Любители путешествий и истории географических открытий должны быть вдвойне благодарны нашим российским Колумбам, которые не только открывали и исследовали неведомые земли, но и оставили весьма занятные описания собственных путешествий.
В настоящий том «Библиотеки путешествий» вошли «Странствования российского купца Григория Шелихова из Охотска по Восточному океану к американским берегам» и «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Лаврентием Загоскиным в 1842–1844 годах». Книги, впервые увидевшие свет в XVIII–XIX веках, и поныне не утратили своего познавательного значения. Современного читателя не может не поразить скрупулезность, с которой участники экспедиции исследовали новые земли в обстановке, полной огромных лишений. Исследования русскими путешественниками американских берегов в XVIII–XIX веках в очередной раз доказали «что во все концы достигнет россов слава».
v 1.0
В 1725 г. император Петр I незадолго до своей кончины дал указание снарядить экспедицию под командой капитана Витуса Беринга, которому следовало найти «неведомую землю», проверив, «где оная сошлась с Америкою». В свою первую экспедицию «неведомую землю» Беринг не нашел, но подтвердил, что Чукотский полуостров с востока омывается океаном. Лишь в результате второй экспедиции Беринга-Чирикова, в 1741–1743 гг., «неведомая земля» появилась на картах мира. Ее-то долгие годы и называли Русской Америкой.
Вторая экспедиция Беринга, кроме важных географических открытий, привезла в Россию шкурки «морского бобра» — калана, промысел которого стал весомым стимулом для снаряжения в тихоокеанские просторы купеческих экспедиций. Цена одной шкурки калана высокого качества отделки в конце XVIII — начале XIX в. равнялась цене 50 шкурок отборных соболей либо 100 лучших шкурок красной лисы или же — цене 5000 беличьих.
Риск русских морских промысловиков был очень велик. Навигация по неспокойному морю длилась очень недолго. В случае непредвиденной зимовки промышленников ждали голод и цинга; также была велика вероятность нападения племен аборигенов. Даже если сам промысел оказывался успешным, неопытных мореходов, не знавших фарватера входа в тот же Охотский порт, подстерегало немало неприятных «сюрпризов», вплоть до крушения судна. Однако все это не останавливало предприимчивых людей, число которых с каждым годом увеличивалось. Главными районами промыслов были Алеутские и Командорские острова, прибрежные воды Аляски, а также небольшой участок в Калифорнии.
Среди русских коммерческих организаций, развивавших свою деятельность на северо-западе американского континента, выделялась компания Голикова-Шелихова (первоначально она носила название компании Голиковых-Шелихова), образованная 17 августа 1781 г.
Организаторы этой компании учли специфику региона и объединились не на срок одного вояжа, как было принято ранее, а на 10 лет, в течение которых предполагалось добывать пушнину как на уже известных островах, так и на неисследованных территориях, где планировалось основать постоянные поселения. Так компаньоны стремились уменьшить риск операций по добыче и сбыту пушнины. Им была свойственна предпринимательская инициатива, упорство в достижении поставленной цели, умение угадывать перспективу не только собственной компании, но и всего пушного рынка на Тихоокеанском Севере, развитие которого оказало значительное влияние на отношение России к этому региону.
В 1783–1786 гг. курский купец Григорий Шелихов вместе с командой промышленников из 192 человек основал в Северной Америке первые постоянные русские поселения. Вскоре он добился от правительства направления в Америку хлебопашцев и мастеровых, а затем выступил с очень важной инициативой, получившей одобрение императорского двора. В 1793–1794 гг. по инициативе Голикова и Шелихова к берегам Русской Америки из числа монахов Валаамского монастыря была направлена первая русская духовная миссия, заложившая основы распространения православия в Америке.
Григорий Шелихов, один из основателей компании, так и не увидел плоды своих усилий в Америке, неожиданно и загадочно уйдя из жизни в 1795 г. Дело по дальнейшему закреплению русских приобретений на Аляске было продолжено его супругой Наталией Шелиховой. Эта женщина стала не только надежной спутницей купца в его странствиях, но и помощницей в делах. На ее плечах лежало тяжелое бремя управления огромным хозяйством, а во время отсутствия Григория Шелихова его доверенные лица отчитывались непосредственно перед ней.
Необычным для купеческой среды того времени в поведении Наталии Алексеевны было то, что она зачастую проводила деловые переговоры о торговых операциях от имени своего мужа. Можно сказать, что к началу 90-х гг. XVIII в. у нее сложились свои собственные отношения со многими людьми, участвовавшими совместно с Григорием Шелиховым в торгово-промысловых операциях. Большинство ее связей в купеческом и чиновничьем мире являлись ее собственным приобретением, а не наследством от мужа.
Она весьма успешно компенсировала недостаток систематического образования такими качествами, как решительность и строгость в отношениях с подчиненными. В то же время, применяя женское обаяние, она умела убеждать тех людей, от которых зависело благосостояние ее семьи. Ее с одинаковым вниманием выслушивали все, начиная от служащих компании и кончая высшими правительственными чиновниками. Уже всего этого было бы достаточно, чтобы считать Наталию Шелихову одной из самых выдающихся женщин-предпринимателей своего времени.
Именно Наталия Шелихова, демонстрируя хорошую осведомленность о географических изысканиях, проводившихся на Тихоокеанском Севере компанией Голикова-Шелихова, высказала идею о составлении подробной карты Восточной Сибири, Курильских и Алеутских островов и северо-запада Америки: от Берингова пролива до «аглицкого владения» Нутка. Она также писала императору Павлу, что необходимо, «…начиная от Камчатки, всю северную часть Америки за заливом Льтуа причислить к России и всю сию обширность во общем наименовании Россиею назвать». Наталия Шелихова составила и направила императрице Екатерине II, а затем императору Павлу I ряд проектов организации единой торговой русской компании, высказывала им свои мысли о выработке политики России в отношении Тихоокеанского региона и взаимоотношений с ведущими мировыми державами того времени. Большинство ее предложений было принято и одобрено императорским двором и легло в основу текста учредительных документов единой компании.
Отсутствие договоренностей и взаимопонимания между Голиковым и Наталией Шелиховой привело к тому, что они были вынуждены соединить свои капиталы в 1797 г. с капиталом иркутских купцов Мыльниковых. С этого момента процесс образования единой компании вступил в завершающую стадию.
В 1798 г. была основана Соединенная Американская компания, а 8 (19) июля 1799 г. Павел I подписал указ о создании Российско-Американской компании и утвердил окончательный вариант «правил и привилегий» для нее сроком на 20 лет. Они включали не только монополию на торговлю и разработку полезных ископаемых на северо-западе Америки, но и исключительное право открытия и присоединения к России новых территорий.
19 октября 1800 г. император приказал перевести Главную контору компании из Иркутска в Санкт-Петербург. Это перемещение изменило структуру, политику и управление Российско-Американской компании. Немногие из купцов — членов компании могли в те времена позволить себе путешествия из Иркутска в столицу для участия в общем собрании акционеров. Нововведение в скором времени привело к тому, что основными держателями акций компании стали высокопоставленные чиновники и богатые дворяне окрестностей Санкт-Петербурга и Москвы.
В подчинении Главной конторы Российско-Американской компании находились отделения, располагавшиеся во многих городах России и на Аляске. Управлять колониями, из которых предполагалось доставлять пушнину, должен был главный правитель. В 1799 г. им стал каргопольский купец Александр Баранов, служивший до этого правителем компании Голикова-Шелихова. Но о своем назначении он узнал только три года спустя — так долго шло письмо на Аляску.
В числе акционеров Российско-Американской компании были члены императорской фамилии и многие выдающиеся люди своего времени. В начале своей деятельности компания решала задачу снабжения русских колоний на Аляске товарами первой необходимости. Именно для этого ею были организованы кругосветные морские путешествия.
В монопольном пользовании Российско-Американской компании находились все промыслы и ископаемые на Аляске и многих островах Тихого океана, в том числе и на Алеутских. В качестве основной рабочей силы использовалось местное население, в основном алеуты, которые были очень хорошими охотниками на калана. Руководили промысловыми экспедициями, как правило, русские промышленники.
Помимо того что Российско-Американская компания стала первой в России крупнейшей акционерной компанией, по масштабу деятельности сравнимой разве что с компанией Гудзонова залива, ее создание стало первым в России опытом по делегированию государственных полномочий на другом континенте монопольной частно-предпринимательской структуре. Александр Баранов фактически был не только главным правителем Российско-Американской компании, но и правителем Аляски и Алеутских островов. Он исполнял государственные функции, не являясь при этом государственным служащим. После Баранова колониями управляли морские офицеры, которые хоть и не были столь сведущи в торговых операциях и получении прибыли, но немало потрудились для наведения порядка в Русской Америке.
Предоставив Российско-Американской компании в 1799 г. исключительное право открытия и присоединения новых земель, российское правительство фактически следовало примеру ведущих колониальных держав того времени — Англии, Франции и Голландии. С США и Англией в 1824–1825 гг. были заключены важные соглашения по разграничению владений в северной части Тихого океана.
Министерство финансов, Военно-морское министерство и многие другие государственные учреждения были вовлечены в деятельность компании. Если первоначальным источником доходов для акционеров были операции с мехом калана, то в дальнейшем компания переключилась на промысел котиков и других морских животных. «Правила и привилегии» компании, которые она получила в 1799 г., продлевались в 1821 и 1844 гг.
Постепенно, год за годом, Российско-Американская компания расширяла зону своего действия, и к 1812 г. вышла к берегам Калифорнии, основав там форт Росс, где и поныне существует музей. Форт Росс долгое время служил важным источником снабжения продовольствием русских поселений на Аляске, но в 1841 г. ввиду финансовых трудностей компания была продана мексиканскому гражданину швейцарцу Дж. Суттеру.
Российско-Американская компания организовала немало географических исследований. Особенно это было характерно для 1825–1860 гг., когда были исследованы внутренние районы Аляски и составлены подробные карты этих мест. С того времени, как русские основали первые постоянные поселения на острове Кадьяк, практически на всем протяжении первой половины XIX в. ими продолжалось освоение глубинных районов Аляски.
Исследовать неведомые земли отправлялись в одиночку, группами и в сопровождении местных жителей. Этими первопроходцами были выходцы из самых разных сословий. О многих из них мы имеем очень скудные сведения. Пожалуй, наиболее известной из исследовательских экспедиций можно считать экспедицию лейтенанта Военно-морского флота России Лаврентия Загоскина.
Ход экспедиции, ее этапы хорошо известны благодаря изданным дневникам и записям Л. Загоскина. Этот морской офицер в 1840–1844 гг., продолжая дело предыдущего исследователя Аляски Андрея Глазунова и заветы Александра Баранова, исследовал бассейны рек Юкон и Кускоквим, добрался до залива Кука. В результате появились описания южной и западной части залива Нортон, нижнего течения рек Юкон и Кускоквим. Собраны многочисленные сведения по природе и этнографии Аляски.
К успехам Российско-Американской компании в течение 1840–1867 гг. можно отнести открытие и освоение территорий по реке Амур, освоение острова Сахалин, содействие в организации экспедиции в Японию графа Путятина, заключившего трактат, регулирующий дипломатическое и торговое сотрудничество между странами.
Благодаря деятельности епископа Иннокентия Вениаминова на Аляске развивалась Русская православная церковь. Духовное просвещение туземного населения сочеталось со строительством школ и больниц.
Акции Российско-Американской компании в течение второй половины XIX в. имели среди других акционерных компаний Российской империи наивысший процент доходности.
К середине XIX в. активность государства по отношению к компании заметно возросла, что проявилось в событиях, связанных с продажей Аляски. Задолго до 1867 г. различные государственные деятели предлагали поставить точку в истории владения русскими колониями на Аляске. В правительстве стали разрабатываться проекты продажи Аляски. В середине XIX в., когда Россия по существу уступила ведущим европейским державам в Крымской войне, стало очевидно, что ей предстоит еще многое сделать для усовершенствования своего флота. Россия также оказалась перед необходимостью укрепления своих границ. Проблемной была восточная граница, а именно колониальные владения империи на севере Тихого океана, которыми и управляла Российско-Американская компания.
У этой частной компании было немало противников, основным из которых стал великий князь Константин, который и выступил с предложением о продаже Аляски и ликвидации Российско-Американской компании. В начале 1860-х гг. ввиду неблагоприятной экономической конъюнктуры в чайной торговле компания переживала сложные времена. Доходность ее акций упала.
Приезд в октябре 1867 г. российского посланника в США Стекля и его переговоры с великим князем Константином, министром финансов России М. X. Рейтерном, министром иностранных дел А. М. Горчаковым определили судьбу Русской Америки. Переговоры велись в строжайшей тайне. Министр финансов полагал, что Российско-Американская компания не оправдала себя и что расходы на ее содержание обходятся казне очень дорого. Великий князь Константин больше обращал внимание не столько на финансовое состояние дел компании, сколько на внешнеполитические причины. Он полагал, что России будет очень сложно удержать колонии в случае войны, а уступка их США способствовала бы улучшению взаимоотношений между двумя странами. Он предлагал сосредоточиться на развитии Дальнего Востока и Приамурья.
По предложению министра иностранных дел A. M. Горчакова было решено провести специальное заседание с участием императора Александра П. На этом заседании, кроме самого Александ-ра II, присутствовали великий князь Константин, Горчаков, Рейтерн, Стекль и Краббе (министр Военно-морского флота России). Александр II согласился с единодушным мнением членов совета о продаже русских тихоокеанских колоний США, и участь Русской Америки была решена.
Вопрос о покупке Русской Америки должен был решаться на специальной сессии Конгресса, которая открывалась в марте 1867 г. Между Сьюардом и Стеклем шли оживленные переговоры. Сложно понять, как возникла сумма в 7 миллионов долларов за покупку Аляски. По утверждениям Стекля, американцы предлагали сначала 5 миллионов долларов, и российскому посланнику стоило немалого труда увеличить сумму сделки. В то же время имеется свидетельство, что Сьюард сам указал сумму в 7 миллионов долларов золотом. Именно эта сумма фигурировала в ходе обсуждения вопроса членами кабинета американского президента. В дальнейшем к этой сумме было добавлено американской стороной еще 200 тысяч долларов.
25 марта 1867 г. переговоры были завершены и согласованы положения договора о продаже Аляски США. Согласно этому договору были утверждены демаркационные линии, государственная собственность Российской империи уступается Соединенным Штатам, частная собственность остается в руках лиц, которым она принадлежит; православные храмы остаются в собственности лиц этого вероисповедания с полной свободой исповедовать свою религию; жители колонии могут вернуться в Россию или остаться и пользоваться всеми правами американских граждан. После ратификации этой конвенции укрепления и военные посты передаются войскам Соединенных Штатов; русские войска выводятся как можно быстрее и как удобно императорскому правительству.
7 апреля 1867 г. министр финансов Рейтерн направил в Главное правление Российско-Американской компании бумагу с рекомендацией созвать общее собрание акционеров и известить их о продаже Аляски.
Население Русской Америки, «кроме туземцев», разделялось на две категории: лиц на службе компании и работавших по контракту, подлежавших вывозу в Россию; колониальных граждан и креолов. Кроме того, в колониях проживали еще 4276 православных алеутов. В целом крещеное население Русской Америки оценивалось в 12 тыс. человек, из которых русских было чуть более 800 человек.
Расходы по вывозу русских с семействами (812 человек) определяли в 617 тыс. руб. Российско-Американская компания также соглашалась взять на себя издержки по вывозу тех лиц, «которые окончат срок своей службы в нынешнем году и должны быть вывезены за счет компании» (39 400 руб.). Что касается «колониальных граждан» и креолов, то «стоимость их вывоза не может быть определена». Как считал комитет, «всего удобнее переселить их в Приамурский край с сохранением им пожизненно теперешних их прав и предоставлением других льгот и пособий по усмотрению правительства. Мера эта представляется выгодной потому, что она соответствовала бы видам правительства о заселении Приамурского края, уменьшила бы значительные издержки по переселению и добавила бы этому новому краю работников, привыкших к тамошнему климату». Желающих покинуть Русскую Америку обрусевших алеутов, «издавна принявших православие», рекомендовалось переселить на Командорские или Курильские острова. Русские подданные, желавшие покинуть колонии, отправлялись «в Россию на компанейских или зафрахтованных компанией кораблях». Что касается военных чинов, то их надлежало «в самом непродолжительном времени отправить на компанейском корабле в Приморскую область Восточной Сибири». Дома, построенные в колониях частными лицами или подаренные им компанией, должны были составить собственность этих лиц. Дома, занимаемые принтами с прилежащей к ним землей, остаются собственностью русской церкви.
Торжественная передача Русской Америки Соединенным Штатам началась 6 октября 1867 г. На площади, перед резиденцией главного правителя, были выстроены войска и под орудийные салюты состоялась церемония спуска русского флага и поднятия американского.
Сложно обстояло дело с вознаграждением самой Российско-Американской компании за понесенные ею убытки. Получив сообщение о продаже русских владений в Америке, руководство компании, естественно, не могло выступить против международного договора, заключенного правительством. Все ее помыслы сосредоточились в дальнейшем на получении как можно большего вознаграждения. Впрочем и в этом случае возможности Российско-Американской компании оказались довольно ограниченными, хотя у нее всегда существовали влиятельные покровители. Одним из них оказался князь П. П. Гагарин, назначенный в 1864 г. председателем комитета министров и замещавший великого князя Константина на посту председателя Государственного совета. В подробной записке П. П. Гагарин подчеркивал, что «правительство продало частное имущество без всякой оценки и без всякого согласия со стороны законного владельца». Князь полагал, что вся сумма, полученная российским правительством от продажи Аляски, должна быть передана в руки компании.
По подсчету П. П. Гагарина, в этом случае акционерам должно было быть уплачено более 5 миллионов рублей, включая дивиденды за 6 лет, перевозку населения и т. д. Однако в результате долгих согласований с Министерством финансов в качестве компенсации компании была выделена совсем другая сумма. В результате вознаграждение компании в сумме 959 716 руб. «за вычетом из них долгов казне и духовному ведомству» уменьшилось до 311 197 руб. Между тем убытки компании составили более 2 миллионов рублей серебром.
С американской стороны дело по выделению денег затягивалось. И лишь в конце июля 1868 г. Конгресс одобрил текст законопроекта о приобретении США Аляски и выделении нужной суммы. Деньги были перечислены 1 августа 1868 г., т. е. с задержкой в три месяца и шесть дней, и поэтому США дополнительно должны были выплатить российскому правительству 115 200 долларов, при существующей тогда в России 6 %-й ставке годовых. В администрации США никто не возражал против подобных требований, но для этого требовалось специальное решение обеих палат Конгресса. В итоге Россия деньги все же получила, правда несколько меньше. Большая часть полученной суммы пошла на приобретение «принадлежностей» для строительства железной дороги Курско-Киевского и Рязанского направлений, а оставшиеся деньги в размере 390 тысяч рублей были получены наличными.
Несмотря на аргументы царского правительства, Российско-Американская компания к моменту продажи Аляски вовсе не была на грани финансового кризиса. Ее положение нельзя считать критическим, поскольку дивиденды Российско-Американская компания продолжала выплачивать своим акционерам вплоть до 1888 г.
* * *
Любители путешествий и истории географических открытий должны быть вдвойне благодарны нашим российским Колумбам, которые не только открывали и исследовали неведомые земли, но и оставили весьма занятные описания собственных путешествий.
В 1791 г. увидела свет книга о странствованиях купца Григория Шелихова. Об этой небольшой книжице заговорили по всей России — настолько поразительным событием стало создание русских поселений на далеком континенте. Сочинения Г. Шелихова неоднократно переиздавались, но быстро становились библиографической редкостью — они были популярны не только у любителей путешествий, но и у мореплавателей, краеведов, историков, этнографов, биологов и других специалистов.
«Пешеходная опись…», опубликованная Л. Загоскиным в 1847–1848 гг., и поныне не утратила своего познавательного значения. Современного читателя не может не поразить скрупулезность, с которой участники экспедиции исследовали новые земли. Это доказывает, что «промышленные» и «служилые» люди не были одержимы одной лишь наживой. Только стремлением к неизведанному и природным любопытством можно объяснить их деятельность в обстановке, полной огромных лишений. К тому же ими двигало осознание, что их поступки ведут к возвеличиванию родного Отечества. Исследования русскими путешественниками американских берегов в XVIII–XIX вв. в очередной раз доказали, «что во все концы достигнет россов слава».
Построив при Охотском порте[1] в 1783 году от компании[2] три галиота[3] и наименовав оные: первый — «Трех Святителей», второй — «Св. Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы», третий — «Св. Михаила», отправился в Восточный океан[4] 1783 года августа 16-го дня из устья реки Урака, впадающей в Охотское море, с 192 человеками работных людей; и, будучи сам на первом галиоте с женой моей, которая везде за мной следовала и все трудности терпеть не отрекалась, назначил, на случай разлучения судов противными ветрами, сборным местом остров Берингов[5]. Преодолев разные затруднения, препятствовавшие моему плаванию, 31 августа же приплыли к первому Курильскому острову[6], но противный ветер не допустил пристать к оному до 2 сентября. Сего числа, став на якоре, сходили на остров и запаслись пресной водой; 3 сентября пустились в назначенный путь, на котором 12-го числа сделавшийся шторм, продолжаясь двое суток, разлучил все галиоты один от другого. Буря сия столь была велика, что мы лишились было и надежды в спасении своей жизни; но однако ж 14-го числа два первых галиота сошлись и пристали на Берингов остров 24 сентября, расположась прозимовать на оном как в ожидании третьего галиота, на коем было людей 62 человека, так и в рассуждении противных ветров. Но галиота оного во все время бытности на Беринговом острове дождаться не могли. 25 сентября с обоих судов несколько человек на байдарах, с собой привезенных, посылал обойти остров, любопытствуя, не встретят ли чего достойного примечания. Посланные возвратились 27-го числа того же месяца, не нашедши ничего такового.
Титул первого издания книги Г. И. Шелихова
Всю зиму никакого промысла на сем острове не имели, кроме малого количества песцов, потому что других зверей и не было. Пища, какую на сем острове употреблять можно, состоит из морской рыбы, коей много разных родов, также из мяса морских зверей, как-то: сивучей, котов и нерп[7]; из птиц находятся: гуси, утки, лебеди, урилы[8], чайки, ары[9], куропатки, а сверх того употребляют и коренья кутагарное[10] и сарану[11], кои также причисляются к роду употребляемой пищи. Зима продолжалась с сильными более северными и восточными ветрами, снег и метель были почти ежедневно.
Сивучи на лежбище
Поскольку мореплаватели не могли избежать цинготной болезни, то нужно было искать и средств к освобождению от оной. Для этого во время метели ходили возле моря, а в ясные дни по горам на лыжах на дальние расстояния.
На линии деланной нашли там склонение магнитной иглы к востоку один румб с четвертью[12].
Оставили сей остров 1784 года июня 16-го числа, назначив на случай разлучения сборным местом Уналашку, один из островов, считающихся под именем Лисьей гряды[13]. А чтоб и третье судно, от первых двух отставшее, извещено было о сем нашем условии и туда же бы следовало, то я писал из Берингова острова на оное письма. По 19-е число, будучи удерживаемы иногда недостатком ветра, а иногда противным, плыли весьма тихо; а 19-го числа по причине густого тумана галиот «Св. Симеона» потеряли из виду. 20-го числа пристали к Медному острову[14] одним судном; там запаслись свежей водой и, взяв мяса котов морских, 23-го числа отправились. 6 июля прошли остров Атху из числа Андреяновских[15], а 7-го миновали остров Амлю, 8-го и 9-го были в виду острова Сиугам, Амухта, а после и Четырех Сопочных[16]; 10-го числа шли проливом между Четырех Сопочных, склоняясь с полуденной стороны в северную, 12 июля в отдалении от островов в северную сторону сошлись с отставшим галиотом «Св. Симеона» и, продолжая путь, 13-го числа пришли на остров Уналашка и в Натыкинскую бухту[17], 14-го завели галиоты в Капитанскую гавань, где, расформировав оные, стояли по 22-е число, запасаясь нужным.
Вход в Капитанскую гавань на острове Уналашка
Проходя мимо вышеописанных островов, приметить могли только то, что цепь всех тех Алеутских островов, начиная от Берингова острова[18] до острова Кыктак[19], о котором ниже сего означено будет, состоит из каменных высоких гор, в числе коих есть много огнедышащих. Лесов стоячих совсем нет, а растут только расстилающиеся по камням, как-то: тальник, ольха и рябинник, да и они не во всех местах; жители же на дрова и на строение собирают разного рода лес, выбрасываемый на берега моря.
Исправя на острове Уналашка все нужное и взяв с собой двух толмачей и десять человек алеут, кои добровольно согласились служить, и не ожидая отставшего третьего галиота, 22 июля отправились в сей путь, оставя однако ж наставления для галиота «Св. Михаила», чтоб пристал к острову Кыктак, он же называется Кадьяк, который назначен всеобщим сборным местом. Проходили с северной на полуденную сторону гряду Лисьих островов проливом между островами Унимак и Акун. Сей пролив ничего, судовому ходу препятствующего, не имеет, потому что чист и пространен, только во время прилива и отлива быстрота в нем наисильнейшая.
Августа 3-го числа пришли к острову Кыктак и с полуденной стороны ввели галиоты в гавань, став там на якорь. 4-го числа работные люди были отправлены на байдарах, соединенных по две, чтоб осведомиться, есть ли на сем острове жители. Две байдары, которые никого из островитян не видали, того же дня с одной стороны возвратились; а вслед за сими из последних двух байдар одна была прислана в гавань с уведомлением, что виделись с некоторым числом жителей; после и отставшая байдара возвратилась, доставив с собой одного из жителей острова, которого я, сколько было нужно, старался угостить и, одарив, после некоторых разговоров на другой день отпустил обратно и который после опять приехал и жил у нас до самого моего возвращения, сопровождая во всех наших разъездах, и не только малейшей не учинил измены, но еще и остерегал от некоторых злобных жителей сего острова, покушавшихся на нашу жизнь. Злодейское их умышление видно было из самого их действия, о чем ниже будет изъяснено. На третий день по прибытии нашем к сему острову, из числа в первый раз виденных нами людей, которых называют конягами, приехали к нам три человека в трех байдарах; мы приняли их к себе на судно со всеми знаками дружбы и приязни и выменяли у них на вещи, надобные им, немного зверей. Во время их бытности у нас 5 августа пополудни во 2-м часу началось затмение солнца и продолжалось полтора часа. Сие в конягах, как в людях, не имеющих ни малейшего понятия о причине сего явления, произвело величайшее удивление; но, однако ж, ничего особенного при том не произошло.
Вид селения Г. И. Шелихова в гавани Трех Святителей на о. Кыктак (Кадьяк)
7 августа вторично были посланы от меня в четырех байдарах работные люди как для осмотрения звериных мест, так и для примечания самого острова, коим приказано как возможно далее около оного проехать. 9 августа расстоянием от гавани верстах в 40 усмотрели они множество диких, собравшихся на отделенном и с моря неприступном утесистом преобширном камне, который имеет вышины с одной стороны пять, а с другой более семи сажен. Посланные от меня уговаривали сих диких, чтоб они приняли нас дружески; но они, не внимая тому, с угрозами приказывали, чтоб мы отдалились от их берегов, ежели желаем остаться живыми, и не отваживались впредь никогда мимо них разъезжать[20].
Я, будучи уведомлен о сем, тотчас с бывшими со мной работниками отправился туда и начал было уговаривать оных, чтоб они оставили такое упорство и склонились бы к дружественному обхождению, обнадеживая их, что мы с нашей стороны не для каковых-либо ссор и обид к ним пришли, а чтоб дружеским с ними обхождением приобрести их благосклонность, и в доказательство того я обещал по возможности своей одарить их из вещей, весьма ими любимых. Их тут было превеликое множество, по крайней мере до 4000 человек. Они, несмотря на таковые убеждения, начали стрелять из своих луков; потому и я был принужден от них удалиться, крайне беспокоясь о неизвестности, чем кончится такое затруднение. Однако, приметя их упорное наступление на нас и видя притом желания оных, чтобы я удалился от их берегов, или все будем перебиты, я старался принять все предосторожности от нечаянного на нас нападения.
12 августа в самую полночь, во время производимой работными людьми на карауле перемены, сии дикие, в превеликой толпе сошедши с камня, напали на нас с такой жестокостью, что можно было помыслить, что они совершенно достигнут своего намерения, что и действительно бы им учинить было нетрудно, ежели бы мы были меньше осторожны и больше боязливы. Очевидная смерть придала нам бодрости, и мы с оною, защищаясь нашими ружьями, насилу могли обратить их в бегство; сражение продолжалось с четверть часа. С восходом солнца мы не увидели уже никого из них близ себя, да и убитых ни одного человека, ибо они таковых уносили с собой. Мы же, напротив того, были настолько счастливы, что никто из наших не был ни убит, ни ранен, что я одному божьему промыслу приписываю. И вскоре потом от явившегося к нам переметчика, бывшего у коняг в плену, из жителей таягу[21], кои от россиян именуются лисьевскими алеутами, узнали мы, что на камень в следующий день коняги уже несколько дней ожидают из жилищ от Илюды, Угашика, Угаатака, Чиннигака и многих других мест на помощь к себе великое множество людей и намерены соединенными силами со всех сторон как на том месте на нас, так и в гавани на наши суда сделать сильное нападение и истребить всех до единого, что их худой успех в прежнее нападение не только не устрашает, но к сильнейшему еще побуждает защищению и что решили они тех, кто останется из нас живым, разделить, а имение наше разобрать по рукам и нас сделать своими рабами, равно как и досками наших судов, почитаемых ими за драгоценные вещи, думали также завладеть.
Приметя вскоре сию угрожаемую от лютости диких опасность, мы решили предупредить предприятие оных и, прежде нежели получат они подкрепление, овладеть вышеописанным камнем, на котором они засели, как в крепости. Между тем коняги не переставали делать на нас разные покушения. Сие самое, так как и силы наши, не соответствующие нимало множеству оных, принудили меня приступить со всеми моими людьми к их крепости с тем намерением, чтобы выжить их оттуда, и для того, подступивши к оной, произвели из ружей пальбу; но так как оная ничем им не вредила, то они делали против нас прежестокий отпор стрелами, почему я вынужден был действовать выстрелами из пяти взятых с собой двухфунтовых пушек. Я велел метить ими более на острые каменья и хижины их, там бывшие, чтобы некоторым разрушением оных привести в большой страх сих людей, не знающих еще действия таковых орудий.
Сие и в самом деле столь новое и необычайное для них явление, более нежели чувствуемый от того ими вред, скоро произвело в них робость и ужас и заставило делать о нас нелепые заключения. Потом они побежали из своей крепости, которую оставили нам уже без потери и единого человека, исключая пятерых, хотя и жестоко, но не смертельно раненных. Сколько бы я ни избегал пролития крови, нельзя однако ж думать, чтобы не было при сем несколько из них убито. Я старался узнать о том, но тщетно, потому что с одной стороны мертвых они уносили с собой, а с другой — бросали их в море. Из коняг взято в плен более тысячи человек, а прочие, коих, конечно, не меньше трех тысяч было, разбежались. В плен привели мы в гавань более 400 человек, распустив прочих на волю, и из пленных выбрал я одного начальника, который по-коняжски называется хаскак[22], и отдал наконец оному всех пленных в полную команду, снабдя их байдарой, байдарками, сетями и всем нужным к их жизни; взял однако ж в залог верности из детей до 20 человек аманатов[23].
Пленные сии похотели жить в 15 верстах от гавани, что я им и позволил. Продолжение времени показало их верными союзниками, и через них мы узнали, что в самом деле не избежать бы нам всекрайнейшей опасности или совершенного истребления от ожидаемой конягами из других жилищ помощи, состоящей из великого множества диких, кои уже приближались к крепости; бегущие из оной, встретя и насказав им страху больше, нежели сколько оного было в самом деле, и уверяя, что мы все сделались огненными и своими стрелами камень и жилища их разбивали, привели в такую робость, что они в тот же час разбежались; несмотря однако ж на сие, скоро после того сделали они, выключая пленных, мною поселенных, еще покушение и ночью, в ветреное и дождливое время, собравшись в превеликом множестве, с великой яростью атаковав стоящие в Угатацкой бухте байдары, со всех сторон действовали копьями и стрелами, но оружейные выстрелы и сих отбили; было ли сколько из них убито, также неизвестно; с нашей же стороны хотя шесть человек и ранено, но сии в короткое были время выпользованы. Нельзя сказать, чтоб и байдары наши не были повреждены, ибо копьями коняги пробивали оные насквозь; таковых ударов столь было много, что иные байдары имели до ста сквозных пробоин, и приступ их был так же жесток.
Я уже был предупрежден о немирности коняжского народа и о тех причинах, по коим имели они успех в изгнании всех посещающих их промышленников, притом удобно могли от себя таковых прогонять; то усердие мое к пользам отечества ободряло меня при всех вселяемых в меня страхах со стороны прежних о том известий от бывших на мысе, Агаехталик[24] называемом, некоторых известных по делам промышленников и самих испытавших жестокость их. Я побеждал всякие предубеждения, и так как в общем договоре с товарищами моими капитаном Михаилом Сергеевым[25] и курским купцом Иваном Ларионовым, детьми Голиковыми, положено первою должностью на примирении диких соблюдение польз казенных, то и уговаривал я работных моих на мое предприятие.
Коняги легко почитали не только выгнать всех нас с острова Кыктак, но и ни одного человека не оставить, ежели мы упорно будем против их нападений стоять, или разделить нас по рукам в рабы, так как они, обыкновенно ведя непрестанную между поколений своих брань, пленных употребляют во всякие работы, почитая их вечно себе принадлежащими, и в достижение сего поставляли: 1) малое наше людство: потому что было только всех 130 человек; 2) успехи, какие они имели в 1761 году над одним промышленным судном разных компаний, нечаянно приставшим к мысу Агаехталик, чтобы там перезимовать; ибо дикие сии народы не только далее 5 верст от судна людей, на оном бывших, не отпускали, но, лишая их всяких промыслов, вытеснили оное прежде времени[26]; 3) в 1776 году судно Холодиловской компании[27], приставшее было к тому острову, успели они прогнать через 11 дней; 4) в 1780 году к тому же мысу Агаехталик приходило судно компании Пановых под начальством штурмана Очередина, и хотя оно расположилось там прозимовать, но после великих изнеможений и потеряв много людей, спаслось бегством; 5) в 1785 году с Лисьих островов бывших там разных компаний промышленные, снарядя три судна, пустились к североамериканским берегам, составляя свое людство в 300 человек. Сии суда были под предводительством штурмана Потапа Зайкова, они прибыли к берегам Северной Америки в последних числах августа в залив Чугацкий[28], названный Куком Зандвич Саун[29], и, остановясь, расположились зимовать. По множеству своему они думали, что в состоянии противиться силе диких, как, наконец, узнали совершенно свою ошибку; тамошними жителями они не были допущены к промыслам и не могли отходить ни на одну версту в малом числе и невооруженные. Едва только прозимовали, оставляя все прежние свои намерения, бежали, потеряв тут немало от голоду людей. Сии-то, узнав о намерении моем идти на остров Кадьяк, всеми мерами старались от этого меня отговорить, представляя жителей оного кровожаждущими и непримиримыми, выводя сие как из прежних вышеописанных случаев, так и собственного своего испытания на мысе Чугацком от однородных кадиякским обитателям. Но я мало уважал все сие и пренебрегал все опасности, дабы достичь цели, намерений общества и моих собственных.
Изъясненные выше на меня нападения не обнадеживали нас и впредь быть безопасными, тем более что они никогда не пропускали случая напасть на наши байдары, посылаемые для разведываний, хотя всякий раз после покушений давали они на байдары своих аманатов, поэтому мы, будучи намерены прозимовать на острове, ими обитаемом, пытались довести их ласковостью, щедростью, угощением и подарками до миролюбивого познания, что они через дикость свою лишаются собственного покоя, убивая друг друга. Дабы показать им жизнь неведомую, я все старание свое употребил к тому, чтобы построить домики и сделать крепость, на первый раз хотя бы плетневую. Мы в том и успели, хотя с великим трудом; но со всем тем они не переставали делать покушения как на байдары, посылаемые мной для обозрения и описания мест, так и на нас самих, то я, избегая сколько возможно пролития крови и чтобы лучше себя обеспечить, представлял силу и действие нашего пороха и, пробуравив в превеликом камне дыру, наложил туда оного, при котором, утвердя замок от ружья, а к сему предолгую веревку под другой камень для безопасности того, кто должен действовать, разорвал оною вместе с ружейным выстрелом при множестве мирных коняг, отчего был рассеян везде слух об удивительной силе наших «стрелок».
После этого и других непонятных, чудных и вместе ужасных для них явлений все коняги острова оставили свои усилия к вытеснению нас: ибо я им представлял, что я желал с ними жить в дружбе, а не вести войну, а впрочем, ежели бы мое намерение было другое, то не избегли б они силы моего оружия, притом же и всемилостивейшая наша государыня желает им покровительствовать и доставить им жизнь безопасную и спокойную. Сие и многие другие примеры ласкового обхождения и малые подарки совершенно их усмирили. Тут и через толмачей всячески внушал им о спокойствии, величии, силе и красоте всего находящегося во внутренности России, равно как и о милосердии нашей императрицы. Приметив же рассеивающийся о всем том слух и любопытство, еще более старался удостоверить их, иногда рассказывая, а иногда показывая вещи, которые бы они без предупреждения готовы бы были обоготворять, доводя их постепенно до познания того невежества, в котором они находились. Таким образом приобрел и к себе от них столь великое благорасположение, что они, наконец, все назвали меня своим отцом. При таковых знаках доверия их ко мне отдавали они себя охотно в мои повеления; почитали они чудом скоропоспешное строение наших домов, потому что они над одной своей хижиной трудятся, отесывая доски заостренными железцами, несколько лет, и для того почитают они оные великой цены стоящими. Невежество их так велико, что они, когда мы во время темных ночей выставляли бывший у меня кулибинский фонарь[30], думали, что то было солнце, которое мы похищали, приписывая и мрачность дней причине оного.
Мне прискорбно было видеть таковую темность их умов. Поэтому и не оставлял их более пребывать в сем заблуждении, и старался, насколько возможно, изъяснить им, что сие есть дело такого же человека, как и они, с той только разницей, что они ничего не будут знать до тех пор, пока не будут мирны и [не станут] заимствовать от нас обычаи и род жизни. Я показывал им способность и выгоды российских домов, платья и употребления пищи, они видели труды моих работных, когда те копали землю в огороде, сеяли и сажали семена; по созреванию плодов я велел им оные раздавать, но они, употребляя их, ничего кроме удивления не изъявляли, многих я велел кормить изготовленною работными моими для себя пищей, к чему они крайнюю чувствуют охоту.
Таковое мое с ними поведение час от часу привязывало их ко мне более, и они, не зная чем угодить мне, приводили в великом множестве детей своих в аманаты тогда, когда я и не требовал их и когда они не нужны мне были; но я, чтобы не оставлять их в неудовольствии, многих принимал, а других, одарив приличными для них вещами, отпускал. После такой их ко мне привязанности старался я познать их богослужение. Я не нашел сердца их зараженными идолопоклонством; они только признают два в мире существа, одно доброе и другое злое, присовокупляя об оных нелепости, свойственные их невежеству и дикости. Видя сие, сделал я попытку рассказать им сколько можно простое и внятное о христианском законе, а как увидел величайшее их в том любопытство, то и захотел я воспользоваться сим случаем. И потому начал я любопытствующим в свободные часы преподавать точное понятие о нашем законе и до истинного доводить пути, чем и зажег их сердца; словом, еще до выезда моего сделал я христианами из них сорок человек, кои и крещены были с такими обрядами, какие позволяются без священника[31].
Я приметил, что они начинали уже пренебрегать своими собратьями, а что всего чуднее, то они, принимая обыкновения и поступки россиян, делают насмешки над другими дикими, почитая их совершенными пред собой невеждами. Поскольку я многих из них принимал в построенной тут комнате, то они видели ее величества всемилостивейшей нашей государыни живописное лицеподобие и некоторые книги, кои я употреблял, и, приметив желание их знать, что им казалось удивительным, изъяснял им со всем подобающим благоговением о ее величестве[32], сказывал им о милосердии ее, власти и силе и сколь себя почитают те счастливыми, кои ее повелениям следуют и находятся под ее законами; напротив того, те несчастливейшие, кои от того бегают или делают противное ее повелениям. Возможно старался я внушать им о спокойствии и безопасности каждого и что всякий может везде ходить и ездить один, не опасаясь, чтобы кто сделал на него нападение или отнял его имение. Сии слова или маловажнейший сей пример выбрал я для того, чтобы оное казалось им понятнее. И в самом деле такое я сделал в них о том впечатление, что они захотели и просили меня, чтобы всех тех, которые будут приходить на их остров, я отгонял, поручая притом себя в мою защиту, обещая слушать меня и во всем мне повиноваться.
Бедные сии люди, приходя к моему селению и видя иногда послушность ко мне моих работных, исполняющих мои приказания, думали, что более меня не может уже никого быть. Но я вывел их из сего несчастного заблуждения и дал им понять, что я самый последнейший подданный моей государыни, что от нее есть еще постановленные власти, которые смотрят, чтобы обид и притеснения никому нигде не было. Я всеми возможными средствами объяснял им, сколько они будут благополучны, если возлюбят и верными учинятся ее величеству всемилостивейшей нашей государыне, которая в противном случае их за непокорность может наказать.
Разговаривая часто о порядке в России живущих и о строении, возбудил в некоторых такое любопытство, что сорок человек обоего пола захотели видеть селения российские: в показанном числе были и дети, коих при выезде моем оттуда дали мне дикие, чтобы хотя оные посмотрели все здесь находящееся, ежели они сами того сделать не могут; и все оные выехали со мной в Охотск, из коих 15 приехали в Иркутск, а последние с возвратным отправлением судна моего, будучи одеты и одарены, возвратились.
Что надлежит до книг, то я не мог никакого об оных сделать им понятия. Но, посылая иногда их с записками моими к артелям, оставленным в других местах сего же острова, в такое приводил их удивление, что когда по записке моей давалось то, о чем предсказывал прежде еще их отходу, то они поставляли оное выше силы человеческой; так, например, посылал я одного из них с запиской взять у приказчика моего чернослива и других древесных сухих плодов. Посланный, дорогой оные отведывая, половину съел, о чем я, по записке узнав, ему сказал, чему он крайне удивился: «Это подлинно, что сия бумажка востро на меня глядела, когда я их ел, но впредь я знаю, как от сего избавиться». Я, желая испытать его простодушие, послал за тем же в другой раз, но, как и тогда, по записке и весу узнал, что нет целой половины, а потому и получил от него опять признание в лакомстве, и что для него чудно, потому что евши те плоды, он зарывал ту бумажку в песок, но видно, что и сквозь песок она видела.
Второй пример. В построенной мной комнате стояло большое зеркало, к которому те дикие, подходя, несказанно дивились, что видят в нем во всем подобных себе людей, и, недоумевая, что это за люди, почитали все сие волшебством, им непонятным. Через сие начал я вводить их в познание о книгах, обещая выучить и детей их, ежели кто из них на то согласится, таковой же, по их мыслям, премудрости. Нашел некоторых охотников, кои приводили и вручали мне оных. Должно отдать народу сему справедливость в остроте ума, ибо дети их весьма скоро понимали свои уроки, и некоторые до отъезда моего столько выучились по-российски говорить, что без нужды можно было их разуметь. Я оставил таковых учащихся грамоте 25 мальчиков, которые гораздо охотнее желают быть с россиянами, нежели их с дикими отцами.
Такими путями я старался доводить их до того, чтобы они увидели свое невежество. Всегда боролся я с работными моими, рвавшимися к ссоре, и, наконец, им же самим показал из того пользу. Дикие, узнавши о силе данных им мной записок, отлучаясь на дальные промыслы, брали у меня, так сказать, билеты, дабы оные показывать в случае встречи с артелями, разосланными от меня в дальние места, в доказательство, что они принадлежат к мирным и нам доброжелательствующим. Защищая же их людьми моими от набегов на них диких из других мест, дал им почувствовать, сколько приятно жить в покое, ибо после сего не отваживались их неприятели делать на них нападения. Видевшие же притом, что услуги их, мне оказываемые, не оставались без награды, желали, чтобы я вечно с ними остался. Я могу сказать и хвалиться тем, что когда узнали они о моем отъезде, то столько о том печалились, как будто все уже теряли; но при сем случае я поручил все дела мои оставленному там мной правителю енисейскому купцу Самойлову — такому человеку, на которого надеялся я, что будет следовать всему тому, что я показал; сверх же того снабдил я его и довольным на бумаге наставлением.
До отбытия моего, по известиям от диких, которые хотя и не могут ни малой верности дать о числе мирных коняг, совершенно доброжелательствовавших мне, но из рассказов их и моих замечаний можно почти верно считать преданных ее величеству обоего пола 5000 душ с лишком. Я никогда не упоминал им о платеже ясака[33], дабы не подать какого подозрения или не было бы иметь сие протыканием, а старался только преклонять их к хорошим мыслям о россиянах и вводить исподволь в наши обычаи так, чтобы они не только не противны им были, но и понимали бы оные, оставляя, впрочем, рассмотрению высокого правительства, как поступить в рассуждении ясака.
В 1785 году между работными моими людьми примечена цинготная болезнь, которая наконец так усилилась, что с половины зимы оные начали умирать, а оставшиеся сильно ослабевали. Слух о сем везде разнесся, и между отдаленными дикими были некоторые примечены сборища. Об этом уведомили нас совершенно доброжелательствующие нам коняги, прибавя к тому, что оные идут против нас; и для того, не ожидая дальнейших моих наставлений, поспешили сами рассеять оные, приведя ко мне главных заговорщиков, по признанию которых в их намерении нашел я нужным задержать их у себя под стражей. 9 апреля отправил я из российских одного Расетного[34] с тысячью человек мирных коняг, кои все из усердия ко мне сами вызвались для безопасности провожать оного человека на Унгинские острова, наименованные от Беринга Шумагины[35], к находящимся там компаниям с письмами, уведомляя оными о всех случившихся с нами несчастных приключениях цинготной болезни, просил от них возможной помощи; но по отбытии сих посланных цинготная болезнь стала уменьшаться.
2 мая отправил я в четырех байдарах 52 человека российских работных, 11 лисьевских алеут и ПО человек коняг в байдарках в восточную сторону с намерением, чтобы познакомиться с людьми, населяющими острова, лежащие по Американской земле до Кенайских и Чугацких бухт, узнать выгоды и описать все нужное, назначив продолжать сие плавание дотоле, покуда лето дозволит. Партия оная возвратилась в последних числах августа, плавая на северной стороне проливом между Американской землей и островом Кыктак, не видав во все лето ни от коняг, ни от чугач и ни от кенайцев никаких нападений, да еще оные народы дали до 20 человек в аманаты.
В рассуждении тамошнего торга, оный был в сие время почти ничего не значащий, потому что жители тамошние, будучи незнакомы, боялись вступить в такое сообщение, несмотря на то что дали аманатов. Оная партия, прибывши на остров Кыктак, расположилась зимовать, избрав для того Карлутское многолюдное место[36]. В продолжении зимы разъезжая на байдарах в северной и западной стороне острова, а по американскому берегу от Катмака[37] до Камышатской губы[38], через тихое с обитателями обхождение и всегдашнее приласкивание, сопровождаемое угощениями и подарками, привели их в союз, взяли аманатов и торговали с ними так, что ни малейших раздоров не случилось.
Байдары на берегу Чугацкого залива
Из гавани я всю зиму рассылал объезды около острова Кыктак с южной и восточной стороны и по островам, лежащим около тех берегов. Многое число коняг лаской и торгом в дружбу склонили, аманатов также взяли и утвердили совершенное их к Российской державе подданство. В последних числах декабря отправил я из гавани при одном толмаче двух работных в Кенайские губы под видом торговых людей для примечаний, дав им и товара несколько для промены, а острова Шуеха[39] поручил в сохранение аманатному хаскаку[40]. 1786 года 10 января из гавани отправил одиннадцать человек работных людей в восточную сторону по острову Кыктак в еловый лес, находящийся в 160 верстах от гавани, близ Чинигацкого селения, для делания шлюпок[41]. Сии посланные, построив прежде зимовье, после и порученное дело исполнили, купив притом несколько пушного товара, а 1 мая возвратились в гавань.
25 февраля, с Катмацкого жила[42], от грека Евстрата Деларова получил я письмо от 19-го числа, которым он уведомил, что галиот нашей компании «Св. Михаила» 1785 года 12 мая по предписанию моему из гавани острова Уналашка вышел в море, противными ветрами задерживаем был около Уналашки шесть недель. Наконец, во время шторма, потеряв мачту, которую сломило ниже салингов[43], вынужден был возвратиться на Уналашку и по исправлении мачты в августе при самом выходе в море был подвержен вторичному несчастью; ибо ошибка подштурмана сделала то, что галиот о каменья повредило и принудило остаться на Уналашке и там зимовать, отправив между тем, по дошедшим известиям, на помощь к нам в байдарах 30 человек; но сии, будучи на дороге удержаны штормами, пробыли шесть недель на американском береге, лишась шести человек от холода и от недостатка пищи. Оставшиеся спасены, по уведомлению вышеписанного же грека Деларова, людьми, посланными из нашей компании, но и из тех по приезде в гавань пять человек умерло.
Собираясь уже к выезду из Америки, отправил я 7 марта к мысу Св. Ильи[44] для учинения дальнейших описаний, не оконченных в прошедшем году, и для построения на том мысе крепости пять человек из российских, которым будут помогать во всем оном, разумея и соглашение к миру тамошних жителей — до 47° простирающимся тысячу человек коняг Кадьяка и других островов и 70 лисьевских алеут, добровольно из платы служащих, коим я велел по берегам ставить кресты и закапывать в землю обломки горшечные, кору березовую и уголья.
Оные посланные в последних числах марта прислали ко мне двух человек из Чинигацкого жила[45], уведомляя, что тойон Шуеха[46], оставя меня, изменил, а прежде того порученных в его сохранение работных и толмача, кои от меня посланы были для обозрения Кенайских губ, убил.
Для сего случая требовал от меня людей к отражению кенайцев, выехавших близ Шуеха с американских берегов, коих количество простиралось до тысячи человек. Получа сие уведомление, отправил я туда из гавани две партии: первую в 30 человек из работных российских людей с одним предводителем, а вторую с особым правителем, состоящую из коняг и лисьевских алеут, добровольно служащих, приказав занять на Афогнаке[47] против острова Шуеха способное для гавани место и построить крепость по данному плану и между тем в гавани исправлять галиот «Трех Святителей» для похода. 19 мая получено с островов Афогнак и Шуеха от посланного туда известие, что по соединении наших сил предприятие кенайцев уничтожено. После заложена на Афогнаке крепость, а, наконец, по данному от меня приказанию, заложа таковую же и при Кенайской губе, отправились по американскому берегу к мысу Св. Ильи. Для окончания сих строений оставлена там особая партия. Остров Афогнак и противу лежащий Америки берег, так как и остров Кадьяк, имеют наилучшие гавани; земля плодоносна, рыбы, птиц разных родов великое множество, луга покрыты травой и пажитями, лесов, годных для строения судов и других зданий, на Шуехе и американском береге находится в великом изобилии.
В сей год американских и островских жителей в гавани во все наши артели, с разными церемониями и просто, ежедневно приезжало несравненно более первой зимы. Не упущено при сем случае ничего, чем бы только знаки дружества и тихости нашей изъявить. Сильнейшие ветры нынешний год дули более от севера и запада; от востока же очень малые, а от полудня[48] во всю зиму никаких почти не было. Дождя зимой очень редко было видно, но большей частью перепадал снег, который на таких местах, где ветры не могли действовать, лежал толще аршина; где же ветры могли сносить оный, там и не мог он долго пролежать.
22 мая на галиоте «Трех Святителей» я вышел в море, будучи провожаем тойонами кыктакских, американских и других островов и лучшими людьми из коняг; и того ж часа увидели на море с распущенными парусами нашей компании третий галиот «Св. Михаила», идущий в гавань. Я, подъехавши к оному и переменив находящегося на нем мореходца, отправил его в гавань, предписав назначенному там правителю из бывших на островах Шуеха и Афогнаке, чтоб он по приезде с оных островов отвел тот галиот в назначенную при крепости на Афогнаке гавань.
Должен я еще здесь упомянуть и о галиотах, на каком им там основании надлежало оставаться. Одному предписал я наставлением, данным мной поверенному Самойлову, плавать по длине от 40 до 77°, считая от Охотского меридиана, который я первым поставлял в своем исчислении, а по широте от 60 до 40° в открытом море; другому же — к северу при сближении там двух частей света, для сыскания неизвестных мест и островов. Третий, на котором выехал я из Кадьяка, был обращен в транспортное судно, на котором каждый год приятным долгом я почитаю уведомлять правительство о делах тамошнего края. После пустились мы от Америки с таким намерением, чтоб пройдя 45° широты и по той линии плыть прямо к западу а поравнявшись с Камчатским мысом[49], подняться к оному и, пройдя Курильский пролив[50], склониться к Охотску. Намерение сие имел я для того, что не увижу ли по сей линии между 40 и 50° неизвестные какие-либо острова, но, по несчастью, ветры беспрерывно все лето дули между западом и не допустили исполнить сего намерения, и потому принужден был идти как только возможно прямо в Охотск, но и в том противные ветры препятствовали.
Во время сего пути из числа гряды островов видели Четыре Сопочные и Амухту. Сей последний остров от огнедышащих гор казался весь в пламени. Лавируя же, видели Сиугам, Амлю, Ахту и другие Андреяновские острова. До первого Курильского острова дошли и при оном на первый якорь стали 30 июля. Поскольку бывших со мной 12 человек российских работных людей цинготная болезнь привела в крайнюю слабость, то всю матросскую должность на судне исправляли ехавшие со мной из любопытства в Охотск американцы, которые на 31-е число на галиот и свежей воды с первого Курильского острова навозили 40 бочек. В рассуждении моря достойного примечания сказать можно только то, что около Камчатской земли течение оного наисильнейшее и волнение не только во время ветра, но и в тихую погоду столь велико, что от оного судно, весьма качаясь, почти касается бортами воды.
1 августа галиот завели в первый Курильский пролив. Великий ветер задержал тут до 5-го числа, а в сей день провели оный во второй Курильский пролив[51] к гавани; 7-го числа отправясь, склонились к Большерецкому устью; а 8-го числа против оного устья стали на якорь, и я на байдаре вышел на берег и, возвратя оную к судну, сам остался для покупки свежей рыбы. Исполнив сию надобность, я желал было возвратиться на судно, но разные препятствия не допустили. Между тем галиот сильным ветром сорвало с якоря, и поскольку слабость здоровья людей, на оном находящихся, лавировать не позволила, то сие тем далее разлучило меня от судна. Наконец я, наняв бот, пустился к Болыперецкому селению[52], куда прибыл 15-го числа, и решился отправиться в Охотск вокруг землей на трех верховых лошадях, купленных мною тут за 200 рублей. Но в самое то время из Петропавловской гавани в Большерецк дошло сведение, что прибыл в оную 9-го числа аглинский корабль и что оный намерен тут простоять не более 20 дней. Имея желание узнать о месте, из коего пришел сей корабль, о причине его путешествия, да и не откроется ли через то какого-либо для нас полезного сведения, решил на время отменить поездку в Охотск, чтоб между тем побывать в Петропавловской гавани.
20-го числа, отправившись на верховых лошадях, 23-го туда приехал. Агличане, приметив с корабля мой с людьми приезд, поспешили на шлюпке сойти на берег. Начальник корабля — капитан с двумя офицерами обошлись с нами ласково и из казенного дома склонили меня идти с ними на корабль, где показали образцы своих товаров и сказывали, что они привезли с собою от Индийской компании[53] к камчатскому начальнику письма, изъявляющие желание оной завести торг в Камчатке, и что оная требует на то позволения от России. Я, между прочим, не давая о себе знать, старался разведывать, отколе они пришли и где имели плавание, потому что не скрывали они от меня своей карты. Узнал я, что они по нашему счислению 20 марта вышли из Бингала, лежащего под 23° северной широты, из Малакки — 16 апреля, в Кантон прибыли 29 мая, из Кантона вышли 28 июля, в Петропавловскую гавань приплыли 9 августа. Офицеров на корабле: агличан три, португальский один, матросы — агличане, индейцы, арапы и китайцы. Всех людей 70 человек; корабль весь красного дерева, обит латунью до бархвутов[54], о двух мачтах и 28 парусах, по килю груз 31/2 фута, с двенадцатью пушками по деке[55].
Вид Петропавловской гавани в конце XVIII в.
В бытность мою на сем корабле весь день до ужина был угощаем разными питьями; после ужина в 10 часу начальник корабля капитан Вилиам Питерс проводил меня со своими офицерами до казенного дома на шлюпке, отложа притом торг до прибытия камчатского начальника, 25-го числа прибыл туда камчатский исправник барон Штюнгель[56], а 26-го и 27-го через него на французском языке условились о пошлине с тем, что какая вышним правительством положена будет, таковую обязались они безоговорочно заплатить, и тогда начали производить торг. 28-го числа соглашались, какие на будущее время товары привозить в Камчатку, а напротив того и от нас получать, и по каким ценам. 29-го, 30-го и 31-го принимал я от агличан сторгованные мною товары, а 1 сентября прием и счет окончили. Всего товара было принято мною на 6611 рублей; в то число я им заплатил тысячу рублей, а в достальных дал вексель по объявлении в два месяца заплатить в Москве с шестью процентами на год. 3-го числа, простясь с агличанами, отправился из гавани в ботах; агличане же намерены были выходить непременно 4-го числа. В Большерецк прибыл я 8 сентября, и все купленные мною у агличан товары продал тотемским купцам, Пановым приказчикам[57] и другим. Барыша от их товаров получил по 50 копеек на рубль.
Из Большерецка отправился я по тагильскому берегу 12 сентября, а в Тигильскую крепость прибыл 2 октября, оттуда отправился на собаках 18 ноября; в Охотск приехал 1787 года 27 января[58], следовательно, после галиота, на котором я был в море. Из Охотска с женой своей также на собаках выехал 8 февраля, продолжая далее путь, где на оленях, а в других местах на лошадях и на быках, претерпев несказанные трудности и опасности. В Якутск приехал 11 марта. 12 марта из Якутской области отправился саньми и, со отбытия с Камчатки в проезде, в рассуждении собачьей и оленьей езды, во многих пустых местах претерпевал крайнюю и несносную трудность, от коей многократно с угрожением мучительного страха подвержена была моя жизнь совершенной опасности. Первое, оттого что между Тигилем и Инжигою[59] корякские орды казались нам весьма сомнительны. Второе, зима чрезвычайно без перемены почти, при самых жестоких северных ветрах, была до чрезмерности холодная; третье, пурги такие нередко на пустых местах захватывали, что ехать способа не было никакого, по ремню нарта за нартой связавши, а только спасались в такие времена лежанием в снегу по два, по три и по пяти дней, не сходя с места, без воды и не варя пищи. Для утоления жажды, за невозможностью развести огня, употребляли снег, а вместо пищи сухари или юколу[60]грызли, лежа в снегу.
При таких трудах, за присталью собак и оленей последний путь от Алдана до Иркутска, за усталостью лошадей по убродам[61] часто до упаду, для поспешности шел пешком и, по всем трудностям, достиг наконец благополучно областной город Иркутск 6 апреля в половине дня. Но за долг почитаю изъявить мою благодарность пред всеми двум достопочтенным мужам, уже лет несколько беспорочно служащим государству и отечеству, капитанам родным братьям Тимофею и Василию Шмалевым за охранение меня от всяких опасностей в рассуждении тамошних диких жителей, которые тогда один в Тигильской крепости, а другой между Тигилем и Инжигинским городом у коряк — для усмирения в Каменском селении корякских и чукотских орд — пребывание имели. Вдобавок в проезд мой также довольно способствовали сему моему успеху капрал тигильской команды Николай Попов да корякский толмач казак Иван Суздалев, который провожал для толмачества меня от Тигильской крепости до города Инжиги, коим Попову и Суздалеву есть из коряк родственники, а потому я и ехал по сим способам безопасно, за что обязан я господам капитанам двум братьям Шмалевым и притом капралу Попову и толмачу Ивану Суздалеву при случае свидетельствовать мою благодарность, ибо они сохранили мою жизнь.
Сколько в бытность мою в Иркутске, по краткости времени, дозволило о пребывании моем в морском путешествии и о учиненных к пользе распоряжений исправить, оное значит выше сего. А теперь уже осталось неминуемо показать о всех виденных мною местах, обитающих там народах и их обрядах, находящихся там зверях и птицах, чему следует описание.
Теперь долженствую описать землю американских островов, людей, оную населяющих, нравы их, обряды, одежды и сказать о находящихся там зверях и птицах.
Острова, лежащие около американских берегов и простирающиеся от Кыктака к восточной стороне, а также и в Северо-Западной Америке, более каменистые и преисполненные гор, но притом есть хорошие и годные к хлебопашеству земли, в чем я и самими опытами удостоверился, сеяв ячмень, просо, горох, бобы, тыкву, морковь, горчицу, свеклу, картофель, репу и ревень. Все родилось наилучшим образом, кроме разве что проса; горох, бобы и тыква не принесли семян, и то оттого только, что упущено было время, в которое бы сеять должно было. Для сенокосов удобных луговых мест и трав годных довольно, а по местам скоту и всю зиму можно жить без сена. Больших лесов не видал, а малых весьма много. Обыкновенные тамошние растения, кои обитатели употребляют в пищу, суть коренья, а именно: сарана, макарша, папоротное желтое[62] и кутагарное. Сие последнее заслуживает особое внимание потому, что где по островам нет мышей, там оно родится очень хорошего вкуса, а где водятся сии животные, там корень сей так горек, что в пишу не годится. Есть там ягоды: малина, голубица, черница, морошка, брусника, калина, клюква и княженика — в довольном изобилии. Что принадлежит до лесов, оных с половины острова Кыктак и по Америке к весту находил я пять родов, а именно: ольху, тальник, березник и рябину, а к востоку по островам, по берегу американскому при губах — ельник, листвяк и тот, о котором я сказал выше.
Птицы там водятся: гуси, утки разных родов, вороны, галки, канарейки черные, называемые напойки[63], сороки, сии криком своим мало походят на известных в России сего рода птиц, а вместо того очень нехудо поют, но весьма тихо и почти так, как снегири. Есть чайки, журавли, цапли, кулики, глупыши[64], топорки[65], ары, урилы, гагары. Морские звери:
бобры, сивучи, киты, нерпы. Речные: выдры, бобры; земные разных родов: лисицы, волки, медведи, горностаи, олени, соболи, зайцы, росомахи, рыси, тарбаганы[66], евражки[67], дикие бараны и ежи отменного рода[68]. Рыбы ловятся из морских: палтусы, треска, сельди; проходящие в речки: чавыча, кета, нярки, гольцы, каракатица и странного рода раки[69].
Коняги — люди рослые, здоровые, дородные, больше круглолицы, но есть имеющие и продолговатые лица; смуглые, волосы черные, а редко темно-русые, которые мужеский и женский пол стригут в кружок. Жены знатных мужей отличают себя от прочих тем, что, зачесывая несколько волосов наперед, подстригают до бровей и имеют косы; у иных бороды, а у некоторых грудь и плечи вместо косынок шитые[70]. Мужчины, женщины и девки средний хрящ в носу прокалывают, также искалывают все уши и нижнюю губу; шитые шеи имеют и мужчины, но немногие, а у каждого мужчины нижняя губа прорезана, и поэтому с первого взгляда показываются так, как с двумя ртами. В сделанную в среднем хряще носа дыру вкладывают длинную кость; а у кого есть бисер и корольки[71], те привешивают оные к ушам, к губе и к носу, почитая то за самую лучшую вещь и украшение. Бороды не стригут, рубах все не имеют, ходят босые, а дома и совсем нагие, только что спереди опоясываются каким ни есть звериным лоскутом или цветами и травой. Парки[72] носят бобровые, лисьи, медвежьи, птичьи, евражечьи, тарбаганьи, выдреные, собольи, заячьи, оленьи, росомашьи и рысьи. Камлея[73]— род парок из кишок сивучьих, нерпичьих и китовых. На головах носят шляпы, плетенные из елового коренья и травы, шапки, гнутые и выдолбленные из дерева. При ловле морских зверей употребляют стрелы, кои бросают из досок, а для войны есть у них луки и копья железные, медные, костяные и каменные. Топоры железные особого манера, состоящие в маленьком железце; трубки, ножи железные и костяные, иглы железные… До прибытия же нашего иглы делали сами женщины; нитки жильные, посуда деревянная, роговая — из диких баранов, глиняная, камнем выдолбленная.
Типы жителей острова Кыктак (Кадьяк)
Байдары и байдарки, обшитые сверх решетки вместо досок кожей наглухо, кроме люка, употребляют они тогда, когда удят рыбу и промышляют морского зверя. При исправлении всяких домашних надобностей и разъездов рыбу удят на море удами костяными, поводки при удах длинные из засушенной морской капусты, ибо одна стебель капустная бывает сажен по сорок и более. По рекам рыбу ловят каменными запорами, а колют носками[74], похожими на копья, в тупом конце коих бывает гнездо, в оное вкладывается слабо в зазубрины костяная, каменная или железная спица, привязанная жилой к деревцу. В заливах и бухтах морских красную рыбу стрелками убивают тогда, когда оная из воды мечется. Огонь добывают трением из дерева; освещаются зажженным в каменных посудах жиром тюленьим, медвежьим, сивучьим, китовым и котовым, положив туда травяные фитили.
О свадьбах их я ничего не знаю, не могу также и о новорожденных ничего сказать, кроме что таковым даются имена по первой с кем встрече, хотя бы какого зверя, птицы и другого тому подобного.
Похороны у разных поколений коняг бывают разные. Обрядов я сам не видел и потому ничего об оных сказать не могу; но то весьма верно, что иные мертвых кладут в байдарку с лучшим имением его и осыпают землей, а другие вместе с умершим и живого полоненника, бывшего рабом у оного, зарывают в землю. Кенайцы же тела умерших жгут со звериными кожами, приносимыми его родственниками.
При печальных обрядах по умерших стригут на голове волосы и лицо марают черной краской. Сие употребляют по родственникам, как-то: по отцу, матери, брату, сестре и другим ближним и любимым им свойственникам, а часто и по постороннему человеку, с коим жили в дружбе. Впрочем, если умерший кому неприятен или и вовсе не имел с ними дружества, хотя бы и родственник был, по таковом печальных знаков на себе не носят.
Общих болезней у них нет, кроме примеченной венерической, а оспы совсем не знают, и никогда там оной не бывало; люди сложения весьма крепкого и живут до ста лет.
Приезжающих гостей встречают, вымаравшись красной краской, и в лучшем их наряде, колотя в бубны и производя пляску, имея в руках военные оружия; а гости подъезжают точно так, как на сражение. Как скоро они приблизятся к берегу, хозяева бросаются в море по самые груди. Байдары и байдарки со всем возможным проворством выносят на берег; потом спешат поскорее вынести гостей из байдар и относят их поодиночке к первому учрежденному для игры месту на своих спинах; там, посадя всех по местам, все молчат до тех пор, пока не напьются и не наедятся. Первая и лучшая почесть состоит в том, что подают холодную воду, а потом мальчики разносят кушанье, жир, толкуши, состоящие из смешения жиров тюленьего, китового и сивучьего, иначе морскими львами называющимися. Также ягоды, как-то: бруснику, клюкву, черницу, княженику и другие, присовокупляя к тому и разные коренья; ягоды без смешения. Сушеную рыбу, называемую юкола; звериное и птичье мясо, у кого что случится лучшее. Соль им не известна. Каждое кушанье прежде всех должен хозяин начать сам есть и пить, а без того гости ничего не вкушают; посему надобно думать, что они иногда мешают и отравы. Хозяин, начав каждое кушанье, подает первейшему гостю, который, взяв несколько для себя, посылает прочее по порядку другому; и так доходит до самого последнего. Все остатки от кушанья обращаются к первому, а сей кладет в одно место; при отбытии же все это гости увозят с собой.
По окончании кушанья продолжают разговоры, а затем начинается игра с бубнами и побрякушками. Некоторые надевают разного и странного вида маски, сделанные из дерева и выкрашенные разными красками, а потом выносят гостей в сделанную особо большую казиму[75], в которую людей вмещается множество. Казима оная подобна небольшому храму, архитектура коего представляет нечто беспорядочное, грубое и варварское. Тут происходит игра со всеми по обыкновению их церемониями; покуда гости в оной пробудут, играют день и ночь непрестанно; усталые спят тут же, а проспавшись, опять принимаются за игру. Когда же вздумают разъезжаться, тогда кончится и игра; расставаясь же, с обеих сторон дарятся и торгуются имеющимися у них вещами. В сих казимах советы, договоры и разделы бывают, и когда занимаются важными советами, в то время женский пол в казиму не впускают.
Коняги и чугачи разговор имеют одинаковый, разговор и жизнь кенайцев же совсем особые.
Живут в землянках, имеющих стены, обитые досками; окна расположены наверху; оконницы делаются из кишок и пузырей разных животных, сшивая маленькие или узкие части жильными нитками, а вход с испода. Печей в оных нет, и огня не разводят, потому что довольно они теплы и без того; из таких же землянок и бани их состоят, в коих парятся травой и березовыми вениками. Жар в них производят каменьями, нажигаемыми в поварне и в баню приносимыми. Жар от них делается весьма великий и никогда угара не бывает; париться они отменные охотники. Кухня у них общая, в кою имеются двери, или лазеи, вокруг нее. Впрочем, жизнь их есть разбойническая: кто чаще, больше и удачнее что украсть успеет, тот через сие большую похвалу заслуживает.
Жен помногу не имеют, у редкого есть две; напротив того, хорошие и проворные женщины держат по два и по три мужа, и в том между мужьями не только никакой ревности нет, но еще и живут дружески.
Все они сухопутной езды не имеют, да и животных, способных на таковое употребление, там не находится, хотя много есть собак, но их не употребляют. Жители американских берегов и других островов ездят реками, речками и озерами в своих байдарках; о живущих же внутри Америки я ничего не знаю.
О божестве ни малейшего понятия не имеют и хотя говорят, что в мире есть два существа, или два духа — один добрый, а другой злой, но им никаких изображений не имеют и не поклоняются; словом, никаких идолов у них нет. О показанных существах не могут иначе изобразить, как что доброе выучило делать байдары, а худое оные портить и ломать. Посему можно заключить, сколь в тесных пределах содержится их разум; кроме того, в немалом у них употреблении колдовство и шаманство, суда и расправы не только порядочного, но и никакого почти нет. Из сего всяк ясно видеть может, что жизнь свою ведут они мало различную от скотской. В крови имеют удивительную горячность, что можно ощущать, подойдя ко всякому из тамошних жителей, а особенно женщины кажутся пылающими. От природы хитры и предприимчивы; в обидах мстительны и злобны, хотя с виду кажутся и тихи. О верности и справедливости их вообще, по причине моего там маловременного пребывания, сказать ничего не могу, ибо я видел от многих великие доказательства верности и постоянства, видел же тому и противное. Когда представляется им о каком деле, что выйдет из оного польза, то охотно принимают труд, хотя и мало им известен, но не щадят оного, если в прибытке бывают уверены. Народ вообще веселого и беспечного свойства; доказательством сему служат повседневные их игрища; и поскольку они в неограниченной и всегдашней живут распутности, так что домашнее их хозяйство в крайнем небрежении, да и понятия о том не имеют, и оттого часто вынуждены бывают терпеть голод и наготу.
Касательно же обстоятельного описания морских и воздушных явлений в продолжении нашего плавания и на местах, где останавливались жительствами, то особые ведены были тому каждодневные записки, и по прибытии моем в Охотск удержаны тамошним областным начальником господином Козловым-Угрениным, которые, думаю, он от себя не оставит представить куда следует, ежели они содержат что-нибудь достойного примечания[76].
ШОУМШЧУ[77]. Остров сей в длину от северо-восточной к юго-восточной стороне простирается верст на 50, а в ширину на 30, низмен. В средине острова на восточном берегу около моря высокий яр и каменные утесы, а близ берега множество кекуров[78]. На острове усмотрены разные металлы, в том числе и серебряная руда, которая прежде сего была разработана[79]. По ту же сторону выпала в море речка. По северную сторону к западу берег песчаный и местами каменист. На середине острова озеро окружностью около пяти верст, из которого в море выходит небольшая речка. Кроме сей главной речки, много есть и других мелких как озер, так и болот; во впадающие в море речки в мае и сентябре входит с моря рыба разных родов: лососи, горбуша, гольцы, курижи[80]; на море в тихую погоду промышляют удами терпуги, треону и рямжу[81]. Леса круглого нет, кроме мелкого ольховника, тальника, кедрового стланца, на котором растут мелкие орехи. Волнением на берег выкидывает китов и раков разных родов. На острове растет трава сладкая[82], из которой курят вино, купрень, кутагарник, морковник[83], кои жителям служат в пищу. Из крапивы женщины делают веревки и сети. Мышей на острове разных родов множество, коих по-тамошнему называют наушьчичи[84].
На сем острове ясачных 44 души.
ПОРОМУСИР, или ПОРОМУШИР[85]. Второй остров от первого отделяется проливом около двух верст, где во время нужды можно иметь отстой одному судну, однако не без опасности, ибо дно в проливе состоит из каменистых гор. Ежели по несчастью судно на якоре не удержится, то бывает подвержено крайней опасности, потому что берега там крутые и каменистые, а по узкости пролива отбежать от них невозможно. Пример несчастного приключения в сем проливе случился в 1741 году, когда там погибло морское казенное судно. Остров сей простирается от северо-востока в южно-западную сторону; величиной вдвое больше первого, горист, речками и озерами весьма изобилен; лесу на нем нет никакого, кроме стланца и ельника, который жители употребляют на дрова, а на строение юрт собирают выкидываемые из моря разных родов деревья, в коих бывают немалые куски и камфорного дерева[86]. Растет на острове сладкая трава, крапива, кислица, шеломайник[87], чакича[88], лютик, корень которого замаривают и, столча, мажут стрелы для отравы зверей. На острове водятся красные лисицы, волки и множество мышей разных родов. Ясачных на сем острове 76 человек.
ШИРИНКИ[89]. Отстоит от второго через пролив около 20 верст, который в тихий день по течению прогребают в 4 часа. Вокруг всего острова утес и камень сыпучий, поэтому для судов пристаней не находится; пристают же к нему на байдарах для промысла на пишу зверей и на платье птиц, называемых ара[90], в тихое время, когда волнения с моря не бывает. Остров в окружности имеет около 40 верст и равен как в длину, так и в ширину. На нем есть круглая сопка, водятся сивучи и нерпа, а красные лисицы заносимы бывают только на льду с других островов. Растет корень сарана, упява, усут, кутат и сладкая трава; ягод, кроме шиши[91], не родится, лес растет кедровый, небольшой стланец и ольховник. Нет на нем текущих рек, ни ключей, ни источников, а только ямы и рытвины наполняются дождевой водой, которой приезжающие для промысла курильцы довольствуются и бывают подвержены опасности, потому что кругом острова с утесов всегда сыплются немалые камни, которыми не только людей, но и птиц иногда убивает, поэтому на нем и жителей нет.
МАКАН РУР АСЫ[92]. Сей остров от третьего расстоянием около 60 верст, в длину простирается верст на 20, а в ширину на 10. Берег окружен горами наподобие хребтов, а между ними есть луговые места; морошки и шикши родится на нем немалое число. Леса, кроме кедрового, ольхового, малого стланца и рябинника, никакого не растет. Коренья растут: сарана, упява, миту[93], куташ, черемша и сладкая трава. Около острова в малом количестве водятся бобры, нерпы и красные лисицы. Озер и речек нет, а изобилует по берегу ключами. Гаваней не только для больших судов, но и для лодок не имеет.
АНАКУТАН, или АНЕКОТАН[94]. Расстоянием от четвертого около 35 верст, в длину простирается около ста верст, а в ширину 15 верст. На этом острове две сопки: первая, окруженная небольшими сопками и хребтами, по-курильски называется Асырминтар, что значит, что она наперед сего горела. Она стоит на лопатке ко второму острову, окруженной утесами и высокими горами; тут водятся птицы глупыши и ары. При лопатке и восточной стороне на самом проливе отпрядной камень — кекур, на котором также плодятся глупыши и топорки. Вторая сопка стоит посредине острова, называемая Амкаусар[95], которая также наперед сего горела; возле сей сопки есть озеро в длину на 4, а в ширину на 2 версты; но рыбы в оном никакой не находится. Третья сопка близ лопатки к шестому острову, называемая Тоорусыр[96], стоит посреди озера, в окружности имеющего до 15 верст, в котором рыбы, так же как и в первом, никакой не водится. Леса стоячего годного, кроме кедрового стланца и мелкого ольховника, нет никакого; а для пищи растут коренья миту, усут; ягоды шикша, голубица, жимолость, рябина и морошка, трава шеломайник, кутагарник и малое количество травы сладкой. Красных лисиц иногда бывает на этом острове довольно, а бобров и нерп мало. На северной стороне бухт песчаных шесть: на восточной посредине острова — одна; а по другим сторонам есть бухты и пристани каменистые, в которые байдары входить не могут. Из гор и из падей острова текут каменистые речки, в кои во время прибылой воды заходят гольцы и горбуша.
АР АМАКУТАН, т. е. САРАННОЙ, или ХАРАМОКАТАН[97], есть шестой остров и от вышеописанного острова отстоит верст на шесть. Посредине его находится сопка, которая прежде горела, на сопке к северной стороне есть озеро безрыбное, в длину на 5, а в ширину на 2 версты; при озере два каменистых острова, на которых водятся чайки и гуси; на восточной стороне сопки два озерка, по-курильски называемые Тонтоу и Руи. На острове растут коренья: сарана, миту, уаява, куташ, трава сладкая, шеломайник и черемша; ягоды: шикша, морошка, рябина; лес — стланец кедровый, ольховник и рябинник небольшой. На острове две речки, из коих одна к северу впала в песчаную бухту, а другая к западу; обе безрыбные; берега на острове каменистые. К проливу пятого острова в восточной стороне сопка, подножие и верх ее составляет белый песок. На острове водятся в небольшом количестве красные лисицы, бобры, нерпы. Для промысла их приезжают курильцы с других островов, ловят сетями, сделанными из крапивы, и бьют из лука стрелой. В утесах сего острова есть металл наподобие железа, а другой с искрами в белом камне.
СЫАСКУТАН, или ШИЯШКОТАН-остров[98], отстоит от предыдущего на 50 верст; течение, между ними от прилива и отлива случающееся, бывает весьма быстро. Он имеет в длину около 80, а в ширину около 5 верст. На нем две каменные сопки: одна стоит на северо-восточном краю и по-курильски называется Синнарка; она прежде сего горела и вышла наподобие хребта, куда ходят пешие. Подле той сопки есть небольшие каменные горы и каменистые места. Другая сопка большая стоит близ лопатки на северо-западном берегу; по обеим ее сторонам каменистые места, и от самого верху до берега гориста. Посредине острова по обеим сторонам есть бухты песчаные, а кроме них других способных к приставанию и промеж гор низменных мест нет. С сего острова, минуя два следующих, перегребают прямо на остров Муссыр; а отстоят они около 35 верст.
ИКАРМА, или ЕГАРМА[99]. От сего острова до предыдущего расстояния около 12 верст; в длину имеет он около 8 верст. На нем есть сопка, которая горит временно[100]; берега его кое-где каменисты, а в другом месте песчаны; на каменистых видны серные источники, а к песчаным можно приставать лодками. Ни озер, ни речек на острове не находится, кроме одних источин; растет коренье: упег, сарана, кутагарник, сладкая трава, шеломайник; лес мелкий: кедровый, ольховник, тальник и рябинник; птицы водятся: гуси, чайки, а по утесам глупыши, топорки; звери — нерпы только и бобры, и то в малом количестве.
ЧИРИНКУТАН, или ЧИКУРКОТАН[101], расстоянием от Икарма на 30 верст; в длину и ширину имеет около 15 верст; на нем с краю моря есть курящаяся сопка, на которой всегда сыплется камень, отчего сделалась на ней падь. Вокруг всего острова горы и утесы каменные, и потому для байдар нет способных пристаней. Трава на нем растет всякая; местами небольшой ольховник; птицы плодятся ары, топорки, глупыши и небольшие черненькие птички с красным носом и высоким на голове пером, называемые курикуры, а другие еще меньше сих, черные ж, с белыми глазами, красным носом и тремя перышками на голове наподобие рожков, называются турутуры[102], поют звонко и живут в норах, когда высиживают цыплят; обе сии птички водятся по утесам и в щелях. Для промысла сих птиц курильцы с острова Сыаскутан приезжают в летнее время и из кож их шьют себе платье, и особенно для этого предпочитают кожи глупышей. Когда сии птицы бывают еще молоды и от гнезд удаляться не могут, то, их хватая, вываривают из них жир и запасают оный для зимы, потому что они так жирны, что кроме оного и тела почти не находят. Во время высиживания глупышами детей в гнездах человеку подходить к ним опасно, ибо они из рота рыгают и брызгают жиром, подобно как водой, и им своих детей кормят, собирая оный с моря. Гнезда у глупышей по косогорам в густых травах. Топорки же вьют гнезда в утесах, щелях и земляных норах; во время ловли жестоко кусаются; детей кормят морской рыбой, подобной сельдям, таская оную из моря.
МУССЫР, или ЕГАКТО-остров[103], от предыдущего разделяется проливом около 35 верст; в длину и ширину на 3 версты. Подле него находятся два отпрядных камня, или кекуры, из которых на одном плодятся чайки и урилы, по-курильски «чуромыссыр», а на другом сивучи, по-курильски называемые «сыяго». Сей остров каменист и не имеет ни ручьев, ни ключей, а воду, остающуюся после дождей, достают из ям; пристань на нем весьма худа. Около сего острова много морских зверей — сивучей, кои на нем и плодятся. В июне телят бывает довольно, для промысла которых приезжают курильцы с разных островов; больших стреляют из лука и ружья, а малых бьют палками; мясо их употребляют в пишу, а кожа молодых идет на обувь и одежду. В этом острове леса нет никакого, и курильцы для варения пищи воду и дрова привозят с собой.
РАХКОКЕ, или РАХКОТИ[104], одиннадцатый Курильский остров, разделяется от предыдущего проливом на 120 верст; в длину и ширину имеет около 20 верст. Он ныне сделался необитаемым и состоит из одной горы, или сопки; из прежних же его описаний видно, что на нем росли травы, в которых водились птицы, что весь его утес осыпался камнем и землей и почти третью часть сопки сорвало и разметало вокруг острова. А ныне, объявляют некоторые, что в 1777 году он горел и сопка оттого рассыпалась; где же прежде была глубина 13 сажен, там ныне песчаные мели, на коих ложатся и телятся сивучи в великом множестве, а птицы, не имея притонных мест, удалились.
МУТОВА, или МАТОУСА-остров[105], отстоит от вышеописанного на 45 верст; длины и ширины имеет на 30 верст. На полуденной его стороне есть превысокая дымящаяся сопка, которая часто выметает горячие каменья; а к северному концу увалы и ровные места, на которых, равно как и в полях, растут травы: сладкая, шеломайник, кутагарник, кислица, щавельная и других родов, и как на других островах, разные сараны. Сверх сего на этом острове растет трава выше человека, дудка у нее толстая, наверху лист круглый и широкий наподобие шляпы, так что человека, в оной находящегося, никакой дождь не может[106] промочить. Лес на острове мелкий ольховник, кедровник и рябинник; из зверей водятся одни лисицы; песчаные берега сего острова изобилуют бухтами и байдарными пристанями. Около острова водятся бобры и нерпы, и для промысла их приезжают те же курильцы, которые промышляют на описанных островах. По утесам сего острова плодится довольно всяких птиц. Рек рыбных совсем нет. Возле острова сего лежит другой, низменный, без хребтов, на котором растет всякая трава и птиц морских немалое число, а гуси линяют на месте сем, курильцы их промышляют и сушат. На этом острове ясачных 3 человека, жен 85, детей мужеского пола 14, женского 28.
РАСАГУ, или РАШАУА[107], третий на десять остров, отстоит от предыдущего на 40 верст; в длину и ширину простирается по 30 верст. На нем есть высокие хребты, а кругом утесы; берег морской каменист, песчаных мест мало. По косогорам и хребтам растет хороший березник, ольховник и кедровник, а под горой по полям и ровным местам всякая трава, и между прочим весьма высокая, с большим листом. Зверей, кроме лисиц, на этом острове нет, и те в малом количестве; по утесам и камням водятся всякие морские птицы; около острова водятся бобры и нерпы. Малое число жителей острова сего нравами и образом жизни подобны курильцам, живущим на первых островах, и говорят одинаковым языком.
УСАСЫР, или УШИШИР-остров[108], отделяется от третьего на десять проливом около 17 верст; длины и ширины имеет по 25 верст и состоит из двух небольших островков; берега первого состоят из утесов наподобие яру, а поверхность оного ровное место с увалами, где местами растет всякая трава; посредине оного растет довольно морошки; зверей не водится никаких. Конец другого острова за проливом низок и травянист, а потом начинаются высокие хребты, с восточной и северной стороны утесы, а местами кекуры, с полуденной стороны в остров прошел залив наподобие круглого озера; посредине залива два небольших острова с сопками, а в самом устье залива стоит большой кекур. На сем острове между прочими травами есть и высокая трава с большим листом, сладкая, шеломайник, кутагарник, кислица и разные сараны. Берег вокруг залива песчаный, и как близ оного, так и близ морского берега бьют горячие и кипящие ключи друг возле друга; близ больших ключей яр высокий, где сера горючая и селитра накапливается, отламывается большими глыбами и валяется по берегу в великом количестве. Остров сей безлесен, а вокруг гор и хребтов по низким местам разных морских птиц плодится великое множество, как-то: ары, глупыши, топорки, урилы, курукуры, турутуры, разные чайки, серые гуси и величиной с косаточку птичка с сероватыми на крыльях и спине перьями, белым брюхом и кривым носом, называемая кагарка[109]. Курильцы с разных островов для промысла их приезжают в летнее время и живут до осени; напромышлявши же их, сушат, а из глупышей вываривают жир.
КЕТОЙ[110] есть пятый на десять остров и от вышеописанного отстоит на 36 верст; в длину 30, а в ширину с 10 верст. На нем хребты и горы с белыми утесами; под хребтами и увалами растет березник, ольховник, рябинник, кедровник, стланец, а особенно же толстый камышник с коленцами[111] и крепкое дерево, похожее на ельник, на котором растут красные с косточками ягоды, подобные вересу: оно по-курильски называется «райма». Под увалами в падях и по берегам растут разные травы, между прочими и высокая, на толстой дудке, с большим и круглым листом, шеломайник, сладкая, кутагарник и сараны довольно. Водятся на этом острове белые лисицы, сиводушки[112] и красные; около острова бобры и нерпы, но в малом количестве.
СЕМУСЫР, или ШИМУШИР-остров[113], от пятого на десять острова отстоит на 30 верст, в длину имеет 130, а в ширину 10 верст. На нем 4 сопки, из коих одна стоит близ лопатки к пятнадцатому острову, по-курильски То ето-Кусыр называемая[114]; у подножия ее растет весьма густой камышник и березник; в лопатку вошла бухта в длину верст на 10, а в ширину на 3, с устьем шириной 200 сажен; в ней водятся одни нерпы. Вторая сопка, называемая по-курильски Итанкиой[115], верх имеет плоский; она прежде сего горела, отчего стоящий у подножия ее стланцевый лес и коренье выжжены. Третья сопка, называемая Иканмикот, вышла к восточной стороне гребнем, у подножия ее каменья. Четвертая сопка Анеиусы; на ней находят каменья, кои употребляются к стрелам вместо железцов. У ее подножия стоят горы и высокие каменные утесы. Вокруг всего острова и по берегу каменья и утесы; с восточной стороны расположены небольшие три песчаные губы, но, по причине мелкости и великого волнения, неспособные для байдарной пристани; на северной стороне посредине есть бухта, удобная для пристани. Озер и рыбных речек, кроме малых источин, нет; коренья, трава, стланец, березник и камыш мелкий такие же, как и на прежних островах; из зверей водятся лисицы бурые, сиводушки и красные, весьма недобротные; бобры, нерпы и сивучи, но в малом количестве; ягоды — рябина, шикша и кедровые орехи бывают годом. От сего острова проливом до следующего около 20 верст.
ЧИРПООЙ[116], седьмой на десять остров, в длину и ширину простирается на 25 верст и разделяется проливом в 4 версты; в проливе на кекурах плодятся ары и топорки. Первый остров по-тамошнему называется РЕПУНКИ ЧИРНОЙ[117], на нем горелая сопка, из которой по всему острову наметало каменья. Мыс сего острова, вытянувшийся к проливу шестнадцатого, называется Тонукарасы, что означает, что с него смотрят через пролив. Тут есть песчаная губа, но, по всегдашнему волнению, отстой и для байдар опасен. Лисиц красных на острове, а бобров и нерпы вокруг острова, весьма мало. Для пищи растет кореньев и черемши довольно, так же как и на прочих островах. Леса, кроме прутника рябинного, не растет никакого. На сем острове речек нет никаких; в одном только месте бежит из утеса ключ кислого вкуса, как квас, а когда согреется, то кислота в воде пропадает.
Отделившийся от сего острова островок в длину имеет около 10 верст. На нем есть горелая сопка, вытянувшаяся гребнем, гладкая; при подножии сопки — горы и каменные утесы. По причине каменистого берега и постоянного волнения около всего острова нет ни единой байдарной пристани. К проливу восемнадцатого острова на самой лопатке стоит камень и небольшой залив, в котором в летнее время сивучей бывает довольно. Ни лесу, ни озер, ни рек, кроме малых источин, нет; коренья растут те же и в таком же количестве, как и на прочих островах. От сего острова до следующего — пролив с 25 верст.
В расстоянии 30 верст от сего острова между севером и западом есть еще островок круглый, называемый СИВУЧИЙ[118], длиной около 12 верст; на нем сопка, у подножия которой горы, хребты и утесы превысокие; лес — стланец кедровый, ольховый, тальник и рябинник; годом бывает ягод и орехов кедровых довольно; коренья же растут те же, что и на прочих островах; вокруг острова каменистый берег и высокий утес; около острова сивучей довольно, бобров и нерп мало; по утесам водятся ары, топорки, глупыши, чайки и гуси в довольном количестве.
УРУП, восьмой на десять Курильский остров, отстоит от предыдущего на 25 верст; длиной около 200, а шириной 20 верст. По сему острову рассеяны хребты и высокие горы; на поверхности их голец, щебень и утесы; а между ними — пади и глубокие речки. На северном конце острова верст на пять низменное место, на котором родятся разные коренья; близ сего острова неподалеку друг от друга лежат четыре маленьких островка. На нем как около хребтов в падях и над речками, так и по всему острову на северном и восточном берегах растет хороший березник, ольховник, рябинник и тальник стоячий высокий, между ними растет райма и еще лес, подобный березнику; лист на нем такой же, а по крепости и цвету подобен цвету черемухи. По всем гористым местам растет стланцевый кедровник и прегустой камышник местами в обыкновенную трость. Из хребтов выпадают хорошие речки, в которые во время лета идут из моря гольцы, кунжи и горбуши. На северной стороне посреди острова большое озеро, откуда течет в море речка, в которую из моря идет рыба разных родов. Подле моря на ярах, в падях и вблизи речек растут большие травы, высокие, с толстой трубой, сладкие, из коих сидят вино, кутагарник, морковник, шеломайник, черемша, разная кислица, приморский пырей и другие болотные травы; на сухих местах в довольном количестве растут разные цветы, зверобой, разных родов сарана и коренье, называемое миту и чакича. На северной стороне по многим местам родится довольно полевого гороха, земля местами черная и влажная, ягоды родятся рябина, крупный сладкий шипишник; лисицы водятся красные и беловатые и великое множество крыс. Около острова по многим местам — бухты, которые служат байдарам вместо пристаней, а на полуденной стороне острова есть и такая, где могут приставать всякие суда. Около острова как на полуденном, так и на северном конце и в утесах видны жилы наподобие серебряной руды, а по другим местам разного вида беловатые и красные, из которых три камня привезены были в Иркутск дворянином Антипиным[119], бывшим на сем острове, и по исследованию Карамышева[120] нашлось, что в одном из них медная колчеданная руда со вмешанным кварцем может дать из 100 от 10 до 15; в другом стальноплотный чистый колчедан, содержащий большую часть серы горючей и несколько железа, к тому примешан кремнистый кварц; из сего колчедана можно делать горючую серу, зеленый купорос и красную краску. В третьем — серный колчедан, содержащий весьма малую часть меди, сидящей в горноскальной, с малою частью смешанной породе. Около острова водятся бобры и нерпы, для промысла оных приезжают мохнатые курильцы с островов Еторту, Кунасыр, Чикота и других и живут до августа, а некоторые остаются тут и зимовать.
ЕТОРТУ-остров[121] от вышеописанного отстоит на 30 верст и как в длину, так и в ширину простирается на триста верст. По сему острову рассеяны хребты, горы и высокие сопки, из коих одна на северном конце беспрестанно курится, а иногда выбрасывает и пламень. На поверхности хребтов — голец, щебень и утесы, между коими пади и глубокие речки. Около рек и по всему острову растет толстый березник, ольховник, рябинник и тальник высокий, между ними растет райма и другой лес, подобный березнику; по сему острову камышник толщиною в трость; а по ровным местам растут травы и цветы, земля влажная и черная, на которой, вероятно, всякий хлеб мог бы родиться. По полям и подле моря на ярах растут разные травы: сладкая, шеломайник, кутагарник, черемша, кислица и высокая трава на одной дудке с большим листом. К полуденной стороне почти с половины острова по горам и ровным местам начался лиственничный лес, который вблизи моря не толст, а подале годится на строение. Черных медведей, соболей, лисиц, крыс и другого гнуса в лесах довольно. Берег около всего острова состоит из широких губ и бухт и песчаных с утесами мысов; из хребтов в бухты и губы впадают речки, в коих в летнее время бывает такая же рыба, какая на предописанном острове; в речки, вышедшие на северную сторону, летом входит всякая рыба, а в сентябре и ноябре кета и белая рыба. На той же стороне вблизи северного конца большое рыбное озеро, из которого в море течет речка. Около острова в тихие дни на байдарах ловят удами треску, палтусы, ряжму и другие рыбы. По разным бухтам на сем острове большими семьями живут мохнатые курильцы[122], мужеского полу 92, женского 117, малолетних мужеска 38, женска 72. Около острова водится только нерпа и сивучи небольшого рода: недостаток других морских зверей награждается выкидываемыми на берег китами и большими косатками.
КУНАСЫР, или КУНАШИР-остров[123], отстоит от вышеописанного на 40 верст и простирается в длину на 150, а в ширину на 50 верст. Вдоль острова протянулись сопки и высокие хребты; но посредине есть ровные и низменные места. Подле хребтов по падям растет ельник, листвяк, березник, ольховник, рябинник, тальник и местами стланцевый кедровник, а по ровным местам — еловый и лиственничный лес годный. По низким местам посредине острова лес редкий, кустарник, трава растет всякая, поля хорошие, где всякому хлебу родиться можно. Около берега местами растут те же травы, какие и на других островах; сладкая трава весьма толста и высока. Из зверей водятся черные медведи, соболи и лисицы, а в реках выдры.
На полуденном конце сего острова от хребтов верст на пять — низкое место, где вымывает из моря жемчужные раковины, довольное число которых валяется по песку и употребляется курильцами вместо тарелок. За мысом из бухты с моря залив большой, подобный озеру; в него из хребтов пала речка, в которую в летнее время из моря входит рыба всяких родов. Повыше лопатки[124] низкого места большое озеро, из которого в море бежит речка, и по ней из моря осенью в озеро накапливается довольное число кеты и белой рыбы. На северной стороне подле моря есть также озера, около берегов промышляют сетями треску, палтусину и других родов рыбы довольно, и между ними род рыбы, подобной стерлядям. На острове живут местами мохнатые курильцы, мужчин 41, женщин 93; детей мужеска полу 27, женска 33. На сем острове построена крепость и обведена рвом.
ЧИКОТА, или ШИГОДАН[125], двадцать первый Курильский остров, отстоит от вышеописанного на 70 верст; в длину имеет 120, а в ширину 40 верст. На нем, так как и на прочих, есть горы и сопки, речки и озера, лес растет такой же, как на предыдущем. По речкам и озерам живут мохнатые курильцы, промышляющие в море и озерах рыбу. Звери водятся лисицы и соболи.
МАТМАЙ, или АТКИС-остров[126], от острова Чикота отстоит на 20, а от Кунасыра на 25 верст. Величина сего острова неизвестна, а некоторые японцы думают, что он есть часть материковой земли; но мы того за верное принять не можем и точно не знаем, островом ли его считать или материковой землей.
На южном конце Матмая есть городок того же имени[127], где живет начальник. Величина земли владения японцев и китайцев не известна. Собственно же Матмаем владеют мохнатые курильцы, неподвластные ни китайцам, ни японцам, и имеют свои законы. Каждая их часть имеет начальников — старших в роду, которые, правя как хозяева, главные повелители; но есть ли у них главная особа — неизвестно.
Японцы и китайцы для торга с курильцами приезжают на Матмай судами, привозят им платье из бумажных и шелковых материй, лаковую посуду, сорочинское пшено[128] (важу[129]), табак, сабли, ножи, котлы, топоры и прочее; а от них в мену получают бобров, нерпу, мех разных зверей, китовый и других морских зверей жир, рыбу, орлины, перья и прочее.
На известном нам берегу Матмая, то есть на мысе, протянувшемся к северу, везде высокие горы, лежащие хребтом к восточной стороне. В средине острова между хребтами есть пади или широкие увалы, множество рек, текущих в море, морских заливов и губ для гаваней довольно. На Матмае растет дуб, бук, вяз, липа, березник, тальник и много другого леса, в России неизвестного. В хребтах растут большие орехи, в полях травы неизвестные, ягоды: земляника, шикша, морошка, шиповник. В лесах водятся черные медведи, лоси, олени, дикие козы, мелкие соболи, лисицы, зайцы, а по речкам выдры. Диких коз жители стреляют из лука и ловят облавой. Птиц по озерам всякого рода довольно.
Курильцы о Боге никакого понятия не имеют, а объявляют, что в старину кто-то в тумане сходил с неба на землю; обожают птицу филина и имеют множество болванчиков, как мунгалы и тунгусы. Мертвых зарывают в землю и верят, что они живут под землей.
Курильцы все отращивают бороды, которые от самых глаз закрывают все лицо; по всему телу имеют мелкие волосы, а на груди густые и черные, отчего и получили название мохнатых.
Начальники и зажиточные люди носят японские и китайские азямы[130], а прочие — шитое из кож медвежьих и диких коз, так же и тканное из лыка платье. В шитье оного упражняются женщины. На последних трех островах жители говорят на одном языке и, разговаривая, часто гладят бороды и брюхо и, гладя ладонь о ладонь, гогочут: «га, гое, га». Письмян же никаких не имеют. Во время кушанья всякий хозяин или старшина разрезает поставленное, как-то рыбу и прочее: первый кусок кладет себе, а потом делит по старшинству. Во время их кушанья все сидят кротко и молчат; старший же при разделе гогочет.
Курильцы мохнатые в последних четырех островах живут на балаганах, устроенных на столбах, обложенных и покрытых травой. Ежели в балагане кто умрет, то на другом месте делают новый.
БЕРИНГОВ, или КОМАНДОРСКИЙ, остров безлюден, имеет низкое положение и каменист, а особенно в юго-западной стороне, и лежит в 250 верстах прямо на восток от реки Камчатка, под 185° долготы. Сей остров содержит в длину от 70 до 80 верст, а простирается от северо-запада к юго-востоку в таком же направлении, как и Медный остров, получивший сие название оттого, что море выбрасывает на берега большие и малые куски самородной меди, которой там такое множество, что можно бы оною производить весьма выгодный торг с китайцами, у коих сей металл весьма дорог. Некоторые из сих медных кусков имеют такой вид, как будто бы прежде были растоплены. Хотя местоположение сего острова и невысокое, однако он имеет много холмов. Море выбрасывает иногда на сей остров настоящее камфорное и еще другое дерево, которое имеет белый цвет, мягко и благовонно.
МЕДНЫЙ остров лежит в 60 или 70 верстах от юго-восточного носа Берингова острова и в длину содержит около 50 верст.
Алеутских островов число неизвестно. Сии острова лежат почти в 50 верстах от Медного острова и простираются от востока к югу. АТТАК есть ближайший. Он кажется обширнее Берингова и лежит от запада к юго-востоку в 20 верстах, от оного к востоку находится САМИЯ, неподалеку же от восточного края лежит еще один небольшой остров. В южной стороне от морского пролива, отделяющего оба острова, находится АГАТТУ, почти в том же самом положении, и в длину имеет не более 25 верст. Все сии острова лежат между 54 и 55° северной широты. Жители сих островов по большей части питаются сушеной рыбой и разными зверями.
За Алеутскими островами следуют АНДРЕЯНОВСКИЕ острова, которые простираются даже до ЛИСЬИХ и дополняют ряд островов от Камчатки до Америки. Сии острова Андреяновскими называются по той причине, что Андреян Толстых во время своего путешествия в 1760 году был почти на всех сих островах.
Остров АЯГА[131] содержит в окружности около 150 верст, и на нем есть многие высокие и каменистые горы, промеж которых лежат болота и тундра; высокие дерева совсем не растут. Растения тамошние суть почти те же самые, какие находятся и на Камчатке. Из ягод есть: водяница, или шикша, но изредка попадается и голубица. Числа жителей определить невозможно, потому что они беспрестанно переезжают на байдарах с одного острова на другой.
КАНАТА лежит в западной стороне от Аяги и имеет в окружности 200 верст. На сем острове есть высокая огнедышащая гора, около которой жители собирают летом серу. У подошвы сей горы находятся горячие ключи, в коих жители варят себе пишу. В прочем же остров сей не имеет никаких текущих вод, и жителей насчитывается только до 200 человек.
ЧЕТХИНА лежит в 40 верстах от Канаги в восточную сторону и в окружности имеет около 80 верст. На нем есть многие каменистые горы, из коих достойна примечания так называемая Белая сопка. На низменных местах находятся также горячие ключи; однако изобильных рыбой текущих вод совсем нет. На сем острове живут только четыре семьи.
ТАГАЛАК[132] имеет в окружности 40 верст и лежит в 10 верстах к востоку от Четхина. На сем острове каменных гор мало, а изобилующих рыбой текущих вод вовсе нет. Притом не растут на нем и такие травы, которые бы можно было употреблять в пищу. Берега его сплошь каменисты, поэтому опасно приставать к оным на байдарах. Жителей же токмо четыре семьи.
АТХУ лежит от Тагалака к востоку же в 40 верстах, а окружность его простирается до 360 верст. Неподалеку отсюда есть пристань, где суда на якоре могут стоять безопасно. На сем острове много гор, из коих вытекают разные речки, в море впадающие, и в одной из них, текущей к востоку, водится весьма много рыбы. Жителей на сем острове около 60 человек.
АМЛАГ[133]— гористый остров, лежит к востоку в семи верстах от острова Ахту и содержит в окружности своей 300 верст. На нем жителей также 60 человек; но он имеет изрядную пристань и отменно изобилен годными в пищу кореньями. Малых рек на сем острове много, но рыба водится только в одной, текущей к северу.
Жители сих островов живут в подземных пещерах, в коих огня не разводят и зимой. Рубахи или парки свои делают из кож птицы ару и топорка, коих ловят силками. Во время дождливой погоды носят они еще и другое платье, сшитое из тюленьих и сивучьих кишок. Рыбу камбалу ловят они деревянными удами и едят сырой. Они никогда и ничем впрок не запасаются; поэтому, ежели во время бурной погоды не могут выезжать на рыбную ловлю, вынуждены бывают питаться морской травой и улитками, которых собирают около берега и едят также сырыми. Морских бобров[134] ловят они в мае и июне следующим образом: во время тихой погоды выезжают они на нескольких байдарах в море и, увидя бобра, стреляют по нему из гарпунов, а потом подъезжают так близко, что он никак не может уйти. Равным образом ловят они и тюленей. Они и во время самой жестокой стужи обыкновенно своего платья не переменяют, в чрезвычайные же морозы жгут только сухую траву и греют около огня свое одеяние. Женское и детское платье шьется у них из бобров, и точно так же, как и мужское. Если случится им ночевать вне своего жилища, то вырывают они в земле яму и ложатся в оную спать; причем одеваются только платьем и рогожами, сплетенными из травы. О будущем совсем не помышляют и думают единственно о настоящем; о законе не имеют ни малейшего понятия и не полагают никакого различия в рассуждении благопристойного и неблагопристойного.
Следуют за Алеутскими и Андреяновскими и лежат между 53 и 55° северной широты и между 210 и 218° долготы, а потому и примыкаются к Америке.
УНАЛАШКА, или АГУНАЛЯСКА[135], — знатнейший Лисьевский остров, по свидетельству одних, имеет в длину 120, а по другим — 200 верст, в ширину от 10 до 18 верст, а лежит под 53°29′ северной широты и от 213 до 215° долготы. С северной стороны сего острова есть три залива, из которых один, называемый Удага, простирается по северо-восточной и юго-западной стороне почти до самой половины острова. Леса на нем никакого, кроме стланца талового, не находится; ясачных и неясачных жителей до 200. Мужчины платье носят птичье и кишечное, камлеи и шапки деревянные, а женщины котиковые, в губах и носу носят кости, в ушах бисер и корольки разного цвета, но преимущественно белого, волосы спереди стригут, а сзади вяжут пучком и выпускают виски; юрты строят из наносного леса, вкапываясь в землю на сажень; по разным речкам промышляют рыбу красную, белую, кижич, гольца и горбушу; и к пище служащие ягоды: малину, шикшу черницу, сарану, сладкую траву, корень макарша и другой, желтый, подобный осолодке[136]. На сем острове водятся лисицы черно-бурые, сиводушки и красные; морские нерпы, сивучи и малое число бобров. Обыватели Уналашки на промысел зверей и китов выезжают на байдарах в мае человек по 100; стреляют из луков и мечут с доски стрелой, которая длиной около двух аршин и у которой в конце вставляется острая кость или камень, служащий вместо железца, к стрелам привязывают пузырьки, чтоб они не могли потонуть.
Типы жителей острова Уналашка
УМНАК-остров отстоит от Уналашки на 5 верст, длиной от 100 до 150, а шириной от 7 до 15 верст. На западном краю северного берега находится довольно пространная гавань и залив, в котором лежит небольшой каменистый островок АДУГАК, а на южной стороне есть другой, называемый ШЕМИЛГА. Леса на нем, кроме стланца, нет никакого, посредине острова есть горящая сопка, от которой по низменным местам исходят горячие ключи; жители в них варят мясо, рыбу и коренье; звери водятся: лисицы черно-бурые, сиводушки и красные, нерпы, бобры в малом количестве; жителей до 30 человек, обходительны все.
Внешний и внутренний вид алеутских юрт-землянок на острове Уналашка
КИГАЛГА-остров[137] лежит от Уналашки к востоку в 5 верстах; в длину имеет не больше 10, а в ширину 1 версту Леса и речек на нем нет, а для пищи растет сарана, коренье, сладкая трава, ягоды — шикша; на нем водятся лисицы тех же родов и нерпы, а бобров нет.
АКУТАН-остров[138], отделенный от вышеописанного острова проливом верст на 20, в длину имеет 40, а в ширину от 5 до 10 верст, утесист и способной гавани не имеющий; леса на нем, кроме стланца, не растет; звери, кроме бобров, те же, что и на прочих островах, то ж разуметь должно о травах и ягодах. В речках рыбы не бывает. Жителей 40 человек.
АКУН-остров от Акутана отстоит на 1 версту; в длину имеет 35, а в ширину от 10 до 15 верст; не имеет никакой гавани, кроме бухты на северной стороне; лес растет стланец; речки хотя на нем и есть, но рыбы в них бывает мало. Сверх коренья растут обыкновенные ягоды; звери водятся: лисицы бурые, сиводушки и красные, нерпы, бобров же не бывает. Жителей ясачных и неясачных 50 человек.
АВАТАНОК-остров от вышеописанного отделяется на восток проливом на 30 верст, в длину имеет 20, а в ширину — от 3 до 5 верст; гавани не имеет; жители, коих числом до 20, в пишу употребляют траву, коренья, сарану, ягоды; речки хотя и есть, но безрыбны; звери водятся те же, как и на прочих островах; бобров не бывает; от сего острова на юго-восток лежит остров КИГАЛКА через пролив на 20 верст. Остров сей имеет в длину 20, а в ширину от 5 до 7 верст; гавани, кроме морской бухты, к судовому отстою способной, никакой не имеется; речки безрыбны; жителей 40 человек. Род их жизни такой же, как и на прочих островах. Звери и травы те же, что и на других.
УГАМОК-остров от Кигалки отстоит на 5 верст; жителей на нем 7 человек, кои имеют тот же образ жизни, что и на прочих островах, звери водятся только красные лисицы и нерпы.
Внешний и внутренний вид малой юрты. Женщина с Уналашки и бытовые предметы, которыми она пользовалась: «В: копарулька, которой вырывают из земли разные коренья для своей пищи; С: корзинка травяная; D: чирел травяной, который употребляют вместо постели (
КАДЬЯК-остров лежит к северо-востоку и от Уналашки отстоит на 800 верст. Величина сего острова, за опасностью нападения островитян, точно не известна, но полагают в длину 200, а в ширину от 20 до 30 верст. На восточном носу оного есть бухта, в которую впали многие речки, изобильные рыбой, и в сей бухте находится залив, глубиной в 21/2 сажени, который может служить гаванью для судов[139]. Лес на сем острове растет ольховник, рябинник, тальник и небольшой березник, а в хребтах есть немалой величины топольник, из которого делают боты наподобие камчадальских, в коих можно сидеть пяти человекам. Растет на нем также довольно сладкой травы, ягод: шикши, малины, брусницы, морошки, черницы, голубицы и коренья, изобилует он разной рыбой; звери водятся: лисицы бурые, сиводушки и красные, еврашки, выдры, горностаи и соболи; из водяных зверей примечены только нерпы. Жители сего острова живут в юртах, поставленных на столбах, с боков обиты лесом и покрыты травой. В них поделаны многие казенки[140]. Юрты внутри обиты деревянными цырелками[141], подобными рогожам. Для входа в них сделано окно, которое прикрывается кишечной окончиной. В зимнее время нагревают они казенки горячими каменьями, и живут в них тойоны и лучшие мужики; посуду имеют глиняную и деревянную; число жителей не известно. Все островские жители живут обществами, в коих бывает человек по 50, а иногда по 200 и по 300, в больших подземных юртах или пещерах, которые имеют в длину от 60 до 80, в ширину от 6 до 8, а в вышину от 4 до 5 аршин. Кровли у жилищ их решетенные и покрываются сперва травой, а потом землей. На кровле бывает от двух до трех отверстий, а на иной от пяти до шести; и в сии отверстия входят и выходят они по лестнице. Каждая семья имеет в пещере особенное отделение, которое означено столбами. Мужчины и женщины сидят одни от других особо, а дети лежат на земле, и им связывают ноги, дабы они научились сидеть на гокке[142].
В жилищах их гораздо больше чистоты, нежели у камчадалов; и хотя они не держат в них огня, однако при всем том бывает там столь жарко, что мужчины и женщины сидят обыкновенно нагие. Если же они зимой, будучи в отлучке, перезябнут, то, пришедши домой, зажигают сухую траву, которой запасаются летом, а потом становятся над огнем и таким образом надевают кожаные свои рубахи. Внутри жилищ их темно, поэтому держат они в больших лампадах огонь, особенно зимою. Лампады же выделывают из камня и кладут в них светильню из травы ситника. Такой выточенный камень называется «чадук».
Островские жители роста среднего, телом желты, лицом плоски и черноволосы. Мужчины бреют у себя обостренным камнем или ножом всю голову вокруг; однако на верхушке оной оставляют небольшой кружок волос, кои висят со всех сторон. Иные мужчины отращивают бороды, а иные их бреют или выщипывают волосы с корнем. Женщины подрезают спереди волосы наравне со лбом, сзади же связывают в пучок. На лице, на спине, на руках и под мышками выводят они разные узоры, которые сперва накалывают иглой, а потом натирают некоторой черной глиной. В нижней губе прорезают они по три скважины и в среднюю продевают плоскую кость или небольшой цветной камень, а в посторонние вставляют длинные обостренные кости, которые достают до самых ушей. Такие же скважины делают они и в носовом хряще и продевают сквозь оные небольшие кости, отчего ноздри их всегда бывают приподняты кверху. Они делают и в ушах скважины, в коих носят разные украшения, а наипаче пронизки, также янтарные куски, которые жители разных островов выменивают у обывателей острова Аляксы[143]на стрелы и камни. Мужчины носят рубахи из птичьих кож длиной до колена и надевают их через голову. Сии рубахи спереди и сзади как будто облипают около тела. В дождливое же время надевают они верхнее платье или камлеи, делаемые из пузырей и других внутренних частей сивучей и китов, которые они надувают и сушат.
Тойон с острова Кадьяк
Женское платье покроем такое же, как и мужское, и отличается только тем, что делается из кож морских бобров и медведей. Сии кожи подкрашивают некоторой красной землей и изрядно сшивают жилами. Сверх того украшают они платье свое бобровой опушкой и кожаной бахромой; на шее же носят пронизки. Они шьют костяными иглами, а вместо ниток употребляют жилы.
Главная русская контора на острове Кадьяк
Некоторые носят шапки из пестрых птичьих кож, у которых оставляют отчасти крылья и хвост. У обыкновенных их шапок, в которых ходят на рыбную ловлю и звериный промысел, торчит впереди небольшая дощечка, украшенная коренными зубами сивучей или пронизками, вымененными у россиян. Во время же праздников своих носят они еще лучшие шапки.
Женщина с острова Кадьяк
Головной убор алеутов
Обменные торги производят они между собой морскими бобрами, платьем из птичьих кож, рубахами из кишок, большими кожами сивучей, употребляемыми к покрыванию байдар, деревянными шапками, стрелами и нитками из жил и из оленьего волоса, который они получают с острова Аляска. Домашние их вещи состоят из четвероугольных ведер и больших корыт, кои делают из леса, выбрасываемого на берег морем. Вместо топоров употребляют кривые каменные или костяные ножи. Однако они имеют и железные ножи, кои без сомнения получили от россиян. Огонь высекают они иногда из двух кремней, ударяя один об другой над бобровым пухом, перемешанным с серой, или над сухими листьями. Обыкновенный же их способ доставать огонь состоит в том, что они по примеру камчадалов делают в доске дыры и, просунув палку, вертят с великой скоростью до тех пор, пока дерево не начнет загораться; после чего ловят искру на трут. Суда имеют они двоякие, большие и малые. К первым принадлежат байдары, обшитые кожей и имеющие по обеим сторонам весла; в них могут поместиться от 30 до 40 человек. Малые же суда, подобные гренландским ботам, делаются из весьма тонких решетин и обыкновенно обшиваются кожей, которая покрывает судно как по бокам, так и сверху и плотно обтягивается около тела того, кто, сидя в нем, гребет. В некоторые из сих последних судов садятся и по два человека — один гребет, а другой ловит рыбу. Однако сей род судов представлен, кажется, для преимущества одним только тойонам, и их правят двухлопастным веслом; весом никогда не бывают они более 30 фунтов. На сих судах переплывают они с одного острова на другой и в тихую погоду проходят далеко в море, где ловят треску и камбалу костяными удами, для коих шнурки делают из жил или из морской травы.
Байдара и байдарка алеутов с острова Уналашка
В ручьях бьют они рыбу стрелами. Море выбрасывает иногда на берег китов и других морских зверей, коих они также употребляют себе в пищу. Они никогда не промышляют ни зверей, ни рыб столько, сколько им надобно, и потому питаются больше улитками, морской травой и всем тем, что выбрасывает море. Наибольше же любят они сарану и другие коренья, также и разные ягоды. Пишу употребляют обыкновенно сырую, если же вздумают поесть чего-нибудь вареного, то кладут рыбу или мясо в выдолбленный камень и, накрыв другим, замазывают глиной и разводят под ним огонь. Съестные запасы сушат всегда без соли на вольном воздухе. Российское масло, постное и коровье, едят они весьма охотно, но хлеба не любят. Когда им в первый раз показали сахар, то они не смели его отведать, пока не увидели, что россияне и сами едят оный. Узнав же, что оный сладок, спрятали себе, дабы им попотчевать своих жен. Нюхательный табак, который они также впервые получили от россиян, употребляют теперь с великой охотой. Они кормят и самых малых детей грубой пищей и обыкновенно сырым мясом. Ежели младенец раскричится, то мать, вынесши его на морской берег, окунает в воду, хотя бы то было летом или зимой, и держит его в оной до тех пор, пока он не перестанет кричать. Но сие не причиняет детям ни малейшего вреда, а напротив того, укрепляет и подготавливает их к стуже; поэтому они всю зиму, не чувствуя ни малейшей боли, ходят босые. Они вынуждены также часто купаться в воде, ибо островские жители вообще думают, что они от этого бывают смелее, предприимчивее и впредь счастливее в рыбной ловле. Ежели островские жители имеют у себя что в запасе, то едят не разбирая времени; если же ничего не имеют, то могут и несколько дней сряду сносить голод. Они не брезгливы и глотают не только насекомых, кои беспрестанно по ним ползают, но и мокроту, из носа вытекающую. Моются же они сперва мочой, а потом водой. Оружие их есть: лук, стрелы, рогатины и дротики. Последние бросают они с небольшой доски, по примеру гренландцев, аршин на 50. Дротики бывают длиной в полтора аршина, и ратовище[144], которое, судя по тому, чем они его обделывают, довольно хорошее, составляется нередко из двух кусков. Копья [наконечники] были прежде как у стрел, так и у рогатин их каменные и костяные, но ныне обыкновенно делают из железа, которое получают от россиян. Железо точат они между двумя камнями, поливая оное часто морской водой, и делают из него также ножи и топоры, которыми строят свои байдары.
Мужчина-алеут с острова Уналашка и его орудия
По словам престарелых людей на островах Умнак и Уналашка, жители сии не вели никогда ни между собой, ни с соседями своими войны, выключая один только случай, по которому имели они брань с жителями Аляски. Поводом же к сей брани служило следующее обстоятельство. Сын уналашского тойона имел вывихнутую руку, к коей жители Аляски, приехавшие гостить на Уналашку, вздумали привязать бубен, и на смех заставили его плясать. Сродники сего мальчика, почитая себя обиженными, завели с ними ссору, и с того времени жители сих островов живут всегда во вражде, чинят одни на других нападения и стараются разорять друг друга. Жители Уналашки нравами не столь суровы, как другие островские обыватели, и они гораздо вежливее и ласковее к чужим людям, но притом ведут непрестанные войны, во время которых больше хитростью стараются одержать победу. Жители Унимака почитаются сильнейшими всех прочих; и они нападают в великом множестве на обывателей других островов и похищают у них жен, что бывает главным поводом к войне. Остров Аляска наиболее они нападениями своими беспокоят потому, конечно, что он многолюднее и обширнее других. Они ненавидят всех россиян, почитая их общими своими неприятелями, нападающими везде, где только надеются получить себе корысть, и потому побивают их везде, где бы они им ни попались. Каждое селение имеет особого начальника, которого они называют «туку» [тойон] и который пред прочими ни саном, ни почестью не отмечен. Он решает споры с общего согласия соседей; и ежели выезжает на судне в море, то имеет при себе служителя, который называется «хате» и гребет вместо него. В сем заключается все его приметное преимущество; в прочем же работает он так, как и другие. Сие звание не наследственное, но дается тем, кто отличает себя отличными качествами или имеет у себя много друзей. И потому весьма часто бывает избираем в тойоны тот, кто имеет самое большое семейство. Ежели они бывают ранены, то прикладывают к ране некоторый желтый корень и постятся несколько времени. Если же чувствуют боль в голове, то каменным ланцетом пускают кровь из какой-нибудь головной жилы. Когда они насаживают копьеца на свои стрелы, то бьют себя в нос до тех пор, пока не пойдет кровь; и сей кровью приклеивают они свои копья.
Алеут, бросающий стрелу с помощью доски
За убийство нет у них никакого наказания, потому что они не имеют судей. Если у островских жителей во время разъездов издержатся все собственные их припасы, то они, переходя из одного селения в другое, просят милостыню или требуют вспоможения от друзей своих и сродников.
