Он заранее знал, что это произойдет: он понял это, как только ее увидел. Много лет уже не был он в Чако, возвращение домой выбило его из колеи, но самым главным потрясением стала для него Арасели. Черные волосы, длинные, густые, и надменная челка, которая очень шла ее узкому, как у женщин Модильяни, лицу; особенно выразительны были ее черные, блестящие глаза, с искренним, бесхитростным взглядом. Худенькая, длинноногая, она, казалось, и гордилась, и смущалась своих маленьких грудей, едва топорщивших блузку. Рамиро посмотрел на нее и сразу понял, что дело плохо: Арасели было не более тринадцати лет.

За ужином их взгляды встречались много раз; по праву бывалого человека, который к своим тридцати двум годам объехал весь мир и после восьми лет странствий вернулся на родину, он рассказывал о событиях прошлого, о жизни во Франции, о женитьбе и разводе. Рамиро чувствовал, что с него весь вечер не сводит глаз дерзкая девчонка, дочь вышедшего в отставку деревенского врача, который дружил с его покойным отцом и так настойчиво зазывал Рамиро в гости к себе в Фонтану, что в нескольких километрах от Ресистенсии, главного города провинции Чако.

Комната, которую ему отвели, тоже оказалась на первом этаже. Отказавшись выпить еще стаканчик и попрощавшись с супругами, Рамиро закрылся в своей комнате, сел на диван и сжал голову руками. Он спрашивал себя, тяжело дыша, что же так возбуждало его; может, жара этого лета, типичного для Чако? Нет, признался себе он, то были цвет кожи Арасели, ее маленькие, точеные груди, ее взгляд, в значении которого он теперь засомневался: был ли он томным или завлекающим, или тем и другим вместе. Да, подумал он, то и другое вместе, и сжал свой пенис, поднявшийся, болезненно отверделый, словно стремящийся разорвать швы его брюк. Рамиро лихорадило. Во рту пересохло, и очень болела голова.

Ему нужно было в уборную. Он хотел пойти, чтобы посмотреть… Открыл дверь и увидел, что в коридоре темно. Остановившись на мгновение, он оперся о притолоку, чтобы привыкнуть к полумраку. Налево шли две закрытые двери, вероятно, супружеской и детской спален; третья дверь была полуоткрыта, и виден был притушенный свет ночника. Да, в окне именно этой комнаты он заметил Арасели. За четвертой дверью белел умывальник. Он медленно вошел в уборную, заглянув по дороге в освещенную комнату, но ничего не смог разглядеть. Рамиро сел на крышку унитаза, не расстегивая брюк, и провел рукой по голове, оттягивая назад волосы. Он был весь потный, голова по-прежнему трещала. За зеркальной дверцей, находившейся прямо над умывальником, он поискал аспирин. Принял сразу две таблетки и потом долго мыл руки и лицо, промывал глаза. Рамиро не мог думать: откуда-то ему уже было известно все, что должно было произойти, в груди давило — то был знак трагического исхода. От страха и возбуждения в голове все перепуталось, он мог избавиться от всего этого только действуя, не задумываясь, потому что этой ночью, в Чако, луна была горячей, а жара — палящей. Оттого что наступила необыкновенная тишина, воспоминание об Арасели приводило его в отчаяние, а возбуждение становилось невыносимым.

Рамиро вышел из уборной, прошел коридор, опять заглянул в ее комнату, не увидел Арасели и снова заперся у себя. Бросившись на кровать одетым, он приказал себе спать. На несколько минут он потерял ощущение времени, потом расстегнул рубаху и повернулся на другой бок, безуспешно пытаясь найти удобное положение. Он не мог уже перестать думать о ней, не представлять ее себе раздетой. Что делать, он не знал, но надо было что-то предпринять. Выкурив едва до половины несколько сигарет, Рамиро поднялся и посмотрел на часы. Половина второго. «Что со мной? — спросил он себя. — Надо спать». Вместо этого он открыл дверь и снова выглянул в коридор.

Полная тишина. Из-за полуоткрытой двери, ведущей в комнату Арасели, свет уже не пробивался; только отблеск жаркой луны, светящей в окно комнаты, тускло отражался в коридоре. Рамиро растерялся, ему стало стыдно за свои фантазии. Дети растут, но не настолько. Правда, она смотрела на него упорно, как зачарованная, но это отнюдь не значит, что она хотела его обольстить. Она для этого слишком мала. И конечно же, она еще невинна, а все эти многозначительные взгляды — лишь плод его воспаленного, похотливого воображения. Но в то же время он думал: заснула ведь, обольстительная кобылка, испугалась и уснула. Он поразился неожиданной злости, но в то же время отлегла тяжесть в желудке. Пошел к уборной, сказав себе, что сразу же вернется в свою комнату и ляжет спать, но в эту минуту услышал, как заворочалась в своей постели девушка. Он подошел к ее полуоткрытой двери и заглянул внутрь.

Арасели лежала с закрытыми глазами, повернувшись лицом к окну, к луне. Почти голая, только крохотные трусики сжимали ее узкие бедра. Скомканная простыня прикрывала ей одну ногу и открывала другую, как будто ткань превратилась в неясный мужской орган, подкрадывающийся, как вор, к ее лону. Обвив руками грудь, она спала на левом боку. Рамиро тихо стоял в дверях, разглядывая ее, пораженный ее красотой; во рту пересохло; он понял, что хочет ее, и задрожал всем телом.

Если даже она и спала, то неглубоким, беспокойным сном, и пробуждение было мгновенным. Арасели пошевельнулась, разжала руки и повернулась на спину. Взглянув на дверь, она увидела Рамиро, быстро закрылась простыней, но правая нога осталась снаружи и отражала лунный свет.

Так, в молчании, они смотрели друг на друга несколько секунд. Рамиро вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Опершись о косяк, тяжело дыша, он заметил, как грудь его все поднималась и опускалась помимо его воли. Он дрожал. Потом улыбнулся, чтобы успокоить девушку, может быть, потому, что сам слишком нервничал. Она напряженно, молча смотрела на него… Он медленно приблизился к постели, сел, не переставая смотреть ей прямо в глаза, настойчиво, будто сознавая, что таким образом остается хозяином положения. Он вытянул руку и нежно, почти не касаясь, погладил бедро и провел рукой по ее ноге; но почувствовав едва заметную дрожь Арасели, прижал руку сильнее, как бы стремясь вдавить ее в тело. Усевшись поудобнее на постели, Рамиро приблизился к девушке, сохраняя на лице что-то вроде трогательной улыбки, больше похожей на гримасу, исказившуюся внезапным тиком, от которого дергалась его левая щека.

— Я хочу только потрогать тебя, — зашептал он почти неслышно, язык не слушался его. — Ты так красива…

И он начал ласкать девушку обеими руками, теперь уже вдоль всего тела, и все смотрел на нее, на свои руки, которые поднимались по ее ногам, по бедрам, соединились на животе, медленно и нежно поднялись и вновь сомкнулись на ее груди. Арасели замерла.

Рамиро опять посмотрел ей в глаза.

— Какая ты красавица! — сказал он и только тогда заметил ужас, сковавший ее. Казалось, она вот-вот закричит: рот был открыт, глаза округлились.

— Успокойся, успокойся…

— Я… — выговорила она почти шепотом. — Я сейчас…

И тогда он закрыл ей ладонью рот, заглушая ее вопль. Она начала упираться, в то время как он, умоляя ее не кричать, лег на нее, удерживая всем своим телом, и все ласкал ее, целовал в шею, шепотом уговаривал замолчать. И тут же, ужаснувшись, но не в силах заглушить в себе страсть, Рамиро начал покусывать ей губы, чтобы девочка не могла кричать. Он протиснул свой язык сквозь зубы Арасели, в то время как его правая рука нащупала в трусиках и гладила выпуклость лобка, покрытого волосиками; он возбуждался все больше и больше. В отчаянии девушка затрясла головой, стараясь освободиться от рта Рамиро, чтобы вдохнуть воздуха, и тогда он, совсем обезумев, в бешенстве ударил ее кулаком, как ему показалось, не очень сильно, но достаточно для того, чтобы она смирилась и тихо заплакала, повторяя: «Я закричу, я сейчас закричу…» Однако не сделала этого, так что Рамиро позволил ей вздохнуть и даже застонать, сдернул с нее трусы и расстегнул свои брюки. В момент совокупления у нее вырвался вопль, который Рамиро сразу же затушил, еще сильнее прижав губы к ее рту. Но так как Арасели продолжала стонать все громче и громче, он снова ударил ее, на этот раз сильно, и прижал к ее лицу подушку, продолжая размеренно-порывистыми движениями овладевать девочкой, которая сопротивлялась, как зверек, как раненая чайка.

Под конец Рамиро, в бешенстве, заглушая внутренний голос, который повторял ему, что он превратился в скота, чуть-чуть открыл лицо девочки и ужаснулся ее потерянному взгляду, полным слез глазам, которые смотрели на него с ужасом, словно он был чудовищем. Он снова прикрыл ей лицо и начал глухо бить кулаком по подушке. Арасели сопротивлялась еще некоторое время. Но Рамиро бил все сильнее, и она мало-помалу затихла, а он смотрел в окно и все думал, до чего же в эту ночь жаркая луна.

Он не помнил, как добрался сюда, но вдруг обнаружил, что стоит рядом с «фордом», все еще задыхаясь. Рамиро открыл дверцу машины и сел за руль. Но он был слишком возбужден и еще не мог управлять. В полном смятении он зажег сигарету и посмотрел на часы, было двадцать пять минут третьего.

Он затянулся несколько раз. «Надо выпить чего-нибудь покрепче и понять, что же произошло», — подумал он. Пока что было ясно одно: надо бежать. Арасели перестала сопротивляться, будто впала в летаргический сон, он не помнил, что было дальше. Ему было слишком страшно посмотреть, умерла она или нет, он вдруг почувствовал себя убийцей. Бежать, ясно, но куда? «В Парагвай», — сказал он себе, через три часа он уже будет на границе. Пересечет ее, потом, когда придет в себя, решит, что делать дальше. Может, позвать друзей, оправдаться? Но как? Разве сможет он объяснить, что произошло этой страшной ночью, почему он вел себя, как скот? Нет, лучше исчезнуть… сменить имя, документы, уехать через Парагвай в Боливию или Бразилию и затеряться там в тропических лесах Амазонки. «Безумие», — подумал он. Может, сдаться? По крайней мере это честнее. И, как ни странно, такой наиболее человечный выход был бы для него самым естественным: подчиниться закону. Да, надо немедленно найти адвоката, который проводил бы его в полицию. Сначала его поместят в камеру, он там выспится. Спать… Единственное, чего ему хотелось в эту минуту. Забыть о своем безрассудстве, о своей жестокости, которой он никогда раньше в себе не замечал и о которой сейчас ему было мерзко вспомнить.

Нет, доносить сам на себя он не будет, он не вынесет того отвращения, которое почувствуют к нему его родные, друзья, все те, кто три дня назад встретил его после долгих странствий с тем особым трепетом, который вызывает в провинциальных жителях человек, объездивший мир. Молодой адвокат, окончил университет во Франции, специалист по административному праву; скоро должен занять место профессора в Северо-восточном университете его страны. Ему страшно было представить, как он посмотрит в лицо матери, зная, что он убийца. Разразится неизбежный скандал в обществе, нет, доносить на себя нельзя.

Что же остается? Разве что самоубийство. Разогнать «форд», эту огромную восьмицилиндровую махину, этот гигантский блестящий движущийся гроб весом в две тонны, до скорости ста километров в час — и поехать по мосту, который пересекает реку Парану, по дороге на Корриентес. На самой верхушке моста, через километр после пошлинной будки, нужно на большой скорости резко повернуть руль. Машина сломает при этом стальные перила моста и, пролетев сто метров, упадет в самую глубокую часть реки. Он не выплывет. А вдруг? Но дело-то не в этом. Ему недостанет мужества убить себя. Да он этого и не хочет. Если он в чем-то и уверен, то только в том, что не пойдет на самоубийство. По крайней мере сознательно.

«Ладно, — подумал Рамиро, зажигая сигарету, — единственное, что я могу сейчас сделать, это сбежать. И если я на это решусь, то лучший выбор — Парагвай, потому что в Корриентесе, в Мисьонесе или в любой другой провинции меня завтра же схватят. Особенно на этой бросающейся в глаза машине».

Он решил действовать не мешкая: он поедет домой за чистой рубахой, соберет все деньги, какие у него есть, документы, возьмет бутылку джина или еще чего-нибудь крепкого и выедет на шоссе. Там он заправится горючим на первой же колонке и без остановок доедет до Клоринды. Пересечет реку и поедет в столицу Парагвая, Асунсьон. Найдет отель и завалится спать, и будет спать столько, сколько душа пожелает. Потом… потом он еще подумает, как быть дальше.

Рамиро повернул ключ, чтобы завести машину, и в это мгновение он в ужасе почувствовал, что влажная струя течет по его ногам: чья-то рука легла на его плечо.

— Рамиро. — Кто-то тряс его за плечо.

Рамиро обернулся: за окном машины стоял доктор, глядя на него с улыбкой. У него были остекленевшие, водянистые глаза, он тяжело дышал, брызгал слюной. От него несло красным вином, десятками литров красного вина.

— Доктор… — Рамиро скривился, словно в улыбке. — Вы меня испугали.

— Есть у тебя сигареты, сынок?

— Да, конечно. — Он поспешил дать ему пачку. Потом протянул зажигалку.

— Не могу заснуть, — сказал доктор, сильно кашляя. Потом, прочистив горло, добавил: — Невыносимая жара. Че[1], а я ведь этак каждую ночь сбегаю.

Рамиро подумал в отчаянии, что пьяные, когда они расчувствуются, вдвойне нестерпимы. Он спросил себя, где был этот человек тогда… ну, ладно, тогда, когда это произошло. Ясное дело, он ничего не видел и не слышал. А если это ловушка? Нет, как бы пьян он ни был, он вел бы себя иначе и не просил бы сигарет. В любом случае Рамиро надо было уезжать. И как можно скорее.

— Я спешу.

— Машина в порядке? — Доктор говорил, прислонившись к окошку, дыша ему в лицо отвратительным перегаром. Он курил, поставив одну ногу на выступ дверцы.

— Кажется, да. — Рамиро поспешил включить мотор. — Видно, аккумулятор заглох.

— Прокати меня немного. Поедем вместе в Ресистенсию и выпьем в баре «Да Естрелья».

— Но, доктор, я ведь…

— Вот как? — Доктор сердито ударил его по плечу. — Ты отказываешься от моего приглашения?

Чуть не падая с ног, но сохраняя все же равновесие, он обошел неверными шагами машину и влез в нее через другую дверцу. Он свалился на сиденье, отдуваясь.

— Едем, — сказал он.

— Нет, доктор, я не смогу вас привезти обратно. Я должен возвратить машину. Это ведь машина Хуансито Гомулки.

— Черт побери, я знаю, что она принадлежит Гомулке!

— Мне надо ее вернуть…

— Не важно, выбросишь меня там где-нибудь. Вернусь пешком, автобусом… к черту, я хочу выпить с тобой винца. За твоего отца, понимаешь, я ведь очень любил твоего отца. — Казалось, он вот-вот заплачет. — Я его очень любил…

— Я знаю, доктор.

— Да не зови ты меня доктором, говори мне просто Браулио.

— Хорошо, но…

— Браулио, я сказал тебе уже, зови меня Браулио… — Голос его постепенно затихал, переходя в отрыжку. Старик терял человеческий облик.

— Послушайте, дон Браулио, поверьте мне, я не могу взять вас с собой. У меня есть дело.

— Какого черта ты будешь делать в такое время? Ведь сейчас уже… Который час?

— Три часа утра, — ужаснулся Рамиро, взглянув на часы. Во что бы то ни стало надо добраться до Клоринды затемно. Он не хотел переходить границу при свете дня. А ведь нужно попасть домой, взять деньги, документы…

— Кончай… Ставь первую скорость и поехали.

Рамиро двинулся, покорившись, говоря себе, что в Ресистенсии он как-нибудь избавится от доктора. А пока он должен продумать каждый свой шаг, чтобы не терять времени.

