Густой туман быстро поглотил отъезжающий фиакр. В темноте еще какое-то время мигала рубиновая точка заднего фонаря, наконец и она бесследно исчезла. Смолк удаляющийся стух копыт по выбоинам мостовой, и воцарилась тишина.

Джека Грэнмора охватило непривычное чувство одиночества. Поежившись, он инстинктивным жестом плотнее запахнул на груди пальто, но это мало помогло — пронизывающая сырость забиралась и под одежду, хватая скользкими щупальцами озябшую кожу.

Стоявшая особняком вилла была погружена во тьму. Спотыкаясь на неровных плитах тротуара, Джек двигался к дому медленно, почти на ощупь. Путь ему преградили матово отсвечивающие в темноте влажные прутья чугунной решетки.

«Где-то тут должен быть звонок», — подумал Джек, добравшись до калитки, однако все попытки нащупать его оказались тщетными.

Отказавшись от бесплодных поисков, молодой человек вытащил из кармана коробок спичек. Опять неудача: спички, видимо, здорово отсырели. Лишь после пятой попытки вспыхнул огонек. В его дрожащем слабом свете Джек увидел ручку звонка. И то, что калитка оказалась открытой.

Подняв с земли тяжелый чемодан, Грэнмор шагнул в распахнутую настежь калитку. Захрустел гравий дорожки. Скоро дорожка кончилась, и Джек почувствовал под ногами бетонные ступеньки террасы.

На сей раз отыскать звонок оказалось легко. Он был там, где и должен находиться в каждом порядочном английском доме, и молодой человек поспешил нажать на кнопку, испытывая чувство облегчения, удивившее его самого. Блуждание в потемках, похоже, начинало действовать ему на нервы.

А, главное, эта проклятая густая вязь тумана! Эта промозглая, пронизывающая сырость! Трудно поверить, что всего два дня назад он жарился на залитом солнцем пляже Флориды. И до сих пор жарился бы, вместо того, чтобы вот теперь впитывать, подобно губке, этот дьявольский туман Старой Родины, если бы не письмо дядюшки Вильяма.

Профессор-археолог Вильям Б. Хоуп не привык бросать слов на ветер. И если он написал такое письмо…

А он написал такое письмо, что Джек тут же бросил все и кинулся на ближайший пароход, хотя до конца отпуска было далеко, и он мог бы еще отдыхать и нежиться в ласковом солнце Флориды.

Резкий звонок взорвал ночную тишину, и звук его увяз в мрачных глубинах темного дома.

Джек терпеливо ждал, с трудом удерживая себя от того, чтобы не звонить еще раз — нельзя же, в конце концов, среди ночи поднимать на ноги весь дом. Тем временем ожидание затягивалось. Сколько можно ждать! Почему не открывают? Придется еще раз позвонить.

Нацеленный на кнопку звонка палец замер на полпути. Шорох, раздавшийся за спиной, заставил Джека вздрогнуть. Он резко обернулся. В ночной тишине явственно слышались шаги. Кто-то шел по траве газона.

Джек напрасно напрягал зрение, пытаясь пронзить взглядом ночную тьму. Вроде вон там, в двух ярдах, какое-то более густое, по сравнению с окружающей мглой, черное пятно.

— Кто там? — негромко спросил он.

Вопрос повис в пустоте, звук голоса впитал туман. Джек пожал плечами. Наверное, кошка вышла на ночную прогулку, только и всего. Он опять протянул руку к звонку, но тут шорох повторился. Нет, на кошку это никак не похоже. Явственно слышался звук шагов босых ног крадущегося по траве человека.

Джеку стало не по себе. Что тут, черт возьми, происходит? Он опять вынул коробок спичек из кармана пальто, однако, шарканье по траве прекратилось прежде чем ему удалось зажечь спичку.

Осторожно заслоняя рукой дрожащий слабый огонек спички, Джек вытянул руку в ту сторону, откуда доносились тревожные звуки. Никого, пустой газон, покрытый опавшими листьями.

— Кошка! — пробормотал Джек, нажимая опять на кнопку звонка. — Это всего лишь кошка! — попытался он убедить сам себя, хотя и чувствовал, как неубедительно такое объяснение.

Но тут молодой человек явственно услышал другой звук: под чьими-то шагами захрустел гравий на дорожке. Грэнмор с тоской подумал о своем пистолете, который в данный момент лежал на самом дне его большого, битком набитого чемодана. Нет, сейчас его ни за что не достать. А гравий все хрустел, и, судя по звуку, шаги приближались.

Джек сжал правую руку в кулак. В конце концов хороший удар правой тоже чего-то стоит! Сердце билось тревожно.

Черт возьми, почему они не открывают? Грэнмор снова и снова нажимал на кнопку звонка. Может, в доме никого нет? Может, за то время, что он был за океаном, все обитатели этого дома уехали? А, может… — Грэнмор вздрогнул от страшной догадки. — Если то, о чем писал дядя, правда, то за эти два дня в доме могло разное случиться…

Джек Грэнмор был не робкого десятка, однако, когда он поднес зажженную спичку к зажатой в зубах совсем размокшей сигаре, то с неудовольствием отметил, как дрожала рука.

— Не хватает еще мне впасть в истерию! — пробормотал он со злостью. — А все из-за дядюшкиного письма.

Презрев правила хорошего тона, молодой человек на сей раз долго не отрывал палец от кнопки звонка. В конце концов он должен знать, есть ли кто в доме!

От непрерывного звона у него зачесались барабанные перепонки.

«Тут и мертвый бы проснулся!» — подумал Джек и поймал себя на мысли, что это банальное выражение в свете дядиного письма приобретало особый зловещий смысл. Он сплюнул горькую от никотина слюну.

В тот же момент черные окна дома осветились от вспыхнувшего электрического света, причем все сразу. Одновременно с этим матовый шар над входной дверью наполнился ослепительным светом и рассеял мрак на террасе. Стало светло, как днем.

Джек перевел дыхание. Наконец-то! Все его дурные подозрения рассеялись, как вот эта ночная тьма. Обитатели дома просто крепко спали, только и всего.

Не удержавшись, Грэнмор все-таки бросил через плечо быстрый взгляд на газон. Разумеется, никого.

За дверью послышались тяжелые шаги. Щелкнула задвижка, заскрежетал поворачиваемый в замке ключ, забренчала железная цепочка. Дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Кто там? — В женском голосе слышался нескрываемый страх.

Джек рассмеялся.

— Да у вас тут настоящая крепость! Это я, Грэнмор.

Вопреки ожиданиям, его слова не произвели должного впечатления.

— Что за Грэнмор? — допытывался незнакомый Джеку голос. Это вывело молодого человека из себя, он с трудом удержался от резкости.

— Я — Джек Грэнмор! Племянник профессора! Что тут происходит?

— Извините. Минутку.

Однако, вместо того, чтобы распахнуть дверь, ее захлопнули у него перед носом. Затихающий звук шагов свидетельствовал о том, что негостеприимная особа удалилась.

В ярости Джек смял во рту размокшую сигару. С ума они тут все посходили, не иначе! Однако всплывшие в памяти некоторые фрагменты из письма дяди немного притушили его ярость. Что ж, их можно понять…

За дверью опять послышались шаги и приглушенный разговор. Похоже, там совещались. Но вот дверь снова приоткрылась на длину цепочки.

— Джек?

— Кэй!

Грэнмор обрадовался, услышав голос кузины.

— Ради Бога, открой же наконец дверь! Еще немного, и под этим проклятым дождем я растаю у вашей двери, как сахарный барашек.

С тягучим звоном упала массивная дверная цепочка, и гостя наконец впустили в огромный холл, залитый потоком яркого света.

— А я уж совсем отчаялся проникнуть в эту желанную обитель! — Джек, смеясь, пожимал руку кузины.

На бледном лице девушки не появилась ответная улыбка.

— Видишь ли… — попыталась было что-то объяснять кузина, но голос ее прервался.

Джек с удивлением посмотрел на нее. Это бледное лицо, этот дрожащий голос так не вязались с обликом Кэй, которая всегда была воплощением энергии. Только теперь он заметил, как осунулось лицо девушки, какой почти прозрачной стала кожа, какие глубокие тени залегли под печальными глазами.

— Что тут у вас стряслось? — с тревогой спросил он. — Дядя вызвал меня…

— Отец тебя вызвал? — ответила она вопросом на вопрос.

— Да, причем таким письмом, что я, ни минуты не медля, сразу же кинулся на пароход, и вот я здесь. Пришлось прервать отпуск.

Девушка подавила тяжелый вздох.

— Это… это хорошо, что ты приехал.

— Так скажи мне, Кэй, что же тут у вас происходит?

Губы девушки дрогнули. Сделав над собой усилие, она попыталась что-то сказать, но, поняв безуспешность попытки, лишь махнула рукой.

— Это… это не так-то легко сделать.

Джек даже вздрогнул, пораженный глухой безнадежностью, прозвучавшей в ее голосе.

— Ну, что ты, Кэй! Наверняка все не так плохо! — Он ласково взял девушку за руку. — Ну же, расскажи мне все!

Девушка смотрела перед собой невидящим взглядом. Скорее всего, она ни слова не услышала из сказанного им.

— Будет лучше, если ты сначала поговоришь с отцом, — наконец отозвалась она все тем же глухим голосом. — Папа не хочет, чтобы… — она опять не докончила фразы. — Пойдем.

Джек кивнул на висящие в холле на стене часы:

— Дядя еще не спит? Насколько я помню, прежде он ложился рано.

Кэй с силой сжала пальцы рук.

— Прежде… — Голос девушки, невзирая на отчаянные попытки сохранить самообладание, предательски дрогнул. — Прежде… — Она тряхнула головой, словно отгоняя навязчивые мысли. — Да что там… — и добавила уже твердым голосом: — А теперь отец совсем перестал спать.

С лестницы послышался радостный возглас:

— О, да это наш мистер Джек!

К ним торопливо семенила старушка в твердо накрахмаленном белоснежном чепце. Ее сморщенное личико сияло радостью.

Джек сердечно пожал маленькую сухую ручку, выговаривая притворно сердитым тоном:

— Вот уж никогда не ожидал от вас, Сьюзен, что вы столько времени заставите меня торчать перед запертой дверью.

Старая служанка оправдывалась, с возмущением отвергая возводимую на нее напраслину:

— Я?! Да чтобы я… Это все Кэт. Но каким образом вы, мистер Джек, оказались перед входной дверью?

Прервав себя не полуслове, старая женщина вдруг замолчала, насупилась, а потом дотронулась до локтя Кэй:

— Барышня, как же так? Ведь я собственными руками… — остальное она досказала Кэй шепотом, так что Джек не расслышал.

— Ах, правда! — Кэй с удивлением взглянула на Джека. В ее глазах мелькнула настороженность. — Как ты вошел? Ведь калитка была заперта.

Джек пожал плечами.

