JACKAL

The Secret Wars of Carlos the Jackal

Воскресным вечером 30 декабря 1973 года было настолько холодно, что шагавшему черев Сент-Джон-Вуд высокому, плотно сложенному мужчине пришлось замотать нижнюю часть лица толстым шерстяным шарфом, не говоря уже о меховом капюшоне зеленой армейской парки, натянутом на голову. В кармане парки лежала итальянская 9-миллиметровая “беретта”.

Как и на большинстве лондонских улиц, половина фонарей на Куинс Гров не горела в связи с энергетическим кризисом, вызванным эмбарго на арабскую нефть, которое совпало с забастовкой угольщиков. Правительство Хита обратилось к гражданам с просьбой о более экономном расходовании угля, электричества и бензина. Промышленность была переведена на трехдневную неделю. В то утро сама королева подала всем пример экономии, отказавшись от своего обычного кортежа и отправившись в приходскую церковь Сэндрингхэма в микроавтобусе — только для того, чтобы встретить там принца Чарльза, явившегося со своей подругой леди Джейн Уэлсли и собравшего рекордную со времен войны толпу в 10 000 человек, практически все из которых прибыли на машинах.

Мужчина свернул с широкого, усыпанного листьями тротуара, распахнул, кованые ворота с номером 48 и двинулся по мощеной дорожке к портику особняка в псевдогеоргианском стиле. По бокам от входа располагались две величественные колонны, увенчанные мраморным фризом с изображением изящно возлежащей лани. Дом принадлежал Джозефу Эдварду Зифу, президенту компании “Маркс и Спенсер”. Будучи почетным вице-президентом Британской сионистской федерации, Зиф помог собрать миллионы фунтов стерлингов для нужд Израиля. Как и остальные крупные еврейские бизнесмены Лондона, он был предупрежден Скотленд-Ярдом о возможности получения мин-ловушек, рассылаемых по почте палестинскими террористами.

Мануэль Перлойра, молодой дворецкий из Португалии, открывший дверь, увидел перед собой смуглого незнакомца, на вид лет двадцати с небольшим, который целился в него из пистолета. “Отведи меня к Зифу”, — тихим голосом распорядился незнакомец. Он говорил с сильным акцентом, но дворецкий не смог определить его происхождения. Перлойра с приставленным к его спине дулом пистолета поднялся по лестнице, которая вела в спальню. Незнакомец не проявил никакого интереса к картинам Гейнсборо, Тьеполо и Уорхола, висевшим на стенах. Вторая жена Зифа, Лоис, урожденная американка, увидела с площадки первого этажа, как вооруженный мужчина подталкивает пистолетом дворецкого вверх по лестнице. Она бросилась в свою спальню, закрыла за собой дверь и позвонила в полицию. Ее звонок был зарегистрирован в две минуты восьмого.

На поиски Зифа ушло немного времени. Шестидесяти-восьмилетний хозяин особняка, суровое выражение лица которого смягчалось круглыми очками, придававшими ему некоторое сходство с совой, приводил себя в порядок в ванной комнате перед ужином. Он услышал голос дворецкого и открыл дверь. Перед ним возникла рука в кожаной перчатке, сжимавшая пистолет, и он отолбенел, не веря собственным глазам. Дуло тряслось, как перепуганный кролик. Пуля, выпущенная с расстояния метра, попала Зифу в лицо, и он упал на пол. Продолжая стоять в дверях ванной, незнакомец опустил руку и, прицелившись в бесчувственного Зифа, попытался выстрелить еще раз, но пистолет заклинило. В четыре минуты восьмого — через две минуты после отчаянного звонка жены Зифа — к дому подъехала полиция. Но преступник исчез, так и не узнав, чем завершилось его предприятие. Никто не видел, куда он побежал.

Смерть прошла от Зифа на расстоянии нескольких миллиметров, но он выжил. Пуля прошла сквозь верхнюю губу, но была остановлена исключительно крепкими передними зубами, и, вместо того, чтобы попасть в яремную вену, застряла в челюсти. Он не захлебнулся в собственной крови лишь потому, что жена перевернула его на живот. Хирурги, прооперировавшие его в тот же вечер, извлекли не только пулю, но и осколки кости. Когда Зиф достаточно поправился, чтобы начать говорить, он сказал: “Дверь в ванную комнату отворилась, я увидел пистолет и больше ничего. Следующее, что я помню, что нахожусь в больнице”.

Для начинающего убийцы это было не слишком удачным крещением. Однако новичок продемонстрировал смелость, присутствие духа и смог скрыться незамеченным. Имя будущего убийцы было Ильич Рамирес Санчес. Так Шакал совершил свой первый шаг на пути террора.

Никто не спорил относительно того, какую фамилию будет носить мальчик, родившийся в клинике Розетта в Каракасе в 5 часов утра 12 октября 1949 года. Как и принято в испаноязычных странах, он унаследовал фамилии обоих родителей — отца-марксиста и католички-матери: Рамирес и Санчес. Камнем преткновения стало имя ребенка.

Эльба Мария Санчес умоляла разрешить ей дать ее первенцу христианское имя, но ее муж был непреклонен. “Величайшим человеком в истории человечества, — повторял он, — является Владимир Ильич Ульянов, более известный как Ленин. Вся история человечества делится на два периода — до и после Ленина. По сравнению с ним Христос был заурядным обывателем”.^{1}

Таким образом Хосе Альтаграсиа Рамирес Навас пресек все возражения своей жены и, не обратив никакого внимания на высоко поднятые брови регистратора, одним росчерком пера заплатил личную дань уважения отцу большевистской революции. Впоследствии он приходил в ярость от клички, под которой прославился его сын. “Почему его называют Шакалом? Его зовут Ильич. Это достойное, славное имя, имя настоящего революционера”.^{2} Так с первых минут жизни Ильич Рамирес Санчес стал воплощением революционных идеалов своего отца, хоть они и были выражены пока только в данном ему имени.

Венесуэла, относящаяся как к Карибскому бассейну, так и к Южной Америке, была названа “благословенной землей” Колумбом, открывшим ее во время своего третьего путешествия в Новый Свет в 1498 году. Однако последующая история не оправдала этого названия, так как испанские завоеватели вырезали коренное население или превратили его в рабов. В начале XIX века по меньшей мере 150 000 венесуэльцев погибли во время войн за независимость, и местные революционеры устремились дальше, возглавив освободительные движения по всей Южной Америке. Разоренное и обескровленное борьбой молодое государство с трудом выбиралось из хаоса переворотов и гражданских войн. И наконец, по прошествии многолетнего упадка открытие залежей нефти в начале XX века изменило положение страны.

Как и четверо диктаторов, правивших Венесуэлой в первой половине столетия, Ильич Рамирес Санчес родился в западном штате Тачира, население которого отличалось агрессивным упрямством и фанатичной религиозностью. Словно сами Анды, проходящие через эту небольшую провинцию, стали становым хребтом для нравов местного населения. Уроженцы

Тачиры (и других провинций, лежащих в районе Анд) славились также еще одной странной физической особенностью — головы у них не закруглялись от макушки к затылку, а были резко скошены, поэтому остальные венесуэльцы шутили, что причиной этого являлись подзатыльники, которыми матери награждали здесь своих младенцев. Столица штата, Сан-Кристобаль, удобно расположен на широком плато, находящемся на 900 метров выше уровня моря, всего в нескольких сотнях километров от того места, где Анды уходят в глубь Карибско-го моря. Архитектура кафедрального собора и дворцов несет на себе отпечаток колониального стиля испанцев, которые и основали город.

Рамирес Навас отличался непоколебимыми убеждениями неофита. В детстве он ощутил религиозное призвание и поступил в семинарию Святого Фомы Аквинского, находившуюся под покровительством французского ордена эвдистов. Затем он резко порвал с церковью и уже в подростковом возрасте объявил себя атеистом.

“Три года я учился на священника, и мне потребовалось сжевать 1800 просвирок, чтобы понять в свои шестнадцать лет, что все это ложь”, — вспоминал уже в зрелом возрасте Рамирес Навас, превратившийся в легкого, подвижного мужчину с глубоко посаженными глазами и жесткими волосами.^{3}Семинарский недоучка забросил свои богословские учебники, собрал вещички и в начале 1930-х годов вернулся домой в городок Мичелена в Тачире. Тут его поджидало еще одно столкновение с властями, на этот раз не с церковными, а гражданскими: он был выслан из Тачиры за укрывательство преступника. Власти сочли его коммунистом несмотря на его возражения: “Я даже не знал тогда, что это означает”.^{4}

Однако он довольно скоро это выяснил. Порвав со своим духовным призванием, юный Рамирес Навас пересек расположенную поблизости границу с Колумбией и поступил на юридический факультет Свободного университета в Боготе. Знакомство с трудами Маркса и Ленина, подкрепленное его личными впечатлениями о жестокости венесуэльского режима, разожгло его бунтарский дух. Он сблизился с двумя выдающимися представителями левого движения, жившими в Боготе, — колумбийцем Джорджем Элиезером Гаэтаном, который стал его другом, и эмигрантом Густаво Мачадо, лидером запрещенной коммунистической партии Венесуэлы. К тому моменту, когда Рамирес завершил свое образование в Центральном университете Каракаса и начал свою профессиональную деятельность в Тачире, куда ему позволили вернуться, он уже превратился из растерянного несостоявшегося священника в убежденного марксиста-ленинца.

Середина 1930-х была эпохой разброда для левого движения в Венесуэле, поскольку первые три десятилетия века страной правил тиран генерал Хуан Винсент Гомес — недоверчивый скотовод, похожий на Сталина. Его диктатура уничтожала в зародыше любую оппозицию с помощью умелой тайной полиции, а также амбициозной программы по строительству новых дорог и созданию средств коммуникаций. И та, и другая гарантировали ему, что вне его ведома даже упорные агитаторы из его родной провинции Тачира не смогут собрать достаточные силы для противодействия. Типичный латиноамериканский деспот с великолепными ухоженными усами и отец более чем сотни отпрысков (притом что генерал никогда не был женат), Гомес был настолько осмотрителен, что запретил жителям Каракаса основать Ротарианский клуб, опасаясь, что тот может стать политической силой. Его аппарат подавления был настолько действенным, что Гомес лишился власти лишь в 1935 году, да и то только потому, что тихо скончался в возрасте 79 лет.

Эйфория, последовавшая за смертью генерала, вовлекла Рамиреса Наваса в большую политику: так он стал одним из основателей Демократического действия — новой партии, лидером которой был откровенный идеалист Ромуло Бетанкур. Однако юного адвоката ждало еще одно разочарование: когда партия пришла к власти после широкомасштабной революции 1945 года, он убедился в том, что разница между его друзьями и их предшественниками не столь уж велика. Своего мнения он не скрывал, а потому на короткое время даже попал за решетку за свою откровенность. После освобождения он примкнул к просоветской коммунистической партии, подвергавшейся гонениям со стороны разных правящих режимов и потому скрывавшейся в подполье вплоть до начала 1940-х годов. Несмотря на всю свою идеологическую пристрастность Рамирес Навас не одобрял партаппаратчиков. С его точки зрения, они были слишком консервативны, поэтому он так никогда и не стал членом партии, что еще раз говорит о его независимости.

Впрочем, его взгляды не помешали ему поддерживать власть, отдававшую приоритет частной собственности и капитализму. Он стал успешным адвокатом и прочно обосновался в Сан-Кристобале. Говорят, противоположности притягиваются друг к другу, поэтому женщина, в которую влюбился Рамирес Навас и на которой он женился в 1948 году, была столь же убежденной католичкой, как он сам атеистом. Религиозные чувства прелестной черноволосой общительной Эльбы оказались гораздо более стойкими, и она так никогда и не смирилась ни с нетерпимостью своего мужа к ее вере, ни с его неверностью. Она тоже была энергичной и сильной личностью, но битву за имя своего первенца она проиграла.

Через год, когда в результате очередного переворота власть снова была захвачена военной диктатурой, по словам Рамиреса Наваса, его старшему сыну пришлось поплатиться за революционную страсть отца и за навязанное ему при рождении ленинское имя. Речь не шла о том, чтобы Ильич повторял путь своего отца, теряя годы на жестких церковных скамьях и препарируя Библию. Марксистские доктрины, которые Рамирес Навас открыл для себя в студенческие годы, были усвоены Ильичом задолго до того, как он достиг половой зрелости. Разоблачение Хрущевым в 1956 году культа личности Сталина, когда Ильичу было семь лет, не оказало на его отца никакого впечатления. Он хвалился тем, что к десятилетнему возрасту его сын уже дважды прочитал книгу Троцкого “Жизнь Ленина”. (Такой книги не существует. Возможно, Рамирес Навас имел в виду книгу Троцкого “Ленин. Заметки для биографа” или сочинение “Сталин” того же автора).

Мальчик был вынужден соответствовать высоким требованиям своих родителей. “Хотя его отец был строгим, он любил свою семью и очень о ней заботился”, — вспоминает Мирейя Гонзалес де Руис, друг Ильича и двух его других братьев — Ленина и Владимира (они родились в Каракасе соответственно в 1951 и 1958 годах), который, как и остальные дети, боялся его строгости. “Однако больше всех Рамирес Навас любил Ильича. Что бы тот ни сделал, он всегда его хвалил. Вне всякого сомнения, Ильич был его любимцем”.^{5} Ни Ленин, ни Владимир не оправдали своих имен, и надежды их отца вывести династию доблестных коммунистов оказались обреченными на неудачу, хотя однажды Рамирес Навас и назвал, смущаясь, своего второго сына Ленина “марксистом-ленинцем, правда, не интересующимся политикой”.^{6}

Рамирес Навас сделал все возможное, чтобы его первенец, обреченный на существование в буржуазной обстановке в силу профессиональных занятий отца, получил максимум представлений о Южноамериканской революции. Снова и снова он повторял Ильичу, что бога нет и человек должен сражаться, чтобы стать сильным. Не было недостатка и в бряцающих оружием революционных предках, на которых должен был равняться юный Ильич, не говоря уже о самом почитаемом во всей Южной Америке герое борьбы за независимость, великом освободителе — Симоне Боливаре, чьи скульптурные изображения украшали почти каждый венесуэльский город, селение или деревню.

Дядя Ильича принимал участие в перевороте, приведшем в 1945 году к свержению президента страны Исайи Медины. Но истинным семейным героем был дедушка Эльбы — врач, превративший группу своих последователей в настоящую армию, которой удалось в 1899 году совершить государственный переворот в Каракасе и несколько лет продержаться у власти. Непобедимый доктор многократно покушался на жизнь губернатора Тачнры, а потом в одиночку принял бой, отважно противостоя правительственным силам, чтобы дать возможность своим товарищам скрыться в Андах. Ильич был в восторге от того, как его прадед, будучи схваченным, под пытками отказался предать своих товарищей. “Несмотря на свою хрупкость, он был физически сильным человеком, — вспоминал позднее Ильич, — который вышел после пыток согбенным стариком. — Но он не назвал ни одного имени. Он пробыл в тюрьме семь лет, и за все это время с него ни разу не снимали тяжелых железных оков даже во время пыток. Жена любила его за силу духа и благородство. Через семь лет его освободили, но его семья лишилась всего”.^{7}

Идейное воспитание старшего сына Эльбы в значительной степени определялось ее собственной родословной, тем не менее такое положение вещей вызывало у нее все больший протест. Физически Ильич Рамирес скорее походил на мать, чем на Рамиреса Наваса: круглое лицо и полные губы, бледное лицо, легко заливавшееся краской, и мягкий высокий голос — все это было наследием Эльбы. Но орлиный нос не оставлял сомнений в том, кто его отец. В отчаянии от того, что вся ее борьба оказалась бесплодной, Эльба горько жаловалась друзьям на нелепые имена, которыми муж наградил ее детей.

Как утверждают друзья семьи, пренебрегая взглядами мужа, она даже втайне окрестила Ильича с помощью местного священника. А когда Рамирес Навас был занят с клиентами или отправлялся в суд, она украдкой водила братьев к мессе. Однако эта подпольная борьба, которую вела Эльба, не возымела успеха. Вспоминая свое детство, Ильич проявляет полное пренебрежение к римско-католической вере точно так же, как это делал его отец: “В течение длительного времени моей религией был не католицизм, а марксизм, который я получил, конечно же, по наследству. Он витал в атмосфере нашего дома. Это было в крови у моих родителей”.^{8}

Ильич не любил рассказывать об Эльбе. “Я был сильно привязан к своей матери. Она смелая и честная женщина”, — это все, что он сказал во время судебного разбирательства.^{9} Он отказался описывать ее или вдаваться в детали ссор, сотрясавших дом; что же касается смелости, которой он восхищался, то она выражалась как в отказе матери подчиняться властному мужу, так и в том, что она смирилась с карьерой, избранной ее старшим сыном. Ильич был более откровенен со своими друзьями, одному из которых он рассказывал, что Эльба была красивой, мягкой, тонко чувствующей женщиной, лишенной какой-либо претенциозности, что она любила природу и общение с другими людьми.^{10} Согласно утверждению другого его приятеля, Эльба была “единственным человеком, которого Ильич по* настоящему любил”. Он был готов на все ради своей матери и неизменно говорил о ней с глубокой нежностью.^{11}

Описывая своего отца, вскормившего его едва ли не с рождения коммунистической идеологией, Ильич говорил, что был “глубоко убежденным человеком, относящимся к своим взглядам чуть ли не с религиозным пиететом”. Любые намеки на то, что адвокат Рамирес Навас был миллионером, приводили Ильича Рамиреса в ярость: “Вы знаете, сколько вранья нагорожено вокруг этого? В нашей семье есть люди и побогаче.

Например, мой дядя, который владеет кофейной плантацией. Он до сих пор живет в Сан-Кристобале. Что же до моего отца, он просто любит жить с комфортом. Вот и все”.^{12} Тем не менее его отец был владельцем сельскохозяйственных угодий, и сам Ильич определил социальный статус своей семьи как мелкобуржуазный. Точно так же Ильича не слишком волновали причины, по которым Рамирес Навас наградил своих отпрысков столь причудливыми именами. “Отец поступил очень глупо, дав своим детям такие дурацкие имена, — утверждал он. — Такие вещи всю жизнь оказывают на детей свое влияние. Мне повезло, а вот с братьями все получилось иначе. Они не стыдились своих имен, но у них возникали из-за них проблемы”.^{13}

Друзья, игравшие с Ильичом и его братьями, не могли не заметить напряженность, существовавшую между их родителями, которая подогревалась внебрачными связями отца и несовместимостью взглядов. Как только появлялся отец, братья становились скованными и теряли всю свою непосредственность, изо всех сил стараясь соответствовать нормам поведения, изложенным в составленном для них кодексе “Социальное, моральное и гражданское формирование личности”. Один из лозунгов отца гласил: “Я всем говорю правду в глаза”.^{14} В присутствии матери дети расслаблялись и становились нежнее.

Для своих лет Ильич был довольно высок, но немного тяжеловат. Прозвище Толстяк доводило его чуть ли не до слез, он заливался краской и начинал пронзительно кричать: “Вы еще обо мне услышите!” В течение какого-то времени Ильич был огражден от подобных насмешек. Успешная карьера дала возможность его отцу нанять частных преподавателей-коммунистов, которые давали Ильичу уроки в комфортабельных домашних условиях. Нельзя сказать, чтобы Ильич стремился к такому затворничеству, более того, оно ему не нравилось, так как возможность поиграть со сверстниками резко сокращалась: “Мы учились дома с частными учителями. Это было ненормально”.^{15}

Среди товарищей по играм Ильич был признанным лидером. “Когда нужно было что-то организовать, этим всегда занимался Ильич. Он был вожаком. Он принимал решения, но ему никогда не была свойственна властность. Просто он был более собранным, умел взять на себя инициативу и установить правила, — вспоминает Эмир Руис, приятель детских лет Ильича. — Его любимой игрой были «казаки-разбойники» — занятие, ставшее позднее главным делом его жизни. Ильич любил играть в «хороших» и «плохих». У нас были пистолеты из пластмассы. В нашей компании Ильич был самым сильным и самым агрессивным”.^{16} Именно Ильич научил своих друзей надевать на кончик стрелы металлический наконечник, чтобы мелкие птички, на которых они охотились, не превращались в месиво. По окончании игр он с Лениным мчался в ванную и выходил оттуда уже аккуратно причесанным и с чистыми ногтями. В его ведении находилось также приготовление бутербродов для детей.

Из-за обострившихся отношений в семье Эльба забрала всех своих сыновей и в конце 1958 года отправилась в длительное путешествие, которое оборвало образование Ильича и повлияло на его академическую успеваемость. Сначала он поступил в протестантскую школу в Кингстоне на Ямайке, затем они переехали в Мексику, потом снова вернулись на Ямайку, а затем в Каракас. Когда Эльба уехала в Боготу с болезненным Владимиром, Ильич остался с отцом и Лениным в Каракасе. Он с трудом приспосабливался к разным странам, школам и друзьям, что отчасти сглаживалось его природной склонностью к языкам, которую он унаследовал от отца.

Годы странствий закончились в 1961 году, когда супруги получили время на размышления. В течение многих лет Эльба в соответствии со своими католическими взглядами противилась разводу, на котором безжалостно настаивал ее муж. Она согласилась выйти замуж за неудавшегося семинариста и убежденного марксиста, но разводиться с ним была не согласна. Наконец она сдалась, и родители развелись, когда Ильич только-только достиг подросткового возраста, впрочем, как это ни странно, они решили жить вместе в Каракасе. Рамирес Навас откровенно пояснял: “Я решил развестись, поскольку полагал, что являюсь единственным, кто поступает правильно”.^{17}

Развод принес Ильичу облегчение. Годы спустя он вспоминал: “Мой отец приводил к нам в дом своих любовниц. Моя мать очень страдала от этого. Мы жили под одной крышей, и это было невыносимо. Я был очень рад их разводу… гораздо больше, чем братья”.^{18} В его показаниях существует лишь одно упоминание о болезненности этого эпизода, которое резко контрастирует со всем остальным: “Мои родители развелись в 1962 или в 1963 году, но продолжали жить вместе вплоть до 1966 года”.^{19} Он всегда поразительно точно помнил даты, однако не смог назвать даже год, когда развелись его родители. Скорее это объясняется не тем, что его поразительная память вдруг дала сбой, а бессознательным стремлением избежать болезненных воспоминаний.

В 1962 году Эльба потерпела еще одно поражение, не сумев помешать своему мужу отправить Ильича в лицей Фер-мина Торо в Каракасе, который был рассадником радикализма в ту эпоху, когда улицы столицы сотрясались от левых демонстраций. Наиболее решительные студенты покидали аудитории и присоединялись к маршам протеста против запрещения либеральным правительством коммунистической партии. “Это была знаменитая школа. В ней учились все революционеры, — вспоминал Ильич. — Ее выбрал отец. Что касается мамы, то она не испытывала особого энтузиазма по этому поводу. Возможно, отец специально выбрал ее, чтобы позлить мать”.^{20}

По его собственным словам, Ильич впервые бросил вызов властям в январе 1964 года, когда ему было 14 лет. Он вступил в запрещенный Союз коммунистической молодежи Венесуэлы. “Именно там состоялся мой дебют в революционном движении. Я был одним из руководителей этой организации в нашем лицее, в Каракасе”.^{21} В 1965—66 эта банда юнцов насчитывала 200 членов, и Ильич утверждал, что он участвовал в организации антиправительственных уличных шествий, которые напугали президента Венесуэлы Рауля Ле-они. В то же время он научился изготовлять “коктейль Молотова” и поджигать автомобили, а посещение трущоб на окраинах Каракаса, по его собственным словам, открыли ему глаза на бедственное положение бедняков. Однако подвиги Ильича, похоже, не произвели большого впечатления на современников, так что, вероятно, он их рисует в несколько преувеличенном виде. Президент Венесуэльской коммунистической партии Педро Ортега Диас в письме, адресованном судебным властям, утверждал: “Его деятельность не выходила за рамки нормы, и ничего выдающегося отмечено не было”.^{22}

“Революция является для меня высшим наслаждением”, — как-то заявил Ильич.^{23} То, что впервые вкус этой эйфории он испытал благодаря Фиделю Кастро и советскому Комитету государственной безопасности, более известному как КГБ, давно уже неопровержимо установлено средствами массовой информации.

По имеющимся сведениям, отец послал Ильича на Кубу (возможно, в конце 1966 года) для того, чтобы тот завершил свое образование в политическом лагере, в котором одновременно проводились курсы по изучению техники саботажа. Это был лагерь Мантанзас, неподалеку от Гаваны, опекавшийся секретной службой Фиделя Кастро — Главным управлением разведки, и местным руководителем КГБ, генералом Виктором Семеновым. Согласно двум свидетельствам, Ильич был “лучшим выпускником" Главного управления разведки.^{24}Говорят, что среди его учителей был эквадорский специалист по ведению партизанской войны и старший представитель КГБ Антонио Дэпо-Бувье, который, согласно сообщениям, сразу же взял Ильича под свое покровительство и уже не выпускал его из рук. Там же Ильич познакомился с отцом Камилло Торресом — колумбийским священником, который стал руководителем повстанцев и сражался бок о бок с Че Геварой. Много лет спустя министр внутренних дел Франции подтвердил эти сведения, написав, что Ильич прошел “курсы подготовки террористов на Кубе, включавшие владение автоматическим оружием, подготовку диверсий, взрывов, установку мин, разрушение трубопроводов, шифрование, навыки фотографирования и подделки документов".^{25}

Не подтверждая и не отрицая своего прохождения террористической подготовки, сегодня Ильич предпочитает прятаться за постулатами того революционного движения, к которому он тогда впервые примкнул. На вопрос, посещал ли он Кубу в 1966 году, заданный во время судебного разбирательства, Ильич, вспомнив о своем партийном долге, ответил: “В Коммунистическом союзе молодежи Венесуэлы, к которому я тогда принадлежал, существовала строгая дисциплина. Я не имею права говорить об этом. Если вас интересует, был ли я на Кубе, обратитесь с запросом к коммунистической партии Венесуэлы, существующей по сию пору. Или к кубинским властям”.^{26}

Но под давлением он опроверг то, что сам называл “вопиющими байками об этом предполагаемом кубинском эпизоде, который больше напоминает мыльную оперу. Я читал, что в лагере Мантанзас, где я якобы был, меня учили терроризму. Все это чушь”.^{27} Он также отрицал, что когда-либо встречался с отцом Торресом. И действительно, крайне сомнительно, чтобы Ильич мог встретиться с отцом Торресом на Кубе, поскольку священник был убит в схватке с правительственными войсками Колумбии в феврале 1966 года.^{28} К тому же существует еще одна дата, вызывающая противоречия. Гене-рал Семенов был утвержден ответственным за операции КГБ в Гаване лишь в 1968 году, то есть двумя годами позже предполагаемого посещения Кубы Ильичом.

Заявление о том, что Ильич прошел ритуал посвящения в террор под сенью Кастро, есть не что иное, как пропаганда ЦРУ. Когда эти сведения появились впервые, ЦРУ заявило, что они основаны на откровениях Орландо Кастро Идальго — перебежчика кубинской разведки, работавшего в кубинском посольстве в Париже, который якобы сообщил ЦРУ, что Ильич был одним из 1500 латиноамериканцев, которые ежегодно обучались на Кубе. При этом он добавил, что венесуэльцы отдавали предпочтение партизанским операциям и методам саботажа. Сегодня бывший глава контртеррористического отдела ЦРУ, хорошо знакомый с файлом на Ильича, признает, что у ЦРУ нет убедительных доказательств пребывания Ильича на Кубе.

Однако западные силы безопасности не нуждались в подобных откровениях, самостоятельно подвергнув сомнению эти сведения. В досье, составленном Французским отделом убийств (криминальной бригадой), есть следующее двусмысленное замечание: “Разведка США утверждает, что в 1966 году отец послал Ильича на Кубу”.^{29} Трудно сказать, был ли Ильич завербован кубинской разведкой, заключают французские эксперты.

Если бы Ильич учился в университете у себя на родине, возможно, он повторил бы судьбу своих мятежных предков: стал бы местным революционным деятелем, в лучших сапатистских[1] традициях сражающимся с венесуэльской диктатурой. Венесуэльцы отличаются своим упорным нежеланием эмигрировать. Они не желают покидать белые пляжи Кариб-ского моря, снежные вершины Анд и влажные джунгли, красочно описываемые во всех туристических справочниках. Однако Рамиреса Наваса очень тревожила деятельность Ильича: он опасался, что его старший сын может пострадать в жестоких уличных схватках, сотрясавших Каракас. В 1966 году Рамирес Навас решил отправить Ильича и его братьев учиться за океан, в Лондон, в сопровождении Эльбы. Под материнской защитой мальчики должны были выучить новый для них язык и приобщиться к европейской культуре.

Конец бурных 1960-х, лондонская ночная жизнь и лишенные предрассудков молодые женщины стали откровением для Ильича. Много лет спустя он вспоминал, что без труда адаптировался к жизни на разных континентах и не испытывал ностальгии, приехав в Лондон в августе 1966 года. Братья вместе со своей матерью часто переезжали с одной квартиры на другую, которые они снимали в западной части Лондона, порой оказываясь втроем в одной спальне. Одна из таких квартир располагалась в Эрл Корте.

Сначала Ильич учился в Стаффордском педагогическом колледже в Кенсингтоне, где сдал экзамены по программе средней школы по английскому языку, физике, химии и математике. Преподаватели этого привилегированного учебного заведения не были в восторге от 17-летнего юнца и жаловались на его лень и раздражавшее их пустословие. “Он был жалким ничтожеством”, — нелицеприятно вспоминала его преподавательница английского языка Хилари Кинг. “При этом он был убежден, что является для всех господним подарком. Одутловатый и толстый, он всегда был безупречно и очень дорого одет. Он откровенно лгал и при любой возможности отлынивал от работы”. Однако лень не помешала сообразительному Ильичу, изучавшему английский еще до приезда в Лондон, и он перешел на следующий курс в педагогический колледж Эрл Корта.

В отсутствие Рамиреса Наваса Ильич стал настоящим авторитетом для своего младшего брата Владимира. “Мой брат заменил мне отца, — вспоминал тот. — Он объяснял мне, как надо себя вести в семье и в обществе. Он всегда представлялся мне очень правильным, хорошим и нравственным человеком. Он не был грубым, всегда был расположен к людям и он был нежным, любящим братом”.^{30}

Британские газеты приписывали братьям, Ильичу и Ленину, одно жестокое хобби: оба они якобы увлекались стрельбой из огнестрельного оружия в Королевском стрелковом клубе Кенсингтона. При этом делались ссылки на некие анонимные заявления бывших членов клуба, которые помнили двух элегантно одетых юношей из Венесуэлы. Однако в регистрационном журнале клуба нет никаких упоминаний о братьях, отсутствуют записи и о трехмесячном испытательном сроке, обычном для кандидатов в члены клуба. Согласно результатам расследования, проведенного отделением антитеррористической деятельности Скотленд-Ярда СО-13, Ильич и Ленин даже близко не подходили к этому клубу.

В это время Ильича гораздо больше интересовали хлопки пробок открываемых бутылок шампанского, чем оружейная стрельба. Облаченный в синий морской блейзер или в элегантный костюм с жилетом, так, чтобы выглядеть старше своих лет, он сопровождал свою общительную мать на приемах, которые латиноамериканские посольства устраивали для оказавшихся за пределами родины соотечественников. Если судить по редкой фотографии, сделанной на одном из приемов, сыновний долг был не единственной причиной, побуждавшей его посещать подобные сборища. На ней мы видим Ильича с безупречно расчесанными на пробор волосами, жадно горящими глазами и застывшей на лице кривой улыбкой; он стоит за спиной матери, увешанной драгоценностями, сжимая левой рукой локоть симпатичной темноволосой девушки, стоящей рядом с чопорным видом. “Светская жизнь латиноамериканского плейбоя”, — насмешливо прокомментировала этот снимок много позднее французская полиция.^{31}

Ильич не видел поводов скрывать свою любовь к роскоши и открыто восхищался образом жизни, основанным на простых удовольствиях и дружбе, который проповедовал греческий философ Эпикур. “Я люблю вкусную пищу, добрую выпивку и хорошую сигару, — признавался Ильич. — Люблю спать в удобной, только что застеленной постели. Люблю хорошую обувь. Люблю играть в карты — в покер и блэкджек. Люблю вечеринки и танцы. Но я против «права собственности». То, что имею я, принадлежит и остальным”.^{32} Ильич утверждал, что все, от чего он получает удовольствие, может быть выражено тремя словами — “жизнь, долг, революция”.

Вскоре после приезда в Лондон он познакомился с группой молодых британских активистов, которые хотели организовать международный коммунистический союз студентов. Помощь Ильича была встречена с огромной благодарностью, однако в действительности он отошел от этой группы после первого же собрания, “потому что я понял, что за нами круглосуточно следит полиция”.^{33} Ильич предпочитал делать первые шаги в политике более осторожно. Задание, порученное ему агентом подполковника Хуана де Диоса Монкада Видала, возглавлявшего основную группу венесуэльских повстанцев “Революционные силы национального возрождения” (I960— 1970-ые годы), впервые познакомило его с Восточным коммунистическим блоком: “Меня попросили создать единую молодежную организацию Венесуэлы на территории Восточной £вропы. И я сказал, что готов выполнить это задание”.^{34}

Деятельность Ильича была прервана в конце 1967 года в связи с прилетом из Венесуэлы его отца. Рамирес Навас решил забрать Ильича и Ленина из Лондона, чтобы они поступили в Сорбонну, и поэтому отправился с ними через пролив в исследовательскую экспедицию, чтобы разузнать все относительно читающихся курсов и условий жизни. Для братьев это было первое посещение французской столицы. Отец с сыновьями неторопливо обходили лекционные залы, богато украшенные лепниной, и бесконечные коридоры древней Сорбонны, а представители не менее древней французской бюрократии посвящали их в тайны византийской вступительной процедуры.

Однако все их усилия оказались бесплодными, так как в мае 1968 года начались студенческие волнения, когда студенты перегородили баррикадами Латинский квартал, подняли красные флаги и начали забрасывать камнями ненавистных полицейских. Несмотря на то, что эти крупнейшие в современной истории Франции волнения в значительной степени были инспирированы марксистами, отец Ильича не захотел видеть своих отпрысков на баррикадах или среди тех 800 человек, которые пострадали во время боев. Рамирес счел, что обстановка во Франции слишком напряженная, и план обучения в Сорбонне был отвергнут.

Вместо этого Рамирес Навас решил отправить братьев в Москву, которая за год до этого отметила пятидесятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Давление, оказанное отцом Ильича и Ленина на культурного атташе посольства СССР в Лондоне, увенчалось успехом, хотя дипломат не мог не оценить театральные заверения Рамиреса, что “мы не состояли, не состоим и не будем состоять в коммунистической партии Венесуэлы”. Ильич и Ленин получили места в Университете дружбы народов имени Патриса Лу-мумбы и приступили к занятиям в сентябре 1968 года.

И снова тень КГБ пересекает жизненный путь Ильича. Означает ли его поступление в университет то, что он был завербован советской секретной службой, как это склонны считать многие источники? Сам Ильич только подливает масло в огонь. “Еще до приезда в Москву я встретился с представителем КГБ в Лондоне, работавшим в Советском посольстве. Благодаря этому я смог получить советскую визу и билет на самолет до Москвы, невзирая на то, что у меня не было гранта для получения стипендии, который получил в тот год мой брат Ленин. Это придало мне определенный вес в Москве”, — заявил Ильич во время судебного разбирательства во Франции.^{35}

Однако на следующем допросе Ильич берет свои слова обратно: “На предыдущем допросе я сказал вам, что резидент КГБ в Лондоне предложил мне авиабилет до Москвы. На самом деле все было не так. Он предложил мне билет, но я отказался. Я купил его, заплатив из собственного кармана, на те деньги, которые дал мне отец. Я должен был лететь самолетом британских авиалиний”.^{36} А некоторое время спустя уже другому французскому судье он признался, что этими противоречивыми заявлениями он хотел привлечь внимание к своему положению. “Мне нужно было попасть на страницы газет. «Карлос и КГБ» — я был уверен, что из этого что-нибудь выйдет. Летом 1968 мне было восемнадцать с половиной лет. Неужели вы думаете, что такой юнец мог знать резидента КГБ в Лондоне? Бросьте, не смешите людей”.^{37}

Врал ли он в первый раз или позднее испугался, что зашел слишком далеко, говоря о “связи с Кремлем”? Протоколы коммунистической партии Венесуэлы свидетельствуют о том, что грант на учебу Ильич получил от Общества советско-венесуэльской дружбы — это подтверждено письмом руководителя партии, адресованным следствию по делу Карлоса, что говорит об определенной помощи, которую оказывал ему Советский Союз.^{38}

Советского Союза. Одно его название звучало как осуждение инициаторов “холодной войны”: осенью 1960 г. с благословения ЦРУ молодой полковник конголезской армии Жозеф Мобуту арестовал премьер-министра Лумумбу — ключевую фигуру в африканских амбициях Москвы. Лумумба был подвергнут пыткам и затем казнен. Мобуту совершенно не нуждался в дюжине приготовленных ЦРУ ядов, которые предполагалось подмешать премьер-министру в еду или зубную пасту.

“Мы мечтали о том, чтобы поехать в Москву”, — говорил Ильич много лет спустя.^{39} Он вместе с младшим братом приступил к учебе через несколько недель после того, как советские танки вошли в Чехословакию и раздавили бурную “пражскую весну”. Вскоре они выяснили, что дисциплина в этом космополитическом университете, шесть тысяч студентов которого были отобраны на местах коммунистическими партиями, столь же строга, как и его модернистская архитектура. Однообразные здания из серого бетона окружали безобразный искусственный пруд. Единственное цветовое пятно приходилось на карту мира, нарисованную на фасаде одного из зданий, которая должна была символизировать идеалы университета: факел на фоне раскрытой книги (символа знаний) полыхал разноцветными языками пламени, которые волнами расходились по планете. Возможно, Ильич черпал некоторое утешение в этой фреске, когда, съежившись от холода суровой русской зимы и надвинув черный берет, который он носил в память о Че Геваре, павшем под пулями за год до этого, он тащился на лекции через унылую площадь. По случайному совпадению, центр пламени располагался поблизости от Венесуэлы.

С того самого момента, как Ильич официально приступил к обучению на подготовительном курсе, призванном дать ему представление о русском языке и познакомить его со всеми прелестями марксистского общества прежде, чем он перейдет к изучению избранных им предметов — языков и химии, вся его жизнь строго регламентировалась правилами и инструкциями. Однако Ильич отказывался им повиноваться, предпочитая бегать за девушками. Частенько он возвращался в свою комнату пьяным. Его университетские профессора, часть из которых была детьми ветеранов гражданской войны в Испании, вынужденных бежать в свое время в Москву, не были в восторге от его академической успеваемости.

“Одно его имя, Ильич Рамирес Санчес, звучало настолько странно, что вызывало любопытство у окружающих", — рассказывал приятель Ильича Кирилл Привалов, журналист газеты “Дружба”, выходившей в университете. Эскапады венесуэльца, по меркам университета выходившие за все рамки допустимого, только подогревали интерес к нему. “Ильич абсолютно не походил на рядового студента, посланного на учебу его родной коммунистической партией. Еще меньше походил он на “верного солдата Мао”, вкалывающего каждое лето на полях. Он был симпатичным молодым человеком, хотя лицо его выглядело несколько опухшим, и большим любителем женского общества”.^{40} Битком набитый деньгами, которыми снабжали его родители, он мог позволить себе щедро тратить их на виски и шампанское, которые продавались в специальных магазинах, торговавших только за валюту, что было практически недоступно для остальных студентов. Этот привилегированный студент и его друзья, отличавшиеся еще более русскими замашками, чем сами русские, швыряли через плечо не только пустые стаканы, но и полные бутылки.

Университетские власти, разгневанные своими неудачными попытками приучить Ильича к дисциплине, пришли к выводу, что свободу его действий можно существенно ограничить, если сократить пособие, высылаемое ему отцом. Однако, когда они попросили Рамиреса Наваса проявлять меньшую щедрость, тот возмущенно ответил, что его сын никогда ни в чем не нуждался. “В университете существовало нечто вроде полиции нравов, — вспоминает Привалов, — и считалось, что ночью студенты должны либо заниматься, либо спать…”

Как — то ночью дежурный по общежитию открыл комнату Ильича и обнаружил целую батарею пустых бутылок и стаканы, в то время как никого, кроме венесуэльца, в комнате больше не было. Дежурные открыли дверь платяного шкафа, и из него выпала совершенно пьяная обнаженная девушка, сжимавшая в руках свою одежду. На вопрос, что она здесь делает, девушка ответила: “Выражаю свое сочувствие угнетенным!” Скорее всего, она была проституткой. Следующую девицу Ильич даже не удосужился прятать в шкаф. Он просто выбросил ее из окна не то со второго, не то с третьего этажа. Слава Богу, она была одета, так как внизу был двухметровый слой снега. Она не пострадала и, встав, принялась осыпать Ильича проклятиями.^{41}

Все эти выходки вольнолюбивого студента свидетельствовали о его неумении, по крайней мере до тридцатилетнего возраста, поддерживать с кем-либо длительные любовные отношения. “Я люблю женщин, — говорил Ильич. — Люблю веселую жизнь. И дело тут не только в сексе. В конце концов я люблю и очень ценю дружбу. У меня не такой уж обширный любовный опыт…И в то же время я влюбляюсь как мальчишка и могу любить в одно и то же время нескольких женщин”.^{42}

Соня Марина Ориола стала исключением из этих правил. Кубинка, пережившая неудачный брак, она была единственной большой любовью молодого Ильича. “Я очень люблю женщин, но не люблю терять самообладания. С Соней я занимал подчиненное положение. Мы были одним целым”.^{43}Выходцы из Латинской Америки, чувствовавшие себя несчастными в Москве, они очень походили друг на друга. Много лет спустя Ильич вспоминал, что именно Соня приучила его к сигарам. Однако их роман завершился, и Соня вернулась в Гавану, где в 1970 году родила дочь, когда отцу исполнилось 20 лет. Несколько раз Ильич писал Соне, прося ее хотя бы сообщить ему имя дочери — он хотел, чтобы ее тоже звали Соня, как и мать, — но ответа он не получил. Когда пятнадцать лет спустя — к этому времени Ильич уже дважды был женат ~ французский судья спросил его, был ли он женат на Соне, Ильич оставил этот вопрос без ответа. Однако судья неправильно произнес ее имя, спросив, был ли Ильич знаком с женщиной по имени Соня Мария (вместо Марина) Ориола, поэтому ответ Ильича прозвучал более чем насмешливо: “Я не знаю женщин с таким именем. Я знаком с несколькими Сонями, в частности так зовут мою кузину. А названная вами особа, скорее всего, попросту не существует”.^{44}

Учебная программа интересовала Ильича гораздо меньше, чем левацкая политика, в чем он с готовностью признавался: “Я выработал собственную культуру, путешествуя по России и другим странам. Я научился пользоваться диалектическим методом Маркса. Это необходимо любому революционеру”.^{45}Однокурсники отмечали его страсть к марксизму, которая носила скорее романтический оттенок, нежели идеологический. Представитель компартии Венесуэлы счел юношу многообещающим. Однако, когда член политбюро доктор Эдуардо Гальегос Мансера предложил ему занять пост представителя партии в Бухаресте, Ильич отказался. Как и отец, Ильич предпочел подальше держаться от партии и отклонил предложение доктора Мансеры.

Его отказ не прибавил к нему любви коммунистической партии Венесуэлы, а оказанная им поддержка повстанческой фракции еще больше запятнала его имя. Начиная с 1964 года, после того как молодой командор Дуглас Браво, возглавлявший вооруженные силы партии и исповедовавший идеи Че Гевары, отказался подчиниться официальной линии партии, Венесуэла снова превратилась в бурлящий котел. Политическая линия партии предполагала, что от вооруженной борьбы как метода революции следует отказаться в пользу “широкого народного движения за прогрессивные демократические перемены”. Буря грянула в конце 1960-х, когда Браво вышел из рядов партии. Ильич, продолжавший учиться в университете им. Патриса Лумумбы, горячо поддержал Браво “как истинного революционера”, что привело в начале лета 1969 года к его исключению из рядов Союза коммунистической молодежи Венесуэлы, первого политического движения, к которому он примкнул.

Лишенный поддержки партии, пользовавшейся доверием Советского Союза, Ильич оказался беззащитным перед университетскими властями, которые он снова привел в ярость в 1969 году, присоединившись к демонстрации арабских студентов. Москва не собиралась тратить время на последователей Браво; в одной из передовиц “Правда” заклеймила одно из революционных движений Латинской Америки, пользовавшееся поддержкой Кубы, типа движения Браво, назвав его “антимарксистским” и заявив, что только правоверным компартиям принадлежит будущее. Вспоминая этот период, Ильич возлагает вину за все свои беды на Густаво Мачадо, одного из руководителей коммунистической партии Венесуэлы. Именно Мачадо помог Ильичу попасть в Университет им. Патриса Лумумбы, оказав ему незаменимую поддержку, учитывая тот факт, что ни сам Ильич, ни его отец не имели партийных билетов и не являлись членами партии. “Я видел Ильича в Москве. Учебой он не занимался, — свидетельствовал разочарованный Мачадо. — Вел себя своевольно. Он получал очень много денег и предпочитал играть на гитаре и ухлестывать за женщинами. Вел себя как настоящий бабник.^{46} Ректор университета, — добавлял Мачадо, — отрицательно отнесся к тому, что Ильич снимался в русском национальном костюме, наигрывая на балалайке".

Ильич проигнорировал Мачадо точно так же, как и университетские власти, которые приняли решение избавиться от беспокойного студента, обвинив его в “антисоветских провокациях и нарушении дисциплины"; брата его исключили в то же самое время. Ильич оказался среди тринадцати членов Коммунистического союза молодежи Венесуэлы и семи других венесуэльских студентов, чья успеваемость была признана неудовлетворительной и которые были отчислены в 1970 году. Сам Ильич утверждает, что его академическая успеваемость была вполне удовлетворительной, однако это откровенно противоречит мнению тех, кто знал его в студенческие годы.^{47} Его отчисление мало кого огорчило. Большинство сокурсников полагало, что он вернулся к своей богатой матери в Лондон, и все вскоре забыли о нем.