Свадебных обрядов они никаких не имеют, и всяк берет столько жен, сколько он в состоянии содержать, однако ж никто более четырех не имеет. Иные удовлетворяют также похоти свои и противным природе образом по примеру камчадалов; и такие мужчины носят женское платье. Жены живут не все вместе, а в разных юртах, как у камчадалов. Мужья часто жен своих променивают на какие-нибудь надобности, а во время голода отдают их и за пузырь с жиром. Некоторые из таковых мужей стараются также получить жен своих обратно; если же не могут выручить, а особенно таких, коих больше других любили, то нередко сами себя убивают. Ежели чужестранцы прибудут в какое ни есть селение, то женщины, по общему их обыкновению, выходят навстречу, а мужчины остаются дома; и сие почитается знаком дружества и доказательством того, что приезжие могут быть безопасны. Ежели хозяин имеет многих жен, то он одной ссужает своего гостя, если же и у самого его только одна, то отдает ему служанку Если муж умрет в юрте своей жены, то она удаляется в темную пещеру и живет там сорок дней. То же самое делает и муж после смерти любезнейшей из своих жен. Когда же умрут отец и мать, то дети должны сами себе промышлять пропитание. Россияне нашли многих в таком горестном состоянии, и некоторые приводимы были к ним для продажи.
Празднества бывают у островских жителей весьма часто, а особенно когда обыватели одного острова приезжают гостить на другой, мужчины выходят гостям навстречу и бьют в небольшие бубны; пред ними же идут жены, которые поют песни и пляшут. По окончании пляски хозяин просит гостей принять в празднестве участие, а потом возвращается в свое жилище, укладывает порядочно рогожи и ставит для гостей наилучшее свое кушанье. Гости же, пришедши, садятся и, наевшись досыта, начинают веселиться. Сперва пляшут ребята и, прыгая, бьют в свои маленькие бубны, а старшие обоего пола поют в сие время песни. Потом пляшут мужчины почти совсем нагие и занавешиваются только спереди. Они идут малыми шагами один за другим и бьют в большие бубны. А когда они устанут, то сменяют их женщины, кои пляшут во всем своем платье иногда поодиночке, а иногда попарно; причем имеют они всегда с собой довольно надутые пузыри, коими они, пляшучи, размахивают. Между тем мужчины беспрестанно бьют в бубны и поют; по окончании же пляски гасят огонь, разведенный в юрте нарочно для сего празднества, и ежели случится тут волшебник, то начинает в темноте колдовать, если же его нет, то гости отходят в свой шалаш, который делают обыкновенно из байдар и рогож.
Зверей промышляют они больше начиная с последних чисел октября до начала декабря, и в сие время бьют они много молодых морских медведей или китов, коих кожи употребляются на одеяние. Во весь же декабрь они веселятся; и сии забавы разнятся от вышеупомянутых тем только, что мужчины пляшут в деревянных личинах, изображающих разных морских зверей и подкрашенных красной, зеленой и черной землей, которую находят на сих островах. Во время празднества жители посещают одни других не только из разных селений, но и с ближайших островов. По окончании игрищ ломают они свои личины и бубны или кладут их в пещеры гор, откуда никогда их более не берут. Весной промышляют они старых морских бобров, сивучей и китов, а летом ловят на море рыбу.
Иные из российских мореплавателей утверждают, что островские жители не имеют о Боге никакого понятия; но мнение сие несправедливо, ибо и между ними действительно видны следы хотя непорядочного, однако ж такого богопочитания, какого можно ожидать от непросвещенного народа. Выше сего упомянуто уже нами, что они при празднествах своих употребляют волшебников, которые объявляют, что они внушаемы бывают куганами[145], или демонами. Если они что-нибудь предсказывают, то надевают деревянные личины, изображающие тех самих куганов, которые, по их сказкам, им являлись; а потом они пляшут, ломаясь чрезвычайно, и бьют в бубны, покрытые рыбьей кожей.
Островские жители носят также на шапках своих некоторые изображения и ставят их [изображения], сверх того, около юрт для отвращения дьяволов и злых духов. Все сие довольно доказывает, что и они имеют некоторую веру. Скудных покойников завертывают они в их платье или в рогожу, а потом кладут в гроб и засыпают землей; богатых же укладывают в платье и с оружием в небольшие байдары, которые делают из наносного леса, и вешают их на столбах, поставленных крестообразно; после чего мертвое тело истлевает на вольном воздухе.
Нравы и обычаи жителей Алеутских островов весьма много сходны с нравами и обычаями жителей Лисьих островов. Алеуты платят ныне ясак или совсем подвластны России. Некоторые из них научились уже несколько от российских промышленников и по-русски. Да и все вообще жители островов, лежащих в Восточном океане, отменно склонны к учению и весьма скоро понимают российский язык.
Вследствие предписаний бывшего в Иркутске в должности генерал-губернатора господина генерал-поручика и кавалера Якобия[146], уполномоченный от Шелихова главный поверенный над Американской компанией грек Деларов[147], прибыв из Охотска на остров Кадьяк, где находится сия компания, 28 апреля 1788 года дал от себя штурманам Измайлову[148] и Бочарову[149] наставление, по которому должны они следовать из того острова на одном галиоте, именуемом «Трех Святителей», в море близ берегов твердой Американской земли как для открытия новых морских островов и приведения разных островных народов под власть Российской империи, так равно и для утверждения всей новообретенной американской части знаками, свойственными величеству и названию российскому Сии штурманы, руководствуясь тем наставлением, взяв с собою сорок человек из российских компанейских работных, двух толмачей из жителей Лисьевских островов и четырех человек коняг, сооружили тот галиот нужными к мореплаванию припасами и такелажами и снабдили оный потребными для коммерции товарами. Потом, взяв с собой по предписанию грека Деларова от штурмана Самойлова, тут в компании находящегося, пять досок и пять гербов медных, порученных Деларову от упомянутого генерал-поручика Якобия, самые те, что выше сего под названием российских знаков наименованы[150], 30 апреля пустились в море из так называемой гавани Трех Святителей.
Взяв сию гавань для счисления своего за первый меридиан, обошли полуденной стороной остров, именуемый Шелидак[151]; потом, приблизясь к восточному мысу Кыктака, в виду которого находится островок Угак, 2 мая в два часа пополудни взяли сей последний в пеленг[152] и от него плыли курсом по пристойности ветров к губе Чугацкой, вытерпев тут же с 3-го по 4-е число один от востока весьма жестокий шторм.
5-го числа увидели остров Суклю — один из губы Чугацкой, вытянувшийся к югу, тот самый, который экспедицией Беринга назван мысом Св. Ильи, и за противным северо-восточным ветром, пробыв в виду того острова и материковой земли по 8-е число в лавировке, приближались к тутошнему берегу по сокращении ветра на шпилю, пополуночи означенного 8-го числа в девятом часу. В тот самый час приплыли к галиоту в двоелюшной байдарке двое чугач и звали к себе торговаться, но управляющие галиотом, выспрося наперед у них к отстою оного удобное место и спустя на воду свои две байдары, пошли буксиром в небольшой пролив, который лежит по компасу север и юг. На правой его стороне остров Хликах-лик, а на левой — материковая земля; но за противным и сильным течением воды, не дойдя до желаемого места, вынуждены стать в устье того пролива на пятнадцатисаженной глубине на дрек, с прикрепленным к нему перлинем[153].
9-го числа пополудни в исходе второго часа штурман Измайлов, в пятнадцати человеках российских работных, отправился на одной байдаре по проливу для обозрения тутошних мест и для нужного об них замечания, да и приезжие в байдарке два чугачи от галиота в свое жилище уехали. Штурман Измайлов в проезде своем виделся с жителями чугацкими, но, не выходя на берег, имел с ними на байдаре через своего толмача переговор; а между тем в пять часов пополудни море от юга к северу обратило свое течение, с помощью которого бывшие на галиоте, подняв дрек и распустя при маловетрии топсель[154], пошли при одной байдаре буксиром по проливу в видимую с судна на правой стороне пролива у острова Хликах-лик бухточку к низменному месту. В седьмом часу пришли к показанному месту, которое несколько потайниками на устье от волнения прикрыто, где на глубине осьми сажен близ песчаного берега стали на якорь, да в то же время и штурман со своей байдарой возвратился к галиоту благополучно. Сюда приезжали для торговли чугачи, у которых куплено бобров и кашлаков двенадцать, за бобры платимо было по осьми и по девяти ниток голубого бисера, по три и по четыре королька вдобавок, а за хвосты бобровые и выдры — по пяти корольков.
10-го числа из галиота ездили байдарами по проливу для осмотра удобного и нужного места к отстою судна, где, усмотрев другую бухточку у песчаника, с правой же стороны берега, и не дойдя трех верст до первого на проливе лежащего островка, где никакого уже волнения не было, перетянулись буксиром в оную и стали на якорь на четырехсаженной глубине на песчаном грунте. Тут приезжали другие двое чугач, от коих, кроме бывшей небольшой торговли, известились, что какое-то чужестранное о трех мачтах судно недавно пришло и стоит у острова Ткалхи в бухте Нучек сего ж числа с полуденной стороны по оному проливу в Чугацкую губу, расстоянием восемь с половиной верст, на первом посредине пролива лежащем островке, на оконечности северо-западной стороны того островка, на вытянувшемся высотой на полуторы сажени утесе между двумя умеренной высотой листвяничными деревьями, из коих у крайнего к воде самая вершина высохла и немного сломлена, положена в землю из числа вышеупомянутых одна с крестом и надписью «Земля Российского владения» под № 7 медная доска, которая на особо сделанном сего вояжа плане означена точкою под литерой А. Сия доска заложена нарочно сделанными глиняными кирпичами; и, в рассуждении твердости грунта земли, верхний из сих кирпич врыт в глубину ее под дерн пять вершков. С самого того места пеленги по компасу: за проливом через лесной мыс сопка голая северо-запад 34,00; с левой стороны оконечность пролива в Чугацкую губу лежащего, мыс северо-восток 14,00; с правой стороны оконечность с лесом север 18,00; в воде два камня, первый в север 11,00, в пятнадцати саженях, а второй пониже в левой стороне северо-восток 60,00, в сорока саженях от первого камня, а правая в четырех саженях каменная лайда, коя вся покрывается прибылыми водами; к западу озерко небольшое, подле него морской берег к юго-западу 75,00, и тут же другой островок далее по проливу северо-запад 19,00.
11 мая, подняв у галиота якорь и пройдя под парусами оный островок, за противным от другого маловетрием остановились на правой же стороне в небольшой бухточке на якорь. Здесь на другой стороне пролива на восток имеется бухта, в которую без всякой опасности могут входить разного рода суда и корабли и иметь спокойный отстой от морских волнений. Тут простоял галиот два дня за безветрием и за ожиданием по речкам рыбы. А 13-го числа в полдень обсервована была через четверть круга ширина места 59°47′14'' прикладных часов[155], и на сем месте замечено 00,24 возвышение воды две с половиной сажени.
14-го числа пополудни в два часа, подняв якорь и выйдя при зюйдовом ветре из сего пролива, пошли далее в губу к видимым впереди островкам и на двадцатитрехверстном расстоянии пристали к острову Никахта Хлук[156], в бухте на глубине пятисаженной, где, простояв по 17-е число, имели с приезжими чугачами торг; а сего числа в десятом часу пополуночи, подняв якорь, плыли через пролив к северному мысу острова Сукли, куда 18-го числа пополудни в половине осьмого часа приближаясь, остановились за противным ветром в небольшой бухточке на якорь. В десятом часу приехал к галиоту в однолюшной байдарке чугач, ездивший за промыслом нерп; он объявил себя жителем острова Ткалха и, удостоверяя, что на оном имеется пристань кораблей, зашедших из других держав, обещался ее показать, объявляя ж, что около тамошних мест имеется довольно рыбы и что приходящие туда на судах люди промышляют в бухте Нучек неводами красную рыбу и палтусов. Он, желая посмотреть российских народов и жительства, просил, чтобы взять его на галиот; почему бывшие на сем правители, вознамерясь идти для рыбного промысла на объявленный остров, того же числа пополуночи в пять часов подняв якорь и обойдя северный мыс острова Сукли, плыли при юго-восточном ветре через пролив к острову Ткалха; и 19-го числа в третьем часу пополудни прийдя к оному, вошли в бухту Нучек, а из оной в небольшой заливец, на правой стороне лежащий, в котором по объявлению тутошних жителей стояло иностранное трехмачтовое судно, пришедшее туда весной 1788 года, и что оное за два дня до прибытия галиота вышло в море. Здесь на глубине трех с половиной сажен, на песчаном грунте остановился галиот на якорь и обсервовал ширину места 60–08.50. Работные люди имели 19-го и 20-го числа байдарами разъезд по речкам для ловли рыбы, которую добывали они по местам удобным и в море. Отселе пошли далее, но, встретив трудность, поскольку из сего заливца и при попутных ветрах выходить казалось опасно, вознамерились перейти на другую сторону в залив же, к продолжению пути.
20-го числа опять прибыл к галиоту прежде упомянутый просящийся в путь чугач с двумя уже сродниками своими, который, сперва решась идти, как выше сказано, будто для посмотрения России, уезжал из галиота в свое жило[157], но сродников оставлял на судне. От последних управляющими судном было изведано, что хотя и с жалостью должны они расставаться с тем чугачем, однако ж желание его они не удерживают, потому и требовали, чтобы жене его и детям оставили некоторую часть из товарных вещей, видимых ими на галиоте, что по приезде того чугача из жила, во удовольствие всех их желания, и было сделано. Данные им десять ниток голубого, пять темно-желтого и одна треть сажени зеленого бисера да двадцать семь голубых корольков удовольствовали такое требование чугач, которые пускающийся в путь чугач, присовокупив к снятой с себя парке, отдал показанным сродникам своим и отпустил их по-прежнему в свое жило; а вместо сей последней получил из судна тот чугач на себя птичью парку и камлею конифасную[158], с чем уже и остался на оном.
21-го числа пополудни в половине четвертого часа, сняв якорь, пошли в залив, лежащий на другой стороне вышеозначенной бухты, куда прибыв в девятом часу, остановились с левой стороны близ берега в бухточке на четырехсаженной глубине песчаного грунта, где вход в устье на юг. Тут замечается, что по правую сторону устья есть возвышенные камни; но мелей от них видно не было, и ход судам безопасный, потому что при самой убылой воде простирается глубина ее полторы сажени семифутовой, бываемое возвышение воды две с половиной сажени, прикладных одиннадцать часов сорок восемь минут. Как тутошние чугачи не объявили никакого названия сему заливу, то управляющие галиотом наименовали его заливом Св. Константина и Елены. На северной стороне оного течет речка, в которую, по показанию обитающих по ней жителей, прежде всех тамошних мест входит разных родов красная рыба. Здесь со входу в устье, от оконечности леса с правой стороны берега на ветер северо-восток 60,00, у особо стоящего лесного островка, прямо вытянувшейся от него на ветер юго-восток 77,00 не убылой воды, на крупной дресвяной лайде у берега, подавшегося несколько к горе, положена сверху в черную, а с исподи в желтую сухую землю в двух глиняных кирпичах, глубиной верхний кирпич в земле с пол-аршина, одна с надписью под № 8 медная доска, которая изображена на особом плане точкою под литерой Б. С приходу сюда от лайды, и на которой доска стоит лицом, между тремя лесинами в правой стороне, первая из них с лайды толстая до исподу с сучьями листвяничная лесина; пеленги же к ней по компасу на ветер юго-восток 23,00. Вторая на левой стороне потоньше первой. Сия от корня своего кверху немного дупляниста и на три четверти сажени к оному наклонена к лайде, от наклонности же и опять вверх стоит прямо с сучьями на северо-восток 67,00. Все сии три лесины расстоянием от доски по два немалых шага, и около всех их, кроме лайденой стороны, имеется стоячий немалый лес.
23-го числа, окончив то происшествие по неимению здесь рыбного корма, решились идти галиотом вперед по берегам Америки, для того чтобы здешние жители объявили, что расторговались уже своими товарами с бывшими нынешней весной на судне другой нации народами; поэтому выйдя из залива пополудни в первом часу, хотя и старались продолжить путь, но как за противностью зюйд-вестового ветра выйти из бухты Нучек в море сделалось неудобно, то и пришли только на восточную ей сторону, где близ выхода в небольшой бухточке на глубине двенадцати сажен, остановясь на якорь, простояли по 26-е число.
27-го числа в девять часов пополуночи приезжали с острова Сукли, из так называемого жила Чикиик, тойонский брат, имеющий около пятидесяти лет, Некшулк Аташа, с другими пятью человек чугачами и производили небольшую торговлю. В рассуждении замеченного в первом же из них постоянства, командующие галиотом решились вручить ему один российский медный герб, потому наиболее, что выставить его в пристойном по предписанию господина генерал-поручика Якобия месте казалось крайне сумнительно, ибо находящиеся тут за промыслами люди, сверх того что считаются подвластными лучшим из них, но и склонны к воровству; следовательно, доверить таковой герб неизвестности было бы совершенно опасно не только по одной вышеописанной склонности островитян, но еще и для того, что жадность их к вещам, имеющим в себе железо, превосходила всякую возможную осторожность к сохранению оных. Сии островитяне, конечно, отважились бы, сняв герб с того места, на котором оный был бы выставлен, расковать по обычаю своему на разные ничего не значащие штучки или на стрелы, о чем заключить можно было потому, что когда некоторые из тех островитян приходили к галиоту, то при всей предосторожности работных, находящихся на нем, вырывали они из судна у шпигатов[159] от мамеранцев[160] гвозди, или и совсем с плетенкой оторвав, увозили. А как постоянство означенного тойонского брата довольно обещало надежды к сбережению герба, то управляющие галиотом и внушали ему, дабы он представил тот герб брату своему тойону Шенуге, который, по словам сего, имеет жилище на острове Тытым-Лак[161], в так называемом жиле Ченю. Сей тойон не мог вообще с другими сродниками своими прибыть к галиоту, как удостоверяли островитяне и брат его Аташа, за приключившеюся ему пред тем болезнью. Между прочими внушениями упомянутому Аташе главнейшее было то, что данный ему герб есть Всероссийской империи, которая, споспешествуя благосостоянию островитян, в столь отдаленнейшем краю находящихся, обязуется в том со своей стороны торжественно; для чего тойон Шенуга и старался бы не только о сохранении такового герба, но, в знак его верной обязанности ко Всероссийской державе, носил бы оный сверх своего платья на грудях; и показывал бы оный как подобным ему островитянам, так и самим приезжающим иногда иностранным судам; для того никто не отважится из иностранцев оскорблять его, тойона, равно и сродников его, но будут потому совершенно ведать и признавать его состоящим под всероссийским покровительством.
Приниматель же герба, выслушав такие внушения, как можно было заметить, со вниманием, взял герб с удовольствием и об исполнении приказанного ему по своему обычаю ручался, потом, побыв на галиоте часа с два, отправился со своими сродниками на свое жило. Бухта Чугацкая, на которой происходило вышеописанное, сама по себе весьма пространная; островов и заливов в оной, как островитяне уверяли и как собственно самим видеть было можно, находится довольно, почему многие из них и положены на карту с плаванием сколь только ближе было к видимости и пересказам, а другие по пеленгам. Все такие острова и берега имеют по себе лес еловый, листвяничный, ольховый, березовый и топольник. Тут родятся ягоды: малина, черника, шиша, смородина и кислица. Земные птицы находятся: серые гуси, утки, орлы, журавли, гагары, сороки и вороны. Из зверей: медведи двух родов, черные и темно-желтые, называемые там «нуни», с колючими, наподобие кости, щетинами и с когтями[162]. Лисицы трех родов: черные, сиводушки и красные, куницы, выдры, росомахи, норки, речные бобры. Внутри же земли, как островитяне уверяли, есть и дикие бараны, кожи и шерсть длинную белую коих видели находящиеся на галиоте, зайцы, олени, белка, горностай, собаки. Промышляются тут морские звери, то есть бобры, киты, сивучи, нерпы и коты, стрелками, из досок сделанными, и из луков как кенайскими, так и прочими народами. По рекам имеются рыбы: чавыча, семга и многие другие морские.
Здешний островной народ закона никакого не имеет и ничему не поклоняется; но в случае твердых клятвенных уверений указывают они на солнце и им свидетельствуются, из чего и примечается, что они его боготворят. Разговор их одинаковый с коняжским, они аманатятся или связь имеют к западу с находящимися кенайцами[163], а к востоку с угалахмутами[164]. Сам по себе народ сей примечается лукавым и хитрым, склонным к обману и воровству, но на уверение о своем постоянстве твердым, охотно разговорчив и нетерпелив к выслушиванию чужих разговоров.
28-го числа в четыре часа пополудни по сокращении ветра, подняв на галиоте якорь, пошли из бухточки, в которой имели отстой, буксиром вдоль пролива в открытое море; и в пять часов, подняв употребляемые к буксированию байдары на судно и закрепя их, распустили паруса: причем было замечено, что находящийся на судне вышеупомянутый чугач изыскивал способ, чтобы, удаляся из оного, скрыться по своему желанию; а как сего произвести в действие было ему уже невозможно, то он, по выходе судна в море, объявил управляющим на оном, что знает небольшой остров, где есть довольно бобров, и что недавно якобы уехали туда жители из острова Сукля для промыслов. Сие уверение побудило командующих судном обратить ход свой к той стороне, где по указанию чугача лежал тот остров, для чего, оставя другой остров Ткалху, при способном ветре направили они курс для испытания по ветру запад-юг-запад и, пройдя от Скучьева камня[165] семь миль, 29-го числа в половине второго часа пополудни увидели оный остров, названный так Ачаку[166], к коему при способном ветре приблизясь в расстоянии одной мили, стали на дрек; а как в восемь часов начал ветер усиливаться, то и, сберегая трос, начали подымать дрек и, при поднятии его отломив у него две лапы, ходили после того невдали острова лавировкою.
30-го числа в четыре часа пополудни, сблизясь к оному острову, стали на тридцатисаженной глубине на якорь; потом штурман Измайлов с семнадцатью человек работных выехал в одной байдаре на островной берег, куда и упомянутого чугача взяли с собой. При самом выезде байдары сей к берегу случившиеся тут чугачи, по обыкновению своему, встретили оную с плясками и криком; а по выходе промышленных и штурмана на берег чугачи произвели с ними небольшой торг меной разных своих вещей на российские товары. После окончания сей мены промышленные, желая для пищи себе добыть гусиных и чаичьих яиц, хотя и отпущены были в числе восьми человек за оными, однако ж через час и паки к байдаре возвратились с тем, что из острова, на берегу коего все они находились, выехало в море две байдары чугач и что, окроме сих, еще другие две у самого жила нагружены людьми и их имуществом; а как сие было поводом к замечанию промышленными неблагонамеренного к ним расположения тутошних островитян, то и взята нужная в таком случае предосторожность, между тем и вояжирующий на судне чугач куда-то успел скрыться.
Потом из островного жила явился к судну один из тойонов тутошних, и хотя у сего через толмача спрашиваемо было о потерявшемся чугаче, однако ж он никакого о нем сведения не подал; для чего, когда сей тойон оставлен был у его байдар с некоторыми промышленными и когда четыре из сих человека пошли для обозрения по острову далее, то он, сыскав случай, отважился с азартностью выдернуть из-под своего одеяния одно небольшое копье и, бросясь с оным на караульного, у байдары стоявшего промышленного Черных, хотел его умертвить; но однако ж от сего был удержан изворотливостью караульного, и как сему нельзя было оставаться без помощи других промышленных, то для сего, призвав он к себе одного еще товарища, так называемого Волкова, несколько охранил себя от зверства, в тойоне замеченного; ни страх, ни бессилие сего тойона не могли удерживать долго покойным.
Он после своей неудачи кинулся опять с копьем на промышленного Волкова, и тот, неосторожно запнувшись правой ногой, упал на землю. Тойон, воспользовавшись сим, ударил его копьем в плечо так сильно, что Волков хотя было, вставши, и противился ему, однако ж полученная им от удара рана свалила его опять на землю. Товарищ Волкова промышленный Черных, видевший сие, вынужден был ударить тойона ружейным прикладом, отчего он хотя и упал на землю, но тут же, с поспешностью вскочив на ноги, кинулся опять на него, Черного, и товарища его Волкова со своим копьем и действовал до тех пор, пока вооружившиеся против него не дали ему смертельную рану, лишившую его жизни.
После сего вояжирующий чугач к судну не являлся; и, как по разведыванию открылось, уехал он на остров Сукля с теми двумя байдарами, о коих сказано выше. Бывшие у байдары караульные, обождав товарищей своих, ходивших по острову, отправились на оной к судну, причем и одного из тутошних островитян согласили с собой, с которым и прибыли 31-го числа в четыре часа пополудни благополучно на судно. На сем острове леса не имеется, но птиц, как-то гусей и другого рода, великое множество; зверей морских, нерп и котиков, довольно; бобров же, как о том уверял вояжирующий чугач, совсем не оказалось.
Июня 1-го числа, подняв якорь, пошли в море и в два часа пополуночи приблизились к острову, называемому Кояк[167], который лежит у самого берега материковой земли. Вид сего острова следующий: он сам по себе высок, имеет с морской стороны белую осыпь; на оконечности к югу лежит высокий, круглый и остроконечный камень; с южной стороны представляется беловатый утес, покрытый травой. От него на версту в море к югу и юго-востоку два поливные камня. Лежит он сам по себе на север и юг, на южной стороне и от оконечности не более как на полверсты представляет подобие седла. Оттуда до северного мыса лежат невысокие бугры, покрытые лесом, и, по объявлению вновь принятого островитянина, жителей на сем острове никаких нет, приезжают же сюда, да и то временно, для промысла бобров чугачи и угалахмюты; а вблизости его на восточной стороне лежит особый островок, покрытый травой. Управляющие галиотом, обойдя южный нос острова Кояк, шли вблизи оного; но, не дойдя состоящего в виду северного носа, от коего казались недалеко большие, непокрываемые водой камни и за ними к берегу низменный островок, поворотили на северо-восток к материковой земле, к не так высокому лесному мысу, представляющему себя двумя островками, и, миновав оный, шли опять вблизи низменного песчаного берега, покрытого лесом и кажущего на дальнем хребте снег, а верстах в пяти от моря на нижних увалах наподобие белого насыпного песка, черные прогалины и мокротные, по земле места обледенелые. Берег прямой пошел на северо-восток и восток, мест удобных к отстою судов нигде видимо не было; хотя дикий островитянин и показывал с судна небольшую впереди речку, при которой будто бы имеются жители угалахмюты, но как сия ничем не прикрыта с моря, то посему, за неспособностью тогда полуденного ветра, 2-го числа и пошли от берега на юго-восток через пять часов и за переменой ветра склонились курсом опять к северо-востоку; а как в семь часов пополуночи ветер заштилел, то в одиннадцатом часу при ясно-пасмурной погоде, закрывающей стоящие впереди судна хребты, увидели на низменном берегу, лежащем не очень в дальнем от судна расстоянии, в двух местах нечто наподобие дыма, который временно казался столбом и вдруг прекращался.
3-го числа в первом часу пополудни при зюйд-вестовом [юго-западном] ветре пошли к берегу, прямо к тому видимому дыму; приближение туда судна показало, что то был песок, носимый сильным ветром[168]. В три часа находился галиот от берега в двух верстах, где глубина по лоту тридцать пять сажен, в одной же версте двадцать две сажени. В то время посланы четыре человека коняг на двух байдарках к устью речки, видимой впереди, а галиотом шли вблизости берега; байдарки, проехав ту речку по причине мелководья ее, усмотрели впереди другую, которая казалась первой более, почему, возвратясь на судно в половине шестого часа, пришли к другому устью оным и на пятисаженной глубине, от берега в полверсте, при легко брамсельном ветре[169] стали на верп[170] с привязанным к нему перлинем. Штурман Измайлов и несколько человек промышленных, спустя на воду одну байдарку, ездили в оной для промера того устья, которое казалось глубиной при убылой воде на банке только полсажени. Речка сия выпала из высоких хребтов и разошлась на два устья, течение имеет умеренное по низменному песчаному месту, вода мутная с песком. Устье шириной сажен на пятьдесят, а на прибылой воде разливается далее. Возвышение воды примечено по видимому лесу на сажень. От устья ездили по сей речке версты по две, где глубина только в полсажени; здесь на берегу увидели свежий человечий след и один с ним наподобие собачьего. Рыбы, тут находящиеся, — камбала и красная, а сверх их показывалась и нерпа. Между устьями лежат по обе стороны песчаные бугры и видим был стоячий лес, по примечанию же из лежащего около устья и подле моря должен быть оный лиственный и еловый. Потом байдара возвратилась к судну в девять часов пополудни, и за мелкостью сего устья, подняв на судно верп и распустя паруса, пошли вперед.
Продолжая путь с того места, через десять с половиной миль, 4 июня в восемь часов пополуночи, приближались к бухте и, послав на берег в четырех байдарках коняг и одного русского для проведывания, стали судном лавировать при случившемся ветре; а 5-го числа в половине четвертого часа пополудни возвратились байдарки обратно к судну и известили, что по испытанию их найдена нутристая бухта[171] и что на берегу видели они свежие человеческие следы. Того ж числа в шесть часов пополудни приближались к берегу лавировкой на глубине двенадцати сажен песчаного грунта и остановились судном на якорь плехт[172]. В десять часов пополуночи, когда ветер начал усиливаться от востока, то, подняв якорь, распустя паруса, стали опять судном лавировать, по сокращении же ветра 7-го числа в десять часов пополудни, подошед вблизость берега, стали на верп с прикреплением к нему перлиня на пятнадцатисаженной глубине. Штурман Измайлов с одиннадцатью человек промышленных и тремя байдарками коняг ездил здесь для проведывания бухты вблизи низменного песчаного берега, у коего стоит лес еловый, листвяничный, топольник, тальник, ольховый и мелкий березник. Нашли тут речку, у которой устье сажен двести, по правую ее сторону в юго-восток банок и устье чистое; низменный берег с перелесками, кажущийся островками, есть правый, с левой же стороны к самому устью пришел немалый каменный мыс, от коего по обеим сторонам реки берега низки и песчаны с лесом; река сия и тогда еще покрыта была льдом и только что начинала вскрываться. Тут байдары остановились у берега; выходили из них почти все промышленные по оной вверх подле реки на три версты и видели шалаш, покрытый корой, также и человеческие следы, но людей не находили.
Около упомянутой бухты имеют свои жилища так называемые угалахмюты, которые с соседними народами — колюжами ведут постоянные ссоры и драки; по следам, какие тут замечены, должны быть в сих местах медведи, волки, лисицы. Означенная река выпала от северо-востока, течение имеет умеренное, хребты в правую ее сторону высокие, в ней видели довольно нерп, а вблизости устья ее к морю и самих бобров, которые даже и около судна нередко появлялись. Оставя сей берег в четыре часа пополуночи, возвратились на судно, причем ездившие коняги привезли с собой убитых ими из стрелок своих двух бобровых медвежонков. В десять часов, за неспособностью входа в здешнее устье по причине плавающих льдов, бывшие на судне, подняв верп, пошли вперед в параллель берега, который лежит по компасу от устья реки на юго-восток, а по входе из бухты на востоко-юг, востоко-восток, при нем от моря невысокий отвал, а отдоль сего лежит хребет с чрезвычайно высокими сопками — кряжем. Течение здесь в море, как то примечено, всегда бывает более от севера и северо-востока, потому, отдалясь судно несколько от берега 8-го и 9-го числа, и шло между югом и востоком, но в расстоянии от оного не более как семнадцать верст, за мрачностью берег показывался только временно.
Проплыв четырнадцать миль 10-го числа до осьми часов пополудни, увидели на севере в хребтах бухту, к коей хотя было и пошли, но, как через полчаса показался тут же островками низменный берег, то в рассуждении ночного времени и обратили свой курс на восток и востоко-север, по прошествии же ночи за противным ветром пошли в бейдевинд[173] правым галсом, где и показанный берег как покрытый весь лесом увидели. В девять часов пополуночи, за тихостью ветра спустив с судна в четырех байдарках двух русских и четырех коняг, отправили их к видимым островкам для осмотра бухты и для отыскания реки, чтоб запастись на сем месте кормом и водой; галиотом же при маловетрии плыли вслед за оными. В одиннадцать часов байдарки возвратились к судну обратно, и вслед за ними ехали другие две островные деревянные большие байдары, у коих носы высокие и острые, кормы гораздо ниже, и с той еще разницей, что у первых имелись круглые большие скважины и по три не так великие дыры. На средине сих байдар утверждено по одному месту, и наверху оного видимы были привязанные бобры. Число людей на каждой байдаре простиралось до пятнадцати человек, на них платье бобровое, соболье, кунье, росомашье, тарбаганье и европейское, как видно, вымененное ими от иностранных, приходящих на судах народов, зеленой тонкой каразеи и пестрой набойки[174]. Прибыв они к судну, указывали руками своими на бухту, лежащую близ упомянутых островов, и как никто из бывших на судне не знал их разговора, то и догадывались, что они, островитяне, преподавали свой совет, чтобы идти судном в означенную бухту, и когда поданы были им из судна буксиры, то они, принимая их с охотой, старались вести судно в удобный к отстою залив, для вспоможения сим островитянам в приемлемом ими труде спущена была с судна одна байдара с работными людьми, снабженная пристойной для внезапного случая обороной. После сего через час приехали с берега другие две байдары, кои также взяв, буксировали судно с поспешностью.
11-го числа в три часа пополудни вошли оным сперва в залив, а потом и в небольшую бухточку, лежащую на правой стороне материкового берега. Здесь против самого жила тех островитян, на десятисаженной глубине песчаного грунта, невдали от берега, остановились судном на якоре, и как по очевидному испытанию казалось место сие не слишком удобным к отстою судна, то штурман Измайлов в числе одиннадцати человек работных отправился на байдаре сыскивать другого способнейшего, в чем совершенно и успел, ибо вблизости от упомянутой бухточки найден был и небольшой залив, однако ж такой, удобность коего побудила мореходцев после пуститься судном в оный, и по точнейшему разведыванию открылось, что название сему заливу по-иноверчески было Якутат. Между сим происшествием остающиеся на судне производили торговлю с островитянами и, переночевав следующую ночь, в четыре часа пополуночи потянулись буксиром в показанный залив, где в двенадцатисаженной глубине иловатого грунта и укрепились.
Расположенные в разных местах жила сих островитян суть четвероугольные, сделанные из земли, и в них стоячие доски, вышиной аршина два, наклонены по перекладам, на четырех столбах лежащим; с оных вверху другие доски длинные, также одна к другой наклоненные и со всех боков концами в четвероугольном так называемом твориле, или комыне, утвержденные. Сей комын служит вместо трубы, выпущающей сквозь себя дым; входы в жилья сии имеются с боков и завешены вместо дверей травяными скрепами, или коврами, покрыты же сверху еловым корнем. Пребывающие тут островитяне выехали из зимних жилищ своих, как то испытано, на время для единой лишь добычи корму в лодках и ботах, наподобие употребляемых в Камчатке. Народы сии имеются колюжи, жительство их состоит при разных речках, протекающих на твердой земле. Имеют они у себя, кроме малых, одного главного тойона по имени Илхак, коему и повинуются все без изъятия. Сей тойон, как колюжи уверяли, прибыл с ними из настоящего своего жила байдарами в числе ста семидесяти человек обоего пола подчиненных своих, окроме малолетних. Он имеет у себя двух сыновей, называемых Нек Хут и Хинк; настоящее жительство его на берегу, в юго-восточной стороне лежащем, гораздо далее бухты Лтуа, при реке большой Чичхат. Границы того его жила соединяются с границами народов, так именуемых — чичхан[175].
Колюжи (колоши)
Колюжи (тлинкиты) в воинской одежде
Сии народы, как и колюжи, имеют между собой несогласие и производят друг на друга нападения. Упоминаемый тойон имеет в своем ведении всех тех колюж, кои жительствуют по берегу до бухты Якутат. Сия бухта есть последнее место его владения, почему он хотя и не всегда имеет тут пребывание свое, однако ж как для торга, так и для осмотра своих подчиненных приезжает сюда каждой весной байдарками. Вышеозначенная бухта бывает покрыта льдом не только до 26 июля, но и долее. Как островитяне уверяли, впадают в нее немалые две реки, и, по вскрытии льдов, идет по сей бухте разных родов рыба. Около нее, равно как и на колюжских островах, лесов таковых же, какие и у вышеупомянутой Ледяной реки, имеется довольно. Продолжение времени на месте пребывания судна доказало, что подле залива Якутат плодятся медведи, волки, росомахи, выдры, лисицы, куницы, соболи, белки, горностаи, бараны, еноты, также разные морские звери; земляные и приморские разных родов птицы во многом количестве. Главнейший здесь недостаток замечен в воде, годной для употребления, потому что через четырехверстное расстояние от залива хотя и вынуждены были за оною ездить на речку, лежащую в его вершине, однако ж в ней, кроме рыбы красной и так называемых гольцов, удовольствоваться ею не могли; почему, заготовив сей последней одну только бочку, ездили за водой вдоль по проливу в север и северо-восток между островками к материковой земле, где лежит особая речка, имеющая в себе пресную и к употреблению человеческому безвредную воду.
На всем заливе Якутат бывает ясная погода, воздух довольно жаркий, и ветры по причине лесов совсем не ощутительны. Обитающие подле оного колюжи ростом немалые, смуглы так, как и коняги; есть из них часть русых и белых; мужчины волосов на голове не подрезают, а в одном только наверху месте перевязывают, марают их нарочно красной краской сделанной из бараньей шерсти кистью, а после оной украшают и птичьим пухом; бороды и усы подрезают, лицо пестрят разными красками, губ, как другие, не прорезают, но уши прокалывают; вместо шапки обвивают некоторые себе голову и шею сделанными из тонких кореньев, наподобие конопляных, нитками и позади Орловыми перьями; не у многих есть шапки такие, кои, как видно, получены ими от европейцев, наподобие гренадерских с медными гербами. Они носят платье на наружную сторону шерстью, сделанное наподобие плаща, и то на одном только плече, под оным имеют они всегда копья, повешенные на ремне через плечо с нагалищем. Копья сии с одной стороны с выпуклыми долами, а с другой наподобие ложбины; длина их бывает в две четверти аршина, в средине шириной вершка по три, к концу же и по бокам острые, которые и куют они на камне сами. Многие из них носят такие копья от пояса до колен, а другие, наподобие известных тунгусов, имеют сверх оных от самой шеи ровдужные за спиной с завязками запаны[176], обвешанные внизу побрякушками, из птичьих носков и из других вещей сделанными.
Промышляют они бобров и нерп таковыми ж носками, но по большей части сонных и иногда на льдах случившихся. Имеют у себя особые луки и стрелы, но рыбу добывают теми же носками, каменными по воде делаемыми запорами и небольшими сетками. Женский пол одеяние носит такое, как и мужчины, волосы чешут деревянными гребнями рядом и завязывают оные пучком, нижнюю губу прорезают вдоль во весь рот и закладывают прорез деревянной штучкой, сделанной наподобие ложки, длиной дюйма в два, а шириной полтора. В ушах прокалывают по пяти и по шести дырочек, а некоторые и подбородок вышивают.
Тип женщины-тлинкитки с острова Баранова
Сей народ закона никакого не имеет и ничему не поклоняется, почитает же несколько птицу — так называемого ворона и удостоверяет, якобы они от него суть рождены[177]. При шаманствах, какие у них бывают, сей ворон в случае нужды призывается, от него требуется некоторая помощь, которую будто бы они и получают, для чего, в знак его милости к ним, делают они в его подобие из железа примерные вороньему носу с медными бровями штучки, кои содержат при себе не только при походах и играх, но и везде возят, через что, как от них замечено, воображают они себе великое вспомогательство и подкрепление в здоровье. Народы они нравом грубы и к воровству склонны, умерших своих они, не зарывая в землю, сжигают; потом, пепел и оставшиеся кости сложив в сделанный для того ящик, поставляют на срубленных так называемых ими лазабах. Торги производят в мирное время к востоку с чичханцами, а к западу — с угалахмютцами и чугачами, с 1786 же года — и с приходящими европейцами. Жадно меняются на разное платье, железо, котлы и кубы; другие же вещи, как-то одекуй и бисер, не столь принимают охотно.
С самого начального прибытия к ним галиота и до ухода его каждодневно приезжали они на больших и малых байдарах со своими женами и детьми и производили мену на морские и речные бобры, разные бобровые лоскутья и хвосты, выдры, росомахи, соболи, бобровые, собольи, куньи и росомашьи плащи, шерсть баранью и своего рукоделия плетешки шерстяные и на пестрые коренные и травяные мешочки, получая из судна за свои бобры и плащи тюневую разного сорту китайку[178], кубики[179], холстовые и прочие рубахи; а за другие звериные кожи и вещи — голубые и красные сережные корольки и голубой бисер. При крепкой и непостоянной их торговле действует между ними жадность к получению себе за свои товары российских сколько можно больше, для чего они при промене каждой вещи требуют неотступно наддачи. У них видели европейские топоры, у коих обушник узкий и высокое острие; по примечанию же должно быть сим вымененным из приходящих иностранных судов, поскольку островитяне здешние объявили, что нынешней весной 1788 года приходило к ним трехмачтовое судно и стояло не в дальнем от бухты расстоянии в островках, где, застрелив из пистолета одного бывшего у судна островного мужчину, ушло в море.
Между прочих товаров, какие народ сей променивал на галиоте, представлено от одних для продажи два мальчика, лет около двенадцати; один из них полоненный кенайцами из коняг, прежде занятия еще острова Кыктак под компанию; он продан был чугачам, а от них угалахмютцам и, наконец, достался к колюжам, имя ему Нояк-Коин. Из-за того, что сей мальчик знает твердо колюжский и коняжный разговоры, куплен он был на судно у продавщиков за данное им четырехфунтовое с четвертью железо, один большой королек и за три сажени бисеру. Как вступил он в судно, то и употребляем уже был толмачом разговора тутошних островитян. Другой мальчик чичьханского роду, имя ему Нахусейнацк, знает чичьханский и колюжский разговоры, и хотя сей покупаем и не был, но островитяне отдали его на судно добровольно, взяв к себе вместо него одного, на судно пришедшего, чугачу, который, сколько было приметно, и сам, по непривычке к плаванию на судах, охотно желал у островитян остаться, представляя в резон, что якобы он живал и без того поблизости островитян у колюж и угалахмютцев; упомянутый же чючханец, как то после о нем сказано будет в своем месте, когда вояжировал уже на судне, то показывал оному многие речки и бухту Лтуа.
Июня 15-го числа, когда прибыл здешних народов колюж тойон Илхаку на судно и вошел в каюту с бывшим при нем художником, пишущим разные штучки на деревянных досках и на других вещах красками, из натуральных составов сделанными, с тем самым, который до того и без тойона многократно бывал на судне, то, высматривая имевшиеся в каюте портреты, настаивал, чтобы и еще об них хорошенько и обстоятельно растолковано ему было, и хотя пред сим не упущено было внушать оному тойону и подвластным его народам о лицах, изображаемых теми портретами, однако ж желание тойона и опять удовлетворено изъяснением следующим: портреты представляют: один ее императорское величество самодержавнейшую и всемилостивейшую великую российскую государыню, иные императорских всероссийских наследников великого государя и супруги его великой княгини, а другие также наследных по них великих государей и князей, что власти сих особ повинуются многочисленные народы, в обширной Российской империи обитающие. Тойон выслушал такое изъяснение; было замечено в нем внутреннее удивление и внимание к оному. После того продолжаемо было в наставление ему, что российские государыня и великий ее наследник есть всемилостивейшие. Они, низливая от щедрот своих для верноподданных им народов неисчетные к спокойствию их благодеяния, неусыпное имеют попечение и обо всяком племени людей, жительствующих вблизи обширных российских границ, еще не защищаемых, на такой конец, дабы преподав и им всевозможные к благосостоянию их способы, видеть потом жительства их в совершенном спокойствии и изобильных удовольствиях; что защита и покровительство российское над той страной, которая воспользуется оным, столь тверда и непоколебима, что никто из иностранцев не отважится причинить такой покровительствуемой стране никакого озлобления; а как сей же тойон удостоверен был и о том, что вся американская часть земли и морских островов давно уже защищается Российской державой, то, к лучшему для него о сем уверению, представлен тут был один медный российский герб, и по пристойному сему случаю приветствии вручен оный был тойону с тем, дабы носил он его сверх своего платья на груди и защищал как себя, так и подвластные ему народы колюж от приходящих иногда к ним иностранных судов.
Местное пребывание здесь галиота доказало, что островитяне здешние не так ограничены строгостью от своих тойонов, почему и оставить сей герб на пристойном у гавани месте казалось опасно. Подтверждено же упомянутому тойону, дабы он хранил его со всякой бережливостью и, при случае прибытия сюда иностранцев, показывал бы им оный, как того требует верноподданническая к Российской державе его обязанность. Тойон, по выслушании всего вышеописанного, приняв тот герб с великой радостью и удовольствием, уехал в свое жило.
16-го числа сей же тойон прибыл и паки на судно с двумя старшинами и врученный ему герб имел уже пришитым на своем бобровом плаще красным стамедом[180], который перед тем был им из судна выменен. Он по некотором приветствии убедительно просил, чтобы для незабвенной памяти о великом российском наследнике дать ему один из портретов, видимых им в каюте; и как сие желание его удовлетворить было можно без большого затруднения, потому что на судне имелось два эстампа одного портрета, то, по рассмотрению управляющих судном, и приготовлен был один, величиной в лист печатный, эстамп, подклеенный белым холстом. Прежде отдачи его тойону сделали на нем российским и немецким диалектами таковую подпись: «государь царевич и великий князь Павел Петрович, наследник всероссийского престола, владетель герцогства Шлезвиг-Голштинскаго». А сверх того подписали следующее: «1788 года июня месяца в заливе, называемом по-иноверчески Якутат, компании Голикова и Шелихова мореходы штурманы Герасим Измайлов и Дмитрий Бочаров были на одном галиоте «Трех Святителей», в числе сорока человек, где через ласковость и дружелюбное обращение с тойоном Илхаки и подвластными ему народами колюжами имели знатный торг, а напоследок склонили их под защищение и покровительство Российского императорского престола, что, в знак сего оставляя показанному тойону российский медный герб и сей изображающий российской короны наследника его императорского высочества печатный эстамп, подтверждается всем приходящим сюда на российских и иностранных судах с сим тойоном поступать благосклонно и ласково, с приличной только для себя предосторожностью, и что означенные штурманы, простояв здесь со своим галиотом с 11 по 21 июня, никаких от тойона и народов его худых поступков не приметили и ушли в море благополучно».
По совершении таковых надписей на эстампе отдали оный тойону, который, приняв его с великой радостью и, по обыкновению своему, с некоторым восторгом и криком, представил в знак своего к России повиновения одну, наподобие вороньего носа, железную штучку, за божество у них почитаемую, мешочек из трав плетенный пестрый, шесть бобровых парок и две доски, расписанные красками, одну кожаную, а другую — деревянную, имеющую в себе небольшие камешки. А затем, побыв довольно на судне, уехал на байдарах со старшинами в свое жило. Как выше упомянуто, что галиот стоял в заливе здешнем по 21 июня, сколь за произведением в действие учиненного с колюжами согласия и торга, тем не меньше и для приуготовления нужного работным свежего корма; ибо островитяне уверяли, что в сей залив приходит во многом количестве разных родов рыба, то здесь объясняется следующее. 18 июня в устье самого залива со входу в оное с моря, у лежащего подле него на левой стороне каменистого обширного, вышиной в аршин подножия и близ оного четырех также немалых камней, прямо на возвышенной от них между двумя логами горе, оконечностью сих логов объемлемой, под последней вверх оной немалой с сучьями еловой лесиной под корнем ее, с горы растущим, положена в двух глиняных кирпичах одна медная, с надписью под № 9, доска. От сей лесины стоит другая, на северо-восток 47.00 наклонная на левую ложбину лесина, пред ними же к морю небольшой ольховник, а далее по горе видим был еловый и листвяничный лес, соединяющийся с кустами разных родов малого и колючего дерева.
21-го числа, учиня через пушечный выстрел к походу сигнал, подняли якорь на судно и вытянулись буксиром на большую бухту или пролив, пошли по маловетрию буксиром же в море, причем и колюжи одной своей байдарой делали в буксировании вспоможение; а как пополудни в шестом часу от востока и северо-востока подул весьма крепкий ветер, продолжавшийся при пасмурной погоде по 27-е число, то бывшие на галиоте, распрощавшись со вспомогающими им колюжами, которые настоятельно при сем случае просили их, чтобы и впредь для торга к ним приходить на настоящее место, поскольку они и промысла своего приготовят более, вышли на пространное море благополучно и, пробыв в лавировке, вынуждены спуститься на нарочитое расстояние к западу. Пополудни же сего числа в седьмом часу положились идти для отстоя в прежде означенную Ледяную реку в том чаянии, что через восемнадцать дней бывший на ней лед вынесен уже в море и что там будет удобнее запастись свежими рыбными припасами, вместо взятых из гавани и от теплоты совсем уже попортившихся, да и что соленая провизия становилась для людей тягостною и нездоровою. Но когда между северо-западом и севером в восемь часов пополуночи приближались к ее устью и остановились за противным ветром на десятисаженной глубине песчаного грунта на якорь, то по прочищении мрачного воздуха увидели, что из всего устья несен был густой и великий лед, и как 26-го числа в четыре часа пополудни якорь начал дрейфовать и стоять было не без опасности, то подняв оный и распустив паруса, хотя и при противном ветре, пошли однако в бейдевинд и морем вознамерились простираться вперед до тех пор, покуда будет позволять удобность времени.
27-го числа при попутном ветре шли морем и имели в виду своем берег к востоку. А 28-го числа в два часа пополудни, когда поверстались[181] против залива Якутат, у коего и прежде стояли в расстоянии одной мили, то через два же часа выехали к судну прежние выше сего упомянутые колюжи на трех байдарах, из коих хотя одна и обратилась в залив обратно, однако ж первые две приближались к судну. Здесь на учиненный байдарщикам вопрос получено было в ответ, что они, приметив их в море, выехали к ним будто бы по дружбе только для свидания; в самом же деле, как то замечено было, островитяне разумели, что галиот сей не тот, который они видели; почему, постояв недалеко, и обратились за первой байдарой своей в залив, а судно при распущенных парусах пошло в параллель берега, который лежал не более четырех верст от оного. Сей берег низменно-песчаный и покрыт весь лесом. В половине седьмого часа судно было прямо устья реки Антлин[182], которая выпала из широкой пади, между хребтом лежащей к морю по низменному месту с северо-западной стороны. По одному боку реки сей имеется песчаная кошка без лесу, вдавшаяся своей бухтой несколько в море; по обе стороны банки устье ее широкое и, как удостоверил находящийся на судне вышеупомянутый колюжский мальчик, столь глубоко, что галиотом входить в оное весьма свободно и безопасно. Отсюда пошли в три ряда хребты, имеющие по себе снег и песчаный низменный берег.
Через две с половиной мили поверстались судном против устья реки Калхо, которую хотя сначала и прошли мимо, однако ж за противным ветром вынуждены были возвратиться к оной и стать на якорь; а 29 июня штурман Измайлов ездил одной байдарой в числе двенадцати человек русских работных для проведывания по сей реке. Она выпала от севера между хребтами из двух падей и подошла к морю самым низменным местом; с восточной стороны от моря неблизко видим был лес, с западу же оного и вовсе уже не находится. Глубина устья ее на убылой воде одна сажень с четвертью, рыбы в ней никакой не заприметили, как равно и людей около здешних мест тогда не было, кроме следов, кои от них оставлены были еще непокрывшимися.
Когда байдара возвратилась к судну, то, подняв якорь на оное, и шли при попутном легко-брамсельном ветре вперед, имея в виду своем прямой, но все низменный с лесом берег. В расстоянии от упомянутого устья на пять миль продолжающийся по берегу лес окончился, и пополуночи в исходе 8-го часа поверстались судном против другой реки Алцех. Здесь с восточной стороны видим был островок, а за кошкой, тут лежащей, внутри пространное устье; по замечанию хотя и вероятно, что около сего места находится довольное количество колюж, но так как за бывшим тогда с моря прижимным к берегу ветром подойти судном близко к ней казалось опасным, то, прошедши оную в одиннадцатом часу, увидели опять реку, называемую Каканин, которая течет под вытянувшимся в море мысом с северо-восточной стороны и подле коей живут те же колюжи. Миновав сию реку, берег пошел неодинаковый, но песчаный и невысоко-утесистый с лесом; вышедшие же из падей увалы казались снежными.
Июля 1-го числа пополудни в восемь часов, когда находящийся на судне колюжный мальчик показал за одним впереди лежащим снежным увалом бухту и удостоверил, что в ней, сверх многого количества рыбы, не так еще давно стояло одно большое судно, то, переменив курс своего плавания, хотя и обратились прямо на оную и в пять часов пополуночи приближались к берегу снежного увала, однако ж той бухты здесь не оказалось, а вместо нее лежит тут один только песчаный и покрытый лесом берег.
2-го числа, по утвердительному уверению того же колюженина, в четыре часа пополуночи судно имело плавание к мысу, показывающемуся впереди вдоль берега к юго-востоку двумя островками и, не дошедши до оного, посланы были туда при маловетрии двоелюшные байдарки с конягами для осмотра, которые во втором часу пополудни и возвратились с тем, что не только бухту они нашли, но и людей там по их примечанию казалось довольно, однако ж судном войти в оную не отважились за предстоящею от неизвестности опасности.
3-го числа пополудни в четыре часа, оставя реку Каканин, через семнадцать миль начали подходить к устью вышеупоминаемой губы Лтуа; а как и сие место неизвестностью своей представляло некоторую опасность, то и отправлен был впереди судна штурман Измайлов на одной байдаре в числе пятнадцати человек работных как для обозрения ее, так и для промера у бухты самого входа; судном же шли без парусов одним только морским течением, а сблизившись с оной, распустя все паруса, пошли в бейдевинд в море и через полчаса опять обратились к берегу, где, когда встречены были байдарой, то, не останавливаясь, шли уже с ней в устье на ветер северо-восток и северо-востоко-восток. В восьмом часу пришедши сбоку на фарватер семи— и восьмисаженной глубины, который лежит северо-запад и юго-восток. Продолжали путь между камнем и береговым мысом, ветер север и северо-восток; миновав же тот камень, поворотили в бейдевинд в губу север-северо-запад, но, за противным течением воды приблизясь к правой стороне устья, остановились на якорь в бухте песчаного берега на четырехсаженной глубине каменистого грунта.
Сюда приезжали к судну в трех байдарах дикие островитяне, и как за поздностью времени не удалось с ними иметь торговли, то и отказали им в оной до другого дня. Потом, переночевав здесь, в четыре часа пополуночи опять заботились о приискании удобнейшего места к отстою судна, ибо сие по близости своей к устью казалось опасным сколько от волнения, бываемого с моря через риф в прибылую воду, да и каменистый грунт его не позволял более держаться судну; для чего, исправя буксиры, пошли ими с судном во внутрь губы, к видимому впереди небольшому островку, подле коего, как мы осведомились после у тутошних жителей, назад года за два стояло иностранное судно. Здесь, хотя и в маленькой бухточке, однако ж нашлось место к отстою судна весьма удобное, почему в восьмом часу пополуночи, спустив якорь и остановясь в оном, укрепились.
Сначала не было здесь никого из островитян; но в первом часу пополудни показались три байдары и несколько малых ботов, плывущих к судну; а когда они приблизились к оному, то и открылось, что бухта сия обитается колюжами. Находившийся между приезжими тойон, называемый Таик-нух-Тахтуях, с двумя старшинами вошел на судно, а потом впущен был и в каюту, где, по пристойном приветствии, сделал он через толмача вопрос, отколь вояжирующие. Сей неожидаемый вопрос достойно заметить потому, что тогда оный тойон встречен был следующим: «что видит он людей Российского великого государства и что оное, как и многочисленные народы, все управляется одной самодержавной властью ее императорского величества премудрой государыни», — то, выслушав сие с ощутительным вниманием, казался довольным, причем смотрел и указываемые ему портреты ее императорского величества и их императорских высочеств. Здесь повторяема была с неоспоримыми доказательствами сила и могущество всероссийской владетельницы; а наконец так убежден был тем сей тойон, что, кроме свойственного обыкновению их обращения, действительно заслуживал он совершенное к себе доверение, и любопытство его обещало вояжирующим твердость состояния его; был показан ему один из наличных медный российский герб, который удовлетворил уже чувствование его о власти так, что когда предложили ему оный таким порядком, как и первому колюжскому тойону Илхаку, то он не токмо принял его с уважением, но, желая доказать к тому свою признательность, велел своим подчиненным подать из байдар одного нового бобра и шесть бобровых ковров и, взяв оные, сам вручил на судне в знак своего усердия к императорскому высочайшему двору и требовал, чтобы послано оное было туда непременно, почему сей бобр и ковры от него и приняты. Окончив это происшествие, вояжирующие торговались с колюжами, выменивая у них бобров, выдр, росомах и соболей на железо, котлы и разного сорта платье, бисер и корольки, которые здесь, как и у первых колюж, неохотно были покупаемы.
С наступлением вечера островитяне, сев в свои байдары и боты, уехали в свое жило, стоявшее от судна к оконечности устья версты на полторы. По разведыванию открылось, что сии жила у них не всегдашние, а единственно летние, где они по морю и по губе запасают себе на корм разную юколу, употребляя к сему палтосье и уды; другие жилища есть у них зимние, которые к западу через мыс от устья сего расположены версты три с половиной, при выпадшей из озера речке, куда посылаемы были два человека промышленных и коняги в двоелюшных байдарках для обозрения и для добычи рыбы; возвратясь же, сии объявили, что та речка, на коей стоят жила немалые, в устье ее лежат поливные каменья и лайды[183]так, что и байдарой въезжать в оную можно почти с нуждой; но рыба имеется только такая, которая бессильна, как видно, от естественного расположения грунта; однако ж островитяне, несмотря на это, промышляют ее прежде упомянутыми носками, да и на судно привозили несколько оной для продажи, где и покупаема она была на пишу в небольшом количестве.
Июля 5-го числа находящийся на судне чючханского рода мальчик объявил, что третье уже ныне лето как было здесь большое судно, после которого остался близ берега в воде железный якорь[184]; но жители здешние, достав его при убылой воде, положили в лесу, для чего и место, где должно быть якорю, показывал. По сему удостоверению управляющие галиотом, взяв позволение у означенного тойона Таик-Нуха, отправили туда одну байдару, которая действительно, найдя оный якорь, привезла его на судно. Он имеет в себе веса 780 фунтов, и хотя верхнее кольцо и у лап пластовое железо было отломлено, тойон променял его за бисер и корольки. Того ж числа на устье вышеупомянутой бухточки с одной стороны к небольшому низменному мысу по каменистой кошке, а в левой от острова против южного носа лежащего близ моря последнего беловатого большого камня, в берег на ветре северо-сапад 25,00, до мелкого ольховника восемь фут, и по оному на тот же ветер до небольшого камня пять сажен и шесть фут, всего четырнадцать сажен четыре фута, положена медная доска под № 19, в двух кирпичах, из коих верхний глубиной фута два камень же на оных в земле до половины. От доски в двух шагах к морю лежит другой, более первого, камень на юго-восток 43,00, с коего северо-восток — южная оконечность в губе островка юго-востока 73,00; пеленги же с высокой оконечности большого беловатого камня к устью, оконечность левого мыса с лесом в губе юго-западной 3,00 правой кошки, к устью оконечность мыса с лесом северо-восток 50,00, а галиот стоял в бухточке на ветер юго-запад 79,00, коего через перелесок за мысом уже не видно. Называемая губа Лтуа величиной своей умеренна, она значит на особых планах во всем ее совершенстве, глубока. Грунт на глубине иловатый, а близ берегов по всей губе крупный с ракушкой камень, на самом береге лежит мелкий камешник и плитняк; вокруг нее, а особенно внутри, высокие и покрытые снегом хребты, сверху оных каменные осыпи, а с половины по падям и по низким местам леса и другие растения, такие же как и у залива Якутат; рек в оной не имеется, а хотя одна и есть, но та маленькая, в коей и рыбы не бывает. Около устья в губе турпанов[185] видимо было во множестве, и по замечанию казалось, как будто бы они в июле здесь линяют.
Жители здешние хотя и имеют своего старшину, но сей с подчиненными своими состоит под властью вышеозначенного главного тойона Илхаку. Питаются они рыбой и морским звериным мясом, добываемым поблизости устья в море, поскольку здесь довольно бобров, сивучей и нерп; а что касается до нравов и обычаев сих народов, то оные во всем сходны с прежними колюжами. Отсюда, заготовя на галиот пресной воды и дров, положились идти к устью на прежнее место для промысла и добычи так называемой палтусовой рыбы, куда прибыв 6-го числа в шестом часу пополудни, благополучно офортовались[186]. На устье один прикладной час и тринадцать минут[187].
Вид Павловской гавани на острове Кадьяк
Здесь, во время приготовления палтусовой рыбы, которую, ездя в море байдарами, и удить было нетрудно, промышленные отлучались из судна на берег за собиранием малины, видимой вблизости, и сверх того на восточной стороне у самого устья утвердили на кошке крест, сделанный из дерева. Потом в осторожность свою для ночного времени, от крепкого востоко-юго-восточного ветра пополудни в восьмом часу положили два дрека, а между тем пустился тут и сильный дождь. В самую полночь здешние жители отрезали у одного четырехпудового дрека трос и, взяв дрек, унесли с собой, хотя же за оным на байдаре и подъезжали с судна к берегу, но по причине ночной темноты на оный не выходили, а по рассвете сколько ни старались сыскать тот дрек по берегу и по лесам, за всем тем найти его не могли; у тойонского жила видим был один только дым, почему, не приближаясь туда, чтобы не причинить ему и подчиненным его какого огорчения, тот дрек и оставили в безызвестности.
Опасность тутошнего места и неудобность грунта к отстою судна побуждали удалиться отселе далее, поскольку и продолжающийся без перемены один корм начал промышленных подвергать цинготной болезни, для чего и решились, оставя дальнейшие поиски островов, возвратиться в свою гавань на Кыктак по той причине, что начинающиеся с сего времени пассатные от юго-запада и запада ветры для плавания крайне тягостные и затруднительные.
9-го числа во втором часу пополудни при полноводии, подняв якоря и распустив паруса, вышли в море, держа курс от места пребывания своего между 58 и 59° бывшего юго-западу прямо к острову Кыктак, и так как от крепости ветра и волнения морского вынуждены были часто иметь склонение с курса к югу, то от сего и в счислении своем учинили небольшую погрешность. За всем тем, проплыв от губы Лтуа сто тридцать пять миль, 13-го числа в половине второго часа пополуночи увидели остров Шелидак[188] на пятиверстном от судна российской меры расстоянии и, пойдя за темнотой ночи в бейдевинд в море, на рассвете поворотили опять к берегу: а в половине восьмого часа, обойдя южный нос сего острова, плыли в бейдевинд к гавани, но, не дойдя до оной за противным ветром, 14-го числа остановились за мысом в другой бухте на якорь; по сокращении же ветра 15-го числа в двенадцать часов пополуночи буксирами благополучно вошли в Кыктакскую гавань.
Главный поверенный компании грек Деларов, приняв упоминаемый галиот в свое ведение по-прежнему и учиня с людьми, на нем бывшими, надлежащее распоряжение, дальнейший оттуда к охотским гаваням отряд остановил; а после, когда приближалась весна 1789 года, то он, укомплектовав другое судно людьми и потребными к мореплаванию провизиями и такелажами, равно погрузив в оное и все компанейские американские товары, 28 апреля под предводительством штурмана Бочарова, с двадцатью семью человек работных отпустил его в море; почему сей, проходя между 48 и 55° широты, не касаясь однако ж земли за бывшими жестокими ветрами-штормами, прибыл благополучно в Охотский порт 6 августа, причем как журнал, так и вышеупоминаемые планы с теми вещами, о коих сказано выше, представил, кроме правительства тутошнего, к бывшему в Охотске хозяину компании рыльскому именитому гражданину Шелихову.
Охотский порт
Агранат Г. А. Из истории Аляски. — М.: Зарубежный Север, 1957.
Агранат Г. А. Новые американские работы о Русской Америке. — М.: Летопись Севера, 1957.
Адамов А. Г. Григорий Иванович Шелихов (1747–1795).-М.: Сов. этнография, 1948.
Адамов А. Г. Колумб Российский. — Курск, 1948.
Адамов А. Г. Шелихов на Кадьяке. — М., 1948.
Адамов А. Г. Первые русские исследователи Аляски. — М., 1950.
Адамов А. Г. По неизведанным путям (Русские исследователи на Аляске и в Калифорнии). — М., 1950.
Адамов А. Г. Г. И. Шелихов. — М., 1952.
Алексеев А. И. Братья Шмалевы. — Магадан, 1958.
Алексеев А. И. Охотск — колыбель русского Тихоокеанского флота. — Хабаровск, 1958.
Алексеев А. И. Сыны отважные России. — Магадан, 1970.
Андреев А. И. Материалы Российско-Американской компании // Известия Всесоюзн. геогр. о-ва, 1943.
Андреев А. И. Об архиве Российско-Американской компании и ее деятелей // Известия Всесоюзн. геогр. о-ва, 1943.
Андреев А. И. Предисловие к сборнику материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII–XIX веках». — М.; Л., 1944.
Андреев А. И. Роль русского военно-морского флота в географических открытиях XVIII века // Морской сборник, 1947.
Андреев А. И. Первые исследователи Алеутских островов // Ист. записки, 1961.
Атлас географических открытий в Сибири и в Северо-Западной Америке / Под ред. члена-корреспондента АН СССР А. В. Ефимова.-М., 1964.
Атлас северо-западных берегов Америки от Берингова пролива до мыса Корриэнтес и островов Алеутских М. Д. Тебенькова. — СПб., 1852.
Баскаков Э. Г., Иевлев В. В. и Кохов В. Ф. Документы Российско-Американской компании в Национальном архиве США. — История СССР, 1963.
Белов М. И. Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX в. История открытия и освоения Северного морского пути. — М., 1956.
Бенк Т. Колыбель ветров. — М., 1963.
Берг Л. С. Из истории открытия Алеутских островов. — Землеведение, 1924.
Берг Л. С. Открытие Камчатки и экспедиции Беринга. — М.; Л., 1946.
Берг Л. С. Очерки по истории русских географических открытий.-М., 1962.
Берх В. И. Известие о меховой торговле, производимой россиянами при островах Курильских, Алеутских и на северо-западном береге Америки // Сын отечества, 1823.
Берх В. И. Хронологическая история открытия Алеутских островов, или Подвиги российского купечества с присовокуплением исторического известия о меховой торговле. — СПб., 1823.
Берх В. И. Карта российских владений в Северной Америке. — СПб., 1842.
Блашке Э. Несколько замечаний о плавании в байдарках и о лисьевских алеутах // Морской сборник, 1848.
Бломквист Е. Э. Рисунки И.Г.Вознесенского (Экспедиция 1839–1849 гг.): Сборник Музея антропологии и этнографии (в дальнейшем: Сб. МАЭ). — Т. 13. — Л., 1951.
Боднарский М. С. О книгах Г. И. Шелихова (историко-библиографо-географическая заметка) // Известия Всесоюзн. геогр. о-ва, 1950.
Болховитинов Н. Н. Становление русско-американских отношений, 1775–1815. — М.: Наука, 1966.
Вавилов М. И. Последние дни в Русской Америке // Русская старина, 1886.
Ваксель С. Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга. — М., 1940.
Веберман Э. Китобойный промысел в России. Ч. I. — Пг.: Известия Моск. коммерч. ин-та, 1914.
Вениаминов И. Мифологические предания и суеверия колошей, обитающих на северо-западном берегу Америки // Сын отечества, 1839.
Вениаминов И. Записки об островах Уналашкинского отдела. Записки об ахтинских алеутах и колошах. — СПб., 1840.
Вениаминов И. Способности и браки алеутов // Журн. Мин. внутренних дел, 1840.
Виденский И. Г. Григорий Иванович Шелихов (1747–1795).-Курск, 1952.
Врангель Ф. П. Обитатели северо-западных берегов Америки. — Сын отечества, 1839.
Г. И. Шелихов // Мирской вестник. — 1873. — № 1.
Г. И. Шелихов (1745–1795), основатель Российско-Американской компании // В сб.: «Русские люди». — Т. 1. — Изд. М. О. Вольфа. — СПб., 1866.
Глушанков И. В. Алеутская экспедиция Креницына и Левашова // Природа, 1969.
Головин П. И. Обзор русских колоний в Северной Америке // Морской сборник, 1862.
Головнин В. М. Сочинения. М.; Л., 1949.
Горшков Г. С. Названия вулканов на Курильских островах // Известия Всесоюзн. геогр. о-ва, 1948.
Горшков Г. С. Вулканизм Курильской островной дуги. — М., 1967.
Греков В. И. Очерки из истории русских географических исследований в 1725–1765 гг. — М., 1960.
Григорьев В. С. Григорий Шелихов. — М., 1961.
Гронский П. Русские в Калифорнии в начале XIX столетия. — Прага, 1926.
Двойченко-Маркова Е. М. Штурман Герасим Измайлов. — Нью-Йорк, 1955.
Дело о колонии Росс // Русск. вестник, 1866.
Державин Г. Р. Надгробие Рыльскому именитому гражданину Шелихову. — Муза, 1796.
Дивин В. А. Русские мореплавания к берегам Америки после Беринга и Чирикова // В сб.: «От Аляски до Огненной Земли». — М., 1967.
Дюго-Силли А. С. Селение Российско-Американской компании Росс под управлением Шелихова. — Зап. Морск. ученого комитета, 1887.
Евтеев О. А. Первые русские геодезисты на Тихом океане. — М., 1950.
Елеонская Е. Н. Алеуты. — Гос. центр, музей народоведения. — М., 1929.
Ефимов А. В. Россия и колонизация Америки в первой половине XVIII века // Изв. Акад. наук СССР. Серия истории и философии. — Т. IV. — М., 1947.
Ефимов А. В. Из истории русских экспедиций на Тихом океане. Первая половина XVIII в. — М., 1948.
Ефимов А. В. Из истории великих русских географических открытий в Северном Ледовитом и Тихом океанах. XVII — первая половина XVIII в. — М., 1950.
Ефремов Ю. К. К истории названий Большой и Малой Курильских гряд // Вопросы географии. — Сб. 24. — М., 1951.
Ефремов Ю. К. Курильское ожерелье. — М., 1962.
Завалишин Д. И. Калифорния в 1824 г. // Русск. вестник, 1865.
Зубкова З. Алеутские острова. — М., 1948.
К истории Российско-Американской компании. — Красноярск, 1917.
Каманин Л. Г. Первые исследователи Дальнего Востока. — М., 1956.
Кое-что о Шелихове, Хлебникове и Резанове // Морской сборник, 1869.
Колоши// Журн. для чтения воспитанников военно-учебных заведений. — 1845. — № 225.
Корсунская Г. В. Курильская островная дуга. — М., 1958.
Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки. — М.; Л., 1949.
Кузнецов Б. А. Охотничье-промысловые звери Курильских островов // В сб.: «Пушные богатства СССР». — Вып. 1. — 1949.
Лагус В. Эрик Лаксман, его жизнь, путешествия, исследования и переписка. — СПб., 1890.
Лебедев Д. М. Очерки по истории географии России в XVIII в. (1725–1800 гг.). — М., 1957.
Липшиц Б. А. Этнографические материалы по северо-западной Америке в архиве И. Г. Вознесенского // Известия Всесоюз. геогр. о-ва, 1950.
Лукин В. В. Неопубликованная статья летописца Русской Америки К. Т. Хлебникова (по поводу одного письма А. С. Пушкину) // В сб.: «От Аляски до Огненной Земли». — М., 1967.
Ляпунова Р. Г. Орудия охоты алеутов // Сб. МАЭ. — Л., 1963.
Ляпунова Р. Г. Алеутские байдарки // Сб. МАЭ. — Л., 1964.
Ляпунова Р. Г. Морской зверобойный промысел алеутов XVIII–XIX вв. // Сб. МАЭ. — 1964.
Ляпунова Р. Г. Рукопись К. Т. Хлебникова «Записки о колониях в Америке» как источник по этнографии и истории Аляски и Алеутских островов // В сб.: «От Аляски до Огненной Земли» — М.: Наука, 1967.
Ляпунова Р. Г. Экспедиция И. Г. Вознесенского и ее значение для этнографии Русской Америки // Сб. МАЭ. — Л., 1967.
Макарова Р. В. Экспедиции русских промышленных людей в Тихом океане в XVIII в. // Вопросы географии. — М., 1950.
Макарова Р. В. Русские на Тихом океане во второй половине XVIII в. — М., 1968.
Марков С. Н. Колумбы Российские // Сов. краеведение. — 1936. — № 6.
Марков С. Н. Клады «Колумбов Российских» // Морской сборник. — 1944. —
Марков С. Н. Летописи морской славы (архивы исследователей Тихого океана) // Наука и жизнь. — 1944. — № 1–2.
Марков С. Н. Русские на Аляске. — М., 1946.
Марков С. Н. Летопись Аляски. — М., 1948.
Марков С. Н. Юконский ворон. — М., 1970.
Нравы алеутов // Журн. для чтения воспитанников военно-учебных заведений. — 1841. — № 127.
Оглоблин Н. Н. Путевые записки морехода И. М. Соловьева 1770–1775 гг. // Русск. старина, 1892.
Окунь С. Б. Положение промысловых рабочих в русских поселениях в Америке // Учен. записки Ленинградского гос. ун-та. — 1939.-№ 48.
Окунь С. Б. Российско-Американская компания. — М.; Л., 1939.
Описание старинных атласов, карт и планов XVI, XVII, XVIII веков и половины XIX века, хранящихся в архиве Центрального картографического производства ВМФ. — Л., 1958.
Памятник Г. И. Шелихова // Журн. для чтения воспитанников военно-учебных заведений. — 1839. — № 70.
Памятник Г. И. Шелихова и его биография // Сын отечества, 1839.
Пармузин Ю. П. Григорий Иванович Шелихов (1747–1795) // В сб.: «Отечественные физико-географы и путешественники». — М., 1959.
Переписка по поводу обвинения Шелихова в дурном обращении с местным населением подлекарем Мироном Бритюковым // В сб.: «Памятники новой русской истории». — СПб., 1872. 1Т. 3.-Отд. 2.
Полевой Б. П. Григорий Шелихов — «Колумб Росский». — Магадан, 1960.
Полевой Б. П. Из истории открытия северо-западной части Америки (от первого известия сибирских землепроходцев об Аляске до петровского плана поиска морского пути к Америке // В сб.: «От Аляски до Огненной Земли». — М., 1967.
Полевой Б. П. О карте «Камчадалии» И. Б. Гомана // Известия Академии наук СССР. Серия геогр. — 1970. — № 1.
Потехин В. А. Заселение Росса в Калифорнии. — СПб., 1859.
Радищев А. И. Полное собрание сочинений. — М.; Л., 1962.
Райков Т. И. О роли русского флота в развитии естествознания в XVIII веке. — М.: Труды ин-та истории естествозн., 1947.
Райхенберг М. Григорий Шелихов // Наша страна. — 1940.-№ 2.
Рихтер Г. Д. Г. И. Шелихов // География в школе. — 1941. — № 2.
Романов В. О колюжах и колошах вообще // Сев. архив. — Ч. XVII.-СПб., 1825.
Руденко С. И. Древняя культура Берингова моря и эскимосская проблема. — М.; Л., 1947.
Русские открытия в Тихом океане и в Северной Америке в XVni-ХГХ веках. Сборник материалов. — М.; Л.: Изд. АН СССР, 1944.
Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII–XIX веках. Сборник документов, посвященный памяти Г. И. Шелихова. К двухсотлетию со дня рождения (1747–1947). — М.: Географгиз, 1948.
Сарычев Г. А. Атлас северной части Восточного океана. — СПб., 1826.
Сарычев Г. А. Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану в продолжении осьми лет при Географической и Астрономической морской экспедиции… капитана Биллингса с 1785 по 1793 год. — М.: Географгиз, 1952.
Сергеев М. А. О правде исторической и художественной // Дальний Восток. — 1953. — № 2.
Слодкевич B. C. Из истории открытия и освоения русскими Северо-Западной Америки. — Петрозаводск, 1956.
Соколов А. П. Северная экспедиция 1733–1743 гг. Записки Гидрографического департамента. — Ч. 9. — СПб., 1851.
Соколов А. П. Экспедиция к Алеутским островам капитанов Креницына и Левашова в 1764–1769 годах. — СПб., 1852.
Соловьев А. И. Курильские острова. — М.; Л.: Издательство Главсевморпути, 1945.
col1_1 Г. Вознесенский и этнографическое изучение Северо-Запада Америки // Известия Всесоюзн. геогр. о-ва, — 1944.
Степанова М. В. И. Вениаминов как этнограф. — М.: Труды Ин-та этнографии АН СССР, 1947.
Степанова М. В. Из истории этнографического изучения бывших русских владений в Америке // Сов. этнография.-1947. — № 3.
Тихменев П. А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действия ее до настоящего времени. — СПб., 1861 и 1863.
Файнберг Л. А. К вопросу о родовом строе у эскимосов // Сов. этнография. — 1955. — № 2.
Файнберг Л. А. К вопросу о родовом строе у алеутов. — М., 1955.
Файнберг Л. А. Общественный строй эскимосов и алеутов. От материнского рода к соседской общине. — М., 1964.
Федорова С. Г. К вопросу о ранних русских поселениях на Аляске.-М., 1964.
Федорова С. Г. Флаг Российско-Американской компании // В сб.: «От Аляски до Огненной Земли». — М., 1967.
Федорченко Т. П. К вопросу о картах плавания И. Л. Голикова и Г. И. Шелихова к тихоокеанским берегам Северной Америки в 1783–1786 гг. — М.: Вопросы географии, 1950.
Флинт В. Е., Беме Р. Л., Костин Ю. В., Кузнецов А. А. Птицы СССР. — М., 1968.
Хлебников К. Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова, главного правителя российских колоний в Америке. — СПб., 1835.
Хлебников К. Т. Г. И. Шелихов // Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений. — 1840. — № 89.
Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах. — СПб., 1785.
Широкий В. Ф. Из истории хозяйственной деятельности Российско-Американской компании. — М.: Исторические записки, 1942.
Шренк Л. И. Об инородцах Амурского края. — Т. I–III. — СПб., 1883, 1899 и 1903.
Цель частных обществ, существовавших до составления нынешней Российско-Американской компании, не была основана исключительно на обогащении. Дух завоеваний, не угаснувший в потомках спутников Ермака, управлял действиями первых обретателей Алеутских островов: казаки не умели, не были свычны, не чувствовали себя сродными пользоваться тем, что не было приобретено их кровью и потом. Полагала ли компания Лебедева-Ласточкина, учреждая заселения на острове Нучек, в Кенае, на озере Илямне, делая посылки к верховью Кускоквима, что по истреблении пушного зверя в тех местах она оставит все свои заведения? Конечно, нет. Самое приволье пунктов, ею избранных, служит тому явным доказательством. Эта компания была сильна, цветуща, но в пору образования общей Российско-Американской компании у нее не случилось человека с гибким, изворотливым умом Шелихова и твердым, предприимчивым характером Баранова: иначе весь материк северо-западной части Америки, принадлежащей ныне России, был бы давно открыт, описан и заселен.
Баранов, предоставленный самому себе, не имел людей, чтоб действовать в одно и то же время на западе, юге и севере; во все время своего управления колониями он ни разу не посещал Алеутских островов, исключая однажды Уналашку. Николаевский редут в Кенайском заливе оставался в управлении того же передовщика Малахова, который основал это заселение, служа в компании Лебедева-Ласточкина.
Флаг Российско-Американской компании
Александровский редут — одно из русских поселений на Аляске
Давыдов сохранил нам экстракт записок одной из многих партий, посылаемых от компании Лебедева внутрь материка для разведываний. Доселе кускоквимские старожилы помнят военное хозяйничество косяков[189], приходивших к ним с Илямны. В верховье этого озера, близ нынешней одиночки[190] Слатин, и теперь, по рассказам туземцев, видны срубы изб, построенных в те времена промышленниками.
Но собственно с основания Александровского редута в 1820 году мы стали знакомиться с внутренними жителями материка. Неусыпный, деятельный, с духом времен бардновских и его сподвижник Ф. Колмаков распространил торговые операции редута, утвердил влияние наше над окружными племенами, обратил многих туземцев в христианство, но не мог сообщить колониальному начальству верных сведений о настоящем положении мест.
В 1829 году бывшим главным правителем колонии, капитаном первого ранга П. Е. Чистяковым (ныне контр-адмирал, военный губернатор в Астрахани) снаряжена была экспедиция под начальством корпуса флотских штурманов прапорщика Васильева, которому поручен был обзор страны между Александровским редутом и заливом Нортона. Васильев, проведя два лета в изысканиях, успел выполнить только половину того, что на него было возложено: в первое лето он описал астрономически реку и озеро Нушагак и другие ближайшие к Александровскому редуту; во второе, перейдя с вершины Ильгаяка на Хулитну, вышел по ней на Кускоквим, которым спустился до устья и возвратился в редут по приморью.
Обозрение Васильевым Кускоквима неточно: по журналу его видно, что постоянные дожди не дозволяли ему определить ни одного пункта астрономически. Будучи часто в опасности быть убитым туземцами, он плыл по Кускоквиму, как на почтовых, не означая даже главнейшего ее направления. Сведения, собранные им о быте и обычаях жителей, поверхностны, смешанны и во многом неверны, но в ту пору они были достаточны[191].
Описания некоторых местностей в топографическом отношении весьма определительны, а собранные им данные о богатстве страны пушными промыслами и торговых сношениях туземцев послужили колониальному начальству краеугольным камнем для основания других заселений. Васильев первый предложил мысль об основании редута в заливе Нортона, близ острова Стюарт.
Сведения относительно действий экспедиции Васильева извлечены мной здесь, в Санкт-Петербурге, из копии его журнала, находящейся в Гидрографическом департаменте Морского министерства. Весьма жаль, что в архивах Новоархангельского порта не находится ни журнала исследований Васильева, ни некоторых других частных обозрений внутренности материка как со стороны залива Нортона, так из Кеная, реки Медной и пр. Такие документы, как бы они ни были несовершенны и поверхностны, часто могут быть полезны другим изыскателям. Сама карта общности осмотренных мест различными партиями, в которой я нуждался для соображений при начале своих операций, была мне доставлена Малаховым, который сохранил у себя единственную копию с генеральной карты колоний, карту, на которую положены были все пути отрядов, обозревавших Америку во все пять лет управления колониями капитана первого ранга (ныне контр-адмирала) И. А. Куприянова.
Ф. П. Врангель, в бытность свою главным правителем колоний, разрешил в 1832 году Колмакову учредить заселение на Кускоквиме. Этот доблестный старик действовал по-барановски: выбрав место при впадении Хулитны в Кускоквим, он вставил там на житье креола Лукина, бывшего толмачом у Васильева, с тремя человеками туземцев Бристольского залива, известных нам под видовым названием аглегмют, и сбор пушных промыслов превзошел ожидание. Колмаков, помогая новоучрежденному заселению в перевозке товаров и скупаемых мехов, лично осматривал Кускоквим вверх на протяжении ста миль с лишком; имел свидание с туземцами тех мест, произвел одного из них в набольшие и наградил медалью[192], не оставил также осмотром местностей и к низовью реки; на четырех ближайших к Хулитне туземных селениях утвердил тойонов, поставил заказчиков и десятских, окрестил некоторых туземцев и, видя удобства к основанию прочного заселения при речке Квыгым, перенес на ее берега свою хулитновскую заимку[193].
Ф. П. Врангель
Ревностный Лукин продолжал начатое: он осмотрел на неколько десятков миль главнейшие притоки Кускоквима — Тхалыхук, Чагванахтули, Тальгиксюак; вошел в торговые сношения с проживающим по Тхальхуку племенем кенайцев и приохотил верховых жителей Кускоквима спускаться для расторжек в хулитновскую одиночку.
П. Колмаков, сын Федора, в 1839 году с речки Точотно, притока Кускоквима, перешел на Тлегон, промежуточную методу Квихпаком и Кускоквимом, собрал множество бобров у тамошних жителей и располагал было выплыть на Квихпак, как, узнав об истреблении нашего селения на той реке, принужден был возвратиться.
Таким образом, круг действий хулитновской одиночки, расширяясь, превзошел операции самого редута, с которым по смерти Колмакова-отца сношения сделались сложнее и затруднительнее.
Колониальное начальство, получая чертежи путей наших проходимцев [землепроходцев] без всяких описаний и изъяснений, не могло извлечь из них никаких данных относительно упрощения в подвозе товаров к местам, уже осмотренным или занятым, и к основанию других постов во внутренности материка. Да и грешно было бы требовать ясных, удовлетворительных сведений от людей, не получивших никакого научного образования. Довольно того, что они с сердечным убеждением в пользе Отечеству приносили на жертву служения Компании и силы свои и здоровье.
Со стороны Михайловского редута были также производимы с 1835 года постоянные обследования внутренности материка; так, Глазунов прошел в 1835 и 1836 годах Квихпаком от впадения в него реки Анвиг до северного устья, называемого туземцами Апхун; посещал кускоквимскую одиночку и реку Тхальхук с намерением пробраться в Кенайский залив, где едва не погиб от голода. Малахов открыл верные и легчайшие сообщения с туземцами, проживающими в средних странах Квихпака. Но несмотря на то, что в 1836 году мы поселились на этой реке, при туземном жиле Икогмют, и с 1839 года стали посещать Нулато, сбор пушных промыслов, собираемых в изобилии основания Михайловского редута, год от года начал уменьшаться. Туземцы Квихпака обратились к первому источнику в приобретении необходимых им вещей — к малейгмютам, племени, состоящему в непосредственных сношениях с чукчами.
Редут Св. Михаила в заливе Нортона
Следовало помыслить об учреждении постоянных постов или артелей, которые во всякое время года имели бы достаточное количество товаров, потребных для туземных жителей. Местность Квихпака и само богатство края оставались загадочными: несколько пунктов, определенных по широте Малаховым сахарной патокой вместо ртути[194], не вели ни к чему.
Причины, по которым Главное правление российских колоний в Америке решилось отправить особую экспедицию для обзора бассейнов рек Квихпак и Кускоквим, выражены следующими словами в отчетах правления за 1842 год:
«Колониальное начальство не имело верных данных для разрешения следующих, весьма важных вопросов: где выгоднее и удобнее основать редуты и посты, так чтобы один не мешал другому в торговых оборотах с туземцами? Какие выбирать пути в этой изобильной реками стране для удобнейшей коммуникации между редутами и морским берегом? Какие принять меры для того, чтобы промыслы из этой части материка не переходили на азиатский берег, а попадали бы в руки Компании?»
Цель возложенного на меня поручения обозначена в том же отчете так:
«Лейтенанту Загоскину поручено:
во-первых, исследовать течения реки Букланд (так названной капитаном Бичи), впадающей в Коцебу-зунд. Вершина этой реки, по удостоверению туземцев, находится в близком расстоянии от вершины другой реки, Куюкак, впадающей в реку Квихпак. По этому водному пути идет ежегодно весьма значительное количество мехов в Коцебу-зунд, а там переходит в руки приезжающих туда чукчей. Для обращения этой торговли в пользу Компании следует приискать на месте действительные меры и, если будет нужно, определить удобнейшее место для учреждения в Коцебу-зунде нового редута; во-вторых, исследовать из Михайловского редута течения до самых вершин рек Квихпака и Кускоквима и текущей в параллель обеих известной нам реки Чагелюк, которая, по сведениям, весьма изобилует речными бобрами. Составить, по возможности, удовлетворительное описание страны, орошаемой этими реками, и определить удобнейшие и ближайшие переносы из одной реки в другую».
Снабжение экспедиции заключалось по колониальным ценам на сумму 3051 руб. 834/7 коп. серебром по следующему разделению:
Описана южная и западная часть залива Нортона. В этой местности определены астрономически: редут Св. Михаила, устье реки Уналаклика и туземное жило Кикхтагук, от которого пролегает ближайший перенос (portages) к низовью Квихпака; от устья Апхуна к верховью осмотрена река Квихпак на протяжении 600 миль[195]; определено по ней астрономически 16 промежуточных пунктов; реки Юннака и Иттеге, главнейшие притоки Квихпака, осмотрены каждая на 100 миль от своих устий; по первой определено 5, а по второй 4 пункта астрономически; осмотрен перенос с реки Юннака к Коцебу-зунду; с реки Квихпак два переноса на Кускоквим, с Кускоквима на реку Иттеге; осмотрена река Кускоквим к верховью на протяжении 250 миль и определены по ней астрономически 14 пунктов; собраны различные сведения о дальнейшей внутренности материка в пределах квихпакского и кускоквимского бассейнов.
Маршруты походов Л. А. Загоскина по Русской Америке в 1842–1844 гг.
Собрано 38 видов птиц в 72 экземплярах и до 70 видов насекомых.
Собраны травники местностей Михайловского редута и заселения при Нулато.
Собраны в 50 видах главные горнокаменные породы южной части залива Нортона и рек Квихпак и Кускоквим.
Собраны различные материалы для статистики и этнографии племен, обитающих по прибрежью залива Нортона, рекам Квихпак и Кускоквим и их притокам; представлено несколько оружий, одежд и домашних утварей этих племен.
8 марта 1842 года мне была предложена экспедиция для обозрения части материка северо-западной Америки, как то видно из приложенной инструкции.
Главный правитель, предоставя мне выбор необходимых инструментов, запасов и материалов, изъявил желание, чтобы назначенное мной число команды, шесть, состояло из креолов, в том предположении, что это сословие более привычно к перенесению трудностей бродячей жизни и недостатков в пище. На деле это не оправдалось, потому что существует великая разница между креолами Ново-Архангельска и теми, которые вырастают в отделах. Последние, точно с врожденной всему сословию креолов беззаботностью, переносят всякого рода лишения, довольствуются всем, что ни попало, и с отвагой, опять общей всем креолам, соединяют опыт, приобретаемый ими с детства; креол из отделов умеет сшить себе одежду и обувь, выследить и добыть зверя, сплести сеть, поставить мережи и прочее. Креолы, вырастающие в метрополии колоний, довольствуясь всем готовым от отцов или от Компании, становятся хорошими работниками и в порту и матросами на судах, но совершенно чужды познаний собственного содержания и прокормления; ни один из ново-архангельских креолов не умеет ездить на байдарке, а тем более ее построить; ни один из них не смыслит сделать себе стрелку, нарту или лапки[196]; никто из них не видал употребления мереж, рыболовной сети и тому подобного.
Со мной вызвались охотники-креолы: Николай Шмаков, Тимофей Глазунов, Прокопий Вертопрахов и Павел Акляюк. Матрос 15 флотского экипажа Яков Махов, поступивший ко мне в денщики при отправлении моем из колонии, не решился отстать и при этом случае. Кадьякского креола Григорья Курочкина, поступавшего к экспедиции в толмачи, я должен был взять в редуте Св. Михаила.
1 мая я получил инструкцию и переехал на судно; 4-го бриг «Охотск» вступил под паруса. Высказать ли, что я чувствовал при оставлении Ново-Архангельска! Я знал трудность предпринятого мной подвига; знал и лишения, которым подвергались наши прежние проходимцы [землепроходцы] в тех краях; слыхал и о неприязненности туземцев, однако ж с внутренним удовольствием оставлял столицу наших колоний: я как-то был уверен в благополучном возвращении. Здесь не лишнее прибавить, что, осмотрясь в Ситхе и познакомясь с целью службы морского офицера в колониях, я просил письменно в 1840 году г-на председательствующего в Главном правлении Российско-Американской компании о назначении меня начальником экспедиции при описи неизвестных нам стран, если то сочтется полезным по соображениям Главного правления.
Исключая нас, пассажиром до Уналашки находился преосвященный Иннокентий[197], отправлявшийся впервые в этом сане для обозрения своей паствы.
Плавание было успешное. 14 мая к вечеру мы увидели восточные острова Шумагинской группы: нам следовало зайти на один из них, остров Унгу, для сдачи товаров и приема пушных промыслов, но тут вначале крепкий ост, потом зюйд, наконец, свежий норд-вест задержали нас четверо суток, так что мы положили якорь в небольшой бухте при заселении только к рассвету 19 мая.
Нет слов для выражения тех чувств, которыми были преисполнены туземные жители при встрече своего владыки. Управляющий Гомзяков, сподвижник в изгнании дванадесяти [двенадцати] язык из Отечества и с 1815 года находящийся в колониях, видал архиереев, прочие знали этот сан только понаслышке. Преосвященный Иннокентий в 1836 году оставил священником свое стадо и, казалось, навсегда, и вдруг ныне является посреди его, облаченный высшей духовной властью. Все народонаселение острова жаждало принести благодарение всевышнему, и вот на другой день, также нежданно, приезжает священник этого отдела[198] с походной церковью. Преосвященный служил обедню и молебен. Не было слушателя, который бы не прослезился от умиления и радости при кратком приветственном слове святителя.
Не имея дела на бриге, я съехал на берег и провел два дня в обозрении острова.
Шумагинские острова открыты капитаном Берингом во второе его путешествие, а описаны с достаточной астрономической подробностью корпуса флотских штурманов штабс-капитаном Воронковским. Очерк наружного их вида верно передан отцом Вениаминовым (ныне епископ камчатский, курильский и алеутский) в «Записках Уналашкинского отдела». Вся группа кажется отделенной от материка сильным землетрясением. Впрочем, на Унге, как и на прочих островах этой группы, не видно скал, оканчивающихся пиками или иглами; нет также и сопок с котловинами, которые бы вели к заключению о присутствии вулканов.
Утесы, обставляющие так называемую Гаванскую бухту, исключительно состоят из различных скученных валунов, скрепленных глинисто-песчаным цементом; другие окружные утесы представляют попеременно пласты из горизонтальных слоев глинистых и песчаных земель.
На северо-западной стороне острова близ Захарьевской бухты, в обсыпающемся утесе, на высоте 200 футов с лишком от поверхности моря, находятся между глиной и песком четыре пласта лигнита, толщиной от 1 до 2 футов. В Ново-Архангельске механик североамериканец Мурр пробовал этот уголь при литье чугуна, но на это дело он оказался негодным. Давно примечено, что остров Унга пред всеми окружными островами имеет свойство окаменять все произведения растительного царства: так, на возвышенностях находят пни и целые окаменелые лесины; в других местах острова попадаются окаменелые куски дерева с явным признаком обтески их железным топором, обозначающим эпоху посещения этих островов русскими.
В Захарьевской бухте, по лайде, в валунах выбирают молочного и оранжевого цветов ониксы, а из щелей утесов отламывают сталактиты, кварцевые щетки, кристаллы горного хрусталя, замечательной величины зерна цеолита и большие куски удваивающегося известкового шпата.
В Очерединской бухте на южной оконечности острова прибрежные утесы состоят из глинистых пород, окрашенных окислом железа. Из них жители промывкой и пережиганием добывают для домашнего употребления охры различных оттенков и кровавик[199].
Образцы горно-каменных пород этого острова и всех других мест, собранные мной в экспедиции и приобретенные во время пребывания моего в колониях, я удостоился иметь честь представить е. и. выс. начальнику горной части в России.
22 мая мы оставили Унгу и взяли курс к острову Уналашка через Унимакский пролив. Преосвященному весьма хотелось в день Вознесения Господня, 28-го числа, принести благодарение Богу в церкви, основанной им в бытность священником Уналашкинского отдела. Тихие попутные ветры привели нас к полудню 25 мая на меридиан острова Угамок. При штиле, но попутным течением, быстро несло нас по проливу; вдруг в исходе второго зарябило с наветра. Сначала мы сочли это за перемену течения и сулой[200], но глаз преосвященного, знакомого с местностью, разгадал шквал. Едва успели убрать бом-брамсели, как налетел крепкий порыв от северо-запада, море побелело, накрыло пасмурностью, бриг положило бортом, но вскоре все было приведено в порядок. Под тремя рифами ночь и следующие сутки мы держались в проливе и, пользуясь различными струями течения, не потеряли своего места.
27-го, поутру, обогнули северную оконечность острова Акун и спустились к гавани Иллюлюк. Вечером отслушали всенощное бдение, а в 8 часов утра 28 мая колокольный звон огласил шествие преосвященного в основанную и освященную им церковь. Удивление и восторг туземцев невыразимы.
И здесь, как на Унге, мы не нашли еще никакой растительности: не только утесы, обставляющие гавань, но и прибрежные лайды были покрыты снегом. Русские старожилы и старики алеуты сказывали, что на памяти их только зима 1821 года равнялась суровостью с прошедшей: всего за две недели до нашего прихода льды от острова отнесены были в море; периодическая рыба только начала показываться.
В главнейших наших заселениях в колониях, как и в столицах, тип народности сглажен. Алеуты ходят в куртках и сюртуках, жены их и дочери в ситцевых платьях и камлеях, то есть длинных тиковых или китайчатых рубашках, обшитых по вороту и подолу красным сукном; замужние, под опасением греха, всегда ходят с покрытой головой; девушки — с распущенными волосами, перевязанными у затылка лентой. Сильнейшая страсть последних — выйти замуж за русского или даже креола, или, иными словами, выйти из родового своего сословия.
Несмотря на грамоту, алеуты Уналашкинского отдела прежде своих собратий утратят народность. Особое составление словосочинения языка, благодетельное в настоящем, не может быть упрочено в будущности: христианская вера сблизила алеутов по духу с нами; наши обычаи перенимаются ими с жадностью; введение обучения русскому языку доставило бы им более источников к образованности и облегчило бы непосредственные с ними сношения колониального начальства[201].
Уналашка и особенно остальные острова Алеутской гряды, исключая пункты, определенные астрономически, доселе не осмотрены подробно. Шамиссо, Постельс, Мертенс, Лангсдорф, можно сказать, только приставали к ним. Внутренность островов остается неизвестной самим туземцам. Со всем тем, судя по тому, что о них писано естествоиспытателями, должно предполагать, что они очень богаты железом, медью и, может быть, драгоценными металлами.
Из «Записок об Уналашкинском отделе» видно, что на острове Уналашка, в трещинах утесов находят аметистовые щетки хороших цветов. Мне ни одной такой не приносили, но с острова Георгия группы Прибылова я получил несколько кристаллов циркона и гиацинта.
Шамиссо писал об Алеутских островах в геологическом отношении, но он посещал всего один остров Уналашка.
Мне кажется, наступает время заняться подробной описью этих островов. Морские и земляные звери просят запусков, и чем лучше занять алеутов в такое время, как не розыском и добычей произведений своего края. В настоящее время год, два, пять полного запуска целого отдела, при распорядительности, нисколько не уменьшат сбора определенного количества пушных промыслов. В стране, мной осмотренной, нет морских бобров, но число шкур земляного зверя и лучшей против островных шерсти зависит получить по требованию; но, опять прибавлю, при должной распорядительности.
5 июня с попутным восточным ветром мы оставили Уналашку; 7-го, около полудня, видели в пасмурности остров Св. Георгия, а к 6 часам вечера подошли к острову Св. Павла. Ветер не переставал дуть от оста с пасмурностью: флага, означающего возможность сообщения, не поднимали в селении, и мы, поворотя назад, вынуждены были малыми галсами держаться под островом.
Вид Иллюлюкского селения на острове Уналашка
Наконец, 8-го к вечеру ветер отошел к северо-востоку, несколько выяснело, выкинули флаг. Бриг, обрезав вплоть камни юго-западного мыса, стал на якорь на так называемом западном рейде. Огромные массы льда носились у прибрежья. К закату прибыл управляющий островом и байдара для принятия товаров и припасов. Надо было поднимать груз с киля, принять или передать колониальные новости, запастись водой и свежим сивучьим и котовым мясом, яйцами морских птиц и прочим, и все это было сдано и принято в течение пяти часов. Зато какой хаос представлялся на бриге, когда в 11 часов ночи мы вступили под паруса.
На острове Св. Павла я взял несколько пар сивучьих горлов для торбасов команды[202].
Управляющий, почтенный старик креол Шаешников, сказывал, что прошло только четверо суток, как оторвало льды от острова. Нельзя было и думать идти на север: отойдя 30 миль к юго-западу, командир привел к ветру, и десять суток мы лежали в дрейфе, в непроницаемом мокром тумане, развлекаясь ловлей на уду трески и падением на палубу морских птиц, ударявшихся с налета о паруса.
На Уналашке я отведал китовое мясо, которое вкусом и видом, показалось мне, похоже на говядину. Здесь на бриге угощали нас каждодневно студенем и соусом из сивучьих ластов. Из рук повара-художника, конечно, сивучий ласт займет не последнее место на столе гастронома, но приготовленный полуалеутом не теряет той особенности, которая свойственна мясу всех животных, питающихся произведениями моря.
20 июня при западном ветре мы обошли с наветра остров Св. Матвея и взяли курс на юго-восточную оконечность Св. Лаврентия. К полудню 21-го ветер зашел к северу и принудил нас лавировать. В 4 часа за полдень, находясь в 60 милях от мыса Румянцева и в 70 от южной оконечности острова Св. Лаврентия, мы увидели необозримые равнины неподвижного льда. Плавающие отдельные глыбы попадались нам еще с полудня. Это обстоятельство заставило командира поворотить и вторично несколько дней продержаться в море.
27-го, к вечеру, получа юго-западный ветер, мы пошли между островом Св. Лаврентия и Чукотским Носом и наутро, обогнув северную оконечность острова, спустились к острову Азияк. При ясном небе термометр до 2 часов за полдень показывал +15° по Реомюру.
Остров Св. Георгия
Казалось, мы распрощались со льдами: с полночи накрыл туман, а когда к 8 часам утра 29-го я вышел наверх, то нашел, что бриг штилеет в густом льду. Множество моржей со своими малютками, оглушая нас ревом, то царапались на судно, то кувыркались, то, вылезая на ближние льдины, как бы с удивлением смотрели на чуждого соседа. Мы не имели времени заниматься ими, иначе могли бы настрелять и наколоть штук до сотни. К 6 часам вечера, с помощью весел и легкого ветра от юга, бриг выбрался на вольную воду.
Девять суток, большей частью при пасмурной погоде, мы проходили между островом Св. Лаврентия и материком, подходя почти каждодневно к сплошному ледяному полю, протягивающемуся от мыса Азачагьяк (Мелей капитана Кука) через весь залив Нортона к мысу Родней. Наконец, 9 июля при северо-западном ветре и ясной погоде, заметя множество несомого сплавного леса, заключили, что ледяную гряду прорвало, и точно, в 4 часа пополудни нам удалось вступить в залив Нортона. Всю ночь мы шли между рассеянными глыбами льда и поутру 10-го, определясь по мысу Дерби, спустились к редуту Св. Михаила.
В 6 часов вечера я кончил свое морское плавание.
По инструкции мне надлежало, распорядясь отправкой на Квихпак припасов и материалов экспедиции, самому следовать в Коцебу-зунд для обозрения в губе Эшшольца удобного места к основанию заселения.
Как ни щекотало мое ученое самолюбие такое поручение, но, проживя неделю в редуте, я принужден был отказаться от этого. Весь порядок снаряжения экспедиции, изъясненный на письме, не мог составиться на деле: один был занят сдачей редута, другой едва таскал ноги от хронического ревматизма, третий, как толмач, был необходим при отправлении команды к основанию заселения в Нулато; туземец Утуктак, ходивший толмачом при экспедиции Кашеварова и определяемый инструкцией ко мне в ту же должность, как человек вольный, начисто отказался, отозвавшись, что в ту пору был холост, а теперь имеет двух жен-красавиц и через них, живя в соседстве с русскими, ни в чем не нуждается. К тому же мне предстояло озаботиться изготовлением зимней одежды для себя и команды, закупкой лавтаков[203] для байдары, постройкой нарт, осмотром и прикупкой собак, которых вместо 60 штук, как мне было сказано в Ново-Архангельске, я нашел всего налицо 19; словом, мне предстояло создать экспедицию, а проживя неделю в редуте, я ничего не посмел доверить управляющему, человеку, так же как и я, новому в этом крае.
В отчетах Главного правления Компании за 1842 год значится, что исследований в Коцебу-зунде я не мог совершить по множеству льда, встреченного в Беринговом проливе. Увидя, что походом в Коцебу-зунд я потеряю время, необходимое на своевременное изготовление к экспедиции на реку Квихпак, я известил командира брига «Охотск», что остаюсь в редуте Св. Михаила, и в то время, когда бриг ходил в Мечигменскую губу и к Гвоздевым островам, я делал поездку к реке Уналаклик. Самый бриг возвратился к редуту 6 августа, то есть в то время, когда полярные моря становятся доступными мореплавателю. Со стороны северо-западных берегов Америки это доказывается плаваниями Кука, Коцебу, Васильева, Бича и, наконец, компанейского судна «Полифем» в 1838 году. Правда, зима на 1842 год, по свидетельству всех туземцев Алеутских островов и Берингова моря, была из самых жестоких, что подтверждалось и поздним относом льдов от островов Уналашка, Прибыловых и залива Нортона, но из этого о непроходимости между льдов при следовании к Коцебу-зунду я никаких заключений не представлял.
Командир брига «Охотск» на следующий год отозвался в неуспехе своего предприятия касательно осмотра Коцебу-зунда теми же льдами, но в 1843 году он возвратился от мыса Эспенберг 16 июля: это время можно почесть точно довольно ранним для выноса льдов из глубины залива. Коцебу, в путешествии своем 1815 года, вышел только из Петропавловского порта 15 июля, а в зунд вступил 1 августа. Бич производил опись этого залива и обзор устья реки Букланд тоже в августе.
Впрочем, весьма любопытно было бы в точности исследовать, бывают ли годы, в которые льды не выносятся из Коцебу-зунда: это послужило бы разрешением того, почему знаменитый Кук прошел мимо этого залива, вовсе его не заметя. Для Российско-Американской компании это исследование важно тем, что рано ли, поздно ли, а она вынуждена будет основать свое заселение в том крае. Выяснение последнего мнения показано при поисках, произведенных мной, относительно существования сообщений между бассейном Квихпака и Коцебу-зундом.
Для таких исследований по опыту удобнейшим считаю учреждать подвижной редут, то есть посылать прямо человек 15 способных людей, снабдя их срубленной избой, по неимению стоячего леса по прибрежью выше Берингова пролива, мукой или сухарями на год и достаточным количеством соленой рыбы и юколы, которую, смотря по надобности, всегда можно запасти на острове Кадьяк в Карлуке. Оставшись на год и имея при себе три трехлючные байдарки, начальник отряда с половиной команды осмотрит по осени окружные места по приморью, а зимой и в следующее лето сделает поиски во внутрь материка по направлению протекающих рек. На судне, по краткости полярного лета, никогда не достанет времени для собрания надлежащих сведений касательно богатств материка: экспедиция Кашеварова тому доказательство[204]. Начальник отряда должен быть понимающий свое дело и свое назначение. Разночинцы, весьма коротким сближением с туземцами, как-то всегда роняли себя в их мнении; притом и от своей команды не могли приобрести должного уважения, а следствия того неуспех, потери и превратные сведения, получаемые колониальным начальством.
Без хлеба существуют миллионы людей, и если бы на следующий год не удалось судну прийти за отрядом или привести новых запасов, то от начальника отряда будет зависеть или выйти совсем в Нулато, или открыть с ним сообщение через перенос, осмотренный мной. В течение года существование команды в будущности, без сомнения, обеспечится птицей, олениной, морскими животными и прочими туземными произведениями. Нечего распространяться, что издержки на содержание такого отряда покроются приобретением пушных мехов, только бы товары для мены соответствовали потребностям туземцев.
Чтоб познакомить читателя с моим житьем-бытьем в редуте, я должен войти в некоторые подробности.
11 июля мы перебрались на берег. Команду редута составляли 29 человек, включая управляющего и двух старост, или, как называют в колониях, байдарщиков[205]. Сверх этого числа со мной прибыло в дополнение 6 человек, из которых четверо семейные. Ко времени обеда прибывшие и моя команда явились ко мне с объяснением, что, исключая хлеба, им есть нечего.
В утреннем рапорте я видел, что при редуте два повара. Зову управляющего. Вот его ответ слово в слово: «Один, ваше благородие, из числа означенных в поварах, — хлебопек и сушит сухари для отправляющихся в поход; другой таскает воду, варит лавтаки или что попало собакам, смотрит за ними и прислуживает ему, управляющему. Варить команде нечего: морской рыбы нейдет, покупать вахню (навагу) у туземцев: дорого, да и сами те едва достают себе на пропитание; команда-редута не голодает, потому что каждый или запасся птицей во время весеннего ее пролета, или имеет на жиле шнягу — приятеля или приятельницу; посылать стрелять оленей он не имеет разрешений[206] и боится, чтоб чего не сделали туземцы».
У нас не было ни птицы, ни шняг. Голодать или заставлять голодать без нужды не приходилось, и я тогда же отрядил стрельца со своей винтовкой, который наутро возвратился с оленем. В течение остальных дней июля мы приобрели еще четырех, и таким образом относительно продовольствия были совершенно обеспечены.
18 июля бриг «Охотск» ушел для выполнения данных ему поручений по торговле в Мечигменскую губу и Берингов пролив.
Оставшись в редуте, я прежде всего позаботился отправить в Нулато с посылаемыми туда на заселение различные запасы экспедиции. Я имел в виду пример, что 19 сентября 1840 года посланные в Нулато на зимовку были задержаны рекоставом, не достигнув своего назначения.
Для приведения в исполнение этого предприятия была прислана из Ново-Архангельска лодка, но по скорости отправления брига для нее не успели сделать в порте ни руля, ни весел, ни парусов. Во время пути лодка рассохлась: следовало оконопатить и осмолить. На все это сыскались мастера, и к 19-му изготовились совершенно. Казалось бы, что оставалось нагрузить да и отправить. Не тут-то было: предстоял важный подвиг выполнить команде редута — осушить бочонок рома, посылаемый ежегодно из Ново-Архангельска. Вино веселит сердце человека, и команде редута присылается точно столько, чтоб быть навеселе не более трех дней в году. Одни управляющие веселились через меру и то потому только, что в их руках содержались мерила[207].
22 июля принялись было грузить лодку, но вскоре увидели, что не умещались в нее не только запасы экспедиции, но и припасы и товары для заселяемых и для расторжек с туземцами. Это принудило управляющего редутом изготовить в помощь байдару, а как команды редута не было достаточно для отправления двух судов, то из числа людей экспедиции я отрядил трех человек, приказав двоим из них по первому пути выйти на устье Уналаклика, так, чтобы при моем следовании на Квихпак они могли служить проводниками.
25 июля, с утра, лодка отправилась по назначению.
Имея в виду осмотреть собак, содержащихся в Уналаклике, и запастись от туземцев лавтаками и оленьими шкурами, я 1 августа, к вечеру, оставил редут. Байдара, на которой мы поехали, предназначалась к отвозу товаров в наше временное заселение в Икогмюте. Байдарщик этого поста, или одиночки, как величают в колониях, доносил о гнилости на ней лавтака, но сообразиться по этому предмету новый управляющий не имел времени.
От редута прямой курс до первого мыса, сравнительно перед другими выдавшегося к северу, есть SO 87° правого компаса[208]. Служители Компании прозвали его Паленым. Вместо ужина мы на нем напились чаю и, пользуясь тихостью моря, к полночи прибыли на туземное жило Кикхтагук. Из жителей нашли всего обезноженную старуху и молодого туземца: прочие, видя неулов рыбы при жиле, разъехались на более притонные места. Введя байдарку в род мокрого дока, устроенного туземцами, сами расположились на траве между каменьями, где кому приглянулось.
От редута до Кикхтагука берег состоит из ноздреватого базальта и такой же обгорелой лавы. На мысах такие камни, от 1 до 10 квадратных футов величиной, нагроможденные один на другой без всякого порядка, представляют довольно странные фигуры. Самый берег утесист, футов до 20 высоты. Только в глубинах нескольких открытых бухт есть небольшие, узкие, песчаные лайдочки, удобные для байдарочной пристани. При таких местах видны развалины туземных летников: Мхат, Чюплюгпак, Кыгали и Кебяхлюк. Все они опустели по разброде или смерти туземцев во время оспы, свирепствовавшей здесь в 1838 году.
Прибрежные отлогие холмы, от 150 до 200 футов высоты, весьма разнообразят местоположение и служат пастбищем оленей. За ними, милях в 30 от берега, возвышается настоящий хребет гор. Отдельные сопки от 500 до 1000 футов высоты все имеют на своих вершинах котловины. По словам туземцев, на некоторых сопках находятся озера.
2 августа, около 4 часов утра, часовой поднял нас на ноги. Поднявшийся западный ветер произвел прибой, и байдару следовало тащить на берег. Тут мы увидели, что дно ее совершенно сопрело, а на боках, по узкости пристани, несколько потерлось. Старуха исправила повреждения.
Жило Кикхтагук расположено на небольшом выдавшемся к северу мысе, имеющем футов до 30 высоты над поверхностью моря. По обе стороны мыса находятся две небольшие бухточки, закрывающие: западная — от северных и северо-восточных ветров, а восточная — от ветров противных румбов. На жиле 4 зимника и 28 душ обоего пола.
Место это в торговом отношении важно как пункт ближайшего сообщения прибрежья с квихпакским бассейном, посредством речек Ныгвыльнук и Анвиг.
По меридиональной высоте солнца широта жила определена 63°29′02″, долгота по хронометру 161°11′19″ к западу от Гринвича.
В 3 часа пополудни волнение и прибой улеглись, и мы отвалили. Прямое направление от мыса Кикхтагук до следующего, называемого Ныгвыльнук, есть NO 51°[209].
За мысом Кикхтагук берег образует довольно обширную, но открытую и отмелую бухту. В глубине ее находится устье небольшого горного ручья, обсыхающего в летнее время. Мы шли напрямки. Берег за бухтой утесист, от 40 до 60 футов высоты.
Достойно замечания, что на некоторых из прибрежных утесов лежит снег и, как говорили мне старожилы редута, никогда не тает. Проезжая близ таких природных ледников, чувствуешь особую прохладу.
За милю до мыса Ныгвыльнук, саженях в 200 от берега, находятся два небольших скалистых островка, служащих прибежищем морским птицам. Против них на материковом берегу проживает семья туземцев. Старики везде неохотно расстаются с местом своей родины. Так, проживающий здесь старик, судя по виду, лет семидесяти, потеряв в оспе всех своих детей, не оставил родового угла и проживает с внуками. Место привольно: у островков ловится во множестве вахня; в речке Ныгвыльнук водятся огромные гольцы[210]; близлежащие горные пади способны к оленьей охоте.
Мыс Ныгвыльнук, футов до 80 высоты, состоит из гранитных пород. По обходе его на восточной стороне есть небольшая круглая бухта, в которой гребному судну можно укрываться от всех ветров. Впрочем, на большой воде можно входить и в устье речки Ныгвыльнук, находящейся в полумиле к югу от мыса. Для ночлега мы вошли в ее устье и были так счастливы, что встретили одного туземца, от которого купили несколько гольцов.
В круглой бухте, в осыпях песчано-глинистых Яров, находят кости ископаемых слонов и мастодонтов. Некоторые кости ребер, берцовая кость и несколько так называемых клыков были привезены нынешней весной в редут. Я просил сохранить их до моего востребования, но два клыка взяты для императорской Российской академии наук посещавшим редут в 1843 году зоологом-препаратором Вознесенским, остальное куда девалось, я не мог разузнать при возвращении моем в редут в 1844 году.
На второй год основания редута Св. Михаила, в 1834 году, креол, помощник мореходства Глазунов был посылан для ознакомления с туземцами реки Квихпак и обозрения всей стороны до Кенайского залива. На Квихпак он вышел Анвигским переносом, который, как показано мной выше, пролегает от жила Кикхтагук.
Вот свод описи всего переноса.
Отправясь 1 января 1835 года из Кикхтагука к юго-востоку, Глазунов в тот же день, после шестичасового хода, считая по 2 мили на час, вышел на речку Ныгвыльнук, протекающую от юга с гор, называемых туземцами Ынгихлюат — дальними горами. Речку Ныгвыльнук составляют три горные ручья. Проводник провел его по восточному, с вершины которого пролегает удобный перевал на речку Чавгахчигагак — один из притоков реки Анвиг. Анвигом до Квихпака Глазунов шел 22 дня, потому что, не имея сведущего проводника, вынужден был следовать по всем изгибам реки и по неопытности нередко попадал в полыньи. Он много видел бобровых жилищ и называет на туземном языке многие купы местных гор. По описанию Глазунова, речка Ныгвыльнук окаймлена таловым и ольховым кустарниками и мелким тополевым и еловым лесом, но со стороны квихпакского бассейна по берегам Анвига растут крупные еловые, березовые и тополевые леса и только вершины гор не представляют никаких следов растений.
В обратный путь к редуту Глазунов, с надежными проводниками, в апреле того же года перешел в 3 дня с устья Анвига в Кикхтагук.
3 августа до 9 часов лежал непроницаемый туман, потом, когда он осел, мы пошли вдоль берега по главному направлению к NO 26° к мысу, прозванному русскими Толстым. Берег при речке Ныгвыльнук низменный, к мысу постепенно возвышается, так что сам мыс составляет утес до 150 футов высоты. От него почти на протяжении 10 миль тянутся вдоль берега утесы от 200 до 300 футов, состоящие из глинистых шиферных пород.
Из четырех падей, прерывающих однообразность утесов, изливаются в море горные потоки, устья которых то заметываются, то размываются приливами.
По склонам падей растут некрупные еловый и березовый леса, а по берегам потоков таловые и ольховые кустарники. Пади эти считаются туземцами лучшими притонными местами для ловли оленей петлями.
На Толстом мысе служители Компании собирают красную смородину. Туземцы этой ягоды не едят; мы нашли ее совершенно спелой.
На неширокой лайде, прилегающей к утесам и состоящей из голышевого и дресвяного камня[211], попадаются зерна кварца, кругляки яшмы кирпичного цвета и округленные водой куски лигнита. По лайде мы шли бечевой, но в 4 часа за полдень усилившийся западный ветер, разведя бурун, принудил нас вытащить байдару При всей осторожности, употребленной для этого дела, прелый лавтак расползся. Туземец, ехавший с нами из Кикхтагука, взялся исправить повреждение, а мы остальное время дня, чтоб, в точности, не сидеть у моря в ожидании погоды, бродили кто за оленями, кто за грибами или ягодами.
4 августа, с утра, начало стихать, и к 4 часам за полдень бурун улегся. Мы собрались в путь, но, на нашу беду, при спуске байдары лавтак опять лопнул, а с ним и мое терпение. Мимо нас ехал один туземец, я дал ему записку в Уналаклик о присылке баркаса, который к полуночи и прибыл.
5 августа, с 6 часов утра, при тихом западном ветре, отправя баркас, я с одним человеком из команды пошел в Уналаклик пешком для прогулки. Прямое направление от Толстого мыса до устья Уналаклика NO 30°, но берег простирается небольшой огибью. Милях в 4 от реки утесы кончаются, и цепь прибрежных гор, отклоняясь к востоку, заменяется низменной тундрой, усеянной небольшими озерами. Отлогая песчаная приморская лайда завалена сплошь выкидным лесом, потому что господствующими здесь в летние месяцы западными и северо-западными ветрами все леса, выносимые из устья Квихпака, прибиваются к этому берегу.
Через 31/2 часа ходу я пришел в Уналаклик. Речка Уналаклик впадает в море по румбу норд-вест правого компаса. Устье ее не шире 60 сажен. На взморье в отлив посредине оказывается каменистый середок, но гребное судно 2 футов в грузу может обходить его по обе стороны. Грунт — мелкий песок, местами с ракушкой.
Далее в море глубина постепенно увеличивается: в 1837 году в 21/2 мили от берега, несколько севернее устья, стоял бриг «Квихпак» на 3 саженях.
Заведения Компании, состоящие в одной избе и вешалах для сушения рыбы, расположены на правом берегу реки, невдалеке от устья. Невывезенные по осени рыбные запасы, под присмотром одного туземца, сохранялись здесь до зимы 1841 года довольно исправно, но неулов рыбы на Квихпаке прошлого лета заставил туземцев, проживающих в окрестностях Нулато, покуситься на грабеж, и около 3000 юколы и до 500 штук соленой рыбы было ими растаскано.
Сколько для обеспечения заготовляемых здесь провизий от подобных похищений, так особенно по важности, которую занимает Уналаклик в сношениях с Квихиаком у жителей северной части залива Нортона, я решился учредить здесь пост из четырех человек служителей Компании и перевести сюда на постоянное содержание собак, употребляемых на перевозку товаров в наши заселения на Квихпаке.