— Очень просто. Калитка оказалась открытой. Признаться, это меня удивило.

— Калитка оказалась открытой, — как эхо повторила Кэй. По ее лицу скользнула тень.

Сьюзен в ужасе всплеснула руками:

— Как же так! Да хранит нас святой Патрик! Ведь я же сама…

— Хватит! — Кэй с силой сжала плечо старушки. — Стоны тут не помогут. Скажите Джону, чтобы запер как следует. И заодно пусть осмотрит двор.

— Ты думаешь, калитку открыл кто-то посторонний? — спросил Джек.

— Я уже просила тебя — сначала поговори с отцом, — нетерпеливо повторила Кэй и, чтобы избежать расспросов, направилась к лестнице.

Джек молча последовал за ней. Гнетущая атмосфера этого дома начала и ему действовать на нервы.

Джек Грэнмор не был трусом. До сих пор ничто в жизни не заставило его испытывать страх, но сейчас ему было явно не по себе.

С самой первой минуты приезда он всем своим существом ощутил как бы нависшую в воздухе опасность. Что-то странное, зловещее наполняло все вокруг. И бедная маленькая Кэй, ее изможденный вид и оборванные, недоконченные фразы.

Что тут происходит? Чего они все так боятся?

Страх, Джек это понял сразу, подавлял чувства двух женщин, встретивших его. Неужели и Роберт поддался страху? Вряд ли — уж очень трудно было представить охваченным страхом этого крепкого, спортивного парня.

Подойдя к блестящей полированной двери, Кэй громко постучала.

— Кто? Кто там?

Вот опять уже знакомые тревожные нотки в прерывающемся голосе.

— Это я, Кэй, и… — но девушке не дали докончить.

— Войди, Кэй.

Профессор Хоуп быстро отдернул руку от наполовину выдвинутого ящика письменного стола. Выцветшие голубые глаза с тревожным недоумением уставились на молодого человека, вошедшего следом за дочерью.

— А, это ты, Джек.

Во взгляде дяди Вильяма выразилось нескрываемое удивление, когда в вошедшем он узнал племянника.

Профессор тяжело поднялся и поспешил задвинуть ящик стола. Джек однако успел заметить характерные контуры черного пистолета и с трудом удержался, чтобы не присвистнуть от удивления. Еще бы! Профессор Университета Его Величества с пистолетом в руке. Час от часу не легче!

Сделав вид, что ничего не заметил, Джек Грэнмор постарался как можно спокойнее приветствовать сэра Вильяма.

— Ты здорово похудел, дядюшка, — заметил он, крепко пожимая руку почтенного джентльмена. — Да и Кэй тоже. Какие-нибудь неприятности? Кэй не пожелала мне ничего объяснить.

— Да, — ответил профессор чуть слышно. — Да, неприятности. И мы с ней очень похудели. — Профессор прикусил бескровную губу пожелтевшими от никотина зубами. — Садись! — кивнул он на мягкое кресло.

Джек с удовольствием опустился в удобное глубокое кресло. Наконец-то можно вытянуть ноги. Оказывается, он здорово устал. Сказывались-таки эти несколько дней непрерывной дороги.

Профессор пододвинул к гостю изящный резной ларец.

— Закуришь?

— С удовольствием, — Джек не заставил себя долго упрашивать. — Честно говоря, последнюю свою сигару я не столько выкурил, сколько изжевал.

Пока Грэнмор зажигал сигару, в комнате никто не проронил ни слова. Джек окружил себя облаком ароматного дыма (умеет дядюшка выбирать сигары!) и почувствовал себя почти счастливым. Вот так бы сидеть неподвижно, не думая ни о каких неприятностях…

Тишину нарушил профессор.

— Хорошо, что ты приехал, Джек, — кашлянув, сказал он. — Не иначе, как само Провидение привело тебя сюда. Хотя… — он замолчал и вперил взгляд в украшенный сложным орнаментом кинжал, лежащий перед ним на столе. Справившись с собой, профессор, помолчав, докончил: — Хотя, кто знает, не станет ли и для тебя роковым приезд в этот дом.

Джек вытаращил глаза. Он отказывался что-либо понимать.

— Роковым? Провидение? При чем тут какое-то Провидение? Ведь вы сами меня вызвали!

Профессор вздрогнул. Устремив на племянника тяжелый взгляд, который причинил тому чуть ли не физическую боль, он словно старался проникнуть в самую душу молодого человека.

Подойдя к Грэнмору, профессор Хоуп крепко схватил его за плечо своими сильными костлявыми пальцами.

— Я тебя вызвал? — глухим голосом спросил он. — Я? Каким образом?

Джек совсем потерялся.

— Ничего не понимаю! Ведь вот же письмо, в котором ты сам просил меня приехать. Вот оно, со мной!

Он полез в карман и вытащил портмоне.

— Разве не вы писали вот это письмо?

Узкие губы старого джентльмена превратились в одну сплошную линию.

— Да. — Он отпустил плечо Джека. — Да, я писал тебе письмо и просил приехать, но это было давно. И то письмо я тебе не послал, ибо некоторые обстоятельства… Словом, я раздумал. Нет, я письма тебе не посылал, — с силой повторил старик и устремил испытующий взгляд на бледное лицо дочери.

Кэй пожала плечами и тихо отозвалась:

— Ну, уж я-то его не отправляла.

— Странно, — произнес Джек. — Кто-то же должен был отправить письмо, коль скоро я его получил!

Профессор провел ладонью по лбу.

— Ты говоришь — странно? Что ж… В этом доме уже произошло столько странных вещей…

С трудом переставляя ноги, он прошел по пушистому ковру к письменному столу, держа в руке письмо.

— И не только странных, — докончил он, тяжело опускаясь в свое кресло, спинка которого была украшена тонкой искусной резьбой. Приглядевшись внимательней, Джек различил в ней стилизованные сплетения змеиных колец. Ему опять вспомнились некоторые фрагменты из письма дяди Вильяма. Да и неудивительно: письмо было столь необычным, что каждая его фраза врезалась в память.

Откинувшись на мягкую спинку кресла, Джек спросил, стараясь унять дрожь в голосе:

— Мой приезд уже оказался ненужным?

Казалось, профессор не расслышал вопроса, так как все его внимание сосредоточилось на кинжале. Взяв его в руки, дядя Вильям пристально вглядывался в сложный орнамент, украшавший рукоятку кинжала. Ответ последовал не сразу.

— Было время, когда я так считал.

Профессор провел пальцем по блестящему бронзовому лезвию.

— Но теперь… А ведь пословица утверждает, что молния никогда не ударит подряд два раза в одно и то же место, — закончил он непонятными словами.

Глухой, бесцветный голос, оборванные фразы, непонятные зловещие намеки производили тягостное впечатление.

Джек попытался разрядить гнетущую атмосферу, переведя разговор на другую тему:

— А как поживает Роберт? — спросил он и вздрогнул.

Лица сидящей в углу Кэй Грэнмор видеть не мог, так как она резко опустила голову, но его поразил изданный девушкой звук, очень похожий на сдавленное рыдание.

Лицо профессора застыло и стало удивительно похожим на одну из ацтекских масок, украшавших стены его кабинета. Он поднял руку, хотел провести ею по лбу, но рука бессильно упала.

— В чем дело? Что случилось? Роберт куда-нибудь уехал? — Джек переводил вопросительный взгляд с кузины на дядю. Их молчание становилось совсем невыносимым.

Профессор таким резким движением положил на стол кинжал, что комнату наполнил вибрирующий звук металла.

— Роберт… Роберт умер.

Глухой, прерывающийся голос профессора доносился как будто из-под земли.

Потрясенный, Джек вскочил с кресла и уставился на дядю расширенными от ужаса глазами:

— Что?! Что случилось с Робертом? Да нет, я наверняка ослышался, этого быть не может!

— Роберт умер, — угасшим голосом повторил профессор.

Джек бессильно опустился в кресло. Казалось, голова не выдержит внезапно пронзившей ее боли. Два страшных слова оглушили, как прямой удар в челюсть. Обильный пот выступил на лице, но не было сил поднять руку, чтобы вытереть медленно стекающие капли.

Оглушенный, словно окаменевший Грэнмор молча смотрел на профессора, лицо которого все еще напоминало безжизненную маску. С трудом ворочая языком, он спросил:

— Но как же… Но когда ты мне писал… — Нет, сейчас Джек не мог точно выразить то, что хотел сказать.

Дядя, однако, понял его. Переведя взгляд на окно, к которому прильнула непроницаемая ночная тьма, он произнес:

— Да. Тогда, когда я писал письмо, Роберт был еще жив. И долгое время после того… Всего две недели, как он умер.

Джек закрыл глаза, стараясь сдержать жгучие слезы. Роберта он любил, как родного брата.

— Умер…

С этой мыслью было невозможно примириться. Роберт, как наяву, встал перед глазами — великолепно сложенный, полный сил юноша. Когда они виделись последний раз, он готовился к чемпионату страны по боксу и у него были все шансы занять одно из призовых мест. И вот теперь…

Огромным усилием воли Грэнмор призвал себя к порядку.

— Какое несчастье… — Он облизал языком внезапно пересохшие губы. — А как?.. Трагическая случайность?

Кэй медленно опустила руки, закрывавшие ее лицо. Рыдания рвались из глубины души, мешали излиться словам.

— Да, он умер внезапно… Сердце…

Профессор поднял стоящий на столе стакан с какой-то темной жидкостью и стал с усилием пить ее мелкими глотками, как будто каждый из них причинял ему боль.

— Сердечный приступ, — глухо повторил он. И опять уставился в непроницаемую темноту за окном. — Точно такой же сердечный приступ, от которого месяц назад умер мой камердинер Джонсон.

Кэй бросилась к отцу.

— Папа, успокойся, ну что ты! — Она наклонилась к отцу, прижав лицо к его морщинистой щеке. — Ведь доктор Якоби считает что Джонсон скончался от инсульта.

Такая сила, такая убежденность звучала в ее голосе, что Джек понял — девушка во что бы то ни стало хочет заставить отца поверить ей. Он обязательно должен поверить! Она убеждала, приказывала, умоляла…

Отставив стакан, профессор опять поднял со стола кинжал.

— Ты права, девочка, — медленно произнес он. — Доктор Якоби действительно так считает. Интересно… — дядя Вильям глубоко перевел дыхание. — Интересно, какой диагноз он поставит в следующий раз? От чего умрет следующая жертва, когда придет ее черед?

Ночь, как резина, тянулась и тянулась. Джеку казалось, что конца ей не будет. Страшная весть засела в сознании мучительной, саднящей занозой.

Что означали непонятные слова дяди? Неужели есть какие-то основания полагать, что Роберт погиб насильственной смертью?

В мучительных раздумьях Грэнмор ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь заснуть. Сон не приходил.