В бесчисленных газетных статьях говорилось, что исключение Ильича из университета было задумано КГБ, чтобы скрыть факт его вербовки. Подобные дымовые завесы широко применялись советской разведкой, а КГБ использовал университет Патриса Лумумбы как своего рода питомник для выращивания агентов для стран “третьего мира". Подобная практика осуществлялась и во многих других учебных заведениях, где было легко наблюдать за студентами. Со своим славянским именем, лучше которого было не придумать, марксистским воспитанием и ранним участием в молодежном коммунистическом движении теоретически Ильич был идеальным кандидатом. Однако никаких свидетельств того, что Ильич был платным агентом КГБ в университете, не существует. Даже представители ЦРУ и МИ-6 признают, что у них нет доказательств этого. По словам одного из разведчиков МИ-6: “Восточноевропейские секретные службы хотели иметь дело с управляемыми людьми и с подозрением относились к тем, кто мог сорваться с цепи. Однако это не означает, что они не могли использовать его как пешку”.

Существовало множество причин, по которым КГБ должен был избегать Ильича: он много пил, любил хвастаться и был широко известен в среде студентов благодаря целой веренице скандалов. К тому же всем своим поведением он давал понять, что не испытывает особой любви к советскому образу жизни. Его дальнейшие прохладные отношения с Москвой показали, что он был слишком независимым, чтобы выполнять приказы авторитарных Советов. Даже если они и сделали попытку завербовать его, попытка эта была обречена на неудачу. “Они преисполнены самоуверенности и убеждены, что являются единственными носителями истины”, — с горечью признавался Ильич одному из своих адвокатов много лет спустя. Ему же он поведал о том, что ненавидит русских коммунистов. Он демонстрировал свою независимость от Москвы, считая это делом национальной гордости. “В отличие от других, коммунистическая партия Венесуэлы ничем не обязана Москве, хотя и связана особыми отношениями с Советским Союзом. Венесуэльцы — гордый народ. И в нашей стране существуют устойчивые либеральные традиции”.^{48}

Ганс-Иоахим Кляйн, спутник Ильича во время его шестимесячного путешествия в середине 1970-х годов, тоже вспоминает о неприязни Ильича к русским коммунистам: “Он не любил их. Он говорил, что все они продажны. Он не считал себя марксистом и говорил, что он — международный революционер в духе Че Гевары”. Кляйн категорически отметает версию о том, что Ильич был агентом КГБ: “Это неудачная шутка. Его выгнали из университета Патриса Лумумбы после того, как он принял участие в какой-то демонстрации. Им это очень не понравилось”.^{49}

На знамени Ильича не было ни серпа, ни молота. Еще до того, как его исключили из университета, этот одаренный, пылкий и много поездивший по миру уроженец Венесуэлы, однажды сказавший о себе, что “он — консерватор в политике и авантюрист в жизни”, стал искать приключений за пределами скучного студенческого мирка.^{50}

На первый взгляд, у будущего революционера из Латинской Америки было мало причин для того, чтобы погружаться в пучину арабо-израильского конфликта. На примере собственных предков Ильич мог убедиться, что бороться с диктатурой с тем или иным успехом можно и у себя на родине. Поэтому изгнанному студенту, равнявшемуся на Че Гевару, резоннее было бы вернуться домой и присоединиться к Дугласу Браво, взгляды которого он поддерживал и разделял. По прошествии многих лет Ильич продолжал очень болезненно воспринимать намеки на то, что он пренебрег участием в политических схватках на родине. Отвечая на вопрос, не возникало ли у него желание присоединиться к партизанской войне у себя на родине, он заявлял: “Состоя в рядах Коммунистического союза молодежи Венесуэлы с января 1964 года, я никогда не прекращал вооруженной борьбы во имя венесуэльской революции”.^{51}

Университетские годы Ильича совпали со временем палестинских волнений. Унижение, вызванное поражением арабов в шестидневной войне в июне 1967 года, когда израильские войска, неудержимо двигаясь вперед, захватили Синайский полуостров, Голанские высоты, Восточный Иерусалим и западный берег реки Иордан, породило волну возмущения среди палестинских беженцев, скопившихся в близлежащих арабских странах. Палестинские боевики, базировавшиеся в Иордании, не сомневались в том, что все должны взять в свои руки, и занимались тем, что организовывали рейды на израильскую территорию. Будучи уроженцем другого континента и получив привилегированное воспитание, Ильич не имел ничего общего ни с этими боевиками, ни с теми 800 тысячами палестинцев, которые покинули Израиль во время провозглашения его независимости в 1948 году. Однако десятки тысяч левых студентов по всему миру объединились в борьбе за возвращение им их территорий.

Предшествующие беседы с отцом также могли сыграть свою роль в формировании взглядов Ильича. Рамирес На-вас не скрывал, кому он отдавал свои симпатии: “Неужели ты думаешь, что евреи, израильтяне и сионисты решились бы на все эти преступления на Ближнем Востоке, если бы им не помогали Соединенные Штаты? Или сами евреи неуязвимы?”^{52} В Москве Ильич донимал своих друзей из рядов палестинцев разными вопросами, и они рассказали ему о человеке, которого позднее он стал называть “Учителем”, а именно — о Вади Хаддаде, который был старше его на двадцать лет.

Как и Ильич, Хаддад родился в буржуазной семье в Галилее. Его отец был известный арабист и профессор математики. В тот день, когда израильская армия разрушила его родной дом, Хаддад поклялся, что будет уничтожать израильтян до конца своей жизни.^{53} Будучи студентом медицинского факультета в Американском университете Бейрута, он начал обсуждать со своими друзьями способы достижения своей цели. Его ближайшим другом был другой будущий медик, Джордж Хабаш. Вместе они открыли бесплатную клинику для палестинских беженцев в Иордании, а затем приняли активное участие в организации — в начале 1950-х годов — Арабского национального движения, имевшего целью возвращение в Палестину. Горечь, которую они испытали после поражения в шестидневной войне, превратило движение в Народный фронт за освобождение Палестины, который был основан через несколько недель под руководством Хабаша. С самого начала выраженный одной строчкой манифест Народного фронта гласил, что он будет бороться за освобождение Палестины силовыми методами. Идеологией нового движения стал марксизм, а его основной тактикой — террор.

Идея террора принадлежала Хаддаду. Убежденный в бесплодности налетов феддеинов на израильские военные цели, он организовал в июле 1968 года первый угон самолета. Два боевика заставили “Боинг-707” авиакомпании “Эль-Аль”, летевший обычным рейсом из Рима в Тель-Авив, приземлиться в Алжире, переименовав его в “Палестинское освобождение 007”.

Израильское руководство заявило о своем отказе вступить в переговоры с террористами, однако в течение последующего месяца оно только этим и занималось. В обмен на освобождение пассажиров угонщики получили шестнадцать палестинцев, отбывавших тюремные сроки в израильских тюрьмах. Могущественный победитель в шестидневной войне был, хоть и ненадолго, поставлен на колени. “Убийство одного мирного еврея, — заключил Хабаш, — гораздо эффективнее, чем убийство сотни на полях сражений”.

С этого времени заголовки газет начали пестреть сообщениями об угонах самолетов и других насильственных действиях, заставив правительства Запада прислушаться к палестинцам. В том же году Организация освобождения Палестины, которая включала в себя Народный фронт и другие повстанческие фракции, опубликовала декларацию, в которой провозгласила вооруженную борьбу единственным средством, ведущим к освобождению Палестины, а “диверсионную деятельность — ядром народной войны за освобождение”.

Обещанная Хаддадом мировая революция откликнулась в душе венесуэльского студента, воспитанного на марксистской идеологии. Для Хаддада уничтожение Израиля и рождение революционной Палестины было лишь первым шагом в битве, объявленной такими учителями, как Че Гевара и Мао Цзэдун. “После этого, — обещал Хаддад, — мы низвергнем феодальные арабские троны, а затем распространим нашу революцию по всему миру”. В последовавшие годы революционеры и боевики всего мира с радостью принимались Хаддадом, включая западногерманскую банду Баадер-Майнхоф, итальянские “Красные бригады”, японскую “Красную армию” и движение “Ту-памарос” из Южной Америки. Впрочем, несколько лет спустя, после долгого и напряженного разговора с Ильичом, шейх Ямани из Саудовской Аравии убедился в том, что Ильич никогда не верил ни в цели, провозглашенные палестинцами, ни в арабский национализм, и если он и оказывал им поддержку, то потому лишь, что они казались ему средствами достижения мировой революции.

Привлеченный идеологией Хаддада и восхищенный его пропагандистскими ударами, Ильич загорелся желанием все разузнать о партизанских тренировочных лагерях Народного фронта, в которых наиболее способных учеников обучали тому, как вести бой в захваченных самолетах. Друзья Ильича утверждали, что именно в Москве он впервые сошелся с палестинцами.^{54} Советские власти относились весьма благосклонно к палестинцам, и КГБ именно в это время делал первые попытки сблизиться с Хаддадом. Глава КГБ Юрий Андропов в письме Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу характеризовал эти контакты как “секретные и активные взаимоотношения”.^{55} Говоря о своем первом контакте с Народным фронтом, Ильич называет имя Рифаата Абула Ауна, который был представителем этого движения в Москве. Эмиссару палестинцев Ильич понравился, и вместе с группой студентов из Латинской Америки он получил приглашение посетить военный тренировочный лагерь для иностранцев в Иордании.

“Идея нам понравилась, и мы начали размышлять о том, как это сделать, не прерывая обучения в Москве. Однако, когда нас исключили из университета им. Патриса Лумумбы, мы столкнулись с неожиданной проблемой. Уехав из Советского Союза, мы уже не могли вернуться обратно”, — объяснял позднее Ильич.^{56} По его собственным словам, они собирались пройти лишь краткий тренировочный курс перед возвращением в Москву. После чего они собирались применить приобретенные знания в отрядах Дугласа Браво в Венесуэле. Молодые радикалы выбрали Ильича разведчиком, и в июле 1970 года, в возрасте двадцати лет, он в одиночку отправился на Ближний Восток, “потому что у меня было больше опыта, чем у других, и потому что я владел несколькими языками. Кроме того, я раньше других завязал контакты с палестинцами”.^{57}

В это же время, одиннадцатого июля, Хаддад чудом остается жив, когда шесть “катюш” советского производства врезаются в его квартиру в Бейруте, где он беседует с двадцати-трехлетней Лейлой Халед, угнавшей в Дамаск (в августе 1969 года) самолет авиакомпании TWA. Электронный таймер должен был выпустить ракеты из дома напротив. Две из них не взорвались, зато четыре оставшихся сделали свое дело. Каким-то чудом Хаддад и Лейла Халед отделались незначительными травмами, зато жена Хаддада, Самия, и их восьмилетний сын получили серьезные ранения и ожоги. Палестинцы единодушно сочли, что это покушение — дело рук “Моссада”.

После ночного перелета Москва — Бейрут Ильич неожиданно появился в офисе Бассама Абу-Шарифа, считавшегося “общественным лицом террора”, так как тот был официальным представителем Народного фронта. Палестинец родом, вынужденный покинуть родительский дом в Иерусалиме после объявления Израиля независимым государством, Абу-Ша-риф познакомился с Хабашем во время обучения в Американском университете Бейрута. Фактически Абу-Шариф был неофициальным вербовщиком идеалистически настроенных молодых иностранцев, которые стучались к нему в дверь, в том числе двух немцев, ставших вскоре пресловутыми партнерами Ильича — Андреаса Баадера и бывшей тележурналистки Ульрики Майнхоф.

Занимая эту выгодную позицию, Абу-Шариф рисовал жизнеутверждающую картину мотивировок своих рекрутов: “Акции Хаддада доказали, что относительно небольшая группа сплоченных и преданных делу людей может нанести Западу неожиданный и чувствительный удар и безнаказанно уйти после этого. Подобные возможности как магнитом притягивали всех этих неоперившихся подражателей Че Гевары. Многие из них действительно ненавидели капитализм с его властью большого бизнеса и сильных правительств, стремящихся сокрушить стремление к независимости. Они рвались к свободе и власти. И Палестина стала олицетворением их революционных надежд”.^{58}

Ильич не был исключением. Пока он ожидал приема в офисе Абу-Шарифа в Западном Бейруте на Корниш Маз-раа, наблюдавший за ним палестинец был поражен искренностью его по-детски округлого лица и широко раскрытых глаз. Взгляд был одновременно застенчивым и полным решимости. Речь свою Ильич приготовил заранее: “Я прибыл из Венесуэлы. Я учился в Москве, в университете Патриса Лумумбы. Я сочувствую вашей борьбе. Я хочу присоединиться к Народному фронту освобождения Палестины, потому что я интернационалист и революционер”.

Абу-Шариф внимательно оглядел его, отметив отлично сшитый костюм, шелковый галстук и кожаные туфли ручной работы, и не смог сдержать снисходительной улыбки. “Это не так-то просто стать бойцом”, — сказал он юному незнакомцу.

“Я справлюсь. Я больше не хочу быть студентом. Я хочу сражаться за идею”, — резко ответил Ильич, вставая по стойке «смирно» (словно кавалерийский офицер старой школы, подумал Абу-Шариф). Ильич рассказал палестинцу о своем отце, после чего речь зашла о книгах, и Ильич продемонстрировал свое знание латиноамериканской литературы.

Абу-Шариф решил еще раз встретиться с этим приезжим, который был всего на четыре года моложе его. Что-то угадывалось за этим юношеским очарованием — стальная сердцевина, которую следовало использовать, и он пригласил Ильича зайти на следующий день. Ильич грациозно поцеловал руку секретарше и вышел.

К чему было охлаждать пыл таких добровольцев? Для Хаддада появление иностранцев было чрезвычайно важным, так как это свидетельствовало о том, что дело палестинцев обладает всеобщей ценностью, к тому же он любил собирать талантливых людей разных национальностей, формируя группы, выполняющие его задания. Через 24 часа после прибытия Ильича Абу-Шариф уведомил его, что он может приступить к тренировкам, и дал ему кличку “Карлос”, поскольку это имя является искаженным испанским вариантом арабского имени Халиль, восходящего к библейскому Аврааму. “Я решил, что это имя подойдет латиноамериканцу, который так пылко хотел сражаться за цели арабской нации. Мне показалось это забавным”, — вспоминал позже Абу-Шариф.^{59}

Желая выразить свою благодарность, новый доброволец преподнес Абу-Шарифу ценный подарок, который привез из Москвы. Сначала Абу-Шариф решил, что в коробке находится какое-то оружие, но там оказалась изготовленная в России фотокамера с набором сменных объективов. Через несколько лет Абу-Шариф лишился глаза и нескольких пальцев, когда вскрывал пакет с другим подарком — книгой о Че Геваре, которая оказалась бомбой, посланной Моссадом.

Получив новое имя, Карлос полетел в столицу Иордании Амман. Несмотря на весь свой опыт и лингвистические способности, он оказался совершенно неподготовленным к тому, что его ожидало. Трудно себе представить больший контраст между тем, что он увидел, и советской серостью, в которой ему довелось жить.

“Повсюду царила сплошная анархия: бесконечные организации, куча иностранцев. Французы, скандинавы, итальянцы, представители чуть ли не всех национальностей. Когда я познакомился с Народным фронтом, окружающие считали, что я комсомолец, потому что у меня был красный паспорт, и все думали, что он советский. Но я объяснил, что представляю Венесуэлу и что у нас есть коммунистические боевые отряды, умеющие вести революционную борьбу”.^{60}

Ильич был отправлен в Джерах, на возвышенности Галаад, к северу от Аммана. Некогда жемчужина в короне Римской империи, место, где, по преданию, Иисус изгнал бесов, вселившихся в одного из местных жителей, и превратил их в стадо свиней, Джерах с 1970 года становится тренировочным лагерем палестинцев, в который Ильич и попал в числе других 90 новобранцев. В основном это были французы, бельгийцы и представители других европейских стран. Проявляя гораздо больше внимания, чем во время обучения в школе или университете, Ильич погрузился в насыщенную атмосферу лекций и политических семинаров, а также практических занятий по применению легкого оружия и взрывчатки. В лагере любили испытывать отвагу новобранцев, предлагая им встать на расстоянии метра от того места, где на открытом воздухе взрывали пластиковую бомбу. Во избежание несчастных случаев экзаменаторы применяли взрывчатку, которая представляла опасность только в замкнутом пространстве. Главный инструктор Карлоса, майор, дезертировавший из иракской армии, был впечатлен его успехами и не уставал хвалить своего ученика за сообразительность, умение вести полемику и отвагу. Однако Карлос не испытывал никакого восторга. “Мы проходили военное обучение, но это было не слишком серьезно. В основном все делалось ради пропаганды…” — жаловался он.^{61}

Когда курс обучения подходил к концу, педагоги инсценировали ложную атаку, чтобы проверить навыки своих учеников. Строчили пулеметы, поверх голов велся огонь из автоматов. Группе Ильича было приказано форсировать близлежащую реку и перегруппироваться на другом берегу для контратаки. Когда Абу-Шариф и иракский майор вошли в лагерь, они увидели, что все, кроме Карлоса, выполнили распоряжение, а тот лежал, растянувшись на своем вещмешке, и спокойно курил. “Какого черта вы делаете здесь? На вас совершено нападение. Давайте, действуйте!” — закричал Абу-Шариф. “Чушь, — невозмутимо ответил Карлос. — Если бы это было настоящее нападение, я давно уже был бы покойником”.^{62}

“Жестокая реальность”, о которой мечтал Карлос, вторглась внезапно тем же летом, когда израильские самолеты на брею-щем полете разбомбили находившийся поблизости тренировочный лагерь палестинцев, где они обучали новобранцев. Во время нападения один из личных телохранителей председателя Национального фронта Ясира Арафата, член ФАТХ’а, погиб, а другой получил ранения. Это было первое знакомство Карлоса с войной и со смертью. Он вспоминает об этом бесстрастно: “Израильтяне разбомбили лагерь в июле 1970. Один человек погиб, другого ранило. Оба принадлежали к ФАТХ’у, бойцы которого находились за рекой, неподалеку от нашего лагеря”.^{63}

Через неделю после авианалета, устав от нескончаемых учений, Ильич вернулся в Амман и попытался встретиться с лидером Народного фронта. “Никто не принимал меня всерьез. А ведь я приехал воевать”, — вспоминал Карлос позднее.^{64} Абу Семир, член Политбюро, отвечавший за положение дел в иорданском секторе, выслушал Карлоса и направил его в элитный тренировочный лагерь подготовки коммандос, где учились исключительно арабы, в основном из Палестины. Там-то и началась его “походная жизнь”. “Из соображений безопасности мы постоянно меняли местоположение”, — вспоминал Карлос.^{65} Здесь он тоже удостаивался высших оценок от своего начальства. Однако ему не удалось выполнить задачу, доверенную ему его московскими товарищами: ни один из венесуэльских студентов так и не попал на Ближний Восток, потому что он просто не мог с ними связаться. “Я знаю, — объяснял он позднее, — что они вернулись в Венесуэлу. И половина из них оказалась в тюрьме”.^{66} Если бы Карлосу не удалось уехать на Ближний Восток, его ожидала бы та же участь.

Еще до завершения обучения Карлосу была доверена “дипломатическая” миссия. В своих показаниях французским следователям он заявил, что в течение 1970 года он несколько раз посещал Францию, используя свой венесуэльский паспорт. На вопрос, почему он отказывается объяснить цели этих поездок, Карлос обтекаемо ответил: “Я не отказываюсь. Просто я хочу показать вам, что вопросы, которые вы мне задаете, противоречат интересам Франции, и вы просто хотите выкачать из меня информацию”.^{67}

Война, которую Карлос с таким нетерпением ожидал, разразилась в результате не с заклятыми врагами Народного фронта, а была начата против самих же арабов, которые с большим трудом уживались друг с другом, создав сотни конкурирующих независимых группировок. Согласно одному из опросов, иорданское правительство насчитывало пятьдесят две палестинские группировки на своей территории, часть из которых проповедовала не ислам, а марксизм с высоты минаретов. Молниеносные набеги палестинских боевиков на Израиль и вероломное укрепление базы Народного фронта на восточном берегу реки Иордан подрывали власть короля Хусейна и делали его страну уязвимой для израильского возмездия. В феврале 1970 г. палестинские феддаины в течение трех дней вели бои с иорданской регулярной армией на улицах Аммана. Они вынудили монарха отменить декрет, запрещавший им открыто носить оружие в черте города и предписывавший сдать его вместе со взрывчатыми веществами.

Несколько месяцев спустя Народный фронт осуществил акцию, которая затмила все предшествующие. 6 сентября 1970 года отряд Хаддада попытался захватить одновременно сразу четыре самолета, летевших в Нью-Йорк, на борту которых находилось несколько сот пассажиров.

Самая трудная задача была поставлена перед Лейлой Ха-лед, которая должна была захватить “Боинг-707” авиакомпании “Эль-Аль", совершавший рейс на Нью-Йорк из Тель-Авива через Амстердам. Интерпол внес имя Лейлы Халед в розыскной список угонщиков после похищения ею самолета компании TWA годом раньше. Но прелестная Лейла изменила свою внешность с помощью пластической операции, сде-данной ей немецким хирургом, так что служба безопасности Израиля не смогла узнать ее в жизнерадостной полногрудой мексиканке в сомбреро и болеро, которая совершала свадебное путешествие в сопровождении своего псевдомужа, роль которого досталась Патрику Аргуелло, американцу никарагуанского происхождения. Когда самолет пролетал над территорией Восточной Англии, они поднялись со своих мест и с пистолетами в руках направились к кабине пилотов. Однако пилот успел послать самолет в пике. В результате неожиданного маневра оба террориста упали, и в последующей неразберихе сотрудник израильской службы безопасности застрелил Аргуелло — правда, тот успел выдернуть чеку гранаты и швырнуть ее в проход между креслами. К счастью, она не взорвалась. Лейла Халед попыталась вытащить гранаты, спрятанные в бюстгальтере, но была сбита с ног пассажирами, которые едва не растерзали ее на месте. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что ожидало ее в аэропорту Хитроу, где самолет вынужден был совершить аварийную посадку: британская полиция и служба безопасности “Эль-Аль”, ухватив ее за ноги и за руки, устроили форменное перетягивание каната, выясняя, в чье распоряжение она должна поступить, пока, наконец, израильтяне не отказались от своих попыток забрать Халед.

Смерть Аргуелло была первой потерей иностранного добровольца в команде Хаддада.

Следующая попытка угона тоже пошла не по плану. “Боинг-747”, принадлежавший компании Пан-Ам, захваченный в Амстердаме, оказался слишком большим, чтобы безопасно приземлиться в аэропорту, выбранном Хаддадом и расположенном в иорданской пустыне возле Зарги. Поэтому самолет пришлось посадить в Каире. Пассажирам и команде дали всего несколько минут на то, чтобы очистить лайнер, после чего самолет был взорван. Зато два других рейса — “Боинг-707” компании TWA из Франкфурта и швейцарский самолет “ДС-8” из Цюриха — были посажены, как и планировалось, на отдаленной базе, которая в свое время принадлежала Королевским ВВС и носила название “поле Доусона”. Палестинцы переименовали это место в “аэропорт революции”.

Наиболее известной фигурой среди боевиков, сопровождавших пассажиров, был Абу-Шариф. “Примите наши извинения, — обратился он к ним. — Нам пришлось похитить ваш самолет и посадить его в пустыне, в Иордании. Иордания — это страна на Ближнем Востоке, лежащая между Сирией и Израилем. Мы ведем справедливую войну за освобождение нашей страны от израильской оккупации. Прошу вас не волноваться: вам будет предоставлена пища и питье”.^{68}Угонщики заявили также, что данный эпизод, направленный против американских авиалиний, “поскольку Америка пытается уничтожить палестинское движение, снабжая Израиль оружием”, может быть легко исчерпан, если правительства Швейцарии и Западной Германии освободят несколько их товарищей, томящихся в тюрьмах.

Израиль привел свои войска в состояние повышенной боевой готовности, а президент Никсон отдал приказ Шестому флоту разбомбить базы палестинцев; рейд не состоялся только благодаря секретарю безопасности Мелвину Лерду, который объяснил это неблагоприятными погодными условиями. Незапланированным добавлением к акции в пустыне стал угон английского самолета “VC-10” компании ВОАС, летевшего из Бомбея в Лондон, совершенный добровольным поклонником Лейлы Халед, который посадил его там же вместе со 150 пассажирами на борту, надеясь таким образом вызволить Лейлу из тюрьмы. Боевики взорвали оба самолета (стоимостью 30 млн. долларов), однако никто из 360 пассажиров, чьи паспорта были проштемпелеваны словосочетанием “освобожденная зона”, не пострадал. Последний заложник был отпущен в обмен на освобождение Халед и шести других осужденных террористов после двадцатичетырехдневных переговоров. Безусловно, подавленная своей неудачей, Халед, тем не менее, заявила на пресс-конференции после своего освобождения, что угон самолета является “совершенно нормальной акцией, которой должны пользоваться все борцы за свободу”.

Оставшийся в тени, Карлос неистовствовал: его даже не пригласили принять участие в деле, которое он окрестил “Операцией революционного аэродрома”.

Убитый угонщик Аргуелло, как и Карлос, вырос в буржуазной семье в Латинской Америке и точно так же проникся симпатией к палестинскому движению в университетские годы. “Вместо того чтобы выбрать меня, они послали других, более, как им казалось, подготовленных, а меня заставили сторожить склад с амуницией для новобранцев, — жаловался Карлос.^{69} Я был в бешенстве и сказал об этом старшему офицеру по лагерю. Тем не менее, я остался ни с чем и продолжал нести службу неподалеку от крошечной иорданской деревушки Оум-Джерзи”.

Поле Доусона оказалось последней каплей, которая переполнила чашу терпения Иордании, вызвав глубокое возмущение не только Народным фронтом, но и остальными фед-даинами. Иорданские войска окружили аэродром танками и бронемашинами, но ничего не смогли сделать, поскольку оба самолета были заминированы. “Народный фронт зашел слишком далеко, — бушевал униженный король Хусейн. — Мало того что они устроили пиратский аэродром на моей территории, они еще изготовливают официальные печати, выдают визы и управляют дорожным движением на главных дорогах, захватывают заложников и ведут переговоры с иностранными державами”. Стремясь избавить свое королевство от их открытого засилья, Хусейн надел свой маршальский мундир, объявил в стране военное положение и бросил в бой преданных ему бедуинов. В результате последовавшего столкновения, известного как “черный сентябрь”, Ясир Арафат с теми, кому посчастливилось уцелеть, оказался в Ливане.

Положение палестинцев все ухудшалось, и Карлос, в конце концов, очутился на передовой. “Это была настоящая бойня, — вспоминал он. — Тысячи убитых. Я сражался до 1971 года. Я был на передовой, в горах. Неприятель пытался заставить нас спуститься вниз, к берегу реки Иордан”.^{70}

Абу-Шариф сражался с ним бок о бок в горах Аджлуна, куда были вынуждены отступить палестинцы вместе с поддерживавшими их сирийскими войсками. Из деревни, защищенной древней крепостью, которая когда-то остановила крестоносцев, Карлос и его товарищи контролировали долину реки Иордан. Перспектива, открывавшаяся отсюда, включала в себя холмы Иудеи на западе и покрытые лесом горы над Джера-шем, окруженные иорданской армией, на востоке. Осажденные феддаины надменно называли этот клочок земли “Палестинской республикой”.

Долгие и порой скучные месяцы учений превратили круглолицего незнакомца в безжалостного солдата. “Он не только проявлял хладнокровие при обстрелах, он мог убить не моргнув глазом, — одобрительно отзывался о нем Абу-Ша-риф. — Иорданцы обстреливали нас днем и ночью. И несмотря на этот непрерывный огонь, Карлос снова и снова поднимался, участвуя в нескольких успешных контратаках. Он был весь в крови”.^{71} Палестинцы, в рядах которых сражался Карлос, были вооружены лишь купленными где-то “Калашниковыми”, ручными гранатами и небольшим количеством минометов; у них не было даже палаток, в которых можно было бы укрыться от снежных бурь, то и дело поднимавшихся в горах. Около трех тысяч палестинцев погибло, противостоя авиации и прошедшим британскую выучку войскам Иордании. Карлос был ранен вместе с командиром отряда, его ровесником, однако рана оказалась не настолько серьезной, чтобы заставить его покинуть передовую.^{72}

По словам Карлоса, этот опыт вооруженной борьбы сформировал его дальнейшие взгляды: “Я поддерживал палестинское движение еще до того, как попал в Москву. А то, что я оказался свидетелем бойни в Иордании в сентябре 1970-го, заставило меня стать застрельщиком в этой борьбе”.^{73} Таковы были его соображения, которых он придерживался в течение своей дальнейшей профессиональной деятельности. В этом смысле его взгляды совпадали с позицией многих палестинцев, включая Абу Айяда, который позднее возглавил разведывательную службу Арафата, оправдывавшего терроризм и называвшего его реакцией на то ‘‘состояние отчаяния”, которое охватило всех после поражения, нанесенного иорданской армией.

Для Карлоса война закончилась зимой 1970 года, задолго до того, как иорданская армия окончательно изгнала остатки обезоруженных боевиков из их цитадели Джераш-Алджун в июле 1971 года. В последние месяцы иорданцы казнили большинство пленных, в результате чего 90 палестинцев предпочли бежать в Израиль, нежели оказаться в руках бедуинов короля Хусейна. Карлос получил приказ с самого верха: “Джордж Хабаш, генеральный секретарь движения, только что вернулся из Северной Кореи и Китая. Он пригласил меня к себе и сообщил, что дело палестинцев находится в опасности и что мне следует оставить свои позиции в Иордании, поскольку я нужен ему для работы за границей”. Карлос рассказывает, как заботливый Хабаш расспрашивал его о родителях, о его кубинской возлюбленной Соне, а также о его дочери. Явно польщенный таким вниманием, Карлос завершает свой рассказ об этой встрече следующим образом: “Я уже был членом Народного фронта, членом политической организации, и я был единственным иностранцем, принимавшим участие в сражениях войны 1973 года”.^{74}

Приказ, данный Хабашем по его возвращении из азиатского турне, во время которого он встречался с лидерами Японской Красной армии и занимался сбором средств, свидетельствовал о смещении акцентов в стратегии движения. Как и шестидневная война, “черный сентябрь” вызвал глубокий гнев палестинцев, которым бойня, учиненная иорданскими войсками, ясно показала, что, несмотря на всю риторику, арабские государства всегда будут прежде всего думать о своих собственных интересах. Это стало оправданием для наращивания террора. Выбор Хабаша остановился на Карлосе, потому что тот был молод, предан и доказал свою храбрость на поле боя. Кроме того, он много путешествовал и говорил на многих языках (последний, которым он овладел, был арабский) — и это тоже выделяло его среди остальных.

Однако перед отправкой ему пришлось пройти еще один курс обучения. Карлос последовал за Абу-Шарифом в Бейрут, где в течение последующих нескольких месяцев проходил подготовку “по специальной программе черного искусства терроризма под руководством Учителя”.^{75} И снова Карлос добился впечатляющих успехов, полностью удовлетворив высоким требованиям, предъявляемым Хаддадом к выпускникам, которые должны были отличаться умом, решительностью, силой характера, находчивостью и силой. Однако, кроме академических успехов, Карлос за время обучения установил тесные взаимоотношения с разными людьми, которые стали его наставниками в первые годы его террористической деятельности. Он безгранично восхищался Хаддадом, который, с его точки зрения, превосходил даже Че Гевару.

Считалось, что Карлос, уже хлебнувший войны, готов теперь к более тайной борьбе. “В феврале 1971 года я улетел из Аммана в Лондон. Я выполнял приказ доктора Хабаша, попросившего меня вернуться в Европу для революционной деятельности. Он полагал, что это будет интереснее, чем то, что я делал в зарослях Иордании”.^{76} По словам Карлоса, это назначение выглядит как повышение по службе и переход в звено средне — го менеджмента, которое он безропотно и принял.

Карлос вернулся к семье или, по крайней мере, к матери в начале 1971 года. Эльба и его братья не имели с ним связи в течение нескольких месяцев, если не считать единственного письма, посланного им Карлосом, на которое они ответили через редакцию газеты Народного фронта “Аль Хадаф”. Карлос принялся исполнять роль послушного сына несмотря на тот факт, что со времени последней встречи с матерью он прошел многочисленные тренировки в лагере боевиков, убивал иорданских солдат во время “черного сентября” и был послан в Лондон экстремистской палестинской организацией.

Он вернулся в мир вечерних приемов и стал посещать лекции по экономике в Лондонском университете, хотя так и не получил академической степени, а также курсы русского языка в Центральном Лондонском политехническом институте. Вместе с матерью он переехал на улицу Уолпол в Челси. Однако и квартира, в которой он жил вместе с родными, и приемы, и русские курсы — все это было лишь видимостью.

“Более интересное занятие”, ради которого Карлос вернулся в Лондон, предполагало его подчинение симпатичному узколицему алжирцу по имени Мохаммед Будиа, который был представителем Хаддада со штаб-квартирой в Париже. Во время войны за независимость Алжира Будиа попал в тюрьму за участие в успешном нападении на нефтехранилище в Мурепиане на юге Франции, во время которого сгорело 16 млн. литров нефти. Конец французского колониального правления привел к его освобождению после трехлетнего заключения, и Будиа, став знаменитым драматургом, начал блистать в артистических кругах в качестве директора Алжирского национального театра. Он появился в Париже после государственного переворота, совершенного полковником Бумедье-ном, и основал театр в Болонь-Билланкур — западном пригороде французской столицы. Однако театр был всего лишь ширмой, а настоящая жизнь Будиа протекала за кулисами, где он режиссировал в компании совсем других исполнителей, среди которых теперь числился и Карлос.

Именно под руководством Будии, время от времени присылавшего из Парижа деньги, Карлос начал составлять список лиц, которых следовало похитить или убить. Кандидатами на похищение были в основном состоятельные арабы из Саудовской Аравии, с помощью которых можно было собрать средства для обнищавшего Народного фронта, который пытался оправиться от удара, нанесенного Иорданией. Среди них оказался и посол “презренного и реакционного” Хуссейна в Лондоне. Карлос черпал вдохновение на страницах газет. Больше всего его привлекали имена общественных деятелей из разных областей жизни, особенно те, кто так или иначе имел отношение к евреям. Светская жизнь Лондона была еще одним источником информации, а сочетание внешней привлекательности, хороших манер и отлично сшитого костюма-’’тройки” сделало Карлоса популярной фигурой на дипломатических приемах. Среди его поклонников оказался и капитан Поррас, военно-морской атташе Венесуэлы: “Он был очень приятным, хорошо воспитанным молодым человеком. Он носил костюмы, сшитые у самых лучших портных. Не думаю, что его мать знала, чем он занимается. Я уверен, что он лгал ей”. Когда же этот молодой человек начинал описывать годы своей учебы в Москве, атташе дипломатично уводил разговор в сторону от политики.

Карлос собрал такое количество информации, что вполне мог претендовать на роль автора светской колонки в одной из газет на Флит-стрит. Он писал красными чернилами детским почерком, унаследованным от матери,^{77} заполняя страницу за страницей именами, составлявшими цвет политики, искусства и делового мира, пока их не набралось пять сотен. Его детективная деятельность, включавшая тщательное изучение “Еврейской хроники", привела к тому, что он стал обладателем бесценных сокровищ — частных адресов, номеров телефонов, а в некоторых случаях даже прозвищ, известных лишь очень близким друзьям.

Так он обнаружил адрес и номер домашнего телефона в Сассексе Веры Линн. Так он прочесал мир искусства и выловил там имена режиссеров Ричарда Аттенборо и Сэма Вейнмейкера, драматурга Джона Осборна и виртуоза Иегуди Менухина — все они попали в список возможных жертв. Были признаны заслуживающими внимания также лорд и леди Сейнсбери и издатель лорд Вейденфельд. Британские политики интересовали его меньше, хотя бывший премьер-министр Эдвард Хит тоже не был позабыт. По непонятной причине Карлос также включил в свой список Национальный совет по гражданским свободам. Дополнил он его вырезками из газет об израильских политиках, многие из которых были изображены во время посещения Англии и встреч с местной еврейской общественностью. Кроме того им были подобраны рекламные объявления туристических компаний, предлагавших путешествия по Израилю, а также обращения различных фондов помощи Израилю.

Карьера Карлоса вместе со столь заботливо составленным списком чуть не рухнула в один прекрасный день, за три дня до Рождества 1971 года. Бригада Особой службы, действуя, по мнению Карлоса, по наводке конкурирующей фракции боевиков, прибыла на семи грузовиках к дому друзей, где проживал один из его братьев. Офицеры, обнаружив тайный склад оружия, к которому предположительно был причастен Карлос, взяли всех присутствующих на мушку. Затем отряд отправился на улицу Уолполл и около десяти часов вечера ворвался через подвальное окно в квартиру, где Карлос проживал вместе с матерью. Карлос и Эльба смотрели телевизор. Карлос ничего не мог поделать с полицией, предъявившей ордер на обыск, однако ей ничего не удалось найти, чтобы арестовать его. Как ни странно, фальшивый итальянский паспорт с вклеенной в него фотографией Карлоса не вызвал у полицейских никакого интереса, и единственным неудобством стало то, что в течение нескольких последующих дней он находился под надзором полиции. Через два месяца вся семья переселилась на улицу Кенсингтон в квартиру с двумя спальнями, одну из которых Карлосу пришлось делить со своими братьями.

Испытывая недостаток средств, который не мог быть восполнен чеками, присылаемыми отцом, Карлос начал преподавать — с сентября 1972 по июль 1973 гг. — испанский язык в Лангхэмском секретарском колледже. Благовоспитанные юные леди этого чинного учебного заведения на Мэйфэр, неподалеку от Парк-Лейн, воротили носы от заигрываний лощеного латиноамериканца, от которого слишком разило лосьоном после бритья.

Одна из девушек, Линн Кракнелл, жившая некоторое время в Каракасе, любила обмениваться с Карлосом анекдотами о его ночных клубах, но при этом замечала, что несмотря на элегантность, одевался он несколько старомодно: вечный блейзер и серые фланелевые брюки. Еще более беспощадно она оценивала его преподавательские способности: “Большую часть времени он болтал по-английски и лишь последние минут десять по-испански”, “ сообщила она в Скотленд-Ярде много лет спустя. “Он постоянно приставал ко мне со своей болтовней… это меня очень раздражало. Он упоминал своего брата Ленина, который занимался плаванием, и говорил, что если я не хочу встречаться с ним, то он может познакомить меня с братом”.^{78}

Получив резкий отпор от Линн, в тетради которой Карлос записал свой домашний адрес на случай, если ей потребуются дополнительные занятия “в любое время дня и ночи”, он решил попытать счастья с другой своей ученицей, девятнадцатилетней Хилари Слейд. “Он постоянно приглашал к себе. Потом подробно записал свой адрес на клочке бумаги. Скорей всего я его тут же выбросила”.^{79} Однако она сохранила экземпляр книги Габриеля Гарсиа Маркеса “Сто лет одиночества”, который он ей подарил. Младшему брату Карлоса, Владимиру, везло гораздо больше с местными девушками, и, к зависти Карлоса, он регулярно встречался с ирландками и англичанками, которые учились вместе с ним в средней школе Сент Мэрилбоун.

Попытки Карлоса добиться успеха у противоположного пола оказались более успешными, когда через месяц после начала своей преподавательской деятельности он познакомился с эмигранткой из Колумбии. Как и Карлос, тридцатисемилетняя Мария Нидия Ромеро де Тобон могла гордиться своей родословной: ее дед принимал участие в основании Колумбийской либеральной партии, а отец был преуспевающим бизнесменом в Боготе. Имея университетский диплом по юриспруденции и политике, она основала собственную юридическую контору и заслужила всеобщее уважение своей непримиримой борьбой за права трудящихся. Однако после неудачного брака с профессором права Колумбийского университета она решила вернуться в Лондон, чтобы продолжить свою академическую карьеру.

Мать Карлоса познакомила их на приеме, устроенном в честь Dia de la Raza, — празднике, посвященном открытию Колумбом Венесуэлы, который состоялся в Колумбийском культурном центре в Лондоне, где Нидия периодически подрабатывала. Нидия была потрясена неординарной личностью своего нового знакомого, чей день рождения совпадал с праздником. Ее пленили его улыбка, его “магнетизм, который свидетельствовал о настоящей харизме”, и его властная манера поведения.^{80} “Мы говорили не умолкая. Разговор тут же перешел на политику: мы обсуждали положение в наших странах и Че Гевару. Карлос был молод и полон энтузиазма. Он говорил, что когда-нибудь мы вернемся в Латинскую Америку и организуем революцию, которая все изменит".^{81} Нидия чувствовала родство политических взглядов с Карлосом, полагая, что он, как и она, является маоистом, считающим Россию излишне буржуазной. Карлос, в свою очередь, рассказывал ей о своем кратком пребывании в университете им. Патриса Лу-мумбы и говорил, что ему не понравилась советская модель социализма.

Вскоре их отношения стали довольно близкими — отчасти благодаря тому, что Нидия не могла не испытывать благодарность Карлосу за тот отеческий совет, который тот дал ее старшему сыну Альфонсо. Его приезд в Лондон оказался неудачным, так как у него тут же возникли неприятности с полицией из-за употребления наркотиков и воровства, что довело его мать чуть ли не до нервного срыва, поскольку она опасалась, что его вышлют из страны, если он появится в суде.

Через несколько месяцев после знакомства Карлос сделал первую попытку завербовать Нидию. “Нидия, ты нужна мне. Если мы преданы делу революции, мы должны совершать ее повсюду. Нам не должно быть стыдно за то, что мы живем”, — заявил он и предупредил, что их ждет долгая и кровавая борьба до того, как социализм победит во всем мире. После чего, со смесью скромности и высокомерия, произнес: “Знаешь, я посвятил себя бесславной борьбе, в которую вложил все свои силы, всего себя, все, что у меня есть. Я не сложу оружия и не боюсь смерти. Напротив, я уверен, что люди надолго запомнят меня”.^{82}

В обязанности Карлоса входила организация сети явочных квартир для него самого и других агентов, прибывающих в город; Нидия стала его первой помощницей в этом деле. Несмотря на то, что его попытки соблазнения будущих английских секретарш провалились, именно в Лондоне Карлос освоил искусство манипулирования покоренными женщинами, которых научился использовать как орудие своего ремесла в соответствии с тем, чему его учили: “Для того чтобы добиться успеха, нужно использовать женщин. Необходимо завязывать дружеские отношения с этими безобидными созданиями, потому что они могут оказаться очень полезными, предоставляя убежища и отводя подозрения”.^{83}

Карлос дал Нидии незаполненное краденое итальянское удостоверение личности и велел вывезти Альфонсо из страны с тем, чтобы больше никогда с ним не видеться, так как, по его словам, спасти его уже было невозможно. Это был циничный совет, учитывая то, что Карлос собирался использовать Индию, а ее сын служил ему помехой в силу своей репутации. По просьбе Карлоса Индия стала выдавать себя за жену человека с эквадорским паспортом, выданным на имя Антонио Дэпо-Бувье. Она помогла ему найти квартиру в Вест-Энде и хранила деньги и документы обоих. Агенты по недвижимости не заметили ничего подозрительного в латиноамериканской паре, снявшей квартиру в Камра-Мьюз. Еще две явочных квартиры были сняты Карлосом на Честер-роуд и Коулхерн-роуд.

В течение многих лет Дэгю-Бувье был полной загадкой в истории Карлоса. Его неоднократно называли старшим офицером КГБ, который якобы обучал Карлоса на Кубе, затем передал его под крыло советской разведки и в дальнейшем сыграл решающую роль в его деятельности в Лондоне и Париже. Ему удавалось сбивать с толку разведку многих стран. В течение какого-то времени Скотланд-Ярд вообще считал Карлоса и Дэгю-Бувье одним и тем же человеком из-за того, что последний на фотографии в паспорте очень похож на постаревшего Карлоса.

Британским следователям лишь недавно удалось разоблачить Дэгю-Бувье. За испано- и франкоязычными именами скрывался бывший офицер ливанской армии Фуад Авад, который в возрасте тридцати двух лет помог организовать переворот в собственной стране. В 1961 году смехотворно маленький отряд из сорока человек двинулся из Тира на Бейрут на восьми бронированных машинах в то время, как в самой ливанской столице два офицера пытались сплотить вокруг себя сирийскую народную партию. Регулярные войска мгновенно остановили колонну и подавили попытку переворота. Когда его мечта о захвате власти разлетелась вдребезги, Авад включился в борьбу палестинцев и перешел на сторону феддайнов.

Когда во время допроса Карлоса спросили, с каким именно заданием он был послан в Англию в 1971 году, он невнятно ответил: “Мы занимались бизнесом. Били израильтян и иорданцев. Мы повсюду убивали друг друга, потому что это была война… Я выполнял свою работу, потому что был офицером Народного фронта и выполнял все задания, которые мне поручались не только в Англии, но и во всем мире”.^{84}

Это — откровенное хвастовство. Карлос пытается приукрасить период относительной бездеятельности и отсутствия серьезных заданий, в то время как другие группы, находившиеся в распоряжении Хаддада, были постоянно заняты делом. В феврале 1972 года одна из таких групп угнала в Аден крупный авиалайнер, принадлежавший “Люфтганзе”, со 172 пассажирами на борту, включая Джозефа Кеннеди, сына покойного сенатора Роберта Кеннеди. Правительство Западной Германии заплатило выкуп в 5 млн. долларов, чтобы получить самолет обратно. В мае Хаддад использовал троих экстремистов из Японской Красной армии, чтобы учинить бойню в Тель-Авивском аэропорту. Войдя в пассажирский зал ожидания, они сняли с ленты конвейера два чемодана, открыли их и достали оттуда пулеметы и гранаты. Японцы убили двадцать шесть человек, в основном католических паломников из Пуэрто-Рико, и ранили семьдесят шесть. Один из японцев был убит случайной пулей, выпущенной его же товарищем, другой подорвался на собственной гранате.

Беспрецедентная акция была совершена группой “Черный сентябрь” в отместку за поражение в Иордании: 5 сентября на рассвете палестинцы ворвались в спальный корпус израильской команды на Олимпийских играх в Мюнхене. Они убили тяжелоатлета и тренера по борьбе, которые держали дверь, пока остальные пытались убежать. Нападавшие потребовали освободить 200 палестинцев, находившихся в израильских тюрьмах. После переговоров, продолжавшихся целый день, западногерманские власти согласились предоставить террористам самолет, чтобы те вместе с заложниками смогли улететь в Каир. Однако в аэропорту немецкие снайперы открыли огонь, и в последующей неразберихе террористы перестреляли как полицейских, так и заложников. Были убиты девять израильских атлетов и пять членов группы “Черный сентябрь”.

Карлос следил за развитием событий с возрастающим нетерпением. Пока его подпольная деятельность никак не могла претендовать на то, чтобы войти в легенды, не говоря уже о том, чтобы составить ему репутацию революционера.