— Я очень рад был тебя увидеть, парень. — Его спутник говорил, растягивая слова. Он вытащил маленькую бутылку вина. Рамиро не знал, была ли она у него в руках все время или он достал ее из кармана брюк. Он почувствовал раздражение, так как понял, что тот будет его угощать и разозлится, если он откажется. — Ах, черт, как я любил твоего отца!.. Выпей глоток.

— Нет, спасибо.

— Вот дерьмо, нашелся трезвенник! Пей, тебе говорят! — И сунул бутылку ему в лицо. Машина вильнула, отклонившись на несколько метров. Рамиро смог выправить ее.

— Спасибо, — сказал он и взял бутылку.

Он поднес ее к губам, но лишь сделал вид, что пьет, ни одна капля не попала ему в рот. Не вино нужно было ему сейчас. Кроме того, лучше не пить. Ему предстоит вести машину всю ночь… И ему нужна ясная голова, чтобы думать. Возвращая бутылку, Рамиро сообразил, что неплохо было бы разузнать, как провел ночь доктор.

— Где же вы были, доктор? Я думал, вы пошли спать.

— Я сбегаю каждую ночь. Кармен стала невыносимой старушенцией; спать с ней противнее, чем проглотить ложку соплей.

Он засмеялся своей шутке.

— Выносить ее труднее, чем срать во флакончик из-под духов. — Он захохотал в восторге, икая с наглой развязностью. — Она, бедная, уже так затаскана, как соска у близнецов.

Он продолжал заливаться отвратительным смехом.

— И куда же вы отправляетесь?

— Кто?

— Да вы. Когда сбегаете.

— Напиваюсь.

— Ну а сегодня ночью что вы делали?

— Да я ж говорю тебе, дружок: клюкнул слегка. Понятно или нет? Мужик так мужик, а хлеб — так хлеб, говаривал Лорка.

— Да, но где же вы пьете? Я что-то не расслышал.

— На кухне. У меня в доме всегда есть вино. Много вина. Все вино на свете для доктора Браулио Теннембаума, врача-терапевта, с отличием окончившего медицинский факультет в Росарио, — он высморкался в руку и вытер ее о брюки, — а теперь он застрял в этом говенном местечке.

Рамиро прибавил газ и выехал на асфальтированную дорогу. «Форд» ревел в ночи, нарушая ее тишину. «Гомулка — замечательный механик, — сказал он себе, — я доберусь до Клоринды вовремя». Он вдруг встревожился, в порядке ли документы на машину… ведь чтобы попасть в провинцию Формоса, надо переехать Рио-Бермехо, а там как раз караульная будка жандармерии. Он потянулся вправо, пошарил в бардачке и сразу нашел документы. Все будет в порядке. Избавиться бы только от Теннембаума.

— А Арасели, че? — спросил вдруг доктор.

Рамиро передернуло, он насторожился. Он не поворачивался, но знал, что тот смотрит на него.

— Красивая девочка, верно? Какая женщина будет, черт меня побери!

Рамиро крепко сжал руль и продолжал упорно молчать. Показались огни Ресистенсии.

— Если ее кто-нибудь когда-нибудь обидит, — продолжал Теннембаум, — я его убью. Кто бы он ни был.

Рамиро вспомнил, как дергалась в конвульсиях Арасели, когда он душил ее подушкой, как силы покидали ее… Он вспомнил, что она показалась ему раненой чайкой, непокорной, но сдавшейся наконец, не выдержав его тяжести. Рамиро лихорадило. Взглянув украдкой вбок, он заметил, что доктор пристально смотрит на него. Он встревожился не на шутку. Вдруг он что-то знает? Может быть, это ловушка и так же, как он вытащил из кармана бутылку вина, он вытянет сейчас револьвер? Рамиро затошнило, сильно закружилась голова. Он затормозил и съехал с дороги, остановившись на обочине. Открыв одним рывком дверцу, он высунул голову наружу, и его вырвало.

— Тебе нехорошо, — констатировал доктор.

— Твою мать! А что, не видно? — крикнул Рамиро.

Он какое-то время посидел еще так, с опущенной головой. Потом вынул из кармана брюк платок и вытер рот. Но продолжал сидеть в том же положении, убеждая себя, что скорее всего это был только страх. И если это ловушка и доктор знает, что произошло с его дочерью, то лучше всего было бы убить его тут же, и дело с концом.

Патруль остановился позади «форда», и на крыше полицейской машины зажегся сигнальный фонарь, сильным снопом лучей осветив Рамиро и доктора. Теннембаум запрокинул голову и жадно припал к бутылке.

— Проклятие, оставьте бутылку и не двигайтесь!

— Плевать я хотел на полицию!

— А я нет, идиот вы этакий! — заревел Рамиро, не понижая голоса, выдернул у него из рук бутылку и бросил ее на дно машины. — Вы хотите, чтобы они нас перестреляли?

— Не двигайтесь, — предупредил голос из полицейской машины. Это был спокойный, почти ласковый, но очень твердый и властный голос.

Двое полицейских открыли задние дверцы своей машины и вышли. Рамиро наблюдал за ними, глядя во внешнее зеркальце. Третий открыл переднюю правую дверцу. Втроем они быстро окружили «форд», пальцы на взведенных курках. Двое целились из обрезов марки «Итака», как отметил Рамиро, а передний, похоже, командовал операцией и держал в руках стандартный армейский пистолет сорок пятого калибра.

— Не опускайте рук и не двигайтесь. Вы окружены.

— Хорошо, капитан, — громко произнес Рамиро, стараясь выглядеть спокойным и уверенным. — Выполняйте ваше задание.

Полицейский приблизился к окошку и заглянул в машину. Рамиро представил себе, как другие два, в тени, целятся в них. А четвертый, который управлял машиной, наладил уже, наверное, радиосвязь с главным управлением. В любую секунду на горизонте мог появиться армейский бронетранспортер. Ему рассказывали, что именно так живут в его стране уже не один год.

— Где документы? — спросил капитан. — Не двигаться!

— В бумажнике, — сказал Рамиро, — в заднем кармане брюк.

Они оба ждали ответа от второго пассажира машины. Похоже было, что Теннембаум заснул.

— Это доктор Теннембаум из городка Фонтана, — объяснил Рамиро. — Он пьян, капитан. Он, кажется, заснул.

— Выйдите из машины, будьте любезны. — Полицейский открыл дверцу левой рукой, не переставая держать Рамиро под прицелом. Это был в самом деле пистолет сорок пятого калибра. Капитан добавил: — Стойте спокойно, руки вверх.

Он позвал другого полицейского, которому пришлось растолкать Теннембаума, чтобы тот вышел из машины. Доктор молча вылез и остановился в нескольких метрах от них с поднятыми вверх руками.

Капитан просмотрел их документы, в то время как другой полицейский переворачивал все внутри машины; он искал под сиденьями, под резиновыми ковриками, под панелью, в бардачке и в багажнике.

Наконец капитан спросил:

— Почему вы остановились?

— Доктор Теннембаум и я, мы оба чувствовали себя плохо. Я не выпил ни одного стакана, но меня вырвало. — И Рамиро показал на пятно рядом с дверцей «форда». — Извините…

— За что я вас должен извинить?

— Да вот вы сейчас наступили…

Капитан отскочил и принялся обтирать каблуки о землю. Рамиро подумал, что при других обстоятельствах он бы улыбнулся.

— Надо быть осторожнее, в наше время подозрительные передвижения гражданского населения в такой поздний час делают возможным как наше вмешательство, так и проведение других подобных акций.

Рамиро задумался: что было подозрительного в том, что кто-то остановился на шоссе и его вырвало; гадко было, что его называют «гражданским населением». Но такой теперь была его страна, ему об этом уже рассказывали. Он ничего не ответил, сердце бешено стучало. Ночь была на исходе, луна по-прежнему была раскаленной, но труп Арасели там, в ее спальне, вероятно, уже остыл. Слезы подступили к глазам.

— Можете ехать, — сказал капитан и, подозвав своих, сел в полицейскую машину, завел мотор и уехал.

Оба они молча влезли в «форд», Рамиро стал разворачиваться и почувствовал, что слезы катятся по его щекам.

Доктор заговорил первым. Он начал слабым голосом, растягивая слова:

— Это говенная страна, Рамиро. Она была прекрасной, но сейчас ее превратили в говно.

Рамиро не знал, протрезвел ли Теннембаум. Его голос был горьким и каким-то особенно печальным.

— Здесь у нас применяют греческие принципы шиворот-навыворот, — продолжал Теннембаум, — арифметика демократична, потому что она учит равенству, справедливости; а геометрия — принадлежность олигархии, потому что показывает соотношения неравенства. Это Мишель Фуко. Ты читал Фуко?

— Кое-что в университете.

— Так вот, у нас перевернули этот принцип, че: теперь мы становимся все более геометрической страной. Вот так мы и живем.

— Где вас высадить, доктор?

— Ты меня не бросишь.

Голос доктора звучал твердо, как приказ. Рамиро опять обуял страх. Может быть, он знал, что случилось с его дочерью? И это была ловушка? Когда все это кончится?

Инстинктивно он сменил направление и вместо того чтобы поехать в центр города, повернул к дому матери, где жил с тех пор, как вернулся из Парижа. Он увеличил скорость до разрешенного в городе предела. Ему не хотелось больше встречаться с полицией. Присутствие доктора было невыносимо. Надо от него как-нибудь отделаться.

Подъехав к дому, он остановил машину, сказал Теннембауму, чтобы тот подождал его несколько минут, и, не дождавшись ответа, вошел в дом. Он собрался быстро и в полной тишине: паспорт, несколько тысяч новыми деньгами, пятьсот долларов, которые он не успел разменять, брюки, рубашка — положил все в пластиковый мешочек из-под продуктов. Крадучись, вышел из дому, будто он был здесь чужим, не взглянув ни на мать, ни на младшую сестру.

Рамиро сел в машину и поехал к центру. Уже двадцать минут пятого, и, как ни старайся, он будет на границе только днем. Но если он вообще хочет добраться туда, нельзя больше терять времени. Он устал, все осточертело ему, хотелось спать, будущее пугало, как ни старался он о нем не думать. Но в глубине души он чувствовал себя беглецом, убийцей, которого будут искать вдоль всей границы. Даже Парагвай не был верным убежищем, но больше ехать некуда. Надо пересечь Парагвай, а потом спешить в Боливию, в Перу, на Амазонку. Хоть к черту на рога, сказал он себе, но надо действовать немедленно.

Рамиро резко затормозил на углу улицы Гуемес и проспекта Девятого июля.

— Вот и приехали, доктор. Теперь говорите, куда вас подкинуть.

— А сам-то ты куда едешь? — Голос Теннембаума прояснился.

Рамиро подумал, что тот воспользовался минутным ожиданием и вздремнул. Или успел помочиться, что пьяным всегда полезно.

— Я еду ловить рыбу.

— В такой час?

— Послушайте, старина, давайте на этом кончим, ладно? Я поеду, куда мне вздумается, и уезжаю сию минуту, понятно? — В конце концов, ясно, что он никогда больше не встретится с Браулио Теннембаумом. Наоборот: он постарается отъехать от него как можно дальше, так как погоню за ним организует именно этот человек, когда через несколько часов обнаружит труп своей дочери.

— Ты меня не оставишь, — холодно сказал доктор.

— Что у вас на уме? — спросил Рамиро со страхом, осторожно, но голосом звонким и суровым.

— Будем продолжать пить. И разговаривать.

— Послушайте, вы хотите того, чего я совсем не хочу. Вылезайте.

— Ты меня не оставишь, мать твою растак, — медленно проговорил доктор ледяным тоном. — Ты думаешь, я не видел, как ты вчера смотрел на Арасели?

Это было обвинение, оно испугало Рамиро, и без дальнейших слов он сильно ударил доктора кулаком в подбородок. Теннембаум не ожидал этого, он упал назад, ударившись о дверь. Но не потерял сознания; он захрипел, выкрикнул несколько проклятий и потянулся к нему, чтобы тоже ударить. Свой второй удар Рамиро рассчитал лучше и попал прямо в переносицу. Третий раз он ударил правым кулаком в подбородок. Доктор потерял сознание.

Через десять минут «форд» уже летел по шоссе, и, хоть у этой старой модели не было спидометра, Рамиро подсчитал, что делает не менее ста тридцати километров в час. Эта заезженная машина тридцатилетней давности не могла развивать большую скорость, но и это было неплохо. Гомулка возился с ней с фанатичным упорством, и мотор работал, как новенький.

Пропадать так пропадать, подумал Рамиро, теперь только вперед, потому что больше деваться некуда. Терять — убить. Отправляться — лишаться. Лишаться — лишиться. Убить — хоронить. Хоронить мертвых. Хоронить — копать. Копать — пропадать. «Итак, я пропал». Жонглируя словами, он старался не думать. Но как ни старайся, мысли крутились вокруг одного и того же: он сделал все метко и точно — не сломал ни одной кости, не выбил ни одного зуба. Рамиро оглушил доктора, не оставив следов. Его поразило собственное хладнокровие. Рамиро и не подозревал, что человек, невольно превратившийся в убийцу, сможет победить в себе все предрассудки и стать расчетливым и холодным.

Как тогда, в детстве, много лет тому назад, когда умер его отец и они с матерью и сестрой на какое-то время решили покинуть свой дом. Они переехали к родственникам, в Китилипи, где в эту пору шел сбор хлопка, что несколько отвлекало его мать от ежедневных рыданий. Однажды, в конце недели, Рамиро понадобилось съездить в Ресистенсию, чтобы сдать анализы, он чем-то болел, сейчас уже не вспомнить, и зашел домой. Его дядя Рамон ждал его в машине, а Рамиро искал в доме какую-то одежду для матери. Когда они уезжали, мать, видно, недостаточно хорошо заперла окна, и в дом пролезла целая кошачья семья, которая обосновалась в комнате под столом. За несколько недель коты успели захватить всю столовую и кухню. Рамиро почувствовал глубокое отвращение и страшно разозлился, когда увидел, как два огромных кота убегали, услышав его шаги. Увидев грязь, экскременты, он остановился как вкопанный и тут заметил четверых малюсеньких котят, которые, двигаясь почти ползком, вылезали из-под стола в поисках более надежного убежища. Тогда он хладнокровно закрыл окна, которые выходили в коридор, дверь, которая вела в кухню, и ту дверь, которую он сам только что открыл. Возбужденный своей местью, он вернулся в машину, где его ждал дядя Рамой. Когда они почти месяц спустя вернулись в Ресистенсию, мать и его младшая сестра Кристина пришли в ужас, увидев маленькие трупики, разложившиеся настолько, что шерсть прилипла к полу, будто вросла в него. Воняло нестерпимо, а он, ни в чем не признавшись, отправился в кино и просидел там до вечера, смотря несколько раз подряд одну и ту же картину с Луисом Сандрини[2].

— Холодный, бессовестный, — сказала ему Дорин, та нежная девушка из Венсена, которую он любил, когда он рассказал ей об этом случае.

Теперь он вспомнил, что тогда, той ночью, она отказалась от близости с ним. «Холодный, бессовестный», — повторял он про себя, глядя на Теннембаума, который полулежал в глубоком обмороке на другом сиденье. То, что он намеревался сделать, было отвратительно, он прекрасно это сознавал. Но у него не было выбора. Пропадать так пропадать… Да, его карта бита, и уже ничто не может остановить его.

Он не хотел убивать Арасели. Господи, конечно же, нет, он хотел только любить ее, но так случилось… Ну хорошо, она сопротивлялась, это правда, и он, конечно, не должен был бы… Лучше об этом не думать… Дело сделано, и все пошло к черту. Никогда еще обладание женщиной не стоило ему так дорого! Он ужаснулся собственному остроумию… «Я чудовище, я стал чудовищем! И виновата в этом луна. Она слишком накалена, эта луна провинции Чако. Особенно если не видеть ее восемь лет. Терять так терять. Я пропал». После того как он пересек развилку трех дорог на западном выезде из Ресистенсии, он проехал мост через Рио-Негро и свернул на дорогу номер шестнадцать. Чуть дальше текла речка, рядом с которой не стояло никакой таблички с названием. Он съехал на обочину, не доезжая двухсот метров до мостика. Рамиро затормозил, стараясь не оставлять следов на асфальте, и понял, что надо действовать очень быстро, именно так, как он и собирался, когда Теннембаум стал надоедать ему и пришлось его ударить. Не поедет он ни в Парагвай, ни куда-либо еще, а лишь к себе домой.