Когда утром молодой человек вышел из своей комнаты, во всем теле чувствовалась гораздо большая усталость, чем вчера, а ведь тогда он был измучен нелегкой дорогой в несколько тысяч миль.

За столом он застал лишь Кэй, кресло дяди оставалось пустым. В ответ на вопросительный взгляд Джека девушка ответила грустной улыбкой:

— Отец просил извиниться перед тобой, но он… — она на секунду запнулась и докончила, — но он работает. Последнее время он стал очень много работать, — тихо добавила она.

Джек ответил ей ободряющей улыбкой. До правил ли хорошего тона сейчас, когда в доме такая трагедия? Какие могут быть церемонии? Тем более, что здесь он, Грэнмор, с полным основанием может считать себя не гостем, а полноправным членом семьи.

Когда Джек при дневном свете увидел лицо кузины, у него болезненно сжалось сердце. Как она изменилась! Теперь это была лишь тень прежней Кэй. Пережитое горе изменило до неузнаваемости прежде веселую, жизнерадостную девушку. Ничего удивительного, ведь она так любила своего брата!

Пытаясь отвлечь девушку от грустных мыслей, Джек попробовал завести разговор на посторонние темы, но у него ничего не получилось. Хотя Кэй всеми силами старалась сделать вид, что внимательно слушает гостя, тот понял, как далеки ее мысли от того, о чем говорили за столом. То и дело вежливая улыбка замирала на бледных губах, а взгляд устремлялся в пространство.

Разговор не клеился. Впрочем, и сам Джек с трудом заставлял себя болтать притворно беззаботным тоном на нейтральные темы.

Кэй закончила пить чай и отрешенно поставила на стол пустую чашку.

— Когда я смогу поговорить с дядей? — спросил ее Джек.

— Что? — девушка непонимающе смотрела на него. — Ах, да. — Она провела рукой по лбу. — Папа… папа просил, чтобы ты зашел к нему во второй половине дня.

Джек бросил взгляд на часы. Во второй половине дня? Столько ждать? Над домом нависла какая-то жуткая тайна, а ему приходится столько времени оставаться в неведении.

— Кэй, — осторожно начал он, — дорогая, я очень прошу извинить меня, но… — молодой человек запнулся в поисках подходящего слова.

— За что ты передо мной извиняешься? — подняла голову девушка.

— Видишь ли… Я понимаю, что тебе тяжело говорить об этом, но все-таки прошу… Мне надо знать, на что дядя намекал… Какие у него подозрения…

Девушка вздрогнула. Инстинктивно сжались пальцы руки, до того безвольно лежащей на столе.

— Ты… — голос ее дрогнул, — ты имеешь в виду то, что он говорил о смерти Роберта?

— Да.

Джек отвел взгляд. Невыносимо было глядеть на бледное личико, искаженное мучительной болью.

— Видишь ли… Я не могу говорить наверняка, он мне никогда прямо об этом не сказал, но… — Глаза девушки заблестели от сдерживаемых слез. Каждое слово давалось ей с трудом.

Джек попытался помочь кузине:

— Расскажи мне, как это произошло.

— Это… это случилось двадцатого июля. В то утро Роберт долго не выходил из своей комнаты. И не отвечал на стук в дверь. Отец… Отец сразу же встревожился. Знаешь, он как будто чувствовал — случилось какое-то несчастье. И велел вызвать слесаря. А я как раз проходила мимо, спешила на корт. Отец остановил меня, и мы вместе вошли в комнату Роберта, когда слесарь взломал дверь. И когда мы вошли… — не выдержав, девушка зарыдала.

Джек успокаивающе гладил ее по голове, говорил ласковые слова и вновь задал вопрос, чтобы ей легче было рассказывать:

— И что вы увидели в комнате Роберта?

— Робби, бедный Робби! Он сидел за своим столом… И знаешь, нам казалось, что он просто заснул. Но он уже… Он умер уже давно, весь окоченел…

— И дверь пришлось взламывать? Она была заперта?

— Да. На ключ. Изнутри.

— А окно?

— Окно? — Она опять провела рукой по лбу, стараясь собрать мысли. — Окно? Во все окна нашего дома папа велел за месяц до этого вставить стальные решетки. Во все окна!

— Но тогда, как же?.. — не выдержал Джек. — Я не понимаю. Если дверь заперта, а на окнах решетки…

— Я тоже не понимаю. И не знаю, как это объясняет отец. Может, он думает, что это яд… Хотя нет никаких следов.

— Значит…

— Да, сделали вскрытие. — Девушка поняла его с полуслова. — Отец сам настоял. Боже! — рыдания опять не дали ей договорить. — Боже, как это было ужасно!

Джек ласково обнял вздрагивающие от спазмов хрупкие плечи девушки.

— Успокойся, малыш, успокойся, бедняжка! Я понимаю, мне и самому тяжело, каково же пришлось тебе! Ну же, успокойся, возьми себя в руки, ведь слезами делу не поможешь.

Кэй спрятала мокрое от слез лицо на груди Грэнмора и сжалась в комок, как птенец в поисках безопасного места.

— Ты такой добрый, Джек… Ты всегда был ко мне так добр… И такой сильный! Если бы ты знал, как мне тяжело! И не у кого искать защиты…

Понемногу плечи девушки перестали вздрагивать, рыдания стихли, но Джек еще долго не выпускал ее из своих объятий.

— Ну вот, малыш, — сказал он, потихоньку наконец отстраняя ее и ласково усаживая в кресло, — ты и успокоилась, правда? И будешь держаться молодцом, как всегда, правда?

— Правда, — тихо ответила Кэй и даже попыталась улыбнуться в ответ на его заботливую улыбку.

Джек решил все же до конца выяснить гнетущие его подозрения.

— Дорогая Кэй, а ты не скажешь, почему все-таки дядя, — спросил он, помолчав, — почему дядя тем не менее… — Он с трудом подбирал слова. — Ты не знаешь, почему дядя что-то заподозрил?

— Не знаю. Папа после… после этого несчастья стал какой-то странный. Хотя уже и до этого… Впрочем, все мы стали странными после того, что случилось. Знаешь, временами просто сил нет… Извини, — и девушка бросилась к двери, не сдержав себя.

— Пожалуй, бедняжке и в самом деле надо как следует выплакаться, станет легче, — пробормотал Джек, провожая ее сочувственным взглядом. — Бедная маленькая сестричка, сколько же ей пришлось пережить!

Часы, оставшиеся до встречи с профессором, он провел в одиночестве, усевшись в глубокое кресло и куря сигару за сигарой. В голове хаотично клубились мысли, которые ему никак не удавалось привести в порядок. Впрочем, трудно прийти к какому бы то ни было логическому построению, располагая столь беспорядочными сведениями. Почему дядюшка усматривает какую-то тайну в смерти Роберта, хотя все обстоятельства несчастья свидетельствуют о том, что она могла быть только естественной и никакой другой?

И какие у него основания опасаться и в будущем какого-то несчастья?

Профессор говорил медленно, тщательно обдумывая каждое слово.

— Это началось около двух месяцев тому назад. Хотя, если быть точным, — он помолчал, разглядывая дым от своей сигары, — если быть точным, началось намного раньше, но два месяца назад у меня появился конкретный факт, а не просто расплывчатые, неясные подозрения. Дело в том, что два месяца назад в моем доме произошла кража со взломом.

Джек перебил дядю:

— Не вижу связи…

Профессор остановил его взмахом руки:

— Дослушай. В этой истории все связано. Это не была обычная кража со взломом. Злоумышленники проникли в дом через дверь, выходящую на террасу. Ты знаешь, она ведет в столовую. И знаешь, что в незапертом буфете там хранится большой ценности фамильное столовое серебро. Я уже не говорю о коллекции фарфора. Представь себе, взломщики ничего не тронули, ничего не пропало.

— Значит, это не была кража, только взлом?

Некоторое время, не отвечая, профессор сосредоточенно рассматривал одну из отвратительных масок, висящих на стене его кабинета. Он ответил не сразу, причем в его голосе чувствовалась некоторая неуверенность:

— Нет, кража все-таки была.

— Украли что-нибудь ценное?

— Да.

Не очень уверенный ответ опять последовал после едва заметного колебания.

Джек встал с кресла и подошел к дяде.

— Ну вот, значит, понятна причина взлома. Преступники не тронули серебро и фарфор, так как их привлекла более ценная добыча.

С неожиданной живостью профессор возразил:

— Ну нет, не так-то все просто. Дело в том, что ценность украденного ими весьма относительна. Чтобы его перепродать, вору пришлось бы обойти десятки тысяч людей. Обычный перекупщик краденого просто-напросто высмеял бы его. Разве что… — он замолчал и глубоко задумался, казалось, совсем забыв о присутствии племянника.

— Разве что?.. — повторил тот, желая вернуть дядю к предмету разговора.

Профессор потер подбородок костяшками пальцев.

— Да нет, ничего. Глупости. Вот именно, глупости, — повторил он, пожав плечами. — Громадное большинство представителей рода человеческого даже не сочло бы за труд нагнуться, чтобы поднять с земли этот предмет, если бы он случайно оказался у них под ногами.

— Да что за предмет? — прямо спросил Джек, выведенный из терпения намеками и недомолвками.

— Пожалуй, я покажу тебе его.

Профессор Хоуп тяжело поднялся, подошел к плотному плюшевому занавесу, закрывавшему одну из стен кабинета, и отдернул его. За ним оказалась массивная бронированная дверь.

С нескрываемым изумлением уставился Джек на эту дверь. В банке, в музее она была бы на месте, но тут? Это что-то новенькое. Ему не раз приходилось бывать до того в кабинете дяди, и он готов был поклясться, что ничего похожего здесь раньше не было.

Какими-то странно изогнутыми ключами профессор один за другим отпер три замка. Когда, наконец, щелкнул последний, массивная плита двери со скрежетом повернулась. За ней простирался черный провал помещения, лишенного даже намека на самый слабый луч света.

Глухо щелкнул выключатель. Матовый шар под потолком залил комнату ослепительным потоком света.

Ошеломленный, Джек инстинктивно попятился — скрывавшийся дотоле во мраке чей-то гигантский оскаленный лик, какой разве что может привидеться в кошмарном сне, уставился на него мертвыми глазами. А вот и еще один, жаждущий крови лик, и еще, и еще… Пустыми глазницами смотрели на незваного гостя ужасные маски, во множестве покрывавшие стены запертой комнаты. Неприятное впечатление усиливали каменные змеи, изваянные с невероятным искусством. Ну просто, как живые…

Джек с трудом взял себя в руки.

— Ах, вот оно что, — попытался произнести он с деланной небрежностью, — это ведь божки индейцев Юкатана?

— Это боги индейцев майя, Джек, — сурово поправил его профессор. — А вот это сама Богиня-Мать, — и он почти торжественным жестом указал на гигантскую статую, стоящую посередине комнаты.