Полковник Каддафи начал оказывать Карлосу щедрую поддержку с тех пор, как тот захватил в заложники министров по делам нефти стран ОПЕК. В 1979 году, когда основная база Карлоса все еще находилась в Южном Йемене, ливийский лидер приказал высокопоставленному армейскому чину майору Абдулле Зекри связаться с Вайнри-хом.^{353} В качестве посредника ливанец использовал старшего чиновника южнойеменского министерства иностранных дел Абдель Мосен Ассафа, который помогал группе Карлоса обосноваться в стране и снабжал его товарищей дипломатическими паспортами. Карлос был приглашен в Триполи, где его встречали руководители секретных служб и сам Каддафи. В материалах Штази говорится, что Каддафи и Карлос встречались несколько раз.

Деньги, оружие и снаряжение — все это было предоставлено Карлосу ливийцами. В 1980 году одна из партий содержала автоматы марки “инграм”, пистолеты, оборудованные глушителями и ручные гранаты.^{354} В описях, составленных Карлосом и Вайнрихом, также упоминаются полученные из Ливии детонаторы с дистанционным управлением, таймеры и другое оружие. В обмен организация Карлоса брала на себя обязательство помочь Каддафи избавиться от “заблудших овец” — политических противников, находившихся в изгнании. Выполняя одно из первых заданий для Каддафи, Карлос послал несколько своих подчиненных в Швейцарию, чтобы они подготовили все необходимое для нападения на главного противника ливийского режима Омара Яхайю. В течение нескольких дней за его виллой на Женевском озере велась слежка, но убийство так и не было совершено.

Каддафи также просил Карлоса о нападении на военные и дипломатические объекты США и Израиля, а также об осуществлении убийств официальных лиц Саудовской Аравии, включая дипломатов, проживающих в Париже. В мае 1981 года Карлос организовал несколько наблюдательных операций в Бейруте, включая слежку за посольствами США и Франции. Однако количество терактов было незначительным, и на какое-то время отношения Карлоса и ливийского полковника стали прохладными. Возможно, что цена, затребованная Карлосом, оказалась слишком высокой. В Триполи не поддержали и его идею убить президента Рейгана за 100 млн. долларов ~ операция, в которой должна была быть задействована подводная лодка.

Однако в 1983 году офицер ливийской секретной службы Салем Абу Шреда во время одной из своих встреч с Вайнрихом в Восточном Берлине устроил нагоняй ближайшему помощнику Карлоса. Он упрекнул Вайнриха за то, что организация больше не работает на Триполи. Майор пообещал, что, если группа согласится выполнять задания ливийского правительства, они получат существенную поддержку и помощь со стороны ливийской спецслужбы. “Вы получите больше, чем от Сирии, Ливии и Москвы, вместе взятых”, — заверил Вайнриха ливийский офицер.

Это заманчивое предложение подвигло Карлоса на то, чтобы возобновить отношения с Каддафи. Посол Саудовской Аравии в Греции чудом избежал смерти в июне, когда группа, посланная Карлосом по приказанию ливийской разведки, напала на кортеж саудовского посла. Машина, начиненная взрывчаткой, взлетела на воздух в тот момент, когда кортеж автомобилей проезжал мимо. “Странно, что сидевшие в первой машине уцелели. “Возможно, Джордж (один из членов группы Карлоса) нажал на спуск долей секунды раньше, — писал Вайнрих Карлосу, с надеждой добавляя: — Хотя, возможно, кто-нибудь и погиб”.^{355} Вайнрих тщательно изучил прессу в надежде представить Карлосу выдержки из газет и снимки произведенных разрушений: “Газеты врут насчет посла, когда пишут, что он принял чрезвычайные меры безопасности, никогда не подъезжает к посольству на машине, выходя из нее за километр до посольства и проделывая оставшийся путь пешком. Все это чистые выдумки”. Частично из-за неудавшегося покушения отношения Карлоса с Триполи разладились на долгие месяцы.

ток”, — писал Вайнрих Карлосу на своем примитивном английском. “Мы все отрицали и скрывали то, как сумка была переправлена на Запад. По-моему, они сомневаются в том, что это наших рук дело. Мы всегда делали все, что хотели, даже когда они пытались воспрепятствовать нашей деятельности. Надеюсь, это послужит им уроком, когда они получат официальные подтверждения, что это были мы. Я не собираюсь использовать Берлин слишком долго, а лучшего урока и придумать нельзя”.^{356}

Вайнрих был настолько преисполнен боевого духа, что даже составил список новых французских объектов для нападения под кодовым названием “Ватерлоо”: штаб французского командования и французская библиотека в Западном Берлине; французское консульство в Дюссельдорфе, французские посольства в Бёрне и Цюрихе. Бодрый тон письма Вайнриха Карлосу был омрачен лишь легкой тревогой относительно реакции Штази: “Совершенно очевидно, что их неприязненное отношение к нам приведет к тому, что они нас предадут”. Но самоуверенный Вайнрих тут же отказался от этой мысли.

“Грязная война” Карлоса за освобождение Копп и Бреге, столь далекая от провозглашенных им вначале и поддержанных Штази принципов мировой революции, вызвала сильнейшее раздражение секретной полиции. Ежедневные контакты Штази с Вайнрихом, длившиеся с середины 1982 года, привели к полной утрате симпатий к нему этой организации из-за постоянного роста его требований: оружие, взрывчатка, документы, необходимые для путешествий, визы для посещения Восточного Берлина, материально-техническое обеспечение при переправке оружия за “железный занавес”, агентурные квартиры и предоставление убежища в Восточном Берлине в случае угрозы со стороны “врага”. После очередной стычки с майором Фогтом в октябре 1982 года Вайнрих раздраженно записал в своей записной книжке: “Кажется, пришло время доставать мой пистолет с глушителем”.^{357}

Чем больше возрастали требования Вайнриха, тем больше Штази видела в его требованиях угрозу безопасности Восточной Германии и тем чаще отказывало ему. Встречи приобретали все более ожесточенный характер, поскольку Вайн-рих постоянно обвинял своих хозяев в слабости и в нежелании нанести удар по базам НАТО, расположенным в Западной Германии. “Если мы не нужны вам, — кричал он, — выгоните нас, и мы уйдемГ Судя по всему, нетерпеливый майор Фогт все меньше старался скрыть свои истинные чувства к помощнику Карлоса, которого он называл не иначе как “политической пустышкой, страдающей гигантоманией”.

Восточные немцы обвиняли группу Карлоса в недостатке осторожности и личной заинтересованности, определявшей их акции, что расходилось с официальной идеологией коммунистического государства. Штази пришла к выводу, что группа совершенно не поддается контролю из-за особенностей личности ее руководителя, который проявляет “жестокость и безразличие к человеческой жизни”. Это было авторитетное мнение, высказанное секретной службой советского блока, уступавшей по своему значению лишь КГБ. Восточные немцы отмечали “самоуверенность Карлоса, основанную на переоценке его возможностей” и его страсть к появлению на публике. При определенных обстоятельствах он мог полностью потерять самообладание и начать вести себя абсолютно непредсказуемо.

“Карлос был стопроцентным разрушителем. Вряд ли он исповедовал хоть какую-нибудь идеологию, — говорил много лет спустя генерал Штази Маркус Вольф. — Возможно, в юности у него и были какие-то идеалы, но теперь он стремится только к разрушению. Карлос и Че Гевара совершенно разные люди, с моей точки зрения; и хотя я считаю, что у Че было мало шансов на успех, его действия были более продуманными и благородными, чем у Карлоса”.^{358}

Несмотря на все усилия Вайнриха скрыть участие группы в нападении на Дом Франции, для Штази не составило большого труда докопаться до правды и установить роль Сирии в хранении взрывчатки. Донесение, подписанное Фогтом, неопровержимо свидетельствовало: “Акция в Западном Берлине показала, что группа Карлоса использовует предоставленные ей средства для террористических целей, несмотря на то, что мы предупреждали ее о наших проблемах безопасности. Поэтому необходимо усилить меры контроля и наблюдения за этой группой и одновременно потребовать от нее строгого соблюдения дисциплины”.

Как ни странно, Штази воздержалась от высылки Вайнриха и его помощников.^{359} Самым решительным ее действием стало изъятие у Вайнриха пистолета, на ношение которого у него не было разрешения. Позднее он был возвращен, и Вайн-рих отнес его в сейф сирийского посольства. Однако Штази усилила слежку за непокорной организацией. Восточные немцы прибегли к излюбленной тактике генерала Вольфа, так успешно использовавшего своих Ромео на территориях иностранных государств; таким образом, они еще больше приблизили шпионаж, называемый второй древнейшей профессией, к первой, а именно — к проституции.

В результате наблюдения за двумя ближайшими помощниками Карлоса Вайнрихом и Иссой выяснилось, что у каждого из них имелось по несколько восточногерманских любовниц. Разумеется, ни тот, ни другой не рассказывали своим подругам о своей настоящей деятельности, представляясь бизнесменами. Разузнав об этих отношениях, Штази решила использовать их. Офицеры Штази вступили в контакт с некоторыми из этих дам и попытались завербовать их. Одной из них оказалась молодая немка из Восточной Германии Виль-гельмина Гётинг. Однако стратегия, дававшая столь успешные плоды в рядах западногерманского правительства и в штаб-квартире НАТО в Брюсселе, полностью провалилась в Восточной Германии. Более того, она обернулась против Штази. Наслушавшись Карлоса и проникнувшись идеями мировой революции, Гётинг стала полноправным членом группы Карлоса и, более того, личным секретарем Вайнриха.

Когда Карлос понял, что Штази пытается внедрить своих людей в его группу, это катастрофически испортило их взаимоотношения. Карлос начал рассматривать восточных немцев как своих потенциальных врагов. Он пригрозил захватом восточногерманского посольства в Париже, если Штази не поможет ему добиться освобождения Бреге и Копп. После этого немцы усилили охрану посольства. Через некоторое время Вайнрих составил планы взрывов или обстрелов одного из объектов в Восточном Берлине. Они были своевременно обнаружены во время одного из обысков, которые регулярно проводились Штази в квартире Вайнриха.

Штази отнеслись к угрозам Карлоса очень серьезно, и ее многочисленные материалы подверждают, насколько всесильная секретная полиция преувеличивала, случайно или намеренно, значение и истинные возможности группы Карлоса, особенно ее способность причинить вред интересам Восточной Германии. “С сегодняшней точки зрения все выглядит совсем иначе, — признавался полковник Джекел,^{360} — но в то время мы боялись, что можем сами пострадать, если начнем оказывать на группу слишком большое давление. В общем, наша цель была усмирить группу Карлоса любыми средствами, включая устные увещевания. Ни Вайнриха, ни Иссу нельзя было исправить". Так могущественная секретная служба, которую боялись как на ее родине, так и за рубежом, была поставлена на колени маленькой частной армией наемников.

В конце декабря 1983 г. Вайнрих на своем корявом английском записал в записную книжку одну фразу: “Что нужно сделать: взорвать Марсель”. Эта короткая запись была связана с письмом, которое Карлос отправил французскому министру внутренних дел Гастону Дефферре после ареста Копп и Бреге в феврале 1982 года. Предлагаемая операция должна была быть осуществлена в средиземноморском портовом городе, где Дефферре был некогда мэром.

Сверхскоростной поезд на Париж, вышедший с только что открытого марсельского вокзала Сен-Шарль вечером последнего дня 1983 года, был почти пуст. Три пассажира подбадривали себя выпивкой в баре. Официантки и проводницы, чуть опережая время, пожелали всем счастливого Нового года. Никто из дюжины пассажиров третьего вагона не обратил внимания на человека, который забросил на полку для багажа тяжелый чемодан и после этого ушел.

Бомба взорвалась в 7.43 вечера, когда поезд миновал сонный городок Тен-Л‘Эрмитаж в долине Роны. Взрывчатка пробила в крыше и стенках третьего вагона огромные отверстия; взорвись бомба на 35 секунд раньше, она захватила бы еще один состав сверхскоростного экспресса, шедшего навстречу со скоростью 130 км/ч. Задуманный и спроектированный с учетом “естественных” несчастных случаев, таких, как внешние удары или схождение состава с рельсов, вагон превратился в месиво из искореженной стали, опрокинутых сидений, осколков стекла и потоков крови, сквозь которые пробирались проводницы, чтобы оказать первую помощь пострадавшим пассажирам. Две женщины скончались мгновенно, включая жену антрепренера, который днем позже также скончался от полученных ранений, не приходя в сознание.

В 8.05. экспресс из Парижа затормозил под огромным стеклянным куполом вокзала Сен-Шарль в Марселе. К приезжим кинулись поздравляющие, по большей части — уроженцы Северной Африки, осевшие в этом портовом городе. Через четыре минуты взрыв в багажном вагоне разнес в клочья двух эмигрантов — алжирца и югослава, которые проходили мимо, и ранил еще 34 человека. К елке, украшенной лампочками и игрушками на главном перроне, начали стекаться лужи крови. От взрыва остановились вокзальные часы.

Время и место обоих взрывов, произведенных с помощью сложнейших устройств военного типа, чтобы обеспечить максимальное количество разрушений, ясно дало понять французскому правительству, кому было адресовано это кровавое послание. Бомбы взорвались в тот самый момент, когда на экранах телевизоров появился президент Миттеран, чтобы произнести свое новогоднее обращение. Как и после взрыва “Капитоля” в марте предыдущего года, министр внутренних дел Дефферре заявил, что охрана поездов будет усилена на этот раз с помощью дополнительных нарядов полиции, которые будут сопровождать пассажирские перевозки.

По словам Копп, обе бомбы были установлены Вайнрихом.^{361} Через день после взрывов Вайнрих отправился из Цюриха в Будапешт с фальшивым английским паспортом, выданным на имя Джеральда Энтони Аллена. Стремясь, как всегда, расписаться в содеянном, Карлос не менее трех раз заявил о том, что взрывы были произведены Организацией арабской вооруженной борьбы. Заявления эти были посланы в парижский и берлинский офисы агентства новостей “Франс-Пресс” и в Триполи в агентство “Рейтер”. Своим ученическим почерком Карлос объяснил эти нападения как месть за недавнюю бомбардировку французской авиацией учебного лагеря мусульманских боевиков в Баальбеке, в Восточной Ливии. Военное ведомство Франции было расколото взаимными обвинениями по поводу этих бомбежек, поскольку результаты их оказались гораздо менее впечатляющими, чем ожидалось. Тем не менее, жертв было достаточно, чтобы побудить Карлоса к действиям. Или, по крайней мере, так он утверждал в своих посланиях: “Мы не потерпим, чтобы только наши дети оплакивали кровь убитых в Баальбеке.” Еще через день бомба разрушила Французский культурный центр в Триполи. Эта акция тоже была приписана группе Карлоса.

Забыв о какой-либо осторожности, Карлос (или кто-то из членов его группы) отправил письмо в западноберлинский офис агентства “Франс Пресс” из Восточного Берлина. Это заставило правительство Хонеккера со всей решительностью отрицать факт пребывания Карлоса в Восточном Берлине. Тем не менее Штази по-прежнему не знала, как ей вести себя по отношению к Карлосу. После того как Вайнрих и Исса открыто похвалялись перед офицерами Штази своими связями с Советским Союзом, восточные немцы решили проверить это. В феврале 1984 года Штази обратилась с запросом в КГБ и попросила предоставить имеющуюся информациию о Карлосе. Запрос остался без ответа.^{362}

К маю 1984 года отделение по борьбе с терроризмом Штази получило новые основания для своей неприязни к Карлосу. Другое подразделение министерства государственной безопасности, HA-III, ответственное за шпионаж на территории Западной Германии, обнаружило, что “враги” были прекрасно осведомлены обо всех базах Карлоса в Восточном Берлине и других странах Восточного блока.^{363} Теперь Штази понимала, что в любой момент она может быть выставлена перед общественным мнением Запада как защитник Карлоса — угроза, которая нависла над восточногерманской тайной полицией подобно Дамоклову мечу.

Боязнь публичных обвинений со стороны Запада была свойственна всем коммунистическим покровителям Карлоса, что еще больше усилилось после вмешательства американской администрации в 1984 году. Напряженность между Вашингтоном и Восточным блоком только-только начала спадать благодаря тому, что президент Рейган стал постепенно смягчать политическую стойку “империи зла”. Восточноевропейские страны усилили давление на Соединенные Штаты с тем, чтобы добиться установления экономических связей. Государственный департамент США готов был снизить барьеры, мешавшие более тесным политическим и экономическим отношениям. Но не любой ценой.

В середине 1984 года пять послов, представлявших в Вашингтоне пять стран Варшавского Договора — Болгарию, Чехословакию, Восточную Германию, Венгрию и Румынию, были приглашены в Государственный департамент, на встречу с Марком Палмером, заместителем помощника госсекретаря, отвечавшего за отношения с Восточной Европой и СССР. Его сообщение повергло приглашенных в ужас. По словам Палмера, Соединенным Штатам стало известно, что страны, представляемые приглашенными послами, предоставляли Карлосу и другим террористам поддержку и укрытие. А потому ни одна из стран Восточного Договора может не ожидать улучшения отношений с Вашингтоном до тех пор, пока они не прекратят поддерживать международный терроризм и шпионскую деятельность. Для Палмера Карлос был символом такой поддержки, осуществляемой советским блоком.

Некоторые из послов, выслушав сообщение Палмера с каменными лицами, тут же принялись опровергать его обвинения. Однако Палмера не на шутку волновала эта проблема, ибо он не без злорадства заметил: “Подобные возражения абсолютно неприемлемы и неправомочны. Если ваши правительства хотят добиться сбалансированных и позитивных отношений с Соединенными Штатами, они должны прекратить поддерживать террористов”. Послы не могли обещать это Палмеру. “Представители Восточного блока вели себя очень уклончиво и не могли твердо обещать, что прекратят поддерживать терроризм, — вспомнил позднее Палмер. — А ведь мы просили о столь малом. В действительности же мы стремились к гораздо большему — к тому, чтобы они изменили свои приоритеты и перешли от коммунизма к демократии”.^{364}

Палмер держал в тайне источники своей информации по поводу Карлоса. Но получал он ее от ЦРУ, которое обладало подробнейшими сведениями о передвижениях Карлоса, вплоть до названия гостиниц, в которых он останавливался во время своих визитов в страны Восточной Европы. Возможно, эти сведения поступали от секретной службы Западной Германии. Палмер выступил с предположением использовать эти силы для захвата Карлоса или, на зудой конец, для его убийства. “У меня всегда было ощущение, что неспособность противостоять Гитлеру, Сталину или Саддаму Хусейну должна нас чему-нибудь научить, — пояснял Палмер. — Карлос был преступником. А цивилизация должна уметь защищаться от таких людей. Она должна обладать политической волей и техническими средствами для их устранения”.^{365} Но даже несмотря на то, что ЦРУ в это время возглавлял Билл Кейси, активно расширявший разведывательную деятельность, этот план был отвергнут. Агентство заявило, что подобная миссия бесперспективна и американский народ ее не поддержит.

Отказ от вмешательства, заявленный ЦРУ, повлиял на позицию и другой западной спецслужбы, которая также была осведомлена о расположении баз Карлоса. Как и ЦРУ, британская служба МИ-6 также решила не предпринимать активных действий. “Если бы мы вторглись на территорию Восточного Берлина, чтобы захватить Карлоса, началась бы третья мировая война, — вспоминал один из членов МИ-6. — Если бы мы воспользовались авиацией, то не смогли бы улететь обратно или самолет был бы сбит. Мы не могли потребовать выда-чи Карлоса, как какого-нибудь бывшего нациста в Боливии. У нас были связаны руки, по крайней мере так мы тогда считали”.

22 сентября 1984 года терпение Штази, наконец, лопнуло. Ее офицеры официально уведомили Вайнриха, что он высылается из Германской Демократической Республики. Официальная причина была сформулирована как “риск, которому подвергается безопасность Германской Демократической Республики”.^{366} Карлос, однако, вовсе не собирался прощаться с Восточным Берлином. Узнав о высылке Вайнриха, Карлос быстро заменил его своим другим помощником — добровольцем из сирийской разведки Иссой. Штази тут же пригрозила выслать и его. Восточные немцы предупредили Иссу, что потерпят его присутствие только в том случае, если он сможет доказать, что находится в ГДР в качестве гостя сирийского или какого-либо другого посольства.

В ответ на выволочку, устроенную в Вашингтоне послам восточноевропейских стран Марком Палмером, большая часть членов Восточного блока охладела к Карлосу. Даже его взаимоотношения с Румынией заметно ухудшились после взрыва на радиостанции “Свободная Европа”. Секуритате обратилась к Карлосу с просьбой организовать убийство одного из руководителей французской фирмы, расположенной в Греции (“Мне это нравится”— сообщил Вайнрих в письме Карлосу^{367}), и нападение на французское посольство в Афинах, однако ни то, ни другое так и не было выполнено. Начиная с 1984 года представители Карлоса в Бухаресте непрерывно жаловались на непрекращающуюся слежку. В апреле 1985 года Чехословакия объявила, что разрывает все связи с Карлосом и его группой. По мере того, как двери Восточного блока начали перед ним закрываться, Карлос на несколько дней вернулся в о^но из своих первоначальных убежищ — столицу Южного Йемена Аден. Он принял участие во встрече политических экстремистов, проходившей в гостинице “Франтель”, только для того, чтобы убедиться, что он растерял и то немногое, что когда-то роднило его с фидаинами…

Ранним утром 4 мая 1985 года Жак Верже с огромным чемоданом подъехал к воротам женской тюрьмы Флери-Мероджи на окраине Парижа. Адвокат прибыл, чтобы встретить 36-летнюю Магдалину Копп — “мою самую любимую клиентку после Клауса Барбье”, которую должны были освободить в то утро. Ее освобожение вызвало ожесточенные споры за пределами тюрьмы, однако она была образцовой заключенной и заслужила максимум поощрений за свое примерное поведение.

Втайне от Верже французская контрразведка тоже готовилась к освобождению Копп. Накануне главе ДСТ Иву Бонне позвонил Пьер Вербруге, начальник полиции, которому за два года до этого президент Миттеран поручил возглавить борьбу с терроризмом.

— Магдалине Копп обеспечено досрочное освобождение. Завтра она выходит из тюрьмы. Она не должна остаться во Франции, — сказал Вербруге Бонне.

— Хорошо. Но она имеет право не уезжать.

— Надо, чтоб уехала.

— Это будет противоречить букве закона. Но мы можем схватить ее и отправить в Западную Германию.

— Хорошо.

— А если она возьмет и вернется? — спросил Бонне.

— Можете не беспокоиться. Это уже не ваше дело.

Бонне тут же перезвонил своему коллеге в Бонн, в управление контрразведки, которое входило в западногерманское ведомство по защите конституции, и сообщил, что на следующий день он отправит “посылочку по имени Магдалина”. Глава ведомства заверил, что посылочка будет встречена должным образом при одном условии: “Я готов принять вашу даму, но не раньше 9 часов вечера. Нам не нужна огласка”.

В день освобождения Магдалину Копп разбудили на час раньше обычного. Она должна была выйти из тюрьмы в восемь часов утра и была удивлена, когда надзиратели сообщили ей, что ее выпустят раньше. Следующий сюрприз ожидал ее, когда она стояла у ворот со своими немногочисленными пожитками, — тюремные ворота еще не успели открыться, как на нее набросились двое мужчин и одна женщина, которые связали ее и затолкали в близстоявший автомобиль. Ошеломленная Копп даже не успела оказать сопротивления. Ее уложили на заднее сиденье так, чтобы ее не было видно, и машина в сопровождении еще двух автомобилей рванула прочь от тюрьмы. Копп так и не увидела Верже, ожидавшего ее с чемоданом в руках.

Отъехав от тюрьмы на безопасное расстояние, похитители Копп, являвшиеся офицерами ДСТ, представились ей и сообщили, что у них есть приказ доставить ее в Хоффенбург в Западной Германии. Однако до этого им предстоит вместе провести 14 часов, поэтому машина начала еле-еле объезжать парижские пригороды. Офицеры ДСТ провели за рулем весь день, кружа на одном месте и то и дело останавливаясь, чтобы перекусить. Бонне очень боялся того, что Копп может предъявить ДСТ обвинения в похищении, пытках, а может, даже в изнасиловании. “Потому я и включил в группу женщину. Если бы Копп вздумала обвинять нас в изнасиловании, стало бы ясно, что такие вещи в присутствии другой женщины маловероятны”, — пояснял Бонне.^{368}

Но он напрасно беспокоился. В течение всего этого времени Копп вела себя очень спокойно и после передачи в руки полиции Западной Германии не предъявляла никаких формальных жалоб. После короткого допроса ее отпустили, и она уехала в родной город Ной-Ульм к своей матери Розине. Не успела она добраться до дому, как позвонил телефон: Карлос уже все знал и теперь интересовался ее самочувствием.

“Это было замечательное время, — вспоминала Розина. — Она была со мной и отдыхала. Ей нужно было получить новые водительские права и паспорт, поскольку все было утрачено. Мы вместе ездили на велосипедах на кладбище на могилу моего мужа. Я надеялась, что она останется, но Магдалина сказала, что ей нужно во Франкфурт. И я поняла, что она возвращается к Карлосу”.^{369} Словно заключив негласное соглашение, они никогда не обсуждали роль Карлоса в жизни Магдалины.

Предположение Розины соответствовало действительности, но Франкфурт был не конечным пунктом путешествия Магдалины. Карлос, находившийся в это время в Дамаске, приказал Иссе привезти Магдалину в столицу Сирии. Все, чего он достиг своими взрывами и стрельбой, было сокращение срока заключения на один год. Через пять месяцев, в сентябре, был досрочно освобожден и сообщник Магдалины Бруно Бреге за “отличное поведение” в тюрьме, где он успел сдать несколько экзаменов и приобрести профессию дипломированного чертежника. Отказ Бреге вновь примкнуть к группе несмотря на то, что “грязная война” велась и из-за него, мог быть расценен Карлосом как проявление неблагодарности. Как и Магдалина Копп, Бреге вернулся в Лугано к своей подруге, с которой он жил до ареста.

После встречи со своими патронами в Дамаске Карлос вместе с Копп вернулся в Будапешт. Но им дано было всего лишь несколько месяцев на то, чтобы отпраздновать свое воссоединение. В конце августа 1985 года государственный департамент США усилил давление на покровителей Карлоса, и на этот раз особенно на Венгрию. В том же помещении, где за год до этого Марк Палмер встречался с пятью послами советского блока, он принял поверенного в делах Венгрии в Вашингтоне. Они обсудили двусторонние отношения, и, только прощаясь, Палмер упомянул об основной цели этой встречи. “Да, кстати, — расплывшись в улыбке, небрежно заметил он. — Я слышал, что Карлос опять в Будапеште. Надеюсь, ему там нравится”.^{370}

Неожиданный выпад Палмера заставил венгров действовать. Через несколько дней управление госбезопасности известило Карлоса о своем решении лишить его явочных квартир и выселить его организацию с территории Венгрии на сей раз навсегда. Протесты Карлоса услышаны не были. Вайнрих прилетел в Бухарест 4 сентября, а через день за ним последовал Исса. 13 сентября Копп отправилась в Дамаск, а Карлос на следующий день улетел в Багдад. 18 сентября полковник Джозеф Варга, возглавлявший венгерскую контрразведку, наконец со спокойной душой сообщил Штази, что Будапешт избавился от Карлоса и его группы.^{371} Румыния также наконец уступила давлению со стороны Западной Германии и выслала Вайнриха и Иссу.

Добросовестно выполняя свой долг до последней минуты, офицеры Штази дотошно записали мнение Карлоса о бросивших его восточноевропейских режимах: “Коммунисты отвратительны. Они еще хуже империалистов. Но хуже всех — восточные немцы”.^{372} Наконец, Штази избавилась от Карлоса, чего при желании могла добиться много лет назад. Бывший генерал Штази Маркус Вольф вполне естественно преуменьшает связи восточных немцев с Карлосом: “Министр Мильке пребывал в иллюзиях. Он считал, что контроль над группой Карлоса сможет спасти Германскую Демократическую Республику от подозрений в причастности к террористическим актам на Западе. Конечно, Штази не оказывала прямой поддержки этим терактам, но я вынужден признать, что она несет за них определенную ответственность”.^{373}

Тот факт, что Штази вернула Вайнриху конфискованную взрывчатку, зная о том, что он собирается использовать ее для организации диверсий в Западном Берлине, свидетельствует о том, что утверждения Вольфа не соответствуют действительности. Он залился краской, когда ему было указано на это, и начал ссылаться на собственное неведение. Тут феноменальная память генерала Вольфа, позволившая совершить головокружительную карьеру разведчика, ему изменяет: “С сегодняшней точки зрения можно обвинить Штази в соучастии. Но я не думаю, что это совершалось из-за того, что кто-то из членов правительства осознанно стремился оказать поддержку террористам. Я не могу объяснить, каким образом задержанная на границе взрывчатка вновь оказалась в руках Вайнриха. К сожалению, деятельность нашей контрразведки известна мне не во всех подробностях”.^{374}

Вынужденный оставить свои базы в Восточной Европе, Карлос, как и за несколько лет до этого, когда он только приступал к организации своей группы, начал подыскивать новое убежище. Он попробовал улучшить расстроившиеся отношения с Ливией и послал туда Иссу на разведку. Исса вернулся очень быстро и привез неутешительные новости. Карлосом пренебрегли в силу влияния, приобретенного лысым коротышкой Сабри Халилем аль- Банной, или Абу Нидалем, который был затворником в не меньшей степени, чем Карлос шоуменом. В конце 1970-х, когда Абу Нидаль находился под патронажем Ирака, он испытывал лишь уважение к деятельности своего коллеги. “Моему другу Карлосу не страшны все полиции мира, — заявлял он в одном из своих интервью в то время. — Я поддерживаю все его акции, направленные против американского империализма и реакционных режимов Ливана и Саудовской Аравии. Конечная цель всех наших действий — образование демократического государства Палестины".^{375}

Однако в середине 1985 года Абу Нидаль перенес штаб-квартиру своей организации из Дамаска в Триполи, где, по сообщению ливийских новостных агентств, он встретился с Каддафи и получил убежище, поддержку и право пользоваться тренировочными лагерями в обмен на согласие служить Ливии. Именно Абу Нидаль лишил Карлоса расположения Каддафи, сплетничая за его спиной, дабы избавиться от конкурента.^{376} В январе 1986 года торжествующий Абу Нидаль расточал комплименты ливийскому лидеру за “огромную помощь и благородство, благодаря чему нас связывают с ним столь крепкие узы”. И без того шаткое положение Карлоса еще больше ухудшилось, когда его претензии на защиту палестинцев стали резко терять доверие. После угона круизного судна “Achille Lauro” в ноябре 1985 года, совершенного бандой палестинцев под командованием Абу Аббаса, которое закончилось отвратительным убийством парализованного еврея Леона Клингхофера, Ясир Арафат осудил всяческие “военные действия” палестинцев за пределами Израиля.

Кроме Ближнего Востока Карлос попробовал вдохнуть новую жизнь в свои взаимоотношения с Кубой и ее центральным управлением разведывательной службы (ДГИ), которые достигли самой низкой отметки к 1981 году, когда Фидель Кастро разрешил группе Карлоса лишь ненадолго останавливаться на острове. Однако в начале 1982 года Куба была готова возобновить старые связи, и Карлос встретился с разведчиком из ДГИ в Венгрии, чтобы обсудить возможное партнерство. Но договориться ни о чем не удалось, и переговоры были резко прерваны.^{377} Летом 1983 года Карлос предпринял еще одну попытку договориться со своими латиноамериканскими единомышленниками. Вайнрих установил отношения с резидентом кубинских спецслужб в Восточном Берлине Хуаном Мигелем Роком Рамиресом, и тот начал выполнять роль посредника между Карлосом и Гаваной. Группа держала Рока Рамиреса в курсе своей деятельности. “Мы устроили взрывы в Марселе в ответ на бомбардировку ливийской деревни французскими ВВС”, — сообщал Вайнрих Року Рамиресу в феврале 1984 года, согласно материалам Штази, и добавлял, что планируется проведение новых акций.^{378} Однако, несмотря на последовавший за этим визит Карлоса на Кубу, достигнуть взаимопонимания не удалось. Вне ведома Карлоса Рок Рамирес передавал полученную от Вайнриха информацию своим коллегам из Штази.

Сирийцы оказались самыми верными союзниками Карлоса, и именно в Дамаске он обрел убежище после изгнания из Восточной Европы. Среди почестей, которых Карлос, согласно Штази, был удостоен, упоминается и 6-часовая личная аудиенция президента аль-Асада.^{379} Следуя распоряжениям главы государства, руководители разведывательных органов помогли Карлосу обосноваться в сирийской столице. Карлос со своими помощниками перевезли туда весь свой арсенал и фальшивые документы, а также картотеку и финансовые отчеты Вайнриха.

Сирийцы заключили выгодную сделку и надеялись, что Карлос щедро расплатится с ними за оказанное ему гостеприимство: они планировали нанесение ударов по отдельным представителям сирийской оппозиции, скрывающимся за рубежом, в особенности по “мусульманским братьям”, обосновавшимся в Западной Германии, устрашение “реакционных арабских режимов, выступающих против президента аль-Асада”, участие в совместных действиях Сирии и Ирана против Саудовской Аравии и других стран Персидского залива и акции, направленные против Израиля и других антисирийских сил в Ливане. Архивы Венгрии и Восточной Германии свидетельствуют о том, что в этот список Сирия также включила похищение президента (какого именно, не уточнялось) за выкуп в 10 млн. долларов.

Внезапное закрытие границ Венгрии и Чехословакии для организации Карлоса застало его врасплох и вынудило лишиться значительных сумм, оставшихся на банковских счетах обеих стран. Однако Карлос совершенно не собирался расставаться со своим богатством. 10 июня 1986 года Карлос, Копп, которая к тому времени была на седьмом месяце беременности, и их телохранитель, прилетели в столицу Чехословакии Прагу, используя сирийские дипломатические паспорта, выданные на чужие имена. Однако чешские секретные службы очень быстро установили их личности, и через три дня несколько офицеров разведки наведались в гостиничный номер супружеской пары. Карлос нервно курил одну сигарету за другой, в то время как гости убеждали его покинуть страну. Встреча проходила в такой напряженной атмосфере, что всякий раз, доставая новую сигарету, Карлосу приходилось делать знак телохранителю, чтобы тот не счел это за попытку достать оружие.

Телефонный разговор с представителем Фронта освобождения в Чехословакии убедил Карлоса в необходимости уехать из Праги. Он был сфотографирован в пражском аэропорту вместе с Копп. Снимок подчеркивает его орлиный профиль и выступающий подбородок. В костюме с галстуком плотно сложенный Карлос походил на усталого бизнесмена после тяжелого рабочего дня. Единственное, что противоречило этому образу, так это содержимое пухлых чемоданов, в которых находился привычный арсенал оружия, что даже привело к краткой полемике с пилотом прежде, чем он был допущен на борт самолета. Самолет летел в Москву, где Карлос и его спутники пересели на другой рейс, отправлявшийся на Ближний Восток.

Случайным знакомым в Дамаске Карлос представлялся мексиканским бизнесменом, торгующим с арабским миром, хотя у него были сирийские паспорта на имена Мишеля Кури и Мишеля Ассафа. Его хозяева предоставили ему квартиру с просторной террасой на улице Аль-Акрам бен Сейфи в фешенебельном районе города. В этом микрорайоне, находившемся под усиленной охраной, жили высокопоставленные представители сирийского истеблишмента и офицеры военно-политической академии. Многие улицы этого квартала, называемого Меззех, были закрыты для посещения рядового населения. Среди ближайших соседей Карлоса оказался разыскиваемый разведчиками многих стран нацистский преступник Алоис Брюннер, повинный в смерти 120000 евреев, в том числе более 46000 были отправлены им в 1943 году из Салоник в Аушвиц. Как и Карлоса, Брюннера, однажды заявившего немецкому журналисту: “Эти отбросы человечества (евреи) заслуживают смерти”, разыскивала Франция, которая уже дважды заочно приговорила его к смертной казни за то, что он работал помощником Адольфа Эйхмана.

Как свидетельствует грубый план, сделанный рукой Карлоса, из окон его дома открывался вид на фруктовые сады; а сам дом был расположен неподалеку от женского педагогического института и в удобной близости от аэропорта. Единственным напоминанием о революционном прошлом Карлоса был “Калашников” — возможно, самое популярное оружие, собственноручно обрезанное Карлосом, — с которым регулярно ходил телохранитель, сопровождавший его во время любых выходов на улицу. По вечерам его сопровождало не меньше шести телохранителей.

Материалы Штаэи свидетельствуют о том, что среди доброжелателей, посещавших Карлоса в Дамаске, был и адвокат Верже. Сам он всегда отрицал, что встречался с Карлосом в Сирии. “Но даже если это и соответствовало бы действительности, это могло происходить только в рамках моей профессии, — заметил он однажды. — Если арестовывают женщину, я имею право видеться с ее мужем. Если ее муж является объектом судебного разбирательства, я не могу помогать ему, но могу встречаться с ним”.^{380}

Восточные немцы продолжали следить за Карлосом и его организацией, хотя теперь уже издалека. В материалах Шта-зи упоминается визит Верже, который тот нанес Карлосу в Дамаске в июле 1986 года. Как и посещения Восточного Берлина, его приезд в Дамаск был окутан тайной и осуществлялся с применением мер крайней предосторожности, изобретенных Вайнрихом. Верже обговорил все бюрокротические формальности этого путешествия с сирийским послом в Париже, а также с первым секретарем посольства. Официальной причиной его поездки была названа необходимость встретиться с тремя его клиентами — ливанцами, проживавшими в Дамаске. Верже было велено забронировать себе номер в отеле “Меридьен” и ждать звонка Вайнриха или Иссы.^{381}

Согласно сведениям французской разведки, 17 августа 1981 года в Бейруте Магдалина Копп родила дочь.^{382} Карлос назвал девочку в честь своей матери и жены Эльба Роза. Воспоминания его ливийского друга Ассама эль-Джунди свидетельствуют о реакции Карлоса на рождение дочери: “У него было странное отношение к детям. Казалось, они приводят его в полное изумление. Когда друзья знакомили его со своими детьми, он был абсолютно счастлив. В присутствии детей в его взгляде появлялось выражение грусти и невероятной гордости”.^{383}

Бывший нацист, а затем швейцарский банкир на пенсии Франсуа Жену, поддерживавший Карлоса с начала 1970-х годов, также регулярно навещал его в столице Сирии. “Черный банкир” плохо сочетался с революционными взглядами Карлоса. После войны Жену помогал скрываться фашистам и приобрел права на сочинения Адольфа Гитлера, Мартина Бормана и Йозефа Геббельса, которые он издавал. Он испытывал сильную симпатию к палестинским экстремистам и считал нацизм частью “всемирной войны с сионизмом”. Жену сам признавался в том, что посещал Карлоса и Вайнриха в Дамаске, называя их гостями сирийского правительства, приютившего их как “братьев палестинской революции”.^{384}

Ненасытная жажда приключений наконец начала покидать Карлоса. Однако мировая пресса продолжала видеть его тень за всеми террористическими актами. В сентябре 1980 года именно ему было приписано убийство бывшего диктатора Никарагуа Анастасио Самосы в центре Асунсьона в Парагвае. В том же году на него была возложена ответственность за организацию захвата заложников в посольстве Соединенных Штатов в Тегеране. А в декабре 1981 года его объявили ответственным за подготовку покушения на президента Рональда Рейгана. Утверждалось также, что в июле 1984 года он был арестован израильтянами, схватившими его, по утверждению “Ивнинг стардарт”, с помощью морских котиков на пароме “Alisur Blanco”, направлявшемся с Кипра в Бейрут. Два года спустя, в феврале 1986 года, его некролог был напечатан в израильской газете “Дамар”, сообщавшей, что он был казнен ливийской спецслужбой и останки его погребены в песках ливийской пустыни. По утверждению одного из ведущих офицеров израильской военной разведки “Атан” генерала Иегошвы Саги, “он слишком много знал, и его сведения об участии лидеров арабских стран и подчиненных им секретных служб в международном терроризме представляли определенную опасность; поэтому от него просто избавились”.

На самом деле Карлос был жив и здоров, хотя его сирийские хозяева проявляли к нему все меньше и меньше интереса. На многие годы Карлос оказался обреченным на праздное существование. Когда маленькая Эльбита, ангельские черты которой напоминали отца, подросла, Карлос в сопровождении телохранителя любил гулять с ней по улицам, держа ее за руку. Карлос и Копп часто обедали в ресторане “Золотая звезда”, который располагался на 15 этаже гостиницы “Чам-палас" и славился своим вращающимся полом, благодаря чему посетители могли обозревать весь город. По праздникам Карлос вывозил свою семью на морское побережье.

Копп, телефонные звонки и письма которой, включая большой набор фотографий Эльбиты, продолжали перехватываться немецкой полицией, давно уже вела спокойный образ жизни. “У меня все в порядке. У нас все хорошо, — сказала она в одном из телефонных разговоров со своей сестрой”. В письме, отправленном с Кипра, она писала: “Мне нужны новые очки. Похоже, я начинаю стареть”. Не исключено, что то же самое она думала о своем муже.

Вскоре хозяева Карлоса предостерегли его от каких-либо попыток нарушить сложившуюся ситуацию. Расследование взрыва самолета авиакомпании “Pan-Аm” над Локкерби (Шотландия) в декабре 1988 года привело к тому, что подозрения пали на Сирию.^{385} Учитывая нарастающее давление со стороны Запада, президент аль-Ассад решил продемонстрировать свое равнодушие к террористам и выслал несколько групп из контролируемой Сирией долины Бекаа. Карлосу было заявлено, что его присутствие в столице возможно только в том случае, если он будет продолжать вести бездеятельный образ жизни. Единственное предложение о нападении на американскую базу в Греции, высказанное Карлосом в 1989 году, было отвергнуто. И лишь Вайнрих, проводивший большую часть времени в столице Южного Йемена Адене, продолжал вести активный образ жизни. Он курировал лагеря террористов в Сирии, Ливане и на острове Сокотра в Индийском океане.

Еще не достигнув и 40 лет, Карлос оказался отстраненным от дел тем самым режимом, который в течение длительного времени снабжал его деньгами и оружием. По замечанию одного из офицеров МИ-6, конец 1980-х годов стал временем, когда Карлос “окончательно выдохся”. Полное отсутствие интереса к нему, которое демонстрировали и некоторые западные службы, грозили превратить в насмешку его почетный титул “самого разыскиваемого человека в мире”. Самый разыскиваемый — кем? Для ЦРУ в конце 1980-х годов Карлос был уже прошлым. Для Винсента Каннистраро, возглавлявшего отдел по борьбе с терроризмом вплоть до 1990 года, Карлос был не более чем “исторической достопримечательностью, к тому же довольно печальной. Коммунистическая пивная бочка, не верящая в Бога и больше не нужная мусульманским государствам. Ему приписывались разные операции только потому, что никто не знал, кто их совершил на самом деле. В Дамаске он пил не просыхая”. “Моссад” также относился к Карлосу достаточно равнодушно, невзирая на его связи с палестинским движением, может быть, поскольку он не совершал нападений на израильские объекты после обстрела самолета компании “Эль-Аль” в 1975 году.

Даже ДСТ почти не уделяло внимания этому беглецу, который застрелил двоих и ранил одного из его офицеров. “Мы решили, что он отошел от дел, — говорил бывший глава ДСТ. — Мы всегда более или менее точно знали, где он находится. Кое — кто из наших агентов бывал поблизости от его дома в Дамаске, и мы знали, где он живет. Но он не был нам нужен. В любом случае президент Миттеран никогда не давал нам зеленый свет, чтобы мы покончили с ним в Дамаске”.

ный Берлин и с раскрытыми ртами рассматривала сияющие бутики на Курфюрстендам. В эту опьяняющую ночь молодые немцы с обеих сторон “железного занавеса” стояли на обреченной к сносу стене и поливали друг друга шампанским.

В последующие недели, после того как Восточная Германия разрешила беспрепятственный проход через Берлинскую стену, КГБ предсказывало, что веселье это закончится скверно. Михаила Горбачева предупредили о том, что жители Восточного Берлина могут напасть на бараки Советской Армии, расположенные в черте города. Однако берлинцы предпочли уничтожить самый ненавистный символ коммунистического режима — главный штаб Штази. 15 января 1990 года разъяренная толпа хлынула через мрачный комплекс зданий на Норманенштрассе в сером рабочем квартале Восточного Берлина, известном как Штазиград.

Сотни повстанцев бежали по длинным коридорам высоких и безжизненных зданий. Они оставляли за собой надписи: “Нацистские свиньи” и “Гестапо” и мочились на стены. Окна были разбиты, закрытые на замок двери высажены, тысячи досье выброшены наружу. Этот штурм, вдохновленный, по слухам, западногерманской секретной службой, убедил в том, что множество дел, заведенных на граждан ГДР, уцелело. Архивы красноречиво свидетельствовали о том, что год за годом сосед доносил на соседа, друг на друга и даже жены на мужей.

Система, столь долго прикрывавшая Карлоса, развалилась подобно Берлинской стене. Восточные немцы, устремившиеся за Берлинскую стену, не только похоронили марксизм и “холодную” войну, но и начали заново переписывать правила международного террора. Глубоко в недрах министерства государственной безопасности аккуратными рядами стояли тысячи папок с донесениями, фотокопиями писем и расшифровками подслушанных разговоров, которые красноречиво рассказывали о жизни Карлоса в объятиях Восточного блока.

Не прошло и двух недель после того как 2 августа 1990 года Саддам Хусейн приказал двинуть свои танки через пустыню в соседний Кувейт, как западные службы вновь вспомнили о Карлосе. Донесения со всего Ближнего Востока свидетельствовали о том, что Саддам планировал проведение кампании глобального террора против Соединенных Штатов и их союзников. По сведениям “Моссада”, проведение этой операции было поручено Абу Нидалю, которого президент Ирака вызвал из Триполи. Однако координация всех действий, по донесениям секретных служб Запада, должна была быть возложена на Карлоса.

“Объявленный Хусейном джихад, т. е. священная война с врагами ислама, заставил нас принять меры против возможного нападения на различные объекты в Великобритании и действий против британских войск в районе Персидского залива, — признавал офицер МИ-6. — Нас тревожила возможность использования наемников, а потому мы послали своих людей, которые должны были установить их местонахождение, включая Карлоса”. Однако вероятность того, что Карлос мог откликнуться на приглашение Саддама Хусейна, была исключительно мала, поскольку он продолжал жить в Дамаске, а Сирия осудила вторжение Ирака в Кувейт. Тем не менее, война в заливе, которая последовала за вторжением, вдохнула новые силы в охотников за Карлосом. А вели эту охоту сотрудники ЦРУ, всячески подталкивавшие французов к новым попыткам поймать его.