«Только бы не проехала встречная машина», — молился он мысленно, хотя в этот час, в пять утра, на дорогах и так было мало машин. Шоссе было совершенно пустынно. За все это время он встретил только два грузовика, одну машину, которая ехала с севера (вероятно, по направлению к Буэнос-Айресу, так как номер машины был столичным), и один автобус компании «Годой», который курсировал между Ресистенсией и Формосой. Рамиро вышел из машины и передвинул тело Теннембаума так, словно тот сидел за рулем. Он засомневался на секунду, стереть ли свои отпечатки пальцев с руля, но сразу отбросил эту мысль. Само собой разумеется, что он управлял этой машиной, дело-то не в этом. Он положил руки доктора на руль и на рычаг скоростей. Пусть думают, что Теннембаум в пьяном виде совершил безрассудный поступок. Может решат, что он изнасиловал свою дочь, а потом в отчаянии покончил с собой в этом странном месте, на мосту, с которого Рамиро решил столкнуть старый «форд».

Правда, его все равно ждет масса неприятностей, но он все-таки сумеет вывернуться. Теперь-то он твердо знал, что способен на такие поступки, которые раньше ему и в голову не приходили. Отчаявшийся человек способен на все. А он стоит уже на краю. Доктор стал мешать, надоедал ему и, очень может быть, пытался подстроить ему ловушку. У Рамиро не было другого выхода, и поэтому он бил его, пока не лишил сознания, а теперь убьет. Терять уже нечего… И кроме того, он знал, что ответит полиции: Теннембаум, вдребезги пьяный, разбудил его… в котором часу? Да, в три он подошел к Рамиро, который сидел в машине и курил. Именно так, а он разбудил его без четверти три, и Рамиро не смог отказать ему. Ведь доктор был хозяином дома… «Скажу, что он принимал меня прекрасно, ужин был великолепен, и после стольких лет… ведь он был другом моего отца… он был назойливым, нервным, как будто что-то с ним произошло, но я тогда не знал, что это могло быть… я просто думал, что в пьяном виде он становится гнусным, откуда я мог знать, что он изнасиловал свою дочь… мы поехали в бар «Да Естрелья», чтобы выпить еще вина. Потом нас остановила полицейская машина, скажу я». Рамиро улыбнулся, поворачивая тело доктора и думая, как удачно получилось, что можно было сослаться на эту встречу. Полицейские признают, что и впрямь останавливали их, подтвердят час и повторят, что доктор был вдребезги пьян, а Рамиро был трезв.

Рамиро положил пластиковый пакет под рубаху, сел на тело доктора и включил мотор. Пройдя быстро рычагом все скорости, он поставил максимальную, направил машину на мост и в нескольких метрах от моста, дико вскрикнув так, что сам не узнал своего голоса, выбросился из машины всего лишь за секунду до того, как «форд» со страшным скрежетом врезался в парапет. Машина вздыбилась на самом краю, накренилась влево и толчками покатилась по высокому склону берега. Рамиро упал лицом в высокий муравейник. Он быстро поднялся, раньше чем муравьи успели напасть на чужака. Вскочив и морщась от боли в локте, Рамиро бросился вперед, чтобы посмотреть на машину, наполовину погрузившуюся в реку. Он успокоился, увидев, что, хотя машина и не загорелась, как он рассчитывал, задние ее колеса торчали кверху, а сама кабина была под водой. Конечно же, доктор утонет, не приходя в себя.

«Все получилось отлично», — сказал он себе. И сам ужаснулся своей уверенности, этой фразе, сказанной с отвратительным хладнокровием.

Было двадцать минут шестого, и еще не рассвело. Всего только пятнадцать минут назад он бегом бросился от моста по направлению к югу, к городу. Его обогнали два автомобиля и один грузовик. Но едва заслышав шум мотора, Рамиро сошел с дороги и спрятался в кустах. Никто не останавливался на мосту с разбитым парапетом, неполадки на дорогах никого не удивляли. Таким образом, пройдет много времени, прежде чем найдут наполовину затонувший «форд».

Теперь, когда он решил, что отошел достаточно далеко, он стал голосовать, почти спокойный, но едва передвигаясь от усталости.

Минуту спустя перед ним остановился огромный грузовик марки «Бедфорд» с прицепом, под номером провинции Санта-Фе.

— Куда тебе? — спросил его водитель, смуглый человек с голой грудью; на мускулистой руке, похожей на портовый кран, на самом бицепсе красовалась неясная в полумраке татуировка.

Такой тип может спокойно, ничего не боясь, обращаться к любому на ты.

— А ку-у-да е-е на-а-правля-е-тесь вы, че, дру-у-жок? — отвечал Рамиро с парагвайским акцентом, не глядя ему в глаза.

— Я еду в Ресистенсию, разгружу товар, а там уже дальше, на Корриентес.

— Ну-е-е, это и — и ла-а-дно, я та-а-ам и сле-е-зу, в центре го-о-рода.

— Давай залезай.

Уже в кабине, глядя в окошко, Рамиро начал рассказывать небрежным тоном, подчеркивая свой парагвайский акцент, что у него поломалась машина в нескольких километрах отсюда, как раз на дорожном разъезде. Он хотел добавить, что решил идти пешком, пока кто-нибудь не предложил бы подвезти его; что он отыскал бы механика и затем отправился бы уже на своей машине в Санта-Фе, но тут понял, что водитель представляет собой одного из тех типов, которые способны сделать услугу, хотя по природе своей необщительны и молчаливы. Тот только кивнул, как бы показывая этим, что его не интересуют ни объяснения, ни чужие заботы. Человек хотел думать только о своем, и ему в высшей степени были безразличны истории, которые Рамиро мог ему рассказать. Рамиро поблагодарил его про себя от всей души и сел поудобнее на сиденье.

Он прокрутил в уме все, что произошло этой ночью, и подумал, не сон ли это, может, все случилось с кем-то другим? Вздрогнув, он вернулся к действительности, взглянув в окно: все тот же унылый, плоский пейзаж северного Чако, пальмы, которые вырисовывались на фоне ночного неба, а у реки Параны — серый, грязноватый тропический лес, бегущий вдоль дороги. И эта тяжелая невыносимая жара, такая осязаемо плотная, что, казалось, ее можно пощупать. Он исподтишка взглянул на водителя, который, покусывая зубочистку, уже всю раздерганную на волокна, сосредоточенно вглядывался в дорогу. Нет, это был не сон… Он снова закрыл глаза и, прислушиваясь к шуму мотора, задремал на несколько минут. Когда грузовик остановился на светофоре, на углу проспекта Авалос и улицы Двадцать пятого мая, Рамиро сказал:

— Спа-а-сибо, маэстро, зде-е-есь я слезу, — открыл дверцу и прыгнул, стараясь спрятать лицо от водителя, который проворчал что-то вроде: — Чао, парагва.

Рамиро его слова очень порадовали. Этот тип не представлял теперь никакой опасности. Все складывалось очень удачно.

Но, посмотрев на часы, он ужаснулся: было без десяти шесть, вот-вот начнет светать. Чтобы попасть домой, надо было пройти около восьми кварталов; опаснее всего, что домашние услышат, как он возвращается.

Рамиро дошел до своего дома, осторожно открыл дверь и посмотрел, не видит ли его кто-нибудь с улицы или из окон соседних домов… Никто еще не выходил из дому. Он снял ботинки в передней и весь съежился, услышав громкий стук своего сердца. Пересек столовую в полной тишине и вошел в спальню, прикрыв за собой дверь. Ему показалось, что в другой комнате Кристина делала утреннюю зарядку. Потом она пойдет на кухню варить себе кофе. Мать была в уборной или в ванной. Все получилось как надо.

Он разделся, прислушиваясь, очень осторожно и лег, уже в полусне спрашивая себя, мог ли он даже помыслить там, в Париже, что он, Рамиро Бернардес, будет способен на такое хладнокровие. Он дал бы голову на отсечение, что нет. Но после этой ночи он знал, что в этой жизни возможно все.

Солнечный свет, проникавший сквозь щели металлических ставен, разбудил Рамиро. Монотонно и усыпляюще жужжал вентилятор, особенно когда он поворачивался резко налево и должен был обернуться вокруг своей оси, чтобы вновь начать движение. Рамиро только сейчас заметил вентилятор: вероятно, его включила мать. Он поразился, что не проснулся, когда входила мать, но, правда, она ходит чуть слышно. Только мать может войти в комнату убийцы так, чтобы тот ничего не услышал.

«Убийца», — повторял он, беззвучно двигая губами. Рамиро почувствовал резкую головную боль и приказал себе расслабиться.

За дверью мать с кем-то разговаривала.

— Конечно, дорогая, — говорила она веселым и удивленным тоном. Должно быть, какая-то посетительница. Он посмотрел на ручные часы: было четверть двенадцатого. Он спал недолго. — Какой редкий случай, — говорила мать, — ты никогда у нас не бываешь. — Голос как будто приближался к дверям его комнаты. Рамиро насторожился, приподнявшись. — Одну минуту, дорогая, — голос был слышен уже близко, — подожди, я пойду посмотрю, не проснулся ли он.

Рамиро быстро опустился на подушку и закрыл глаза как раз в ту секунду, когда мать входила в спальню.

— Рамиро…

Он приоткрыл один глаз, потом другой, притворяясь очень сонным.

— Дорогой, тебя спрашивает Арасели.

— Кто?! — Рамиро вскочил в ужасе, почти крича.

— Да, милый, дочь доктора Теннембаума из Фонтаны, где ты вчера провел вечер.

Это было невероятно, и однако… Черт возьми, это опять был не сон! Он лежал в постели, смотрел в потолок, пораженный, во власти противоречивых чувств: ему было легче от мысли, что он убийца лишь наполовину, и его охватила ярость: если бы он вовремя сообразил… ничего бы этого не было. Но что значит «убийца наполовину»? Что за глупейшее рассуждение!

Сначала де Куинси, потом Достоевский писали о том, что человек, доказывая самому себе собственный цинизм, смакует саму идею преступления. Где-то в глубине нашего сознания мы восхищаемся ужасом преступления. Мы осуждаем преступника, становимся неумолимыми судьями, но в первую минуту преступление нас привлекает, приводит в восторг.

Нельзя быть «убийцей наполовину». Огромный город может превратиться в пустыню, когда там нет всего лишь одного человека, так и одна смерть от рук твоих — это уже все смерти в мире. Рамиро посмотрел на свои ладони. Затем повернул их тыльной стороной — волосатые, с выступающими венами; они показались ему руками чудовища из романа ужасов. И все же это были те самые руки, которые совсем недавно умели ласкать Дорин. Он знал, что они способны на нежность; они могли прийти в восторг от гладкой кожи женщины, они могли легко трогать цветок, так что тот не увядал. Он гладил, бывало, ласково щечку ребенка. Он прикасался к тканям древней Америки, к индусскому шелку, к пьедесталу Давида во Флоренции, к сухой короткой шерсти собаки овчарки.

Это были мгновения, запечатлевшиеся в его памяти, отдельные образы, которые не складывались в единую картину. Но как бы ни хотел он забыть о том, что произошло, эти воспоминания не приносили ему облегчения. Его руки были руками убийцы; и он сам был этим убийцей.

Господи, что же ему делать? Чего хочет эта девушка? Как он встретится с нею? Что он ей скажет? Что он сможет сказать ей?

Рамиро вздохнул и зажег сигарету. Бросил спичку в пепельницу, оказавшуюся на его ночном столике, и решил, что побудет в комнате еще немного. «Пусть подождут, — подумал он, — пусть хоть всю жизнь ждут меня, единственное спасение — затаиться, слишком уж много волнений выпало на мою долю за эту ночь.

Неужели Арасели рассказала о том, что произошло вчера? И знает ли Кармен, что я изнасиловал ее дочь и вдобавок пытался убить? Ясно, что девчонка не могла добраться сюда из Фонтаны одна. Какого дьявола им нужно?!»

Он ненавидел женщин, он только теперь осознал это. «Я, оказывается, женоненавистник», — засмеялся он. Нет, все же не совсем так… В Париже многие знакомые женщины звали его мачо[3], ах, эти незабываемые вечеринки, эти кокетливые, привлекательные, обворожительные женщины, которые изучают поведение мужчин с научной точки зрения. «Мачо», — говорили они ему. «Примитивные феминистки, безрассудные, ветреные», — подзуживал он их. А они смеялись. Они ничего не знали о жизни.

«Женщины умеют мыслить здраво, — признался он себе, — а нам, мужчинам, этого не хватает. И это-то нас и пугает. Желая их, нуждаясь в них, мы их боимся. Они рождают в нас страх». Разве не это чувство вызывала у него вчера Арасели? Он, Рамиро Бернардес, сильный мужчина, аргентинский пройдоха, в Париже не смевший соблазнить француженку, превратился вчера ночью в пошлого насильника. И все это только от страха, от овладевшего им ужаса.

Дважды убийца. Не важно, что Арасели словно воскресла. Здравый смысл… что это такое? Им руководил только ужас. Разве так не было у него и с другими женщинами? Да, со всеми, черт побери, каждая женщина, которую он узнавал, хоть на миг возбуждала в нем ужас, неотвязный панический страх. Может быть, это и есть «мачизм»: напускная самоуверенность самца в секунды ужаса, которые мы переживаем при приближении к женщине… Нас сковывает страх, когда мы понимаем, сколь они проницательны, а эта хрупкость лишь внешняя, вернее, то, что нам хочется считать хрупкостью.

На деле же женщины только и думают о том, как бы бросить якорь в прочной гавани, которой мы, мужчины, не имеем. Потому что мы отличаемся друг от друга не только половыми признаками, наше различие заключается и в неспособности принять и признать это различие. Вот что отвращает нас от противоположного пола.

К чему сейчас все эти философствования? Оттого, что слава насильника еще страшнее, чем слава убийцы? Оттого, что в глубине души Рамиро чувствовал, что боится выйти из комнаты… оттого, что понимал, что никогда уже не станет порядочным человеком? Что такое совесть человека, если не сознание своего бесконечного смирения, своей ничтожности; разве это не поражение всякого самолюбования?

Значит, у него нет чести; он был бесчестным, он, собственно, не был человеком. Бесконечное, древнее стремление отличить добро от зла больше не терзало его.

Однако он встал с постели, надел рубаху и брюки и приказал себе выйти из комнаты. Но тут же понял, что боится. Еще рано. Рамиро снова стал думать, сколь нелепой была мысль, что он убийца только «наполовину», ведь доктор… А что, если он тоже не умер?

Он испугался, почувствовал, как забилось сердце, и стал подбирать оправдания. Хуже уж некуда — это болото затянуло его по горло.

Нет, ерунда, конечно, Теннембаум мертв. Он сам видел «форд» с ушедшей под воду кабиной, торчащими кверху колесами, а внутри — человек без сознания. Он не мог не утонуть. Нет никакого сомнения. Но если Арасели что-нибудь уже рассказала… все летит к чертям. Тогда нельзя и думать о побеге в Парагвай.

Он услышал голос матери, она открыла дверь в спальню и просунула голову:

— Че, Рамиро, тебя ждет эта девочка.

— Уже иду, мама.

Она остановилась, глядя на него с каким-то, ему показалось, сомнением в глазах. Странный, неопределенный блеск.

Он спросил нервно:

— Как погода?

— Какой ты хочешь, чтобы она была, дорогой мой? Как всегда: жарко, сыро, солнце убивает нас.

Рамиро поискал другой пояс к брюкам и переменил его. Потом сел на кровать и стал медленно натягивать носки, затем туфли.

— Убивают нас другие вещи, мама.

— Что ты говоришь?

— Не обращай на меня внимания. Я чувствую себя отвратительно.

— Принести тебе аспирин?

Рамиро засмеялся коротким и горьким смешком:

— Не существует аспирина, который мне помог бы, мама. Меня не вылечишь.

Она тоже нервно усмехнулась.

— Ну-ну, проснулся сегодня в патетическом настроении. — Говоря это, она смотрела на стену, будто обращалась к кому-то, кто находился в стене, в кирпичах, в известке. Потом быстро вышла. — Поскорей, сынок, — сказала она, закрывая дверь.

Рамиро кончил одеваться, придя к выводу, что одно по крайней мере ясно: Арасели ничего не рассказала. Прежде чем выйти из комнаты, он закрыл глаза и попытался успокоиться: какие бы ни были намерения у этой девушки, он должен сохранить присутствие духа. Там он посмотрит, как заставить ее замолчать.