Сделав вид, что не заметил недовольства профессора Хоупа, Джек демонстративно сунул руки в карманы и развязной походкой приблизился к внушительной статуе.

— Это Богиня-Мать? — презрительно скривив губы, спросил он. — Вот уж неподходящее название! Я бы назвал ее скорее уж богиней смерти. Глядите, у нее такое выражение лица, будто она готова сию минуту проглотить человека живьем.

— Гм… очень может быть, — профессор опять потер подбородок и оперся рукой о камень странной формы, стоящий перед статуей Богини-Матери. — Впрочем, изучая ритуалы жрецов индейцев майя, я пришел к выводу, что они считают смерть символом жизни. А вот на этом алтаре, — он постучал пальцем по камню, — вот на этом алтаре сотни лет приносились жертвы Богине-Матери.

— Какого рода жертвы? — поинтересовался молодой человек.

— На него складывались еще бьющиеся сердца, вырванные из груди живых людей. Взгляни, — и профессор указал на бороздку в каменной плите. — Вот здесь стекала кровь жертв.

Не сдержавшись, Джек протяжно присвистнул сквозь зубы.

— Ничего не скажешь, приятная религия, — пробормотал он. И прибавил, разглядывая развешанные по стенам маски: — Знаешь, у меня создается впечатление, что эти каменные маски — дело рук сумасшедшего, охваченного манией убийства. А все эти змеи… Клубки извивающихся змей и ужасные маски — это что, искусство?

— Да, — кратко ответил профессор. — Это искусство. Искусство, не знавшее себе равных. Никогда раньше и никогда после майя не удалось создать ничего, что могло хотя бы приблизиться к их искусству.

Джек потянулся в карман за портсигаром, но не вынул его. Может, в этом необыкновенном, зловещем музее не положено курить? Вон у дядюшки такой торжественный вид, будто он находится в настоящем храме.

— Наверное, нелегко было перевезти в Англию такого колосса? — спросил он, кивнув на статую, чтобы как-то прервать затянувшееся молчание.

— Да, это было нелегко, — подтвердил профессор. — И хотя мы распилили статую на блоки, доставка ее до границы потребовала от нас много сил. И нервов, — прибавил он, после минутной заминки. — Ведь мы везли ее на мулах.

— На мулах? — удивился Грэнмор. — Разве в Мексике нет железных дорог?

Профессор кашлянул в замешательстве, но тем не менее пояснил:

— Железные дороги, разумеется, есть. Однако нам пришлось перевозить статую на мулах. Дело в том, что встретились некоторые трудности.

Джек с пониманием взглянул на дядю:

— Какие-то препятствия со стороны властей?

В комнате послышался звук, напоминающий скрип ржавого железа. Джек не сразу понял, что это смеялся дядюшка.

— Поверь мне, мальчик, власти сделали все, что было в их силах, чтобы не дать нам вывезти из страны священные реликвии майя.

— И тем не менее вам это удалось?

Черты лица профессора странно окаменели.

— Да. Удалось, — кратко подтвердил он, а в голосе прозвучали зловещие нотки.

Удивленный племянник внимательно посмотрел на дядю, но тот, уставившись на статую, казалось, уже не помнил, о чем они только что говорили.

Джек решил вернуться к интересующей его теме:

— Так что же, взломщики похитили что-то из этих… гм… древностей?

Профессор вздрогнул, словно пробуждаясь от глубокого сна.

— Да, — подтвердил он. — И в числе прочего забрали одну из них.

Сморщенный палец профессора ткнулся в висящую на стене длинную, богато инкрустированную трубку.

Джек подошел поближе, чтобы рассмотреть непонятный предмет, похожий на побег бамбука или тростника.

— Что это?

— Трубка для стрельбы отравленными стрелами, своего рода духовое ружье. Когда-то, каких-нибудь двенадцать столетий назад, это оружие носило поэтическое название «летучей смерти».

Подойдя к стеклянной витрине, профессор вынул пинцетом небольшой металлический предмет, завернутый в хлопок или вату. Осторожно развернув, он показал племяннику крохотный медный, позеленевший от времени наконечник стрелы.

— Вот она, «летучая смерть». Смотри, острие отравлено. Малейшей царапины достаточно, чтобы жертва через несколько секунд распрощалась с жизнью. А знаешь, в наши дни тоже нашлось бы несколько умельцев, способных с помощью трубки издалека поразить цель вот этой штукой.

Джек закусил губу.

— Вот оно что! И это не оставляет совсем никаких следов?

— Почти никаких. Лишь маленькую точку, ведь достаточно самого слабого укола.

Только теперь Джек понял, что беспокоило дядю, что вызывало в нем подозрения. Он глубоко задумался.

— Однако, — произнес он после продолжительного молчания, — даже эта штуковина не способна стрелять сквозь закрытые окна и двери.

— Через закрытые окна и двери не способна, — подтвердил профессор. — Но достаточно обнаружить любое отверстие, пусть даже самое маленькое. Вентиляционную отдушину, например.

— В комнате Роберта была такая отдушина?

— Да.

— Но ведь при осмотре, — Джеку не хотелось употреблять слово «вскрытие», — врачи не обнаружили и следа яда в организме погибшего?

Профессор Хоуп выразительно пожал плечами.

— Это ничего не доказывает. Наша наука пока еще не может идентифицировать все яды. А на острие наконечника стрелы мог находиться яд, присутствие которого в организме человека обнаружить не удается.

Теперь Грэнмору стали понятны опасения и подозрения профессора, и он сам почувствовал, как в нем нарастает волнение. А тут еще устрашающая атмосфера зловещего капища, казалось, пронизанного миазмами крови жертв, проливаемой сотни лет. Никуда не скрыться от ужасного лика чудовищной богини и каменных масок, алчущих крови. Страшные змеи, как живые, изготовились к смертельному броску.

Пораженный неожиданной мыслью, Грэнмор обратился к профессору:

— А все вот эти… гм… божества, они что, и до сих пор находят своих идолопоклонников?

Профессор с чрезвычайной осторожностью укладывал на место, на черный бархат смертоносное оружие. Покончив с делом, он отозвался:

— Смысл твоего вопроса понятен. Официально принято считать, что культ Богини-Матери давно угас. Современные потомки майя уже давно исповедуют христианство.

— А неофициально?

— Ну, если неофициально… Нашлось бы несколько тысяч, а, может, и несколько десятков тысяч человек, которые сочли бы меня святотатцем — ведь я похитил их величайшую святыню. В дебрях непроходимых лесов Мексики, в недоступных ущельях Юкатана, по слухам, совершаются удивительные мистерии, очень напоминающие те, свидетелем которых более тысячи лет назад был вот этот камень, — и профессор указал на жертвенный алтарь у ног статуи.

— А могут ли приверженцы культа Богини-Матери решиться на убийство?

Бескровные губы профессора тронула странная улыбка, если подобную гримасу позволительно назвать улыбкой.

— Религия майя считает убийство непременным атрибутом каждого ритуального богослужения.

Грэнмор подошел к дяде и мягко тронул его за локоть:

— Дядюшка, как же так? Ведь мы в Европе…

Профессор обернулся к племяннику и взглянул ему прямо в глаза.

— Мой дорогой, при чем тут Европа! Даже в этом доме найдется человек, который под тонкой оболочкой христианства носит в сердце культ богини древних майя.

Джек остолбенел.

— В этом доме? — повторил он, не веря своим ушам.

— Да. Наш слуга Джон, который, кстати сказать, носит другое, очень трудное для произношения имя, является потомком майя по прямой линии. Он — чистокровный индеец майя. Я привез его сюда из Мексики.

Джек потер ладонью горящий лоб.

— И ты подозреваешь, что он…

— Подозреваю ли? Кого я только не подозреваю! Но Джона меньше других. Ведь сколько у него было удобных случаев расправиться с нами еще до того, как мы вывезли из Мексики священную статую, да и вот все это, — профессор повел рукой вокруг. — У него была тысяча возможностей легко и просто разделаться с нами и при этом не дать нам вывезти реликвии майя. Я просто не нахожу объяснения тому, что он ждал столько лет.

— А как ты считаешь, Джон способен убить человека?

Опять та же странная гримаса, обозначающая улыбку.

— О да, что до этого, у меня нет ни малейшего сомнения. Он способен и на многое другое. И все-таки есть причины, в силу которых я поставил бы Джона на последнее место в списке подозреваемых. Очень веские причины, — подчеркнул профессор.

— А кто в твоем списке стоит на первом месте?

Профессор покачал головой:

— Да нет, нет никакого списка, это я так, ради красного словца, сказал. Ведь доктор Якоби со всей определенностью установил причину смерти — аневризм сердца. Впрочем, не он один.

Джек облегченно вздохнул, когда они с дядей наконец покинули страшный музей.

На залитой солнцем террасе слова дядюшки вдруг утратили жуткую силу. «Нет, наверняка они так сильно подействовали на меня лишь в той комнате, в окружении ужасных масок и каменных змей», — подумал молодой человек.

Растянувшись удобно в шезлонге, он принялся мысленно перебирать вновь разговор с дядей. Сейчас подозрения старика казались ему совсем лишенными основания. Наверняка дядя Вильям, профессор археологии, специалист по истории древних индейских племен Америки, был так потрясен смертью единственного сына, что в его сознании могли зародиться самые невероятные подозрения. В самом деле, ведь на него обрушилось страшное горе. Но зачем же сразу предполагать убийство?

А теперь попробуем рассуждать здраво. Даже если предположить, что подозрения хозяина дома не лишены оснований, что его единственный сын убит выстрелом из «духового ружья» через отдушину в стене, что врачам не удалось обнаружить в организме умершего следов яда лишь в силу несовершенства науки, то куда же подевалась стрела? В комнате ее не обнаружили, а она ведь не такая уж маленькая…

— Ты поговорил с отцом? Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Кэй оперлась подбородком на сплетенные ладони, ее осунувшееся личико оказалось совсем близко. Темные миндалевидные глаза двумя блестящими звездами светили прямо в душу молодого человека.

Когда-то в детстве в одной из книжек Джек увидел портрет древнеегипетской принцессы. Сейчас Кэй поразительно напомнила ему ту принцессу давно минувших времен. Ну, точь-в-точь тот портрет, не хватает только характерного древнеегипетского убора.

— Что же ты не отвечаешь? О чем вы говорили?

Не так-то просто было ответить на ее вопрос. В сущности, дядя не сообщил ему ничего конкретного, и если из всего, что он наговорил, выжать эмоции, что останется? Впрочем, и слова профессора Вильяма, когда молодой человек попытался воспроизвести их сейчас, за столом, уставленным дорогим серебром и сверкающим хрусталем, звучали совсем не так, как тогда, произнесенные в окружении зловещих предметов мрачного культа майя.

Смысл слов дяди Вильяма сводился к одному — его сын мог быть убит. И тут же он сам сказал, что причиной смерти Роберта врачи считают аневризм сердца.