Собак я нашел в теле, но весьма в недостаточном числе. Это обстоятельство заставило меня иметь в виду прикуп от туземцев. Но и тут надлежало ожидать время, потому что при ранней закупке опасался израсходовать юколу, которой по малому ходу рыбы и в нынешнее лето запасено всего около 6000 хайка и 3000 горбуши. Впрочем, это зависит от своевременной отправки людей из редута: так, в редкие годы рыболовы застают на устье ход горбуши, да большей частью и хайко, справедливо сравниваемый Крашенинниковым с хлебом всех поморских жителей Восточного океана и Берингова моря, ловится не на устье, но милях в 5 и 7 выше. По отнесении льда от берегов первая из морских рыб бросается в Уналаклик горбуша, потом через неделю следует не столь густым руном хайко. С августа попадает в невод поодиночке кижуч. Во весь период хода красной рыбы ловятся в небольшом количестве так называемые морские сиги. Чавыча никогда в Уналаклик не заходит. Гольцы и хариусы водятся в изобилии в верховье.
До оспы многолюдное туземное жило находилось на левом берегу реки. Нынче оно заметно только по ямам огнищ, которые находились в зимниках и кажимах. Оставшиеся жители, в числе 13 душ, перешли на правый берег и поселились в двух небольших зимниках, в 1/4 мили от компанейских строений.
7 августа, в ночь, выпал впервые иней, а поутру на дальних южных горах увидели снег. Вчера я послал одного туземца в губу Тшахтоль, к малейгмютам, с объявлением моего желания купить у них оленьих шкур для зимней одежды.
В ожидании их приезда я намеревался на двух байдарках осмотреть верховье Уналаклика, но нынче ввечеру прибыл из редута посланный с извещением о возвращении брига. Мне следовало на нем отправить свои донесения.
8 августа. По меридиональной высоте солнца определены широта устья реки 63°53′34″, долгота по хронометру 160°22′00″ к западу от Гринвича. Впоследствии в зимнее мое пребывание в Уналаклике долгота места найдена по расстояниям Луны от Солнца 160°30′16″, которая и принята за истинную.
Местоположение при устье Уналаклика имеет все выгоды перед настоящим местом редута. Песчаный грунт способствует к разведению больших огородов, в особенности картофеля, распространение которого между туземцами было бы для них истинным благодеянием. Стоячий и выкидной лес, рыба, вода, наконец, ближайшее сообщение с Квихпаком и малейгмютами, которых доселе мы вовсе не знаем, при настоящем положении дел, то есть когда уже существуют у нас заселения внутри материка, заставляют желать перенесения редута на это место[212].
9 августа, взяв с собой груз соленой рыбы и юколы, с утра я оставил Уналаклик. Но и обратный путь в редут был для нас не весьма счастлив: постоянный ветер из юго-западной четверти с дождевыми шквалами принудил нас одну ночь укрываться в кустах, другую провести на жиле Кикхтагук. На нем мы встретили двух туземцев с реки Анвиг, пришедших для промена пушных промыслов: они, редко, и то в небольшом числе, приходят по зимам в редут. Имея большую надобность в туземных произведениях, они получают все им потребное с этого жила, которого торговцы снабжают их и европейскими товарами. 15 августа бриг «Охотск» отправился в Ново-Архангельск. До отправления моего на Квихпак оставалось по крайней мере три месяца. Правда, я имел довольно хлопот и затруднений при укомплектовке команды зимней одеждой, при покупке собак, постройке нарт и пр. Но как это все поспело ко времени довольно в сносном виде, хотя несообразном, как впоследствии показал мне опыт, то почитаю излишним распространяться о производстве самого дела. Замечу только, что я был новичок в походах такого рода и делал так, как это делалось до меня.
Время, остававшееся от надзора за работами, я посвящал частью на обозрение страны, частью на астрономические вычисления и на собирание сведений относительно быта туземцев, их обыкновений, образа жизни, а в особенности торговых сношений между собой.
Вот собранные мной различные материалы.
Редут Св. Михаила основан в 1833 году и так назван в честь имени г-на Тебенькова[213], которому поручен был за год до того осмотр местности, удобной к основанию нашего заселения в заливе Нортона. Редут находится, по моим наблюдениям, в широте 63°28′45″ N, долготе 161°44′01″ западной от Гринвича, на юго-восточной стороне острова[214]. С основания редута остров этот на наших картах получил название острова Св. Михаила. Северо-западный его мыс назван знаменитым Куком мысом Стефенса.
Михайловский редут
В начале основания 25 человек служителей, составлявших команду редута, и товары для расторжек с туземцами помещались в одной казарме, срубленной и нарочно привезенной из Ново-Архангельска. С каланчи, устроенной над казармой, часовые могли обозревать всю окрестность. В настоящее время в редуте находятся следующие строения: дом для управляющего редутом, казарма для служителей, два магазина — товарный и провиантский, амбар для складки туземных запасов, баня и кухня в одной связи. Все эти строения, на пространстве 25 квадратных сажен, обнесены деревянным глухим забором в 5 аршин вышины; две будки на юго-западной и северо-восточной оконечностях ограды, вооруженные шестью трехфунтовыми пушками, назначены к защите так называемой крепости. Вне ограды находятся кузница, кажим[215] для приезжающих туземцев и часовня, основанная 1 октября 1842 года. При посылке в 1845 году особого священника для христиан-туземцев при редуте Св. Михаила определена церковь.
Редут имел свою годину испытаний и славы русского имени: американские туземные торговцы, известные нам под общим именем азъягмют, то есть проживающих на острове Азияк, видя, что с водворением русских на берегах залива Нортона с каждым годом падает их влияние на край, с которого они испокон века собирали обильную дань пушными мехами, в 1836 году вздумали уничтожить редут. Приехав на мыс Стефенс, в числе десяти байдар под видом торговли, при помощи пристращенных ими туземцев, они высматривали, когда команда редута разделится для различных, в то время производившихся работ. Вскоре представился к тому случай. Девять человек служителей Компании посланы были на баркасе для набора леса, не ожидая нападения, но по заведенному порядку имея при себе ружья, боевые патроны и дробь на стрельбу гусей. 10 августа за противным ветром баркас с набранным буксиром остановился в проливе между островами Стюарта и Св. Михаила. Азъягмюты положили уничтожить сначала эту горсть людей, а потом обратиться на редут. Но не так предопределено было свыше. При сделанном нападении один из служителей положен на месте, а семеро раненых обязаны жизнью мужественному поступку архангельского мещанина Курепанова. Сметливый и одаренный физической силой, в пылу действия он заметил, что единственным средством к спасению оставалась вытащенная на берег неприятельская байдара. Эта байдара была единственная, на которой приехала отборная молодежь азъягмют, прочие до двухсот душ подкрались из-за холмов берегом. Когда от наших выстрелов круг нападающих несколько расширился, Курепанов со словами «За мной, ребята! Бог нам на помощь!» один сдвинул байдару на воду. Остальные бросились за ним, и байдара с расходу отвалила. Дикари ахнули, увидя такой отчаянный поступок, пустили тучу стрел, но было поздно: байдару накренили и моржовый лавтак отразил костяные носки. Вывалившиеся из-под фальшбортов весла дали способ удалиться на безопасное расстояние. Вскоре трое обеспамятели от истечения крови. Спасшиеся полагали редут уничтоженным. Курепанов принял на себя разузнать о его состоянии и близ полночи явился у ворот. Тотчас приняты были все меры к помощи страждущим; все они выздоровели. Редут спасен, и с той поры азъягмюты не смеют показываться на южном берегу залива Нортона.
Редут расположен на склоне небольшого мыса, имеющего более 30 футов высоты над поверхностью моря. Сам мыс, да и все прочие, как острова Св. Михаила, так и Стюарта, состоят из такого же ноздреватого базальта и лавы, как и прилежащий материк. Колодец, вырытый при редуте в 21 фут глубины, представляет попеременно ряды пластов глинисто-иловатой почвы и чистого льда; толщина каждого пласта до 11/2 фута[216]*. Верхний слой острова и прибрежного материка составляет тундра[217], на которой растут различные мхи и свойственные всем тундрам растения.
По холмам и более сухим местам собирается изобильно шикша[218], морошка, голубика и брусника[219]. Княженика[220] в небольшом количестве растет по берегам озер. Из съедобных трав служители Компании употребляют дикую петрушку, дикий щавель и крапиву. Туземцы в весеннее, то есть голодное, время роют коренья, называемые ими улюг-наг-ят[221], запасают макаршу[222] и из мышиных нор достают черные орешки кытхыт, величиной с ноготь мизинца, образующиеся у корня гусиной травы. Травник, собранный мной по скатам холмов и берегам озер, во время моего отсутствия из редута взят для доставления в Российскую императорскую Академию наук зоологом-препаратором г-ном Вознесенским. Стелющийся березняк и тальник[223], толщиной в гусиное перо, попадается по прибрежью в падях и на склонах холмов, особенно в обращенных к полудню. Кустарники ольховника и тальника достигают 5 футов высоты.
Пролив, отделяющий остров Св. Михаила от материка, состоит из многих каналов, из которых главнейший при малой воде не шире 50 сажен. Все каналы при впадении в море на обоих устьях соединяются в один, так что восточное их устье против редута образует род бухты в 21/4 мили ширины. Эта-то часть пролива известна на наших картах под именем залива Тебенькова. Наибольшая в ней глубина 31/2 сажени: грунт — иловатый, местами с ракушкой, местами с песком. Прилив и отлив в каналах действует противно, то есть на обоих устьях вместе то прилив, то отлив.
Положение берегов, направление и сила ветра суть причины неправильности приливов и отливов в Михайловском редуте. В летние месяцы не замечается более одного прилива. В сентябре 1842 года из поверхностных наблюдений мне удалось вывести среднее возвышение воды 8 футов 5 дюймов[224]. Но 13 октября того же года при весьма крепком южном ветре нагоняло воды близ 6 футов сверх обыкновенного прилива. Сказывают, что при основании редута одна из туземок прилежащего жила не советовала селиться на настоящем месте, утверждая, что будто на ее памяти оно было дважды потопляемо. Слова ее приняты за басню, но справедливость бывалого может быть подтверждаема крупными полусгнившими бревнами, находящимися на возвышеннейших частях острова, в удалении от берега более нежели на милю. Впрочем, это явление можно отнести и к тому, что весь остров на исторической памяти народов поднялся от действия подземных вулканических сил.
Остров Св. Михаила имеет самое большое протяжение от юга к северу 71/2 и от востока к западу 81/2 мили. Узкую низменную полосу земли сажен 50 ширины, протягивающуюся к юго-западу на милю, я не включаю. Возвышеннейший холм, находящийся среди острова, не превышает 300 футов. Озерами усеян весь остров. Многие из них соединяются между собой канавками, через которые легко перескочить человеку, но немудрено и завязнуть, потому что такие места весьма топки. В некоторые прибрежные места приливами вливается морская вода, другие, не имея истоков, наполнены в летнее время различными водяными насекомыми. Служители редута пользуются водой, скапливающейся в ямках от таяния снегов и дождей. Чистую здоровую воду можно получать из родников, находящихся на материковом берегу прямо против редута.
Выкидов строевого леса на острове Св. Михаила весьма мало, так что для необходимых построек ездят набирать на остров Стюарт и материк, иногда миль за 20. Дровяной лес собирают тотчас после относа льдов, ставят в кучи и зимой перевозят на собаках, смотря по надобности.
Место редута для пропитания команды не имеет никаких выгод. В лучший рыбный год во время ее хода сверх ежедневного употребления засаливается впрок до трехсот хайка. Заглазное дело запасов, производимых в Уналаклике, вынуждает управляющего покупать от туземцев свежую рыбу и юколу, а выпуски товаров на эти предметы подрывают нашу меновую торговлю пушных промыслов[225].
Из рыб лососиного рода, как-то: горбуши, хайка и кижуча, которые, как я сказал, промышляются при редуте в небольшом количестве, попадется в лето штуки по три чавычи[226]; сверх того, туземцами ловятся на уду: вахня, или навага[227], терпуги, быки, рогатка, камбала, корюшка и зубатка, или морские налимы. Последняя ценится высоко туземцами по шкуре черного цвета, употребляемой для оторочек нарядных камлей. За 5 таких шкур жители Квихпака платят бобра первого сорта. Сельдь, являясь ежегодно в залив с исхода апреля, проходит подо льдом и потому мало добывается. Сиги трех видов: морские, горбоносые и простые, как здесь их называют служители Компании, не доходят до редута, но на протяжении берега от Апхуна, то есть северного устья Квихпака, до мыса Стефенс добываются во множестве туземцами, начиная с первых чисел августа и до покрытия залива льдом. Нельма, более пуда весом, идет с моря на пресные воды Квихпака с половины июля, и потому на приморье добывается только жителями Паштоля.
Из морских зверей туземцы добывают сетками и бьют на льду нерп и макляков[228]. в залив Тебенькова с начала июля входят стада белуг, но на глубине промышлять их туземцы не имеют ловкости. Главнейший лов белуг производится в Паштоле на отмелях, лежащих против устья Апхуна.
Все прибрежье залива Нортона питает неисчислимые стада оленей[229], которые забегают и на остров Св. Михаила. Волк, высоко уважаемый туземцами, довольно многочислен.
Лисицы красные годом появляются во множестве на острове редута, но промышляются только русскими из засядок. Норки и горностаи редки.
Выхухоль[230] водится во многих озерах острова, но и на нее приходит год. По заметкам туземцев, она появляется в изобилии через четыре лета в пятое. Выдры живут в озерах, по низменному прибрежью от редута к Апхуну. Бобры добываются по речке Пихмихталик.
Из перелетных птиц[231] лебеди, гуси, журавли появляются над редутом с двадцатых чисел апреля и до исхода мая тянутся к северным берегам Ледовитого моря бесчисленными вереницами. Многие из стад остаются линять на привольных низменностях устьев Квихпака. С августа птица садится на озера острова Св. Михаила; в оба периода ловкий стрелок набивает штук по пятидесяти в день из засядок или на перелетах. Уток можно иметь в небольшом количестве во все лето.
Колчеданов, руд и металлоидов по прибрежью южной части залива мне не попадалось, не видно также, чтобы были какие-нибудь красильные земли. Но из северной части залива Нортона малейгмютами привозится для различных туземных украшений железный колчедан. Несколько зерен янтаря нехороших цветов удалось мне достать от туземцев одного из устий Квихпака, называемого Квихлюак.
В редуте Св. Михаила четыре времени года, потому что, невзирая на то, что снег остается в оврагах иногда до исхода мая, а лед держится в бухте и того долее, с марта начинаются оттепели и с половины апреля наступает вообще ясная, хорошая погода. Прилагая таблицы метеорологических наблюдений, производимых мной с 11 июля по 4 декабря 1842 года[232], могу сказать, что в тот год лето кончилось в редуте 7 сентября, то есть первым заморозом: первый снег выпал с 28 на 29 сентября. Бухта покрылась сплошным льдом 20 октября. По журналам редута прежних лет видно, что снег выпадал с 14 сентября и более не сходил. Бухта становилась окончательно 23-го того же месяца. Лед относится в море между первыми числами июня и июля.
Во время пребывания моего в Михайловском редуте осенью 1842 года больших северных сияний не замечено. Явление это начиналось с половины августа, и ярчайшие сполохи случались в течение октября и первой половины ноября. Круг явления по горизонту занимал обыкновенно румбы между О и NNW правого компаса. Зачало из NO четверти. Высота черного сегмента восходила от горизонта до 91/2°.
По причине тундристой почвы хлебопашество на острове Св. Михаила и по прибрежью заводить невозможно; но на острове без тягости можно запасать сена на 40 или 50 штук рогатого скота. Порода якутских лошадей, выгребающих корм из-под снега, мне кажется, освоилась бы с климатом. Опыты в посеве огородных овощей, именно капусты, редьки и репы, удавались хорошо. Можно того же ожидать от разведения картофеля, в особенности на песчаной почве Уналаклика.
При заселении русскими этого края из домашних животных найдены только собаки. Служащие Компании не заводят никакого хозяйства. По множеству съедомых кореньев с успехом разводились бы свиньи.
На острове Св. Михаила находятся два туземных жила: близ редута и на мысе Стефенс. Первое до оспы было многочисленно, но нынче состоит всего из 19 душ обоего пола. Оно называется Тачик или Агаххляк, то есть полезное или способное к заселению место. И точно, встарь на этом жиле бывал съезд азьяг и квихпагмютов, для мены взаимных произведений. Для туземцев в настоящее время это место не без выгод: соседство с русскими, доставляя возможность иметь легкими способами европейские товары, обеспечивает все нужды их домашнего быта. Второе жило называется Атхвик: в нем 45 душ обоего пола. Жители занимаются исключительно продовольствием и избытки запасов продают в редут.
Русские, при водворении своем в заливе Нортона, нашли многолюдные жилы туземцев: в Паштоле, в Пихмихталике, на мысе Стефенс, в Кикхтагуке, Уналаклике и Тачике. В приложенной статистической таблице видно настоящее народонаселение означенных мной мест. Куда девался народ? Вымер от оспы, — говорят туземцы, и слова их подтверждают старожилы редута. Тяжка была кара, ниспосланная на них провидением, но велика и благодать — оставшиеся все христиане.
В заливе Нортона русские при водворении нашли туземцев на той же степени просвещения, на которой они и поныне находятся. При основании редута туземцы знали употребление табака, железа, имели котлы, ножи, копья, огниво. Откуда? Частью с юга, из нашего Александровского редута, в заливе Бристоль, но большей частью из Колымы, через посредство чукчей и последовательную передачу.
Между туземцами, проживающими на островах Азияк, Укивок и берегом Берингова пролива и населяющими приморье южной части залива Нортона, искони существовали торговые сношения и родственные связи; было несколько и сборных пунктов для мены местных произведений. Главнейшими считались Паштоль и Тачик. Сверх того, островные жители и сами нередко посещали низовые жила Квихпака — так сказывают старики туземцы.
Ежегодно после прохода чавычи все с нетерпением ожидали появления азьягмютских байдар. Тут, — прибавляют они, — все вдоволь нанюхивались табака и старые и малые; каждый не жалел ни жены, ни дочери для дорогих гостей. Времена эти прошли. Самые жила, до которых доходили по Квихпаку азьяг-мюты, истреблены междоусобиями или оставлены. Наконец, с 1837 года азьягмюты, или, правильнее, малейгмюты, опасаясь русских, вовсе перестали посещать южную часть залива Нортона. Но сношения с соплеменниками не прекратились, потому что редут не содержит тех предметов, без которых туземцам Квихпака, по местности и климату, существовать невозможно.
Туземцы поморских жил южной части залива Нортона доставляют на Квихпак из первых жизненных потребностей жиры морских животных и оленины в шкурах и одежду, а из домашних предметов готовые байдары и байдарки, лавтаки, оленьи петли и жилы, частью табак и европейские медные и железные изделия. Взамен получают деревянную посуду и пушные меха, а именно: речных бобров, выдр, соболей, волков, росомах и лисиц разных цветов.
Все сорты оленин, поступающих на Квихпак из Уналаклика, Кикхтагука и Паштоля, средним числом до тысячи шкур, следуют от малейгмют. Вот цены, платимые малейгмютами за пушные промыслы и за некоторые из европейских изделий: за черную выходную лисицу 12 зимних оленин и 10 выпоротков[233] или 20 папуа[234] чукотского табака и на байдару лавтак; за сиводушку 6 зимних оленин и 8 выпоротков; за красную, простую или огневку 1 зимнюю оленину; за росомаху от 10 до 15 оленин зимних и 2 пыжика[235], за 22 соболя 11 оленин; за волка то же, что и за росомаху; за бобра первого сорта 2 оленины; за выдру первого сорта 3 или 4 оленины; за котел, смотря по величине, 5 и 15 оленин; за зеленовато-голубые корольки чистой воды 3 или 4 оленины за пару.
Приморские торговцы приезжающим с Квихпака продают оленину по следующим ценам, прибавляя за каждую шкуру пушного зверя по одному листу или более табака. Одна оленья матка или зимний бык за 2 бобра первого сорта; 2 пыжика за 6 бобров; один бык или матка за выдру первого сорта; весенний бык или матка, смотря по белизне лап, за одного и двух бобров; 6 зимних оленин и 2 пыжика за тулун (22 штуки) соболей; один зимний бык (из чукотских одеял, употребляемых на палатки) — за красную лисицу; 4 зимних оленины за одну сиводушку; 6, 8 и 10 оленин за чернобурую и черную.
Ценность оленьих шкур на речные бобры на Кускоквиме и Квихпаке до Нулато следующая: лучшая осенняя матка стоит 3 бобра первого сорта; лучший бык 4 бобра; пара хороших пыжиков 6, 8 и 10 бобров; зимний бык и матка 2 и 3 бобра, смотря по доброте шкур.
Маклячьи и нерпичьи лавтаки, шкуры и жиры: белужий, маклячий и нерпичий — есть собственная промышленность туземцев поморья. Большой маклячий лавтак принимается на Квихпаке в двух и трех бобрах; средний в одном и двух, но на Квихпаке и Кускоквиме, смотря по времени года и местности, цена их возвышается; жиры, белужий и маклячий, спускающимся к приморью идут из Паштоля; для приходящих через Анвигский и Уналакликский переносы жиры маклячьи добываются на устье Уналаклика, в губе Тшахтоль и вершине Нортона. Среднее число белужьего жира, вытапливаемого в Паштоле, можно положить близ тысячи пудов.
Эти жиры продаются в маклячьих пузырях и, смотря по их величине, платится от 4 до 15 бобров первого сорта за пузырь; выдрами менее; другими промыслами — сравнительно ценности бобра, принимаемого за единицу. Белужий жир по чистоте и безвкусию считается лучшим.
Сношения свои туземцы южной части залива Нортона с северными совершают двояко: или летом на байдарах вокруг залива, или, как то делают жители Паштолика и Пихмихталика, с половины апреля они отправляются прямо с мыса Стефенс в зунд Головнина на нартах, везя с собой и байдары, на которых и переезжают через встречаемые полыньи. Проживающие в Кикхтагуке и Уналаклике ездят в губу Тшахтоль за оленинами, вскоре после относа льда от берегов. Жиры привозят оттуда же и по первому зимнему пути. Три или четыре байдары малейгмютов приезжают ежегодно в Уналаклик с оленинами, но в числе их редко кто бывает из дальновских, то есть проживающих по берегам Берингова пролива.
Торговые сношения туземцев с редутом ограничиваются требованиями табака, европейских железных и медных изделий и небольшого числа мануфактурных безделиц. В течение года скапливается в редуте от 350 до 500 бобров, за 100 выдр и близ 150 лисиц.
Впрочем, следует заметить, что и учрежденные нами заселения на материке по реке Квихпак частью как бы подорвали обороты редута.
Чтоб пользоваться действительными богатствами материка и остановить столь невыгодный переход пушных промыслов из владений колоний в Колыму, независимо от введения правильной торговли, полагаю необходимым: первое, неупустительно скупать всякий сорт и род пушных мехов, будь то лисица, выдра, песец, выхухоль, заяц, лебедь и пр.; второе, стараться иметь как в редуте, так и в особенности на Квихпаке все нужные товары для туземного быта жителей, состоящие, как пояснено выше, в местных произведениях страны, и, скупая у одного одно и передавая другому, принять на себя посредничество в мене между жителями поморья и Квихпака. Наконец, упрочить влияние русских над туземцами утверждением на жилах старшин, как то сделано между аглегмютами и на некоторых жилах по реке Кускоквим.
Сверх того, почитаю не излишним и следующее замечание.
Предпочтительно одна грамотность доставляла доселе рабочему классу в Ново-Архангельске преображение из английской длинной куртки в сюртук и ранг приказчика. Место управляющего редутом Св. Михаила доставалось также одной грамотности.
Не мое дело разбирать вопрос: полезна ли грамотность без образованности? Здесь довольно пояснить, что истинно грамотными людьми, которым было бы можно доверить не только управление краем, но которые порядочно знали бы счетоводство, колонии весьма бедны.
До 1840 года управление севером, заключавшееся единственно в редуте Св. Михаила, могло быть доверено просто грамотному торгашу. Не выходя из-за стен редута, скупались привозимые туземцами промыслы; подавались простые отчеты об остатках и нуждах тех общих товаров, которые расходятся между дикарями всего света; конторские дела текли и вершались заочно. Но в промежутках времени, от основания редута до означенного мной года, дальновидные предположения главных правителей Ф. Н. Врангеля и И. А. Куприянова выполнялись своим чередом: три посылки креолов Глазунова, две Малахова, одна П. Колмакова, не громкие, но полезные разъезды С. Лукина, наконец, совершенная мной экспедиция, раскрыли обширные источники богатств этого края. Более 5 тысяч туземцев, считая проживающих по низовью Кускоквима и рукавам Квихпака, готовы принять преобразование и 500 человек из них приобщены уже к лону христианства.
В настоящее время, чтоб пользоваться и новыми подданными, и произведениями страны по тем условиям, которые раскрыты современным просвещением, торгаш должен замениться человеком образованным, который пользовался бы высшей доверенностью колониального начальства; должна быть определена система как относительно сбора пушных промыслов, так и вообще внутреннего управления краем, причем крайне беречься, чтоб введением в быт туземцев новых элементов жизни не истребить тех коренных добродетелей, которыми руководствуются все народы, напутствуемые естественным светом, светом добра.
Путешественнику[236], посещающему неизведанную страну, естественно, представляется первому узнать, что за люди, с которыми он вступает в сношения. Но для удовлетворения любопытства ему не к кому иначе обратиться, как к местным жителям. Так сделал и я с окружавшими меня туземцами.
— Кто вы? — был первый мой вопрос.
— Юггыт — люди, — отвечали они.
— Так, но откуда?
— Я тачигмют, я паштолигмют, я атхвигмют, — и так далее: каждый рассказывал о своем жиле или селении.
— Хорошо, но как вы все себя называете?
— Чнагмют — береговыми жителями.
— Прекрасно. — Я понял, что чнагмют есть их местное или областное прозвание. — Ну, а те, которые живут с вами по соседству, как те люди называются?
— На полночь от нас живут малейгмюты, или, по другому произношению, налейгмюты[237], прозвищное название; к полудню — квихлюагмюты, магмюты, агульмюты, кускоквигмюты, — все названия местные; ахкугмюты[238].
— Все так, но как вы считаете, соплеменными ли себе те народы?
— Да вот и твой толмач[239] наш; он говорит одинаковым с нами языком, у него и оклад лица, и глаза, и волосы — все наше. Вот и этот (указывая на тунгуса, поступившего в команду экспедиции) и этот брюнет (тюменский мещанин, один из числа команды редута) — все наши, но они забыли свой язык.
Видя, что мои этимологисты занеслись в выспрь, я обратил разговор на настоящий предмет, спрося:
— А к востоку какие названия ваших соседей?
— Там, — отвечали мне, — живут инкалики-улукагмюты, инкалики-такаякса, инкалиты-анвигмюты, а за ними инкалих-люаты, дальние инкалиты; вообще, всех их мы зовем юг-ельнук — чужие, немцы.
— А разве они с вами не одного языка?
— Нет, у них свой особый.
— А как они сами себя называют?
— Не знаем.
— А что значит инкалиты?
— Гнидые, вшивые, — было мне ответом, — мы их прозвали так потому, что они не стригут волос.
— Как же вы зовете своих одноплеменников?
— Кан-жулит, — отвечали мне, — приморские. Канг-юлит, туземцы реки Квихпак; канг-ельнут, туземцы Кускоквима.
— Что же значат эти слова в переводе?
— Единоязычные.
Все туземцы посещенных мной колен племени народа канг-юлит согласно отзываются, что предки их пришли от севера. Сарычев в приложении словарей сидячих чукчей-намоллов и кадьякцев, первый наводит на одноплеменность этих народов. Ф. П. Литке, опытом удостоверившийся в тождественности их языка, указывает на сходство его с эскимосским. Приводя в доказательство одинаковость быта этих народов, он заключает о их единоплеменности, но вопрос, намоллы ли перешли на азиатский берег или от них отделились племена эскимосов и канг-юлит, предоставляет двоякое решение.
Двояко решение и лингвистов относительно родоначалия прибрежного народа северо-западной Америки. Одни причисляют их к семейству монгольских языков, другие к гренландскому племени. Которое мнение право, которое ошибочно, окажется только тогда, когда будет собрано и критически рассмотрено достаточное число надлежащих материалов.
Никто из путешественников к северо-западным берегам Америки, от Кука до последних обозрений Кашеварова, Диза и Симеона не представляет нам словарей для сличения наречий проживающих там племен, но корень языка признается всеми за один. Кашеваров только a priori принимает четыре наречия. Но там, где идет дело о том, чтобы по наречиям, восходя до корня, определить происхождение народа, такое разделение не имеет места; притом и оно ошибочно. Чугачи, усвоив множество слов туземцев Кенайского залива, говорят особым наречием от кадьякского, кадьякцы от аглегмют, аглегмюты от кускоквим и квихпагмютов, эти от поморцев южной части залива Нортона, наконец, последние от северных жителей, то есть малейгмютов. Как далеко к северу по прибрежью простирается наречие малейгмютов, мне неизвестно. Кашеваров отзывается, что оно, со слов дикарей, есть господствующее у самых северных племен, что, кажется, подлежит сомнению[240].
И я не посвящал особенно времени на собирание словарей племен, между которыми проживал[241], но в походах, проводя долгие вечера в разговорах с туземцами в их зимниках, для собственного употребления записывал некоторые общеупотребительные слова.
Из сличений собранных мной слов со словами наречий кадьякцев и намоллов виднее выказывается их родство, и это-то самое побуждает меня приложить сравнительный словарь этих племен. Не без основания полагаю, что он пригодится и для лингвистов, и для тех, которые будут продолжать исследование материка наших колоний.
Туземцы южной части залива Нортона большей частью роста среднего, большого, то есть за 10 вершков, я ни одного не видал. Держат себя прямо, вольно, в движениях быстрее алеутов, сложением довольно складны, телом смуглы, которое от частого паренья и трения уриной лоснится; окладом лица сходны с североазиатскими народами, в особенности с чукчами и камчадалами, как то видно из рисунков Крашенинникова и Постельса; у некоторых пожилых вырастают довольно густые бороды[242]; многие носят усы; но по телу безволосы, исключая присвоенных природой мест; рты и губы имеют довольно большие, зубы вообще ровные и белые, икры средние, ноги прямые, ступни ног замечательно малые.
Мужчины на оконечностях рта под нижней губой прокалывают отверстия, в которые вставляют корольки и другие костяные и каменные украшения; носовой хрящ продет у немногих.
У женщин я не видал, чтоб борода была шита, как у туземок Кадьяка и Квихпака. Также весьма немногие носят бисер или стеклярус в носу или под нижней губой. Рано, чтоб тому можно было полагать влияние русских, из которых охотников до прекрасного пола мало и обращают на то внимания.
Мужчины вообще все или стригутся, что называется под гребенку, или просто бреют головы. Женщины расчесывают ряд посередине головы и задние волосы вместе с передними, заплетая в косы, обвивают вокруг уха. Чтоб косы не распадались, их прикрепляют костяной или китового уса иглой, к вершине которой привязывают небольшие обрезки волка
Жители залива Нортона
Подчиненности, основанной на признанной или присвоенной власти, между туземцами не существует, но некоторые считаются семействами почетными, и если старшина рода почетных, умюалик[243], опытный торговец, искусный охотник и человек благодетельный для своих собратий, то его при общественных совещаниях слушают предпочтительнее. Не на всяком жилье туземцев находятся такие роды: из приморских на двух, в Паштолике и Кикхтагуке. Труд не по воле им тягостен. При заселении редута Св. Михаила мы зачастую имели нужду или в проводниках, или в других каких пособиях. Охотники не выискивались, и управляющий принужден был вносить дела в общее собрание стариков, которые, обсудя, назначали кого-нибудь из молодых, и тот не смел более отговариваться.
Там, где нет начальников и закона, нет и наказаний. Русские при встречавшихся неприятностях наказывали виновных слегка телесно. Окружавшие туземцы приговаривали: «Хорошенько, он стоит того: такой он и есть, не слушается стариков». Следственно, в глазах их побои за проступок не приносят бесчестия роду или семье. Между собой у них не случается ни драк, ни бранных ссор. Бранных слов и в их словаре не существует. Обида платится смертью обидчика или кровью в потомстве, если роды не помирятся каким-либо соглашением.
Характер туземцев ложно оценивается по их первоначальным поступкам с чужестранцами. Добродетели их и пороки никак не могут быть сравниваемы с пороками и добродетелями просвещенных народов, христиан. Дикарь, как человек, сотворенный по образу и подобию Божию, — добр; дикарь, как человек падший, — зол. Но и добродетели его и злоба младенческие. Кто привязал его к себе ласковым обращением, открыл или показал употребление какой-нибудь вещи, полезной для домашнего быта, согрел, одел, накормил вовремя, при нужде, того он никогда не забудет, но не рассыплется в благодарностях, не скажет приветственных слов, потому что взаимная помощь считается у них делом обыкновенным.
Мы некоторым образом сами виноваты, что в настоящее время туземцы народа канг-юлит кажутся нам своекорыстными и неблагодарными: в первые годы, желая привязать их к себе, мы делали подарки без разбора заслуг, а между тем сами не умели приобрести их уважения. Они очень скоро сметили, что мы не дорожим нашими вещами, и оттого быстро возросла ценность на туземные произведения. Заметя, что русские не гнушаются их дражайшими половинами и не будучи от природы ревнивы, они тотчас начали извлекать из этого свои выгоды[244]. Заметя, что русские любят вкусно поесть и красиво одеться, они начали доставлять им рыбу, яйца, ягоды, птиц, мясо, всякую одежду и, получая за все это плату европейскими товарами, поставили редут в некоторого рода зависимость от себя. Не имея случая испытать их умственных способностей при систематическом учении, надо отдать справедливость, что они сметливы, переимчивы, положительны в соображениях, зорки и одарены свежей памятью.
Гостеприимством славятся необразованные народы; эта добродетель составляет самую отличительную черту характера народа канг-юлит. Между ними нет бедных — зажиточные имущество свое употребляют на общую пользу: делая обороты, получая прибытки, они все честолюбие свое заключают в раздаче собранного на празднествах в честь умерших. Не один, не двое, но целое жило, истратя свои запасы каким бы то ни было образом, на игрушках, вечеринках, продажей, наконец, не успев запасти, переселяется на ближайшее жило в уверенности, что пока там что есть, с ним поделятся соседи. Отсюда обыкновение приносить небольшие подарки тем, которые посещают их в первый раз.
Народ, имеющий во главе нравственного своего учения помощь ближнему, не завистлив, не жаден к прибытку, не жесток сердцем. И точно, такие качества мы замечаем в общности характера тех племен народа канг-юлит, которые проживают по южному прибрежью залива Нортона, Квихпака и Кускоквима.
Составляя небольшие племена, разнящиеся наречием, дух народа боязлив и вследствие этого скрытен и мстителен: не имея смелости стать против врага грудью, тактика их основана на нападении врасплох. Страсти, волнующие туземца этих племен, как бы он ни старался их скрыть, всегда выкажут его лицо и движения, — что одно доказывает его невоинственность.
Туземцы приморья, составляя класс исключительно торговцев, хитрее, оборотливее своих соплеменников, проживающих по Квихпаку, но обоюдные их сношения основаны на честности, и нет примеров, чтоб один обманул другого. Между туземцами воровство презрительно, но стянуть что-нибудь у русского и не быть пойманным становилось в удальство.
Доверчивость также составляет принадлежность их характера. При заселении редута, полагая наши рубахи столь же теплыми, как свои парки, они охотно менялись ими со служителями. Отрядные начальники партий, имея при себе часы и компас, выдавали эти инструменты за духов и от туземцев считаемы были за шаманов[245]. Наконец, беспрекословное принятие христианской религии что же выражает, как не чистоту нравов и народную доверчивость! Мы приняли их от купели, и на нашей совести лежит обязанность утвердить их в духе истины.
Несмотря на единоплеменность народа канг-юлит, занимающего остров Кадьяк, Чугацкий залив и все прибрежье Берингова моря и Ледовитого океана, в домашнем их быту есть весьма много особенного, и замечательно то, что племя чем южнее, тем было найдено развращеннее в нравах, искуснее в рукоделиях, приверженнее и совершеннее в идолопоклонстве.
Приморским туземцам неизвестна полигамия. В этом отношении у них нет ничего подобного ни на кадьякских ахнучиков, ни на коекчучей камчадальских. При браках я не заметил, чтоб были какие обряды, условия, купля или сватанье. Все зависит от отца и матери, которые из любви к своим детям не согласятся отдать своей дочери, не узнав о ее склонности. Состояния мужа и жены разделены: чаще муж без жены не решится ничего продать, особенно из съестных припасов, состоящих вполне в ее ведении. При разводах, которые, впрочем, весьма редки, дети остаются при матери. С мужчиной, от которого отошли две или три жены, не согласится жить четвертая: такой находится в посмеянии или презрении за худой нрав или преждевременное истощение. Брак с кровными не в обычае. Хорошие торговцы или ловкие промышленники содержат по две и по три жены, но из них всегда первая считается старшей. Иные мужчины берут себе на воспитание в жены сироток лет с семи; спят с ними, но полное дело любви оставляется до времени, показанного на то природою. Как потребность природы, нарушение целомудрия девушки не вменяется ей в бесчестие, но обыкновенно такое дело оканчивается соединением любящих. За нарушение супружеского долга туземцы между собой взыскательны.
Аляскинские алеуты на байдарах
Мне не удавалось видеть драк, ссор или браней между мужем и женой: такое обращение считается предосудительным. Говорят, случается, что муж втихомолку щипнет жену; та, если к нему столько привыкла, что не захочет отойти, — смолчит, если вздумает — отойдет, но никогда не покажет или не доверит другой своих размолвок и печалей.
Где и кому не нравится чужое? Так здесь и между квихпагмютами мужчины завлекают чужих жен, но на ином основании: не красота, но досужество женщины считается обаянием. Соблазнитель переманивает чужую жену к себе на то же ложе, но так как от такого поступка легко могла бы возгореться вражда, требующая крови, то искони существует обычай надевать при таких случаях на себя и любезную собольи парки. Оставленный муж, догнав беглецов и увидя обоих в собольих парках, убеждается, что похититель столько богат, что в состоянии одевать жену всегда в соболя, и дело остается оконченным без ссоры.
Туземки приморья неплодородны: я не видал ни одной, у которой было бы четверо детей; по большей части один или двое. Причину этого следует приписать сколько образу домашней их жизни, столько и усиленному поклонению богине любви в первых годах юности. Редкая туземка в двадцать пять лет не старуха.
Дети воспитываются на совершенной свободе: нет вещи, которую пожелал бы малютка и отец или мать не постарались бы ему доставить. Кормят грудью до трех или четырех лет; с возрастом мальчик обучается стрелять из лука, сначала в куликов, потом в выхухоль и, наконец, в оленей; приучается ездить в байдарке, делать нарты, ставить сети на макляков и нерп. Девочка плетет из оленьих жил сети, удит рыбу, собирает ягоды, шьет одежду и помогает матери в хозяйственных работах.
При родинах, при первоначальной стрижке головы мальчику, при дозволении ему надеть впервые лапки, — род лыж, — или сесть в байдарку, при прокалывании дыр под нижней губой — лет 15 и 16 — в обычае отцу и матери делать на своем жиле различные угощения. По бедности многое проходит и так, но прокалывание губ откладывается иногда до того времени, пока сам молодой человек промыслит что-либо и, сделав угощение из собственной добычи, тем докажет, что он точно мужчина. Окончательно мужем признается только тот, кто промыслил несколько волков, поймал столько оленей, что из передних их челюстей имеет пояс для подарка своей невесте; приобрел много белуг, макляков, выдр, бобров и все это роздал, так что сам остался в одной худой парке: общее уважение туземцев сопутствует ему на всю жизнь. Со всем тем таких мужей по всему приморью я знал только одного.
Повивальных бабок заменяет или мать родильницы, или какая-нибудь знающая старуха. Шаманы, находящиеся при родах, дают новорожденному наговоренную ладонку, в которой зашиты или небольшой ремешок или камешек, и такая ладонка считается талисманом благополучия на всю жизнь. Туземец не разлучается с ней и носит на шее или на руке у плеча. Имена дают в честь знаменитых предков родившегося или, как калмыки, по первому бросившемуся в глаза предмету.
В течение жизни туземец меняет несколько раз свое имя, смотря по тому, сколько он сделал больших поминок по умершим: многие с охотой удерживают данные им от русских прозвища. Соседи с редутами все помнят и называют себя именами, полученными при святом крещении.
Родильница двадцать суток после разрешения своего от бремени не употребляет никакой свежей пищи, не выходит из бараборы, сидит в углу задом ко входу и не должна оборачиваться; через каждые пять дней обмывается; последнее исполняют и все ее родственники.
Все племена канг-юлит, боясь заразы, боятся и покойников, но уважают их память. Случается, что безнадежно больного заживо одевают в лучшую одежду и выносят в пустую барабору, где ему приходится голодом расстаться с жизнью. Приморские некоторых покойников жгут, других просто, завернув в травяную рогожу, относят на кладбище и заваливают дровами. Перед могильной кучей ставят оленью голову, втыкают стрелы или кладут сломанную байдарку покойника. Прочие его вещи разбираются жителями на память.
Жена после мужа или мать после сына, и наоборот, обрезают себе передние волосы. Впрочем, этот обряд исполняется по желанию и другими. В течение 20 суток близкие родственники покойника питаются кислым и прошлогодним.
Поминки по умершим совершаются ежегодно по три раза: весной, осенью и зимой. Сверх того мужчины во время ежедневного паренья с воем и плачем вспоминают о своих умерших предках и их славных деяниях. Но главное, окончательное поминовение близких родственников, после которого их уже перестают поминать на годичных поминках, делается туземцами лет через 10 или 15, смотря по тому, как соберутся с достатком. При таких-то случаях некоторые раздают все свое имение.
Обыкновеннейшие болезни туземцев — вереда, глазная болезнь и сухотка. С заселением русских между приморскими открылись и первичные степени сифилитической: благодетельно было бы назначать на службу в дальние отделы людей совершенно здоровых. Штурман Васильев замечает, что этот бич народов занесен и к аглегмютам. На Кускоквиме и Квихпаке любострастная болезнь доселе не известна.
Все недуги пользуют шаманы или наговорами, или травами. Я был так счастлив, что в течение двух лет, проведенных мной в походах, куда мы ни приходили, не встречали опасно больных. Рассказ толмачей, каким способом шаманы лечат наговорами или колдовством, сюда не вношу, потому что всякое им непонятное обстоятельство они объясняют по своим понятиям, следственно, большей частью ошибочно. Впрочем, несколько слов о лечении шаманством помещено в материалах о туземцах Квихпака и Кускоквима.
Русские промышленники переняли у туземцев и от ревматизма и грудных болей пользуются с успехом, принимая настоянную на воде или роме бобровую струю. Но я видел одного из них, который так неосторожно ею пользовался, что получил желтуху. Уверяют, будто тертый высушенный Penis бобра прекращает гонорею.
У приморцев накалывание больного места столь же употребительно, как у алеутов и кадьякцев. Васильев пишет, что к отмороженным членам кускоквимцы прикладывают свежее сорочье мясо; порезы обсыпают жженой шерстью, — не упоминает какого зверя. Калом выдры лечатся от сыпи или коросты. Он также присовокупляет, что у одного из его гребцов во время плавания по Кускоквиму распухли яичники до такой степени, что отчаялись за жизнь человека. Шаман за три листа табака возвратил больному здоровье, наколов и высосав из больного места, при глазах Васильева, какую-то тягучую жидкость.
Одежда приморских туземцев состоит из звериных шкур, в особенности из оленьих. Собольи, выхухольи и еврашечьи парки получаются с Квихпака. Норка по редкости употребляется на перчатки и женские парадные штаны. Покрой парок сходен с камчатскими и ижигинскими кухлянками, только не столь просторны, и у приморских американцев рукава шьются узкие, а сама парка не ниже колен. Мужская имеет круглый подол; женская — по бокам с выемками, так что по произволу женщины бывает видна вся нога, единственная красота, которую она может выставить без опасения раскрыть или заморозить. Мужчины носят одни штаны, всегда шерстью вниз; женщины двое: одни — короткие якутские, то есть выше колен, шерстью вниз, другие — длинные, шерстью наружу. Как мужские, так и женские ошкуров не имеют, и штаны на пояснице затягиваются ремнем.
Зимние торбасы, или сапоги, шьются из оленьих лап или камасов, длиной до половины икры; голенища нарядных торбасов ставятся из росомахи и сверху оторачиваются в узор выдрой и белой оленьей шкурой. Летние торбасы шьются из нерпичьих и маклячьих горл до колен и выше. Подошвы вообще подшиваются из маклячьих лавтаков и собираются на передке и пятке так правильно, что это принесло бы честь любому сапожнику.
Зимние парки обыкновенно шьются с башлыком или кулем, который заменяет шапку. Подол, обшлага и куль обшиваются волком. Такая опушка на парку из хребта лучшего выходного волка ценится в два и три бобра. Лучшие парки как по достоинству шкур, так и по красоте узоров получаются от малейгмютов: те, имея возможность доставать от чукчей шкуры домашних оленей[246], отделывают одежду с большим вкусом. Женщина в чукотских шитых торбасах, белых из домашнего оленя штанах, малейгмютской парке, узор которой весьма сходен с латами древних рыцарей, и в свежем туземном головном уборе, не покажется отвратительной и глазу ко всему приглядевшегося европейца. Портит одно: поясом из оленьих челюстей они подвязываются несравненно ниже, нежели показал граф Никулин Наталье Павловне.
Рукавицы редко употребляются туземцами, разве в большие холода; перчатки шьются довольно правильно из оленьих и норочьих шкур и оторачиваются выдрой, волком или росомахой.
Выхухоль, соболь, норка, лебедь и прочие небольшие шкурки выделываются женщинами, которые просто-напросто высасывают приставший к мездре жир. Такая работа в голодное время заменяет им пищу. Оленьи шкуры приготовляются мужчинами по камчадальскому способу, то есть намазывая квашеной икрой и выминая перед огнем руками; крашенье вообще не в употреблении.
Море и тундра составляют постоянное богатство туземцев залива Нортона. Вот что придумал питомец Севера для удовлетворения своих нужд, прихотей и вкуса: зимой, когда волк становится выходным и глубокие, не слегшиеся снега не дозволяют ему гоняться с успехом за оленями, он приближается к жилам и для своего пропитания высматривает собак. Туземец, считая собаку членом своего семейства и высоко уважая волчий мех, берет несколько тонких, плоских китового уса прутиков, около 2 футов длиной, заостряет их концы, свивает оборота в три и, обмотав маклячьим жиром, бросает в разных местах близ своего жилища. Волк падок на жир: с голоду глотает два-три комка целиком; жир варится скоро, ус, выпрямляясь, колет его желудок и приводит к верной смерти. Наутро охотник по следам доходит до пропавшего зверя.
Оленей промышляют или петлями, или из лука, или, наконец, как сказано мной выше, добывают выпоротков, гоняя стада маток собаками. Петлями ловят следующим образом: заметя в падях тропу, по которой олени ходят пить к ручью, или нарочно для того прорубая узкую просеку в густом кустарнике, на ближайшие ветви настораживают ременные петли, другие концы которых привязывают к самым деревьям; при проходе табуна, чем бы олень ни задел, петля затягивается. Таким образом, случается, что один промышленник добывает в ночь два и три десятка оленей. Стреляное, удавленное, падаль — во всем этом туземец видит только пищу. Голод неразборчив. Не однажды и нам случалось отнимать у волка зарезанного им оленя. Со всем тем туземцы племени канг-юлит не всеедящие — эпитет, справедливо приданный алеутам. Охота за оленями с луком и стрелами требует особой ловкости и искусства. Как олень, раненный не по месту, несет много не только стрел, но и пуль, то такие оленные промышленники особенно уважаются туземцами.
Нет ничего утомительнее в оленьей охоте, как отыскивать его след, и нет приятнее, как скрадывать его: забываешь жестокость стужи и неотвязчивость комаров. Олень лениво переступает, оглядывается, щиплет мох там и сям, — лежите не шевелясь; олень ест прилежно, — ползите, но всегда с подветра. Табун в ходу, — бегите к нему смело; табун встал, — будьте как вкопанные, имея ружье у ноги: вас легко сочтут за пень или кокору. Скрали в меру, выпалили, повалили или нет — не ваше дело: патрон в дуло, будьте готовы: табун, сделав круг и желая рассмотреть, часто набегает на человека, опять выстрел, и случалось из десятка перепятнать или повалить наполовину, прежде нежели остальные пойдут наутек. «Олень дикует», — говорят русские промышленники, когда тот начинает бегать кругом. Промысел рыбы производится сетками и на уду. Макляков[247] и тюленей добывают тремя способами: во-первых, из лука стрелой, это охота удалых промышленников; во-вторых, ременными сетями, которые ставят у берегов точно так же, как и на рыбу. Главнейший промысел сетями производится весной и осенью, то есть в то время, когда тюлени, гоняясь за вахней и сельдями, подходят близко к берегам, и, в-третьих, макляков, вышедших на лед, колят стрелами. Чтоб скрыть себя вернее от зверя, туземцы близ их продушин громоздят кучи льда и сами одеваются или в белые оленьи парки, или в нарочно покупаемые для этой охоты полотняные рубахи.
В сонных макляков и белуг[248] смельчаки кидают стрелки с маутами. Но главнейший белужий промысел производится отгонами в Паштоле. В половине июля в Паштолике собираются все приморцы южной части залива Нортона. Выбрав тихий день на приливе, выезжают в море, в закрой берега, байдарок до ста и более. Белуги с июля месяца, со своими маленькими идя вслед за рыбой, появляются во множестве перед устьями Квихпака. Во все время своего следования вперед туземцы сохраняют совершенную тишину и молчание, но, отъехав на определенное расстояние, по знаку одного из избранных стариков подымают всевозможный шум: бьют в бубны, колотят веслами по байдаркам, не кричат, а ревут и тихо, осмотрительно, при начале отлива, подаются к берегу. Стада белуг, оставленные в покое при проезде в море, как бы оцепленные шумом, спешат к берегу, отмелому на значительное расстояние; вода сбывает; сначала животное перестает нырять, потом выказывает хребет, затем лишается способности двигаться; наконец, вовсе обсыхает. В хороший год более ста штук белуг приходит к рукам охотников за один выезд. Во время этого промысла остающиеся на берегу от мала до велика стараются также сохранить возможнейшую тишину. Собак отводят далее внутрь материка.
Несмотря на то, что туземцы Приморья оставили многие свои суеверия и во многом обрусели, колоть белуг еще не решились железом. Металл этот считается нечистым, потому что идет от русских.
Если кому не во время погромки удастся бросить в белугу стрелку, и это случится в виду жила, то все жители обязаны ему помогать. Первый подъехавший на помощь получает правую лопатку второй — левую, третий и четвертый — бока с задними ластами, прочие — ничего. Промышленнику остается голова, хвост и пузырь.
Как в белуге жир, мясо и кожа по достоинству своему считаются лучшими для пищи, так макляк важен по пользе, которую доставляет туземцам в их домашнем быту: байдары, байдарки, чавычьи и маклячьи сети, оленьи петли, подошвы — вот предметы, на которые идут шкуры этого земноводного. Способ их приготовления следующий: сырую шкуру макляка намазывают по шерсти квашеной икрой и, завернув, оставляют суток на трое и более в теплом месте, для того чтобы шерсть отопрела, потом, обмыв икру, шкуру растягивают на палки, вывешивают на воздух и смачивают кислой уриной до тех пор, пока шкура не пропитается насквозь, что примечается по ее прозрачному красноватому цвету.
Жир от шкур морских зверей обрезается пеколкой — обточенным куском листового железа, всаженным в деревянную ручку. Сталь для этого дела не годится — скользит или зарезает мездру.
На морские промыслы старики выезжают, как алеуты, в деревянных шапках, украшенных резьбой из моржовой кости, корольками, стеклярусом и прочим. Форма шапок одинакова с употребляемыми на острове Кадьяк.
Жиры вытапливаются туземцами в железных котлах и наливаются в маклячьи и тюленьи кожи, которые нарочно для того снимаются так, чтоб сохраняли свой натуральный вид. Белужий редко топится, но вместе со шкурой, которая считается лакомым куском, режется на полоски и набивается в пузыри.
Туземцы залива Нортона имеют летние жилища особо от зимних; постройка и устройство как тех, так и других следующая: на избранном для зимника месте вынимается земля на аршин и более: по углам ставятся приличной толщины столбы от 11/2 по 2 сажен высоты; стены набираются из колотых плах, которые также ставятся стоймя и вровень с угловыми столбами; сверху, в расстоянии сажени и более от углов, смотря по величине зимника, накатываются на стены толстые бревна, которые составляют первый венец горизонтальных стропил; сверху их врубается второй венец параллельно стенам жилища, но несколько отступая от них внутрь; далее опять венец, параллельный первому, но также несколько отступя внутрь. Таким образом, пирамидально возводится вся крыша. В отверстие, оставшееся на середине, вставляется особый небольшой люк или рама, которая обтягивается кишками морских животных и заменяет окно. Стропила снаружи обставляются досками или карбасником, потом все строение засыпается землей так, что издали зимники туземцев представляются путнику в виде небольших холмов. Для входа в зимники выкапывается в земле узкий и низкий коридор, сажени в полторы или две длиной. Коридоры, или, вернее, сени, обставляются тыном и также обваливаются землей. Проход в зимник через такие сени возможен не иначе, как ползком по нечистоте, невообразимой для просвещенного человека и невыразимой словами: тут собачий кал, замерзшая человеческая урина, пепел, кости, шерсть и пр.
Внутреннее расположение зимников очень просто и одинаково у всех туземцев. Выползая из сеней через продолговатую дыру, завешенную куском медвежьей или какой другой шкуры, если поторопишься, попадешь на огнище — квадратную яму, находящуюся прямо против светлого люка. Остальное пространство застилается досками, составляющими пол. По обеим сторонам от входа, в полутора футах от пола, во всю длину зимника, настланы нары, не шире 4 футов. Это столы, диваны, кровати туземцев. Травяные рогожи, или церелы, развешанные поперек нар, указывают на отделения семейств одного от другого. В передней стороне, на полках и под ними, сохраняются пузыри с жиром, котлы, кондаки, калуги и всякий домашний скарб. Несколько дыр в половых досках перед нарами означают места сошек[249], на которые ставятся жирники.
Летники строятся прямо на почве. Наружная их форма сходна с нашей деревянной избой, то есть передняя и задняя стены сведены к вершине углом; бока крыши застилаются сплошным карбасником и засыпаются землей. В летниках огня не разводят, и потому они сверху не имеют окон, свет самопроизвольно входит через щели и дверь — эллиптическое отверстие, делаемое на передней стороне жилища. Чтоб знать, что делается в окружности или не быть захваченным врасплох, с передней и боковых сторон прорезают небольшие окна, затыкаемые или лоскутом шкуры, или задвигаемые ставеньками. Полов в летниках не настилают. Остальное внутреннее расположение одинаково с зимними жилищами. Пространнее 3 сажен в квадрате ни зимних, ни летних жилищ у туземцев прибрежья мне видеть не удавалось.
Кладовые, или кормовые бараборы, всех племен народа канг-юлит утверждают на четырех столбах, футах в 10 от поверхности земли в предохранение от лисиц, волков, мышей и собак. Передняя стена кладовой разбирается по надобности, и потому доски этой стороны ставятся стоймя. Обшивка остальных стен набирается лежачими плахами. Плоский потолок, засыпанный землей, заменяет крышу. Длина и ширина кладовых не бывает более 8 футов, вышина — 5 футов. Отверстие, заменяющее дверь, заставляется особой доской или закладывается поленьями. Отправляясь с жила, туземцы складывают в кладовые все свои пожитки, и нет примеров, чтоб кто другой чем-нибудь воспользовался.
На каждом туземном жилье есть общественное здание, известное нам по кадьякскому произношению под названием кажима. Кажимы строятся сходно с зимниками, но в больших размерах: иные по 10 сажен в квадрате и 4 или 5 высоты; вместо нар и полок по всем их сторонам протягиваются лавки и в некоторых кажимах на Квихпаке и Кускоквиме в два и три яруса; сверх обыкновенного хода из сеней, таких же узких и низких, как у зимников, в кажимах устраивается особый, из подполья через яму огнища, которая бывает до 4 футов глубиной. Кажимы свидетельствуют давнее заселение туземцев этого края: плахи лавок, часто с лишком 21/2 фута шириной, едва заметно, что были колоты и обтесаны каменными топорами, так они слажены и вылощены несколькими поколениями жителей.
В кажимах мужчины производят все свои домашние работы: выделывают шкуры, плетут морды[250], связывают нарты; в кажимах производятся и решаются все совещательные дела жителей; кажим заменяет гостиную при приеме гостей, столовую при угощении их, залу при общественных игрищах, спальни вообще всего мужеского народонаселения, исключая младенцев, наконец, бани, которые составляют одно из первейших наслаждений всего племени народа канг-юлит.
Кажим — мужской дом североамериканских эскимосов
Ни один из путешественников не упоминает, чтоб пища, усвоенная туземцами, вредила бы их здоровью: так, все племена приполюсных стран в главе своей кухни помещают жиры морских животных, которыми, сверх отдельного употребления, приправляют все свои кушанья. Росс в четырехлетнее свое пребывание между льдами опытом убедился в греющем свойстве жиров. Я не могу сказать о себе, чтоб нужда заставляла прибегать к этого рода пище, но все русские, служащие в севернейших наших поселениях Америки, удостоверяют, что жир не только греет, но, употребленный в толкуше, освежает силы: «Как чарка рома, только в голову не бросается», — говорил мне один из числа команды экспедиции, который долго крепился, не желая опоганиться туземной пищей, но, наконец, принужден был уступить времени и привычке. В самом деле, откуда войти простуде к человеку, у которого все поры замазаны маслом, или, как у приморца Северной Америки, залиты жиром и сверх того продублены уриной? В хорошую погоду, то есть при безветрии и морозе до 20° Реомюра, сколько раз и мне удавалось видеть, как до меня и другим путешественникам, что туземцы спят мертвым сном, а на обнаженной их спине налегло инея на полпальца.
Кухня туземцев не разнообразна. Сырого, исключая мороженой нельмы и другой белой рыбы, они ничего не употребляют, и то всегда с юколой; мясной отвар или рыбную уху своего приготовления отдают собакам; нашу щербу, приготовленную с зеленью и солью, весьма любят. Вообще мяса варят мало; как камчадалы и тунгусы, любят варить оленину в его желудке, не вычищая кал; от такого приготовления мясо не разваривается, становится терпче и сочнее; толкуши, любимое свое кушанье, сбивают из различных жиров, оленьего сала или крови, с приправой снегу, свежей рыбы, кореньев и ягод.
Квашеная рыба и икра составляют непременную потребность зимних туземных запасов; первая запасается в ямах, вторая — в берестяных коробах. Замечательно, что кислая двухгодовая рыба несравненно сноснее однолетней; можно сказать, выкиснув, она становится крепче и несколько теряет свой едкий запах. В числе лакомых туземных блюд не последнее место занимают кислые головки рыб лососиного рода, наиболее чавычи, и молодая откормленная собака. Мясо или рыбу люди походные или те, которым вздумается есть не в урочное время, жарят на палках.
Степень чистоты приготовления пищи туземцами можно выразить словами Крашенинникова о коряках: «Котлы и лотки у них, вместо мытья, лижут собаки. Бабы и собак бьют уполовником, и в котле мешают». Впрочем, опрятность здесь понимают: посуду и руки женщина перед стряпаньем моет в квашеной человеческой урине, потом обливает водой или обтирает снегом. Мы не научили их приготовлять и употреблять мыло и потому не можем осуждать, что от грязи они очищаются по-своему.
Приморцы кухонную посуду, состоящую в медных и железных котлах, кружках, ковшах и пр., ввели у себя во всеобщее употребление со времени основания Михайловского редута; до того лепили горшки, как то и теперь ведется на Квихпаке и Кускоквиме. Деревянную посуду, состоящую в различной величине и формах чаш и лотков, получают от низовых квихпагмютов, потому что по непрочности выкидного лесу, пропитанного морской солью, сами этим производством заняться не могут.
Все племена народа канг-юлит едят весьма умеренно. Между ними не ведется обычая хвастаться обжорством, как о том упоминает Давыдов в своих заметках о кадьяках.
Поутру мужу, отцу или брату жена или кто другой из родственников, а за неимением их какая-нибудь старуха приносит в кажим по кондаку холодной воды, которая заменяет чай; затем на лотках подается каждому особо по куску юколы и мороженой или вареной рыбы, весом всего не более полутора фунта. Позавтракав, мужчины отправляются по своим делам и пред закатом, после бани, таким же порядком получают обед, в количестве несколько большем, потому что сверх означенного прибавляется или горсть толкуши, или кусок квашеной рыбы или икры. Мужчины едят сидя на лавках, а женщины, чтобы не смотреть в глаза, садятся на пол задом к тому, которому принесена пища. Гости получают пишу от жен и дочерей тех, к которым приехали. Таково обыкновение их обедов. Впрочем, многие из мужчин на вечерний обед уходят к себе на дом. Женщины и дети вообще обедают в своих зимниках.
Байдарка и собака — вот средства, употребляемые туземцами при переездах. Не имея надобности пускаться далеко в море за добычей, они не искусные ездоки в байдарках, морские качества которых несравненно ниже алеутских; байдарка жителей устьев Квихпака и Кускоквима устойчива, вместительна, но тяжела на ходу; напротив, их байдары и, особенно, малейгмютов, совершающих нередко переезды из залива Нортона к Берингову проливу и островам Азияк и Укивок, отличаются длиной и качеством скорого хода. Мне удалось видеть одну такую байдару в 52 фута длиной, с двумя мачтами и фальшбортами, которые опускаются или подымаются, смотря по надобности: на большом волнении к обоим бортам байдары привязываются надутые маклячьи пузыри, которые предохраняют ее от валкости.
Трехключная байдарка
Искусство езды на собаках у североамериканских племен в младенчестве: они не имеют ни передовых собак, ни приученных свор и сами никогда не сидят на нартах. У приморцев собаки припрягаются к копыльям, мужчина идет впереди в лямке, женщина помогает, толкая нарту сзади, дети лет с семи следуют за нартой в лапках, совершая свои переходы по убитой ветром тундре или по льду. Для легкости полозья подшиваются моржовыми или мамонтовыми костями. Общее устройство нарт подробно описано Крашенинниковым и Ф. П. Врангелем[251], но в частности есть много особенного: так, вместо настоящих прямых копыльев вставляются в полоз кривые, которые приготовляются из кокор[252]. Передние концы полозьев головками прикрепляются к тонким шестам, которые наложены по всей длине нарты и прикреплены к кокорам, чтоб те не раздвигались. Для составления верхней части нарты в промежуток между копыльев вдалбливаются в полоз тонкие палочки соразмерной вышины. Шест, который привязывается к их верхним концам, пригибается и скрепляется и с головками полозьев. К задку нарты приделываются креслы. Баран[253] вовсе неупотребителен.
Езда на собаках
Собачий хомут, или алык, употребляемый туземцами приморья, во всем сходствен с описанным Крашенинниковым при объяснении способа езды камчадалов, то есть состоит из двух петель, которые надеваются на собаку через правую или левую лопатку передних ног, наблюдая, чтоб нахвостник, которым собака привязывается к нарте, всегда был между ею и нартой.
Длина нарт приморцев бывает от 8 до 12 футов, но у квихпагмютов строят нарты с лишком за 20 футов — на них они перевозят свои байдары и байдарки при отправлении на весенние промыслы.
Алеут на промысле
Лапки — род лыж, но только лыжи делаются из тонкой выгнутой доски, подшитой снизу тюленьей шкурой или камосами[254], а лапки сгибаются из четырех трехгранных брусков, связанных попарно; передний конец лапок разводится от 7 до 10 дюймов шириною и кверху загибается, а задние концы парных брусков связываются вместе без развода и выгиба; к средине лапки вставляются две распорки, расстоянием одна от другой в меру ноги, и пространство между ними оплетается оленьими петлями для надевания на ногу. Из оленьих же петель привязываются путцы. Чтоб след, оставляемый на снегу, более уминался, остальное пространство лапок переплетается тонкими сеточными маклячьими ремнями. Длина лапок у приморцев не более 3 футов, у соплеменных им кускоквим и квихпагмютов от 4 до 41/2 фута. Лапки и нартенные полозья выделываются из березового дерева.
Сверх стрел, употребляемых при промысле белуг и макляков и кидаемых с руки, поморцы имеют особые стрелы для птиц и оленей, которыми стреляют из луков. Птичьи стрелы делаются с тупыми носками различной формы, с целью если не убить, то оглушить птицу. Наконечник олений бывает из моржовой кости с зазубринами на одной стороне; само же копьецо вставляется нынче железное, а прежде вставлялось обточенное из аспида. Для легкости полета стрелы к противному концу наконечника привязываются ястребиные или орлиные перья, которыми очень дорожат туземцы, так что за пару крыльев и хвост платят по цене двух бобров. Стрелы выделываются наиболее из лиственничного леса, добываемого с Квихпака или из глубины залива Нортона. Длина древка близ 2 футов; костяного наконечника — 6 и 7 дюймов; копьеца — 2 дюйма. Луки выгибаются из лиственницы или еловой крени. Для большей упругости в сгибы наружной их стороны подвязывают пластинки моржовой кости и перетягивают по длине китовыми кручеными нитками. Тетиву натягивают из круто свитого маклячьего ремня.
Независимо от больших празднеств, принадлежащих к религиозным обрядам, на которые собираются все жители окружных селений, туземцы поморья коротают вечера глубокой осени и начала зимы на так называемых игрушках, или вечеринках. Как во всей поднебесной, так и у них песни, пляска и угощения составляют предмет таких увеселений, но все это в своем роде: здесь не семья семью приглашает к себе на вечеринку, но или все народонаселение жила участвует в игрушке, или женщины приглашают мужчин и потчуют их из своих запасов, или те угощают женщин своими. Для разнообразия бывают переряжанья, или своего рода маскарады. В таком случае женщины, делая вечеринку, являются в мужских парках, усах, с подвязанными под нижнюю губу корольками и пляшут по-мужскому; мужчины, наоборот, представляют женщин.
По разности повода игрушек и пляски бывают различны, но напев песен, равно как и такт их единственного инструмента, бубна, — всегда одинаковы, именно: один удар или возглас, пауза, потом два удара, второй сильнее или выразительнее первого, пауза, опять два удара, пауза и т. д., что весьма утомительно для уха.
Песни в общих игрушках поются женщинами и бубенистами, впрочем, и некоторые из плясунов им подтягивают, особенно уставщик пляски, который к избранной песне нередко примешивает речитативом свои импровизации. Уставщиками бывают или шаман, или уважаемый всеми старик, или промышленник.
Все общественные или частные увеселения устраиваются в кажимах. В общих игрушках плясуны, мужчины и женщины, становятся вокруг ямы огнища, и под звуки бубен и песен мужчины делают различные телодвижения с припрыгиванием с ноги на ногу, но не переменяя места, — искусство плясуна выражается гибкостью и подвижностью мускулов. Женщины, с потупленными и нередко вовсе зажмуренными глазами, тихими, плавными движениями рук представляют кукол или как бы раму движущейся картины, и чем менее плясунья показывает в себе жизни, тем она считается совершеннее в искусстве. В плясках туземцев поморья ничего нет сладострастного.
Толмачи Михайловского редута, отзываясь непонятием слов, не могли мне передать содержания которой-либо из туземных песен. И точно необходимы совершенное познание языка и особый дар, чтоб из туземной песни сложить что-либо подобное нашей. Они так вытягивают слоги, что при пении слышится только однообразное: «Ай… аий… Ай… ай… яий», протягиваемые от одного ударения в бубен до другого. Туземцы сказывают, что сами они некоторых своих старинных песен или перенятых от других племен не понимают, и я этому верю. Они наиболее усваивают пляску, то есть телодвижения, для каждой песни особенные, и которые только человеку, не изучившему тайны их искусства, могут казаться однообразными.
Русский человек со своими нравами, привычками, верованием занес на север и русскую песню. Несколько раз мне удавалось слышать молодых туземок, распевающих чисто: «Я по сенюшкам гуляла», «В темном лесе» или «В осемьсот третьем году, на Кадьяке острову» — песню, сложенную промышленниками былых годов на возврат Баранова из Ситхи. Конечно, они не все понимают, что поют, но тем объясняются их музыкальные наклонности. Некоторые мастерски отпрыгивают и казачка, но так, частно, не в обществе.
Мужской плясовой наряд состоит в узких коротких штанах из шкур белых оленей и чукотских легких узорчатых торбасах; женщины, сверх нарядных своих парок, надевают все кольца, перстни, браслеты и бисер[255], так что на щеголихе всех европейских изделий бывает фунтов по 15 и более.
Невзирая ни на какой жар, ни при каких обстоятельствах ни в кажиме, ни у себя в зимнике, я не видал женщин в натуральном костюме. Напротив, мужчины запросто в кажимах или при плясках наиболее являются совершенно в природном виде, но соблюдая условное приличие.
Маски, или личины, ни при частных игрушках, ни в общественных празднествах между туземцами приморья не в употреблении; лица марают графитом или углем только при религиозных игрищах, как о том сказано в своем месте.
Чтоб познакомить читателя с порядком обыкновенных туземных вечеринок, я здесь прилагаю описание двух: мужской и женской — в том виде, как они были записаны мной в дневнике.
Когда мы пришли в кажим, обыкновенным путем из сеней, гости, то есть мужчины и женщины с других жил, находились в сборе. Хозяек не видали ни одной. По трем лавкам, передней и боковым, горело по жирнику. Яма огнища была застлана досками, но в средине оставалось незакрытым небольшое круглое отверстие, через которое надлежало выходить хозяйкам. Перед ним на полу горело еще два жирника. Гости, составляющие хор, под звук двух бубен, пели различные припевы. Двое туземцев содержали порядок, давая размер или такт небольшими палочками, к которым привязаны были волчий хвост и крылья чайки. Так прошло добрых полчаса. Из припевов толмачи перевели мне, что один из уставщиков подсмеивается над женщинами, сказывая, что, видно, у них ничего нет, когда они так долго не показываются, другой, напротив, выхвалял досужество своей жены, ожидал с нетерпением ее появления с толкушей из оленьего сала и морошки, которой ему весьма хотелось отведать. Наконец, когда жена его появилась из-под полу в оставленное отверстие, он с энтузиазмом припевал, что исполняются его ожидания, что вскоре все убедятся в мастерстве его жены. Жена его точно показалась первая, но, силясь выказаться более, по причине своей дородности, завязла; все захохотали, и та со стыдом скрылась и более не показывалась. Вслед за ней явилась другая. Бубны забили сильнее, голоса затянули свое однообразное «яй…я… яй», но слова песни были иные: выставясь по пояс, в пантомимах и мимике легко, понятно, выразительно она показывала, как сбивала жир, как клала в него различные приправы, потом, подняв над головой кондак[256] с желанным кушаньем, приглашала жестами всех присутствующих приблизиться; продолжая пляску, внятно изображала пышность, сладость толкуши; наконец деревянной ложкой начала оделять ею всех мужчин, окруживших подполье, кладя прямо на пол, на котором наросло близ 1/4 дюйма грязи; по окончании раздачи, наклонясь вторично, достала чавычью юколу, похвалила ее вкус, запах, свежесть, потом вышла из подполья, подала юколу мне и отошла к прочим женщинам.
Туземка
Появилась другая, и у этой была толкуша, но с иными приправами; третья имела кондак с брусникой; наконец последняя оделяла табаком; слова в ее песне содержали похвальное слово русским, что они дают приморским жителям много табака. Плясунья с большим искусством представляла все степени упоения, или, вернее, одурения, курящих и нюхающих. По окончании дележа одни принялись за ужин, другие продолжали петь, но собственно вечеринка была окончена. Все женщины-хозяйки были в мужских парках.
Порядок убранства и освещение кажима было одинаково со вчерашним. Одна из женщин, шаманша, управляла хором. Не которые из них в припевах поминали русских своих знакомых, вызывая их делить табак, кольца и пр. Со всем тем, между ними, как и везде между женщинами, приметна была разладица: то не так сидят, то бубен бьет не в надлежащую меру. Пред началом игрушки мужчины в подполье пели хором, что ловы, промысла и торговля худые, что делить им нечем и что разве пляской они могут потешить своих жен. На это женщины возражали им, что они заранее знали, что мужья их лентяи, только парятся да трубки курят, но никак не ожидали, чтоб они были такие сидни, что и на первую вечеринку не припасли ничего для угощения, что поэтому не лучше ли разойтись всем спать[257]. Мужчины отвечали, что отправляются на промыслы, и вслед за ответом появился один из подполья. Мимика туземцами приморья доведена до пес plus ultra. Плясун, одетый в женскую парку, с продетым сквозь носовой хрящ бисером, в пуклях из росомашьего меха, в браслетах, с неподражаемым искусством и комизмом передразнивал женщин, как те сбивают толкушу, как производят различные женские работы и вместе с тем как развлекаются посторонними предметами. Гостьи шушукались от удовольствия. Наконец тот, сбросив с себя парку и прочие маскарадные украшения, весьма ловко начал представлять, как промышляют макляков и как, перевернувшись, справляются с опрокинутой байдаркой. Угощение его заключалось в целом вареном макляке. Я на свою долю получил горло. Другие представляли охоту за оленями, птицей и прочим и делили белужий жир, выделанные маклячьи кишки для камлеек, оленьи жилы, подошвы. Одному молодому сироте совершенно нечем было угощать, он вынес кондак воды, напился и покусился было остатками окатить женщин, но был теми остановлен. Впрочем, случается, что ловкие любезники во время дележки из спрятанного пузырька обливают женщин или жиром или жидкостью, которую туземцы употребляют вместо мыла. На такие фарсы никто не сердится.
Так дикарь севера проводит время, ненужное ему для снискания пищи и одежды. Это же время посвящено ими на выполнение своих религиозных обрядов: человек сотворен с понятием своей духовности. Нет ни одного племени на земном шаре, которое не сознавало бы своего бессмертия. Одни ранее, другие позже узнают божественное откровение.
Туземцы приморья признают верховное существо, сотворившее небо, и землю, и море; сознают бессмертие душ в поминках своих покойников, в громе и других небесных явлениях. Но как просвещенный мир преклоняется перед духом истины, так они почитают духов мироправителей. В каждой стихии, у каждого народа они разумеют особого главного духа. Русские и в мнениях и в путешествиях своих оставили заметки, что североамериканцы поклоняются и призывают дьяволов. Дьявол как дух тьмы неизвестен язычникам. Не ведая, что внутри нас бывает и ад и царство Божие, но чувствуя, что человек во всех своих действиях встречает чаще помехи, нежели удачу, туземец обращается к духам жизни или прося их посредства в своих начинаниях и предприятиях, или молит, чтоб те не мешали ему в исполнении предпринятого дела, как бы веруя, что с устранением зла должно произойти одно доброе, или, наконец, благодарит их какими-нибудь жертвами, но собственно религии у них не существовало: мы едва им предложили откровение и всеми оно принято в простоте сердца. Невозможно требовать, чтоб дикарь сразу постиг всю высокость почитания истинного Бога; невозможно требовать, чтоб с первой проповедью слова Божия он оставил все свои суеверия, верования, обычаи, несвойственные с духом христианства, но любить Бога и дикарь может. Русь при святом Владимире, конечно, не была столь же тверда в вере во Христа, как в 1812 году, когда отцы наши грудью отстаивали престолы Божий и отечество или когда католичество тяжко налегло на верные православию Малороссию и Белоруссию!..
Вера в искупителя посеяна между туземцами приморья, ростки взошли, царь православия дал отдаленнейшим подданным мудрого, неутомимого вертоградаря в лице преосвященнейшего Иннокентия, плоде упованием предоставим самому дому владыки.
Племена народа канг-юлит считают посредниками между собой и невидимым миром тунгаков или духовидцев. Но существует ли истинная связь тунгака с бесплотными духами, кто на это может сказать утвердительно: «да» или «нет»? Мне они показались ловкими обманщиками. Сами тунгаки не пользуются особенным уважением, разве который из них с качеством духовидца соединяет способности искусного торговца или хорошего промышленника. Тунгак сверх собственного духа, гения, называемого «ихчингак», переманивает к себе духов иноплеменных. Так, многие из них при заселении русских в Михайловском редуте хвастались своим землякам, что вошли в сношения с духом русских, который с тех пор почитается сильнейшим. Дух жизни «ильтхлюагун» призывается во всех случаях, а наиболее при лечении: он, по мнению туземцев, является в пяти различных видах, называемых «ньюхта». Бог, творец, по-приморски «нунальюхта», по-квихпакски и кускоквимски «нуналишта», в переводе — творец мира.
Поутру меня уведомили, что у туземцев будет вечером игрушка, представление дьяволов, как выразился толмач. С закатом солнца мы отправились в кажим. Мужчины только что выпарились и принимались разрисовывать друг у друга на спине различные фигуры. Двум мальчикам, по именам их, намалевали ворона и ястреба. Вместо краски они употребляли толченый уголь, разведенный на квашеной урине. Когда совершенно смерклось, то, вымазав себе окончательно лица, послали нас к женщинам в зимники. Минут 10 спустя послышались глухой вой, гуканье, мычанье, и вскоре с тяжким храпением ввалились оборотни, поднимая головы, нюхая и фыркая, как тюлени. Поистине невозможно было отличить полной человеческой фигуры: иной тащился ногами вперед, другой полз вверх брюхом, голова третьего выказывалась промеж ног следующего: все перевились, как груда змей в зимнее время. Лица выражали зверство. Оборотни хватались за все, но более старались тормошить женщин, которым предстояло только одно средство — откупаться подарками: сидя перед жирниками, они имели при себе кондаки толкуши, белужьего жира и других съестных припасов. Каждому подползающему клали в калуги[258], которые они таскали с собой. Собрав дань, ватага духов поумаялась, развеселилась и начала мазать друг друга posteriorem[259], полученными кушаньями. Дети и прежде того забыли свои роли и, чтоб скорее воспользоваться лакомой толкушей, подходили прямо к матерям и сестрам. Такие проделки производились в каждом зимнике минут по 15, потом мужчины возвратились в кажим, вымылись и принялись доедать остатки. Между ними во время игрушки находилась девочка лет 13, девственница, которая ради этой причины и была допущена к представлению духа.
Из «Путешествия» Давыдова мы видим, что он не досмотрел представления подобного рода, бывшего в обычае у кадьяков. В «Записках об Уналашкинском отделе» описано также одно из игрищ алеутов, которое производили они до принятия христианства и прозванное от русских явлением дьяволов или злых духов.
Я обращался к туземцам, прося изъяснения виденного мной представления, и получил в ответ: «Почему мы это делаем, сами не знаем; так приняли от стариков. Женщины представляют все наше племя, потому что они родят и мужчин и женщин. Подарки и приношения, которые они делают, это не нам, духам. Мажем posteriorem для того, чтоб показать изобилие кормов, приобретенных нами в прошедшее лето».
За день до празднества в ближайших жилах собрались гости, числом до 70 человек, исключая детей. В день игрушки справлятели поминок ходили на свое кладбище, подновляли памятники и отнесли туда оленью голову с рогами, несколько крашеных калуг и других вещей в память покойников. Ввечеру, когда мы пришли, кажим был полон народу, но глубокое молчание не нарушалось. По числу поминающих семей вокруг ямы огнища, на сошках, горело семь жирников. Действие началось тем, что совершавшие поминки мужчины и женщины, одетые в лучшую свою одежду, принесли вещи, назначенные для раздачи в память своих родственников. Предметы эти состояли в стрелах различных видов, кишечных камлейках, байдарочных лавтаках, веслах и обтяжках, ножах, топориках, кольцах, табаке, церелах[260] и других туземных рукоделиях. Каждый поминающий по очереди выкликал громогласно того, кому предназначена была вещь, и подавал ее при общем молчании.
Похороны колошенского тойона
По окончании раздачи празднователи поминок разделились на четыре группы по углам кажима: один из приезжих стариков с женщинами-гостями затянул на особый голос рифмованную песню, нарочно для этого случая составленную шаманшей, совершающей поминки. Голос песни был заунывный, в бубны не били. Поминатели, не сходя с мест и не приподнимая ног, в тихой, плавной, размеренной пантомимной пляске представляли души своих родственников. Я забыл на ту пору грубые обычаи дикарей, видел в них людей, и что-то грустное невольно западало в душу.
После пляски, продолжавшейся с четверть часа, поминатели вторично удалились. Еще через четверть часа весь пол кажима заставлен был различными яствами: тут были горы толкуши, целые вареные маклаки, ворохи различной юколы, но что особенно обратило мое внимание, это были небольшие калужки с чистой водой и различными кушаньями. Перед некоторыми из поминающих таких калужек было до пятнадцати. Вскоре все объяснилось. Осмотрясь и найдя в числе присутствующих имя, одинаковое с умершим своим родственником, совершающий поминки подавал ему калужку воды, тот, взяв и обмакнув пальцы, три раза стряхивал капли в сторону в щель пола, приговаривая тихо: «Пейте, наши умершие». Потом когда подавали ему другую калужку с пищей, то, взяв по частице от каждого кушанья, также бросал в подполье с приговором: «Примите, умершие, из запасов наших и помогайте нам тайно в следующее лето», — после чего начал есть сам и потчевать других. Оспа обезлюдила край, и малые калуги наиболее подаваемы были детям. Умильно было смотреть, с каким попечением одна женщина ухаживала за едва начинающим ходить ребенком. По окончании этой церемонии началось общее угощение из больших калуг, потом обыкновенная пляска.
Выше мной объяснено, что некоторые при таких поминках раздают все свое имение. Случается, что на подобное празднество приглашают гостя с самых дальних жил, лишь бы он носил имя поминаемого; одевают его с ног до головы, дарят бобрами, выдрами и всем, что ни есть драгоценнейшего для туземцев.
Празднество в честь морского духа, «югъяк», справляется жителями поморья в течение целого месяца. Приготовление к этому празднеству я видел на жиле Агаххляке, начало в Кикхтагуке, конец в Уналаклике. Здесь представляю свод всей игрушки.
Каждый промышленник в продолжение года из всякого животного, добытого исключительно стрелкою, старается сохранить пузырь: мать с заботливостью прячет все пузыри куличков, мышей и других зверьков, которые застрелены их малолетними детьми. В начале декабря все пузыри надуваются, раскрашиваются различными красками и узорами и вешаются в кажиме. Между ними туземцы размещают разные фантастические фигуры птиц, зверей и рыб. Фигуры эти, как некоторые автоматы-куклы, поводят глазами, кивают головой, хлопают крыльями и прочая, что доказывает способность туземцев к механическим искусствам. Пред ямой огнища ставится кол, обвязанный сухой травой, Cyperoides. Во весь день фигуры не оставляются без движения, а вверху, после обычной пляски, один из туземцев берет несколько обвитой около кола травы и дымом ее окуривает пузыри и фигуры, которые после того до следующего утра оставляются в бездействии, и самый кол отставляется к стороне. Вечером в день настоящего празднества, после обыкновенной пляски перед пузырями, они снимаются и несутся мужчинами в нарочно для того приготовленные проруби. Женщины с зажженными лучинами и оглушительным воем им сопутствуют. Перед прорубью привязываются к пузырям камни, и по опущении их в воду туземцы прислушиваются и смотрят, как и с какой скоростью те пойдут ко дну. По пузырькам и кругам на воде замечают об успехах улова морских зверей на следующее лето.
Вот все, что, собственно, мне удалось заметить из религиозных обрядов туземцев приморья залива Нортона. Настоящее поколение не помнит и не имеет преданий, что было их основанием.
Народ, проживающий в патриархальной простоте, не ведающий существительных господин и слуга, не может считать себя в подчиненности у другого народа, и потому туземцам приморья не приходит в голову обсудить, в зависимости ли они от русских или нет. С 1844 года некоторые из молодежи начали наниматься работниками в Компанию. Достаточно кроткого, отеческого обращения управляющих редутом, чтоб число таких охотников умножалось. Нравственное влияние укореняется исподволь. Распространение христианской веры послужит действительнейшим к тому средством.
В проживание мое в Михайловском редуте в 1842 и 1844 годах я имел свидания с туземцами северного берега залива Нортона и проживающими на острове Укивок. Некоторые из них, и в том числе Утуктак, толмач экспедиции Кашеварова, посещали прибрежье Ледовитого моря до мыса Барро. Сведения, собранные мной о топографии того края, с пользой могут послужить руководством тому, кто первый будет избран для основания сношений наших с племенами, занимающими берега к северу от последнего нашего заселения в Уналаклике. Не ручаюсь, что с показания туземцев я окончательно верно поместил места туземных жил по их географическому положению, но убежден опытом, что путнику весьма важно знать заранее, в каком многолюдстве и при каких пунктах он встретит туземцев: по этому и располагаешь и ходом, и провизией, и бдительностью. К северу от Коцебу-зунда я руководствовался картой, составленной туземцем Утуктаком и проверенной Кашеваровым во время обзора берега Полярного моря в 1838 году.
По берегам значительного полуострова, образуемого заливами Нортона и Коцебу-зунда, обитает многочисленное племя народа канг-юлит, называемого от южных их соплеменников малейг— или налейгмютами, то есть жителями одеяльных юрт. К устройству таких жилищ повело безлесье прибрежья, но внутри полуострова и особенно в южной его стороне, сопредельной заливу Нортона, растет крупный еловый лес, береза, тополь, осина и кустарниками ольха, различных видов тальники, рябина и калина. Тонкая листвень, преимущественно употребляемая туземцами на стрелки и дротики, составляет отрасль меновой торговли между южными и северными малейгмютами.
Южная сторона полуострова изобильно орошена небольшими речками, при устьях которых расположены туземные жилища. Некоторые из них судоходны для байдары: так, по речке Икалихвик туземцы, подымаясь до вершины, перетаскивают свои суда в другую, которая вливается в глубину залива Кавьяк; этот путь они считают кратчайшим и удобнейшим при переходах из залива Головнина к Берингову проливу; в вершины других речек, как-то: Квыгук и Квынхак, туземцы ездят на байдарках для охоты за оленями и бобрами. Первые при наступлении осени, возвращаясь от севера в лесистые места, окружающие северо-восточную часть залива Нортона, добываются во множестве туземцами на плавежах, посредством нарочно устраиваемых загород, близ мест их переправы. Более нежели тысячью шкурами оленей разных сортов малейгмюты снабжают жителей средины и низовья Квихпака. Море с своей стороны представляет им изобильные уловы морских белуг и моржей, жир и шкуры которых, за излишеством в домашнем употреблении, передаются за пушные промыслы улукагмютам и жителям южной части залива Нортона по ценам, которые показаны мной выше.
Малейгмюты, отличаясь от южных своих соплеменников особым наречием, отличны и наружным видом. Охота и торговая деятельность развивают в них телесное сложение и умственные способности, а труд и часто опасности, которым они подвергаются при плаваниях на своих утлых кожаных судах, способствуют к приобретению ловкости, смелости и самоуверенности. Малейгмюта ниже среднего роста я не видал. Все быстры во взгляде и движениях, сметливы и любознательны.
Против нас малейгмюты питают вражду за то, что мы отстранили их от непосредственных сношений с Квихпаком. Но если через правильную торговлю дать им средства к удовлетворению своих нужд нашими европейскими произведениями, то можно быть уверенным, что в них мы найдем надежнейших помощников при собирании промыслов от туземцев, проживающих к северу от Берингова пролива. Я очень сожалею, что не мог принять на себя подробного обзора местности, занимаемой этим племенем, когда один из их старшин в 1842 году приглашал меня посетить его на жиле Кавьяк, вызываясь быть туда проводником.
Здесь прилагаю, с некоторыми замечаниями, список туземных жил по прибрежью к северу от реки Уналаклик до мыса Барро.
1. ТШАХТОГМЮТ, в губе Тшахтоль, милях в 10 к северу от реки Уналаклик. Жило немноголюдное.
2. НУКЛИТ, на северной стороне перешейка небольшого полуострова, которого юго-западный мыс назван Куком мыс Денбич. Туземцы обыкновенно перетаскивают свои байдары через песчаный перешеек и тем избегают обхода вокруг утесистого мыса.
3. ТАПХАМИКХУАГМЮТ, большое жилище на восточной стороне залива Нортона, при небольшой вдавшейся к северо-востоку бухте, на день хода от жила Нуклит.
4. УНАГТУЛИГМЮТ, при речке того же имени, летники предыдущего селения.
5. КВЫГУКГМЮТ, при речке того же имени. Многолюднейшее. При осеннем переходе оленей через реку производится главнейший их промысел. В двух днях ходу на нартах от жила Нуклит.
6. КВЫГМЮТ, при горном ручье того же имени. Одиночка.
7. КВЫНХАКГМЮТ, в самой вершине залива Нортона, при речке того же имени, в одном дне хода от жила Квыгукгмют. Посредством удобного переноса с вершины реки Квынхак на Куалюг, впадающую в Коцебу-зунде в губу Спафарьева, южные малейгмюты имеют сообщение с северными. По реке подымаются довольно высоко и на байдарках и по берегам ставят загороды для ловли оленей.
8. ТУБУХТУЛИГМЮТ («СИГОВОЕ»). Многолюдное. На западной стороне залива Нортона.
9. АТНЫКГМЮТ, летники того же жила.
10. ИКАЛИХВИГМЮТ («РЫБНОЕ»). В глубине зунда Головнина. Многолюдное. С этого жила отправляются в зимнее время главнейшие караваны пушных промыслов к заливу Кавьяк.
Размещение эскимосских селенийпо беринговоморскому побережью Аляски, к северу от Уналаклика
11. ЧИНИГМЮТ, при входе в зунд Головнина, на восточной его стороне. Одиночка туземца Ивана, крещенного в Новоархангельске в 1838 году.
12. КНЫХТАКГМЮТ («ОГНЕВОЕ»), на западной стороне того же залива. Летники жила Чинигмют.
13. ЧИУКАК («ЩУЧЬЕ»).
14. ЧАЙМЮТ.
15. УКВИХТУЛИГМЮТ.
Немноголюдное. На северной стороне залива Нортона.
16. АЗАЧАГЬЯГМЮТ, близ Толстого мыса. Многолюдное.
17. ЧЧИТАКГМЮТ. Одиночка от того же жила.
18. АЗЬЯГМЮТ, на острове того же имени. Многолюдное.
19. КАВЬЯГМЮТ («ЛИСЬЕ»), в глубине залива Кавьяк. Многолюдное.
20. УКИВОКГМЮТ, на острове того же имени. Многолюдное.
21. НЫХТАГМЮТ, на мысе принца Валлийского, летники последующего жила.
22. ИМАКЛИТГМЮТ, на главном острове Св. Диомида, летники последующего жила.
23. ТАПХАКГМЮТ, на средине между мысом принца Валлийского и губой Шишмарева. Одно из главнейших жил.
24. КУБОК, при речке того же имени. В западной части Коцебу-зунда. Жило немноголюдное.
25. КУАЛЮГМЮТ, в глубине Коцебу-зунда, в губе Спафарьева, при речке того же имени. Многолюдное. Туземцы этого жила вырезали у капитана Бичи 8 человек гребцов, за что он выместил на соплеменниках их разорением Кавьяка. Мы убили у них одного старшину при покушении азьягмютов истребить Михайловский редут в 1836 году. Смелости креола Климовского одолжены жизнью людей со шлюпки Российско-Американской компании брига «Полифем», посылаемых за водой на устье реки, во время пребывания брига в Коцебу-зунде в 1838 году.
26. КАНЫКГМЮТ. Многолюдное. По речке того же имени, названной капитаном Бичи «рекой Букланда» и известной у инкиликов, проживающих по реке Юннака, под именем Коцохотона.
27. ЧИЛИВИК, по речке того же имени. Многолюдное. Устье реки, значительной, по словам туземцев, означено на карте капитана Бичи: «не исследовано». Туземцы реки Юннака называют ее Тыньека-хотана и сказывают, что в вершине ее проживающие их соплеменники передают свои промыслы приморским жителям.
28. КУБОК, при речке того же имени. Немноголюдное.
29. КИКИХТАГЮК, на северной стороне полуострова Хориса. Многолюдное. С туземцами имел сообщение бриг «Полифем» в 1838 году.
30. КИВУАЛИНАГМЮТ, при речке того же имени, близ мыса Гоп. Довольно многолюдное.
31. ТТЫКИГАКГ. Многолюднейшее, близ мыса Лисбурн.
32. УТУКАКГМЮТ, при речке того же имени. В широте 70°[261] летники.
33. КАЯКШИГВИК. Многолюдное, на северной стороне Ледяного мыса.
34. КЫЛЯМИГТАГВИК, в широте 70°33′. Немноголюдное.
35. КУЫК, ИЛИ АТЫНЫКГ, небольшое у мыса Бельчер.
36. КАКМАЛИКГ, у Ледяного мыса. Многолюдное[262].
37. УТКЕАГВИК, у мыса Смит. Многолюдное.
38. НУГУМКТ, на восточной стороне мыса Барро.
В данной мне инструкции не было означено, каким образом я должен был производить свое путешествие зимой. В редуте я мог приобрести свору собак собственно для себя, как то делали до меня некоторые отрядные начальники; имел средства приготовить и несколько запасных провизий. Но, рассудив, что успех экспедиции наиболее зависит от примера начальника, я отстранил от себя всякое преимущество и удобство.
Правда, я имел сначала излишек белья, чая, сахара и масла, взятых мной из Ново-Архангельска, но этот излишек помог мне впоследствии тем, что при подарках туземцам я не лишал своих людей определенных им единожды положений и обносившимся делал как бы некоторые отличия различными подарками одежды и белья. Съестные припасы поступили в артель. Соображаясь с довольствием команды нулатовской артели, на время нашего туда перехода и пребывания я определил каждому по пуду сухарей в месяц; варю должны были приобретать охотой или покупкой провизий от туземцев. Из посуды у каждого из нас было по медной вылуженной кружке, обшитой кожей, и по деревянной ложке; якутские ножи в медной оправе заменяли и столовые приборы, и столярные инструменты, и кинжалы в случае неожиданной рукопашной схватки. Из общей посуды состояли при экспедиции медный чайник и медный котел, каждый вместительностью в 3/4 ведра.
11 ноября мы получили через одного туземца уведомление из Уналаклика о выходе туда с Квихпака двух человек вверенной мне команды, долженствовавших служить проводниками; но полое море от Кикхтагука в глубину залива и бесснежье по тундре не дозволили переслать оттуда собак ранее 1 декабря; 2-е употреблено было на исправление нарт, 3-е — на укладку груза.
Езда на собаках в колониях Российско-Американской компании отлична от езды на них на Камчатке и в других местах северной Сибири. До присылки, в 1836 году, нарочно собачника из Охотска в Михайловском редуте ездили по-туземному, припрягая собак к копыльям[263]; с того времени введена настоящая езда припряжкой к потягу, по две в ряд. Со всем тем и нынче, по малосильности собак в своре, возчик не сидит, но или помогает собакам, идя подле них в лямке, или толкает нарту сзади. В Сибири лучших собак приучают ходить передом, то есть идти по тому направлению, которое командой показывает возчик.
В Михайловском редуте при частых переменах команды собаки не имеют времени привыкнуть ни к одному человеку и неопытностью самих ездоков сбиваются с толку. Это обстоятельство заставляет управляющего редутом для долгих походов назначать одного лишнего человека, который показывает направление пути, идя в голове передней нарты. Видимо, что при таком порядке невозможно делать больших переходов.
Устройство нарт, употребляемых русскими в Михайловском редуте, во всем сходно с описанными адмиралом Врангелем в «Путешествии по Ледовитому морю»; они весьма удобны при перевозке большого груза по льду или гладко убитой тундре, но в лесах по бездорожью и рыхлому снегу самая многочисленность собак только увеличивает трудности: в извилинах между деревьями сила собак на длинном потяге теряется наполовину или, что случается чаще, развлекается в противные стороны. Если в таком месте попадется под один полоз необмятый куст или пенек, нарта опрокинута, транспорт останавливается, люди скопляются для подъема и, путаясь в ветвях, сами падают и ломают лапки. Все это привелось нам вынести на себе при жестоких морозах, которые захватили нас в переход из Уналаклика на Квихпак.
Ко времени похода команда экспедиции изменилась: денщик мой с сентября лежал без ног; Вертопрахов, вышедший из Нулато, оказался вовсе неспособным к трудам экспедиции; Глазунов по слабости здоровья также подавал мало надежды; управляющий нулатовской артелью писал и об оставшемся там калифорнском уроженце Акляюке, что и тот страдает ранами на ногах, не привычен к холоду, к ходьбе и не выгоден для корма; вместо первых двух вызвались охотниками из команды редута: сослуживец Баранова бодрый старик Лука Пахомов и тунгус Григорий Никитин, служивший стрелком в экспедиции г-на Козьмина при его описи Шантарских островов.
Дневники действий экспедиции в походах я оставляю в том виде, в каком они были записаны на местах ночлегов.
Развели огонь, вскипятили чайники, сварилась каша, и команда навертывала за обед; мне, что называется, ничего не шло в душу, и, вправду, я был полон новостью предпринимаемой жизни. Для отдыха мы скучились в полуразрушенной, набитой снегом бараборе; спущенные с алыков собаки расположились между нас в промежутках; ночь прошла в их драке за тепленькие места и в поворотах каждого из нас с боку на бок — оно и немудрено: иной отвык, другой еще не свыкся с настоящим своим положением.
Мы оканчивали последние кружки чая, как увидели четверых туземцев с нартой и пятью собаками. Они были посланы старшинами Кикхтагука к нам навстречу для помощи. Такая внимательность доказывает, что и туземцы предупредительны в услугах и помнят добро, когда видят ласковое с ними обращение. Старшинами на этом жиле считаются по роду: старуха Макыган, во святом крещении Мария, бывшая закройщицей при экипировании команды зимней одеждой, и по богатству и ловкости, Утуктак Феофан, служивший толмачом в экспедиции г-на Кашеварова.
Беглый обзор жила показывал, что нас ожидали как гостей почетных: прибрежные торосы сбиты, подъем углажен, кажим вытоплен, лавки, полы не только выметены, — вымыты, все жители в лучшей своей одежде. Подняв нарты на вешала, мы расположились в кажиме. Это строение 4-х сажен в квадрате и 3-х в вышину. Вскоре мы получили обыкновенные подарки, состоящие в толкуше, юколе, жире и ягодах.
Туземцы приготовлялись к потоплению в море пузырей, то есть к празднеству в честь морского духа. По переднему фасу кажима на моржовом ремне развешено было до сотни пузырей, вынутых из внутренности животных, добытых стрелкою и раскрашенных различными фантастическими изображениями; по боковым сторонам кажима висели резной из дерева филин с человеческой головой, чайка из рода мартышек и две куропатки; посредством ниточек и умно придуманного механизма филин хлопал крыльями и ворочал головой; чайка, втыкаясь железным носком в пол, как бы ловила рыбу, куропатки, сходясь, целовались. Праздные туземцы во весь день не оставляли своих игрушек. Ввечеру для нашего развлечения плясали.
С начала похода я положил правилом отправлять ежедневно краткую общественную молитву как для поддержания в команде духа благочестия и бодрости, так и для показания туземцам, что мало того, что мы исповедуем правую веру во имя сына Божия, но через молитву имеем к нему доступ и получаем от него все требуемое во благо.
Нынешний день, если б и не был так дорог сердцу каждого русского, то всячески мы были бы вынуждены провести его в бездействии: с непривычки всех нас разломало, притом, не желая ослабить операций редута отделением для экспедиции собак, собственно к нему принадлежащих, я расположился достать 10 штук покупкой от туземцев, которые никогда скоро и легкомысленно не заключают своих торгов. Помолясь Богу, для царского дня палили из всех бывших при нас пистолетов, только не на воздух, а в цель, и стариков угощали чаем с сухарями; остальное время провели в различных играх, тянулись на палке, поднимали двумя пальцами топор, кидали с руки в цель стрелку и приводили в движение развешанные фигуры; вечер заключился, как и вчера, пляской.
Усиленные четырьмя вчера купленными собаками, мы на рысях перешли по недавно ставшему льду к островкам, находящимся невдалеке от мыса Ныгвыльнук; старик туземец, проучивающий противу них на материке, находился в отсутствии; нам не хотелось отгребать его зимник и потому для ночлега расположились в летнике. По условию с его женой, которую я видел в Кикхтагуке, взяли в двух ишкатах, плетенных из травы корзинах, до трех пудов мороженой вахни для себя и для собак.
От островков до реки Ныгвыльнук тундрой несравненно прямее; следа не было; но староста при транспорте уверял, что хорошо знает местность; пошли. Надев в первый раз в жизни лыжи, я осторожно ступал по кочковатой почве, едва закрытой снегом; опасение, чтоб не упасть, выбило из головы предосторожность справиться о направлении пути с компасом, по которому мне было известно положение реки Ныгвыльнук; мелкий снег лепил глаза, в 10 саженях былинка казалась кустом, отлогая лощина — озером, спуск с холма — гладким местом — и все эти обманчивости исчезали только вплоть у носа; так мы шли час с лишком. От непривычки юксы[264] лыжи резали мне пальцы до нестерпимости; я решился отдать их на нарту; к тому подходило и время дать вздышку собакам. Остановились, кто за прошку[265], кто за трубку; вдруг ветер повернул с противного румба; я вспомнил о компасе, глядь, мы идем в глубину материка, почти по перпендикуляру от настоящего пути; подозвал старосту; тот, почесав затылок, сознался, что сам давно смекал, что мы идем неладно, да ведает, что перехода через реку не минуем и по ней выйдем к приморью. К устью речки я взял румб на запад, но вскоре прояснило, и мы пошли по настоящему направлению.
От речки Ныгвыльнук к Толстому мысу море покрыто было льдом, но дойти до мыса засветло мы не успели, почему и остановились для ночлега на открытой лайде, при устье небольшого горного потока. Туземцы всем таким ручьям дают общее название «квык», то есть речка, поток, ручей.
Крепкий восточный ветер, поднявшийся с полночи, к 8 часам утра превратился в пургу: понесло и сверху и снизу, закрутило — и в четверть часа огнище, нарты, собаки превратились в снежные сугробы. В течение дня промокшие до костей от внутреннего испарения и тающего сверху снега, мы спасались в кустах прилежащей пади, осматривая по временам друг друга, чтоб кто, заснув, не замерз. С закатом солнца метель начала утихать; в 7 часов вечера проглянула луна, в 10-м разложили огни, отгребли собак и нарты и, обсушившись, провели ночь спокойно.
Вчера мы роздали собакам последнюю юколу. Не надеясь добраться в один день с грузом до Уналаклика, — только что погода начала стихать, — послали туда за подкреплением. У второй пади, называемой русскими Турпанова барабора, встретясь с двумя нартами, ехавшими к нам навстречу, расположились для ночлега. Горная речка, изливающаяся в этом месте в море, имеет свою вершину милях в 20 в приморском хребте. Берега ее, обросшие ельником, считаются притонными местами для ловли оленей петлями.
Путь под утесами был крайне утомителен: мы попали во время прилива и вынуждены были жаться по краю лайды, загроможденной огромными льдинами, выдвинутыми на берег октябрьскими полными водами; в двух местах обсыпи утесов, скатясь к самому морю, заставили нас отпрягать собак и перетаскивать на руках нарты.
В уналакликской артели нашли все благополучно и в исправности; сверх жилой избы, основанной в поездку мою сюда в августе, староста поставил пристройку в 21/2 сажени в квадрате, составляющую кухню, и сарай для собак из тына 3/2 сажени длины и 21/2 ширины.
12 и 13-го числа исправляли собачью сбрую и много пострадавшие нарты; 14-го сортировали собак; выключая четырех, негодных за старостью к дальнему походу, для полного комплекта на 6 нарт, считая по 7 собак на нарту, недоставало полной своры. Здешние туземцы выручили нас, подаря трех и согласись дать остальных напрокат, за что с моей стороны были вознаграждены соответственно услуге. Со всем тем я вынужденным нашелся заметить некоторым из них, чтоб они не перекупали пушных промыслов у тех торговцев, которые нарочно выходят с Квихпака для торговли с нашей артелью.
Увязывали нарты к походу.
Груз на шести нартах состоял следующий: товаров и припасов для нулатовской артели — 4 пуда 25 фунтов; клади экспедиции: товаров — 5 пудов 6 фунтов, патронов в медной фляге — 1 пуд 22 фунта, байдарные лавтаки — 2 пуда 10 фунтов, жира белужьего для освещения — 30 фунтов, палатка — 1 пуд 17 фунтов, чемодан с астрономическими инструментами — 37 фунтов, ящик с книгами и общим бельем — 1 пуд 5 фунтов, два походных медных чайника — 25 фунтов, два медных кубика — 24 фунта, две винтовки — 20 фунтов, двенадцать пистолетов — 1 пуд 8 фунтов, семь фузей — 1 пуд 16 фунтов, два дробовика собственных — 15 фунтов, гречневых круп и риса — 2 пуда, сухарей для шести человек экспедиции — 3 пуда, сухарей для четырех человек редутской команды — 4 пуда, спальные парки и запасная одежда команды экспедиции — 7 пудов, редутской команды — 3 пуда, товаров и припасов у транспортного старосты — 30 фунтов, чая и сахара у всех нас — 24 фунта, юколы для собак — 24 пуда 30 фунтов, всего — 67 пудов 5 фунтов, то есть с лишком по 11 пудов на нарту.
Из Ново-Архангельска отпущено было к экспедиции одна винтовка девятикаморная и две тульской работы простые; первую по сложности и тяжести я был вынужден оставить в редуте и вместо нее купил за свой счет английскую у сменившегося управляющего; одна из тульских была оставлена мной там же по причине оказавшейся раковины. Фузеи[266], которыми снабжены были мои люди, не казались мне благонадежными, что вскоре и оправдалось на деле: из семи штук при экспедиции я удержал всего две, и то ради проформы; для стрельбы птиц мы наиболее употребляли купленные мной для себя два английских капсюльных дробовика. Не стану описывать, сколь такое оружие удобно для путешественника, в особенности пешеходного: вымокшее, полное воды не осекается, укладисто и надежно. Гудзон-байская компания для потребности канадских промышленников — Voyageurs привозит особого калибра дробовики, годные для стрельбы зверя и птиц; таким дробовиком я был обязан просвещенной любезности г-на Фреймана, который в качестве агента Российско-Американской компании сопутствовал в 1841 году сиру Джоржу Симеону в обзоре его всех английских гудзонских факторий.
При туземной тактике, основанной на действии врасплох, ружья не в состоянии принести надлежащей защиты; в самой вещи какую пользу можно ожидать от фузей с кремнем, двух аршин с лишком длины, при 30-градусном морозе или в небольшом кажиме, набитом народом; в особенности приняв в рассуждение, что с холода металл принимает на себя влажность дотоле, пока не сравняется температурой с окружающим его воздухом. Сами туземцы сознаются, что нисколько не боятся наших ружей, потому что за них можно схватиться; это, впрочем, они и сделали при вырезании нашей артели в Икогмюте в 1839 году.
Напротив, пистолеты, заряжаемые обыкновенно картечью, весьма им не нравятся; должно присовокупить, что пистолеты, которыми снабжена была экспедиция и которые отпускаются служителям Компании на время походов, весьма неудобны: во-первых, с кремнями, во-вторых, тяжелы, каждый 4 фунта, наконец, рогаты, иначе не умею выразиться о крючьях, которые привинчиваются к ложе для затыкания за пояс, что на деле никогда не употребляется. Моих английских карманных пистолетов туземцы наиболее боялись, потому что, находясь всегда в тепле, они не отпотевали и были всегда наготове.
Хайковая юкола, заготовляемая в Уналаклике, весит 13/4 фунта, такая же юкола, приготовленная в Нулато и редуте Колмакова, не тянет и фунта: морская рыба, стремясь против течения к верховью рек, худеет, лощает, как выражаются в колониях.
Я нарочно означаю здесь все подробности груза; для того чтоб каждому можно было судить о трудности и неудобствах таких походов. С треть лишком всего груза составлял корм собак, почти три с половиной пуда оружие, около седьмой части одежда; только по моему настоянию люди редутской команды взяли по пуду сухарей, до того каждый человек брал сухарями и пирогами по два пуда с половиной, из которых наполовину забиралось для шняг — приятелей.
При собирании собак никак не могли отыскать одной — после нашли ее зарезанную волком. Пока ходили на жило и уладили дело с одним из туземцев, время подошло к 11 часам.
Оставя Уналаклик, до ночлега по главнейшему направлению к востоку мы прошли близ 10 миль, но если сличать все изгибы реки, которой мы шли, то пройденное расстояние можно считать в 15 миль. От устья реки в 5 милях находятся так называемые верхние тони, на которые ездят служители Компании по проходе рыбы через устье. До них мы шли бодро по гладкому льду, но далее вынуждены были навязать лапки.
Лес по берегам реки начинается милях в полутора от устья, сначала ольховым и таловым кустарниками, потом заменяется строевой елью. Со всем тем лес от берегов реки внутрь материка простирается не более как на 200 или 300 сажен, далее тундры. Яры правого нагорного берега от 200 до 300 футов высоты подходят к самой реке в ее изгибах; южный приморский хребет тянется почти в параллель реки в расстоянии 6 или 7 миль от левого берега. Уналаклик, или на языке инкиликов улукагмют Ццыцека, в иных коленах не шире 20, в других более 75 сажен.
Еще до расположения нашего на ночлег пошел снег, но палатку ставить не хотелось, мы ее берегли для лета, и так поужинав с внутренним удовольствием, что получаем легкую ходовую погоду, расположились где кому приглянулось.
Близ 4 часов за полночь нас так завалило снегом, что часовой нашелся вынужденным отгрести старосту; тот разбудил команду, чтоб отгрести нарты и меня. Услышав шум, я проснулся и, полагая, что время собираться в путь, спросил кружку чая.
— До света еще далеко, — отвечал староста, — да кажись, батюшка, пригожее было бы воротиться.
— Что так? — спросил я, вскочив на ноги, и удивился, увидев, что снегу напало почти на два фута.
— Да весь корм, кормилец, выведем в один конец, — продолжал староста, — а из Нулатова не на чем будет выгнать собачонок, вишь как засыпало; пока снега не окрепнут, замаит нас, грешных, этот путь.
По карте, составленной Малаховым, от Уналаклика до выхода на Квихпак означено по прямому расстоянию 100 миль, да оттуда до Нулато 30 миль, то есть всего 227 верст. Я послушался бывалого человека и решился воротиться. Но впоследствии, пройдя и определя настоящее протяжение переноса, увидел, что этот снег не помешал бы нашему ходу и никто бы из нас не вынес тех трудностей, которые привелось испытать при морозах свыше замерзания ртути; следовало только подняться на тундру. Впрочем, обратясь с утра назад и для облегчения нарт оставя юколу, по глубокости выпавшего снега мы в день не могли добраться до нашей артели и провели ночь у верхних тоней.
В ночь три собаки, почуя поворот, заблагорассудили отправиться прежде нас на знакомое место; подходя к одиночке, мы их встретили ведомых двумя туземцами, нанятыми байдарщиком, который никак не ожидал нашего возвращения. И нынешний день не прошел нам без труда: при сделавшихся оттепелях вода в реке поднялась сверх льда, и в некоторых местах быстриной вывертело полыньи; однажды все нарты провалились, но, к счастью, на россыпь. Спустив собак с потягов[267], нарты перетащили на себе.
Такая работа в зимнюю пору не весьма приятна: следовало бы обсушиться, но поднявшаяся метель обещала пургу и торопила к месту. В виду одиночки провалилась еще одна нарта на глубине, однако успели подхватить. Прибрежный лед взломало и унесло в море за горизонт.
Сносно было в дымной каморке провести трое, четверо суток, но без дела две недели показались бы истинной мукой. Занимаясь в короткие дни перед жирником астрономическими вычислениями повечеру так — для пробы, крепка ли голова, приводилось угорать от каменки. Наконец, волки подали нам развлечение. В ночь с 22-го на 23-е они зарезали лучшую передовую камчатскую собаку, привезенную в редут прошлым летом; с 24-го на 25-е захватили разом трех собак. Туземцы принялись расставлять свои ловушки, мы по-своему караулить по ночам над падалью. Так прошло время до возвращения нарт из редута.
В 9 часов утра мы оставили Уналаклик; ночевали близ складки нашей юколы, которую пытались было попробовать лисицы и росомахи. В кустарниках я убил один экземпляр Corythus enucleator, называемый улукагмютами кхаюта-катакаш, то есть малиновая кхаюта. В течение двухгодичного моего пребывания в странах Квихпака я заметил, что эта птичка прилетает к берегам рек перед наступлением морозов, летом же, ища прохлады, удаляется в горы.
С половины 8-го часу утра, поднявшись на левый берег Уналаклика, мы прошли во весь день не более 7 миль по главному направлению к востоку: собаки ленились, несмотря что по тундре снег убит крепко; три переправы через узкие крутоберегие овраги, по дну которых змеятся горные потоки, заняли у нас довольно времени. Ночевали на жиле Куиххоглюк при речке того же имени; от русских жило прозвано Игудовским, по имени Игудока, одного из главнейших торговцев племени улукагмютов. Все жители этого заселения по осени перешли на Квихпак для расторжек, и мы оставались полными хозяевами.
Речка Куиххоглюк в полумиле ниже жила впадает в Уналаклик; на устье ее находятся летники туземцев, называемые Иквальхак; с вершины пролегает перенос на Квихпак к селению Ттутаго; им проходил Глазунов в 1837 году; журнала этого его похода не имеется в Ново-архангельском архиве, но как самим Глазуновым, так и его спутниками сообщено мне, что путь весьма труден, по причине крутых каменных скал, с которых они вынуждены были спускать нарты на потягах; может быть, проводники улукагмюты, в надежде отвадить нас от покушений за селения на Квихпаке, водили по этому переносу нарочно не настоящим путем; во всяком случае переход от приморья через Куиххоглюк считается кратчайшим.
Взятые нами туземцы из Уналаклика никогда не ходили на Квихпак. Староста признался, что, проходя переносом назад тому года два, он некрепко помнит настоящий путь; толмач экспедиции Курочкин сказывал, что мы найдем попутчиков с Улукака, да и самому мне обещал один из туземцев с того жила идти вместе. Не зная хорошо местности, мы для ночлега остановились на левом берегу Уналаклика, пройдя мили полторы за жило. Главное направление пути имели почти к северо-востоку; довольно широкий овраг на полпути от Куиххоглюка к Улукаку в глубокую зиму задувает снегом, но нам пришлось мостить через него переправу из хвороста. Пройденное расстояние в этот день считаю в 9 миль.
Повечеру посылали на жило дать знать о своем приходе: двое молодых туземцев, один, сопутствовавший моему толмачу при выходе его осенью из Нулато, другой, оставленный нарочно для провода транспорта Игудоком, явясь, просили подождать один день для приготовления; имея в виду дать отдых собакам и познакомиться с туземцами, я согласился.
С утра в сопровождении двух человек я ходил на жило; к полудню наличные жители в числе 18 человек обоего пола собрались к нашему стану; после обоюдных подарков открылся базар. Все съедомое, как-то: юкола, мороженые сиги и гольцы, толкуши разных видов — было скуплено, так что двое суток мы могли удовольствовать собак, не трогая своих запасов. Промерзая на ночлегах, я достал себе другую парку; себе и трем человекам команды переменил лапки; пришло время обеда; по кружке чая следовало предложить гостям; из своего положения пришлось уделить и сахару и сухарей[270].
Туземцы пробыли у нас до заката: женщины перед костром чинили нашу одежду и обувь, дети ползали у ног матерей, гремя подаренными колокольчиками или отогреваясь за их спинами[271], мужчины ничего не делали, то есть курили трубки и глазели, как камфора горела в снегу, как компасная стрелка бегала за концом ножа и пр.
Жило Улукак[272], заметное со стороны по довольно обширной тополевой роще, среди которой оно раскинуто, находится на правом берегу Уналаклика и состоит из пяти зимников, стольких же летников и десятка до двух кормовых барабор, или кладовых. Географическое положение Улукака, по выведенному счислению от устья реки, определяется в широте 64°59′ и долготе 159°47′30″ к западу от Гринвича.
Малахов 20 февраля 1838 года по меридиональной высоте солнца вывел местность жила в 64°56′56″, то есть на 2'04" южнее мной принятого, но его определение и устья реки Уналаклик почти на столько же разнится от наблюдений, произведенных мной. Относительно долгот стоит упомянуть, что самый отшедший пункт или исходная точка — устье Уналаклика, снятый Малаховым с генеральной карты Ф. П. Литке, не был определен астрономически и что пройденные расстояния считаны им часами хода, полагая на каждый час по 4 версты без вычета времени остановок. Таким образом, все места по долготе на карточке, составленной им, показаны восточнее настоящих своих положений.
Туземцы Куиххоглюка и Улукака, по последнему главному своему жилу прозываемые улукагмютами, принадлежат по языку и обычаям к великому семейству народа ттынаи, занимающего, как кажется, всю внутренность Северной Америки. Я говорю «кажется», потому что все доселе известные нам племена, обитающие в местах, посещенных мной, равно как и в верховьях Кенайского, или, правильнее, Ттынайского, залива, реки Медной и всей страны, находящейся по западную сторону Каменных гор, от широты 57° к северу, сходствуют между собой наружным видом, нравами, обычаями и языком. Но чтоб точнее определить их сродство, потребно более ознакомления с этими племенами. Это предстоит будущим исследователям материка. Здесь я только означу, что улукагмюты удержали за собой прозвище инкиликов, данное им поморцами, и обыкновение их называться по местам жительства; сами же себя и своих единоязычников вообще называют ттынайцы-хотона — людьми по преимуществу.
Улукагмюты были из первых, вступивших в торговые сношения с Михайловским редутом. При первом управляющем главнейшие торговцы этого племени Мускуа, Тумачугнак и Игудок доставляли в редут каждый от 300 до 500 бобровых шкур в год; через улукагмют мы узнали о богатстве стран Квихпака пушными промыслами и о торговых съездах туземцев в Нулато. Впоследствии, когда по распоряжению колониального начальства предписано было осмотреть и основаться в тех местах, сметливые торговцы, понимая силу русских и предвидя для себя убытки, прибегнули к политике Маккиавелли: предложа свои услуги быть проводниками, они ровно четыре зимы водили наши отряды на Квихпак, скрывая легчайший и ближайший путь к Нулато.
Наконец, когда через одного неопытного мальчика Малахову в 1838 году удалось осмотреть настоящий перенос, то и тут они не изменили своей двуличности: в одно и то же время продолжая торговые связи с редутом и родственные с служителями Компании, подрезая сумы с товарами при следовании транспорта, стращая именем русских доверчивых туземцев Квихпака и подучая своих соплеменников такаяксанцев отделаться от нас ножом, чтоб при неудаче остаться в стороне и избежать мести, подсылали переметчиков с уведомлением о таких покушениях.
Поселясь на путях сообщений между Квихпаком и приморьем, улукагмюты естественно сделались посредниками в сношениях малейгмютов с туземцами материка. Не занимаясь промыслами и посвящая всю жизнь торговым делам и поездкам, они, породнившись с береговыми жителями, заняли от них некоторые обычаи и поверья и, передав квихпакским своим соплеменникам, умели удержать над ними свое превосходство то ловкостью, то силой. Редкий из улукагмютов не шаман, все до одного хорошие торговцы. Не будучи разборчивы в способах обогащения, то, чего не имеют возможности вышаманить и выторговать, берут насильственно или платят по произвольной цене. В своих операциях они не спускаются по Квихпаку ниже жила Важичагат или Макаслаг, но через проток Ццыцека поднимаются довольно высоко по реке Шильтонотно, низовье которой известно было нам под именем «Чагелюка»; только однажды смелый Игудок вздумал было возвратиться на свое жило Куиххоглюк через одно из устьев Квихпака, но, задержанный болезнью на жиле Анилухтакпак, вынужден был оставить свое предприятие.
Ныне, по учреждении нами заселения в Уналаклике, улукагмюты, видя, что мы сели на их прямом пути сообщения с малейгмютами, открыли сношения с ними через перенос, проложенный от жила Куиххоглюк в губу Тшахтоль. Из этого видно, что не столько важно занятие удобных мест, сколько правильное производство торговли: мы потчуем туземцев бисером, табаком, кольцами, а они просят одежды и пищи и, видя, что мы не в состоянии удовлетворить их в этом отношении, изыскивают всякие пути для доставления себе необходимых жизненных потребностей.