Она сидела в столовой в кресле. На ней были синие поношенные джинсы, обтягивающие бедра и ляжки, и мужская клетчатая рубашка, которая была ей велика. Волосы она свернула в жгут. То ли челка закрывала глаза, то ли они просто потускнели. Виден был маленький синяк на правой скуле. Она была ни печальна, ни испуганна.

— Привет, — сказал Рамиро, пристально глядя на нее.

— Привет. — Она встала и, приблизившись к нему, поцеловала его в угол губ. Рамиро заморгал и сел в кресло рядом с ней. Из кухни слышался шум, это мать готовила завтрак: наверное, кофе с молоком и печенье.

— Как ты?

— Хорошо. — Она говорила, глядя ему прямо в глаза. Она была очень красива.

— Не знаю, что и сказать тебе, Арасели… — Он и в самом деле не знал; она слушала его молча, словно завороженная близостью Рамиро и его словами. — Вчера ночью я сошел с ума. Прошу тебя, прости меня, если я был груб, хорошо? Глупо, что я говорю тебе это, детка, но… я не хотел сделать тебе больно.

Она смотрела на него. Рамиро был не в состоянии определить, что скрыто в этом взгляде.

— Как ты сюда попала?

— Меня привезла мама.

— А где она сама?

— Она ищет папу. Он с ночи исчез.

— Где она собирается его искать?

— Он напился, как всегда, и, должно быть, остался у какого-нибудь своего приятеля.

— А-а. — Рамиро немного успокоился: труп еще не обнаружили. — Скажи, ты говорила своей маме о вчерашнем?

Она улыбнулась. Посмотрела на него в упор, и Рамиро показались прекрасными ее глаза: огромные, очень темные, с вернувшимся к ним блеском. Оливковая кожа, даже этот синяк на скуле придавали ее худому лицу облик рафаэлевской Мадонны. «Никакой печали, — заметил он себе, — эта девчонка продолжает меня соблазнять».

— Ты сказала ей?

— Как ты мог подумать? — Она чуть-чуть шевелила влажными, сочными губами, не переставая смотреть на него в упор.

Они замолчали. Молчание было тягостным. Рамиро судорожно искал выход и не мог его найти.

— Поцелуй меня, — попросила она голосом маленькой девочки.

У него широко раскрылись глаза. Мозг его был не больше комариного. Она зажмурилась и приблизила к нему губы, чтобы принять его поцелуй. Трудно поверить, что она так наивна и так прекрасна, подумал Рамиро. И в то же время он слегка отодвинулся, почувствовав что-то вызывающее, греховное, — его обольщали. Что-то гнусное, и это рождало у него страх. В эту минуту зазвонил телефон. Рамиро даже подскочил.

Мать подошла раньше его.

— Это тебя, Рамиро. Хуан Гомулка.

Рамиро схватил трубку. Он задумчиво прикусил нижнюю губу, прежде чем ответить.

— Привет, поляк…

— Послушай, брат, сегодня после обеда мне нужна машина. В котором часу мне зайти за ней?

— Э-э… да, видишь ли, поляк, в общем…

— Что с тобой, че?

— Нет, просто я только что встал, понимаешь? Но… Дело в том, что ее у меня нет; ее взял… — Он не хотел говорить имени.

— Кому ты ее дал, че? — встревожился Гомулка.

— Доктору Теннембауму. — У него не было другого выхода. — Дону Браулио.

— Твою мать, че, я одолжил ее только тебе! Скажи еще, что тот был пьян!

— Да, как бедуин. Извини меня.

— Но этот субъект всю жизнь пьян, че… Что же ты со мной делаешь? Черт тебя подери! Ведь ты же знаешь, что я с ума схожу по моему «форду»!

— Прости меня, поляк. Я постараюсь его найти и привезу к тебе сразу же. В котором часу тебе он нужен?

— В шесть. Я сам приеду к тебе… — И он, взбешенный, повесил трубку.

Рамиро отправился на кухню и попросил мать принести им кофе.

— О чем ты говоришь с этой девочкой?

— Она хочет поступить на юридический. И вчера вечером она просила рассказать ей о Париже…

Он открыл холодильник, как будто хотел что-то достать оттуда. Главное — не смотреть матери в глаза. Но он знал, что от него ждали более определенного ответа.

— Бедная, — прибавил Рамиро, — эти провинциальные девчонки думают, что Париж находится где-то тут, поблизости, и что всякий может туда поехать.

И вышел из кухни, чувствуя себя ничтожеством из-за того, что только что сказал.

Он вернулся в столовую и сел в другое кресло, прямо против девчонки. Арасели продолжала смотреть на него. Она похожа была на какого-то зверька, на кошку, что ли, да, именно, хитра, как кошка. И те же вкрадчивые повадки.

— Зачем ты пришла?

— Мне надо было тебя увидеть, — тихо ответила она, смутившись, но от этого стала еще привлекательнее.

— Я не хотел сделать тебе больно. — Он почувствовал себя идиотом. Зачем он ей это говорит? Он как будто спрашивал ее, почему она не умерла. Как она сумела выжить! Или почему она не сказала ему, что осталась жива! Все было бы совсем по-другому. Он разозлился. Но Арасели произнесла, продолжая смотреть на него в упор:

— Ты не сделал мне ничего плохого. Мне это понравилось. И я хочу еще, хочу, чтобы ты опять пришел ко мне сегодня ночью, — сказала она, разглядывая молнию на своих джинсах. Рамиро тоже не мог оторвать глаз от ее молнии.

Мать принесла кофе и сообщила, что очень жарко, хуже, чем вчера, о Господи, нет сил. Потом спросила, как поживают родители Арасели, и сказала еще что-то об искренней дружбе между ее покойным мужем и доктором. Конечно, это было давно…

Потом спросила Рамиро, что он хочет на обед, потому что она идет сейчас за покупками.

Он ответил, что не знает, будет ли обедать дома, чтобы она не беспокоилась, а она заметила, обращаясь к Арасели, но больше всего для самой себя, что Рамиро забросил ее, что после стольких лет отсутствия он ни минуты не хочет оставаться дома, конечно, она его понимает, вообрази, дорогая, матери для этого и существуют, чтобы все прощать своим детям, он каждую ночь возвращается страшно поздно и спит очень мало — ты так изнуряешь себя, дорогой, — и налила им кофе.

— Мама, ты слышала вчера ночью, когда я вернулся? — спросил он как бы невзначай.

— Ах да, было около четырех. Что я тебе говорила, дорогая?

Рамиро почувствовал облегчение: значит, мать слышала его только тогда, когда он пришел за вещами. Она предложила им печенье, от которого оба отказались, и вышла из столовой, сказав, что идет на базар и скоро вернется и если придет Кристина, пусть почистит картошку и запечет ее в духовке, а ты пока расскажи девочке о Париже, какое это чудо — Эйфелева башня.

Они пили кофе в тишине и услышали, как за матерью захлопнулась дверь. Тогда Арасели откинулась на спинку кресла и расставила ноги. Рамиро возбужденно смотрел на нее, дыхание ее становилось все более неровным и грудь вздымалась; Арасели начала расстегивать и застегивать пуговицу на рубашке, как раз в том месте, где заострялась грудь.

Они смотрели друг на друга. Дышали они неровно, прерывисто, приоткрыв рот.

— Я хочу, — сказала она голосом маленькой девочки. — Сейчас.

В обед Кармен Теннембаум заехала за дочерью. На ней был строгий костюм из синего полотна и белая блузка с воланами. Она была совершенно убита и, казалось, забыла о жаре; в синяках под глазами и в растекшихся румянах виновата была не жара, а слезы. Бедная женщина проплакала весь день.

— Мы не можем его найти, — сказала она матери Рамиро, вытирая платком нос, — не знаю, что и думать, я в отчаянии.

— Послушай, Кармен, он где-нибудь близко. Это ведь не в первый раз, — неуверенно успокаивала ее Мария.

— Вы не обратились в полицию, сеньора? — спросил Рамиро.

— Еще нет. Я боюсь туда идти.

Арасели подошла к «Пежо-504», машине Теннембаума.

— Что вы с ним делали вчера ночью, Рамиро? — спросила Кармен, сморкаясь.

— По правде сказать, ничего. Дон Браулио пригласил меня выпить, но я не пошел. Машина моя была уже в порядке, она, видно, только временно заглохла; он попросил меня отвезти его в Ресистенсию. Он влез в машину и… я в самом деле не мог его остановить.

— С ним всегда так. Уж если что-нибудь взбредет ему в голову…

— А когда мы приехали сюда, я остался дома, а он попросил одолжить ему машину… я опять не смог ему отказать. Теперь я беспокоюсь еще и потому, что эта машина не моя, как вам известно, не знаю, что теперь говорить Хуану Гомулке.

— В котором часу вы выехали?

— Не знаю, было, наверное, около трех часов. Я не мог спать из-за жары, — он колебался, стараясь не смотреть на Арасели, которая, прислонившись к дверцам «пежо», смотрела на них, — поэтому решил встать и вышел во двор. Там я нашел его, очень…

— Пьяным.

— Да.

— Какое мучение. Боже мой!.. — Казалось, что она опять заплачет, но справилась с собой. — Ну хорошо, мы уезжаем. Буду искать его. Мне надо еще спросить у Ромеро и у Фрескини.

Кармен подошла к «пежо», и они с Арасели сели в машину. Девушка бросила на него растерянный взгляд и помахала рукой.

Рамиро удивился тому, что ничего не понимает.

Потом он опять прилег на кровать и стал думать. Наконец сдали нервы, и ему было очень страшно. На самом деле невозможно было тянуть дольше, неизвестность угнетала его; страхи окружающих передавались и ему; он чувствовал, как они овладевают им. В шесть часов придет поляк Гомулка, и что он ему скажет? Гомулка был фанатом своего «форда» 47-го года, к тому же — бедным фанатом, а не богатым коллекционером. Такие хуже всех. Гомулка, наверное, поднимет на ноги всю полицию в поисках своего автомобиля. По правде сказать, Рамиро не боялся потерять его дружбу.

Но это было не все, подумал он, куря в полумраке спальни, где было не так жарко. Может, вернуться на мост и посмотреть, что произошло с машиной? Почему ее до сих пор не нашли? Совершенно невероятно, чтобы вода в реке поднялась. Рио-Негро почти что неживая река. И он точно видел, несмотря на темноту, что колеса крутились вхолостую над поверхностью воды. Может быть, болотистая почва потом медленно всосала машину? Он не верил в это, но ведь могло быть и так. И все-таки ему надо пойти туда? Его пугала эта мысль. В детективах вечно пишут о том, что убийца всегда возвращается на место преступления, бред какой-то, как он попал в такой переплет?! И все же ему хотелось туда вернуться. Конечно, нужен какой-нибудь пристойный предлог для того, чтобы в часы послеобеденного отдыха — он, конечно, пойдет туда после обеда — оказаться вдруг так далеко за городом. Не было у него никакого предлога, ни хорошего, ни плохого. И не было у него машины, придется искать или ехать на такси, а это уже совсем глупо.

А вдруг полиция нашла «форд» вместе с трупом и теперь ждет только его, Рамиро? А почему будут ждать как раз его? А почему бы и нет? Они могли уже побывать в Фонтане и узнать от Кармен, что он, Рамиро, был последним, кто видел Теннембаума. И кроме всего этого — Арасели. Что за девчонка! Господи, она была так хороша, что нельзя было этому поверить! Но была опасна, как обезьяна с бритвой. Он не мог ее понять. Никогда он не поймет женщин. Принято говорить, что это их главное достоинство — непредсказуемость. Но как раз это и приводило его в отчаяние, хотя он и понимал, что так рассуждают мачо, самцы. Кого он, действительно, не понимал, так это людей. «Что же это было? — подумал Рамиро. — Как мог я быть таким самоуверенным, чтобы вместить в себя всю глубину греховности человека?.. Разве человеческое существование не есть доказательство бесконечности?..» — размышлял он, глядя в коридор через окно столовой. На что только не способен человек! Нет предела его мерзости. Его собственный случай был тому хорошим примером.

Рамиро почувствовал отвращение к себе, острое раскаяние, которое смешивалось с пугающим и все растущим тщеславием. Да, мать вашу, он всех обманет и выкарабкается. Хотя бы потому, что у него нет другой дороги. Он уже не знал границ, он чувствовал себя способным на любой поступок. И несмотря на угрызения совести, он был доволен собой.

Да, быть человеком означает также обладать поразительной способностью выстоять при любых обстоятельствах. Суметь все переломить. Конечно, тщеславие и ужас — скверное сочетание, особенно если они все время вместе, подумал Рамиро. Если бы только не эта тревога, которая так мучит его…

За обедом он почти не ел и все время молчал. Кристина, его сестра, в течение всего обеда говорила о том, что не выносит алкоголиков, — мать успела рассказать ей о несчастье Кармен: каково иметь мужа пьяницу. Рамиро подумал — проклятая пуританка, сама совершенно ничего не знает, а туда же, лезет со своим мнением: всегда профаны рассуждают больше всех.

— С тобой что-то происходит, — говорила мать, пока они обедали. — У тебя все еще болит голова?

— Когда это у меня болела голова?

— Сегодня утром, когда ты проснулся. Ты сказал, что плохо себя чувствуешь.

— Не обращай внимания. Просто мне приснился плохой сон. — Он подумал об этих своих словах и лукаво добавил: — Это был кошмар, но он пройдет.

Обе женщины убрали со стола, пока он очищал апельсин, который не стал есть. На кухне Кристина заметила, что Арасели очень красива.

— Интересно, есть ли у нее жених, ты ведь знаешь, мама, теперь девочки начинают очень рано.

«Ишь, разглагольствует, дуре двадцать два года, а туда же», — подумал Рамиро. Он спросил себя, ревнив ли он? Улыбнувшись, он подумал, тупость — неизбежный признак человека.

Потом принесли кофе. Только он начал его пить, как позвонили в дверь.

Кристина пошла открывать. Она вернулась с озабоченным лицом, глаза ее были прищурены.

— Там полицейский патруль. Они спрашивают тебя, Рамиро…

Машина «форд фалькон»[4] въехала в полицейское управление и остановилась в небольшом внутреннем дворике. Там стояла уже другая патрульная машина, маленький грузовичок с решетками на задних дверцах и еще два «фалькона», светло-зеленых, без номеров и с антеннами. Рамиро сразу распознал эти грозные машины.

Его отвели в небольшую канцелярию в конце коридора. Там была только одна дверь, выходившая в длинную крытую галерею, огибавшую все здание, и Рамиро вспомнил, что много лет назад здесь располагалось Главное Управление Национальной Территории Чако. В канцелярии было очень тесно — два стула, письменный стол с пишущей машинкой старинной марки «Ундервуд», которой пользовались не менее полувека, — вот и все. На стене висел календарь коммерческого предприятия «Желтый дом».

Полицейский сержант, доставивший его, остался у дверей, закурил и ретировался через несколько минут, как только в комнату вошел высокий, худой человек с коротко подстриженными волосами, однако не так коротко, как обыкновенно стригут волосы полицейские, служащие в армейском управлении. На нем были синие брюки и голубая рубашка с закатанными рукавами, узел галстука ослаблен. Пиджак он, должно быть, оставил где-нибудь в другом месте.

— Очень приятно, доктор Бернардес, — обратился он к Рамиро, протягивая руку.

Рамиро подал ему свою и кивнул. Он старался вести себя осторожно, не говорить лишнего.

— Итак, доктор, я начну с самого существенного: надеюсь, что вы извините нас за беспокойство, но мы нашли труп человека, который был вашим другом, доктора Браулио Теннембаума… — Он сделал паузу, чтобы зажечь сигарету, сквозь дым пристально глядя на Рамиро.

— Труп? — повторил Рамиро тонким голосом, выдерживая взгляд того, другого, и оставив рот полуоткрытым.

— Именно так. Кажется, это несчастный случай, но вы понимаете, конечно, что мы должны это установить досконально. Вы курите?

— Да, спасибо. — Рамиро взял у него пачку и вытащил оттуда сигарету.

Он очень нервничал и позволил себе не скрывать этого. Надо показаться очень взволнованным: хорошо бы тот в это поверил.

— Где это случилось? Что за несчастный случай?