Девушка упорно ждала ответа.

— Ну, как тебе сказать, — неуверенно начал молодой человек, разглаживая пальцами несуществующую складку на скатерти. — Видишь ли, дядя показал мне свою коллекцию трубок для стрельбы отравленными стрелами. Даже малейшая царапина, нанесенная такой стрелой, означает верную смерть.

Джеку хотелось как можно осторожней подготовить девушку к тому, что он собирался ей сказать. Не хотелось причинять боль этому хрупкому существу, касаться незажившей раны.

Кэй не сводила глаз с кузена. Она поняла его с полуслова, не понадобилось ничего объяснять. В голосе девушки прозвучало волнение:

— Но ведь в комнате Роберта окно было закрыто!

— Да, я знаю. Дядя упомянул о вентиляционной отдушине.

— О, правда! Отдушина… А как же стрела? Ведь в комнате брата никакой стрелы не нашли.

Джек наклонился к кузине, кончиками пальцев ласково прикоснулся к ее обнаженному плечу:

— Послушай меня, малыш. Мне очень не хочется причинять тебе боль, но раз ты сама просишь рассказать… Видишь ли, у меня создалось впечатление, что дядя легче переживет свое горе, если будет твердо уверен, что Роберт умер естественной смертью и что он сам, пусть косвенным образом, никак не содействовал смерти сына. Поэтому я хочу спросить тебя…

— Спрашивай, Джек, — чуть слышным дуновением прозвучал ответ.

— Есть ли хоть малейший шанс, что вы могли не заметить стрелы, когда в то роковое утро вошли в комнату Роберта?

Девушка задумалась, опустив ресницы.

— Могли ли мы не заметить стрелы? — тихо, чуть ли не по складам повторила она вопрос. — Что ж, — Джека опять обожгли огнем черные алмазы ее миндалевидных глаз, — мы были так потрясены, что вполне…

А стрела такая маленькая… Она могла закатиться под кресло, диван…

Джек не верил своим ушам. Он был убежден, что Кэй начнет энергично возражать, не допустит даже малейшего подозрения, а тем временем она не отрицает такой возможности.

— Так ты считаешь возможным, что стрелу могли не заметить? Точнее, не обнаружить?

— Увы, я бы не могла поклясться, что нами было сделано все в этом отношении, — жалобно подтвердила девушка.

Джек был ошарашен. Как неожиданно все осложняется! Он надеялся, что в разговоре с кузиной прояснятся все недоумения, а тем временем, наоборот, дело запутывается все более и более. Ага, он собирался спросить девушку еще об одном обстоятельстве.

— Скажи мне, Кэй, в то утро, когда вы нашли Роберта мертвым, ты не заметила у него на теле каких-нибудь царапин, ссадин, ранок?

— Но, Джек, ты, видно, забыл, что Дик занимался боксом и постоянно тренировался.

— Ох, и в самом деле, я как-то не подумал. Значит, на теле его наверняка были царапины и ссадины. Выходит, и тут не найдется довода, чтобы опровергнуть подозрения дяди. Неужели у него действительно были основания…

Губы девушки задрожали.

— Ты можешь в это поверить, Джек? Кто мог поднять руку на Дика? Ведь у него не было врагов, его все любили. Да и можно ли не любить такого человека? И потом, убить его таким жутким способом? Какая-то дурацкая трубка. Да найдется ли в Европе хоть один человек, который умел бы обращаться с нею? Да еще попасть в цель на расстоянии.

— Ну а Джон? Ведь если я не ошибаюсь, он происходит из племени майя?

Девушка резко подняла голову.

— Джон? Он уже столько лет живет в нашем доме. Можно сказать, Дик вырос у него на руках, он его воспитал. И он же его убил?! Нет, это невозможно!

Кэй так крепко сжала переплетенные пальцы рук, что костяшки побелели.

— Нет, нет, это просто невозможно. Неужели тебе это сказал сам папа?

Темные глаза с тревогой уставились на юношу. Тот успокаивающе погладил ее по плечу.

— Нет, успокойся, дорогая, дядя не подозревает Джона. И, признаюсь, это странно. Если на минуту допустить, что в доме совершено преступление и Роберт погиб именно такой смертью, как считает дядя, то подозрение должно в первую очередь пасть на индейца. Во всяком случае, так мне кажется. А дядя уверяет, что какие-то очень веские доводы ставят Джона вне подозрений. Не знаю, какие это могут быть соображения, дядя Вильям мне не сказал, но как-то одно не вяжется с другим.

Ему показалось — словно тень промелькнула по бледному личику Кэй. Взглянув на кузину внимательней, Джек понял, что ошибся — просто ему показалось. Ничего, кроме удовлетворения, это прелестное лицо не выражало. Слова девушки подтвердили его вывод:

— Значит, к счастью, он не подозревает Джона. Как я рада! А он не сказал, кого…

Скрип открываемой двери не дал ей договорить. На верхней площадке лестницы показалась фигура профессора.

— Джек! — позвал он. — Можно тебя на минутку?

Молодой человек вскочил со стула.

— Извини, сестренка, я сейчас вернусь.

— А я тебе не нужна, папа? — спросила Кэй отца.

Профессор отрицательно покачал головой:

— Нет. Просто я хотел показать Джеку еще кое-что из моей коллекции. Ты видела это уже много раз.

— В таком случае я подожду здесь, — согласилась девушка и опять опустилась на стул. В ее взгляде, направленном вслед уходящему кузену, выразилось глубокое беспокойство.

Войдя в кабинет, профессор плотно закрыл за собой дверь.

— Пришлось мне сказать неправду, — начал он. — Этой вещи Кэй у меня еще не видела. К тому же она не из моей коллекции. Вот, гляди, — он подвел Джека к письменному столу. — Видишь, какой подарочек обнаружил я сегодня утром.

На блестящей полированной поверхности стола красного дерева резким диссонансом выделялась обломанная у наконечника стрела. Металл очень старого на вид наконечника был покрыт напоминающим патину налетом.

Джек протянул руку к обломку стрелы, желая получше ее рассмотреть, но профессор быстрым жестом перехватил руку юноши.

— Мне кажется, лучше к этому не прикасаться.

Джек инстинктивно отдернул руку.

— Ты думаешь, она отравлена?

Профессор слегка пожал плечами.

— Не знаю, но не исключено. Ну и как тебе нравится подарочек?

Джек внимательней рассмотрел «подарочек». Наконечник обломанной стрелы показался ему намного больше того, который недавно показывал ему профессор.

— Этот, похоже, не подойдет к той трубке, что висит на стене, — не очень уверенно заметил он. Непонятно, куда гнет дядюшка.

— Правильно, — подтвердил тот с непроницаемым выражением лица. — Перед тобой обычная стрела, какими стреляют из лука. Обычная, только сломанная.

Последнее слово он произнес с таким выражением, что Джек невольно переспросил:

— А что, в том, что она сломана, есть какой-то особый смысл?

Профессор присел на подлокотник кресла. Его пальцы легко постукивали по блестящей поверхности стола, глаза без всякого выражения смотрели куда-то в сторону.

— У мексиканских индейцев сломанная стрела служит предвестником «летучей смерти». Этот старинный обычай до сих пор распространен среди племен майя.

Джек растерянно смотрел на старого профессора.

— Мне очень неприятно, дядя, но, честно говоря, я ничего не понимаю. Уж такой дурак, видно, уродился. Будь добр, объяснись.

— Изволь. Вот это, — профессор кивнул на обломок стрелы, — представляет собой своего рода смертный приговор. За этой стрелой через какое-то время обязательно появляется другая стрела и обрывает жизнь приговоренного. Все очень просто. Неужели непонятно?

Спокойный, будничный тон только усиливал значение страшных слов, которые поразили молодого человека в самое сердце.

— О, — прошептал он сквозь зубы, — теперь я понял. Но неужели ты говоришь серьезно?

— Неужели ты думаешь, что при данных обстоятельствах я еще способен шутить?

Джек опустил голову.

— Прости! Я не хотел обидеть тебя, дядя, просто немного… как бы это поточнее сказать… ошарашен. Значит, ты полагаешь, что это угроза?

— Нет, это не угроза. Это приговор, мой мальчик. Не было еще случая, чтобы сломанная стрела не сдержала своего страшного обещания. Как видишь, теперь пришла моя очередь умереть… от аневризмы сердца. Хотя, как знать… Возможно, на сей раз доктор Якоби установит и другую причину смерти, — добавил он голосом, лишенным всякого выражения.

Грэнмор тяжело рухнул в кресло, пытаясь собрать ускользавшие мысли.

— Кто принес это? — спросил он, подумав.

— Никто.

— Но как такое возможно? Ведь стрела — вот она.

— Я уже имел честь сообщить тебе, что в этом доме происходят странные вещи, — тем же бесцветным голосом объяснил профессор. — От моего кабинета имеется только один ключ. Я всегда ношу его с собой, а когда ухожу, обязательно проверяю, хорошо ли запер дверь. Замок в ней очень сложный, открыть его можно лишь этим единственным ключом. Во всяком случае, открыть так, чтобы не повредить замка. Окно закрыто. Отдушина тоже. Кроме них, в стенах нет ни одного отверстия. Так что, если рассуждать логично, не существует никакой возможности незаметно проникнуть в эту комнату или подбросить сюда что-либо. И тем не менее кто-то вошел и положил на стол сломанную стрелу. Повторяю — именно положил. Если бы ее подбросили издали, на полированном столе наверняка остались бы царапины.

Джек все еще был не в состоянии осмыслить невероятное сообщение дяди.

— И все-таки я не могу понять, как стрела оказалась в запертой комнате! Ведь это же просто невозможно!

— Невозможно, — согласился профессор. — И тем не менее это случилось.

— И что же, дядя, ты думаешь, что эту угрозу…

— Этот приговор, — поправил племянника профессор.

— … этот приговор они… попытаются привести в исполнение?

— Я ни минуты не сомневаюсь, что приговор будет приведен в исполнение. — Голос профессора не дрогнул. Не дрогнула и его рука, когда он потянулся за сигарой.

Джек не мог сказать того же о себе. И руки его тряслись, и губы дрожали, когда он попытался все-таки добиться от своего собеседника ответа на вопрос, что же тот собирается делать в создавшейся ситуации. Нельзя же безропотно согласиться с тем, что тот принимает дурацкий приговор всерьез, считает его делом решенным и нимало не сомневается, что так и будет. Прямо фильм ужасов какой-то! Да не снится ли ему все это в кошмарном сне? Тогда самое время проснуться!

Впрочем, профессор может думать, что ему угодно, а он, Джек Грэнмор, не намерен ждать сложа руки. Он обязательно должен что-то предпринять. Но что же? Не может же он действовать за профессора.

— Дядя, ты и в самом деле будешь покорно ждать, пока явится убийца?

— А что мне делать?