В пребывание мое на Квихпаке и редуте Св. Михаила в различные времена я имел неоднократные сношения со многими из улукагмютов. В 1844 году все их племя, узнав о моем возвращении в редут и о приходе туда священника, явилось для принятия святого крещения, без всякого с нашей стороны убеждения, и 30 июня промыслу Всевышнего угодно было, чтоб я был восприемником их в жизнь вечную.
На память прохода экспедиции на месте нашего стана мы поставили крест.
В течение семи часов света, то есть от начала утренней зари до потушения вечерней, мы прошли 11 миль по главному направлению к NO 36° правого компаса, останавливаясь только для отдыха собак. От Улукака направление пути пролегает по тундре и через небольшие перелески к замечательной отдельной сопке Ццыцека, по имени которой улукагмюты называют и реку Уналаклик. Гору эту русские прозвали «Веселой», и она весьма приметна, сколько по своей высоте, — фут до 800, — столько по виду, схожему издали с огромным кирпичным сараем или крутой домовой крышей. Западную ее подошву омывает речка Тоукатль, или Ццыцека-тойна — Малая Ццыцека, протекающая от юго-востока. По журналу Малахова 1838 года он следовал по ней до вершины, в которой, определя широту 63°53′45″, на другой день вышел на Квихпак при жиле Кахокгохакат. Ширина речки при подошве Ццыцека до 40 сажен, устье через мелкие тальники видно в полумиле к северо-востоку. Туземцы и спутники Малахова сказывают, что по ней достаточно бобровых барабор.
Перейдя Тоукатль, мы ночевали на правом его берегу в редком еловом лесу. Ввечеру соединился с нами улукагмют Мускуа, следующий со своим семейством для покупки пушных промыслов по квихпакским жилам. Он идет на двух нарточках, из которых одну тянет старуха, собака и мальчик лет 13, другую — его жена с мальчиком лет 16; сам Мускуа, с луком и колчаном стрел за плечами и пальмой, насаженной на древко в руке, помогает, где нужно. Годовалая девочка сидит у матери в нарте; два мальчика, 6 и 8 лет, следуют по следу на лапках; Мускуа везет пузырь белужьего жира, 6 оленин и фунта три белого и красного бисера, всего бобров на сорок; но он ловок и из известнейших шаманов-обманщиков, что от нас и не скрывает, смеясь над простотой и доверчивостью своих квихпакских соплеменников.
Инкилики от племен приморских резко отличаются веселостью нрава. Перед сном, пока варилась у нас каша и семья Мускуа поджаривала на палках мороженую рыбу, сопровождающие нас двое молодых туземцев и мальчики нашего сопутника плясали перед огнем под звуки разнообразных живых воинственных своих напевов, даже малолетние не отставали, несмотря на то, что целый день были в ходьбе и, казалось, должны бы устать.
Отправясь в путь с 7 часов утра, при лунном сиянии мы шли весь день мелким еловым горелым лесом по главному направлению к ONO; снега глубоки и рыхлы; просеки, делаемые в чащах туземцами, столь узки и извилисты, что наши нарты, задевая за пни и кусты, часто опрокидываются; милях в 5 от вчерашнего ночлега мы выходили через частый ольховник на левый берег Уналаклика; от горы Ццыцека долина, по которой пролегает перенос, миль до 20 длины и 10 ширины, но к перевалу постепенно суживается, подъем незаметен.
Проведя 6 суток в походе, я теперь в состоянии описать порядок нашего следования и привалов на ночлегах. Мы были в числе 14 душ, со включением четырех туземцев-проводников и топталыциков. Тотчас по остановке возчики при нартах, привязав к палкам тех собак, которые грызли свои алыки, расходились на следующие работы: дело старосты было разводить огонь, на что у него хранились все нужные к тому принадлежности; двое русских с двумя туземцами разгребали снег для огнища и ночлега; четверо, с двумя другими туземцами, отряжались к рубке и носке дров и хвои под подстилку; наконец, остальные двое отыскивали воду, но всего чаще мы употребляли снеговую. Утолив жажду чаем, все отправлялись за дровами к ночи. С 5 часов ставились часовые, по два человека на 3 часа, так, чтоб каждый, простоя у нарт полтора часа, сменялся другим, стоявшим у огня. Я и транспортный староста были изъяты от караула; я — потому, что без того не ложился прежде полуночи, староста — за тем, что на нем лежал общий надсмотр. В 7 часов или в половине 8-го кормили собак и потом распускали их на волю; между тем поспевала каша и вторично чайник[273]: поужинав, каждый ладил себе место, устилая хвоей, переобувался[274], влезал в спальную парку[275] и ложился. Но исключая меня, которого надоумили покрываться сложенным вдвое брезентом, все раза по четыре в ночь подползали к костру отогреваться.
На пути топталыцики шли по два в ряд, обтаптывая каждый куст, в особенности на поворотах; в числе их находился толмач и я; староста и один из русских помогали возчикам, особенных остановок для отдыха собак не делали, потому что без того они были часты.
Заметя, что по свежепротоптанному снегу собаки идут весьма худо, мы распорядились так, чтоб передовщики к следующему дню протаптывали вперед мили три или четыре. В ночь пробитый след несколько крепнет и поднимает собак и нарту.
Главное направление пути нашего и в этот день было к NO 67°, самый путь пролегал то речкой Католитной, то мелким еловым чапыжником[276], среди которого попадались местами купы строевого леса; в одной из таких куп мы сложили 60 штук юкол для собак, при обратном их сгоне из Нулато. Пока рубили сайбу и грели чайник, я, затесав толстую ель, пистолетным шомполом выжег крест, год и число. Местность кажется болотистой. В 7 милях от оставленного нами стана мы перешли горный поток Матукайнок, прозванный русскими Бобровой речкой по оставленной старой бобровой бараборе, видимой близ пути. Матукайнок при переходе не шире 3 сажен, берег крут, глубок и по быстроте редко мерзнет, впадает в Уналаклик. Ночевали при подошве перевала или раздела вод, пройдя в день около 9 миль: этому переходу способствовала узкая обнаженная от лесу долина миль трех длины, заключенная между Бобровой речкой и перевалом; с него видна вершина Веселой сопки.
При лунном сиянии с половины 7-го мы тронулись в путь. Перевал на расстоянии 5 или 6 миль простирается между высокими обнаженными горами по направлению к NO 50° и состоит из трех холмов: первый безлесен, но со стороны приморья довольно крут, остальные два покрыты чапыжником; лог в самом узком месте не шире четверти мили. При подошве последнего холма протекает горный ручей Ктугутана, принадлежащий к водам квихпакского бассейна. На берегу его, опушенном огромными тополями и березою, останавливались на час времени для чайника и отдыха собак. Холод становится ощутителен: даже на ходу опасно снять рукавицу. Ночевали, пройдя мили четыре от спуска, в хорошем еловом лесу.
С 7 часов и до полудня мы прошли только то, что было протоптано с вечера; снегом, как терпугом, режет полозья; мороз и для собак становится невыносим: при каждой кочке или выбоине они ложатся, свертываясь кольцом. Чтоб люди не выбились из сил, в час пополудни остановились на ночлег у вершины горного ручья, называемого туземцами Митой-тойна. Собакам давали по две юколы. Пройденное расстояние по главному направлению к NO 70° считаю около 5 миль; путь пролегает лесистой долиной мили в две шириной.
И спутникам нашим приходится не до пляски. Правда, семейству Мускуа тепло: они, совершенно раздевшись, спасаются под большими оленьими одеялами, сшитыми из шести шкур; но бедная старуха и ее дети, мальчики, живущие у этого торговца вроде работников, подходят на ночь к нашему костру; некоторые из команды снабжают их из своей запасной одежды. Туземцы не решаются пускаться в такой поход в глухую зиму и с нами пошли потому, что надеялись на скорый выход.
Несмотря на жестокий холод, любопытство взяло посмотреть ртуть, сохраняющуюся для определения мест в артифициальном горизонте: она была превращена в густое тесто. При 30° мороза холодно, да разойдешься и согреешься; кажется, 3° немного, при возрастающей температуре так, но при понижении жестоко ощутимо; чуть остановился, мороз пробирает до костей; не много помогает и огонь, который в таких случаях не высится пламенем и едва обхватывает костер.
Собаки передней нарты, прорезая колею для следующих, выбились из сил; очередному топталыцику из русских я приказал помогать им в лямке, а сам по обыкновению пошел передом, обсекая ветви. Пройдя с милю по направлению к востоку, мы вышли из гор; вчерашний след туземцев лежал к NO 60° через гладкую долину около двух миль протяжения; за обгорелым лесом, окаймляющим Квихпак, виднелся ее противоположный берег. Слыша вой собак, скрип полозьев и не выпуская из виду переднюю нарту, в сопровождении толмача, мы перешли долину, лес и вышли на берег. Плесо[277] Квихиака при спуске не шире полумили; река протекает от NW к SO водном русле; правый берег до 50 фут высоты, крутояр; но снег, набитый к берегу юго-восточными ветрами, устроил такой спуск, что мы съехали, не отпрягая собак. Левый берег луговой; невысокая цепь холмов, протягивающаяся параллельно реке, милях в 15 представляется с реки отдельными возвышенностями.
Собаки, почуя жилье, пошли хорошо, и в полдень с передней нартой, в числе четырех человек, мы пришли на жило Хоголтлинде, расположенное на левом берегу Квихпака. Груз наш принял на свое попечение приятель мой Тумачугнак; туземцами жила были встречены предупредительно. Следует пояснить, что с осени дошел до них слух о следовании в Нулато русского настоящего тойона; некоторые из молодежи были заодно с такаяксанцами, которые в прошлую зиму разграбили нашу юколу в Уналаклике. Туземцам не вразумительна была цель экспедиции: ожидая возмездия, они для всякого случая пригласили удалых своих родственников из Такаякса. Мне без повода не было дела вспоминать прошедшее.
Вползя с 32° мороза в кажим, 21/2 сажени в квадрате и с лишком 40° тепла, вскоре после обращения его из бани в гостиную, набитый по крайности 40 человеками мужчин, оканчивавших свой туалет, у меня захватило дух от едкой жидкости, которой туземцы недавно мылись, — я был еще новичок. Первое движение было лезть назад, но образумленный толмачом, что не найду удобнейшего места, просил открыть светлый люк и очистить для нас одну сторону. Тумачугнак, вступивший в должность посредника, напрасно передавал мое желание сидевшим на лавках такаяксанцам: они, как впоследствии, смеясь, рассказывали, нарочно хотели узнать, что за русский тойон, которым их стращали в Нулато. Взвилась нагайка[278], и вмиг правая сторона опустела. Скинув парки, по узкости лавок мы расположились на полу и через 15 минут Угалик, мальчик, провожавший моего толмача в Уналаклик, принес согретый чайник. Когда все поуспокоились, жители Хоголтлинда один за другим начали приносить нам в подарок свежей рыбы и юколы; вскоре набралось у нас 5 юкол чавычи, 130 хайка и 30 штук мороженой рыбы разных сортов: налимов, максунов, нельм, нуук и сигов; мы разбогатели.
Промерзнув до костей в течение последних четырех суток, когда мы несколько отогрелись, нас стал одолевать сон. Двоим я позволил заснуть; третьего для развлечения послал варить; сам расположился на карауле: нельзя было слепо довериться жителям, которые дважды покушались на истребление наших отрядов. Так, в 1839 году на этом жиле такаяксанцы едва не зарезали Дерябина, остававшегося по отсутствию Малахова в редуте; Дерябина спасло присутствие духа: видя, что пришедшие под видом торговли потянулись за ножами, он, не имея приказания обороняться прежде действительного нападения, разогнал туземцев, бросив несколько патронов на тлевшееся пепелище. Так в 1842 году, единственно силе и отваге ярославца Дмитриева одолжен сохранением транспорт, шедший с товарами в Нулато.
По службе удавалось мне не спать ночи по две и в разъездах против вольницы Талышинского ханства, и под берегом столицы наших колоний, но никогда я не чувствовал такого изнурения. Наконец, принесена варя, сон прошел в еде и разборке некоторых вещей. Вечерело, надобно было ладить ночник. Жители весь жир приели на бывших игрушках. По счастью, прибывший Мускуа дал кусочек белужьего. От полотенца оторвали на светильню, и туземцы подползли к нам с разными работами.
В 2 часа пополудни к отставшим нартам мы послали на помощь 5 человек туземцев, дав им свои парки. Около 5 часов один из них воротился с ознобленным[279] носом. В половине 7-го прибыл к жилу Т. Глазунов с нартой. На спрос, где остальные, он отвечал, что, расставшись в полдень, он шел на говор людей и, повстречав посланных нами туземцев, был приведен ими. Глазунов ознобил у обеих ног пальцы и пятки. В половине 10-го явился Баженов с уведомлением, что собаки встали и команда, выбившись из сил, едва ли будет в состоянии держать в ночь огонь. У него оказались слегка познобленными кисть левой руки и большие пальцы ног. Баженов оставил нарты в прибрежном лесу, стало быть, не более как за милю до спуска. Ртуть замерзла, но туземцы не отказались от помощи, и 7 человек с четырьмя нарточками отправились к транспорту.
К полуночи мы все соединились. Шмаков поморозил большие пальцы ног. Следовало ли замечать старосте, что, растянув транспорт, он подвергал его гибели? Испытав на себе все трудности похода, я знал желание каждого добраться до жилого места. В последнюю ночь все просидели пред огнем, не имея возможности просушить обувь и парки; с одной стороны жгло, на другую в то же время садился иней. Распределя время для смены часовых, около 2 часов за полночь мы успокоились.
Дневали. Вольное, но ласковое обращение с проводниками и отличие, оказываемое главнейшим торговцам, скоро приобрели мне расположение туземцев. За подарки, полученные нами вчера, мы ныне отдарили сообразно; при этом случае перепало по листу табака и гостям такаяксанцам. Ввечеру угощали некоторых стариков чаем с сухарями.
Намереваясь, отдохнув в Нулато, сделать поиск к Коцебу-зунду, ныне приобрели две туземные нарточки, удобность и легкость которых видели на самом деле.
Дневали. Утро было посвящено торговле или, правильнее, мене. И у инкиликов, как у народа канг-юлит, существует обыкновение одаривать незнакомца, впервые посетившего их жило; третьего дня мы получили подарки, ныне приносили для продажи. Зная, что в Нулато не успели сделать достаточных запасов, я покупал все: одно для собак, другое для продовольствия команды. Узнав нашу нужду в легких ходовых парках для весеннего похода, тароватые туземцы продали с себя две еврашечьих и одну выхухолью.
После обеда я посетил Тумачугнака в его зимнике. Племя инкиликов, проживающих по Квихпаку от устья Чагелюка до Нулато, усвоив одежду приморцев, бисера не носит. Со всем тем, в оборотах с верховыми племенами бисер составляет главнейшее их богатство: 155 печатных сажен бисера, сосчитанные мной у Тумачугнака, по его словам, должны доставить ему столько же бобров первого сорта. Это справедливо, но при основании постоянного нашего заселения в Нулато становится трудно местным жителям сбывать свой бисер верховым. Вот главнейший и единственный предлог неприязненности, которую питают к нам улукагмюты: отстраняя их от торговли, мы обязаны доставить им или указать другие способы к существованию. От благосостояния туземцев зависит процветание самой Компании.
Как ни жалко было мне расстаться с Глазуновым, одним из скромнейших и усерднейших моих сподвижников, взятых из Ново-Архангельска, но по слабости его здоровья я вынужден был дозволить ему возвратиться в редут. Шмакову тоже надлежало для излечения ног провести несколько дней на месте. Оба поручены на пропитание семье Тумачугнака и одному из племянников Игудока, по имени Мантака («Перчатка»), показавшему во многих случаях особенную приверженность к русским.
Считая это жило и Кххальтаг («Чавычье»), расположенное в миле к низу, своим запасным провиантским магазином, нам следовало задобрить жителей. Ввечеру поили старух и домовитых хозяек чаем с сахаром и сухарями. Все розданные кусочки сахара спрятаны для детей, которых папеньки и маменьки, дикари, балуют, как нигде. Впоследствии сколько раз мне удавалось принимать лучшие пушные промыслы за кусок сахара или другую какую безделицу, приглянувшуюся малютке. Разумеется, с нашей стороны сахар был только дополнением того, чего стоил промысел.
Несмотря на тесноту, туземцы для увеселения нашего в оба вечера пели и плясали.
К 9 часам утра мы были готовы выступить в поход, как схватились двух топоров, которые оставались на дворе для колки дров. Ни угрозы, ни просьбы не помогали к отысканию вора. Объявив, что если при возврате транспорта не будет возвращена покража, то взыщется по ценности со всех жителей поголовно, мы отправились, но не успели отойти четверти мили, как Мускуа, догнав, объявил, что один топор отыскался. Староста с толмачом взяли похищенную вещь у старика, на которого показала жена. Другой топор привезен в Нулато по весне.
Чувствуя себя не очень здоровым и надеясь побывать в Хоголтлинде для астрономического определения места, я не замечал по компасу плес реки. Ночевали на правом берегу, милях в 6 от жила.
В этот день мы прошли миль 11; ночевали также на правом берегу, в виду кормовых барабор такаяксанцев, проживающих по озерам, рассыпанным по тундре левой стороны Квихпака. Двух обессилевших собак вынуждены были бросить на дороге, но одна, отдохнув, воротилась в Хоголтлинде и была взята транспортом при возврате, другая дотащилась позади нарт до Нулато и впоследствии служила нам одной из лучших тягловых собак.
Пройдя около 5 миль от ночлега, мы подошли к небольшому жилу Хуликата, прозванному от русских Шаманово; жители, как соседи нашего нулатовского заселения, вышли к нам навстречу и просили ночевать: туземец никогда не проедет жила, если бы даже оно было в виду того, с которого он отправился, — таково обыкновение. Нетерпение окончить поход понуждало меня с одной нартой отправиться далее, другие оставлены были для отдыха и обеда.
От Хуликата к Нулато, по причине частых сообщений, путь езженый, гладкий; мы шли на рысях. Около полудня, при внезапной перемене ветра, снег перестал, выяснело, мы увидели своих. Староста артели сам-третий оканчивал второй рыболовный запор. Обрадовались, обнялись, как родные, и в 2 часа пополудни в дымной, грязной конурке байдарщика мы оба благодарили Бога, что поход наш кончился без важных последствий. Управляющий артелью Дерябин, участвовавший во всех походах Глазунова и Малахова, сказывал, что помнит только одну ночь с такими жестокими морозами, которых нам привелось испытать почти неделю сряду.
16-го и 17-го отдыхали. Пользуясь фунтом с четвертью сухарей и полуфунтом круп на человека, при трудности похода мы порядочно голодали. Правда, с выхода на Квихпак люди довольствовались и свежей рыбой и юколой, но не успели еще, что называется, заморить выть[281]. Раздав каждому по 10 фунтов муки сверх положения, мы напекли пирогов и вскоре забыли все неприятности похода.
Вместо Глазунова вызвался нести труды экспедиции из числа редутской команды рязанский ямщик Баженов.
10-го числа ему прихватило морозом большие пальцы у ног, но до Нулато он о том не сказывал, да и не горюет, отзываясь: «То ли еще бывало!» Раны Акляюка не закрывались: он просил увольнения. С своей стороны, желая иметь только охотников, я согласился. 18 января собаки отправлены обратно к редуту.
Прежде всего следовало озаботиться о способах продовольствия. Правда, у нас было по фунту с четвертью сухарей на день, 4 пуда ветчины, 11/2 пуда бульона и 90 фунтов пемикена[282]. Но, исключая сухарей, прочие запасы береглись на время походов. У нашей артели стояло два запора с четырьмя мордами, но в течение шести недель, проведенных нами в Нулато до похода к Коцебу-зунду, поймано всего 383 штуки нельм и сигов, наиболее малого разбора, так что приходилось менее чем по два сига в сутки на каждого человека команды одиночки. Сверх того, у артели было до 400 юкол хайка, скупленного по осени у туземцев, но то сохранялось как для весеннего продовольствия, так и для расхода на транспорт, который в марте должен был доставить товары в Нулато для летних расторжек. Таким образом, мы не могли полагаться на скудные запасы нашего заселения.
Чтоб устраниться от голодовки (колониальное выражение), мы вынуждены были обратиться к туземцам, предоставя покупку от них провизии опытности управляющего артелью, и, благодаря Бога, не терпели большой нужды. Со всем тем справедливость требует добавить, что зачастую находились в таком состоянии, что, пообедав, могли обедать вторично. Ужинов во все время нашего пребывания в Нулато мы не знали. Главнейшие похожие товары, то есть те, на которые у туземцев было наиболее требований, как-то: бисер, цукли[283], котлы, кружки — не выпускались на провизии. Но вместо того собственно у меня оказался товар, на который команда прокармливалась почти всю зиму и весну. Вот каким случаем он мне достался.
В проезд мой в российско-американские колонии через Сибирь я заезжал на родину. Старик отец, будучи однажды в лавках, вспомня о моем путешествии в Америку, купил на несколько десятков рублей разных цветов стекляруса, бус, серег, колец и прочего. Отдавая мне, батюшка как бы предвидел будущее, сказав: «Это пригодится тебе». Признаюсь, знакомый по описаниям и рассказам сотоварищей с состоянием Ново-Архангельска, я недоумевал, к чему могла быть полезна эта копеечная художественность. Промысел Божий не дал отеческим словам пропасть втуне…
Пользуясь сами насущной пищей от соседей, для 10 собак, оставленных при экспедиции, следовало поискать корму подалее. Тунгус Никитин и толмач Курочкин, как бывалые на Квихпаке, ездили на нижние жила, и из Хоголтлинде, Кххальтага и Хутулькаката собрано 400 штук хайковой юколы, за расходом 120 рыб, употребленных на прокормку собак во время поездки. Покупка этих провизий обошлась нам весьма дешево, по копейке с четвертью серебром за юколу; но случаются годы, как 1841 и 1843, когда несвоевременными дождями воды Квихпака поддерживаются в июле месяце на такой высоте, что не дозволяют туземцам употреблять запоров — единственного их способа улова морской рыбы. Тогда юколу — этот хлеб северных жителей — променивают за пушные промысла или сравнительно их ценности. Впрочем, вообще, чем выше к верховью реки, тем ценность шкуры бобра, вовсе негодного для потребностей туземца, уменьшается и вместе с тем цены на его мясо или другие провизии увеличиваются.
Работы команд одиночки и экспедиции были общие: исподволь обстраивались по хозяйству, то есть сколачивали рамы, двери, столы, лавки и прочее; осматривали через ночь или через две запоры; ходили по лесу с ружьями за тетерками и довольно удачно ловили силками куропаток.
Вымен пушных промыслов шел своим чередом, но вообще в это время года туземцы только по нужде оставляют свои кажимы. С верховья реки впервые 6 февраля приходило четверо мужчин для расторжек. Привезя с собой больную женщину на попечение старосты артели, они сказывали, что по реке Юннака умирает народ, но какого рода болезнью, по незнанию языка, мы не могли узнать обстоятельно. Тот же слух подтверждал и проживающий с нами шаман из Хуликата: он пошел было для лечения больных и покупки жира, но струсил и воротился.
Осмотревшись в Нулато и исправясь к походу для обозрения переноса к Коцебу-зунду, я находился в нерешимости, как исполнить это обозрение: по инструкции у меня недоставало еще определенного числа команды. Оставаясь до февраля на жиле Хоголтлинде, Шмаков беспечностью относительно опрятного содержания ран ко времени не поправился. Вместо Акляюка к нам еще не прибыл человек из редута. Идти сам-пять казалось рисковым, в особенности при слухах о распространившейся болезни между туземцами реки Юннака, которой мне надлежало следовать: страшные следствия оспы, приписанной напущению от русских, были у всех в свежей памяти, притом дело шло не о личной безопасности экспедиции — втроем легко пройти всю северо-западную Америку, но о водворении дружественных сношений с теми племенами, которые не были еще нам известны. Сила должна была выказываться только в крайних случаях. Наконец, 21 февраля я был обрадован письмом, полученным через одного туземца, возвратившегося из Уналаклика: поступивший к экспедиции бывший староста уналаклинской артели Дмитриев уведомлял, что явится вместе с транспортом в первых числах марта. Видя, что нулатовское наше заселение обезопасено скорым приходом подкрепления, и дорожа каждым днем этого месяца, я предложил поход одному из числа команды артели Иванову, и этот бывалый человек, с согласия старосты, принял вызов. В проводники поступил к нам туземец, прозванный русскими Волосатым. Вот его биография, которая вместе составит и исторический очерк нашего заселения в Нулато.
Северное сияние в селении Нулато на Юконе
Помощник мореходства Малахов, назначенный для обозрения верховых стран квихпакского бассейна, оставил редут Св. Михаила 8 февраля 1838 года. 11-го он пришел в Уналаклик и 26-го того же месяца вышел на Квихнак по речке Кохогкохакат. Несмотря на отклонение со стороны местных жителей, которые рассказывают различные страсти, Малахов решился идти далее. Отправя лишних собак с собранными пушными промыслами в редут, он, в сопровождении четырех человек команды, 10 марта достиг жила Нулагито, находившегося на правом берегу Квихпака, при устье речки Нулато. В нем нашел он 11 человек мужчин и 18 душ женщин и детей — коренных жителей, и 7 человек улукагмютов с семьями, проживающих для торговли. Старшина жила, по имени Униллу, отец Волосатого, принял с лаской всю экспедицию в свой зимник, угощал и рассказывал, что весной в Нулато спускаются с верховья множество туземцев для промена пушных мехов и заготовления юколы. Осмотрев местность и найдя ее выгодной для заселения, Малахов ходил миль на 50 вверх по Квихпаку, входил в устье другой реки, которую, не знав, как прозывают туземцы на своем родном языке, назвал просто «Куюкак», то есть рекой — на приморском наречии племени чнагмют. Завесновав, по вскрытии реки 3 мая он спустился к редуту. Таким образом, Малахов первый проплыл Квихпаком от Нулато до взморья, но в журнале его не было помещено никаких сведений об общности края и проживающих в нем жителей.
На следующую зиму, имея поручение заселить Нулато, Малахов оставил редут 19 ноября. Оспа забирала последние свои жертвы, но и в то время оставшийся в живых проводник Малахова Тумачугнак принял на себя ту же обязанность, не показал кратчайшего переноса в Нулато и вывел его на Квихпак, нижним путем к жилу Ттутаго.
Перевозя на восьми собаках все товары и припасы с жила на жило, Малахов успел выведать направление настоящего переноса к жилу Хоголтлинде и 28 марта 1839 года достиг Нулато. Тут нашел он оспу в самом разгаре: старик Униллу при нем, схороня двух жен и трех сыновей и чувствуя свой конец, сжег собственный кажим, два зимника и в третьем задохся от дыма… Три женщины с четырьмя малолетними детьми и Волосатым одолжены жизнью человеколюбию Дерябина, находившегося при Малахове приказчиком у товаров. Весной оголодавшие собаки питались трупами своих хозяев.
7 мая тронулся лед на Квихпаке. Не находя способов к пропитанию и окончив постройку жилой избы в полуверсте выше туземного заселения, Малахов 31 мая вторично оставил Нулато.
С 1839 на 1840 год зимовал в Нулато приказчик Компании Нордстрем; туземное жило оставалось впусте; при нем в весеннюю водополь[284], так же как и при Малахове в 1838 году, на несколько часов затопляло берег. Нордстрем к жилому строению присоединил кладовую и баню в одной связи.
Тот же приказчик, отправленный из Михайловского редута на байдаре в августе 1840 года, заблудясь на устье Квихпака, не успел дойти до Нулато и зимовал в Хутулькакате.
Дерябин, по усердию, ревности и сметливости всегда употребляемый на поправление ошибок других, придя в Нулато 8 сентября 1841 года, нашел все компанейские строения сожженными, туземные в развалинах. Некогда было отыскивать виновных.
В Нулато никто и не жил. Осень стояла на дворе; принялись за дело. Найдя достаточную купу строевого леса несколько ниже бывшей одиночки, во избежание трудностей перетаски, построились в неделю на месте вырубленной рощи.
Два года протекло со времени оспы; туземцы поуспокоились; торговля начала развиваться. Нуждаясь в толмаче, Дерябин пригласил оставшегося в живых старшего сына Униллу, понимающего несколько приморский язык. По длинным волосам, которые имеют в обыкновении носить все племена народа ттынаи, дал ему кличку «Волосатый». «Крещеное имя давать нехристям грех», — отвечал мне Дерябин, когда я представил ему о странности прозвания его приемыша. Всю зиму 1842 года держал его при себе в бараборе, кормил за свой счет, одевал, занимал работой по рыболовству и при отправлении своем весной в редут женил на такаяксанке.
Татлек («Собака») — настоящее имя туземца — привык к русским, выучился несколько языку и по приезде Дерябина прошлой осенью явился сам с просьбой о помощи при постройке особой бараборы, и он не отказал. К Волосатому переселился нахлебником шаман из Хуликата. Так, в зиму 1843 года народонаселение туземцев в Нулато состояло из двух мужчин и пяти женщин, из которых три кривые от оспы, трех мальчиков и четырех девочек, малолетних. Это было наше домашнее общество.
Проводников мы положили содержать на том столе, которым сами пользовались, и, конечно, этому правилу обязаны были всегдашней готовностью туземцев служить нам при всякой надобности. 24 февраля приготовились к походу.
Команду экспедиции составляли: Никитин, Пахомов, Курочкин, Баженов и Иванов. Груза на пяти туземных нарточках, с кормом для собак на 25 дней, состояло 21 пуд 26 фунтов. Полагаю не лишним упомянуть об этом подробно, и потому, именно: сухарей, по числу семи человек на месяц, 7 пудов; юколы 4 пуда 20 фунтов; пемикена 30 фунтов; бульона 10 фунтов; чая 6 фунтов; сахара 24 фунта; соли 8 фунтов; винтовка 7 фунтов; два дробовика 14 фунтов; десять пистолетов 1 пуд; патронов и дроби 12 фунтов; чемодан с астрономическими инструментами 22 фунта; две спальные парки 27 фунтов; два меховых одеяла 20 фунтов; брезент 7 фунтов; чайник и котел 17 фунтов; три топора 15 фунтов; две пальмы 5 фунтов; табака черкасского 10 фунтов; товаров 12 фунтов, платья и обуви команды 2 пуда. Собственно товары состояли в следующих предметах: 60 сажен белого и красного бисера весом 4 фунта; 125 штук игол; 150 цуколь; 3 гребня; две пары медных зарукавных колец; 3 гамзы или трубки якутской работы; 4 дюжины серег разных; полторы дюжины перстней медных; 8 ниток синего стекляруса и пронизков; 3 ножа якутских и 6 топориков малых под названием «алеутских».
В полумиле от устья Нулато, по правому берегу реки Юна[285], начинаются утесы и яры; крайний утес называется Тлякынтыт. Горный поток Тляхохотно, вливающийся в реку при этом утесе, в летнее время обсыхает совершенно. Наискось от утесов виднеется на левой стороне реки устье речки Сундакакат, вытекающей из Такаяксанских озер; в нее, во время весенних водополей, во множестве бросается разных родов белая рыба, как-то: щуки, сиги, максуны и нельма.
В этот день мы прошли рекой по правому компасу[286] к NO 31° три мили, к NO 86° четыре и к NO 35° две мили.
На повороте из первого колена во второе замечательный утес футов до 700 высоты, выдавшийся небольшим мысом, называется Илькутляля («Каменистый»); река против него в берегах менее полумили; но в следующем плесе близ 2 миль ширины; зато разбита тремя островами. От мыса Илькутляля прибрежные горы, отдаленные от берега в материк до 5 миль, подступают к реке, в миле выше жила Уныльгачтхох, утесом с лишком 1000 фут вышины: туземцы достают из него глину для домашней своей посуды и потому называют Уныльгача («Горшковой»). Во втором плесе, в протоке между островком и материковым берегом, находится летник одного туземца реки Юннака, прозываемый Нукхат.
В настоящее время жило Уныльгачтхох, на котором мы ночевали, состоит из одного зимника и четырех летников, крытых берестой барабор; один взрослый мужчина, семь вдов, кривых от оспы, и более дюжины детей обоего пола составляют его народонаселение. По размере приветствий и обоюдных подарков, по неотступной просьбе туземца, я вынужден нашелся отдать ему с себя английскую полосатую рубаху за тулун[287] соболей на парку; женщины выменивали на соболи синий стеклярус и пронизки. Все купленное оставлено под сохранение самих жителей.
Близ устья реки Юннака («Куюкак» Малахова), отстоящего от жила Уныльгачтхох в 3 милях, нас встретил молодой туземец, знакомый Татлеку. Сказывая, что путь от его жилья к верховью реки пролегает езженый и ближайший, он убедительно приглашал к себе. Я согласился. Войдя в устье реки, мы повернули в первый проток направо и, пройдя около 2 миль к востоку, пришли на жило Токхакат, состоящее из одного зимника. Трое мужчин, две женщины и трое детей составляют все народонаселение этого места. Радушный прием туземцев заставил нас провести с ними остаток дня. Все они исправные торговцы. К отдыху побуждала меня и опухоль ноги, случающаяся от тяжести лапок или отвычки на них в ходьбе. Последствия такой опухоли остаются нередко навек пятнами или небольшими желваками; к перенесению этой мучительной боли два средства: покой и терпение; первое не всегда может быть приложено к делу, а последним запасаются все посвящающие себя скитальческой жизни. Впрочем, туземцы умеряют боль, накалывая, по примеру алеут, больное место туземным ланцетом, то есть заостренным гвоздем или куском обсидиана.
Благоприятная погода дозволила нам для ночлега предпочесть открытый воздух дымной неприятной бараборе. Для определения долготы места взято несколько расстояний луны от солнца.
Дневали. По меридиональной высоте солнца определена широта жила 64°53′03″, долгота по взятым вчера расстояниям 157°03′13″ к западу от Гринвича.
Миль 7 от жила Токхакат мы шли по главному направлению к северу, по убитому следу, протоком шириной до 15 сажен; потом, поднявшись на берег при разделении протока к NO и SW и пройдя близ мили по тому же направлению через чашу ольховника и березника, вышли на левый берег Юннака прямо против жила Нокхакат. Левый берег реки, футов до 12 высоты, луговой и заметно занимаемый в водополь. Правый, на котором расположено жило, нагорный. Ширина реки до 100 сажен. При подходе нашем к селению жители высыпали навстречу с обыкновенным приглашением на ночлег, но как было только час за полдень, то, не желая напрасно терять время, я не соглашался. Малахов при обозрении устья реки Юннака не доходил до этого жила. Со всем тем некоторые жители в две последующие зимы посещали по торговым делам Нулато и достаточно ознакомились с русскими. Будучи хорошими торговцами, они поняли цель экспедиции и, не желая допустить нас до сношений с верховыми племенами, вздумали было отклонять Татлека и стращать нас. Впоследствии от всех туземцев, проживающих по этой реке, мы слышали о неприязненности и враждебном к нам расположении малейгмютов, но в первый раз слышать об этом было странно. Проводник начал колебаться. Видя пробитый след вверх по реке, я объявил ему, что в нем много не нуждаемся и сами найдем дорогу, но что если он вернется без нас в Нулато, то не получит условленной награды и до нашего возвращения староста артели не выдаст ему жены. Прибытка и жены Татлеку стало жаль, и мы пошли, одаря туземцев безделицами.
Чукчи почти силой окурили Биллингса и его спутников. Этого средства не решились приложить к нам жители Нокхаката, но, опасаясь, чтоб при общении с русскими не получить другой какой болезни, подобной оспе, они ухитрились очистить нас, разложа огонь на дороге, перед самым выходом из леса на берег. Это была выдумка знакомца нашего, шамана Отезокота («Сам ходит»), который обогнал нас во время нашей дневки на жиле Токхакат.
В трех зимниках жила Нокхакат проживает 50 душ с лишком обоего пола. Из них взрослых мужчин, то есть промышленников или торговцев, 11 человек.
От жила всего с полмили мы шли рекой; поднявшись на правый берег и подвинувшись к северу еще мили на полторы, вынуждены были остановиться на ночлег до определенного на то времени: снег лепил глаза. Брезент, раскинутый между деревьями, защищал нас совершенно и от ветра и от непогоды. Замечаю: для зимних пешеходных походов следует брать, преимущественно перед палаткой, сажени полторы ширины и соразмерной с числом команды длины брезент. Палатка, как бы ни была мала, сравнительно тяжелее полотнища и, лишая возможности сидеть у огня, не столь удобна; само собой разумеется, что в пургу брезент, да и палатка, не спасенье, но в лесистых местах сам лес защищает от непогоды, а на открытой тундре нужда научает и в снегу счастливо отсиживаться.
С утра пройдя лесом и узкими озерками по главному направлению к северу близ 5 миль, мы вышли на берег Юннака, перейдя которую наискось по румбу NN 68° на расстоянии полумили, поднялись на левый берег. Дни столько прибавились, что дозволяли посвящать час на обед и отдых; пользуясь этим временем, я получил по обсервации широту места 65°05′10″. Река в этом пункте шириной близ 100 сажен, протекает в большом плесе от запада к востоку. Высота видимых отдаленных пиков приморского хребта превышает 1000 футов; ближайшие к реке вполовину ниже и покрыты хвойным лесом. Приярые, футов в 18, берега Юннака свидетельствуют о быстроте ее течения. После обеда до ночлега мы прошли по главному направлению к NN 24° миль до 8. К избранному предмету туземцы прокладывают свои пути по прямому румбу довольно верно, со всем тем мы проходим милю или две более того, нежели означается мной по главному направлению. Вчерашним снегом след занесло, и мы весь день шли по палке, то есть ощупью.
От места ночлега, по тому же направлению к NN 24°, мы шли 3 мили чапыжником и небольшими озерками к невысоким холмам, протягивающимся от OSO к WNN, от подошвы которых, повернув к NW 45° и пройдя близ мили по открытой тундре, вышли на левый берег Юннака. Река, в этом месте до 80 сажен ширины, протекает от запада по компасу плесом миль двух с половиной длины; в глубине колена, при устье речки Каляляхтна, расположено туземное жило Кахляхлякакат. Широта его по полуденной высоте солнца определена 65°15′00″. Речка Каляляхтна, по словам туземцев, вытекает от WSW из приморских гор и вершиной близко подходит к Нулато, но существует ли с нее перенос в залив Нортон, я не мог получить удовлетворительных сведений от единственной старухи, которую мы застали на жиле. Другая женщина с выкрашенным черной краской лицом и под ровдужьим, в роде армянской чадры, покрывалом, имея menstruatio, осмелилась подойти к нам тогда только, когда были предложены ей небольшие подарки.
Жило состоит из двух зимников и 26 человек жителей обоего пола, из которых семеро промышленников, — эти данные получены нами впоследствии, при свидании весной с туземцами. Летники их и кормовые бараборы находятся на небольшом возвышенном лесистом островке, прямо против речки Каляляхтна.
В миле от жила к северу, через неширокую падь, туземцы ходят в горы для промысла оленей. Близ этого места мы встретили женщину с нартой мяса. Вначале она испугалась, потом удивилась, наконец обрадовалась, когда мы за олений зад предложили ей две сажени бисера и дюжину мелких пуклей. Это поистине высокая цена, но, не видав с осени мяса, нам не хотелось упустить случая разговеться. Ночевали на правом берегу реки, в миле от пади.
Отправясь с восходом солнца по главному направлению к NW 3°, на расстоянии 5 миль мы дважды переходили реку при жилах Цонагохляхтен и Цогляхтен. На последнем встретили одного молодого туземца с тремя малолетними детьми, от которых получили нескольких куропаток. Прочие жители находятся в горах для добычи оленей загонами. На каждом из этих жил, или, вернее, одиночек, по одному зимнику. Жителей обоего пола, со слов туземца, на первом 11, на втором 7 душ. Широта одиночки Цогляхтен по полуденной высоте солнца определена 65°23′33″. После обеда, пройдя по свежему следу туземцев лесом и озерками 71/2 миль к NW 24°, достигли в сумерках жила Хотылькакат, — предел, до которого доходил наш проводник, будучи мальчиком. До этого места нигде не встречали нас с таким радушием, как на этом жиле. Предоставя в полное наше распоряжение нежилой кажим, обрадованные туземцы таскали дрова, разводили огонь, помогали разгружать нарты и, когда мы несколько поубрались, все от мала до велика явились с подарками. Вечером, беседуя со стариками, я желал узнать, за что, как сказывали нам, на жиле Нокхакат, верховые жители хотели нас встретить неприятельски. Мне единодушно отвечали, что то было нам говорено о налейгмютах.
Оставались на месте. Жило Хотылькакат расположено на левом берегу Юннака и состоит из трех жилых зимников и кажима, 3 сажен с лишком в квадрате; жителей обоего пола 65 душ, из которых девятнадцать человек взрослых промышленников. Против селения с нагорной стороны находится устье речки Хотыльно, протекающей от запада.
Вот главнейшие сведения, полученные мной относительно переноса к Коцебу-зунду, пролегающего от этого жила, но я обязан пояснить, что здесь помещается только то, что проверено собственным опытом и сходными показаниями туземцев других жил, с которыми впоследствии мы имели многочисленные сношения.
Речкой Хотыльно и падями между невысоких гор четыре или шесть зимних дней хода до перевала, с которого столько же ночлегов до налейгмютского селения Акшадак-кош-кунно[288], находящегося при речке Коцохотана («Букланда»). Налейгмюты не имеют постоянного пребывания на жиле Акшадак. Приходят же к нему с приморья также в четверо суток. Общие сходки племен бывают в исходе января и февраля. Годом и налейгмюты в небольшом числе посещают жило Хотылькакат. Для них-то выстроен и кажим, потому что инкилики, племени юннакахотана, не имеют обыкновения париться в банях.
Туземцы реки Юннака передают налейгмютам множество соболей и в довольном количестве шкуры росомах, выдр, бобров и лисиц. Взамен получают моржовые и китовые жиры, моржовые ремни и подошвы, узорчатые чукотские парки, табак и в малом количестве и по дорогой цене якутские с медной насечкой копья и другие железные вещи.
Несмотря на предупредительное обращение жителей, я никакими обещаниями не успел склонить ни одного из них проводить нас до жила Акшадак. Общий отзыв был следующий: «Снега глубоки и рыхлы; настала пора промысла оленей; семьи наши и мы умрем с голоду, если не будем участвовать в охоте. Приходите будущей зимой, и мы все будем вашими проводниками и охранителями. Вас мало, и налейгмюты убьют вас за то, что вы убили у них одного из главных старшин. Они и нас просят выжечь селение ваше в Нулато, но мы отказываемся, потому что вы даете нам бисера, цукли и котлы». И точно, после полудня, невзирая на непогоду, все мужчины отправились в горы, за исключением одного старика, по имени Кицыкака («Сорока»), пользующегося по богатству и многочисленному семейству особенным уважением у соплеменников.
Трогаться с места в оттепель для обозрения неизвестной страны значило без пользы изнурять себя и собак, а потому и этот день провели на жиле.
Следующие сведения о стране, орошаемой рекой Юннака, могут быть полезны при будущих изысканиях.
Вверх по этой реке, исключая одной небольшой одиночки, находящейся на полдня хода от жила Хотылькакат, на большое расстояние нет жителей, но в верховье реки, состоящей из многих притоков, туземцев довольно. Они также принадлежат к семейству народа ттынаи. Со всем тем от низовых своих соплеменников отличаются наречием и не принимают занятых последними от приморцев разных обыкновений — не употребляют жиров; не имеют шаманов; живут наиболее отдельными семьями в горах, где занимаются промыслом оленей, соболей, росомах и лисиц. Бобров и выдр в стране их не весьма изобильно. Для промена мехов на табак, бисер и железные изделия они каждую весну спускаются с верховья партиями к жилу Хотылькакат и к устью Юннака. Возвращаться некоторые предпочитают, подымаясь вверх по реке Юна[289]. Река по берегам опушена до самых вершин крупным строевым и поделочным лесом. Старик Кицыкака сказывал нам о севернейшей реке Тутльекахотана или Тыньека-хотана, которой верховые жители имеют непосредственное сношение с налейгмютами. Приморцы южного берега залива Нортона, кажется, называют эту реку Чиливик. Туземцы не имеют еще сноровки действовать нашим шестифунтовым топором, и потому очень редко пользуются крупным лесом с корня. По просьбе старика мы для его летника срубили четыре огромные ели и из пня одной из них обделали столб, на котором вырезан крест, год и число посещения этого места экспедицией.
Убедясь на опыте, что старый езженый след можно удобно находить по палке, я решился осмотреть без особых проводников часть переносов к Коцебу-зунду, с направлением которого мы достаточно ознакомились и по рассказам, и по чертежам туземцев Хотылькаката. Старик Кицыкака, собравшийся ныне с оставшимися женщинами в горы, обещал указать отделение пути. Пройдя по речке Хотыльно следом туземцев, ушедших за оленями, около полумили к юго-западу и редким еловым лесом около 31/2 мили к западу, мы подошли к двум разделяющимся следам. Первый, свежий, хорошо убитый, вел на запад; второй, занесенный снегом, недостаточно приметный для глаза, лежал через довольно крутой холм к NW 25°. Кицыкака со своим обозом отстал. Мы не ошиблись в выборе должного направления: поднявшись на холм, увидели себя в долине миль пяти ширины, имеющей протяжение к NW 50°. Широкий езженый путь оказывался местами в редком лесе. На открытых полянах мы не сбивались с него, идя по палке. Заломы верхушек небольших деревцев также служили нам руководителями. Милях в 3 от подъема прошли мимо походных шалашей туземцев, какие они обыкновенно городят при ночлегах в непогоду: свежая рубка карбасника, незавянувшая хвоя и обгорелые поленья явно доказывали становья каравана нынешней зимы. Ночлег свой мы расположили в купе крупного елового леса, в миле с лишком за станом туземцев.
По-видимому, незначащее происшествие едва не прекратило действий экспедиции и не лишило меня глаза. При остановках на ночлеги мне не приводилось оставаться праздным: мое дело было разгребать снег, рубить и устилать хвою. Вчера ввечеру, остановясь под ветвистой елью, следовало срубить один сук, который нам мешал. Ударив по дереву топором, чтоб отряхнуть снег, я почувствовал, что засорил глаз. В ночь глаз заплыл опухолью. Делать было нечего, пошли с утра назад, но, пройдя около полутора миль, я совершенно измучился от нестерпимой рези. Если б и возможно было ехать на нарте, то на открытом воздухе это не принесло бы облегчения. Возобновленные операции нянюшкиных вылизываний не помогали. Наконец, тунгусу пришло в голову попробовать достать соринку концом ремня, и опыт увенчался успехом, только осталась небольшая царапинка да один глаз отказался в верности при обсервациях. Отдохнув с час на месте, не захотелось оставить перенос без некоторого утвердительного обозрения. Поворотили обратно и на место ночлега пришли к обеду. Тут под охраной двух человек, оставя три нарты, я с остальными пошел налегке, взяв на два дня провизии. Путь наш шел 3 мили долиной к NW 50°, потом 5 миль речкой Хотыльно, которая на этом расстоянии делает восемь колен между румбами SW, W и NW. Горы, обставляющие долину, не превышают 300 футов, имеют овальный вид и обнаженные от лесов вершины. Пройдя еще одно свежее становье туземцев, мы ночевали в купе строевого елового леса на левом берегу Хотыльно. Природа севера знаменовала приближение весны: Garrulus canadensis сопутствовали нам в крутую зиму; ныне впервые видели Linaria minor и добыли два экземпляра Corythus enucleator[290]. На припеках у тальников распустилась верба.
Пройдя узкую долину на расстоянии 5 миль к SW600, мы подошли к небольшому протоку, впадающему в Хотыльно. Долина с этого места изгибается к NW 58° миль на 8; у ручья находится третий стан туземцев. Определив в полдень обсервацией широту места 65°35′46″ и убедившись в действительных сношениях туземцев реки Юннака с проживающими по берегам Коцебу-зунда, я решился воротиться, потому что не имел ни времени, ни способов обследовать само прибрежье. В 9 часов вечера, после довольно утомительного перехода, мы соединились с оставшимися на первом нашем стане.
Речка Хотыльно не шире 15 и 20 сажен, по берегам окаймлена тальниками и топольниками, но по долине и у подошв гор довольно елового леса. В речке весной и осенью туземцы ловят достаточно хариусов. Бобровых барабор мы не видали, но следов соболей, лисиц, выдр, росомах — во множестве.
Дорожа утренниками, мы поднялись с 6 часов. От жила Хотылькакат бывшие метели застлали наш след так, что мы вынуждены были идти по палке. Ночевали на одиночке Цогляхтен в единственном небольшом грязном зимнике, за что и положили несколько листов табака и бронзовые сережки.
У нас оставалось всего на 6 дней собачьего корма. Нам также было известно, что на нижних жилах не застанем жителей и не найдем ни одной кости, и потому, невзирая на весьма дурную погоду, следовало поспешать. К счастью, пройдя жило Цонагохляхтен, мы напали на свежий след нарты. Я с проводником прибавил шагу и через час догнал одну женщину. После первого испуга она объявила, что отвезла на пройденную нами одиночку нарту оленины и возвращается в горы. Подарив ей медное колечко и сережки, я предуведомил, что намереваюсь ночевать на жиле Кахляхлякакат. Она поняла и обещала уведомить охотников. Подошли нарты, поспел наш обед, то есть чай. Кружку предложили новой знакомке. Она с удовольствием пила сладкую воду, но не знала, что делать с сухарем; Татлек толковал ей, что это пища касяка, и назвал сухари по-русски. «Сухани, — повторила женщина, — я слыхала об них от мужа и отнесу ему». Я дал еще горсть.
Не желая подыматься с нартами по крутому подъему к жилу Кахляхлякакат, мы расположились в берестяном летнике на островке. Женщина сдержала свое слово: в сумерки мы увидели шесть человек, взапуски обгонявших друг друга. Молодой видный туземец и хороший торговец с нашей артелью в Нулато, как мы узнали по весне, опередив других несколькими десятками сажен, прямо бросился в одну из кормовых барабор, потом в другую, достал всю имевшуюся в них оленину, бегом принес к нам и показывал на пукли, торчавшие у него вместо усов в пройме носового хряща, и на бисер, перевивавший косу нашего проводника. Условия с обеих сторон были заключены прежде, нежели подоспели остальные — это были трое мужчин и две молодые женщины с грудными детьми. Узнав, что у товарища мы купили за дорогой для них товар оленье мясо, они вскоре натащили его до 6 пудов, и мы все откупили, зная, что не найдем изобилия в Нулато. Почти вся ночь прошла в разговорах, и я весьма сожалею, что в первое мое посещение этого жила не застал жителей. Первый пришедший туземец говорил, что он бы пошел со мной. Прочие удивлялись, что мы ходим в таком малолюдстве; рассказывали о коварстве налейгмютов, которые нередко силой отбирают у них промыслы, и подтверждали сказанное нам в Хотылькакате о подущении жителей реки Юннака уничтожить наше нулатовское заселение.
Снега распустились; капель выжила нас из шалаша и принудила перебраться на жило. Такой погодой сопровождалось весеннее равноденствие и новолуние. Туземцы, не желая пропустить благоприятное время для загона оленей, с утра обратились в горы.
В течение трех последних суток мы перемочили и одежду и груз, и потому для приведения всего в порядок оставались ныне на месте. Стоит ли описывать, как случаются подобные казусы с людьми, у которых покров твердь небесная? Очень просто, дождь или снег вымочат, солнце и ветер обсушат. Нынче проглядывало солнышко.
Утренник продолжался до 9 часов, потом обогрело и из снега сделало кашу. Трудность хода в такую погоду понимает только бывалый: ему знакома и эта боль ног, и расслабление всего тела, и туман в глазах, и обмороки от изнеможения, и неутолимая ничем жажда, и многое мучительное в свое время, но с отстранением причин легко забываемое. Для ищущего фактов привожу следующий: тяжесть лапок против первоначального их веса, 31/2 фунта, увеличивается вчетверо от непрестанного к ним прилипания мокрого снега.
На обратном походе не останавливаются без особых причин. Мы еще были довольно счастливы, что солнце не постоянно палило нас своим губительным для глаз ярким мартовским светом: очки, сделанные из черного волосяного сита, не много помогали. С жила Нокхакат мы расположились выйти через устье Юннака и потому, дойдя по старому пути до разделения протока, свернули к юго-западу и шли около полуторы мили до разветвления его на многие другие.
Проводник запамятовал настоящий путь, и вскоре мы очутились в затоне, или в узком речном заливе. Возвращаться не хотелось, пошли по солнышку через чащу тальникового кустарника и к закату, выбравшись на левый берег Юннака, ночевали.
Не находя важным кружить по извилистым коленам Юннака, перед соединением ее с Квихпаком, мы взяли румб через лес, прямо к ее устью. Для обеда заходили на жило Уныльгачтхох, на котором не было ни души туземцев. Ночевали на левом берегу Юна против утесов Илькутляля.
На пройденном нами расстоянии до жила Хотылькакат река Юннака протекает по обширной равнине в русле, ширина которого не превышает 100 сажен. Правый берег должно считать нагорным; со всем тем только невысокие утесы облегают его близ жил Нокхакат и Кахляхлякакат. Крупные еловые, березовые и тополевые леса окаймляют реку на всем ее протяжении, уступая тальникам выдавшиеся низменные мысы и косы. Сколько нам удалось заметить, Юннака довольно изобильна белой рыбой, которую в зимнее время туземцы добывают запорами, но для запасов юколы они по большей части вынуждены бывают выезжать на Квихпак. По их словам, быстрота реки является причиной, что в нее мало заходит морской рыбы.
Леса и тундра перекрещены следами различных животных: здесь снег утоптан скачками кроликов, там видны легкие отпечатки поступи соболя и разных пород лисиц, тяжелый шаг росомахи и широкая лента, оставляемая выдрой, приметны в перелесках, окаймляющих озера. Широкие размахи оленя и гоняющихся за ними волков глубокими полосами пролегают по местам открытым. Туземцы предлагали нам до 500 бобров и выдр, которые промышлены ими осенью по протокам и небольшим речкам, имеющим вершины в приморском хребте. Из лисиц мы видели отличные черные сорта. Многие озерки левой стороны реки изобильны выхухолью. Еврашки в достаточном количестве добываются на высоких горах к западу от жила Нокхакат. Торбаганы и нюники, или дикобразы, получаются от верховых племен.
Около 3 часов пополудни мы возвратились в Нулато благополучно.
Вот пример робости характера туземцев: нам с проводником вздумалось явиться в одиночку нечаянно. Но так как, подходя с реки, невозможно было того сделать, не будучи примеченным из туземной бараборы, то, обойдя утес Тлякынтыт, мы поднялись на берег в лес. Однако и этот маневр был замечен детьми. Они уведомили матерей. Те, сочтя нас по такому странному поступку за налейгмютов, схватили что попало под руки и бросились под защиту байдарщика. Тот не верил нападению, но для ободрения их вышел на двор и команду свою поставил в ружье. Таким образом, мы нашли все в исправности и были встречены с почетом.
Как нарочно, с приходом нашим в Нулато наступили ясные дни при умеренных морозах. До 25 марта я занимался изготовлением депеш и перепиской журнала для представления в Ново-Архангельск. Мы еще не были уверены во всегдашней готовности туземцев и потому, посылая бумаги в Уналаклик с одним человеком, решились проводить его до Хоголтлинде. Вместе с этим я имел в виду определить астрономически место выхода с приморья и достать от туземцев провизии, в которой общая наша артель начала ощущать недостатки. Это произошло оттого, что весь зимний запас был выведен на транспорт, приходивший из редута с товарами в начале этого месяца и за непогодами проживший несколько лишних дней.
26 марта, при ясной погоде, мы отправились на трех нарточках, при девяти собаках и четырех человеках команды, и на другой день еще довольно рано прибыли на жило Хоголтлинде. Молодежь находилась на оленьем промысле в горах, из которых вытекает речка Хутулькакат, однако ж нам удалось без труда нанять мальчика, сопутствовавшего экспедиции в зимний ее переход из Улукака. Весной продержать на скудном нашем пропитании собак казалось весьма затруднительным, и потому пять из них отправлены с посланным в Уналаклик 28 числа. Того же дня, определя обсервацией место жила в широте 64°19′41″, мы обратились в Нулато, в которое и прибыли поутру 30-го. Мое намерение было пробраться к такаяксанцам, но, получа полный груз юколы и кислой рыбы в Хоголтлинде, отложил обозрение местности, занимаемой этим племенем.
К 1 апреля считалось у нас 115 юкол для собак и 70 штук для себя. На свежую рыбу надеяться было нечего. С 18 марта по 17 апреля поймано всего до полсотни сигов. Староста артели с двумя человеками экспедиции пробовал было достать кое-чего от такаяксанцев, но, проездив трое суток, возвратился без успеха.
5 апреля прибыл в комплект команды экспедиции служитель Компании Ф. Дмитриев и с ним пять собак, безрасчетно присланных из Михайловского редута на пропитание в Нулато. Дмитриев в первый свой приход в марте, не застав экспедиции, ходил в редут за солью, в которой артель нуждалась для засолки рыбы летом. Он первый делал этот поход один, без проводника, и тем способствовал нашему желанию выказать воинственному племени улукагмютов, что старание наше сохранить с ними близкие, дружественные сношения вовсе не основаны на том, что мы не можем обойтись без их посредства.
9 апреля возвратился посланный в Уналаклик. Ладить байдару к летнему походу было еще рано, но наступало время заготовлять лес для строений артели и плоскодонной лодки, которую я располагал построить для удобнейшего доставления груза из Михайловского редута. В течение этого месяца срублено 180 деревьев в 31/2 сажени длины; напилено потребное количество тесу для полов, лодок и других мелких поделок; добыты байдарные штевни и прочее. Словом, апрель был приготовительным для работы следующего. Утренники, продолжавшиеся до 27-го числа, скрепляя снег или делая наст, поднимали нас на работы до восхода; зато с 9 часов утра каждый по своей воле проводил остальную часть дня. Многие ходили по лесу с ружьями, но до появления перелетной птицы редко-редко кто возвращался с тетеркой. Куропатки с первой вербой удалялись от берегов в горы.
Никитин и Дмитриев, ездившие для поиска оленей на луговую сторону, к Светлому воскресенью привезли оленя. В другом месте, в другое время что бы, казалось, значил кусок свежего мяса, но для нас это было еще предлогом к благодарению Всевышнего: для меня в особенности и именно потому, что его всемогущему промыслу переменой команды угодно было доставить мне людей опытных и надежных. Не стану объяснять, как затруднительно для начальника сверх обязанностей, на нем лежащих, быть дядькою и провиантским комиссаром таких людей, которые, как креолы, только опытом научаются понимать существительное имя собственность; но приятно сознаться, что труды и сведения людей, поступивших к экспедиции на смену отправившихся из Ново-Архангельска, много способствовали к успешному окончанию возложенного на меня поручения.
От Васильева включительно до нашей экспедиции все отряды голодали, все были принимаемы туземцами более или менее враждебно; все, невзирая на то, что продолжали свои исследования всего сряду по нескольку месяцев, стоили Компании сравнительно дороже того, во что обошлось наше путешествие. Причина ясна: те ходили, содержа себя покупкой провизий от туземцев; мы сами добывали пропитание, отыскивая места, коренным жителям мало известные; те ходили на проход; мы знали, что места, нами осмотренные, не останутся долее в безызвестности, и ласковым и вместе строгим в рассуждении себя обращением с туземцами успели внушить к себе их доверие и уважение, и всем этим обязаны добронравию и самоотвержению команды.
18 апреля показалась на Нулато первая утка из рода крохалей, 20-го прилетел первый гусь и был убит: плохая примета убить гуся — сторожка; не будет в тот год много птицы, да делать было нечего, гусь последовал на двухсуточный паек одному человеку. С 24-го началась повальная стрельба, и все остальные дни этого месяца мы были сыты. Лежа урочные часы дня и ночи в снежных засятках[291], наблюдая ежедневное прибывание птицы и смотря, с какою любовью каждое творение приветствовало весну, как часто приходило мне в голову, что куда бы это была веселая забава, если б на ней не основывалось наше пропитание. Стрелок я порядочный, но сколько раз удавалось пропускать утку или гуся, заглядевшись, как они играют в светлых водах Нулато или после утомительного перелета беспечно покоятся на прибрежье.
В ночь на 1 мая разлившийся Нулато прекратил броды, и с этих пор добыча наша нередко уносилась быстриною. С 5 мая полетели вереницы белых гусей и журавлей, но выступившая из берегов вода затопила притонные места, а птица, подстреленная на лету, большей частью падала на Квихпак, на милю загороженный торосами льда, выносимого из Нулато.
Наконец, 8 мая в 5 часов 20 минут пополудни, при тихом ветре от NO и +8,75° по Реомюру тронулся лед Квихпака. За первым треском на песчаных середках воздвиглись ледяные горы, во вторую минуту все было разрушено; льды опять громоздились и опять уничтожались — смерть величественно была попираема жизнью. На случай затопления берега и строений от напоров льда все промыслы и пожитки наши были вынесены на крышу; байдара артели находилась в готовности принять нас; но лед пошел безостановочно, и к утру вода, возвысившаяся было первым напором льда, начала падать; небесная синь отразилась местами в реке, берега заплавали, природа воскресла.
Двое суток несло густой лед безостановочно. Вечером 14 мая открылось свободное сообщение с противным берегом на туземных берестяных лодочках. Вода, нагоняемая льдами, пала и 17-го начала прибывать постепенно так называемая «коренная»; с ней понесло лес и хлам — богатство жителя приморья.
Вечером 11-го огласили весну лягушки, и с тем вместе лежавшие до того глубокие снега в лесах исчезли как бы волшебством. На прогалинах и солнцепеках показалась зелень 26 апреля; 1 мая мы встречали щами из крапивы; к 7-му вырезались листочки на тальниках; 9-го развернулись почки ольховника; 14-го распустилась береза; с 15-го я начал собирать некоторые растения в цвете[292], насекомых с 18-го, птиц — в свободные минуты, с начала нашего прибытия в Нулато.
Здесь следует небольшое объяснение: зоолог-препаратор г-н Вознесенский независимо от своих трудов на пользу императорской Академии наук, успел во многих из нас вдохнуть страсть к собиранию естественных предметов в стране, до того времени столь мало известной ученому свету. При отправлении экспедиции на север он сообщил мне первые начала оцепирования[293] птиц и снабдил некоторыми необходимыми наставлениями для сбора насекомых и растений. Выполняя, по крайнему моему разумению, все обязанности, принятые мной добровольно по званию начальника, и неся всю тяжесть труда наряду с подчиненными, я не мог уделять времени столько, сколько бы следовало для составления коллекций страны, вполне заслуживающей внимания человека, посвятившего себя естественным наукам. Признаюсь, этому частью способствовало и мое невежество и весьма много недостаток способов для сбережения того, что приобретено. Так, все собранное мной неполно, несовершенно и разве может извиниться только тем, что заманчиво подает надежду к богатой жатве в крае, нами поверхностно осмотренном[294].
27 мая в четвертом часу пополудни при нашедшей от ONO туче с дождем был первый гром. Термометр Реомюра показывал +15,5°.
К 15 мая был отделан киль большой лодки и поставлены штевни, как следующее происшествие заставило совсем прекратить работы и по необходимости обратить к экспедиции человека, приставленного к ее постройке. Птица пролетела; мы принялись за промысел рыбы. Отправя двух человек на противную сторону для постановки сетей в устье реки Сундакакат, староста артели с моим толмачом поехали вечером осматривать поставленные в речке Нулато сети и, по обыкновению, с ружьями. Староста, находясь на корме и приметя утку, взвел курок на второй взвод, но скрасть не мог, и птица улетела; между тем течением повернуло лодочку в сторону; впопыхах, схватясь за весло, он позабыл отвести курок и как-то при приставаньи к сетям за него зацепился завязками бродовых торбасов, ружье выстрелило и раздробило Курочкину большой палец правой руки. Мне предстояло более труда успокоить оробевшего байдарщика, нежели подстреленного. Тунгус поступил в фельдшера, рану обсыпали pulvis stypticus[295], и палец вложили в берестяной лубок; через два месяца остался один шрам; однако в первые дни мы опасались воспаления; трое суток бедный Курочкин не мог спать; со всем тем во вторую ночь, не желая невольным стенанием нарушать покой своих товарищей, больной подметил гулявшего близ берега бобра и успел его убить левой рукой.
С 16 мая начали спускаться к нашей артели с промыслами, и так как это были туземцы реки Юннака, то мы обходились друг с другом, как старые знакомые; только трое из их соплеменников приезжали с Квихпака. Веселое это племя нас развлекало; песни и пляски продолжались всю ночь, а с зарей все спешили в обратный путь, сказывая, что торопятся встретить верховых жителей Юна, приходящих к реке, только чтоб запастись рыбой.
19 мая спущена на воду неводная лодка, вместо гвоздей шитая вересом. За неимением перки для верчения дыр, ухитрились сделать нечто подобное из сломанного бурава. К 26-му окончен невод, и для удовлетворения своего самолюбия должен прибавить, что эта работа произведена собственно мной. По рыболовству я оказался самым сведущим человеком в Нулато; наглядность этого производства приобрел я в службе на рыбном море Хвалынском. По причине высокой коренной воды, не имея возможности приступить к постановке запоров, с 28 мая мы постоянно в 20 тоней доставали от 20 до 30 сигов, то есть в редкую тоню две рыбы. Этого было бы весьма недостаточно для насыщения 12 человек, 10 собак и 5 щенков, но мы расходовали ветчину, сами убили четырех бобров, столько же купили у туземцев и временем приносили когда утку, когда и пару из расположившихся выводить детей на ближайших озерках.
Туземцам на своих легких берестяных лодочках было довольно удобно подыматься вверх по течению среди леса и хлама, но у нас не доставало для того силы, и мы вынуждены были дожидаться исполнения воды; к тому умеренные, но порывистые ветры из северо-восточной четверти, дувшие постоянно первые числа июня, были для нас противны. Заметя, что суточная прибыль воды на 3 июня уменьшилась, мы расположились отправиться в ночь с 4-го на 5-е.
Вместо Курочкина поступил к экспедиции из команды артели уроженец Калифорнии креол Никифор Талижук, знающий приморский язык и весьма способный понимать все туземные наречия. Мы удостоверились опытом, что собственно подарки туземец не считает ни во что; другое дело подарки после расторжек: тут он полагает, что выторговал вещь, которую получает в придачу. Чтоб не испортить будущности торговли заселения нашего в Нулато и самому примениться к ценности пушных промыслов в верховье Квихпака, я решился взять часть товаров собственно для покупки мехов.
Байдара была разбита на шесть весел по-баркасному; мне приходилось сидеть на корме; править веслом на большом течении тяжело, но недаром составилась пословица «Голь на выдумки хитра»: дверные крючья заменили рулевые, сковородные ручки согнулись в петли, и руль был навешен обыкновенный.
Груз состоял следующий: 21 пуд сухарей, то есть на три месяца, считая по пуду в месяц на человека; 1 пуд 30 фунтов сухарей для угощения туземцев и Татлека, взятого в этот поход толмачом; 30 фунтов ветчины; 131/2 фунта чая; по 8 фунтов сахара на человека; 13 фунтов соли; 18 фунтов пороха и патронов; 1 винтовка; 2 дробовика; 2 фузеи; 6 пистолетов; 4 топора; 1 пальма; чемодан с астрономическими инструментами и палатка.
Собственно из товаров было взято: 20 фунтов табака;, 11 фунтов бисера белого, красного и черного; 80 ниток бус стального цвета; 6 пар серег бронзовых; 24 пары серег со стеклянными под эмаль подвесками; 3 пары браслетов медных; 2 пары железных; 4 гамзы якутских; 75 щелкушек[296]; 40 колокольчиков; 6 гребней роговых; 4 огнива; 3 небольших зеркала; 4 ножа якутских; 9 ножей чищельных; 8 топориков алеутских; 400 игол; 22 перстня медных; 6 трубок оловянных; 517 штук пуклей; 10 пуговиц дутых; 20 пуговиц форменных морских.
В 3 часа утра, найдя близ одного разлога не потопленную площадку, мы остановились для отдыха, пройдя от Нулато не более 4 миль. Течение вообще сильное, при выдавшихся утесистых мысках рвет, как говорится, с огня; один из таких мысов, на протяжении 50 или 60 сажен, мы огребали ровно 40 минут. Вскоре после остановки подплыли к нам три лодки торговцев с реки Юннака; от них к обеду мы поживились журавлем и еще не отвалили с места, как, сдав свои промысла в Нулато, они соединились с нами.
Палатка оказалась тесной для 8 человек, но главное, чтоб не быть беспокоиму от команды при записке журнала и производстве астрономических вычислений, я сшил себе в Нулато полог из крашенины, подобный тем, какие обыкновенно употребляются астраханскими рыбаками. Не замечая больших комаров во время ночи, мы поленились поставить свои палатки и за то заплатили бессоницей. Не сказать о комарах и москитах ни слова — значило бы умолчать об ощутительнейшем мучении, которое привелось нам испытать во время этого похода, мучении, к которому привыкаешь, как к необходимому злу, но не имеешь ни средств, ни воли от него освободиться.
Туземцы избавляются от докуки комаров, держа пред собой головню гнилого дерева. Из нас при начале пути некоторые надевали сетки из оставшегося от очков сита, но удушаемые жаром, вскоре бросили все предосторожности и притерпелись.
В четвертом часу, когда жар несколько спал, мы пустились далее. Быстриной при устье Илькутляля отбросило нас к левому берегу. Следуя вдоль него более мили, нечувствительно заехали в заводь, о которой только тогда догадались, когда увидели, что выход прегражден множеством каршей[298], замытых на косе, в межень выдавшейся почти на половину ширины реки. Возвращаться было далеко, попытались перетащиться по меляку, и усилия наши увенчались успехом. Вплоть к берегу, на песчаном мысу, от которого протягивается коса, стоял запор; туземец вынимал из него несколько рыб. На обходе запора нашел порывом свежий ветер от NNO; поспешили пристать к берегу и от прибоя вытащили байдару на песок — это было к нашему счастью; при выгрузке заметили, что забыли ящик с ветчиной и солью. В ветчине заключался весь наш запас на крайний случай, без соли мы не могли обойтись; сосед-туземец согласился съездить за ними в Нулато.
Мы расположились было на ночлег, как пожаловали две женщины, жены посланного в Нулато. Одна из них привезла мою трубку, забытую зимой на жиле Кахляхлякакат; за такую честность я подарил нравившуюся ей копалку от трубки и две иглы. Приезжие занялись с Татлеком рассказами, я стал засыпать в своем пологе; вдруг необычайный крик на противной стороне заставил нас вскочить. Несмотря на свет северной ночи, по причине тени, отбрасываемой берегами, мы не могли разобщать, в чем дело; гости бросились в лодочки. Татлек выпросился им сопутствовать. Возвратясь поутру, он рассказал нам, что ехавшие с нами торговцы загнали оленя, который вздумал было переправиться на луговой берег.
Дожидаясь забытой провизии, этот день провели на месте.
Пользуясь тихим временем, мы отправились с 5 часов утра и начали тем, что вторично переправились на правую сторону, к временному летнику туземца, ездившего по нашему поручению в Нулато. Жители еще спали, но шум весел поднял всех на ноги. После недолгих переговоров с Татлеком один из проезжающих вызвался провожать нас по Квихпаку, и это было тем для меня приятнее, что Татлек, не быв далее устья Юннака, не понимал и наречий верховых племен. На наш пай досталось фунтов 10 свежего мяса из добытого третьего дня оленя.
Держась правого берега, мы шли протоком между островов и в 5 часов пополудни достигли жила Уныльгачтхох. Жителей никого не было: одни уехали на луговую сторону на промысел ленных гусей, другие для ловли сигов и щук в озерах. Новый проводник сказывал, что от этого места мы долго не увидим туземных жил, и это обстоятельство побудило нас взять из здешних кормовых барабор несколько сухих провизий; взамен положена приличная плата. Познакомясь с туземными обычаями, я мог без опасения брать часть их запасов и в том случае, если б и не имел, чем заплатить. Многие путешественники как наши, так и иностранные приписывают коренным жителям Северной Америки корыстолюбие, как врожденную страсть; это готов подтвердить и я, но только в тех племенах, которые через столкновение с европейцами познакомились с существительными — «богатство» и «нищета». Человек, руководимый природой, подозревает, но не пользуется своим «я». Пример делает много.
Полой водой затопило тальники, растущие на прибрежной лайде, и тем доставило покойное место для байдары, невзирая на засвежевший ветер от NO.
Чтоб как-нибудь легче звать нового проводника, команда назвала его Вторником, туземец скоро выучил свое имя. В ночь замечено, что прибыль воды остановилась.
К 6 часам пополудни стихло, и мы отвалили. Подойдя к утесу Уныльгача, быстротой течения опять были отброшены к левому берегу. Ширина реки в этом месте до полумили. Легко можно сообразить, сколько теряется места на таких перевалах при течении более 5 миль в час[299], и потому не распространяюсь в доказательствах, что к показываемому мной переходу в тот день, в который случались перевалы, чтоб получить точное определение пройденного расстояния, можно безошибочно придать еще половину.
К устью Юннака Квихпак протекает от SO 36° довольно прямым плесом миль 12 длины и одной с четвертью ширины. Многие узкие, но длинные и лесистые островки, скрадывающие ширину реки, соединены между собой песчаными косами, обозначившимися по скате коренной воды. Мы ночевали на левом берегу, при летниках и кормовых бараборах жителей Нокхакат.
Ночью подъезжали к нашему стану три лодочки туземцев Цонагогхляхтен, которые, узнав, что в Нулато достаточно пуклей, отправились туда для сдачи вымененных промыслов.
Идя против течения, временем езды или хода невозможно и приблизительно определить пройденные расстояния. Избегая быстроты течения, лепишься вплоть к самому берегу, следуя за всеми его изгибами; сверх того, зачастую случается, что близ утесов и обрытых течением яров сажен 100 огребаешь долее, нежели милю, идя по заводи. Время перегреба от берега к берегу также следует исключить, и потому, замечая по компасу одни главные плесы реки, я кладу на каждом ночлеге, прямо на заранее составленную карту антретно[300] пройденные расстояния, и сколько то допускает пешеходная опись, обрисовываю берега с означением окружных гор. Астрономические наблюдения дают мне возможность исправлять неизбежные ошибки такого рода описи.
Чтение перегребов столь же утомительно, как и на деле, но я вынужден их показывать в руководство будущим последователям. Не век же брать проводников. Впрочем, и самое плавание советую совершать на байдарках, как на судах более легких и удобных к переноске. Итак, ныне мы начали путь перевалом на правую сторону и через небольшой проток пришли на знакомое жило Токхакат. Мужчины были в отлучке, женщины скудно пропитывались сеточной ловлей сигов. Проведя с полчаса на жиле, мы продолжали плавание то протоками, то рекою и в 4 часа пополудни, по нашедшему от SO шквалу с дождем, пристали к берегу и вытащили байдару для просушки.
К большому моему сожалению, я оставил термометр привинченным к дереву на жиле Уныльгачтхох. В ночь пало воды на 2 дюйма.
Дав несколько проветрить лавтаку, с полдня мы пошли на гребле подле правого берега к утесу Иситля, футов до 150 высоты. Против него довольно обширным островом река разделена на два протока, каждый шириной не более 150 сажен. На юг от утеса к левому берегу прилегает подошвой одинокая сопка Нотагаш футов 600 высоты, составляющая крайнюю оконечность хребта, разделяющего воды рек Квихпак и Иннока, или Шильтонотно. У ее подошвы, при устье небольшой речки того же имени, находится туземное жило Ташошгон. Обогнув утес Иситля, мы ночевали на острове. Воды скатилось 15 дюймов. На небольшой выказавшейся песчаной косе ночью часовому удалось убить пару гусей. Татлек, ездивший на жило к родственникам за бисером, возвратился с одним стариком, от которого, сверх нескольких соболей, мы получили по юколе на брата.
От места ночлега мы шли около 3 миль протоком шириной не более 75 сажен; на выходе из него Татлеку удалось убить гуляющего бобра, который, по существующему у туземцев обыкновению, что каждый зверь, добытый на чужих водах, принадлежит хозяину места, был подарен сопровождавшему нас старику, а от него перешел к нам. Перегребя к левому берегу и пройдя мили полторы, в полдень определил широту места 64°47′27″, долготу по хронометру 157°02′53″. При месте обсервации Квихпак протекает в одном русле с милю шириной. Переждав ветер, дувший до 5 часов вечера, мы еще подвинулись на 21/2 мили по главному направлению к SO 48°.
Вторник отпросился на свое жило за бисером для переторжек с верховыми жителями. По его словам, оно находится на правой стороне Квихпака в вершине небольшой речки, вытекающей из озера, которое снабжает туземцев в довольном количестве рыбой. Байдару вытащили для просушки.
Будучи вынуждены провести двое суток на месте, тунгус и толмач, как умеющие ездить на туземных утлых судах, отправлены с сетками на оказавшуюся косу правой стороны. Я забыл упомянуть, что по весне для разъезда стрельцам мы запаслись двойной берестяной лодочкой, которую для предохранения от частых починок обтянули сивучьим лавтаком; лодочку ведем на буксире. В 3 часа пополудни нашел внезапно жестокий шквал от NO с дождем и громом, палатки сорвало и обрытой пристани как не бывало: мы остались на крутом яре сажен 4 высоты. Нужно ли пояснять опасность таких шквалов на пути! В водополь берега приглубы, отрубисты; прибой разводит в минуту; не успеешь не только вытащить байдары, ниже спасти от подмочки пожитки — захлещет, а на местах, подобных тому, на котором случалось нам расположиться, без большой опасности не выбраться и людям.
И без отлучки проводника этот день привелось бы нам провести на месте. К обеду кое-как переехали стрельцы; привезли трех гусей, и утку, и две штуки рыбы, называемой туземцами чинтагноя. По особому расположению рта русские прозывают ее «под рылом рот». Рыба эта ловится по всему Квихпаку и Кускоквиму, вместе с сигами малого рода, круглый год, но никогда в большом количестве; мясо имеет белое, тело довольно овальное; хребтовое и плавательные перья красные, длиной до полутора фута и менее; образование головы подходит к стерляжьей, чешуя по всей рыбе мелкая; на вкус жидка, не жирна и не в уважении у туземцев.
В половине 8-го утра возвратился Вторник с тремя товарищами; от них куплено два вяленых бобра и до 60 штук недосушенных сигов с порядочным запахом, но к такой пище мы давно привыкли. Покупка обошлась довольно дорого, потому что торговцы, исключая бисер и цуколь, ничего не брали.
Купу гор выше 2000 футов, ту самую, которую Малахов видел на NNO по компасу от места своего возврата, туземцы называют Хольткхагеля. Она от нас на NO 62° в 25 или 30 милях. По другую сторону реки цепь обнаженных, островершинных гор, отстоящая от нас милях в 15 или 20, отделяет племя такаяксанцев от племени юннака-хотана, расселившегося по этим местам Квихпака. Ни те ни другие хребта не переходят.
К 6 часам стихло. Пройдя с милю возле того же берега, перевалили к правому; ночевали, войдя в довольно узкий проток, обсыхающий пред рекоставом. Гора Нотагаш видна с места ночлега на NW 80°, в 7 милях.
Воды скатилось более сажени. На выходе из протока мы несколько раз становились на каменистую косу, состоящую из голышей гранитных пород. Переправясь к левому берегу и оставя за собой порядочную речку Нотаглита, по словам туземцев, мало изобильную бобрами, в полдень определили широту места 64°42′44″. Горы Хольткхагеля пеленговали на NO 53°. Вытекающая из них речка Цумянуга («Еловая») находилась прямо на севере от обсервованного пункта. По словам Вторника, по этой речке много промышляют бобров; в миле от ее устьев кверху тянутся по правому берегу сажен на 300 песчаные утесы футов до 200 высоты; туземцы называют их Банкатаньего; это крайний пункт поисков Малахова по Квихпаку. Мы ночевали на каменистой лайде левого берега, пройдя мили две за утесы.
Река, протекая от юга, в этом плесе разбита многими островками. Перегребя на правую сторону и пройдя одним из протоков мили 4, мы подошли к горам и давно желанному бечевнику. Крайний яр прибрежной цепи гор правого берега туземцы называют Ламынчихтен («Брусковый»), согласно сложению его горнокаменных пород. Квихпак в этом месте до полуторы мили ширины в русле. На южном берегу, несколько восточнее утеса, виднеются зимники жила Тлялилькакат. По словам проводника, туземцы этого жила суть последние постоянные обитатели на берегах Квихпака; далее к верховью племена, рассеянные по материку, выходят к реке только запасаться рыбой.
Квихпак от мыса Хамынчихтен до устья Юннака протекает по обширной низменной равнине, усеянной множеством небольших озер, из которых имеющие истоки в реку изобилуют рыбой. Отроги хребта, разделяющего притоки Квихпака от Иннока, выдаются к левому берегу реки сопкой Нотагаш; но далее к востоку тянутся за параллель мыса непрерывным кряжем фут до 1000 высоты. Утес Иситля, состоящий из крупнозернистого песчаника, есть оконечность невысокого ряда холмов, простирающихся от горной купы Хольткхагеля. На всем этом протяжении река редко где менее мили шириной, но местами разбита островами на многие протоки, из которых одни в межень совершенно обсыхают, другие, напротив, очень глубоки.
Крупный еловый лес, тополь, береза в два и три обхвата, осина, ольховник, тальники четырех видов опушают берега реки, но не простираются внутрь материка далее 10 миль, разве только по побочным речками горным разлогам. Строевой листвени не видно, но дюйма четыре в диаметре попадается купами по обоим берегам Квихпака, на сухой тундре. Из плодовых кустарников растет по лесу множество черной и красной смородины, малины, шиповника и калины; из съедобных растений на угорах мы собирали в изобилии лесной дягильник (Angelica sylvestris) или пучки; тучи комаров не пускали на гербаризации далеко от берега.
Выйдя на бечеву, мы отдохнули: я от бессменного и скучного управления рулем, команда — от часто напряженной гребли. До обеда мы прошли бечевой около 8 миль по главному направлению к NO 77°; в полдень обсервованная широта 64°39′22″, долгота по хронометру 156°27′.
Северный, нагорный берег состоит из яров от 200 до 300 футов высоты, покрытых свежей зеленью и лесом; Квихпак близ мили ширины протекает величественно в одном русле. На многих угорах видны раскрашенные разными фантастическими фигурами ловушки на росомах: туземцы полагают, что дух жизни ниспосылает лучшую добычу тому, кто имеет в красивом виде оружие и другие принадлежности промысловой части. В 5 часов пополудни гроза и ливень принудили нас остановиться в 5 милях от места обсервации. Температура воздуха чувствительно изменилась. Ночью пала холодная роса; от нее на некоторое время пропали комары.
Чтобы размять ноги, я с самого утра шел берегом. Идти порожнему — не то, что тащить какое бы то ни было легкое судно. И вот, разговаривая с проводниками на русско-инки-лико-чнагмютском языке, мы ушли от своих за полмили. Время подходило к обеду. Оглядывая место, удобное для обсервации, я увидел за милю впереди едва расстилавшийся дымок и указал его Татлеку. Тот приподнялся из лодочки, всмотрелся и затянул было свое: «г-э-э-э-э!», соответствующее нашему «ау!». На спрос мой о причине крика я получил в ответ, что то должны быть люди с реки Тлегон, то есть вершины Иннока, и приказал молчать: мне хотелось врасплох найти на отдыхавших. Подойдя ближе, мы сосчитали шесть одноместных и две семейных лодочек. Имея при себе пару карманных пистолетов, я не поджидал байдары. Под навесом нескольких ветвей, едва защищающих от солнца, накрытые оленьими одеялами, дикари покоились крепким сном; несколько собак, особой от ездовых породы, привязанные к кустам, поджимали под себя хвосты; нарты, лапки, саки, морды и прочие домашние принадлежности северного хозяйства раскиданы были там и сям. Не доходя сажен 20 до стана, проводники не утерпели, гаркнули свой привычный оклик, и вмиг до дюжины человеческих фигур всех возрастов, очертя голову, бросились кто куда попало; один из них кинулся было за копьем, но, запутавшись в рыболовной сети, полетел вверх ногами. Действие переменилось. Перепуганные бедняки принялись смеяться над собратом и совершенно успокоились после рассказа Вторника, что русский тойон идет дарить тех, которые продают бобров его землякам. Такой предлог и словом и делом был распускаем мной с начала прихода в Нулато, чтобы при обозрении здешнего края отклонить всякое подозрение торговцев реки Юннака, которым стороною подсказывали сметливые улукагмюты настоящую цель наших походов и исследований.
Вот сущность рассказа дикарей об их стране. Но чтоб не понести нареканий в будущем, считаю долгом объяснить, что все сведения, собранные мной как здесь от туземцев племени тлегон-хотана, так и от встречаемых впоследствии, доходили до меня следующим порядком: на мои вопросы туземцы отвечали Вторнику, тот пересказывал Татлеку, этот толмачу-креолу нашей калифорнской колонии, а этот последний мне. Таким образом, и верно переданные показания могли быть искажены через изустные передачи толмачей, едва понимающих друг друга.
«За этими горами, — рассказывали дикари, показывая на полдень, — есть река Тлегон, или Иннока, по которой живет наше племя, или родственники (что у них одно и то же); истока реки не знаем потому, что в ту сторону не ходим[301]. Наша река менее этой, но по ее притокам промышляем бобров и выдр довольно; в лесах достаем много соболей; лисицами славится наш край. Промысла свои вывозим сюда или спускаемся вниз по своей реке и меняем тамошним жителям за белый и черный бисер, цукли, железо и табак. Знаем еще, что южнее нашей течет другая, большая река, и некоторые из наших соплеменников достают оттуда, между прочими вещами, и такую же одежду, как и на вас. На реку Юна переходим в разных местах, после оленьей охоты по настам; здесь строим лодочки, промышляем по протокам бобров, сушим юколу и по первому снегу возвращаемся к себе. Больших жил у нас нет, а живем, где кому пригляднее».
Я просил указать направление переноса, по которому они вышли к Квихпаку, и они показали на OSO правого компаса. Известно, что расстояния мест коренные жители Северной Америки меряют числом ночлегов или привалов; и так десять стоянок насчитывали мне туземцы Тлегона в течение своего перехода на реку Юна, но, познакомясь с многословием их рассказа, нельзя положиться на это счисление; мы испытали, что ихнее «далеко» близко нашему «рукой подать».
Дикарь, рассказывая о своем пути, ничего не пропустит: места, на котором курил трубку, пил воду, видел какого зверя и прочая, и при каждом таком происшествии загибает палец счета отдыхов или остановок. Надобно иметь особенную сметку и тому, кто их несколько понимает, а мне, считающему загнутые пальцы, по совести, можно ли брать на себя авторитет и утверждать положительно, что 10 становьев составляют 10 дней перехода? А на подобных заключениях о дальних и малоизвестных странах сколько есть прелюбопытных путешествий!
Оставив дикарей, мы прошли после обеда еще около 8 миль по этому же направлению; на пути видели труп молодого сохатого, или лося, вероятно, утонувшего во время полноводья.
Идя подле горы, мы ощущаем еще одно удовольствие, которого не имели со времени вскрытия реки: пьем чай, настоянный на прозрачной воде многочисленных горных потоков. Припомните, чай и сухари составляют зачастую единственную нашу пищу. Намекнув на воду, я должен прибавить, что вода Квихпака не имеет ни молочного цвета Куры, ни красноватого Аракса, но изжелта-серовата и на трехведерный бочонок в 3 дня дала почти 1/6 отстоя; впрочем, вода Квихпака, как и благословенной матушки Волги, весьма здорова. Эти наблюдения произведены были во время пребывания нашего в Нулато; в исходе мая, с заморозками, вода становится чиста.
В первом часу за полночь подплыли к нам в числе шести лодочек три человека мужчин и три женщины с двумя грудными детьми, также племени тлегон-хотана. Разменявшись подарками, гости просили позволения выполнить свой религиозный обряд встречи. За исключением часового, остальные спали, но я полюбопытствовал узнать, в чем состояло дело. Отыскав восток, мужчины стали в линию, лицом в ту сторону. Крайние молодые туземцы, выдернув из кос ястребиные перья и держа их в обеих руках, запели одну из незнакомых нам песен, слегка наклонясь всем телом вперед и в такт голоса приступая на правую ногу; средний, пожилых лет со всклокоченными, орлиным пухом посыпанными волосами, после первых звуков начал дико озираться во все стороны, скоро зашатался и в судорожных движениях сначала бормотал какие-то слова, потом залаял, затявкал, завыл по-волчьи, закричал по-вороньи, по-сорочьи…; пена клубом била из его рта… Пляска продолжалась минут десять, и дикари уехали. Мне стало грустно: что это, думал я, просто ли обычайная пляска или еще черта связи человека с миром невидимым. Заснув в четвертом часу утра, я забыл отдать приказания о походе.
Ребята, рассудя, что вчера я долго писал и беседовал с проезжавшими, вздумали дать мне отдых. Я проснулся близ 8 часов, побранился и остался до полдня для наблюдений. Широта места найдена 64°42′01″, долгота по хронометру 155°49′50″. Мы ночевали, пройдя бечевой с лишком 10 миль; пробовали было ставить парус, но по быстроте течения без всякого успеха. Байдару для просушки вытащили на берег.
Молекожитно, пред впадением своим в Квихпак, разделяется небольшим лесистым островком на два устья, из которых каждое до 50 сажен ширины. Пред ними, занимая почти половину ширины Квихпака, лежит обширная россыпь, обставленная множеством обмелевших каршей. Самый Квихпак в этом месте суживается до 300 сажен; отрубистые утесы красноватого с белыми прожилками порфира, выступающие прямо из воды, протягиваются мили на две по его левому берегу.
Устье Молекожитно от последней обсервации лежит милях в 8 к NO 80°. Исток ее, по словам проводника, составляется из горных потоков, стекающих с восточной стороны горной купы Хольткхагеля; светлая вода речки удостоверяет в каменистом грунте русла; течение в водополь должно быть весьма сильно. Молекожитно считается одна из изобильнейших бобрами.
Переправясь к левому берегу, мы подвинулись еще на 7 миль к речке Минхотлятно, на устье которой и расположили свои палатки. Видя, что вход в нее загорожен туземными сетями, в первый раз опустили свои. В ночь к нам попало четыре средние нельмы, четыре щуки, максун, морской сиг и чинтагноя, но за эту добычу пришлось поплатиться тремя лучшими сетками, которые были изорваны щуками огромной величины.
На правом берегу, верстах в двух выше нас, был виден обширный стан туземцев. Вскоре после нашей остановки отделилось от него семь лодочек. Подплывая к нам, дикари с любопытством рассматривали байдару, палатку и нас самих; но войти на берег не решались. Татлек не понимал их наречия; проводник был занят постановкой сеток. Несколько ниток бисера открыли сообщение; чай, сахар и ласковое обращение скоро уничтожили всю робость туземцев. Один из них, пользовавшийся уважением товарищей, подарил нам пару свежего хайка; это была первая морская рыба, которую мы увидели в то лето.
Встреченные нами туземцы проживают в верховье Минхотлятно отдельными семействами, добывая себе пропитание в горах промыслом оленей и сохатых и рыбной ловлей в многочисленных озерах; видом и одеждой нисколько не разнятся от племени тлегон-хотана, с которыми хотя и состоят в непосредственных сношениях, однако довольно явственно отличаются наречием.
Черный бисер, проволочные кольца и другие железные вещи, выпускаемые только для туземного употребления из редута Колмакова, свидетельствуют о взаимном сообщении племен, обитающих между Квихиаком и Кускоквимом.
Минхотлятно имеет беловатую воду, тихое течение, песчаные берега. По словам туземцев, протекает от полдня и в вершине изобильна бобрами. Сторона, ею орошаемая, лесиста, богата соболями и росомахами. На устье ширина речки до 30 сажен.
В 6 часов утра мы были на стане дикарей, состоящем в числе 46 душ обоего пола, из которых 11 человек было взрослых промышленников. Туземцы, зная понаслышке о дальности полета русской стрелки (так они называют ружья), просили нас показать действие огнестрельного оружия. Я приказал выпалить из винтовки рикошетом по воде. Надобно было видеть удивление туземцев, когда вслед за вспышкой показались брызги, означаемые скачками пули; но они еще более были приведены в изумление, когда на лету я убил ласточку и при рассматривании они не нашли никакой видимой раны.
От речки Минхотлятно характер страны изменяется. Цепь гор левой стороны Квихпака переходит в холмистую тундру, усеянную озерами. Нагорный хребет, острые игольчатые вершины которого обнаруживают гранитное сложение, отходит мили на три от берега, образуя широкие разлоги, по дну которых струятся многочисленные потоки. На дальнейших отклонах этого хребта виден был во многих оврагах и размоинах снег, и проводник утверждал, что он в редкое лето совсем стаивает. Самое прибрежье, вместо каменистой лайды, способной для бечевника, заменяется низменным берегом наносной или намывной иловато-глинистой почвы, что объясняется и видом самого прибрежья, которое выше внутренних мест.
Пройдя 13 миль от стана туземцев Минхотлятно и найдя удобное место для поиска за оленями, мы остановились и вытащили байдару на берег. Необходимость прокормления была причиной таких остановок, весьма для нас и скучных и тягостных. Но, зная всю трудность доставки тяжестей из Михайловского редута, я не мог расходовать сухарей более определенного количества, весьма недостаточного для поддержания сил человека, находящегося в непрестанной физической работе; к этому и судно наше, не смазываемое жиром, требовало особенной сохранности.
Туземцы, встреченные нами на пути в четырех лодочках, принадлежали к племени, проживающему по Минхотлятно. На призыв наш они тотчас подъехали, но, пока не получили небольших подарков, дрожали от робости.
Близ полуночи подплыли к нам пять лодочек торговцев с жила Нокхакат, возвращавшихся после расторжки с верховыми жителями Квихпака. У каждого из них лодочки были набиты соболями и росомахами, и, сверх того, на кормовой части возвышались огромные связки бобров. Не ожидая встретить нас столь высоко и угадывая цель нашей поездки, они казались озабоченными, начали расспрашивать проводников и, узнав, что двое из команды отправлены на охоту, вдруг переменили незадолго до того объявленное намерение относительно возвращения на свое жило для рыболовства, и вздумали было расположиться на ночлег с нами. Для этого некоторые стали подкликать своих товарищей, ехавших в числе десяти лодочек по другую сторону прилежащего островка. Такой их поступок не мог показаться не подозрительным, хотя в числе пяти человек нам нечего было опасаться нападения втрое многочисленнейшего, однако, зная этих туземцев за лучших торговцев, мне следовало обойтись так, чтоб отклонить их от худых намерений, иначе, при некоторой явной неприязненности, оказанной с их стороны, они, опасаясь возмездия, прекратили бы все свои сношения с Нулато и тем немало бы повредили возникающей торговле в том крае. Напоив их чаем и раздав по нескольку листов табака, в котором они нуждались, я решительно воспротивился ночлегу их в одном с нами месте, прикрывшись объяснением, что ночь мы проводим в отдохновении после трудов[302] и потому не в состоянии с ними беседовать. Если же они точно имеют желание остановиться, то указал им на противолежащий остров. Торговцы уехали. Мы были уверены, что явного нападения на нас не последует; со всем тем имели повод опасаться за наших охотников и ночь провели весьма не в спокойном духе.
Рано поутру Татлек отпросился поискать бобров по протокам. Я отпустил, но немало удивился, когда часовой донес, что тот забрал свои пожитки. Казалось явным, что проезжавшие в ночь торговцы сманили его с собой; это же подтверждал и оставшийся с нами туземец Вторник. Я не беспокоился собственно о том, что в Татлеке лишился единственного человека, который мог бы кой-как сообщить некоторые необходимые сведения; мы уже достаточно убедились, что для собрания верных источников о стране необходимо понимать ее обитателей, если не самому, то по крайности человеку, способному сообразить смысл вопроса или передаваемого ответа: беспокоит одна неизвестность; на деле всегда представляется иначе, нежели предполагаем по собранным каким бы то ни было побочным сведениям. Познакомясь несколько с бытом туземцев, их малочисленностью и невоинственным характером, нам для достижения верховья Квихпака оставалось только следовать против его течения. Но меня озаботило то, что поступок Татлека мог иметь неприятные следствия на торговые операции нашего заселения. Мои опасения подтвердились признанием Татлека, возвратившегося в сопровождении своего зятя близ 6 часов вечера. Тот, будучи в хороших связях с управляющим Нулато, отговорил его от такого поступка. Я не выговаривал Татлеку, но не скрыл от него, что худо бы он сделал, если б явился без нас в Нулато, потому что был бы задержан вместе с семейством, а в случае нашего невозвращения осенью был бы отправлен в редут. Впрочем, с этих пор я приказал тайно замечать за обоими проводниками, но это было напрасно: простоватый Вторник, сытый, одетый в красную рубаху, размазанной киноварью, обсыпанный орлиным пухом и украшенный бисером и пуклями, не помышлял оставлять нас; Татлек особенной услужливостью, видимо, старался загладить свою опрометчивость.
На косу противолежащего островка ввечеру пристали три лодки: одна семья туземцев речки Ноггойя («Лягушачья»). Старик, подъехавший к нам, подарил каждому по хайковой юколе и сказывал, что вверху все бобры откуплены торговцами с реки Юннака. Но когда мы ему объявили, что идем собственно для осмотра местности, то этого он никак не мог взять в толк и только качал головой.
По меридиональной высоте солнца определена широта места 64°53′51″, долгота по хронометру 154°43′47″ к западу от Гринвича. Река в этом месте разбита довольно значительными островами на многие протоки, так что настоящие берега отстоят друг от друга мили на три. Иные протоки не шире 75 сажен и почти во всю ширину прорезаны каменистыми россыпями. Все острова состоят из наносной почвы. Вода в реке так мутна, что на глубине полутора футов не видно дна.
Еще одна семья туземцев Ноггойя подъезжала к нам; они спускаются ниже для приискания удобного места для рыболовства.
В 10 часов вечера возвратились стрельцы, о которых я начал было серьезно беспокоиться; они принесли оленью матку весом около 3 пуд. Будучи во весь поход вполсыта, мы запировали. Один из охотников принес веточку рябины в цвету. Здесь впервые мы увидели это деревце, но впоследствии находили его и в Нулато, и в Икогмюте по нагорной стороне Квихпака, в разлогах и горных падях. Рябина растет во всем этом крае кустарником не выше полутора саженей.
Дав отдохнуть стрельцам, мы с половины двенадцатого до 7 часов вечера, идя под парусом с полным ветром, по быстроте течения прошли не более 15 миль и становились дважды на каменистые середки; огибая одну такую же кошку, едва не были залиты волной.
На косе, прилежащей к месту нашей остановки, впервые нашли дикий лук, Allium сера. Можно представить себе радость команды, когда в нем она нашла что-то родное. Тотчас набрали и насолили все деревянные посудины, употребляемые и вместо суповых чаш, и для вычерпывания воды из байдары. Близ полуночи дождь принудил вытащить на берег наше кожаное судно.
До сего времени мы ознакомились с трудностями плавания на байдаре по этой весьма быстрой реке, но никак не полагали, чтоб трудности могли возрасти до того, чтоб вовсе остановить наш ход вперед; между тем мы стояли у этой грани. Чтоб вполне удостовериться в этом для нас весьма неприятном событии, нам предстояло опытом убедиться в другой неудобности плавания на таком судне. Там, где, как на Алеутских островах и вообще по прибрежью Берингова и Ледовитого морей, достаточно жира морских животных для смазывания, байдара, то есть ее обшивка, довольно долгое время может сопротивляться влиянию воды. Но как с начала постройки нашего судна нам не удалось довольно хорошо промазать его лавтак, то, несмотря на достоинство своих маклячьих шкур, он несравненно скорее размокал и ныне, в наступившую дождливую погоду, если б продолжать плавание, то обдаваемый водой и с внешней и с внутренней стороны, мог бы подвергнуться быстрой прелости или гниению.
Повторяю, я был новичок в обращении с судами такого рода; постройкой байдары последовал буквально данному мне наставлению в инструкции и здесь этот случай привожу единственно для предостережения собрата: хорошо тому, перед кем видимы ошибки или неудачи предместника. Много, много еще предстоит раскрыть в нашем уголке Америки. Вот байдарка[304] дело другое; байдарка это поистине chef d'oeuvres жителя Севера. Закрытая сверху, она всегда суха, легка, удобна для всяких действий, а главное, сподручна для переноски; на байдарке из залива Нортона достаточно приказания, чтоб явиться на волнах Гудзонова залива за одно лето. Но байдарку я узнал годом позже. Надобно сказать и то, что из команды экспедиции всего было двое, которые умели ездить на этих валких судах, и ни одного, кто сумел бы ее хорошо построить. И при систематическом обучении горе без опыта; а опыт достается временем, случаем, обстоятельствами; и присмотрясь, вначале выходит и криво, и косо, и неправильно. Сама инструкция, мне данная, представляет доказательство, что вся наша экспедиция должна быть опытным собранием материалов или вовсе неизвестных, или недоведанных, или затерянных.
Ввечеру подъезжала к нам на двух лодочках семья туземцев Ноггойя. От них купили две росомахи для проводников по уговору, на парку соболей и два сохатиных ровдуга[305]. Бобров, привезенных ими, торговали проводники, и хотя не сошлись в цене, мы не решились перекупить. Для нас достаточно было знать, что за эти меха торговцы предлагают дальним племенам почти втрое менее того, что получают сами при перепродаже в Нулато. К вечеру прибыло воды 7 дюймов.
Видя достаточную прибыль воды, проводники начали приготовлять небольшие шесты, фута 4 длиной, посредством которых они проходят по быстрым россыпям. На спрос мой по этому случаю Вторник объявил, что невдалеке от места нашего становья начинается ряд россыпей, продолжающихся до устья реки Ноггойя. Как далее они простираются, он не знает, потому что ездить не удалось, но слыхал от своих земляков, что от предлежащей перед нами вверх по Квихпаку в обыкновении ездить упираясь шестами, по причине каменистого грунта и быстроты течения реки. Мы также приготовили по два шеста на сторону; но этот труд должен был пропасть даром перед покушением пройти первую из россыпей, которую можно было бы назвать порогом, если бы она не имела видимого отлогого ската.
Пройдя около полутора миль, мы подошли к россыпи, или перебору Огромные валуны гранитовых пород и замытые деревья казали вершины свои несмотря на то, что в течение последних четырех суток воды прибыло с лишком на 3 фута. Шум скатывающейся и прорывающейся воды был слышен далеко до въезда. Вступив на перебор, через целый час усиленной гребли мы не выиграли ни шагу; пробовали толкаться шестами и едва удерживались на месте. Вздумали обойти по затопленной косе правого берега, но, выехав из заводи, течением были брошены на камень и едва выбрались без повреждений. Обвести бечевой по отдаленности берегов не имели средств. Пробовали дать проводникам бечеву, чтоб с лодочек завести и закрепить за торчащие камни или деревья, но ни один из них не был в состоянии справиться с течением. Еще раз пытались подняться на гребле — тщетно. Оставалось обнести байдару по ту или другую сторону, но по левой предстояла совершенная невозможность, потому что сама россыпь составляет соединение кос двух островков с такой же протягивающейся от правого берега; по другой следовало спускаться почти до места нашего становья и оттуда ладить дорогу на протяжении почти 2 миль; такая работа была не под силу. Проводники во время последних наших усилий прошли вплоть берега на шестах и скрылись; им выпалили из пистолета в надежде, что поймут сигнал, и разбили палатку на прежнем месте.
Нам не удалось, но мы уверены, что если б не возвышение воды и вместе с тем не усиленное течение, байдару можно бы было перенести через эту преграду, потому что в обыкновенное время так поступают туземцы со своими лодочками. Выжидать время я не мог, тем более что нам предстояло в других местах исполнение дальнейших поручений.
Здесь почитаю приличным поместить сведения о внутреннейших странах наших американских владений, собранные нами от туземцев речки Ноггойя и торговцев племени юннака, посещающих берега Квихпака несколько далее за упомянутую речку.
Речка Ноггойя вытекает из обширного озера, соединяющегося со многими другими, вливается в Квихпак с левой стороны, то есть от юга; ширину имеет до 50 сажен; устье от истока отстоит на день езды, следовательно, милях в 30 от озера. Многочисленнейшие туземные зимники находятся при истоке речки; впрочем, достаточно жителей проживает и по берегам озер, изобилующих рыбой. Высоких горных кряжей в стороне, занимаемой этими туземцами, нет, но по правому берегу Квихпака тянутся за горизонт островершинные обнаженные пики. Вершину Квихпака они не посещают, и я не мог добиться удовлетворительного ответа, самую ли реку Квихпак они называют к верховью Мынкхатох («Большое озеро») — или выводят из него ее исток. Вторник, мало понимающий их наречие, объяснял нам, что река к верховью столь обширна, что с одного берега не видно противоположного. Другие торговцы, виденные мной впоследствии на пути в Нулато, сообщали, что за речку Ноггойя они ездят по Квихпаку на расстояние четырех ночей, около 60 миль, и что речка местами широка и разбита островами, местами протекает в одном русле и имеет бечевники, но вообще быстра, мелка, перерезана россыпями, а далее предела их поездок имеет пороги. Жителей по берегам встречают не в большом числе, и то выходящих для рыболовства с вершин побочных речек. От места нашего возврата до истока Квихпака, который выводят из озера, полагают расстоянием в полтора раза пройденного нами от Нулато, то есть в 300 миль с лишком.
В стране, занимаемой племенем ноггой-хотана, главнейшее пропитание туземцев состоит летом в рыбной ловле, зимой в поисках за сохатыми («ттанника») и оленями. Бобрами, соболями и росомахами страна их весьма изобильна.
Место нашего возврата по полуденной высоте солнца определено в широте 64°56′07″ и долготе по хронометру 154°18′45″ западной от Гринвича; склонение компаса по азимуту 31°46′ восточное. На яру двух сажен высоты в память нашего пребывания поставлен крест с означением года и числа. Крайний предел возвышения воды в водополь заметен по черте, несколько высшей сажени от иловатой почвы прилежащей лайды. Горы берега представляют в этом месте довольно широкий разлог и отстоят в 8 милях от берега; холмов левого не видно за многими островами.
Поутру подбежала к нашему стану туземная собака из породы приморских, или чукотских, но не решалась подойти к нам, опасаясь болонки, не отставшей от Дмитриева во время перехода его из редута в Нулато. Все рыло ее было утыкано иглами дикобраза, и невозможно было смотреть и слышать ее болезненного стона. Талижук, как ловкий калифорнский бокер, накинул на нее аркан; иглы не превышали длиной трех дюймов и толщиной вороньего пера. Произведя операцию, мы взяли собаку к себе, полагая наверное, что она оставлена кем-нибудь из низовых торговцев. Предположение наше оправдалось, и хозяин ее, встреченный нами близ устья Юннака, остался нам весьма благодарным.
После полудня, не дождавшись проводников, пустились вниз по реке и ночевали, не доходя 5 миль до речки Минхотлятно.
На стане Минхотлятно затопило все запоры, и мы не могли достать ни одной рыбы. Зато старик, поселившийся по левому берегу у утеса, против Молекожитно, продал нам три вяленые чавычи. Его товарищ привозил напоказ старое шерстяное одеяло с черными коймами, объясняя, что получил его от южных жителей. Впоследствии на Кускоквиме мы убедились, что редут Колмакова производит всякими европейскими материями довольно выгодную мену с тамошними жителями, которые в свою очередь передают их с большими барышами верховым обитателям реки Иннока.
При следовании по водам, занятым племенем тлегон-хотана, нас встречало человек 40 мужчин и женщин этого народа, кто с юколой, кто с пушными промыслами. За меха мы платили по цене, определенной в Нулато, чтоб тем самым приохотить и этих туземцев спускаться в наше заселение.
Надо признаться, что когда мы шли без проводников, туземцы этих мест обращаются с нами как-то свободнее и радушнее; несут и везут провизии, у кого какая есть; не опасаются, показывают разом большое количество промыслов; не торопятся оставлять нас; говорливее и знаками и словами. Конечно, это может быть отнесено к тому, что они с нами ознакомились, но равномерно и первоначальная их дикость или несообщительность может быть приписана влиянию или наговорам проводников, у которых мы невольно состояли как бы под некоторого рода опекой. И это должно продолжаться до тех пор, пока сами мы не научимся языку инкиликов столько, что, как называется, будем порядочно разуметь или слышать одно из наречий этого народа. Живой пример тому наши соседи Ново-Архангельска, колоши: доныне ни один из толмачей, взятых из их племени, не передаст в настоящем виде ни вопроса, ни ответа беседующих.
Спускаясь вниз, на летниках у мыса Хамынчихтен мы нашли в сборе всех жителей жила Тлялилькакат. Шквал от оста с дождем вынудил нас остановиться и вытащить байдару для сохранения груза. Туземцы не замедлили с посещением. Главнейших мы видели весной в Нулато, следственно, обязаны были обойтись как с знакомыми, то есть поить чаем и кормить сухарями. Этот довольно невыгодный для походных людей обычай введен в Нулато с начала основания временного заселения, в 1838 году, и введен по обстоятельствам невольно. Староста, проживая в туземной бараборе, давал чашку хозяину, у которого стоял на постое, или кому другому за какую-либо особую работу. Приходившие с реки Юннака просили обыкновенно мамыса, «есть», и, чтоб этих торговцев приохотить, команда делилась последним куском и сама голодала при весеннем распутье. В течение времени завязались знакомства, и в прошлую зиму неоднократно мне случалось слышать, как богатый торговец, притаща нарту бобров, кричал смело: «Дерябин! Чайник!» Он был уверен в хорошем приеме.
Вскоре после полудня мы получили весьма странный визит: все женщины жила от старух до малолетних девочек пожаловали к нам в гости, к сбитню из сахарного песка и перца; я прибавил горсти две сухарей; сладкая вода понравилась посетительницам, но сухари отведывали только из любопытства. Пробыв с нами около трех часов и получа небольшие подарки, они нас оставили, и вслед за ними собрались мужчины. Один из них привез гвоздь, выдернутый из фалшкиля небольшой девочкой; часовой видел ее проказу, но мне не хотелось нарушать доброго согласия с гостями; за честность я подарил ему алеутский топорик; у других купил несколько бобров.
В числе посетительниц девушку лет 15 с полным розовеньким личиком, черными глазами навыкате и правильными соболиными бровями считаю в числе двух исключений из всеобщей некрасивости женщин инкиликских племен. Все они были вымыты, вычесаны, в лучшей одежде; все были развязны, словоохотны, милы по-своему, но обращения нисколько не предосудительного; статься может, что поджидали от нас первого шага. Расспрашивая об этом происшествии Татлека, я получил в ответ, что это знак полного расположения и доверия. От нашей воли зависело, как им воспользоваться. Впрочем, установленного обыкновения насчет таких посещений между собой у них не существует.
Спустясь к устью речки Нотаглита, по причине дождливой погоды остановились. Против нас, на оказавшейся после полноводия косе, был разбит стан родичей Вторника. По дождливости лета они жалуются на худой успех своего рыболовства и предсказывают себе голодовку. Со всем тем нам удалось достать от них для смазки байдарского лавтака кружки две сигового жира.
Сушили байдару. К обеду соединились с нами проводники. Они доезжали до устья Ноггойя и привезли оттуда несколько бобров. Не имея более надобности во Вторнике, я с ним рассчитался и за доброе его поведение откупил привезенный им промысел. К вечеру один из служителей экспедиции начал жаловаться на озноб и головную боль: он объелся зеленых ягод смородины. Не предвидя, чтобы такой казус мог с кем-либо случиться в этом походе, я не запасся потребными лекарствами и для предупреждения горячки, которая в ночи открылась бредом больного, нашелся вынужденным поспешать в Нулато и тем оставил намерение осмотреть в летнее время реку Юннака.
С 5 часов утра мы пустились в путь. В проезд мимо жила Ташошгон купили до полусотни ленных уток и четыре десятка недосушенной хайковой юколы. Главное собрание рыболовов, выехавших с реки Юннака, находилось на летниках, близ которых мы провели ночь с 8-го на 9-е прошлого месяца. Семеро туземцев, узнав о нашем следовании в Нулато, последовали за нами с грузом пушных промыслов. Взяв на жиле Уныльгачтхох оставленный термометр, в 7 часов прибыли к нашему заселению и нашли в нем все благополучно.
Первые дни по прибытии нашем в Нулато я занимался проверкой хронометра[306], приведением своего журнала в порядок и надсмотром за больным. После различных исправлений на байдаре команда помогла заселенным по рыболовству и отстройке неконченных строений; двое стрельцов временем привозили различную дичь. В двадцатых числах мы располагали оставить это место, как следующее обстоятельство отложило нашу отправку до августа.
При нашем возвращении из похода мы нашли на устье Нулато человек 70 из племени такаякса, приготовлявшихся ставить запоры по речке. С 9-го по 12-е, за исключением одной семьи, все разъехались, говоря, что большие воды препятствуют рыболовству. 13-го вечером одна из туземок, собиравшая ягоды близ утеса Тлякынтыт, прибежав в испуге, сказывала, что видела в горах налейгмюта. Мы не обратили на это внимания; туземцы как бы перетрусились; 15-го повторилась та же история через двух женщин. Я с одним человеком команды нарочно осматривал окрестные места; но никого не видел. Наконец, 19-го Татлек неожиданно передает старосте одиночки, что все соплеменники инкиликов-улукагмют, то есть жители Такаякса и низовых жил Квихтака до Ттутаго, изменяют место расторжек с племенем юннакахотана и на днях, вместо того чтоб, сообразно прежних годов, собираться в Нулато, отправляются навстречу к ним к устью Юннака. При этом объявлении казалось весьма вероятным слухи, распускаемые насчет налейгмют, отнести к новому коварству улукагмют и такаяксанцев; может статься, по отбытии экспедиции они сами имели в виду истребить или поджечь наше заселение и впоследствии прикрыться делаемыми предостережениями. Как бы то ни было, имея богатый сбор пушных промыслов, староста артели просил нас обождать отправлением до возвращения этих торговцев и расторжки. Как через это обстоятельство я мог ближе ознакомиться с состоянием туземной торговли, то и исполнил его желание.
Рано утром 20 июня мы увидели 42 лодочки, пробиравшиеся под левым берегом мимо заселения. Сигнал из погонного мушкетона с боевым патроном заставил их немедля приворотить к нам. Ни я, ни артельный староста не имели права препятствовать сношению туземцев между собой, но со времени учреждения постоянного заселения в Нулато мне казалось необходимым положить основание нашему влиянию на край вообще: такаяксанцы в прошлое лето произвели страшное убийство жителей, проживающих близ отклонения от Квихпака протока в реку Иннока; из убитых многие вели выгодные сношения с редутом, притом такаяксанцами был произведен грабеж нашей юколы в Уналаклике.
Обстановка везде и на всех производит эффект, и потому вся команда поставлена была в ружье. При вызове участников убийства 17 человек отделились от прочих и, дрожа всем телом, указывали на одного тунгака как на главного предводителя. Забавно было смотреть, как этот старик искоса поглядывал на качели, считая их виселицей. Зная, что всегдашним ласковым обращением не выиграешь в мнении дикарей, я принял грозный вид и высказал им, чтоб они на будущее время не осмеливались предпринимать никаких неприятельских действий против наших друзей; потом высчитал коварные поступки всего их племени с прежними нашими отрядами, припомнил сожжение бывшей одиночки и двукратное их покушение на жизнь служителей Компании, провожавших транспорт; наконец, после обещания соответственных наказаний за малейшие поступки против учрежденного заселения, переменил гнев на милость, благодарил за дружественное расположение в течение прошлой зимы и распрощался, как с добрыми приятелями. Конечно, все это была простая и пустая сцена. Мы сами видели, что в случае и нашей погибели от этих полуварварских народов не с кого было бы требовать удовлетворений как потому, что у них не существует ничего подобного гражданским учреждениям, так и ради той истины, что во всем свете нет уголка, в который бы проникло просвещение без утраты нескольких отдельных лиц.
21 числа несколько туземок, прибежав к нам, сказывали, что видели одного налейгмюта на устье Нулато, близ кормовых барабор. Мы отвечали, что понимаем, в чем дело, и не верим их выдумкам; с той поры слух о налейгмютах прекратился. В зиму на 1844 год торговцы, приходившие с реки Юннака, продолжали рассказы о враждебной наклонности своих приморских соседей, но пребывания их в окрестностях Нулато не подтверждали.
В объяснениях с такаяксанцами я забыл завести хронометр и, пустив его в ход, занимался в последующие дни определением его состояния. Команда помогла артели заловом до полутора тысяч сигов, срубкой кухни и бани и очищением леса и кустарника, окружающих строения. Таким образом, заселение было приведено в безопасность от нечаянного нападения, доступного летом из-за лесов, в особенности при разъединении команды на необходимые работы по запасу провизии.
30-го проехали все торговавшие с племенем юннака-хотана. Многие из них сдали половину скупленных ими промыслов в нашу артель, да и другую половину повезли с собой единственно в обмен тех предметов, которыми не ведут оборотов наши заселения.
Нулатовское наше заселение находится в 64°42′11″ широты и 157°58′18″ долготы к западу от Гринвича, на правом берегу Квихпака, в четверти мили выше устья речки, по которой оно так прозвано. Низменная равнина, заключенная между этой речкой и утесом Тлякынтыт, образованием своим, видимо, обязана наносам. Окраины ее или берега к стороне Квихпака, от 15 до 18 футов высотой представляют как бы некоторого рода вал, шириной местами до 5 сажен. По всей равнине находятся несколько небольших озер и водоемов, в которых скапливающаяся от таянья снегов вода держится все лето.
Берега реки Нулато на протяжении изведанного нами пространства вышиной не превосходят 10 футов. Вследствие этого при случающихся запорах в весенние разливы вода к заселению подходит со стороны материкового берега, тогда как Квихпак не выступает еще из берегов. Низменное и поемное положение этой местности, вероятно, причиной, что растущий по ней еловый лес в сердцевине дрябл и кривослоен, так что для необходимых работ по рыболовству туземцы привозят деревья с противного берега.
Почва земли при заселении под растительным слоем, который около фута толщины, глинисто-иловата, но по всей равнине заметны как бы раскиданными островками бугры суглинка. На одном из таких бугров мы общими силами очистили под огород около 25 квадратных сажен, и посаженная мной в двадцатых числах мая редька и репа удались весьма хорошо; капуста, высаженная из рассадника 28 июня, не вилась в кочни, но доставила достаточно листа. На картофель следует в здешнем месте смотреть как на благодеяние для всех окрестных племен, не поясняя, что разведением его весьма сократились бы расходы Компании, выводимые на перевозку муки и пшеницы на пайки для команд. Семена овощей присылались и в Михайловский редут только случайно, если попадутся под руки при отправлении судна. С 1845 года главный правитель приказал озаботиться ежегодным отправлением в тот край различных огородных семян; распорядился посылкой и достаточного количества лучшего свежего картофеля, который предназначен для разведения по всем нашим заселениям на Квихпаке и Кускоквиме. Будем надеяться, что эта благодетельная мера принесет ожидаемые плоды.
В лесах и по тундре на солнцепеках земля оттаивает до 2 футов, в постоянной тени — до фута. По случившейся надобности в земле для завала крыш строящихся служб, в саженной яме, вырытой близ берега, нашли, что вся почва оттаяла.
Речка Нулато, по словам туземных жителей, имеет вершину на северо-западе и составляется из горных потоков, стекающих с хребта, отделяющего бассейн Квихпака от поморья залива Нортона. За 8 миль от своего устья она принимает довольно значительную речку, протекающую от запада. Мы доезжали и доходили бродом только до этого места.
На близлежащих высотах нашему стрельцу удалось видеть и убить в июле одного оленя. Впрочем, по словам туземцев, в осеннее время они появляются во множестве на верховье и средних частях Нулато. Медведи двух видов: бурые и черные, следуя за рыбой вниз, иногда сходят к самому Квихпаку и, разламывая шаткие кормовые бараборы жителей, вынуждают их голодать несвоевременно. Волки немногочисленны. Промыслом лисиц и соболей туземцы занимаются не с большим усердием. Нулато речка по преимуществу бобровая. Весной на устье мы добыли четырех; Татлек в три выезда 16; двое туземцев с реки Юннака в четверо суток 28. Выдрами эта река также довольно изобильна; как тех, так и других туземцы промышляют, стреляя из лука. В зимнее время на выдр ставят особого вида еловые морды, но эта охота, как не требующая большого труда, предоставляется шаманам и старикам.