— Тело мы нашли внутри «форда» 47-го года. Похоже, он потерял контроль над машиной и свалился в один из рукавов Рио-Негро, близ дороги номер одиннадцать. Насколько нам известно…

— Черт побери, — перебил его Рамиро, качая головой.

— Что такое?

— Боже мой, — он провел рукой по волосам, как будто в отчаянии. — Я ведь друг семьи и предполагаю, что именно поэтому вы меня вызвали. Вчера ночью я ужинал с ними. Вдобавок, машина не моя: мне ее одолжили. И если тебя вызывает полиция, в наши времена… есть от чего разволноваться.

— Нас интересуют кое-какие подробности, поэтому мы вас и пригласили.

— Да, конечно. — Рамиро продолжал притворяться обеспокоенным. Даже опечаленным, подумал он мучительно, встревоженным, потому что положение его и впрямь было тревожным.

— Понимаю, вы потрясены, но мне надо задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста, сеньор…

— Альмирон, инспектор Альмирон.

— Что вы хотите знать, инспектор?

— Насколько нам известно, вы были последним, кто видел его.

— Предполагаю, что это так. Не знаю, с кем он мог встретиться потом.

— Мне хотелось бы, чтобы вы нам объяснили как можно подробнее, что вы делали вчера ночью.

Рамиро молчал, сказав себе, что было бы неплохо изобразить некоторую неуверенность; да и вообще он не собирался вот так сразу выложить все, что он знал.

Альмирон добавил:

— Поймите, доктор, что это почти формальность. — Он подчеркнул слово «почти».

— Да, да, я просто припоминаю… Хорошо, так вот, я был приглашен на ужин к Теннембаумам; около полуночи я собрался уходить, но машина «форд», о которой вы упомянули и которую мне одолжил мой друг Хуан Гомулка, не трогалась с места. Предполагаю, что мотор заглох, кто его знает… Тогда хозяева предложили мне переночевать в Фонтане. Сам Теннембаум убеждал меня в том, что мотор может совсем испортиться по дороге. Это мне показалось разумным потому еще, что было уже очень поздно, за полночь. Я остался, но никак не мог заснуть. Жара была адская, вы знаете, даже ночью, а я только что уехал из зимней Европы… И вдобавок еще не в своей постели… не знаю почему, но я решил все-таки попытаться еще раз…

— Вы помните, в котором часу?

— Да, конечно, не точно… но было, вероятно, около половины третьего или трех часов утра.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Во дворе, как раз когда я смог наконец запустить мотор, появился доктор Теннембаум. Он даже испугал меня, так как я был уверен, что он уже спит. Он пригласил меня выпить вина, хотя сам был уже порядком… был очень пьяным, и я не согласился, но все-таки он влез в машину и попросил меня отвезти его в город, в Ресистенсию. Я не мог отказать ему, поймите, я не хотел ему перечить. Люди, когда они выпившие…

— Что случилось дальше?

— Потом мне стало плохо. Что-то с желудком, но не из-за алкоголя. Я остановил машину, и меня вырвало. Появилась патрульная полицейская машина и проверила наши документы. Не знаю, в котором часу это было. А потом мы подъехали к моему дому, и Теннембаум попросил меня одолжить ему машину. И я опять не смог отказать ему, о чем сейчас очень жалею. Доктор был взвинченным, пристал ко мне. Потом уехал.

— Полицейская машина подъехала к вам в три часа двадцать пять минут, — сказал Альмирон, и Рамиро подумал, не хочет ли он показать, что знает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. — Так где же вы расстались?

— У моего дома.

— Сказал ли он вам, куда он направляется?

— В бар «Да Естрелья».

— Помните ли вы, в каком часу вы распрощались?

— Нет, но думаю, что было около четырех часов утра. Может быть, немного позже. Я еще почитал и потушил свет ровно в пять. Это я помню точно, потому что посмотрел…

— По словам судебного врача, смерть наступила около половины шестого. Что вы делали в этот час?

— Спал, естественно. — Рамиро улыбнулся. — Не знаю, смогу ли я это доказать, инспектор. Я один из подозреваемых, не так ли?

— Я не сказал, что Теннембаума нашли убитым. Просто мы стараемся уточнить некоторые факты.

— Понимаю. — И сразу добавил: — Инспектор, я знаю, что вы сейчас допрашиваете меня, но позвольте и мне задать вам несколько вопросов: вы думаете, это дело связано с мятежниками?

— Нет, я этого не думаю, — отмахнулся Альмирон.

«Значит, для этого кретина все это не так серьезно, — удивился Рамиро. — Что за страна: один убитый ничего не значит! Чины и повышения они приобретают, преследуя мятежников».

Альмирон смотрел на него вопросительно.

— А другой вопрос?

— Что?

— Вы сказали, что хотите задать мне несколько вопросов.

— Ах да. Как вы думаете, мог ли Теннембаум покончить с собой?

— Не знаю. Не нахожу причин. Но и на несчастный случай не похоже. — Альмирон подумал минуту, как будто сомневаясь, стоит ли говорить то, что он хотел сказать. И он произнес: — Есть следы, удостоверяющие, что машина некоторое время стояла на обочине дороги. Ни один самоубийца не останавливается, чтобы обдумать что-то в последнюю минуту, а уж пьяница и подавно не продумывает плана своих действий за сто метров до места столкновения.

— Но что же это?.. Убийство? Но вы сами сказали, что не верите, что Теннембаума кто-то убил.

— Но я не сказал, что отрицаю это.

— Понимаю.

Альмирон встал.

— Вас отвезут домой, доктор, и простите за беспокойство. Прошу вас не выезжать из города, не сообщив нам. Думаю, что вы не хотите ничего больше добавить к сказанному, не так ли? Кто-нибудь, может быть, видел вас или вы еще что-нибудь делали…

Рамиро на секунду задумался. Он вспомнил водителя грузовика, но ему некуда было отступать из-за запутавшей его лжи.

— Нет, — сказал он, — мне нечего добавить.

Около шести часов Рамиро говорил по телефону с Хуаном Гомулкой, который был как будто в хорошем настроении, слушал пластинку Леона Хиеко, после того как проспал сиесту[5], как он сам ему об этом рассказал. Но его мирный голос, его веселье исчезли, когда Рамиро объяснил ему, что его разбитая машина находится, должно быть, в полицейском гараже. Тот начал кричать, ругаться, сказал, что между ними все кончено, что Рамиро воспользовался его добротой. Рамиро слушал его стенания, со всем соглашался и обещал оплатить ему все расходы, как только сможет это сделать. Гомулка клялся, что никакие деньги в мире не возместят ему моральных убытков, потому что починил «форд» своими собственными руками, все части были подлинными… я тебе этого никогда не прощу, мне не хочется жить!..

Рамиро повесил трубку и принял холодный душ. Потом он оделся и отправился на конечную остановку автобусов. Он сядет в автобус, который отвезет его в Фонтану, он не мог не присутствовать на похоронах Теннембаума. Потом он отыщет кого-нибудь, кто привезет его назад, или сядет в другой автобус, а потом проспит двадцать четыре часа кряду. Что же касается истории с убийством, то ему оставалось только мысленно просить у судьбы удачи.

На похоронах было много народу, и все обсуждали, какой ужасной смертью погиб бедняга… досужие разговоры. «Как будто смерть не ужасна сама по себе…» — подумал Рамиро. Были и намеки на то, что могло произойти нечто другое, и под этим подразумевалась возможность убийства или самоубийства. Никто не верил, что это просто несчастный случай, и это всех возбуждало. Рамиро смутился, когда заметил, что в его присутствии разговоры становились тише. Впрочем, подумал он, может, это мания преследования.

И когда он поднялся по лестнице в дом, обходя столовую, где стоял закрытый уже гроб с телом Теннембаума, Рамиро пришло в голову, что никогда еще ему не хотелось так походить на Минайа Альвара Фаньеса[6], на того, «кто все делает с величайшей осмотрительностью». Наверху он не осмелился подойти к вдове и подумал: «К черту Минайа». В эту минуту Арасели увидела его и решительно направилась к нему. На ней было легкое черное платье, стянутое в талии, с широкой юбкой ниже колен. С черными, гладкими, свернутыми в жгут волосами она была похожа на картину Ромеро де Торреса[7]. Рамиро подивился, откуда взялась такая красота и такая хитрость в ее взгляде, когда она его поцеловала. Ей было тринадцать лет, но, черт возьми, как она выросла за эти последние часы! Ему стало страшно.

Когда наступила поздняя ночь, жара стала совсем невыносимой. Многие ушли, вдова не переставая плакала в своей спальне. Рамиро собрался уже попрощаться, когда Арасели уверенно взяла его под руку и сказала:

— Пойдем походим.

И пошла к выходу, не дождавшись ответа.

Они уходили от дома по немощеной дорожке, и Рамиро упорно молчал, чувствуя, как смотрят ему вслед, понимая, что поступает неблагоразумно. Но в то же время он называл себя параноиком — у людей не было причины плохо думать о девочке, которой всего тринадцать лет и у которой только что умер отец; или о Рамиро, который был ей чем-то вроде старшего брата, учившегося в Париже и только что вернувшегося в Чако.

Он искоса взглянул на Арасели. Почти ребенок, но ни одной слезинки в глазах, никакого волнения, хотя у нее было на это достаточно оснований. Арасели была как будто бесчувственной. Всего лишь прошлой ночью она сопротивлялась и даже боролась; теперь же она была вся, как из стали.

— У нас была полиция, — сказала она очень тихо и не глядя на него. Сказала она это как бы случайно, шагая и глядя пристально под ноги.

Рамиро предпочел промолчать.

— Они задавали нам вопросы. Мне, маме, моим братьям.

Арасели незаметно сворачивала с дороги. Рамиро обернулся назад: дом Теннембаумов остался далеко позади. Арасели подошла к дереву; в этом месте начинались поросли высокой травы и кустарников. За ними, еще дальше, растительность становилась еще гуще и сливалась с чернотой ночи.

— Что они спрашивали?

— Они хотели знать, в котором часу вы уехали отсюда. Ты и папа.

— И что же?

— Никто не мог им точно сказать.

— Ты тоже?

— Я тоже.

— А что же ты сказала?

Арасели прислонилась к дереву, ствол его был слегка наклонен. Она возбужденно дышала.

— Не беспокойся.

Она легко провела ладонями по бедрам, с намеком, сверху вниз. Дыхание ее стало тревожнее: она вдыхала воздух открытым ртом. Это возбуждало Рамиро.

— Иди сюда, — сказала она, поднимая юбку.

При слабом свете луны вырисовывались ее точеные бронзовые ноги, у Рамиро закружилась голова — под платьем у нее ничего не было. Ее лобок был влажен, она подогнула ноги, и Рамиро проник в нее, со звериным хрипом, как животное, повторяя ее имя: «Арасели, Арасели, о Господи, ты меня с ума сведешь, Арасели…» Они ворочались дико, обнимаясь, слитые воедино, как два куска расплавленного металла, грубо лаская друг друга. Ее руки впивались ему в спину, и Рамиро чувствовал, как она покусывает ему ухо, лижет его, обслюнивая ему всю шею, и оба они стонали от наслаждения.

Когда все кончилось, они продолжали стоять обнявшись, прислушиваясь к дыханию друг друга. Рамиро открыл глаза и увидел ствол дерева, огромного жасмина… и в складках коры будто затаились все его сомнения, весь ужас и возбуждение, которые внушала ему Арасели. Он чувствовал, что обладает чем-то опасным, роковым, гнусным. Но и в его собственном поведении было нечто зловещее: он растлил эту девочку.

В свои тридцать два года он вдруг ощутил себя погибшим, а свой успех в обществе разрушенным. Возникло предчувствие, что это конец его карьеры, конец надежды на будущее, на введение его в штат университетских профессоров, на возможное назначение на крупный пост в военном правительстве, например на место судьи или министра. Все его мечты рухнули. И все из-за девчонки, подростка, завлекшего его с дьявольской решимостью. А ведь она годилась ему в дочери. Чего доброго, она забеременеет. Конец всем моральным устоям: это было гаже, чем стать убийцей. Он не мог сдержать своей страсти, отныне всем его страстям суждено было выходить из берегов, как разливается каждый год река Парана. Арасели была ненасытна, и ее уже нельзя будет остановить. И он сам уже не выберется из этой пропасти. Когда они были вместе, то были способны на любую гадость. Их отношения преступны, оба они раскалены, как луна — свидетельница их объятий.

Они молча отделились друг от друга и привели в порядок одежду. Они пошли к дому, шагая так же степенно, как и тогда, когда входили в парк.

На полдороге к дому из парка вышел какой-то человек; волосы на голове у Рамиро стали дыбом, когда он подумал, что кто-то мог их увидеть. И он остановился как вкопанный, ощетинившись, когда узнал инспектора Альмирона.

— Добрый вечер, — сказал Альмирон. Потом, обращаясь к Арасели: — Добрый вечер, сеньорита.

Они поздоровались с инспектором, слегка наклонив голову.

— Доктор, необходимо, чтобы вы последовали за мной.

— В этот час, инспектор?

— Да, пожалуйста. — И он опять посмотрел на Арасели. — Идите спокойно домой, сеньорита Теннембаум.

Арасели послушалась и удалилась покорно, не прощаясь ни с кем из них. Она даже не взглянула на Рамиро.

— Это арест, инспектор? В чем дело?

— Прошу вас, следуйте за мной, поговорим в Управлении.

— Еще какие-то формальности?

— Доктор, мы стараемся действовать деликатно.

— В этой стране полиция никогда не отличалась особой деликатностью, инспектор.

— Идите за мной, пожалуйста.

Альмирон повернулся и пошел к светло-серой машине марки «форд фалькон». Рамиро заметил, что у автомобиля не было номера. С другой стороны дороги вышел низенький толстый человек, одетый в лоснящийся темно-синий костюм из синтетической материи. Все трое влезли в машину, которой управлял третий полицейский, огромный темнокожий человек с закатанными рукавами рубашки, в руках у него был влажный от пота платок.

Они ехали в Ресистенсию в полном молчании. Рамиро предпочел ни о чем не спрашивать и не иронизировать. Атмосфера в «фальконе» была ледяная, несмотря на пылающую от жары ночь, и Рамиро стал смотреть на луну через раскрытое окошко машины. Воздух был горячий, вся местность была горячей в этом декабре семьдесят седьмого. Он вспомнил об Арасели, подумал о том, что замешан в очень грязной истории, и ужаснулся.

Приехав в Управление, Альмирон и низенький тип привели его в ту же комнату, где Рамиро побывал в полдень. Лампочка ярко освещала помещение и нагревала его еще сильнее. Рамиро посадили на стул. Альмирон взял другой стул, сел задом наперед и начал рассматривать свои руки, как бы показывая этим, что времени у него больше чем достаточно. Второй остался у полуоткрытых дверей.

— Послушайте, доктор, — сказал Альмирон, вздохнув наигранно, — признаюсь вам, что в этом деле есть много несовпадающих деталей. Расскажите мне снова, со всеми подробностями, что вы делали вчера ночью.

Рамиро послушался. В течение долгого времени уверенным голосом он четко повторял все то, что уже раньше рассказывал. Он добавил подробностей, рассказал о встрече с полицейским патрулем и припомнил, о чем они говорили с Теннембаумом: о дружбе доктора с отцом Рамиро, о Мишеле Фуко (Рамиро был уверен, что Альмирон не имел понятия, о ком шла речь, но это позволило ему лишний раз напомнить о парижском прошлом). И наконец, он добавил, что его мать может засвидетельствовать точный час, когда он вернулся домой. Он закончил, испытывая удовлетворение от всего сказанного.

— Хотите, я скажу вам правду, доктор? — заговорил Альмирон, кивнув головой.

Рамиро посмотрел на него, нахмурившись.

— Я думаю, что все, что вы рассказываете, это правда на девяносто девять процентов. Меня беспокоит этот недостающий процент.

Рамиро продолжал смотреть на него, не отвечая. Его загнали в ловушку, но молчание было его козырем. Он ни на шаг не отступит от своей версии. Он будет повторять то же самое еще двадцать раз, и его никто не собьет. И чем больше он будет рассказывать эту историю, тем скорее убедится сам, что все произошло именно так. И если его начнут обвинять, он будет отрицать это. Отрицать, все время отрицать.

Альмирон начал снова:

— Показательно, что ваших отпечатков пальцев в машине больше, чем отпечатков Теннембаума. На руле и на переключателе скоростей.