Как и многие другие арабские страны, Сирия была вынуждена умерить враждебность по отношению к Западу после распада советской империи. Агрессия Саддама Хусейна подтолкнула Сирию к союзу с Западом, и в качестве первого шага на пути к этому союзу президент аль-Асад решил расстаться с Карлосом. Однако западные секретные службы гораздо больше волновало не то, почему Сирия наконец решила избавиться от Карлоса, а то, почему она так долго его опекала. По всем подсчетам, он уже в течение нескольких лет находился в положении иждивенца, не принося ей никакой пользы.

Пока полумиллионная группировка вооруженных сил США совместно с войсками союзников сосредотачивалась на территории Саудовской Аравии перед решающей схваткой с Ираком, сирийская разведка помогала ЦРУ и ДСТ разработать план по захвату Карлоса. Чтобы не потерять остатки достоинства, предавая былого союзника, сирийцы не позволили франко-американской группировке схватить своего многолетнего гостя прямо в его доме. Они стремились к своему минимальному участию в этом деле, и наилучшей возможностью представители разведки сочли то время, когда Карлос покинет пределы Сирии.

Праздная жизнь, на которую обрек Карлоса президент аль-Асад, постепенно иссушила источники доходов террориста в отставке, и в конце 1990 года Карлос решил посетить Венгрию и Чехословакию, чтобы получить деньги, хранившиеся у него в банках этих стран на многочисленных счетах. Слухи о том, что Карлос собирается посетить эти страны бывшего советского блока, служившие ему некогда прибежищем, достигли сирийской разведки, которая не замедлила поделиться этими сведениями с ЦРУ- Но у американцев были связаны руки, поскольку у них не было юридически обоснованных претензий к Карлосу. Согласно акту верховного суда от 1986 года, ЦРУ могло преследовать террористов на территории иностранного государства только в том случае, если они совершали свои теракты против граждан США.

Однако ничто не мешало ЦРУ оказать посильную помощь своему старому союзнику. Как и в 1982 году, когда ЦРУ ошибочно известило своих коллег, что Карлоса следует искать среди лыжников, празднующих Рождество в Гштааде, Лэнгли решил помочь ДСТ, которая больше всех пострадала от рук Карлоса. Французы не держали зла на ЦРУ за фиаско в Гштааде, и, работая в тандеме с сирийцами, обе спецслужбы приготовились встретить Карлоса по его прибытии в Западную Европу. Но и на этот раз попытка похищения не удалась, поскольку Карлос отложил свое путешествие, опасаясь, что надвигающаяся война в заливе помешает ему вернуться в Сирию. “Мы обнаружили его, мы его видели и мы его потеряли”, — только это и смог сказать глава ДСТ Жак Фурне по поводу нового провала.^{386}

ДСТ было вынуждено запастись терпением. Однако сотрудничество французской, американской и сирийской разведки обещало быть плодотворным. С первого взгляда Фур-не ощутил, что ему будет сопутствовать удача, и с этого момента охота на Карлоса перешла на новый этап: “Не было дня, чтобы мы не думали о Карлосе. Каждый раз, когда мы сталкивались с каким-нибудь человеком, который мог что-то знать, мы всегда задавали ему один и тот же вопрос: «А не знаете ли вы, где сейчас Карлос? Может, вы можете свести нас?» Это был наш долг задавать подобные вопросы”.^{387}

Тайная деятельность французской судебной системы очень мало волновала Карлоса, когда он пытался найти безопасное место за пределами стран Варшавского Договора, а потом как можно лучше обустроиться в Дамаске. К тому же впервые за многие годы у него не было никаких оснований беспокоиться, так как большая часть расследований его преступлений была похоронена. Так, дела, связанные со взрывом экспресса “Ка-питоль” и двойным взрывом сверхскоростного поезда и на вокзале в Марселе, были переданы на рассмотрение провинциальным чиновникам, не имеющим никакого опыта борьбы с терроризмом. Следователи не смогли установить их связь с организацией Карлоса. В результате все три дела были закрыты по причине отсутствия доказательств. И только благодаря непрерывному давлению со стороны жертв террора французское правосудие наконец подняло голову

Одной из таких жертв была Франсуаза Рудетски, которая за два дня до Рождества вышла из ресторана “Ле гранд Ве-фур”, где она вместе со своим мужем отмечала десятую годовщину их брака. Рудетстки, миловидная выпускница юридического факультета, полька по национальности, работала в компании по пошиву одежды. У супружеской пары был маленький ребенок, ждавший их дома. Бомба, взорвавшаяся в тот момент, когда они вышли из ресторана, бросила ее на землю, и обломки искалечили ей ноги. Ее муж получил ожоги, а от взрыва у него лопнули барабанные перепонки. Кроме супругов Рудетски, пострадали еще восемь человек.

Раны, полученные Франсуазой, оказались настолько серьезными, что врачи настаивали на ампутации обеих ног, от чего она категорически отказалась. Пока она училась заново ходить, она лишилась работы и оказалась брошенной как французским государством, так и французским правосудием. Представитель соцобеспечения сообщил прикованной к инвалидной коляске женщине, что жертвам терактов не выдаются пособия. Ей так и не удалось узнать, кто заложил бомбу в ресторане.

Отчаяние Франсуазы привело к тому, что она создала объединение людей, жизнь которых была искалечена терактами. Организация “SOS — пострадавшим!” была создана “жертвами для жертв”. Через год, в течение которого более дюжины взрывов, организованных террористами из Ливии, потрясли Францию, начиная с нападения на галерею Лафайетт, давление со стороны “SOS — пострадавшим” и симпатизировавших этой организации судей привело к тому, что Франция наконец получила юридические основания, необходимые для того, чтобы привлечь Карлоса к суду.

За это время, которое иначе как правовой революцией и назвать нельзя, отдел прокуратуры, организованный в Париже в 1986 году исключительно для ведения дел, связанных с терроризмом, взял на себя расследование всех терактов, приписываемых Карлосу. В результате этой реформы терроризму наконец было дано правовое определение, и полиция получила право задерживать подозреваемых на срок до четырех суток без предъявления объяснения. Кроме того, был образован специальный суд присяжных, в котором роль присяжных исполняли чиновники после того, как один из заключенных, принадлежавший к группе “Прямого действия”, довел их своими угрозами до такого состояния, что они отказались от выполнения своих обязанностей.

“SOS — пострадавшим” получила право присутствовать в качестве истца при всех следственных процедурах, оказывать поддержку жертвам терактов из фондов министерства юстиции и следить за ходом следствия с правом подачи жалобы в случае каких-либо препятствий. После многочисленных обращений Франсуазы Рудетски президент Миттеран создал специальный фонд, приравняв привилегии, предоставляемые жертвам терроризма во Франции (вне зависимости от национальности), к тем, которыми пользовались инвалиды войны. Права, предоставляемые во Франции жертвам терактов и членам их семей, не имеют аналога среди других европейских стран. “Пострадавшие объединились и ведут свою борьбу без ненависти и желания отомстить”, — бесстрастно объясняла Рудетски. “Они являются жертвами новой войны, но о них слишком часто забывают”.^{388} После операций по пересадке тканей и курса реабилитации она научилась ходить на костылях.

Через несколько лет юридическое расследование, начатое после того как Карлос убил двух офицеров ДСТ и Мухарбала, наконец, было завершено. В конце 1990 года прокуроры парижского отдела по борьбе с терроризмом эксгумировали ордер на арест Карлоса, датированный 9 января 1976 года. В июле 1991 года полицейские из уголовной полиции вернулись в квартиру на улице Тулье — последний известный им адрес Карлоса — с заведомо бессмысленной задачей поставить его в известность о грядущем суде, как того требовал закон. В июне 1992 года, рассмотрев дело в отсутствие Карлоса, суд приговорил его к пожизненному заключению за убийства на улице Тулье. Это был первый приговор, вынесенный Карлосу. В отдельном расследовании, которое касалось взрыва на улице Марбёф, адвокаты работавшие на “SOS — пострадавшим”, отмечали значительный прогресс и всячески способствовали тому, чтобы все улики были расследованы.

Не считая отчетливого представления, что в случае задержания на французской территории ему уготована жизнь за решеткой, Карлос не мог не чувствовать того, что петля вокруг него затягивается все туже. В конце 1990 года во французской и немецкой прессе появились статьи, в которых сначала был назван район Дамаска, где он жил, и вымышленное имя, под которым скрывался, а потом и точный адрес, сопровождавшийся фотографией дома, охраняемого неряшливым телохранителем.^{389} Внезапный всплеск интереса к нему льстил самолюбию Карлоса, однако вместе с тем и служил предупреждением. Оно прозвучало и в статье, посвященной соседу Карлоса по Дамаску — нацистскому военному преступнику Алоису Брюннеру, которая была написана французским журналистом и “охотником за нацистами” Сержем Кларсфель-дом с целью усиления давления на президента аль-Асада, чтобы тот выслал Брюннера.

Местонахождение Карлоса привлекло внимание еще одной секретной службы, которая тайно присоединилась к ЦРУ и ДСТ. В 1991 году немецкая разведка получила сведения о том, что Вайнрих также находится в сирийской столице вместе с Карлосом. Вайнриха выдала пустая пачка сигарет “Лаки страйк”, которая, вопреки названию, не принесла ему удачи, и которую он выбросил в урну в выставочном зале компании “Мерседес” в Дамаске. Она была изъята немецким разведчиком и передана криминалистам, которые обнаружили на ней отпечатки пальцев Вайнриха.

пять человек, которые не испытывали желания посещать столицу Ливии Триполи, хотя они и старались скрыть свои чувства. У четверых из них были дипломатические паспорта, пятой являлась пятилетняя девочка. Их багаж состоял из двух пистолетов системы “беретта”, двух ручных гранат, боеприпасов, драгоценностей и миллиона долларов наличными.

В аэропорту Триполи высокий человек с толстым лицом и густыми усами предъявил ливийскому пограничнику дипломатический паспорт Йемена на имя Наги Абубакера Ахмеда. “Мы — палестинцы, высланные из Сирии, и хотим обосноваться в Ливии,” — заявил дипломат на паспортном контроле.^{390} Насколько могли судить представители таможенного контроля на основании предъявленных документов, остальные взрослые были марокканскими и йеменскими дипломатами. Это было странное сочетание национальностей, и дипломатам было предложено открыть чемоданы для досмотра. Их содержимое не только не рассеяло их сомнений, но вызвало еще больше вопросов. Полицейские пригласили в аэропорт сирийского консула, но и его вмешательсво не помогло Наги Абубакеру Ахмеду получить разрешение на въезд в страну.

Позднее ливийские власти утверждали, что они и представить себе не могли, что этими дипломатами были Карлос, его жена Магдалина Копп, его мать Эльба Санчес и ближайший помощник Вайнрих. Лишь Вайнриху, который славился своими тесными контактами с ливийцами, разрешили въехать в страну. Остальные трое, от которых Сирия столь хитро избавилась, не поставив ливийцев даже в известность об их приезде, особого восторга в Триполи не вызвали. Ливийской разведке было более чем достаточно Абу Нидаля, который обосновался в Триполи, после того как его изгнали из Дамаска. И без того напряженные отношения Каддафи с Вашингтоном крайне обострились после того, как администрация Буша обвинила ливийских националистов во взрыве американского авиалайнера над Лок-керби и французского над Сахарой.

Изгнание Карлоса из Сирии было продиктовано желанием президента аль-Асада установить более теплые отношения с Вашингтоном. Участие сирийских войск в войне в заливе сыграло хоть и незначительную роль с военной точки зрения, зато существенно улучшило отношения с Вашингтоном. Однако Сирия продолжала числиться в списке государств, поддерживающих терроризм, который был составлен госдепартаментом, что лишало ее возможности получать помощь от Америки. Отказ от поддержки лиц, подобных Карлосу, со стороны Сирии позволил бы Вашингтону включить ее в арабо-израильские мирные переговоры. Уже в течение нескольких месяцев покровитель Карлоса полковник Хайтам Саид недвусмысленно давал ему понять, что его присутствие в стране является обременительным. Карлосу эта неловкая ситуация лишь напоминала о том, как за несколько лет до этого от него пытались избавиться секретные службы стран советского блока.

После препирательств в аэропорту Триполи Карлос понял, что в сирийской столице отнюдь не рады его вынужденному возвращению. На следующий же день раздраженные офицеры сирийской разведки уже встречали самолет ливийских авиалиний в Дамаске. Карлос, не менее взбешенный унижением (“с нами обращались как с собаками”, — вспоминала позднее Копп), отказался идти навстречу сирийцам. Он отказался даже временно останавливаться в Ливане. По прошествии нескольких дней Вайнрих понял, что ничто не заставит ливийцев изменить свое решение, и отправился обратно в Дамаск, чтобы присоединиться к Карлосу.

После поисков другого арабского государства, которое могло бы принять ^Карлоса, Сирия в декабре 1991 года отправила его и Копп в Йемен, объединившийся за год до этого, когда лидеры просоветского юга и прозападного севера согласились разделить власть в новом государстве. Чету встречали не больше не меньше как в зале ожидания для особо важных персон. Однако увещевания Йеменской социалистической партии не поколебали лидеров новой страны, и через 24 часа супружеская пара на том же самолете была отправлена обратно в Дамаск. Западная разведка узнала о визите Карлоса в Йемен только после его отлета. “Мы упустили его только потому, что Йемен вовремя не поставил нас в известность”, — констатировал офицер МИ-6.

В конце 1991 года Карлос и его семья с помощью сирийцев незаметно проскользнули в Иорданию, на сей раз с фальшивыми йеменскими паспортами — паспорт Карлоса, выданный йеменским посольством в Дамаске на имя Абдурабо али-Мохаммеда, обладал дипломатическим статусом. Никто не удосужился испросить разрешения на его въезд у властей иорданской столицы. И лишь летом 1992 года иорданская секретная служба обнаружила Карлоса, и власти предоставили ему несколько месяцев испытательного срока. Однако происшедший инцидент, во время которого Карлос неумышленно, по утверждению его адвокатов, убил иракца, вскоре убедил иорданцев в том, что от него надо избавляться.

Тринадцатилетний брак Карлоса с Магдалиной Копп, который был отмечен ее тюремным заключением и принес столько страданий Франции, дал трещину, как только их кочевой образ жизни начал становиться все более опасным. Именно Карлос предпринял решительный шаг, обменяв свою подругу жизни и соучастницу в преступлениях, на молодую иорданку, которая была младше его в два раза. Однако несмотря на то, что брак был разрушен, Карлос при всем своем желании не мог развестись. Союз, во имя которого Карлос вел свою грязную войну, так и не был похоронен в судебных дрязгах. Карлос и Копп расстались друзьями через несколько недель после своего приезда в Иорданию, договорившись о том, что их дочь Эльба останется на попечении матери.

Продолжая сохранять теплые отношения с семьей Карлоса, брошенная Копп вместе с дочерью и матерью Карлоса отправилась в Венесуэлу, где поселилась в роскошном районе Каракаса в восточной части города. Мать Карлоса, давно уже разошедшаяся со своим мужем Рамиресом Навасом, поселилась поблизости. Пока местная секретная служба приглядывалась к приезжим, семейство Карлоса обихаживало мать-одиночку, которая оказалась в чужой стране. Отец Карлоса безуспешно пытался добиться гражданства для нее и ее дочери. Брат Карлоса Ленин, выбравший себе более спокойную карьеру инженера-электрика, помогал Копп уладить ее финансовые дела.

Новой любовнице Карлоса было всего 23 года. Стройная и поразительно красивая Абдель Салам Адман Жарра Лана была потрясена харизмой и опытом сорокадвухлетнего венесуэльца. Палестинка по происхождению, Лана родилась в Аммане и училась на дантиста в Дамасском университете. Возможно, Карлос познакомился с ней в сирийской столице еще до приезда в Иорданию. Поскольку вопрос о разводе не стоял, Карлос через несколько недель после отъезда своей жены и дочери в Латинскую Америку решил жениться на своей новой возлюбленной по исламской традиции, допускающей полигамию.^{391}

Странствия Карлоса были еще далеки от своего конца. После короткого визита на Кипр, где он восстановил свои связи с палестинскими экстремистами, Карлос попытался сблизиться с иранцами, но они отказались принять его. Вместо этого, согласно адвокатам Карлоса, они выдали ему 1,2 миллиона долларов и посоветовали попытать счастья в другой мусульманской стране — Судане. Однако сепаратные переговоры Иссы с повстанцами проиранской Хэзболлы и с представителями экстремистского движения Хамас о предоставлении Карлосу убежища в ливанской долине Бекаа, раскинувшейся между заснеженными горными вершинами, также провалились. Сирия, которой принадлежала долина, давно уже служившая рассадником повстанческих движений, решительно пресекла все попытки Иссы. И осенью 1993 года, за неимением лучшего, Карлос, Лана, Вайнрих и Исса вылетели в Судан.

Для такого любителя развлечений, каким был Карлос, хуже Судана и придумать было нельзя. Малонаселенная территория, представляющая собой в основном пустыню и бедная природными ископаемыми, — это крупнейшее африканское государство занимает почти 1,5 миллиона квадратных километров к югу от Египта и Ливии и имеет короткую прибрежную полосу вдоль Красного моря. В путеводителе Кука, выпущенном в 1929 году, упоминаются такие развлечения, как охота на крупных млекопитающих в болотах и джунглях Белого Нила. Глинобитные стены городов и соломенные крыши деревень, утверждает Кук, “скрывают истинный дух Африки, который ныне могут ощутить только отважные путешественники и исследователи”. Мир и благоденствие царили на этой земле, управлявшейся тогда англо-египетскими властями, и “путешественник, не опасаясь нападений, мог пройти повсюду, куда простиралась эта власть”. Столица Судана Хартум также была удостоена похвалы: “скорость ее экономического и социального развития превратила Хартум з один из самых приятных городов Африки”.^{392}

К 1993 году Судан мало напоминал эту розовую картинку, когда его население было “мирным и спокойным”. Военная диктатура, захватившая власть после переворота в июне 1989 года, превратила страну в крупнейший бастион исламского фундаментализма в Африке и всем арабском мире. Совместно с Ираном его правители мечтали осуществить революцию во всем исламском мире и за его пределами. Алкоголь и супружеская неверность, знакомые Карлосу не понаслышке, карались бичеванием и побиванием камнями в соответствии с законами шариата.^{393} Так был извращен аскетичный, мистический и веротерпимый вариант ислама, исповедовавшийся в Судане в течение многих десятилетий.

После переворота 1989 года суданские власти совершили, по данным международной амнистии, все мыслимые и немыслимые нарушения прав человека, включая пытки, которым подвергались узники совести в так называемых “домах привидений". Наиболее распространенными пытками были сдавливание яичек щипцами и втыкание булавок и отверток в гениталии.^{394} Наблюдатели ООН описывали массовые казни, исчезновения людей, пытки и работорговлю детьми.^{395}

Доведенное до крайней нищеты население юга страны, контролируемого в основном повстанческой христианской Суданской армией освобождения, несло на себе все тяготы одной из самых отвратительных гражданских войн. За последнее десятилетие этот расистский и религиозный конфликт между исламским севером и христианским югом унес более 1,3 миллиона жизней. Пленных почти не было, поскольку обе стороны убивали неприятелей, захваченных во время сражений.

В августе 1993 года это изолированное государство, усугубившее свое положение оказанной им поддержкой Ираку во время войны в Персидском заливе, было занесено американским госдепартаментом в список государств, поддерживающих терроризм, наряду с Сирией, Ираном, Ираком, Ливией, Северной Кореей и Кубой. В результате Вашингтон прекратил оказывать Судану какую-либо помощь, за исключением экстренной гуманитарной. В ежегодном отчете госдепаратамента по глобальным течениям терроризма Судан был назван убежищем для Абу Нидаля, Хэзболлы, движения Хамас и палестинского движения Исламский джихад, превративших эту страну “в пере-в алойный пункт, место встреч и безопасное укрытие для проирански настроенных экстремистских групп”.^{396}

Официальный Судан утверждал, что Карлос тайком проник в Хартум под прикрытием иорданского дипломатического паспорта. Пыльная суданская столица с шестьюстами тысячами населения славилась своими широкими бульварами и зданиями, напоминавшими о британском присутствии. На окраинах Хартума теснились хижины беженцев. Суданцы утверждали, что им ничего не было известно о Карлосе, и открыли файл на таинственного незнакомца под кодовым названием “Призрак”. Согласно этой версии, суданских агентов безопасности, наблюдавших за гостем, встревожила “его подозрительная деятельность, направленная на совершение терактов против некоторых иностранных учреждений на территории Судана”. Как утверждали суданцы, только благодаря французской разведке им удалось выяснить, кто такой Призрак.

Однако в действительности суданцы сами выяснили, кто такой Карлос, благодаря одной бдительной проститутке, которая обратила внимание на его акцент и донесла на него полиции. Закулисная власть в лице шестидесятилетнего шейха Хасана аль-Тураби, идеолога, составившего новый кодекс наказаний, приняла Карлоса с распростертыми объятиями как защитника палестинского движения. Отвергнутый большинством арабских и африканских государств как глава Исламского международного движения, проповедующий необходимость вооруженного восстания в Египте, Алжире и Афганистане, стройный бородатый аль-Тураби являл собой странную смесь европейской образованности и исламского фундаментализма. Получивший образование в Лондоне и Сорбонне, профессор юриспруденции и автор таких религиозных трактатов, как “Молитва и ее влияние на жизнь человека”, “Молитва как столп веры” и “Диалоги о религии и искусстве”, он открыто признавал, что почерпнул у Макиавелли свое убеждение в том, что цель, каковой является конечное торжество ислама, оправдывает средства.

Поддержка аль-Тураби, власть которого покоилась на активистах “Мусульманских братьев”, внедренных им в правительство, академию и военные круги, распахнула Карлосу все двери Хартума. Аль-Тураби распорядился, чтобы его личный советник по безопасности Садик Мохаммед Бабикри удовлетворял все нужды Карлоса.^{397} Сначала Карлос и Лана жили в “Гранд-отеле” на берегу Голубого Нила, а затем ему была предоставлена большая квартира на Африканской дороге в новом районе рядом с аэропортом. К несчастью, она оказалась удручающе уродливой. Основным предметом в гостиной, украшенной дешевыми репродукциями натюрмортов, оказался огромный металлический шкаф, прогибающийся под тяжестью коробок с “Джонни Уолкером” и упаковок пивных банок.

Аль-Тураби обратился к Карлосу с просьбой воспользоваться своими контактами для поставки оружия правительственным войскам, сражавшимся на юге. Карлос также начал преподавать в местных военных академиях, где фигурировал в качестве эксперта в области стратегии. Однако Карлос надеялся на то, что сможет работать на иранцев, организуя нападения на представителей оппозиции за рубежом или, в худшем случае, занимаясь подготовкой боевиков в суданских лагерях, принадлежащих иранцам.

Карлос оживал к вечеру. В Хартуме он вместе со своей новой женой вел активный образ жизни, выдавая себя за иорданца Абдаллу Барахата. Влюбленные друг в друга и не желающие это скрывать, согласно утверждениям друзей, они перемещались с вечеринок в ночные клубы и на свадебные торжества в сопровождении телохранителя. Карлос и Лана были завсегдатаями фешенебельных клубов для иностранцев и суданского истеблишмента, где из-под полы за баснословную цену можно было купить контрабандные алкогольные напитки. В армянских и сирийских клубах или в греческом клубе “Аполлон” Карлос заказывал бутылку, давал щедрые чаевые и вступал в разговоры с соседями, которых тут же принимался угощать. Больше всего Карлос любил армянский клуб, где он потягивал виски, а Лана исполняла танец живота. По пятницам он обычно бывал в филиппинском клубе на традиционных петушиных боях.

Бенедикт Фальтанг, местный представитель продовольственной программы ООН, живший над Карлосом и Ланой, утверждал, что оба были допущены и в клуб дипломатов. С ранней юности знакомый с подобным времяпрепровождением, Карлос прекрасно вписывался в эту компанию. “Он был очень симпатичным парнем, веселым и доброжелательным”, — вспоминал Фальтанг. Судя по тому образу жизни, который вел Карлос в Хартуме, он чувствовал себя в полной безопасности. Однако его безрассудное увлечение Ланой постепенно пошло на убыль, и он завязал роман с генеральской вдовой среднего возраста Зейнаб Сулиман, которая была владелицей ювелирного магазина.

После неудачной попытки поймать Карлоса во время войны в Персидском заливе ЦРУ пообещало французским союзникам не ослаблять своих усилий. Через несколько недель после прибытия Карлоса в суданскую столицу сирийская секретная служба сообщила американцам о его местонахождении.

Однако Судан был неизведанной и враждебной территорией для ЦРУ- Оперативное управление ЦРУ, разведывательная деятельность которого сделала его притчей во языцех, послало в суданскую столицу группу чернокожих офицеров для проверки сирийских сведений. Они провели несколько недель, следя за Карлосом, и умудрились даже познакомиться с ним. Выпивая в армянском клубе, один из агентов ЦРУ прикарманил пустой стакан Карлоса, когда тот отвернулся.

Отпечатки пальцев с него были отправлены на экспертизу, после чего ЦРУ получило неопровержимые доказательства того, что человек, за которым велась слежка, был действительно Карлосом. Однако законы, препятствующие ЦРУ брать на себя обязанности правосудия, помешали американцам послать Карлосу взрывающиеся сигары или какие-нибудь подобные подношения, что однажды уже было сделано по отношению к Фиделю Кастро. Таким образом, настало время поставить обо всем в известность французов, которые после оказанной ими помощи во время войны в Персидском заливе более чем заслуживали такую услугу.

Для слежки за Карлосом ЦРУ наняло информатора с темным прошлым. Этим агентом оказался бывший террорист, участвовавший в середине 1980-х в организации двух взрывов в Европе (личность его так и осталась неизвестной). Среди пострадавших во время этих терактов были и американцы. Как объяснял Кларридж, пытавшийся двадцатью годами ранее нанять информатора для убийства Карлоса: “В шпионском деле иногда не приходится выбирать, с кем иметь дело; к несчастью, зачастую самой ценной информацией обладают самые отвратительные личности”.^{398}

Суданская и французская разведка установили между собой неформальные связи еще задолго до приезда Карлоса в Хартум. Несмотря на положение отщепенца, которое занимал Судан, и вопреки неодобрительному отношению Вашингтона, французская ДГСЕ заключила в 1989 году соглашение, пообещав новому суданскому правительству помощь в войне с южными повстанцами.

Согласно этому договору, подписанному полковником Жаном-Клодом Мантионом, суданская армия получала право передвижения по коридору шириной в десять километров, который проходил через Центральную Африканскую Республику. Там полковник, носивший звание вице-короля, исполнял обяэанности специального советника при президенте Андре Колингба. В обмен на возможность с тыла обойти силы повстанцев Хартум обещал не распространять свой фундаменталистский крестовый поход на Центральную Африканскую Республику. Договор продолжал сохранять свою силу даже после того, как суданская армия умышленно сбила самолет, принадлежавший благотворительной организации “Врачи без границ”, и убила трех французских врачей, которые собирались работать на юге страны.

Верная своей традиции вторжения на территорию соперника, ДСТ также установила дружеские отношения со страной, которая находилась на границе исламского мира и черной Африки. Глава французской контрразведки Жак Фурне всегда считал, что лучше вести переговоры с дьяволом, чем вступать с ним в какие-либо другие отношения. “Я даже придумал поговорку, — чистосердечно признавался он: «Нет настоящих друзей, нет настоящих врагов, есть только общие интересы»”.^{399}Для Франции Судан представлял непреходящий интерес, поскольку он граничил с Чадом и Центральной Африканской Республикой, которые входили в состав зоны влияния Парижа. Враждебное отношение к Судану американцев и англичан только подхлестывали установление более тесных контактов, которые после первых неуверенных шагов начали всемерно укрепляться.

И ДСТ, и ДГСЕ начали приглашать в Париж командный состав суданских разведывательных служб — управления военной разведки и службы внешней безопасности. ДСТ также взялось за обучение нескольких суданских офицеров, которых особенно интересовали средства связи. Французы снабжали их сведениями о последних разработках в этой области, а также поставляли оборудование, изготовленное во Франции. Чтобы не отстать от ДСТ, ДГСЕ предоставляло суданцам спутниковые фотографии позиций, удерживаемых повстанцами. Наводка ЦРУ относительно местонахождения Карлоса дала французам возможность использовать свои особые отношения с суданцами.

Для французской разведки не стояло вопроса о том, кто будет заниматься Карлосом. Выбор, естественно, пал на Филиппа Рондо, разведчика, который в 1970-х годах шел по его следу в Алжире, Колумбии и на Мальте и никогда не отступал от своей цели поймать его. Военный дебют Рондо в алжирской войне, на которую он попал после окончания престижной военной школы Сен-Сир, только подогрел его интерес к арабскому миру, который он унаследовал от своего отца, создавшего сирийскую полицию, когда страна находилась под французским мандатом. Обширные знания Рондо в области ближневосточных дел наряду с другими качествами обеспечили ему место в секретной службе Франции. Именно во время работы в Службе противодействия, занимавшейся наблюдением за пропалестинскими боевиками, и проснулся его интерес к Карлосу.

Однако карьера Рондо во французской разведке была неожиданно прервана. Вскоре после халтурной попытки задержать Карлоса в Алжире, против чего Рондо возражал по возвращении в Париж, он пережил тяжелейший удар: в 1977 году граф де Маренше уволил его из рядов С ДЕКЕ. Официальной причиной увольнения стало отсутствие Рондо в течение 48 часов на своем рабочем месте заместителя резидента во французском посольстве в Бухаресте. Однако, учитывая то, что этот эпизод имел место за 10 лет до этого, скорее всего Рондо стал жертвой интриг. В начале 1980-х годов Рондо обратился с просьбой о восстановлении к преемнику де Маренше Пьеру Мариону и получил отказ, отчасти объяснявшийся его репутацией среди ближайших сподвижников Мариона, которые опасались его независимости и едкого, язвительного остроумия. И лишь в 1984 году Рондо был реабилитирован.

Тем временем разведчик превратился в ученого. Рондо защитил докторскую диссертацию по политической социологии, опубликовал справочники по Сирии, Иордании и Ираку и написал статьи для “Всемирного исламского атласа” и французской энциклопедии. Через год после реабилитации он снова выступил в печати с очерком, озаглавленным “О правильном использовании специальных служб”, в котором, цитируя Джона Ле Карре наряду с другими авторами, защищал французскую разведку в тот самый момент, когда разгорался скандал, связанный с потоплением судна Гринпис “Rainbow Warrior”. Он утверждал, что тайные операции “соответствуют той внешней политике, которую они призваны поддерживать”.^{400}

Шпион на все времена, служивший и при правых, и при левых, Рондо был настолько предан Франции, что писал название этой страны большими буквами и клялся, что возьмет всю ответственность на себя, если что-то сорвется: “Это неизбежный закон. Люди, подобные мне, ни при каких обстоятельствах не имеют права компрометировать свое правительство”.^{401} И он тщательно избегал этого при выполнении целого ряда деликатных поручений. В 1982 году после взрыва в ресторане Голденберга президент Миттеран отправил его на переговоры с иракской разведкой, и Рондо добился высылки Абу Нидаля, с которым, как говорят, он лично встречался, из Багдада в Дамаск. Через десять лет в августе 1991 года, уже в должности советника министра обороны и генеральском звании, он спас жизнь генералу Мишелю Ауну, вытащив того из Бейрута, где сирийцы удерживали его в качестве заложника. Успехи Рондо вынудили ДСТ снова призвать его в свои ряды в 1993 году как единственного военного специалиста по улаживанию ближневосточных конфликтов. Согласно утверждению главы ДСТ, взявшего его обратно на службу, Рондо был “очень таинственной личностью, но у него баснословная визитная карточка — его арабские связи”.^{402}

Однако ни одно из многочисленных увлечений Рондо не могло отвлечь его от Карлоса, и когда ДСТ обратилось к нему с просьбой о помощи, он принял это предложение без тени сомнений. Пятидесятисемилетний Рондо сложил свои вещи и вылетел в Хартум. Следя за Карлосом с безопасного расстояния, а однажды даже оказавшись с ним в одном кафе, Рондо выискивал любую возможность, которая могла бы быть им использована. Француз обратил внимание на то, что Карлос имел обыкновение оставлять Лану по вечерам дома одну и отправляться на поиски женского общества в ночные клубы, а также на бутылки виски, за которые он расплачивался новенькими деноминированными долларовыми купюрами. “Если бы я пил столько, сколько он, моя печень давно бы уже взорвалась", — позднее вспоминал Рондо. “Я старался держаться в тени, а для этого просто не надо было выделяться”. Не прошло для Рондо незамеченным и посещение Карлосом частной клиники, где он подвергся липосекции с целью удаления лишнего жира в области талии.

Рондо быстро понял, что Карлос находился в Хартуме с разрешения суданских властей, и выяснил, что он должен обращаться к шейху Хасану аль-Тураби и генералу Хакиму Абу Зейду, возглавлявшему суданскую военную секретную службу. Однако первые контакты Рондо с суданскими властями оказались неудачными. Когда он объяснил им, что привело его в Хартум, суданцы заявили, что им ничего не известно о присутствии Карлоса.

Рондо потребовались доказательства. Он добыл их, сфотографировав Карлоса скрытой камерой с телефотолинзами. На снимке изображен пухлолицый толстый мужчина с усами и густыми волосами, переходящий улицу рядом с больницей Ибн Халдун. Голова его опущена, и лоб слегка нахмурен. Снимок получился зернистым, но его было вполне достаточно для того, чтобы опровергнуть утверждения суданцев. Вместе с данными, предоставленными ЦРУ, он позволил Рондо продвинуться вперед. Суданские чиновники были вынуждены признать, хотя бы косвенно, что солгали. И Рондо приступил к переговорам.

Если соотечественники и вспомнят своего грубоватого министра внутренних дел Шарля Паскуа, то только благодаря его резкому заявлению, сделанному во время парламентской речи после взрывов середины 1980-х годов: “Мы должны затерроризировать террористов”.

Такая возможность представилась честолюбивому Шарлю, метившему на пост премьер-министра как раз в связи с Карлосом. Сторонник правых, Паскуа завоевал себе репутацию карателя мусульманских и прочих террористов благодаря таким неоднозначным акциям, как кровавое освобождение заложников в Новой Каледонии в 1988 году. Большинством своих успехов он был обязан своей тайной сети личных и деловых контактов, которая охватывала большую часть Африки и Ближний Восток.

Уникальные способности переговорщика, которыми обладал Паскуа, ставили в тупик ЦРУ. “Паскуа проявлял поразительную гибкость, имея дело в террористами и поддерживавшими их странами. Все зависело от того, в каких отношениях находилась Франция с данной конкретной страной: он мог проявлять как крайнюю жесткость, так и уступчивость. Никогда нельзя было быть уверенным в том, что настоящее решение не принимается на каком-то другом уровне”, — говорил глава ЦРУ Клэрридж, который имел дело с Паскуа в середине 1980-х годов.^{403} Когда Париж потрясла серия взрывов, американцы предоставили Паскуа, который занимал в это время пост министра внутренних дел, оборудование, с помощью которого в лесу Фонтенбло был найден большой склад взрывчатки, спрятанный там шиитскими фундаменталистами. Несмотря на просьбы ЦРУ сохранить это в тайне, Паскуа публично поблагодарил Вашингтон за оказанную помощь, вызвав тем самым раздражение у Клэрриджа. Однако уже через десять лет Лэнгли сменил гнев на милость, и американцы сообщили о местонахождении Карлоса именно ДСТ, которое находилось в ведении Паскуа.

Официально Паскуа называл Карлоса “настоящим профессионалом терроризма и наемником”, говоря о нем как “о главной цели в течение уже длительного времени”. Но свою неспособность поймать его он объяснял довольно беспомощно: “Карлос часто меняет свое местонахождение. Он никогда нигде не задерживается, чтобы мы могли обнаружить его и начать действовать”.^{404} Но в действительности Паскуа просто не проявлял интереса к Карлосу. Однако теперь ДСТ поставила его в известность, что тот может быть пойман, если за это будет как следует заплачено.

И вскоре после обнаружения Карлоса в Хартуме с благословения Паскуа начались переговоры с суданской секретной службой. Паскуа, известный своими жесткими преследованиями мусульман, заподозренных в фундаменталистских симпатиях, признал, что встречался с главой суданской разведки генералом Абу Зейдом, когда последний в декабре 1993 года был приглашен им в Париж.^{405} Главной темой переговоров была судьба Карлоса. Инициатива Паскуа вызвала переполох не только во французской разведке, но и в гораздо более широких кругах. Как замечал бывший глава ДГСЕ Клод Зильберзан, “официальные представители республики не могли вступать в переговоры со страной, которая являлась одной из главных пособниц терроризма (не случайно, что Карлос нашел убежище именно там!)”.^{406} Помощник секретаря госдепартамента по делам Африки Джордж Мус в январе 1994 года заявил протест в связи с этим визитом в Париж, подчеркнув, что французы занимаются обучением офицеров суданской разведки, которые, по сведениям США, принимали участие в осуществлении терактов.

Вечером 30 декабря 1993 года, в ночь под Новый год, канцелярия премьер-министра Эдуарда Балладура выпустила коммюнике, от принятия которого она уклонялась в течение нескольких месяцев. В нем сообщалось, что премьер-министр принял решение не высылать в Швейцарию двух иранских террористов Ахмада Тахери и Мосена Шарифа Эсфахани, которые находились во французской тюрьме с ноября 1992 года. Вместо этого их отправляли в Тегеран. Это означало предоставление свободы двум убийцам, которые, согласно швейцарским следователям, входили в состав группы из тринадцати человек, осуществившей нападение на известного критика иранского режима Казема Райави, когда тот 24 апреля 1990 года проезжал через швейцарский кантон Во. Две машины заблокировали шоссе, после чего в жертву было выпущено шесть пуль. Казем Райави являлся бывшим представителем Ирана при ООН, был одаренным оратором и неутомимым борцом за права человека в Тегеране.

Решение Франции ошеломило не только Швейцарию, которая за месяц до этого уже была поставлена в известность о скорой выдаче иранцев, поскольку все документы уже были оформлены. Швейцарцы знали, что акт об экстрадиции был подписан Балладуром еще в августе, после того как французский суд дал ему подобную рекомендацию. Однако передача дважды откладывалась. С точки зрения швейцарцев, положительный ответ на их просьбу об экстрадиции был тем более ожидаем, что за два года до этого они выдали Франции двух иранских агентов, замешанных в убийстве последнего премьер-министра шаха Шапура Бахтиара, которое произошло в его доме в пригороде Парижа.

Швейцарцы были настолько потрясены, что даже забыли о своем осторожном нейтралитете и выразили “глубокое сожаление” в связи с таким грубым нарушением международной правовой конвенции, хотя и поспешили добавить, что считают инцидент исчерпанным и что он ни в коей мере не повлияет на их отношения с Францией. Однако иранские диссиденты, скрывавшиеся во Франции, проявили гораздо меньшую готовность простить и забыть и обвинили Балладура в том, что он поощряет новые убийства в их среде.

Ссылка на “национальные интересы” прозвучала довольно странным объяснением происшедшего. “Я не прошу о многом, я прошу только о том, чтобы мне доверяли в этом деле”, — оправдывался премьер-министр. Неназванные “источники” в правительстве сообщили прессе, что Франция изо всех сил пытается избежать повторения оплачиваемых Ираном терактов на улицах Парижа, которые в 1985—86 годах унесли тринадцать жизней и еще 300 человек оставили калеками. Однако Вашингтон продолжал настаивать на объяснениях. “Пусть каждый держит свои секреты при себе, — заявил Паскуа и язвительно добавил: — Я не состою на службе у мистера Клинтона”. Все эти объяснения напоминали дымовую завесу, а молчание французских лидеров было вполне объяснимо. Ибо под “национальными интересами” надо было понимать Карлоса.

Пока Рондо вел переговоры в Хартуме, Паскуа открыл еще один фронт против Карлоса. Министру не пришлось долго искать потенциального союзника. Он пришел к выводу, что единственная страна, которая может взять на себя роль посредника, это Иран. Иранские муллы имели много общего с суданскими лидерами, и Иран рассматривал Судан как свой аванпост на африканском континенте. Иран регулярно посылал в Судан боевиков из движения Хэзболла, того самого, которое в октябре 1983 года взорвало казармы морских пехотинцев в Бейруте, уничтожив 241 американца и 58 французов, чтобы они учились и готовились к нападению на “безбожный Запад”.

Иранская революционная гвардия руководила несколькими тренировочными лагерями в Судане, и, согласно сведениям американской разведки, Судан помогал Тегерану переправлять оружие мусульманским фундаменталистам в Алжир. Французская разведка считала Судан единственной страной, которая посылала учиться в Тегеран армейских офицеров и пилотов военно-воздушных сил. У Ирана и Судана были общие враги “ США, Египет и Саудовская Аравия. Иран снабжал Судан нефтью и оказывал ему экономическую помощь, оплачивая его закупки оружия у коммунистического Китая.

Решение премьер-министра Балладура отправить на родину двух иранских убийц, что стоило ему резкой, но безрезуль-тативной критики со стороны Совета республики (высшей французской административной инстанции), было результатом давления Паскуа. По свидетельствам официальных лиц, вовлеченных в переговоры по поводу Карлоса, рискованная игра, затеянная министром внутренних дел, стала следствием недвусмысленных намеков, что возвращение на родину арестованных иранцев подвигнет Иран на то, чтобы убедить Судан в необходимости расстаться с Карлосом. “Иранцы — тяжелые партнеры, они никогда ничего не отдают просто так”, — заметил один из высокопоставленных суданских чиновников, участвовавший в переговорах по Карлосу. Иран мало что связывало с Карлосом, и ему нечего было терять, вздумай тот распространяться о своем прошлом.^{407}

В начале июля 1994 года, разыграв иранскую карту, Паскуа наконец встретился с главным защитником Карлоса. Шейх Хасан аль-Тураби делал вид, что недосягаем, и посредники в течение нескольких месяцев ездили туда и обратно, пока он наконец не принял приглашение Паскуа встретиться с ним в Париже. При встрече аль-Тураби заявил, что выдача гостя, обратившегося с просьбой об убежище, приравнивается к предательству. Паскуа пообещал ему дипломатическую помощь в случае выдачи Карлоса, заявив, что Франция готова выступить от лица Судана перед Международным валютным фондом и Всемирным банком, чтобы обеспечить ему займы вопреки возражениям Соединенных Штатов. Кроме того, он намекнул на возможность списания внешних долгов Судана.

Паскуа превзошел самого себя. Обещания, данные министром внутренних дел, фактически находились в прерогативе министра иностранных дел Алена Жуппе. Если бы Паскуа рискнул обратиться к нему за поддержкой, он получил бы довольно холодный прием, учитывая их напряженные личные отношения. Министерство иностранных дел ревностно охраняло свое преимущественное право распоряжаться глобальными интересами нации. А потому обещания, данные Паскуа, были пустым звуком. Как гласила одна из его любимых поговорок: “В политике обещания связывают лишь тех, кто в них верит”.

Однако не только французы шли по следу Карлоса. Египетская секретная служба, относившаяся к суданцам гораздо более враждебно, также обнаружила, где он находится. Таким образом, давление на Судан все увеличивалось. “Тот факт, что уже несколько секретных служб знало о местонахождении Карлоса, делал факт его выдачи лишь вопросом времени”, — пояснял один из суданских чиновников. “Карлос превратился в бомбу, которая могла взорваться в любой момент, особенно учитывая то, что американцы и египтяне обвиняли Судан в пособничестве терроризму. У нас был выбор — или выдать Карлоса Западу, или оставить его в стране, рискуя при этом тем, что он будет обнаружен и Судан будет разоблачен”.

Рондо получил из Каира видеозапись, тайно сделанную египетским разведчиком на частной вечеринке. Это дало возможность Рондо подробно изучить свою жертву на досуге. Он просматривал ее снова и снова, запечатлевая в памяти манеру поведения Карлоса.

На пленке был заснят прием, на котором присутствующие, в основном среднего возраста, сидели за узкими столами, поставленными в шатре. Мужчины — в основном в смокингах, женщины блистают всеми своими драгоценностями. Вокруг столов бегают несколько детей. Алкогольные напитки на столах отсутствуют, и лишь несколько бутылок с минеральной водой стоят вокруг одной-единственной белой гвоздики. Камера скользит по переполненным столам, а затем останавливается на одной выделяющейся паре, поскольку мужчина одет лучше всех присутствующих, а женщина явно красивее всех остальных.

В Карлосе уже ничто не напоминает Че Гевару. Его седеющие волосы коротко подстрижены и аккуратно причесаны, а общий вид и манера поведения скорее напоминают мафиози, чем революционера. Бледное лицо тщательно выбрито, и накрахмаленный воротничок безукоризненно белой рубашки слегка врезается в его полную массивную шею, вокруг которой повязан аскотский галстук в горошек. Из нагрудного кармана темного пиджака выглядывает такой же платок. В углу рта зажата длинная белая сигарета. Лана, гладкокожая брюнетка с длинными волосами и вздернутым носиком, одета в белое платье с глубоким вырезом и коричневый жакет, на ее шее видна золотая цепочка. Она сидит с поджатыми губами, задумчиво скользя взглядом по присутствующим. Вид у нее скучающий.

Потом Карлос внезапно оживает. Он замечает присутствие камеры и резко поднимает правую руку. Со стороны это выглядит так, словно он просто приветствует кого-то из знакомых. Однако одновременно он откидывается назад, чтобы спрятаться за соседа. Это хитрый ход — жестом руки он привлекает внимание оператора, а телодвижением дает ему понять, что не хочет быть запечатленным на пленку. Объектив камеры смещается в сторону, но Карлосу удается избавиться от навязчивого внимания лишь ненадолго, и когда оператор вновь устремляет на него камеру, он делает вид, что ему это безразлично, и довольно долго смотрит в объектив.

Следуя за Ланой на танцплощадку, Карлос идет с неподвижным, чопорным видом, держась чуть позади. Чувствуя себя совершенно свободно, он машет рукой окликнувшему его приятелю. Музыка мало напоминает те мотивы, под которые он танцевал в юности в Латинском квартале, однако после непродолжительной возни с носовым платком он с самодовольной улыбкой начинает покачиваться в такт арабским народным мелодиям — плотный мужчина с редеющими волосами и потным лбом возвышается над стройной юной Ланой, то и дело откидывающей прядь волос, которая падает ей на лицо.