Два различных вида представляют северные реки. Со вскрытием Квихпак против заселения величественно протекает в берегах шириной около мили; со скатом коренной воды от нулатовского бара вдоль правого берега реки означается каменистая лайда, и в это же время выказывается среди реки длинная приглубая песчаная отмель; они растут с последующей убылью и к рекоставу снижают воды Квихпака в два протока, каждый не шире 200 сажен. Бурный, кипучий Нулато, поднимаясь в водополь вровень с берегами, в летнее время суживается на устье до 20 сажен, по каменистым россыпям представляет многие броды и в осеннее время, не теряя быстроты, прорывает для своего истока довольно глубокое русло в самом баре. Зимой некоторые быстрины вовсе не замерзают, другие только в жестокие морозы покрываются тонким слоем льда. Cinclusamericanus (Swainson)[307] оживляют эти места своим пребыванием.
Прибрежная лайда от реки Нулато до устья Юннака состоит местами из иловато-песчаных наносов, местами из раздробленных и обточенных водой обломков аспидного и талькового сланца и различных мелких кругляков, между которыми попадаются могиканиты. Выдавшиеся мысами утесы затверделых глинистых пород в обсыпях явственно представляют пласты наслоения[308].
Левый берег, ровный, лесистый, до 4 сажен высоты, ни в какую водополь не затопляется. Горный хребет этой стороны от 400 до 600 футов возвышения, от сопки Нотагаш простираясь в параллель направления реки, виднеется в милях 20 от берега. По тундре до этого хребта рассыпано множество небольших озер. В те, которые имеют истоки в реку, заходят в полноводие в изобилии сиги, максуны, щука и другая мелкая рыба; нельма преимущественно ловится по речке Сундакакат. В других озерах водится выхухоль и небольшая водянистая и брюхастая рыбка, называемая на языке народа канг-юлит — имагнат; русские зовут ее по наружному цвету кожи «черной»; более 6 дюймов длины она не бывает.
Вся эта береговая равнина, от параллели Нулато книзу до жила Хоголтлинде, занята такаяксанцами, соплеменными улукагмютам. В переводе слово «такаякса» означает «болото». Их до 100 человек обоего пола; и главнейшее занятие составляет переторжка с приморьем и соседними племенами.
Ель есть господствующий лес в окрестностях нашего заселения. Вверх по Нулато и по речке Сундакакат растет довольно толстая береза. По берегам Квихпака возвышаются местами прекрасные купы тополей; тальник, ивняк и ольховник занимают поемные места и косы; листвень, не толще четырех дюймов в диаметре, рассеяна по сухим тундрам обеих сторон реки; рябина попадается в падях окружных гор; калина кустарником футов 5 вышины и побегами в 1/2 дюйма толщиной растет везде вместе с кустарниками шиповника и смородины. Можжевельник низкими кустами был отыскан для шитья неводной лодки близ утеса Тлякынтыт.
Из ягод брусника, морошка и голубика принадлежат к главнейшим запасам туземцев на зимнее время; княженика превосходного вкуса, как лакомство собирается детьми; смородина черная и красная предоставлены на пропитание медведей. Грибы различных видов, как-то: рыжики, пагребни, или красные, березовики, грузди, подгруздки — сушеные и в поселке могут служить для русских поддержкой в скудные заловы рыбы в зимние месяцы. Туземцы грибов не употребляют.
Мы показали, что промысел оленей, при подробнейшей разведке местности, может если не постоянно довольствовать мясом команду, содержимую в Нулато, то довольно часто служить для освежения. Так и перелетная птица, а равно куропатка и тетерки представляют скорее охоту, нежели надежный способ пропитания. Из четырехгодичных наблюдений, гуси и утки появляются между 18 и 22 апреля, а к 15 мая все их виды пролетают на север. Лебеди летят над левым берегом и не садятся. Журавли иногда отдыхают на тундре близ утеса Тлякынтыт. Куропатки с января показываются в тальниках берегов на устье Нулато; ловятся силками, но никогда в большом количестве. Тетерки осенью по утрам налетают семьями на прибрежную каменистую лайду, весной и зимой попадаются поодиночке в лесу, а летом скрываются в более глухих местах. Туземцы, не пропуская ничего, во что можно пустить стрелку, бьют в весьма малом количестве горностаев и белок; первых, следуя приморцам, для красы носят сзади и на поясе; из вторых шьют небольшие шапочки вроде скуфеек[309]. Американская белка серо-бурого цвета, ростом менее сибирской, по малочисленности и худому цвету своей шерсти не может служить выгодной ветвью торговли.
Для полноты очерка я должен прибавить несколько слов о лесных и певчих птицах. В глубокую зиму на полыньях Нулато виден Cinclus americanus. В лесу, не успеете остановиться, как налетят к вам несколько штук Garrulus canadensis (это обстоятельство — замечание для тех, у которых по каким-либо непредвиденным обстоятельствам окажется недостаток в пище: мясо этой северной сороки довольно вкусно). В это же время в чащах леса попадается изредка Picus arcticus (Swainson)[310] и Corythus enucleator. Последний в начале марта перелетает к берегам рек на распускающуюся вербу, и тогда случается видеть штук по двадцать этих красивых птичек. Вместе с ними является стаями и Fringilla linaria minor (Ray). С мая лес одушевляется; наблюдатель с каждым днем замечает новые виды. Turdus minor[311] просвистывает напролет ночи; Sylvia Wilsonie, или Mulcipapa pussilla Wilson (Audubon)[312], нa солнце отливает золотом; Sylvicola coronata (Swainson)[313], порхая в кустарниках, щебечет своим серебристым голоском; Loxia leucoptera[314] с верхушек елей покрывает лес своими трелями; Alcedo alcyon[315], перескакивая с льдины на льдину, заставляет гоняться за собою до утомления. Одни поют весну, другие заботятся о приюте, третьи — о детях; все любится, все торопится насладиться жизнью в короткий период северного лета.
Недостаток времени и познаний не соответствовал нашему рвению; богатое поле оставлено для будущего зоолога этого края. Список собранных предметов и названия их на туземном языке показаны в особом приложении. Из несобранных птиц замечу ласточку с белым брюшком, которых не видно в Михайловском редуте, зеленого дятла и небольшую серенькую птичку, называемую туземцами «кацахка», то есть маленькая сорока, и точно, по перьям и наружной форме они весьма сходны.
Насекомыми север не богат, но с утвердительностью можно сказать, что и в этом отношении не пропадут труды энтомолога. По замечаниям г-на Менетри, некоторые из собранных нами принадлежат северо-восточной Азии. Итак, вот еще одно доказательство, что некогда Америка соединялась со Старым Светом.
Растения, собранные в окрестностях Нулато, распределены на классы и виды директором императорского Ботанического сада Ф. Б. Фишером. Рыба есть основная пища в Нулато. В начале ноября, по осадке льда, туземцы и команда заселения ставят запоры на южной оконечности квихпакской отмели, в 2 милях книзу от устья Нулато.
Удобнейших мест поблизости не находится. До половины декабря идут исключительно налимы; с января появляются сиги и нельма, и февраль есть изобильнейший рыбой из всех зимних месяцев. С прибылью воды на реке, то есть с половины марта, заловы уменьшаются; но жизнь без дум о завтрашнем дне туземцев и побочные расходы русской артели заставляют осматривать морды до тех пор, пока их не унесет водой, что бывает в 20-х числах апреля. Квихпак вскрывается между 3 и 16 мая. С проходом льда и до возвышения коренной воды рыболовство производится сетями на устье Нулато, но наиболее в речке Сундакакат, в которую, по местному положению и иловатому руслу, бросаются во множестве сиги, нельма, щуки и максуны. По скате воды приступают к запасениям морской периодической рыбы. В Нулато, исключая хайка или кеты, других видов лососей не ловится. Этот промысел продолжается до конца августа. Ловля сетями нельм и сигов предоставляется во все лето женщинам.
Нынешнее лето было дождливое, и потому красная рыба проходила серединой реки. В нашей нулатовской артели поймано всего близ 30 штук хайка. К счастью, несмотря на неудобство крыла от морского невода, отпущенного к экспедиции, оно помогло нам прокормиться весну и лето и, сверх того, доставило для поселенных порядочный запас сушеных сигов.
Уровень вод Квихпака в течение всего лета то понижается, то возвышается. Так, возвышение коренной воды было 14 футов; она пала к 20 июня, но вскоре от наступивших дождей поднялась на 5 футов и сняла все запоры; к 6 июля убыла в прежнюю меру и до 11 убыль продолжалась; потом, к 16 прибыла на 21/2 фута; с 17 по 24 убыла почти на 4 фута, а с 25 по 1 августа поднялась на 21/2 фута.
Метеорологические наблюдения за все время, проведенное экспедицией в Нулато до похода к верховью Квихпака, помещены в приложениях[316].
Водный путь по Квихпаку способствует доставке из Михайловского редута в Нулато как провианта, так и всех громоздких товаров. Перенос с реки Уналаклик представляет возможность сношений во всякое время года, и потому часть товаров, привозимая в редут для расторжек с местными жителями материка, без промедления должна быть отправлена по летнему пути через этот перенос. До тех пор, пока мы не утвердимся на берегах Берингова пролива или в Коцебу-зунде, следует помнить, что всякий пушной промысел, единожды упущенный из рук внутренних наших северных постов, переходит на азиатский берег, в подрыв торговым оборотам Компании.
Для упрощения сношений через Уналакликский перенос весьма было бы полезно поставить избу на речке Бобровой, близ перевала. В одно ее отделение можно складывать часть юколы, которой возка весьма тягостна для транспортов; другое, с чувалом (камин с прямой трубой) и нарами следует предназначить для путешествующих. Последнее не должно запираться, чтоб и туземцы могли находить отдохновение в суровое время.
Заселению нашему при реке Нулато предстоит сделаться центральным пунктом относительно сношений с верховыми странами квихпакского бассейна и, может статься, всего севера. Только по Квихпаку нам довольно легко пробраться в глубь материка, и нет сомнения, что еще никем не изведанные реки выведут путника к Ледовитому океану. Смотря по растительности и богатству пушными зверями мест, осмотренных нами, можно надеяться, что и дальнейшие поиски вознаградят исследователей. Краткий очерк торговых операций нулатовской артели лучше всего пояснит важность этого места.
В марте 1838 года Малахов, впервые достигнув Нулато, вывез оттуда весной около 350 бобров. Главнейшие сношения он имел с такаяксанцами.
В зиму с 1838 на 1839 год Дерябин, находившийся при Малахове в должности приказчика, несмотря на опустошения, производимые оспой, успел скупить 500 с лишком бобровых шкур. С ним открыли торговые связи некоторые из туземцев реки Юннака.
Нордстрем в зиму на 1840 год приобрел также около того же количества. Жители боялись сообщений не только с русскими, но и между собой.
Зиму на 1841 год Нордстрем проводил на жиле Хутулькакат. Невзирая на отдаленность, к нему приходили торговцы с реки Юннака. Он вывез 700 с лишком бобров.
На зиму 1842 года Дерябин, успев прибыть в Нулато на байдаре до рекостава, вошел в непосредственные сношения с верховыми жителями. На весну им вывезено, сверх других промыслов, 1000 бобровых шкур.
С учреждения постоянного заселения в Нулато, то есть с 8 сентября 1842 года по 1 августа 1843 года, в этой артели скуплено 3125 бобровых шкур — количество, не доставляемое доселе не только которым-либо отдельным редутом, ниже полным отделом или округом. Со всем тем эти цифры еще не истинное выражение богатств верховых стран Квихпака. По крайности, 1000 бобровых шкур остались на руках туземцев, более 3000 соболей[317], до 500 лисиц разных шерстей и до 1000 выдр и бобров лучших сортов переданы в Колыму через посредство малейгмют и чукчей.
Представя факты богатств страны, в которой учреждено севернейшее наше заселение, мы вместе с тем показали, сколько ощутимо и невыгодно влияние чукчей для возникающей в этих местах торговли. Для устранения этого влияния, сверх того, что объяснено мной при обзоре торгового состояния Михайловского редута, почитаю необходимым прибавить следующие дополнения.
Выпуская в Мечигменском заливе за моржовую кость огромные партии табака и платя в тех же местах за пушные промысла в четыре и шесть раз дороже того, что даем туземцам в Михайловском отделе, мы сами способствуем чукчам подрывать нашу торговлю на материке. При посещении жителей Юннака мы находили у них в большом количестве пред колымскими предметы, принадлежащие к отпускным статьям наших колоний, переданные им через налейгмют Коцебу-зунда. Табак, столь знаменитый на севере под именем азьягмютского, есть чисто черкасский табак, передаваемый с наших судов чукчам и ими замариваемый особенным образом. Нам попадалось даже несколько лоскутов от табачных сум со штемпелями Р. А. К. [Российско-Американская компания].
Немаловажный вред для торговли внутри материка представляет, при настоящем состоянии дел, и сам редут Св. Михаила. Имея в виду одно собрание в своем производстве — сколько возможно более промыслов, управляющие редутом удерживают при себе товары лучших достоинств, платят выходящим к приморью торговцам по ценам, высшим против тех, которые назначены для артелей, и часто не снабжают зависящие от них заселения, вовремя и по требованиям, надлежащим количеством припасов и материалов. Такое соревнование и задержки весьма важны. Примером тому служит 1844 год: неприход лодки с товарами ко времени осенней расторжки и неподвоз необходимых добавлений к весеннему времени уменьшил сбор промыслов в Нулато наполовину против предшествовавшего, 1843 года.
Наконец, мне кажется весьма недостаточным учреждение первоначальных заселений из такого малого числа людей, которое обыкновенно полагается в числе пяти человек. Четыре года сряду не могла утвердиться артель в Нулато единственно по причине малочисленности, заставлявшей людей голодать из опасения внезапных нападений со стороны туземцев. Нельзя умолчать, что в настоящее время заселение обязано много экспедиции, люди которой заняты были работами при необходимой обстройке, осмотре местностей и запасе провизией. Присутствие экспедиции столь же было выгодно и для торговых оборотов заселения сближением и ознакомлением с туземцами на местах их жительства, и потому ошибочно полагать, что достаточно только заселение места, чтоб привлечь торговлю. Напротив, для ее утверждения, особенно в местах пограничных, как Нулато, необходимы бдительность и деятельность неутомимые. Для расторжек с артелями являются большей частью торговцы, скупившие промыслы у многих своих соплеменников: они знают верные источники сбыта своих товаров и потому или дорожатся, или берут на выбор; между тем как при посещении отрядной партией туземцев на их жилах каждый бедняк приносит все им добытое и нередко и весьма бойко торгуются женщины.
Конечно, содержание многочисленной команды, довольствуемой хлебом, особенно затруднения при доставке провианта в отдаленные места, сопряжены с большими трудностями и издержками. Но когда заселение упрочено, окрестные места осмотрены, основание к пропитанию туземными и европейскими произведениями положено, тогда легко уменьшить число русской команды. Сами туземцы, приглядясь к нашему быту и увидя свою пользу, не откажутся служить работниками. Так, при учреждении Александровского редута через несколько лет мы увидели, что аглегмюты, приняв христианство, с выгодой заменили русских промышленников. Михайловский редут одинаково может представить подтверждение нашего мнения: и в нем с введением христианства туземцы с большим желанием начали поступать на службу Компании.
Главнейшие отпускные статьи туземцам Нулатовского отдела заключались с 1838 по 1844 год в бисере, белом и красном, цуклях, котлах, медных кружках и различных железных изделиях. Во время пребывания нашего в Нулато богатые торговцы, увидя преимущество нашей одежды для летнего времени, начали требовать ситцевых рубах, одеял, суконного платья, шапок, и некоторые даже сапог; и управляющий артелью, видя в таком их желании несомненную пользу Компании, не жалел с себя ничего. Мы также способствовали ему по возможности, награждая собственным бельем некоторых, оказавших усердие экспедиции. Из такого хода дел можно с уверенностью заключить, что недалеко то время, когда все племена Квихпака оставят всепрелыцающие их безделки и обратятся к требованиям более полезных для себя предметов. Заря этого времени явилась на горизонте, заря эта — учреждение церкви в Михайловском отделе.
Предполагая в читателе любопытство узнать покороче состав и быт наших северных заселений или одиночек, достаточно было бы краткого объяснения, что русский человек везде одинаков. Где ни изберет место, на полярном ли круге, в благословенных ли долинах Калифорнии, везде ставит свою национальную избу, стряпню, баню, заводится хозяйкой; но на службу в колонии поступают люди, видевшие свет не с полатей; притом содержатся на полувоенной ноге, и потому место, огороженное глухим забором, называют редутом, избу — казармой, волоковое окно — бойницей, отдельную стряпню — кухней, даже хозяйку зовут иначе.
Четыре человека русских служителей колонии и один кадьякский креол, уроженец Калифорнии, составляют команду заселения. Из русских у одного жена где-то в Вологде, прочие холостые. Креол считается толмачом, вероятно, на том же основании, как в одной из повестей Марлинского казанский татарин брался объясниться с голландцами. Староста артели неграмотен, но по уму, сметливости, отваге и преданности к пользам Компании достоин столько же уважения, как и занимаемого им трудного поста. Этот человек по своему духу весьма сходен с незабвенным для материка колоний Ф. Колмаковым, которому Ф. П. Врангель, в бытность свою главным правителем колоний, при посещении Александровского редута, на извинение в неграмотности отвечал, что пришлет к нему десять писак, лишь бы дела оставались в его распоряжении.
К числу команды артели в наше время принадлежала квихпагмютка, по прозванию Куропатка; она показала первый пример доверия к русским, решась с ними явиться в среду враждебного племени инкиликов, и была взята старостой для помощи мужчинам во всех женских работах. Следует быть ко всем признательным, и нам приятно вспомнить, что ей мы обязаны помощью при исправлении одежды и обуви всей команды экспедиции; ее успешная ловля настоящих куропаток некоторое время была подспорьем нашему скудному столу; наконец, занимаясь перенизыванием бисера, она способствовала и пользам торговли. Труд этот будет виден, если мы прибавим, что расторжка бисером производится нитками в сажень длиной; из фунта обыкновенно выходит 12 сажен; годичный выпуск бисера в течение 1843 года был около 7 пудов.
В колониях вообще предполагают, что жизнь служителей Компании в отделах и, особенно в одиночках, легче и спокойнее жизни, провождаемой в метрополии. На этом основании служащие в отделах на постоянных местах не получают никаких наград, не пользуются никакими поощрениями и нередко, по отдаленности своего местопребывания, не имеют средств к своевременному выезду по истечении срока своего служения. Правда, если б служба людей, находящихся в заселениях материка, состояла исключительно в охране нашей торговли, если б они были обеспечены касательно своего продовольствия, если б имели верное ручательство своей безопасности, то, конечно, назначение в такие места могло бы считаться за некоторый род награды. Но вместо этого мы видим, что точно, находясь деятельными соучастниками в приобретении тех богатств, которые доставляют основу благосостояния Компании, заселенцы во всем прочем предоставлены самим себе. Пуд муки, выговоренный ими при поступлении на службу, по отдаленности не всегда исправно доставляется; сытный обед, получаемый рабочим в Ново-Архангельске, он должен приобретать постоянным трудом и в то же время быть всегда готовым к защите. Исключая весьма ограниченное количество чая, сахарного песка, ячных или гречневых круп и в дни торжественных праздников, говяжьего сала отвратительного запаха на пироги или лепешки — поселенец Севера не имеет средств получить чего другого и на свое жалованье. Конечно, можно было бы в достаточном количестве покупать провизии у туземцев, но к этому прибегают только в крайних случаях; иначе выпуски товаров на такие предметы повредят существенному назначению заселений — сбору пушных промыслов. Если к этому присовокупить, что русские служители Компании по роду прежней своей жизни не привычны к прокормлению себя туземными средствами, а средств, употребляемых на Руси, не имеют, то поистине должно удивляться и ценить терпение и самоотвержение людей, подвергающих себя, для польз Компании, многоразличным лишениям.
В Ново-Архангельске в последнее пятилетие возвысились дома двухэтажные, стоящие до 20 000 рублей серебром. Там признано за полезное иметь такие строения, невзирая на то, что климат, дряблость леса и поспешность при постройках действуют преждевременнее и гораздо разрушительнее на огромные, нежели на посредственные здания. В Уналашке, в Атхе, в Михайловском редуте мы вообще видали дома, мало приспособленные к нуждам жителей, требующие ежегодных издержек, возвышающих бесполезно ценность домовых имуществ, и потому при основании заселения в Нулато старались, чтоб вся ценность строений, за исключением слюды, взятой нами из Ново-Архангельска для оконных рам, не стоила ничего или, вернее, равнялась бы ценности издержанных при постройке топоров. В образец мы приняли якутскую юрту, приноровив внутреннее расположение к удобству русского быта, местности и своему назначению.
Описание нулатовских строений мы представляем в таком виде, как оставили их в августе 1843 года. В зимнее наше пребывание в срубленной по осени казарме стены промерзали; полов и переборок не было, вместо слюды оконницы были обтянуты сивучьими кишками; вместо печи стояла каменка; бывало зачастую угарно, но у меня не стыли от холода чернила, как то случалось в Михайловском редуте.
В 12 саженях от берега, фасом к реке, то есть почти на полдень, изба в 41/2 сажени длины и 3 ширины составляет общую казарму; от нее на 13/4 сажени отделено капитальной переборкой для старосты и торговой лавки; через окно, прорубленное в переборке, можно торговаться с теми, которых байдарщик считает за нужное не пропускать в двери; это же окно служит отдушником для тепла. От двери, ведущей из сеней к двери комнаты байдарщика, поставлена глухая переборка с тремя небольшими бойницами — на случай, если б когда понадобилось выставить стволы ружей. За переборкой к речной стороне отделение для четырех человек служителей, с койками и столиками для каждого; по стенам шкапики для посуды и различной домашней утвари оседлого человека. Угол у наружной двери занимает каменка; к переборке байдарщика примыкают нары для ночлега приходящих торговцев. По всей казарме настлан пол, у байдарщика и потолок. Два окна в отделении служителей и окно в приемной освещают казарму; мера их квадратная, в полтора фута.
В линию с казармой пристроены сени 11/4 сажени ширины, потом в ту же линию кладовая для пушных промыслов 21/4 сажени длины и одинаковой с казармой ширины; в ней для свободного прохода воздуха в трех наружных стенах прорублены небольшие узкие окна, задвигаемые внутренними ставнями; таким образом, все строение составляет род цитадели, в которой один человек может держаться против нечаянного нападения[318]. Крыша покрыта сплошным корбасником и обсыпана землей для воспрепятствования подходу воды при весеннем таянии снегов. Казарма обведена канавой в 2 фута ширины и глубины.
Другая изба, в 3 сажени длины и 21/2 ширины, разделенная посредине глухой капитальной стеной, вмещает кухню и баню; она поставлена под прямым углом к жилому строению и несколько ближе к берегу.
Барабора, построенная в 1841 году, похожая более на землянку, преобразована в рабочий сарай; в ней также сохраняются нарты, морды и другие хозяйственные материалы.
В 8 часов утра мы оставили Нулато не без грусти: так сродно человеку привыкать к месту и к людям, его окружающим. Вот с год лишком, как я в сообществе простолюдинов и ежедневно среди так называемых дикарей, но первые ревнуют об общей пользе отечества, и беседы с ними, никогда не наскучал, часто были мне поучительны; вторые, по нравам и обычаям своим, возбуждают мое любопытство и участие. С нами возвращается на родину Куропатка.
В час пополудни, по засвежевшему противному ветру, мы пристали к берегу милях в 5 ниже одиночки Хуликата. С нами вместе остановился один торговец улукагмют. У него две жены, и у каждой по ребенку. Их почти совсем заплескало. Но, вытащив лодочки, женщины, не обсушиваясь, принялись за работу: одна шить парку, другая сучить для сетей из таловой коры нитки. Дети занялись своим делом: мальчик лет четырех начал кидать палочку вместо стрелки; другой, еще грудной, подплясывать в лад песни матери. Против одиночки Хуликата, ближе к нагорной стороне, находится довольно возвышенный островок; на нем летники этого жила; по речке, устье которой скрыто с реки островком, в весеннее время промышляют в достаточном количестве сплавных бобров.
В полчаса мы набрали ведра два мелких рыжиков и пагребней, шапку голубики, и это составило наш обед и десерт.
Поутру на близлежащей песчаной лайде удалось убить две пары гусей. К ночи спустились к летникам жила Хоголтлинде. Главное направление реки от Нулато до этого места есть SW 30° правого компаса. Многие из запасающих рыбу такаяксанцев подъезжали к нам прощаться: все вообще просили высылать более жиров и оленин и тогда, говорили они, мы не будем иметь нужды ходить к приморью и передавать промысла малейгмютам. Я мог только обещать.
Несколько выше жила Хоголтлинде вливаются в Квихпак две горные речки Хотахкакат и Хоголтлинде. Берега обеих истоптаны бобрами. Но туземцы, занятые более переторжкой, мало занимаются собственно промыслом бобров. Прибрежная лайда состоит из голышей, битого аспидного сланца и некрупных обломков песчаниковых пород, составляющих горнокаменное сложение яров и утесов, простирающихся вдоль берега.
Взамен улукагмюта, отправившегося переносом к приморью, к нам присоединилось трое других его соплеменников, едущих для вымена промыслов у жителей, проживающих по речке Иттеге, известной нам под именем Чагелюк; они везут оленьи шкуры и петли, табак и лавтаки — товары, необходимейшие для туземца. В миле ниже Хоголтлинде, на том же берегу, виднеется одиночка Кххальтаг («Чавычье»), бывшая до оспы многолюдным жилом. Квихпак к жилу Хутулькакат протекает в двух главных плесах: по румбам к SO 30° 8 и SW 15° 6 миль. Во втором плесе есть несколько довольно значительных островов. Против сопки Тляхогоцох, выдавшейся мысом и весьма заметной по остроконечной своей вершине, с левой стороны впадает в Квихпак довольно значительная речка Хутулькакат; в ее вершине промышляют бобров, а в прилежащих невысоких горах — оленей. Небольшое жило того же имени расположено близ устья в топольниках. Мы приставали для обеда близ бараборы, построенной Нордстремом у подошвы сопки во время его зимовки в 1840 году. Местные жители подъезжали к нам в надежде поживиться табаком, и нельзя было обойтись без подарка: они прокармливали Нордстрема, когда вся его команда лежала в цинге, — случай единственный и, вероятно, поразивший команду от необдуманно избранного места для жительства. Цинга неизвестна туземцам.
Спустившись еще на 9 миль по главному направлению реки к SW 42°, по наступившей дождливой погоде, мы вошли в речку Кахокготна и вытащили байдару на берег. Здесь место выхода с приморья по так называемому среднему переносу, начинающемуся от горы Ццеяка. Малахов проходил им в 1838 году; многолюдное до оспы жило Кахатуккатук заброшено и поросло травой. Важность места по сообщению с приморьем, приволье рыбы, идущей в реку, и бобры, проживающие в ее вершине, вероятно, со временем обратно привлекут жителей. Ныне на устье речки запасает рыбу одна семья туземцев.
Устье Кахокготна определено Малаховым обсервацией в широте 63°56′41″, долгота по нашему счислению оказалась 158°41′ западная от Гринвича. Ширина речки мили на две от устья к верховью от 15 до 25 сажен; берега к низовью весьма топки, но в вершине, по словам туземцев, река имеет пороги.
В такую ненастную погоду мы считали бесполезным продолжать свое следование, потому что подвергали бы все вещи и припасы подмочке, а байдарный лавтак — преждевременной гнилости; да и пройденные расстояния без проверки астрономическими средствами сделали бы опись реки ненадежной.
Первая холодная роса вроде инея была в Нулато в ночь с 30 на 31 июля при +5° Реомюра. С наступлением сырой погоды в течение 6 суток термометр не показывал днем более +9°, ночью опускался на 4 и 5°. Лист на березе и тальниках быстро начал желтеть и падать.
От устья Кахокготна к жилу Ттутаго, на протяжении 17 миль, река в главном направлении к SW 25° шириной местами около 3 миль, разбита многими значительными островами, и потому бечевники представляются только в низкую воду по песчаным косам. Собственно жило или зимники Ттутаго находятся на левом берегу в тальниках, но жители имеют на правом несколько летников и зимних одиночек. Через жило Куиххоглюк на Ттутаго пролегает кратчайший перенос с Квихпака к приморью. Глазунов и Малахов проходили им в 1837 и 1839 годах. Устье речки Ттутаго, выпавшей в Квихпак с нагорной стороны, находится в миле ниже жила.
Спустясь еще миль 14 по направлению реки SW 20°, для ночлега мы остановились у небольшого горного потока. Несмотря на позднее время, с окрестных одиночек собралось к нам человек десять туземцев: кто потолковать и погреться у русского огонька кто покурить или понюхать табака за наш счет. Одна старуха, имея надобность в алеутском топорике, вызывалась заплатить 10 штук свежей юколы, то есть вдвое против настоящей цены. Я знакомился с нравами и, желая испытать верность туземного слова, удовлетворил ее просьбу.
Оставались на месте. Несмотря на незначительность потока, у которого мы стояли, берега его были затоптаны бобрами. Ночью у нас была презабавная тревога: когда бобры, выплыв на реку, забрали дух и захлопали хвостами, что они обыкновенно делают при нырянье, часовому показалось, что кто-то с берега бросается каменьями.
По мере удаления от Нулато табак принимается в высшей цене и требования на него возрастают: это потому, что здешние туземцы, исключая поселившихся между ними улукагмют, сдавая приобретаемые ими промысла своим торговым соплеменникам, не ходят ни к приморью, ни в Нулато. К нам привозили несколько бобровых шкур, прося табака и оленины. Туземец не берет в толк цель экспедиции, возражая, что он нарочно промышлял в надежде получить от русских необходимые ему вещи.
Летник, на котором проживала наша должница, находился в миле ниже нашего стана, на мысу, от которого протягивается длинная отмелая коса. Имея надежду на обсервации, я не хотел терять тихое утреннее время на приставанье и решился подарить топорик старухе. Туземцы вообще встают поздно, но добрая женщина нас не прокараулила. Схватив вязанку сухой рыбы, она знаками и криком указывала место пристани и, когда мы проплыли мимо, кинулась к берестяной лодочке, вероятно, в намерении отдать долг. Ласковое «чикиха» («дарю») остановили ее. Слушать выражение благодарности нехорошо ни на каком языке.
До полудня мы проплыли около 20 миль по главному направлению к SW 30°. Квихпак местами протекает в одном русле, местами усеян островами, и тогда его ширина увеличивается от у 3/4 до 11/2 мили. По пути мы приставали к одному довольно значительному летнику, но, не найдя ни одного туземца, который понимал бы по-приморски и мог сказать название занимаемого ими места и вблизи протекающей речки, мы назвали ее Быстрою, потому что сквозь устье этой речки, заваленное хламом, вода прорывается с шумом водопада. Речка Быстрая, до 20 сажен ширины на устье, служит как бы границей между двумя племенами ттынайцев, рознящихся наречием. Миль 11 ниже ее, на разоренной в прошлое лето такаяксанцами одиночке, мы определили в полночь по обсервации широту 63°16′30″, долготу по хронометру 159°28′30″ западную от Гринвича. Полуденная тень показала склонение компаса 30° восточное. От этого места река течет довольно прямым плесом по направлению к югу около 15 миль, до отделения от себя, при жиле Важичагат, протока в реку Иннока. В четвертом часу пополудни, будучи внезапно застигнутым жестоким шквалом с дождем от S, промоченные до костей, мы пристали к берегу близ другой разоренной одиночки, на устье порядочной речки, впадающей в Квихпак также с нагорной стороны.
Ввечеру один туземец привез нам нельму около 3 футов длины, в ней было 37 фунтов веса. Впоследствии мы видели и больше этой, но во всяком случае квихпакская нельма размерами не может равняться с ленскою; зато несравненно ее вкуснее.
Оставались на месте. Наша палатка стояла на каменистой лайде, под крутым яром 400 футов высоты. От нечего делать бродя по окрестным местам, мы нашли в полугоре небольшую открытую площадку, вроде террасы, с которой представляется прекрасный вид на луговую сторону. На ней поставлен большой крест. Ввечеру посетило нас несколько туземцев с жила Важичагат. Имея сношения с приморьем через Анвигский перенос, некоторые из приезжих понимали чнагмютское наречие народа кангюлит, и потому мы могли вести беседу. Рассказывая об изобилии промыслами мест, через которые протекает река Иннока, и описывая разорения, причиненные им такаяксанцами, они просили у нас заселения. Я обнадеживал их тем, что русские, поселенные в Нулато, впредь не дозволят такаяксанцам и никому другому производить беспорядки и насильства, но, кажется, действительнейшим утешением послужили горячая вода, называемая чаем, и несколько листов табака.
В час пополудни мы спустились на жило Важичагат, или Макаслаг, как называют его улукагмюты, а с ними и Малахов в своем журнале. Все народонаселение от мала до велика окружило нас: одни предлагая свои услуги, другие — рыбу, третьи — ягод и прочая. Почти во 100 душах обоего пола мы заметили всего 18 мужчин, и то большей частью стариков. По словам их, 32 человека молодежи убито в прошлогодний набег такаяксанцев на отдельные одиночки, на которых те проживали, запасая рыбу. По инструкции мне надлежало осмотреть Иннока[319], и как при жиле Важичагат Квихпак отделяет от себя в нее приток, называемый Ццеяка, то для сокращения пути мне хотелось им пробраться[320].
Один из туземцев вызвался быть проводником, однако, испытав все зависящие от нас средства и употребя три часа времени на проход через бар устья, притом узнав, что в настоящее время весь проток прорезан многими мелководными россыпями, мы были вынуждены оставить свое намерение, тем более что, нуждаясь в табаке и других товарах, необходимых для покупки продовольствия, и надеясь встретиться с грузом для Нулато, мы могли взять из него потребное количество и тогда начать осмотр Иннока, поднявшись с его устья.
Все туземцы, проживающие по Иттеге, переходят к приморью как зимой, так и летом, следуя через Важичагат, потом горной речкой, выпавшей в Квихпак, почти напротив жила достигают вершины Анвига, от которого продолжают путь по тому направлению, которым следовал Глазунов в первый свой поход в 1835 году. Переход от Важичагата на жило Кикхтагук, при обыкновенных обстоятельствах, выполняется в трое суток.
Воспользовавшись тихостью утреннего времени, мы спустились миль на 15 к устью реки Анвиг. Главное направление Квихпака, от Важичагата до этого места, есть SW 25°. Река, постоянно более мили шириной, разделена островами на несколько протоков, из которых главнейший, под правым берегом, от 150 до 300 сажен ширины. Горнокаменное сложение этого берега также от Важичагата изменилось из песчаниковых пород в глинистые. В некоторых утесах туземцы добывают кровавик, из других просачиваются натеками очищенные охряные земли различных оттенков, как-то: темно-малинового, кирпичного, желтого, палевого и белого; третьи, состоя из затверделых пород, спускаются перпендикулярно к реке и на мысах представляют большие затруднения при подъеме против течения. Кровавик переходит передачей к туземцам Юннака и далее к верховью Квихпака. За шарик двух дюймов в диаметре иногда платят в Нулато бобра второго сорта.
Река Анвиг на устье 100 сажен шириной, по описанию Глазунова, составляется из трех горных потоков и протекает от NW правого компаса. Светлые ее воды на протяжении почти мили не смешиваются с водами Квихпака. Главное жило расположено при устье на левом берегу и при случающихся запорах льда в весенние разливы затапливается; другое небольшое жило находится в полумиле от устья, на правом берегу Квихпака, в небольшом разлоге. В начале нашего ознакомления с народами материка здесь предположено было учредить первое заселение, но выгоды торгового местоположения Икогмюта перевесили.
Как Важичагат представляет естественную грань ттынайцев, разнящихся наречием, так Анвиг разделяет курящих от нюхающих, сам придерживаясь обоих наслаждений. Старики, молодые, женщины, дети неотвязчиво протягивают руки за прошкой[321], получавшие занюхивались и закуривались, до беспамятства или исступления. Грешно было отказать кому-либо. Жители Анвига были первые из туземцев материка, принявшие дружелюбно нашу партию, посланную в 1835 году для обозрения стран Квихпака. Миролюбие жителей не изменялось. В настоящее время на обоих жилах проживают 120 душ с лишком обоего пола.
Оставались на месте. Глазунов в первый свой поход в 1835 году нашел у анвигмютов, в общем обыкновении, бобровую и соболью одежду. Ныне этот обычай изменился, и туземцы, как и тогда, имея множество промыслов, требуют от нас взамен табака, оленьих шкур, маклячьих петлей и лавтаков. При обозрении торгового состояния Михайловского редута и приморья сказано, что мы весьма мало пользуемся промыслами средних частей квихпакского бассейна. Жители Анвига ведут главнейшие свои дела с торговцами Кикхтагука. Относительно же внутренних сношений не поднимаются вверх по Иттеге далее соплеменников своих, проживающих при впадении протока Ццеяка в реку Иннока. Изобильный лов рыбы, промысел бобров и выдр по реке Анвиг и другим небольшим горным потокам и лисиц по окрестным местам доставляют им все необходимое для жизни. Только немногие из жителей занимаются исключительно переторжкой.
Оставались на месте. Вот полмесяца, как ежедневно дождь, словно растворилось небо, — выражение простонародья, то льет, то сеет бусом. Старослужащие в этом крае русские рассказывают, что в течение 10 лет, то есть с основания редута, примечено, что август бывает дождливее всех месяцев года. Не имею права не верить: рабочий народ вместо гигрометра поверяет на себе степени влажности атмосферы, и многие, смотря по колотью и ломоте, не хуже барометра предузнают будущее состояние погоды.
Не имея слухов о нулатовской лодке, на которой предназначено было доставить к нам некоторые запасы и товары, и желая встретить ее не доходя устья Иннока, мы не торопились и в нынешний день спустились всего на 20 миль, пройдя на пути два небольших туземных жила и довольно значительную бобровую речку Пшаныкшалик. Квихпак постоянно разбит многими островами в берегах до 2 миль, но редкий проток превосходит 75 сажен ширины. Мы следовали крайним к нагорной стороне.
От устья Анвига до жила Анилухтакпак, которое определено нами обсервацией в широте 62°13′33″ и долготе по хронометру 159°49′38″, Квихпак, протекая по главному румбу к SO 10° близ 30 миль, разбитый, как мы выше сказали, на всем этом протяжении на многие протоки, под жилом соединяется в одно русло шириной не более 200 сажен, отчего течение его становится весьма быстрым.
Туземные жилища до оспы были в небольшом разлоге близ крайнего яра, но ныне перенесены несколько ниже, к другой пади. Летники, выстроенные по берегу в прямую линию, представляют издали правильность европейских селений. Жителей можно полагать до полутораста душ. На прежнем жиле кажим заслуживает замечания: это строение 12 сажен в квадрате и 6 вышины с лишком имеет в три яруса лавки, еловые доски которых шириной 3/4 фута, видимо, колоты и обтесаны каменными топорами. Глазунов в журнале первого своего путешествия рассказывает, что он был принят в этом кажиме с лишком 700-ми взрослых туземцев. Мы уверены, что в ту пору была у жителей Анилухтакиака игрушка или поминки: иначе как объяснить настоящее уменьшение населения? Известно, что оспа свирепствовала в этих местах не с такою силой, как в Нулато. Это замечание мы имели случай проверить наблюдениями памятников, которые по неисполнению срока для конечного их забвения доселе поддерживаются и подновляются родственниками умерших.
Анилухтакпак — последнее селение ттынайцев на Квихпаке: далее вниз и по всем рукавам этой реки, по низовью Кускоквима и приморью до полуострова Аляксы, расселились племена народа канг-юлит. Мы снова услышали в общем употреблении тот язык, с которым познакомились в пребывание наше в Михайловском редуте.
От места обсервации в 3 милях к югу Квихпак принял слева реку Иннока, или, как ее называют квихпагмюты, Чагелюк, поворачивает к SW 45° и течет плесом 10 миль длины, в русле ширины не более полумили. На оконечности этого плеса мы остановились для ночлега на небольшом жиле Такчилькилягмют у известного по всему низовью Квихпака торговца, прозванного русскими Заплатка.
И сам Заплатка, и повод приданного ему прозвища, мне кажется, достойны сохранения в исторических материалах этого края. Вследствие первого путешествия Глазунова по Квихпаку зимой 1834 года явился в следующую весну к редуту бодрый старик в изношенной выхухолевой парке, покрытой множеством заплат. Оставя байдарку на воде, старик вынул сверток бобров и явился к управляющему. Казалось, на свои пять шкур он желал закупить всю лавку; справлялся с ценностью каждой вещи, перерывал бисер, корольки, табак и прочее. Управляющий терпеливо объяснял употребление и цены каждого предмета. Старик слушал, соображал… и уехал, не купив ничего. Наутро он возвратился на байдаре с полутораста бобрами, как знаток выбирал потребные для себя товары, был обласкан управляющим, скоро сдружился со служителями, которые, хваля его тароватость, часто в шутках приговаривали: «Ай да Заплатка». Ловкий торговец заучил это слово и хотя впоследствии узнал его значение, однако на вопрос об имени доныне продолжает отвечать: «Ай да Заплатка».
В настоящее время Заплатка предпочитает за более выгодное вести свои торговые дела с Паштолем. Меньшой его брат Косик («Высокий») имеет постоянные отношения с нашим заселением в Икогмюте. Сын, принявший святое крещение и названный Николаем, для своих торговых оборотов избрал редут Колмакова на Кускоквиме. На вешалах мы насчитали у них до 100 оленьих шкур различных достоинств, всего бобров на 250. На вопрос мой «Для кого это?» умный старик отвечал: «Кому нужда, тот возьмет!» Упоминаем это для того, чтоб фактами познакомить читателя с сметливостью и оборотливостью туземцев.
Пройдя за Такчилькилягмют не более 2 миль к югу, по свежести противного ветра вынуждены были пристать к берегу. В небольшой проток садились табунами гуси. Мы от нечего делать занялись стрельбой и к вечеру добыли около двух десятков. Нас посещали несколько туземцев и семья Заплатки. Брат его, видя на мне соболий архалук[322], спросил, нет ли у нас соболей; получив утвердительный ответ, убедительно просил продать ему десять штук, недостающих в парке, назначенной в подарок на предстоящих поминках. Для такого случая ни один туземец не пожалеет заплатить втрое дороже настоящей цены, но мне не хотелось ни отказать, ни торговаться с хорошим человеком: я подарил ему сколько нужно, а наутро получил в отплату две выдры высшего достоинства.
Река, обогнув утесы, подступающие к самому берегу при жиле Такчилькилягмют, направляется прямым чистым плесом в полмили шириной по румбу SW 65°, на расстоянии почти 25 миль к островершинной купе гор в 2000 футов высоты, называемой туземцами Иливит. Мы спустились по этому плесу, сопровождаемые туземцами из селения Паймют, находящегося на левом берегу при впадении в Квихпак речки Уаллик. С этого жила на Кускоквим существует перенос во всякое время года.
По восточную сторону подошвы Иливит расположено туземное селение Икалигвигмют («Рыбное»). От него до Икогмюта миль 12, которые река протекает двумя плесами: к SW 60° — 9 и к югу 3 мили. На этом протяжении три небольшие, но бобровые речки сливаются с отклонов отдельной сопки Чиниклик — выше 2500 футов, в ясный день видимой, по словам служителей Компании, из Михайловского редута. Под Икогмютом мы встретили отца Куропатки и были свидетелями, что туземцы Квихпака не так равнодушны к изъявлению родственных чувств, как некоторые путешественники упоминают относительно кадьякцев и алеутов. Здесь природа удерживает свои права.
В 5 милях выше Икогмюта утесы, составляющие отроги сопки Чиниклик, состоят из зеленой яшмы и затверделых глинистых пород, окрашенных окислом железа. В горнокаменном сложении утесов, прилегающих к самому берегу, мы не без удивления встретили ту же породу, что и в нижней части залива Нортона, то есть ноздреватую вулканическую лаву.
В дополнение к данным, изложенным при описании осмотренных нами мест по Квихпаку, мы считаем необходимым приложить общий очерк страны, по которой река эта протекает, а равно и некоторые другие материалы, которые, будучи помещены в дневнике, казались бы читателю утомительными и однообразными. Вместе с этим не оставим указать на настоящее состояние быта и промышленности туземцев, проживающих между нашими заселениями.
Квихпак на всем протяжении, с лишком 220 миль от Нулато до Икогмюта, судоходен для большого ранга речных судов. Правый берег, вообще приглубый, и большей частью способный для бечевника, дает способы к подъему против течения, простирающегося со средней скоростью 31/4 мили в час. Не измеряя постоянно глубину фарватера, в некоторых местах, где река течет в одном русле и вблизи утесов, мы не доставали дна 12-саженным линем. В других, на обходе кос в расстоянии от них 25 сажен, мы проходили по глубине 18 и 12 футов. Река до Анилухтакпака везде более мили в берегах, но большей частью разбита островами на многие протоки. Книзу от этого селения, по принятии вод Иннока, островки находятся только при конце плеса, и река суживается в русле от 40 до 200 сажен.
Причину необыкновенной ширины реки с утвердительностью можно относить к быстроте и огромности водной массы, стремящейся в весенние водополи от верховых ее притоков, причем воды эти, не вмещаясь в русла, размывают и промывают берега, отделяя от них то множество островов, которое мы усматриваем на пространстве от Нулато до Важичагата. Но от последнего места Квихпак представляет нам другую замечательную особенность: эта река, при отделении от себя протока Ццеяка и других, большей половиной своих вод вливается в Иннока, образуя несколько значительных низменных островов, усеянных внутри рыбными озерами. Все эти острова состоят из наносного ила и покрыты тальниковыми и ольховыми кустарниками.
Хребет, отделяющий Квихпак от залива Нортона, тянется от Нулато до Ттутаго вдоль берега непрерывными утесами и ярами, от 500 до 800 футов высоты, покрытыми вообще до вершин еловым лесом; береза, тополь и осина видны по склонам или в падях. Отдельные и внутренние сопки этого хребта обнажены от всякой растительности. Книзу от Ттутаго нагорный хребет, не теряя возвышенности в материке, под берегом склоняется ярами футов в 300 высоты. От Анилухтакпака эти горы еще понижаются, подходят к реке только местами, но под Икогмютом представляют замечательную островершинную группу Иливит с сопкой Чиниклик. Расщепившиеся пикообразные вершины этой группы заставляют относить горнокаменное ее сложение к плутоническим породам. Туземцы сказывают, что встарь из гор Иливит добывали медь, из которой выковывали браслеты и другие украшения, но я не мог достать ничего из таких изделий.
Левая сторона Квихпака луговая, или, вернее, тундреная. Горы, отделяющие систему этой реки от протоков Иннока, виднеются по протяжению берега милях в 15 и 20, отдельными холмами, поросшими мелким чапыжником. Высота этой цепи от Такаяксанских гор, постепенно понижаясь при устье Ццеяка, не превышает 300 футов; остальной берег Квихпака, от устья Иннока до Икогмюта, не выше 3 сажен. Хребет, отделяющий воды Кускоквима, виднеется отдельными группами в 25 и 30 милях.
Строевой лес, окаймляющий левую сторону реки, не простирается внутрь материка далее 8 или 10 миль от берега. За ним тундра и озера, и только кое-где по буграм произрастает тонкая листвень, а по берегам вытекающих потоков низкий тальник и ольховник.
Достойно замечания, что ни в Нулато, ни по всему протяжению Квихпака от этого селения к Икогмюту, посещая несколько раз горы, углубляясь в леса, мы не видали таких крупных деревьев, какие растут в осмотренном нами крае от Нулато к верховью. Там мы находили ели в три обхвата, березы и топольники в 21/2 фута в диаметре; здесь не встречали ели толще 20 дюймов в отрубе, а березу, редко прямую и прямослойную с берестой, хрупкость которой не позволяет употреблять в дело при построении туземных лодочек иначе, как небольшими полосами.
Известно, чем ближе к устью реки, тем места изобильнее рыбой, но на Квихпаке ход рыбы имеет свою особенность. Не упоминая о некоторых местностях, в которых преимущественно пред другими ловится тот или другой род рыбы, замечаем, что в низовых частях Квихпака вовсе не ловится хайко, вместо которого исключительно идет красная рыба нерка, кижуч и чавыча. На Анвике ловится и хайко, и прочие означенные мной виды рыб. От Важичагата до устья Юннака красная рыба и чавыча считается редкостью и попадается поодиночке, а кижуча никогда не видно. Далее от речки Минхотлятно вторично ловятся все виды рыбы этой лососиной породы. Должно полагать, что хайко по низовью реки проходит серединой и начинает подходить к берегам только там, где они глубже и каменистее; прочие виды, выметав икру близ илистых берегов, отделяются к средине и уже вверху, по мелкости реки, попадаются холостые или яловые.
Со времени основания Михайловского редута и заселений, учрежденных по Квихиаку, физический быт туземцев осмотренных нами мест, видимо, улучшился. Не упоминая о предметах роскоши, к которым можно причислить и табак, употреблению которого они научились с севера от чукчей, а с юга от наших поселений при берегах Великого океана, мы приведем, что не прошло еще 10 лет, как туземцы оставили каменные топоры, каменные ножницы или пеколки, палочки для доставания огня, костяные иглы и многие другие предметы, заменив их европейскими. Некоторые, убежденные опытом в удобности наших материи и одежды, где видят умеренность цен, охотно берут рубахи, брюки, шапки, одеяла и прочее. При таких благоприятных для них обстоятельствах усилилась ли промышленность дорогих зверей? Нет. Только источник сбыта пушных мехов и цены изменились. Что прежде исключительно переходило к чукчам, то в настоящее время большей частью поступает к нам; что прежде стоило три листа табака, за то нынче мы платим фунт. Впрочем, как у нас на Руси оригинальные вяземские пряники приготовляются только в Вязьме или калужское тесто только в Калуге, так и на Квихпаке — те туземцы, которые до основания редута занимались переторжкой, и ныне занимаются тем же промыслом; те селения, в которых гнули калуги, чаши и изготавливали другую какую деревянную посуду, и доныне не оставляют своих занятий. Это что-то вроде древних египетских цехов.
Последуем в кратком обзоре за промышленностью туземцев на селениях, промежуточных между Нулато и Икогмютом.
Племя ттынайцев, известное нам под собственным именем инкиликов и расселившееся от Нулато до Ттутаго, проживая на путях сообщения Квихпака с приморьем, занимается почти исключительно перекупкой промыслов у туземцев, проживающих по рекам Юннака и Иттеге. Выхухоль, водящаяся в многочисленных озерах левой стороны реки, и еврашки, добываемые в близлежащих горах, снабжают жителей летней одеждой. Зимнюю, то есть из оленьих шкур, они получают от малейгмют через Уналаклик и Тшахтоль. Олений промысел в горах Такаякса и в вершине речки Хутулькакат маловажен и составляет единственно забаву молодежи.
Лучшие торговцы Важичагата, которые вошли было в непосредственные сношения с Михайловским редутом, перебиты. Сверх собственного бобрового промысла по близнаходящимся притокам оставшиеся туземцы этого селения скупают пушные меха у верховых жителей Иннока и в свою очередь передают улукагмютам или к приморью, на жило Кикхтагук. При проходе лодки с товарами в Нулато мы получаем от них от 40 до 80 бобровых шкур за табак, бисер и цукли.
Промышленность анвигских жителей описана выше. В настоящее время только при проходе лодки удается купить от них несколько бобров за табак. В таком отношении, в рассуждении промышленности и торговых сношений, состоят к ним и жители селения Макки.
В Анилухтакпак спускаются весной несколько лодочек жителей Иннока с богатым грузом промыслов. Собственная промышленность пушных зверей этого селения маловажна; равномерно нет на нем особенно важных торговцев. Но одни сдают свои закупки в редут Колмакова, другие спускаются в Паштоль или через Анвигский перенос ходят к приморью. Анилухтакпак ведет с кускоквимцами довольно значительную меновую торговлю юколой и мороженой нельмой.
Жители Паймюта своих промыслов имеют мало, но от продажи кускоквимцам сушеной и мороженой рыбы получают знатные барыши. Торговцы этого селения сдают пушные меха, скупаемые ими от соседних ттынайцев и кускоквимцев частью в редут Колмакова, частью в Икогмют, но главнейшие сбывают в Паштоле, откуда берут взамен жир, оленьи шкуры и лавтаки.
В Икалигвигмюте три человека бобровых промышленников; остальные занимаются преимущественно переторжкой рыбы с жителями Кускоквима и деланием различной деревянной посуды, через обмен которой в Паштоле получают необходимые для домашнего своего быта жиры и оленины.
Занятия жителей Икогмюта состоят, сверх запасений рыбы на собственное продовольствие и продажу на Кускоквим, в приготовлении из дерева различной домашней посуды, а главнейшее в перекупке пушных промыслов от агульмют на лавтаки и жиры, которые нарочно для того привозятся из Паштоля. Бобровой промышленностью занимаются всего двое. Меха, скупаемые туземцами Икогмюта, вполне могут переходить к нам только тогда, когда независимо от европейских товаров управляющий артелью получит средства во всякое время иметь достаточные запасы туземных произведений и заселение в Икогмют из временного преобразуется в постоянное.
Соболи и норки книзу от Нулато немногочисленны, со всем тем туземец, посвятивший зиму рачительному осмотру соболиных ловушек, нередко приобретает более двух десятков соболей. Выхухоль в иные годы ловится в столь великом множестве в озерах, находящихся между Квихпаком, Иттеге и Кускоквимом, что за внутренним потреблением в Икогмют было скупаемо до 3000 шкурок. Ныне четвертый год, как промысел их весьма оскудел.
На добычу лисиц и рысей туземцы, проживающие между Икогмютом и Нулато, обращают еще менее внимания, нежели на промысел бобров. Нельзя относить этого к их беззаботности: они весьма хорошо понимают свои пользы, но по роду жизни, который привыкли вести правильный лисий промысел, то есть частый осмотр ловушек, их постановка, очистка от снега и прочее для них тягостен.
Книзу от Анвика непривычному страшно выйти на берег. Повсюду встречаешь следы и пробитые тропы, сделанные медведями, которые, переплывая на острова, гоняются за линной[323] птицей, а в узких протоках искусно ловят рыбу. Туземцу удается добыть медвежью шкуру тогда только, когда тот при глубоких снегах не лег еще или вышел рано из берлоги. Введение настоящей промышленности этого зверя принесло бы огромные пользы Компании, по известности высокого достоинства шкур американских черных медведей.
Компанейские строения в Икогмюте, оставленные на лето на произвол туземцев, конечно, не могли состоять в порядке: двери сняты, рамы выставлены, за исключением сруба стен, ни одной переборки, ни одной половой доски не оставалось на месте — все перерыто, все переворочено ради корешка табака или затерявшейся в соре иглы. Со всем тем на другой день к вечеру мы поубрались и переселились на новоселье в ожидании настоящих хозяев; впрочем, зная по примеру прежних лет, что команда отправлялась в Икогмют с исхода августа, мы их и не ожидали, но замедление нулатовской лодки относительно продовольствия ставило нас в затруднительное положение; некоторые русские слова, затверженные туземцами, русоволосые и голубоглазые дети, свидетельствуя фактами о возникающей нашей колонии, требовали, чтоб мы роздали последний оставшийся у нас фунт табака. Ловить самим рыбу — прошла пора; для поиска оленей необходимо было время.
Согласно инструкции, надеясь найти в редуте Колмакова бумаги от главного правителя колоний, 24 августа я послал туда двух туземцев. На другой день двое других отправлены были вниз по Квихпаку для осведомления о причине замедления нулатовской лодки. Положа правилом на временных местах нашего жительства избегать по возможности покупки провизий от туземцев, мы решились прокармливаться звериной и птичьей охотой, и 27 августа стрелец с двумя помощниками отправился за оленями на луговую сторону. Я с толмачом стрельбой гусей доставлял остальным нескудное дневное пропитание.
Ввечеру 29 августа вовсе неожиданно обрадовали нас своим приходом нулатовская лодка и команда икогмютской артели. Управляющий этой артелью, отправленный из Михайловского редута 1 августа, имел несчастье прорезать свою байдару, не доходя Паштоля. Перемена подмоченного груза задержала его 10 суток на месте, а лодка, назначенная в Нулато и отправленная в то же число, по какому-то недоразумению простояла все это время в Паштоле.
Я получил письма с родины, письма из метрополии наших колоний. С душевным волнением узнал о происшествии, небывалом в морских летописях всех народов: один из моих товарищей по службе на возврате из Калифорнии залит волной и погиб в каюте, тогда как судно почти не потерпело никаких повреждений[324]; свиделся с моим денщиком, которого оставил в безнадежном состоянии, и был рад ему, как родному. Да простят мне эту строку, посвящаемую признательности и воспоминанию.
Наконец, нельзя умолчать, что на Квихпаке, за 18 000 верст от Петербурга, в крае, совершенно не известном образованному миру, получен был репертуар за 1841 год. До того вся библиотека моя заключалась в Библии, морском календаре и астрономических таблицах, а тут вдруг открылась возможность потешать публику русскими сценическими представлениями.
Из Ново-Архангельска прислано было для освежения команды около ведра рома: с первой чаркой понеслось общее спасибо и здравие на многие лета внимательному начальнику; вторая — отразилась в песнях; третья — успокоила всех.
Управляющий Михайловским редутом уведомлял меня, что присланные из Ситхи некоторые запасы для экспедиции были сданы ему в такой небрежной укупорке, что он вынужден был большую часть груза перекупорить. Проведя около года в странствиях с места на место, мы опытом убедились в возможности существования без хлеба. Однако вместе с этим для нас было ясно, что туземцы, получая европейские товары за провизии, работы или какие другие услуги, не заботятся о промысле пушных зверей или приобретенные ими стараются передавать к малейгмютам за те предметы, необходимые для их быта, которых мы не имеем в продаже. Поэтому порча сухарей могла быть чувствительна не лично для нас, но для пользы всей нашей торговли в целом крае. Без сухарей мы были бы вынуждены сделать выпуск табака и других товаров, несоразмерный с истинной потребностью народонаселения, и тем неминуемо возвысить ценность пушных мехов. Для разъяснения этого положения вспомним, что 40 фунтов табака стоят на Квихпаке не 17 рублей серебром[325], а 50 бобров или, на серебро, 250 рублей, полагая речного бобра по средней ценности в 5 рублей.
К счастью, из доставленного нам запаса сухарей оказалось вовсе негодных только около 90 фунтов; пудов 8 отсырелых были розданы в паек на сентябрь месяц обеим командам, артели и экспедиции, и мы успокоились.
2 сентября возвратились посланные в редут Колмакова. Чтоб по некоторым данным сообразить свою жизнь на Кускоквиме и основать в тамошнем редуте отдых, назначенный экспедиции по инструкции главного правителя колоний, в письме к управляющему я просил познакомить меня с сущностью состояния управляемого им места. Здесь прилагаю выписку из его отношения, заставившего меня, в противность данных наставлений, расположить иначе действиями экспедиции.
«Русских рабочих людей у меня никого нет, а всего, считая и себя, 11 человек команды аглегмют; из них 4 работников с 8 человеками кускоквимских временно нанятых туземцев отправляю в Александровский редут с пушными промыслами и не уповаю, чтоб оттуда воротились ранее исхода января или начала февраля, то есть с наступлением хороших ходовых погод; тогда разве и вы получите на ваше имя бумаги.
В редуте запасено у меня колониальных провизий немного, всего 2500 юкол да 200 штук соленой чавычи, чего, по расчислению моему, достанет месяца на три для оставшейся команды и собакам; европейских припасов, исключая 60 фунтов риса, не имею никаких. Из Александровского редута управляющий пишет, что у него в этот год запасено весьма мало рыбы: туземцы поговаривают о страшной голодовке; все лето было дождливое. Я нахожусь в страхе от враждебной молвы: слух носится, что нас собираются убить. Туземцы устья Кускоквима с жила Мамтигильгмют, те самые, которые в 1839 году вырезали наше заселение в Икогмюте; да Бог милостив, а вас извещаю для осторожности».
При отправлении моем в экспедицию я знал желание главного правителя колоний касательно предметов, которые надлежало преимущественно осмотреть в системе вод Кускоквима. С получением сведений о состоянии нашего заселения на этой реке понимал, что пропитание наше из запасов редута Колмакова было бы для служащих в нем крайне обременительно, и хотя тогда еще по рассказам, но ознакомленный с легкостью сообщений Квихпака с Кускоквимом, решился основать в Икогмюте как бы главную свою квартиру и принять следующий план действий. По первому пути перейти в редут Колмакова через перенос, существующий от селения Паймют; оттуда съездить еще раз в Икогмют за запасами к весеннему времени; по возвращении с начала февраля предпринять поход по реке Иннока, по крайности до того места, от которого воротился П. Колмаков в поездку свою летом 1839 года; обратясь зайти вторично в Икогмют и взяв остальные запасы и лавтаки для байдарок, идти весновать в редуте Колмакова; по вскрытии Кускоквима сделать поездку к его вершине; потом окончательно обратиться в Икогмют, из которого заключить действия экспедиции сплавом в редут Св. Михаила. Таким порядком я мог познакомиться как с зимними, так и с летними сообщениями бассейнов рек Кускоквим и Квихпак; мог обстоятельно осмотреть страну, вовсе нам неизвестную по течению рек Иннока и Кускоквим кверху от впадения в него Хулитны [Хулитнака] и, наконец, имел возможность сделать общий обзор Квихпака от одного из его устьев до осмотренных нами мест в его верховье.
Я должен сознаться, что к соображению такого предначертания мне много способствовал посещавший нас в Икогмюте туземец с низовья Иннока — один из постояннейших и знатнейших торговцев с редутом Колмакова. Он разъяснил мне, что река Тлегон («Легон» Колмакова) есть вершина реки Шильтонотно, или Иннока, о которой мы слыхали и в Нулато и в поездку свою к верховью Квихпака и низовье которой, как объяснено мной выше, на языке двух смежных, но разноплеменных народов называется Иттеге и Чагелюк.
Колмаковский редут на р. Кускоквим
С приходом настоящих хозяев нам приходилось избирать особое жилище; порожних туземных зимников не было; поставленный из корбасника и обложенный дерном шалаш, вроде якутской урасы[326], не спасал ни нас самих, ни запасы наши от капели; самые компанейские заведения, построенные в 1836 году по туземному образцу и состоящие из двух отделений (из комнаты байдарщика и казармы для рабочих), оставляемые ежегодно без надзора, полуразрушенные кускоквимцами при истреблении нашей команды в 1839 году, без важных поправок не могли служить для жительства на зимнее время. Лес для новых строений был заготовлен, и мы решились общую казарму привести в такое состояние, чтоб она могла вместить в себе обе команды, а для себя и экспедиционных запасов пристроить в ряд с комнатой байдарщика две другие, каждую в 13/4 сажени в квадрате. К 1 октября все было готово. Все наши каморки, обваленные землей, соединенные темными земляными коридорами, представляли в общности некоторого рода лабиринт, или, для большей верности в сравнении, походили на подземный рыбный запор с мордами, так что попавшемуся и незнающему внутреннего расположения трудно было выбраться.
Промысел оленей был столько удачен, что, обеспечив свое продовольствие, для экономии на непредвиденные случаи мы убавили у каждого человека по 8 фунтов сухарей из его месячного положения. Весной эта экономия весьма нам пригодилась для содержания при экспедиции туземного толмача и двух человек рабочих аглегмют из редута Колмакова, бывших гребцами в поездку нашу к верховью Кускоквима.
Туманы и дожди в августе закончили лето на севере. С первых чисел сентября термометр, возвышавшийся в полдень до +11°, падал к полуночи до 5°, а перед восходом до точки замерзания.
В поисках наших, с 5 сентября, по окрестным лесам встречали только Fringilla linaria minor и Corythus enucleator, перелетающих стаями с дерева на дерево, и Picus minor, из-под коры выклевывающего себе пишу; зато Т. canadensis и Т. urnbellus доставляли нам и приятное развлечение, и вкусный стол в течение шести недель. Посвящая по часу в день на эту охоту, мы втроем добыли около 300 тетерок, стреляя постоянно на одном и том же месте на песчано-каменистой лайде близ селения.
В ночь на 10 сентября выпал первый снег, и хотя в течение последующих дождливых дней он весь стаял, однако к 20 числу этого месяца лес совершенно обнажился, заяц побелел, и к 1 октября только запоздалые стаи гусей, на пролете в теплые страны, садились для ночлега на близлежащие илистые косы. С 13 октября большая часть туземцев, отпраздновав свои осенние поминки по умершим, разъехались по заимкам; с оставшимися мы нескучно проводили осенние вечера на различных частных игрушках.
Конечно, в случае нужды, каждый из нас умел столько владеть ножом, что был в состоянии построить для себя нарту, лапки и прочее, но чтоб вышло правильно, легко, чисто, сподручно, то такое дело смыслили только стрелец Никитин, как тунгус, и толмач Курочкин, как природный алеут, — оба, что называется, взросшие на ноже. К слову об этих людях. Тунгус был для экспедиции первый стрелец, судостроитель, столяр, слесарь, кузнец, закройщик и, наконец, что-то вроде повара, по части приготовления пемикена. Второй, как грамотный толмач, с редкой веселостью характера соединил замечательную способность переимчивости; с приходом на туземное жило он тотчас располагался, как дома, братался с жителями, подмечал их особенности, заучивал песни, пляску и тут же в кажиме передавал зрителям, разумеется, с различными прибаутками и в самом карикатурном виде; или выворачивал глазные веки, закладывал ногу за ухо, ходил вниз головой и прочее. Слепец Араго правду говорит, что эквилибрист и фокусник играли бы у дикарей значительные роли. По всему Квихпаку ни один туземец на бегу не перегонял Никитина; пятерых вместе перетягивал на палке Дмитриев, и никто из дикарей в своей же пляске не мог сравниться с Курочкиным. Мне оставалось возможными поощрениями сохранить этот дух в команде, столь много способствующий к перенесению трудностей нашей бродячей жизни.
В первой половине октября Никитин и Курочкин занимались постройкой нарт к походу; форму их мы предпочли инкиликскую, за исключением выгиби полозьев сзади; для удобнейшего же управления нартой подвязали к задкам кресла; лапки делал нам один туземец, потому что на это дело надобно быть особенно опытным мастером: от неправильной лапки пухнут ноги в щиколотках, и для себя не каждый туземец их делает.
Я не имел случая видеть журналов икогмютской артели со времени основания заселения, но нам было известно, что в 1841 году команда этой артели не успела достигнуть до места своего назначения, будучи задержана рекоставом 23 сентября. Осень нынешнего года, по словам туземцев, была продолжительная: первая пурга показалась 20 октября, лед постоянно несло две недели, и только с 4 на 5 ноября река окончательно стала.
Ввечеру 5-го попала в морду одного туземца минога, надобно было быть очевидцем, чтоб представить себе, какую суматоху произвело между жителями появление этой рыбы. Откуда взялся народ, день и ночь шли и ехали в Икогмют из всех окрестных мест; день и ночь кажим полон был работающих, забыли и любимое свое наслаждение — баню; отложили вечеринки. 6 ноября поставлено было 20 запоров; 7-го явилось их 47, 10-го стояла 101 морда на протяжении полумили с небольшим. Сверх морд, с 9-го числа, многие принялись черпать миног из прорубей просто деревянными шестами, и в ночь на хорошем месте один человек добывал от 700 до 1000 штук. Лед по тонкости скоро осел, часто подламывался, но это не мешало долбить на быстринах новые проруби. Морды также не оставались на постоянных местах; от близости расстояния между ними в короткое время заносило песком запорные решетки, течение отбивало в сторону, а с изменением его не попадала и рыба. Иному приходилось в сутки два и три раза переносить свои запоры. Ночью работали при огнях, расположенных на берегу.
Мы имели одну морду: не весьма прилежно за ней наблюдали и в течение 12 дней, с 8 по 20 ноября, получили до 8000 миног. Наши люди скоро приелись к этой приторно жирной рыбе, но для туземца минога — нымгаяк[327] — высшая роскошь. Три года им не было хода, и в нынешнюю зиму народ ликует. Миноги ловятся с нижних жил до Паймюта, поодиночке случается вытаскивать и в Нулато; главным же их притоном считается место в миле ниже Икогмюта. Самые большие, какие мне удавалось видеть, не превышали 20 дюймов длины и полутора дюймов в диаметре. По двум доставленным мной чучелам в Российско-императорскую Академию наук г-н Миддендорф причисляет их за один вид с камчатскими. Миноги, привезенные нами в Новоархангельск, маринованные в уксусе, по всеобщему одобрению лифляндских уроженцев, были крупнее и жирнее нарвских.
С 14 ноября установился снежный путь. До 22-го я поджидал помощи, которую обещал нам прислать людьми и собаками управляющий редутом Колмакова. Наконец, полагая, что какие-либо дела по редуту отвлекли посылку, мы решились отправиться, не теряя времени. Староста икогмютской артели дал нам в помощь для перевозки запасов одного человека из своей команды с нартой и тремя собаками; сверх того, мы наняли одного туземца также с нартой для поклажи мороженой нельмы, которою намеревались запастись в Паймюте.
Путь на Кускоквим к редуту Колмакова, из Икогмюта, через Паймют несравненно длиннее; но имея в виду осмотреть оба главнейших сообщения, мы на этот раз избрали Паймютский перенос для того, что по всему его протяжению встречается лес, между тем по прямому сообщению из Икогмюта в Кхалькагмют на Кускоквиме большую половину расстояния занимает открытая тундра, по которой, опасаясь частых метелей и пурги или буранов, редкий из туземцев отваживается переходить в первые два зимних месяца.
В 9 часов утра мы оставили Икогмют; груза на наших 6 нартах со включением юколы для собак на неделю состояло почти по 5 пудов на каждой. Туземец вез несколько запасного корма. Имея надобность по торговым сделкам быть в Икалигвигмюте, нам сопутствовал староста икогмютской артели. Мы ночевали на этом жиле. Большая часть жителей еще не съехались с своих осенних заимок; возвратившиеся не успели привести в порядок кажима; единственное его окно, составляющее вместе с тем и дымовую трубу равно дверь из сеней, мы вынуждены были закрыть своими меховыми одеялами и, за всем тем, в ночь продрогли так, что наутро поднялись в 5 часов.
Туземцы этого селения готовятся в декабре справлять главнейшие поминки по умершим, и как на такие церемонии скапливается до тысячи душ с окрестных мест, для продовольствия которых требуются большие запасы, то только собакам, и то с трудом, мы могли получить несколько объеденных костей. Объявление или зов на предстоящее пиршество мы имели случай видеть в сентябре.
Вот вторая зима, как я на походе помещаю степени состояния температуры, обозначая кратко утро и вечер. Под этими словами разумеется 8 часов утра или вечера. Наблюдения производились следующим порядком: при остановках на ночлеги в туземных селениях я вешал термометр на воздух, всегда к стороне севера, — где-нибудь поблизости кажима, — оставлял его на ночь и никогда не уведомлял о том жителей. На ночлегах под открытым небом термометр привинчивался к дереву саженях в 10 от нашего стана. На ходу около 8 часов утра нарты останавливались для отдыха собак, и для наблюдений температуры воздуха посвящалась четверть часа.
Через 71/2 часа хода без лапок, по довольно езженому следу, мы прибыли в Паймют в сумерках, перед началом пурги. У туземцев в кажиме была баня: некоторые из них обтирались на дворе снегом; тотчас все засуетились; однако минут десять нам пришлось дожидаться окончания операции, выхода дыма и удушающего запаха туземного мыла. Селение Паймют, расположенное при устье левого берега речки Уаллик, состоит из 5 зимников и 120 душ обоего пола; множество памятников свидетельствует о большей значительности этого жила в прежнее время; за двадцать из них, подновляемые ежегодно, указывают, что оспа вырвала здесь с лишком шестую часть народонаселения. Кажим — 7 сажен в квадрате и до 4 сажен высоты. За подарки, сделанные нам нельмой, чавычей и юколой, мы отдаривали сообразно ценности, как бы при покупке; именно: за чавычу и юколу — три листа табака, за большую нельму — то же, за среднюю — два, не ломаных, не весьма мелких и не сбитых.
Туземец из Икогмюта не знал переноса от этого селения. Заплатка, приехав со своей одиночки, помог нам в найме двух проводников. Никто один не решался идти в такое суровое время.
Сношения Паймюта с редутом Колмакова приучают жителей к нашей одежде; некоторые за службу в редуте во временных работниках награждены суконным исподним платьем. У нас проводники выговорили в условии получить по рубахе и брюкам фламского полотна. Не имея для таких случаев в отпуске из Ново-Архангельска, мы отдали с себя.
Ввечеру была простая вечеринка, то есть без масок. Напев песен и род плясок одинаков с низовыми квихпагмютами, но здесь, на рубеже двух различных народов, быстрота в движениях занята у инкиликов. Так как вечеринка была собственно для нас, то перед ее окончанием некоторые жители приносили всем нам различные подарки: мороженой рыбой, оленьими петлями, мешками из рыбьих шкур, травяными рогожами и прочее. Сверх различной мелочи, я получил 3 лисицы и 2 соболя. В мене туземцев между собой пара соболей равняется ценностью среднему бобру, но за тулун соболий на парку то есть за 22 штуки, дают от 6 до 10 бобров первого сорта, смотря по времени года, нужде и цвету соболей. Выдрами платят сравнительно менее, потому что в Паштоле эти шкуры ценятся выше бобровых, притом у самих туземцев низовья Квихпака выдры в большом употреблении на оторочки парок. Отдаря сообразно за подарки, мы разделили несколько папуш табаку на кажим за прием и угощенье.
Зная по опыту, что при ветрах между N и W скоро выяснивает, в 9 часов утра мы пустились через перенос. Река Уаллик, которою мы шли, протекает извилистыми коленами между ONO и SO правого компаса; главная ее ширина не превышает 80 сажен; большей частью русло реки не шире 50, берега опушены тальником и ольховником; по тундре видна кое-где листвень. От оттепелей выступившая вода на лед весьма задерживала наш ход: две нарты осели было под лед, но скоро были подхвачены; не так случилось с одним из проводников: отыскивая удобное место для обхода полыньи, он обрушился и, пока успели подать помощь, продрог порядком. К его счастью, мы случились невдалеке осенней одиночки одного туземца. Отгребли от нее снег, истопили, обсушились и забыли все трудности этого дня. Будучи в ходу около 6 часов, мы прошли по главному направлению пути не более 5 миль.
Поднявшись в полумиле от ночлега на левый берег Уаллика, шли весь день то чистой тундрой, то мелким чапыжником по главному направлению к SO, на группу гор вышиною до 2000 фут, находящуюся на правом берегу Кускоквима. Туземцы называют их Ташатулит. Первая полумиля по реке и подъем на крутой до 75 футов берег Уаллика заняли у нас около трех часов времени, так что до заката прошли не более 9 миль. Ночевали в тундре, при небольшом редком словнике.
Поднявшись на свету в 3 милях от ночлега, мы вышли на довольно обширное озеро, изобилующее рыбкой имагнат; в нем водятся и выдры. Озеро мы пересекли в ширину на протяжении 31/2 мили. Ночевали от него в 7 милях на берегу речки Ингытк-выйгат («Горный ручей»), составляющей один из верховых притоков Уаллика. По берегам этой речки мы заметили во многих местах свежую бобровую рубку тальника. Плоская тундра до озера за ним переходит в волнистую, прорезываемую многими буераками, в глубине которых находятся незамерзающие истоки родников. Страна за озером к Кускоквиму приметно возвышается.
Вместо спальных парок заведенные нами лисьи одеяла с медвежьими кулями для ног вполне соответствуют своей цели. В самой вещи одного того, что человек, трудившийся день, может провести ночь без опасения отморозить себе ноги, достаточно, чтоб подобные одеяла были заведены в тех отделах, из которых команда, отправляемая в зимние пешеходные походы, на пути своем редко встречает туземные жилища.
С утра мы прошли не более 3 миль по главному направлению к SO 11°, как проводники, не видя приметных гор, начали озираться, переговариваться, водить из стороны в сторону, с бугра на бугор и, наконец, признались, что сбились с настоящего направления. Это было немудрено: снег взвивало свежим ветром и несло понизу, так что в 30 саженях едва можно было различить нарту. Но и оставаться на открытом безлесном холме приходилось неловко если не для нас, которые могли укрыться под свои одеяла, то для туземцев, никогда не имеющих исправной зимней одежды. Заметя вчера с вечера румб, по которому нам надлежало выйти на Кускоквим, я принял на себя звание провожатого, и, прокладывая путь в буквальном смысле через горы, долы и леса, после примерного перехода 31/2 мили, мы вышли на реку всего в четверть мили ниже настоящего спуска, к селению Тулукагнагмют («Воронье»).
Мы расположились на этом жиле в кажиме 8 сажен длины и 6 ширины. В его зимниках можно считать до 100 душ обоего пола; большую часть из них мы видели в последующие наши посещения этого места, но в настоящий приход захватили только одного молодого туземца и трех старух: прочие находились на следующем книзу селении Ухагмют на поминках.
В Тулукагнагмюте — до 20 человек христиан, крещенных Колмаковым, Лукиным (нынешним управляющим редута Колмакова на Кускоквиме) и миссионером Петелиным. Старухи поднесли нам несколько юкол, годных для корма собак.
Продираясь сквозь чащу кустарников и переходя через довольно глубокие теснины, мы на деле удостоверились в удобстве и преимуществе сделанных нами нарт перед туземными. Нарта низовых квихпакцев, взятая из икогмютской артели с меньшим грузом и лишней собакой, всегда оставалась назади и весьма много пострадала.
Единственный туземец, остававшийся на жиле, осмелился украсть у нас топор, но его поймали на деле: топор был вынесен из кажима для рубки дров, а он, полагая, что не будет замечен, сбросил его с яру, вниз к реке в снег. Я бы наказал его строго, если б находились все жители, но только к вечеру, когда мы уже помирились, возвратились три семьи.
Двое из прибывших туземцев, крещенные в Александровском редуте в прошлое лето, перешли на житье сюда от Нушагака. «Там нехорошо», — отвечал мне старик, когда я спросил их о причине. Так лаконически выражает туземец свое неудовольствие на тех управляющих нашими артелями, от которых терпят какие-либо притеснения в жизни или при промене пушных промыслов.
Со светом мы отправились вверх по Кускоквиму. Река шириной местами до 250 сажен, местами не шире 100; главное направление имеет к востоку и общностью своего вида несравненно приятнее для глаз, нежели широкие однообразные плесы Квихпака, но взамен того уступает далеко в изобилии, вкусе и крупности рыбы.
Правый нагорный берег Кускоквима по сложению горнокаменных пород отличен от характера прибрежных гор Квихпака той же параллели. Валуны и обломки утесов большей частью состоят из гранитных пород. Левый берег покрыт лесом, среди которого змеятся многие горные потоки и рассеяны небольшие озера, изобилующие речной рыбой; в 20 милях от него тянется в параллель реки горный хребет до 2000 фут, составляющий раздел вод Кускоквима от озер Нушагакских.
На 8 миль выше Тулукагнагмюта находится устье реки Аниак. По словам туземцев, она протекает от полудня и составляется из многих протоков, но главнейший исток имеет из небольшого горного озера.
Через другие три озерка и посредством реки Аниак существует сообщение между Кускоквимом и большим озером Нушагак. Туземцы пользуются этим путем только при сплаве вниз по Аниаку, и то на легких однолючных байдарках. Впрочем, двадцатилетний креол Лукин, сын управляющего, ради необходимости в поспешной доставке товаров из Александровского редута, спустился однажды по Аниаку с грузом в 4 трехлючных байдарках. По его словам, река в вершине неимоверно быстра, извилиста и усеяна картами (замытыми деревьями). По протокам Аниака промышляют в изобилии бобров и выдр, по берегам ставят петли на оленей.
В 10 милях от селения Тулукагнагмют находится на правом берегу подъем по переносу к низовью Иннока, милях в пяти от него, на левом берегу реки, расположена заимка Кухлюхтакпак («Большой водопад») жителей селения Квыгымпайнагмют, находящегося при редуте Колмакова. Мы в ней ночевали.
Горы Ташатулит против одиночки Кухлюхтакпак своей подошвой прилежат к самому берегу Кускоквима. Горнокаменное сложение ее гранитных пород особенно замечательно крупными листочками слюды. Туземцы сказывают, что встарь из этой горной группы добывали медь.
Отправясь в путь за 2 часа до света, к полудню мы прибыли в редут Колмакова благополучно. Управляющий за неделю тому назад отправил к нам на помощь две нарты, но мы разошлись при следовании разными переносами.
Здесь все особенно от других наших заселений в колониях: пища, одежда, обыкновения, сами люди. Во всех отделах русские, креолы, алеуты, состоящие на жалованье, без пайка муки, как говорят, жить не могут. Здесь не откажутся от муки, но ее случается так мало в привозе, что месяца по три забывают о хлебе. Да и пользующихся правом на мучной паек из 15 человек служащих, с включением управляющего, всего шестеро. В Михайловском отделе русские надели туземную одежду; здесь, напротив, туземцы носят и зимой наши сукна; там управляющий барин, здесь тятя и первый труженик…
В разговорах между собой русского языка здесь слыхом не слыхать: трое из креолов понимают его через два слова на третье. Прочие работники-аглегмюты, присланные на время, задержаны безлюдьем.
Ввечеру, как это было перед воскресеньем, по заведенному управляющим порядку, в часовне, преобращенной из лавки, читаны были им некоторые псалмы и молитвы. Все работники со своими семьями находились на молитве. Вспомним, что большая часть присутствовавших — новокрещеные, и после этого понятно, какими способами достойно уважаемому Лукину[328] удается распространять свое влияние на отдаленные туземные племена, его защита — благочестие, помощник — хранитель исповедующих имя его.
Поутру для воскресного дня были на молитве; после обеда необходимость пропитания заставила осмотреть один из запоров. Я ходил с управляющим: вынуто 40 штук мелких налимов, и Лукин благодарит Бога, что для завтрашнего торжественного дня команда его будет иметь варю свежей рыбы. Впрочем, сверх этого редут неожиданно разбогател на несколько времени провизией: ввечеру возвратились посланные к нам на помощь и привезли с Квихпака до двух десятков нельм и три короба рыбы имагнат.
За здравие царя православного молилось человек 20 туземцев прилежащего селения Квыгымпайма. После того у меня их угощали чаем с сахаром и сухарями. Управляющий уговорил одного из своих крестников сопутствовать нам проводником при обозрении реки Иннока. Ввечеру я угорел до беспамятства.
Редут не имел почти никаких товаров; управляющий, нуждаясь особенно в табаке и жире, просил меня о содействии на получение этих предметов от старосты нашей артели в Икогмюте. Не имея прав ни на какие посредства, мы с своей стороны предложили взаем сверх привезенного нами табака целую суму, оставленную в Икогмюте на запас к весенней операции, и пузырь жира, купленный там же для смазки байдарок. Предложение было принято с радостью: оно доставляло редуту возможность не прекращать своих торговых оборотов на низовых селениях Кускоквима.
9 декабря отправлены пять человек команды экспедиции в Икогмют за запасами. Я остался сам-друг со стрельцом. Жизнь потекла обычным чередом: поутру чад, ввечеру угар, осмотр морд, караул лисиц, жестокие морозы, кое-когда торговец, каждодневно тойон, заказчик или несколько гостей с новостями прошедшего дня.
Вместо этих однообразных подробностей помещаем свод замечаний относительно быта туземцев.
В этнографических заметках о поморцах южной части залива Нортона мы указали на соплеменность его жителей с проживающими к северу по берегам Берингова пролива, Ледовитого моря с эскимосами, намоллами и южными их собратьями, до точек крайнего расселения последних в Чугацком заливе и на острове Кадьяк. Мы объяснили, что родовое название, под которым все эти племена себя понимают, есть одно, означающее единоязычных, представили и общие и частные черты их характера, жизни, верований. Здесь помещаем материалы, относящиеся к отличиям в наречиях, обычаях, физическом и нравственном быте туземцев, занимающих низовья бассейнов рек Квихпак и Кускоквим и прибрежье Бристольского залива.
Туземцы этого края подразделяют себя, независимо от названия по селениям, в которых проживают, на названия местные или прозвищные, характеризующие или междоусобные несогласия, понудившие слабых или побежденных к переселению, или расселение размножившегося племени, или, наконец, явственно принадлежащие различным поколениям.
Этнография настоящего века, как наука положительная, не допускает, чтоб основанием различия поколений служили одни народные сказки, в которых то или другое племя считает себя происшедшим от суки, волка или ворона. И вправду, сказки эти только легковерными путешественниками принимаются за что-то важное, между тем как сами туземцы признают их не иначе как за иносказания; напротив, в основании отличия племен одного и того же семейства служат верными руководителями одинаковость образа жизни, домашняя утварь, способ приготовления пищи, оружие, искусства, наречия, наконец формы и характер соседних с ними иноплеменников.
Несведущий сам в туземном языке, я мало пускался в отвлеченности и ограничивался собиранием видимых материалов.
Расселение эскимосских и атабаскских племен на территории Аляски в середине XIX в.
Вот местные названия туземцев, проживающих в означенной мной стране.
В 1832 году лейтенанту Розенбергу было поручено описать все устья Квихпака. Не успев в своем предприятии, он посылал креола Глазунова на байдарках для осмотра. Глазунов, войдя в Квихпак северным его устьем Апхуном, спустился по Квихлюаку миль на 30, но до взморья не доезжал. Им замечены многолюдные туземные селения: Ттыгужек, Мамихпак, Квихлюак и Нугульхвагвик. С тех пор некоторые квихлюагмюты посещают в зимнее время Михайловский редут, привозя для промена чавычью юколу, лебединые шкуры и, в небольшом количестве, лисьи и песцовые меха; лучшие сорта лисиц и выдры откупаются у них паштольцами; весной также две или три их байдары снабжают редут гусиными и лебедиными яйцами. В списках крещенных в 1843 году священником Головиным в Паштоле туземцев состоят несколько человек квихлюакцев.
Наречие посещавших редут в мою бытность весьма много разнствует от квихпакских и чнагмютских их соплеменников; сверх того, квихлюагмюты, чтоб не быть поняту другими, употребляют между собой особо искусственный язык, как наши ярославские прасолы и чабаны; не утверждаю этого вполне, но таков был отзыв толмачей. Пляска их и домашний быт, по отзыву Глазунова, такие же, как у туземцев Квихпака.
Междоусобия искони прервали всякое их сношение с поморцами залива Нортона, но с квихпакцами, с которыми они также долго враждовали, кажется, еще некоторые сообщения существуют, потому что один из жителей Икогмюта брался проводить нас к этому племени. Он мне сказывал, что в стране, обитаемой магмютами, хвойных лесов вовсе нет; жилища свои они вырывают в земле и спускаются в них сверху, через дымовые отверстия, стало быть, по камчадальскому способу времен описания Камчатки Крашенинниковым.
Агульмюты часто посещают Икогмют, в котором мы с ними виделись. В языке, одежде, обыкновениях нисколько не заметили отличия от квихпакцев. С нашей артелью они ведут выгодные расторжки бобрами, выдрами, лисицами и маклячьими лавтаками; сверх того, привозят в промен выхухольи, лебяжьи и кроликовые шкурки, горшечную глину, цимолит и болюс красного и черного цветов и фосфорокислое железо, употребляемое туземцами на окраску в светло-голубой цвет; последнее добывается из Магмютской горы, находящейся на берегу Квихпака при отделении от него рукава Кипнаяк.
По рассказам агульмют, в стране их множество костей ископаемых животных. Большие кости употребляются ими на подшивку нартенных полозьев; из малых довольно искусно вырезают куклы, табакерки, серьги и другие домашние украшения.
5.
Киятайгмют, от слова «киятай» (вершина) — означает в переводе «житель верховья реки», что и было справедливо, когда племя это жило в верховье реки Ильгаяка. Название «аглегмют» штурман Васильев относит к какому-то селению или укрепленному месту на Кускоквиме, называвшемуся Аголегма, жители которого по междоусобным распрям были изгнаны и оттеснены далее к югу и на остров Нунивок. Это или простая догадка, или сказка. Почему же жители Нунивока не удержали названия «аглегмют» и называются жителями небольшой земли или, согласно настоящего значения, нунивок — землицы? Притом штурман Васильев, проезжая Кускоквим, не означает места Аголегмы, которое, по всей вероятности, должно было бы сохраниться в народных преданиях как пункт, давший название особому племени. Во всяком случае, нам известно положительно только то, что с первого ознакомления русских с этой страной, в 1780-х годах, все приведенные нами племена находились на занимаемых ими доселе местах.
Дальнейшие, соплеменные народу канг-юлит, племена, как-то: угашенцы, или северновские, чугачи, угаляхмюты и кадьякцы, известны на Квихпаке и Кускоквиме под названиями ахкуг-мют, жителей теплой или полуденной страны, и кавкугмют, то есть угольных, крайних[329].
Мы имели непосредственные сношения с кускоквиг— и квихпагмютами и потому представляемые нами данные собственно относятся к туземцам этих двух рек.
Квихпакцы и кускоквимцы, так же как и чнагмюты, роста среднего. В пору изобилия пищи, в особенности жира, лицом становятся одутловаты, телом полнеют, но никогда не бывают тучны, может быть, по свойству самой пищи, но, кажется, наиболее потому, что нельзя сказать, чтоб то было в обычае, но так исстари ведется, что богатый или тароватый, наравне с ленивым или гулякой, непременно голодует во время весенней распутицы. Женщины лицом круглы, довольно полны; телом немногие дородны; сравнительно высоки ростом; многие в молодости румяны, груди имеют, как алеутки и креолки, мягкие, несколько опавшие, ногу маленькую, скулы более мужских выдавшиеся, нос колмыковатый, то есть более сплюснутый. В белизне тела некоторые не уступают кавказскому племени.
На Кускоквиме и Квихпаке многие женщины вышивают или вытравливают себе под бородой две синие черточки; в пройме носового хряща носят по нескольку зерен синего стекляруса; в отверстие под нижней губой вдевают запонку, на которой держится горизонтально костяная палочка до 2 дюймов длины, обвешанная голубым бисером, раковинами или другими подобными украшениями. В таком виде они почти столь же отвратительны, как соседки и кормилицы Ново-Архангельска, — колошенки.
Мужская стрижка волос или полное бритье головы, головной убор женщин, общественный и домашний быт, поверья, в сущности, одинаковы с поморцами, но весьма различны в частностях, что, конечно, зависит и от местности, занимаемой этими племенами, и от других условий, которые до совершенного изучения их нравственного быта останутся неразрешимыми. К первым особенностям принадлежат различия в одежде, формах домашней утвари, способах пропитания, постройке жилищ и прочая, ко вторым — песни и пляски, выражающие у полудиких народов дух отвлеченных их понятий о мире невидимом.
По образу домашней своей жизни, и, частью, по местам, ими занимаемым, квихпагмюты не имеют достаточных средств к удовлетворению своих потребностей в рассуждении зимней одежды: получая ее как готовую, так и в оленьих и еврашечьих шкурах от приморцев и кускоквимцев, они присвоили тот и другой покрой. Парки кускоквимцев шьются до пят и без куля; сверх того, шитые из еврашек, отличны тем, что лапки и хвосты не обрезаются вовсе, а разрезанные на узкие ремешки висят кисточками вокруг всей парки; куль заменяется особой шапкой вроде капора, также опушенной волком или зайцем. Задняя и боковые стороны капора оторачиваются бахромой дюймов шести длиной из оленьих, выдровых или других ремешков, мездра которых красится красной краской; форма или фасон этих шапок принят у инкилихлюатов, или дальних инкиликов, и должно сказать, что они, укрывая голову как куль, удобнее их, потому что свободнее для движений шеи. Кускоквимцы на свои шапки употребляют преимущественно шкуры с оленьей головы; другие шьют их из еврашек, а некоторые из соболей. На нарядные капоры нашивают по бокам особые узорчатые украшения из белой брюховины оленя, отороченные выдрой или росомахой, а к самому затылку прикрепляют волчий или росомаший хвост. Такая шапка ценится в 5 бобров.
Женские парки кускоквимцев, равно и аглегмют, столь же длинны, как мужские, но по бокам сохранили свой первообраз — небольшие выемки; спереди и сзади нарядных нашивают шитые в узор по белой шкуре оленя различной величины и формы украшения с бахромой или кистями дорогих мехов, как-то: росомахи, волка или черной и белой выдры; к плечам прикрепляют такие же узорчатые оторочки.
По недостатку оленьих камосов туземцы Квихпака и Кускоквима весьма искусно приготовляют свою обувь из вымороженных чавычьих шкур, подшивая и подошву из тех же кож. Мы сами испытали удобность, легкость и непропускаемость холода этой обуви, но с ней должно обращаться весьма бережно и никак не подходить к огню, иначе она обратится в одно из лакомых туземных кушаньев.
Квихпакцы подшивают обувь свою по-приморски, то есть, размочив лавтак, натягивают его сверх ступни не более как того требуется для необходимых складок; напротив, кускоквимцы спереди пускают складки подошвы несколько поверх пальцев, а задку торбаса дают форму наших простонародных сапог, у которых задок к каблуку пускается шире.
Чулки из оленьих шкур, по их дороговизне, надеваются только в дальние походы; при домашних работах, несмотря на 30-градусные морозы, туземцы довольствуются обвивкой ноги мягкой приболотной травой и таким же чулком.
Камлеи, надеваемые в снежное время или в крепкие морозы, изготавливаются также из рыбьих шкур, главнейшее, налимьих и красной рыбы. Шкуры щучьи, зубатки или морского налима и выделанные нерпичьи горла употребляются только для узоров или оторочек. Подол и куль таких камлей обшивается росомахой или зайцем и украшается пришивкой в различных местах росомашьих и выдровых ремешков.
Камлеи женские плясовые, в которых они являются на больших зимних игрушках, шьются из весьма тонких нерпичьих или медвежьих кишок; нашивных украшений не имеют, но подобно как на малейгмютских парках узоры прямо в них вшиваются; надетые прямо на тело, сначала по всей сухости она просвечивает, потом, когда наружный жар, внутренние испарения и продолжительность пляски размягчат камлею, она обнимает плясунью и иногда столь неудачно, что разрывается и производит общий хохот.
У мужчин всего народа канг-юлит, от самых северных малейг-мют до угашенцов, в общем обыкновении носить сзади на поясе волчий или росомаший хвост; к последнему пришивается и сама мордочка росомахи. Из шкуры волчьей головы некоторые делают род шапки без тульи и украшают ее корольками.
Квихпагмюты славятся чистотой отделки домашней посуды, состоящей из различной величины лотков и чаш, или кондаков; некоторые кондаки, для сохранения в них ягод или квашеной чавычи и икры, равняются вместительностью тридцативедерной бочке; другие, столовые, изящно украшаются вставками костяных или каменных фантастических изображений людей, птиц и животных; все вообще красятся снаружи красной глиной, разводимой на урине. Материал для больших кондаков выбирается из здоровых кореньев сплавных дерев, вначале хорошо высушенных, потом при работе распариваемых в той же кислоте, которая туземцам служит и мылом при мытье, и оливой при крашении. Все столярные их инструменты заключаются в алеутском топорике, кривом небольшом ноже и сверле из гвоздя, которое употребляется посредством обыкновенного небольшого лучка. Не говоря о весьма искусном приготовлении личин или плясовых масок, равно общих в достоинстве у кускоквимцев и квихпакцев, эти последние, и особенно туземцы некоторых селений, отличаются резной работой различных фантастических табакерок, игольников, кукол, серег, пряжек и других костяных и деревянных изделий, в которых, сверх того, что они могут вести этнографа к общему выводу о происхождении народа, мы замечаем степень его умственных способностей. Пропорциональность частей, правильность целого соблюдаются глазомером, так что у нас потребовались бы на то различные инструменты.
Зимние жилища кускоквимцев и квихпакцев обширнее поморских; конечно, этому причиной изобилие леса, сухость почвы и многочисленность жителей, сосредоточивающихся на одном пункте. Кажимы некоторых селений могут вмещать до 500 человек. Нары в зимниках настилаются футах в 5 и более от пола по всем сторонам жилища и бывают до 8 фут шириной, всходят на них по стремянке; выходов из зимников бывает два: один летний, ведущий с нар прямо на поверхность земли, другой нижний, которым выходят в сени через подземный коридор.
Если удобство местности дозволяет, туземцы Квихпака и Кускоквима ставят в одном месте с зимниками и летние свои бараборы; в противном случае строят их на более притонных рыбой местах. Тут и там ставят по нескольку кладовых для складки запасных кормов. Независимо от этих летних хуторов или одиночек, в тундрах, простирающихся между Квихпаком и Кускоквимом, они имеют особые заимки, в которых проводят время осенней или весенней распутицы или производят промысел выдр, выхухоли и прочее. Такие заимки обыкновенно ставятся при берегах озер или истекающих из них речек и протоков и состоят из низких вырытых в земле и обставленных хворостом землянок. В них путешественник находит ту же нечистоту, которая составляет неотъемлемую принадлежность жилищ верховых племен ттынайцев, впрочем, здесь наиболее, потому что такие заимки, находясь на пути сообщения между реками и составляя только временное жительство истинного своего хозяина, для других служат как бы караван-сараями.
Море доставляет существенное пропитание племенам приморским; Кускоквим и Квихпак, особенно в низовых своих частях, представляют свои богатства на пользу проживающих по их берегам туземцев. Разность в произведениях произвела разность в способах промышленности. У поморцев сеточный промысел рыбы в открытом море или заливах доставляет мало пособий и они во время хода рыбы скапливаются большей частью к устьям речек, туземцы Квихпака и Кускоквима также не на сеточном промысле основывают главные свои запасы; притом сети становятся или там, где неудобен лов саками и запорами, или употребляются по способу наших сплавных неводов.
Обыкновенный сеточный промысел производится весьма просто: один конец сети опускается с грузом в реку; другой — соединенными побочнями привязывается к талине[330], воткнутой в берег, которая своим колебанием показывает добычу. Для того чтоб сеть стояла в вертикальном положении, по верхнему ее краю подвязывают из тополевой коры поплавки.
Плавают сетями точно так же, как наши рыбаки, то есть один конец сети с грузилом и поплавком отпускается на волю, другой держится в лодочке промышленником, тихо сплывающим по течению. Этот способ наиболее употребителен для ловли нельмы в весеннюю водополь или в глубокую осень, когда появляются забереги и рыба отходит на средину реки.
В посадке сети бывают от 8 до 12 сажен длины и 5 фут глубины; на сиги, нельму и красную рыбу вяжутся из таловой коры, на чавычу из тонких ремней нарочито вымораживаемых средних маклячьих лавтаков. Способ вязанья у каждого племени отличен.
Саки, то есть сети, обтянутые на обруче, вроде неглубокого кошеля с шестом вместо рукоятки, употребляются исключительно для ловли чавычи, которая в первые дни своего появления идет вверх реки серединой по глубине. Диаметр обруча делается до 4 фут; длина шеста до 21/2 сажени. Саками плавают так же, как и сетями.
Запоры устраиваются следующим образом: смотря по состоянию воды и отлогости берега, вбивается в ложе реки под прямым углом к берегу несколько кольев, в расстоянии не более сажени друг от друга; к ним приставляются решетки; крайняя из них ставится в параллель берега. Это составляет собственно запор. Решеток в запоре бывает от 3 до 6 на Квихпаке и 10 и более на Кускоквиме. К вольной стороне запора и вплоть внутренней стороны поперечной решетки вбиваются четыре кола, в середину которых опускается морда, плетеная, как и решетки, из еловых драниц.
На связку как решеток, так и морд туземцы употребляют еловые коренья и таловую кору. Диаметр морд бывает до 4 фут; диаметр горла до 6, длина морды до полуторы сажени. Во время изобильного хода рыбы к заднему концу морды привязывается так называемый хвост или рукав, который в сущности есть тоже длинная и узкая морда, в него рыба набивается из настоящей. Хвосты облегчают промышленника при вытаскивании добычи и сохраняют морду от поломов.
Смотря по назначению, для какого сорта рыб плетется морда, расстояние между драницами и тонкость их бывают различны. Для миног морды плетутся самые тонкие и частые; для имагнат и рыбы, родившейся в реке и возвращающейся осенью обратно в море, несколько реже; наконец, для рыб лососиного вида, нельм, сигов, налимов и других, служат одни морды, в которых толщина драниц в диаметре около половины, а расстояние между ними до 2 дюймов.
Кускоквим далеко уступает Квихпаку в изобилии, разнообразии и крупности рыбы, и потому верховые жители его, принадлежащие к селениям, ближайшим к редуту Колмакова, занимаются усерднее добычей оленей и промыслом бобров, выдр и других пушных зверей, вообще доставляющих им пищу; из них одна лисица по особенно нестерпимому запаху ее мяса употребляется только в крайних случаях.
Промысловое и оборонительное оружие туземцев низовья обеих этих рек состоит из такого же размера луков и стрел, как у приморцев залива Нортона, исключая, что луки для бобрового промысла выгибаются простые, из березы.
Промысел лисиц и соболей производится ловушками, которых устройство довольно сходно с клепцами и кулемами. На лисиц, промышляемых вблизи селений, ставят квадратные или круглые плетневые загородки, настораживая при входе в них сеть, в которую забежавшая лисица запутывается; впрочем, такие ловушки караулятся кем-либо из семьи.
Зайцы, кролики и рыси ловятся на оцеп, или длинный шест, настороженный так, что попавшихся в раскинутую от него петлю поднимает на воздух.
Выдр стреляют из лука, ловят мордами, а иногда и просто руками; в последнем случае промышленник, догнав выдру и схватя ее за хвост, отделяет заднюю часть туловища от земли настолько, чтоб она оставалась на передних лапах до тех пор, пока другой рукой успеет распороть ей брюхо; выдра, таким образом приподнятая, не имеет возможности обернуться: иначе, остервенясь, бросается и наносит смертельные раны[331].
Бобров промышляют трояко:
1) луком и стрелами; в этом случае бьют бобра гуляющего, то есть такого, который, по вскрытии речек, в первых числах апреля оставляет свою барабору и, спустившись в большие реки, до осени не имеет постоянного на одном месте пребывания;
2) бобр не в состоянии наготовить себе запаса на всю зиму и потому всегда оставляет нетронутым вблизи растущий тальник. В оттепели он выходит и тогда, скраденный или подкарауленный, убивается просто палкой;
3) промышленники осенью замечают жилые бобровые бараборы и с наступлением хороших зимних дней отправляются доставать их, как называют в колониях, из-подо льда: бобр зимой пушистее, и ость на нем гуще. Операция промысла весьма простая: перед бобровыми выходами выше и ниже его жилища прорубают лед и опускают ременные сети, в которые путаются бобры, желая пробраться к своему обыкновенному выходу. Если таких выходов не заметно во льду, то отыскивают отнорки[332] из боковых коридоров и перед ним ставят ловушку. Бобр, избавившийся каким-либо случаем от ловушки, становится осторожен: заметя западню, толкает в нее полено, и когда ту захлопнет, то перелезает через нее беспрепятственно.
Сверх этих туземных способов бобровой промышленности проник на Кускоквим и, к несчастью, перенимается квихпакцами способ, конечно, вначале введенный русскими промышленниками частных компаний и который по своей истребительности можно назвать вернейшим для конечного перевода этого животного. В доказательство тому служат берега Аляски в окрестностях Катмая и округи редутов Александровского в Нушагаке и Николаевского в Кенайском заливе. Способ этот состоит в разорении бобровых жилищ. Производство следующее: в зимнее время, ранней весной или в глубокую осень, отыскав бобровую барабору, спускают плотину или затыкают все отнорки и выходы из подземных коридоров, в которые прячутся бобры, почуя опасность; ломают верх бараборы и в отверстие опускают толстый железный крюк, насаженный на палку; ощупав бобра, зацепляют за него крюком и таким образом вытаскивают одного за другим и до последнего. Бобры щенятся в исходе апреля и начале мая; ходятся в августе и сентябре; самцы рубят и таскают лес и запасы; самки носят землю, прудят и убивают плотину и на дальнее расстояние, за исключением молодых, от своей бараборы не отлучаются, и потому почти одни они при разломке барабор становятся жертвами; с ними без пользы теряется от двух до пяти щенков, готовых произойти на свет.
К слову о бобровой промышленности считаем не лишним прибавить, что русские в округах Кускоквимском и Нушагакском стреляют бобров из ружей; это производство невыгодно для края, заставляя бобров удаляться в более глухие места, и не вознаграждает промышленника, потому что из десяти стреляных бобров разве три доходят к рукам, прочие или тонут на месте, или скрываются раненые и после издыхают. В последнее время, узнав, что Гудзон-байская компания промышляет бобров капканами, в редут Колмакова был сделан запрос, сколько для его производства требуется этих орудий. В Новой Каледонии англичане промышляют бобров сами, то есть канадскими уроженцами. В бассейнах Квихпака и Кускоквима туземцы, не видя надобности изменять способов своей промышленности, не станут покупать привозимых капканов, которые при таких обстоятельствах составят мертвый капитал; чтоб раздавать их без обеспечения, мы еще не довольно сильны: все железные принадлежности капканов переделываются туземцами в ножи, топорики, кольца и прочее.
Быстрому уничтожению бобров в округе Александровского редута весьма много способствовали так называемые партии, составляемые из туземных временных работников и служащих-креолов. Они промышляли всеми возможными способами. В 1843 году снаряжение партий было предписано и на Кускоквиме, но в этом крае мы еще не имеем такого влияния над туземцами, как в Нушагаке над аглегмютами. Да если б оно и утвердилось, то и тогда полезнее бобровую промышленность оставить в настоящем порядке. Снаряжение партий потребует особенного заготовления провизий, байдарок, стрел, сетей, часто одежды нанятому бедняку, и все это в сложности с месячной платой работнику обойдется несравненно дороже той суммы, за которую скупается ныне пушной промысел; притом можно быть уверенным, что такие расходы не покроются выручками; в партии будут наниматься только молодые люди или лентяи. Исправный промышленник не согласится: он, отправляясь на бобровый промысел для себя, не исключительно им занимается, но ставит и петли на оленей и ловушки на соболей и лисиц или, смотря по времени года, ловит рыбу в озерах и протоках. Семья помогает ему и в то же время занимается приготовительными работами для рыболовства: сучат таловые нитки, вяжут сети и прочее. Ко всему этому следует вспомнить, что не только отдельные племена, но и каждая семья туземцев имеют как бы свои родовые промысловые дачи, поиск в которых наемных партий может породить и неудовольствие на нас и междоусобные вражды туземцев, всегда невыгодные торговым операциям Компании.
Бобры легко становятся ручными. Ручная выдра и норка не редкость. В Ново-Архангельске одно время под одной крышей жили, не ссорясь, лисица, соболь, тарбаган, пара песцов и кошка.
Основой пропитания туземцев Квихпака и Кускоквима служит рыба в различных ее видах, как-то: вареная, кислая, жареная, мороженая или струганина, сушеная, из которой весьма вкусны продымленные тешки[333] чавычи, и полувяленая промороженная нельма; наконец, живая, мелкие однолетние сиги и другие, ловимые осенью заколами в узких протоках; жиры, в особенности белужий, покупаемый у поморцев, и вытапливаемый из миног, считаются лакомством; толкуши с ягодами, кореньями, рыбой, оленьим салом составляют непременные блюда при угощениях. Сверх того, по временам года стол их разнообразится олениной, бобрами, выдрами, перелетной птицей и вообще всем, во что можно пустить стрелу, что можно затянуть в петлю, поймать сетью или ловушкой. Различные коренья пропитывают в голодное время тех, которые не занимаются никаким промыслом, не имеют или не расположены весновать на своих заимках в тундре.
Нельзя назвать квихпакцев и кускоквимцев от природы ленивыми или беспечными потому только, что они мало заботятся о будущем. Напротив, мы показали, что там, где необходим труд, туземец в высокой степени обладает стойкостью и терпением. Некоторые торговцы по несколько лет держат у себя сотни бобров и других дорогих шкур, дожидая привоза требуемых ими предметов или изготовляясь к главным поминкам своих родственников. Отдельно каждая семья живет хозяйственно: у женщин всегда найдется в запасе игла, пеколка, нитки из оленьих жил, обрезки различных шкур для исправления одежды и обуви. Муж ко времени построит нарту, сделает лапки, сплетет морду и прочее. Впрочем, в семье не без урода: нерадивые прокармливаются за чужой счет, но остаются в пренебрежении.
Дух общественного быта таков, что общее уважение сопутствует благотворительному или, вернее, щедрому; со всем тем каждый останется свободным в своих действиях, ничто не обязывает бедняка службой богатому; и хотя вообще старики уважаются, однако никто из них не вздумает заставить кого-либо из молодежи принести дров для истопления кажима. В этом весьма важном для туземцев деле не ведется очереди, но оно выполняется всеми жителями так безусловно по какому-то тайному соглашению, что все проживающие в одном селении должны нести общественную повинность.
Не понимая подчиненности между собой, они как-то произвольно предаются в распоряжение русских; часто приходят за советами к управляющим или служителям, разумеется, к тем, которых уважают, и, наконец, буквально выполняют наставления высшего колониального начальства. Приведем тому один пример. Бывший главным правителем И. А. Куприянов, узнав, что многие кускоквимцы берут себе жен из крещеных аглегмюток и, продержав некоторое время, отпускают обратно, причиняя тем раздоры в семействах, прислал к последним в 1838 году некоторого рода прокламацию, в которой предлагает отцам не выдавать своих дочерей за язычников. Аглегмюты послушались, и с той поры кускоквимские женихи крестятся и переходят на житье в окрестности Александровского редута.
В зимних своих жилищах туземцы проводят время подобно тому, как мы в городах, предаваясь отдыху и увеселениям, выполняя все обряды касательно своих верований и условий общественной жизни. В кратком очерке одних суток постараемся выразить общий характер их домашнего быта.
В главе о поморцах мы сказали, что мужчины племени народа канг-юлит ночуют в кажимах. У кого есть оленина, тот спит на ней, покрывшись паркой; у кого нет, тот располагается прямо на досках; некоторые для изголовья приносят другую парку; большей половине подушкой служат торбасы и штаны.
В зимнее время утро у туземцев начинается около 8 часов. Кто ранее встал или кому нужно, тот зажигает жирник, если что осталось в нем от вчерашнего вечера, в противном случае приносит жир из своего зимника. Кажим как общественное здание принадлежит всем; несмотря на то что некоторые старики или строители считаются в нем хозяевами, в кажим от общества жертвуются топоры для колки дров, каменные жирники, с лишком в пуд весом, плод многолетних трудов, занавесы на дверь, на светлый люк и прочее, но ни хозяин, ни кто другой не обязывается освещать его или наблюдать за чистотой и исправностью.
С рассветом, после обыкновенного завтрака, мужчины отправляются к осмотру запоров на какую-либо добычу или зачем-либо по своему хозяйству, не вместе, а кто куда и как вздумал; жены помогают мужьям запрягать собак и в свою очередь идут собирать сухие дрова или принимаются за домашние работы: шьют парки, камлеи, плетут рогожки, чулки и прочее. Мальчики и девочки расходятся к осмотру расставляемых оцепов на кроликов или пленок на куропаток. Вот одна из женщин принимается преусердно колотить по одному из столбов ближайшей кормовой бараборы: она на последних днях беременности, и общее поверье таково, что эта работа способствует благополучным родинам.
К часу за полдень усиленный беловатый дымок из зимников означает возвращение и обед детей, затем собираются старшие. Жена снимает с мужа налимью камлею, отпрягает собак, ставит на вешала нарту, с заботливостью откладывает в особый угол кормовой бараборы привезенную добычу, опасаясь, что не будет счастья в улове или промысле, если она, забывшись, продаст что или издержит из свежего в течение трех суток со дня ее привоза. Кажим наполняется: мужчины вносят в него свои пешни[334], состоящие из оленьего рога, насаженного на палку Они доселе веруют, что в прорубь, вырубленную топором или пробитую железной пешней, не пойдет рыбы столько, сколько бы следовало, развешивают для обсушки рыбьи черпаки, и вот наступает пора высшего наслаждения туземцев — баня. Одни бойкие промышленники, избегая этого изнеживающего удовольствия, отправляются на реку бегать на лапках взапуски или вести какую-нибудь иную игру.
Пока один из претендентов на баню оленьим клином колет намелко дрова, а другой складывает их клеткой, фут 4 в квадрате, остальные убирают развешанные парки, приносят или достают с верхних лавок все нужные принадлежности паренья: чашку известной жидкости, травяную мочалку, из мелких стружек неплотно связанные затычки (не знаю другого равносильного слова); наконец, изготовились: принесена, раздута и подложена головня; огонь быстро обхватывает костер; дым, как густой туман, застилает кажим от пола до потолка, не находя достаточного выхода в верхнем люке; искры еловых дров с треском разбрасываются во все стороны; парильщики обсели огнище и, чтоб не задохнуться, вооружили свои рты поименованными затычками. Операция началась, и вместе с тем оглушительный вой и плач понеслись из кажима — это, мы знаем, туземцы оплакивают умерших, вспоминают славные деяния предков и невозвратные дни своей молодости; мы знаем, что некоторые, прожаренные у огня, без памяти вытаскиваются на снег собратьями, знаем, что с окончанием бани вся остающаяся жидкость выливается на угли и распространяется удушающий запах, по крайности на полчаса, и потому это время проведем с молодежью.
Один известный ходок трижды опередил своих товарищей. Принялись за другого рода забаву: наломав до 10 штук таловых ветвей, разложили их одну от другой в расстоянии 6 фут; каждому участнику следовало перескочить через пространство между ветвями безостановочно так, чтоб во время бега становиться ногами по этим меткам и не сдвигать их с места; через шестифутовые расстояния перескочили все участвующие; раздвинули ветви на семифутовые — некоторые спутались; прибавили расстояния еще на фут, и малая только часть совершила скачку с успехом; наконец, через девять девятифутовых расстояний мог скакать, не переводя духа, только наш малорослый стрелец Никитин. Собравшиеся на угоре женщины не оставались праздными зрительницами: вооруженные нарочно для того приготовляемыми ножами из мамонтовой и моржовой кости, они весьма искусно выводили по снегу различные узоры, одна из них случайно упала, вскочив, тотчас начинает бросать на себя снег, оплевываться, смеяться: кто пренебрежет этими предосторожностями, тот рискует занемочь и даже умереть.
Баня кончилась; светлый люк накрыли, но молодежь расположилась веселиться. Положили на славу: кто скорее другого продолбит лед, толщиною 4-х фут? Отправились в кажим за пешнями; там парильщики оканчивали обед, и большая часть из них приняла участие в этой забаве. Двое стариков выбраны старшинами: один для подания сигналов последовал на реку, вместе с состязателями, другой, свидетельствующий о победителе, остался в кажиме; остальное народонаселение, от старого до малого, высыпало на берег. Состязатели выстроились в линию, футах в 5 друг от друга, старшина кинул вверх шапку, и в тот момент, как она, достигнув высшего предела своего полета, обратилась книзу, все пешни разом вонзились в лед. Мы удивлялись ловкости некоторых туземцев; казалось, они менее других прилагали усилия и вовсе не торопились, но дело у них шло скорее. По мере накопления осколков, их выгребали ногами и руками; через 71/2 минуты у одного выступила вода; он погрузил пешню в сделанное отверстие по самую рукоятку, в знак убеждения зрителей, и потом стремглав бросился в кажим для представления ее оставленному там судье. Общее шумное ободрение сопутствовало победителю.
Смеркалось; народ расходился; снизу реки показалось две нарты; несколько детей остались на берегу из любопытства взглянуть на подходящих; вскоре они поднялись к селению и остановились у одного зимника: то была семья, состоящая из мужа, жены, взрослой дочери и мальчика-подростка. Никто их не встретил, со всем тем приезжие располагались, как дома; привязали собак к столбам кормовой бараборы, сложили в нее привезенный скарб и товар, подняли нарты на вешала; потом женщины и мальчик спустились в зимник, мужчина пошел в кажим. «Здравствуй», «прощай», «спасибо» — этих слов не существует в туземном словаре. Вошедший отряхнулся, сколотил снег с торбасов, снял и повесил для просушки камлею, или верхнюю парку, и, вытащив руки из рукавов той парки, в которой остался, что вообще делается ради большего тепла и выражения безделья, — молвил тому, у кого он остановился: «Я к тебе». Тот ответил обычным «тавай-хвай», которое в этом случае всего ближе выражается наречиями «ладно», «хорошо». Тем приветствия закончились.
Отогревшись, понюхав или покурив табаку, приезжий заводит речь, не обращая ее собственно ни к кому, о том, что нового произошло в его стороне, рассказывает виденное и слышанное во всех селениях, через которые он проезжал, но изъясняется всегда слогом повествовательным, в неопределенном наклонении и в иных случаях иносказательно, так, например: на таком-то селении, говорят, касяги ходят и дарят табаком — это значит, что он видел русских, получил подарок, но не утверждает положительно, чтоб русские одаривали и в других селениях, или такой-то, одетый в новую парку, лежит в кажиме головой к стене — это означает умершего; над таким-то шаманят — знак болезни, там-то много жира или чего другого — свидетельство изобилия промысла или улова и тому подобное. Кто умер, кто и чем болен, кто и что добыл, объясняется по особенным вопросам впоследствии; во время же повествования все слушают, только изредка восклицая: «А! кика», то есть «так, так».
Гость приехал не к кому-либо исключительно, но желает своему товару найти покупщика за необходимые для него предметы; удовлетворив себя и других рассказом, он вносит в кажим все привезенное для промена и объявляет, что за то и то желательно иметь это и это. Каждый рассматривает, и если кто находит промен для себя выгодным или полезным, то со своей стороны, не говоря ни слова, приносит требуемое, чтоб все видели доброту и качество поступающих на обмен вещей; если цены привезенных предметов дороги, то одни молча отходят прочь, другие торгуются. Но вот приезжий подает одному из туземцев вещь, которую выменял от него назад тому около года: «Это, — говорит он ему, — не годится для меня!», и тот, оглядев вещь и признав ее действительно за свою, возвращает то, что получил, без всякого возражения.
У молодой из прибывших женщин муж остался в своем селении; войдите в зимник, вы увидите у нее другого; этот второй не половинщик, как то бывало в старину у алеутов и кадьякцев, а кукла, которую она и раздевает, и кормит, и спит с ней. Мужья, любящие или имеющие жен малолетних, таким же порядком обращаются со своими нареченными.
Настал вечер. В кажиме долго и темно и пусто; большая часть мужчин ужинает в зимниках; наконец, мало-помалу собираются, щедрые или достаточные приносят жир; иные принимаются за различные работы; другие, сидя на лавках и покачиваясь взад и вперед, слушают рассказы приезжего или домашнего краснобая; по временам нюхают или курят до одурения; вдруг из одного зимника раздаются звуки бубна и завывания шамана: это лечение больного. Как не посмотреть! Пойдемте; нам сопутствуют немногие.
В одном из углов зимника сидит больной: он страдает простудой и в особенности ломотой поясницы; перед ним горят два жирника; зад парки поднят ему на голову; два шамана, по той и другой его стороне, по временам поют и бьют в бубны; за ним виднеется растрепанная голова старухи; она каркает по-вороньи, клюет носом в спину больного, с кем-то переговаривается и, встречая или препятствия или видя неуспех, переменяет голос, щекочет по-сорочьи, лает по-собачьи, вот, наконец, завыла волком, начала кидаться на больного, как будто грызет ему спину, срывает с него что-то, показывает вид, что бросает на воздух; в бубны забили сильнее; старуха, вскочив, сдернула парку с пациента, принялась ее вытряхивать, потом, схватя веник, начала махать им во все стороны, выметать из-под нар, как бы кого выгоняя; открыли верхний люк; четыре других тунгаков на крыше зимника ударили в бубны, закричали: «Побежал, побежал! у! у!». Старуха притворилась или точно обеспамятела. Этот был третий дух, выгнанный ею из больного, сколько еще их в нем осталось, никто не знал. Если то был последний, больной в скором времени должен поправиться, в противном случае шаманство продолжится, разумеется, по воле больного, потому что он за это платит и иногда довольно дорого. Тунгаки утверждают, что вся сила их искусства состоит в отыскании духа, который вселился в больного: выгнать его они не считают важным. Не так ли и в медицине?
Время склоняется к полуночи, туземцы располагаются спать, и когда все стихнет, мужья дезертируют к своим дражайшим половинам.
Пляски туземцев Квихпака и Кускоквима вовсе различаются от поморских в духе и действиях. Пляски первых — собственно, передача в мимических представлениях явлений духов тунгакам при каких-нибудь случаях частной их жизни, и так как дух является в образе зверя, птицы, человека или в другом каком фантастическом виде, то вместе с пляской тунгак представляет и его личину или маску. Слова песни — описание в известном размере явления или беседы тунгака с духом. Каждую пляску в первый раз выполняет в кажиме сочинитель, а потом она переходит вместе с личиной в общее достояние. Песни поются теми, которые дают вечеринку, напев одинаков с приморским.
