оценки не заслуживает. Он говорит так, будто я убийца. Я осмелилась сказать, желая слегка привести его в чувство:

— Александр, но как же…

— Убирайтесь, — повторил он с крайним отвращением.

Я поежилась, но все еще медлила и уходить не спешила. Он взглянул на меня и тихим, напряженным голосом произнес:

— Убирайтесь, иначе я придушу вас.

Я шла, ничего не видя перед собой и держась рукой за стену. Слишком ошеломленная недавней сценой, я была не в состоянии понять, как намерен поступить со мной Александр. Честно говоря, поначалу у меня была надежда, что тот удар по лицу станет для меня самым главным наказанием. Но, похоже, дело оборачивалось хуже, чем я надеялась. Он приказал мне убираться. Значит, я должна снова подняться в свою комнату, поговорить с Маргаритой — словом, сделать что угодно, лишь бы не попадаться ему на глаза сейчас, когда ему невыносимо меня видеть.

Я подсознательно чувствовала, что обманываю себя. На самом деле все обстояло еще хуже. Я поняла это, когда, остановившись у лестницы, в замешательстве поднесла руку к лицу: у меня снова пошла кровь. Кто-то грубо взял меня за локоть. Я оглянулась и увидела Гариба.

— Что такое? — спросила я неприязненно.

— Госпожа, надо исполнить волю хозяина.

Запинаясь, я спросила, что он имеет в виду.

— Он приказал вам уйти, госпожа.

— Но я же ушла. Я…

— Он приказал вам уйти из дома.

Еще не желая во все это верить, я попросила у индуса платок. Странно, что он у него был. Я запрокинула голову, пытаясь остановить кровь. Гариб невозмутимо ждал, потом снова тронул меня за локоть.

— Госпожа, вам надо уйти.

— Уйти! Но куда? Куда, по-твоему, я могу отправиться? Сейчас ночь!

Он не отвечал, прикрыв крупные сверкающие белки веками. Я разозлилась.

— Ты молчишь? Хорошо, я пойду к хозяину! Он отлично знает, что мне некуда идти! Тот дом, откуда он увез меня, находится в тридцати пяти лье отсюда!

Хищная гримаса исказила черты индуса.

— Госпожа, не вина Гариба в том, что вы были плохой женой. Гариб должен лишь исполнить приказ своего хозяина.

— Так он приказал тебе выгнать меня на улицу, под дождь? — спросила я в бешенстве. — Ночью? Не может быть, чтобы он хотел этого, я должна сама у него спросить!

Гариб преградил мне дорогу, но это, в сущности, было излишне: я только грозила, а в самом деле отправиться снова к Александру у меня никогда бы не хватило смелости. Мы некоторое время стояли, поглядывая друг на друга; в конце концов мне пришлось поверить, что все это не шутка.

— Хорошо, — сказала я подавленно. — Я уйду. Мне только нужно одеться.

— Нет, госпожа.

— Что «нет»? — переспросила я раздраженно, униженная уже тем, что меня поставили перед необходимостью объясняться со слугой.

— Хозяин сказал: «Пусть она убирается такой, как пришла». Я хорошо помню, какой вы тогда были.

Я вспыхнула, ибо и сама хорошо это помнила. Я приехала сюда в одном платье.

— Не может быть, чтобы он так сказал, — пробормотала я. — Гариб, ведь сейчас поздняя осень. Сейчас холодно. Да и как я могу уйти в одной ночной рубашке?

Индус молчал, и я очень быстро поняла, что не добьюсь у него никакого ответа. Вероятно, подумала я, не стоит спорить. Александр зол на меня. Он хочет меня наказать. Хочет сделать мне так же больно, как я сделала ему. Это понятно. Ничего иного сейчас от него нельзя ожидать. Надо уйти… Уж как-нибудь я доберусь до Констанс и поживу у нее немного. Со временем — через несколько недель — все утрясется. Просто в данный момент Александр слишком уязвлен. И одному Богу было известно, как я проклинала себя за то, что допустила все это!

— Так и быть, — сказала я хмуро. — Не мне сейчас протестовать. Я уйду, так и передайте хозяину.

Запахнув на груди пеньюар, я решительно двинулась к двери, ибо понимала, что иного выхода у меня нет. И все-таки, оказавшись на ступеньках парадного входа, я не смогла сдержать слез унижения, хлынувших из глаз.

Завтра вся округа узнает, как со мной поступили. Казалось бы, чего худшего можно ожидать?

Проснувшись вечером, после десяти часов беспробудного сна, я долго лежала неподвижно, чувствуя себя на редкость усталой и разбитой. Вся правая щека у меня горела, лицо отекло, разбитые губы распухли. Мне даже говорить сейчас было бы трудно. Саднило горло и, ко всему прочему, у меня был жар. Еще бы — пройти полураздетой под ноябрьским дождем!