— Как что? Первым делом надо…

— Ну, смелее! Что я должен сделать, по-твоему, первым делом?

Джек потер пальцами глаза. От боли раскалывалась не только голова, нестерпимо жгло под веками.

— Первым делом следует сообщить в полицию, ведь это же ясно!

Профессор весь скрылся в облаке душистого дыма.

— И ты всерьез думаешь, что полиция в состоянии защитить меня от человека, который способен проникать сквозь стены?

Джек рассердился:

— На всем земном шаре не найдется человека, который сумел бы пройти сквозь стену или через запертую дверь!

— Гм, — профессор опять выпустил клуб дыма. — «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости».

— И это говорите вы, — возмутился Джек, — профессор Университета Его Величества короля?

— Нет. Это сказал тот, кто намного превосходит всех профессоров всех университетов мира. А я лишь повторил слова Шекспира. И повторил потому, что за долгие годы своей работы убедился в том, насколько верно это утверждение. Да ты и сам… Помнишь историю лорда Донована?

— Ну, это совсем другое дело.

— Другое, разумеется. Разные народы, разные страны. Египет и Мексика. А вот конец… И скажи, сильно помогла Доновану полиция? А, впрочем, согласись, в полиции меня просто высмеют, если я расскажу им то, что сказал тебе.

Джек чуть не подавился горькой от никотина слюной.

Ох, прав дядюшка, высмеют, как пить дать. Ну, может, прямо этого ему не скажут, но между собой наверняка посмеются над выжившим из ума профессором. А как известно, для англичанина нет ничего страшнее, чем показаться смешным. Пожалуй, на месте дяди он тоже не обратился бы за помощью к полиции. Надо поискать другой выход.

— Дядя, придется, мне кажется, сменить все замки в дверях.

— Зачем?

— Потому что к старым могли подобрать ключи.

— Это исключено. Слесарь, который поставил мне замок в дверь кабинета, заверил меня, что к такому замку невозможно подобрать ключ. А это был лучший мастер своего дела во всем Лондоне.

— Но ведь есть же у тебя один ключ! Разве невозможно сделать его копию?

— Я уже говорил тебе, что с этим ключом я не расстаюсь никогда.

— В таком случае надо посадить под арест Джона.

— Ты так считаешь? А за что? За то, что он потомок индейцев майя?

— Именно за это. Ведь ты же сам очень убедительно мне объяснил, что проклятая сломанная стрела означает смертный приговор. А поскольку во всей округе не найдется больше ни одного индейца из этого племени…

Профессор прервал горячую речь племянника, подняв вверх руку:

— О… прошу прощения. Я вовсе не говорил, что в Лондоне больше нет индейцев майя.

— Так ты знаешь еще одного?

— Да нет же, не знаю. Однако это вовсе не означает, что их нет. Напротив, я уверен, в Лондоне просто в глазах рябит от джентльменов с самыми разными оттенками кожи. И некоторые из них могут оказаться индейцами майя.

— Могут, но твой Джон без всякого «может» — индеец племени майя.

— Вот мы и вернулись на исходные позиции. Под каким предлогом ты советуешь арестовать этого человека и как долго предполагаешь держать его под замком? Ты хоть немного знаком с нашими законами? А, может, я тебя неправильно понял и ты советуешь посадить моего слугу в мою собственную тюрьму? В таком случае должен тебе заметить, что, к сожалению, таковой у меня не имеется.

Джек Грэнмор вынужден был признать, что дядюшка имел право на издевку: он, Джек, и в самом деле, брякнул свое «посадить под арест», не подумавши.

— В таком случае… В таком случае его не мешает удалить. Так мне кажется, — не совсем уверенно посоветовал он.

— И ты думаешь, это помешает Джону осуществить свое намерение, если, конечно, именно он — предполагаемый убийца?

— Ну, так отошли его в Мексику. Отправь подальше. Из Мексики не так-то просто вернуться…

— Отправить… под конвоем, разумеется?

Дядя опять прав, что ни предложение, то очередная глупость. Но и сидеть сложа руки нельзя.

— Не можем же мы покорно ждать, когда произойдет несчастье. Обязательно надо что-то предпринять!

— А вот тут ты прав, мой мальчик, — профессор аккуратно стряхнул с сигары столбик пепла. — Конечно же, я не намерен покорно ждать, пока меня настигнет смерть. Раз стрела была так любезна, что предупредила меня, я просто обязан рационально использовать оставшееся мне время и привести в порядок множество дел. А среди них есть дьявольски сложные…

Услышав это, Джек понял, что хладнокровный, внешне спокойный дядя Вильям ни секунды не сомневается в ожидающей его неминуемой смерти.

Похоже, профессор заметил, как побледнело лицо племянника, и, подойдя к молодому человеку, ласково взял его за плечо.

— Выше голову, мой мальчик. Авось, как-нибудь обойдется… Впрочем, поверь мне, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы предотвратить опасность. Да, да, я совсем не намерен покорно ждать смерти. И если для защиты собственной жизни мне придется нажать на курок, можешь быть уверен — я непременно сделаю это, причем с чувством величайшего удовлетворения. Но… — тут его взгляд рассеянно устремился куда-то за окно — впрочем, поживем — увидим.

— И ты всегда можешь рассчитывать на меня, — горячо подхватил Джек.

— Ну конечно же, я знаю, что всегда могу рассчитывать на тебя.

Когда Грэнмор уже собрался уходить, дядя придержал его за рукав:

— У меня к тебе просьба, Джек.

— Пожалуйста, я слушаю.

— Мне бы не хотелось, — произнес профессор, глядя куда-то в сторону, — мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь кроме тебя знал об этом пустяке. — И он небрежно кивнул на сломанную стрелу — И о том, что сулит ее появление.

Джек смутился, он считал как раз необходимым кое-кому обязательно сообщить о случившемся. На всякий случай еще раз убедился:

— Совсем никто?

— Да, никто. Я тебя настоятельно прошу об этом.

Джек все еще колебался:

— Но правильно ли мы поступим? Ведь надо же, чтобы, например, Кэй знала…

— А вот ей прежде всего и не следует знать, — решительно прервал его дядя. — Для бедной девочки только прибавятся лишние волнения. А тебе известно, сколько ей, бедняжке, пришлось пережить в последнее время. Обещаешь?

Грэнмор медлил с ответом. Не так-то просто решиться взять на себя одного всю ответственность за то, что может произойти. Да и самой Кэй может угрожать опасность.

— Ну, как, обещаешь? — не отступал профессор.

Джек понурил голову.

— Если ты так настаиваешь, дядя… Если ты считаешь это правильным…

— Да, настаиваю и считаю правильным, — отрезал профессор. — Прежде всего я забочусь о ней.

Профессор помолчал и добавил:

— Верь мне, у меня достаточно веские основания.

Джек попытался заглянуть дяде в глазе, но ему это не удалось и он был вынужден прямо задать вопрос:

— Что ты имеешь в виду?

Профессор спокойно пояснил:

— Я имею в виду ее нервы. Она уже не так владеет собой, как раньше, и может выдать себя… а «летучая смерть» не любит, когда к ней кто-то проявляет повышенный интерес. Теперь ты понимаешь?

— Да, — согласился юноша. — Наверное, ты прав. Ну что ж, буду нем, как могила.

И сам вздрогнул, произнося последнее слово. Действительно: язык мой — враг мой. Не мог подобрать другого сравнения…

С неприятным чувством Джек покинул кабинет профессора.

Каменной глыбой нависло сознание того, что дяде грозит смертельная опасность, а он, Джек, зная об этом, ничего не может предпринять. Насколько было бы легче, имей он возможность с кем-нибудь поделиться своими тревогами. С Кэй, например. Но дядя прав, нельзя подвергать ее опасности. Да и к чему все эти «бы». Раз дал слово — надо его держать. Нет, он не имеет права никому даже намекнуть на то, что обитателям дома угрожает смертельная опасность.

В ту ночь Джек совсем не ложился спать.

Начал с того, что проверил свой пистолет. Действует безотказно. Значит, в решающий момент не подведет. Осмотрел каждый патрон. В создавшемся положении нельзя упускать из виду ни одну мелочь. Затем удобно уселся в кресле и, чтобы не заснуть, взялся за чтение первой попавшейся книги в яркой обложке. Книга оказалась детективом.

— Что ж, очень кстати, — без улыбки пробормотал он. Сюжет был очень запутанным, действующих лиц великое множество, все они смешались. А может, он просто невнимательно читал, думая о своем, а не о выдуманных ужасах повествования?

Наконец, в раздражении отшвырнув книгу, он потянулся за сигарой.

И вздрогнул — послышался сухой треск. Похоже, на первом этаже.

Сорвавшись с места, Джек стремительно выскочил в коридор. Никого. Он постоял, напряженно вслушиваясь в тишину. Нет, наверное, послышалось.

Грэнмор вернулся к себе в комнату, дверь оставил открытой. Похлопал себя по карманам куртки — все в порядке. В одном — пистолет на боевом взводе, в другом — электрический фонарь с сильной лампочкой. Уж он покажет, где раки зимуют, таинственному мастеру проникать сквозь замочные скважины! Пусть только появится. Пуля из такого пистолета сразит на месте даже самого искусного факира.

— «Не снилось вашей мудрости»? — бормотал Джек сквозь зубы. — Ну так приснится! Во времена Шекспира не было ни автоматических пистолетов, ни электрических фонарей. Всем известно, что привидения не выносят яркого света. И тем более — стрельбы из пистолетов.

Страшно хочется спать! Глаза совсем слипаются. Но нет, он не поддастся сонливости, он защитит дядю и отомстит за Роберта. Нет худа без добра: раз появилась сломанная стрела, значит, появилась и возможность свести счеты с убийцей Роберта.

В течение ночи Джек несколько раз выбегал в коридор, но каждый раз это оказывалась ложная тревога. Дом был погружен в сонную тишину.

Наконец под утро сон сморил молодого человека. Впрочем, поскольку начало светать, он решил, что может и вздремнуть. Ночь кончилась, ничего плохого не произошло.

Джек не мог бы сказать, как долго он спал. Но сны ему снились, и очень неприятные, полные отравленных стрел, клубков змей и страшных богинь смерти.

Ночные кошмары прервал сильный шум у входа в дом.

Джек с трудом поднял набрякшие веки. Сердце глухими ударами протестовало против насильственного пробуждения, но тут в сознание вторглись совершенно отчетливо чьи-то громкие голоса.

Грэнмор вскочил на ноги. В голосах звучала явная тревога. Джек почувствовал, как сжалось сердце, и пот крупными каплями покрыл лоб. Рука непроизвольно сжала рукоятку пистолета. Неужели все-таки?..

Вскочив с кресла, Джек бросился к кабинету дяди. Оказавшись в несколько прыжков перед запертой дверью, он отчаянно заколотил по ней кулаками. Никакого ответа. Неужели…

Он в отчаянии опустил руки. И в этот момент за дверью послышались шаги.