Представления выполняются мужчинами нагишом, потому что все искусство их пляски состоит в выказании проворства, легкости и быстроты; по одной или по паре женщин с каждой стороны плясуна окаймляют картину. Движения последних всегда плавны, исключая обыкновенные частные вечеринки, в которых старушки позволяют себе различные вольности.
Пляшущие женщины одеты и обвешаны бисером, колокольчиками, медными обрезками и тому подобными украшениями; на парадных представлениях, то есть тех, на которые съезжаются гости с окрестных селений, женщины одеваются в прозрачные камлеи, в руки берут различных видов резные из дерева фигуры, украшенные перьями или длинной оленьей шерстью: эти фигуры служат им для придания большего эффекта и соразмерения своих движений.
Сколько бы ни было действующих лиц, все они бывают в масках; впрочем, воображение тунгаков не создает представлений более как из трех персон. Если дают вечеринку женщины, то одеваются в мужское платье и тогда пляшут в масках. У квихпакцев и кускоквимцев есть своего рода паяцы, или шуты. В интермедиях между представлениями они отпускают разные шуточки, подсмеиваются над плясунами, зрителями и часто довольно неблагопристойно, но у каждого народа свои понятия о любезности.
Для яснейшего ознакомления читателей с туземной пляской расскажем содержание некоторых их представлений.
В кажиме 10 сажен в квадрате; по всем трем ярусам лавок и по полу, исключая передней стороны, оставленной для действующих лиц, сидит народ. Мужчины — одни совершенно нагие, другие без парок — занимают лавки, женщины скучились на полу; со многими из них грудные дети. Жарко и душно. Два жирника на авансцене, то есть по углам передней стороны ямы огнища, и четыре в разных местах кажима тускло разливают свет на пеструю толпу зрителей; с нижней лавки передней стороны спущены травяные рогожки, отделяющие гардеробную актеров. Четверо тунгаков сидят на этой лавке, держа в зубах бубны в 21/2 фута в диаметре; два старика в оборванных парках с замаранными лицами временами появляются на сцене, дразнят друг друга и подсмеиваются над зрителями, что те понапрасну собрались смотреть новую пляску, которую они, старики, украли у сочинителя. Это вместо увертюры.
Но вот открылся светлый люк, и по ремню опустился быстро, можно сказать мгновенно, плясун, легким скачком он очутился на сцене; две пары женщин стали по сторонам; на нем личина, изображающая фантастическую голову ворона; вот он заскакал по сцене, закричал по-вороньи; бубны забили свой мерный такт; певцы затянули песню. Плясун представляет то ворона, приседая и скача по-птичьему, то известные действия человека, которому во всем неудача. Содержание пляски выражается словами песни, сущность которых заключается в следующем: «Жил тунгак на своей заимке и голодал, и приметил он, что куда бы он ни пошел, везде сопутствует ему и становится помехой ворон; пойдет ли на добычу за оленями, ворон откуда ни возьмись закаркает, встревожит оленей и не допустит скрасть их в меру полета стрелки; поставит ли петли на ушканов или куропаток, ворон спутает, сорвет их; опустит ли в озеро морду на рыбу имагнат, и тут ворон находит способы повредить ему. «Кто ты?», — наконец, восклицает тунгак. Дух в образе ворона, усмехаясь, отвечает: «Горькая твоя доля». Таким образом, в этой пляске представляется в мимике охота за оленями, ловля ушканов, куропаток, рыбы и беседа тунгака с вороном.
За пляской следует антракт: семья плясуна в память своих родных одаривает гостей различными запасами или какими-либо вещами; в последнем случае наблюдается, чтоб число раздаваемых вещей было или двадцать или дважды двадцать, мы считаем по-туземному, и так далее; притом раздаватель до самого момента дележа старается сколько возможно скрыть от всех присутствующих то, чем он намерен дарить. Положим, что мужчина расположился одарить своих гостей подошвами; перед глазами зрителей он представляет байдарку, вырезает из нее двадцать, сорок или шестьдесят пар подошв и в то же время рассказывает, каким образом байдарка была приобретена, долго ли на ней ездил, благополучно ли производил ловлю, восхваляет доброту лавтака и прочее. Если одаривает женщина, например, мешками из рыбьих шкур, то же число двадцать или сорок она сшивает между собой, растягивает их во всю ширину кажима, объясняет труды и время, употребленные ею на выморозку шкур, на шитье, на приобретение различных украшений, наконец, на тайну производства своей работы. Если раздаются провизии, то всего чаще передают их из рук в руки. В обыкновенных игрушках раздача подарков зависит от воли раздавателя, и предпочтением никто не обижается.
Обратимся снова к представлениям. Вот три человека выскочили из-под лавки; один из них с собачьим рылом, на четвереньках, с загнутой рукой вместо хвоста, как будто тянет нарту; второй в весьма правильной маске человека показывает, что толкает нарту сзади; третий — в личине с лишком 3 фут величины, изображающей уродливое человеческое лицо на лягушачьем рыле, окруженное ореолом из орлиных перьев, представляет духа.
Содержание пляски и песни следующие. Идет тунгак с своей одиночки на зимники; собака его тяглая кормленая, вдруг чего-то пугается, поджимает под себя хвост, визжит; тунгак осматривает ее, не занозила ли она ногу, не трет ли ей где алык[335]; напрасно: собака не трогается с места; нечаянно поднимает он голову и видит духа. «Что тебе?» — вопрошает тунгак. «Не ходи, — отвечает дух, — на твоем жилье повальная болезнь, люди умирают скоропостижно». — «Что ж, — возражает тунгак, — если мне умереть этой болезнью, то я умру, где бы я ни был, а на жиле у меня жена, дети и прах моих родственников»…
Мы здесь представили два образца туземной пляски, но есть такие, которые невозможно передать, иначе как перекладывая следующие к ним песни из слова в слово. Для нас, по незнанию обстоятельно языка, это было бы сочинением, чего мы себе не дозволяем. Эти пляски выражают прошения, обеты, знаки благодарности, изъявляемые духам, или видения, представляющиеся тунгакам. На Кускоквиме мы видели пляску новокрещеных, которой содержание была благодарность тяте, так зовут туземцы управляющего редутом Колмакова, С. Лукина, за озарение их светом христианства, за прекращение между ними несогласий и за услуги, которые он оказывает им, продавая по сходным ценам табак, котлы и другие товары, и признаемся, что считаем мимику квихпакцев и кускоквимцев доведенной до замечательной степени совершенства. Личина вырезается также с большим искусством; красят их цимолитом, болюсом, кровавиком и фосфорокислым железом; некоторые украшаются перьями.
У туземцев Квихпака и Кускоквима мы замечаем признаки идолопоклонства в плясовых личинах, в болванах или куклах, чествуемых под видом отсутствующих особ, и, наконец, в особой игрушке, которую туземцы отправляют на своих жилах без приглашения гостей из окрестных селений. Находясь в редуте Колмакова, мы этой игрушки не видели, но для любопытных и для соображения будущих этнографов прилагаем ее описание словами толмача экспедиции.
«Поутру 27 декабря несколько стариков пришли к байдарщику[336]. Понюхав табаку, один из них начал говорить: «Мы тебя женим, Андрей». — «Ладно!», — отвечал байдарщик. «И команду твою женим». — «Пожалуй!» — «И капитана женим?», — так звали туземцы меня. «Как же это так? Он на Кускоквиме». — «Мы сделаем его болван». — «Ну, этого нельзя». Байдарщик боялся, чтоб чего со мной ни случилось. «А команду его, которая здесь, можно?» — «Хорошо», — отвечал байдарщик. И старики вышли.
Глазунов объявил команде, что туземцы нынешним вечером собираются всех их женить. Павел Колоша обрадовался, потому что все бабы боятся его, как зверя. Я побежал к Куропатке, той девке, которая жила с нами в Нулато, узнать, на ком женят меня; она засмеялась и отвечала, что это только так, не вправду, и что молодых ребят всегда женят на старухах или малолетках. Своим я никому ни слова; байдарщик тоже не сказывал, в чем дело. Ввечеру пошли в кажим, для осторожности имели под парками пистолеты. Народ был в скопе; на передней лавке стояло 5 деревянных истуканов нагишом, величиной в аршин, руки были особо подвязаны, ноги только обозначены чертой; два из них были женские; на лицах у всех надеты были маски; пред каждым горело по жирнику. Дикари по очереди плясали по-своему и потом перед каждым истуканом ставили калужки с рыбой, толкушей и другой пищей, приговаривая: «Это вам от наших запасений, помогайте и впредь больше». Жалостного ничего не было. Когда все отплясали, началось общее угощение; каждому приносила нареченная жена, и потом разошлись все спать, женщины по своим зимникам, а мужчины в кажиме.
На другой день, на заре, пришли к нам мужики с жила, звать по обычаю топить баню. Мы не захотели служить дикарям; байдарщик велел откупиться или нанять мальчиков, которые и за себя бы и за нас принесли по вязанке. Сам он отдал фунт табака; пришлось нам заплатить по папуше со своего счета. Колоша сердился пуще всех, что за горсть толкуши и одну юколу вынужден был заплатить так дорого, но до расплаты не дошло; байдарщик выплатил за всех нас, говоря, что он знал умысел дикарей, чтоб получить от нас подарки. По окончании бани, тем же утром, истуканов уложили на старое место за кажимом; завалили берестой и дровами; старики рассказывают, что и отцы их не помнят, когда они были сделаны».
Квихпакцы и кускоквимцы покойников своих кладут, пригнув ноги к животу в сколоченные из досок ящики, обертывают берестой и накрепко забивают крышкой. Гробы эти ставят на 4 столба фут 5 высоты и к лицевой стороне прибивают особый щит от 4 до 6 фут в квадрат, на котором малюют профессию оконного, как-то: байдару, если он был торговец, оленя или бобра, если был промышленник, и прочее. Перед могилами втыкают копья, весла, вешают луки, стрелы, кладут целые байдары и прочее.
В материалах о поморцах мы описали годичные поминки по умершим, отправляемые у всех племен народа канг-юлит одинаково. Главные, или окончательные, поминки празднуются с большими приготовлениями. Те, которые намерены справлять их, посылают нарочных миль за полтораста за одноименником поминаемого умершего; одевают его с ног до головы в лучшую и дорогую одежду; дарят большими партиями бобров, выдр и прочего; наконец, если невозможно такому человеку приехать, то посылают все предназначенные вещи к нему; сверх этого, по крайности за 3 месяца собирают всех окрестных жителей от мала до велика и делают им о своем намерении формальное объявление.
Здесь помещаем церемонию такого объявления, виденную нами в селении Икалигвигмют в сентябре 1843 года.
Мы приехали перед вечером и нашли до 300 душ обоего пола гостей с Кускоквима, низовья Квихпака и реки Иттеге. В сумерках 8 человек старшин тех семейств, которые вознамерились делать окончательные поминки по своим родственникам, принесли в кажим по засвеченному жирнику и поставили их кругом ямы огнища, заложив его досками; потом принесли три небольшие рогожки, разложили их на полу в трех углах кажима и стали выкликать из среды гостей 3 человек, которые решились бы идти на кладбище; выступили трое желающих; поминающие посадили их на рогожки, раздели донага, обмыли и снова одели в новое платье, подпоясали специально сохраняемыми издавна на такой случай поясами[337], дали каждому по выструганной палке и поставили среди кажима. Тогда старший из гостей велел им идти и созывать в кажим покойников. Посыльные ушли, за ними удалились и делающие поминки. Минут через 10 первые возвратились; еще через такой же промежуток вошли все жители этого селения — принесли и слабых старух, и грудных детей; наконец, явились и справлятели поминок; они были переодеты в новую обыкновенную свою одежду; кроме того, у мужчин надеты были длинные, по локоть, лавтачные рукавицы с раструбом, густо увешанные топорковыми носами; женщины имели в руках по два орлиных пера, а на голове узкие повязки из белых соболей[338]. Каждая семья, остановясь за своим жирником, поочередно пела особо плачевным голосом сочиненные нарочно на этот случай песни, в которых назывались поименно все сродники поминаемого; плясали, не сходя с мест; многие из присутствующих плакали. Когда окончилась «Песнь мертвых», как называют это представление туземцы, последовало обыкновенное угощение, заключившее церемонию объявления первого дня.
На другое утро, после бани, собрались в кажим приготовляющиеся к поминкам, во вчерашней новой одежде, проплясали перед ямой огнища, пропели другие свои плачевные песни, потом в сопровождении одного старика с бубном и несколькими песенниками ходили тихими мерными шагами по всем памятникам; пред каждой подновленной могилой останавливались и немного плясали. Зрители, гости и остальные жители этого селения во все время процессии находились на крышах зимников и других возвышенностях и плакали; потом собрались в кажим на последнее угощение, после которого начали разъезжаться по домам.
При отправлении главных поминок следуют той же церемонии, что и в годичных. Тому, кто раздает все свое имение, палят ресницы, бреют брови и нагого на трое суток сажают за рогожу в угол кажима, не давая нисколько ни пищи, ни питья. Потом, по истечении этого поста, все собравшиеся гости приносят ему различные подарки, кто что вздумал. Туземец снова обзаводится, богатеет и на всю свою жизнь приобретает общее уважение. Со всем тем такого добротного поминщика мы знали только одного.
Все племена народа канг-юлит, проживая на месте, не ведут никакого времяисчисления; расстояния меряют ночами остановок; редко ошибаются в днях равноденствия и солнцестояния; какие у них на то приметы, узнать не мог; год разделяют на 12 неровных месяцев начиная с сентября, то есть с окончания своих рыбных запасений; называют их по различным видимым переменам в жизни природы. Так: первый осенний месяц сентябрь зовут Тунтут нулигун, «олени ходятся», или, в буквальном переводе, «олени берут жен»; октябрь — Кунгдан, «иней падает» и прочее. Числа годов не считают, и потому никто не знает своих лет, и при таком вопросе обыкновенно отвечают, что на их памяти такое-то дерево выросло, или указывают на какую-нибудь другую перемену местности. Различают некоторые созвездия; отличают планеты от неподвижных звезд, дают особые названия появляющимся кометам и метеорам; впрочем, астрономические их познания так спутаны, что мы не могли сообразить ничего положительного; может быть, причиной этому было и наше незнание туземного языка, заставлявшее крайне беречься вносить в свои заметки рассказы толмачей, не понимающих сущности того, о чем их спрашивают.
Обширное поле остается после нашей скудной жатвы тому, кто будет иметь более средств и способностей к описанию нравов и обычаев народа, с которого нам удалось приподнять завесу. Если захотим сохранить память их первобытной жизни, не мешает поторопиться: с распространением христианства, в столкновении с нашим образом жизни туземцы так скоро теряют народность, что через десяток-другой лет старики будут таить или стыдиться рассказывать прежние свои обычаи, поверья и прочее, и весь общественный быт их изменится. В настоящее время мы заметили это на Кускоквиме у новокрещеных. Это же видим у алеутов и кадьякцев.
Три с половиной недели мы питались одними налимами, по малой величине которых не могли лакомиться лучшим куском этой рыбы, печенью.
Наконец, в исходе декабря погода смягчилась, небо заволокло, пошел снег, и стрелец мой, отправясь 27-го в тундру, возвратился наутро с оленем. Того же числа из Икогмюта привезен пузырь белужьего жира. Праздники проводили сытно, следовательно, весело. Вечер 30 декабря мы провели у туземцев на вечеринке; под Новый год угощали их у себя; охотники до сальных свеч, напрасно пытаясь войти во вкус восковых, решили, что это сало негодно для пищи. В промежутках между различными туземными плясками и русским казачком я потешал публику, зажигая в снегу камфору, давая нюхать мокрый табак, нашатырный спирт и прочее. В заключение, к общему удовольствию и удивлению, выпущено было несколько ракет.
10 января стрелец убил еще трех оленей и в ту же ночь, при внезапном наступлении мороза, едва не погиб на открытой тундре.
16-го воротилась команда экспедиции, 24-го туземцы, рассматривая висевший на воздухе термометр, разбили его и тем лишили меня средств производить термометрические наблюдения. У нас было достаточно свежей провизии, но команда редута начала чувствовать недостатки: ход налимов с начала января прекратился; появления сигов следовало дожидаться полтора месяца; до них мы посылали дважды своего стрельца; в первый раз без успеха, во второй — добыли еще одного оленя. Шкуры были тогда же разобраны туземцами по 2 бобра за каждую. Подговоренный проводник, отвезя свою семью на летники, явился 6 февраля, и 9-го мы изготовили пять нарт к походу на реку Иннока[339]. Груза на каждой нарте состояло по 5 пудов.
В 8 часов утра мы оставили редут и по довольно убитому езженому следу еще до заката солнца достигли подъема, от которого пролегает перенос к Иттеге; по пути останавливались для обеда на одиночке Кухлюхтакпак, в которую перебрались три семьи из селения Квыгымпайма. С жителями поменялись обычными подарками. Несмотря на морок, ночевали под открытым небом.
В этот день мы прошли по убитой ветром тундре около 15 миль по направлению к NW 8° правого компаса. Перенос пролегает сначала горным потоком Тачаталятна, потом редким чапыжником и небольшими чистыми прогалинами. Мы ночевали на вершине перевала; подъем на него не чувствителен; с него горизонт ограничивается к северу прибрежными горами правого берега Квихпака, находящимися при селении Анилухтакпак; к югу хребтом Кыхтулит, отделяющим бассейн Кускоквима от вод нушагакских. Собственно перевал на расстоянии 2 миль пролегает через узкую долину, заключенную между отрогов купы Ташатулит и невысокой горной цепью правого берега Кускоквима. Стрелец, простудившийся 10-го прошлого месяца, почувствовал ломоту и судороги в левой ноге; я отменил его от нарты и советовал воротиться, однако этот усердный и дельный человек, не желая отстать от экспедиции и надеясь, что, авось, пройдет, отказался от моего предложения.
От вершины перевала до перехода через реку Уаллик, при которой мы расположились для ночлега, полагаем около 16 миль. Все это пространство состоит из низкой тундры, усеянной озерами, по берегам которых растут небольшие таловые кустарники; со всем тем страна богата: в одних озерах изобильно водится рыбка имагнат и спутницы ее, выдры и выхухоль; в других бобры строят свои бараборы.
Цепь гор, протягивающаяся к северу от купы Ташатулит до левого берега Иттеге, видна с пути в 25 и 30 милях; отдельные ее группы туземцы называют Чуажутль, Тагасушку и Нантлинде. Уаллик берет свое начало со склонов двух первых хребтов. Проводник наш ттынаец племени юг-ельнут не очень хорошо владеет языком народа канг-юлит, разговорным между нами, и потому часто мы не можем получить от него удовлетворительных ответов, в особенности при переводе названий.
Перед обедом сбились было со следа, разбрелись его искать. Толмач Курочкин возвратился к нартам с живой лисицей: он нашел ее спящей и ошеломил хворостиной. Проводник говорит, что это «аситук» — худо или худая примета. Мы сняли шкуру; лисица выходная.
К обеду мы пришли на одиночку одного туземца из селения Анилухтакпак. У проводника от неправильных лапок распухли ноги у щиколоток, и он упросил нас остановиться для отдыха. Одиночка эта называется Каувак и расположена на берегу небольшой речки Наумгык, впадающей в один из протоков Уаллика. Радушный туземец очистил одну сторону своей уютной хижины, и сознаемся, что это был первый по чистоте зимник из всех, в которых нам удавалось останавливаться в течение двух лет, проведенных при обозрении всего края. В этот день пройдено 6 с небольшим миль по главному направлению к NO 15°.
Ласковый туземец, провожая нас по своей усадьбе, указал ближайшее направление к выходу на реку Иттеге, так что мы выгадали целый день. Иттеге на месте выхода до 12 сажен ширины; левый ее берег нагорный, правый — луговой.
Несмотря на то что мы довольно измучились переходом 12 миль по взятому напрямки румбу через леса и довольно крутые холмы, усилившаяся болезнь стрельца заставила нас добраться до селения туземцев. Посадя его на нарту, в 7 часов вечера мы пришли на жило Инсельностленде, или Катыхкатмют, к туземцу, с которым мы познакомились осенью при объявлении главных поминок в Икалигвигмюте. Пройденное нами расстояние по реке считаем по главному направлению к северу 5 миль.
Кантельнук, «Бесчашный» (имя нашего знакомца) — один из важнейших торговцев с редутом Колмакова, в сообщениях с русскими занял некоторые наши обычаи. В чистом обширном его кажиме мы нашли скамейки и стулья, а самого в полном европейском наряде, то есть в рубахе, в нижнем платье и картузе: доказательство, что туземцы в домашнем быту начинают понимать удобство нашей одежды. Мужчины и женщины одарили нас, смотря по своему достатку, различными запасами, а некоторые и пушными промыслами. Вечером все плясали по-квихпакски. В кажиме мы нашли особое украшение — люстру, весьма замысловато сделанную из таловых обручей; в ней горело шесть жирников.
Жило Инсельностленде состоит из двух зимников, в которых проживает 33 души обоего пола.
Кантельнук вызвался сопутствовать нам до крайнего жила по Иттеге, и потому этот день оставались для его сборов; семья его приняла больного на свое попечение.
С половины восьмого утра мы двинулись в путь и весь день шли без лапок езженым следом туземцев. Главное направление пути к жилу Хуингитетахтен пролегает на NO 18°, по левому берегу Иттеге, местами через некрупный еловый лес, местами через небольшие озерки. Не доходя мили полторы до этого жила, нам попался туземец, ехавший было за кормом на летник; узнав в нас русских, он оставил собак, нарту, жену и бросился опрометью назад, и уже перед своим селением встретил нас вторично, в звании посла и в сопровождении двух стариков, одетых в новые собольи парки. Все они поднесли нам таловые ветви как знак мира. Дав обещание остановиться у них на обратном пути, мы с закатом достигли многолюднейшего в этом крае селения Ильтенлейден или Унагун-чагелюгмют, пройдя в день верных 20 миль. Селение Ильтенлейден состоит из 6 зимников, в которых должно считать более 100 душ обоего пола, но большую часть молодежи мы не захватили: наступила пора соболиного промысла, и они ушли в близлежащие горы.
Старик лет за 70, дядя нашего проводника, принял нарты под свое сохранение, подарил нам двух бобров и 4 огромных осенних налимов; другие принесли в подарок кроликов, куропаток, тетерок, весьма вкусной сиговой юколы, толкуши и прочего.
Приход наш на каждое жило составлял праздник, но в этом приеме и в следующих главное спасибо Кантельнуку: он толковал туземцам, не видавшим русских, как следует принимать гостей, то есть дать нам время убрать нарты, накормить нас, не тревожить просьбами купить то или другое до тех пор, пока мы к тому не расположимся; не подходить к нашим собакам, из которых иные кусались, и прочее. Мы с своей стороны, узнав туземные обычаи, старались, по возможности, им следовать: все, что было нам нужно, требовали, представляя налицо товары для обмена; ложились спать по их обыкновению головой к середине кажима, несмотря на то что в ночное время случалось мужьям шагать через наши головы; не прорубали лед топорами; не имели никаких сношений с женщинами и без приглашения не ходили в зимники. Возвратя за сделанные подарки по соразмерности, мы оставляли для старого и малого табакерку и кисет[340] и таким обращением везде находили помощь при сборах на следующее утро. Туземца подарками вы не удовлетворите: он будет просить все более и более, это естественно; но табакерку табака, предложенную открыто всем в кажиме, они считают как бы общей: и мы во все время наших походов ни разу не заметили, чтоб какой-либо туземец воспользовался табаком более того, сколько ему было потребно на один раз в свое время.
Человек 20 детей, старух и пришедших в ночь промышленников провожало нас до следующего селения Тлегожитно, отстоящего от Ильтенлейден, напрямки через лес и порядочное озерко, не более как на 31/2 мили. При Тлегожитно впадает в Иттеге проток одного имени с селением, отделившийся от вершины Ццеяка.
По обычаю, туземцы просили нас остановиться ночевать, имея в том и свои выгоды: во-первых, вдоволь наглядеться на голубоглазых, послушать рассказов нашего толмача; во-вторых, попользоваться табаком и другими мелочами.
Мы обменялись подарками и, взяв частного проводника для провода прямым путем к следующему селению, пошли далее. Езженого следа не было. Снег, перемерзнув, рассыпался, как песок. Мне следовало определить астрономически хотя одно место по Иттеге, с которым можно было бы согласовать весь обзор здешнего края. Делать продолжительные наблюдения в селениях было беспокойно от любопытных, поэтому, выбрав место на правом берегу Иттеге, в крупной еловой роще, мы расположили свой стан еще довольно засветло в 4 милях от Тлегожитно.
От определенного нами пункта до жила Хулигичагат, перелесками и частой тундрой, 10 миль по главному направлению к NW 10°. Мы шли то рекой, то по правому ее берегу. В 7 милях не доходя Хулигичагата находится на левом берегу Иттеге небольшое селение Тожгельеде; летники этого селения расположены против одного из устьев протока, выпавшего из Квихпака в Иттеге и называемого туземцами Ццеяка. По пути мы встретили 5 нарт жителей селения Ильтенлейден, возвращавшихся с приморья. Они сказывали нам, что сдали свои пушные промыслы на жиле Кикхтагук за лавтаки и оленьи шкуры; посещали и редут Св. Михаила, но там не могли достать необходимых для них предметов.
Летнее жилище эскимосов на р. Кускоквим
Жило Лулигичагат расположено в топольниках, на левом берегу Иттеге и состоит из 5 зимников; жителей обоего пола не свыше 70 душ; со многими из них мы виделись прошлой осенью в селении Важичагат. Две семьи улукагмют, собирающие здесь долги, уведомили нас о благополучном состоянии нашего заселения в Нулато.
Жилом Хулигичагат кончаются заселения ттынайцев племени инкиликов юг-ельнут. Несмотря на то что большая часть жителей только перед нами воротились с приморья, ввечеру сделана была игрушка, на которой они плясали и пели свои народные песни.
В полдень, определив широту места селения в 62°54′10″ и взяв другого частного проводника, — Кантельнук остался на жиле, — мы отправились вверх по реке, но не прошли более 3 миль, как по свежести ветра вынуждены были укрыться в лесу правого берега; перемерзший, сухой снег так сильно несло низом, что в 5 шагах не видно было человека. В полумиле выше Хулигичагата находится верхнее устье квихпакского протока Ццеяка.
Мы собирались в путь, как подошли к нам двое молодых улукагмют, отправленные на ближайшее селение для сбора пушных промыслов. Мы пошли вместе, но и в этот день невелик был наш переход: всего 8 миль по главному направлению к NW 45°. Иннока протекает большими изгибами по долине, от 7 до 10 миль шириной. Прибрежные горы, окружающие эту долину, тянутся в горизонт невысокой однообразной цепью, поросшей мелким еловым лесом; по долине строевая ель попадается только купами, на небольших бугорках, составляющих как бы островки среди низменной тундры; тальники и ольховник окаймляют берега реки; ширина ее от 100 до 150 сажен; возвышенность берегов до 15 фут; наносов не видно, но, со слов туземцев, это потому, что по берегам всей средней части реки Иннока больших лесов не растет.
Оставались на месте. Туземец, зная, что куда ни придет, везде будет накормлен, не возит с собой много пищи — две-три юколы и только. Если же, как в настоящем случае, бывает застигнут непогодой, то спит без пробуду. Во время наших походов мы делились своими запасами с попутчиками, не различая в пище себя от проводников, и, конечно, поэтому всюду встречали и готовность к услугам, и ласковый прием остальных жителей.
К ночи мы пришли на жило Тталиты, или Тотасхольеден, первое селение племени тлегон-хотана, или инкалихлюатов, то есть дальних инкалитов. Пройденное нами расстояние сегодня считаем в 10 миль по направлению к NO 66°. Жило находится на правом берегу реки и состоит из трех зимников. Нас встретили одни женщины. После восторженной их радости и обмену подарков двое из них ушли в горы правой стороны за мужьями, промышлявшими оленей, предоставя нам полное хозяйство в кажиме. Почти двухчасового труда стоило нам очистить от сора и снега этот караван-сарай. Племя тлегон-хотана, проводя жизнь более кочевую, нежели оседлую, не следует обычаю приморских народов проводить время или париться в кажимах и потому ставят их только для приходящих торговцев. Ввечеру, несмотря на отсутствие мужей, женщины не отказались посетить нас; старух мы поили чаем, других потчевали сахаром и табаком.
По меридиональной высоте солнца широта места определена в 62°00′33″. В сумерках под песнями и в национальном своем наряде возвратились из гор 12 человек мужчин. В 1839 году они оказали большую услугу креолу Колмакову уведомлением его об истреблении нашего заселения в Икогмюте и указанием ближайшего пути для перехода на Кускоквим. Пользы Российско-Американской компании требовали поощрить такое расположение туземцев, и мы, по неимению других вещей, исключая табак, отдали с себя главнейшим старикам последние рубахи[341]. Сделав большой переход, все мужчины казались утомленными и потому были отпущены нами без дальнейших расспросов.
Намереваясь осмотреть весной верховья Кускоквима, нам до наступления распутицы следовало бы еще раз побывать в Икогмюте за некоторыми оставшимися запасами и особенно за лавтаками для байдарок; поэтому селение Тталиты мы положили пределом обзора страны, орошаемой рекой Иннока.
Журнала поездки Колмакова по этой реке не находится в Ново-Архангельске, и мы были бы совершенно лишены всех сведений о ее верховых частях, если б случайно не сохранилась составленная им карта, правда, без всяких соображений с масштабом или какими-либо правилами, но подробно надписанных на ней частностей, как-то: изгибов реки, направления хребтов, положения лесов, утесов, селений и прочее, достаточно знакомящая с посещенной им страной.
На приложенной нами карте мы положили реку Иннока[342], сообразно чертежу Колмакова, исправив главное ее направление склонением компаса. Здесь, согласовав заметки, сделанные им на своей карте, с показанием туземцев и своим собственным обзором мест в верховьях Квихпака и Кускоквима, с уверенностью в правдивости данных, помещаем некоторые топографические и статистические о ней сведения.
Река Иннока протекает по обширной тундристой равнине, находящейся между двумя горными цепями, разделяющими бассейны Квихпака и Кускоквима. Главный ее исток составляет река Тлегон, которая образуется из нескольких горных потоков, стекающих со склонов хребта, прилегающего к правому берегу Кускоквима. Следуя по ночлегам Колмакова, мы видим, что он до вершины Тлегона шел 2 дня по реке Точотно, 2 дня по реке Ночотно и, наконец, 3 дня по переносу, который он полагает в 36 верст[343]. Перенос по невысоким отлогим и безлесным холмам Колмаковым означен весьма удобным; на том месте, где отряд сел в байдарки, Тлегон показан 20 сажен ширины, протекающий по каменистому ложу в узкой горной долине. Четверо суток плыл Колмаков этой рекой, с весьма быстрым течением по главному направлению к NN 35° до первого туземного селения, называемого Тлегон. Река под жилом протекает к западу, шириной в русле до 75 сажен; берега ее низменны, опушены на небольшое расстояние внутрь материка таловым и ольховым кустарниками; островершинных гор в горизонте не видно; лес по тундре состоит наиболее из тонкой листвины и елового чапыжника.
Несколько ниже этого селения соединяется с Тлегоном протекающая от севера река Ттачегно, с вершины которой туземцы переходят на речку Юкутно, а из нее выплывают на Юна, или Квихпак[344]. По соединении Тлегона и Ттачегно река получает от племени, проживающего в ее верховье, название Шильтонотно, а от низовых жителей Иннока; главное ее направление уклоняется к юго-западу до совпадения с выпавшим из Квихпака протоком Ццеяка. Отсюда, как уже известно читателям, река еще раз меняет название и называется у одного племени Иттеге, у другого Чагелюк.
От селения Тлегон до Тталиты («Быстрого течения») по берегам реки находятся еще три небольшие жила, называемые Тлегокохкакат, Тлекэт и Кхоликакат. Окрестная тундра вообще малолесиста и усеяна многими озерами. Из главных побочных рек, впадающих на этом протяжении в Инноку, замечательнее других река Ялчикатна, или Тачайчагат. Посредством ее и речки Точотно племя тлегон-хотана имеет сообщение с проживающими в верховье Кускоквима. Колмаков определяет этот перенос в 65 верст протяжения и отзывается о нем как о весьма гористом и трудном для перехода в летнее время. В теснинах или ущельях он шел по снегу в первой половине июля.
Страна, орошаемая рекой Иннока и ее притоками, за исключением низовых мест, обитаемых племенем инкалитов юг-ельнут, богата бобрами и выдрами; в ее тундрах многочисленные табуны оленей и американские лоси находят себе обильное пропитание; лисицы, рыси и росомахи водятся повсюду, преимущественно вблизи берегов реки; кролики, тетерки, куропатки, можно сказать, наполняют леса. Мы платили за одного кролика или за пару тетерок и куропаток по одному большому листу табака. До тех мест, до которых мы доходили, река также весьма изобильна рыбой. Колмаков в свою поездку приобрел меной от жителей более 800 бобровых шкур. В настоящее время невозможно определить с точностью промыслов, поступающих с этой реки к нашим заселениям, потому что частью улукагмюты, частью сами туземцы передают их к приморью для промена на колымском рынке, как о том нами сказано в обзоре приморской торговли.
Отсюда мы расстались с добросердечными туземцами и ночевали на прежнем своем стане 23 и 24 числа.
Безо всяких особенных случаев мы прошли жило Хулигичагат и ночевали от него в полутора милях.
На жиле Ильтенлейден мы узнали, что стрелец наш, поправив здоровье, на днях перешел в близлежащие горы для промысла оленей вместе с туземцами. Это обстоятельство вынудило нас остановиться и послать за ним нарту. Вечером мы все соединились, однако надежда на оленье мясо не сбылась.
При следовании вперед мы дали слово туземцам тех селений, по которым проходили, ночевать при возврате; так ныне, придя на жило Хуингитетахтен до полудня, вынуждены были исполнить свое слово и остаток дня провести в бездействии. Подарки, песни, пляски шли обычным своим чередом.
По меридиональной высоте солнца широта места селения определена в 62°32′12″.
К ночлегу перешли в селение Инсельностленде к Кантельнуку.
Намереваясь из этого селения перейти прямо в Икогмют, мы рассчитались с проводником, взятым с Кускоквима, дав ему свидетельство в добром поведении и усердии к русским; однако и отсюда не пришлось нам идти одним. К весеннему времени для чавычьих сетей и оленьих петель туземцы имели надобность в лавтаках и, зная, что этим товаром редут Колмакова беден, расположились идти с нами. Сборы их задержали нас на месте.
Кантельнук предлагал мне мальчика лет семи, сироту, весьма бойкого; конечно, он мог бы получить достаточное образование в новоархангельской школе, быть хорошим работником у русских, но никогда полезным для своего края. Образцовыми школами для туземцев, по нашему мнению, должны быть каждое наше заселение в этой стране, в которых туземец видел бы пользу разведения овощей, пользу порядочной опрятной жизни, пользу некоторых ремесел, как-то: делания кирпича, кладки печей, плотничанья и прочее. Притом мы опасались, чтоб туземцы не раскаялись и впоследствии, сожалея о ребенке, не причинили бы каких неприятностей в наших заселениях. В 1800 году иеромонаху Ювеналию аглегмюты и кускоквимцы также сначала безусловно отдали многих своих детей, но после, подстрекаемые матерями, самого его убили.
Частые сообщения туземцев, населяющих берега Иттеге с соплеменниками своими, проживающими в селениях Анвиг и Анилухтакпак, представляют возможность в переходах на эти жила пользоваться в зимнее время хорошим убитым следом; таким путем, избегая частых изгибов реки, мы перешли к ночлегу в Анилухтакпак, от селения Инсельностленде по прямому направлению к SW 30°, остров или, вернее, несколько островов, образуемых реками Иттеге, Квихпаком и его притоками. Внутренность этих островов состоит из низменной тундры, усеянной озерками; морды и заколы, оставленные с осени, доказывают, что в них водится рыба имагнат.
Двоим туземцам Анилухтакпака приглянулись мои парки. Кончая зимний поход, мы, однако, не могли с ними расстаться до прихода в Икогмют, и вот туземцы следуют за нами. Две свои парки из оленьих маточных шкур я отдал им за 10 бобров первого сорта. Конечно, мне самому покупка этих шкур и шитье в Михайловском редуте обошлись рублей в 13 серебром, а бобр по таксе идет в 431/2 копейки, но это частности; те же 5 шкур могут быть куплены у малейгмют за железный котел в 6 и 7 фунтов весом, то есть за 80 копеек серебром, или за половину росомахи, за 60 коп. В общности торговых операций с туземцами не должно иметь чего-либо заветного, как у англичан, и тот из управляющих нашими артелями или редутами приобретает более промыслов и веса между туземцами, кто и свои вещи до последних торбасов с ног отдает нуждающимся. Должны ли быть вознаграждения за такие поступки, не о том слово.
Ночевали на одиночке Такчилькилягмют.
Наш караван еще увеличился братом Заплатки. Семейства Кантельнука и Заплатки — богатейшие в этом крае — стараются иметь к весеннему времени сколько возможно более больших и средних маклячьих лавтаков — это самый выгоднейший товар в сношениях с верховыми племенами, потому что каждому туземцу необходимы ременная сеть для ловли чавычи и пука 3 или 4 петель для промысла оленей и лосей. В пуке считается 20 петель.
Ночевали на правом берегу Квихпака на половине расстояния между Паймютом и Икалигвигмютом.
В трех милях от нашего ночлега, на прибрежных горах, мы заметили два табуна оленей. В течение месяца нарты облегчились. Тотчас одну из них совсем опорожнили, и стрелец с одним человеком команды посланы были для поиска. С остальными нартами мы ночевали в Икалигвигмюте.
Отправив еще одного человека в помощь стрельцам и наказав, чтоб в случае неуспеха через двое суток все возвратились в Икогмют, мы к полудню прибыли к нашей артели и нашли все благополучно.
Проведя целый месяц на открытом воздухе, имея ежедневно перед глазами необозримые снеговые равнины, облитые светом яркого мартовского солнца, и вдруг вступив в сырую дымную землянку, исключая меня, люди экспедиции поодиночке все переслепли. Банка со свинцовой водой разбилась в Нулато, и страждущие, чтоб унять воспаление, должны были до выздоровления сидеть дня по три в темных углах холодных туземных летников.
Для пришедших с нами торговцев с верхних селений у управляющего артелью не случилось в наличности лавтаков, исключая тех, которые были закуплены для наших байдарок; со всем тем в скором времени он надеялся получить достаточную партию от агульмют. Задержание или неисполнение надежд торговца везде много значит. Мы решились дождаться подвоза.
К вечеру 12 марта возвратились стрельцы без успеха. Кантельнуку, встретившемуся с нами, приглянулась собственная кружка одного из команды, и тот отдал ее за 2 бобра, не ожидая за то никакого вознаграждения.
Благодатный Квихпак обеспечил продовольствие команды артели на всю весну, но как я располагал взять с собой на Кускоквим только половину своих людей, тех, которые навыкли ездить на байдарках, то должен был озаботиться приобретением продовольствия для оставляемых. Управляющий артелью и это принял на себя, обещая только в случае необходимости выпускать экспедиционные товары.
Сиги, нельма, максуны, миноги разнообразили наш стол, но как русскому человеку не встретить разговенья куском скоромным? Тетерки и косачи с первым снегом скрылись в леса, куропатки с первой вербой отлетели с берегов Квихпака в тундру; зато олени начали показываться на близлежащих горах. Перед праздником мы посылали две партии на кускоквимскую сторону. Нашему стрельцу удалось убить оленя и потом ослепнуть. Не так был счастлив стрелец артели: тот трое суток просидел пред оленями, и молодой туземец, ему сопутствовавший, рвался и плакал с досады, что ему не доверяли винтовки.
23 марта приходил из редута Колмакова один из сыновей управляющего, которому я обещал сдать к производству редута некоторые плотничьи инструменты и материалы, более не нужные экспедиции.
Светлый праздник, 25 марта, мы встретили общей молитвой, и в тот же день был я озабочен внезапной болезнью толмача экспедиции. На следующий день у него оказались все признаки горячки. Я слыхал, что в горячках пускают кровь, был и ланцет. Один из команды артели, якут Бурцев, занимал когда-то место фельдшера и оспопрививателя на своей родине и мог исполнить это дело, но ни он, ни я не решались; вместо этого якут предложил свой способ лечения, который по своей невинности был мной дозволен. Вот что делал Бурцев: выкроив из бумаги мерку, подобную употребляемым портными, он смерил окружность головы больного, заметил углем середины лба, ушей и затылка, потом, прикинув метки, решил, что одна сторона головы толмача раздалась против другой. Я, разумеется, смеялся, относил к неверности заметок и тогда же приступил к опытам, по самым точным линейным измерениям, сначала над головами здоровыми, потом и над больным. Результаты подтверждали справедливость замечания якута: когда складывали мерку по заметкам лба и затылка, то метки ушей головы больного не соответствовали одна другой и обратно. Не угодно ли господам медикам испытать и решить, почему это так бывает? Делал ли что особенное якут над меркой, которую он от нас спрятал, или подействовала мушка, поставленная больному на затылок, только на пятый день бред прекратился, и он почувствовал некоторое облегчение; со всем тем не мог быть употреблен к походу.
Это обстоятельство заставило меня обратиться с просьбой к управляющему икогмютской артели об уступке на время поездки по Кускоквиму проживающего у него в услужении молодого туземца. Тот согласился. Имея от собственного пайка экономию сухарей, мы приняли нового толмача на полное содержание, то есть на все то, чем сами довольствовались, и на Фоминой неделе располагали оставить Икогмют, как вовсе неожиданно вечером 1 апреля получили через редут Колмакова бумаги главного правителя колоний. Эта инструкция действий экспедиции на Кускоквиме, отправленная из Ново-Архангельска в Кадьяк 10 августа прошлого года, в начале ноября была привезена в Александровский редут; там, пролежав на месте почти три месяца вместе с товарами для кускоквимского заселения, перенесена в январе в Нушагакскую одиночку и, наконец, оттуда доставлена в редут Колмакова 25 марта транспортом, отвозившим пушные промыслы. Предположив до получения этой инструкции осмотреть, насколько позволят средства и обстоятельства, верховье Кускоквима и летние пути между этой рекой и Квихпаком, мы видели невозможность поспеть в Александровский редут ко времени прихода туда судна и потому решились вернуться в Ново-Архангельск через редут Св. Михаила, окончив действия экспедиции обзором низовья Квихпака и не осмотренной еще части южного берега залива Нортона.
Управляющий редутом Колмакова, между прочим, уведомлял нас, что у него четверо служителей больны горячкой, что сума экспедиционного табака, пересланная из Икогмюта, издержана для нужд редута и что команде его предстоит совершенная голодовка. В табаке мы не нуждались; признаки горячки заметили и у туземцев, и в своей команде; насчет пропитания уверены были, что было бы во что послать пулю — сыты будем, и как время наступило, 3 апреля нагрузили нарты, наняв одного туземца для сгона обратно в Икогмют лишних собак.
В Икогмюте оставлены были мой денщик, которому поручались под особый надсмотр все запасы и журналы экспедиции, Петров и больной Курочкин. Из взятых на Кускоквим, по предварительному условию с тамошним управляющим, Дмитриев должен был на время нашей поездки оставаться в редуте вроде коменданта, вместо двух работников аглегмют, поступавших в экспедицию гребцами.
Но прежде представления наших действий на Кускоквиме здесь прилагаем различные этнографические заметки о тех племенах чистой американской крови, или краснокожих, с которыми мы имели сношения во время наших обзоров рек Юннака, Квихпак, Иннока, Кускоквим и их притоков.
При начале действий экспедиции, по выходе нашем с приморья на Квихпак, мы вступили в сношения с туземцами, отличными по языку, виду и нравам от народа канг-юлит, или единоязычных. С некоторыми из этих туземцев мы проживали, с другими виделись только короткое время, однако достаточное, чтоб убедиться в единоплеменности их между собой. Основанием к такому убеждению нам служили сродство наречий, всегда отличаемое слухом, сходство черт внешнего вида, одинаковость образа жизни и предметов, употребляемых в домашнем быту.
В материалах о поморцах мы сказали, что все разноплеменники, смежные с народом канг-юлит, прозываются от последних, смотря по разности наречий, инкиликами, инкалитами, югельнут и что другие дальнейшие или внутренние племена, населяющие материк наших колоний, известны у них под именами инкалихлюатов, голцан, тутна и прочее. Между тем все виденные нами племена этих прозвищ называют себя вообще «ттынаи», то есть человеками, или ттынаницы-хотана, — людьми единоплеменниками, а в частности по именам рек, берега которых они занимают, как-то: юнахотана, обитающие по реке Юна (Квихпак), юннака-хотана, проживающие по Юннака, и так далее.
Только некоторые из этих племен, находясь в ближайших непосредственных и родственных сношениях с туземцами народа канг-юлит, сверх местных прозвищ приняли названия от населений ими занимаемых, как-то: улукагмюты, анвигмюты и другие.
Туземцы Куковой реки, прозванной русскими Кенайским заливом, принадлежат к семейству одного и того же народа ттынаи[345]. Давыдовым приложен словарь их языка, и хотя, кажется, во многом не исправен, однако довольно ясно указывает на тождественность корня наречия кенайцев со словами посещенных нами племен.
Повторю и здесь, что мы не имели ни времени, ни достаточных способов для составления более подробных и систематических словарей; мы записывали только то, что приходило в голову после утомительного перехода, или то, что бросалось в глаза. От тех, с которыми приводилось жить долее, и собрание слов значительнее, и это случилось именно при начале путешествия, когда я не понимал ни одного слова из всех американских языков, но впоследствии, обживаясь в Михайловском редуте и Нулато, когда начал несколько слышать, то есть понимать язык племени чнагмют, а потом инкиликов-улукагмют, то объясняясь кое-как на смешанных языках, уже не усердно занимался записыванием слов других племен, тем более что на наши вопросы о каком-либо предмете проводники и туземцы отвечали на языке народа канг-юлит.
Чтоб не отнимать у народа имени, под которым он себя разумеет, общности его племен, мы оставляем наименование ттынайев или ттынайцев; к отличиям же, показывающим разнопоколенность, присоединяем те эпитеты, которые приданы от соседнего им народа, канг-юлит. В этом случае племена ттынайцев, посещенных нами в местах их жительства, суть следующие:
1. ИНКИЛИКИ — ЮННАКА-ХОТАНА, проживающие по низовью реки Юннака. Родичи этого племени занимают Нулато.
2. ИНКИЛИКИ — ЮНА-ХОТАНА, занимающие берега Юна, или Квихпака, от устья реки Юннака к верховью.
3. СОБСТВЕННО ИНКИЛИКИ. Под этим названием разумеются приморцами ттынайцы улукагмюты, такаякса и все туземцы Квихпака, которых крайнее поселение к югу — селение Ттутаго, а к северу — параллель Нулато.
4. ИНКАЛИТЫ — юг-ельнут занимают по Квихпаку селения Важичагат, Анвиг, Макки, Анилухтакпак и все низовье реки Иннока, известное под названием Иттеге. Часть этого же племени, выселились на Кускоквим в селение Квыгымпайнагмют, заняло все протяжение этой реки кверху, до впадения в нее реки Холитно, или Хулитнак; впрочем, эти выселенцы стали нам известны от аглегмютов под особенным названием тутна, тутновцев материковых.
5. ИННОКА-ХОТАНА, или ИНКАЛИХЛЮАТЫ. Племя, проживающее в верховье реки Иннока и по ее притокам. Это же племя зовет себя, по реке Тлегон, тлегон-хотана, вероятно, тем намекая на первоначальное место своего поселения.
6. СОБСТВЕННО ТТЫНАЙЦЫ, или, по русскому выговору, кенайцы, проживают по вершине реки Тхальхук, или Манташтано. Родовое им название усвоено, потому что креол Лукин, настоящий управляющий редута Колмакова, при обзоре своем в 1832 году Тхальхука встретил жителей, язык и обыкновения которых нашел одинаковыми с туземцами, заселяющими берега Кенайского залива.
7. ГОЛЦАНЕ — ИНКАЛИХЛЮАТЫ занимают верховье реки Кускоквим и ее притоков. Впрочем, под этим названием разумеются прибрежными жителями все внутренние племена; виденные же нами прозывают себя по тем рекам, которые составляют как бы их родовые наследия.
Все эти племена отличаются между собой более или менее наречиями. Впрочем, толмач кенайского языка, содержимый в редуте Колмакова, довольно легко объясняется как с верховыми туземцами Кускоквима, так и с инкалитами юг-ельнут.
Ттынайцы вообще принадлежат к собственно американскому семейству краснокожих, но резкие отличия во внешнем виде заметны в тех, которые вошли в родственные связи с племенами народа канг-юлит. Ттынайцы — среднего роста, сухого сложения, станом стройны, лицо имеют продолговатое, лоб средний, крутой, часто львиный, нос широкий, прямой, горбатый; глаза черные и темно-карие, большие, но всегда вдавшиеся; взгляд быстрый, у дальнейших племен мрачный, блуждающий; губы полные, сжатые; зубы белые, ровные, как бисер; волосы гладкие, черные и темно-каштановые, довольно мягкие; многие мужчины по телу мохнаты и с довольно густыми короткими усами и бородой; руки и ступни ног средние, икры малые; все вообще в движениях живы, развязны, духом веселы; страстно любят пляску и песни, которые, впрочем, входят у них в религиозное чествование.
Собственно инкилики и инкалиты юг-ельнут, занимаясь наиболее переторжкой, с одной стороны, со своими одноплеменниками, с другой — с соседними племенами народа канг-юлит, приняли от последних образ жизни, одежду, обычаи и верования. Так, они из среды своей имеют тунгаков, которых признает и племя юннака-хотана; называются именами словаря приморских жителей, одинаково с ними справляют поминки по своим родственникам, прокалывают под оконечностями нижней губы отверстия и вставляют в них корольки и другие украшения, стригут и бреют на голове волосы, парятся в кажимах; на вечеринках вместе со своими народными плясками пляшут и по-приморски, однако без личин и исключая тех, которые, как в селении Квыгымпайма, совсем смешались с приморским племенем. Остальные виденные нами племена ттынайцев чем глубже в материк, тем явственнее проявляют тип своей народности, то есть элементов дикого состояния.
Прическа их головы следующая: мужчины и женщины, отобрав ряд посредине, передние волосы вместе с задними собирают в пук, который обвивается бисером, пуклями или простым ремнем; во избежание траты времени на такой затейливый туалет волосы смачиваются густо разведенным на урине болюсом или кровавиком, и сверх того посыпаются орлиным или ястребиным пухом; к вящей красоте своего головного убора щеголи и удалые промышленники втыкают в вершину косы по несколько перьев или целые хвосты орлов, филинов и других хищных птиц. Такая прическа отчасти заменяет шапку, которую ттынайцы в летнее время никогда не носят, и оставляется на неопределенное время, то есть месяца на три, до купанья или какого-либо другого обстоятельства.
Ттынайцы вместо отверстий под нижней губой прокалывают носовой хрящ и продевают в него две соединенные палочки до 4 дюймов длины, составленные из трех пар более или менее крупных цуклей. При всех торжественных или особенных случаях, как-то: при свиданиях с соседями и при съезде для обмена с другими племенами, при отправлении или возвращении с промыслов, мужчины красят лицо сплошь болюсом, углем и другими минеральными землями. Верховые племена Квихпака и Кускоквима, ценя высоко металлический цвет графита, выводят им тоненькие черточки под глазами, по лбу, щекам и бороде. Женщины только в периодическом очищении красят лицо углем.
Инкилики-улукагмюты, такаякса и юг-ельнут для лета шьют легкие парки из оленьих выпоротков, выхухоли и еврашек; напротив, племя юннака-хотана и прочие летнюю одежду имеют из оленьих или лосиных ровдугов, которую нередко надевают и зимой сверх зимних парок. Платье это покроем сходно с длинной рубахой, подходящей под горло и оканчивающейся спереди и сзади клиньями. У женщин оконечности клиньев доходят до половины икр, у мужчин до колен. Ровдужные штаны ттынайцы шьют почти в обтяжку вместе с чулками, которые отвечают и за сапоги.
Пристрастные по природе к нарядам и ярким цветам, все дальние племена выдумали украшать свою простую одежду шитьем из игл дикобраза, оленьих волос, узорами из низаного бисера, цуклей, привесками медных обрезков, колокольчиков и прочая. В случаях такого украшения бордюр до 2 дюймов ширины, низанный или шитый арабесками[346], прикрепляется спереди по груди, захватывая несколько и плечные лопатки; к нему для пышности наряда пришивают дюймов 4–5 длины ровдужью бахрому, на каждую нить которой надевают какие-то растительные зерна, добываемые в озерах. Подол рубахи равномерно обшивается такой же бахромой. Одни фигуры, шитые дикобразными иглами, арабесков красятся в красный или бурый цвет; другие оставляются белыми. При других украшениях бисером закрывают все швы рубахи, а по штанам нашивают его нитками рядов в пять или более, вроде лампасов; различными узорами украшаются также и передки обуви, но это еще не полный наряд исправного промышленника. Полагая все свое богатство в бисере и цуклях, ттынаец фунтов 10 этих драгоценностей вешает на себя через одно плечо и связывает в виде шарфа; таким образом, на богаче, считая обвивку косы и все украшения на платье и оружии, бывает бисера и цуколь бобров на 150 или с лишком на 1000 рублей серебром.
Относительно зимних жилищ заметим, что племена ттынайцев, вошедшие в тесные сношения с которым-либо из приморских племен, приняли от них и формы построек. Так, инкилики, улукагмюты и такаякса строят свои зимники и кажимы по образу приморского племени чнагмют, то есть тесные и с низкими нарами. Племя юг-ельнут, состоя в родственных связях с квихпак— и кускоквигмютами, ставит свои жилища на лад этих племен. Ттынайцы юннака-хотана и тлегон-хотана в своих зимниках вовсе нар не имеют и по наклонности к бродячей жизни, общей всем звероловным народам, с первых чисел марта оставляют их на произвол погоды и хищных зверей, переселяясь с семьями сначала в горы на промыслы оленей и еврашек, потом в летники, которые также ставятся на скорую руку из хвороста и древесной коры, и вообще состоят из низких с плоскими крышами шалашей, не укрывающих от дождя и едва защищающих от солнца.
Ттынайцы как искусные промышленники все, что относится к части звероловства или рыбной ловле, изготавливают, можно сказать, в совершенстве своего рода; луки их, стрелы, лапки, в рост человека длиной, переплетенные оленьими жилами, уютные нарты, лодочки — все отличается легкостью, удобностью, здравым обдумьем, смыслом и чистотой отделки. Зато в домашних ремеслах и рукоделиях они отстали от своих соседей: шьют вообще плохо, домашнюю деревянную посуду заменяют свернутой из бересты. Впрочем, у всех ттынайских племен мы нашли в употреблении более, нежели у племен приморских, посуды медной и железной, состоящей в котлах, кубках и кружках; некоторые имеют даже чайники и луженые ложки. Конечно, это происходит оттого, что, занимаясь преимущественно звероловством, они имеют более средств к удовлетворению своих прихотей и надобностей, но частью и потому, что, набравшись драгоценных для себя вещей — бисера и цуклей, они без соображения, к чему пригодна взятая им вещь, берут вдобавок за привезенные промыслы все, что им предложат или на что глаза разбегутся.
Смотря по разности предметов, содержимых в наших заселениях, туземцы приучаются и к их употреблению. С начала учреждения временного заселения в Нулато выпускали оттуда бисера белого и красного цвета, небольшие, так называемые енисейские топоры, листового железа котлы, медные в осьмину вместительностью кружки, в бумажных футлярах зеркала, зарукавные кольца, гнутые из толстой железной проволоки и выбиваемые из меди, якутские пальмы, и ттынайцы того края привыкли к этим вещам. Напротив, со стороны Александровского редута при заселении на Кускоквиме введены в употребление между тамошними племенами бисер черный и белый, топорики алеутские, медная и чугунная посуда, байковые одеяла, суконные колошенские плащи и частью европейское платье. В нашей системе торгового обмена с туземцами материка доселе внимание обращено было только на приобретение большого количества пушных промыслов и несколько на улучшение быта самих туземцев введением между ними различных полезных для них предметов. Управляющие редутами или артелями вынуждены были стараться сбывать то, что к ним присылалось залежалого в метрополии колоний или в главных ее отделах, и часто, сами не понимая начал правильной торговли, основанной на пользе общей, требовали различных, вовсе излишних для туземцев товаров или даже без означения количества, веса и названий просили просто «товаров для дикарей».
По роду своей жизни ттынайцы воинственнее смежных с ними племен народа канг-юлит, а между своими соплеменниками отличается дерзостью племя собственно инкиликов. Они никогда не покидают своего оружия, даже при домашних отлучках в лес или к осмотру морд носят с собой копья, то есть пальмы, насаженные на древки 4 фут длины. Грабеж или насилие при завладении чужим добром считается ни во что, разумеется, над посторонними племенами или чуждыми поколениями. Поводом к постоянному вооружению ттынайцев немало служит и разъединенность одного и того же племени: верховые, проживая большей частью отдельными семьями, опасаются и зверя и своего соседа. Подчиненности у них вовсе не заметно; отцы — старшины своих семей, но нередко между инкалитами юг-ельнут братья живут во 100 милях друг от друга. Убийства, как и у приморцев, платятся смертью убийцы или выкупом. В поход наш к зунду Коцебу у племени юннака-хотана мы видели одного туземца, который убил человека из своего племени: лицо его и руки были окрашены углем, на шее, на руках у плеч и кистей и на ногах надеты были очищенные от коры таловые обручи, вроде браслет и ожерелья; в этом наряде он повинен был проходить год и оставался неприкосновенным; в противном случае рисковал быть убитым от каждого собрата.
Система их войны также основана на нечаянном нападении, и потому храбрость или отвагу дикаря никак не должно ставить в параллель с истинным значением храбрости, заключающейся в презрении к смерти в пользу родины, отечества, царя.
Оружие ттынайцев состоит из простого, выгнутого из березы или еловой крени лука, стрел с аспидными, обсидиановыми или железными копьецами, всаженными в костяные наконечники, одного или пары ножей, пальмы, или якутской работы копья, — последние получают от чукчей — и оленьего рога или сбитого из пальмы головолома; впрочем, томагавки употребляются только верховыми племенами. У гольцан верховья Кускоквима и ттынайцев, проживающих по Тхальхуку, с недавнего времени завелись и ружья. Лодочки их строятся из бересты, но совершенно иной конструкции от якутских веток[347]. Ветки совершенно плоскодонны, довольно широки, набор имеют сплошной, решетины частые и спаи берестяной обшивки сжаты на них с обеих сторон тонкими драночками и потом уже залиты пеком[348]; напротив, ттынайская лодка имеет весьма редкий набор, так что при длине 18 фут ставится всего 7 шпангоутин, или лучков, а продольных решетин кладется всего по 2 на стороне; ширина их одноместных лодочек не превышает 2 фут; швы обшивки замазываются еловой серой, слегка для большей тягучести прокипяченной в воде. Такая лодочка весом 25 фунтов, и для непривычного валче алеутской байдарки.
Ттынайцы имеют собак особой породы от чукотской, поджарых, небольшого роста, не выше полутора фута, стойкими ногами, стоячими ушами, острой мордочкой и гладкой беловато-серой шерстью. При случае припрягают их к нарточке, но более употребляют при охоте за оленями, лосями, дикобразами и прочим.
Верхние племена ттынайцев жира морских животных не употребляют, заменяя его для толкуш оленьим, медвежьим и лосиным салом. Молодые люди не едят гагар, указывая, что ноги этой птицы такого устройства, что препятствуют скорому бегу. Не имеют общественных кажимов; не парятся в банях; не отправляют никаких особых празднеств, признавая одного высшего духа; умерших своих жгут, и пепел, собрав в небольшой сколоченный ящик или согнутый из бересты кузовок, отвозят непременно на то место, которое назначено умирающим. Жгут тела тогда только, когда труп начнет разлагаться, и потому в зимнее время, если в которой семье случится покойник, то такого везут к избранному месту иногда месяца три, употребляя его себе в пути вместо изголовья. В честь или память умершего близкие родственники остригают себе часть передних волос, до сорокового дня омываются через каждые пять дней и столько же времени не едят ничего сырого. Кузовок или ящик с пеплом красят красной краской, вешают на четыре невысоких столба, перед которыми втыкают в землю лучшее оружие покойника; равномерно вешают его домашнюю утварь, бисер и прочее. Не слышно, чтоб кто из живых этим добром воспользовался.
Пляски и песни ттынайцев входят в сущность их религиозных верований: без плясок они не начинают никакого дела. На многих селениях нас встречали пляской и на вопросы наши «для чего это делается?» ответом было, что это мольба главному духу который защитит их от русских. Все племена этого народа доселе полагают, что оспа, свирепствовавшая в здешнем крае в 1838 и 1839 годах, была напущена русскими. Подъезжая к какому-либо селению, ттынайцы, выстроившись в ряд, поют свою песню, потом, дружно выдернув свои лодочки на берег, становятся в один или два ряда, смотря по числу людей, и пляшут. Нам случилось заметить в Нулато, что несколько молодых людей, желая поскорее продать свои промыслы, пренебрегли этим обыкновением, и один старик долго им выговаривал и принудил выполнить этот обряд.
Каждая песня ттынайцев поется на особый напев; мера плясовых подходит близко к такту скорого марша. Ни один толмач не был в состоянии познакомить нас с содержанием которой-либо их песни. Запевал у них нет, и все песни поются хором теми же плясунами. По отзыву некоторых ттынайцев северных племен, они сами не понимают песен, перенятых ими от низовых своих соплеменников, и усваивают только напевы. Пляска их однообразна, но как всякое движение, не определенное условными выражениями, не может быть объяснена словами. Во время пляски ттынайцы с места не сходят, гнутся, перегибаются, корчатся так, что иные чубами достают землю. Неимоверная быстрота их воинственных, угрожающих телодвижений, какое-то исступление, овладевающее постепенно всеми до того, что у некоторых глаза как бы выпрыгивают из своих орбит, рот кривится, все лицо принимает особенное зверское выражение, — заставляли нас не раз в первую зиму держать свои пистолеты на втором взводе; впоследствии мы свыклись, и даже двое из команды заучили и самую пляску и напевы некоторых песен. Ттынайцы пляшут с ножами в обеих руках, а за неимением их — с лучинами или перьями, и никогда не раздеваются.
Замечать особенности домашнего быта туземцев внутренних стран Америки, изучать их поверья возможно только при довольно продолжительном проживании с ними в зимниках, в то время когда и морозы и вьюги, не дозволяя им заняться обычной жизнью для снискания себе пропитания в горах, заставляют довольствоваться тем, что каждым запасено в летнее и осеннее время. Не зная языка и не имея надежных толмачей, мы не вдавались в расспросы об отвлеченных предметах, но здесь в заключение можно прибавить, что все племена ттынайцев склонны к принятию христианской религии. Из голцан верховья Кускоквима мы нашли некоторых, крещенных еще в 1838 году; целое племя улукагмют для принятия этого крещения добровольно явилось в Михайловский редут в 1844 году. Душ до 50 инкалитов — юг-ельнут, крещенных в редуте Колмакова, совсем отстали от прежних своих обыкновений.
В 8 часов утра мы отправились ближайшим переносом к реке Кускоквим при 4 нартах и 8 собаках. Главное направление переноса к месту выхода на реку у селения Кхалькагмют, по пеленгам прибрежных гор из Икогмюта, есть SO 65° правого компаса.
От подъема на левый берег Квихпака мы шли миль 7 хорошим строевым лесом, однако чем глубже вдавались в материк, тем ель и береза становились мельче, ольховник и тальник кривее, так что от заимки нашего проводника, при речке Тальгиксюак, только мили на 3 в тундру растет лес; далее — низменная, болотная равнина, усеянная многими небольшими озерами. В этот день мы прошли около 12 миль, переходя на пути через речки Амылькинох, Клэк и Тумъягак. Как по их берегам, так и по Тальгиксюаку разбросано множество заимок туземцев Икогмюта, в которых они прокармливаются во время весенней и осенней распутицы.
Ночевали при речке Какыглет, впадающей в Квинчагак, в низкой, сложенной из хвороста бараборке, без огня и вари, потому что никому не пришло в голову взять несколько поленьев. Речка Какыглет не более полуторы сажени ширины, но достаточно глубокая для байдар, сидящих в грузе более 2 фут. Поставя кое-как оставленную близ заимки морду, наутро мы вынули до 200 штук рыбки имагнат, или чангият (голюха архангельгородцев) и черепокожных насекомых, называемых квихпагмютами «ммыльнут», а в наших северных губерниях известных в простонародии под именем «водяных тараканов». Ммыльнут, жаренные на палке, довольно вкусны: мясо их белое; имагнат вареная безвкусна, мороженая для непривычного приторно сладка.
Речка Квинчагак, вытекая из озер и болот, находящихся между селениями Икалигвигмют и Ухагмют, по словам туземцев, изливается в море; в таком случае устье ее можно предполагать в поверхностно осмотренном прибрежье Берингова моря, между мысами Авинова и графа Румянцева. Раздел вод Квинчагака с принадлежащими к бассейну Кускоквима незаметен. Обнаженная тундра простирается еще миль на 7 от места нашего ночлега, но берег Кускоквима на 2 мили в материке окаймлен довольно крупным еловым лесом.
В селении Кхалькагмют нас упрашивали ночевать, но мы отказались и за это жестоко были наказаны, потому что не прошли двух миль вверх по реке, как застигнуты были слякотью. Ночь провели в лесу под брезентом. Главное направление Кускоквима до купы Ташатулит — чисто к востоку правого компаса.
7
Проходя по местам, в которых туземцы признали некоторым образом наше влияние допущением избрания из среды своей старшин, и не ожидая на настоящем месте от них посещений, я отменил караул. Но привыкнув пробуждаться несколько раз в ночь для удостоверения в бдительности часовых, я проснулся, когда едва начинал брезжить свет; слышу шорох и людской говор, приподнялся, и саженях в 10 от тлевшегося огнища двое туземцев покашливали, давая тем о себе знать: то были два заказчика[349] с пройденного нами селения; вчера они были в отлучке и пришли с подарками. Замечаем этот случай как выражение приветливости и добросердечности туземцев при хорошем с ними обращении управляющих нашими заселениями. На месте, до нашего обзора весьма неопределенном для колониального начальства, один человек — говорим о С. Лукине — успел многих дикарей и просветить светом христианства, и ввести между ними такой порядок, всякое изменение которого не приведет к лучшему; вспомним, что этот человек — креол, безо всякого научного воспитания. Не достоин ли он полного уважения?
Отдарив, чем могли, добрых людей, около 7 часов утра мы отправились и на закате едва дотащились до селения Ухагмют, пройдя за 12 часов не более 13 миль. Селение находится на правом берегу и состоит из 4 зимников и кажима, в котором мы и остановились. Большая часть жителей находилась на оленьем и бобровом промысле, по реке Аниак и ее притокам, оставшиеся старики и женщины готовились к ловле еврашек на близлежащих горах хребта Кыхтулит. Еврашек ловят и собаками и петлями; петли, чтоб не крутились, делаются из гусиных перьев и настораживаются над норами.
Перед вечером впервые видели пролетевших уток.
От Ухагмюта до Тулукагнагмюта не более 9 миль, из которых каждая стоила нам часового хода. Кускоквим, на протяжении между последним селением и Кхалькагмютом, весьма извилист, разбит многочисленными островками и в чистых плесах не шире 150 или 200 сажен. По правому берегу непрерывной цепью тянется ряд холмов, высотой от 300 до 500 футов. Левый берег луговой, лесистый до самого хребта Кыхтулит, отделяющего воды Кускоквима от вод, вливающихся в Бристольский залив.
Жителей никого не было, снегири и подорожники безбоязненно стадами садились на крыши барабор: мы добыли несколько экземпляров для чучел и для ночлега приютились в одном углу кажима, еще не затопленного водой.
В ночь несколько простывало, и мы, решившись этим воспользоваться, с половины 3-го пополуночи до 8 часов утра перешли около 10 миль к устью небольшой речки и, не зная имени ее, назвали Безымянной. Она составляется из многих горных потоков, протекающих в логах прибрежных холмов левого берега. Проживая в редуте Колмакова и часто посещая тундру, мы заметили, что, невзирая на постоянную промышленность, в вершинах ее притоков водятся бобры и выдры. По меридиональной высоте солнца широта ее устья определена в 61°34′12″. До 3 часов за полдень жар был нестерпим, показались подснежные насекомые, запорхали бабочки. «Быть холодной весне!» — решили натуралисты промышленные; и точно — приметы их впоследствии сбылись.
С 2 часов пополуночи, при двухградусном морозе, мы поднялись в путь. От одиночки Кухлюхтакпак почти до редутских запоров брели выступившей на лед водой — это последняя неприятность настоящего похода. В 7 часов утра радушный управляющий угощал нас домашним чаем из цветов багульника и кипрея.
После обзора Васильевым Кускоквима, в 1830 году главный правитель колонии Ф. П. Врангель приказал управляющему Александровским редутом избрать место для основания на этой реке заселения, которое в 1832 году и учреждено при впадении в нее реки Хулитнак, то есть поставлена изба и поселены в ней один креол и три человека новокрещеных аглегмют. Для производства торговли с туземцами, заселяющими низовье Кускоквима, место на Хулитне оказалось отдаленным, и потому артель наша с 1834 года на зимнее время переселялась в селение Квыгымпайнагмют и вскоре поставила там другую избу; таким образом, до самой смерти Колмакова заселения нашего на Кускоквиме нельзя считать постоянным, но это-то самое и способствовало распространению нашего влияния на туземцев и приращению промыслов в оскудевшем Александровском округе.
По смерти Колмакова в 1840 году Александровский редут со своим округом был причислен к Кадьякскому отделу. В 1841 году кускоквимская одиночка названа редутом Колмакова, кажется, перемена имени не могла иметь никакого влияния на торговлю; на деле вышло не так. При понятии о редуте потребовалось возведение стен, или ограды; присылка русских плотников; для них особый подвоз провианта; бесполезное увеличение числа команды для бесполезного содержания часовых; в плату туземцам за вспомогательные работы потребовались особые выпуски товаров и прочее. Это была ошибка со стороны управляющего кадьякской конторой; теперь она устранена и потому нисколько не занимательна.
Мы согласны с мнением всех наших управляющих заселениями в этом крае, что в оградах без содержания часовых, — на что нет никакой возможности, по числу и составу команды, — несравненно опаснее, нежели при строении, поставленном прямо на открытом месте; ограду и поджечь легче, и к внешней ее стороне зимой наносит такие сугробы снега, что дает легкий способ проникнуть внутрь редута. Конечно, мы имеем факт истребления нашего заселения в Икогмюте в 1839 году, но и при этом происшествии кускоквимские разбойники не решились на открытое нападение, а пришли под видом расторжки с пушными промыслами; притом главной причиной убийства людей были самонадеянность старосты и нелады его с командой. Те же самые убийцы того же лета посетили и Лукина, но, уведомленный заранее, при первой дерзости одного выскочки он выбросил его в окно; остальные тотчас удалились. Без предусмотрительности, твердого и решительного характера никакие стены не спасут.
Редут Колмакова находится, по моим наблюдениям, в широте 61°34′02″ и долготе 158°37′11″ западной от Гринвича, на левом ровном берегу Кускоквима, возвышенного в межень от горизонта воды на 24 фута с лишком. В 1843 году одному из обстроивавших редут русских плотников вздумалось попробовать, каково бобровое мясо в окороках; опалив бобра, он не счел за нужное гасить огонь; погода стояла сухая; ветерок разнес искры, лес занялся, и в 3 дня ближайшие окрестности редута превратились в пепелище. Далее к востоку и югу, по направлению горной цепи, протягивающейся от хребта Кыхтулит к берегам Улукака, страна состоит из холмистой тундры, — пастбища несметного числа оленей, а к западу до самой реки Аниак расстилается лесистая равнина, усеянная многими небольшими рыбными озерами.
По правому берегу Кускоквима, против местности редута, находится устье бобровой реки Квыгым и несколько выше ее расположено при невысоком яре туземное селение Квыгымпайнагют, то есть «Селение при устье речки», состоящее из 6 зимников и 2 кажимов, со 160 душами жителей обоего пола. Большая половина из них принадлежит к ттынайскому племени югельнут. Как в тех, так и в других считается до 50 человек христиан.
Купа гор выше 1000 фут, называемая туземцами Чугунахчугвик, находится от редута по румбу NO 18° правого компаса, приблизительно в 15 милях.
Земля при редуте Колмакова состоит из песчано-иловато-глинистых наносов, покрытых слоем в фут толщиной растительной почвы; по берегам земля вообще оттаивает, в тундре — не могли удостовериться. Огромное количество прекрасного пахучего сена можно заготовить для продовольствия рогатого скота, но по множеству диких оленей это составило бы в здешнем крае излишнюю роскошь; напротив, овощи, особенно картофель, могут устранить ежегодную голодовку команды. Судя по продолжительности лета, с вероятностью предполагаем, что здесь родился бы гималайский ячмень и рожь, но малолюдство и образ жизни туземцев вряд ли когда побудят обратиться к землепашеству.
Народонаселение редута к 1 мая 1844 года состояло из 42 душ, из которых 15 человек взрослых работников, остальные женщины и дети — от года до 10 лет. Продовольствие 7 человек креолов некоторым образом обеспечено соразмерным жалованьем и пайком муки; работники из аглегмют удержаны безлюдьем и, переженившись на кускоквимках, довольствуются местными произведениями и получают плату различными товарами на 21/2 рубля серебром в месяц.
Кускоквим, хотя не столько богат рыбой, как Квихпак, однако легко бы мог продовольствовать команду и содержимых для разъезда собак, если бы рабочим доставало времени на своевременные запасения. Ход рыбы бывает следующим порядком: с первых чисел декабря появляются налимы, особый от квихпакских вид, от 1 до 11/2 фута величиной, и в течение января при осмотре морды через две ночи попадает их от 350 до 500 и более штук; затем до появления сигов следуют недели две перемежки. Сиги морские и горбоносые, максуны, сырки ловятся в достаточном количестве до половины марта, то есть до подъема запоров водой.
Со вскрытием реки и прохода льда ставятся морды на мелкий род сигов; около половины июня показывается сперва чавыча, а вслед за ней красная и хайко. Нельму средней величины ловят сетями с начала весны до рекостава. Невод, употребляемый в редуте, вязанный из морского толстого прядева, вовсе не годится для речного рыболовства. Все сорта рыб лососиной породы ловятся яловыми и потому вкусом несравненно ниже промышляемых по Квихпаку.
Жир морских животных, без которого ежедневное употребление сушеной и свежей рыбы нездорово, покупается у туземцев низовья Кускоквима или нарочно привозится с Квихпака. Плохое состояние огнестрельного оружия не дозволяет пользоваться команде редута мясной пищей в таком количестве, которого можно ожидать от изобилия окрестных мест оленями.
Редут Колмакова в настоящем своем составе половину товаров, получаемых для расторжек с туземцами, выпускает им на плату за временные услуги при перевозке этих товаров из Александровского редута и на покупку для провожатых и собственной команды различных провизий. Сообщение с Александровским редутом, смотря по времени года, совершается двояко: байдарками и нартами.
Зимой, с середины февраля, транспорт с пушными промыслами, состоящий из 10 или 15 нарт, при 30 человеках туземных временных работников или провожатых и таком же числе собак, отправляется из редута Колмакова вверх по реке Улукак, с вершины которой через довольно широкую теснину выходит на речку Квильхак, впадающую в Хулитнак при Колмаковом городище. Туземцы это урочище называют Ухвигчагвагмют. На этот переход употребляется от 7 до 14 дней. Тут транспорт днюет и пополняет свои запасы заготовленными в летнее время, по предварительному заказу. От городища рекой Хулитнак и напрямки через тундру 5 дней хорошего хода до устья реки Тумаглихтули, по ней и через невысокий перевал полтора или два дня до вершины реки Агъягат и от 3 до 5 дней рекой Тагъягвахтули до так называемой Нушагакской одиночки, находящейся на реке Ильгаяк. Нушагакская одиночка состоит из одной избы, в которой проживают временно двое караульных из русских или аглегмют для охраны привозимых промыслов из редута Колмакова и товаров из Александровского. Весь этот путь, открытый Лукиным, представляет много трудностей относительно продовольствия, но он единственный по способности и близости.
Летом из редута Колмакова два различных сообщения, при подъеме и возврате. В первом случае 2 или 3 трехлючные байдарки и 10 или 15 однолючных поднимаются против течения по рекам Кускоквим, Хулитнак и ее главному притоку Аимтаку. С вершины последней реки груз и байдарки переносят на расстояние 7 миль через холмистую, сухую тундру в речку Уксюахчуллик, приток Чичитнака; отсюда по течению спускаются в Чичитнак, из нее в Ильгаяк и рекой Нушагак доходят до Александровского редута; на Ильгаяке строят плот, а нанятые туземцы отпускаются. Приняв товары и припасы, шьют байдару, в ней поднимаются до Нушагакской одиночки; тут складывают половину груза и возвращаются на Кускоквим, переносясь с Чичитнака в речку Чиньюхтахтули, приток Аимтака.
Неудобства обоих сообщений открылись только со смертью Колмакова, когда разделились производства, выгоды и торговые операции обоих редутов.
Как центр торговых сношений племен верховых с низовыми, редут Колмакова весьма важен по своему местоположению. В настоящее время управляющий редутом имеет непосредственные дружеские сношения с туземцами первых пяти селений к устью Кускоквима; на последнем из них, Угавике, содержит временную одиночку для расторжек с низовыми жителями, но сам посещать тот край не решается, по многолюдству и буйству некоторых туземцев; торгуется с проживающими по берегам Иттеге; с другой стороны, ежегодно посещает верховье Кускоквима и ведет выгодный обмен с тамошними племенами и ттынайцами реки Тхальхука.
До 1841 года в Колмаковой одиночке скупалось более 2000 бобров. Но когда в 1842 году по неведению, с какими племенами это заселение ведет свои торговые операции, даны были кенайцам способы к переходу через горы на вершину Кускоквима, то сборы пушных мехов в редуте уменьшились до 1200 шкур. Известно, что кенайцы обижают малочисленные дальние племена и нередко, задерживаемые на возврате непогодами, питаются бобровыми шкурами, спаривая с них шерсть, и потому, рассматривая вообще наши сношения с материковыми племенами, нам кажется полезнее было бы оставить дела по-прежнему, определив по естественным границам пределы действий для каждого округа.
В заключение повторим, что процветание или упадок нашей торговли в здешнем крае во многом зависят от смышлености и благорасположения управляющего заселения. Туземец весьма ценит ласковое обращение: ему иногда встречается надобность в таких вещах, за которые вдруг заплатить он не в состоянии, а верить в долг не дозволяется. Но если управляющий таким бы порядком повел свои дела, то сбор промыслов не покроет расходов; равно не велика была бы прибыль, если б он держал себя барином, как, например, в Михайловском редуте, не пускал бы к себе в комнату и прочее. Лукин живет и жил что называется настежь; мы часто видали в его каморке по десятку туземцев, которые целые дни молчат между собой в ожидании хозяина, работающего где-нибудь в лесу или у запоров. Если случатся у него гости в обеденную пору, то кусок юколы и чайник колониального чая делится с присутствующими; зная тонко их обычаи, он никогда не спрашивает, кто и зачем пришел. Мы сказали, что туземцы стараются сколько возможно скрывать друг от друга то, чем который-либо из них намеревается делить в кажиме; с начала зимы и до половины января такие дележки случаются почти ежедневно, и потому Лукин столько же доступен ночью, как и днем: пришедший стучится в окно и бывает впускаем без опасения.
По трудности перевозки масса европейских товаров, поступающих в расторжку, незначительна, и главнейшие обороты производятся на туземные произведения, как-то: оленьи шкуры, петли, лавтаки и жир.
Общими чертами невозможно вполне передать жизнь, которую мы вели в наших заселениях в Нулато, Икогмюте и редуте Колмакова. Несмотря на то, что мы проживали на месте, редкий день не предвиделось нам замечать чего-либо особенного в туземных нравах, обычаях, в образе их жизни, домашнем быту и прочее или, осматривая окрестные места, трудиться для снискивания себе пропитания. Таким образом, проживая на месте, мы на месте не сидели. Для некоторого ознакомления читателей с этой жизнью мы решаемся поместить дневник весеннего нашего пребывания на Кускоквиме, тем более что в такой форме удобнее пополнить то, что выпущено в общем очерке состояния редута.
Комната, данная нам на проживание, только по осени отстроена и назначается для холостых работников. По иловатости глины, из которой сбита печь, и по сырости стен зимой так было угарно, что в жестокие морозы мы клали на пол, на мелкий щебень, кучу докрасна каленых камней; окна, затянутые кишками и обмерзавшие через ночь на дюйм, едва пропускали свет. Ныне стены обсохли, ил выгорел, нерпичьи кишки заменены стеклами; светло, чисто и тепло; однако, соображаясь с климатом, выгоднее было бы присылать в здешние места вместо стекол слюду; к тому же и туземцы не привыкли обращаться со стеклами. В летнее время управляющий вынимает из казармы рамы, заменяя их щитами, обтянутыми миткалем[350].
Из 4 человек больных мы нашли двух поправляющихся и двух при смерти. Болезнь у всех одна — простудная горячка. Здешние туземцы, как алеуты и креолы, слабогрудны; в 20 лет редкий не кашляет кровью. Северо-восточные сухие ветры, дующие с материка, вообще для них вредны. Некоторых работников я не узнал, так исхудали от недостатка пищи в продолжительном походе в Нушагакскую одиночку; впрочем, и в редуте в нынешнее время не откормиться: на каждого человека приходится в сутки по пол-юколе, около полуфунта, и через день варя свежей рыбы; но и запоры скоро сломает, и небольшого запаса юколы едва хватит до 1 мая.
Для нашего пропитания предстояло одно средство: стрельба оленей; на это я рассчитывал еще зимой и потому нарочно взял собственную винтовку: у компанейской сбилось огниво и сделался расстрел; без шуста нечего и думать о поправке, а мы по неопытности не запаслись им из Ново-Архангельска.
На завтрашний день я промыслил себе пишу: убил селезня на вскрывшихся по речке Квыгым быстринах. Мой подвиг решил всех приниматься за ружья; их тройной комплект в редуте, но не наберется пяти, которые спускали бы курки без осечки; пересылать для починки в Ново-Архангельск нет возможности: едва набираются байдарки для перевоза пушных промыслов.
С утра охотники отправлены в горы; для прислуги остался у меня Касяк. Этот смышленый мальчик у своего названого отца Глазунова научился довольно порядочно оцепировывать птиц. В выжженном лесу только дятел долбит полуобгоревшие стволы.
Селение Квыгымпайма пусто: жители разъехались по летникам и на промыслы; управляющий снял у них пять запоров. Ныне при осмотре трех оказалось, что их подняло водой; из остальных вынуто 80 штук сигов и чинтагноя.
Трудным больным я даю сухарей, но один отозвался, что ему тяжелее и будто от хлеба. Он женат около года на молодой туземке, и та приносит ему потихоньку разной дряни. Дважды в день посылается им от меня чай, но жажда долит (одолевает), и за один прием они выпивают почти по осьмине брусничного сока. Здесь никого не уверишь, что этот сок без меры и здоровому вреден. Отвечают: «Это привычное наше лекарство». Женатый жалуется на стеснение в груди, и больное место ему накалывают концом обточенного гвоздя; такое кровопускание в употреблении по всему здешнему краю.
Исправив кое-как две свои собственные винтовки, управляющий послал младшего сына с работником в горы за оленями. После полудня умер женатый аглегмют, перед ним осталась недопитая чашка брусничного отвара. Видя, что таким порядком отправится на тот свет и другой больной, я принял его в полное свое ведение и перенес в свою комнату. В горячках голодом не умирают, и строжайшая диета мне казалась надежнейшим, да и поневоле единственным средством для возбуждения сил природы, мы сами постоянно могли располагать в сутки только фунтом сухарей.
После того как разбили у меня здесь термометр, последний в круглом стеклянном футляре я не рискую оставлять без себя на воздухе; притом, провождая дни большею частью в лесу, не имею и времени к постоянному наблюдению температуры. Нам кажется, что в редуте Колмакова, сравнительно с Нулатовским заселением, днями десятью градусами теплее.
Покойника похоронили по христианскому обычаю, однако жена выполняет и свои обряды: сидит наряженная и раскрашенная в углу кажима, задом к дверям, не подходит и не глядит на реку.
Лед подняло, все запоры сломало, по реке везде сухо. Ввечеру видели впервые стаю гусей, на тундре они показались еще 13-го. Редут стоит не на перелете.
К вечеру обрадовал нас один из возвратившихся охотников: ему и тунгусу посчастливилось убить двух оленей и изловить трех медвежат; самка убежала. Странно, как она решилась оставить детей. По тундре снег почти совсем сошел. Собаки выбились из сил, и нарта с грузом завязла в одном разлившемся ручейке, милях в трех от редута. Охотник пришел за помощью: кто откажется от доброго куска мяса!
Из 5 пудов 35 фунтов привезенной оленины на команду редута отдано 2 пуда 12 фунтов. Так нам привелось помогать тем, от которых предназначалось получать помощь; слава Богу, но без надежного оружия мы не решились бы на обзор Кускоквима.
Одного из охотников я оставил при себе для стреляния гусей, другого с Касяком отправил в горы; с ними управляющий послал второго своего сына, а сам с семьей и женщинами отправился на две ночи к летнику Чуквак добывать лес для морд и байдарок и рыть корень лягат.
Вместо свежей рыбы, переставшей ловиться с 16 числа, варят лавтаки и порожние из-под жира пузыри. Некоторые добывают кто тетерку, кто утку, счастливые — гуся, но это все отдается детям.
Вот четыре места наших заселений на севере, в которых природа наделена всеми дарами для довольства человека; и во всех этих местах мы нашли большую скудость в продовольствии содержимых команд. Во всех этих местах бесполезный, даже вредный торговым оборотам Компании выпуск товаров на покупку жизненных потребностей. Виновны ли в том управляющие? Разве некоторым образом управляющий Михайловским редутом; остальные не имеют средств запастись главнейшим продовольствием — юколой; не имеют достаточного числа людей для лова рыбы во время ее хода обыкновенными туземными способами, ни порядочных неводов, чтоб вознаградить недостаток. Здесь в редуте Колмакова 3–4 человека, остающихся летом работниками, во время хода красной рыбы не спят ночи, промышляя 30-саженным неводом из морского прядева[351] (когда следует невод речной и не менее 70 сажен), но в лучший год более 7000 на юколу, 300 на посолку и до 300 кислой рыбы запасти не могут. Считая, что собаке нужно вполовину против человека, и разложив представленное нами количество на 60 порций, видно, насколько собственные запасы редута недостаточны.
Надобно заметить, что здесь женщины-туземки много способствуют собственными запасами: они ловят рыбу сетями, собирают ягоды, правда, со всяким сором, роют различные коренья, квасят борщ (Heracleum), дягильник (Angelica); напротив, креолка в Михайловском редуте или Ново-Архангельске почитает для себя низким всякие хозяйственные заботы, будучи твердо уверена, что в лице своего мужа и она должна прокармливаться за счет Компании. Нам удавалось задавать некоторым в последние годы выпущенным замуж из новоархангельского воспитательного дома вопросы вроде следующих: сколько на пуд обыкновенно употребляемой в колониях пшеничной муки выходит припеку или на стирку известного числа белья сколько потребно мыла? Ответы были одинаковы: «Не знаем-с, хлеб мы получаем готовый от хлебопека, мыла дают, сколько выйдет» и прочее. Этим молодым женщинам было каждой под 20 лет. Все они ловко вальсируют, грациозно пляшут французские кадрили, все прекрасно вяжут шарфы, косыночки, шапочки, все читают «Мертвые души» Гоголя…[352].
Туземцы Квыгымпайма при своем разъезде оставили на жиле одну старуху при смерти. Управляющий перевез ее к себе и ухаживал по возможности. Ныне старуха умерла — пропала, по здешнему выражению. Ее родственники за похороны, по обычаю своему, обязаны принести подарки, смотря по достатку или степени любви к умершей. Мы были свидетелями исполнения такого обыкновения: года два назад умер проживавший в редуте туземец Афанасий, крещенный миссионером Ювеналием в 1803 году. Он был похоронен по-христиански. Прошлой зимой один из родственников умершего, проживающий на Иттеге, узнав о его смерти, привез управляющему две парки: выхухолью и норочью, толкуши и 3 бобров. Таким образом, при всеобщем почитании туземцами покойников самая выгодная профессия в этом крае — должность могильщика.
Управляющий привез 3 нарты леса и пуда 2 кореньев лягат. Эти коренья отрываются по скатам берегов, покрытых более толстым слоем растительной земли; главный ствол корня до дюйма в диаметре, цветом беловато-желтый; из обращенного в муку с небольшой примесью пшеничной пекут сладковатые лепешки. Стебли и листья этого растения, собранные мной, потерялись где-то при переездах, и потому более ничего не могу сказать определенного. Туземцы употребляют эти коренья вареными и сырыми.
Я добыл двух тетерок; находящийся при мне служитель — гуся и утку. На реке забереги сажени полторы ширины; посредине лед во многих местах провертело, но всех, кого нужда пропитания, кого охота, манит на противный берег, к птице. Гуси и журавли летят огромными стаями и летят высоко. Примета к хорошей погоде. Однако мы ею в течение всего апреля не пользовались, исключая 9 число, ртуть не поднималась выше 6° по Реомюру. Ввечеру речка Квыгым разлилась и отняла всякую возможность добывать садившихся по ней гусей и уток.
После полудня двое туземцев селения Тулукагнагмют, промышляющие оленей и бобров по притокам Аниака, принесли несколько бобровых шкур за табак и просили от имени тойона здешнего жила в долг большой железный котел; требуемый величины котел случился, но без дна. Управляющий принялся за молоток, наковальней служит ему обух тупицы, и наутро туземцы отпущены.
Мой больной начал вставать с постели; я прибавил ему порцию мяса.
К вечеру младший сын управляющего привез одного оленя. Он говорит, что у нас убито три и изготовлены вешала для сушки мяса, но главный стрелец, тунгус, ушиблен оленем и несколько дней не в состоянии продолжать поисков.
Со светом, в сопровождении 4 человек работников, я пошел в горы к стрельцам; следовало посмотреть, сколько возможно оставить мяса для сушки и сколько взять для команды редута, порядочно истощенной продолжительным непроизвольным постом. От редута мы шли мили 21/2 горелым лесом и небольшим озером по главному направлению к югу, потом продолжали путь по холмистой тундре. Куропатки зачастую выскакивали с яиц из-под наших ног, но стрельбой можно было испугать оленей.
Становье наших охотников разбито милях в 12 от редута, но как олень в этих местах перемежился, то на днях стрельцы отправятся далее по направлению к хребту Кыхтулит. С лишком 3 пуда мяса повешено было на вешала. Тунгуса нашли поправляющимся: последнему быку он просто сломил шею руками.
Дело это записываю его словами: «Я скрал табун из 5 оленей, мясо самки, знаете, мягче, да и шкура дороже, выстрелил по ближней, свалилась; смотреть, с голком ли, некогда; стал было заряжать снова, как вдруг один бык бросился прямо на меня. Известно, что осенью, когда они ходятся, это случается, а этот какой-то полоумный. Делать было нечего, не убежать; бросил винтовку, пригнулся, да и обнял его, когда он хотел было поднять меня на рога; понес олень по чистому бугру, — вот вы прошли его в версте отсюда, — я держусь, как волк, бросить опасно, затопчет. Вот он мыкал, мыкал, умаялся, пал на передние ноги. Я вишу и думаю себе, зарежу я оленя, потянулся одной рукой к голенищу за ножом, достал, да на беду нож завернут в тряпице, вместе с огнивом; стал развязывать зубами, а олень опять на ноги и опять по бугру, кружил, кружил, наконец выбился же из сил, захрапел и повалился на бок. Чтоб самому не наткнуться, нож я бросил в ту пору, как он поднялся впервые; попробовал, придержал коленом, да шею и на сторону. После едва дотащился до стана, спасибо, товарищи подошли навстречу».
Однако удалому тунгусу так пришибло память, что он забыл сказать, чтоб другие охотники осмотрели место ратоборства.
Мы, проходя мимо, случайно нашли только одну ногу убитой матки, прочее успела растаскать росомаха.
Не описываю своего похода по тундре. Лапки мы оставили, поднявшись на холмы: рытвины, ямки, оленьи тропы — все это переполнено водой; неприятно, когда вода зальется за торбаса, того неприятнее, когда пробьются подошвы; обе эти беды, как со всяким другим, случились и со мной, но яркий огонь, чай, свежий мозг, кусок отборного мяса, подснежная брусника скоро заставили забыть мелочь неудовольствий прогулки.
Тяжелые ноши и сбор по пути ягод были причиной, что я опоздал к заводке хронометра. Команде редута дано на две вари мяса.
У больного приметного жара нет, но ему чудятся различные призраки: то хотят его резать, то тащат в реку, есть просит поминутно. Видя признаки белой горячки, я усугубил надзор и уменьшил порцию. В казарме полагают, что я уморю его голодом; молчу.
Охотники редутской команды принесли еще одного оленя и тем закончили весенние поиски. Плохое состояние оружия и неопытность молодых людей явились причиной их не большой удачи. Мой тунгус говорит, что они слишком горячи: олень плохо видит, зато чуток; опытный охотник замечает за его действиями и, принимая в расчет ветер и местность, редко ошибается в направлении, какое берет табун после первого выстрела.
При заводке хронометра лопнула цепочка. На переходе нашем из Ново-Архангельска та же беда случилась с судовым, и повреждение было исправлено преосвященным Иннокентием, оставившим память священнического своего служения в Ситхе постройкой часов в куполе тамошней церкви. Я пригляделся к делу и, с малолетства привыкнув точить разные мелочи, имел всегда при себе несколько небольших инструментов. Они мне пригодились при настоящем случае. Напоминаю собратьям по службе, что многое из того пригодится в жизни к делу, что как бы забавой служило нам в детстве.
Шмакову, находившемуся при мне для прислуги, посчастливилось убить оленя, и всего в верстах двух от редута, так что слышен был гул от стрелявших по пролетной птице. Редутской команде дано сверх потрохов 2 пуда 10 фунтов мяса.
Зазеленела дикая рожь, или аржанец, Clyinys arenarius.
Команде редута дано на варю оленины. Больной пришел в себя, и ему вторично прибавлена порция. Из 5 или 6 бобров, стрелянных в окрестностях редута, добыт всего один, прочие утонули или скрылись. Конечно, одна нужда пропитания заставляет извинять такое напрасное истребление этого дорогого животного.
Около полудня при +9° по Реомюру тронулся лед, но через 2 часа ходу остановился от запоров внизу и вверху. Перед редутом чисто. Управляющий говорит, что против редута Кускоквим обыкновенно вскрывается между 25 апреля и 6 мая.
Нет сравнения между Квихпаком и Кускоквимом: Квихпак едва ли не первая река всего западного берега Америки как по величине, так и по удобности сообщения; если считать россыпь, остановившую нас, за порог, каковым она и должна представиться при скате воды к осеннему времени, то разве мели низовья и бары на устье будут преградами для плавания судов большого углубления?
Стрелец убил еще одного оленя. Полтора пуда ныне принесенного мяса все отдано команде редута, которой пришлось питаться обносками подошв и лисицами, убитыми зимой. Жалко смотреть не только на людей, но и на собак, давно уже неведомо чем питающихся.
В сутки прибыло воды до 5 фут, но когда в 7 часов вечера запоры прорвало и понесло лед безостановочно, то и вода спала. Ввечеру впервые услыхали крик лягушек.
Лед несло так, что временем открывалось сообщение между редутом и селением Квыгымпайма. Туземка Надежда пришла к управляющему с предложением взять для продовольствия команды яму кислой рыбы, которую отец оставил ей, отправясь на промысел. Не умею выразить радости старика и всех служащих. Все, что можно, было приедено; до постановки запоров надлежало ожидать по крайности дней 8. Вскоре привезено было 50 штук двухгодовалого кислого хайка: рыба хорошо сохранилась, потеряла свой острый запах и, окрепнув от времени, показалась мне вкуснее, нежели однолетняя.
В течение четырех суток, то есть с вечера 4-го по вечер нынешнего числа, пронесло весь лед Кускоквима. Зазеленели тальники, на ольхе лопнула почка.
С жила Квыгымпайм привезено 170 штук кислой рыбы, с летника Канлькучак, находящегося в милях 7 кверху от редута, до 200 юколы; голодовка кончилась.
На мой спрос у управляющего, почему он заранее не попытался поискать юколы у туземцев, он простодушно отвечал: «И, ваше благородие, поголодовать нам в привычку, а возьми я в ту пору, как хозяева жила на летнике, привелось бы заплатить втридорога; не беда бы и заплатить, да возьми ныне, возьми завтра, дикари-то обленятся и перестанут ездить на промыслы; при чем же мы жить будем? Спасибо не скажут».
Вскрытие реки обеспечивало продовольствие живущих в редуте. Приближалось время похода; две байдарки для экспедиции окончены постройкой, оставалось примерить да приладить. Я намеревался послать в горы к стрельцам с приказанием прекратить поиски, как ввечеру явился тунгус с уведомлением, что верстах в 20 далее первого становья сложено еще 5 оленей. Управляющий редутом помогает своими людьми для перенесения всего этого добра.
Больной начал, видимо, поправляться.
После полудня вовсе неожиданно прибыл из Александровского редута креол Матрозов с четырьмя работниками, солью, бисером и сиучьими лавтаками. Он был отправлен из Нушагака 30 марта на нартах, но застигнутый на пути вскрытием Хулитнака, отдал компанейских собак на сохранение промышляющим бобров туземцам, сшил кое-как байдару и спускался за льдом. Матрозов смышлен, удал, сопутствовал П. Колмакову при обзоре вершины реки Иннока; жалко, неграмотен, зато мастер на балалайке: с его приездом все запрыгали.
Надо сознаться, что все креолы, проживающие в отделах, далеко превосходят в житейской опытности своих собратий, вырастающих в главном заселении наших колоний; оно и естественно: креол из отделов сызмала приучается к труду и при врожденной сметливости и бойкости становится и лихим промышленником, и находчивым при встречающихся зачастую невзгодах.
Команде редута дано около 3 пудов свежего мяса; в поход приготовлено 1 пуд сухого и 19 ребер.
Празднуя день св. Троицы, молились Богу. По русскому обычаю, расставили березки. Кратковременные гости северa, веснянки, щебетали, но хороводов водить было некому. Не верю, чтоб человек был вполне космополитом: всегда останутся в нем чувства или впечатления, которые в дни, подобные нынешнему, так сильны, что навевают невыразимую тоску, какое-то особенное стеснение сердца. Нужно только пробудить это чувство хотя каким-нибудь маловажным обстоятельством. Не правда ли, господа-путешественники?
Лес и хлам по проходе льда продолжает нести безостановочно, но гораздо в меньшем количестве, нежели по Квихпаку; не видно также, чтоб несло очень крупные деревья. Из этого можно заключить, что верховье Кускоквима не изобильно лесом. Коренной воды прибыло до 3 фут. Управляющий говорит, что в нынешнюю весну она скатилась постепенно еще до вскрытия реки; впрочем, прошлой зимой и снега были неглубоки.
Тесть Лукина, туземец Димитрий, старик лет за 60, промышлял сетями нельму, верстах в 5 выше редута, увидел на плавеже оленя. Он не имел оружия, да по дряхлости и не был бы в состоянии владеть им. Что ж? старик нашелся: не допуская оленя до берегов, он сплавил его к редуту, из которого и получил помощь. Все мясо отдано им на команду.
Из двух запоров, поставленных поутру, вынуто вечером 54 штуки мелких сигов: этот вид идет тотчас по вскрытии реки и запасается туземцами в довольно большом количестве.
Временное подкрепление прибывшими с Матрозовым людьми дало возможность управляющему послать ныне за товарами в Нушагакскую одиночку 2 трехлючные байдарки, а как за этой посылкой при редуте осталась всего одна байдарка, то он решается впервые ехать для расторжек с верховыми племенами Кускоквима на небольшой четырехвесельной байдаре.
Двое работников редутской команды, причисленные гребцами к экспедиции, поступили от нас на полное продовольствие, из экономии сухарей и прочее.
Из запоров вынуто 132 штуки сигов.
Изготовились к походу. Груз экспедиционных байдарок следующий: 3 пуда 36 фунтов сухарей по числу 6 человек; 3 фунта чая; 12 фунтов вареного из песка сахара; 20 сушеных оленьих ребер; 1 пуд сухого мяса; 30 фунтов чемодан с астрономическими инструментами; 20 фунтов табака; 2 дробовика, 1 винтовка, 3 пистолета, 15 фунтов дроби; 71/2 фунта картечи, 10 фунтов пороха; палатка, кубик, чайник, 22 фунта разного бисера и других товаров и фунтов по 10 у каждого переменной одежды.
Находящемуся при экспедиции служителю Ф. Дмитриеву передан надзор за редутом, на время отсутствия управляющего.
Помолясь Богу, в половине 8-го часа утра мы отправились вверх по Кускоквиму. Караван наш составляли две трехлючные байдарки экспедиции, одна с управляющим редута и небольшая байдара с толмачом кенайского языка и товарами для расторжек с верховыми племенами.
Хронометр впереди среднего времени в редуте Колмакова на 0 ч. 10'16",57. Средний суточный уход — 7'56".
Определения мест по Кускоквиму до впадения в него Хулитнака, произведенные мной, вовсе не согласуются с описью этой реки штурманом Васильевым. В колониях его журнала не находится, но, получа его в Санкт-Петербурге, мы нашли, что он до того был озабочен неприязненными поступками туземцев, что со второго дня выезда своего на эту реку нигде не означал даже ее главного направления, притом в этот поход Васильев не имел с собой хронометра и во все время своего сплава по Кускоквиму сопровождаем был дождливой погодой. Надо сознаться, что невозможно избежать погрешностей при определении протяжения плесов или колен, потому что по неравномерности течения и хода байдарок лаг неудобен, а заключать пройденные расстояния по часам можно только приблизительно. Замечаемые нами румбы и протяжения мы согласовали с ежедневными обсервациями[353].
Первый раз в жизни сел я в байдарку[354] на дальний путь. Не сужу о других конструкциях, но в построенных ныне для экспедиции, так называемых грузовых, я — как дома. Ручной пелькомпас предо мной утвержден на невысокой стойке; записная книжка удобно укладывается между шпангоутом и обшивкой; ружье для налетной птицы под руками; ранец с огнестрельными снарядами и дневной провизией под боком; сидишь, спокойно облокотясь о задок люка. На востоке сидят на диванах, поджав ноги; без привычки невыносимо так просидеть от 12 до 15 часов в сутки, но я привык, служа когда-то в мусульманских наших провинциях. Ко всему этому — природа в юном, оживленном своем виде, и ни одного комара, ни одной мошки.
Обойдя на гребле небольшой островок, находящийся вблизи редута, мы перевалили к правому берегу и пошли на палочках, то есть гребцы, сидя на местах и имея в обеих руках небольшие тонкие шестики фута по 4 длины, упираются в каменистое дно реки и таким образом сообщают ход байдаркам. Эта работа довольно трудная, но все туземцы предпочитают гребле этот способ подыматься против течения. Весла у них однолопастные. Быстриною их сбивает поминутно то в ту, то в другую сторону; перекидывание весла утомительно, между тем как шестиками передний седок направляет байдарку по желанной глубине и прямому направлению.
К обеденной поре мы достигли летников Канлькучак, пройдя по главному направлению к SO 70° правого компаса[355] 7 миль с небольшим; но, за исключением двух женщин, других жителей не застали; еще не спустились с бобрового и оленьего промыслов по речке Улукак, устье которой от летников Канлькучак находится в миле к юго-востоку. Полуденная высота солнца показала широту места в 61°32′03″.
В 3 милях от редута мы прошли также в настоящее время пустую одиночку Кыбгахтук («Лесная»), а после обеда в 2 милях кверху от Улукака небольшое жило Икалихтули[356].
К нему на короткое время мы приставали, и управляющий, нуждаясь в юколе для своей команды, взял потребное.
В этот поход он никогда не берет провизий из редута, а собирает долги, нарочно к этому времени оставляемые.
От устья Улукака до ночлега мы прошли около 7 миль. Байдара идет то греблей, то бечевой, и мы ее ожидаем. По пути убили двух гусей.
Прибрежные горы северной или правой стороны, с обнаженными вершинами от одиночки Кыбгахтук отклоняются в материк по румбу к NO 45°. Купа гор Чугунахчугвик с места ночлега на NWt N1/2 W в 12 или 15 милях. Горы левого берега от редута до устья Улукака состоят из невысоких отлогих холмов, поросших оленьим мохом, но от Улукака, вышиной до 500 футов, тянутся непрерывной цепью в параллель берега, образуя местами приярые мысы. Ширина реки в берегах не превышает 300 сажен; небольшие островки, рассеянные в изгибах колен, покрыты тальниками; образование их чисто наносное.
В этот поход мы держали по ночам часовых только в таких случаях, когда приводилось ночевать у туземцев, и то ради того, чтоб не утащили чего-нибудь собаки. Подымались обыкновенно с 5 часов и в шестом были уже на пути. В половине 10-го останавливались для астрономического определения места по широте и долготе, и с полудня ехали до 7 и 8 часов вечера.
Путь наш до полудня составляли 3 колена реки, которых главное направление NO и SW 46°; почти на половине расстояния мы прошли безлюдный в теперешнюю пору летник Чугунахчугвик.
Место в полдень определено обсервациями в широте 61°41′33″ и долготе 158°00′28″[357]. Далее от него и по тому же румбу находится жило Ушкугалик: несколько туземцев, вышедших недавно с промыслов, питаются из запоров, располагаемых под левым берегом, и, по обыкновению, упрашивали нас ночевать, но, дорожа благоприятным временем, мы не согласились.
Против этого селения, слева, выпала в Кускоквим довольно значительная речка; управляющий в былые годы промышлял на ней множество бобров, но в настоящее время отзывается, что они повывелись.
Кускоквим от Ушкугалика делает на протяжении 2 миль крутой изгиб к NWW, но потом довольно правильно течет на расстоянии 61/2 миль от NO к SW 20°. В вершине этого плеса находятся летники Квихчагпак, на которых мы и ночевали у туземца, состоящего в должности заказчика на жиле Квыгымпайма. Несколько сигов, подаренных стариком, едва насытили бы двух человек, но у него было довольно вяленой оленины; поберегая на случай свою, за лакированный ремень, усаженный 9 форменными пуговицами, мы достали этого мяса на две хорошие вари для обеих команд.
Летники Квихчагпак находятся на правом берегу Кускоквима, при устье довольно значительной речки, изобилующей в вершине бобрами; на языке инкалитов юг-ельнут ее называют Хоттыльно («Крутой поворот»), на наречии кускоквигмют — Квихчагпак, то есть «Большая речка». Ширина Кускоквима против летников не менее 100 сажен; несмотря на полноводье, бечевники по обеим берегам удобны, река течет в одном русле, и на всем ныне пройденном нами расстоянии нет ни одного островка. Цепь гор правой стороны вышиной от 300 до 500 футов, поросшая лесом, за милю не доходя Квихчагпака, образует местами крутые яры и утесы. Отлогие холмы левого берега славятся тучным пастбищем оленей.
Управляющий редутом как ревностный христианин в особенности уважает воскресные дни: это дни его отдохновения, посвящаемые исключительно чтению Евангелия; но в настоящем случае мы только полдня посвятили празднику. Определя обсервациями широту устья Квихчагпак в 61°51′35″ и долготу по хронометру 157°54′07″, к ночлегу перешли миль 61/2 по главному направлению к NO 58°, за исключением плеса, прямо от летников изгибающегося мили на 2 почти к юго-востоку. Места эти река протекает в ярах и утесах от 300 до 500 футов высоты, покрытых частью горелым, частью молодым лесом. Замечательно, что на холмах выгоревшей ели растет береза. Управляющий сказывает, что на его памяти горы эти представляли печальную картину пожарища. Несмотря что течение Кускоквима несравненно слабее Квихпака и по берегам везде твердый каменистый бечевник, да, по приметам Лукина, играет Хулитнак, однако вода довольно светла.
Вчерашний наш ночлег был в полутора милях ниже летников Келеджичагат, самое имя которых показывает, что эти места заняты хуторами инкалитов — юг-ельнут, переселившихся с Иннока в селение Квыгымпайма. Летники находятся в глубине довольно обширного изгиба Кускоквима, при устье значительной речки Келеджичагат, с ее вершины в былые годы переходили на Иннока, но как бобры повывелись, то и след запал. Келеджичагат при устье до 75 сажен ширины воду имеет светлую. В оба года наших походов нам не удавалось встретить местоположения более приятного. Проживающий здесь старик лет 70 — Александр, по прозванию Голиаф, не знал, как угостить нас, и долго сетовал, что все его пять сыновей не возвратились еще с бобрового промысла на реке Агалитнак, притока Холитно.
Ттынайцы племени юг-ельнут на своем языке Кускоквим прозывают Ттыкини.
От летников Келеджичагат к полудню мы достигли жила Тлягенадеден, пройдя по главному направлению к SO 63° около 10 миль. Здесь бывший наш проводник на реку Иттеге приветствовал нас свежим бобровым ластом и вяленой медвежатиной.
Обсервационный пункт этого селения находится в широте 61°48′45″ и долготе по хронометру 157°23′51″.
Кверху от жила Тлягенадеден горы, окаймляющие реку, тянутся обнаженными холмами, милях в 3 от берега; из них замечательна котловиной на своей вершине отдельная, фут до 600, сопка Ыклык («Горелая»). Все эти места представляют изобильные пастбища для оленей и лосей. Кускоквим на месте нашего ночлега, в 8 милях от обсервационного пункта к SO 85°, до полумили ширины, но разбит тремя островками.
До впадения Хулитнака в Кускоквим мы прошли не более 51/2 мили по главному направлению к SO 58°. Здесь, несмотря на раннюю пору, остановились для обсерваций, по которым определено устье Холитно в широте 61°41′55″ и долготе по хронометру 157°01′01″, склонение компаса 26° восточное.
Не разбирая неверность описи штурмана Васильева, мы должны заметить, что определения наши разнятся от его по широте к югу на 28'05", долготе на 1°06′32″ и что самый румб главного направления Кускоквима, показанный Васильевым в первый день выхода его на эту реку, разнствует на 62° с истинным направлением реки, то есть от устья Хулитнака им показан на SW — N 3/4 W, а следует на NW — W 3/4 W; Хулитнак, или, по наречию племен ттынайцев, Холитно, соединилась с Ттыкини по румбу от О — S к W — N; на устье шириною 200 сажен. Левый ее берег нагорный, ярами и утесами от 200 до 400 футов высоты; но далее к югу простирается хребет островершинных гор с лишком в 1000 фут высоты; в его разлогах местами виден был снег.
На реке Кускоквим, в 30 милях севернее Колмаковского редута
Ттычаннаника, как называет верховую часть Кускоквима проживающее по ней племя ттынайцев-голцан, при соединении с рекой Холитно шириной до мили, но довольно значительным низменным островом разделена на два рукава. Мы вошли в нее восточным рукавом и до ночлега против бобровой речки Ингвагвик прошли по главному направлению к NO 59° около 7 миль. Почти на половине этого расстояния находится на левом берегу обширный разлив, или затон, по колониальному выражению булунок, называемый Тахвалькынакат. Веснующие близ устья Холитно туземцы ловят в нем множество захожих щук, максунов и горбоносых сигов; мы мимоездом добыли стрелкой 17 щук.
С проходом Хулитнака мы заметили, что воды скатилось несравненно более: от мысов выдвигались обширные каменистые косы; в иных местах выказались отмелые середки; самое течение реки слабее. Мы шли наиболее под правым берегом протоками шириною от 40 до 15 сажен; на выходе из одного перетаскивались; впрочем, по словам управляющего, большая часть из них обсыхает или вовсе делается неспособной к проезду.
Левая сторона реки Ттычаннаника может назваться луговой или тундреной, потому что леса окаймляют реку не шире 2 миль от берега; далее — тундра, усеянная озерами. Горная цепь правого берега не выше 500 футов, тянется лесистыми холмами параллельно реке в расстоянии 5 и 7 миль. Отроги ее подходят к берегу на мысах или ярами до 200 футов, или песчаными утесами не выше 75 футов высоты. Несметные стаи ласточек находят себе приют в этих утесах. Речка Ингвагвик, в устье до 40 сажен ширины, изобиловала в прежние годы бобрами. Вершину ее управляющий определяет в 30 милях на северо-западе.
В стороне Хулитнака мы видели огромные столбы дыма и зарево, но как грозы не было, то управляющий заключил, что, вероятно, кто-либо из туземцев, промышляющих бобров по Агалитнаку зажег лес. Это предположение впоследствии оправдалось: один туземец, желая добыть медвежонка, взобравшегося на ель, поджег ее и выжег изобильнейшие притоны бобров вод Холитны.
От реки Ингвагвик до места обсервации, в широте 61°47′50″ и долготе 156°47′08″, мы прошли около 9 миль по главному направлению к NO 52°. Нижнее устье реки Тхальхук или Манташтано с определенного нами пункта находится к юго-востоку в полумиле; от него среднее устье той же реки, в 11/4 мили к северу и, наконец, верхнее — в 200 саженях от последнего; значительнейшее из трех, нижнее, до 200 сажен ширины.
Тхальхук, при впадении своем в Кускоквим, протекает от востока, но, по словам управляющего редутом, вершину имеет на северо-востоке. Лукин поднимался по нему до туземных жилищ, находящихся милях в 45 от устья, при первых порогах, но туземцы говорят, что эта река вытекает из озера, находящегося среди горного хребта, известного под названием Чигмит. Несколько ближайших пиков этой цепи мы видели милях в 50 с яра, прилегающего к берегу при месте обсервации. Хребет Чигмит отделяет воды кускоквимского бассейна от вливающихся в Кенайский залив и, вероятно, составляет поперечную ветвь или отроги настоящих Каменных гор, виденных сиром Мэкензи в его плавание к Ледовитому морю. Название реки Тхальхук стало нам известно с бедственного по ней похода Глазунова, однако справедливость требует добавить, что еще за год до Глазунова настоящий управляющий редутом Колмакова посещал туземцев этой реки в тех местах, до которых Глазунов и не доходил. Ттынайцы реки Тхальхук, принадлежа к племени, занимающему берега Кенайского залива, составляют исключительно класс торговцев. Они посещают редут Николаевский, одиночку Слатин и редут Колмакова, с которым сообщение почитают легчайшим. В Кенайский залив манят их продаваемые там порох и ружья. Против среднего устья Тхальхука справа впадает в Кускоквим бобровая речка Памьюхтули; от нее средний румб нашего пути до места ночлега к NO 70° около 8 миль.
С утра до полудня мы прошли около 10 миль по главному направлению к NO 75°. Ттычаннаника большей частью до 300 сажен, но прорезана узкими, длинными островками на два и на три протока; главнейший, которым мы шли, прилегает к правому берегу. Пункт, определенный обсервацией в широте 61°51′38″ и долготе по хронометру 156°10′28″, находится в миле к югу от речки Чагванахтули («Быстрой»), или Хочалитно.
Река эта впадает в Ттычаннаника по RR от SOtO1/2 О к NWt W1/2 W, но, по словам управляющего, который весной 1838 года промышлял на ней бобров, вершину имеет на северо-востоке в горах Чигмит. Он отзывается также, что по Хочалитно есть несколько порогов. Шум воды, переливающейся через бар, обставленный картами, мы слышали, в полумиле не доходя до ее устья.
Почти в 2 милях от Хочалитно к северу находится устье другой столь же изобильной бобрами реки, называемой кускоквигмютами Тальгиксюак, а голцанами — Тальготно. Жители Квыгымпайма только в сопровождении управляющего редутом решаются промышлять бобров по этим двум рекам, принадлежащим к земле, занимаемой верховыми племенами. На устье Тальготно мы видели несколько шалашей последних, в которых проживали при весеннем промысле. Тальготно не быстра, имеет светлую воду, в устье до 40 сажен ширины, впадает в Ттычаннаника от ONO к WSW. Спускаясь обратно вниз к редуту, мы по ней поднимались мили на 4 и видели огромнейшие строения бобров, расположенные в булунках, или затонах. Бить бобра летом, когда шкура его не имеет настоящей ценности, значило бы переводить понапрасну зверя, а в провизии мы не имели надобности.
Устья обеих речек разделяет футов в 30 плоская возвышенность, составляющая оконечность отрогов хребта Чигмит. Горнокаменное сложение ее прибрежных яров резко обозначает краснопесчаниковую формацию. Достойно замечания, что только на этом небольшом пространстве, между речками Хочалитно и Тальготно, мы нашли берега, заваленные снегом; и такова творящая сила растительности на севере: деревья были одеты всей роскошью весенней зелени, а на корнях их лежал саван глубокой зимы.
Редкий день проходит без того, чтобы мы не видали медведей. Нынче с полчаса смотрели на одного, как забавно и с какими осторожностями он скрадывал журавля. В свою очередь ленный журавль, не имея сил к значительному перелету, перескакивая с места на место, как бы дразнил медведя. Никитин, выстрелив в медведя, прервал их маневры; раненый бросился в лес, следить не было времени. Также нет дня, чтоб мы не встречали по нескольку бобров; следами же их вытоптаны все низменные места при устьях многих небольших горных потоков.
От Тальготно до места ночлега по главному направлению к северу мы прошли до 7 миль.
В этот день нам не далеко удалось подвинуться, всего миль на 8 по главному направлению к северу. До полудня задержала просушка байдары; под вечер — встреча 6 человек туземцев племени голцан, проживающих в окрестностях речек Чаллоно и Точотно. За милю мы услыхали гармонический напев их походной песни и, съехавшись, тотчас приступили к расторжке. Они нарочно спускались к устью Холитно для уведомления управляющего, что самые вершинные жители не будут в нынешний год к сборному месту, потому что все свои промыслы еще по зиме запродали кенайскому тойону Кислому, посыпанному со стороны Николаевского редута. Один из туземцев имел старый тульской работы карабин, перекупленный у тхальхукских ттынайцев.
Приученные к нашим изделиям, туземцы бросались было на колошинские накидки[358], но по неимению достаточного количества бобров вынуждены были набираться других товаров; только один не вытерпел: дал 15 бобров за накидку черного сукна, с красными крестами и оторочкой. Разобрали с охотой одеяльные рубахи, переданные за ненадобностью от экспедиции. Каждый прикрыл голову фуражкой синего сукна с красным околышем, запасся на год табаком, бисером, огнивом, маклячьими ремнями для ловли оленей, и через час промысел в числе 164 бобров, 4 выдр, 2 оленин и 2 шкур черных медведей перешел к управляющему. Беззаботные дети Севера нарядились и заплясали.
Вспомним, что бобровая шкура в глазах туземца не имеет никакой цены: бобра он бьет для мяса, а шкуру только в крайности употребляет на чулки или ремни для оленьих петель. Вспомним, что 10 лет тому назад мы нашли у них каменные топоры, костяные иглы, трудящихся в холодных бобровых парках над разведением огня посредством двух деревянных палочек, без всякой удобной домашней посуды, и теперь не будем строго судить, что ненужное для себя они часто меняют на ничтожное в наших глазах. Туземец Севера, как дитя, требует воспитания: образование его зависит от нас. В настоящее время для благоденствия на земле ему нужно: ружье и десять гряд картофеля. Все это довольно легко выполнить.
Нет сомнения, что ружье туземцу материка принесет великие выгоды, — не говорим этого о приморском племени, — с ружьем он получит необходимейшие средства к своему существованию — мясо для пищи и шкуру для одежды. Нельзя полагать, чтоб туземец стал ружьем промышлять бобров: верное на неверное никто не променяет. Напрасно предположение, чтоб ружья они употребляли ко взаимному истреблению. Нет, с ружьем требуется стать лицом к лицу с врагом, а это не в характере народа. Мы видим воинственное племя колош, которым и мы, и англичане, и американцы с первого своего ознакомления стали продавать ружья. Что же? В частных ссорах между собой употребляют они их? Никогда. Ближайшее средство к отмщению — кинжал или копье — эти оружия надежнее; между ними разве только какой-нибудь анкау — старшина в пьяном виде или из хвастовства застрелит своего раба. Нам также известно, что во всех местах, в которых основываются заселения Компании на материке, междоусобные вражды туземцев потухают сами собой или прекращаются посредством русских. Не полезно ли для края вооружить в настоящее время туземцев? Да, если преобразовать все управление материка, ввести единство действий во всех заселениях Севера, дать каждому определенный округ. В противном случае оно будет вредно: бобры истребятся, олени отойдут в глубь материка, как это и замечается в округах Александровского и Николаевского редутов.