Тихо вошла Констанс, поставила передо мной поднос с какой-то едой.

— Вы проснулись уже? Поешьте. Это придаст вам сил.

Она принесла горячее вино и печенье. С трудом приподнявшись, я стала вяло есть, не чувствуя ни малейшего аппетита. Констанс внимательно смотрела на меня, потом, словно не выдержав, воскликнула:

— Он сошел с ума! Он очень сильно вас ударил! Как мужчину! У вас лицо прямо почернело. Надо будет сделать примочки.

— Да, надо… Мне даже трудно представить, сколько всего еще надо будет сделать.

Я благодарно пожала руку Констанс. Если бы не она, мне вообще некуда было бы идти. До Сент-Элуа было слишком далеко.

— Он был в ярости, — сказала я, пытаясь хоть чем-то оправдать Александра. — Он не контролировал себя.

— Все равно. — Констанс была сейчас на редкость упряма. — Благородные люди не должны бить женщин. Все это… все это слишком жестоко для вас!

Что-то в тоне графини меня насторожило. Сейчас она была возмущена даже больше, чем утром. С чего бы это?

— Констанс, вы что-то скрываете?

— Я не скрываю. Я ищу слова, чтобы деликатнее высказаться.

— Что-то произошло? — спросила я тревожно.

— Два часа назад приезжал ваш главный конюх — его, кажется, зовут Люк — и…

— Что же?

— Он привез ваши вещи.

— Вещи? Какие вещи?

— Не могу сказать точно. Похоже, это ваши платья и драгоценности.

Она хотела добавить еще что-то, но я прервала ее:

— Нет, Констанс. Не надо меня утешать. Я сама во всем виновата.

— Да, но даже преступник имеет право на прощение.

— Не знаю, — пробормотала я с мукой в голосе. — Не знаю, чем все это закончится. Мне так жаль! Это все так глупо!

Констанс постояла надо мной еще немного, потом сделала шаг к двери.

— Сюзанна, там, рядом с вами, стоит стакан со снотворным. Вам нужно много спать. Вы больны. У вас сильная простуда. Пожалуйста, постарайтесь не плакать.

Она бесшумно вышла. Я застонала, переворачиваясь на бок, и прикусила костяшки пальцев.

Неверная жена. Даже сейчас мне казалось странным, что эти слова могут быть отнесены ко мне. Разве можно было обвинять меня в неверности, если мое сердце и моя любовь всегда принадлежали Александру? Разве сам он не знает, как мало значит тело?

Конечно же, я понимала, что виновата. Я сделала ему больно. Но разве можно требовать от человека безупречности и совершенства? Я ведь сделана не из камня, а он так надолго оставлял меня одну. Разве для меня нет оправдания? Да, я забеременела, и это всегда считалось позором. Но разве моя вина в том, что Бог устроил женщину иначе, чем мужчину, и то, что для него проходит бесследно, создает неудобства для нее? К тому же я столько вытерпела, чтобы избавиться от всех нежелательных последствий.

Я корила и проклинала себя за глупость, но все-таки, рассуждая здраво, допускала, что меня стоило хотя бы выслушать. Не так уж страшна моя вина, чтобы нельзя было понять причин, мною руководивших. Я была готова на что угодно, лишь бы убедить его, что я не хотела ни унизить его, ни причинить ему боль. Но он не хотел слушать ни одного моего слова. Он выгнал меня. Более того, выгнал в уверенности, что у меня была связь с Клавьером, с буржуа, и что это ради него я ездила в Париж.

А теперь мне были присланы мои вещи. Я вспомнила, что он говорил о разводе, и передернула плечами. Даже сейчас, после всего, что случилось, такой исход казался мне невероятным. Возможно, я бы думала иначе, если бы мы с Александром и прежде все время ссорились, если бы мы не любили друг друга. Но все произошло слишком неожиданно, чтобы я могла поверить в возможность бесповоротного разрыва.

Да и кто может нас развести? Разве что Папа Римский. Во Франции, кажется, не осталось неприсягнувших архиепископов. Ну нельзя же было всерьез подумать, что Александр поедет в Рим для того, чтобы порвать со мной. Он не сделает так. Он простит меня. Надо только подождать. Нельзя требовать от него понимания сейчас, когда слишком свежо случившееся.