— Кто там?

Голос дяди! С сердца свалилась неимоверная тяжесть.

Щелкнул замок. Профессор показался в дверях. Окинув его нетерпеливым взглядом, Джек вздохнул с облегчением: вроде, с ним все в порядке. А из уст уже вырвался тревожный вопрос:

— С тобой ничего не случилось, дядя?

— Пока ничего. А в чем дело?

— Сам еще не знаю. Что-то там, у входа…

И молодой человек бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Что же случилось?

Скатившись по лестнице в холл, Грэнмор застыл при виде массивной фигуры в темно-синем мундире. Официальное облачение полицейского — полосатые манжеты, шлем с ремешком под подбородком, оружие — свидетельствовало, что он пришел не с дружеским визитом.

Старушка в накрахмаленном чепце преграждала полицейскому путь наверх и что-то возмущенно кричала тонким, пронзительным голосом.

— Что тут происходит? — спросил Грэнмор.

— Вы хозяин этой недвижимости? — вопросом на вопрос ответил полицейский.

— Я хозяин, — разделся за спиной Джека спокойный голос. — А в чем дело?

Удивленный Джек оглянулся. Каким образом дядюшка умудрился так быстро за ним последовать?

— Перед вашим домом только что обнаружен труп какого-то мужчины, — заявил полицейский.

— Что вы сказали? — Невзирая на всю свою выдержку, профессор не смог скрыть волнения. — Труп перед моим домом?

— Вот именно. Причина смерти пока не ясна. Сейчас прибудет следственная бригада, я их вызвал по телефону. А вот эта особа, — полицейский концом карандаша указал на старушку, — эта особа не пожелала вас разбудить. Из-за нее я потерял много времени.

Старая служанка прекратила визжать и почти прошипела, оскорбленная в своих лучших чувствах:

— Особа? Фи, что за выражения!

Полицейский никак не прореагировал на ее замечание.

Перед домом затормозила машина.

— Ну, вот и они, — оживился полицейский. — Прошу вас, сэр, и вас, мистер, следовать за мной, если не возражаете.

Последние слова, разумеется, были чистой формальностью.

Все трое вышли из дома. В это же время через калитку во двор дома вошло несколько мужчин. Темно-синие мундиры полицейских резко выделялись на фоне светлых плащей штатских лиц.

— С той стороны дома, — сказал полицейский.

Обойдя дом, они увидели неподвижный темный предмет на газоне, усыпанном опавшими листьями. Возле него стоял навытяжку второй полицейский, а рядом суетился какой-то тип в спортивном костюме. Увидев прибывших, он бросился к ним и, торопясь и захлебываясь словами, принялся о чем-то им рассказывать. На лице полицейского в форме, обшитой галунами, по всей вероятности — главе следственной группы, выразилось изумление.

— Ага, значит, вот оно что?

Джек обернулся к профессору:

— Что все это означает? — шепотом спросил он.

— Если бы я знал!

Главный полицейский, узнав профессора, приветствовал его, приложив руку к головному убору:

— Мне очень неприятно, сэр, что именно в вашем доме…

Остальные, увидев, сколь почтителен их начальник к хозяину дома, тоже приняли немного менее официальный вид. Профессор был в Англии известной личностью.

Тем временем юркий тип в клетчатом спортивном костюме обежал весь участок, то разглядывая что-то на земле, то подняв голову вверх и, казалось, вынюхивая что-то в воздухе. Он очень походил на легавую, разыскивающую дичь.

Рукой в белой перчатке главный полицейский указал на неподвижное тело, распростертое на подстилке из желтых листьев:

— Знаете ли вы этого несчастного, профессор?

Профессор Вильям Хоуп наклонился над телом убитого и внимательно вгляделся в его лицо. Сдвинув брови, он, казалось, старался что-то припомнить.

Джек тоже уставился на желтое восковое лицо убитого. Этого человека он со всей определенностью никогда не видел раньше. Помятая одежда носила следы пятен, не очень тщательно вычищенных.

Джентльмен в галунах вежливо тронул за рукав профессора Хоупа:

— Ну и как? Вам знаком этот человек?

— Нет, — решительно заявил профессор. — Этого человека я вижу впервые, инспектор.

Лица полицейских выразили с трудом скрываемое разочарование.

Мужчина в светлом плаще присел у неподвижного тела. Звякнул замок черного чемоданчика из твердой кожи. Блеснули стальные хирургические инструменты.

— Он мертв, — сказал медик через минуту. — Причина же смерти…

— … наверняка аневризм сердца, — профессор насмешливо закончил фразу вместо него.

Полицейский врач с изумлением посмотрел на профессора Хоупа.

— Аневризм сердца? С чего вы взяли? Нет, я бы не сказал. Скорее всего причиной смерти стало вот это, — он двумя пальцами осторожно поднял наконечник стрелы, законченной пучком разноцветных перьев. — Воткнулось в мышцу нашего пациента, и даже не очень глубоко. И знаете, сдается мне, что это острие отравлено.

Страшно побледнев, профессор с трудом пробормотал:

— «Летучая смерть».

Инспектор непонимающе посмотрел на него:

— Что вы сказали? Какая такая летучая смерть? Эта штука очень похожа на детскую игрушку. И если она действительно отравлена…

— Она отравлена, — сухо парировал профессор. Он уже взял себя в руки. — И это не детская игрушка. Стрела выстрелена из специальной трубки.

Инспектор искоса взглянул на хозяина дома.

— Из специальной трубки? Я где-то слышал, что такими трубками пользуются перуанские индейцы. Не правда ли?

— Возможно.

Инспектор задумался.

— Да, сложное дело. А в вашем доме нет ли какого краснокожего, профессор?

Ответ последовал не сразу.

— Мой слуга Джон — чистокровный индеец, — сурово произнес профессор Хоуп. — Но я убежден, что он ни в коем случае…

Теперь инспектор не дал ему договорить, прервав сугубо официальным тоном:

— Надеюсь, мы сможем с ним побеседовать, сэр?

В течение нескольких последующих дней в доме царило невероятное столпотворение. Весь дом наводнили полицейские, они крутились повсюду, обследовали каждую щель.

Что искали полицейские — никто не знал. Не исключено, что они и сами не сумели бы ответить себе на этот вопрос, но ведь надо было что-то делать, по крайней мере, создать видимость активной работы. Инспектор Вуль не терпел бездеятельности.

— Разве такое можно терпеть? — ворчал он. — Обнаружен труп человека, убитого весьма странным способом, а нам нечего сказать по этому поводу. Безобразие!

Наибольшую активность проявляли одетые в штатское сотрудники следственного отдела. Их-то инспектор погонял особенно рьяно.

— Да сделайте же, наконец, что-нибудь, тысяча чертей!

Вот они и старались изо всех сил, с таинственными минами занося в свои блокноты никому не нужные факты и наблюдения, доводя до отчаяния прислугу своими глупыми расспросами.

Сержант Брик настаивал на аресте краснокожего слуги Джона.

— Да чего же нам еще искать? — рассуждал он. — Индеец подходит к проклятой трубке точь-в-точь как виски к бокалу. Кто еще способен сыграть такую музыку на таком инструменте? Какой белый сумеет отколоть подобный номер? Посадить голубчика за решетку — и дело с концом.

Инспектор же и слышать не желал о столь неразумных предложениях.

— Посадить за решетку человека с таким алиби? Попробуйте найти судью, который подпишет постановление об аресте при подобных обстоятельствах. Вот если бы нам удалось опровергнуть алиби этого Джона, вот если бы вы сумели найти неопровержимые доказательства его вины — вот тогда только мы можем позволить себе говорить об аресте этого человека.

Сержант совсем не по-уставному пожал плечами:

— Вам легко говорить, сэр. Уж мы ли не искали? И хоть бы за какую паршивую ниточку потянуть, я уж не говорю об уликах, а тем более о неопровержимых доказательствах!

Но инспектор твердил одно:

— Ищите!

И полицейские искали. Они тщательно обследовали каждый дюйм газона и весь участок, который занимали владения профессора Хоупа. Заглянули под каждый лист, осмотрели каждую травинку. И никакого результата, если, разумеется, не считать скандала, который им устроила старушка-домоправительница, будучи не в состоянии далее выносить посторонних людей на вверенной ей территории.

Дело зашло в тупик.

Замороженный труп находился в морге. Тщетными оказались надежды инспектора на то, что найдется кто-нибудь, кто сможет опознать погибшего. Не помогли неоднократные объявления в газетах. Правда, в ответ на них в полицейский участок явились несколько человек, но их заявления яйца выеденного не стоили. И зачем только такие вообще заявляются? Находятся же любители…

С каждым днем настроение инспектора становилось все более мрачным.

— Подумать только, из-за чего приходятся мучиться человеку! Вместо того, чтобы заказать благодарственный молебен — ведь одним бродягой стало на свете меньше! И ведь все труды напрасны. И в самом деле, хоть бы какая тонюсенькая ниточка, так нет, одни неприятности.

В довершение неприятностей инспектор был вызван в Скотленд-Ярд. Ничего хорошего такой вызов не сулил, но вернулся оттуда инспектор, от радости не чуя под собой ног.

— Выше нос, мальчики, — заявил он по возвращении своим подчиненным, — наконец-то этот проклятый камень с нас свалился. Скотленд-Ярд берет на себя обузу.

С той поры дом профессора Хоупа перестали навещать непрошеные гости. Больше всех этому обстоятельству радовалась Сьюзен.

— Благодарение Господу, мне уже не грозит на каждом шагу опасность наткнуться на субъекта, который считает себя джентльменом, а сам не имеет ни малейшего понятия о хороших манерах.

Совсем по-другому воспринял уход из дома полицейских Джек. Их присутствие придавало ему бодрость, вселяло надежду. Пусть встречаются на каждом шагу, пусть переворачивают весь дом вверх дном, но с ними было спокойнее. Как-никак рядом находились вооруженные представители власти. Теперь же, с их уходом, гнездившаяся в углах тревога опять заполонила опустевший дом.

Каждый раз, проходя по двору, Кэй старательно обходила примятое место на траве. В последнее время она стала на долгие часы пропадать из дому.

— Находиться в этой гнетущей атмосфере — свыше моих сил, — пожаловалась она Джеку. — Просто больше не могу!

Молодой человек очень хорошо понимал чувства кузины и нисколько ей не удивлялся. К сожалению, себе он не мог позволить роскоши пребывания за пределами дома. Долг не позволял ему оставлять в доме дядюшку одного. Тот же теперь почти не покидал своего кабинета.

Теперь, когда произошло загадочное убийство, символика сломанной стрелы приобрела совершенно реальный зловещий смысл. Значит, опасность действительно угрожала дяде Вильяму. Защитить же его, разгуливая по городу, будет трудновато. Поэтому Джек не покидал дом дяди ни днем, ни ночью. Каждый вечер он внимательно проверял свой револьвер.