— Но я и в самом деле почти все время вел машину.

— Но судя по вашему рассказу, вы не можете знать, сколько времени управлял машиной Теннембаум, — подскочил инспектор.

Рамиро упрекнул себя в поспешности. Идиот, зачем было говорить лишнее?

— Вы сами сказали, что он разбился или что-то в этом роде. Так что управлять ему все-таки пришлось, не так ли?

— Именно поэтому я обратил внимание на то, что нашлось так мало его отпечатков пальцев. Как будто одним ударом его лишили сознания, — и он посмотрел Рамиро в глаза, — а потом прикладывали его руки, чтобы оставить отпечатки.

Рамиро пожал плечами. Но ему было очень страшно. Он проглотил слюну и посмотрел на лампочку, чтобы отвлечься.

— И еще, — Альмирон говорил медленно и тихо, как будто очень устал, с какой-то покорностью, — сдается мне, что Теннембаума просто посадили за руль. Не видели вы, взял ли он кого-нибудь в машину после того, как высадил вас возле вашего дома?

— Нет, если бы я увидел, я бы вам об этом сказал.

— Ясно.

Альмирон зажег другую сигарету, не угостив его.

— Судебный врач говорит, что на трупе он нашел след удара, вроде синяка — вот здесь, на подбородке. — И он показал на свой, шлепнув себя два раза. — По-моему, его ударили, чтобы оглушить, потом посадили за руль, включили мотор, и машина рванула вперед.

«У вас богатая фантазия», — чуть не сказал Рамиро.

Но он поклялся только отвечать на конкретные вопросы. Однако поднял голову и сказал:

— Вы думаете, это я его убил?

Альмирон посмотрел на него, и оба выдержали, не сморгнув, несколько секунд, глядя упорно друг на друга. Рамиро понял, что этот человек очень хитер и совсем не глуп.

— Что-то мне подсказывает, что это так, ничего не могу с собой поделать. — Похоже было, он сожалеет, что говорит об этом. — Но я не могу ничего доказать. Не нахожу причины, которая заставила бы вас это сделать, хотя… Послушайте, вы преуспевающий молодой человек, учились во Франции, такое не часто встречается в наших краях. И возвращаетесь вы во времена, особые для страны. Насколько я знаю, вас ждет место профессора в университете, у вас нет никаких судимостей, у вас прекрасные связи, знакомства, вас не затронуло то, что здесь происходит… Мы также удостоверились, что ваши семьи и впрямь связывает старинная дружба. Таким образом, нет причины, которая заставила бы вас убить деревенского врача. Однако… Какие у вас отношения с сеньоритой Теннембаум?

Рамиро весь сжался, чтобы не подскочить на стуле. Но почувствовал, как напряглись все его мускулы. Он подумал, что мог бы задницей перерезать проволоку.

— Да, мы друзья. Я друг всей семьи. Когда я уезжал из Чако, она была еще крошкой. Я увидел ее вновь только вчера вечером.

— Красива, не правда ли? — Альмирон смотрел на него, приподняв одну бровь. Он не улыбался, но Рамиро почувствовал усмешку.

— Да, она очень красива.

Они несколько мгновений упорно смотрели друг на друга, пока Рамиро не упрекнул себя в том, что глупо было изображать из себя храбреца. Надо было вести себя как можно естественнее, но естественность у него никак не получалась. Да и не могла получиться. Надо изобразить хотя бы досаду: он скрестил ноги и откинулся на спинку стула.

— Кое-кто хочет поговорить с вами, — сказал Альмирон.

Он встал и позвал низенького человека. Инспектор кивнул ему, и тот сразу понял. Он вошел почти бегом. Рамиро испугался. Сильно забилось сердце.

Тут же вошел человек среднего роста, очень худой, еще более худой, чем Альмирон. Ему было около пятидесяти. На нем были полотняные кремовые брюки, отлично отутюженная рубашка в голубую и белую полоску, на шее красовался шелковый платок. У него был загар преуспевающего человека; над верхней, очень мясистой губой торчали усики с проседью, вполне дополнявшие седоватые бакенбарды. На безымянном пальце было огромное кольцо с печаткой из массивного золота. Он присел на письменный стол, болтая одной ногой. По его наглости и уверенности Рамиро сразу и безошибочно определил в нем военного.

— Вы знаете, кто я?

— Не имею чести.

— Я — полковник Альсидес Карлос Гамбоа Боскетти.

Рамиро приподнял одну бровь.

— Вам это ничего не говорит?

— Нет, извините.

— Понятно, вы тут новенький, изволили недавно приехать. Я начальник полиции всей провинции Чако.

Начальник, похоже, был в восторге от своей собственной персоны.

— Весьма польщен, — сказал Рамиро.

Субъект кивнул несколько раз. Потом вытянул вперед губы, поглаживая подбородок.

— Вы создаете нам серьезные затруднения, доктор Бернардес.

— Понимаю, я отдаю себе в этом отчет, но что же я могу сделать?.. Я рассказал уже два раза все, что должен был рассказать, но инспектор Альмирон мне, видно, не верит.

— Не в этом дело, — сказал военный доверительным тоном, почти дружески, и вздохнул. — Я вам хорошенько объясню: мы знаем, что вы убили доктора Теннембаума. Нам, вероятно, придется здорово поработать, чтобы доказать это, но это не важно. Если здесь, у нас, полиция хочет что-то доказать, то она доказывает это, и вся недолга, вы меня понимаете? Здесь вам не Франция, доктор, нет, мы живем в стране, где идет война, конечно, внутренняя, однако все равно война. Эге?! Короче говоря, я хочу, чтобы мы поняли друг друга.

— Я никого не убивал.

— Дорогой мой доктор Бернардес, когда я говорю, что хочу, чтобы мы поняли друг друга, я этим хочу сказать, что мы доподлинно знаем, что вы убили Теннембаума. Это не догадки. Не ясно, зачем вы это сделали, но меня, откровенно говоря, это и не интересует. Если мы действительно зададимся целью заставить вас говорить… — Он сделал паузу. — Вы знаете, что мы добьемся этого. У нас есть методы… Эге?!

Рамиро вздрогнул. Он вспомнил рассказы беженцев, которые он слышал и читал в Париже, хотя никогда особенно не верил в эти ужасы. Он решил рискнуть.

— Вы будете меня пытать, полковник? Я думал, этот метод вы применяете только к бунтовщикам. Или к тем, кого вы считаете бунтовщиками.

— Я бы употребил другие выражения, однако я с вами спорить не собираюсь. Но вот что… — он помешкал секунду, — мне очень жаль, что именно вы замешаны в этом преступлении.

— Что значит «именно я»?

— Потому что мы надеялись на вас. У нас не так много людей, хорошо подкованных и идеологически не развращенных.

— Что вы имеете в виду?

— Опять постараюсь выразиться как можно яснее, доктор: вы были приняты в университетский штат не только благодаря вашим знаниям и дипломам. Это было бы невозможно без нашего согласия, мы — военные — взяли на себя определенные обязательства в этой стране. Вы представляете собой нечто вроде человеческого резерва, личность, которая нас очень интересует. И до сих пор все сведения о вас были безукоризненными. Вы понимаете? И это… Одним словом, это убийство перечеркивает все. Поэтому я хочу, чтобы мы друг друга поняли, и так уж и быть, скажу вам прямо: если вы сознаетесь, то мы сможем вам помочь.

— Я не вполне понимаю, что вы мне предлагаете… даже если бы я на самом деле был убийцей. — Рамиро боролся с собой, чтобы не сжимать руки, не цепляться за стул; он был в панике.

— Я говорю, что, если вы признаетесь, мы сможем все уладить. Многое смягчить. — Он подчеркнул слово «многое». — Вы догадываетесь, что не из-за каждого преступленьица, которые, кстати, случаются здесь очень редко, явится начальник полиции, дабы поговорить с подозреваемым, не так ли? Вы понимаете, что у меня достаточно других дел, касающихся политической ситуации, национальных интересов. Из этого следует, что раз я пришел повидать вас лично, вы нас интересуете. Именно вы, а не тот пьяница. И я могу помочь вам. Я хочу вам помочь. Вы понимаете меня?

— Я никого не убивал.

— Черт побери, Бернардес! — Он поправил платок на шее. — Вам нужно только признаться, и вы выйдете отсюда незапятнанным. Я это устрою. А потом у нас будет время поговорить, потому что мы участвуем в процессе, который будет длиться долго, поймите… Процесс, в котором главным врагом являются гражданская смута, международный коммунизм, мировое организованное насилие. Наша цель — уничтожить терроризм, чтобы создать новое общество. И если я прошу вас признаться, так это потому, что мы должны заниматься любым преступлением, какова бы ни была его причина, потому что мы должны построить такое общество, в котором будет править образцовый порядок, и этот порядок не разрешает нам принять убийство, тем более совершенное человеком, который может быть нашим другом. Вы понимаете меня? И кроме того, убийство — это недостаток уважения, это покушение на все существующее, на жизнь. А жизнь и собственность должны быть так же святы, как сам Господь Бог.

— Но я не убивал Теннембаума. И я не знаю, захотел бы я сотрудничать с вами или нет.

— Ну, это еще посмотрим… Потому что в этой стране, сейчас, вы или с нами, или против нас. Середины не существует.

Рамиро молчал. Гамбоа Боскетти обеими руками расправил усики. Потом вытащил из кармана надушенный лавандой платок и вытер себе лоб. Он продолжал говорить дружеским тоном:

— Видите ли, дело в том, что вы должны теперь признаться по-хорошему, а мы все уладим, ко всеобщему удовольствию. Само собой разумеется, мы не хотим, чтобы на вас легло пятно.

Рамиро до смерти хотелось спросить, что произойдет в обратном случае, если он не признается, но этим бы он выдал себя. Он был поражен речью этого чистенького человечка, старающегося завлечь его, внушить доверие. Но страх не покидал его, и молчание по-прежнему было его лучшим козырем. Он уверял себя, что они не смогут ничего доказать; было совершенно очевидно, что, пока они не знают истинной причины того, что произошло с Арасели, они не смогут обосновать свое обвинение в убийстве. Вероятно, он был последним лицом в Чако, которому зачем-то понадобилось убивать Теннембаума. Правда, в дальнейшем ему нужно будет жестко поговорить с девушкой, чтобы она вела себя осторожнее, но это уже другой вопрос. Кроме того, хоть она и сводила его с ума, он не был уверен, что хочет продолжать эти отношения. Все это он обдумает потом. Сейчас же он будет продолжать все отрицать, хотя Гамбоа Боскетти недвусмысленно угрожал ему пытками.

— Что вы мне скажете? — спросил военный.

— Не знаю, чего именно вы ждете, господин полковник.

— Вы признаетесь?

— Мне не в чем признаваться.

— А вы упрямы, э?! — Похоже, что этому типу все дело казалось забавным. — Но имейте в виду, у нас есть данные, которые заставят вас говорить, Бернардес; и не только те, о которых вы догадываетесь… Например, водитель грузовика…

Рамиро опять почувствовал, что внутри у него все сжалось, как в тисках. Сердце будто остановилось. Но поскольку он и так все время был напряжен, то теперь надеялся, что не выдал себя. Померить бы ему сейчас процент адреналина в крови, оказалось бы, что кровь будто заменили. Он весь застыл в ожидании и старался не дышать, когда Гамбоа кивнул, чтобы привели свидетеля.

В канцелярию, вслед за Альмироном, вошел человек. Он был ниже, чем представлял его себе Рамиро, но сильный и мускулистый. Мощные плечи, а на руке татуировка с изображением сердца, с его инициалами. На нем была полотняная толстая рубашка с короткими рукавами, очень поношенные джинсы и матерчатые туфли на веревочной подошве. Шофер скомкал тирольскую шляпу из непромокаемой материи, с пером на боку; в эту летнюю, жаркую ночь она была ни к чему. Он явно был напуган — еще бы, попал в полицейский участок!

— Здрасьте! — медленно произнес он.

Гамбоа, сидя за письменным столом и не переставая качать ногой, строго спросил его, указав на Рамиро:

— Вы знаете этого человека?

Мужчина помял шляпу, которую прижимал к животу. Он слегка пожал плечами и посмотрел на Рамиро, вглядываясь в него. Рамиро тоже посмотрел ему в глаза, пропадать так пропадать, терять нечего, и даже задрал вверх подбородок: чисто одетый, гладко причесанный, университетский профессор да и только. Он хотел своим видом смутить водителя грузовика.

— Не уверен.

— Встаньте! — приказал Гамбоа очень сухо.

Рамиро поднялся со стула.

— Обойдите вокруг письменного стола.

Рамиро прошелся вокруг стола. Гамбоа опять обратился к водителю:

— Ну как, узнаете?

— Как будто похож, сеньор, но… по правде, я не уверен. Было очень темно, и я думал о другом.

— Черт возьми, он же сидел рядом с вами! Что с того, что он на кого-то похож. Он или не он?

Водитель грузовика был так же напуган, как и Рамиро. Он нервно перекладывал свою тирольскую шляпу из руки в руку, потом облизнул языком губы.

— Может, если сеньор заговорит…

— Скажите что-нибудь! — приказал Гамбоа Рамиро.

— Что вы хотите услышать от меня, полковник? — Рамиро выбирал слова и произносил их с почти академической точностью. — В жизни своей я не видел этого человека и не понимаю, каковы ваши намерения.

Он замолчал, гордый, что произнес такую речь.

— Ну и? — торопил Гамбоа водителя.

— Нет, сеньор, человек, которого я подвез, был парагвайцем. Этот сеньор похож на него, но говорит он совсем не так, как тот, другой.

— Кто угодно передразнит парагвайца, — вмешался Альмирон, стоя позади водителя, который обернулся в страхе, будто услышал голос самого Господа Бога.

— Забудьте о том, как он говорит, — сказал Гамбоа, пронзительно глядя на шофера. — Тот ли это человек, которого вы подвезли, или нет?

— Ну, как же… Тот был другого сословия… Этот сеньор…

— Он мог быть грязным и усталым, — сказал Альмирон. — Вы просто должны сказать, узнаете вы его или нет. И не бойтесь, дружище, правда не обидна.

Человек моргнул в знак благодарности.

— Итак? — Гамбоа сложил кольцом большой и указательный пальцы и опустил их вниз. — Да или нет?

— Э-э-это… По-моему, да, сеньор.

— Спасибо. — Гамбоа довольно улыбнулся. — Выпроводите его, Альмирон.

Оба вышли, и Гамбоа зажег сигарету. Он встал и обошел вокруг Рамиро. Потом остановился за его спиной.

— Вы пропали, Бернардес.

Потом его оставили одного, и он слышал, как Гамбоа приказывал, чтобы рано утром у него взяли письменные показания, включив туда и допрос Альмирона. Позже низенький часовой сказал что-то полицейскому, сменившему его. В полном молчании и с каменным лицом он отвел Рамиро в другое помещение, где третий полицейский, сидевший за столом, взял все его документы и запер в ящик. Потом с него сняли часы, пояс, вынули шнурки из ботинок. Он должен был также оставить свой бумажник, и напоследок у него осмотрели карманы, которые были пустыми.

Рамиро отвели в вонючий подвал с дюжиной камер. Полицейский открыл одну из них и коротким кивком головы приказал войти. Потом он закрыл плотную стальную дверь с квадратным глазком наверху. Раздался ужасный грохот.

Пока все это длилось, Рамиро почувствовал, как страх и усталость вновь навалились на него. Начальник полиции, конечно, индюк надутый, но водителя грузовика бояться нечего. Суд не примет во внимание его заявление. Ведь ясно, что водитель страшно боится и что Гамбоа просто его запугивал. Если этого малого заставят поклясться на Библии и судья попадется более или менее беспристрастный, шофер, конечно, начнет вилять и скажет, что вез тогда парагвайца, который был слегка похож на обвиняемого. Но что его беспокоило всерьез, так это скрытая угроза Гамбоа. Рамиро не верил, отказывался верить, что его будут пытать, но все-таки ежеминутно помнил, что он находится в Чако, в Аргентине семьдесят седьмого года, и что если он от чего-то и был свободен начисто, так это от гарантии прав гражданина. «Это вам не Франция, доктор», — сказал ему Гамбоа.