Это не единственный случай, когда Карлос был заснят на пленку в Хартуме. На другой частной вечеринке в июне какой-то любитель снимал его в течение двух минут, пока он раскачивал бедрами в такт ламбады. Видя направленную на него камеру, Карлос не проявлял излишнего беспокойства, однако ни разу не повернулся к ней лицом.^{408}

Пьянство, гулянки и широко афишируемые любовные связи Карлоса переполнили чашу терпения аль-Тураби. В начале августа суданский лидер окончательно распростился с какими-либо надеждами использовать его в своих целях. “Мы собираемся выдать Карлоса в ближайшие дни”, — заявил он одному из официальных лиц Судана. “Мы приняли его как борца, сражавшегося за дело палестинцев, за благородные цели. Однако он превратился в хулигана и ведет себя постыдно. Он столько пьет и так много времени проводит в обществе женщин, что я сомневаюсь в том, что он исповедует ислам. Учитывая, что его присутствие стало представлять для нас угрозу, мы его выдадим без всяких сожалений. А из-за его поведения никто не посмеет нас обвинить в этом”.

После года пребывания Карлоса в Хартуме суданцы уступили французам, но потребовали, чтобы Карлос при этом не пострадал, так как они опасались ответных мер. Французы проявили себя как истинные торгаши, и наконец руки у Рондо и ДСТ оказались развязанными. Карлос был в их распоряжении.

Несмотря на все свое обаяние и любовь, Лана не могла возместить Карлосу утрату дочери, которая была увезена Магдалиной Копп в Венесуэлу. Маленькая Эльбита присылала ему письма, написанные по-испански, которые были переполнены детской привязанностью к ее “дяде Ильичу”. Согласно утверждениям его друзей, Карлосу всегда нравилось детское общество, и он очень тяжело переживал потерю Эльбиты. Карлос не скрывал своего желания еще иметь детей, и Лана мечтала о том, чтобы родить ему кого-нибудь.

За несколько месяцев до этого тщеславие заставило сорокапятилетнего Карлоса лечь на операцию по липосакции, теперь ему предстояло вернуться в больницу уже по другому, более серьезному поводу. Врачи больницы Ибн Халдун диагностировали низкое содержание сперматозоидов, вызванное варикозным расширением вен правого яичка, что довольно часто встречается у мужчин среднего возраста. Карлос с готовностью согласился лечь на операцию, тем более что при жаркой погоде боль усиливалась, вызывая ноющие ощущения в пораженных венах, которые врачи бестактно сравнили с мешком червей.

Краткое пребывание в больнице не заставило Карлоса расслабиться и потерять бдительность. Он получил разрешение разместить в коридоре перед палатой своих телохранителей, а в нарушение еще одного правила Лане было позволено провести с ним ночь перед операцией. Операция, проводившаяся под общим наркозом в субботу 13 августа, прошла успешно, и Карлоса привезли обратно в палату, где он начал отходить от анестезии под наблюдением Ланы.

Карлос еще не окончательно пришел в себя, когда в его палату, миновав телохранителей, вошел посетитель в форме. Он назвался представителем Суданского департамента уголовных расследований. Даже находясь в своем потемочном состоянии, Карлос понял, что принесенные им известия довольно тревожны: суданская полиция раскрыла заговор, целью которого было убийство Карлоса. Поскольку Карлосу требовалось время на поправку после операции, офицер настаивал на его переводе в военный госпиталь, где ему могли предоставить более действенную защиту. Офицер уверял, что это всего лишь временная мера. Его лаконичные ответы на вопросы, которые задавали Карлос и Лана, мало что объяснили им, однако Карлос не мог отказаться от предложения усилить его охрану.

Вооруженный эскорт ожидал супружескую чету рядом с больницей Ибн Халдун, однако направился он отнюдь не к воєнному госпиталю. Видимо, в последнюю минуту кто-то изменил планы. Вместо этого Карлоса и Лану доставили в штаб управления госбезопасности Судана. Там заместитель директора доктор Нафаа, с которым прежде Карлос никогда не встречался, посвятил их более подробно в планы по усилению их безопасности. И снова, с согласия Карлоса, их отвезли на пустую виллу на окраине Хартума, которая, как знал Карлос, располагалась неподалеку от дома шейха Хасана аль-Тураби.

Карлос и Лана не испытывали никакого восторга по поводу своего нового укрытия. Несмотря на прекрасный внешний вид, вилла находилась в плохом состоянии и изнутри выглядела убого. Из личных вещей у Карлоса и Ланы было только то, что они успели захватить из больницы. Они провели тяжелую ночь, к тому же Карлос страдал от швов в мошонке. Утром в воскресенье оба горели желанием вернуться домой. Однако их настойчивые обращения к телохранителям, гулявшим вокруг виллы, ни к чему не привели. Не смог ничего сообщить Карлосу и врач, который навестил его, чтобы проверить, как идет выздоровление. И наконец супругам пришлось смириться с тем, что им предстоит еще одна ночь в непривычном месте. Около десяти вечера, когда нестерпимая дневная жара начала спадать, Карлос, который еще не мог передвигаться самостоятельно, послал Лану с шофером к ним в квартиру на Африканской дороге, чтобы она привезла оттуда кое-какие вещи.

Лана долго не возвращалась, и Карлос, все еще страдавший от последствий хирургического вмешательства, перестал ее ждать и лег в постель. В три часа ночи он почувствовал, как что-то сдавило его грудную клетку и он оказался обездвиженным. Он тут же проснулся от ужаса и потрясения, но не успел схватить пистолет, который всегда держал на прикроватном столике. Беспомощно изгибаясь под тяжестью злоумышленников, Карлос среди десятка людей, сгрудившихся в спальне, узнал и своих суданских телохранителей. Руки ему завели за спину и надели на них наручники. Ноги заковали в кандалы. На голову надели капюшон. Однако тот оказался слишком тонким и не помешал Карлосу разглядеть, что последовало за этим.

Карлос различил суданского военного врача, отметив про себя, что тот находился в ранге майора, который приблизился к нему, держа в руках шприц. Карлоса, который так и не избавился от своего детского страха перед уколами, скрутили и заставили лежать неподвижно, пока врач что-то вводил ему в бедро. “Наверное, яд”, — мелькнуло у него. Однако один из нападавших заверил его в том, что это всего лишь транквилизатор. И уже через несколько минут Карлос ощутил его действие, когда его подняли и перенесли из виллы к ожидавшему снаружи фургону. Его бесцеремонно запихали внутрь и уложили на носилки.

После непродолжительной поездки по пустынным и плохо освещенным улицам Хартума фургон резко затормозил. К этому времени Карлос уже должен был заснуть, но каким-то образом ему удалось справиться с транквилизатором и сохранить ясное сознание. Пока он судорожно пытался понять, что происходит, до него донесся рев самолетного двигателя. Когда открылась задняя дверца, он увидел, что фургон стоит на взлетной полосе хартумского аэропорта рядом с небольшим самолетом без опознавательных знаков. Насколько он мог судить, это был самолет “представительского” типа. Еще через несколько мгновений его подняли на борт, дверца захлопнулась, самолет отбуксировали на взлетную полосу, и он начал разгоняться.

Когда самолет взлетел, охранники, наблюдавшие за Карлосом, наконец сообразили, что его капюшон слишком тонок, и надели на него еще один шерстяной колпак. Карлос показал жестом, что задыхается, и колпак слегка приподняли, чтобы освободить ему рот. Однако это была последняя уступка, после чего Карлоса запихали ногами вперед в большой плотный джутовый мешок, стянув ноги и предплечья кожаными ремнями, так что снаружи оказалась одна голова. (“Его стянули как сосиску”, — заявляли позднее адвокаты Карлоса.)

Меньше всего похитители Карлоса были заинтересованы в том, чтобы он восстановил свои силы, црэтому в течение шестичасового полета его не кормили и не поили. Все еще борясь с действием транквилизатора и пытаясь понять, кто его похитил, Карлос разобрал тихую английскую речь. “Неплохо, — произнес Карлос, стараясь, чтобы его расслышали за гулом самолетного двигателя. — Вы, наверное, американцы”. Но ему ответили по-французски с оттенком галльской гордости: “Нет, вы находитесь на французской территории”.^{409}

Карлос оказался в руках генерала Филиппа Рондо и сопровождавшей его группы из ДСТ. Самолет представлял собой “Дассо Мистери Фалькон” из специального авиаподразделения, официально зарезервированного исключительно для правительственного пользования. Однако, как выяснилось во время позднейшего скандала, эти самолеты довольно часто использовались министерскими женами и любовницами, которые считали ниже своего достоинства прибегать к услугам общедоступных видов транспорта.

Идея, чтобы группа говорила по-английски, принадлежала хитроумному Паскуа. Страна, правительство которой вело не-прекращающуюся войну с так называемым англо-саксонским лингвистическим и культурным империализмом, наняла в виде исключения англоговорящих агентов, чтобы убедить Карлоса в том, что он захвачен Моссадом. “Карлос похвалялся тем, что убивал израильских разведчиков, — пояснял Паскуа. — И теперь, услышав английскую речь, он мог счесть, что оказался в руках израильтян, которым проведение подобных операций было более свойственно, чем французам”.^{410}

Однако, когда контрразведчики убедились в том, что их операция подходит к благополучному концу, один из них не смог удержаться и воскликнул по-французски: “Ура, Паскаль, мы победили!” А через несколько минут “Мистери” приземлился на военном аэродроме неподалеку от Парижа. Рондо передал Карлоса встречавшей их группе из ДСТ, и его запихали в “универсал”. Кто-то накрыл Карлоса одеялом, и сверху на него сели два агента. Один из них крепко придавил его голову к днищу машины несмотря на то, что Карлос по-прежнему находился в джутовом мешке.

Только после того как машина въехала на территорию штаба ДСТ, находившегося под сенью Эйфелевой башни, Франция официально заявила Карлосу о том, в чьих руках он находится. Ему был предъявлен ордер на арест, выданный судьей Жаном-Луи Брюгьером, который специализировался в области борьбы с терроризмом начиная с 1982 года после кровопролитий в ресторане Голденберга.^{411} ДСТ не сомневалась в том, что Карлос окажется за решеткой. Вид присмиревшего Карлоса, идущего через двор в наручниках и кандалах через девятнадцать лет и сорок девять дней после убийства комиссара Аррана, инспектора Ду и инспектора Донатини, был слишком отрадным зрелищем, чтобы его можно было пропустить.

В своем страстном желании отплатить по старым счетам ДСТ не колеблясь позволила себе некоторые вольности в толковании французского законодательства, правда, тут же попыталась замаскировать свое развязное поведение. Согласно официальным сообщениям, Карлос добровольно сел в самолет, направлявшийся на военную базу в Виллакублэ. В своем первом рапорте комиссар Пуссель писал, что 15 августа он дежурил в штабе контрразведки, когда в четверть одиннадцатого утра ему поступило сообщение, что “человек, опознанный как Ильич Рамирес Санчес, или Карлос, родившийся в 1949 году в Каракасе и проживавший в Судане, находится в Виллакублэ”.^{412}

Согласно отчету Пусселя, в половине одиннадцатого он прибыл в аэропорт и, обнаружив, что у путешественника нет ни паспорта, ни других документов, удостоверяющих личность, приказал переправить его в штаб контрразведки.^{413} В отчете Пусселя не объясняется, как он мог проверить документы Карлоса, когда тот лежал на взлетной полосе в узком мешке, скрывавшем его до шеи, с закованными эа спиной руками и двумя колпаками на голове.^{414}

Франция нарушила как национальный, так и международный законы. Она не смогла добиться экстрадиции Карлоса из Судана правовыми методами, и у нее не было ордера на арест, чтобы оправдать его захват. Ордер на арест, выданный за убийства на улице Тулье, устарел, а что касается взрыва на улице Марбёф — единственного расследования, которое еще не было отправлено на полку, — то этот ордер имел силу только в пределах Франции.

Интересным совпадением является и тот факт, что ордер на арест Карлоса за взрыв на улице Марбёф был выдан судьей Брюгьером в июне, за три месяца до этого. Таким образом, была обойдена процедура обращения в Интерпол для получения разрешения на экстрадицию Карлоса из Судана. Если бы Франция прибегла к ней, это дало бы Карлосу время на то, чтобы улизнуть.

К полудню оказавшись перед членами ДСТ впервые после расстрела троих из них на улице Тулье, Карлос занял воинственную позицию. “Я — революционер-интернационалист”, — гордо заявил он.^{415} У него были сняты отпечатки пальцев, их сравнили с теми, что были найдены на стаканах с виски на улице Тулье, и оставленными на письме с угрозами, которое он послал министру внутренних дел Деффер-ре после ареста Копп и Бреге. К двум часам дня ДСТ окончательно убедилась в том, что перед ними был Карлос. Карлос был препровожден в тюрьму с усиленной охраной, носившую довольно странное название “Сан” (“Здоровье”) и расположенную к югу от Латинского квартала и улицы Тулье.

Согласно утверждению Ива Бонне, пытавшегося убить Карлоса в 1982 году на швейцарском курорте, это было сделано с излишней поспешностью. Будучи избранным в парламент в 1993 году от партии консерваторов, он, однако, не спешил испортить праздник ДСТ и придержал свои опасения при себе. Однако позднее он высказал их в довольно открытой форме. “Единственное, что нас интересовало и что оправдывало арест Карлоса, а не его убийство, заключалось в установлении его сообщников, тех, кто помог ему уехать из Франции после убийств на улице Тулье, — утверждал он. — Вместо того чтобы везти его обратно с такой помпой, надо было спрятать его где-нибудь и допросить. Такого негодяя, как Карлос, можно было избивать и подвергать пыткам. Я бы сам отлупил его полицейской дубинкой. Может, это растянулось бы на несколько месяцев, но Карлос не вышел бы из подвалов ДСТ, так и не открыв рта. А теперь мы никогда ничего не узнаем”.^{416}

Известие о поимке Карлоса заставило Паскуа встать в то воскресное утро в половине пятого. Однако он не стал сетовать на столь раннее пробуждение. Карлос еще не был доставлен в “Сан", а министр внутренних дел уже созвал пресс-конференцию. Паскуа не пришлось делиться славой, поскольку Рондо решительно отклонил его приглашение.

Паскуа выступил в самом величественном и большом зале своего министерства. Положив локти на стол, покрытый ярко-красным сукном, он принялся читать подготовленное заявление, останавливаясь лишь для того, чтобы облизать губы или бросить величественный взгляд на собравшихся журналистов. Брифинг, устроенный главным полицейским Франции, являлся грубым примером того, как фабрикуются новости. Самое честное заявление, сделанное им, звучало следующим образом: “В течение долгого времени мы надеялись на то, что Карлос будет передан нам. Но все наши надежды оказались тщетными”, после чего он кратко упомянул “дружественные службы”, оказавшие помощь Франции.

По версии министра внутренних дел, он еще в начале года был проинформирован о том, что Карлос, возможно, находится в Судане, после чего он отдал распоряжение предпринять необходимые меры по проверке этой информации с целью получения “неопровержимых доказательств”. Утром 14 августа суданские власти сообщили Франции, что они установили личность Карлоса и готовы немедленно отреагировать на французский ордер на арест. В результате ДСТ, заявил в заключение Паскуа, задержала Карлоса на авиабазе Виллакублэ. Больше ничего сообщено быть не может, поскольку правительство засекретило остальную информацию, связанную с этим эпизодом. В действительности Паскуа знал, что Карлос находится в Судане и, получив все “неопровержимые доказательства” от ЦРУ, на протяжении долгих месяцев вел переговоры с суданцами, а потом лично послал в Хартум группу агентов ДСТ для его захвата.

Паскуа отвечал за то, чтобы цена, заплаченная за выдачу Карлоса, а именно возвращение двух убийц в Тегеран и разнообразные обещания, данные министром внутренних дел Судана, сохранялись в тайне. Любые слухи о том, что за выдачу Карлоса было заплачено будь то в форме сотрудничества с секретными службами Судана или в любой иной форме, он опровергал, называя их “ложью, дезинформацией и жаждой скандала”. Только “извращенное сознание” может допустить мысль о том, что Франция может вести переговоры с Суданом. Не сам ли Паскуа провозгласил в ноябре 1986 года, когда теракты сотрясали Париж, “никаких переговоров и никаких сделок”? Утверждение Паскуа, что ему лишь недавно стало известно о местонахождении Карлоса, было направлено на то, чтобы в зародыше уничтожить все предположения, что в этой операции мог принимать участие Иран.

Судан в этой хорошо организованной кампании по формированию общественного мнения поддержал Францию. “Мы ни о чем не договаривались и не ставили себе целью получение какой-нибудь помощи”, — заявлял президент Хасан Омар аль-Башир, добавляя, однако, что выдача Карлоса “положительно повлияла на отношения между Суданом и Францией”. Любые же предположения о том, что в деле мог быть замешан шейх Хасан аль-Тураби, ошибочны, решительно утверждал он. “Доктор аль-Тураби не вмешивается в такие дела”.^{417}

Паскуа был настолько счастлив, что Судан наконец уступил его уговорам, что попытался восстановить его международную репутацию. Выдав Карлоса, заявлял Паскуа, Судан порвал с терроризмом. Однако Вашингтон, по-прежнему находившийся в достаточно прохладных отношениях с французским министром внутренних дел, умерил его энтузиазм своим бесстрастным заявлением о том, что Судан сохранит свое место в черном списке госдепартамента. И лишь много позднее Паскуа выразил признательность Вашингтону и ЦРУ. “Проведение операции по захвату Карлоса оказалось возможным только благодаря потеплению отношений между США и Сирией,” — признавал он. “Соединенные Штаты оказывали давление на Сирию с тем, чтобы она прекратила оказывать поддержку террористам. И действительно, определенные представители ЦРУ помогли нам установить местонахождение Карлоса. Именно они нашли его”. Но Паскуа не мог удержаться от того, чтобы тут же не добавить ложку дегтя: “Мы тоже выяснили, где он находится”, — добавляет он. Еще меньше он склонен был к тому, чтобы отдать должное генералу Рондо, которого он вообще не упоминал. С другой стороны, он не мог не признать стремления отомстить, которым было движимо ДСТ: “Когда секретная служба терпит серьезную неудачу, как это было на улице Тулье, и когда это приводит к гибели ее сотрудников, она обязана отомстить, отомстить за погибших. С того самого момента, как Карлос убил офицеров ДСТ, эта организация только и стремилась к тому, чтобы арестовать его и заставить заплатить за совершенные им преступления”.^{418}

ДСТ насладилась местью, потому что Карлоса предали его спонсоры. Арабские лидеры, в течение многих лет поддерживавшие, укрывавшие и пользовавшиеся его услугами, хранили гробовое молчание. Из всех покровителей Карлоса лишь его бывший учитель Джордж Хабаш из Народного фронта осудил эту сделку. Полупарализованный Хабаш выразил свое возмущение “дешевым сговором, направленным против борца за освободительное движение. Правительство Судана могло попросить Карлоса уехать из страны, если его присутствие представляло для них опасность или приводило к усилению внешнего давления”.^{419}

За исключением палестинских экстремистов, лишь один голос был подан в защиту Карлоса. Кто-то из друзей позвонил его отцу Рамиресу Навасу, чтобы сообщить, что жизнь его сына подошла к логическому концу. Рамирес Навас был потрясен этим известием и разрыдался точно так же, как он это сделал за двадцать лет до этого, когда сын сообщил ему о своем решении стать боевиком. Первой, кому он позвонил, была его бывшая жена. Только атеистическое мировоззрение и симпатия к политическим взглядам сына заставляют его смиряться с постоянной болью, которую он испытывает из-за сына, сообщил бывший адвокат. Рамирес Навас предпринял попытку найти убежище для своего блудного сына на родине. Однако его обращения к бывшему президенту Рамону Веласкесу ни к чему не привели, особенно после того, как Франция, узнавшая об этом, пригрозила Венесуэле тем, что прекратит поставлять запчасти для самолетов “Мираж”.

Рамирес Навас, давно распрощавшийся с надеждой на грядущую революцию, в течение последних лет занимался гневным обличением политической коррупции у себя на родине. Он выражал свои горькие чувства в стихах, одно из которых “Отмщение” читал только самым близким друзьям. “Я тоже боролся за установление справедливого общества”, — утверждал крепкий и жилистый Рамирес Навас, одетый в свои семьдесят столь же элегантно, как и в юные годы. “И не то чтобы я устал, я просто понял, какие силы противостоят этому. Не сомневаюсь лишь в одном: Ильич умрет той смертью, которую он сам себе выбрал. Возможно, он — единственный, кому это удастся сделать”.^{420}

После ареста Карлоса Рамирес Навас повесил тяжелый замок на серые ворота своего скромного дома с оцинкованной крышей, в котором висящие в дверных проемах простыни заменяли двери, а имена и номера телефонов были записаны на деревянных стенах, чтобы разделить участь своего первенца. “Мой сын — величайший герой во всем мире”, — заявлял Рамирес Навас. “Он — великий человек, поступающий в соответствии с собственными убеждениями. Я живу только ради своих сыновей, своих трех мальчиков, хотя некоторые полагают, что я это делаю только ради одного из них”.^{421} Позднее из тюрьмы Карлос послал отцу свою фотографию, где он стоит на фоне мирного сельского пейзажа, украшавшего стену его камеры. “Моему старику в память о нашей духовной общности”, — нацарапал он на ней.

Мать Карлоса держала свои чувства при себе. Когда в Каракас прилетели представители французской уголовной полиции, чтобы навести справки о юности Карлоса, Эльба отказалась их принять, сославшись на то, что она только что перенесла зубоврачебные процедуры. Однако позднее она решила присоединиться к своему бывшему мужу и брату Карлоса Ленину — миллионеру, возглавляшему строительную компанию, когда тех начали вызывать в судебные инстанции. Она ничего не могла сообщить французским полицейским, за исключением того, что подтвердила свое право не отвечать на их вопросы, так как в соответствии с конституцией Венесуэлы граждане освобождались от дачи показаний против своих родственников.^{422}

И лишь младший брат Карлоса Владимир, инженер по профессии, согласился давать показания, но и он был чрезвычайно сдержан в своих ответах, главным из которых стал “не знаю”. Проявляя редкую преданность брату, он заявил, что ему мало что известно о любовных похождениях Карлоса: “Мне известно лишь о его отношениях с Магдалиной Копп, в результате которых родилась моя племянница Эльба”.^{423}

Получив обнадеживающие сведения из Судана, Паскуа первым делом позвонил главе расследований всех терактов на территории Франции судье Брюгьеру: “Добрый день, месье судья. У меня для вас посылочка”, — сообщил ему министр. Тремя месяцами ранее он поставил Брюгьера в известность о своих переговорах с суданцами. С этого момента судья, которому в течение последующих нескольких лет предстояло встречаться с заключенным бесчисленное количество раз, стал для Карлоса представителем Франции и его спарринг-партнером.

Родившийся в стране басков в семье, которая славилась тем, что ее представители в течение уже шести поколений занимали административные должности (среди его предков были тулузские парламентарии, находившиеся в оппозиции Людовику XIII), пятидесятилетний Брюгьер был не из тех, кого можно обвести вокруг пальца. Он открывал рот только для того, чтобы всунуть в него трубку или гаванскую сигару, и отнюдь не был склонен к откровениям. Даже когда ему и приходилось делиться какими-нибудь тайнами, он делал это чрезвычайно неохотно, бормоча себе под нос. Когда он сердился, морщины у него на лбу становились глубже и он выпячивал подбородок, за чем следовала вспышка холодной ярости, которую он нередко умышленно инсценировал, если она могла помочь ему добиться желаемого результата.

В течение последних двадцати лет он имел дело с отбросами парижского “дна” — хозяйкой великосветского публичного дома мадам Клод; японскими гангстерами и японским убийцей, съевшим свою голландскую подругу и ставшим последним человеком во Франции, которого приговорили к смертной казни; с торговцами оружием, переправлявшими его из Ливии Ирландской республиканской армии; арабскими боевиками и ливийскими шпионами. Ему чудом удалось избежать смерти, когда телохранитель обнаружил гранату, привязанную в двери его квартиры нейлоновой ниткой. “Профессиональный риск”, — сухо откомментировал этот эпизод Брюгьер. В течение десяти лет он не расставался с пистолетом системы “магнум 357”, настолько мощным, что пулей, выпущенной из него, можно было пробить багажник кадиллака, убить шофера и повредить двигатель. Благодаря этому пистолету он получил свое прозвище “Шериф”, которое вполне подходило человеку, любившему демонстрировать коллегам быстроту своих реакций и однажды доставшему пистолет для того, чтобы расчистить себе путь на автостраде.

Брюгьер снискал себе и другое прозвище — “Адмирал”, когда он командовал французским военным кораблем и попытался войти в Ливию, чтобы расследовать взрыв французского авиалайнера в сентябре 1989 года. Полковник Каддафи помешал ему это сделать. Тогда он лично поднял тяжелый транспортный самолет, пересек Сахару и, передав управление, выбросился с парашютом в полном военном обмундировании, чтобы отыскать обломки погибшего авиалайнера. “Я не люблю ходить проторенными путями”, — признавался судья. “Я действую разрушительно, но только в рамках закона, правда, закона в его предельных выражениях. Это неизбежно приводит к конфликтам, иногда межведомственным”.^{424}

Карлос стал для него самым большим подарком, и он задолго начал готовиться к этой встрече. Выяснив, что, возможно, речь шла о похищении, Брюгьер решил получить документы Штази. За два года до этого глава ДСТ Жак Фурне отправил в Берлин своего агента, чтобы тот обобщил имеющиеся сведения о Карлосе. Фурне был уверен в том, что его агенту показали все, что было можно. “Когда Берлинская стена пала, началась эйфория. Мы были уверены, что все архивы всплыли наружу”, — пояснял Фурне, занимавший пост советника президента Миттерана. “Кое-что действительно всплыло, но не все. Немцы хотели сохранить целостность государства и через несколько месяцев прекратили выдачу материалов. Нам удалось многое выяснить, но мы не знали о том, что у них еще оставалось. Возможно, у них есть материалы по Карлосу и КГБ, которые всплывут не раньше чем через 20 лет”.^{425}

Копии оригинальных досье Штази начали поступать к судье Брюгьеру в июле, и он пребывал в хорошем настроении, готовясь к встрече с Карлосом во Дворце правосудия, поскольку предпочитал вести бой на своей территории, а не в тюрьме. Возглавляя расследование всех преступлений Карлоса, совершенных им на территории Франции, именно Брюгьер отвечал за проведение допросов в соответствии с законом. Именно Брюгьеру предстояло собрать и предъявить улики, подтверждающие вину Карлоса, а затем выступить со своими рекомендациями перед апелляционным судом, чтобы решить вопрос о том, должен ли тот предстать перед судом.

Судья Брюгьер уже слышал о том, как высокомерно вел себя Карлос в штабе ДСТ накануне, поэтому он был изумлен тем добродушием, которое он излучал, войдя в кабинет. И выглядел он совсем неплохо после первой ночи, проведенной в тюрьме. Усатый лысеющий посетитель с закованными за спиной руками был одет так, словно собирался на летнюю вечеринку с коктейлями: на нем были безупречно белые брюки, белая рубашка и темно-красный пиджак.^{426} Прославленный мастер маскировки, перенесший, по слухам, пластическую операцию, выглядел чуть менее привлекательным, чем на своих паспортных фотографиях, которые с таким усердием собирали все полиции мира, однако был вполне узнаваем.

В то солнечное августовское утро конвой забрал Карлоса из тюрьмы “Сан” и под вой сирен доставил его через Париж во Дворец правосудия. Движение было затруднено из-за целого роя фотографов и телеоператоров, следовавших рядом на мотоциклах. Фургон, перевозивший Карлоса, имел несколько больших окон, и, хотя разглядеть через них Карлоса было невозможно, сам он мог наблюдать за столь хорошо ему известными пейзажами: тенистыми набережными Сены с живописными букинистическими лавками и собором Нотр-Дам. Снайперы в черном замерли на крышах домов, когда фургон выехал на набережную Орфевр и свернул к зданию суда.

Судя по всему, эта поездка не сильно взволновала Карлоса. То ли он еще не понял, что оставшуюся жизнь ему предстоит провести за решеткой, то ли он делал вид, что не понимает этого. Судья Брюгьер приготовился к схватке, однако непосредственность Карлоса располагала к ведению шутливой беседы. Пока собеседники изучали друг друга, Карлос изо всех сил старался не проявлять ни страха, ни тревоги.

Его первые слова были адресованы конвоирам — четырем вооруженным офицерам из полиции жандармерии в пуленепробиваемых жилетах. “У нас в Ливане тоже были прицельные винтовки. Хорошее оружие”, — произнес Карлос по-французски с сильным южноамериканским акцентом.

“А вот и господин судья. Как поживаете?” — насмешливо добавил он, увидев Брюгьера. “А вы?” — парировал тот. “Пока жив”, — с улыбкой ответил человек, некрологи которого печатались уже не один раз, и, повернувшись к вооруженным офицерам, надменно добавил, указывая на Брюгьера: “Он ведь у вас теперь звезда!”

В течение двухчасового разговора, в течение которого Карлос вместе с судьей выкурил по сигаре, он вел себя с ним на равных. Он говорил о политике, женщинах, философии, делился своими воспоминаниями о Хартуме. Брюгьер был изумлен осведомленностью Карлоса в области результатов проведенных расследований. В той же легкомысленной манере Карлос пригласил судью отобедать в “Лютеции” — фешенебельном ресторане на левом берегу Сены, пообещав рассказать ему о своих подвигах. Судья вежливо отклонил его предложение. Ничуть не смутившись, Карлос продолжил: “Мы с вами сделаны из одного и того же теста, так что мы прекрасно поладим”. Когда судья поинтересовался, услугами кого из адвокатов Карлос хотел бы воспользоваться, тот назвал Жака Верже, защищавшего Магдалину Копп. “Я выбрал Верже, потому что он еще больший террорист, чем я, — пояснил Карлос. — И на его совести гораздо большей смертей, чем на моей. Он террорист такого уровня, что мне становится страшно”.

Карлос почувствовал себя менее уверенно, когда судья официально предъявил ему обвинение во взрыве редакции “Аль Ватан аль Араби” в 1982 году и опроверг его заявление о том, что он был похищен из Судана. Карлос на повышенных тонах начал настаивать на том, что его предали офицеры суданской госбезопасности, что его обкололи наркотиками и доставили в Париж. Однако Брюгьер был твердо намерен не вступать на это минное поле и продолжал выдвигать свои обвинения. Выходя из кабинета Брюгьера, Карлос выглядел уже гораздо менее жизнерадостным. “Мы оба профессионалы, — заметил позднее судья с широкой улыбкой. — Может, Карлос и не поверил мне, но он точно понял, что его песенка спета. И ему еще повезло, потому что его конец мог оказаться гораздо более страшным и внезапным”.

Карлоса вернули по адресу дом 42 по улице де ля Сан. В качестве редкого исключения начальник тюрьмы встретил его прямо во дворе, который когда-то украшало кровавое изобретение доктора Гильотина и где теперь кровенела лишь красная герань. У Карлоса снова сняли отпечатки пальцев, его обыскали и, всучив простыню и одеяло, препроводили в объятия новой жизни.

Тюрьма “Сан”, построенная в 1867 году в соответствии с новейшими американскими теориями тюремной архитектуры и претерпевшая с тех пор мало изменений, находилась неподалеку от центра Парижа. В свое время эта близость даже мешала Гильому Аполлинеру, который в 1911 году провел в ней некоторое время по подозрению в воровстве произведений искусства и написал следующие строки:

Эта тюрьма служила приютом представителям самых разных политических убеждений. Кого-то только не видели ее грязные застенки — анархистов, коммунистов, роялистов, борцов Сопротивления во время оккупации Парижа и нацистских коллаборационистов после его освобождения. В апреле 1919 года в ней содержался Анри Ландрю, выискивавший свои жертвы по брачным объявлениям в газетах, а затем расчленявший и съедавший их (в основном вдов, соблазненных его обещаниями о вступлении в брак).

В последние годы репутация тюрьмы поддерживалась в основном благодаря захватывающим побегам, которые совершали из нее заключенные. Всего лишь за неделю до появления Карлоса насильник перепилил решетку в своей камере и перебросил через внешнюю стену электрический кабель, оснащенный металлическим крюком, после чего зацепил его за медную трубу и соскользнул по нему вниз. За восемь лет до этого с крыши тюрьмы был снят гангстер Мишель Вожур, которого его жена Надин увезла на вертолете. А в 1978 году другой гангстер — враг народа номер один Жак Мисрен сбежал, переодевшись охранником и воспользовавшись его оружием и баллончиком со слезоточивым газом.

Судя по отзывам сокамерников Карлоса, охранники в этой тюрьме вели себя не слишком сурово. “По сравнению с другими тюрьмами, в которых мне доводилось бывать, таких, как Фресне и Флёри-Мероги, тюрьма «Сан» представляет собой очень спокойное место”, — говорил один из заключенных после года пребывания в ней. “Во Фресне совсем другая атмосфера. Там нельзя курить, а на прогулке надо ходить вдоль желтой линии, проведенной рядом со стеной, держа руки по швам”.^{427}

Однако с Карлосом начальник тюрьмы решил не рисковать. В течение первых нескольких недель его пребывания в ней снаружи был выставлен отряд полицейских, вооруженных автоматами. Охранникам было приказано смотреть в глазок через каждые семь минут. Карлос был важной фигурой, поэтому ему удалось избежать содомизации, которую приходилось терпеть большинству хулиганов и мелких наркоторговцев, засунутых по шесть человек в двенадцатиметровые камеры, в которых уборная отделялась в углу перегородкой, доходящей лишь до пояса.^{428}

Владения Карлоса, когда-то простиравшиеся от Советской империи до Ближнего Востока, теперь резко сократились до площади десятиметровой камеры № 258187. За дверью, выкрашенной в пастельно-зеленый цвет, размещались койка, металлический стул, бетонный стол, встроенный в стену, раковина и клозет. Карлос ничего не мог различить сквозь плексигласовое окно, так плотно переплетенное металлическими прутьями и проволокой, что через эту сетку нельзя было просунуть и сигарету. В таких камерах сидели насильники, убийцы и корсиканские сепаратисты. Двумя этажами выше сидели политики и промышленные магнаты, обвиненные в коррупции. “В течение 23 часов в сутки только десять квадратных метров. Я бы даже собаку не обрек на такое”, — вспоминал один из высокопоставленных персон — словоохотливый начальник футбольного клуба и бывший министр правительства Бернар Тапье. “Тюрьма — это машина по уничтожению человека. Там к тебе относятся, как к последнему дерьму. Неудивительно, что после полугодового заключения люди выходят на волю с одним желанием убивать всех подряд”.^{429}

Исключения встречались редко. Около семи утра охранник будил Карлоса, и тот вручал ему свою почту, после чего подавался завтрак, состоявший из кофе с хлебом, за этим следовала уборка камеры и разминка в течение часа, которую Карлос обычно пропускал, предпочитая еще полежать. Ожидание ежедневного душа в маленькой кабинке в конце коридора могло бы довести до бешенства любого чистюлю. Ланч, по описанию капитана Боба Денара, был холодным, и от него “несло как от покойника”.^{430} Днем выдавалась почта и выделялся еще один час на физические упражнения, свет гасился в 11 вечера.

В качестве исключения Карлосу был выдан телевизор — правда, ему пришлось дожидаться этого в течение нескольких дней, а потому он пропустил программы новостей, в которых фигурировал сам, и, кроме этого, каждую неделю он мог брать из тюремной библиотеки по три книги. Любые визиты, кроме его адвокатов, были запрещены. Не позволили ему участвовать и в футбольных матчах, в которых заключенные играли против охранников во дворе площадью в сорок пять метров. Ему запретили ходить к мессе по четвергам, а также посещать занятия по французскому языку, рисунку и живописи.

Всякий раз, когда Карлос выходил из камеры, охранники расчищали все коридоры, так как, в соответствии с правилами, его никто не должен был видеть. “Карлоса нельзя было переводить как простого воришку, укравшего курицу с фермы”, — вспоминал начальник тюрьмы Ив Тигуле.^{431} Впрочем, он готов был идти навстречу некоторым слабостям своего прославленного заключенного. Карлос стремился к тому, чтобы сохранить присущий ему образ жизни. После того как он пожаловался на то, что у него появилось раздражение на коже от тюремных простыней, ему выдали шелковые. Охранники доставляли ему самые дорогие кубинские сигары “Кохиба”, которые курил Фидель Кастро. И то, и другое приобреталось на деньги, присылаемые Карлосу отцом. Оставленный ему ножик для обрезания сигар стал еще одним исключением из тюремных правил. А когда Карлос узнал о том, что бывшему политику из крыла для особо важных персон позволили пользоваться диктофоном, он тут же потребовал, чтобы ему предоставили такую же привилегию.

Если лишение свободы и начало оказывать на него свое влияние, он делал все возможное, чтобы не показать это, что произвело достаточно сильное впечатление на одного из старших офицеров: “Карлос относился ко всему довольно спокойно. Он не сомневался в том, что его жизнь по-прежнему дорого стоит”. Он бодро вел себя с охранниками, с которыми болтал без умолку, когда его выводили на необременительную разминку в один из дворов, называемый “камамбером” из-за его треугольной формы, напоминавшей порции этого вонючего сыра. Он любил поговорить о женщинах, о Лане и Магдалине Копп, а также хвастался другими красавицами, с которыми у него были романы. Кроме того, он любил перечислять лидеров арабских стран, с которыми ему доводилось встречаться. “Смерть для него — ничто, — передавал один из охранников. — Он спокойно рассказывает о тех, кого убил, и о тех, кого собирается убить. Когда я спросил его, давно ли все это началось — я не стал произносить слово “терроризм”, потому что он называет это иначе — он ответил: «С тех пор, как мне исполнилось тринадцать»”.^{432} Другому охраннику Карлос посоветовал: “Ты зарабатываешь всего 9 тысяч франков в месяц. Тебе надо сменить работу”. Тот ответил: “Меня это вполне устраивает. По крайней мере, лучше быть на моем месте, чем на твоем”.

Взяв 30 тысяч долларов, которые были припрятаны Карлосом в их хартумской квартире, Лана прилетела в Париж, где сразу же обратилась к правоохранительным властям с просьбой о свидании с мужем, но ей было отказано в этом. Карлос вскоре узнал о ее приезде в Париж, однако это было последнее, что ему довелось о ней услышать: “Только вспоминая Лану, он понимал, чего его лишило тюремное заключение”, — позднее говорил один из его адвокатов. Лана стала второй возлюбленной Карлоса, бесследно исчезнувшей из его жизни. Вернувшись в Лондон в начале 1970-х годов после своего обучения в Москве, он столь же безуспешно пытался отыскать свою кубинскую подругу Соню, потратив на это несколько месяцев.

Адвокат-авантюрист Жак Верже был вне себя от счастья, когда ему представилась возможность защищать Карлоса, которого он считал “мифом и легендой”, отважным идеалистом, которому грозило, по его словам, общественное линчевание. При этом он добавлял, что выбрал эту профессию не для того, чтобы защищать мать Терезу. Через два дня после заключения Карлоса Верже опубликовал душещипательный бюллетень, посвященный образу мыслей своего подзащитного: “У него отличный боевой дух, он находится в хорошей форме и постоянно шутит. Он собирается отстаивать свою правоту, свои политические взгляды и идеологические устремления. Он не собирается раскаиваться в том, что ставится ему в вину”. “Карлос — человек, — пояснял далее Верже. — Он сожалеет о погибших и раненых. И в то же время он уверен в том, что ему приходилось вести борьбу в очень жестких обстоятельствах”.^{433}

Теперь Карлос хотел оповестить весь мир о том, что не чувствует себя проигравшим. Он начал работать на этот образ еще в кабинете судьи. Взбешенный тем, как средства массовой информации освещали его арест, их красочными рассказами об его алкоголизме, операции по липосакции и о его связях с проститутками, Карлос написал в тюрьме страстный ответ. Его заявление, опубликованное через две недели одной из французских газет, было призвано исправить его поблекший имидж:

“Меня схватили в лучших традициях мафии. А теперь, когда я ни для кого не представляю угрозы, вместо того чтобы убить меня физически, меня убивают нравственно. Я этого не понимаю. Почему меня пытаются выдать за алкоголика? Это не соответствует действительности, я никогда не был пьяницей. Почему говорят, что меня оперировали ПО ПОВОДУ ЛИПО-сакции, когда речь шла о варикозном расширении вен!* Не понимаю. Я — простой человек и прежде всего — отец. Моя жена и дочь живут в Венесуэле в кругу моей семьи рядом с моей матерью”.^{434}

Несмотря на всю свою обиду на суданцев и другие покровительствовавшие ему режимы, Карлос не собирался следовать их примеру и доносить на них. “Я — один из основателей Организации международных революционеров и остаюсь ее членом, — заявлял Карлос в своем послании. — Мы убиваем предателей в своей организации. Поэтому не ждите, что я начну выдавать дружественную нам страну и называть чьи-то имена”.^{435} Много позднее он туманно намекнул на то, что план “по нейтрализации Карлоса” (он называл себя в третьем лице) был задуман американцами и французами при финансовой поддержке Израиля и Саудовской Аравии. Только французы, говорил он, способны “превратить похищение в законный юридическим процесс".^{436}

Вскоре после ареста Карлоса Верже поклялся вчинить иск французскому суду, утверждая, что его клиент, которого он называл не иначе как “Доном Карлосом”, был похищен, а потому должен быть немедленно освобожден. В случае провала он собирался обратиться в Европейский суд по правам человека. Те же доводы Верже использовал при защите бывшего офицера гестапо Клауса Барбье. Арестованный боливийской полицией за неуплату крупной суммы штрафа после банкротства одной из его компаний, Барбье был посажен на французский военный самолет “Геркулес С-130”. К нему были приставлены два офицера Службы противодействия, которые предъявили ему ордер на арест, как только самолет приземлился во Французской Гвиане, откуда Барбье был доставлен во Францию.

С другими жертвами французского произвола поступали не лучше. В деле полковника Антуана Аргу, возглавлявшего движение военных заговорщиков, выступавших против предоставления незавивимости Алжиру, Франция заняла позицию полной непричастности к его похищению в Мюнхене в феврале 1963 года. Согласно официальной версии, блестящий офицер и самый молодой полковник Аргу был обнаружен благодаря анонимному звонку закованным в цепи в фургоне, который был удобно припаркован неподалеку от Нотр-Дам в непосредственной близости от штаб-квартиры уголовной полиции. “Посмотрите, как французская полиция поступает с французским офицером!” — воскликнул бывший борец свободной Франции при виде офицера полиции.

Однако вскоре защита Верже начала страдать от просочившейся в прессу информации о прежних связях адвоката с заключенным. Словно направляемая чьей-то невидимой рукой информация из архивов Штази проникла на страницы газет. Верже перешел в оборону и заявил, что президент Миттеран приказал его убить — предположение, которое было воспринято со смехом главами секретных служб и помощниками президента. Карлос шутил: “Скоро мы поменяемся местами, и тогда я буду приносить вам апельсины”. В прессе появились предположения о том, что судья Брюгьер собирается возбудить дело против Верже на основании документов Штази, свидетельствующих о его связях с Карлосом.

Несмотря на всю предшествующую помощь Верже, Карлос был разочарован. В книге, опубликованной в ноябре 1994 года, Верже сделал неосторожное признание в том, что Карлос повинен в побоище, устроенном на улице Тулье. “В Париже на улице Тулье он действительно совершил прискорбные поступки, чтобы избежать ареста. Однако как борец он имел на это право, — пишет Верже. — Он пристрелил человека, который возглавлял сеть агентов Народного фронта, а затем перешел на сторону Моссада и оказался под защитой французской полиции”.^{437} Это признание взбесило Карлоса, но только после того, как он понял, что у него нет шансов на освобождение, его отношения с адвокатом непоправимо испортились. Карлос перестал ему доверять и в 1995 году отказался от его услуг. Верже дипломатично пояснил, что у них разошлись взгляды на стратегию защиты и роль защитника.

Верже был не единственным адвокатом, вступившим в конфликт с Карлосом. Мурад Уседик, алжирский француз по национальности, назначенный работать вместе с Верже, заработал свою репутацию, защищая борцов за независимость Алжира и бывшего патрона Карлоса Джорджа Хабаша, когда тот был арестован в Париже в январе 1992 года. Официальной причиной его разрыва с Карлосом опять-таки была названа проблема “взаимоотношений адвоката с клиентом”. В действительности же в феврале 1995 года на одном из закрытых (слушаний Карлос обвинил одного из коллег Уседика в том, что тот шпионит за ним в интересах французской полиции. На следующее же утро разъяренный Уседик вместе со своим расстроенным коллегой нанес ему визит в тюрьме. “Плевать я хотел на таких террористов! — кричал Карлосу Уседик, после чего вылетел прочь, бросив на ходу заместителю начальника тюрьмы: — Заберите этого несчастного идиота!” Карлос проводил его угрюмым молчанием.

Через несколько месяцев после ареста Карлоса его частная армия распалась. По оценкам французской разведки, она насчитывала не более дюжины человек, часть из которых видели в Бейруте, Аммане и Дамаске. В^начале 1995 года офицеры ДГСЕ обнаружили 48-летнего Иоханнеса Вайнриха, когда он проезжал через Джибути к мысу Горн, чтобы отправиться оттуда через Аденский залив в бывшее марксистское убежище Карлоса. Однако разразившаяся за год до этого гражданская война, в результате которой марксистские повстанцы Южного Йемена потерпели поражение и было подтверждено объединение Северного и Южного Йемена, означала, что это убежище стало гораздо менее безопасным. Живя в Адене под именами Джона Салеха и Питера Смита, он судорожно собирал по разным тайникам и рассеянным членам обезглавленной организации все свои записи, которые он столь подробно вел в течение многих лет. В Адене его видели представители по меньшей мере трех секретных служб — ДГСЕ, ЦРУ и немецкой БНД. Неопровержимые улики были получены с помощью отпечатков пальцев, которые Вайнрих оставил на тарелке в ресторане.

Немецкая разведка настаивала на том, что именно она должна получить соотечественника, столь долго находившегося в бегах. У ЦРУ оснований для захвата Вайнриха было не больше, чем Карлоса, поэтому оно предпочло отступить. Французы полагали, что Карлоса им больше чем достаточно, и с радостью предоставили Вайнриха немцам. Офицеры БНД с безопасного расстояния пронаблюдали за тем, как в июне 1995 года, почти через год после выдачи Карлоса, йеменская полиция арестовала Вайнриха в пригороде Адена. С ним обошлись гораздо мягче, чем с его боссом, надев всего лишь наручники перед посадкой в самолет, что Вайнрих, которого Штази считала “неженкой”, должен был оценить в полной мере.