Разговоры с туземцами и гуси задерживали нас, так что до полудня мы подвинулись не более как на 5 миль. Обсервации показали нам широту в 62°14′11″ и долготу по хронометру 156°16′28″. После полудня, до ночлега, мы прошли 91/2 мили по главному направлению к NO 48°.
От Тальготно кверху все косы по реке Ттычаннаника песчано-иловатые; ширина реки в берегах от 70 до 50 сажен, течение слабое, вода изжелта-беловатая. Цепь невысоких холмов правого берега тянется почти не прерываясь то лесистыми ярами, то песчаными утесами, фут на 80 высоты. При месте нынешнего нашего ночлега холмы левой стороны также подходят близко к берегу; в нешироких падях или спусках к реке заметны деревья, за которые туземцы привязывают петли на лосей и оленей; по лайдам следов лисьих, росомашьих и медвежьих множество.
До полудня сушили байдару и в память нашего проезда поставили крест. К ночлегу, при устье речки Чаллоно, прошли до 10 миль по главному направлению к NO 40°. Речка Чаллоно в устье шириной до 30 сажен течение имеет слабое, воду светлую, протекает от северо-востока, весьма изобильна бобрами.
Не доезжая мили до сборного пункта расторжек управляющего редутом Колмакова с верховыми племенами Кускоквима, встретили старика, произведенного в тойоны здешних мест от Ф. Колмакова и по представлению его пожалованного медалью с надписью: «Союзный России». Разменявшись русскими приветствиями, старик нас оставил, но вторично встретил близ своего жилища пальбой из двух ружей. Мы отвечали. Извинясь, что рыбы ловится так мало (едва достает на собственное пропитание), туземцы подарили мне 15 бобров; остальные — до двух десятков — откупил управляющий. По согласию с ним, я подарил старику полфунта пороху за салют; за фунт они платят кенайцам, проживающим по Тхальхуку по 5 бобров первого сорта.
Летники эти, прозываемые Хунанилинде, находятся по обсервациям в широте 62°38′36″ и долготе по хронометру 155°47′02″ на правом берегу Ттычаннаника, в миле ниже островершинной отдельной сопки Винисали, прилегающей вплоть к левому берегу. Жителей обоего пола 9 душ в двух семействах. Зимники их находятся в верховье небольшой реки, вытекающей из отрогов хребта Чигмит. Ширина реки Ттычаннаника против летников не превышает 60 сажен; тундра правого берега усеяна небольшими озерками; по невысоким буграм рассеяна листвень до 8 дюймов в диаметре — это самая толстая, какую нам удалось видеть во всей осмотренной нами стороне.
Взяв несколько лунных расстояний, по которым летники Хунанилинде определились в долготе 155°19′50″, и простясь с управляющим, которому следовало обратиться к редуту, мы при одном туземце-проводнике и толмаче кенайского языка отправились далее. От Хунанилинде кверху Ттычаннаника не шире 50 сажен и весьма извилиста: туземцы для сокращения пути во многих местах переносят свои лодочки через узкие перешейки. Берега реки вообще ровные, до 15 фут, малолесистые, наносной почвы, и только на устье реки Кичотно, при которой мы ночевали, находятся песчаные утесы фут в 50 высоты. Кичотно на устье до 30 сажен ширины, течение имеет слабое, но светлая ее вода служит ручательством за каменистое русло в вершине. Исключая Кичотно, мы проехали еще мимо трех небольших речек и булунка, изобилующих белой рыбой и бобрами. Пройденное расстояние по главному направлению к NO 42° считаем в 12 миль, но как мы следовали всеми извилинами реки, то истинное будет около 20.
От Кичотно до устья Точотно, по прямому направлению к северу, не более 10 миль, но при следовании рекой должно считать более 15; это расстояние мы шли большей частью на гребле, потому что иловатое дно реки не дозволяло с успехом идти на палочках. Ттычаннаника при впадении в нее Точотно не шире 40 сажен. Послав проводника за туземцами, проживающими по Точотно, я сопутствовал ему на 5 миль. Точотно составляется из нескольких горных ручьев, стекающих с восточного склона гор, с западной стороны которых вытекает речка Тачайчагат. Мы говорили о трудности переноса между вершинами этих двух речек. Точотно на устье тиха, но к верховью имеет пороги; со мной был гребцом один из аглегмют, сопутствовавших в 1839 году П. Колмакову. Четыре отдельные группы гор, протягивающиеся от востока к западу, означают направление Точотно; иглообразные разорванные их вершины позволяют заключать об их вулканическом образовании.
В полдень по меридиональной высоте солнца определено устье реки Точотно в широте 62°57′31″ и долготе по хронометру 155°0618", приняв за истинную долготу летников Хунанилинде, определенную по расстояниям.
Вчера убили морского турпана, ныне поутру стреляли по урилу. Вероятно, они залетали с озера Илямна.
В исходе пятого пополудни возвратился проводник и с ним трое мужчин и две женщины с детьми. С двумя мужчинами мы познакомились при расторжке 26 мая. После обыкновенных обоюдных подарков они сообщили нам следующие сведения относительно верховья Кускоквима.
По их словам, Ттычаннаника образуется из многих небольших потоков, но главнейший ее верховой приток есть речка Тогтыгчагно, выпавшая со стороны Кенайского залива. Вот имена значительнейших промежуточных речек между ней и Точотно, начиная от этой последней кверху: 1) Злагызатно — исток ее означают из одного озера с рекой Тхальхук; 2) Тохчагно; 3) Точиннаго; 4) Чаташчагат; 5) Хогчехнико и 6) Тогтыгчагно. Все эти реки бобровые и, исключая Чаташчагат, протекают со стороны Кенайского залива, или с юго-востока.
Рекой Тогтыгчагно зимним путем кенайцы выходят к верховым жителям Ттычаннаника, которые со своей стороны для переторжек с ними собираются на место, называемое Иццынно, находящееся близ устья Тогтыгчагно. Больших селений у тамошних туземцев нет, а проживают отдельными семьями в вершинах других речек, пропитываясь добычей оленей, лосей и бобров. Расстояние от устья Точотно до Иццынно виденные нами туземцы означали 7 днями пути, или на меру равное с пройденным нами от Хулитнака до сего места. Лесов, по их словам, в вершине Ттычаннаника мало; при устье Точотно мы не заметили наносов, и черта возвышения воды в водополь не превышает 5 фут. О селении Титлогит, по словам кенайцев, будто бы находящемуся в вершине Кускоквима, мы не слыхали; впрочем, может статься, как это и в обыкновении у всех здешних племен, что место Иццынно кенайцы на своем наречии называют Титлогит.
Я вообще опасался помещать те сведения о неизвестных нам местах, которые не мог проверить личным наблюдением, согласным с показанием нескольких туземцев и толковостью перевода толмачей. Здесь, имея хорошего проводника креола Степанова, родившегося в Кенайском заливе, нахожу обязанностью упомянуть, что должно существовать большое озеро или средиземное море между параллелями 63 и 65° широты и 154 и 145° долготы.
Согласные свидетельства туземцев, виденных нами на Квихпаке, по реке Иннока и проживающих по Точотно, подтверждают наше предположение. Сообщений с ним нужно искать по Квихпаку посредством речки Ноггойя.
Заманчиво было достигнуть верховья Кускоквима: мы привыкли и к жизни, усвоились и с холодом, и с голодом, и с комарами. Но для этого я должен был задержать команду редута недели на две; управляющим наших заселений особой статьей предписано было нисколько не расстраивать своих операций для экспедиции. Наступало время отправления промыслов в Александровский редут; правда, с большей удобностью можно было бы их сплавить в Михайловский, но бедному ли управляющему без разрешений изменить колею? С грустью вынуждены мы были обратиться назад.
Двое суток мы употребили на сплав к устью Хулитнака и 5 июня, в 10 часов вечера, возвратились благополучно в редут Колмакова. Здесь были обрадованы совершенным выздоровлением больного и встречей с Кантельнуком и несколькими нашими знакомцами, проживающими по Иттеге. Они продали до 100 штук бобров и привезли было на промен до 300 соболей, но надобных им товаров, как-то: оленьих, выхухольих и еврашечьих шкур и парок, в редуте не случилось. Во время нашего отсутствия запасено с лишком 5000 сиговой юколы: до нас управляющий, находясь весну в разъезде, не имел человека, которому бы мог поручить надзор за этим делом. Морская рыба еще не показывалась.
6 июня при поверке хронометра оказалось, что в течение 19 суток со дня его последней поверки перед походом он ушел на 53 секунды времени сверх суточного среднего ухода, определенного до нашего отправления к верховью Кускоквима, так что, введя поправки, долгота, вычисленная по расстояниям Луны от Солнца на летнике Хунанилинде, оказывается верной, а долготы всех прочих мест, как то и показано на нашей карте, выйдут следующие: на месте обсервации 20 мая 157°55′42″, 21 — 157°47′10″, 22 — 157°14′36″, 23 — 156°49′28″, 24 -156°33′16″, 25 — 155°54′18″, 27 — 155°55′40″ и 1 июня 155°06′18″ западные от Гринвича.
Окончив все то, что было по силам при обозрении Кускоквима, нам оставалось только проститься с управляющим и пожелать, чтоб производство его редута было перечислено к Михайловскому отделу, как ближайшему и удобнейшему по сообщениям. Мы обещали стараться об улучшении содержания команды, потому что были уверены, что сведения, собранные нами о состоянии здешнего края, дадут на то легчайшие способы, и потому ныне с утра на трех байдарках оставили редут Колмакова.
Ночевали в Кхалькагмюте. Заказчик этого селения дал нам своего сына для указания байдарочного пути в Икогмют. Здесь со вчерашнего числа показалась чавыча, и, по обычаям, никакой стук или шум близ реки не должны возмущать рыбы во все время ее хода. Для нас сделано было исключение, но кхалькагмюты еще строго придерживаются этого суеверия и все свои работы производят в лесу.
По пути мы встретили нарочно посланного к нам из Икогмюта. Староста той артели писал, что 5 дней он не имеет средств к пропитанию; вместе с тем другим письмом он просил управляющего редутом Колмакова о присылке заимообразно сумы табака для расторжек с туземцами во время спуска к Михайловскому редуту. Полагая, что по просьбе исполнится, мы не воротились, но впоследствии каялись, потому что, отправясь из Икогмюта, не дождавшись ответа, тем пропустили верных полтораста бобров.
В шестом часу мы были на пути. Войдя в речку Макалахтули в полумиле ниже Кхалькагмюта, мы шли ею по главному направлению к северо-востоку около 3 миль, потом перенеслись волоком на расстояние 25 сажен в небольшое озерко, из которого также волоком на протяжении 200 сажен перешли в другое, а из этого небольшим переносом — в речку Квинчагак. Мы выше упоминали, что эта река изливается в море; по ней пройдя по главному направлению к SW 40° около 4 миль, вошли через устье в приток ее Какыглет, которым колесили около 20 миль по всем румбам компаса, но по главному направлению к северо-западу. С истока этой речки из озера Кукаклик небольшим узким протоком вошли в озеро Куллик, которое переехав в 10 часов вечера, остановились на ночлег измученные и промоченные до костей.
По словам проводника, Макалахтули вытекает из небольшого озера, находящегося на меридиане селения Ухагмют. Течение ее слабое, вода густая, желтого цвета, весьма неприятно отзывающаяся рыбой имагнат; ширина не более 4 сажен; берега низкие, до 3 фут, поросшие тальниками. Исток Квинчагака, сказывают, из озера Куллик. По ее притокам промышляют выдр, выхухолей и бобров; в вершине она весьма извилиста, не шире 3 и 4 сажен, но глубока: мы не доставали дна; воду имеет чистую, но в реке оттеняется черным цветом.
Река Какыглет не шире 3 сажен, также достаточно глубока; по ней раскидано до 10 заимок жителей Кхалькагмюта. Озеро Кукаклик протяжением от востока к западу до 6, от севера к югу от 3 до 4 миль. Озеро Куллик от востока к западу миль 15, от севера к югу миль 5 или 6.
Б
С места ночлега, волоком 200 сажен протяжения, мы перешли в небольшое озерко, из него в другое, а из этого вышли на главный перевал, состоящий из увалов суглинка, сажени в 3 высоты, поросших крупным еловым лесом. Широкая битая тропа, сажен в 300 протяжения, привела нас к речке Тальгиксюак, изливающейся в Квихпак, милях в 5 ниже Икогмюта. Тальгиксюак вытекает из озер. Ширина его в водополь от 30 до 50 сажен, осенью вполовину уже. В нем в изобилии ловят выдр, захожих сигов, максунов и рыбу имагнат. На устье находится зимняя одиночка Чиник; по реке более десяти заимок жителей Икогмюта и Икалигвигмюта.
Тальгиксюаком мы плыли целый день к юго-западу и западу, но, не доходя миль 2 до устья, перешли в проток Квихпака, называемый Квихпакгуак («Малый Квихпак»), 10 сажен ширины, которым по главному направлению к NW 10° выбрались на настоящую реку, в полутора милях ниже нашего селения. В Икогмют мы прибыли с закатом солнца. По берегам Тальгиксюака растет хороший еловый лес.
Толмача нашего нашли совершенно здоровым; байдару — готовую для сплава в редут Св. Михаила.
Времени управления колониями Ф. П. Врангеля и преимущественно И. А. Куприянова весь этот край обязан первоначальной разведкой.
Так, зимой 1835 года Глазунов был послан для обследования низовья Квихпака и избрания удобного места к основанию нашего заселения. Он вышел на Квихпак через Анвигский перенос и оттуда, обратясь к устью, осмотрел последовательно все туземные селения. Принятый ласково в Икогмюте и видя у жителей множество бобров, Глазунов убедил к учреждению здесь, в 1836 году, нашего заселения, несмотря на то что основание его определено было на устье Анвика. Сбор промыслов в последующие три зимы оправдывал избрание места, но вырезка нашей команды низовыми кускоквимцами весной 1839 года приостановила успехи.
При вторичном занятии этого места Дерябиным, осенью 1840 года, в течение зимы собрано было всего 500 бобров и выдровых шкур: невинные, но недоверчивые туземцы опасались отмщения. В зиму на 1842 год Глазунов, присланный в старосты этой артели, по весьма раннему рекоставу, 23 сентября, не дойдя до одиночки, выпустил туземцам в таком несоразмерном количестве разных товаров за рыбу для содержания команды и другие разные работы при одиночке, что не мог собрать более 360 бобров и 67 выдр. В зиму на 1843 год собрано им 495 бобров и 113 выдр. Наконец, ознакомившись с ходом местной торговли и приобретя приязнь и доверенность туземцев, в прошедшую зиму 1844 года Глазунов собрал 875 бобровых и 132 выдровых шкур. К этому следует добавить, что сбор бобров перешел бы за тысячу, если б при сплаве вниз у нас были оленьи шкуры, жиры, особенно табак.
Мы не можем сказать, чтоб торговые операции икогмютской артели и редута Колмакова вредили друг другу: главнейшие сношения Икогмюта производятся с агульмютами и низовыми туземцами Квихпака; однако не должно умолчать, что все товары икогмютской артели, присылаемые ежегодно из Ново-Архангельска или выделываемые в Михайловском редуте, более в ходу между туземцами, потому что свежи, добротны и изящны; напротив, товары на Кускоквим пересылаются через третьи руки, следственно, большей частью залежалые. Нам, к удивлению, привелось видеть на работниках редута тюменские мерлушечьи шапки, вроде зимних кучерских, завезенные в колонии с уничтожения конторы в Камчатке в 1817 году.
Заселение наше в Икогмюте, по наблюдениям моим, находится в широте 62°42′11″ и долготе 161°13′56″ западной от Гринвича; склонение компаса 27° восточное. Строения Компании расположены на увале сажен 15 высоты в 150 саженях от правого берега и окружены еловым и березовым лесом. Почва окружных холмов состоит из суглинка, покрытого дюймов на 5 растительною землей. Селение находится внизу, на песчано-глинистой низменности, впрочем, никогда не затопляемой в полноводье. Селение от севера защищено подходящим прямо к реке утесом, которого горнокаменное сложение есть такой же ноздреватый базальт и лава, как и прибрежья залива Нортона от острова Св. Михаила до туземного селения Кикхтагук. Группа гор этой породы, за 1000 фут высоты, прилежит правому берегу Квихпака на протяжении книзу до селения Такчигмют, образуя в некоторых местах обнаженные утесы и уклоняя течение реки от Икогмюта до Икуагмюта почти на 20 миль к югу и юго-западу.
Посещая несколько раз окрестности Икогмюта, мы заметили, что горная прибрежная цепь окаймляет берега реки не более как на 30 миль внутрь материка, за которой до гор приморских расстилается обнаженная от лесов волнистая тундра. Сличая положение мест приморья, состоящих из базальта, с теми, которые находятся по правому берегу Квихпака, мы видим, что эта порода протянулась чисто по меридиану, как бы выдвинувшись каким-нибудь особым переворотом. К стороне Квихпака несколько довольно значительных речек истекают из этих гор; все они изобильны бобрами и выдрами, промыслом которых занимаются только низовые жители. Медведь в этих местах весьма многочислен. Нередко он нападает на туземцев, гоняясь за ними вплавь. На наших людей, весновавших в Икогмюте, медведи нападали дважды, и только греблею против течения удалось от них избавиться.
Под Икогмютом Квихпак шириной до 250 сажен; но осенью почти посреди реки оказывается песчаная длинная отмель. Из шестилетних наблюдений замечено, что лед вскрывается между 1-м и 10-м мая; однако следующая за его проходом коренная вода не дозволяет туземцам ставить запоров прежде первых чисел июня. Течение летом до 3 миль в час, перед заморозками — до 2.
Первой морской рыбой по вскрытии реки показывается чавыча, между 10-м и 15-м числами июня, за ней — красная нерка. Лов вообще как морской, так и белой рыбы изобилен: зимой, осматривая морды через ночь, достают из каждой от 300 до 400 штук морских и горбоносых сигов весьма приятного вкуса; в это же время ловятся максуны, сырки, налимы, щуки и прочее. Нельма попадает и в морды, и промышляется в изобилии особо сетями; о миногах мы упоминали. Окрестная тундра обоих берегов снабжает туземцев знатными запасами брусники; морошки и голубики собирается сравнительно менее, нежели в Нулато; малиной и княженикой лакомятся только дети в свое время. Некоторые запасают ягоды шиповника. Калину, рябину и смородину туземцы вовсе не употребляют, равно как и грибы различных сортов.
Очерк наш Икогмюта заключим тем, что с причислением кускоквимского заселения к отделу редута Св. Михаила понадобится для временной складки груза основать одиночку на устье Тальгиксюака, а как эта одиночка ни в каком случае не должна оставаться в бездействии в сношениях с туземцами, то икогмютскую выгоднее перенести несколько ниже к устью Квихпака и, преобразовав в постоянное заселение, иметь главным пунктом при закупке жиров и оленьих шкур от приморских жителей Паштоля и Квихлюака. Через разъезды этой артели мы войдем в прямые сношения со всеми туземцами рукавов Квихпака и таким порядком со временем ознакомимся с краем, для нас неизвестным, но не бедным, как то видно из оборотов икогмютской артели.
Общий вид Михайловского редута
В 9 часов утра, простившись с проживавшими в селении туземцами, в сопровождении команды икогмютской артели мы отправились вниз по Квихпаку к редуту Св. Михаила.
В полдень на летниках Кыхкат, принадлежащих туземцам Икогмюта и Нухлюагмюта, определили обсервацией широту места в 61°37′13″. Река в этом месте разбита на три протока, так что жила Нухлюагмюта за островами не видно; в полноводье фарватер лежит протоком к правому берегу, но когда осенью вода скатывается, то наши суда, следующие в Нулато и Икогмют, проходят мимо селений. В 2 милях ниже летников Кыхкат, при утесах правого берега на весьма живописном месте, расположено жило Икуагмют. В нем считается до 150 душ обоего пола, но в настоящее время туземцы его проживают большей частью по летникам или по особым заимкам, на местах более привольных для рыболовства. Из числа значительнейших далее внизу прошли летники: Чуквагмют («Щучий») и Ингыгагмют («Горный»), находящиеся также на правом берегу. От одиночки Чингмют, отстоящей от Икогмюта в 5 милях к югу, до летников Ингыгагмют мы шли по главному направлению к SW 40°, миль около 12, но от этого места река принимает направление к NW 30°, до селения Такчигмют, не доходя которого за милю мы ночевали на низменном берегу. Несколько горных, небольших, но изобилующих бобрами потоков сливаются в Квихпак с группы гор Ингыгыт; оба берега реки опушены хорошим еловым и березовым лесом.
Вчера вечером поймана в Икогмюте первая чавыча. Следуя своим обычаям, все находившиеся в селении туземцы осмотрели ее в кажиме и вареную разделили между собой. Ныне, спускаясь, мы заметили довольно этой рыбы у низовых жителей. Староста артели уделил нам несколько из оставшейся у него соли. Для посолки мы купили 7 штук чавычи, по штуке на брата, платя за каждую по 3 листа табака; обыкновенный вес этой рыбы на низовье Квихпака — от 25 до 40 фунтов. Яловая в верховье не тянула более полупуда.
Соединившись с командой икогмютской артели, которая, не имея палатки, при наступившей вчера дождливой погоде вынуждена была укрываться в зимниках селения Такчигмют, мы пустились далее; однако беседы с попадавшимися туземцами и противный ветер не дозволили нам проплыть более 25 миль.
Квихпак от Такчигмюта миль на 6 делает уклон к югу, но полноводьем промыло несколько протоков в правом береге; одним из них мы воспользовались и вошли вторично в главное русло реки, милях в 3 не доходя туземного селения Анкачагмют, прозванного русскими за прежние дерзкие поступки жителей «Разбойничьим». Это селение находится на низменном месте, при устье бобровой речки Анкачак, имеющей вершину в окрестных горах Икогмюта; по ней промышляют в значительном количестве бобров; жителей считаем за 120 душ; со многими из них мы виделись весной в Икогмюте.
От Анкачагмюта до летников селения Каныгмют по прямому направлению к западу не более 12 миль, но река протекает небольшой огибью, склоняясь в северо-западную четверть. Милях в 2 не доходя до Каныгмюта, расположенного по уступам прилежащих к реке Яров, находится устье значительной бобровой речки Чвильнук («Светлая»). Зимники Каныгмюта виднеются в миле ниже летников, при отделении от Квихпака небольшого протока в рукав Кижунок.
Вниз от Такчигмюта горная цепь правой стороны тянется отлогими холмами футов до 400 высоты, милях в 5 и 8 от берега, и только невысокими ярами подходит к реке при летниках Каныгмют. Еловый лес по вершинам холмов правого берега переходит в чапыжник; по левой же стороне заменяется тальником и местами тополевыми купами. Горнокаменное сложение прилегающих к реке Яров при летниках Каныгмют составляют песчано-глинистые породы, однако по лайдам в валунах и гальках попадаются довольно крупные куски кварца, яшмы и обломки мелкозернистого песчаника.
От Анкачагмюта ширина реки становится замечательнее: в некоторых плесах до полуторы мили; но удобных бечевников вовсе нет.
От Капыгмюта, в котором мы ночевали, до отделения от Квихпака первого рукава, особо изливающегося в Берингово море и называемого Кижунок, не более 4 миль прямо к западу. От него до речки Ныгыклик 6 миль по главному направлению к NW 45°. На ее устье находится зимняя одиночка одной семьи туземцев, но еще видны признаки огромного жила, разоренного лет 30 тому назад магмютами.
Ныгыклик — изобильная бобрами и рыбой, на устье до 70 сажен ширины, вершиной своей близко подходит к вершине речки Пихмихталик, впадающей в залив Нортона между мысом Азачагьяк («Мели капитана Кука») и островом Св. Михаила. Переносом, существующим между этими двумя реками, воспользовался при проходе из Икогмюта зимой 1837 года служитель Компании Назаров и отзывается, что он весьма удобен. На устье прибрежные яры ее правого берега футов 30 высоты состоят из суглинка, поросшего малинником. Почва кажется весьма способной к разведению больших огородов; песчаная каменистая лайда мили на 3 книзу завалена строевым сплавным лесом — данью верховых стран Квихпака. По способности к прокормлению и удобству сношений как с приморьем, так и со всеми рукавами Квихпака это место мы считаем лучшим для основания постоянного заселения.
В 2 милях ниже устья Ныгыклик находится другая туземная одиночка Кавлюнагмют; на милю ниже ее прибрежные горы правого берега Квихпака заворачивают к северу и непрерывной цепью невысоких холмов тянутся к приморью. В 3 милях от Кавлюнагмюта Квихпак отделяет от себя второй рукав, называемый Кипнаяк («Узкий»). При самом отделении этого рукава подошвой своей прилежит к Квихпаку коническая сопка до 2000 фут высоты, называемая туземцами Ингыгук («Каменистая»), или Магмютской, по племени, которое занимает пространство между Кижуноком и Кипнаяком. В обсыпях и в вымоинах, или бороздах, находящихся по склонам этой горы, туземцы собирают довольно крупные окаменевшие куски фосфорокислого железа, которые употребляют для краски в голубой цвет. Все полученные мной образцы, несмотря на достаточную твердость, явственно показывают слоеватость, что служит несомненным признаком их органического происхождения. Другая, отлогая сопка футов 400 высоты, называемая туземцами Инычуак, находится на мысе, образовавшемся отделением Кипнаяка от настоящей реки. Мы ночевали, пройдя от гор миль около 8, на прияром, ровном берегу, окаймленном небольшими таловыми кустарниками.
На всех селениях, мимо которых мы проходили, туземцы предлагали нам во множестве различные пушные меха, прося взамен табак. Староста артели отправился из Икогмюта всего с 2 фунтами для покупки провизии. Мы отдали в его распоряжение последние 15 фунтов, оставшиеся от потребностей экспедиции, но это была капля в море; никаких других товаров ни у него, ни у нас не было.
Сегодня мы надеялись на полную обсервацию, но в полдень успели только определить свое место по широте в 62°35′33″; к высотам для вычислений долготы заволокло небо. Сухарей оставалось у нас на три дня; других провизий, исключая чай, никаких; соленой или свежей рыбой без юколы долго питаться нездорово. В надежде еще раз посетить Квихпак и осмотреть главное его устье в то время, когда судно, приходящее к редуту, отправляется для расторжек в Берингов пролив, мы решили поторопиться и потому ныне плыли от 5 часов утра до 11 вечера; ветер помогал нам.
От Кипнаяка почти прямым плесом, шириной от 3 до 5 миль, Квихпак протекает по главному направлению к NW 12° около 50 миль до последнего протока в северо-восточную четверть, которым обычно наши суда выходят к приморскому селению, находящемуся при устье речки Паштолик. Этот проток туземцы называют Апхун. От последних гор до устьев Квихпака вся страна, видимо, образовалась за счет наносов; на правом берегу, которого мы держались, явственно заметны напластования песчано— и глинисто-иловатых почв, осаждаемых рекой. Берег этот вообще несколькими футами возвышеннее прилежащего материка, состоящего из мокрой тундры, только на более сухих местах поросшей мелким кривым тальником, в его обсыпях местами заметны еще не сгнившие наносные деревья и кости ископаемых животных. Среднее возвышение правого берега от 12 до 15 футов; левый вообще отлог. Бечевников, по вязкости почвы, ни на какой стороне не имеется.
В миле книзу от обсервованного нами пункта находится по реке довольно возвышенный лесистый островок, по словам старосты икогмютской артели, более и более смываемый в полноводье; далее, в 4 милях книзу, третий рукав, отделенный Квихпаком и прозываемый Квихлюак («Кривой», «Извилистый»); против него, несколько ближе к правому берегу, лежит низменный песчаный островок, называемый русскими «Яичным», и он на памяти старожилов редута смыт до половины. В 8 милях от Квихлюака, при небольшой речке находится зимняя одиночка туземцев приморья из селения Паштоль, называемая Нынвагук («Озерная»), а от нее в 7 милях вход в проток Апхун. Квихпак при его отделении протекает в горизонт по румбу к NW 25°; Апхуном до удобного места для ночлега, то есть до клочка сухого берега, мы прошли миль 5 по главному направлению к NO 50°, полагая склонение компаса 30° восточное; проток этот довольно извилист, средняя его ширина 40 сажен, но местами попадаются отмели или середки.
Прилив и отлив действует на всем протяжении Апхуна; по Квихпаку заметен до одиночки Нынвагук, а при больших нагонах северо-западными ветрами солодковость воды ощущается у первых пригорных селений; до этих же мест доходят из различных рукавов Квихпака белуги и нерпы.
Мы шли рекой в большую воду и нигде менее 12 футов не встречали, но к августу по скате воды суда наши, подымающиеся с товарами для Нулато и Икогмюта, на всем протяжении Квихпака от устья Апхуна до селения Такчигмют встречают обширные косы и отмели, принуждающие идти на веслах главным фарватером.
В час пополудни мы стояли на взморье в полумиле восточнее устья реки Паштолик. До принятия мной начальства над экспедицией Российско-Американская компания не отправляла отрядов на такое продолжительное время.
Обзор и опись штурманом Васильевым Кускоквима, озер Нушагакских и окрестностей Александровского редута произведены в два лета; зимы он отдыхал на Кадьяке в кругу своего семейства; кроме 3 человек русских и 6 кадьякских алеут, с ним находилось 10 человек крещеных аглегмют, в ручательство верности которых от их семей взяты были заложники.
Экспедиция Кашеварова была собственно прибрежная и байдарочная, продолжалась 54 дня, и при 20 человеках команды из отважнейших креолов и алеутов он был, или при случае мог быть, сильнее всякого скопища северных дикарей.
С нами было 5 пудов табака, пуд красного бисера, 1000 пуклей, еще несколько других мелочных товаров и иногда 5, иногда 6 человек команды. Неприятельских столкновений с туземцами осмотренного нами края мы не имели, стараясь предупреждать всякий повод к неприятности где лаской, где строгостью и всегда неусыпной бдительностью. Что и как сделано, — налицо перед читателем. Отдавая полную признательность усердию и ревности наших спутников, кого должны благодарить за сохранение всех нас в течение почти двухгодичного странствия? — Господа Бога. И здесь с первым шагом на берег моря, которое должно перенести нас в океан мира образованного, мы благодарили его общей теплой молитвой; мы считали себя дома; окружавшие нас туземцы были новые наши братья во Христе.
Апхун к стороне моря имеет два устья; одно почти прямо на север, другое к SO 80°. Приморская низменная, потопляемая приливами дельта простирается от разделения рукавов. Протяжение Апхуна по главному направлению к NO 50° около 20 миль. В 7 милях не доходя восточного его устья, на правом берегу фут 20 высоты находится зимняя одиночка паштольцев, называемая Аимгиагмют; вблизи ее на том же берегу заметно поросшее травой, полуразрушенное земляное укрепление, в котором, по рассказам паштольцев, укрывались их деды от нападения магмютов. Форма укрепления круглая, до 20 сажен в поперечнике, высота вала местами до 5 фут, толщина около 4; земля на насыпи была взята из нутра, со всего огражденного пространства.
Команда икогмютской артели отправилась ночью на приливе к редуту Св. Михаила. Мне следовало ознакомиться с действиями и ходом торговли здешних туземцев. Состояние ее изложено при общем обозрении приморья. Говорят, что в селении Паштолигмют до оспы считалось до 250 душ, нынче наполовину; большая из них часть христиане. Образа, писанные на бумаге, розданные новокрещеным, развешаны в зимниках и кажимах; свидетельства о крещении тщательно сохраняются в особо сделанных деревянных ящиках, но многие из этих христиан не помнят еще своих имен и прибегают для того к каждому русскому.
Между речками Паштолик и Паштольяк почва прибрежья состоит из глинисто-иловатых наносов, но при отливах обозначается пласт, или подстилка, горнокаменное сложение которого — синевато-серый базальтовый туф, не столь, однако, ноздреватый, как при Михайловском редуте. Берег около 12 фут высоты несколько возвышен над окрестной тундрой, покрытой многочисленными озерами; в протоки приливами нагоняется соленая вода; среднее ее возвышение, считая от малой при устье Паштолика, замечено нами около 6 фут, но видны признаки, что в осенние воды она подымается вровень с берегом; от него на расстоянии 5 миль внутрь растущих лесов, исключая невысокий тальник, никаких нет; наносов мало, и те усердно собираются туземцами. Хребет невысоких холмов, фут до 400 высоты, подходит к приморью мысом Азачагьяк, отстоящим от Паштолика к NO 58°, милях в 17, но берег лежит небольшою огибью или открыт бухтой.
Пользовавшись местами попутным ветром, до наступления дождливой погоды мы обошли мыс Азачагьяк и остановились на летниках туземцев Пихмихталика, расположенных на довольно высоком яре в полумиле к востоку от мыса. Мыс Азачагьяк, до 300 фут высоты, к стороне приморья состоит из песчаных пород. На довольно широкой приглубой лайде, прилегающей к его подошве, мы собрали в валунах несколько порядочных оселков; попадаются также зерна яшмы и кварца; наносного леса много. Промышляющие рыбу туземцы все христиане; зимники их находятся при устье речки Пихмихталик, изобильной бобрами. Приморские холмы, богатые пищей для оленей, но обнаженные от всякого леса, тянутся милях в 5 от берега; впрочем, по словам туземцев, чем глубже в материк, тем более в падях и по берегам многочисленных горных речек встречается растительность. По реке Пихмихталик, милях в 3 от ее устья, начинает расти тальник и ольховник, в вершине находится некрупный еловый лес.
С мыса Азачагьяк главная высокость острова Стюарт NO 15° в 20 милях, средина острова Св. Михаила NO 48°, в 23 милях антретного[359] расстояния.
Судам, находящимся в грузе более 211/2 фута, надлежит для прохода от Паштолика до мыса Азачагьяк выбирать полную воду и ни в каком случае не удаляться далее полумили от берега; прибрежным течением прорыло как бы неширокий канал, и встречаются меляки и подводные камни.
Мы отправились. Не умею выразить тех чувств, которые подстрекали всех нас к скорейшему приезду в редут. Мы шли на веслах всю ночь и в 7 часов утра 21 июня кончили действия экспедиции. Мы находились в отсутствии год 6 месяцев и 16 дней и прошли в продолжение этого времени пешком и на кожаных лодках около 5000 верст.
Берег от мыса Азачагьяк до западного устья каналов, отделяющих остров Св. Михаила от материка, протягивается миль на 14 по главному румбу к NO 40°. Канал, или рукав, которым ходят наши гребные суда, довольно извилист и прилегает одним своим берегом к острову Св. Михаила; ширина его, независимо от прибыли воды, от 30 до 70 сажен. Между ним и так называемой Широкой Канавой, которая протекает под материковым берегом, существует несколько нешироких побочных протоков; берега вообще глинисто-иловаты и до 12 фут высоты. Восточное устье каналов, образующее на выходе залив Тебенькова, вначале до полугоры мили ширины, на малой воде весьма мелко и сверх того в полумиле от редута суживается небольшим каменистым островком. Между ним и берегом острова Св. Михаила на полной воде до 40 сажен ширины. Этим протоком в тихую погоду гребные суда проходят удобно; на отливе должно следовать главным фарватером, придерживаясь материкового берега, но там встречаются подводные камни.
Лед от редута отнесло 4 июня, то есть месяцем ранее, нежели в 1842 году.
Продовольствие команды редута было так же скудно, как и два года тому назад. Приход судна 25 июня и на нем прибытие священника и нового управляющего отняли у нас всякую возможность осмотреть устье Квихпака на байдарках; на байдарах это невозможно, следственно, бесполезно. Мы нуждались только в хлебе; стреляние нашими охотниками оленей разлило довольствие и между всей командой.
5 августа мы оставили редут на бриге «Охотск», 26 сентября прибыли в Ново-Архангельск.
В особом журнале я представил все, что казалось мне полезным для введения просвещения между туземцами и улучшения и распространения торговли Российско-Американской компании в стране, мной осмотренной. Здесь для полноты прилагаю статистическую таблицу народонаселения, краткий сравнительный словарь, показывающий единоплеменность народа кангюлит с намоллами и кадьякцами, краткий словарь двух племен народа ттынайцев, списки собранных нами предметов по разным частям естественной истории, выводы вычислений астрономически определенных нами пунктов и выписку, из которой видно, какие материалы служили нам при составлении приложенной карты всего материка российских владений в Америке, за исключением той небольшой полосы, которая от горы Св. Илии тянется в 10 милях, или 40 верстах, от приморья Великого океана до крайнего пункта наших владений, определенного в 1825 году конвенцией с Великобританией в широте 54°40′ северной широты.
Протекло два года с лишком с тех пор, как мы оставили север наших владений в Америке. Описание наших странствий перешло уже в достояние материалов истории колоний, потому что попечительные расположения Главного правления и колониального начальства изменяли совершенно или стараются изменять ход прежних дел; но для вящих польз и Российско-Американской компании, и науки, и, наконец, людей, проживающих доселе в глубоком мраке невежества и язычества, нельзя не пожелать, чтоб снят был таинственный покров с остальных 500 тысяч квадратных верст, находящихся в ведении Компании.
* Подробные вычисления представлены в Гидрографическое депо Морского министерства.
** Звездочка * означает долготы, определенные по расстояниям Луны от Солнца и звезд; знак Δ — долготы, определенные по хронометру.
***
Статистическая таблица
народонаселения северо-западной части Америки в местах, посещенных экспедицией в 1842–1843 и 1844 годах
* Итог ошибочен. Так в оригинале. —
** Штурман Васильев, при описи рек Нушагак и Кускоквим в 1829 и 1830 годах, означил племя аглегмют в 60 семействах в числе 500, киятайгмют в числе 400 и кускоквимцев в 7000 душах обоего пола. Оба первых племени, обращенных в христианство и известных в настоящее время по метрическим спискам, составляют не более 400 душ обоего пола, кускоквимцев, проживающих от селения Кхалькагмют до устья, за исключением 360 душ, виденных нами на четырех первых селениях, возможно ли считать в числе 6640? Чего не видал, — не знаю, но, судя по тем местам, которые мы посетили, и рассматривая образ жизни туземцев этого края, сомневаюсь, чтоб такое народонаселение скучилось на пространстве менее 100 миль; места по низовью Квихпака, более привольные, остаются незаселенными. Г-да первоописатели весьма погрешают, увеличивая число туземцев, потому что при трудности поверки их данных потомство принуждено верить им на слово и впоследствии причины уменьшения народонаселения относить к поветриям или изменению народного быта. Памятники свидетельствуют, что оспа, свирепствовавшая по всему западному берегу Северной Америки, вырвала в многочисленнейших селениях этого края не более пятой доли жителей; некоторые селения были вовсе обойдены поветрием.
Краткий словарь двух племен народа ттынай
Краткий сравнительный словарь наречий намоллови кадьякцев с наречиями туземцев, проживающихпо берегам Берингова моря
Народа канг-юлит
* Выбрано из словарей, приложенных к путешествиям Биллингса и Лисянского.
** Выбрано из словаря Робека, приложенного к путешествию Биллингса.
Порфир, собираемый туземцами залива Нортона от утесов мыса Денбич, в 1842 году.
Главные горнокаменные породы острова Св. Михаила и прибрежья материка южной части залива Нортона.
Ноздреватая лава, раскиданная во множестве по берегам тех же мест.
Лигнит, находимый по прибрежью западной части залива Нортона.
Колчедан железный, привозимый в редут Св. Михаила малейгмютами с залива Нортона, 1842 год.
Зуб ископаемого слона, добыт из обвалов правого берега низовья реки Квихпак, 1842 год.
Янтарь, собираемый туземцами в устьях рек Квихпак и Кускоквим, полученный в 1842 и 1844 годах.
Два серпентинных топора, употреблявшиеся туземцами реки Квихпак до введения железа, 1842 и 1844 годы.
Главные горнокаменные породы мыса Азачагьяк.
Фосфорокислое железо, добываемое туземцами Квихпака с горы Ингыгук, или Магмютской, 1844 год.
Черный камень, привозимый на Квихпак из Ангула, 1844 год.
Лемносская земля, или болюс, получаемая на Квихпаке оттуда же, 1844 год.
Утесы при берегах Квихпака, милях в 5 выше жила Икогмют, 1843 год.
Кровавик, получаемый туземцами из утесов правого берега Квихпака, между жилами Анвик и Макаслаг, 1843 год.
Глины и главные горнокаменные породы правого берега Квихпака от жила Анилухтакпак до Макаслаг.
Главные горнокаменные породы правого берега Квихпака от речки Крестовая до жила Ттутаго.
Главные горнокаменные породы правого берега Квихпака от жила Ттутаго до Хуликакат.
Тальковый сланец и магиканит, находимый по правому берегу Квихпака в окрестностях Нулато и до устья реки Юннака.
Горшечная глина, получаемая туземцами из утеса Уныльгача, близ устья реки Юннака. Подобная привозится из Ангула для потребностей низовых жителей Квихпака.
Халцедон, привозимый туземцами с верховья реки Нулато.
Главные породы кругляков и валунов, на косах и россыпях реки Квихпак от песчаных утесов Банкатаньего.
Главные горнокаменные породы правого берега Квихпака при утесе Хамынчихтен.
Главные горнокаменные породы в 8 милях ниже устья реки Молекожитно.
Порфир, составляющий утесы левого берега Квихпака, против устья Молекожитно.
Главные горнокаменные породы ближайших гор правого берега Квихпака на месте, от которого обратились назад 1 июля 1843 года в широте 64°56′01″, долготе 154°18′45″ западной от Гринвича.
Главная горнокаменная порода подошвы купы Ташатулит на правом берегу реки Кускоквим, близ редута Колмакова, 1844 год.
Главная горная порода холмов левого берега Кускоквима при редуте Колмакова, 1844 год.
Цимолит и красная охра, привозимая в редут Колмакова с низовья реки Кускоквим, 1844 год.
Пемза, привозимая в редут Колмакова оттуда же.
Насекомые и растения, препровожденные в Российскую императорскую Академию наук, еще не разобраны.
Весь берег Ледовитого моря от 140° западной долготы от Гринвича до мыса Возврата положен с оригинальной карты капитана Франклина, 1825–1826 годов.
От мыса Возврата до мыса Барро — с оригинальной карты г-д Диза и Симпсона, 1837 года.
От мыса Барро до острова Азияк — с оригинальной карты капитана Бича, 1827 года.
От острова Азияк до мыса Дерби — с описи капитана Хромченко, 1822 года.
От мыса Дерби до устья реки Уналаклик — с описи капитана Кука.
От реки Уналаклик до северного устья реки Квихпак — по собственной описи.
От мыса графа Румянцева до глубины Бристольского залива — с оригинальных карт морехода Устюгова, 1819 года и капитана Хромченко, 1822 года.
Часть западного берега Аляски — с карты адмирала Литке, 1828 года. Восточный берег Аляски до границы или меридиана горы Св. Илии — с карты, вновь составленной в Гидрографическом департаменте Морского министерства.
Озера Нушагакские и другие, лежащие в окрестностях Александровского редута, река Нушагак и главный ее приток Ильгаяк положены по обсервованным пунктам описи штурмана Васильева.
Река Хулитнак подвинута по долготе к западу по моему определению ее устья и сообразное критическим разборам журнала Васильева. Направление реки Иннока и ее притоков, исправленное склонением компаса, положено с карты Петра Колмакова. Вершины Тхальхук, Чагпанахтулн и Тальгиксюак означены по сведениям, полученным от управляющего редутом Колмакова С. Лукина; по его же указанию и с карты П. Колмакова означены пути сообщений с Александровским редутом и исправлены наименования некоторых притоков реки Хулитнак.
С 17 сентября 1838 года постоянно свежий ветр из NW-ой четверти уверил нас в скором наступлении осеннего времени; серые, рваные клочками облака быстро неслись по направлению ветра; солнце выкатывалось красным сжатым шаром и весь день, прячась из облака в облако, садилось на западе в грозно багряном отсвете. Снасти выли, и фрегат непрестанно прядал в беспокойной толчее волн, омывающих мыс Дагерорд. Каждую ночь нас вгоняло в три рифа. Луна — эта непременная принадлежность морской описательной картины — лениво отражала бледный свет свой на верхушках вздымавшихся валов и на белых парусах купеческих судов, во множестве проходивших мимо.
Находясь на предписанной дистанции для встречи парохода «Геркулес», на котором государь император со своим высоким семейством предположил воротиться из Берлина, мы следили каждое дымчатое облачко, появлявшееся на SW-м горизонте, и потому короткими галсами[360] старались удержать свое место; а как других учений не возможно было производить, то самые повороты служили некоторым развлечением. Понимающий морское ремесло заметит, что поворачивать, имея марсели в три рифа, не очень весело, особенно кто не уверен к концу кампании в крепости своих парусов; это были мы.
Здесь для непосвященных в таинства морского искусства следовало бы пояснить трудности поворота судна в свежую погоду, но как эта материя довольно суха, то я считаю за лучшее взять предмет обратно, перейти от свежей погоды к тихой, называемой моряками штилем, и доказать, что жестокий шторм сноснее для моряка, чем полное отсутствие ветра. Это вот почему. В шторм каждая вещь на своем месте, все осмотрено, подкреплено, улажено. Вахтенный лейтенант спокоен: трепет снастей, завывание ветра, гул разбивающихся о борт волн, брызги, взлетающие на корабль, — все знакомо ему и все отзывается жизнью. Тут нет места ученьям (до которых, мимоходом сказать, молодые моряки охотники), но зато нет места и мелочам, исполнение которых требуется от молодых офицеров как сущность воинской дисциплины, а ими часто принимаются за натяжки. В шторм капитаны большей частью греются в каюте у камина; они спокойны, уверены, что нечему случиться необыкновенному. Напротив, в штиль всегда прекрасная погода. Ученья отойдут своим чередом; капитаны сходят вниз, но хлопанье парусов, при совершенном обмертвении всего окружающего, скоро нагоняет тоску. Они выходят наверх; там не лучше. Матросы, пригретые солнцем, лежат после утренних учений непрерывающимся пластом по левому шкафуту. Вахтенный лейтенант ходит полунедовольный по шканцам; боцман вторит его шагам, шагая по баку. Разговоры в штиль как-то не вяжутся, да и неприличны с вахтенными. Кто жить сам в себе не может, тому остается смотреть окрест себя, и вот замечает дуновение зефира, зарябившего гладкую поверхность вод в полумиле от судна. «Г-н N, видите, идет ветерок с левой стороны, прикажите обрасопить паруса на правый галс». Раздаются командные слова вахтенного лейтенанта, свисток боцмана вторит им; команда встает, приказание исполнено, но порыв упал, не дойдя до судна. Неприлично военное судно держать не в порядке; надо привести паруса в прежнее положение; на этот раз команда потревожена самим вахтенным офицером. После нескольких таких или подобных попыток со стороны капитана он сходит вниз, еще более недовольный. От нечего делать идет осматривать палубы. Старший лейтенант сверх своей обязанности, как командующий во время общих работ, есть непременный наблюдатель за чистотой корабля и исправностью его вооружения. Он пробыл наверху всю ночь на дожде, надзирая за двумя вахтами мичманов, которым, по недостатку в лейтенантах, поручены от капитана вахты, и после обеда лег отдохнуть до вечерних учений. Ему докладывают, что капитан осматривает палубы, и он является к своему месту. «Вы ни за чем не смотрите, — встречает старшего лейтенанта капитан, — взгляните, отчего эти царапины на краске? зачем здесь стружки? какая неопрятность на кухне». Тут нашему брату достается за всякую пылинку, за всякую каболку[361]; беда, если найдутся возражения, они поведут прямым путем к размолвке, и все это потому, что штиль. Бывают и старшие лейтенанты, которые, желая подделаться к капитану, ведут войну, и наиболее в штиль, с вахтенными лейтенантами и вымещают капитанские выговоры на спинах матросов. Заметим в скобках, что такие старшие лейтенанты всегда смирны во время шторма, и ни одному шквалу не удается застать их на верхней палубе. Но пора к делу.
В ночь на 24 сентября сделался штиль. Фрегат находился на горизонте Фильзенских маяков[362]; из нависших туч орошало мелким дождем; налегшая с вечера мгла делала положение наше еще более сомнительным. Звон колокола через каждые пять минут замирал в густоте окружного воздуха. Но с полуночи подувший от W ветер вскоре засвежел, прочистило, мы подались к NNW; к четырем часам зарифились тремя рифами, а при налетевшем шквале вынуждены были взять последний риф. Это было не надолго; ветр упал, разведенным волнением валяло фрегат; паруса хлопали, а налегшая снова мгла замедляла рассвет.
В 7 часов утра сигнальщик с юта закричал: «Пароходы вижу». Сколько раз мы были обмануты подобным восклицанием: днем вместо ожидаемых проходил Любской, ночью восхождение Венеры принимали за фалшвеер[363]. Однако к глазу пискливого правнука Авраамова издавна основалась особая доверенность, все бросились на ют; в самой вещи, небольшой дымок расстилался по горизонту, потом показался другой такой же, за ним третий. Сомнения исчезли: это «Геркулес», «Богатырь» и «Ижора»; вмиг все приняло иной оборот. Сама природа изменилась, выяснело, и хотя ветер зашел к NW, мы, отдав все рифы, поставив брамсели, грот и фок, могли идти близко курса пароходов, которые проходили нас в полумиле на ветре.
Ветер согнал нас ниже мыса Дагерорд, но удачным поворотом мы имели удовольствие обогнать фрегат «Ольга», который крейсировал от нас в 30 милях. К закату пароходы ушли за горизонт, и фрегат совершенно бы отстал, если бы ветер, скрепчав, не сделался попутнее.
При 101/2 узлах хода (181/2 верст в час) забыты все неприятности трехнедельного осеннего крейсерства. Одни рассчитывали вперед день и час, когда положим якорь на кронштадтском рейде; другие мечтали о свидании с родственниками и друзьями; но все вообще поздравляли друг друга с близким окончанием кампании. Я ходил с капитаном по шканцам, затверживая в памяти отдаваемые приказания. Наконец, материя приказаний иссякла; разговор склонился на кампанию будущего лета. «Куда вы, любезный мой фарстлейтенант? — спросил меня капитан фрегата. — По гнилости нельзя ожидать похода, и, пользуясь этим случаем, я полагаю отдохнуть после 22 кампании». — «Мне хоть в Америку», — отвечал я рассеянно. «Это довольно трудно в нынешнее время», — заметил капитан, и разговор склонился на другие предметы.
Л. А. Загоскин
Ровно через месяц после этого разговора покорнейший ваш слуга поступил на службу Российско-Американской компании, а через два пишет эти строки за 6200 верст от Кронштадта, в теплой и покойной комнате (потому что для письма подобные удобства необходимы) в ожидании вскрытия Лены, чтобы пуститься в путь, и снова в путь, до места назначения.
Если бы Чукотскому носу называться не носом, а перешейком, то в российско-американские колонии можно было бы приехать в повозке или на нарте: при настоящем же порядке вещей должно 6300 верст просидеть в повозке, 2400 верст прокатиться по реке, 1400 проехать верхом или на оленях и собаках и — 80° долготы, полагая косин широты 60° равным половине градуса или 51 версте, надо 4080 проплыть по Восточному океану; а всего сделать с лишком 14 тысяч верст. Есть от чего, по крайней мере, соскучиться. Почти половину этого пути совершил я в 28 дней. Закутавшись в кибитке, отдав себя на волю почтовым лошадям, можно ли получить глубокие сведения о стране, совершенно новой, занимательной и природой, и людьми, и обычаями, и потому нельзя ожидать от меня подробного описания какого-либо предмета; остались в моей памяти только легкие обозрения, собранные мимоездом.
Петербург оставил я 30 декабря прошедшего года в 2 часа пополудни. Метель приветствовала мой въезд в Новгород. В Крестцах у станционного смотрителя соловей поздравил с Новым годом. Римлянин счел бы это хорошим предзнаменованием, но меня соловей остановил, усыпил, и только на рассвете самовар своим змеиным шипением разбудил к дальнейшей дороге.
2 января в 5 часов утра догнал дилижансы. Вхожу в гостиницу. Женщина в опушенном соболями капоте полулежала на оттомане; лебединая шапочка свалилась с опрокинутой навзничь головки, рассыпав по полу шелк темно-русой косы; ножки своевольно свешивались с софы; я остолбенел на этом целом. Шум моего входа заставил барышню (как узнал я впоследствии) выйти из забвения; она лениво открыла томные, увлажненные негой утреннего сна глазки, во всю меру, вероятно для окончательного обозрения; потом медленно закрыла их, сама оставшись в той же позе. Мне было время опомниться. Купчик лет 27 в сибирке кушал чай, другой, пожилой, в таком же костюме ему прислуживал; я тотчас понял, что первый — купеческий сынок. Молодой человек в статском платье, прислонясь к косяку противулежащего софе окна, с погасшей трубкой в зубах созерцал поразившую меня живую картину. Мы взглянулись. В стороне еще трое купцов наперерыв грузились жидкостью из предстоящего перед ними самовара, ведя налету разговор в приличных своему званию терминах.
Через несколько минут я познакомился. Молодой человек, москвич, был по делам в Петербурге, возвращается назад в возке с тремя купцами. По числу лиц я арифметически рассчитал, что должно оставаться порожнее место во втором возке; отнесся об этом к кондуктору, который объявил, что барышней заняты оба места. На дальнейшие мои расспросы кондуктор, казалось, старался избегать окончательных объяснений. Москвич из двухдневной поездки вместе мог вывесть следующие заключения. Барышня, должно быть лифляндская уроженка, едет в Москву к тетушке, которой никогда не видала и где живет не знает, и что барышня не желает или не может снять завесу таинственности с настоящей цели ее путешествия. В Торжке, в лавочке с сафьянными товарами, молодой купчик покупал барышне золотом шитые ботинки, стало быть, вещи сами собою объяснились. Я уехал вперед, но случай свел меня с пассажиркой-красавицей в модном магазине Бианки.
У человека, приезжающего в Москву из Петербурга, странно рябят в глазах московские моды и чупы на армейских франтах. «Москва торгует оптом из лени заняться мелочами», — сказано где-то в «Петербургских записках». Справедливо, оптом лень представляется в повсюду разбросанных лавочках и толпами шатающихся мелочных разносчиков и попрошаек. Этих последних я не называю нищими, потому что в звании последнего разумею необходимость прокормления Христа ради! В московских нищих вы найдете большей частью здоровых людей, просящих из лени наняться в работники. Да, в Москве приметнее всех других мест богатство России в сырых произведениях.
О театре мне бы следовало умолчать, но как это зло сделано, то скажу откровенно, исполнение балета («Девы Дуная») прекрасно, механика неискусна, обстановка декораций удовлетворительна, антракты длинны, юбки танцовщиц еще длиннее. В заключение прибавлю: театральная дирекция не делает долгов; московская публика имеет свой особенный вкус, направленный, как мне показалось, более на нравственную сторону пьес; это оттого, что московскому жителю достаточно праздного времени днем, а в театр ездят, по преданию, научаться, а не отдыхать, как то делают более или менее резонно жители северной столицы. На московской сцене скорее появится трагедия.
Дорога до Коломны сносна, но за две станции до Рязани и далее к Козлову и Тамбову обыкновение извозчиков прокладывать путь по бульварам, между насажденными деревьями, делает дорогу невыносимой: двум повозкам никак нельзя разъехаться. Никакие запрещения со стороны земской полиции не могут пресечь этого зла, истребляющего целые аллеи по дороге от Рязани к Тамбову и Кирсанову. Конечно, если углубиться в исследование предмета, относящегося к нравственной стороне человека или целого общества людей, то всегда откроем причину упорства или невнимательности со стороны целой массы народа к наставлениям, несогласным с его выгодами.
Так описывает П. Вяземский состояние наших дорог в осень и весну, но то же или хуже бывает и среди самой зимы. Возьмем для примера безлесную страну от Рязани до Тамбова: усаженный деревьями бульвар возвышен над дорогой более аршина. Страна отовсюду открыта; ветры всех 32 румбов гуляют по полям, сдувают с бульваров снег и заметают им дорогу до тех пор, пока не сравняют ее совершенно.
Обозы в этих местах редки и малочисленны; остается почте и обывателям окружных деревень прокладывать дорогу; по такому проезду не только накатать ее, но даже проложить среди рыхлого снегу нет никакой возможности; избирают удобнейшее: ездят по бульварам до таянья снегов.
В Пензе я пробыл с 14 января по 8 февраля. Симбирск, несмотря на ярмарку, пробежал мимо, спеша на прямой путь к Иркутску, в Казань.
Как бы кто ни был развлечен мыслями, оставляя отечество и все милое и драгоценное в нем, невольно сосредоточится его внимание при взгляде с Услонской горы на первый монумент самостоятельности и силы России. Здесь перед стенами Казани положен первый краеугольный камень будущему величию Руси: татары, через два с половиной века властители ее, первые почувствовали над собой силу ее соединения в лице одного владыки. Памятник воинам, падшим под стенами Казани, поставлен на огромном поле, между городом и «слободой» на берегу Казанки; он мне показался в виде часовни. Жаль, что в Казани, городе торговом и ученом, до сих пор не нашлось человека, который принял бы на себя труд передать просвещенным любителям отечественных видов многие истинно живописные пейзажи. Не так в Германии и других иностранных государствах, не так в наших остзейских губерниях. В Ревеле, Риге, Либаве и других городах можно найти литографированные виды со всех точек зрения как городов, так и замечательных их окрестностей, и путешественник может иметь такие виды за самую сходную цену. Эстампы помогают памяти, украшая портфель любителя.
Теплая зима пугала ранней распутицей. Я спешил из Казани, не осмотрев ни университета, ни других замечательных заведений и фабрик Снега, глубокие под Казанью, лежали в меньшем количестве под городом Малмыш. Дорога ощутимо поправилась; повозка мало ныряла в ухабах. В 10 верстах за Малмышем село Гоньба г-на Юшкова на правом берегу Вятки, несмотря на ночное время и зиму, разостлавшую однообразный свой покров на все предметы, невольно обратило мое внимание живописностью своего положения и чистотой постройки изб. С левого берега Вятки начинаются сосновые леса, протягивающиеся через весь участок Вятской губернии, пересекаемый большой дорогой, на расстоянии 250 верст. По дороге, кроме станций, раскинуто еще несколько деревень, отстроенных вообще с отменной чистотой. Здесь не увидите курной тамбовской избы или не встретите в избе телят и поросят, как у пензенской мордвы. Многие из вотяков живут в довольстве, имея на гумне десяти— и пятнадцатилетние хлеба. Приходские деревни расположены в 25 верстах от сел, что крайне затрудняет духовный надзор за мало просвещенными вотяками.
В 12 верстах от села Мелети к Порекской стоит стеклянный завод г-на Юшкова; осмотреть завод по ночному времени мне не удалось. В Большемецкой станционный смотритель предварил меня, что два большие транспорта с порохом, идущие в Пермь, трудно будет объехать. И точно, к вечеру 15 февраля от станции Зятцов я нагнал первый транспорт. Обоз стоял верстах в двух от станции, по обе стороны большой дороги, и менял лошадей. Дорога была довольно широка, но проехать между подводами не было никакой возможности, потому что каждые два воза были перекрещены оглоблями. Сторожевой солдат встретил вопросом: «Кто едет?» Подошедший унтер-офицер, увидя, что едет служащий, приказал поднять оглобли, и я кое-как проехал.
17 февраля в 8 часов вечера проехал г. Оханск, расположенный в двух верстах от реки Кама. Это небольшой город с собором замечательной архитектуры. Подъезжая к Перми, никак нельзя предполагать приближения к губернскому городу. В южных и средних губерниях России обыкновенно народонаселение сосредотачивается около губернских городов. Близ Перми этого нет по причине множества заводов; лес тянется под самый город, открывающийся за 4 версты. Завод княгини Бутера с красивой больницей почти соединяется с городом. Из замечательных зданий Перми особенно отличаются как архитектурой, так и местоположением Александровская больница и училище канцелярских детей. Присутственные места рассеяны по городу. Церквей две, обе неприметной архитектуры, покрыты белым железом. Если взять в рассуждение недавнее переименование Перми в звание губернского города, то можно быть уверенным, что через пятьдесят лет город будет в цветущем состоянии. Величавая Кама катит волны свои под самым городом и может служить выгодным средством к торговым оборотам. Въезжая в Пермь, невольно заглядишься на городскую заставу постройки купца Мясникова. Это две чугунные пирамиды, обтянутые белым железом; наверху каждой пирамиды орлы держат в когтях бронзовые венки; исполнение изящно.
Дорога от Перми лежит скатертью, независимо от того, что ждут пермского губернатора на Ирбитскую ярмарку; под городом Кунгур спускаетесь с довольно крутой горы; от Молгуновенной станции начинают показываться небольшими лесистыми холмами отроги Уральских гор. Лес, по большей части сосновый и березовый; по большой дороге попадаются довольно обширные вырубленные дачи, засеянные разным хлебом; конечно, хлеб нужен для продовольствия жителей, но казалось, лучше бы не вырубать лес вблизи дороги: от этого ее не заносило бы снегом. Подъезжая к Кленовской станции, подымаешься 4 версты в гору того же названия; спуск с горы около 6 верст. Березовой горой от Кленовской станции к Кыргышану оканчиваются высокие отроги Уральского хребта.
В станциях Кленовская и Бисерская замечательны церкви; в первой — новой, а во второй — древней архитектуры. 20 февраля, в 4 часа вечера, приехал в Екатеринбург, проехал 352 версты в 26 часов. Здесь впервые я ощутил наслаждение сибирской скорой езды.
Екатеринбург расположен правильно при пруде и речке Исеть, которые снабжают водой все городские и заводские заведения. Церквей в городе шесть, все каменные; кроме казенных каменных домов, довольно и обывательских. Женский Троицкий монастырь 1-го класса почти за городом.
Приближаясь к городу, вы проезжаете через Верхне-Исетский завод г-на Яковлева. Ваше внимание останавливается на огромном изящном здании конторы, черные капители колонн которой можно принять за чугунные. От завода до города на расстоянии 11/2 версты идет прекрасный широкий бульвар, наподобие екатерингофского. На средине этого расстояния расположена Верхне-Исетская больница — красивое здание с колоннами; при ней разводится довольно обширный сад.
На другой день в 10 часов утра, несмотря на 271/2° мороза, я пустился осматривать заведения Екатеринбурга, по справедливости называемого Русским Фрейбургом. Управляющий монетным двором поручил меня своему помощнику А. Е. Ч., которому я обязан всем, что мне удалось видеть.
На Екатеринбургском монетном дворе чеканится медная монета, расходящаяся отсюда по всей России. Булавка — это губительное оружие женщин, прежде поступления в руки своим владычицам, кажется переходит через четырнадцать различных операций; пятак, на который дают 40 булавок, выходит на свет следующим образом.
Медь в штыках, получаемая на монетный двор со всех заводов Уральского хребта по наряду, расплавляется и выливается в полосы, которые, проходя через плющильную машину, получают потребную толщину. Эти полосы поступают к прорезному производству, где посредством двух нажимов, приводимых в действие водяным колесом, вырезается очерк пятака; отсюда мерные кружочки переходят в гуртильную, где по рассортировке и откидке негодных на годных делают обвод севки; с гуртильной будущие пятаки поступают в полировальную. Полируются они сами собой в бочках, через непрестанное на них действие воды; получив достаточную гладкость и свет, поступают в тиснильную, где становится герб, а оттуда по рассортировке в печатную, где кладут клеймо управляющего заводом. Тиснильная машина, как и все другие, приводится в действие водой, через наливные колеса. Переводные столбики, через которые пятаки получают герб и клеймо, заслуживают особого описания. Они изготовляются в кузнице из стали, потом средина их обваривается железом, чтоб не треснуть в переводной, а концы навариваются тагильскою сталью, для лучшего удержания клейма. В таком виде столбики поступают в переводную машину, которая есть не что иное, как огромный нажим, рычаг которого приводится в действие людьми для вернейшего соразмерения удара. Получив герб, столбики поступают в калильную, где снова закаливаются, потом в слесарную — для выправки, в штемпельную — для вытиснения имени мастера; в токарную, где обтачивают шейку, в полировальную — для окончательной обработки, а оттуда в тискальную — к делу пятаков.
По множеству виденного мной брака, почти от всех производств, можно бы было заключить о худом состоянии машин, чего сказать нельзя, судя по возможной чистоте, в какой они содержатся. Это должно происходить от старого устройства машин. Мне говорили, что с 1840 года будет введен лучший механизм.
На гранильной фабрике я видел только начатки. За неделю до меня директор фабрики г-н Вейс увез с собой в Санкт-Петербург все оконченные для дворца вещи. Из виденных мной отмечу яшмовую вазу с виноградными листьями по наружному обводу: над ней трудился Благословенный, и вазу, обклеиваемую малахитом. Малахит находится единственно во владениях г-на Демидова. Сверх отрытой массы в 4 тыс. пудов, ныне открыты жилы малахита на большое пространство, так что понадобится снимать некоторые заводские строения. В казну куплено на 12 тыс. рублей, по установленной цене, 800 тысяч пудов. Малахит, употребляемый на оклейку вазы — высокой красоты.
На Екатеринбургскую гранильную фабрику поступают все драгоценные камни, добываемые в Сибири. В отделке таких камней мне удалось видеть опаловый сосуд, делаемый для пермского архиепископа, по заказу одного тамошнего купца. Видел также несколько ограненных изумрудов. Какое нечеловеческое терпение надо иметь посвятившему себя гранильному искусству!
В школе рисования видел несколько хороших слепков, делаемых учениками; ланкастерская школа для детей мастеровых монетного двора и гранильной фабрики содержится в отличном порядке. В ней до ста воспитанников обучаются читать, писать, закону Божьему и четырем правилам арифметики. В горном кабинете собраны все горные породы, добываемые в Сибири; жаль, что они не расположены по губерниям или местам, из которых получаются, а также не надписаны; это служило бы для нас, профанов, некоторым способом обучения. При кабинете находится небольшая библиотека горных книг и несколько моделей для просевки золотоносных песков.
В 4 часа после обеда добрый услужливый Ч… ий возил меня на Верхне-Исетский завод. Здесь передаю заронившееся в память.
Мальчики, сортируя чугунную руду, откидывают в сторону худую породу, а хорошую собирают в кучи. Пред плавлением в домне сушат руду на закраинах этой огромной печи, представляющейся зрителю огромным котлом. Когда руда достаточно обсохнет, сталкивают ее в домну лопатами, где она расплавляется в белокалильном жаре. Перед выпуском чугуна на земном полу сарая делают, смотря по надобности, различные борозды или фигуры. Когда все готово, открывают заслонку, и расплавленный чугун течет огненной рекой по бороздам; когда какое отделение наполнится, прерывают ток чугуна, засыпая борозду землей. При мне в полчаса времени выпустили до 800 пудов в штыках, решетках и других формах. В конторе я видел изящно отлитые небольшие бюсты императора Николая Павловича и Наполеона, но эти изделия дороже, нежели в Пруссии.
В особых мастерских перерабатывают штыки в железо, сталь, листы и в другие различные произведения. Работы идут на две смены безостановочно, невзирая ни на какой праздник. Уголь употребляется древесный, выжигаемый из окружных лесов, дрова 11/2 и 2 рубля сажень березовых.
Отделение для двенадцати мехов, действующих на домну и приводимых в движение наливным колесом, стоит особого замечания своим устройством, чистотой и изящностью. Пол состоит из чугунных решеток; вода, с силой стремящаяся из-под колеса, клокочет под вашими ногами; пена досягает решетки, но вы спокойны, защищенные дюймовой оградой. Колонны под мрамор поддерживают верх здания; к ним, на расстоянии 3 сажен от стен, прикреплена галерея, по которой ходит машинист, для смазывания винтов, балансиров и поршней. Заводом г-на Яковлева управляет крепостной его человек.
22 февраля вечером я оставил Екатеринбург, не осмотрев Березовских золотоносных россыпей, отстоящих от города в 14 верстах; на это понадобилось бы два дня. Время на службе дорого. В Тюмень приехал около полдня 24-го числа.
Окончив дела с комиссионером Российско-Американской Компании, я оставил город 25-го в 3 часа пополудни. Тюмень расположена по крутым берегам реки Сухари[364]; имеет четыре каменные церкви и мужской монастырь во имя св. Чудотворца Николая. Здание монастыря древней греческой архитектуры. Тюмень по сибирской линии славится выделкой ковров и полостей, но ни те, ни другие не могут идти в сравнение с персидскими; главное их достоинство дешевизна. Девушек-разносчиц, как в Валдае, в мою бытность не случилось: они с своими произведениями уехали на Ирбитскую ярмарку. В Тюмени впервые я заплатил за квартиру.
В 661/2 верстах от Тюмени, со станции Романовой, я оставил слева большую Тобольскую дорогу и поехал на вольных. Тот, кто едет в Тюмень, не имея надобности быть в Тобольске, по этой дороге выкидывают 330 верст, притом езда на вольных гораздо спокойнее и обходится дешевле; в иные годы берут на перерыв по 5 копеек за тройку и едут скорее почтовых. Я сделал в сутки 335 верст. По этой же дороге идут и все обозы из Восточной Сибири. Сидя в повозке, мне часто приходило на ум, что будь такая дорога в Англии, верно бы нашелся охотник и на пари в сибирскую стужу приехал бы в Иркутск в нанковом сюртуке, не ознобив ни рук, ни ног. Пользуясь лунными ночами, я не ночую.
27 февраля, поутру, стрелял в тетеревов и куропаток, но мимо; вероятно, отвык и устарел в четыре года кронштадтской жизни.
28 февраля, в 10 часов утра, под Пустынной станцией переехал Иртыш, полный воспоминаниями геройских дел первого завоевателя Сибири. На месте переправы левый берег отлог и во время разливов поднимается водой; правый берег крут, открываясь за 18 верст, представляется нераздельным хребтом. Золотой крест церкви Пустынной станции придает особую величавость окружной картине. Дюма несправедлив, принимая воду непременной принадлежностью для оживления ландшафта. Иртыш зимой скован, но это самое закованное пространство, теряющееся в горизонте, отражая в фокусе вашего зрения тысячи блесток, сливает их воедино и представляет море света; над ним тяжелая масса различных горных пород, кажется, хочет обрушиться и покрыть своим прахом; над всем этим золотой крест веры призывает к надежде в провидение. Такая картина стоит живописного пейзажа Женевы.
В деревне Коньевая выехал на большую столбовую Иркутскую дорогу. С Вознесенской станции начинается Барабинская степь. От Тюмени до степи рассеян по окрестностям дороги мелкий березник, красного леса не видно; снега мелки, земля во многих местах обнажена; жители жалуются на неурожай, но скота держат довольно. Избы все с двумя отделениями; полы, потолки, крыльца скоблятся. На Барабинской степи березник попадается реже и растет кривой; почва солончак, но плодородна.
С 1 марта пошли оттепели; стреляю подорожников и куропаток: первые сторожки, вторые по утрам очень смирны. От города Колывани окрестности принимают иной вид; снега приметно глубже; в горизонте тянутся покрытые хвойным лесом холмы; здесь кончается степь. По окружным местам ломают жерновый камень и находятся серебряные рудники; сам город незамечателен, лежит на равнине и имеет одну церковь.
В 2 верстах от Дубровинской станции к Ташеринской переехал через Обь. При переправе она шириной не более 100 сажен. Правый берег крутой. Дорога лежит на 5 верст правым берегом, потом углубляется в крупный сосновый лес, которым с небольшими просеками идет до самого Томска. Вид страны холмистый. От станции Варюхиной к Калтайской дорога на 10 верст идет берегом Томи, которая шириной около 100 сажен. От Калтайской станции Томь мелькает сквозь сосновый лес при подъеме на холме, потом отделяется в правую сторону, зато Томск всплывает над бором за 18 верст, со своими церквями; он скрывается в долине и является путнику совсем в ином виде после переправы через Томь и огиб крутого берегового яра, скрывающего город почти до въезда в заставу.
Город Томск расположен при впадении речки Ушайки в Томь. По местоположению может быть разделен на две части: верхнюю и нижнюю. К первой принадлежат здания на горах Юртовской и Вознесенской. Единственный въезд на последнюю опасен для больших экипажей; спуски для пешеходов круты и проложены кое-как обывателями. Нижнюю часть составляют базарная площадь на правом берегу Ушайки и гостиный двор с окружными зданиями; это отделение города довольно красиво и правильно отстроено. На левом берегу Ушайки Татарская слобода входит также в состав города. Из церквей замечательны: церковь Вознесения Господня на Вознесенской горе и Казанской Божией Матери в нижней части города. Собор на Юртовской горе снаружи менее и проще всех приходских церквей. Мужской монастырь на Юртовской горе не примечательной архитектуры.
В Томске я должен был дождаться промышленников, нанявшихся на службу в российско-американские колонии. Проводя их в Иркутск 6-го числа, располагал выехать 7-го утром. Вышло напротив: 7-го случился вторник — день почтовый, отказ в лошадях. Эта первая остановка сильно меня огорчила, но делать было нечего, дожидаюсь следующего утра. На утро 8-го нет лошадей, которых получил, наконец, не без труда. Живя лишний день в Томске, с досады снял вид 1-й части управы благочиния, находившейся прямо пред моими окнами, на Вознесенской горе. В Томске пуд муки от 1 р. 60 к. до 2 р. 20 к.
Дорога от Томска лежит большей частью через сосновые леса, попадаются и обширные лиственничные рощи; снег довольно глубок. Пуд ржаной муки в этих местах 2 р. 50 к.
Город Ачинск и судоходная река Пелымь отделяют Томскую губернию от Енисейской, т. е. Восточную Сибирь от Западной. Город расположен на довольно хорошем месте, на левом берегу Пелыми; имеет хорошую площадь, на которой выстроен собор. Но все эти подробности можно найти в любой географии. Для меня Ачинск памятен тем, что там взяли с нас, числом с семи человек, по рублю за то, что мы во время запряжки лошадей обедали из своего дорожного запаса.
От Ачинска к Красноярску, губернскому городу Енисейской губернии, дорога лежит холмами, покрытыми большей частью хвойным лесом. За станцией Малый Кемчуг показываются справа безлесные холмы большого размера, которые за станций Заведеевой протягиваются и на левую сторону. Большая дорога, пролегая на 17 верст от Заведеевой через самый гребень, вступает в песчаную долину шириной не более 2 верст, которой идет до самого Красноярска. Красноярск расположен на возвышенной узкой полосе, по правому берегу Качи и левому Енисея. За Качей, глубокой во время весенних разливов, лежат довольно высокие холмы красноватой глинистой породы, от которой и город получил свое название; на этом месте во время
Между Качей и Енисеем не более 400 сажен — это ширина города, выстроенного правильно. Церкви, числом шесть, все каменные, обращают на себя особенное внимание. Здесь кстати заметить, что церкви, начиная от Екатеринбурга, по всей Сибири строятся двухэтажные и особой от великороссийских церквей архитектуры. В сибирских церквах более готического.
В Красноярске пуд ржаной муки 3 р., сено 10 р. воз; не правда ли, что есть причина жаловаться на неурожаи людям, которые привыкли покупать ржаную муку от 30 до 50 к. пуд. Рассмотрим, действительно ли неурожаи послужили к возвышению цен на хлеб и нет ли к тому каких посторонних причин. По расспросам обывателей на пространстве трех тысяч верст с лишком, я заметил, что особенных неурожаев не было, но хлеб не родится от размножившихся золотоприисков в Томской и Енисейской губерниях[365]. Это что-то непонятно, подумают многие: казалось бы, что золотые прииски, занимая многие руки, должны обогатить жителей; в других местах так, а здесь совсем иначе. Во всей Енисейской губернии полагается около 80 тыс. жителей, считая тут и иноверцев; из них в прежние времена считалось до 24 тыс. земледельцев. Эти 24 тыс. и сами были сыты и прокармливали остальных. Теперь золотоприискатели имеют нужду в работниках, которые и поступают к ним из класса землепашцев, более потому, что этот класс состоит в основном из людей поселенных и принуждаемых к земледелию только присмотром правительства. У золотоприискателя он видит себя вольнее и спешит получить билет от волости. Таких работников по золотоприискам до 10 тыс. в одной Красноярской губернии; стало быть, почти половина перешла из производителей в потребители, и тем тяжеле остальным 14 тыс. прокармливать 66 тыс. Прибавим к тому почти вдвое увеличившееся потребление вина работниками, которые все деньги, приобретаемые летом, оставляют в осень и зиму у винных откупщиков, занимающихся золотоприисками, и отнеся сюда скрытую монополию — закупку хлеба богатыми купцами, увидим и поймем настоящее возвышение цен на первую потребность селянина — хлеб.
В Красноярске я имел удовольствие видеться с Н. С. Т….[366], славным нашим сибирским ботаником; у него до 16 тыс. растений.
Надобно признаться, что Енисейская губерния доселе носит на себе отпечаток полезных распоряжений г-на губернатора Степанова.
14 марта, на переправе через судоходную и золотоносную Бирюсу, въехал в Иркутскую губернию, и отсюда пошла непрерывающаяся задержка в лошадях.
15 марта. И бледная лазурь неба, и прозрачность облаков, и особенное расположение к флотским г-на нового нижнеудинского почтмейстера — все заставляло в этот день забыться, на Иркутской ли я дороге; но с другой станции от города снова прежняя остановка в лошадях и вдобавок мокрый снег и испорченность дороги оттепелью вынудили меня опомниться и поторопиться к месту. Наконец, 17 марта в 4 часа после полудня проводник Российско-Американской конторы указал мне приготовленную квартиру на углу базара. Крыша отведенного мне приюта вышиной превосходила почти в полтора раза самый дом. Но четыре светлые, чистые, просторные комнаты вполне удовлетворяли меня. Теперь я ошвартовался в них до дальнейшей поездки в Охотск по вскрытии Лены.
1839 г.
Лена под Якутском разделяется тремя довольно длинными островами на четыре рукава. Левый берег реки, на котором расположен город, отстоит от правого верст на 8, а потому все товары, назначаемые для Охотска и через него в Камчатку и российско-американские колонии, перевозятся или на особо построенных в Якутске лодках, или, не заходя в Якутск, прямо на повозках пристают к месту сухопутной отправы.
Это место носит название «ярмарки» и состоит из довольно обширной прибрежной равнины, на которую сгоняются лошади, подряженные под своз товаров. По берегу врыто несколько сотен столбов, к которым привязывают лошадей. В нынешний год, по причине высокой воды в реке Сола, место ярмарки перенесено на 8 верст ниже по берегу Лены, так что отправляющиеся транспорты минуют глубокий брод разлившейся речки.
Не имея особых дел в Якутске, я отправился на другой день моего туда прибытия, то есть 3 июня, на четырехвесельной лодке, подымающей груза пудов до 80. Весла якуты употребляют четырехугольные и на уключину надевают сделанную из дерева огибь; гребут, как называется у моряков, «повахтенно», то есть кто как сумеет и успеет. Около 8 часов вечера мы пристали к месту ярмарки; тут встретили новых спутников: священника, отправляющегося в колонии, и одного женатого приказчика. Всю ночь на 4-е число провели в окончательной увязке вещей и в распределении вьюков между якутами; каждый из них подходил к вьюку, поднимал, пробуя, не больше ли он определенного веса 21/2 пуда, и потом увязывал по-своему ремнями для накладки на лошадь. Так прошло время до полудня.
Караван наш состоял из меня, вольного штурмана — кондуктора корпуса флотских штурманов, учителя, четырех приказчиков, священника с женой и двумя сиротами, взятыми им для отвоза в Охотск к дедушке, тамошнему богатому купцу, одного женатого приказчика, моего денщика, двух промышленников и компанейского приказчика при транспорте — всего 16 русских душ. Все эти души, исключая сиротских и транспортного приказчика, отправлялись за каким-то счастьем на службу в российско-американские колонии. Под наши вещи поступило 25 лошадей: при них десять человек проводников и один подрядчик — все из якутов.
Перед описанием отправы я почитаю необходимым сказать несколько слов о подряде и выставке лошадей под своз клади. Главным подрядчиком обыкновенно бывает какой-нибудь богатый якут или известный князец (с 1837 года все князцы переименованы в старосты); но так как ни один из них не имеет в наличии потребного числа лошадей, то сдает половину или, как часто бывает, весь подряд другим якутам, оставляя при себе одно прозвание поставщика, но выговоря небольшую плату с лошади; те сдают опять между собой, и случается так, что транспорт лошадей в восемьдесят раздробляется между пятью и шестью поставщиками. Необходимость и бедность якутов заставляют терпеть это зло. В нынешний год провозная цена до Охотска 40 рублей с лошади. По 5 рублей с каждой остается в залоге, который выдается купцом отправляющемуся при транспорте приказчику для расплаты за перевозы и доставку остальных в Охотск; но эта сумма выходит вся дорогой: бывают случаи, что якуты остаются в долгу у купца до следующего лета — это происходит от следующих причин.
Общая бедность якутов не дозволяет, как я выше показал, взять подряд на одно лицо. Многие из мелких подрядчиков приезжают на место ярмарки верст за полтораста на тощих и изнуренных лошадях, и необходимость заставляет купцов отправлять товары на приведенных так называемых «подставных» лошадях, которых в каждом транспорте можно насчитать наполовину. Пройдя верст двести, худые лошади истощаются еще более, пристают, накалываются и падают. Приказчик, боясь разбросать товары, вынужден бывает выдавать не только удержанные в залоге деньги, но и свои собственные или хозяйские для обмена или для покупки свежих лошадей.
Сибирской лошадиной язвы не было три года; иначе по дороге к Охотску якуты теряют в лето от 5 до 7 тысяч лошадей.
Когда увязка подходила к концу, половина проводников отправилась для поимки лошадей. Сначала привели под седла смирных, как они называли, но ни одна из них не могла терпеть русского духа. Лошади фыркали, храпели, били передом и задом, вырывали столбы, к которым были привязаны. Меня, кавказского ездока, это не беспокоило, но господа приказчики, ревельские уроженцы, только что из-под матушкина крылышка, очистили носы. А дамы?.. Об них нельзя же всего рассказывать. Кончилось тем, что все подчинились необходимости.
Приступили к накладке вьюков. На каждую лошадь наложили по толстому соломенному потнику, потом подтянули небольшое седло, состоящее из трех дуг; средняя дуга составляется из двух особых отсеков, концы которых выдаются на 2 вершка выше седла, образуя между собой подобие буквы V; на эти рожки надеваются вьюки, обвязанные ремнями: вьюк с правой стороны на рожок левой и обратно. Десять лошадей связывались вместе хвостами. Невозможно выразить того, что они делали для освобождения от наложенной тяжести. Многие сбрасывали ящики, били их ногами и, высвободясь, убегали в горы. Около 4 часов за полдень кое-как устроились. Отслужили молебен «в путь шествующим»; вьюки тронулись, а за ними и мы. В полуверсте от места отправы разлив Лены, выступившей в этом месте из берегов, представил первый и довольно глубокий брод. Лошади в воде шли одна за другой, осторожно рассчитывая каждый шаг, но по дороге куст или малейший шорох пугал весь караван.
Согрешу против совести, введу в заблуждение читателя или доверчивого путника, назвав Охотский путь дорогой. Путь — слово неопределенное, означающее направление сообщения страны с страною. Просеки сажени в полторы, сделанные во время оно по лесу, или заросли, или закиданы поперек сгнившим на корне лесом, или оставлены караванами по причине топей; тропинки, прокладываемые ежегодно транспортом, змеятся по всему направлению к Охотску, и чтоб не сбиться с пути и не заехать в якутские улусы, расположенные близ пути от Якутска до реки Алдан, в иных местах чья-то благодетельная рука наложила на близрастущие деревья зарезы или зарубы.
Расстояния до Охотска считается 1000 семисотсаженных верст (= 1400 ныне принятым). На четыре версты с кудрявой надписью, кто и в каком году их ставил, наехал я на пути до Алдана; одну встретил у Удомокрестовской станции. Первые гласят, что поставлены в 1752 и 1756 годах, а последняя в 1769. В некоторых местах еще попадаются древние столбы; это столбы тщеславия: на них выписано, кто и когда поправлял дорогу. Проехав 15 верст[367], караван наш остановился для ночлега на берегу довольно большого озера. Путь лежит от ярмарки сосновым и лиственничным лесом, близ дороги попадается мелкий березник. Около палаток собралось множество якутов из ближних наслегов: женщины приходили со сливками и сметаной, мужчины приносили уток и говядины, но большая часть являлась с пустыми руками, в надежде получить листок табака или напиться задаром чая. Узнав, что в транспорте находится священник, один якут пожелал окрестить недавно родившегося сына. На другой день в 7 часов утра на берегу прозрачного озера, при всех нас, в виду большой толпы окружных жителей, совершилось высокое таинство крещения. Некоторые из якутов в возрасте принимают таинства покаяния и причащения, но это случайно, при встречах со священниками, которые ежегодно посылаются из областного города по якутским наслегам. Якуты, не имея способов к наставлению в высоких правилах христианской религии, остаются при выполнении некоторых только внешних обрядов.
Чтоб не быть помехой транспорту, я с первого дня расположился ехать верстах в двух впереди. Это доставило нам часа два для отдыха и обеда, потому что караван идет тише, но не останавливается до места ночлега.
Якуты при остановке на ночь дают лошадям выстаиваться, так что в первые дни пути пускают на корм часа на два, не более.
Это делается с опыту: у кормленых лошадей пухнут спины. До Алдана, чтоб лошади не разошлись по улусам, их треножат, но это не помешало одной уйти или быть украденной с первого ночлега. 5 июня день был прекрасный, толокнянка и незабудки в цвете, тропинки сухи, проехали около 30 верст. Ввечеру при сходе с лошадей некоторые шатались, садясь на мягкую мураву, украдкой поправляли платье, и это было поводом к шуткам между молодежью.
Совсем в противном расположении духа встали мы на другой день. Из нависших облаков сеяло мелким дождем, «бусой», по сибирскому наречию; небо, завешенное серой пеленой отделяющихся от земли паров, слилось с ближайшим лесом. Не отъехали с версту, как разорвались тучи и полило дождем, который в пять минут не оставил бы на нас сухой нитки, если бы мы заранее не обеспечили себя приличной одеждой. Такая одежда необходима для каждого по Охотскому пути и состоит из плаща и башлыка непромокаемой материи; впрочем, достаточно охраняет плащ из ровного коленкора или фламского полотна, пропитанный олифой. На ногах нужно иметь якутские сапоги, называемые сары: шитые из коневой шкуры, они мягки и не пропускают воды. Охотские длинные сары[368], столько полезные в бродах, предпочитаются по их прочности. Цена якутским от 3 до 10, но охотские менее 25 руб. нельзя найти.
Мой Буцефал, пугаясь раздувавшегося от ветра и езды большого воротника, вынудил меня ехать в фризовом сюртуке. Тропинки от дождя сделались скользкими; постоянно выбиваемые копытами, они лежат ниже прилегающих к ним мест; дождевая вода, скопливась, бежит по ним ручьями и в низких местах образует глубокие лужи. За целый день с трудом проехали около 25 верст, радуясь случаю, приведшему нас для обсушки в юрту богатого якута Алексея Неустроева.
Зимние юрты якутов, проживающих до Алдана, похожи на наши избы, без пола и потолка; сруб выводится накось, сужаясь к крыше. Посреди юрты стоит открытый камин с прямой трубой; эти камины вроде тех, которые делаются в ханах у персиян наших закавказских провинций. Передний угол и часть противоположной дверям стены занимаются образами, под которыми развешивают занавесы различных цветных материй. От образов, по протяжению трех стен, идут широкие лавки, устилаемые сеном. Столы и стулья домашнего изделия отделываются с некоторым вкусом резьбой. Хозяин, лет семидесяти, угощал нас говядиной, рыбой и сливками, отказывался от всякой платы, но намекал на чай, сахар и водку. Такой способ продажи обошелся ему вдвое выгоднее. На другой день поутру сам Неустроев, стоя перед образами, читал громко молитвы исковерканным русским языком: семья его крестилась в отдалении. В продолжение моего пути в Охотск это единственный случай, в который мне пришлось видеть якутов, молящихся стоя; вообще они молятся сидя, и то как бы нарочито показывая проезжающему свою приверженность к христианской религии, а вместе с тем и некоторую образованность. Неустроев считается в числе богатейших якутов: он ведет торги тысяч на десять в год. Таковы ли были прежние времена!
С 7-го по 16-е непрерывные дожди сделали дорогу непроходимой. Лошади тонули в грязи, накалывались на пни и лесины; проводники ели павших; подрядчик или приказчик транспорта замещали убылых лошадей свежими, выменивая или покупая у окольных якутов, — и таким образом караван наш тихо, но все же подвигался вперед. Общее направление пути до реки Амга лежит к северу и северо-востоку, через тундру и болота, по скатам холмов к озерам, которые тянутся непрерываемой нитью одно за другим, отделяясь в иных местах перешейками не более 15 сажен шириной. Многие из этих озер, образуя естественные бассейны скопления снеговой и дождевой воды, высыхая летом, представляют якутам тучные сенокосы и пастбища; в других, как в Тюгюлю, Чуропче, водится мелкая озерная рыба; некоторые соединяются между собой небольшими протоками или речками, Таттой, Лебегынью и другими. Лебегынь, шириной в обыкновенное время не более 5 сажен, при глубине 11/2 фут, от необыкновенных дождей нынешнего лета поднялась так, что затопила станцию, залила мост и при переправе разлилась до 50 сажен. Прошедшему перед нами транспорту купца Шилова мы были обязаны небольшим плотом, на котором перевезли вьюки, иначе простояли бы лишний день за работой. Гати, или так называемые здесь мосты, транспорты объезжают целиком по болотам. Эти мосты, длиной иные до 3 верст, состоят из тонких неочищенных от коры и неотесанных жердей, настланных на другие продольные жерди и сбитых деревянными гвоздями или нагелями.
Верстах в 10 не доезжая Амги, начинает попадаться мелкий сосновый лес; я наехал на три белых гриба, что в здешних местах редкость. Перевоз через реку состоит из одной лодки, подымающей по восемь вьюков, то есть по 40 пудов; берега частью глинистого, частью песчаного сложения; ниже перевоза в версте правый берег обставлен крутыми обнаженными утесами, по-видимому, глинисто-сланцеватого образования; русло каменисто; течение на месте перевоза простирается до 8 верст в час, но это, кажется, от необыкновенной прибыли воды; ширина реки до 75 сажен.
Здесь уместно упомянуть о памятниках, попадающихся по дороге до Алдана; они состоят из деревянных столбов, с различными украшениями и вычурными надписями. Ставятся русскими проезжающими и якутами во славу своего имени, большей частью на местах ночлегов. Примечательнейший памятник такого рода поставлен якутским князцем Пономаревым. Памятник состоит из трех столбов, поставленных в линию в некотором один от другого расстоянии, при дороге, не доезжая 7 верст до перевоза через реку Амга. Вот надписи с точным соблюдением правописания:
На первом столбе: «Сей столб поста, князец И. Пономарев. 1831 г. мая 24 дня».
На втором: «Староста И. Пономарев».
На третьем:
Усердие необразованного человека и высота мысли, дурно выраженной, удержат критика.
От Амги до речки Ноха считается 65 верст; сложение земли глинистое, местами песчаное; направление дороги к северо-востоку, озера попадаются реже. На свете можно ко всему привыкнуть, и мы привыкли к езде по волнам застывающей грязи. Вдруг необыкновенное происшествие повергло наш караван в общее уныние.
Утро 15 июня обещало прекрасный день. Проводники только что встали, развели огни перед каждой палаткой для чайников, а сами принялись за роскошный завтрак — лошадину доставшуюся им за день. Девочка 12 лет с братом по 11 году находившиеся на попечении священника, проснувшись, вышли из палатки побегать по цветистому лугу Промочив ноги утренней росой, девочка подошла к огню обсушиться, но, по несчастью, заговорясь с братом, не приметила, что на ней загорелось платье. Брат первый закричал сестре: «Ты горишь», та испугалась, побежала и пламя быстро обхватило ее. Якуты с большим трудом поймали испуганную девочку и, к большому несчастью, горевшее платье залили водой. Можно себе представить положение священника и его жены: они совершенно потерялись. Я спал. Узнав об этом происшествии спустя более получаса, приказал обложить все обожженные места хлопчатой бумагой. У девочки обнаружились признаки горячки. Тетушка дала мне на дорогу, для отвращения всех недугов, каких-то — по-деревенски маркеловских — лепешечек: я употребил их в дело, разумеется не с большой верой; бред девочки уменьшился, но мало было надежды на сохранение ее жизни. Происшествие это случилось за 15 верст до р. Ноха; оставаться на месте было невозможно. Я настоял, чтобы была сделана качка, в которой Маша (так звали девочку) прибыла к перевозу, приметно успокоившись; но нанятый якут отказался вести далее качку, отзываясь тем, что по причине грязи он не может отвечать за безопасность в ней лежащей больной.
Качки состоят из двух длинных жердей или оглобель, прикрепляемых ремнями к двум лошадям, следующим одна за другой. Около середины этих продольных жердей кладутся две перекладины, перевязываемые ремнями, образуя род морской койки; в переплетенное пространство кладется постель и сажается больной. Из такого описания качки и по особой трусости якутских лошадей видно, что они не безопасны.
Речка Ноха не шире 10 сажен, с крутыми и топкими берегами. Не знаю, почему не сделают через нее моста, тем более что она никогда из берегов не выходит. Перевоз состоит из двух лодок, подымающих по четыре вьюка. Сколько времени потеряет купеческий транспорт, если случится с ним несчастье сойтись с другим или разом вместе с несколькими караванами.
Прошло десять дней со дня отправы, и мы отъехали всего 310 верст. Я должен был спешить и потому отделился. Взяв с собой двух мореходов, денщика и в провожатые одного якута, 16-го оставил караван. Вечером для ночлега расположился на берегу величественного Алдана. Дорога к станции выходит на левый берег реки, версты за две ниже перевоза. Эти две версты сухой, битой дороги, окраенной с одной стороны водой, а с другой — роскошным цветником роз, полевых жасминов, фиалок и других распустившихся цветов, представились мне чем-то очаровательным. Я не ожидал встретить в этой части Сибири такой богатой растительности.
Алдан вытекает из Яблоневого хребта, — и после Лены самая большая река из протекающих по Якутской области. В нее впадают все внутренние речки области, начиная от Амги до Удомокрестовской. Алдан своими крутыми, лесистыми берегами, своим каменистым ложем, цветом своей воды много походит на Лену. При перевозе течет одним руслом, шириной около 300 сажен. Казаки содержат перевоз, плата — 30 копеек с вьюка, лошади или человека. Одна часть из выручаемой суммы поступает им, а две в казну. В гребле употребляются якуты. На моем карбасе случился казак, худо понимающий по-русски. Карбасы одной конструкции с судами, в которых перевозят скот из Ораниенбаума в Кронштадт, только несколько менее и без мачты, лошадей ставится по 27, тяжести помещается до 250 пудов. Строятся в Якутске, спускаются вниз по течению Лены к устью Алдана и потом до перевоза тянутся бечевой. От перевоза до устья Алдана считается 400 верст. В одно лето редко удавалось привести новый карбас из Якутска. Гораздо было бы выгоднее строить на берегу Алдана: строевого леса много, стоило бы прислать плотника, знающего свое дело.
Перевоз по быстрине и ширине реки затруднителен. Суда, чтоб попасть к назначенному месту, затягиваются вверх против течения людьми и потом спускаются к перевозу; в этой операции проходит до двух часов, так что в день один карбас не делает более двух, много трех концов взад и вперед. Притом с естественными трудностями крепко соединена лень казаков-перевозчиков, которые твердо уверены, что рано ли, поздно ли, но ни один вьюк не минет их перевоза. Чего бы, казалось, стоило употребить лошадь при затягивании судна вверх против течения? «Да как можно, этого не бывало прежде». И вот со мной на Алданском перевозе сошлось пять транспортов в числе 4000 лошадей и 2000 пудов клади. Последний из прибывших транспортов сколько напрасно потеряет благоприятного времени. Но расчет верен: все они достигнут места назначения — Охотска, все продадут свои товары, с одинаковыми барышами; куда ж торопиться? Таков еще дух торговли в большей части русских.
Станционный смотритель, старик лет под 70, поселившийся здесь с 1810 года, показывал мне огород. В нем растет морковь, редька, репа, огурцы и прочие огородные произведения, капуста вьется большими вилками (кочнами). Церквей нет до Охотска. Что иное, как не религия может надежнее вести к образованию диких племен; теперь якуты пренебрегают знанием русского языка, напротив, тогда старались бы его изучать для собственной пользы. Я слыхал, что предположена постройка 40 церквей по Якутской области. Дай бог, чтоб это спасительное предприятие скорее было приведено в исполнение.
За четверть версты от правого берега Алдана начинается непрерывное болото до речки Торо-урях («Поперечной»).
Мост через речку Торо-урях снесен, и мы перебрались вброд. На ночлеге в первый раз появились комары и москиты в такой силе, что все вынуждены были укрыться в волосяные сетки, которыми нарочно запаслись в Иркутске.
18 июня. От четырех дней ведра тропинки подсохли; с левого берега Белой («Тылках»), через которую мы переправились в полдень, страна принимает иной вид, болот и озер не приметно, почва становится каменистой. Белая при переправе шириной до 70 сажен, течение до 13 верст в час, вода светла, русло каменисто, берега усеяны валунами различных цветов и пород, между которыми попадается много зерен кварца и розового порфира. Белая считается в числе золотоносных рек по приискам, кажется с 1833 года, купца Баснина. 19-го ночевали на станции Чернолесской, проехав 44 версты. Дорога выходит несколько раз на берег Белой, которая величаво протекает одним руслом под самой станцией, но выше и ниже раздробляется на многие протоки.
Не доезжая 22 верст до Чернолесской станции лежит на пути горный хребет, называемый Силлях. В иных местах тропинки пролегают по краям утесов, спускающихся отвесно к реке: по скатам гор видно много кедрового кустарника и багульника в цвете. В этот день мы девять раз переправились вброд через различные протоки, стремящиеся с высей гор в Белую.
За 18 верст по ту сторону Чернолесской станции начинается собственно горная страна, образуемая отраслями Станового хребта, отроги которого тянутся на северо-восток к Чукотскому мысу. Путь уклоняется к югу, переходит на берега горного потока Кункуй-Самаа, протекающего извилинами в узких глубоких долинах, обставленных горами, в иных местах представляющими голые утесы, в других поросшие лиственницей. До Чаг-Дальского хребта, на расстоянии 14 верст, мы переезжали вброд проток Кункуй-Самаа двадцать пять раз, не считая мелких разливов Путь через хребет Чаг-Даль идет крутой спиралью, спуск довольно полог и болотист. Из растений видны кедровые кустарники, образующие своими симметрично раскинутыми ветвями опрокинутые купола. Никогда не зреющие орехи составляют вкусную пищу жителя этой страны, обоготворяемого якутами медведя.
За Чаг-Дальским хребтом почва горно-каменных пород переходит в известковые и сланцевые: гранитных не видно. Путь продолжает извиваться по узким долинам, опустошаемым наводнениями протоков Чохона, Итабыт и Барыбыл. Виды дики и унылы. Кроме неба и утесов, нет предмета, на котором бы остановился взор путешественника; на некоторых почти неприступных пиках виднеются кресты, поставленные проезжающими; но с вершины горного хребта, через который пролегает Нюно-Хана, Охотский путь, отстоящий от Чаг-Дальского в 45 верстах, вид великолепен. Окружные горы кажутся небольшими холмиками. Воздух ощутимо реже. Проток Кыты-Кыламы берет свое начало на вершине Нюно-Хана; тропинки переходят верст на 30 с берега на берег этого быстрого протока, потом, пересекая речку Сарды, входят в узкое ущелье гор черного сланцевого аспида, обгибают через так называемые Семь хребтов — Сетты-Давак — и протягиваются, извиваясь, по узкой каменистой долине, наполненной кругляками известкового сложения, до станции Аллах-Юна, которая расположена при речке того же названия в довольно обширном разлоге гор.
Общий вид страны от Чернолесской станции до Аллах-Юна горист и не представляет удобных мест для водворения оседлого жительства; не видно хороших лугов для продовольствия лошадей. Проходящие транспорты довольствуются, и то не везде, небольшими клочками земли, производящей скудную, редкую траву. Все такие лоскутки известны проводникам, и если они в пору остановки на ночлег наедут на истребленный передовыми транспортами лужок, то вынуждены бывают ехать несколько верст вперед.
24-го. На станции, освежась после семидневного поста молоком, переправились через речку Аллах-Юна в двух плохих лодках и, отъехав 7 верст, остановились на ночлег для отдохновения лошадей на берегу небольшого озера, из которого кочующие поблизости якуты наловили нам мелких карасей.
Далее верст на 18 путь идет по довольно болотистой долине, потом выходит на правый берег Анчи, которым и следует, отдаляясь местами в горы, до самой переправы на левый берег. Перевоз состоит из двух небольших лодок, подымающих по четыре вьюка; перевозчики якуты. Река быстра и усеяна камнями: в засухи можно ее переезжать бродом с четверть версты выше перевоза; ширина до 40 сажен. Вода кажется черной, протекая по почве черного аспидного сложения.
На правом и левом берегу Анчи попадаются медвежьи ловушки, состоящие из трехугольного сруба: на сторожку, как в мышеловке, привешивают кусок мяса, и лакомый житель лесов, схватив кусок, бывает придавлен огромным брусом.
Долины от Анчи начинают мало-помалу расширяться, и путь, пролегающий в них, пересекается протоками Анчихан, Эрга-Талнах, Мосолох, Мускул, Кен-чайерб, Энча и Сыл-и-ябат и множеством других мелких потоков. К нашему счастью, стояла хорошая погода, иначе, в дождливое время, бывают случаи, что транспорты, остановившиеся на ночлег, затепливаются вышедшими из берегов ручьями, почему бывают вынуждены проводить дня по три и по неделе на делаемых нарочито подмостках, на которые складываются товары.
Протяжение страны до Удомокрестовской станции весьма возвышенно, что примечается обширными снежными долинами, через которые пролегает путь, направляющийся к югу и местами к юго-западу. Нет ничего унылее этих долин: перед вами снежное или, вернее, ледяное поле, обставленное обнаженными утесами черного аспида; приметно, что в былые годы таял снег, семена пали, вышли молодые побеги и замерзли. В так называемой Капитанской засеке никто из старожилов-путников не запомнит, чтоб когда-либо стаивал снег. Лед на ней толщиной до 2 сажен. Воды тающего на поверхности снега прорывают себе стоки, несутся в зеркальном русле, никогда не проникая до земли; но бывают случаи, — от необыкновенных дождей ледяное поле трескается и, носясь огромными глыбами, преграждает на некоторое время всякое сообщение. Главнейшее протяжение снежных долин от ONO к WSW.
Обнаженные наводнениями горных потоков три долины Кенчай примечательны по своему песку, содержащему слюдовидное золото. Честь такого открытия принадлежит мне по преимуществу, потому что, задремав, я полетел с лошади, запнувшейся за камень, и упал прямо лицом в такое сокровище. Взяв около 5 фунтов песку и привезя в Америку, не знал, что с ним делать, но провидение, умудряющее слепца, не оставило и меня без напутствия. Не будучи в состоянии целую неделю заняться чем-либо путным, я крупинка по крупинке выбрал 7 гранов золотистых частиц, из которых по расплавке посредством паяльной трубки и потом в плавильном горшке получил слюдистую окалину и 00 гран чистого золота; по арифметическим выкладкам можно доискаться, что когда столько-то фунтов песку дают столько-то гран золотистых частиц, равняющихся 0 гранов чистого золота, то 100 пудов песку дадут столько-то нулей. Вследствие таких выводов с достоверностью можно заключить, что открытое мной сокровище не стоит трудов при обработке, или, прямее, вовсе ничего не стоит, то есть = 0, или, что все то же самое, что я ничего не смыслю в этом деле.
Река Удом, или Удомокрестовская, имеет до 70 сажен ширины при перевозе под самой станцией, быстра, как Белая; цвет воды имеет молочный, впадает в Майну, а та — в Алдан. Казаки содержат перевоз. При станции находится ветхая часовня во имя Животворящего креста Господня.
От станции путь направляется более к востоку; хребты гор отдаляются, но положение страны холмисто; почва камениста. Речка Сись-кюль есть последняя, впадающая в бассейн Лены. Невысокий горный хребет Сись-кюль отделяет его от вод, впадающих в Охотское море. Горные речки Таллах-Толон и Балабушку переезжают вброд, но через Урак, протекающий при магазинах, можно бродом проехать только в таком случае, когда он не разлился от дождей, иначе должно дожидаться погоды. При Балабушке есть небольшой холм и видны развалины хижин. Рассказывают, что в этом холме находили драгоценные камни, но какие, — неизвестно. Я никаким исследованием не мог заняться, потому что около этого места 1 июля встретил эстафету, посланную из Охотска в Петербург с уведомлением о прибытии судна с мехами из Америки, того самого, которое следовало в мою команду. На берегу Урака провиантские хлебные магазины содержатся вахтером, заведывающим закупкой пушных товаров от бродячих тунгусов.
Все пространство лесов между обеими переправами через Урак наполнено медведями, которые за день до моего проезда растерзали за ночь 11 коров, гонимых в Охотск для гастрономических потребностей жителей. Остатки несъеденных жертв составили запасную провизию моего якута.
С левого берега Урака холмы теряются, и за 4 версты до станции Мэяты, или Меты, почва изменяется в песчаную и наносную.
Станция Мета расположена при реке Охота. Путь лежит на 16 верст по правому берегу, потом посредством перевоза переходит на левый и идет более или менее в его отдалении. В течение тридцати дней держась по 14 часов на лошади, в подобие буквы А, я весьма утомился и последние 44 версты желал сделать водой, но, не найдя при перевозе удобной лодки, вынужден был продолжать путь верхом, и 5 июля, проехав последнюю станцию Элань, стоящую в 7 верстах от Охотска, надеялся добраться до места, как совсем неожиданно около 4 часов за полдень, не доезжая 3 верст до города, встретился с товарищем по службе, возвращавшимся из колоний.
Не видевшись 12 лет со времени выпуска, как было не воротиться. Женатый, раздобревший, с кучей детей, он не мог ехать поспешно. И вот в тени ив разбиты две палатки, вскипела вода, душистая жидкость разлита прелестной ручкой, и посыпались с обеих… виноват, с трех сторон вопросы. Нужно ли описывать то, что не принадлежит собственно к описательной части пути в Охотск? и потому всю болтовню, продолжавшуюся через всю ночь, пропускаю. На другой день, напившись таким же порядком чая, вложив маленькую ножку в стремя, мы расстались, надолго ли, — неизвестно. А если навсегда? Мне от этого не будет ни тепло, ни холодно, — подумает, прочтя эти строки, мадам А; а мне…
Страна, прорезанная множеством протоков от Меты до города Охотска, есть, по всем признакам, завоевание земли от океана; На песчаной и глинисто-иловатой почве произрастают из деревьев одни ивы; сенокосы превосходны; повсюду раскиданы якутские юрты. На лугах пасутся лошади, пришедшие в Охотск с кладью. На Элани заметно несколько хорошеньких якутских головок на неопрятных туловищах. Сюда для разнообразия удовольствий собирается охотский beau monde, приезжая на собаках. В 31/2 верстах от Элани, при ручье Булгике, находится домик, прежний лазарет командира порта; при нем огород; далее, не доезжая 11/2 версты до вторичной переправы через Охоту и Кухтуй в город, простирается приморье, состоящее из солоноватой красно-глинистой почвы, трескающейся при засухах. Лошади с удовольствием грызли эту землю. Но вот открывается взморье.
Охотск бедно вытянулся в линию по низменной кошке, открылись два вооруженные судна: одно казенное, другое Российско-Американской компании. Я прискакал к берегу, соскочил с лошади, привязал на палку белый платок вместо сигнала, водрузил ее в песок, раскурил сигару, лег на брюхо около шеста, прямо против американской конторы, и предался размышлениям касательно будущей моей участи.
Не знаю, долго ли лежал в таком положении, как приметил, что вода подошла к моей бороде. Я догадался, что она идет на прилив, встал и вскоре увидел отделившееся от противоположного берега гребное судно; оно подошло, но оказалось, что было послано с пустыми бочками для наливки воды. Я послал якута на казенный перевоз, отстоящий от нас в полуверсте. Уложив на присланную лодку вещи и взгромоздясь на них, мы отправились, но на полпути были встречены прекрасной шлюпкой, посланной от конторы. Запоздалой честью я не заблагорассудил воспользоваться и, пристав к берегу, поступил на службу Российско-Американской компании.
Туманные впечатления о чем-то, носившиеся в голове, рассеялись при ласковом приеме г-на правителя конторы, дружеском расположении командира брига, которому, мимоходом сказать, я помешал при астрономических наблюдениях, и взгляде на щегольское вооружение брига, поступавшего в мое командование.
10 марта 1840 г.
Ново-Архангельск
Бриг «Охотск» в 1825 году куплен Российско-Американской компанией, и с тех пор ежегодно, без важных поправок, ходил в море, а с 1836 постоянно отряжается в Охотск с мехами; оттуда возвращается в Ново-Архангельск с товарами для колоний и вновь нанявшимися на службу компании промышленниками. В 1839-м бриг пришел к порту Охотск 26 июня. Каждый день этого месяца дорог Компании: случалось, что при позднем приходе судна меховые товары задерживались морозами за 1500 верст, не доходя Иркутска, и тогда доставка их обходилась без меры дороже того, что берется за сплав по Лене на особых судах.
По распоряжению г-на главного правителя колоний, бриг «Охотск» должен был поступить в команду офицера, вновь приехавшего на службу Компании в колониях, и потому 9 июля я снял бриг. Дождавшись почты, пришедшей 25-го числа, я сначала был задержан бумагами Охотской американской конторы до 9 августа, а потом противными ветрами до 14-го числа. На бриге было команды и пассажиров 55 человек и на 100 тысяч товаров, включая в это число 5 тысяч пиастров. Провизии было на 21/2 месяца, воды 750 ведер.
14 августа, при самом тихом ветре от NNW, в половине 11-го часа пополуночи, на полной воде, лоцман повел бриг за бар[369] с помощью буксира из четырех катеров; но при входе в устье неожиданным порывом от SW и зыбью с моря бриг остановило. Лоцман, надеясь на буксиры и выкинутые с брига весла, старался подойти к западному берегу, но тронувшимся на отлив течением наваливало бриг на восточную отмель, или лайду. Времени терять было нечего; тотчас отдали плехт[370]на глубине 9 футов 3 дюйма. Бриг сидел на ровный киль 8 футов 2 дюйма, и при начале отлива его поколачивало. На половинной воде мы сидели плотно, а при совершенном отливе остались на суше.
Для моряка нет печальней зрелища — видеть совсем обсохшим вооруженное судно. К счастью, в Охотске мало моряков, а на берегу было кому и пожалеть и потолковать. Мы принялись за дело. Бриг стоял прямо, углубясь в намывшуюся под него дресву на 21/2 фута. Кинутый плехт подняли на руки, перенесли на подошедший катер и с катера завезли на фарватер. Осмотри подводную часть и не найдя ни одного листа меди оторванным, я остался спокоен. Тут понаехали гости: кто на руках служителей, кто верхом, посоветовать, потужить и попить. Тронувшаяся на прибыль вода очистила бриг. Канат завезенного якоря вытянули втугую. Усилившееся течение произвело ужасную толчею. В 9 часов на половинкой воде приливом положило бриг на противную сторону, почти русленями. Люки были заколочены, порта открыты; силой течения сталкивало на фарватер; заплесков на бриг не было. Штиль совершенный. Нельзя было знать истинную воду под бригом, потому что намытую дресву при отливе вымывало приливом; наконец, в половине 10-го часа бриг еще прикрепило, приподняло, размахнуло на другую сторону и после трех сильных махов снесло на глубину. Всякое другое судно, на котором не столь бы туго был вытянут такелаж, могло бы потерять рангоут[371].
В течение шестичасового моего пребывания на морском дне вот собранные замечания:
Несмотря на все географии, в которых сказано, что г. Охотск расположен при реке Охота, город находится на узкой отмели, или кошке, возвышенной от поверхности моря сажени на 4, омываемой от северо-востока, востока, юга и юго-запада Охотским морем, а от прочих румбов, или со стороны берега, рекой Кухтуй. Перемещение города последовало в 1815 году, и, вероятно, известие об этом не успело еще дойти до издателей географии, а как ныне поговаривают, что город опять переселится на Охоту, то за путешествиями каждого городка Сибири не угонишься, и в географии смело можно считать Охотск на прежнем месте[372].
Река Кухтуй, протекая от севера под самым городом, поворачивает к западу и, обтекая всю кошку, при самом впадении в море, в расстоянии 2 верст от города, соединяется с Охотой. Устье обеих рек не шире двух кабельтовых. На мысу кошки, принадлежащей городу, расположена контора Российско-Американской компании, а на противоположном берегу видны развалины старого порта: фарватер в устье, не шире 3/4 кабельтова, идет вплоть к этому берегу, называемому западным, или правым.
Бриг обсох при самом входе в устье, на лайде[373], состоящей из продолжения городовой кошки, в расстоянии от фарватера сажен на 40. К югу тянулась та же лайда до самого бара, в иных местах обсохшая при отливе, в других неглубоко покрытая водой. В отлив, на выходе из устья в море, оказались еще две лайды: одна к юго-востоку от последнего мыса правого берега, а другая среди самого устья. Фарватер идет между этими двумя лайдами. От средней, в расстоянии трех кабельтовых, лежит бар, или главнейшая отмель. На баре на отливе, при утреннем измерении, было 21/2 фута, прибыло воды приливом 121/4 фута; следовательно, в момент полной воды — 143/4 фута[374], то есть почти вдвое против того, что сидел бриг; при всем том, при попытке нашей к выходу, от легкой, но постоянной зыби с моря на 15 футах бриг касался грунта.
Положение фарватера на выходе изменяется[375], а потому для прохода судов между отмелями ставятся на правом берегу два шеста со знаками, которые при проходе бара необходимо держать на створе Само собой разумеется, что при охотских, часто случающихся туманах за полмили нельзя различить никаких знаков, а как не вычислен прикладной час момента полной воды, то при всех непредвиденных обстоятельствах, возможных с подходящим с моря судном, остается в ожидании лоцмана держаться под парусами или встать на якорь против устья, на глубине не менее 7 сажен, теряя в обоих случаях благоприятные обстоятельства для входа в устье[376]. Предоставляю судить об опасности, которой подвергается судно, стоя на якоре на открытом рейде при жестоких господствующих ветрах от SO и течения от NO к SW. Выпустив канат, не отрадно вступать под паруса судам, назначаемым для перевозки товаров.
Знакомые с приливами морей поймут мое положение от начала отлива до времени схода брига на вольную воду. Конечно, в этом происшествии я умывал руки; но начать так свою службу в Компании было как-то неприятно, притом и положение брига было опасным. Это не то что в Каспийском море — «идешь всеми парусами прямо на мель, плотно становишься и дожидаешься спокойно прибыли воды с моря», напротив, здесь свежей ветер, — и бриг мог быть смят, уничтожен буруном. Со мной случай был из обыкновеннейших. В бумагах Охотского архива и в памяти жителей сохранилось не одно крушение на самом баре.
Здесь, полагаю, место объяснить, что самый благополучный выход судна в море сопряжен с большими затруднениями и опасностями; во-первых, нужно дождаться больших вод, что, как известно, случается в новолуние и полнолуние; но и при этом обстоятельстве без штиля или попутного ветра нет возможности выйти в море; ни на какие буксиры надеяться нельзя, а по естественному расположению устья и бара попутными ветрами могут быть только от румбов между севером и западом, весьма редкие в Охотске во все продолжение летних месяцев[377].
Можно видеть по многим журналам, что судно, совершенно готовое к выходу в море, задерживается противными ветрами недели по две и по месяцу. Пароход устранил бы эти неудобства и опасности и, как мне сказывали, обещан правительством. Так по Сибири правительство: всюду показывает образцы полезного, между тем как все выгоды таких учреждений обращаются к немногому числу людей, величающихся купцами; но можно ли признать в этом почетном сословии тех людей, которые в Иркутске при огромных капиталах, доставшихся им по наследству, торгуют на третью его долю, а остальные две трети держат в ломбарде, и когда неожиданно случится нужда в деньгах для какой-либо мелочной спекуляции, то по недостатку времени для получения из столицы занимают на скорую руку, с платой по 20 % и более, или тех, которые в 20 лет торговли в Охотске из ничего умели составить себе капиталы до миллиона рублей и по неделе лежат на кошке у устья против судна, нагруженного их товарами, в полном смысле сидя у моря и ожидая погоды, — вычисляя от скуки, какой получают убыток оттого, что судно, задерживаемое противными ветрами, не успеет прийти в свое время к назначенному месту. Попробуйте предложить им пароход; услышите в ответ: «И, батюшка, пароходов не было в то время, как мы торговать начали, а барыши были славные». Спросите, случалось ли терять от аварии или кораблекрушения. Тут начнется целая рацея[378] происшествий с 800-х годов, случившихся в их глазах с судами, потерпевшими крушение на баре и не исполнившими данных назначений. Но убытки одного года наверстывались барышами других лет. Торговец богател. Чего же больше?..
В заключение привожу статистический вывод: в Охотске выпивают в год 100 дюжин шампанского вдовы Клико и Моэта. В продаже, во время ярмарки, 25 рублей бутылка; зимой — 30 и 35 рублей.
Для Охотского порта пароход в 20 сил был бы весьма достаточен; но как должно предположить, что по сырости леса кузов парохода углубится более надлежащего, то 24 сил — удовлетворит всем потребностям. Та же машина могла бы быть приспособлена к пилке досок.
По сходе брига на вольную воду я не заметил особенной прибыли воды в льяле, а потому решился, нисколько не медля, идти в море. Лоцман колебался вести бриг ночью через бар, но присланный от начальника Охотского порта кондуктор помог моему нетерпению. Створы осветили фонарями и при тихом северном ветре, с помощью буксиров, в полночь на 15-е число миновали бар. Отпусти лоцманов, по условию с факторией, в знак того, что иду в море, выпалил две пушки, поставил все паруса и взял надлежащий курс. Ночь была редкая в этом море. После утренних тяжких забот безоблачность неба, блик звезд, свет полной луны, попутный ветер — все невольно призывало каждого к благодарению вседержителя. Поутру, после осмотра команды, совершено общее моление, и так как в это число празднуется Успение Пресвятой Богородицы, то команда была уволена от всех побочных работ.
Морской путь однообразен, если нет способов заняться предметами естественных наук, и потому избавляю читателя от скучных выписок из морского журнала: «что в такой-то день дул такой-то ветер»; или: «сего числа видели пингвинов, топорков, глупышей» и тому подобного вздора[379].
Из трех обсерваций полуденных высот 15, 16 и 17 августа и выведенных по хронометрам долгот мы видели, что в каждые сутки течением относило нас миль на 6 к северо-востоку. По сведениям, полученным мной от офицеров Российско-Американской компании и служащих в Охотске, течение в этом море направляется к юго-западу, то есть на противный румб. Сначала это меня несколько озадачивало, тем более что счислимый пункт судна, который должен быть всегда несколько впереди истинного, с первых суток стал оказываться позади пункта, определяемого по хронометрам; но не верить хронометрам было бы не верить своим неоднократным наблюдениям над ними. Очень вероятно, что близ берегов течение моря разделяется на две струи, и одна из них следует к NO в Пенжинскую губу, а другая — из нее по направлению Охотского моря. На третьи сутки я был в 150 милях от Охотска и скорее должен бы был подчиниться морскому течению. Некоторые командиры судов заметили также NO течение, но жалко, что нет ничего определительного, когда, и в какое время года, и при каких ветрах и обстоятельствах примечено ими это течение.
16 августа, минутами 30 выше параллели острова Св. Ионы, захватил нас крепкий SO, превратившийся в ундерзейль[380].
Волнением валяло бриг немилосердно. Я лег в дрейф под зарифленными грот-марселем и бизанью. По счислению, на которое можно положиться, имея обсервацию 17-го числа, при двух хороших хронометрах, за неделю перед тем выверенных, бриг находился во 100 милях от острова Св. Ионы, положенного на карте Депо по определению капитана Крузенштерна, и только в 13 от того же острова, по карте адмирала Сарычева. Несмотря на пасмурность дня, по горизонту можно бы было усмотреть за 20 миль такой остров, как Св. Ионы, имеющий до 1200 фут высоты от поверхности моря. Острова не было видно, но множество появившихся птиц, направлявших свой полет к западу, и ныряющие вкруг судна сивучи довольно убедительно доказывали близость берега. Может быть, что, кроме острова, определенного капитаном Крузенштерном, находятся от него к востоку другие острова или камни. По слухам, некоторые из охотских транспортов находили случайно на острова; командиры съезжали на них с самоварами, но, руководствуясь одним счислением, сами не могли дознать обстоятельно, принесло ли их течением или противными ветрами к острову Св. Ионы или нашли на какой другой остров. Вообще, рассказы об островах Св. Ионы темны и сбивчивы, как будто они кочуют от W долготы 216° до 213°. Один благой совет — держать от них дальше.