Все это Рамиро прекрасно знал и, несмотря ни на что, вернулся. Причин тут было много, но главными были — необъяснимая тоска по родине, которая жила в нем все восемь лет, и желание стать профессором в Северо-восточном университете. А может Рамиро понимал, что с его «куррикулум витэ»[8] ему не трудно будет заняться высокой политикой. Тут Гамбоа попал в десятку, ничего не скажешь, хотелось это Рамиро признавать или нет, но все надежды Рамиро на быструю карьеру и высокое место в обществе рушились теперь из-за этой истории. Ясно одно, думал Рамиро, ему ни в коем случае нельзя поддаться Гамбоа. Он похвалил себя за это. Любое обещание такого человека было подозрительно, не вызывало доверия.

Камера была ужасна. Узкая, с влажным цементным полом. Он подумал даже, что это моча, так сильно воняло аммиаком. Но выбора не было, пришлось сесть в уголке, который, как ему показалось, был посуше. Потолок в камере был очень высокий. Окон не было, и только тонкий луч света пробивался через глазок в дверях. Тяжелый полумрак окружал Рамиро, и хотя, когда он спускался вниз, показалось, что в подвале прохладно, он потом сразу почувствовал, как жара стала плотной и липкой. Несмотря на усталость, заснуть будет трудно. Это была вторая ночь напряженного ожидания и постоянной слежки.

Вдруг на него обрушилась мелодия «чамаме»[9]. Похоже, что это радио за стеной, включенное на самую большую мощность. Визжал расстроенный аккордеон, и дуэт пел о любви, затерявшейся среди пальм и песков. Рамиро передернуло — он ненавидел себя за то, что с ним случилось. Он не сумел быть холодным, осторожным. Почему он не смог сдержать себя? Как случилось, что вожделение превратило его в насильника и убийцу? В бешенстве он ударил кулаком по стене и услышал в ответ лишь глухой звук, а костяшки на руке больно заныли. «Да потому что она так красива, черт побери, дьявольски красива!» — выругался он, думая об Арасели. Неужели же такой человек, как он, может сойти с ума из-за девчонки? Но что поделаешь, если эта пигалица — какой-то дьявол во плоти, настоящий Мефистофель, который хочет поломать ему жизнь. Он улыбнулся в темноте, но улыбка была печальной.

Радио, так долго крутившее «чамаме», «Расгидос доблес» и коммерческую трескотню, вдруг замолкло. В наступившей тишине Рамиро почудился тихий стон. Потом радио включили опять, теперь оно надрывалось песенкой Чарли Гарсиа об одиночестве. Он услышал, как грязно выругался заключенный в соседней камере, голос был мерзкий и гнусавый.

В какой-то момент, несмотря на музыку, жару и сырость, он уснул. Разбудил его голос инспектора Альмирона, который он услышал в коридоре.

Рамиро не знал, сколько часов он проспал, но ему казалось, что мало: вокруг него была та же темнота. В камере терялось ощущение времени, он так устал, как будто работал всю ночь. Отчасти так оно и было.

— Что такое? — спросил он.

— Подойдите ближе.

Рамиро встал. Ноги у него затекли, болели кости, он казался себе мокрым, липким, грязным. Было очень жарко. Он подошел к дверям.

— В чем дело?

— Сейчас вас освободят. Но перед этим я хочу вам кое-что сказать.

— Освободят? Вы передумали? Или, может, нашли убийцу?

— Не ерничайте: убийца — вы. Я совершенно не сомневаюсь в этом и, кажется, знаю, почему вы это сделали. — Альмирон засмеялся, открывая дверь камеры. — И даже, признаться, вам завидую. Отчасти.

Рамиро насторожился, вышел и сощурился от света. К такой-то матери, сказал он себе, опять все по новой. Опять этот проклятый страх, который все не отпускает его с тех пор, как началась эта история. На дворе было совсем светло. Он спросил, который час. Альмирон ответил, что уже половина восьмого, и поинтересовался, как он себя чувствует.

— Дерьмово. Еще это проклятое радио всю ночь.

— Что делать, у наших молодцов было много работы.

Рамиро попросился в уборную. Альмирон повел его в самый конец коридора и ждал под дверью, пока Рамиро оправлялся, мыл лицо и руки и приглаживал волосы. Когда он вышел, Альмирон с улыбкой предложил ему сигарету.

— Чему вы смеетесь?

— Вы удивительный человек, доктор.

Он сказал это весело, Рамиро показалось, что, кроме иронии, в его словах звучало искреннее восхищение.

— Почему?

— Вы говорили, ваша мать может засвидетельствовать, что позавчера вы вернулись домой в четыре часа утра, не так ли?

Рамиро напрягся; холодок пробежал по позвоночнику.

— Так и было, — произнес он медленно, осторожно.

— Однако сеньорита Теннембаум утверждает, что в ту ночь, когда было совершено убийство, вы были у нее, в ее постели.

Рамиро открыл рот и застыл. Посмотрел на Альмирона, но не увидел его, чувствуя, что не может произнести ни слова, у него челюсть словно отвалилась.

— Поэтому я и сказал, что завидую вам, че, — развязно и насмешливо произнес Альмирон. — Нет, в самом деле, удивительный тип. Но по мне, ваше положение все так же незавидно.

Он снова помрачнел, и глаза стали как лед.

— Однако… — встрепенулся Рамиро, чувствуя подвох. — Полицейский патруль, который нас остановил, подтвердил, что видел нас с Теннембаумом в три с лишним часа утра.

— Правильно. Но Арасели говорит, что вы вернулись в ее комнату и что вместе с ней видели, как Теннембаум уезжал на «форде» совершенно пьяным. Конечно, мы не верим ни одному ее слову, но это все-таки заявление свидетеля, и оно спасает вас на какое-то время.

— На какое-то время?

— Конечно, — холодно, словно пророча гибель, сказал Альмирон, — потому что я подозреваю, что мы с вами еще увидимся. Выходите.

В караулке ему вернули его вещи, которые он машинально взял. Уже в дверях он на секунду встретился взглядом с Альмироном. Казалось, что холодные глаза полицейского хотят предупредить его; все еще впереди. Рамиро чуть не сказал ему: хватит, он истощен.

В приемной, в коридоре на длинных деревянных скамейках сидели, прислонившись к стене, его мать и Кармен, молчаливые, заплаканные, во всем черном. Рядом с ними, беззаботно скрестив ноги, курил Хаиме Бертолуччи, знакомый адвокат, его бывший одноклассник, легкий костюм а-ля принц Уэльский придавал ему важный вид. У окна на улицу в обтягивающих джинсах и зеленой кофточке до пупка с короткими рукавами, которая подчеркивала ее юные формы, стояла Арасели и, скрестив руки ниже пояса, следила своим томным взглядом за входом в караулку.

Девочка будто проснулась, когда увидела Рамиро. Она подбежала к нему, бросилась на шею и стала осыпать поцелуями, повторяя: «Мой любимый, мой любимый».

Рамиро весь сжался от стыда. Кармен начала истерически рыдать, сморкаясь в платочек, а Хаиме вскочил, будто его подбросило пружиной. Мать подошла, качая головой.

— Что ты наделал, Рамиро! — сказала она горестно.

В это время Арасели, оторвавшись от него, взяла его под руку и заговорила громко и уверенно:

— Я сказала им всю правду, мой любимый, сказала, что ты всю ночь был со мной и что мы любим друг друга.

Рамиро проглотил слюну и глубоко вздохнул. Выходя, он почувствовал, что Альмирон издалека смотрит на него, и он вспомнил или услышал отдаленный звук «чамаме».

Рамиро весь день провел в постели. Шум вентилятора успокаивал, создавал иллюзию благополучия. Дремота одолевала его. Рамиро засыпал, просыпался от кошмаров, засыпал опять. Он не встал к обеду. Потом пробуждался в полчетвертого, в пять, но всякий раз снова засыпал.

Был уже вечер, когда он наконец очнулся, зажег сигарету и стал смотреть в окно, видя, как медленно угасает день.

Рамиро был подавлен. Пожалуй, на этот раз он выкрутился, но все время вспоминал предупреждение Альмирона: «И все же я вам не завидую». Этот знал, что говорил. Все было против него: во-первых, он был во власти Арасели, которую совсем не любил. Во-вторых, скандал все равно разразился, потому что в утренних газетах — он просмотрел их, прежде чем лечь, — его имя недвусмысленно связывали с возможным убийством Теннембаума. Местные газеты «Эль Территорит» и «Норте» давали обширные материалы по этому поводу. Никогда прежде в Чако не совершали сенсационных преступлений, так что это был бесценный подарок для прессы. Нетрудно было угадать, что его имя будет появляться в газетах еще несколько дней, правда, потом о Рамиро могут начисто забыть. Попробуй докажи потом, что он ни при чем. А что еще придумают Гамбоа и Альмирон, которые только вчера уверяли, что следствие идет по верному пути и не сегодня завтра убийца будет за решеткой? Какого убийцу они покажут журналистам? Ведь они сами во всех интервью заявляли, что это не несчастный случай и, уж конечно, не самоубийство. Сам Рамиро был вне подозрения, но его имя уже замарано. Нет, скандала не избежать. Город Ресистенсия не преминет обсосать этот случай со всех сторон. И даже если Рамиро как-то выпутается из всего этого, его назначение явно срывается. Тем более что он показал Гамбоа и Боскетти свое нежелание сотрудничать с ними и выразил свое возмущение таким предложением. А тот сказал ясно: «Вы приглашены в Университет не только благодаря своим знаниям и своему диплому». Что скажет сегодня журналистам начальник полиции? Что полиция ошиблась? Это было маловероятно. Версию Арасели они вряд ли передадут прессе, потому что девочка была несовершеннолетней и потому что полиция оказывается тогда в глупом положении. Но грозный полковник Гамбоа был способен на любой удар исподтишка.

Рамиро не мог даже сбежать. Разве что вернуться в Париж? Невозможно: у него не было денег. А если бы и были, Гамбоа и Альмирон установили бы за ним слежку и через Федеральную полицию помешали бы оформить визу. Франция ведь не соседняя страна — как Парагвай. Но главное, ясно то, что, пока у них в руках не будет убийцы, — а взять его неоткуда, — они будут держать Рамиро на крючке. Как он сказал: им подвластно все.

А Арасели? Зачем она это сделала? Бешеная девчонка. Мефистофель какой-то. Почему она решила его спасти, придумав такое бесспорное алиби, она ведь знала, что он убил ее отца. Эта девочка — настоящее чудовище. Или безумная. А он в ее власти и боится ее. Конечно же, она все знала, и, хотя она спасла его теперь, доверять ей все равно нельзя. Он попал в ловушку. А может, мстит так за смерть отца и за его надругательство над ней? Все возможно… Как же она будет мстить? Что она может сделать? Убить его? Женить его на себе? Он знал теперь, что Арасели способна на любой, самый непредвиденный поступок. Доктор Фауст пропал…

Она, должно быть, ненавидела его. Да, потому что какая бы она ни была страстная, распутная, ненасытная, она должна была его ненавидеть! Нет, невозможно ненавидеть и совокупляться с ним так свирепо, так дико и отчаянно, как она, требуя того же и от него? Может, она влюбилась? Она ведь сумасшедшая. Он не понимал ее. Это было единственное, что он точно о ней знал. Что-то невероятное: подросток, чересчур развитая девчонка, им же до срока совращенная, держала его в руках. А он… у него не было выхода. Ведь он еще не забыл Дорин. Они были так счастливы, он по крайней мере, пока… Ладно, это совсем другое дело. Теперь же он был в клетке.

Может, Арасели хотела женить его на себе? Вернее, заарканить? Господи, что за вздорная, отвратная мысль! Он еще молод, и, хотя влюбленность в Дорин, в ту прелестную француженку из Венсена, еще не прошла, Рамиро нравилась его холостяцкая жизнь, не говоря о том, что он мог сделать прекрасную карьеру в своей собственной стране, где его уважали и даже восхищались им. Он и не помышлял ни о какой женитьбе, особенно на этой фурии, внушающей ужас. Да, девчонка разжигала его, даже чересчур, она возбуждала его так, что он терял контроль над собой, — какой восторг обладать ею! Он в жизни не знавал еще такой пылкой женщины, но… Ей ведь было только тринадцать лет! Что за дикость! Кроме того, она обещала быть развратницей, он не одолеет ее, она была ненасытна. А ведь это только начало! Черт возьми, сказал он себе, она будет потаскухой, я всю жизнь буду рогоносцем, потому что никто не выдержит такой неестественной жадности. Он, вздыхая, пошевелился в постели. «И буду несчастным рогоносцем».

Нет, он не женится. Точка.

Но спасения у него не было. Наверное, то же чувствует кот, который, вылакав хозяйские сливки, прячется, напуганный, за холодильником.

Положение Рамиро было безвыходным.

В половине девятого вечера Арасели позвонила ему и сказала, что находится в доме одной своей подружки в Ресистенсии и хочет, чтобы он отвез ее в Фонтану. Позже, вспоминая этот разговор, он не мог сказать, что в голосе ее было приказание, однако в тоне звучала железная твердость.

Не нетерпеливость, а именно твердость. Он вовсе не хотел видеть ее сегодня. Но Арасели была неумолима.

В доме находился жених Кристины — толстощекий, очень близорукий парень в очках с металлической оправой, который не посмел отказать, когда Рамиро попросил у него машину. Ему не хотелось опять одалживать у кого-то машину, но делать нечего, он обещал Арасели заехать за ней. «Кретин, идиот», — ругал себя Рамиро, заводя мотор маленького «фиата».

Дом находился менее чем в пятнадцати кварталах, на проспекте Сармьенто. Рамиро два раза коротко просигналил, и Арасели вышла к нему. Она была очень хороша: на ней была джинсовая юбка и рубашка в клетку с расстегнутой пуговицей посреди груди, на ногах кожаные сандалии на низком каблуке. Длинные черные волосы были распущены по плечам и делали ее похожей на шаловливую нетерпеливую девочку.

Когда Рамиро увидел, как она с естественным, не наигранным кокетством идет к машине, он невольно закусил губу. Что ни говори, Арасели была обворожительна, молода, свежа, как клубничка из Коронды.

Как только она закрыла за собой дверцу машины, он тронулся с места. Ничего не спрашивая, поцеловав его в губы очень влажным ртом, она начала рассказывать, что провела весь день у подруги, потому что дома невыносимо:

— Мама плачет и плачет и будет дальше плакать, а мои братья совсем убиты, да и я уже не могла ждать больше, мне не терпелось увидеть тебя, я все звонила, но твоя мама говорила, что ты спишь. Она отвечала сердито, видно, я ей не нравлюсь. — Арасели звонко засмеялась.

Рамиро спросил себя, из чего сделана эта девочка. Он мог дать голову на отсечение, что она не плакала ни одной минуты.

— Арасели, я думаю, нам надо поговорить.

Она посмотрела ему прямо в глаза и села, поджав под себя ноги. Он следил за дорогой и не сразу заметил, что она ест его глазами. Ему даже показалось, что она вдруг стала серьезной.

— О чем?

— Ну, обо всем, что произошло. Было много событий.

— Я совсем не хочу говорить об этом. Не хочу.

— Почему же?

— Не хочу, потому что не хочу.

И включила радио, которое было настроено на бразильскую станцию, передававшую песенку Марии Креузы. Рамиро нахмурил брови, но ничего не сказал. Он вел машину в молчании, и они уже миновали центр города. Она двигалась на своем сиденье в такт песенке.

— Куда тебя отвезти?

— Куда хочешь. Сначала выедем из города.

— В Фонтану?

— Куда хочешь. — И она продолжала раскачиваться, теперь уже в такт песенке, исполняемой Хобимом.

Рамиро переехал дорожный разъезд. Мимо проносились многочисленные ресторанчики, издающие чудесный запах жарившегося мяса и говяжьих внутренностей, кафе для водителей, и вскоре они выехали на шоссе. Ночь была ясная, освещенная полной луной. Рамиро свернул на Макалье, оттуда они проедут через Порт-Тироль и через какие-нибудь полчаса приедут в Фонтану.

После того как они свернули с шоссе номер 16, Арасели попросила его остановиться. Рамиро почувствовал, что у него напряглись мускулы на шее.

— Нет, девочка, сегодня нет, э! Перестань-ка…

Он не затормозил и продолжал ехать с той же скоростью.

— Я хочу, — сказала она голосом маленькой девочки, потерявшейся среди толпы в аэропорту. — Я хочу сейчас.