Список обвинений, ожидавший Вайнриха в старой Моа-битской тюрьме, где среди заключенных оказался и бывший глава Штази Эрих Мильке, можно было сравнить только со списком, предъявленным Карлосу: первая из неудачных попыток взрыва самолета в аэропорту Орли, неудавшееся покушение на жизнь посла Саудовской Аравии в Афинах, взрыв радиостанции “Свободная Европа” в Мюнхене, взыв марсельского экспресса и железнодорожного вокзала в Марселе, взыв Дома Франции в Западном Берлине. Карлос не мог удержаться от того, чтобы не написать эпитафию “товарищу Вайнриху”, которого он назвал “одним из величайших революционеров немецкого народа”. В одном из французских журналов, где Вайнрих был назван ближайшим помощником Карлоса, роль его всячески преуменьшалась, что, безусловно, было оскорбительным для друга и соратника “великого революционера".^{438}

Через несколько месяцев пал еще один боец группы Карлоса — Криста-Марго Фрёлих, которая в 1982 году перегоняла в Париж машину со взрывчаткой, использованной во время теракта на улице Марбёф. Судя по всему, она готовилась к совершению еще одного нападения, когда в июне того же года ее арестовали в римском аэропорту Леонардо да Винчи, когда она направлялась в Париж с несколькими килограммами взрывчатки в своем чемодане.^{439} После шести лет, проведенных в итальянской тюрьме, она отошла от организации Карлоса и, когда того схватили в Судане, уже вела тихую жизнь в своей родной Германии. Опасаясь, что ее прежние связи с Карлосом могут дорого ей обойтись, она наивно обратилась к итальянским властям, чтобы узнать, не арестуют ли ее, если она приедет навестить своего мужа — члена “Красных бригад”, который отбывал срок заключения в Риме. Итальянские власти передали ей через адвокатов, что в Италии ей ничто не угрожает. Это был коварный ответ.

И когда в одну из октябрьских суббот 1995 года Фрёлих прилетела в Рим на встречу с мужем, ее арестовали, предъявив международный ордер, выписанный судьей Брюгьером. Ее муж безуспешно пытался воспрепятствовать ее экстрадии во Францию. Фрёлих отказалась говорить, и до суда ее поместили во французскую тюрьму. Останься она в Германии — и свобода была бы ей гарантирована. Немецкие судебные следователи уже изучили ее прошлое с помощью материалов венгерской и восточногерманской разведки и пришли к выводу, что у них нет достаточных оснований для того, чтобы предъявить ей обвинение. И дело ее было закрыто. “Фрёлих арестовали с единственной целью экстрадиции. У нас на нее ничего не было”, — признавал старший офицер итальянской полиции.^{440} Скрыться удалось лишь сирийцу Иссе. Он оказался настолько недосягаемым, что его не могли найти не только западные разведки, но и Вайнрих в свои последние месяцы на свободе.

Брошенная Карлосом Магдалина Копп распростилась со своим скромным революционным прошлым задолго до ареста мужа. И в Венесуэле, и в Баварии, куда Копп переехала в конце 1995 года, чтобы дать своей девятилетней дочери немецкое воспитание и быть поближе к своей пожилой больной матери, она была занята только будущим Эльбы, которая, в отличие от своего отца, не подвергалась никакой идеологической обработке. Эльба училась в местной государственной школе в родном городе своей матери Ной-Ульме. Она была усердной ученицей, которую родители учили не только немецкому языку, но, кроме этого, английскому и испанскому.

Когда судья Брюгьер отправил следователей, чтобы допросить ее, Копп воспользовалась своим правом не давать показаний против человека, который юридически оставался ее мужем несмотря на его женитьбу на Лане.^{441} Забота о будущем дочери и страстное желание того, чтобы ее оставили в покое, заставили ее принять одно из самых дараматичных решений в жизни. И она предала не только своего мужа Карлоса, но и бывшего возлюбленного Вайнриха.

“Война закончилась, а Карлос не понимает этого”, — заявила та, ради освобождения которой Карлос организовал целую череду кровавых расправ, — следователю Дитеру Мелису в декабре 1995 года. И хотя откровения Копп берлинскому судье в основном касались Вайнриха, они не могли не повлиять на судьбу Карлоса. “Судя по тому, что она говорила о Вайнрихе, можно было заключить, что ничто не происходило без ведома или без непосредственного участия Карлоса”, — заметил один из следователей. Впрочем, следователи не допрашивали ее об участии Карлоса в разных преступлениях, так как он был ее мужем и отцом ее дочери.

Копп пояснила, что именно Вайнрих поставил оранжевый “Опель”, нашпигованный взрывчаткой, на улице Марбёф в 1982 году. И через год после этого опять-таки Вайнрих, возможно, с чьей-то еще помощью поместил чемоданы с бомбами в скоростной поезд на вокзале в Марселе, которые взорвались с промежутком в несколько минут.

Казалось, Копп была сконфужена, увидев последствия своих опрометчивых заявлений. “Что бы я вам ни рассказала, все равно Вайнрих и Карлос проведут остаток своей жизни за решеткой”, — сказала она судье Мелису, и тому оставалось только согласиться с ней. Карлос не мог понять, что заставило ее так разоткровенничаться. Когда один из его адвокатов дозвонился до Копп по телефону и спросил ее об этом, единственное, что она смогла ответить, так это “не знаю”. Карлос решил, что, поскольку она лишилась источников дохода и находилась в руках немецкой полиции, у нее не было другого выбора, как сотрудничать с властями. В журнальном интервью, которое она дала за крупное вознаграждение, Копп заявила, что Карлос одержим жаждой власти и страдает гигантоманией, а кроме того, может убить не моргнув глазом. “Карлос ни за кого не сражался, — сказала она. — Он все делал исходя из собственных интересов. Я бы хотела, чтобы этот миф был развенчан. И он никогда меня не любил”, — с горечью добавила она.^{442}

Даже в тюрьме Карлос продолжал следить за своей внешностью и изображать Дон Жуана. В первые месяцы заключения его белье стирала горничная Верже, однако качество ее стирки не удовлоряло Карлоса, и он единственный из всех заключенных начал отправлять свои вещи в местную химчистку.

Он заработал репутацию самого чистого и элегантного узнику тюрьмы. Как-то во время встречи с судьей Брюгьером Карлос повернулся к привлекательной секретарше и галантно поинтересовался, как ее зовут. “Изабель”, — ответила изумленная секретарша, слегка покраснев. “Какое красивое имя”, — проворковал Карлос, нагибаясь и целуя ее руку, которую она не успела убрать. Его адвокаты женщины тоже становились объектом его галантности, и суровые тюремные условия ничуть не мешали ему проявлять свои чувства. Как-то охранник застал одну из помощниц Верже Мари-Аник Рамассами-Верже (его однофамилица) сидящей на коленях у Карлоса в комнате для свиданий, после чего строго предупредил ее о том, чтобы “она себя вела более подобающим образом”.^{443}

В следующий раз Карлос замер на полпути, когда вооруженный полицейский эскортировал его к фургону, стоявшему на тюремном дворе, а снаружи ревели моторы мотоциклов и улица была заблокирована полицейскими кордонами. Он увидел своего другого адвоката Изабель Кутан-Пейре. Карлос широко улыбнулся и, не обращая внимания на охранников, подошел к ней и поцеловал ей руку, произведя на нее огромное впечатление. “У него очень много достоинств”, — заметила она позднее. — Он прекрасно воспитан, интеллигентен, и у него замечательная память. В его обществе приятно находиться”.^{444} Вероятно, это было настолько приятно, что оба взяли в привычку потягивать кубинские сигары в тесной комнатке для свиданий, обсуждая стратегию защиты.

Осенью 1995 года пожилой джентльмен предъявил швейцарский паспорт у ворот тюрьмы Фресне, после чего его провели в комнату для свиданий, которая почти наверняка прослушивалась. Через несколько мгновений там же появился Карлос, которого временно перевели во Фресне. Мужчины провели вместе около часа. Карлос сообщил своему посетите-лю, что сохраняет боевой дух, хотя знает, что ему больше никогда не доведется увидеть родную Венесуэлу и у него до сих пор нет никаких сведений о Лане.

Этим посетителем был “черный банкир” Франсуа Жену, бывший нацист и друг Карлоса, который стал единственным человеком, не считая адвокатов, получившим разрешение у судьи Брюгьера на посещение Карлоса. Именно Жену Карлос написал о своей преданности делу мировой революции. В архиве Жену письма Карлоса хранятся вместе с посланиями от Мартина Бормана, Клауса Барбье, Эммы Геринг и Освальда Мосли. Послания от революционера-самозванца свидетельствуют о том, что нацист Жену, отрицавший сам факт холокоста, был для Карлоса чем-то вроде отца.^{445}

Жену хвастался тем, что установил “небольшую бомбочку” против британских войск в Палестине, а в 1969 году он появился рядом с Верже, чтобы защитить трех членов Народного фронта, напавших на самолет “Эль-Аль” в Цюрихе. А через три года Жену помог угнать самолет “люфтганза”, получив от авиакомпании выкуп в пять миллионов долларов.^{446}Подобные действия заслужили ему вечную благодарность от его палестинских друзей. Позднее Жену не скрывал своей симпатии к Карлосу. С точки зрения Жену, “Карлос всей душой отдался делу борьбы за палестинскую независимость и неоднократно рисковал своей жизнью ради этого. Он мужественный человек, глубокие убеждения которого находятся вне всяких подозрений. Он никогда не боялся рисковать собственной шкурой ради других. Вспомните только захват министров ОПЕК. Я восхищаюсь им за это”.^{447}

В одном из первых писем “дражайшему другу”, отправленном из тюрьмы и датированном 4 декабря 1994 года, Карлос благодарит его за 10 тысяч франков и выражает восхищение интервью, которое Жену дал швейцарской газете. В этом интервью Жену впервые признается в своих дружеских отношениях с Карлосом. “Я восхищаюсь вашим бесстрашием, с которым вы обличили бесчестье властей сразу после моей выдачи суданцами”, — пишет Карлос, заверяя своего друга, что он пребывает в добром здравии и хорошем настроении. Суданский режим более чем заслуживал осуждения, с точки зрения Карлоса, однако он предостерегал Жену от того, чтобы не ослабить арабские государства в целом: “Осуждение Хасана аль-Тураби не должно означать осуждения истинных исламских революционеров, которые образуют авангард борьбы с империализмом и сионизмом. Что касается других арабских государств, то, с моей точки зрения, любое обвинение в предательстве должно быть соотнесено с теми последствиями, которые оно может за собой повлечь — в частности необходимо учитывать то, как это может сказаться на способности арабов противостоять врагу”.^{448}

Карлос не советовал Жену навещать его в тюрьме, которую он называл “великой школой революционеров”. Визит в тюрьму, писал Карлос, может “повлечь за собой резкую критику в ваш адрес, поскольку вы являетесь символом противодействия сионистской лжи и клеветническим измышлениям. К тому же у нас не будет возможности свободно переговорить с глазу на глаз”. В последнем замечании содержится намек на то, что комната для посетителей в тюрьме прослушивается. Карлос просил Жену попытаться найти Лану, так как он ничего не слышал о ней с момента своего ареста. Письмо подписано: “ваш соратник в деле революции”. Позднее Жену улетел в Бейрут, а затем в Амман, чтобы найти Лану, собрать деньги для защиты своего друга и передать письма друзьям Карлоса. Лана, однако, исчезла бесследно.^{449}

В следующем письме Жену, датированном 19 января 1995 года, Карлос снова благодарит его за присланные деньги, на этот раз пять тысяч франков. Вскоре в этом не будет необходимости, пишет Карлос, так как он ждет помощи от своей семьи. Карлос гордо сообщает, что он начал формировать группу адвокатов для обеспечения своей защиты. Они еще “не продали души дьяволу и с уважением относятся к справедливости”. Он благодарит Жену за письмо, “полное боевого духа, которое действительно улучшило мое настроение”. В длинном и страстном письме от 18 марта Карлос сообщает Жену, что тот является единственным человеком, не считая родных, кому он пишет. “Если мы больше не увидимся, мы встретимся в Валгалле, где сможем соразделить свои переживания со всеми дорогими и ушедшими мучениками… Я был бы счастлив дожить до вашего возраста и сохранить хотя бы десятую часть вашей неуемной энергии. Знайте, что я искренне восхищаюсь вами, доверяю вам и очень ценю нашу дружбу”.

30 мая Карлос просит своего друга подыскать ему французского адвоката, который смог бы защитить его и не предал бы его врагам. “Как всякий истинный революционер, я оптимист, но вряд ли коварный враг позволит мне живым добраться до Венесуэлы… И тем не менее я буду бороться до последнего вздоха”. Дружба Карлоса с Жену заставила судью Брюгьера допросить последнего 6 июля 1993 года. Жену попросту объяснил, что симпатизирует арабам и именно поэтому поддерживает Карлоса. Жену был настолько предан Карлосу, что даже отправился по его просьбе в Венесуэлу, чтобы убедить Магдалину Копп не возвращаться в Германию. Жену сдержал свое обещание, но уговорить ее ему не удалось.

Письмо, написанное Карлосом 30 августа 1993 года, свидетельствует о том, что он чувствовал свое родство с исламскими фундаменталистами: “Наше материалистическое воспри-тие мира не могло помешать нам еще много лет тому назад предвидеть появление нового типа исламского революционера, примкнувшего ныне к революции и возглавившего ее авангард. Многим нашим соратникам по революции догматизм мешал увидеть это”.

Переписка Карлоса с Жену закончилась весной 1996 года. 30 мая Жену собрал своих друзей у себя дома в Лозанне, где находилось одно из самых ценных его приобретений — акварель, написанная Гитлером в Вене в 1913 году, когда он еще был безвестным художником. В присутствии членов “Исхода” — группы, проповедовавшей самоубийство, в которую он вступил за год до этого, Жену выпил яд и лег дожидаться смерти. Он решил самостоятельно выбрать время своей кончины, чтобы “уйти с достоинством до наступления физического распада”.

Близость Карлоса с этим человеком, который оплачивал адвокатов Адольфа Эйхмана и Клауса Барбье, по крайней мере, отчасти объясняется свойственным обоим антисемитизмом. Карлос получил его в наследство от своего отца Рамиреса Наваса. Когда средства массовой информации обрушились с критикой на одного из братьев Карлоса, отец Карлоса назвал журналистку, подготовившую этот материал, “грязной еврейкой”.^{450} Родственники Карлоса подтверждали его расистские наклонности. “Он верил в независимое государство Палестины и презирал евреев”, — говорил его кузен, профессор хореографии Луис Санчес.^{451} Много позднее, разговаривая со своим еврейским адвокатом, Карлос презрительно назвал Ганса-Иоахима Кляйна, участвовавшего в захвате заложников ОПЕК, “еврействующим типом”. Эти его взгляды проявились и во время суда. Уязвленный нападками адвокатов жертв его терактов, он назвал Франсуазу Рудетски, возглавлявшую французскую Ассоциацию жертв насилия и террора, “наследницей Владимира Жаботинского” — одного из основателей сионизма.^{452}

По мере того как проходили месяцы, а потом и годы заключения, изоляция, которую Карлос называл “белой пыткой”, начинала брать свое. Его уверенность в том, что это явление временное, была поколеблена, и самообладание начало отказывать ему. Однажды вечером в июне 1996 года, когда два заключенных обсуждали через окошки камер телевизионные программы, их разговор был прерван высоким пронзительным голосом: “Это я, Карлос! Я — Карлос!” Однако этот призыв не вызвал должной реакции, так как один из заключенных спросил: “Какой такой Карлос?” Однако, когда сокамерники поняли, кто к ним взывал, наступило гробовое молчание. Карлосу никто не ответил, так что охранникам никого не пришлось призывать к порядку. “От его голоса людям становилось не по себе, — вспоминал наемник Боб Денар, занимавший камеру двумя этажами выше Карлоса. — Казалось, его голос раздается откуда-то из преисподней. Он был один, и ему было не с кем поговорить. Мы его не обсуждали между собой — это была запретная тема. Его руки были по локоть в крови, и это потрясало даже преступников”.^{453}

Подавленное состояние Карлоса определялось особенностями его характера, которые за несколько лет до этого были отмечены еще сотрудниками Штази, наблюдавшими за ним: комплекс превосходства в соединении с манией преследования делал его абсолютно неспособным переносить трудности. Те немногие люди, которым было позволено общаться с Карлосом в тюрьме, вспоминают его как приятного, общительного и добродушного человека, который, однако, мгновенно впадал в ярость, если ему не оказывали должного уважения.

Постоянным объектом его нападок были тюремные охранники, сопровождавшие его на допросы к судье Брюгьеру. Когда в ноябре 1996 года кто-то из охранников потребовал, чтобы он снял ремень, как того требовали правила, Карлос начал кричать. Ему поспешно надели наручники, заковав руки за спиной, и забросили его в фургон. У суда его уже дожидались представители Скотленд-Ярда, которым наконец позволили допросить Карлоса, хотя их первый запрос об этом был послан сразу после его ареста. Английские офицеры с полным изумлением взирали на то, как тюремная охрана пропихивает Карлоса за руки и за ноги сквозь узкие бронированные двери, а судья тщетно пытается его привести в чувства.

Карлос не стал подавать жалобу и вежливо заверил представителей Скотленд-Ярда, что этот инцидент никоим образом не связан с их присутствием. Вернувшись в тюрьму, Карлос потребовал проведения медицинского осмотра в связи с полученной ссадиной, так как один из охранников воспользовался дубинкой. Карлос пришел в такую ярость, что заставил своего адвоката послать протест в консульство Венесуэлы, в котором заявил, что грубое обращение с ним не дает ему возможности появляться перед судьей “в надлежащем виде” и что оно нарушает Европейскую конвенцию по правам человека.^{454}

Когда представители Скотленд-Ярда вернулись в Париж через месяц, чтобы допросить Карлоса о покушении на президента компании “Маркс и Спенсер” Джозефа Эдварда Зифа в декабре 1973 года, а также о взрыве в израильском банке в январе следующего года, они узнали от него мало что нового. Он заявил, что Великобритания идет на поводу у сионистов, занимаясь расследованием покушения на Зифа. Когда Карлосу сообщили, что один из револьверов, найденных в его парижском тайнике летом 1973 года, был тем самым, из которого стреляли в Зифа, он сделал вид, что ничего не понимает в баллистической экспертизе, и спросил, откуда они это знают.

Обостренное чувство собственной значимости стало причиной еще одной ссоры Карлоса с одним из охранников, темнокожим толстяком, отказавшимся принять у него письмо. “Ах ты гну!” — заорал на него Карлос. Тюремные власти возбудили против него дело, и заявления Карлоса о том, что “гну” это всего лишь африканская антилопа и не может расцениваться как оскорбление, не смогли убедить начальника тюрьмы. Карлоса приговорили к десятидневному заключению в карцере с отсрочкой исполнения до первого нарушения.

Карлос часто обращался к экземпляру тюремных правил, которые хранились у него в камере, и любил ссылаться на их разделы и параграфы. “Мой отец адвокат, и я очень уважаю закон. Я стремлюсь к тому, чтобы он соблюдался во что бы то ни стало”, — заявил он на одном из закрытых судебных слушаний. Особенно его раздражал тот факт, что тюремные власти перехватывали и задерживали его корреспонденцию с семьей, и однажды он даже позволил себе стукнуть кулаком по столу судьи Брюгьера, негодуя по поводу нарушения его права на частную жизнь.

Добродушные шутливые отношения Карлоса с судьей быстро начали портиться. Сначала жизнерадостный Карлос приезжал в суд в желтом шарфе и с брошюрой кроссвордов, торчавшей из кармана пиджака. Поначалу он отказывался отвечать на какие-либо вопросы, протестуя тем самым против того, как он был захвачен. “Меня нет, я не существую, поэтому и допрашивать некого”, — язвил он. Однако Брюгьер продолжал настаивать, и вскоре Карлос не смог противостоять искушению общения с ним. Тогда он начал подробно рассказывать о своей юности и начале своей карьеры. Однако на вопросы, касавшиеся конкретных терактов, он по большей части отвечал гробовым молчанием или глубокомысленно повторял, что как руководитель революционной организации не имеет права отвечать за ее действия.

С точки зрения Брюгьера, Карлос вел себя на допросах “со смесью удивления, симпатии, негодования и тревоги. Он всегда был оживлен, хвастлив, обаятелен и вел себя вызывающе, проявляя все эти качества одновременно”. Подходы издалека и длинные вопросы Брюгьера, занимавшие целые страницы в протоколе, выводили Карлоса из себя, и он отвечал на них односложно. Когда Карлос был в более общительном настроении, они сцеплялись в словесном поединке, борясь за каждый дюйм формулировок, выражаемых Карлосом на литера-турном французском, который он учил в школе. Как-то раз оба проспорили сорок минут из-за одного слова, причем Брю-гьер, имевший классическое образование, возводил его этимологию к латыни и греческому, а Карлос приводил его переводы на английский и испанский.

После трехлетнего заключения Карлос обрушился на судью с обвинениями, усомнившись в его независимости и беспристрастности из-за его связей с Ассоциацией жертв насилия и террора, которая по французским законам имела доступ к следственным материалам как гражданский истец. Он обвинил судью Брюгьера в том, что шесть лет тому назад он вместе с Франсуазой Рудетски участвовал в церемонии на кладбище Пер Лашез, посвященной памяти пострадавших во время взрыва французского авиалайнера DC10. Однако один из адвокатов Ассоциации заявил, что ее члены встречались с судьей не реже одного раза в неделю, и это не является противозаконным, согласно французским законам.^{455}

В течение первых нескольких лет, последовавших за арестом Карлоса, Франция не проявляла никакого желания предоставить ему возможность официально заявить о противозаконности его ареста. Его эпизодические появления в суде, когда слушания то и дело прерывались его заявлениями о том, что его содержание под стражей незаконно, ибо он был похищен из Судана, за исключением одного случая проходили за закрытыми дверьми. Да и тогда он устраивал театр одного актера. При появлении судьи Карлос вставал, складывал руки и произносил традиционное арабское приветствие “Салям алейкум” (мир вам). Будучи лишенным зрителей, Карлос расценивал эти слушания как генеральную репетицию перед ожидавшим его общественным просмотром.

Решимость Карлоса настаивать на своем иске о похищении принесла ему юридическую победу. В тот же день, когда он был привезен во Францию, министерство юстиции дало ясно понять, что не намерено расследовать обстоятельства его выдачи, так как это считается государственной тайной. Следователь сослался на “технические причины”, не позволившие ему принять жалобу Карлоса. Однако почти через два года после ареста, в июне 1996 года, апелляционный суд решил дело в пользу Карлоса. Вынесенное им решение стало публичной пощечиной как министру внутренних дел Паскуа, так и судье Брюгьеру. Суд признал, что арест был произведен “вне каких-либо правовых рамок, без международного ордера на арест и соглашения об экстрадиции”.^{456} Суд распорядился начать расследование “событий, в которых принимали участие французы на борту французского самолета и непосредственно на территории Франции”.^{457} Однако это постановление оказалось лишь временной победой Карлоса, так как позднее оно было отменено верховным судом.

Парижский суд присяжных является одним из самых пышных и величественных помещений Дворца правосудия, который занимает весь остров Сите, с одной стороны которого находится здание уголовной полиции, а с другой — тюрьма Консьержери, где королева Мария-Антуанетта провела свои последние часы перед тем, как отправиться на гильотину. Под сине-белым, кессонированным золотом потолком располагается огромная фреска, занимающая почти всю стену, на которой изображены кардиналы в красных мантиях и нобилитет, присягающие Генриху IV Наваррскому во время его коронации. Торжественность изображенной церемонии идеально гармонировала с помпезностью судебных слушаний, проходивших в этом зале.

Два льва в натуральную величину, высеченные из белого камня, высятся над дверьми, через которые в зал суда входят судья и присяжные, а дубовые панели, обрамляющие стены зала, украшены барельефами маленьких львов с разинутыми пастями и обнаженными зубами. Скамья подсудимых способна вместить на себе до двадцати человек. Почти за сто лет до этого, в 1898 году, на ней побывал Эмиль Золя за свой ядовитый манифест “Я обвиняю”, написанный в защиту еврейского офицера Альфреда Дрейфуса. На ней сидели многие представители высшей французской власти, обвиненные в сотрудничестве с нацистами, здесь же был вынесен последний смертный приговор человеку, который затем был помилован президентом Миттераном.

Сорокавосьмилетний Карлос, появившийся там в начале второго дня 12 декабря 1997 года, выглядел так, словно он зашел в кафе выпить аперитив перед обедом. Из всего списка преступлений, в которых он обвинялся, французское правосудие выбрало для слушания первым убийство трех офицеров ДСТ и Мишеля Мухарбала на улице Тулье, за которое Карлос уже был приговорен к пожизненному заключению — решение было вынесено за пять лет до этого в его отсутствие.

На нем были брюки цвета хаки, белая рубашка, бежевый пиджак и щегольски повязанный серый аэскотовый галстук в желтую полоску. Наручники с него сняли за несколько минут до того, как ввести в зал суда. Он вошел, слегка помахивая пластиковым продуктовым мешком, и словно в поисках знакомых лиц оглядел публику. На груди у него болтались очки в золотой оправе, и, судя по всему, он пребывал в прекрасном состоянии здоровья. Лишь волосы его стали более редкими и седыми, а лицо побледнело и стало более морщинистым по сравнению с видеозаписью, на которой он изображен танцующим в Судане.

Волосы Карлоса были зачесаны назад, усы подстрижены и превращены в узенькую полоску, как у денди. Если бы не величественный нос и глубоко посаженные проницательные серые глаза, его круглое лицо выглядело бы вполне добродушным. От его юношеской резкости не осталось и следа. Ничто не выдавало в нем внутреннего напряжения, если не считать легкого румянца. Он сел, облокотился на деревянную стойку, огляделся и принялся беседовать со своими адвокатами, сидевшими перед ним.

Расположение зала суда представляло собой прекрасную сцену для предстоящего противостояния. Карлос сидел спиной к стене в окружении трех мрачных жандармов в черных костюмах, которые вставали вместе с ним каждый раз, когда ему предоставлялось слово. Стеклянные перегородки отделяли скамью подсудимых от присяжных с одной стороны и от присутствующей публики — с другой. В противоположном конце зала лицом к Карлосу сидели родственники офицеров ДСТ, застреленных на улице Тулье: комиссара Жана Аррана, инспекторов Жана Донатини и Раймона Ду. Сам Арран, которому удалось тогда выжить, умер за четыре года до этого от рака.

Справа от Карлоса за высокой кафедрой восседал председательствующий судья Ив Корнелу. В отличие от своих англосаксонских коллег, судья во Франции играет главную роль: ему предоставлено право самостоятельно допрашивать обвиняемого и свидетелей, а также оглашать материалы, собранные следователями. Любые вопросы адвокатов истцов и общественного обвинителя к обвиняемому и свидетелям могут передаваться только через него.

“Имя, фамилия, дата и место рождения, профессия, адрес”, — произнес судья. Карлос встал. “Меня зовут Ильич Рамирес Санчес. Я родился в Каракасе, Венесуэла, 12 октября 1949 года. Я профессиональный революционер в традициях ленинизма. Мой последний адрес? Послушайте, весь мир принадлежит мне, я — революционер-интернационалист, а мое последнее место жительства — Хартум в Судане”. Переполненный зал суда разразился хохотом, когда Карлос назвал свою профессию. Он говорил спокойно и уверенно на французском языке с сильным испанским акцентом, из-за которого порой его трудно было понять. Во всех остальных отношениях он прекрасно владел языком и улавливал все нюансы полемики.

Запихав руку в большую чашу, судья Корнелу извлек имена девяти человек, которые вместе с ним и еще двумя чиновниками должны были войти в состав присяжных. Напротив Карлоса на местах, зарезервированных для прессы, окончания этой процедуры дожидалось сорок кандидатов, выбранных наугад из избирательных бюллетеней, чей возраст превышал 22 года. Двенадцати из них предстояло решить, виновен ли Карлос в убийстве Донатини, Ду и Мухарбала и в покушении на жизнь Аррана. В случае обвинительного приговора им также предстояло определить ему наказание. Поскольку смертная казнь была отменена в 1981 году, высшей мерой наказания являлось пожизненное заключение.

Шесть женщин и трое мужчин, выбранных судьей наугад, прошли мимо Карлоса и заняли свои места с обеих сторон от судьи и двух профессиональных чиновников, сидевших лицом к залу. И снова Карлос невольно вызвал смех у публики, когда расплылся в улыбке при виде проходившей мимо одной из присяжных — молодой блондинки в костюме цвета электрик. Присяжных привели к присяге, и они поклялись “учитывать интересы как обвиняемого, так и обвиняющего его общества… не руководствоваться ни ненавистью, ни злобой, ни страхом и быть беспристрастными… и держать свое обсуждение в тайне даже после завершения дела”. По большей части это были молодые, небрежно одетые люди, которые явно чувствовали себя неловко в столь торжественном месте. В течение всего последующего времени они были заняты ведением скрупулезных записей, стараясь ничем не проявить своих чувств, как это и предписывалось законом.

Позднее один из присяжных, при условии сохранения анонимности, согласился дать интервью для этой книги, раскрыв некоторые подробности, которые в противном случае остались бы неизвестными. Присяжный X, как мы будем называть это лицо, узнал о том, что может оказаться в числе присяжных, за несколько недель до суда. “Как и все остальные, я давно знал об этом террористе, — пояснил присяжный X. — Однако я мало что читал о нем, к тому же со времени связанных с ним терактов прошло уже много времени”.^{458}

Присяжный X был потрясен сообщением о том, что присяжные будут охраняться полицией. И действительно, на время судебного слушания всем присяжным было предоставлено по два телохранителя. Однако меры безопасности выглядели несколько скудно: телохранители просто сопровождали присяжных из дома в суд и из суда домой. “Я довольно быстро понял, что эта охрана прежде всего направлена на то, чтобы обезопасить меня от возможного давления прессы, — рассказывал присяжный X. — Благодаря ей я мог сохранять независимость в процессе слушаний. К тому же это давало возможность вести относительно нормальную жизнь за пределами Дворца правосудия”. С этого момента присяжного X начало все больше захватывать происходящее: “Я чувствовал себя не столько зрителем, сколько действующим лицом и изо всех сил пытался запомнить все услышанное. Я исписывал десятки страниц, а по ночам мне снился суд и голос Карлоса”.

Карлос, не теряя времени, сразу же дал понять, что сам будет руководить своей защитой, а его адвокаты будут играть второстепенную роль. Опробовав микрофон и убедившись в том, что его будет слышно, он извинился за свой акцент. “Мне не позволили брать уроки французского. Поэтому я учился с помощью вашего дурного телевидения и газет”. Это был обманчиво мягкий ход. В дальнейшем Карлос не упускал ни единой возможности высказаться, периодически приветствуя поднятым кулаком своих сторонников, присутствовавших в зале суда, включая четырех юнцов в клетчатых шарфах в стиле Арафата.

Карлос вел себя абсолютно раскованно, то и дело отхлебывая из бутылки минеральную воду, которую он принес с собой. А когда один из адвокатов саркастически назвал его “террористом номер один”, он расплылся в широкой улыбке и попросил у судьи миниатюрный микрофон, чтобы он мог прикрепить его к лацкану пиджака. Судья, совершенно не склонный к шуткам, был вынужден отчитать Карлоса за его расхлябанное поведение. Карлос сидел подняв ногу и оперевшись локтем на колено. “Я — пожилой человек, мне сорок восемь лет, — улыбнувшись возразил он. “ А здесь, в отличие от вашего кресла, не очень удобно”. Однако в целом судья редко призывал Карлоса к порядку, предоставляя ему возможность высказываться.

Через несколько минут после начала слушаний Карлос потребовал отложить их, объяснив это следующим образом: он был похищен из Судана, а потому его заключение во Франции является противозаконным. “Я нахожусь в правовом вакууме, — заявил Карлос. — И сегодня я заявляю, что Франция не имеет права судить меня. Однако я вынужден отвечать, потому что не хочу попасться в вашу ловушку”. Будучи сыном адвоката, он не мог преодолеть искушения выйти на юридическую арену. Если бы судья отказал ему в удовлетворении его прошения, он по меньшей мере добился бы отвода двух адвокатов, представлявших интересы родственников погибших на улице Тулье. Ассоциация жертв насилия и террора, — утверждал Карлос, — может представлять интересы только жертв терроризма, а убийства на улице Тулье не имеют к нему никакого отношения.

Более того, заявлял он, Ассоциация, президентом которой является еврейка Франсуаза Рудетски, пользуется страданиями людей ради “своих низменных целей, а именно — пропаганды сионизма”. Таким образом, она является его личным врагом, с которым он сражается с четырнадцатилетнего возраста. “Я — политический боец, — заявлял Карлос. — Наш враг — это враг всего человечества, враг французского народа и палестинского народа, а именно американский империализм и его олицетворение — сионисты. Спекулируя на страданиях еврейского народа во время Второй мировой войны, они наложили руку на Святую землю, которая принадлежит всему человечеству и прежде всего народу Палестины”.

Когда судья спросил Карлоса о целях Народного фронта, он ответил, вызвав в зале очередной взрыв хохота: “Закупка тюльпанов в Нидерландах”. И тут же посерьезнев и стукнув рукой по перегородке, повысил голос: “Мы ведем войну с сионистами по всему миру! Мы находимся в состоянии войны”. Он не колеблясь признал, что эта война предполагает угон самолетов, захват заложников и осуществление “казней”, которые оправданы в силу военного времени. “Я несу моральную ответственность перед всем миром, перед историей, перед нашими мучениками и перед всем народом Палестины за военные действия палестинцев. Я несу политическую ответственность за все операции Народного фронта”. Вопрос о том, являлись ли убийства на улице Тулье частью этих операций, Карлос обошел стороной. Он не собирается доказывать свою невиновность, заявил он, поскольку факт его заключения является противозаконным.

Карлос изъяснялся на устаревшем революционном жаргоне, ибо, как заметила позднее Магдалина Копп, он не понимал, что война уже закончена. “В течение тридцати лет я вел войну с помощью пера, оружия, бомб и удавок. И эта борьба не окончена, я должен продолжать ее. Сегодня я веду ее с помощью слов. И будь я рядовым солдатом, я бы сидел и молчал, но я — лидер и должен сражаться до последнего вздоха”. Одна из реплик Карлоса особенно ярко подчеркнула его нежелание переворачивать страницу истории. Судья спросил у него, может ли он подтвердить, что был ближайшим помощником Мухарбала. Вопрос этот явно относился к событиям двадцатилетней давности. “Это очень деликатный вопрос, — ответил Карлос. — Народный фронт продолжает существовать, поэтому речь идет не о прошлом, а о настощем”.

Второй день слушаний, понедельник, начался с поражения Карлоса. Судья Корнелу объявил о том, что отклоняет его прошения. Европейский суд по правам человека отказался признать, что он был незаконно похищен из Судана, и передал его в распоряжение французского правосудия. Что касается удаления из зала суда представителей Ассоциации жертв насилия и террора, судья решил рассмотреть эту просьбу позднее.

Карлос сменил костюм и теперь более походил на шикарного яхтсмена в блейзере, белой спортивной рубашке, джинсах и с белым шелковым платочком, торчавшим из его нагрудного кармана. Его светские манеры начали перемежаться завуалированными угрозами в духе мафиози. Карлос посетовал на то, что его окружают жандармы, и обратился к присяжным с призывом не обращать внимания на столь усиленные меры безопасности. “Я привык к оружию, и на меня это производит мало впечатления, — заверил он их. — Напротив, это даже вызывает у меня некоторую ностальгию. Ни одно революционное движение никогда не пыталось оказывать давление на присяжных. Вам ничего не грозит. Разве что угроза манипулирования вами. Случалось, правда, что нам приходилось разделываться с официальными лицами, но я не жалею об этом”. Затем Карлос повернулся к судье и добавил: “На Вас лежит огромная ответственность, Ваша честь. Я не обязан выполнять ваши распоряжения. И не забывайте, кто я такой”.

Хотя Карлосу и не удалось задержать слушания с первой попытки, у него за щекой было еще много трюков. Теперь на сцену вышла главная защитница Карлоса Изабель Кутан — Пейре, язвительная, воинственная особа, придерживавшаяся левых взглядов и представлявшая интересы Магдалины Копп за пятнадцать лет до этого. Суд поддался давлению со стороны ДСТ, этой “политической полиции”, — заявила она, — и не может предъявить ни одного свидетеля, присутствовавшего на улице Тулье во время совершения преступления. События на улице Тулье являются частью заговора ДСТ и Моссада, завербовавшего Мухарбала, направленного на нарушение двустороннего соглашения о ненападении, заключенного между властями Франции и палестинскими организациями. Однако это заявление так и осталось ничем не подкрепленным.

Что касается следователя судьи Брюгьера, заявила Кутан-Пейре, то он допустил ошибки в написании имен свидетелей для того, чтобы полиция Венесуэлы не смогла их найти. Французское правосудие предполагает, что слушания в суде присяжных должны основываться на словесной конфронтации свидетелей и обвиняемого, и лишение Карлоса права участия в подобной полемике означает, что это будет не честный, а сталинистский суд. Кроме того, суду предоставлена только часть материалов, оригиналы же многих важных документов были утеряны. Таким образом, возникали веские основания для приостановки суда.

Адвокат родственников потерпевших Френсис Шпинер горячо возразил, что этот суд ни в коей мере не напоминает советские слушания, завершив свою речь следующим заявлением: “Дамы и господа присяжные, рассматривая это дело, вы должны ответить на один-единственный вопрос: убивал ли Карлос инспекторов ДСТ? Ваше решение должно основываться исключительно на вашем внутреннем убеждении”. Вина Карлоса может быть доказана на основании его собственных признаний, отчетов экспертов, показаний свидетелей (группы латиноамериканцев, присутствовавших в квартире) и Аррана, допрошенного через несколько часов после совершения преступления. А то, что Карлосу не предъявлены свидетели, объясняется вескими причинами, а именно — его двадцатилетним отсутствием. Что же касается французского правосудия, оно сделало все от него зависящее, чтобы найти и доставить их в суд.

Судья Корнелу обвинил неповоротливость венесуэльских властей в том, что они не смогли предоставить свидетелей. Франция не виновата в том, заявил он, что венесуэльские политики считают Карлоса национальным героем. Судья отказался отложить слушания до нахождения свидетелей и таким образом снова выступил не в пользу Карлоса. После этого Кутан-Пейре заявила, что отказывается заниматься проституцией в суде, недостойном французского правосудия, за что впоследствии извинилась, и вылетела из зала суда, не дожидаясь конца слушаний. Она отказалась подчиниться распоряжению судьи и выполнять роль барристера, назначенного судом. После неоднократных жалоб Карлоса на то, что он оставлен без адвоката, судье пришлось назначить двух других молодых защитников, которым предоставили одну ночь на то, чтобы ознакомиться с десятью томами дела.

Суд присяжных ничего не мог сделать, чтобы обеспечить явку свидетелей. Ампаро Сильва Масмела, парижская подружка Карлоса, чью квартиру он превратил в склад оружия, была обнаружена Интерполом в Испании, однако она отказалась приехать во Францию и давать показания в суде. Анжела Отаола, лондонская любовница Карлоса, отсидевшая за хранение другой части его арсенала, также предпочла уклониться от этой обязанности. “Кто такая?” — с искренним видом осведомился Карлос, когда судья зачитал ее имя. Она прислала медицинскую справку, в которой сообщалось об ее материальном положении, профессиональных соображениях, а также о том, что в течение уже восьми лет она нуждается в психологической помощи для того, чтобы вести “обычную жизнь”.

Тактика Карлоса существенно оттянула начало слушаний, и только в понедельник вечером присяжные наконец получили общее представление о событиях, которые им предстояло оценить. Чтение шестнадцати страниц обвинения не произвело на Карлоса никакого впечатления. Опустив голову, он следил за ним по собственному экземпляру, который лежал у него на коленях. Когда служащий суда перешел к описанию мест вхождения пуль, убивших Ду, Карлос принялся поглаживать свои усы. А когда вскоре после этого слушания были завершены, он, как всегда, поднялся, чтобы поприветствовать публику. Впрочем, в отличие от обычного воздетого вверх кулака, на сей раз он лишь слабо помахал рукой.

Первым свидетелем стал дивизионный инспектор уголовной полиции Даниэль Аберар, вызванный для дачи показаний во вторник утром. Низкорослый пятидесятилетний толстяк, он зачитал биографию Карлоса, составленную им на основании отчетов полиции и секретных служб Франции и других стран. Карлосу явно льстило перечисление его любовных похождений, а когда Аберар процитировал фразу одной из лондонских студенток о том, что Карлос постоянно пытался ее соблазнить, он откинул голову и рассмеялся. Согласно утверждениям присяжного X, это не произвело никакого впечатления на присяжных дам, как и то, что каждый раз, прощаясь со своим адвокатом Кутан-Пейре, Карлос целовал ей руку: “Дамы были поражены, когда прочитали в газетах о том, что Карлос считался великим соблазнителем или по крайней мере был таковым в прошлом. Они считали его просто отвратительным латиноамериканцем”.

Когда судья Корнелу спросил мнение Карлоса о только что прослушанной биографии, тот указал на многочисленные пробелы и укорил Аберара за множество допущенных фактических ошибок. Карлос заявил, что никогда не обижался на детское прозвище Толстяк, как это утверждал Аберар. К тому же он никогда не бывал на Кубе, хотя у него и есть там родственники: “Видите ли, у меня дети повсюду”. Карлос также заявил, что никогда не давал интервью журналу “Аль Ва-тан аль Араби”, в котором он якобы брал на себя ответственность за убийства на улице Тулье и ряд других терактов.

С первых же слов “профессиональный революционер” Карлос задал тон своей защиты. Когда судья спросил Карлоса о его политических взглядах, он заявил, что война за освобождение Палестины, по определению, должна вестись за пределами Палестины, а потому является мировой войной. Он же может лишь гордиться свершенным: “Я — гордый человек. Я горжусь своей борьбой, горжусь своими взглядами и теми сотнями революционеров, которых я воспитал и которые продолжат борьбу после моей смерти”. Точно с такой же гордостью он говорил о сотне паспортов и своих пятидесяти двух именах, которыми он пользовался, скрываясь от полиции.

Ни разу за время суда он не проявил ни единого признака сожаления о содеянном, не говоря уже о раскаянии. Лишь однажды, во вторник вечером, он несколько принизил свою роль в происходящей войне: “Нельзя персонализировать революцию. Существует миф о Карлосе, который раздут сверх всякой меры. Карлос тут, Карлос там, Карлос — советский агент, Карлос делает атомную бомбу, чтобы взорвать Нью-Йорк… Мои индийские товарищи присылали мне рассказы женщин о страстных ночах, проведенных со мной. А я их даже никогда не видел”.

Карлос без труда узнал единственную свидетельницу, которую удалось доставить в суд. За несколько часов до того, как его бывшая подружка и помощница Нидия Тобон должна была предстать перед судом в четвертый день слушаний, Карлос заявил, что завербовал ее в Народный фронт. Однако теперь, добавил он, Нидия живет во Франции и находится на службе у ДСТ, которое никогда не позволит ей выступить в суде. Однако ему пришлось признать свою ошибку, когда в среду днем Нидия вошла в зал суда.

Элегантно одетая в серые брюки, красный свитер и двубортный пиджак, с крупными цветными бусами на шее, она выглядела гораздо моложе своих пятидесяти девяти лет. Когда она проходила мимо, Карлос улыбнулся ей, но Нидия сделала вид, что не узнает человека, ради которого провела год в английской тюрьме. Она давала свои показания, не принося присяги. Тихим и сдержанным голосом с испанским акцентом она поведала о том, как пересеклись их пути. “Мы несколько раз встречались, чтобы развлечься. Однажды я поднималась на эскалаторе на станции Холборн. Там очень глубокое метро. Я подняла голову и увидела, что он стоит чуть выше. Я бросилась к нему, чтобы поздороваться, потому что он мне очень нравился.” Карлос улыбнулся при этих воспоминаниях. “А однажды в ресторане, — продолжила Нидия, — он сказал, что счастлив, потому что нашел дело, ради которого стоит бороться, — Палестину. Я ответила, что для меня гораздо важнее Латинская Америка и моя страна, но я с уважением отношусь к его выбору. Я его высоко ценю”.

Судья, первым задававший вопросы Нидии, спросил ее о том, в каких они находились отношениях во время убийств на улице Тулье. И как она узнала об этих убийствах? Из газеты “Гардиан”, ответила Нидия. Не звонил ли ей Карлос после совершения этих убийств? Звонил, но ее не было дома, и он передал записку с другом, в которой было сказано: “Передай Нидии, что Андре (Мухарбал) мертв”. Правда ли, что в 1978 году она написала книгу о Карлосе? Правда. “Это было глупо. Я хотела сделать ее более сочной, более продажной, поэтому пользовалась газетными материалами. Я написала, что Карлос позвонил мне и сказал, что он убил Андре. Но это неправда”.

Ее заявление могло ослабить позиции обвинения. В своей книге Нидия написала, что разговаривала с Карлосом по телефону после тройного убийства и он признался ей в том, что оно было совершено им. Судья пожелал, чтобы присяжные прослушали этот отрывок вне зависимости от того, что утверждала Нидия, и он был бы переведен с испанского на французский: “Я должен был это сделать. Мухарбал был трусом, его сцапала полиция, и он продал нас. Если бы я не стал стрелять, они бы сцапали и меня. У меня не было выхода… Или он, или я. Думаю, попадись я им в руки, они бы убили меня”. Карлос помогал переводчице, подсказывая ей нужные слова, когда она запиналась.

Затем судья повернулся к Нидии. “Итак, мадам. Что вы скажете на это?”

“Все это я взяла из газетных статей, чтобы написать свой роман”, — ответила она.

“По прошествии трех лет вы получаете политическое убежище во Франции и пишете роман, который может вызвать подозрения у властей? — не унимался судья. — “Вы утверждаете, что являетесь другом Карлоса, и тем не менее пишете вещи, которые могут поставить его в ужасное положение? Как вы, будучи адвокатом, можете так клеветать на своего друга?”

Нидия ощутила шаткость своей позиции и помедлила с ответом. “Это был безрассудный поступок. Однако это вы считаете его террористом, убийцей и хладнокровным наемником. Если бы вы поговорили с моими соотечественниками из Колумбии или Венесуэлы, вы бы поняли, что они относятся к этому иначе”.