С 21 августа мы могли держать по курсу. К полудню 24-го проплыли 400 миль, но тут ветер, поступательно обойдя картушку компаса от ONO к S, сделался опять противным. От Курильской гряды мы находились в 120 милях. Познакомясь с качествами брига, увидя, что в галфвинд[381], при волнении, он имеет от 1/2 до 1 румба дрейфу, я отложил всю надежду на лавировку, стараясь сколь возможно пользоваться каждой переменой ветра. Так, 30 августа ветер, перейдя в NO четверть, допустил нас к гряде. При ясной погоде, в полдень, по обсервациям определено место в широте 50°11′, долготе 205°43′30″ W. В Охотске от лейтенанта Машина я слышал, что остров Онекотан лежит по карте капитана Головкина восточнее[382] своего настоящего места. Пеленги, взятые мной в полдень, подтверждали сказанное, но как ветер зашел к осту и скрепчал, то подробнейший обзор пролива я должен был оставить до другого времени.
Южные ветры омыли новорожденную луну, северо-восточные, разогнав туманы, выказали ее рожки, и с полночи на 3 сентября при переходе ветра к SW я лег к проливу. Великолепна, но уныла картина островов Четвертого пролива: ни малейшего признака жизни, всюду одно разрушение. В разлогах гор виднеется снег, вероятно не стаявший во все лето. Миль за 30 от острова Маканруши стали попадаться плоты морской капусты и струи течения.
…Держась под грядой с 30 августа по 2 сентября выше параллели Пикафус, я заметил, что течением относило нас к NO в каждые сутки по 5 миль; когда же спустился к параллели острова Маканруши, то стало приметно SW течение. Так и должно быть: прилив, идя в Онекотанский пролив, разделяется островами Ширинкой и Маканруши на три струи. Судно, попавшее в среднюю струю, само собой вынесет из пролива, но если оно попадет в правую или левую, то будет снесено к островам. На восточной стороне Курильской гряды от естественного положения островов от NO к SW течение идет также по этому направлению; напротив, в Великом Восточном океане милях во 100 от гряды островов течение, кажется, изменяется периодически, потому что мне говорили о SW течении океана, а я в своем плавании нашел направление течения к N; капитан Крузенштерн, идя около тех же чисел в Камчатку, заметил также течение к северу.
Скажу в заключение: судну Российско-Американской компании, идущему в Охотск или обратно, некогда заняться настоящим определением Курильских островов, из которых, как слышно, многие положены на карту неверно. Каждый командир судна, имея в виду 3000 миль плавания, боится потерять попутный ветер, замечает ошибки в положении островов, берет их в расчет к своим плаваниям; но по совестливости, — и иногда излишней, — не хочет утвердить истинного положения определенного им пункта, не будучи уверен в точности определений по хронометрам[383]. Так и мое дело: указать на погрешности в предостережение собратьям, но истинного определения острова Онекотан в плавание нынешнего года я вывести не могу, потому что через меридиан его проходил ночью[384].
От Курильской гряды 13 дней сряду ветер держался между W и N. Мы быстро переменяли свое место и до полудня 16 сентября сделали 1716 миль (3004 верст), то есть почти две трети пути через Великий океан.
17-го и 18-го ветер отдыхал: в эти два дня мы сделали не более 40 миль по курсу. С полуночи на 19-е задул опять из NW четверти и в 6 дней перенес нас на 725 миль. Находясь севернее мнимых островов Зосимы и Савватия, я не уносился мечтами открытий. Морских птиц видели изредка. Время клонилось к новолунию; небо покрывалось тучами, a SO ветр обещал дождливую погоду. Так и случилось. В полдень 24 сентября по свежести ветра и сильному волнению вынуждены были лечь в дрейф; дождь лил ливнем, но при переходе ветра к юго-западу прояснело. Спустясь по курсу, я мог удобно проверять по теориям физиков теорию волн, которые, за нами вставая горами, поднимали легко бриг на свои вершины, а впереди казались гладким полем. В продолжение дождя собрали около 30 ведр воды, и как наливаемая из Охоты скоро портится, то команда с охотой употребляла дождевую воду для варки пищи и чая.
27 сентября в 75 милях от мыса Эчкомб встретил нас северный ветер; нам оставалось созерцать природу, и эта природа была великолепна; днем горы северо-западного берега Америки казали нам свои снежные вершины; ночью столбы северного сияния, быстро пробегая пространство от северо-востока к западу, в грозном величии приветствовали наше приближение. По приметам ожидали восточных ветров, но он, смягчась, отошел к западу.
1 октября в 6 часов вечера мы были в 15 милях от мыса Эчкомб; видели острова, прилежащие бухте, и казалось, что с рассветом окончим плавание, но не так определено было свыше. Северным ветром мы скоро были выбиты из парусов и в 3 дня отнесены на 90 миль с лишком. Конечно, мне, как новичку в этих морях, полезно было приглядеться к берегам, которые при северном ветре всегда очищаются от облаков и туманов, но как командира судна — заботило продовольствие команды водой.
Во весь наш путь каждый из нас довольствовался весьма умеренной порцией — по 3 бутылки на человека на варку пищи, питье и чай, но тут, имея в остатке всего 160 ведер и не видя никаких благоприятных обстоятельств к скорому приходу, надобно было помышлять еще об убавке, затем что я твердо решился держаться под берегом, хотя бы пришлось раздавать по одной бутылке воды на человека[385]. Из 55 человек команды во все плавание я не имел больных, но с убавкой порции воды, при наступивших холодах[386], могли бы вдруг открыться болезни, тем более, что по сырому климату чай есть первая потребность здешних матросов. Я медлил 3 дня, но с вечера 4 октября вынужден был отдать приказ: довольствовать каждого человека двумя бутылками.
К полуночи на 5-е стихло: с двух часов повеял легкий OSO, неотрадный в здешнем море, сопровождающийся пасмурностью и дождями. К утру засвежело; продолжительный крепкий N, очистя берега от туманов, способствовал и юго-восточному дуть при ясной погоде. Мы держали бейдевинд под всеми парусами и в полдень по обсервациям находились в 50 милях от мыса Эчкомб. Гора всплыла на горизонт гораздо прежде, и чистая ее вершина обещала продолжение ясной погоды; это решило меня идти в залив ночью. В полночь на 6 октября проходили траверз мыса. Луна села, ветер упал, и на меридиане острова Биорка мы заштилели: остров Св. Лазаря сливался с горою Эчкомб; до свету оставалось 6 часов, положение было незавидное. Вот почему.
Ситхинский залив, несмотря на общность верности своего положения на частной карте Депо, представится совсем в ином виде мореплавателю, подходящему первый раз к его берегам. На карте Ситхинская бухта имеет вид залива, между тем как в самой вещи это есть открытая бухта, имеющая при входе между островом Биорка и мысом Эчкомб 12 миль ширины и 131/2 миль длины, или глубины. В самой глубине этой бухты рассыпано несколько поросших лесом скалистых островков, между которыми находятся три прохода к селению: каждый из фарватеров усеян более или менее подводными камнями. Не доходя островков, находящихся в бухте, встречаются на пути остров Лазаря и небольшие островки, или, вернее, голые надводные камни Вицкари и Куличек.
Доселе не исследовано в точности, имеет ли Восточный океан при северо-западных берегах Америки периодическое или постоянное течение к северу, но опыты убедили командиров судов Российско-Американской компании в существовании течения к мысу Эчкомб. Причину полагают в постоянной зыби от юго-запада, которая, направляясь через весь Bеликий океан, разводит огромную волну и в самой бухте. Остров Крузов, на котором стоит угасший вулкан Эчкомб, выставись на 30 миль противу всего северо-западного берега, неминуемо должен принимать на себя всю ярость ничем не умеримых волн и, по естественному своему положению, отражать их по южную свою сторону к востоку, а по западную — к северо-западу.
План Ситхинского залива, опубликованный в Сочинениях В. М. Головнина, 1864
В геогностическом обзоре мыс Эчкомб, вытягиваясь к W по компасу низменностью на 2 мили, служит подошвой угасшего вулкана 2800 футов высоты. Весь берег кругом усеян подводными и надводными камнями мили на полторы в море.
Итак, если судно подошло к мысу на такое расстояние, что подчинилось южному течению, то его постепенно будет увлекать к вулкану Эчкомб или несколько восточнее; в противном случае, когда судно попалось в струю северо-западного течения, то отнесется к северу, — течение по правому компасу действует прямо на север, — и судно не в состоянии будет отдалиться от берегов. Я разумею оба эти положения судна в таком случае, когда оно вблизи мыса будет застигнуто ночью или выбито из парусов, так что вынуждено будет привести к ветру.
Ветер есть двигатель парусных судов, следственно необходимо иметь в виду ветра, господствующие при берегах Ситхинского залива[387].
При
Командиры судов Российско-Американской компании держат большей частью 30 минутами южнее мыса Эчкомб: подходя на вид горы, миль за 30 направляют курс на Биорку, и, увидав остров Лазаря[388], отличительный своим видом, направляют настоящий курс в бухту. При жестоком SW ветре, имея обсервационный пункт по счислению, к ночи находясь от мыса Эчкомб милях в 30, по мнению моему, полезнее привести в бейдевинд под малыми парусами или лечь в дрейф. В ночь течением и волною приблизит миль на 15 или 20. Это крайность, но зато с рассветом в 10 милях от мыса Эчкомб, всегда почти можно рассмотреть его низменность и остров Лазаря и по ним расположить свой курс; а спускаться на ночь в бухту, не осмотрев хорошо берега, при 7 или 8 узлах хода — 121/4 — 14 верст в час — едва ли не дело риска. Впрочем, если судно штилюя или при других ветрах, осмотрев берег заранее, будет находиться милях в 10 или 15 от мыса и в таком положении ночью получит юго-западный ветер, благоразумнее спуститься в бухту и держаться до рассвета у камня Куличек. Волна и самая жестокость ветра в глубине бухты чувствительно смягчаются; в противном случае в открытом море при волнении и течении на самый мыс судно может быть поставлено в неприятное, даже гибельное положение.
Острова у берегов русско-американских владений в Ситхинском заливе
При южных ветрах иногда временем проясневает, смотря по тому, из каких четвертей они дуют. Чаще случается, что чем ближе судно подходит к заливу, тем ветер становится круче и в самом заливе встречает от востока и даже северо-востока.
Юго-восточные и восточные ветры сопровождаются проливными дождями и густой пасмурностью, несомой от берегов. В близости берега они дуют жестоко, и когда по расчетам нет возможности попасть в Ситхинскую бухту, то нужно стараться, чтоб не унесло севернее мыса Эчкомб, потому что северные ветры редки, а при юго-западном трудно будет обогнуть мыс. При О и SO ветрах в море, в бухте, наверное, встречают NO, сопровождаемый порывами из ущелий. Впрочем, как и мне удалось в кампанию этого лета, при совершенной ясности вершины горы Эчкомб и умеренном NO ветре лавировать в бухте очень возможно, тем более что не разводит большого волнения.
Я был в бухте; поворачивая при маловетрии от NO на разные галсы, приметил, что течением приближает к берегу горы Эчкомб. Делать было нечего. С 2 часов пополуночи ветер устоялся. Пройдя по приметам траверз острова Лазаря, я приказал выпалить из пушки, и не прошло получаса, как часовые с бака и юта закричали вместе: «Вспышку видели» — в то же время огонек всплыл на горизонте — это маяк, зажигаемый на башне в доме г-на главного правителя колоний. Нет слов для выражения чувств, которые увлекают моряка к теплой молитве при виде этого знака участия, принимаемого его собратьями. Тут он видит себя не одинокого среди волн океана; он видит, что о нем пекутся с отеческой заботливостью и где? — за 15 000 верст от его родины, друзей, за 15 000 верст от мира образованности!
Чуть начало брезжить, как всевидящий глаз креолов заметил байдарку. В ней был лоцман. Я поворотил на другой галс и принял его. Ветер засвежел, скрепчал в порывах, и понесло брызги с верхушек валов; но парусов нельзя было убавить. Мы оставляли в полукабельтове под ветром надводные камни Вицкари. Бриг ложился при порывах, оправлялся при заполоске парусов и прекрасно выигрывал место. При NO ветре, оставя камни Вицкари под ветром, можно идти к берегу до самого острова Яблоновича; сделав поворот, надо стараться пройти на ветре камень Куличек, в расстоянии не менее 21/2 кабельтовых, потому что от него к NW и SW лежат рифы, на которых играет бурун. Идя на западный рейд, необходимо держать сколь возможно ближе к островам Мохнатый и Батарейный; пройдя последний, можно пролежать к материковому берегу, от которого, в 2 кабельтовых сделав поворот, нужно ложиться на якорь. Грунт в этом месте — песок с илом, глубина от 17 до 11 сажен. Решаться идти на рейд одному, без лоцмана, можно только в крайних случаях, потому что около острова Мохнатый на SWtW1/2, в расстоянии от него в 3 кабельтовых, находится подводный камень, на котором в малую воду бывает 7 фут; притом между островами и берегом можно встретить противный ветер или штиль.
Пройдя остров Батарейный, мы заштилели, между тем как в заливе продолжался тот же крепкий NO. Положили якорь. Вскоре пристала байдарка. Г-н главный правитель прислал осведомиться о состоянии команды и судна, с приказанием отправить депеши.
Надобно побывать в Ситхе, чтоб понять ожидание почти тысячи человек прихода из Охотска судна, на котором единожды в год доставляются из Европы в американские колонии форменные бумаги, газеты и письма; притом в нынешний год на мой пай досталось весьма продолжительное плавание, а дошедшие слухи через американское судно о происшествии, случившемся с бригом на Охотском баре, могли тревожить до последнего жителя Ново-Архангельска. Спустя шлюпку, я отправился с рапортом. Свидание моряка с моряком есть встреча родных, непонятная жителю твердой земли…
10 ноября 1839 г.
P. S. По осмотре брига в Ново-Архангельском порте не оказалось фальшкиля; другие поправки маловажны.
«Соскучилось русскому духу сидеть сиднем; пустил он к себе чужеземщину, и по ее рассказам взманило его самого прогуляться за море».
И вот, в два столетия дойдя до Восточного океана, подумал, подумал, построил шитик, перекрестился, поднял паруса, и — цепь островов на пространстве 2 тысяч миль представила ему знатную добычу. Лет через 50, по врожденной привычке истребя своей безрасчетливостью произведения тех стран, вынужден был подвигаться далее к востоку. Тут наткнулся на обширную землю, в которой встретил народ дикий, но воинственный, не желавший иметь соседом русского. Завязалась драка, и русский основался в Америке.
А. А. Баранов
Этот отрывок литературных досугов г-на Баранова, заслуживающего прямую благодарность Российско-Американской компании, драгоценен его потомкам тем, что мы из него узнаем еще одну черту многосторонних дарований первого правителя наших колоний.
Спустя 40 лет трудно и почти невозможно собрать несберегаемые материалы для составления полной картины быта времен барановских.
Времена эти можно считать золотым веком как для Компании, так и для находившихся на службе ее промышленников. Первая, стремясь к распространению, приобретая богатые добычи, надеялась на приобретение больших выгод и, утверждаясь мало-помалу на берегах Америки, дошла до настоящего своего благосостояния. Вторые, будучи прямыми соучастниками Компании в барышах и состоя наиболее из вольницы, находили себе и свободу и выгоду в разгульной жизни. И в этом отношении г-н Баранов был как бы их атаманом. Он не любил письма: не заводил ежедневных приказов. Придет ли надобность объявить, что, к общему сведению, нужно ли кого наказать в пример другим, откроются ли новые сношения с туземцами или капитанами судов Соединенных Штатов, приходивших в те времена во множестве к Ново-Архангельскому порту — во все такие случаи он наряжался в мундир, присланный ему в 1803 году, выходил на площадку, имеющую не более 3 квадратных сажен протяжения и называемую доныне плац-парадом, садился на приносимые для него кресла, покрытые медвежьим мехом, и с них поведывал свое слово, чтившееся законом. В великие праздники или ради какого радостного обстоятельства место плац-парада занимала казарма; в огромный котел вливались бочки рома, ставилась кружка, и душа была мерой. В то же время г-н Баранов в малиновом плюшевом сюртуке, окруженный всеми мальчиками селения, с избранными песенниками и почетными чиновниками, в сопровождении промышленного, одетого гусаром и составлявшего почетную стражу, изволил тешиться на тундре или у себя дома. Тут любил он видеть всю свою свиту в совершенном опьянении; трезвых при общем празднестве, по мнению г-на Баранова, не должно было быть. Отказывающийся был спускаем, или, вернее, сбрасываем, с кекура, имеющего 52 фута возвышения, или погружаем в котел с ромом, в тот самый, в котором ныне варят пищу на 200 человек служителей. Такие празднества не продолжались день, но три, четыре, и иногда до тех пор, пока содержатель ромового подвала объявит, что нет капли рому в бочках и вина в бутылках. Тогда, можно сказать, пропивали, а не проживали приобретаемые деньги. Не правда ли, золотое было время?
Именная медаль А. Баранова
В домашнем быту г-н Баранов, будучи сам холостым, вынужден был дозволять свободное обращение своим подчиненным с туземками и алеутками. Редкие освящали союзы свои с ними таинством брака, и это было не потому, чтоб господствовал разврат, нет, как теперь образованному человеку нельзя здесь сыскать себе пары, так в то время последний промышленный не мог решиться связать свою судьбу с туземками. В первые годы своего управления терпя крайние нужды в жизненных потребностях, впоследствии при переменившихся обстоятельствах г-н Баранов не терпел роскоши; но женщины в почете[389], не выходя из парок, закрываясь рукавом при встречах с мужчинами, начали шить парки из канфы, привозимой на судах Северо-Американских Штатов. Это был первый шаг к людскости и роскоши.
Новое поколение креолов — правильнее метисов — красивое и смышленое, возмужало ко времени приезда нового главного правителя, при вышедших новых привилегиях Компании в 1821 году. Необходимые улучшения вводились через все последующее десятилетие. Безмерное употребление крепких напитков ограничилось, но сколько бывало примеров, что командир отправляемого в море судна удерживаем был на рейде до тех пор, пока доносили главному правителю, что все по положению отпущенное количество рома истреблено командиром. Г. М… в 1824 году, увидя подходивший с моря бот, после годичного его плавания в Уналашку, в непритворном восторге воскликнул: «приди, Самсоныч, вот тебе бог, не пошлю более». Он имел тогда людей, которыми мог надежно заменить нетрезвого командира. А сколько в то время было подобных Самсонычу!
С распространением просвещения возродилась роскошь: блондовые платья, атласные шляпки для креолок выписывались из Петербурга, и они в таковых изволили отправляться на босую ногу за водой, как бы оправдывая поговорку: что легко достается, то цены не имеет.
Благодетельны труды гг. Муравьева и Чистякова, им предстояло все устраивать, но можно сказать, что только с поступления в 1830 году главным правителем г-на барона Врангеля, первого семейного правителя, началась новая эра для колоний. Вникнув в ход дел, он, можно сказать, воссоздал Ново-Архангельск. На месте обветшавших строений возвысились новые и красивые. Школа для воспитанников Компании, под надсмотром помощника его г-на Этолина, получила совершенное преобразование. Сильное ограничение в употреблении крепких напитков доставило промышленным способы к заведению необходимо нужных им вещей для хозяйственной жизни и столько же способствовало к погашению на них возросшего непомерного долга; жребий алеут улучшился: они, отправляясь в партии, не оставались в безнадежности о времени своего возвращения в дома; расчеты с ними приведены в ясность. Супруга барона Врангеля, первая образованная дама, обрекшая себя на пятилетнее заточение на северо-западном береге Америки, собственным примером старалась остановить развившуюся роскошь; ровным, кротким обращением с туземками успела указать некоторым настоящее значение жены и женщины; реже и реже выказывались несообразности, и ныне, как кажется, по возможности входит все в надлежащие границы.
Цель моя в предлагаемом очерке ознакомить читателя с нынешним состоянием главного заселения русских на северозападном береге Америки, называемого Ново-Архангельский порт.
Для этого я располагаюсь возле окна, в вольтеровских креслах, сделанных из американского кипариса, — «душмянка» по-здешнему.
Ново-Архангельский порт
Дождь, снег и град не позволяют сделать шагу на улицу, на двор, площадь, или бог знает на что такое, потому что, собственно, ни улиц, ни площадей, ни дворов нет в Новоархангельске.
Смотря в окно, первый представляющийся мне предмет есть жолоб, с здоровой, свежей водой, проведенной за три четверти версты из вытекающего с гор источника. Вода вливается в бочку, которую сначала я считал бездонной, но, проживя три месяца и каждодневно дивясь таковой выдумке, заметил, что из-под нее проведена труба в море на расстояние семидесяти пяти сажен.
Далее влево, под 105° к моей квартире протягивается строение с мезонином. Оно выстроено в длину на 12 и в ширину на 8 саженях[390]; в нем три отделения и три входа. Первый, ближайший ко мне, ведет налево в точильную, прямо в медяжную, направо в слесарную Во втором отделении во всю ширину здания помещена кузница; в ней три горна. Третье отделение занимают: налево женатый на охотской барышне артиллерийский унтер-офицер морского учебного экипажа, величающийся здесь, ради своего почета, «г. юнкер», прямо и направо — столярные.
Вид центральной части Ново-Архангельска
Прямо против окна в тридцати саженях расположен крытый эллинг с двумя крыльями. По моем приходе в начале октября прошедшего года я нашел на стапеле недавно заложенное судно 70 фут длины по палубе и 17 фут ширины. 7 марта это судно спущено на воду, а 27 апреля ушло в Камчатку. За год перед этим построен пароход 122 фут длины и 20 фут ширины: это факты деятельности порта.
Вправо от эллинга, по берегу — два крытых тесом пильных сарая: в одном из них назначено отделение для отделки мачт и другого рангоута. Немного далее на периферии круга, имеющего центром мое окно и радиусом расстояние до эллинга, расположен крытый шлюпочный сарай; за ним на краю моего горизонта направо виднеются мачты небольшого брига, поставленного перед школой.
План Ново-Архангельска
Самой школы мне не видно, но мы можем войти в нее умозрительно по дощатому тротуару настланному вокруг моей квартиры и разветвляющемуся в разных направлениях по Ново-Архангельску. Из сеней школы входим в коридор, протягивающийся во всю длину строения, построенного на восьми саженях. Дверь в глубине коридора ведет к выпускным воспитанникам: справа глухая стена примыкает к крепостному забору; слева виднеются три особые двери: войдя в первую, вы будете находиться в классной младших воспитанников: им преподают закон божий, русскую грамоту и письмо и первые четыре правила арифметики. Вторая дверь ведет в дортуары младших, а третья к старшим воспитанникам. Из последних в прошедшую осень выбрано девять мальчиков для обучения морскому искусству; с ними занимается особо присланный по предложению нынешнего г-на главного правителя учитель из штурманского коммерческого училища. Прежде предназначаемые к морскому искусству воспитанники, за неимением особого учителя, были обучаемы командирами судов, которые только в походе имели время доставлять им несколько практических сведений; и хотя по приказанию г-на барона Врангеля с 1832 года занимался постояннее с назначенными к морскому искусству воспитанниками корпуса флотских штурманов прапорщик К., но, будучи отвлекаем походами, не мог укоренить в них нужных познаний; от этого происходило, что каждый из таких доморощенных питомцев, зная только часть морской практики и не имея никакого понятия о других науках, способствующих к развитию дарований, не успевал достигнуть звания командира судна.
Собор Св. Михаила в Ново-Архангельске
В классе младших воспитанников Компании вы удивитесь, найдя душ до сорока вольноприходящих мальчиков. Теперешний г-н главный правитель, видя пагубные действия праздности вкореняющейся с детства, собрал всех мальчиков селения от 6 до 11 лет, не содержимых Компанией, приказав обучать их наравне с другими: каждый по силам и способностям заметит что-либо, и то будет ему добром впоследствии, между тем как в настоящем он не делает проказ и не отвлекает мать от домашних забот. Мне кажется, что эта благодетельная мера послужит краеугольным камнем к распространению просвещения между возрастающим поколением креолов.
Вид российско-американского селения Ново-Архангельской крепости
За школой, в линию с крепостной стеной, находится двухэтажная батарея. В нижнем помещаются различные артиллерийские принадлежности; в верхнем стоят 6 восьмифунтовых пушек, которыми имеет честь командовать описатель Ново-Архангельска. Пушки направлены на колошенское селение, протягивающееся от самой стены вдоль по берегу залива, но кажется с въезда своего на батарею, исключая экзерциций для обучения людей, производящихся здесь нередко, не были употреблены в действие ко вреду человека. Далее, отступя несколько от стены, расположена кухня, в которой приготовляется от Компании кушанье на всех промышленников. В ней отгорожено переборкой отделение для литейной, на которой было много работы при постановке машины на пароход и отливаются вообще все медные вещи для мореходных судов, как-то: поручни, рулевые петли и пр. От кухни под прямым углом идет забор, отделяющий колошенский рынок от селения; забор примыкает к флигелю, занимаемому чиновниками, в том числе и моей особой. Инструмент прохождения, помещенный в будке с подъемными рамами, примыкающей ко второму окну моей квартиры, есть последний предмет на правой стороне круга моего зрения.
Ново-Архангельск
Поворачивая голову в противную сторону, вижу пропущенную мной при обзоре важнейшую достопримечательность Ново-Архангельска: это столб с утвержденным наверху железным обручем, на котором висит колокол. Вот подошел нарядчик, снял с гвоздя веревку, прикрепленную к колокольной ручке, колокол закланялся, рабочие идут на отдых, а я пускаюсь далее.
Снег и град мешают различать предметы; это скучно, но что ж делать, таков климат. Беру манильскую сигару, которая здесь четыре копейки; вдыхая ее ароматический дым, опрокидываюсь на задок кресел, и мечты воспоминания отвлекают от существенности. Тоска по отчизне везде и навсегда останется болезнью русского, но здесь, за семнадцать тысяч верст от родины, болезнь эта отягчает сердце только при необыкновенных случаях. В частной, обыкновенной жизни человека смело можно считать Ситху ближе к Петербургу, чем большая часть наших провинциальных городов; но в дни праздников или торжеств, которые вы привыкли проводить в кругу родных или друзей, одиночество ощутимее, несмотря на то, что здесь вы окружены большим числом знакомых образованных людей, — каждый из них таит свою кручину, — и если в такое-то время какая-нибудь случайность напомнит вам родину, сердце стесняется и слезы невольно виснут с ресниц. Такую невольную дань родине заплатил я в день коронации, когда за обеденным столом у г-на главного правителя инструментальная музыка, до того небывалая в Ситхе, проиграв туш, аккомпанировала певчим в родной песне…
Музыка в Ситхе — это новость, возразит бывалый. Да, милостивый государь, и эта музыка, какова она ни есть, способствовала многим удовольствиям прошедшей зимы.
Инструментальная музыка заменила шарманку, под которую здесь танцевали двадцать лет сряду; музыка дала место водевилю в Ново-Архангельске. В зале у г-на главного правителя устроена была сцена. В день священный для русских, 6 декабря, играны были две пьесы: «Архивариус» и «Дедушка русского флота», эта любимая пьеса жителей северной столицы… На сцене пели воспитанники Компании, представлявшие народ. Что бы вы почувствовали, увидя более ста человек зрителей, главнейшие из природных здешних жителей, проникнутых духом умиления, шепчущих почти вслух молитву за царя… в сцене, когда народ, обратясь, видит скачущего Петра. Все мы песнь превратили в молитву.
Танец колошей в Ситхе
На святках были разыграны еще две пьесы: «Чиновник по особым поручениям» и «Крестный папинька». Балы сменялись балами, и на каждом было не менее 90 человек. Но с кем танцуют в Ново-Архангельске, спросит житель паркета; если он пожалует в Ситху то будет танцевать с ловкими креолками, а любоваться собой, точно так же, как делает это в столице.
В первый день Нового года был общественный маскарад: до 150 человек промышленников с их женами были в гостях у радушного начальника, но встреча 1840 года останется для меня навсегда памятной. Мы, по обыкновению, собрались к г-ну главному правителю провести последний вечер истекшего года. До двадцати детей здешних чиновников, от трех до двенадцати лет, шумно резвились вокруг убранной для них елки. Конфеты, орехи, пряники и другие сладости, нарочно выписанные из Петербурга и развешанные на ней, выпрашивались то одним, то другим малюткой; наконец, елка опустела, свечки догорали и дети принялись за обыкновенную свою забаву — беготню. Тут сделан был им другой сюрприз: каждый получил или куклу, или книжку с картинками, или панораму, сообразно своему возрасту и понятиям; пошли опять осмотры, аханье, прыганье, и мы любовались прекрасными вещицами. Вдруг старший сын почтенного нашего начальника, мальчик 4 лет, подбежал к одному из них, воскликнув: «Вот и тебе подарок». Тот не успел развернуть, как прелестный малютка подбежал к другому, потом к третьему и так далее ко всем нам, добровольным изгнанникам. Каждый получил безделку работы супруги нашего начальника, безделку бесценную как знак тонкого понятия сердца, внимания их к нам и желания сколько-нибудь отвлечь от тех впечатлений, которые невольно овладевают человеком, отлученным от всего для него милого, отражаясь в едва приметной меланхолии. Скажите, не прав ли я? Забываются ли такие случаи?
Колоши
И если не в сердце, то не врезается ли в памяти современников и такое необыкновенное происшествие, каким должно считать концерт в Ситхе 23 февраля нынешнего года. Многие ли из жителей Ново-Архангельска слыхали звуки не только стройного, но даже несогласного соединения инструментов. В бывалые годы скрыпица одного промышленника Бема или Брута, родом шведа, не умолкала на случавшихся вечеринках; тут он проигрывал для всяких танцев все штуки, приходившие ему на память и, по ловкости и беглости, с каковой перебирал пальцами левой руки, слыл виртуозом. Вдруг с приездом одного любителя музыки и хорошего игрока на фортепьяно собираются несколько мальчиков, главнейшие из креолов; виртуоз не попал в хор, за непонятием нот, через три месяца они сносно играют необходимые танцевальные пьесы, а через пять содействуют в концерте своему учителю, которому мы остались весьма благодарны за несколько приятных минут, доставленных его игрой. Исполнение своего дела его учениками не подлежит критике, потому что здесь каждое нововведение, даже в разнообразии удовольствий, ведет к чему-нибудь полезному для жителей; так и музыка, рассматривая ее только с материальной стороны, отвлекает от праздности и тем способствует к искоренению пороков, производимых ею, в людях, имеющих перед собой мало хороших примеров. Но воля ваша, слышавшему когда-то хорошую музыку при одном воспоминании игры ситхинского Паганини, ноктюрны сочинения основателя новоархангельской музыки, позвольте зажать уши: струны из китовых жил никак не годятся на квинты.
Все к лучшему; пока уши мои были зажаты, глаза по чувствованию зажмурены, и я всеми силами старался изгладить воспоминание концерта, погода прояснилась. Предо мной открылась линия строений между столярной и эллингом, протягивающаяся в одну сторону до пристани, в другую через все селение до ворот, ведущих на форштат. С крыльца здания, которого мне видны только два окна, сходят двадцать девушек от 5 до 16 лет, вот они поворачивают направо и попарно идут гулять за крепость. Заведение это основано нынешним г-ном главным правителем с благою целью доставить хороших хозяек, они сами на себя шьют, моют и исподволь приучаются к домашнему хозяйству и бережливости; некоторым из них преподается чтение русской грамоты, священник занимается со всеми два раза в неделю, обучая молитвам и изъясняя главнейшие догматы веры. Так же, как в школу мальчиков, собираются сюда все девочки селения, не содержащиеся в пансионе, и слушают наставления священника. Заведение такого рода тем необходимее, что и здесь, как и везде, женщины имеют влияние на умягчение и улучшение нравов. Но, чу: ударил час на часах, устроенных на колокольне, под смотрением почтенного отца Иоанна Вениаминова, оставившего по себе память изданием катехизиса на алеутском языке, кладу перо.
Тойон с острова Ситха
Сколько новых, любопытных предметов открылось мне по выходе из квартиры в дом, к г-ну главному правителю, к столу которого приглашены единожды и навсегда все наличные офицеры в Ново-Архангельске, но для описания всех я прогуляю обед и останусь с тощим желудком, потому что колоши, ежедневные наши питатели, выручив много табака и рома, по случаю приезда к ним приятелей из окружных проливов, празднуют теперь свои игрушки и не являются на рынок.
Ново-Архангельск
Двухэтажный дом г-на главного правителя выстроен на оконечности мыса, оканчивающегося у моря кекуром, или крутым каменистым холмом в 52 фута возвышения; отсюда, как с тарпейской скалы, спускали несчастных, отказывавшихся участвовать в вакхических пирушках г-на Баранова. Дом, им построенный, обветшал, и нынешний главный правитель отстроил новый в обширном размере; в нем помещены: компанейская библиотека, основанная действительным камергером Н. П. Резановым и ежегодно несколько пополняемая; кабинет морских карт и инструментов, музей птиц и животных, населяющих воду и сушу российско-американских колоний, и одежды всех диких народов, обитающих по северо-западному берегу Америки. Выше крыши выведен бельведер со стеклянными рамами, в нем зажигается фонарь с шестью рефракторами и служит маяком для подходящих с моря судов. Со стороны моря дом окружен амбразурного батареею в 12 пушек и составляет как бы род цитадели. Внутреннюю крепость, расположенную при подошве кекура, ограничивают двухэтажные строения конторы, казарм и магазинов с расставленными между ими амбразурами.
Вступая в эту ограду через ближайшие ворота, снимаю шапку пред широкой дверью с запором и огромным висячим замком; снимите и вы, читатель, если надеетесь побывать в Ситхе, это ромовой подвал, источник веселия сердца и души, по признанию здешних любителей этой упоительной влаги. Кроме шуток, без рома нельзя существовать в Ситхе, — это единственная монета, за которую можно получить что-либо за сходную цену. Будет время, и мы когда-нибудь заглянем за дверь и покажем пути его истоков, но теперь поднимемся по широкой лестнице через восемнадцать ступенек, тут пред вами снимают шапки часовой и обходный: это плац-парад, славный в преданиях Ново-Архангельска действиями г-на Баранова. Дверь направо ведет во второй этаж здания, в котором находится парусная и помещаются казенные матросы и часть холостых промышленников; но мы, идя прямо и оставя в правой стороне арсенал, поднимемся еще через двадцать ступеней на небольшую площадку, для усталых к левой стороне скалы прикреплена софа; отсюда двадцать две ступени ведут на крыльцо дома; тут остановимся на минуту, переведем дух, осмотримся.
Прямо у ног ваших разбивается бурун великого океана, катящийся от пределов китайских; далее разбросано несколько скалистых, лесистых островков, тонкая, непроницаемая пасмурность, сливая море с небом, препятствует насладиться великолепной картиной Ситхинского залива, но зачем вы напрягаете взор в эту мглу, налегшую на море, чего вы ищете — вестника из родины, кругосветного судна — а его все нет и нет!
До следующей почты, до следующего года, почтенный читатель.
30 апреля 1840 г.
Ново-Архангельский порт
на северо-западном берегу Америки.
Напечатано в журнале «Маяк современного просвещения и образованности»: статья I — 1840 г., ч. IX, гл. III, стр. 9-20; статья П. Путь в Охотск — 1840 г., ч. X, гл. III, стр. 103–113; статья III (в нашей публикации IV) — 1840 г., ч. XI, гл. III, стр. 165–172; статья IV. Исторический журнал брига «Охотск» (в нашей публикации III) — 1841 г., ч. XVI, гл. III, стр. 141–151. Статьи I и III подписаны: «Мореход Л. Загоскин», статья II — «Л. Загоскин», статья IV — «Лейтенант Л. Загоскин». Публикуется с небольшими сокращениями.
Письмо твое, — кого люблю, тому не могу писать ваше, — принесло мне столько же радости, как бы родился в свете человек, по имени хоть Софья. Право, получить письмо, и так издалека, от человека близкого себе, не есть ли обновить его и в своей памяти и в своем сердце. И сколько сладостных минут провел я над твоим письмом, отзывающимся семейным, мирным счастьем; и как далеко назад возвращался я к тем годам, когда мечтал сам о подобном блаженстве. Не отношу себя к тому холостяку, над которым в «Маяке» произвели судебную расправу, — я мечтал, а тот весь век искал; может, бог даст, и я угомонюсь под кровом родной мордовской-пензенской крыши, но когда это, — ему одному известно; по крайней мере, могу и тебя и всех знакомых и родных уверить, что не изберу подруги ни алеутки, ни колошенки, ниже из какого-либо народа, к которым в начале мая отправляюсь.
Как не грешно не прислать мне хоть один экземпляр сочинения «Об определении долготы места, по наблюдаемому прохождению луны и звезд через меридиан»? Где с большей пользой русские морские офицеры могут приложить к делу этот способ, как не в Северной Америке, в которой способ по расстояниям Луны от Солнца в зимнее время невозможен, а Луны от звезды труден, по причине морозов и продолжительности времени наблюдения. И как бы этот способ был мне пригоден для исполнения возложенного поручения! Я совершенно не знаю, на чем он основан, но полагаю — на перемене прямых восхождений, и потому во время своей экспедиции не оставлю запастись наблюдениями моментов прохождения Луны и звезд через меридиан, то есть меридиональными высотами этих светил, с замечанием моментов по хронометру По возвращении в Ситху надеюсь найти экземпляр этого сочинения С. И. Зеленого, потому что уверен, что все его занятия стремятся к общей пользе. Только уговор наперед — вместе с экземпляром об определении долготы прислать собственноручно вычисленный пример, как у Гамалея без разных фит, вайев и подобных незаконно употребляемых каракуль, устрашающих нас профанов. Впрочем, ты знаешь, как я этого не жалую.
Со всем тем, чтобы оправдать себя несколько в делаемой тебе укоризне, я признаю необходимым представить краткое изложение дела, которое весьма бы облегчилось, если б я имел то руководство.
Мне предложена, и можешь вообразить, с какою радостию принята, экспедиция на два года для обозрения и описи системы вод, орошающих внутреннюю страну наших северных американских владений. В начале мая отправляюсь в зунд Коцебу для обозрения реки Букланд, открытой, кажется, Бичем, в глубине губы Эшшольца. Судно будет на удобном месте ожидать нас месяц, в течение которого я с 10 человеками команды, на двух ботах — колошенские, долбленые из дерева чага лодки, модель которой у Н. А. Васильева, — должен стараться, сколь возможно, пройти вверх по реке вовнутрь страны, если же предстанет невозможность от порогов и пр., то стараться осмотреть по способу пешехождения. Крайний пункт должен определить астрономически, в чем, кажется, достаточно набил руку.
Цель этого предприятия состоит в следующем: тебе, может, неизвестно, что в заливе Нортона в 1833 году Ф. П. Врангель основал редут для закупки от туземных жителей нужных промыслов, и в особенности речных бобров, водящихся во множестве по притокам реки Квихпак (Большой реки). Дотоле весьма малая часть этих товаров доставалась нам через кратковременную торговлю приходивших в залив судов и Александровский редут в Бристольском заливе при реке Нушагак. Весь прочий промысел переходил в руки азьягмют, народа островного, торгового, воинственного, переплывающего на байдарах через Берингов пролив к чукчам и искони получающего от них наши изделия. Из путешествия Врангеля ты знаешь, что эти последние в Колыме ведут с нами постоянную мену на пушные товары. Разумеется, что, основавшись в заливе Нортона, вначале мы встретили соперничество. Человек 200 диких раз напали врасплох на 5 человек наших, не обошлось без кровопролития, но кончилось тем, что азьягмюты с тех пор носа не показывают в залив Нортона, а с туземцами у нас тишь и гладь. Но азьягмюты не промах, смотря на карту, ты увидишь, что им столь же легко получать пушные промыслы через зунд Коцебу, как прежде было через залив Нортона, а вывоз этих товаров из Северной Америки не есть ли чистый подрыв Российско-Американской компании? Мне предстоит осмотреть удобное место для устройства редута в зунде Коцебу, а также обозреть и местность внутри страны.
Кончив, как бог даст, свое дело, отвезусь в Михайловский редут — в заливе Нортона — с 11 человеками настоящей моей команды. Река Квихпак впадает в море 5 устьями — слова туземцев, — но нам известно одно северное: по нем с основания редута ходят русские на байдарах, и подымались, как говорят, вверх по Квихпаку; описи нет, исключая определения немногих пунктов обсервированной широты, — верст с лишком на 1000. Вершина, по справедливому заключению наших проходимцев [землепроходцев], должна быть далеко, потому что в крайнем пункте, которого достигали по реке, вода подымается при весеннем полноводии до 3 сажен, лед несет 3 дня и течение примечено по 4 узла в час. На этом пункте Адольф Карлович Этолин основывает ныне одиночку, то есть избу с постоянным жительством 5 человек, и тут будет моя штаб-квартира первого года.
Я должен пояснить, что люди наши от этого места, по названию селения Нулагито, через посредство туземцев, успели открыть через хребты гор прямой, как здесь называют, перенос к заливу Нортона, верст на 100 выше Михайловского редута. Отправив летним путем часть сухарей, в половине ноября я должен буду следовать по снегу на лапках, — род лыж — в селение Нулагито, куда дойду к Рождеству. Займусь постройкой байдары, на что снабжен сивучьим кафтаном — шкурой, а в исходе февраля, когда прибавятся дни, отправлюсь по Квихпаку. На 3 дня хода вверх впадает в Квихпак речка Куюкак, текущая от севера, по ней-то я должен всеми мерами добраться до пункта, определенного мной летом на реке Букланде, или как там она называется туземцами. Само собой следует, что при всяком удобном случае я должен определить и другие промежуточные пункты, связующие зунд Коцебу с бассейном Квихпака.
Возвратясь в Нулагито, дождусь весны и по проходе льда отправлюсь на байдаре вверх по Квихпаку, до возможности, определя также астрономически возвратный пункт. Потом, спускаясь по течению, оставляю Нулагито, определяю замечательные пункты по Квихпаку, до впадения в нее реки Чагелюк, от Нулагито в примерном расстоянии верст в 500. По Чагелюку также поднимаюсь, сколь позволят обстоятельства и местность, осматривать удобное место для устройства одиночки; возвращаясь, плыву вниз до нашей Икогмютской одиночки на Квихпаке, отстоящей от Михайловского редута верстах в 400. Тут ожидаю покрытия льдом рек. По первому пути иду пешком в Колмаковскую одиночку, ныне устраиваемый редут на Кускоквиме. Здесь останавливаюсь на кантонир-квартирах второго года. В исходе февраля отправляюсь вверх по Кускоквиму, потом по его притоку реке Тхальхук, неописанной, и далее вынужден буду отыскивать перенос в Кенайский залив, связывая определенные мной пункты на Квихпаке и Чагелюке с пунктами на Кускоквиме.
Бараборы, или жилища колош около Ново-Архангельского порта
Если Бог приведет исполнить все это и пробраться в кенайский редут Св. Николая, то мне слава. Оттуда отправлюсь пешком и на байдарках в Александровский редут на Нушагаке, а оттоль тоже на байдарках и переносом на Аляску, на остров Кадьяк, из которого морем перевезут в Ситху. Если же не удастся пробраться в Кенай, то принужден буду идти один прямо через Колмаковский редут в Александровский или в Икогмютскую одиночку на Квихпаке, и весной по течению спущусь в Михайловский редут, из которого возвращусь в Ситху.
Вот, любезный друг, что предстоит мне; труда много, много лишений, — предместник мой креол Глазунов ел свои сапоги, но я, благодаря Бога, здоров, прошу только у него твердости для перенесения всех возможных случайностей.
Адольф Карлович снабдил экспедицию как только возможно. Многое могло быть и самим в тягость. Дай Бог оправдать его выбор и Фердинанда Петровича; последнего я просил в 1840 году о подобном назначении и крепко подозреваю в этой милости. Довольно, и рука устала, и много постороннего дела, прочти, пожалуйста, это письмо помнящим меня. Я располагал отослать статью о колониях, но оставляю как потому, что не совсем кончил, так и потому, что почитаю пустой при настоящем поручении.
Срок мой должен был окончиться к маю 1844 года, но для окончания возложенного могу думать о выезде не прежде, как в 1845; тут польза Компании того требует.
В одиночестве от скуки я сделался минералог, энтомолог, конхиолог[391], зоолог и проч.; всеми возможными, что называется редкостями, уставлена и обвешена моя хата; теперь оставляю все до возвращения, опасаясь для отсылки неверности сообщений. Имей надежду получить что-нибудь из этой всячины, а с тем вместе и колибри, моли Бога, в чем уверен, о сохранении меня и доставления к вам полюбоваться вашим семейным бытом; заранее говорю, лишь бы добраться, соблазните.
Продолжайте присылку «Маяка», который будет возвращен с заметками: что делать! от критики родного и друга также не спасешься! а просматривал мои помарки; может, будет более времени, да и взглянуть на прошлое не мешает. Много правды и у М. Н. Загоскина в помещенной статье «Маяка», а мои будут с личными доказательствами. Лейтенант Венцов хорош и справедлив так, как нельзя более. Со временем может доставлю в совпад (pendant) ему лейтенанта Зорского, лишь бы подобный был конец. Жаль покинуть перо, а надо: полночь, и работы, и сборов пропасть. Прощай.
Напечатано в журнале «Маяк современного просвещения и образованности», 1843 г., т. 7, гл. 5, стр. 27–31. Подписано: «Лаврентий Загоскин». Адресат письма не установлен; по-видимому, это один из издателей «Маяка», какими в тот период были П. А. Корсаков и С. А. Бурачек. Письмо публикуется полностью. Исправлены опечатки географических названий.
* * *
В последнее тридцатилетие мудрое правительство по обширному царству Русскому расставило много глаголов для наших потомков, в памятниках не только отдельных, важных событий, как битвы Бородинская, Полтавская и другие, не только в таких памятниках, как избавителю России и Европы Александру Благословенному и князю Пожарскому и Минину, но и в памятниках отдельным лицам. Так, в моей страннической жизни удалось мне в Иркутске поклониться праху Г. И. Шелихова — основателя Российско-Американской компании; в Красноярске незабвенному для Американской компании и истинному патриоту Н. П. Резанову; в Тобольске праху Ермака Тимофеевича, в его памятнике, шпиц которого в небо ввивается, по выражению сибиряков; в Казани Державину; в Симбирске Н. М. Карамзину; наконец, на берегах Невы князю Смоленскому, Барклаю, и в ту пору, еще не отосланному на место памятнику общего нашего дедушки И. А. Крылова.
Надпись на памятнике Г. И. Шелихову в Иркутске
Кроме этого, охота и служба заносили меня на самый север окраины России, в наши американские колонии. Бесспорно, эти полтора миллиона квадратных верст материка Америки есть подарок России от первого главного правителя колоний, каргопольского купца — впоследствии коллежского советника — Александра Андреевича Баранова; но памятник дел его можно ли считать в его жизнеописании, написанном в 1835 году К. Хлебниковым, по образцу биографий прошлого столетия, без всякой исторической критики? Прочтя это жизнеописание, вы не познакомитесь ни с домашней жизнью, ни с задушевными мыслями и чувствами человека, обрекшего себя на 28-летнее отлучение от родины, им пламенно любимой, в край совершенно новый и дикий в ту пору для всей Европы.
Из Ново-Архангельска, Ситхи, при новом ходе дел и новых потребностях исчезли сподвижники Баранова, и память о нем держится только у проживающего под крепостью туземного племени, но на гранях известного мира, обозначенных к северному полюсу стопой русского, в так называемом подвижном редуте или одиночке, состоящей из курной избы или зачастую землянки, там, где признается полезным углубиться в неисследованные тундры Северо-западной Америки, там вместе с белой полярной лисицей вы встретите убеленного сединами старца, который дрожащим от лет голосом, но полным энергии и увлечения, порасскажет вам про свои походы с Александром Андреевичем или споет вот эту песенку, им составленную и записанную мной в бытность, в 1843 году, в экспедиции для астрономического определения вершины реки Кускоквим.
Изданием этой песни, сложенной первым главным правителем русских колоний в Америке, я имею целью указать не столько на поэтические способности и образование Александра Андреевича, в ту пору редкое в том классе, к которому он принадлежал, сколько на глубину мыслей, силу выражения и верный его взгляд на те государственные выгоды, которыми воспользовались по частям мы, Англия и, в настоящее время занятием Калифорнии, Соединенные Штаты.
Песня сложена в 1799 году, при первом основании крепости Ново-Архангельска — в Ситхинском заливе.
Напечатано в журнале «Москвитянин», 1849, № 5 (март), кн. I, отд. VI, стр. 1–4. Подпись «Л. Загоскин». Публикуется полностью.
Эскимос на охоте
Стреляет из лука стрелой с острием из кости. На охотнике короткая тарбаганья парка. Капюшон и полоса по подолу парки — из белого оленьего меха, опушка у лица — из меха росомахи. Низовья реки Юкон
Эскимосская мужская камлея из налимьей кожи (вид спереди и сзади)
Выпушки у швов из выкрашенных в коричневый цвет узких полосок рыбьей кожи. Украшена кистями из двойных полосок бобрового меха. Подол и обшлага оторочены мехом росомахи. У капюшона двойная опушка — внутренняя из белого заячьего меха, наружная — мех росомахи. Надевалась поверх меховой парки в морозную и снежную погоду. Характерна для эскимосов речных прибрежий. С низовьев реки Юкон
Нож из моржового клыка. Низовья рек Юкон и Кускоквим
Эскимосская женская праздничная камлея из тюленьих кишок (вид спереди и сзади)
Надевалась при плясках. Вставные полосы светложелтой кожи, с выпушкой из крашеных волос. Оторочена по краям меховой опушкой
Носки, сплетенные из болотной травы
Надевались при работе около дома. Для дальних путешествий заменялись чулками из оленьей шкуры
Мужская еврашечья парка эскимосов — кускоквигмютов (вид спереди и сзади)
Вставные полосы белого оленьего меха с выпушкой из бобрового меха по нижнему краю полосы. Вся парка украшена кисточками из полосок бобрового и еврашечьего меха и красного сукна
Женская еврашечья парка эскимосов кускоквигмютов (вид спереди и сзади)
По подолу, обшлагам, на плечах и груди проходят полосы белого оленьего меха, с опушкой по краям из меха бобра. Капюшон окаймлен тройной опушкой из меха песца, бобра и волка. Парка украшена подвесками из полосок кожи, меха и красного сукна
Женская замшевая парка ттынайцев (вид спереди и сзади)
На груди и кругом по плечам идет вышивка. Ворот спереди украшен бисером. Вышивка окаймлена внизу бахромой из коричневых замшевых ремешков, оплетенных в верхней части иглами дикобраза. В бахроме, нашитой на спину выше пояса, на каждый ремешок нанизано коричневое семя. Образец замшевой одежды, которая еще в середине XIX века начала выходить из употребления у атабасков и к концу XIX века была совершенно заменена покупной одеждой стандартных образцов
Замшевые перчатки ттынайцев
Кайма вышита иглами дикобраза. Среднее течение реки Юкон
Замшевые рукавицы ттынайцев
Украшены разноцветным бисером. Среднее течение реки Юкон
Праздничная женская парка типичного малейгмютского покроя
Сделана из пыжика, вставные полосы — из белого оленьего меха. Капюшон окаймлен двойной опушкой: внутренняя из белого заячьего меха, наружная — из волчьего
Праздничные женские штаны эскимосов-малейгмютов
Сшиты из оленьего меха двух цветов — белого и темного. Внизу к штанам наглухо пришита обувь
Каменный топор атабасков на деревянной рукояти
Камень гладко отполирован. Рукоять также тщательно отполирована и отгранена. Камень прикреплен к рукояти ремнем из растительных волокон
Курительная трубка с замшевым чехлом, расшитым иглами дикобраза
Головка трубки — каменная, из тщательно отполированного сланца. Деревянный четырехгранный чубук обвит кожаным ремнем. Чехол из замши, с наружной стороны расшит иглами дикобраза и украшен кожаной бахромой
Костяной грушевидный наконечник охотничьей стрелы (томар) племени чнагмют
Применялся при охоте на крупную дичь
Эскимосская деревянная табакерка
Изготовлена в виде двух тюленей. В одного из них всажен костяной орнаментированный овал, служащий вместилищем табакерки. Низовья реки Юкон
Деревянная табакерка эскимосов из низовьев реки Юкон
Сделана в виде трех цилиндриков, вырезанных из одного куска дерева. Закрывается общей крышкой
Замшевый колчан атабасков с реки Квихпак
Украшен кожаной бахромой и перьями филина
Эскимосские костяные шпульки для наматывания ниток, ссученных из расщепленных волокон ивовой коры
Украшены черными кольцевыми линиями и черточками. Низовья реки Юкон
Костяной игольник эскимосов низовья реки Юкон
Крышка сделана в виде деревянной головки с костяными глазами. Хвостовая часть также из дерева. Игольник украшен пучками белых полос
Костяная четырехгранная ручка для тесла
Гравировка на гранях изображает занятия эскимосов, а также животных, на которых они охотятся в разное время года (поэтому эти ручки называют иногда календарями). Инструмент служил для обработки дерева: долбления, вырезания выемок, желобков и др. Боковая сторона зуба использовалась также для шлифовки деревянных изделий, изогнутая — для заточки ножей. Побережье залива Нортона
Деревянный игольник племени чнагмют
Сделан в виде двух рыб. Полость для иголок расположена внутри одной из рыб
Эскимосские костяные иглы(или шилья) и деревянныефутляры к ним
Иглы служии для расщепления ивовой коры, идущей для плетения рыболовных сетей. Игла с двумя подвесками вырезана из одного куска кости. Оба футляра-игольника изготовлены в форме водного животного
Плетеный мешочек из болотной травы (вид с обеих сторон)
Образец искусства тлинкитов с острова Ситха. Четкий орнамент также выполнен из травы
Лебединая кость для питья воды из-под тающего снега
Украшена резными линиями, выкрашенными черной краской
Женский меховой мешочек для рукоделия
Украшен 17 парами ниточек с белым и черным бисером. Эскимосы низовьев реки Кускоквим
Праздничная зимняя женская шапка
Сделана в виде капора из меха различных животных — еврашек, оленя, зайца, росомахи и выдры. крашена сзади хвостом росомахи и бахромой из оленьего меха на макушке нашита кожа с лапы утки. Эскимосы низовьев реки Кускоквим
Эскимосские гребни с низовьев рек Юкон и Кускоквим
Гребни вырезаны из кости и дерева
Эскимосские костяные серьги
Лицевая сторона орнаментирована линиями и точками. Низовья реки Юкон
Деревянный гребень с костяными зубьями
Верховья реки Кускоквим
Резные костяные серьги женщин племени чнагмют
Сделаны из плотной мастики и кусочков медного колчедана
Эскимосский женский пояс с побережья залива Нортона
Изготовлен из кожи с костяной пряжкой. Украшен рядами оленьих зубов. Такой пояс жених дарил невесте в знак своей ловкости на охоте
Тлинкитская деревянная маска с острова Ситха (вид спереди и сбоку)
На лбу «глазной орнамент». На щеках и подбородке — татуировка. Смотровая щель сделана в ноздрях. Справа — схема татуировки
Резное деревянное украшение племени чнагмют, употребляемое при плясках
Сделано в виде двух пластин, изображающих с обеих сторон полнолуние
Резное костяное украшение женщин племени чнагмют укреплямое под нижней губой
Женская фигурка из кости в меховой парке
На подбородке характерная для квихпагмюток татуировка. Низовья реки Юкон
Фигурка из кости чукотской работы (вид спереди и сбоку)
Изображает чукотского воина в костяном пластинчатом панцыре и деревянных, обтянутых кожей латах. Приобретена Л. А. Загоскиным на побережье Берингова моря у эскимосов
Фигурка из кости эскимосской работы (вид спереди и сбоку)
Изображает женщину, на шее которой сидит ребенок, обхвативший голову и шею матери руками и ногами
Эскимосская деревянная табакерка (вид сверху и сбоку)
Изготовлена из одного куска дерева в виде двух мужских фигур, сидящих друг против друга. Крышка изображает две примитивные детские фигурки, сидящие на коленях у мужчин. Низовья реки Юкон
Охотский порт — главный русский порт на берегах Тихого океана в XVII–XIX вв. Самые первые сведения об Охоте были получены русскими еще в 1638 г. Название «Охота» произошло от эвенкийского слова «окат», т. е. большая река.
Здесь под «компанией» подразумевается торгово промысловая компания Г. Шелихова — И. Голикова.
Галиот — старинное парусное судно, водоизмещением 150 300 тонн.
Восточный океан — так в России в XVIII в. называли Тихий океан.
Остров Берингов — главный остров Командорских островов, на котором в 1741 г. скончался руководитель камчатских экспедиций капитан командор Витус Беринг.
Первый Курильский остров — остров Шумшу.
Сивучи — крупные млекопитающие из семейства ушастых тюленей. Коты (морские котики) — также относятся к семейству ушастых тюленей. Ценны своим мехом. Нерпы — безухие тюлени.
Урилы — дальневосточные краснолицые бакланы — птицы черного цвета, имеющие по бокам головы красные пятна, по которым и получили свое название. Обитают на скалах морского побережья.
Ары — толстоклювые кайры; гнездятся большими колониями на прибрежных скалах.
Кутагарный корень — по мнению одних — корень растения кутахчу, по мнению других — котконня.
Сарана — лилейное растение с черно пурпурными цветами, распространенное в странах северной части Тихого океана.
Один румб с четвертью— румб составляет 11°15′, следовательно, румб с четвертью равен 14°25′.
Лисья гряда — так русские мореплаватели называли восточные острова Алеутского архипелага от острова Амухта до Аляски. В середине XVIII в. промысловики обнаружили здесь большое количество «красных лисиц», чем и объясняется возникновение этого названия.
Медный остров — второй остров Командорских островов.
Андреяновские острова — цепь островов от Адаха до Амли. Острова названы в честь купца Андреяна Толстых, который пробыл на этих островах три года.
Четыре Сопочных острова были открыты в 1764 г., первоначально включали пять островов (современные острова Чугинадах, Кагамил, Уляга, Карлайл, Герберт). Получили свое название по четырем вулканам.
Г. И. Шелихов ошибочно относил Командорские острова к числу Алеутских. На самом деле, в XVIII в. на Командорских островах алеутов не было.
Остров Кыктак более известен под названием Кадьяк.
Коняги встретили Г. И. Шелихова и его спутников враждебно потому, что прежде русские зверопромышленники прибегали на Кадьяке к насилию.
Таягу — самоназвание западных алеутов.
Хаскак — старейшина.
Аманат — заложник.
Мыс Агаехталик — мыс на южной оконечности острова Кадьяк.
Капитан Михайла Сергеев сын Голиков умер в Санкт-Петербурге 27 января 1788 года на 41 году от рождения. На могиле его на Большеохтинском кладбище поставлено мраморное надгробие, на коем между прочим изображено в стихах: что он…
Вероятно, здесь речь идет либо о судне «Св. Гавриил» морехода Г. Пушкарева, либо о судне «Св. Владимир» Д. Панкова.
К Кадьяку приставало судно «Св. Михаил», принадлежавшее купцу А. Холодилову.
Мыс и залив Чугацкие получили свое название от слова «чугачи» — так называлась группа эскимосов, близкая к конягам с острова Кадьяк.
«Зандвич Саун» — пролив Сандвича. Назван Дж. Куком в честь Джона Монтегю Сандвича, возглавлявшего английское адмиралтейство во время организации третьей тихоокеанской экспедиции Кука.
Кулибинский фонарь был изобретен в 1779 г. русским механиком И. Кулибиным. При слабом источнике давал значительный пучок света благодаря использованию вогнутых зеркал.
Здесь Г. Шелиховым был использован «камчатский опыт» — в середине XVIII в. церковь помогала властям Камчатки сломить сопротивление ительменов и способствовала быстрой русификации аборигенов.
Г. Шелихов намеренно так много писал о своей преданности престолу, поскольку предполагал, что его отчет может быть представлен Екатерине П.
Г. Шелихов был убежден, что русские торговцы смогли бы извлечь гораздо больше выгоды, если бы правительство отменило сбор ясака в отдаленных районах.
Расетный — один из участников плавания Г. Шелихова.
Шумагинские острова были названы в честь матроса Никиты Шумагина, участника экспедиции В. Беринга. Алеуты называли самый крупный из них островом Унга, поэтому Г. Шелихов и называл все Шумагинские острова Унгинскими.
Карлутское многолюдное место — здесь имеется в виду мыс и селение Карлук (или Карлут), расположенные на берегу пролива Шелихова, который отделяет Кадьяк от Аляски.
Катмак — вулкан на Аляске. Самое значительное его извержение произошло в 1912 г., после чего вокруг вулкана возникла знаменитая «Долина десяти тысяч дымов».
Камышатская губа — залив Кука.
Остров Шуеха (Шуяк) — расположен севернее острова Афогнак.
Аманатный хаскак — надзиратель за аманатами (заложниками).
Так было положено начало будущей Павловской гавани.
Катмацкое жило — селение у вулкана Катмак.
Салинг — поперечный брусок, укрепленный вверху стеньги (приспособления для удлинения мачты).
Мыс Св. Ильи — юго западная оконечность острова Каяк. Во времена Г. Шелихова за мыс Св. Ильи первоначально принималась южная оконечность острова Сукля, а позднее — материковый мыс напротив острова Кадьяк.
Чинигацкое жило — селение Чинигак.
Тойон Шуеха — предводитель (старейшина) рода с острова Шуяк (Шуеха).
Афогнак — крупный остров, расположенный восточнее острова Кадьяк.
Полдень — здесь: юг.
Камчатский мыс — здесь подразумевается мыс Лопатка.
Курильский пролив — пролив между мысом Лопатка и островом Шумшу.
Второй Курильский пролив — пролив между островами Шумшу и Парамушир.
Большерецкое селение — главный административный центр Камчатки до конца XVIII в.
Здесь речь идет об английской Ост Индской компании.
Бархвут (баргоут, бархот) — наиболее толстый пояс наружной обшивки судна.
Дек — палуба парусного судна.
Барон Штюнгель — здесь речь идет о камчатском исправнике Иване Штейнгеле.
Купцы Пановы — одни из самых деятельных купцов промышленников, работавших на Тихом океане. Были организаторами многих плаваний. Г. Шелихов всегда был в близких деловых отношениях с купцами Пановыми и их приказчиками.
Впоследствии этот залив был назван заливом Шелихова.
Инжига Гижига.
Юкола — вяленая рыба.
Уброды — сугробы.
Папоротное желтое — растение, корень которого имеется в виду так и не было определено. Корень папоротника не является съедобным. Видимо, речь идет о растении, похожем на папоротник.
Напайка — хохлатая сойка, прозванная так русскими за свое умение подражать пению разных птиц.
Глупыши — птицы, похожие на чайку. Получили свое название за излишнюю доверчивость.
Топорки — крупные птицы с массивным красным клювом, напоминающим топорик. Шкурки этих птиц использовались при изготовлении парок.
Тарбаганы — черношапочные сурки.
Евражки — суслики.
Ежи отменного рода — возможно, речь идет о дикобразе, которого называют «нюняк».
Странного рода раки — видимо, крабы.
Шитые — т. е. татуированные.
Корольки — крупные стеклянные бусы.
Парка — длинная рубашка, которую изготавливали из шкур зверей и птиц. Использовалась не только как одежда, но и как постель.
Камлея — длинная рубашка с капюшоном; изготавливалась из кишок сивучей, иногда — моржей, китов и медведей. На рукавах и капюшоне была специальная шнуровка, позволяющая их затягивать для сохранения тепла.
Носки — наконечники копий, стрел, гарпунов.
Казима (кажима) — общее помещение, в котором мужчины собирались для общения, работы и игр.
Документы, о которых идет речь, разыскать не удалось. Вероятно, они погибли во время пожара в Иркутске в 1879 г.
Остров Шоумшчу — современное название Шумшу. Он же — Первый Курильский остров, Симусю, Шимушу.
Кекур — каменный столб или конусообразная скала, часто имеет вид огромных пальцев, расположенных отдельно или целым рядом.
С XVIII в. многие мореплаватели утверждали о наличии серебряной руды на Курильских островах. Эта версия встречалась и в последующих описаниях.
Куриж — вероятно, здесь опечатка, т. к. в немецком переводе дано кумжа.
Терпути — рыба терпуг. Треона — вероятно, треска. Рямжа — рыба, которую мореплаватели называли белым морским налимом. Отличается необыкновенной живучестью — на суше остается живой около двух суток.
Трава сладкая — один из видов борщевика. Использовался для приготовления вина, похлебок, а также в языческих церемониях.
Морковник — зонтичное растение, сырые стебли которого употреблялись в пищу. Стебли имеют вкус моркови (отсюда и название растения).
Мыши «наушьчичи» — подробное описание такой мыши можно найти у С. П. Крашенинникова: «шерстью красноват и имеет хвост весьма короткий; писком весьма отменен, ибо оный больше на визг поросячий походит; впрочем, от наших хомяков почти не имеет разности».
Поромусир — современное название Парамушир. Он же Второй Курильский остров, Парамусир, Парамусири, Харамуси и т. д. Крупнейший остров северных Курил.
Камфорное дерево растет на южных Японских островах и других странах южной части Дальнего Востока. Содержит эфирное масло. Обычно использовалось для изготовления особо прочной мебели.
Шеломайник — съедобное растение, использовалось также как лечебное средство от цинги и от укуса зверей.
Чакича — растение, которое русские обычно называют баранник. Прежде на Камчатке часто употреблялось в пишу, заменяя капусту.
Ширинки — сейчас остров Анциферова.
Ары — кайры.
Шикша — растение, которое используется как лекарство против цинги, а также как краситель.
Макан Рур Асы — в прошлом Четвертый Курильский остров. Современное название Маканруши.
Миту (или хохлатка) — съедобное растение. Его круглые корни напоминают клубни картофеля. Курильцы отваривали корни этого растения в рыбьем или тюленьем жире.
Анакутан — в прошлом Пятый Курильский остров, Оннекотан, Анна Кутан и т. д. Современное название — Онекотан.
Амкаусар — вулкан Шестакова.
Тоорусыр — пик Креницына, один из самых красивых вулканов на Курильских островах.
Ар Амакутан, т. е. Саранчой или Харамокатан — в прошлом Шестой Курильский остров. Современное название — Харимкотан.
Сыаскутан, или Шияшкотан остров — в прошлом Седьмой Курильский остров. Современное название — Шиашкотан.
Икарма (или Егарма) — в прошлом Восьмой Курильский остров. Современное название — Экарма.
Сопка, которая горит временно — здесь имеется в виду вулкан Экарма.
Чиринкутан (или Чикуркотан) — в прошлом Девятый Курильский остров, Сиринкотан, Циринкотан и т. д. Современное название — Чиринкотан.
Курикуры — большие конюги. Турутуры — малые конюги.
Муссыр (или Егакто) — в прошлом Мусиру, Мусир, Мушир и т. д. В переводе с айнского означает «Птичий». Прежде эта группа островов принималась за Десятый Курильский остров. Современное название — Скалы Ловушки.
Рахкоке (или Рахкоти) — состоит из одного сильно усеченного вулкана. Современное название — Райкоке.
Мутова (или Матоуса остров) — в прошлом Двенадцатый Курильский остров. Современное название — Матуа.
«…растет трава выше человека, дудка у нее толстая, наверху лист круглый и широкий наподобие шляпы, так что человека, в оной находящегося, никакой дождь промочить не может» — здесь речь идет о белокопытнике.
Расагу, или Рашауа — в прошлом Тринадцатый Курильский остров. Также назывался Расева, Рашуа, Расагу, Раснова и др. Современное название Расшуа.
Усасыр — в прошлом Четырнадцатый Курильский остров. Также назывался Усисир, Усасыр и др. Современное название Ушишир.
«…величиною с косаточку птичка с сероватыми на крыльях и на спине перьями, белым брюхом и кривым носом, называемая кагарка» — вероятно, это серый сорокопут.
Кетой — единственный остров Курил, который сохранил свое прежнее название, если не считать, что он имел второе название — Пятнадцатый Курильский остров.
Толстый камышник — курильский бамбук.
Сиводушки — рыжие лисицы, имеющие темно синее горло («душка»).
Семусыр (или Шимушир остров) — в прошлом Шестнадцатый Курильский остров, а также Симусиру, Синсиру, Симусыр и др. Современное название — Симушир.
То ето Кусыр — вулкан Уратман.
Сопка Итанкиой — пик Прево.
Чирпоой — в прошлом Семнадцатый Курильский остров, а также Чирпунки, Чипунк, Чирной, Чирихои и др. Современное название — Черные братья.
Первый остров Репунки Чирпой — остров Чирпой. Второй остров — Брат Чирпоев.
Островок Сивучий — современное название — остров Броутона.
Дворянин Антипин — переводчик, участник плаваний, организованных Г. Шелиховым.
Александр Матвеевич Карамышев — сибирский ученый. Знаток химии, ботаники и горного дела. Основал первый в Сибири музей естественной истории.
Еторту остров — в прошлом Девятнадцатый Курильский остров, а также Итерук, Эторпу и т. д. Современное название — Итуруп.
Мохнатые курильцы — так называли айнов, отличавшихся большой волосатостью.
Кунасыр (Кунашир остров) — в переводе с айнского означает «черный остров», на нем действительно преобладают темнохвойные леса. В прошлом также назывался Двадцатым Курильским островом. Современное название — Кунашир.
сопатка — полуостров Веселовский.
Чикота (Шигодан) — современное название острова — Шикотан (в переводе с айнского — «лучшее место»). На самом деле остров значительно меньше: его длина около 28 км, а ширина — 9 км.
Матмай (Аткис остров) — современный остров Хоккайдо. В прошлом японцы называли его Иездо, т. е. «остров диких». С 1603 г. южной частью острова завладели феодалы из дома Мацумае, отсюда и название Мацмай. Другое название — Аткис — остров получил по японскому порту, расположенному в северо восточной части острова.
Город Матмай — сейчас Хаккодате.
Сорочинское пшено — рис.
Важа — местное название сорочинского пшена.
Азямы — халаты, распространенные на юге Дальнего Востока.
Острое Аяга — современное название Адах.
Тагалак — теперь Тагалах.
Амлаг — вероятно, опечатка, т. к. мореплаватели, побывавшие здесь ранее, называли правильно — «Амля».
Морские бобры — каланы.
Уналашка (Агуналяска) — название острова произошло от алеутского «науан алахсха», т. е. «вот это алахсха» («алахсха» — материк).
Корень желтый, подобный осолодке — вероятно, здесь имеется в виду корень макарши (Poligonum viviparum L.).
Кигалга — остров Уналга.
Все перечисленные далее острова сохранили свои прежние названия, за исключением некоторых: Уватанок теперь называют Уватанак, Кигалку — Тигалда, Угамок — Угамак.
Речь идет о заливе (позднее — залив Св. Павла), где возникла Павловская гавань — главное русское поселение на Кадьяке.
Казенки — отдельные помещения в алеутских юртах, используемые в основном как спальное место.
Цырелка — циновка из травы.
Гота — дно байдарки.
Остров Алякса — так часто называли узкий полуостров материка в русских документах XVIII в.
Ратовище — древко дротика.
Куган (правильно «кугак») — по алеутски «дьявол».
И. В. Якобы — иркутский генерал губернатор. Его имя до сих пор носит один из полуостровов на северо западе Северной Америки.
Еβстрат Деларов — опытный мореход, одним из первых побывавший в Чугацком заливе. В 1786 г. перешел на службу к Г. Шелихову.
Герасим Измайлов — известный русский мореход, в 1778 г. встречался на Уналашке с Дж. Куком.
Дмитрий Бочаров — опытный мореход, служивший у Г. Шелихова с 1783 г.
С 1780 х гг. в Петербурге было принято решение об установлении металлических досок с надписью «Земля Российского владения» на всех тихоокеанских землях, на которые могли бы претендовать иностранные державы. Часть этих досок была отправлена Г. Шелихову.
Остров Шелидак — остров Ситкалидак, расположенный вблизи Кадьяка.
Пеленг — угол между направлением на север и направлением на объект. Здесь дан отсчет в двух направлениях: справа — на восток, слева — на запад.
Перлинь — надежный трос, употребляемый для швартовки и других маневрах.
Топсель — косой треугольный парус, поднимающийся над нижними парусами.
Вероятно, из за опечатки во всех ранних изданиях книг Шелихова была дана «ширина 50°».
Остров Никахта Хлук — остров, расположенный в восточной части Чугацкого залива.
Жило — селение.
Канифас — род старинной плотной материи.
Шпигат — сквозное отверстие в борту для стока воды.
Мамеранцы — кожаное прикрытие шпигатов.
Остров Тытым Лак — остров в Чугацком заливе.
Медведи темно желтые, называемые там нуни, с колючими, наподобие кости, щетинами и с когтями — дикобраз.
Кенайцы — индейцы Кенайского полуострова и прилегающих к нему районов.
Угалахмуты (или угалахмюты) — южная группа эскимосов, утратившая основные черты своей этнической культуры под влиянием соседних индейцев — тлинкитов.
Скучьев камень — вероятно, имеется в виду Сивучий камень.
Остров Ачак — маленький остров, расположенный к югу от острова Тхалки. Современное название — Мидлтон.
Остров Кояк знаменит также тем, что в 1741 г. у его берегов побывал В. Беринг.
Здесь Г. Шелихов описывает обычный смерч.
Брамсельный ветер — ветер, который позволяет судну идти при поднятии одного лишь брамселя — прямого паруса.
Верп — небольшой якорь, применяемый в основном для стягивания судная с мели.
Нутристая бухта — внутренняя бухта.
Якорь плехт — второй становой якорь.
Бейдевинд — курс судна, составляющий острый угол с направлением ветра.
Зеленый тонкий каразей и пестрая набойка — ткани.
Чичхан — название группы местных жителей, жившая в районе р. Чилкат.
Запаны — зипуны из оленьей замши (ровдуги).
У тлинклитов существовало деление на два главных рода — Ворона и Волка. В заливе Якутат Измайлов и Бочаров встречались лишь с тлинклитами рода Ворона.
Тюневая разного сорта китайка — простая бумажная ткань различного цвета (от мутно желтой до синей).
Кубики ткань с изображением квадратиков.
Стомед — плотная шерстяная ткань. Здесь подразумевается шерстяная нить.
Поверстались в данном случае «поравнялись».
Река Антлин — искаженное название реки Анта. Современное название Медная.
Лайда — обнажившаяся во время отлива полоска морского берега, мель.
Летом 1786 г. залив Льтуа посетили участники экспедиции Ж. Ф. Лаперуза. Они назвали этот залив Портом французов, т. к. надеялись, что он будет закреплен за Францией. В это же лето в заливе Льтуа погибла большая группа французов, в память о чем здесь и был затоплен якорь, который позднее русские приобрели у тлинклитов.
Турпан — черная утка.
Офортовались — значит, стали на якорь.
Измерения, связанные с определением меридиана.
Первоначально в книге было «о. Шелик».
Испорченное слово «казак», под которым русские известны вообще всем диким народам северо-западной Америки.
Боясь быть не понятым в колониях, удерживаю это и некоторые другие вовсе несообразные названия, а пора бы, кажется, и тем исключить из употребления слова, в настоящее время вовсе не выражающие смысл, как-то: байдарщик, одиночка, кекур, креол и пр. Собственно одиночкой называют в колониях артель, состоящую из пяти, семи и десяти человек служителей, которых староста по управлению и кругу торговых операций зависит от ближайшего редута.
Некоторые этнографические материалы о туземцах реки Кускоквим и обитающих по прибрежью залива Бристоль помещены в «Сыне отечества» 1839 г. в статье, составленной адмиралом Ф. П. фон Врангелем. Весьма было бы полезно, если б исследователи народных обычаев означали место или селение, на котором замечено ими что-либо особенное в туземном быте. Васильев в своих этнографических заметках смешивает два совершенно различные племени канг-юлит — одноязычных — и ттынайев, или ттынайцев. В своем журнале он отзывается, что ничего не слышал о племени юг-ельнут, которое, как видно, указано ему было инструкцией главного правителя колоний. Однако ж Васильев имел сношения с этим племенем. Оно принадлежит к великому семейству народа ттынай, занимающему внутренность материка наших колоний и известному нам под различными прозваниями юг-ельнут, тутна, голцане, или кылчане — по выговору промышленников-кенайпев; инкалитов, инкалихлюатов и прочие — прозваниями, придаваемыми ему смежным с ним приморским народом, как о том показано будет в своем месте.
Медали, которые Российско-Американская компания продолжает выдавать туземцам Америки, — серебряные, имеют на одной стороне двуглавого орла с изображением в середине вензеля гос. — имп. Александра Благословенного, 1821 г., на другой — рельефная надпись: «Союзный России».
Да позволено мне будет поместить здесь выписку из предписания Ф. Колмакова Лунину относительно некоторых наставлений в управлении краем и сношений с туземцами. В этих немногих строках высказывается весь дух русского человека, в каких бы концах Вселенной он ни находился. «Пункт седьмой. На четырех селениях, ближайших к Хулитне, по моему назначенному расположению известить избранных моих знакомцев и друзей, что на оных жилах желаю им быть тойонами и получить честь и славу от Бога и любезного нашего главного начальства.
Я просил принять их как друзей своих верных и усердных на пользу Компании, с верными своими родственниками и прочими товарищами, и ходатайствовать им медали и быть им верноподданными нашему государю Николаю Павловичу. Я уверен и буду на них надеяться, что они меня послушают и заслужат мою благодарность, будут со своими командами промышлять бобров в Компанию по тем местам, где этого зверя наиболее водится. Каждому из них посылаю ныне в подарок, в знак искренности и любви нашего главного начальника (писано 19 феврали 1839 года, в бытность главным правителем колонии капитана первого ранга Куприянова), по одной камлее тиковой и по фуражке красного сукна.
Тебе я разрешаю просить у господ тойонов двух или трех человек иметь при себе гребцами, а за таковые нужные временные работы делать им достойную плату на счет Компании и доносить подробно мне о ваших расходах. Равно ты им напомнишь, что в бытность мою в той стране, по просьбе их мужиков и девок, определил я им плату за 80 юкол сушеной рыбы — одну пеколку железную с барашком (пеколкой называется кусок листового железа, употребляемый алеутами и туземцами Америки вместо ножниц; «барашык» — особой фигуры железная дужка, заменяющая ручку), то и прошу оных девок их усердия.
Я уверен, что у вас и у работников, по словам вашим, имеются на содержании временные девки. (Те ошибутся, которые это слово примут в буквальном смысле. На Кускоквиме Колмаков и Лукин крестили многих туземцев, но как освящение брачных союзов таинством есть принадлежность служителя Божия, то они соединявшихся без благословения священника продолжали называть колониальным выражением «иметь на содержании». В 1843 году посетил Кускоквим в первый раз миссионер А. Петелин и всех таких соединил по чину нашей церкви.) И приказываю, чтобы напрасно хлеб небесный не ели тунно, а трудились в поте лица своего и тем же занимались два твои сына. Надеюсь, что они не уступят работникам своего природного рукоделия на пользу Компании; оная всех питающая мать».
Во времена Загоскина при астрономических определениях пользовались искусственным горизонтом — горизонтально расположенной отражающей поверхностью (как правило, ртутной). Вероятно, из‑за отсутствия ртути В. Малахов применял густую сахарную патоку.
Мили считаются морские, или итальянские, которых 60 в градусе. Здесь разумеются одни главные, прямые направления.
Лапки — охотничьи лыжи овальной формы, предназначенные для ходьбы по глубокому рыхлому снегу.
В 1840 г. первым епископом камчатским, курильским и алеутским с именем Иннокентий был назначен известный русский этнограф и естествоиспытатель И. Е. Вениаминов — автор «Записок об островах Уналашкинского отдела».
Острова Шумагинские, два селения на Аляске (Моржовское и Павловское) и острова Прибылова, составляют приход церкви Уналашкинского отдела. Священник посещает обыкновенно в одно лето острова Прибылова, в другое — остров Унгу.
Кровавик — глина, содержащая гидрат окиси железа ярко красного цвета. Использовалась как лечебное средство при расстройстве пищеварения, поэтому камчадалы употребляли ее в пищу.
Сулой — хаотичное движение воды, подобное движению кипящей воды. Наблюдается в местах встречи противоположных течений, при встрече ветра и течения.
Собственно школ для обучения алеутов грамоте и мастерствам никогда за счет Компании не существовало, разве во времена Баранова на Кадьяке. В ново-архангельской школе обучаются креолы, то есть дети приказчиков и промышленных, женатых на туземках. В атхинской и уналашкинской школах, упраздненных с 1842 года, в бытность мою на этих островах, я также не видал ни одного алеута. Они одолжены грамотой священникам, которые безвозмездно обучают их в так называемых приходских школах, но как священники проживают всегда в главном заселении отдела, в котором менее всего находится туземцев-мужчин, то пользуются этим благодеянием из алеутских детей мужского пола весьма немногие.
Сверх камлеек из горлов сивуча — морского льва — алеуты выделывают непромокаемые голенища к сапогам, или, как здесь называют по-камчадальски, торбасам; на место подошвенной кожи подшивают шкуру из ластов того же зверя; такие подошвы, имея естественные морщины, не скользят и потому весьма удобны для ходьбы по прибрежным каменьям, покрытым морской капустой.
Лавтак — обтяжки для байдар, сшитые из выделанных шкур морского зверя.
Впрочем, экспедиция г-на Кашеварова имела и совершенно особое назначение, именно: обзор прибрежья Ледовитого моря между мысами Барро и Поворотным, или Возвратным капитана Франклина.
То есть кормовщик байдары. Множество камчадальских слов, как-то: байдара, барабора, лахтак, хайко, чавыча и пр., первыми русскими заселенными Америки, казаками, перенесены в общее употребление в российско-американские колонии. Изъяснение всех таких слов находится у Крашенинникова в «Описании Камчатки».
Потому что, как я после справился, он никогда и не представлял об этом начальству.
С 1 января 1846 г. уничтожена в колониях всякая продажа крепких напитков.
Склонение компаса при редуте Св. Михаила определено наблюдениями г-д Тебенькова, Чернова и моими — 30° восточное.
Где не означено именно, по которому компасу румб, везде должно разуметь правый.
Гольцов два вида в северо-западной Америке. Один вид, который входит в реки с моря, вместе с горбушей по весне; другой — постоянно проживающий в реках и озерах. Так, в Ново-Аархангельске, в озерке, находящемся близ селения, водятся гольцы, величиной в 2 фута. Здесь, по приморью залива Нортона, в речках, в него впадающих, попадаются также оба вида гольцов, но те, которых Крашенинников называет «каменными», проживают наиболее в верховьях.
Дресвяный камень — грубые обломки горных пород, пока не окатанные водой.
Туземцы, весьма хорошо понимая удобства местности, имеют свои летники, то есть хутора или дачи, на которые переселяются в летнее время. При переводе редута на настоящем его месте достаточно содержать пост из пяти человек команды. Пристойнее управляющему наезжать ежегодно на время прихода судна и сплава пушных промыслов с низовья Квихпака и Кускоквима, нежели постоянно занимать двадцать человек служителей доставкой к редуту дров, рыбы, воды и пр. К настоящему состоянию Михайловского редута можно приложить следующую быль, рассказываемую старожилами Ситхи. М. И. Муравьев, при вступлении своем в должность главного правителя колонии, приходит как-то в кузницу и видит огромный ворох углей. Зная, что в кузнице не производится никаких важных работ, он обращается к старшему кузнецу и спрашивает:
— Это для чего?
— Топоры ковать, ваше высокоблагородие.
— А топоры зачем?
— Дрова рубить, ваше высокоблагородие.
— А дрова зачем?
— Угли жечь, ваше высокоблагородие.
Долго потом разбирали, существовать ли Ново-Архангельску для углей, и угли перевесили.
Ныне главный правитель русских колоний в Америке.
Ныне Михайловский редут существует под именем Форт Сент Майкл. В конце XIX в. вокруг него в палаточном городке жили золотоискатели, ожидавшие отправки вверх по Юкону на Клондайк. Жизнь в редуте замерла с окончанием «золотой лихорадки».
Кажим — общественное здание («мужской дом»), существовавшее в каждом эскимосском селении.
Глину, отделяя промывкой от ила и смешивая с песком, употребляют в редуте для кладки печей.
На острове Св. Михаила под тундрой почва оттаивает не более как на 3 или 4 дюйма, напротив, в Уналаклике песчаный грунт, на котором расположены строения Компании, отходит с лишком на 2 фута. Глубже не пробовал.
Шикша — сибирское название мелколистного стелющегося кустарничка — черной вороники. Ее водянистые несладкие ягоды считались хорошим средством от цинги.
Из первых ягод выспевает голубика, к 15 июля. Запасающие впрок морошку также начинают собирать ее около этого числа. Туземцы для прочности перекладывают ее листьями кислицы или дикого щавеля. Шикша собирается с половины августа; брусника — с начала сентября. Последние ягоды получают нежнейший вкус, прозимовав под снегом.
Княженика — северное растение из рода малины. Имеет и другие названия — поленика, мамура.
Возможно, сарана — растение семейства лилейных. В районах распространения служит суррогатом хлеба (в пишу употребляется луковица).
Макарша — широко распространенная на севере гречиха живородящая. Ее сладкий мучнистый корень использовался северными народами для добавления в пироги и блины.
Тальник — мелкие кустарниковые ивы и вербы.
В 1841 г. был прислан в редут футшток для измерения приливов и отливов и приставлен для наблюдений за этим грамотей — печорский мещанин, промотавший все свое состояние на тамошних посиделках, или вечерницах, певец и рассказчик великий. Я любопытствовал видеть его черновой журнал. Не зная румбов компаса, он означал ветры по заметным местам в окрестностях редута, как-то: с реки, с канавы, со Стефенса; высоту приливов писал: семь с верхом, шесть по марку без пальца шесть и прочее.
При постоянном содержании двух стрельцов можно надеяться добывать в год по 100 оленей, то есть около 500 пудов мяса. В 1842 г. посланный мной стрелец в две недели добыл 5, а в 1844 г. в три недели 10 оленей. При правильном занятии этой охотой опытный стрелец воспользуется и туземным способом ставить в приличных местах петли и самострелы, как то делают тунгусы. Добытые оленьи шкуры по высокой своей цене в мене с туземцами далеко вознаградят содержание стрелков.
Стеллер, описывая, что чавыча не показывается выше 54 северной широты, вероятно, разумел берега Азии; в северо-западной Америке чавыча ловится в 65° на реке Квихпак, почти в 700 милях от ее устья, а что еще любопытнее, первый улов ее замечен мной в верховье около тех же чисел, как эта рыба стала ловиться на приморье в Паштоле.
Вахня ловится круглый год, но рунами в несметном числе идет по весне перед относом льдов и осенью вскоре по замерзании бухты.
Макляк — морской заяц, самый крупный представитель семейства тюленей.
Олень худо видит, но взамен того весьма чуток, и потому опытный стрелок никогда не ходит за большим табуном. С одним из новопришедших со мной в команду редута служителем случилось по осени довольно забавное происшествие, которое, однако, могло быть для него гибельным: в один из шабашных дней он отправился за оленями и ввечеру того же дня возвращается без ружья, шапки и рукавиц при 20° мороза. «Где ты, братец, это растерялся? — спросил я его. — Видал ли оленей?» — «Мой не знает, как пришел: олень скакает, мой прятаит голову и после ничего не находит». Дело в том, что, когда он скрадывал голову большого табуна, остальные, будучи кем-то испуганы, бросились в ту сторону, на которой был охотник. Тот, увидя несущуюся на него массу, оторопел, бросил ружье и сам едва успел спрятаться за колоду.
Этого зверька я так называю потому, что под этим именем он известен в наших колониях. Собственное его имя есть Mus zibethicus, или канадская мускусовая мышь.
Вот роды и виды птиц, которые я видел в редуте Св. Михаила и по южному побережью залива Нортона: журавль, подобный ситхинскому; лебедь (Anascugnus Linn); гусь шести видов: гуменники, белые, лайденные, Anser pictus, или царский, как его называют русские в колониях; казарки и немки. Каким путем последние возвращаются с севера, неизвестно. Утки морские семи видов: гага, или пестряк, трех видов; морской турпан (черный, нос горбом с дырочкой и ноги красные, мясо красноватое). Утки речные и озерные десяти видов: селезень, острохвостка, чирок, савка, каменушка, озерная чернять, озерный турпан с плоским носом, крохаль — редок, утка Стеллера; клакун (ноги и нос желтые, нос длинный вроде совка, у самца крылья красные с синим, сам вообще красив). Птицы морские: пеликан, урил, топорок, ипатка, рыболов белоперый и зеленоперые: мартышка северная и разбойник; куликов шесть видов, из которых один малой величины с красножелтым ошейником и перепонками на ногах, плавает в летнее время стадами по бухте. Из береговых птиц: северный воробей (Passerarctons Pallas); снегирь (Pyrrhula nitgaria); краснобурая ласточка (Hirundo rufa Wiecillot); сорочка с серым хохлом, весьма редкая, — видел всего одну; куропатка подгородная, филин белый с черными пятнами и сыч дымчатый.
В настоящем издании таблицы метеорологических наблюдений Л. Загоскина не печатаются.
Домашних оленей у американских туземцев нет, и потому выпоротков они приобретают охотой за оленями тогда, когда самки на износях: испуганные животные выкидывают маленьких несколькими днями ранее, нежели следует. Впрочем, к выпороткам причисляются и те шкурки молодых оленей, которые в первые три дня своей жизни пойманы собаками.
Якутскими купцами привозится в Колыму табак одинакового веса, так что три папушки, или связки, составляют фунт.
Пыжиком называются осенние оленьи шкуры первых двух лет.
У Л. Загоскина эскимосы фигурируют под названием канг юлит (единоязычные). Также встречаются названия довольно больших эскимосских групп (малейгмют, магмют и др.), отличающихся друг от друга наречиями. В данном очерке Л. Загоскин главным образом исследует культуру эскимосов южного побережья залива Нортона.
Жители одеяльных юрт. По всему прибрежью Берингова моря и Ледовитого океана стоячий лес растет только в глубине собственно названного Куком залива Нортона, образуемого мысом Дерби и Денбич. Выкидов выше Берингова пролива также немного, и потому все тамошние жители имеют юрты, обтягиваемые оленьими шкурами. Есть ли у них на зиму землянки или зимники, о том никто из путешественников не упоминает.
Так вообще называют туземцы залива Нортона соплеменников своих, проживающих на юге, то есть аглегмютов и кадьякцев. Собственно ахкугмют в переводе означает «житель теплой стороны».
Толмачом находился при мне кадьякский грамотный креол Григорий Курочкин. За 6 лет до поступления его в эту должность он служил дьячком при кадьякской церкви. Сведения эти приложить почитаю нужным потому, чтоб по образованности толмача можно было судить о верности передаваемых им сведений. Впрочем, во время пребывания моего в Иког-мюте и редуте Колмакова многие материалы сообщены мне чрез посредство тамошних управляющих Глазунова и Лукина, людей, знакомых со всеми низовыми наречиями племен народа канг-юлит.
Признавая туземцев прибрежья северо-западных берегов Америки за племена одного семейства, мы знаем, что все эти племена или в вечной вражде между собой, или во всегдашнем опасении: так, квихпагмюты не предпринимают никогда поездок к низовью Кускоквима, разве под охраной известных почетных стариков тех мест. Эти же квихпагмюты и поморцы залива Нортона не имеют прямых сношений и боятся магмютов, которые в давние времена разорили у них несколько посещений; кускоквимы до водворения русских в заливе Бристоль постоянно враждовали с аглегмютами. Не суть ли это доказательства отличий поколений? Сам Кашеваров в живописных отрывках своего дневника, помещенных в прибавлениях к «Санкт-петербургским ведомостям» № от 190 до 193, в нескольких местах намекает на вражду и разность наречий племен, проживающих от Коцебу-зунд к северу.
Признаюсь, если бы я имел руководство, составленное Палласом для г-на Робека, то постарался бы выполнить по тому образцу во всех племенах Америки, мной посещенных, но, к несчастью, отправляясь в экспедицию, я не заглянул в путешествие Биллингса, к которому приложены собранные г-ном Робеком словари.
Мне они кажутся потомками выходцев народа, проживающего во внутренности материка: как те, они имеют прямые или горбатые носы, открытый лоб, глазной угол не столь наклонный и глаза более навыкате, но они сухощавее и выше ростом.
Умюалик (правильно умиалик) — владелец большой кожаной лодки.
Из «Записок об Уналашкинском отделе» и путешествия Давыдова мы видим, что в былые годы жены алеутов и кадьякцев содержали по два мужа, из которых второй, побочный, назывался половинщиком. Сомневаюсь, чтоб то было их древним обыкновением, разве несоразмерное число мужского пола относительно женского было в начале основанием такой терпимости.
Считая такое обращение с туземцами ошибочным, я никогда не позволял себе подобного. Показывая часы, компасную стрелку, силу пороха и пр., я старался, сколько то было возможно, ознакомить туземцев с устройством и употреблением этих предметов, объясняя им, что все это есть дело хитрости человека и что сами они, если захотят, могут научиться делать то же. Бывали и мне, как прежним путешественникам, вопросы, — почему ночью один из нас не спит. Я не прибегал к уловкам и отвечал прямо такими словами: «Вы люди добрые, но сами говорите, что часто бываете наущаемы злым духом на худые дела. Что, если мы все уснем, а вас злой дух подучит убить нас? Впоследствии сами вы будете сожалеть, что убили людей, не сделавших вам вреда, а между тем другие русские станут мстить и у вас будет неспокойно». — «Да, так, — отвечали бывало туземцы, — пожалуйста, держи караульщика: ты и нас сохраняешь от худого дела».
Дикий олень одноцветен, напротив, домашние бывают различных шерстей, исключая черного.
Крашенинников в «Описании Камчатки» называет этот вид тюленей лахтаками. Шкура макляка по плотности предпочитается даже сивучьей. Макляки к Алеутским островам не подходят.
Белуги — под таким названием Л. Загоскин подразумевает белого кита — сравнительно небольшое китообразное млекопитающее, достигающее длины 5 м. Более принято это животное называть белухой.
Сошка — уменьшительное от слова «соха», обозначавшее сук с развилиной.
Морда — плетеная из прутьев ловушка на рыбу.
Л. Загоскин имеете в виду старинные нарты, которые уже со второй половины XIX в. не применялись.
Кокора — нижняя часть ствола дерева с отходящими от него корнями.
Баран — дуга из согнутого дерева, расположенная спереди собачьей нарты. Предохраняет нарту при езде по неровной поверхности.
Камос (правильно камус) — шкура с ног животных. На севере используется для изготовления обуви и рукавиц.
При описании туземной одежды я не поместил европейских нарядов, усвоенных вкусом женщин. Ничто блестящее, но ломкое не прельщает их, может быть и потому, что все такое предлагается им по весьма высокой цене. Увидя, что обрезками меди мы не дорожим, они в первое время по заселении редута скупали их и нашивали на парки, но вскоре бросили или передали вовнутрь материка. Гнутые спиралью металлические ручки к ящикам и комодам, предложенные туземкам вместо браслетов, по неудобности также потеряли скоро свою цену. В настоящее время в моде, или, как выражаются в колониях, в ходу, гладкие браслеты красной меди весом в 1/4 фунта пара, и то только потому, что соседки Михайловского редута имеют возможность доставать их независимо от мены на пушные промыслы. Из бисеров принимаются поморцами единственно голубого цвета, крупных сортов, который нанизанный на нитки из оленьих жил они надевают на шею вместо шарфа.
Кондак — деревянный сосуд.
Все такие песни — импровизации; слова дает уставщик, прочие, если не поймут начального смысла, тянут один напев.
Калуга — деревянная посуда различной формы.
Posteriorem— экскременты человека.
Церелы — циновки, выплетаемые из эластичной травы Использовались в качестве перегородок в жилищах, а также как подстилки на нарах и на полу.
От этого жила для точнейшего их определения я сообразовался с экстрактом журнала г-на Кашеварова, помещенным в январской книжке «Сына Отечества» за 1840 г., и самые названия туземных жилищ оставлены по орфографии так, как были мне переданы малейгмютом Утуктаком, находившимся толмачом при его экспедиции. Весьма сожалею, что поздно спохватился собранием переводных значений туземных прозвищ, которые, как видно, часто могут служить к пояснению местности края.
Об этом селении г-н Кашеваров не упоминает.
Копылья — детали собачьей нарты, представляющие собой пару стояков, скрепленных поперечной перекладиной.
Юксами называется ремень, которым лыжи привязываются к ногам, или, правильнее, ременная обойма, в которую вставляется ступня.
Фузея — широкоствольное ружье дробовик. Также называли и пищаль мушкет.
Потяг — часть ременной собачьей упряжки, позволяющая прикреплять собак попарно.
Сайба — небольшой деревянный амбар на столбах, используемый для хранения пищевых припасов.
Для любопытных, именно: 1/2 фунта бисера белого и красного в цене двух бобров: топор енисейский в двух; нож якутский в одном; 2 фунта табака черкасского в двух; пальма в двух; сверх этого дано каждому в придачу по огниву. Если приложить дороговизну провоза привезенных мною вещей, доставляемых через Сибирь, и сравнить с ценностью, которую имеют эти предметы на рынках Камчатки, Колымы и в владениях Гудзон-байской компании, то явственно будет, что Российско-Американская компания платит щедро.
С самого ознакомления с русскими туземцы Квихпака приучены к хлебу и чаю, то потчеваниями за счет Компании, от управляющих редутами и артелями, то частными угощениями со стороны служителей. Это крайне убыточно для отрядных начальников и старост, провожающих транспорты, потому что они, не получая ничего от Компании, для соблюдения приязни с жителями принуждены делать такие расходы из собственного положения.
Женские парки шились настолько просторными, что под ними за спиной матери мог поместиться ребенок.
Улукак на языке приморского племени чинагмют значит пеколка. Жило так названо потому, что до введения в общее употребление железа из близлежащих гор доставали серпентин, из которого приготовляли топоры и другое оружие; пеколка заменяет у них доселе ножницы.
Чай, усвоенный как непременная потребность креолов и русских, служащих Компании, привозится в колонии англичанами из Кантона, самого низкого достоинства. От Компании до 1843 г. фунт продавался по рублю 15 копеек серебром. Все жители колоний привыкли его пить в самом крепком настое, и потому редкому достает фунта на месяц. У нас, по расчислению количества, взятого из Ново-Архангельска, приходилось по полфунта на человека, считая на двенадцать месяцев. Чем было дополнить недостаток? В походах мы выкидывали из чайника траву два и три раза в неделю: было бы вязко, да горячо; впоследствии собирали листки морошки, княженики и кипрея.
На ходу нет возможности отморозить ноги, разве торбасы тесны или одеяльные подвертки, которые мы употребляли до приобретения оленьих шкур на чулки, не хорошо просушены; во время сна, в особенности если лечь не переобувшись, это случится непременно: испарина, не пропускаемая торбасом, при бездействии замерзает; каждый из нас в течение двух или трех часов времени от остановки на ночлег до сна, при снятии торбасов находил на внутренней стороне подошвы на четверть дюйма снега.
Не имея дозволения иметь лисьи или медвежьи одеяла, служители Михайловского редута выдумали шить из оленьих шкур длинные парки, которые надевают сверх одежды; такие спальные парки неудобны, в особенности для пеших походов; во-первых, тяжелы, моя легчайшая весила 14 фунтов; вес обыкновенной из двух с половиной шкур — от 22 до 25 фунтов; во-вторых, во время сна ноги не закрыты и у неопытного или довольно беспечного легко могут быть отморожены; наконец, как ни кутайся, с ног поддувает и продувает до озноба: мездра парки отпачивает от дыхания, между тем как просушить близ огня при 25-градусном морозе не представляется никакой возможности.
Чапыжник — сибирское название зарослей желтой акации. Л. Загоскин применяет данный термин для обозначения любых низкорослых зарослей.
Плесо — колено реки между двух изгибов. Также назывался участок реки между перекатами, имеющий одинаковые условия для судоходства.
Первый шаг во всем и везде труден. В Михайловском редуте, из рассказов о прежних действиях отрядов, мы увидели, сколь неблагоприятно для нашего влияния в этом крае всегдашнее панибратство отрядных начальников с туземцами и подарки, рассыпаемые ими без разбора всем жителям. Улукагмюты прямо говорили, что русским запрещено наказывать их за дерзости и что при случае убийства достаточно заплатить по 20 бобров за каждую русскую голову. С малыми средствами, которые мы имели, продолжая дарить туземцев за каждую маловажную услугу, не далеко привелось бы уйти, и потому мы решились придерживаться весьма верного взгляда на общественный характер туземцев Ф. П. Врангеля, который в инструкции Глазунову при первоначальном обозрении Квихпака в 1834 г. изъясняется так: «Ты, я думаю, заметил, что, когда их о чем просишь, они не соглашаются, и потому следует показать твердость».
Ознобить — повредить морозом, обморозить.
Морок — поморское выражение, означающее пасмурность, чад, обманчивый свет.
Выть — ощущение голода. «Заморить выть» — значит, утолить голод.
Пемикен (правильнее пеммикан) — консервированное мясо. Бизонье, оленье или какое либо другое мясо высушивали, размельчали в порошок, добавляли жир и приправы.
Цукли — узкие и длинные раковины моллюска, которые коренное население Аляски использовало для украшений.
Водополь — половодье.
На языке народа канг-юлит Квихпак, на наречии низовых инкиликов Юкхана, верхних — Юна, в переводе означает одно и то же — Большая река. Я удержал местные названия потому, чтоб были явственнее места племен, обитающих по этой реке.
Склонение компаса в Нулато 31° восточное.
Тулун — комплект из 22 собольих шкурок для изготовления парки.
От слов акшадак — «тальник», кунно — «жилье, барабора».
Это требует подтверждения. Статься может, что вершины рек Юна и Юннака не в дальнем между собой расстоянии, но в летний наш поход по Юне мне не удалось слышать ничего подобного, мы не встречали также ни одного туземца с верховья Юннака. Впрочем, с вероятностью предполагаем, что нам не удалось дойти до тех туземцев реки Юна, которые могли бы сообщить об этом переносе обстоятельные сведения. Трудное сношение пантомимами и через посредство трех толмачей, часто не разумеющих друг друга, заставляли нас ограничиваться наиболее вопросами о видимых предметах.
Garrulus canadensis — американский рябчик. Linaria minor — чечетка. Corythus enukleator — щур.
Засятка — укрытие охотника, подстерегающего зверя. Засятками служили кусты, сугробы, шалаши и пр.
Собранный мною травник бывший главным правителем колоний А. К. Этолин принял на себя труд передать директору Ботанического сада в Санкт-Петербурге, г-ну Фишеру.
Оцепирование — кольцевание птиц для определения направлений их перелетов.
Предметы зоологии, энтомологии и этнографии представлены в Российскую императорскую Академию наук.
Pubis stypticus— кровоостанавливающий порошок.
Щелкушки — медные бубенчики.
Склонение компаса принято в сей поход 31° восточное. Не имея помощника, который верно пеленговал бы солнце во время моих обсерваций высоты, я занимался обоими наблюдениями один, но не представляю окончательных выводов, потому что не уверен в их точности.
Карши — деревья с корнями, снесенные течением и замытые в песке под водой. Опасны для судоходства.
Это в водополь; со всем тем и в межень есть много таких мест по Квихпаку на осмотренном нами протяжении, которые невозможно обойти на гребле.
Антретно — т. е. приблизительно, «на глаз».
По осени, получив из Ново-Архангельска очерк пути отряда П. Колмакова, я легко сообразил, что река Легон, по которой он проплыл от вершины почти до устья, есть именно та река Тлегон, о которой мне рассказывали ныне ее туземцы.
В летнее время туземцы этого края имеют обыкновение совершать свои переезды в ночное время, как более прохладное. Нам ради астрономических наблюдений этого делать не приходилось. Впрочем, в самый жар, то есть с половины двенадцатого до половины третьего, мы также старались, смотря по местности, останавливаться и это время употребляли для обсервации.
Бус — мелкий дождь с туманом.
Байдара — большая открытая кожаная лодка. Обшивка из кожи натягивается на деревянный каркас. Байдарка — длинная, узкая плоскодонная кожаная лодка. Обтянута кожей со всех сторон. Меньше по размерам по сравнению с байдарой. Для гребца сверху оставляется специально небольшое отверстие (люк). Встречаются байдарки с двумя и тремя люками.
Ровдуга — замша, выделанная из оленьей шкуры.
Не найдя ощутимого изменения в ходе хронометра, определения долгот, произведенные в походе к верховью Квихпака, оставлены так, как они были найдены на местах наблюдений.
Cinclus americanus — оляпка (Cinclus mexicanus).
Не имея достаточных сведений в геогнозии*, я понимал, сколько важно для этой науки знать вид земной коры во всех концах вселенной. К несчастию, не имея никакого руководства (составленное Г. М. Соколовым при отправлении моем в экспедицию было на пути к Ново-Архангельску), я ограничился сбором только тех горных пород, которые мне казались или особенными по виду, или употребляются туземцами в их домашнем быту. Недостаточности собранного может послужить извинением и то, что исследования наши были чисто пешеходные. Большие сборники, сверх обременения, могли бы связать действия экспедиции. Классификацией собранных горных пород я обязан просвещенной внимательности профессора С. С. Куторги.
Скуфейка — круглая маленькая шапочка, носившаяся духовенством.
Трехпалый дятел.
Tardus minor— дрозд.
Sylvia wilsonie — американская славка.
Sylvicola coronata — желтоголовая американская славка.
Loxia bucoptera — белокрылый клест.
Alcedo alcyon — американский зимородок.
В настоящем издании не печатаются.
Мне кажется, на эту ветвь промышленности следует вновь обратить особенное внимание. С некоторого времени соболи перестали вывозиться из колоний, а скупаемые в отделах продаются в Ново-Архангельске по 85 копеек серебром за штуку. Я слыхал, что эти меха, по низкому качеству шерсти, не стоили перевозки; как-нибудь да не так. Избранники, оставляющие колонии (покупка соболей дозволена только сословию под фирмой колониального прозвания «почетных»), сбывают приобретенные ими меха в Охотске и Сибири за цену, в четыре и пять раз более определенной в колониях. По словам якутских купцов, торгующих в Колыме и в Островном, они ежегодно покупают от чукчей до 5000 американских соболей и от перепродажи их имеют большие выгоды.
Предосторожности были вызваны нападениями на русские поселения в период их зарождения.
Каждое племя одной и той же реке дает свое название. Вершина реки Иннока известна под именем Тлегон; средняя часть называется Шильтонотно, или собственно Иннока; низовье, то есть протяжение реки, заключенное от впадения в нее протока Циеяка до слияния самой реки с Квихпаком, туземцы называют Иттеге, а племя народа канг-юлит Чагелюк («Таловая»).
Малахов кратко и неудовлетворительно упоминает в своем журнале 1839 года, что он проходил этим протоком в весеннее полноводье.
Так вообще зовут табак чукчи и народы северо-западной Америки.
Архалук — род недлинного кафтана.
Личная птица — в период линьки птица не в состоянии летать. В этот период и устраивается массовая охота на птиц.
Речь идет о лейтенанте Кадникове, командире корабля «Наследник Александр», погибшем в 1842 г. при возвращении из Калифорнии в Ново Архангельск.
По важности и повсеместному требованию некоторых европейских товаров и произведений, несмотря на то что в подвозе их к месту потребления Компания терпит иногда убытки, ценность произведений остается постоянной или неизменяемой. К таким статьям относятся пшеница, мука, соль и черкасский табак. В Охотске фунт такого табака продается в 2 руб. 50 коп., между тем как в Америке отпускается за 1 руб. 50 коп. ассигнациями.
Ураса — разборное жилище кочевых северных народов, более известное под названием «чум». Обычно имеет правильную коническую форму.
Нымгаяк — «вьюн» (от глагола нымгу — вить, свивать).
Отец Лукина был убит в 1806 г., при разорении колошами селения нашего в Якутате. Освобожденный после двухгодичного плена американским судном под командой капитана Кембля (Campbell), он воспитывался у незабвенного Баранова вместе с его сыном и, посланный в 1816 г. на остров Кадьяк, а оттуда в 1819 г. толмачом в Александровский редут, с тех пор не видал метрополии наших колоний.
О первых трех племенах, несмотря на то что они почти все христиане и издавна причислены к оседлым инородцам, зависящим от колониального начальства, мы не имеем никаких достоверных данных, исключая ссылки о сходственности их языка и обычаев с кадьякцами, принимаемых новейшими описателями по писаниям Лисянского, Давыдова и Лангсдорфа, которые в свою очередь также только мельком о них относятся. О кадьякцах писано много и весьма много, но без всякого критического взгляда. Весьма дельного описания их прежнего быта можно ожидать от студента богословия И. Т., по распоряжению преосвященного Иннокентия, проведшего на этом острове три года собственно для изучения языка.
Талина — ивовый или вербовый шест.
В наших колониях отдают вообще преимущество цвету и пуху выдр, добываемых Гудзон-байской компанией по восточную сторону Каменных гор. Мне кажется, только те шкуры выдр, которые поступают с острова Кадьяк, прибрежья Кенайского залива и мест, прилежащих к Ново-Архангельску, своим достоинством ниже заторных. Выдры, скупаемые в Михайловском отделе и на Кускоквиме, особенно глянцевидно-черны и пушисты, в особенности добываемые весной до линьки; промышляемые осенью хотя и получают достаточный пух, однако становятся выгодными только с наступлением зимнего времени.
Бобр, исключая обыкновенных выходов из-под льда, делает в земле продушины, через которые освежает воздух в своем жилище. Он об этих отнорках весьма заботится, и хотя в жестокие морозы их затягивает, однако при первой оттепели бобр с своей стороны отогревает их дыханием. Я удержал это местное выражение, потому что оно характеризует производство дела этого умного животного.
Тешка — хребет рыбы. Считается деликатесом.
Пешня — лом для долбления льда.
Алык — лямка в упряжи ездовой собаки.
Представление этой игрушки толмач видел в Икогмюте. Управляющий артелью Глазунов называет ее «поголовной женитьбой».
Пояса эти, с лишком в фут ширины, были сшиты из оленьих белых брюшин с росомашьими хвостами.
Все эти вещи с заботливостью сохраняются и передаются из рода в род. Соболи, белые, как зайцы, весьма редки, так что за них туземцы платят между собой по 20 и более бобров или выдр. Мы достали шкуру одного и передали зоологу-препаратору императорской Академии наук Вознесенскому.
В своем месте мы показали, что отдельные части этой реки называются различно двумя разноплеменными народами; в описании похода мы употребляем то, которым называют низовье этой реки проживающие на ней туземцы.
Все туземцы Квихпака и Кускоквима курят табак, смешивая его с тополевой корой или березовым и таловым деревом.
Нижние оленьи парки, надеваемые обыкновенно шерстью к телу, не дозволяли нам в походах носить белье, и потому по одной рубахе у каждого из нас было только для случаев, когда приходилось ночевать в туземных селениях.
Реку Иннока Колмаков назвал на своей карте Легоном, то есть Тлегоном; это было причиной, что мы только здесь на месте узнали, что он осмотрел от вершины почти до устья ту реку, которая колониальному начальству известна была уже с 1838 г. под названием Чагелюк. По неимению толмача селения туземцев у него означены общим именем калчане или, правильнее, голцане («бродячие») — прозвание, придаваемое кенайцами всем соплеменникам, проживающим во внутренности материка.
Мы считаем этот перенос короче, потому что с товарами, припасами и пятью байдарками, которые Колмаков имел при себе, невозможно перенестись за один раз. Полагая всего один оборот, команда его в день должна была делать 36 верст, то есть отнести на 12 верст первые поклажи, воротиться и взять остальной груз.
При следовании нашем к верховью Квихпака мы проходили те места, на которые выходят племена тлегон-хотана, но, не имея порядочного толмача, не могли добиться подробностей переноса и названия переносной речки, устье которой, по всем вероятностям, должно находиться в протоке Нотлягелята, между пунктами обсерваций 16 и 18 июня. Если б экспедиция начала свои исследования с юга, то есть редута Колмакова, то результаты были бы удовлетворительнее. На Кускоквиме к нам присмотрелись туземцы, и из них мы могли бы иметь довольно хорошего и, главное, приверженного толмача для переговоров с верховыми жителями. Между тем как, начав обозрение из Нулато, мало того что в походах нам приводилось вести себя крайне осторожно с подозрительными торговцами, на месте самого назначения мы вынуждены были терпеть многое по совершенному незнанию местности и туземных способов к пропитанию. Начав свои действия с Кускоквима, от опытного управляющего редутом мы многое узнали бы заранее, привыкли бы исподволь к избранному роду жизни, познакомились бы с постройкой и ездой на байдарках, и тем не только избегли бы всех трудностей, перенесенных нами при плавании на байдаре к верховью Квихпака, но, вероятно, осмотрели бы эту реку на большое протяжение. Привыкнув к климату, познакомясь с обычаями туземцев, вторую зиму мы ходили бы, можно сказать, прогуливаясь. Воля, страсть к путешествиям, твердость характера при обзоре стран неизвестных — еще не все значит для успеха. Потребна опытность. Какая польза для науки, если б нам довелось пролежать где-нибудь несколько суток под снегом, съесть своих собак, подошвы и прочее без успеха в главном деле, то есть обзоре или описи определенного пункта. Такие случаи, как бы они не выражали героизм путешественника, право, довольно обыкновенны между туземцами и охотниками всех стран и чаще всего проистекают если не от оплошности, то, наверное, от неосмотрительности.
В прошедшем столетии, когда наши проходимцы [землепроходцы] мало-помалу занимали острова и, наконец, заселили материк Америка, названия туземцев сообщались ученому свету через людей безграмотных или малосведущих; так, от них достались нам названия племен, часто выдуманные или в созвучиях приноровленные к русскому складу, именно: северновцы, медновцы, алеуты, колоши, кадьякцы, кенайцы. Словопроизводство последнего явственно происходит от туземного названия ттыни, или ттынаи. Кинают, как звали жители Кадьяка ттынайцев, в буквальном переводе значит «зовутся людьми» — от глагола
Арабески — во времена Л. Загоскина так называли лепной или вышитый орнамент.
Якутские ветки — собирательное название легких лодок различного типа.
Пек — густая хвойная смола, употреблявшаяся как водонепроницаемая заливка на деревянных судах.
«Тойон» и «заказчик» — титулы, усвоенные в колониях для означения почетных лиц между алеутами и туземцами материка. Так как последних еще трудно приучить к подчиненности одному старшине, то придают ему помощников-заказчиков из почетных стариков. Они уведомляют управляющего о всех случаях или необыкновенных происшествиях в их селениях и помогают ему при случае найма временных работников и проводников.
Миткаль — белая неплотная бумажная ткань. За неимением стекла, русские поселенцы летом натягивали миткаль на оконные рамы.
В колонии прядева для речных неводов не выписывается, потому что для ловли в море требуется толстое, а в заселениях материка несведущие управляющие рады тому, что присылают.
Женская воспитательная школа основана в 1837 году под покровительством супруги бывшего главным правителем колоний Ивана Антоновича Куприянова, с целью доставить возрастающему поколению креолов добронравных и трудолюбивых хозяек. С оставлением г-ном Куприяновым колоний в 1840 году в течение последующих пяти лет школа девочек получила расширение, но, по последним известиям из Ново-Архангельска за 1846 год, вторично преобразована по первоначально принятому плану. В настоящее время каждая воспитанница учится шить и выделывать птичьи шкуры, кишечные камлеи, плести из травы и кореньев различную домашнюю утварь, рогожки и прочее, что весьма полезно женщине, которой предстоит разделять труды своего мужа на родине.
Подробные означения колен этой извилистой реки мы представили в особом журнале. Здесь означаем только главные направления.
Байдарки, употребляемые в редуте Колмакова, формой подходят к кадьякским, но несколько их короче, для того чтоб удобнее было справляться при быстринах из-за мысов или в узких извилинах рек.
Склонение компаса в редуте Колмакова 25° восточное.
Все селения, проезжаемые нами до Хулитнака, суть хутора жителей Квыгымпайнагмют. Название жила я оставляю тем из них, которые при летних бараборах имеют небольшие зимники и кажимы.
Все долготы считаются западные от Гринвича.
Накидкой называют в колониях кусок сукна в 21/2 аршина длины, обшитый различными узорами. Колоши — жители архипелага короля Георга, принца Валлийского, королевы Шарлотты и других — надевают их прямо на плечи, безо всякого другого одеяния.
Антретное расстояние — т. е. определенное «на глаз».
Галс — 1) курс судна относительно ветра; 2) снасти, удерживающие наветренный угол паруса.
Каболка — простая пеньковая нить, из которой вились веревки.
Фильзенские маяки расположены в Балтийском море.
Фалшвеер — тонкая бумажная гильза, наполненная пиротехническим составом. Горит ярким белым пламенем. Употребляется в фейерверках и для сигналов на флоте.
Река Сухари — сейчас река Тура.
В нынешнем году дозволения на новые прииски прекращены по представлению г-на иркутского военного генерал-губернатора.
Николай Турчанинов — видный русский ботаник, посвятивший много лет изучению флоры Восточной Сибири и Забайкалья.
Версты считаю семисотными — счисление, которому следуют издревле здешние путники.
Сары — якутские непромокаемые сапоги, сделанные из конской кожи.
Баром называется отмель, находящаяся пред впадением рек в море.
Плехт — правый становой якорь большого размера.
Исправностью вооружения обязан я г-ну Машину, от которого снял бриг во всей готовности к выходу в море.
Город Охотск был заложен в 1731 г. Затем в 1796 г. его перенесли в устье рек Охота и Кухтуй. Порт переносили еще несколько раз, но поиски нового, более удобного места для его размещения продолжались еще долгое время. В 1851 г. порт в Охотске был упразднен.
Лайдой в Охотске называют мель, обсыхающую в отливы.
Среднее возвышение воды бывает на баре 131/2 фута, а в квадратуры еще менее.
Каждый крепкий ветер с моря изменяет положение как бара, так и прилежащих отмелей, потому после таких ветров и посылается от порта лоцман для промерки и перестановки знаков.
Ныне, по распоряжению г-на главного правителя, капитана Куприянова, учреждены сигналы между подходящим с моря судном и факторией Российско-Американской компании.
Опытом познано, что с переменой течения изменяется ветер; при приливе дуют легкие береговые, но тогда по силе прилива невозможно думать о выходе; в момент полной воды — штиль, а при начале отлива порывом начинает дуть с моря, и довольно свежо.
Рацея — назидательная речь, наставление.
Но для моряка это не вздор, а частию предзнаменование степени свежести ветра, близости берега и многих других важных обстоятельств.
Галфвинд — курс судна, при котором его плоскость с направлением ветра составляет 90°.
Считая долготу к западу от Гринвича.
Определения долгот по расстоянию солнца от луны или луны от звезды не могут иметь места в стране вечных туманов. Охотское море, Курильские и частью Алеутские острова могут считаться первейшими из туманных областей только неромантических поэтов.
Пройдя Курильскую гряду, должно стараться не подниматься выше 50° широты N, а к югу можно идти до 46° параллели, вернее найдешь SW ветер.
Кадьяк, самое близкое место, в которое можно было спуститься, отстоит от Ситхинского залива на 600 миль.
В Ново-Архангельске в эти числа термометр R показывал 4° ниже нуля.
Румбы ветров по компасу, которого склонение 21/2 R восточное.
Остров Лазаря, имея седлообразный вид и находясь от вулкана Эчкомб в 3/4 мили, часто показывается прежде низменностей мыса и горы. Ошибиться в острове Лазаря никогда нельзя видевшему его однажды.
Это особое колониальное выражение, неизменяемое, но удобопонятное.
Сажени считаются шестифутовые.
Конхиолог — ученый, изучающий раковины моллюсков. В настоящее время данный термин не употребляется.
Под словом
Здесь Баранов подразумевает все первоначальные вольные компании, действовавшие каждая отдельно, до соединения в одну общую — Российско-Американскую.
Баранов разумеет пушные меха.
То есть англичан и подданных Соединенных Штатов.
Несмотря на вводимое с 1841 года христианство, принимаемое многими туземцами охотно, доселе еще у колош не искоренился обычай по смерти кого-либо из тойонов убивать по нескольку рабов для услужения ему на том свете.