Я снова тихо заплакала, уткнувшись лицом в подушку. Я и физически была больна, но сейчас гораздо сильнее страдала от того, что переживала в душе. Это были и боль, и отчаяние, и унижение, и стыд. А еще мне не давали покоя воспоминания. Я вдруг вспомнила тот солнечный июльский день, когда мы гуляли по Марселю, возвратившись из свадебного путешествия. Это было, кажется, в тенистом парке перед церковью Сен-Виктор — там так чудесно пахло цветущим шиповником… Александр срывал спелые темные вишни, а я губами брала их у него из рук. А еще была клубника на Корфу… А цветы? Я вспомнила Виллу-под-Оливами в Сорренто: просыпаясь, я неизменно обнаруживала на соседней подушке букет. Подушка была смята и еще хранила углубление от его головы. Случалось, я снова засыпала, обнимая эту подушку. Он читал мне стихи. Он любил меня. Каждый день, проведенный с ним, был источником радости. Все эти три года, что я знала его, я была счастлива — да, несмотря ни на что! Если бы не он, мне вообще нечего было бы вспомнить!

Я заплакала навзрыд, проклиная себя за то, что поставила все это на грань разрушения. Да, я виновата! Я не ценила того, что имела! Я, как всегда, оценила свою удачу только тогда, когда осталась ни с чем! Так мне и надо! Но все-таки… все-таки… неужели уже все закончилось? Не может быть! Ведь ему тоже должно быть жаль! Нельзя же быть настолько безрассудным, чтобы сломать наш брак из-за пустяка, в котором я тысячу раз раскаялась!

Нет. Не надо верить в это. У него хватит и доброты, и благоразумия, чтобы не сделать ошибки гораздо худшей, чем та, которую совершила я. Он, как и я, должен чувствовать, что мы созданы друг для друга. Мы рождены для того, чтобы быть вместе. Это же ясно как Божий день.

Единственное, что приносило мне облегчение, — это мысль о том, что сейчас совершенно невозможно добиться развода. Это всегда было трудно, а нынче особенно. Даже короли не всегда этого добивались. Да и как он может обосновать свое желание? Я не бесплодна и не душевнобольна, а измена — это не та причина, из-за которой позволяют развод.

Я внимательно разглядывала себя в зеркале. Овал лица уже утратил отечность, чернота прошла, и губы, слава Богу, уже не казались распухшими. Оставался еще большой синяк, уродующий правую щеку вплоть до виска. Было больно дотронуться до этого места. Но в целом, если надеть вуаль, можно вполне показываться людям.

Впрочем, все это было сущей чепухой по сравнению с тем, как я себя чувствовала внутренне. Положение казалось невыносимым: ни туда, ни сюда. Я ни в чем не была окончательно уверена. Или просто не хотела верить в худшее. Да, Александр выгнал меня, но после этого не подавал никаких известий. Я очень надеялась, что он еще ничего для себя не решил, а те слова о разводе вырвались у него в минуту ярости.

Я не могла, не хотела верить в то, что все между нами кончено. Жизнь стала бы абсолютно пустой. Я так привыкла к тому, что у меня есть дом, муж. Есть плечо, на которое можно опереться. А теперь я оказывалась словно на пепелище, с совершенно пустыми руками. Сент-Элуа уже не казался мне таким родным, как раньше. Я привыкла жить здесь, в Белых Липах. Нынче мне казалось, что меня лишили чего-то основного, основополагающего… без чего и жить-то невозможно.

Да, это было даже больше, чем просто любовь к Александру. Это был весь смысл, вся соль жизни. Я понимала, как ужасно мое нынешнее положение, и изнывала от страшной тоски. Она поселилась внутри меня, как болезнь, и мучила даже во сне. Я ничего не могла делать спокойно: ни спать, ни есть. Целыми днями ходила из комнаты в комнату как потерянная, и у меня все валилось из рук. Мне было ясно, что даже в этом доме для меня, в сущности, нет места: не могли же мы с Авророй вечно пользоваться гостеприимством Констанс.

— Вы одеты?

Это была как раз Констанс, осторожно заглядывавшая в комнату. Я действительно была одета: в амазонку и плащ, а теперь, когда появилась графиня, опустила на лицо вуаль.

— Да. Я думаю… пора туда съездить.

— Пора? Еще только десять дней прошло. Послушайте, Сюзанна, если вы думаете, что в тягость мне, то, уверяю вас…

— Нет-нет, — мягко остановила я ее. — Я бесконечно вам благодарна и ничего такого о вас не думала. Но мне кажется, уже пора.

— Ваша горничная говорила, что Александр уехал. К кому же вы поедете? С кем будете говорить?

— Все равно. Я хочу хотя бы увидеть детей. Уж они-то точно дома.

— А Александр? Где вы станете искать его?

— Если бы я знала!

Мне приходилось признаться себе, что в этом деле я могу надеяться только на счастливый случай. Наверняка мне не удастся узнать, где Александр. А без разговора с ним ничто не будет решено окончательно.

— Может быть, он вскоре вернется, — сказала я вслух. — И я случайно встречу его. Но это будет позже. Сейчас было бы слишком рано говорить с ним: он даже смотреть на меня не захочет.