Зажатая судьей в угол, Нидия принялась робко извиняться, а потом заявила, что не может больше отвечать, так как этот допрос напоминает ей о тяжелом периоде ее жизни. Однако судья резко оборвал ее: “Ваши страдания, заключающиеся в даче показаний суду присяжных, ничто по сравнению со страданиями тех, кто двадцать два года старался понять, за что убили их отцов и мужей”.

У Карлоса, как и у его адвокатов, было право иа допрос свидетелей через судью Корнелу — право, обычно не используемое подсудимым, но на этот раз вмешательство Карлоса привело к перекрестному допросу. Когда наступил его черед допрашивать Нидию, Карлос почтительно поприветствовал ее в той форме, в какой принято обращаться к адвокатам во Франции: “Бонжур, мэтр Тобон”. Оперевшись на балюстраду, он чуть наклонился вперед: “Я очень рад тому, что вы здоровы и так хорошо выглядите. Ей почти шестьдесят, она по-прежнему неотразима”. Индия стояла неподвижно, не глядя в сторону Карлоса и ни единым жестом не отреагировав на его комплимент.

Карлос с нежностью начал вспоминать период их идиллических отношений: “Когда-то и я был красавцем. Да, мы были любовниками. Индии Тобон незачем скрывать наши отношения”. Карлос задавал ей вопросы, касающиеся их отношений и ее политических убеждений, с видом строгого адвоката, допрашивающего свидетеля, после чего вновь заявил, что Индия была завербована им для работы в Народном фронте. Возможно, таким образом он выразил ей свою благодарность за то, что она помогла ему своими свидетельскими показаниями. Что же касается ее книги, то Карлос назвал ее дешевой бульварной литературой.

Нидия Тобон была первой и последней знакомой Карлоса, давшей показания. Защита была лишена возможности допросить трех студентов, находившихся в квартире во время перестрелки. Вместо этого Карлосу пришлось иметь дело с представителями полиции, ДСТ, мед экспертами, графологами и баллистами.

И всякий раз Карлос пытался опровергнуть официальную версию ДСТ, согласно которой люди, в которых он стрелял, были безоружны. Но как и многие другие заявления Карлоса, эти утверждения остались бездоказательными. Комиссар уголовной полиции Жан Лафарг, друживший с Донатини и игравший с ним в футбол за неделю до того, как увидел его тело на улице Тулье, опроверг все показания Карлоса.

В среду вечером Лафарг заявил, что один из представителей ДСТ рассказал ему о том, что оружие трех секретных агентов оставалось в управлении. Сын Жиля Ду припомнил, что отец звонил сообщить о том, что уезжает из управления и вернется домой, уже не заезжая туда. Если бы у него было при себе оружие, ему бы пришлось вернуться, чтобы сдать его на выходные. “Даже если бы кто-нибудь из офицеров ДСТ и был бы вооружен, это ничего бы не изменило”, — заметил Жиль Ду.^{459}

На заседании в четверг защита в полной мере воспользовалась недостатком вещественных доказательств. По словам одного из адвокатов Карлоса, расследования убийств бродяг в метро проводились с большей тщательностью, чем это. Капитан уголовной полиции Паскаль Лорио признал, что Скотленд-Ярд согласился предоставить оригинал письма Карлоса к Анжеле Отаола при условии предоставления французскими обвинителями официального запроса. Именно в этом письме, состоящем из 18 строк и написанном через несколько часов после убийств, Карлос сообщал о Мухарбале: “Что касается Малыша, то я отослал его в лучший мир, потому что он был предателем”.

Несмотря на всю важность этой вещественной улики, запрос в Скотленд-Ярд так и не был сделан. Французский графолог Пьер Фейдо получил лишь фотографию письма для определения подлинности почерка Карлоса. Фейдо дал свое положительное заключение, что вызвало негодование Карлоса: “Это незаконно, — закричал он. — Где оригиналы? Они не существуют. Эксперт делает свои заключения на основании фотографий и утверждает, что что-то было написано мной. Он лжет!”

Судья Корнелу зачитал еще одно предполагаемое признание Карлоса — отрывок из интервью журналу “Аль Ватан аль Араби”, в котором он рассказывает, как выстрелил Мухарбалу “между глаз”. Карлос снова заявил, что не давал никакого интервью, и набросился на судью: “Неужели вы сами верите тому, что там написано? Это не я, это не мой стиль. Эти сведения распространил кто-то другой”. Адвокаты Карлоса настаивали на том, что “молчание и утайки” — единственный способ сохранить ему жизнь, поэтому глупо было бы ожидать, что Карлос предъявит иск журналу. Однако в какой-то момент, возможно, устав от долгих прений на чужом для него языке, Карлос утратил бдительность и признал, что подпись на обратной стороне фотографии, подаренной автору интервью — “Великому поэту от поэта начинающего”, вполне могла принадлежать ему.

Со следующим свидетелем — судмедэкспертом Пьером Депортом — Карлос схватился не на шутку, всячески стараясь опровергнуть результаты экспертизы. Как подчеркивал Карлос, роль Депорта сводилась к обобщению результатов вскрытий и обследования раненого Аррана, которые были проведены другими врачами. Карлос, считавший себя экспертом по огнестрельному оружию, пригласил одного из своих адвокатов и, бодро сложив кисти рук в виде пистолета, продемонстрировал на нем возможные траектории вхождения пуль, оспаривая тем самым заключение экспертизы. А мгновение спустя он снова набросился на судью: “Это не экспертиза, это вранье!” Судья распорядился вывести его из зала, чтобы он пришел в себя, но Карлос отказался уходить. “Это конец”, — раздраженно произнес судья. “Нет, это только начало”, — отчетливо возразил ему Карлос.

Карлос оказался прав. Последующая попытка ДСТ восстановить свое достоинство, утраченное во время свалки на улице Тулье, ни к чему не привела и еще больше ослабила позиции обвинения. В суд был вызван единственный секретный агент ДСТ, глава отдела по борьбе с терроризмом Жан-Франсуа Клер, который не скрывал своей принадлежности к спецслужбам. На момент убийств 53-летний Клер возглавлял аналитический отдел и находился в подчинении у Аррана. По чистой случайности он находился в отпуске, и это спасло его от неминуемой гибели на улице Тулье. Карлос проявлял к нему уважение как профессионал к профессионалу. Клер был “опытным офицером, которого все хорошо знали”.

Посылая Клера в суд, руководство французской контрразведки возложило на него неблагодарную обязанность, которую он должен был выполнить на виду у всех. Чтобы представить события, предшестовавшие убийствам, в самом благоприятном свете, Клер заявил, что в середине 70-х годов ДСТ не обладала достаточным опытом борьбы с терроризмом. И лишь после того, как Моссад ликвидировал Мохаммеда Будиа, ДСТ стало известно, что он представлял в Париже Народный фронт. Причастность Карлоса к взрыву аптеки Сен-Жермен была установлена лишь после того, как ДСТ обнаружила аналогичное взрывное устройство в квартире его бывшей любовницы Ампаро после бойни на улице Тулье. Точно так же секретные службы не знали тогда, кто пытался взорвать в январе 1975 года израильские самолеты в аэропорту “Орли”.

Труднее всего Клеру было объяснить, почему ДСТ, получив полную информацию о Мухарбале уже через несколько часов после его ареста в Бейруте, отнеслась к нему как к агенту низшего звена. По утверждению Клера, ДСТ впервые услышала о Мухарбале, когда тот 13 июня 1975 года вылетал из Бейрута в Париж. Мухарбал считался связным Народного фронта, который, в частности, участвовал в подготовке покушения на израильского посла в Париже.

— Откуда это стало известно ДСТ? — поинтересовался судья. — Клер отказался отвечать на этот вопрос, мотивируя это тем, что ДСТ должна хранить в тайне свои источники информации.

Разве ДСТ не было известно об аресте Мухарбала в Бейруте? Клер заявил, что ДСТ узнала об этом лишь после убийств от Ампаро, которую он сам допрашивал.

ДСТ воспользовалась той же тактикой, что и при захвате Карлоса в Судане, объявив источники своей информации государственной тайной. Источником, которого Клер отказывался назвать “из этических принципов”, был бывший офицер ДСТ Жан-Поль Морье, помогавший ливанской секретной службе допрашивать Мухарбала в Бейруте. Морье подробно доложил ДСТ о произведенном аресте, и Мухарбал был отправлен во Францию с ведома ДСТ. Клер отказывался назвать свой источник лишь для того, чтобы прикрыть ДСТ. Клер также не сказал и о том, что Мухарбал упоминал имя Карлоса (или Нуреддина) на допросе в Ливане и что ДСТ было об этом известно. “Я — обыкновенный человек, но я обязан соблюдать государственные интересы”, — заявил Клер в суде.

Шесть дней родственники убитых офицеров сдерживали свои эмоции и негодование, наблюдая за тактическими маневрами защиты Карлоса (включая возвращение в зал суда Изабель Кутан-Пейре), которая делала все возможное, чтобы замедлить ход разбирательства. И только в пятницу слово было предоставлено родственникам пострадавших. Зал слушал их затаив дыхание. Карлос молча теребил усы, что-то записывал и временами, казалось, был тронут услышанным. Первым выступал сорокалетний Жиль Ду, который смог произнести лишь несколько фраз слабым голосом. “Отец всегда учил меня уважать других. Мне очень трудно говорить о нем. Он никогда не рассказывал мне о насилии и оружии. Он мечтал о том, чтобы люди стали лучше”. Луи Донатини, отставной полицейский, выступал более уверенно, но и его голос дрожал от горя и плохо сдерживаемой ярости: “Жан Донати-ни был моим младшим братом. Он стал жертвой гнусного убийцы. К несчастью, именно по моему совету он поступил на службу в полицию, а затем перешел в ДСТ. Он был убит при выполнении задания, и я просто прошу вас приговорить убийцу к пожизненному заключению, когда вы докажете его вину”.

Спортивный фотограф из Тулузы Жан-Ноэль Арран стоял неподвижно, сложив руки на груди: “Я пришел, чтобы почтить память своего отца и его сослуживцев, погибших рядом с ним. Эта бойня причинила ему как физические, так и душевные страдания, но душевные были сильнее. Мне тогда было восемь лет. Эти убийства многое изменили в моей жизни, включая наши семейные отношения, но я не буду останавливаться на этом. Сегодня он мог бы быть единственным свидетелем происшедшего, поэтому я здесь и присутствую”.

В понедельник была заслушана итоговая речь адвокатов потерпевших. Жан-Поль Леви заявил, что в течение целой недели родственники людей, хладнокровно расстрелянных профессиональным убийцей, терпели его насмешки, хвастовство, угрозы, издевательство и фиглярство. Обвиняемый пытался превратить зал суда в театр гротеска, но ему это не удалось. Вам ничего не известно о людях, которые были убиты в тот вечер, — произнес он, обращаясь к присяжным. Жан Арран принимал участие в освобождении Парижа и вытащил на себе раненого офицера из-под горящей машины. Жан Донатини был сыном итальянского строителя, эмигрировавшего во Францию перед Второй мировой войной. Раймон Ду испытывал такое отвращение к оружию, что имел за это нарекания от начальства. В ту роковую пятницу Ду позвонил жене, чтобы сообщить ей о том, что задерживается. В два часа ночи ей сообщили о том, что он убит. В течение последующих пятнадцати лет ее преследовали галлюцинации, и она видела его повсюду.

Леви бросил взгляд на Карлоса, слушавшего его с затравленным видом. “Вам ничего не стоило убить этих людей. Вы сами говорили, что были лучшим в своем тренировочном лагере. Однако дело в не в том, что вы отличный стрелок, дело в том, что вы стреляете для того, чтобы убивать”. Карлос опустил голову, впервые не вынеся взгляда оппонента.

Главный защитник родственников пострадавших Шпинер выступил с такой страстной речью, которая в английском или американском суде была бы уместна лишь в устах прокурора: “Этим мальчикам сообщили о том, что их отцы награждены посмертно, они знают о том, что убийцей был Карлос, но что им пришлось пережить до этого? Кошмар. В 1976-м они видели, как этот человек захватил министров ОПЕК, после чего ему было предоставлено убежище в Алжире. В течение многих лет они знали, что человек, причинивший им такую боль, продолжает здравствовать и о нем слагаются легенды. В течение 22 лет он считал, что может убивать безнаказанно. Однако он допустил ошибку, убив французских офицеров. Франция такого не прощает.

Три офицера отправились на улицу Тулье лишь для того, чтобы выследить тайную организацию, и поэтому они были безоружны, — продолжил Шпинер, расхаживая взад и вперед перед скамьей подсудимых и время от времени кладя руку на плечо брата Донатини. — Защита утверждает, что тела были сдвинуты после убийства, и это соответствует действительности. Однако это было сделано не для того, чтобы обезоружить их. Тела были сдвинуты вызванной бригадой скорой помощи, которая пыталась выяснить, нельзя ли еще кого-нибудь спасти. Карлоса волновало лишь одно — что он стрелял в безоружных. Это был трусливый поступок, который мог повредить его репутации. Карлос пристрелил этих людей как собак, и его вина несомненна: о ней говорят показания свидетелей, включая Аррана, его собственные признания, сделанные любовницам и в журнальном интервью, а также отпечатки его пальцев, обнаруженные на месте преступления. Карлос нажал на курок потому, что считал Мухарбала предателем. Он знал, что, если его поймают, ему не миновать гильотины. И сегодня присяжные должны вынести ему самый суровый приговор — пожизненное заключение.

Я слежу за Карлосом с 1983 года и собираю все, что было о нем написано, — заключил Шпинер. — И все эти годы я представлял себе, что встречусь с ним именно здесь. И вот, наконец, это свершилось. Я с уважением отношусь к его правам, мы не собираемся заниматься линчеванием или устраивать сталинистский суд. Должен признаться, Карлос удивил меня своим заявлением о том, что он является «профессиональным революционером». Я думал, он скажет правду: «Мне было двадцать шесть лет, я убил их, я считал, что это война». Но Карлос предпочел путь низости и оскорблений. Вы пытались унизить людей, которые погибли от ваших рук. В начале слушаний вы заявили, что не считаете себя трусом. Так вот позвольте мне вам сказать, что вы защищаетесь как трус, а не как революционер. Этот суд выведет вас на чистую воду, миф поблекнет и восторжествует демократия”. Карлос с насмешливой улыбкой на лице зааплодировал. Аплодисментами он наградил и выступление прокурора, также попросившего присяжных назначить ему высшую меру наказания.

Последний день слушаний, вторник, был полностью посвящен выступлениям защиты, после чего слово должно было быть предоставлено Карлосу. Их доводы сводились к тому, что обвинения против Карлоса сфабрикованы, а отпечатки пальцев подделаны. Отказ ДСТ назвать свой источник информации относительно Мухарбала, с точки зрения защиты, свидетельствовал о возможном сговоре между ДСТ и информатором. “Карлосу предъявлены обвинения в связи с еще четырьмя терактами, так что в любом случае он еще долго не выйдет на свободу, возможно, никогда, — сказал присяжным адвокат Оливер Модре. — Вы не можете аннулировать это судебное разбирательство, но я призываю вас признать тот факт, что права обвиняемого на нем были нарушены: так, ему не были предъявлены обвинители. Вы можете это сделать лишь одним способом — оправдав Карлоса. Я прошу вас об этом не ради Карлоса, но ради нас всех, ради этой страны, ради торжества закона и истины”.

“Карлос, действие последнее”, — записал репортер во вторник вечером, когда обвиняемый с красной пластиковой папкой и бутылкой минералки появился на скамье подсудимых. Он не утратил своей самоуверенности и, прежде чем сесть, с улыбкой оглядел собравшихся. За два дня до этого он трагически произнес: “Карлос мертв. Он никогда не сможет живым уехать из Франции. Если я попытаюсь организовать обмен заложниками, меня начинят свинцом. Но я горжусь тем, что сам выбрал этот путь еще в четырнадцатилетием возрасте, и я хочу умереть стоя, как революционер, не на коленях, но на пьедестале Революции”.

Его последняя речь была обращена не только к присяжным, которым сразу после этого предстояло удалиться для вынесения приговора, но к гораздо большей аудитории. “Меня должен услышать мир, потому что это его тоже касается”, — заявил Карлос, окидывая взглядом публику и места для прессы. В процессе речи он один раз отвлекся, чтобы спросить у аудитории, хорошо ли его слышно. Поскольку из зала прозвучало несколько отрицательных ответов, Карлос перешел к другому микрофону. Карлос чувствовал себя настолько раскованно, что в какой-то момент даже изобразил, как играл с братом Лениным в бильбоке.

Карлосу понадобилось четыре часа, чтобы прокомментировать все замечания, сделанные им в процессе слушаний. В своей бессвязной речи он возвращался к доводам, которые уже упоминались в предшествующие дни: у обвинения не было свидетелей и улик, книга Нидии — выдумка, заключения экспертов недостаточно квалифицированны. Весь суд от начала до конца направлен на то, чтобы скрыть правду, и представляет собой юридический балаган, во время которого улики не предъявляются, но обсуждаются. Карлос утверждал, что все разбирательство устроено лишь для того, чтобы развеять миф о нем: “Благодаря этому мифу палестинцы получили сотни миллионов долларов. Все от него только выиграли. Лично мне на него наплевать — его создавал не я”. Изображая из себя скорее жертву, нежели обвиняемого, Карлос обвинил адвокатов в предательстве, тюремные власти — в перехвате его личной корреспонденции и само содержание его под стражей, доставляющее постоянные неудобства, назвал незаконным.

Карлос признал, что ему кое-что известно об убийствах на улице Тулье, и назвал их заговором ДСТ и Моссада. Однако он отказался поделиться своими сведениями, заявив, что это было бы равносильно союзу с американским гегемонизмом и его израильскими метастазами. Шансы неравны, и ему предоставляется последняя возможность защитить свою честь: “Вы здесь говорите о кровожадном наемнике. Я не кровожаден, в течение тридцати лет я веду войну. Наемник — это платный убийца, который выполняет свою работу за деньги. Но мы никогда ничего не делали за деньги и никогда никому не служили. Мы боролись за благородную идею освобождения Палестины”. Он вел мировую войну, войну не на жизнь, а на смерть против “макдональдизации человечества и американского неоварварства”. Карлос не питал никаких иллюзий относительно себя: “Я старею, конец мой уже близок. И я присоединюсь к своим товарищам в раю, куда попадают все революционеры ”.

Когда Карлос сел, судья Корнелу поздравил его с отличной физической формой, благодаря которой ему удалось произне-ста столь длинную речь. Карлос ответил на этот комплимент улыбкой. В начале десятого присяжные удалились для обсуждения приговора и наказания в том случае, если Карлос будет сочтен виновным. В самом начале слушаний Карлос признался одному из своих адвокатов: “Меня приговорят к пожизненному заключению только потому, что я — Карлос”. И во время своей последней речи он заявил присяжным: “Вы можете приговорить меня к пожизненному заключению, я не боюсь этого”.

Восьмидневные слушания стали тяжелым испытанием для присяжных настолько, что в последний день одна из дам попросила судью Корнелу сделать перерыв, так как она начала терять сознание. Для присяжного X, как и для остальных присяжных, дело об убийствах на улице Тулье показалось спутанным, и им пришлось “решать эту головоломку”, складывая ее по частям из отдельных выступлений и предъявленных улик. Постоянные отсрочки, обусловленные процедурными битвами адвокатов Карлоса, также оказывали на присяжных сильное влияние. “Стратегия Кутан-Пейре, заключавшаяся сначала в ее уходе, а потом возвращении, также имела своей целью, насколько я могу судить, создание предпосылок для обращения в верховный суд”, — заметил присяжный X.

Присяжный X счел отношение Карлоса к присяжным и пострадавшим вполне почтительным, и лишь к свидетелям он проявлял меньшее уважение. “С моей точки зрения, он редко проявлял агрессию”, — говорил присяжный X. — Я бы вел себя гораздо агрессивнее, если бы мне грозило лишение свободы. Он не вызвал у меня ни ненависти, ни симпатии, если оставить в стороне ужасные преступления, в которых он обвинялся. Однако не все присяжные проявляли такое беспристрастие. Физически он выглядел старше своего возраста, вероятно, из-за пристрастия к алкоголю и курению”. Революционные убеждения Карлоса произвели на присяжных мало впечатления: “Он ни разу не объяснил, в чем именно состоят эти убеждения. Он больше походил на наемника, которого все бросили”.

Прения присяжных по закону являются строжайшей тайной. Однако присяжный X упомянул несколько вопросов, свидетельствующих о том, что по крайней мере у одного присяжного возникли серьезные сомнения в законности проходивших слушаний. “Обеспечила ли демократическая Франция справедливый суд Карлосу?” — так был сформулирован этот вопрос присяжным X. Он также отметил, что это разбирательство было крайне необычным, учитывая, что в нем рассматривались события двадцатилетней давности и что оно, по преимуществу, основывалось на письменных доводах, нежели на показаниях свидетелей. “Меня удивило, что такая процедура, как суд, осуществлялась при столь незначительном количестве свидетелей”.

Присяжный X был поражен отсутствием вещественных доказательств и упрямством ДСТ, не пожелавшей раскрыть свой источник информации: “Какой это имело смысл по прошествии двадцати двух лет? ДСТ отказывается признавать это, но ее агенты вместе с Мухарбалом были отправлены на бойню. Это был бессмысленный ход, как в дурном фильме, когда хочется сказать: «Давайте сначала»”. Что касается судьи Корнелу, присяжный X назвал его ведение дела “относительно бесстрастным”, указав, правда, “что дело было достаточно необычным. За ним стояла Франция, честь ДСТ и общие опасения, что терроризм может возобновиться”.

Прения начались с того, что судья Корнелу пересказал присяжным, рассевшимся вокруг большого стола, всю последовательность событий, приведших к убийствам на улице Тулье. По словам присяжного X, судья попросил их задавать как можно больше вопросов, чтобы в полной мере участвовать в процедуре, которую он назвал “коллективной медитацией”.

По просьбе судьи Корнелу все присяжные написали на чистых листках бумаги слово “Виновен”, а рядом “да” и “нет” в соответствии со своим внутренним убеждением. После этого листки были сложены и опущены в большую вазу. В соответствии с французским законом вынимает их тот присяжный, который был избран первым в первый день слушаний. Для признания Карлоса виновным или наоборот требовалось как минимум восемь голосов. После признания виновности процедура повторялась для определения меры наказания.

Прения продолжались в течение трех часов и сорока восьми минут, после чего присяжные в последний раз вошли в зал, когда на часах было уже начало второго ночи. Корнелу объявил, что присяжные сочли Карлоса виновным по всем статьям предъявленных обвинений и он приговаривается к пожизненному заключению. Карлос поднял вверх руку, сжатую в кулак, и воскликнул: “Да здравствует революция!” Расплывшись в широкой улыбке и с сияющими глазами он еще четырежды поднял руку, прощаясь с судом, после чего был препровожден обратно в тюремную камеру. Согласно утверждению присяжного X, присяжные за один раз вынесли приговор и еще раз проголосовали для того, чтобы единогласно утвердить меру наказания.

Адвокаты Карлоса потерпели фиаско, пытаясь обеспечить ему убедительную идеологическую платформу, которую можно было бы использовать в суде, чтобы представить его жертвой политических репрессий. “Он не может ничего придумать, — заметил один из них. — Я не знаю, что у него творится в голове, но он точно не Фидель Кастро”. Для Карлоса революция была синонимом бездумной эйфории, беготни за юбками и роскошной жизни. Определение, которое он дал себе после ареста — “профессиональный революционер”, скорее указывает на деловую карьеру, нежели на вдохновенный идеализм.

Линия фронта, существовавшая во время “холодной войны”, предоставила Карлосу удобное обоснование для создания своей организации и, что еще важнее, предоставила укрытия и ресурсы для нанесения ударов по лагерю неприятеля. Крушение советской империи подкосило его марксистские убеждения. То же произошло с началом мирных переговоров между арабами и израильтянами, которые привели к рождению новой Палестины. Империя, созданная Ильичом Рамиресом Санчесом, исчезла с лица земли, как исчез и один из его патронов Николае Чаушеску, расстрелянный собственными солдатами за геноцид румынского народа. Хотя Карлос так никогда и не согласился с тем, что наступила новая эпоха. По прошествии трех лет после своего ареста он продолжал называть себя “солдатом революции, верным благородному делу освобождения Палестины в рамках всемирной революции”.^{460}

Эта неопровержимая вера в справедливость своего дела и отказ признать то, что это дело превратилось в исторический анахронизм, стали источниками силы для Карлоса после его ареста. Его выступление на суде по обвинению в убийствах, совершенных на улице Тулье, продемонстрировало его неспособность признавать поражения. Непреклонно и дерзко он вел войну на истощение с французским правосудием, которая вынудила судью назначить новых защитников и увеличить срок рассмотрения дела, что посеяло у присяжных сомнения в вескости выдвинутых обвинений. Карлосу удалось бы добиться гораздо большего, если бы он ограничился жалобами на незаконное похищение и на то, что сфабрикованное против него дело является насмешкой над правосудием. Проведенное расследование страдало массой недостатков, и Карлос не раз проявил себя достойным противником ополчившихся на него светил юриспруденции. Однако Карлос переиграл, признавшись в том, что ему кое-что известно об убийствах на улице Тулье. Не стоило ему и произносить бесконечные монологи о собственном боевом вкладе в борьбу за освобождение Палестины и в победу мировой революции.

“Многие предпочли бы видеть Карлоса мертвым”, — заметил министр внутренних дел Франции Шарль Паскуа, заполучив его в свои руки. К тому же очевидно, что все хозяева, которым Карлос служил верой и правдой и чьи имена перечислены в материалах Штази и других секретных служб стран советского блока, продолжат свое безмятежное существование. Лишь румыны провели расследование связей своих бывших коммунистических лидеров с Карлосом. И несмотря на репутацию судьи Брюгьера как бесстрашного ниспровергателя всех дипломатических условностей, ливийским, сирийским и другим арабским патронам, пользовавшимся услугами Карлоса, по-прежнему удается избегать юридических преследований. Во время своего визита в Триполи, в связи с расследованием взрыва французского самолета DC10, Брюгьер допросил множество офицеров ливийской секретной службы, но, по его собственному признанию, не задал им ни одного вопроса о Карлосе. В результате обвинение по этому делу было выдвинуто против шести ливийцев, включая шурина полковника Каддафи.

Судья пытался довести до конца расследование дела о нападении на редакцию журнала “Аль Ватан аль Араби” в 1982 году. Однако никаких действий против руководителей сирийской разведки, одним из которых был родной брат президента аль-Асада, так и не было предпринято. Сам Карлос не скрывал своей роли исполнителя, о чем он открыто заявил на одном из судебных слушаний. С поразительной откровенностью он назвал себя “старшим офицером сирийской секретной службы”.^{461} Однако Франция не хотела портить отношения с Сирией. Президент Ширак, стремившийся обеспечить Франции место в ближневосточном конфликте и считавший, по примеру генерала де Голля, что без него она не сможет соперничать с супердержавами, всячески приветствовал появление президента аль-Асада за столом арабо-израильских переговоров. Вашингтон тоже поддерживал весьма теплые отношения с Сирией, несмотря на сообщения разведки о том, что она служит убежищем для десятков тысяч палестинских, турецких и ливанских боевиков, а исламские фундаменталисты проходят обучение в долине Бекаа.

Немецкое правосудие, имевшее в своем распоряжении материалы Штази, попыталось обратить их против Дамаска, но потерпело неудачу. По просьбе Берлина в августе 1994 года, вскоре после выдачи Карлоса, в Вене был арестован Файзаль Саммак, занимавший пост сирийского посла в Восточном Берлине с 1981 по 1989 год, который позволил Вайн-риху хранить оружие и взрывчатку в своем посольстве. Однако не прошло и пяти недель, как он был выпущен на свободу. Сирийский президент аль-Асад позвонил австрийскому президенту Томасу Клестилу, чтобы походатайствовать за бывшего посла, оказавшегося родственником главы сирийского государства. Саммак, в то время уже возглавлявший сирийскую табачную промышленность, был объявлен честным дипломатом (внезапное повышение, учитывая, что он въехал в Австрию в качестве туриста), которому таким образом обеспечивался иммунитет.

Судья Брюгьер получил достаточно большое количество материалов из Берлина и существенно меньше из Венгрии. Будапешт неохотно выдал всего лишь шесть неподписанных страниц без указания даты, в которых содержался обзор всего изобилия материалов по Карлосу (более тринадцати толстых папок), заявив, что не может предоставить остального, так как это “может повредить интересам безопасности Венгерского государства”.^{462} Остальные материалы, касающиеся прошлого Карлоса, могут находиться в Москве, Бухаресте, Праге и Гаване. Французский судья заявил, что не испытывает желания ехать в Москву, однако, хотя Карлос и не был агентом КГБ, в этой организации вполне могут находиться копии отчетов о нем, которые отсылались в Советский Союз его коммунистическими собратьями.

Сам Карлос вряд ли когда-нибудь приподнимет эту завесу. В частных разговорах со своими адвокатами он похвалялся знакомством с полковником Каддафи, президентом аль-Аса-дом и Саддамом Хусейном. Решись Карлос когда-нибудь предать своих хозяев, его первой жертвой оказался бы политический лидер Ливии. “Если бы я захотел, я мог бы лишить Каддафи власти. Я мог бы выдвинуть против него миллион обвинений”, — заявил Карлос в беседе с одним из своих адвокатов. На публике, правда, Карлос говорил иное: “Я никогда не работал на страны, находившиеся за железным занавесом”.^{463} Если бы Карлос выдал своих патронов, будь то в советском блоке или на Ближнем Востоке, это стало бы козырем для следователей, захоти они привлечь Карлоса и его помощников к ответу за все совершенные преступления.

В течение длительного времени нежелание западных секретных служб подвергать угрозе свои хрупкие отношения с союзниками СССР и арабскими диктатурами обеспечивало Карлосу полную неприкосновенность. Его влияние было столь велико, что одна из секретных служб Франции, Общая разведка, с помощью его имени заманила в сентябре 1980 года в ловушку двух лидеров движения “Прямое действие” Жана Марка Руэллана и его подружку Натали Менигон. Для этого был использован египетский информатор, сообщивший им, что Карлос нуждается в их помощи для взрыва Асуанской плотины. Это было настолько безумное предложение, что наживка сработала. И когда Руэллан и Минегон явились на встречу с Шакалом, их встретила не протянутая рука террориста номер один, а нацеленные на них дула револьверов.

Когда же секретные службы отваживались выступить против Карлоса, их целью становилось убийство, и в этом смысле демократия прибегала к той же тактике, что и частная армия наемников. Например, бывший глава французской ДГСЕ Клод Зильберзан добивался получения “лицензии на убийство” для своего ведомства. Зильберзан полагал, что если президент фактически и лишился своего права решать вопросы жизни и смерти с отменой смертной казни, секретная служба сохранила за собой “привилегию” уничтожать преступников, а особенно террористов, за рубежом. На территории Франции их нельзя было убивать, так как их можно было арестовать.^{464}

Уклоняясь от публичного обвинения режимов, поддерживавших и использовавших Карлоса в своих интересах, западные секретные службы лишили себя возможности оказывать эффективное давление на его спонсоров. В 1986 году ЦРУ решило применить именно эту тактику против конкурента Карлоса Абу Нидаля. Издание “Записной книжки Абу Ни-даля”, содержавшей схему его организации, список ее членов, соучастников и перечень совершенных преступлений, вынудило некоторые европейские правительства, включая Восточную Германию, прервать с ним свои отношения. Материалы восточноевропейских секретных служб свидетельствуют о том, что страх быть разоблаченными сыграл не последнюю роль в их решении избавиться от Карлоса.

Поэтому значительная часть вины за то, что Карлосу в течение столь долгого времени было позволено совершать свои бесчинства, должна быть возложена на секретные службы и правительства Запада. Противоречивые распоряжения, отдаваемые французским руководством, привели к срыву нескольких попыток его захвата. Поспешное создание президентом Миттераном не подготовленного подразделения по борьбе с терроризмом, подчинявшегося лично ему, посеяло раздор между существовавшими силами безопасности и отбросило Францию далеко назад в деле борьбы с терроризмом. Через несколько лет главы ДГСЕ и ДСТ по отдельности попытались положить конец сирийским акциям, направленным против Франции, однако ни той, ни другой службе не удалось установить, что Сирия покровительствовала Карлосу. И тот факт, что за получение Карлоса Франции в 1994 году пришлось отпустить двух иранцев, обвинявшихся в убийстве, и прибегнуть к нарушению всех международных законов, также не делает ей чести.

То, что Карлосу удалось привязать свое дело к тоталитарным режимам, может считаться его величайшим достижением, позволившим его частной армии существовать в течение столь долгого времени. Как военачальник он проявлял лояльность к своим подчиненным и прилагал все усилия для освобождения тех, кто был захвачен властями: Ганс-Иоахим Кляйн, Магдалина Копп, Бруно Бреге и Габриэла Крёхер-Тидеман. В отличие от Хаддада, Карлос не потерял ни одного члена своей организации в ходе операций. По замечанию Штази, Карлос управлял своей организацией железной рукой, успешно противодействуя всем попыткам восточных немцев внедрить к нему своих агентов. Его деятельность страдала лишь одним недостатком.

Несколько операций Карлоса так и не были доведены до конца: неудавшееся покушение на жизнь Джозефа Эдварда Зифа, несостоявшееся убийство министров ОПЕК, провал операций по освобождению Копп и Бреге. Однако ему удалось нанести серьезные удары по целому ряду государств Западной и Восточной Европы, а одно из них (Францию) даже заставить вступить в переговоры со своим посредником. И именно из-за таких, как Карлос, в аэропортах, правительственных зданиях, посольствах и на других значимых объектах должна использоваться более усиленная охрана. С точки зрения самой организации Карлоса и как неоднократно подчеркивалось в бодрых донесениях Вайнриха, сам факт убийства гражданских лиц и нанесения им травм, а также уничтожения зданий свидетельствует об успехе операции. Насилие становится самоцелью — и на счету группы Карлоса убийство 24 человек и нанесение тяжелых травм 257 лицам.

Эпоха Карлоса — это время официально поддерживаемого терроризма, которое закончилось вместе с окончанием “холодной войны”. Как указывал сэр Колин Макколл, в течение пяти лет возглавлявший МИ-6: “Официально поддерживаемый терроризм рухнул после окончания «холодной войны», во время которой некоторые государства, занимавшиеся им, получали помощь от Советского Союза и его союзников. Как только она иссякла, они стали уязвимы. Теперь они опасаются наносить открытые удары и ищут финансовую поддержку и инвестиции в новом мире, который образовался после отмены государственного контроля над экономикой”.^{465}

Однако Карлос не является представителем ушедшей эпохи. Падение коммунизма действительно уничтожило левофланговые знамена соратников Карлоса по “Группировке Красной армии”, Красным бригадам и Японской Красной армии. Однако во многом их заменили религиозные группы, такие, как исламские фундаменталисты в Египте и Алжире, а также Хамас и Исламский джихад на Ближнем Востоке, и автономные объединения, которые несут ответственность за газовую атаку в японском метро, взрывы в Оклахоме и осаду японского посольства в Перу. По сравнению с размахом этих терактов взрывы машин и поездов, устраивавшиеся Карлосом, кажутся детскими игрушками. Ему даже не снилось, чтобы вырезать шестьдесят туристов в египетском храме, взорвать небоскреб на Манхэттене или отравить газом десятки тысяч людей в токийском метро. Поэтому еще рано слагать эпитафию официально поддерживаемому терроризму. Камикадзе Хэзболлы должны благодарить Иран за взрывчатку, с помощью которой они совершают свои теракты.

Карлос сообщил своим адвокатам, что он уже написал воспоминания, закончив их в 1992 году, за два года до ареста. Впереди его ожидают по меньшей мере еще пять лет судебных процессов по обвинению в преступлениях, совершенных во Франции: первый обстрел самолета “Эль-Аль” в аэропорту “Орли”, взрывы на улице Марбёф и экспресса “Капитоль”, взрыв сверхскоростного поезда и железнодорожного вокзала в Марселе. И хотя скорей всего он будет приговорен к нескольким пожизненным заключениям, никто не может гарантировать, что остаток своей жизни Карлос проведет за решеткой. Он совершил свои преступления задолго до того, как Франция издала закон о непоколебимости судебных решений, исключающий возможность досрочного освобождения. Как правило, пожизненное заключение приравнивается к двадцати годам лишения свободы. Так что вполне возможно, что в 2020 году в возрасте семидесяти лет Карлос выйдет из тюремных ворот, щурясь от яркого солнца. А возможно, он выйдет на свободу еще раньше, если решит предать своих бывших работодателей. Его адвокаты до сих пор говорят о “предстоящем решении” дела Карлоса.

Сегодня Карлос больше всего боится насильственной смерти. Его не столько пугает то, что остаток жизни он проведет за решеткой, как возможность отравления.^{466} Он заявил одному из своих адвокатов: “Одно из двух: или я останусь в тюрьме навсегда, или меня убьют, как только я отсюда выйду. Живым мне из Франции не выехать”. Задолго до этого он уже признавался одному из своих друзей, что боится быть убитым: “Послушай, дружище, я люблю жизнь. Я люблю жить с размахом, потому что не знаю, когда меня убьют. Знаю лишь одно, что рано или поздно это случится. Отсюда и проистекает моя фанатическая жажда жизни”.^{467} Возможно, он мечтал о кончине, которая увенчает созданный им миф и увековечит его, как увековечила казнь без суда и следствия великого революционера Че Гевару.

Однако вряд ли судьба проявит такую же благосклонность к Шакалу.

Когда в августе 1994 года Карлос был схвачен в Судане, он благодаря любезности французской контрразведки оказался неподалеку от того места, где я жил в Париже. Однако установить с ним связь было столь же невозможно, как вступить в контакт с инопланетянином. Карлоса поместили в изолированный отсек тюрьмы “Сан”, все контакты с другими заключенными и посетителями, не считая адвокатов, были ему запрещены, почта проверялась тюремными властями.

Французские власти не позволили мне взять интервью у Карлоса в тюрьме и перехватили письмо, которое я ему написал. “Встречайтесь с кем хотите, — заявил мне один из следователей, — но я никому не позволю проводить параллельное расследование”. Когда Карлос через третье лицо узнал о моем письме, он написал мне ответ с “лучшими революционными пожеланиями”. Потребовался не один месяц настойчивых просьб, а также экземпляр моей первой книги и, как ни странно, моя автобиография, которую запросил Карлос, чтобы наконец установить со мной связь. Переписку он вел с крайней осторожностью, которая граничила с паранойей. Он производил впечатление умного, но склонного к манипулированию человека, который в силу своего эгоцентризма обижался по каждому малейшему поводу.

Я хочу поблагодарить всех, без кого эта книга никогда не была бы написана. Я глубоко благодарен людям, которые, рискуя собой, предоставили мне доступ к секретным материалам следствия, проводившегося относительно всех преступлений, в которых обвинялся Карлос. Эти материалы насчитывают тысячи страниц и включают в себя показания самого Карлоса, а также показания его соучастников, друзей, подруг и членов семьи. В них также содержатся отчеты французских секретных служб, эпизодически следивших за Карлосом в течение многих лет, а также расследования зарубежных полицейских подразделений, включая Скотленд-Ярд.

Я также благодарен тем, кто позволил мне работать с архивами Штази времен “холодной войны”. Они представляют собой бесценный материал для воссоздания карьеры Карлоса и дают возможность проследить день за днем его жизнь в течение того времени, когда его группа базировалась в Восточной Германии, Венгрии и других странах — сателлитах Советского Союза. Большинство лиц, фигурирующих в материалах Штази, часто утверждают, что эти документы нельзя слепо принимать на веру. Однако офицеры, писавшие отчеты для своих начальников, зачастую сообщали о неопровержимых фактах, уже не говоря о том, что им и в голову не приходило, что в один прекрасный день их труды окажутся в руках западных разведок или будут использованы в судебных разбирательствах. В Штази широко практиковался метод сбора сведений от группы информаторов, которые не подозревали о существовании друг друга, но давали схожие показания. Проверка этих сведений осуществлялась во время обысков и прослушивания телефонных разговоров.

Арест Карлоса развязал языки многим из тех, кто становился жертвами его угроз, включая членов ДСТ и Штази. Многие агенты секретных служб, некоторые из которых впервые согласились быть названными по имени, предоставили мне бесценную информацию. Мне уделили время практически все бывшие руководители ДСТ: Жак Шартрон, Бернар Жерар, Ив Бонне и Жак Фурне. Жан-Поль Морье и Жан Баклути, возглавлявшие отдел ДСТ по борьбе с терроризмом, рассказали мне о внутренней подоплеке происходившего и высказали свою критику в адрес поведения Франции.

Я также хотел бы поблагодарить некоторых руководителей французской секретной службы ДГСЕ — Пьера Мариона, адмирала Пьера Лакоста и Клода Зильберзана. Генерал Ален де Мароль, бывший глава Службы противодействия, оказал мне существенную помощь, поделившись своими воспоминаниями о ее деятельности. Я в большом долгу перед группой бывших офицеров ДГСЕ, которые помогли мне найти многих ее членов. Я также глубоко признателен Иву Бертрану, главе отдела Общей разведки. Особую благодарность я должен выразить Дуэйну Клэрриджу за то, что он приподнял завесу над планами ЦРУ убить Карлоса. Действующие агенты МИ-6 отказались быть названными, но я не могу не выразить свою благодарность одному из них — тому, кто при первой нашей встрече спросил у меня: “Вы знаете, чем я занимаюсь?”

По дороге в Берлин Патрик Моро поделился со мной своими сведениями о Штази. Иоганн Легнер и Тобиас Вун-шик, входившие в комиссию по разбору архивов Штази, также уделили мне массу времени. Я благодарен генералу Маркусу Вольфу за то, что он рассказал мне о Карлосе гораздо больше, чем делал это прежде. И все немцы, помогавшие мне в Берлине, но не пожелавшие быть названными, также заслуживают мою благодарность.

Многие адвокаты, нанятые Карлосом после его ареста (часть из которых уже уволена), также выразили желание рассказать о своем клиенте, среди них: Мурад Уседик и его коллега Мартен Тигран, Антуан Конт, Изабелла Кутан-Пейре, Франсуа Онора, Оливье Модре и Фредерик Парьеи. Я благодарен адвокату Магдалины Копп Мануэлю Майеру и бывшему адвокату Кристы-Марго Фрёлих Жан-Жаку де Фелиси.

Много времени мне посвятили Франсуаза Рудетцки, президент Ассоциации жертв насилия и террора, и адвокат этой ассоциации Жан-Поль Леви. Кое-кто из родственников жертв терактов согласился вспомнить эти прискорбные события, особенно это касается Жана Ноэля Аррана и Жиля Ду. Кирилл Привалов поделился своими воспоминаниями о годах совместной учебы в университете с Ильичом Рамиресом Санчесом, а Валид Абу Зар, редактор “Аль Ватан аль Араби”, рассказал мне о взрыве редакции и предоставил право привести цитаты из своего интервью с Карлосом.

Эта книга значительно обогатилась благодаря материалу, предоставленному людьми, работавшими в администрациях президентов Валери Жискара д’Эстена и Франсуа Миттерана. Особую благодарность хочу выразить самому Жискару д’Эс-тену, нарушившему свое правило не давать интервью писателям и согласившемуся поговорить со мной. Ценные указания мною были получены от бывшего министра внутренних дел Шарля Паскуа, бывшего главы администрации Миттерана Жиля Менажа и бывшего советника Миттерана и генерального секретаря Елисейского дворца Юбера Ведрена. Я благодарен Пьеру Конезе, Натали Фустьер и Сесиль Жолли из министерства обороны Франции. Также помощь была оказана представителями министерства иностранных дел, которые не пожелали быть названными. Бывший представитель госдепартамента Марк Палмер с большим удовольствием рассказал мне в Вашингтоне о том, как он отчитал послов стран советского блока за укрывательство Карлоса.

Должен поблагодарить следователей, занимавшихся делом Карлоса, Жана Луи Брюгьера, Алена Марсо и Ирен Стол-лер. Пьер Оттавиоли из уголовной полиции припомнил несколько эпизодов, когда он шел по следу Карлоса. Я также благодарен Даниэлю Аберару, подготовившему для следствия биографию Карлоса, и Жаку Пуане, возглавляющему межотраслевой отдел по борьбе с терроризмом и входящему в состав отдела Скотленд-Ярда по борьбе с терроризмом.

Я благодарен Пьеру Педрону из министерства юстиции, начальнику тюрьмы “Сан” Иву Тигуле и его заместителю Андре Вариньяну за подробную экскурсию по тюрьме, которая включала в себя беседы с охранниками Карлоса. Хочу поблагодарить бывшего заключенного этой тюрьмы капитана Боба Денара, а также еще двух заключенных, имена которых не могут быть названы.

Целая группа лиц помогла мне найти редкую кинопленку, на которой снят Карлос. Я благодарен Веронике Ламбер де Гиз (студия “Кюив”), Камилле Мишель (студия “Арте”), Сирил Лолливьер (“Франция 2”), Жоелю Франсуа-Дюмону (“Франция 3”) и Ричарду Батчеру. Я также должен выразить благодарность сотрудникам ряда организаций и издательств, включая Николя Глезаля из исследовательского института внутренней безопасности, сотрудников отдела периодики Национальной библиотеки Франции, библиотеку Центра Жоржа Помпиду, Франсуазу Лотер из архива вырезок в “L’Express”, сотрудников архива “Guardian”, Совет Европы, Международную группу по изучению безопасности, Фабио Рикарди из Общества охраны здоровья, организацию “Врачи без границ”, организацию “Межународная амнистия” и Международную федерацию по правам человека. Я также благодарен пресс-атташе компании “Эль-Аль” Ли Сильверману и сотруднице архива компании “Маркс и Спенсер” Шарлотте Смит.

Пьер Пэн разрешил мне воспользоваться выдержками из писем Карлоса Франсуа Жену. Он также предоставил мне запись своих интервью с Жену. Чувствую себя обязанным поблагодарить своих коллег Роберта Фиска, Антуана Глазера, Кристину Гонсалес де Родригес, Сержа Гранже, Тима Ливси, Хавьера Рауфера, Вильяма Хосе Вивас Кано и Мэри Йетс. Лорен Тейлор, Джампаоло Кадалану и Элидар Золиа отдали много времени на то, чтобы помочь мне с переводом.