Ее дыхание стало прерывистым, хриплым. Рамиро сказал себе, что это невозможно, что она ненасытна. «У нее бешенство матки, что ли, и это я в ней разбудил, не может быть, она меня всего высосет, я не хочу», — бормотал он что-то и весь вдруг задрожал от возбуждения, когда почувствовал ее руку на своей ноге.

— Только не сегодня, умоляю тебя, я очень устал, — сказал он, снимая ее руку, стараясь держать машину под контролем. — Я не сплю уже две ночи.

— Ты проспал сегодня весь день, — бросила она голосом обиженной девочки, будто у нее сломали любимую куклу.

— Все равно я устал. Арасели, пожалуйста, пойми.

И они умолкли, а он продолжал вести машину, наблюдая за девочкой уголком глаза, и ему показалось, что она надула губы, как будто вот-вот заплачет. Глаза ее блестели.

— Не сердись и пойми меня, я очень устал… — сказал он.

На самом деле ему было страшно. Поведение этой девчушки совершенно непредсказуемо. Он ужаснулся, поняв вдруг, в чьих он руках: сколько будет гореть ее желание, ради которого она вытащила его из полиции? Сколько времени сможет он вести эту игру с девчонкой, которая возбуждала его до такой степени, что он терял самообладание? И сможет ли он справиться с ней.

Арасели не то застонала, не то сглотнула слюну — он не разобрал.

Она дышала взволнованно, прерывисто; потом положила руку на его пенис, который мгновенно затвердел. Рамиро был в ужасе. Он тоже был разгорячен, как та луна, которая опять сверкала, отражаясь на дороге. Он снова хотел сбросить ее руку, но Арасели кинулась на него и начала целовать в шею, стонать ему в ухо, слюнявя его, этакий новый Катон, произносящий свое «Carthaginem esse delendam»[10], но Карфагеном был он, Рамиро, и он не мог остановить ее, а так он, черт побери, и впрямь будет разрушен. Он остановился на обочине, потому что «фиатик» начал выводить зигзаги и Рамиро был уже не в состоянии следить за рулем.

Пока он старался вырваться из объятий Арасели, она протянула руку, потушила фары и повернула ключ, чтобы выключить мотор. Потом она начала посапывать, как кошка в брачный период, приговаривая:

— Возьми меня, возьми меня, любимый. — Она рванула в неистовстве застежку на его брюках и схватила его пенис одной рукой, в то время как другой поднимала себе юбку. И Рамиро снова увидел в нежном свете луны, который проникал в машину, ее матовые ноги, покрытые блестящим пушком, и маленькие белые трусики, из которых выбивались волосики. И он понял тогда, что сопротивляться выше его сил, что он превратился в марионетку. Он грязно выругался, когда она в возбуждении укусила его за плоть, схватил ее за волосы и, приподняв на высоту своего лица, начал целовать, чувствуя ярость и неистовство, понимая, что снова стал зверем; он прилег на сиденье, резко подвинул девчонку, которая сидела на нем верхом, сдергивая одним рывком с нее трусы. Он проник в нее грубо, как насильник, а она дико закричала и сразу стала плакать, как звереныш, от наслаждения и похоти. Они неуклюже обнимались, с силой толкая друг друга, чтобы разжечься сильнее, и машина качалась вместе с ними. И так они продолжали неистово, пока не достигли бешеного, почти животного оргазма.

И «Фиат-600» перестал качаться.

Шумно прошел грузовик с прицепом, нагруженный стволами кебрачо, и земля будто задрожала. Рамиро почувствовал, что в это мгновение он проснулся. Арасели лежала на нем, и ее губы касались его шеи, но уже не целовали ее. Ее густые волосы пахли лимонным шампунем. Они оба вспотели, он видел ее трусики, болтавшиеся на одной ноге. Видно, они порвались. Они долго лежали так, потом Рамиро стал вглядываться в ночь, раскинувшуюся за стеклом машины. Его дыхание становилось все спокойнее, но он чувствовал себя еще более погано, чем днем.

Хотелось курить. Он попытался отодвинуть от себя девочку, чтобы поискать сигареты, лежавшие в пепельнице машины. Но как только он пошевелился, она нервно прижалась к нему, приговаривая «нет, нет», и опять начала лизать ему шею и мерно, чувственно раскачивать бедрами. Рамиро нахмурился и спросил себя, что ей еще нужно. Он не хотел продолжать. Он просто не мог больше. Или хотел и мог, но не решался. Это был страх. Обыкновенный страх, прикрытый игрою слов.

Только для того чтобы остановить ее, он сказал ей то, что так хотел и боялся сказать:

— Арасели, ты думаешь, это я убил твоего папу, а?

— Я не хочу об этом говорить, — прошептала она чуть слышно своим детским голоском. — Я хочу еще, я вся горю… Еще, еще. — И она продолжала ритмично покачивать бедрами из стороны в сторону. Это сопровождалось припадками дрожи, приступами спазм. Как озноб. Рамиро был изнурен и не понимал, что еще он может делать. Совсем опустошенный, он чувствовал, однако, что член его опять поднимается, отвечая на движения этой пылкой, огненной девочки.

— Нам нужно поговорить, — сказал он жалобно.

— Дерьмо! — подскочила она, приподнимая верхнюю часть тела, но не разжимая ног. Она начала бить его кулаками в грудь, одновременно извиваясь и подпрыгивая на нем. — Я хочу еще, еще!

Рамиро схватил ее за кисти рук и отодвинул от себя. Он откинул ее с силой на другое сиденье и прижал к дверце. Но она ухватилась одной рукой за спинку сиденья, а другой за внешнее зеркало и снова выпрямилась. Он заметил вдруг, что глаза ее вылезли из орбит, а изо рта течет струйка крови. В молчании, тяжело дыша, они боролись, пока наконец она, оказавшись сильнее, чем он думал, не бросилась на него, сорвала с него рубаху, схватила губами его сосок и сильно прикусила. Он почувствовал острую боль и впал в бешенство. Рамиро свирепо стукнул ее кулаком по затылку, так что она отпустила его. И вот тогда он схватил ее за горло и начал душить.

Он сдавливал горло изо всех сил и в то же время понимал, что он сошел с ума, что его прижали к стенке, он сошел с ума, сошел с ума, его жизнь кончена, он убийца. И он сдавил еще сильнее от ненависти к ней, потому что не мог уступать каждый раз, когда ей хотелось этого… и, он знал, так будет всю жизнь, ему было страшно, он был в панике, и все потеряло смысл в эту минуту. И пока он думал об этом и продолжал сжимать горло Арасели, он разрыдался.

И он увидел луну или ее отражение, которое вновь заиграло на коже Арасели, та в отчаянии открыла глаза и сдавила руками его кисти, царапая его, впиваясь в него ногтями до крови, но это не помешало ему продолжать свое дело. Он все давил и давил, ее лицо уже посинело, у нее начались конвульсии, из груди вырывались глухие гортанные звуки, они были все глуше, как будто шли из самого нутра, и вдруг стихли.

Она больше не сопротивлялась.

Но Рамиро, с прерывающимся дыханием, плачущий, разъяренный собственной жестокостью, не мог разжать пальцы и душил, душил.

Он не знал, сколько времени провел он так, ни на секунду не ослабляя хватку уже после того, как Арасели совсем обмякла, с переломанными шейными позвонками, свернутыми на сторону, как гвоздика на сломанном стебельке. Долго еще, весь потный, измученный жарой, всхлипывая почти беззвучно, он тупо наблюдал за движением луны. Луна целиком осветила тело Арасели, ее посиневшее лицо. Наконец-то созрела полная луна, жаркая декабрьская луна, огненная, кипящая луна Чако.

И он ужаснулся от отчаяния, почувствовав, что снова возбужден, что его пенис опять отвердел, так же как и его сердце. Как кусок гранита.

Он смотрел на эту жаркую луну и чувствовал, как изливается его семя.

Рамиро вышел из машины, притушив внутренний свет. Затем открыл правую дверцу и вытащил тело Арасели. Держа ее за кисти рук, он протащил ее вдоль обочины и бросил под столбом забора, огораживающего хлопковое поле.

Вернувшись в «фиат», он завел мотор и развернул машину, чтобы вернуться в Ресистенсию. Нажал на газ, и машина понеслась со скоростью сто километров в час. В половине двенадцатого ночи он въехал в город.

Он позвонил домой из автомата и попросил Кристину, чтобы она с женихом заехала за ним в «Ла Лигурию», что прямо против армейских казарм, потому что «фиат» испортился. Это был противоположный конец Ресистенсии, по дороге на Корриентес. Потом он зажег сигарету, подождал несколько минут, стараясь не думать, и поехал домой.

В доме было темно. Мать окликнула его из своей спальни. Он сказал, чтобы она не беспокоилась, машина уже в порядке. Потом смыл с себя кровь, переменил рубашку и брюки, нашел свои документы, перекинул через руку легкий пиджак из полотняной материи, собрал все деньги, какие нашел, включая и те пятьсот долларов, что не успел разменять.

Рамиро вернулся в машину и, заводя мотор, спросил себя, неужто это все наяву. Машина несколько минут не заводилась, наконец она тронулась с места, и он разразился проклятиями.

На выезде из города он заправился, купил еще канистру с бензином, проверил давление в шинах и помчался в Формосу. Вот теперь уже точно к рассвету он будет в Парагвае.

Рамиро закрыл глаза и отошел от окна. Не было смысла продолжать этот странный побег. Куда он сможет убежать? В любую минуту за ним могут прийти, и единственное, что ему осталось сейчас, — это думать. Думать и вспоминать. И ни о чем не сожалеть. Да и о чем он мог сожалеть? О том, что все потеряно? Он получил закладную на свою жизнь, а долги надо выплачивать. Он понял это еще в Париже, когда только начинал изучать право. Ах, Париж, красивый и сверкающий, твоя размеренная и робкая Сена, и эти набережные, лодки и мудрые рыбаки с трубками в зубах. Прогресс, развитое общество, экология, чистота и невозможно холодные люди. «Ах, Париж, ты с твоими куполами и черепичными крышами, ты перекочевал из наших грез прямо на открытки. Париж, ты так не похож на этот промозглый город, который я вижу теперь из окон восьмого этажа отеля «Гуарани». Это типичный город слаборазвитой страны, грязный, но гордящийся своими колониальными сокровищами, этим желтым и разболтанным трамваем, который спускался вниз по улице и терялся среди крыш домов, пожалуй, прошлого века».

И туда, дальше — река, которую скорее угадываешь, чем видишь. Настоящая, большая река — Парагвай. Почти как Парана. О эти жестокие реки, большие, широкие, полноводные, они несут смерть, разливаясь, как горячая ярость этих земель. Черт возьми, не хватает только меланхолии, теперь, когда ты навечно превратился в изгнанника. Нет, нельзя думать. А все жара, жара, которая насылает смерть, облекает ее в различные формы. Жара кипит внутри тебя и незаметно подчиняет тебя себе… Но она рождает смерть, эта древняя-древняя жара, всегда обновляющаяся, как большие реки. Это проклятие.

Он сел на постель, выпил глоток кока-колы — одна вода, лед уже почти растаял. Жара становилась нестерпимой, но кондиционер не подавал признаков жизни — еще одно проявление слаборазвитого мира. Черт с ним. Надо ждать. Рамиро даже перестал бояться. Он видел себя в зеркале против кровати, полуголого, без рубашки, с синяком на шее — воспоминание о страсти Арасели, ее укус, ее поцелуй… Синяк, свидетель того, что произошло, того, что сделал Рамиро. Но он недолговечен, подумал Рамиро, это проходит, через несколько дней исчезнут все следы; но не пройдет то, другое, что внутри — это останется навсегда. Тоску не припудришь, потому что она не оставляет синяков.

«Господи, почему я не могу умереть! Пусть появится, что ли, Катоблепас, это чудовище, придуманное Борхесом, — стоит человеку посмотреть ему в глаза, как он умрет. Если бы пришло это чудовище и посмотрело мне в глаза! Я бы сказал ему: «Привет, Катоблепас!» — и посмотрел бы на него… Конечно, посмотрел бы. Теперь уже все равно».

И это было бы лучше, чем попасться в руки тех, кого он ждет. С минуты на минуту подъедет полицейский патруль парагвайцев, удостоверит его личность и выдаст его аргентинским коллегам. Рамиро помнил взгляд инспектора Альмирона, суливший им скорую встречу. Да, наверное, Альмирон будет встречать его по ту сторону реки, в Клоринде, когда парагвайцы передадут его. Обыкновенная формальность. А он лишь вещь, товар.

Но почему, черт возьми, они так запаздывают? Прошло уже два дня. Чего они ждут?

Нет, они вот-вот нагрянут. Он может лишь думать и вспоминать. Ждать. Он все это заслужил. Со смертью и с жестокостью не играют. Это было ослепление, сумасшествие, виной которому была его страсть к той девушке, имени которой он никогда не произнесет. Никогда больше? Да, мать твою, никогда больше.

Рамиро подумал, что можно бы спуститься, пройтись, перекусить. Но не решился. Он стал прохаживаться по комнате. Возможно, он сумел бы убежать, и почему он, дурак, не делает этого? Нет, ерунда. Все может запутаться еще больше. «Куда же больше?» — спросил он себя в зеркале. «Вот увидишь», — как будто отвечало ему отражение.

— Не понимаю, не понимаю, — повторил он громко, — я сойду с ума. Почему они не едут за мной, черт побери?!

Он подошел к кровати, закурил и прилег. Понять, для начала понять. Понять, как случилось, что его жизнь разбилась за какие-то три ночи, наполненные раскаленным воздухом. Ах, черт побери, зачем только он вернулся в Чако? В Чако, на эту горячую землю, в тропики, в сельву, в заросли, населенные возбужденными людьми. Как она. Та, у которой теперь нет имени, и эта жара, и луна. Плохая компания, сказал он себе. Он выпил глоток кока-колы и подумал о Паоло и Франческе и о грехе блуда, и о вреде, нанесенном ближнему своему. «Но я не ближний, я преступник, я осужден уже», — пробормотал он и подумал, что место его во втором круге ада вместе с Семирамидой, Дидоной, Клеопатрой и Еленой Троянской. И вспомнил он изящное исследование писателя Марко Деневи: Паоло — это воображала и дурак; Франческа, хотя и да Римини, но на деле — сластолюбивая лентяйка, а Джованни, чудовище на башне, — нежный влюбленный. Рамиро сам был до некоторой степени влюбленным Джованни. Но влюбленным в смерть. И потому достоин того, чтобы перейти из круга второго прямо в седьмой, где распоряжаются Минотавр и Герион.

Ну почему за ним не идут? Это все происки сукина сына Альмирона. Переход из круга второго в седьмой задерживается. Еще долго ждать, очень долго, потому что он был молод и жил на ничейной земле. Парагвай был ничьей землей, и город Асунсьон, и этот отель, и Чако, и вся Аргентина. Ничья земля: там, где рано еще умирать и поздно уже любить. Вот оно, его наказание.

Не важно, что его пропустят через «машину»… Всех допросов, пыток все равно будет мало. Не будет наказанием ни скандал, ни общественное мнение, озлобление этих тупиц и ничтожеств, которые будут проклинать его до появления другой жареной истории, а потом забудут и совсем переменят тему, отупев от жары. А с осени начнут готовиться к новым жатвам. Потом — сбор хлопка, надежды его земли. А военные все будут оставаться у власти, и такие, как Гамбоа, будут распоряжаться всей страной. Но и этого мало. И ни кровавое озеро Круга седьмого, ни стрелы Кентавра всякий раз, когда захочешь выпрямиться, не будут самым страшным наказанием. Карой будет то, что он еще молод и жив и не сможет ни умереть, ни любить на этой ничейной земле.

Зазвонил телефон, и он вскочил с постели. Наконец-то за ним пришли. Он снял трубку. Это был портье.

— Сеньор, вас спрашивает какая-то сеньорита.

Рамиро сжал трубку, сдерживая дыхание. Он посмотрел в окно, отрицательно качая головой. Потом взглянул на Библию, лежащую на ночном столике, и подумал о Боге. Но Бога у него не было. Его вообще не было. Отныне у него было только воспоминание о горячей луне в Чако, отражавшейся в маленьком кусочке кожи, самой соблазнительной кожи, какую он когда-либо знал.

— Что вы сказали?

— Сеньор, вас спрашивает сеньорита, почти девочка!