Исключительное великодушие проявили мои друзья из агентства “Рейтер”. Бернар Эдингер, Джон Моррисон и Сидни Вейланд рассказали о том, как они освещали нападение на ОПЕК в Вене и его развязку в Алжире. Тьери Левек познакомил меня с лабиринтами французской юриспруденции, а Кристиан Куртенель ввел в тайны полиции. Ирвин Ариф и Франсуа Рейтбергер давали мне ценные советы во время суда над Карлосом. Дэвид Катлер отыскивал источники и проверял фактический материал, Вилфрид Эксбрайят не уставала поддерживать меня и вносить свои предложения, а Тони Мора поделился воспоминаниями о терактах в аэропорту “Орли”. Я должен поблагодарить Франсуа Дюрио из агентства “Рейтер” за то, что он поддержал мой замысел на самом раннем этапе, а также Изабель Гриндаль и Дэвида Роджерса за то, что они освободили меня и предоставили возможность заняться книгой. Кроме того, свободное время для выполнения этого проекта мне было предоставлено Питером Грей-фом и Фредом Капнером.

Мои издатели Ион Тревен и Рави Мирчандани с самого начала поддерживали меня с огромным энтузиазмом, и я благодарен им за их профессионализм и терпение, которые позволили им превратить рукопись в настоящую книгу. Я также благодарен Рейчел Лейшон, Эльзбет Линднер, Рою Фур-нессу, Изабель Бест, Валери Дуфу и Морагу Лайолю. Мой агент Артур Гудхарт поддерживал написание этой книги с самого первого дня и самоотверженно прочел не один черновик рукописи.

Я благодарен членам своей семьи и друзьям, которые гостеприимно принимали и поддерживали меня в процессе моей исследовательской работы, а также вносили в нее свои ценные предложения. Опасения того, что идеи Карлоса по-прежнему живы, несмотря на его заключение, вынудили многих из тех, кто мне помогал, остаться неназванными, однако от этого моя благодарность им не становится меньше. Особенно к одному из них я испытываю столь глубокие чувства, что они даже не могут быть выражены словами.

Париж, май 1997 — Рим, май 1998 года.

Хосе Альтаграсия Рамирес Навас со своими сыновьями Ильичом и Лениным в Венесуэле в 1954 году.

"Эль Гордо" — удостоверение личности Ильича, выданное ему в школе Фермин Торо.

Джозеф Эдвард Зиф со своей женой.

 Последнее убежище в Хартуме (Судан).

 Гостиная Карлоса.

Фотография Карлоса в фальшивом паспорте на имя перуанского экономиста Карлоса Мартинеса Торреса.

 Снимок, посланный Карлосом отцу из тюрьмы.

Карлос Шакал — живая легенда мира ужаса и террора. Его именем до сих пор пугают политиков и сотрудников спецслужб всего мира. Но что сделал бы он, не стой у него за плечами КГБ? И что поделали бы с ним ЦРУ и французская разведка, не выдай они сами себе «лицензию на отстрел»?

Полная история еще не завершенной жизни прирожденного убийцы.

Кто освободит Шакала?

Может быть, бен Ладен?

Сапата (Zapata) Эмилиано (1879–1919), руководитель крестьянского движения в Мексиканской революции (1910—17). Вероломно убит.

Фронт национального освобождения Палестины.

 "Голос арабской нации”.

 г. Лугано

Интервью с Хосе Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nacion”16.8.94.

Приведено в "Sunday Times” 21.8.94.

Там же, интервью с Рамиресом.

Там же.

Интервью с Мирейей Гонзалесом де Руисом, опубликованное в “La Nacion” 19.8.94.

Интервью с Рамиресом Навасом, там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное "Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное журналом “Фигаро" 15.12.79.

Показания, данные Карлосом судье Брюгьеру 28.10.94.

Интервью с Карлосом, “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

“Повод задуматься психиатру”, — добавляет Ганс-Иоахим Кляйн в интервью, опубликованном в “Le Nouvel Observateur” 23.2.95.

Показания Карлоса, данные 29.10.94 судье Брюгьеру.

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Там же.

Интервью с Эмиром Руисом, опубликованное “La Nacion” 19.8.94.

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру.

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Показания Карлоса, данные 28.10.94 судье Брюгьеру.

Письмо Педро Ортеги Диаса венесуэльским судебным властям, датированное 27.3.96.

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное журалом “Фигаро” 15.12.79.

Кристофер Добсон и Рональд Пейн. Словарь шпионажа. Лондон, 1984. Этот эпизод изложен с большими подробностями в книге “Комплекс Карлоса: обучение террору” тех же авторов (Лондон, 1977).

Мишель Понятовский. L’avenir n’est ecrit nulle part. Париж, 1978.

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру.

Там же.

Несколькими годами позднее он воспользовался именем Торрес для одного из своих подложных паспортов, заплатив тем самым дань уважения латиноамериканскому революционеру.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса 22.5.95. Запрос Аберара относительно этого эпизода, посланный через Интерпол в Гавану, остался без ответа.

Показания Владимира Рамиреса Санчеса, данные им в Каракасе 15.7.96 и записанные офицерами французской полиции Г юге Соме и Клодом Легро в отчете об их поездке в столицу Венесуэлы, датированном 1.8.96.

Криминальная бригада, Аберар. Там же.

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби" и опубликованное журналом “Фигаро” 15.12.79.

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

Там же.

Показания Карлоса, данные 28.10.94 судье Брюгьеру.

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру.

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

Письмо Педро Ортеги Диаса, там же.

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

Интервью, взятое автором у Кирилла Привалова 4.9.97.

Там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

Там же.

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру. Выступая перед судом присяжных в Париже 16.12.97, Карлос признал, что на Кубе у него есть “семья”.

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное журналом “Фигаро” 15.12.79.

Интервью с Густаво Мачадо в документальном фильме “Карлос — терроризм без границ”, показанном по 3 каналу во Франции 2.3.97.

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

Показания Карлоса, данные им 28.10.94 судье Брюгьеру.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Liberation” 5.10.78.

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Авторское интервью с Карлосом, полученное через третьих лиц, 17.6.97.

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nacion” 16.8.94.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Liberation” 5.10.78.

Там же.

Письмо с пометкой “секретно-конфиденциально/исключительно важное/ особое дело” было обнаружено в Кремлевских архивах бывшим советским диссидентом Владимиром Буковским. Датированное 23.4.74, опубликовано Владимиром Буковским в “Jugement a Moscou: Un dissident dans les archives du Kremlin” (Париж, 1995).

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби” 7.12.79.

Бассам Абу Шариф и Уэи Манайми. Испытание огнем: испепеляющий рассказ двух людей, стоявших во главе борьбы арабов с евреями. Лондон, 1995.

Там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби” 7.12.79.

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

Абу-Шариф и Манайми, там же.

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

Там же.

Там же.

Там же.

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

Абу-Шариф и Манайми, там же.

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Батан аль Араби" и опубликованное журналом “Фигаро” 15.12.79.

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

Абу-Шариф и Манайми, там же.

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 7.12.79.

Там же.

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру. Среди других иностранцев, присоединившихся к Народному фронту приблизительно в это же время, был и будущий сообщник Карлоса швейцарец Бруно Бреге.

Абу-Шариф и Манайми, там же.

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

О чем свидетельствует подпись Эльбы Марин Санчес на ее показаниях, данных ею в Каракасе 18.7.96 и записанных офицерами французской полиции Г юге Соме и Клодом Легро в отчете об их поездке в столицу Венесуэлы, датированном 1.8.96.

Отдел по борьбе с терроризмом Скотленд-Ярда, предварительный отчет инспектора Купера в ответ за запрос судьи Жаиа-Луи Брюгьера, датированный 22.5.95 и высланный Криминальной бригадой и судебной полицией 7.7.95.

Там же.

Нидия Тобон. Carlos: terrorista о guerrillero. Барселона, 1978.

Показания Нидии Тобон, данные ею присяжным на суде Карлоса 17.12.97.

Тобон, там же.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

Показания, данные генеральным инспектором отдела по борьбе с терроризмом Жаном-Франсуа Клером суду присяжных в Париже 18.12.97.

Показания Карлоса, данные им 29.3.96 судье Брюгьеру.

Нидия Тобон. Carlos: terrorista о guerrillero. Барселона, 1978.

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Батан аль Араби” 14.12.79.

Там же.

Там же.

Там же. Карлос также вспоминал, что в обоих случаях пользовался машиной, чтобы скрыться. Скотленд-Ярд узнал его настоящее имя — Ильич Рамирес Санчес, дату рождения — 12.10.49 и номер машины — RAMIR 410129 199 SJ, которая, по всем данным, принадлежала Карлосу (первый номер является зеркальным отражением даты его рождения с днем и месяцем, поставленными в центре). Рапорт по делу Карлоса инспектора отдела по борьбе с терроризмом Скотленд-Ярда Дэвида Купера, датированный 29.8.96.

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nation” 16.8.94.

Там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Интервью с Рамиресом Навасом опубликованное в "Observer” 15.2.76.

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nation” 16.8.94.

Интервью с Барри Вудхэмсом, опубликованное Рейтером 16.8.94.

Показания Ампаро Сильвы Масмелы, процитированные судьей Брю-гьером на допросе Карлоса 27.2.97.

Нидия Тобон, там же.

Там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

Там же.

Интервью автора с Пьером Оттавиоли 28.1.97.

Комиссар Бруссар. Воспоминания. Париж, 1997.

Там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

Там же.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

Там же.

Как ни странно, Фарес Радан, он же Омар, не был осужден несмотря на его признание. Будучи задержанным венесуэльскими властями за две попытки незаконного въезда в страну в августе 1975 года и мае 1976-го, он заявил, что был одним из участников второго теракта в Орли, и предоставил подробное описание событий. Однако, похоже, коллеги венесуэльцев были настроены благосклонно. Криминальная бригада, там же.

Интервью с Карлосом, опубликованное в "Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

Процитировано в газете “Аврора” от 21.11.75.

Высказывание отца Луи Ваде-Гонне, процитированное в “Le Monde” 22.11.75.

Согласно свидетельству генерального инспектора Жана-Франсуа Клера (там же), боевики были тайно сфотографированы агентами DST. Клер добавляет, что ни один из них не был похож на Карлоса.

Интервью автора с Пьером Оттавиоли 28.1.97.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: немецкое дело”, переданной “Arte” 23.2.95.

Там же.

Марсель Шале и Тьерри Уолтон. Обитатели подполья. Париж, 1990.

Интервью автора с Жаном-Полем Морье 26.2.97. Морье написал шестистраничный отчет о последующих событиях, который он озаглавил “По делу Карлоса”. Глава ДСТ не дал ему разрешения опубликовать его во внутреннем бюллетене.

Показания Ампаро Сильвы Масмелы, данные ею следователю службы безопасности Кристиану Галю 30.7.75.

Протокольная запись показаний Мишеля Мухарбала, сделанная комиссаром Жаном Арраном 22.6.97.

Протокольная запись показаний Луиса Урданеты Урбины, сделанная инспектором судебной полиции Жаном Лаффаргом 28.6.75.

Интервью с Анжелой Армстронг, взятое Доном Нортом (Канадское телевидение) и процитированное Кристофером Добсоном и Рональдом Пейном в “Комплексе Карлоса”. Лондон, 1978.

Протокольная запись показаний Леймы Паломарес, сделанная комиссаром Гвидо Шписсаном 28.6.75.

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби" 14.12.79.

Протокольная запись Шписсана 28.6.75.

Протокольная запись показаний Эдгара-Марино Мюллера, сделанная инспектором судебной полиции Мишелем Кальвером 28.6.75.

Протокольная запись показаний Оливье Мартеля, сделанная офицером полиции Бернаром Лефевром 28.6.75. И протокольная запись новых показаний Мартеля, сделанная инспектором Кальве 2.7.75.

Протокольный отчет дивизионного комиссара Пьера Оттавиоли парижской прокуратуре 27.6.75. Оттавиоли не указал точного времени заполнения рапорта.

Протокол комиссара Даниэля Марку, заполненный в 10.20 вечера 27.6.75.

Интервью автора с Оттавиоли 28.1.97.

Эксперт судебной полиции Пьер Делум сообщил автору после дачи показаний перед судом присяжных 19.12.97, что Карлос пользовался автоматическим чешским пистолетом VZOR 52, а не русским пистолетом Токарева, как сообщалось в печати.

Протокольный отчет Оттавиоли, 27.6.75.

Нидия Тобон. Carlos: terrorista о guerrillero. Барселона, 1978.

Протокольный отчет неизвестного офицера управления судебной полиции, 17.7.75. Письмо датировано 28 июня и отправлено в тот же день экспресс-авиапочтой.

Отчет о следственных действиях в Великобритании инспектора Криминальной бригады Марка Террасона, 21.7.75.

Показания Анжелы Армстронг судье Галю 25.7.75. Показания ее подруги Энн Эллен Гамбургер детективу Скотленд-Ярда сержанту Фиклингу 15.7.75. И показания ее друга Игоря Родора детективу Скотленд-Ярда констеблю Филлипсу 16.7.75.

Протокольный отчет Оттавиоли об обыске, проведенном ДСТ в квартире дома 11б по улице Амели 4.7.75.

Отчет инспектора судебной полиции Жака Имбера 28.7.75. В отчете упоминаются два отпечатка указательного пальца правой руки Карлоса на бутылке виски J&B и стакане, стоявшем на столе, два отпечатка указательного пальца левой руки на бутылке анисовки и стакане в ванной и отпечаток мизинца правой руки на бутылке Johnie Walker.

Протокол показаний Ампаро Сильвы Масмелы судье Галю, 30.7.75.

Опубликовано “Гардиан" в разделе писем 18.8.94.

Интервью с Барри Вудхэмсом, опубликованное агентством “Рейтер" 16.8.94.

Истинные размеры ее информированности были раскрыты самой Индией Тобон в ее книге.

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 27.2.97.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Интервью автора с Жаном-Полем Морье 26.2.97.

Интервью автора с Жаном-Ноэлем Арраном 22.12.97.

Протокольный отчет комиссара Даниэля Марку, подписанный в 22:20 27.6.75.

Протокольный отчет Оттавиоли 27.6.75.

Интервью автора с Валери Жискар д’Эстеном 23.10.96.

Врач Ле Бретон. “Отчет о содержании алкоголя в крови”. 30.6.75.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

Результаты вскрытия, проведенного инспектором судебной полиции Жераром Луаром 28.6.75.

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 23.1.96.

Там же.

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 19.4.96.

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 7.9.96.

Клэр Хой и Виктор Островский. Дорогой лжи: уничижительный портрет Моссада, написанный его бывшим членом. Торонто, 1990.

Список примет Крехер-Тидеман Габриэллы Бригитты Хильдегард Фриды, составленный Международной криминальной полицией/Интерполом в апреле 1975 года.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в "Liberation" 5.10.78.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Der Spiegel” 7.8.78.

Процитировано Гансом-Иоахимом Кляйном в книге “Торговец смертью: свидетельства бывшего террориста из Западной Германии”. Париж, 1980.

Интервью автора с Сидни Веиландом, освещавшим сессию ОПЕК для агентства “Рейтер”, 18.8.97.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

Там же.

Интервью с Кляйном в “Liberation” 5.10.78.

Радиоинтервью с Кляйном, переданное студией “Arte” 23.2.95.

Интервью с Ахмедом Заки Ямани, опубликованное “Саудовским ре-вью” 5.1.76 и 6.1.76.

Там же.

Там же.

Кляйн, там же.

Там же.

Интервью с Ямани, там же.

Отчет советника министерства иностранных дел доктора Тёрка, изложенный в “Инциденте 21–22 декабря 1975 года (налет на участников сессии ОПЕК)” и опубликованный австрийским правительством.

Там же.

Интервью с Ямани, там же.

Интервью с Ямани, там же.

Речь Бруно Крайского, произнесенная в австрийском парламенте 27.1.76.

Интервью с Ямани, там же.

Тони Бенн цитирует Амузегара в отрывках из своего дневника, опубликованных “Guardian” 18.8.94.

Интервью автора с Бернаром Эдингером, описавшим эту сцену для агентства “Рейтер” 25.7.97.

Интервью с Ямани, там же.

Интервью с Карлосом, взятое у него “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное в журнале “Фигаро” 15.12.79.

Интервью с Ямани, там же.

Интервью с Карлосом, там же.

Интервью с Ямани, там же.

Эта история была рассказана в статье, опубликованной 16.8.94 в газете “Independent” Джулианом Нанди, который работал в это время для агентства “Рейтер”.

Отчет о расследовании инспектора Жерара Луара начальнику Криминальной бригады Пьеру Оттавиоли 9.1.76.

Интервью с Кляйном, переданное “Arte” 23.2.95.

Андропов в письме лидеру Советского Союза Леониду Брежневу, датированном 16.5.75. Письмо посвящено подробностям ночного переброса оружия (53 автомата, 50 пистолетов и 34000 патронов и пуль), осуществленного КГБ: “Эта поставка оружия, которая является противозаконной, была осуществлена в нейтральных водах Аденского залива в условиях строжайшей секретности с помощью патрульного катера Советского Военно-Морского Флота”. Владимир Буковский. “Jugement a Moscou: Un dissident dans les archives du Kremlin” (Париж, 1995).

Интервью автора с Дуэйном Р. Клэрриджем 19.6.97.

Там же.

Дуэйн Р. Клэрридж. Агент на все времена: моя жизнь в ЦРУ. Нью-Йорк, 1997.

Интервью автора с Дуэйном Р.Клэрриджем 19.6.97.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Le Nouvel Observateur” 23.2.95.

 -----

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованое в “Der Spiegel” 7.8.78.

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное в журнале “Фигаро” 15.12.79.

Интервью с Магдалиной Копп, опубликованное в “Stern” 11.12.97.

Интервью с Карлосом, там же.

Запись, сделанная в Штази 7.5.84.

Анекдот, рассказанный Кляйном в его интервью “Liberation” 5.10.78.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией "Arte” 23.2.95.

Процитировано Бассамом Абу Шарифом и Уэи Манайми в книге “Испытание огнем: испепеляющий рассказ двух людей, стоявших во главе борьбы арабов с евреями”. Лондон, 1995.

Интервью автора с одним из адвокатов Карлоса, отказавшимся быть названным, 27.5.97.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

Там же.

Абу Шариф и Майнами, там же.

Фраза Бёзе приведена одним из заложников Мишелем Койотом в интервью, опубликованном “Le Monde” 8.7.76.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

Интервью с Павле Целиком, опубликованное “Глобусом” 26.8.94.

Там же.

Там же.

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

В записке Штази, датированной 17.4.79, сообщается о связи Карлоса со старшим офицером иракской контрразведки Саддуном Шакером.

Криминальная бригада, там же.

Интервью с Кляйном в “Der Spiegel” 7.8.78.

Показания Карлоса, данные им международной комиссии в присутствии франкфуртского прокурора Фолькера Рата и членов Государственного криминального управления Микаела Рага и Гвидо Шнайдера.

Поведение Андрос и весь захват заложников в целом описаны одним из заложников Эрно Кирали в интервью, опубликованном в "L’Express” 24.10.77.

Криминальная бригада, там же.

Речь, опубликованная в “Демократической Палестине” в мае 1986 года. Процитировано Ксавьером Рофером в “La Nebuleuse: leterrorisme du Moyen-Orient”. Париж, 1987.

Интервью с Шигенобу Фусако, опубликованное в “Аль Мостакбале” в июне 1985 года. Процитировано Рофером в ук. соч.

Об этом рассказала сама Магдалина Копп, давая в декабре 1995 года показания берлинскому следователю Дитеру Мелису.

Интервью с Копп, “Stern”, 11.12.97.

Там же.

Интервью автора с Аленом де Гажнероном де Маролем 21.7.97.

Шарль Вильнёв, Жан Пьер Пере. Тайная история терроризма: немыслимые приговоры. Париж, 1987.

Филипп Тиро де Восьоли. Ламия. Лондон, 1970.

Филипп Рондо. О пользе специальных операций. Опубликовано в “Politique Internationale” осенью 1985 года.

Интервью автора с Валери Жискаром д’Эстеном 23.10.96.

Интервью автора с Аленом де Гажнероном де Маролем 17.2.97.

В своих мемуарах Жискар написал, что раскрыл своему преемнику четыре тайны: он сказал ему, что Брежнев выбрал себе наследника, рассказал о проекте по использованию ядерной энергии, над которым Франция работала совместно с США, признался, что “Эльф-Эрап” проводила испытания системы по определению нефти, а в Египте зрел заговор против полковника Каддафи. Он не упомянул в своих воспоминаниях операцию по поимке Карлоса. Валери Жискар д’Эстен. Власть и жизнь. Париж,1988.

Интервью автора с Валери Жискаром д’Эстеном 23.10.96.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Маркус Вольф в соавторстве с Энн МакЭлвой. Человек без лица: автобиография величайшего коммунистического шпиона. Лондон, 1997.

Интервью автора с генералом Маркусом Вольфом 29.9.97.

В соответствии с условиями мирного договора, последовавшего за Кемп-Дэвидским соглашением 1978 года, Египет отказывался от участия в арабо-израильском конфликте. Ему, однако, не удалось получить от Израиля каких-либо твердых гарантий ни по западному берегу реки Иордан, ни по сектору Г аза, ни по Восточному Иерусалиму.

Записка Штази, датированная апрелем 1979 года.

Отчет Штази, датированный 8.5.79.

Записка Штази, датированная маем 1979 года.

Письмо Карлоса в “Le Nouvel Observateur”, опубликованное 5.6.97.

Черновик этого законопроекта, датированный 26.6.80, был одобрен генералом Мильке.

Интервью автора с Вольфом, 29.9.97.

Записка Штази, датированная 19.1.81.

В одной из записей, сделанной рукой Вайнриха и датированной 25.6.84, упоминаются расходы на подарки его родителям стоимостью 80 и 245 марок.

Интервью с Йозефом Варгой, опубликованное в “L’Evenement du Jeudi” 25.8.94.

Там же.

Интервью с Адреашем Петрешевичем, бывшим руководителем отдела контрразведки, переданное по государственному каналу Венгерского телевидения в программе “Панорама" 7.7.90.

Согласно отчету комиссара Каприоли, посланному 28.8.91 парижским общественным обвинителям, документы С79 насчитывали тринадцать томов.

Интервью с Варгой, там же.

Интервью с генералом Миклошем Редей, переданное государственным каналом Венгерского телевидения в программе “Панорама” 7.7.90.

Записка Штази, датированная февралем 1981 года.

Приятель Карлоса рассказал эту историю сотруднику “Independent” Роберту Фиску при условии, что тот не станет называть его имени. Интервью было опубликовано 20.8.94.

Интервью автора с Валидом Абу Заром 2.5.97.

Записка Штази, датированная февралем 1981 года.

Интервью автора с Валидом Абу Заром 2.5.97.

Материалы венгерского отделения С79, переданные главой контртеррористической группы ДСТ Жаном-Франсуа Клэром 3.6.94 судье Брюгьеру.

Там же.

Записка Штази, датированная маем 1984 года.

В записке Штази, датированной сентябрем 1983 года, говорится о “близких взаимоотношениях” Иссы с Рифаатом аль-Асадом.

Процедура переправки оружия подробно изложена в приговоре На-билю Шрита и Вильгельму Боростовскому, вынесенном общественными обвинителями в Берлине 29.3.94 за подрыв 25.8.83 Французского культурного центра в Западном Берлине.

Показания Гюнтера Джекела судье Брюгьеру, Берлин, 22.3.95.

Там же.

Записка Штази, датированная 7.5.84.

Протокол Штази о встречах с венграми 24.4.81 и 25.4.81. Отчет Каприоли, там же.

Там же.

Опись, произведенная Штази в феврале 1981 года.

Записка, сделанная рукой Карлоса и датированная 24.10.81, которая была перехвачена Штази.

Письмо, входящее в материалы венгерского С79, датировано 2.4.80.

Протокол Штази о встрече с венгерскими коллегами, там же.

Фильм был показан венгерским государственным телевидением в передаче “Панорама” 7.7.90.

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

Записка Штази, датированная февралем 1981 года.

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

Показания Джекела, там же.

Неопубликованный черновик письма Карлоса, написанного в ответ на статью, опубликованную 2.11.96 в “Le Point”,был передан автору одним из его адвокатов.

Записка Штази, датированная маем 1984 года.

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

Интервью с Варгой, там же.

Согласно сообщению комиссара Каприоли парижскому общественному обвинителю 28.8.91, нападение “было осуществлено швейцарскими экстремистами под руководством Карлоса, возглавлявшего операцию из одной из стран Восточной Европы”.

Интервью с Магдалиной Копп, опубликованное в “Stem" 11.12.97.

Интервью автора с Пьером Марионом 21.10.96.

Жак Верже. О стратегии правосудия. Париж, 1968.

Жак Верже. Великий предатель: беседы с Жаном-Луи Ремилье. Париж, 1990.

Записка Штази, датированная 7.5.84. Записка посвящена попыткам Верже добиться освобождения Копп и Бреге. В этой записке, как и в записях Вайнриха, Верже упоминается под кодовыми именами “Гер-цог р і аориэль и тан *

Управление службы безопасности, дивизионный комиссар Мишель Герэн. Отчет о следственных действиях судьи Жана-Луи Брюгьера по докладу Марбефа. 3.10.95.

Письмо, датированное 12.6.92, посланное Роланом Кессу в ДСТ.

Процитировано в газете “Le Monde” 19.8.94.

Интервью с Жаном-Луи Дебре, опубликованное в “Фигаро” 23.8.94. Позднее Дебре стал министром внутренних дел.

Интервью автора с Аленом Марсо 17.10.96. Позднее Марсо возглавил управление по борьбе с терроризмом (1986—89).

Жак Аттали. Я рассказываю: хроника 1981–1986 годов. Париж, 1993.

Криминальная бригада, дивизионный инспектор Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Согласно отчету Каприоли, там же.

Письмо Карлоса в “Le Nouvel Observateur”,опубликованное 5.6.97.

Перевод с французского оригинала, отправленного послом Юргенсе-ном 5.4.82 зашифрованной телеграммой с пометкой “секретно” министру иностранных дел в Париж.

В записке Штази, датированной 22.4.82, сообщается, что группа Карлоса собиралась убить Валида Абу Захра, когда были арестованы Копп и Бреге. Им помогали в этом Исса и Люк Гровен, отвечавшие, согласно сведениям Штази, за международные отношения в ЭТА.

Интервью автора с Марсо 17.10.96. Согласно его утверждению, полицией было установлено, что картонная коробка, в которой находилась взрывчатка, представляла собой упаковку от электронного оборудования “Sony”, купленного Кассуа.

Криминальная бригада, там же.

Интервью автора с Валидом Абу Заром 2.5.97.

Как сообщается в отчете ДСТ судье Брюгьеру, датированном 3.6.94, путешествие Фрёлих было реконструировано ДСТ с помощью документов Штаэи и венгерской разведки.

Показания Магдалины Копп, данные ею в Берлине следователю Дитеру Мелису в декабре 1995 года.

Цитируется по газете “Monde” 24.4.82.

Там же.

Цитируется по “Le Journal du Dimanche”, 21.8.94.

Там же.

Низар Хиндави, приговоренный к сорока пяти годам тюремного заключения за то, что он спрятал бомбу в багаже своей беременной подружки и пытался взорвать самолет авиакомпании “Эль-Аль” над Лондоном в апреле 1986 года, сообщил Скотленд-Ярду, что заказчиком взрыва на улице Марбеф был сирийский спонсор Карлоса глава военно-воздушной разведки Хайтам Саид. По утверждению Хиндави, Саид сам рассказал ему об этом, объяснив, что таким образом он хотел всем показать, что является серьезным террористом. Отчет судьи Ива Корнелу прокурору по делу о взрыве на улице Марбеф, датированный 15.9.87.

Интервью автора с Жаном Баклути, возглавлявшим контртеррористическое подразделение ДСТ с 1977 по 1984 год, 6.5.97.

Аттали, там же.

Записки Штаэи, датированные 28.4.83 и 11.5.83. Бернар Рамбер называл этот отчет, в соответствии с которым он якобы предоставил сведения об охране дома министра юстиции, “абсурдным и выдуманным от А до Я”.

Показания Гюнтера Джекела судье Брюгьеру. Берлин, 22.3.95.

Записка Штаэи, датированная 31.5.82.

Цитируется по обвинительному приговору, вынесенному 3.12.95 Государственной судебной палатой Йоханнесу Вайнриху за взрыв Дома Франции в Западном Берлине.

Управление службы госбезопасности, там же.

Там же.

Верже “Великий предатель”.

Письмо Вайнриха Карлосу, датированное августом 1983 года.

Подробности этого плана содержатся в материалах Штаэи, датированных маем 1984 года.

Верже утверждал, что Штази проводила кампанию по дезинформации. Он говорил, что сама идея похищения Барбье была смехотворна, и добавлял: “Когда я защищаю клиента, я делаю это с полной самоотдачей, каков бы он ни был”. Интервью с Жаком Верже, переданное Информационным каналом телевидения 27.8.94.

Давая показания судье Брюгьеру 22.3.95 в Берлине, офицер Штази Боростовски сказал: “Документы, обнаруженные в доме Вайнриха, свидетельствуют о том, что Верже собирался подкупить тюремные власти”.

Подробности этих планов изложены в материалах Штази, датированных 17.8.83 и 7.5.84. Согласно этим материалам, “Верже пытался организовать побег Копп и Бреге с помощью коррумпированного тюремного персонала”. Во второй записке сообщается: “В соответствии с захваченными рукописями группа готовила побег Копп, и Верже активно участвовал в этой деятельности, поставляя необходимые сведения относительно подробностей ее содержания. По его предложению побег должен был быть осуществлен во время медицинской консультации”.

В течение десятилетия, последовавшего за отставкой Маренше, его сменили на этом посту не менее пяти специалистов в области шпионажа.

Кристина Окрент и Александр де Маренше. О государственных тайнах. Париж, 1986.

Александр де Маренше и Давид А.Андельман. Четвертая мировая война: дипломатия и шпионаж в эпоху терроризма. Москва-Нью-Йорк, 1992.

Интервью с Александром де Маренше, опубликованное в “Le Nouvel Observateur” 17.8.96.

Национальная жандармерия представляет собой полицейское формирование и находится в распоряжении министра обороны.

Марсель Шале и Тьерри Уолтон. Пришельцы из мрака. Париж, 1990.

Цитируется по: Пьер Фавьер и Мишель Мартен-Ролан. Десятилетие Миттерана: 1. Перелом. Париж, 1990.

Интервью автора с Пьером Марионом 21.10.96.

Там же.

Пьер Марион. Миссия невыполнима. О руководстве секретной службы. Париж, 1991.

Константин Мильник. Смерть — их призвание. Служба противодействия во время алжирской войны. Париж, 1996.

Интервью автора с адмиралом Пьером Лакостом 5.3.97.

Интервью автора с Ивом Бонне 22.10.96.

Там же.

Сообщение о намерениях господину президенту от Кристиана Пруто, датированное 11.1.83.

Дуэйн Р.Клэрридж. Шпион на все времена: моя жизнь в ЦРУ. Нью-Йорк, 1997.

Марион, там же.

Интервью автора с Марионом 21.10.96.

Интервью автора с Бонне 22.10.96.

Там же.

Интервью автора с Бонне 28.1.97.

Интервью автора с Бонне 22.10.96.

Показания, данные Набилем Шритахом судье Брюгьеру в Берлине 22.3.95.

Дивизионный комиссар ДСТ Мишель Герен. Отчет о следственных действиях судьи Жана-Луи Брюгьера относительно событий на улице Марбёф". 3.10.95.

Результаты обысков представлены в отчетах Штази, датированных 28.4.83 и 11.5.83.

Отчет Штази, датированный 9.6.83.

Материалы Берлинского апелляционного суда: приговор, вынесенный Набилю Шритаху за участие во взрыве Дома Франции, 29.3.94.

Много лет спустя майор Фогт говорил в Берлинском суде: “Я доверял Вайнриху и его обещаниям. Он подло обманул меня”. Тем не менее судья приговорил его к четырем годам тюремного заключения за соучастие в убийстве, за то, что по его приказу взрывчатка была возвращена Вайнриху, что, как было сказано в приговоре, фактически являлось “разрешением на проведение теракта”.

Письмо Иоханнеса Вайнриха Карлосу, отправленное из Белграда и датированное августом 1983 года.

Записка Штази, датированная 11.3.81.

Записка Штази, датированная 6.1.81. В другой записке Штази упоминается сумма в 10000 динариев, которая была выплачена ливийцами группе Карлоса.

Дивизионный комиссар ДСТ Мишель Герен. Отчет о следственных действиях судьи Жана-Луи Брюгьера относительно событий на улице Марбёф. 3.10.95.

Письмо Вайнриха Карлосу, август 1983.

Запись, сделанная рукой Вайнриха и датированная 20.10.82.

Интервью автора с Маркусом Вольфом 29.9.97.

Согласно утверждениям Джекела, Штази продолжила предоставлять им укрытие, так как не знала, как наилучшим образом выполнить указания политбюро ГДР. “У нас с Дэлем были разные представления, — утверждал Джекел. — Дэль, руководствуясь своим опытом контрразведчика, установил прямые контакты с группой Карлоса. В 1980 году стало совершенно очевидно, что за люди выдают себя за дипломатов. Тогда-то их и нужно было выгнать из страны. Я считал членов этой группы обычными психопатами, от которых нужно было избавиться”. Однако объяснения Джекела продиктованы попыткой самооправдания и мало подкреплены материалами Штази. (Показания Гюнтера Джекела судье Брюгьеру, Берлин, 22.3.95).

Показания Джекела, 22.3.95.

Согласно утверждениям судебных источников, опрошенных автором, Копп заявила об этом в Берлине следователю Дитриху Мелису в декабре 1995 года.

Запрос Штаэи отправлен 7.2.84.

Отчет Штаэи, датированный маем 1984 года.

Интервью автора с Марком Палмером 25.2.98.

Там же.

Отчет Штаэи, датированный 18.1.85.

Письмо Вайнриха Карлосу, август 1983.

Интервью автора с Ивом Бонне 22.10.96.

Рейтер, 17.8.94.

Интервью автора с Палмером 25.2.98.

С 1986 по 1990 год Марк Палмер был американским послом в Венгрии. “Я уверен, что в течение этого времени встречался со спонсорами Карлоса, — говорил он. — Я свел знакомство с высшим командным составом разведки и партийными лидерами. И, по моим сведениям, Карлоса в Венгрии не было”. (Интервью автора с Палмером 25.2.98).

ДСТ, там же.

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

Там же.

Интервью с Абу Нидалем, опубликованное в “Ближневосточном ре-вью” в июле 1978 года.

Записка Штаэи, датированная 21.5.85.

Записка Штаэи, датированная 16.4.82. Офицер ДГИ упоминается под кличкой “Гранадос”.

ДСТ, там же.

Обвинительный приговор, вынесенный берлинскими прокурорами Йо-ханнесу Вайнриху за взрыв Дома Франции. Государственное управление судебной палаты, 3.12.95.

Интервью с Жаком Верже, опубликованное в “Le Monde” 27.8.94.

Подробности подготовки визита изложены в письме Вайнриха Карлосу, август 1983. В записке Штаэи, датированной 7.8.86, визит Верже подтверждается.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

Пересказ интервью с Франсуа Жену, взятого французским писателем Пьером Пэном для его биографии Жену “Экстремист Франсуа Жену — от Гитлера к Карлосу”. Париж, 1996.

Сначала следствие сочло, что к взрыву самолета причастен Народный фронт освобождения Палестины, подразделение которого в Сирии возглавлял Ахмед Джибриль. Однако в 1981 году, когда было обнаружено, что микрочип, являвшийся частью взрывного устройства, аналогичен тем, что были найдены у ливийских разведчиков, арестованных в феврале 1988 года в аэропорту Дакара в Сенегале, вина была возложена на ливийский режим полковника Каддафи.

Интервью автора с Жаком Фурне 13.1.97.

Там же.

Интервью автора с Франсуазой Рудетски 28.10.96.

Статьи появились в “L’Express” (декабрь 1990) и в “Stern” (май 1991).

В соответствии с упоминанием в статье Пьера Пэна, опубликованной в “Liberation” 28.11.91.

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

Рой Элстон. Путеводитель по Египту и Судану. Лондон, 1929.

Контроль за правами человека/Африка, Судан: Новый исламский кодекс наказаний нарушает основные права человека. Опубликовано 9.4.91.

Международная амнистия. Слезы сирот: будущее невозможно без прав человека. 1995.

Гаспар Биро, специальный наблюдатель ООН. Положение с правами человека в Судане. Передано Комиссии по правам человека 30.1.95.

Госдепартамент США. Картина глобального терроризма, август 1993.

Жак Верже. Общение с врагом: беседы с Жаном-Луи Ремилье. Париж, 1994.

Дуэйн Р.Клэрридж. Шпион на все времена: моя жизнь в ЦРУ. Нью-Йорк, 1997. После того как ЦРУ было обвинено в нарушении прав человека в Гватемале и под давлением со стороны Конгресса по вопросу об этичности найма “неблагонадежных” агентов, управление в последующие два года разорвало связи более чем с тысячей своих осведомителей, называемых “человеческими источниками”, которые были замешаны в убийствах, похищениях, терроризме, нарушении прав человека и пытках. Согласно новой политике директора ЦРУ Джона Дойча, которая была сформулирована им в начале 1996 года, офицерам запрещалось нанимать информаторов с криминальным прошлым, и лишь для старшего офицерского состава сохранялась лазейка, которая могла быть использована только в том случае, если на карту была поставлена национальная безопасность.

Интервью автора с Фурне 13.1.97.

Филипп Рондо. О правильном использовании специальных служб./ "Politique Internationale”,осень 1985.

Цитируется под псевдонимом “Менуэт” в книге Шарля Вильнёва и Жана-Пьера Пере “Тайная история терроризма”. Париж, 1987.

Слова Ива Бонне, сказанные во время интервью с автором 22.10.96.

Интервью автора с Дуэйном Р. Клэрриджем 19.6.97.

Интервью с Шарлем Паскуа, опубликованное в “ftris-Match” 25.8.94.

Интервью автора с Шарлем Паскуа 7.3.97.

Клод Зильберэан и Жан Гиснель. В сердце секретной службы: 1500 дней во главе ДГСЕ (1989–1993). Париж, 1995.

В этой торговле не было ничего нового. В 1990 году точно так же президент Миттеран дожидался праздников, чтобы освободить армянку Анис Наккаче, приговоренную к пожизненному заключению за покушение на бывшего иранского премьер-министра Шапура Бахтиара. Это было условием освобождения трех французских заложников в Ливане, о чем договорился помощник Паскуа, корсиканец по происхождению, Жан-Шарль Марчиани.

Согласно утверждениям Ричарда Батчера, работавшего в Хартуме и выпустившего эту пленку в свет, она была снята в июне с негласного разрешения Карлоса. Интервью автора с Ричардом Батчером 25.3.97.

Подробности похищения Карлоса изложены в его собственном рукописном прошении, отправленном в Страсбург в Европейскую комиссию по правам человека и зарегистрированном за № 28780/95 26.9.95. Решение комиссии датировано 24.6.96. Кроме этого, они фигурируют в прошении адвоката Мурада Уседика, посланном им в апелляционный суд Парижа.

Интервью автора с Шарлем Паскуа 7.3.97.

В выданном 6.6.94 ордере на арест Карлоса говорилось, что он обвиняется "в соучастии в умышленных разрушениях, повлекших за собой смерть одного человека… в убийствах и нанесении ран” во время взрыва на улице Марбёф.

Протокол комиссара судебной полиции Алена Пусселя, заполненный в 10.15 утра 15.8.94.

Там же.

Письмо Карлоса судье Иву Корнелу, председателю суда присяжных, датированное 23.9.97. Шизофренический автор подписал его дважды — сначала “Карлос”, а ниже неразборчиво "Рамирес Санчес”.

Протокол комиссара судебной полиции Эрика Бельмена-Конте, подписанный в 13.30 15.8.94.

Интервью автора с Ивом Бонне 22.10.96.

Пресс-конференция президента Хасана Омара аль-Башира в Триполи 1.9.94.

Интервью автора с Паскуа 7.3.97.

Согласно утверждению представителя Народного фронта, приведенному агентством “Рейтер” 17.8.94.

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nacion” 16.8.94.

Там же. Рамирес Навас просил представителя газеты не публиковать его заявления: “Даже не говорите, что вы у меня были. Вас здесь не было, потому что я не даю интервью”. Однако газета напечатала его заявление на первой полосе. “Когда мы прощались, он пожал мне руку”, — заключал журналист. — Я улыбнулся и глубоко пожалел о том, что после публикации он вряд ли захочет со мной видеться, потому что он просил меня ни о чем не писать и даже договорился со своим приятелем, чтобы тот проследил за этим”.

Показания Эльбы Марии Санчес венесуэльским следователям 18.7.96, данные ею в присутствии офицеров уголовной полиции Юга Соме и Клода Легро, о чем сообщается в их отчете о посещении Каракаса, датированном 1.8.96.

Показания Владимира Рамиреса Санчеса венесуэльским следователям 15.7.96, там же.

Интервью автора с Жаном-Луи Брюгьером 10.9.96.

Интервью автора с Жаком Фурне 13.1.97.

Подробности первой встречи Карлоса с судьей Брюгьером изложены бывшим судебным репортером агентства “Рейтер” Натали Прево, которая присутствовала при его появлении.

Интервью автора с заключенным тюрьмы “Сан”, имя которого не может быть названо в связи с существующими правилами. 6.12.96.

В соответствии с утверждением бывшего начальника железнодорожных путей Франции Люка Ле Фло-Пригана, который провел в “Сан” полгода по подозрению в коррупции, “трудно представить себе что-нибудь более разрушительное для человеческой личности и достоинства, чем тюрьма. Каждую ночь я не мог заснуть от шума, но страшнее всего был вой заключенных, особенно новеньких, которых насиловали их сокамерники, а мы даже не могли воспрепятствовать этому”. Интервью с ним опубликовано в “Le Nouvel Observateur” 23.1.97.

Процитировано в “Le Monde” 5.4.97.

Интервью автора с Бобом Денаром 30.9.96.

Интервью автора с Ивом Тигуле 20.11.96.

Интервью автора с охранником тюрьмы “Сан”, имя которого не может быть названо в соответствии с тюремными правилами, 27.11.96.

Интервью автора с Жаком Верже 17.8.94.

Заявление опубликовано в “InfoMatin” 30.8.94.

Там же.

Интервью автора с Карлосом, осуществленное через третьи лица 17.6.97.

Жак Верже. Общение с врагом: беседы с Жаном-Луи Ремилье. Париж, 1994.

Ответ Карлоса на статью в “Le Point” (2.11.96) не был опубликован и предоставлен автору его адвокатами.

Согласно отчету комиссара Каприоли из ДСТ, датированному 5.9.91: “Ее арест воспрепятствовал осуществлению еще одного взрыва во Франции”.

Интервью автора с Антонио Веччионе — секретарем шефа итальянской полиции 8.1.97.

Постановление об аресте обвинительного отделения апелляционного суда Парижа, 30.9.96.

Интервью с Магдалиной Копп опубликовано в “Stern” 11.12.97.

Этот эпизод описан в конфиденциальном рапорте начальника тюрьмы “Сан” Ива Титуле судье Брюгьеру, который датирован 13.11.94 и опубликован в “Le Point” 21.1.95. Адвокат заявила, что она только делала вид, что садится на колени к Карлосу, чтобы выразить свой протест против отсутствия стульев.

Интервью автора с Изабель Кутан-Пейре 13.10.97.

“Я абсолютно не верю в то, что кем-то было принято окончательное решение об уничтожении евреев, — заявил Жену одному из интервьюеров. — Их отправили на работы, но никто не собирался систематически убивать их. Возможно, что, когда у них падала производительность, их конец просто ускоряли. Это вполне возможно”. Запись интервью с Франсуа Жену Пьера Пэна, которое было взято для написания его биографии “Экстремист: Франсуа Жену — от Гитлера к Карлосу”. Париж, 1996.

По словам Жену, он доставил послание от Хаддада в штаб-квартиру “Люфтганза” в Кёльне. Компания выполнила указания Хаддада вплоть до последней буквы, и представитель “Люфтганзы”, встретившись с посланцами Хаддада в Ливане, передал им выкуп в обмен на “Боинг-747”, который был угнан из Нью-Дели вместе со 188 пассажирами на борту. Запись интервью с Франсуа Жену, там же.

Интервью с Франсуа Жену, опубликованное в “La Tribune de Geneve” 18.8.94.

Автор выражает глубокую благодарность Пьеру Пэну, получившему письма Карлоса от Франсуа Жену, за то, что он позволил ссылаться на них. Письма Карлоса написаны от руки по-английски.

Пэн, там же.

Интервью с Рамиресом Навасом опубликовано в “La Nacion” 16.8.94. Имя журналистки — София Имиер.

Интервью с Луисом Санчесом опубликовано в “El Pais” 23.8.94. Шестидесятидвухлетний Санчес, говоря о своем кузене Карлосе в прошедшем времени, словно сетуя на его арест, рассказывал следующее: “Я никогда не замечал в нем преступных намерений. Напротив. Он всегда с горечью говорил о нищете и социальной несправедливости. Он любил птиц и цветы и всегда был учтив с женщинами”.

Интервью автора с Жаном Полем Леви 24.7.97.

Интервью автора с Денаром 30.9.96.

Письмо адвоката Карлоса Фредерика Парьена, посланное 2.12.96 в венесуэльское консульство в Париже.

Интервью автора с Леви 21.10.96.

Постановление парижского апелляционного суда от 10.6.96.

Там же.

Автор беседовал с присяжным X в январе и феврале 1998 года, кроме того, в январе 1998 года им были переданы автору подробные письменные показания.

Интервью автора с Жилем Ду 18.12.97.

Письмо Карлоса судье Иву Корнелу, председателю парижского суда присяжных, датированное 23.9.97.

Как было указано Жаном Полем Леви во время интервью автору 21.10.96.

В соответствии с утверждением Иштвана Николица, отвечавшего за гражданскую секретную службу, “передача подобных документов иностранным державам не принята в международной практике и не подкреплена двусторонним соглашением о правовом сотрудничестве”. Процитировано новостным агентством MTI 27.6.97.

Письмо Карлоса в “Le Nouvel Observateur” 5.6.97.

Клод Зильберэан и Жан Гиснель. В сердце секретной службы: 1500 дней во главе ДГСЕ (1989–1993). Париж, 1995.

Конференция по вопросам терроризма "Европейские горизонты-2000: новые угрозы, новые формы терроризма”, организованная Международной группой по изучению безопасности и Парижским институтом криминологии, Брюссель, 28.11.96.

Интервью автора с одним из адвокатов Карлоса, который просил не называть его имени.

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Батан аль Араби” 14.12.79.