Поначалу даже сам сэр Генри Дрейк скептически воспринял факт перехода лейтенанта Гарри Гопкинса из военной разведки на работу в Скотленд-Ярд. Представитель столь почтенного семейства, к тому же с дипломом Оксфорда — и в роли сыщика?

Разумеется, если бы речь шла о какой-либо руководящей должности в Скотленд-Ярде, тогда и знатное происхождение, и оксфордский диплом были бы как нельзя более кстати. Но когда воспитанник аристократического университета станет работать в должности и звании старшего сержанта… Ибо на данный момент никакой другой вакансии не было, а лейтенант Гопкинс настаивал на своем желании заняться практической розыскной работой. Как-то несерьезно все это выглядело. И даже немного смешно.

С того времени прошло полгода, и теперь решение лейтенанта Гопкинса уже ни у кого в Скотленд-Ярде не вызывало желания посмеяться. Оказалось, что лейтенант Гопкинс — именно тот, в ком нуждался Скотленд-Ярд, истинное сокровище. Особенно незаменимым он оказывался в тех случаях, когда сотрудникам полиции приходилось появляться во фраках, а выглядели они в них, мягко говоря, как коровы в упряжке. А вот лейтенант… Да, лейтенант выглядел так, как будто родился во фраке.

Вот почему, как только сэр Дрейк ознакомился с рапортом инспектора, он, ни секунды не колеблясь, нажал на кнопку звонка.

— Попросите ко мне лейтенанта Гопкинса.

Признаться, звание лейтенант никак не соответствовало принятой в полиции иерархии, однако начальник Скотленд-Ярда находил его более подходящим в данном случае.

Явился Гопкинс и, как положено, доложил о своем прибытии.

Сэр Генри предложил подчиненному сесть, угостил его обязательной сигарой и разложил материалы дела. Нельзя сказать, что этих материалов было слишком много.

— Кхм, — откашлявшись, начал разговор начальник. — Говоря по правде, дело предстоит вам весьма деликатное. Знаете ли вы профессора Хоупа? Вильяма Б. Хоупа?

Лейтенант задумался лишь на секунду.

— Да, мы знакомы. Встречались несколько раз в светском обществе.

Сэр Дрейк с удовлетворением кивнул.

— Интересно, есть ли хоть один человек, фигурирующий в альманахе «Кто есть кто», которого бы вы не знали?

Гопкинс скромно улыбнулся:

— О, несколько человек, пожалуй, найдется.

Сэр Дрейк коротко изложил суть дела.

— Обратите внимание, лейтенант, — сказал он в заключение, — главное во всем этом — трубка и стрела. Боюсь, среди наших лондонских кокни не найдется такого, кто сумел бы сыграть на таком инструменте. Им вряд ли приходилось даже слышать о подобном. Так что умельцев сыграть на нем вы вряд ли найдете среди отбросов нашего общества. Да я и сам не знаю, с какого конца заряжается такая трубка. Думаю, вы тоже не знаете.

Лейтенант в задумчивости курил сигару.

— А кто может знать? — поинтересовался он.

Сэр Генри опять откашлялся.

— Вот именно в этом и суть. К смертоносной трубке, например, очень подходит краснокожий слуга профессора Хоупа. Ну прямо очень подходит. А что толку? Он представил свое алиби.

— Железное?

Начальник развел руками:

— Вам приходилось когда-нибудь видеть железное алиби? Мы, разумеется, проверили. Два человека подтвердили, что Джон Кетлак, а именно такую звучную фамилию носит упомянутый слуга профессора, в предполагаемый момент убийства находился в двадцати милях от Лондона. Вот и делай тут, что хочешь… Даже Вуль не осмелился заикнуться об аресте Джона, хотя такой вывод, казалось бы, напрашивается сам собой.

Лейтенант аккуратно стряхнул пепел с кончика сигары.

— Понятно. А что полиции удалось обнаружить?

Сэр Генри пренебрежительно махнул рукой.

— А что полиция вообще может обнаружить? Вы же сами знаете, какие могучие умы в наших городских отделениях. Потеряли много времени, а даже малейшего следа не обнаружили. Даже личности убитого не смогли установить.

— А профессор?

— Что профессор? — насторожился начальник, сразу же приняв официальный тон. На Гопкинса, однако, это не подействовало. Он вежливо пояснил суть своего вопроса:

— Был ли профессор дома в момент совершения преступления?

— Был, разумеется. Люди в его возрасте и с его общественным положением проводят, как правило, предрассветные часы в собственной постели.

— Олл райт, — невозмутимо продолжал Гопкинс. — Итак, профессор был дома. А как вы полагаете, он сумел бы, — тут даже лейтенант запнулся, — сумел бы, как это лучше сказать… воспользоваться трубкой? Насколько мне известно, он долгие годы провел на раскопках древних поселений индейцев майя и не исключено… О, мой вопрос носит чисто теоретический характер, — поспешил он успокоительно заметить при виде вертикальной морщины, которая грозно пересекла лоб его начальника.

Сэр Генри взглянул, в окно.

— Ну, если теоретически… — Он пробарабанил пальцами по крышке стола. — Ну, теоретически, пожалуй, он должен уметь. Но вы понимаете, дело это деликатное, чрезвычайно деликатное. Вы сами знаете, какое положение в обществе занимает профессор Хоуп. Он член Королевского общества… чего-то там и еще полдюжины не менее важных учреждений. Так что, уж если браться за это дело, то только в очень тонких перчатках. Одно неосторожное движение и… слуга покорный! Такая каша заварится. Вся надежда на вас.

Лейтенант всецело разделял точку зрения своего руководства. Дело действительно было чрезвычайно деликатным, следовало соблюдать всяческую осторожность. А это обстоятельство отнюдь не облегчало ведение следствия.

— И что же, не удалось обнаружить ни малейшего обстоятельства, которое проливало бы свет на личность убитого? — спросил он с надеждой.

— Ни малейшего. Нам неизвестно, кто он, откуда явился, с какой целью забрался в сад к профессору Хоупу. С его одежды спороты фабричные метки. Носовой платок тоже без метки. При осмотре трупа не обнаружено ни клочка бумаги, буквально ничего, что могло бы навести нас хоть на какой-то след.

— И профессор никогда его раньше не видел?

— По крайней мере, так он утверждает. Категорически. Хотя… — в голосе сэра Генри послышалось сомнение.

— Хотя что? В чем вы сомневаетесь, сэр?

Генри Дрейк заворочался в своем кресле.

— Сомнения? Какие могут быть у меня сомнения? Упаси Бог. У меня нет никаких оснований ставить под сомнение заявление профессора Хоупа. Вот только инспектор Вуль высказал предположение… Но ведь вы знаете инспектора Вуля, лейтенант. Время от времени ему приходят в голову всевозможные фантазии.

— Какая же фантазия пришла в голову инспектора Вуля на сей раз? — настойчиво домогался лейтенант.

— Ну, если это столь вас интересует… Впрочем, каждый волен иметь собственное мнение. Так вот, у Вуля создалось впечатление, что профессор Хоуп не сказал всей правды.

— В самом деле? Значит, все-таки…

— Да нет же, это личное, скажем так, совершенно особое мнение инспектора Вуля, не подкрепленное никакими существенными фактами, — поспешил с объяснениями начальник. — Никакими решительно, — подчеркнул он еще раз.

Лейтенант разочарованно вздохнул. Да, судя по всему, ему поручают дьявольски запутанное дело. Впечатление это еще более усилилось, когда речь зашла о предоставляемых лейтенанту полномочиях. Сэр Генри проявил тут вовсе не свойственную ему сдержанность.

— Вы прекрасно знаете, лейтенант, что я питаю к вам неограниченное доверие и во всем полагаюсь на вас. Но в данном случае обстоятельства заставляют меня просить вас проявлять максимальную сдержанность. Разумеется, вы вправе и дом обыскать, и допросить, кого сочтете нужным. Но вот насчет того, чтобы арестовать кого… Тут уж придется соблюдать все тонкости процессуального кодекса…

— Даже в том случае, когда от немедленного ареста будет зависеть успех всей операции? — перебил его молодой человек.

Сэр Генри отвел взгляд в сторону.

— Ну, в таком случае… В конце концов можете же вы предпринять определенные шаги и на свой собственный страх и риск. И… под свою собственную ответственность. Хотя, — поспешил добавить начальник, — я всегда буду, как каменная стена, поддерживать вас по мере моих возможностей.

Обсудив еще некоторые второстепенные вопросы технического порядка, сэр Генри счел возможным закончить инструктаж. Лейтенант поднялся и одернул безукоризненно скроенный пиджак.

— Олл райт, — процедил он сквозь зубы. — Сделаю, что смогу… при данных обстоятельствах.

Похоже, он не испытывал особого энтузиазма и не скрывал этого.

— Только, ради Бога, будьте осторожнее, — еще раз напомнил подчиненному сэр Генри, пожимая на прощанье руку молодому лейтенанту. — Как можно осторожнее…

На первой встрече с профессором Хоупом лейтенант Гопкинс вел себя так, будто явился со светским визитом, но толку от этого было мало. Подобно улитке, спрятавшейся в своем домике, профессор замкнулся и в беседе с гостем отделывался общими вежливыми словами, которые совершенно ни о чем не говорили. Нет, он не имеет ни малейшего понятия, кем мог быть убитый и по какой причине заявился к его дому. Очень может быть, это обычный воришка. Разве мало таких шляется в округе? Почему этого воришку убили, профессор тоже не знает, и никаких предположений на этот счет у него нет. Ох, он, разумеется, не имеет также ни малейшего понятия о том, кто бы это мог сделать.

— Согласитесь, очень странный способ убийства, я бы сказал — необычный, — ввернул лейтенант.

— И в самом деле странный, — вежливо согласился профессор. И добавил равнодушным тоном:

— Я слышал, в последнее время преступный мир Лондона проявляет чудеса изобретательности в этой области. Мне доводилось читать о весьма странных способах, так что…

— Но об убийстве с помощью отравленной стрелы, выпущенной из особой трубки, вы вряд ли читали? Не правда ли?

Профессор проявил полнейшее незнание того, имеются ли среди лондонских бандитов специалисты по стрельбе из пневматических трубок. И добавил:

— Вот если бы речь шла об индейских племенах, тут я мог бы кое о чем рассказать, а так…

— В таком случае скажите, профессор, у индейских племен все подобного рода трубки одинаковы или различаются по размерам? — задал неожиданный вопрос лейтенант.

Ответ последовал с едва заметным опозданием:

— Нет… Ну, разумеется, нет. Ведь это же не фабричные изделия.

Затем гость завел довольно долгий разговор о государстве индейцев майя периода расцвета и о раскопках городов этого периода. Перед визитом к профессору Хоупу Гарри Гопкинс полистал соответствующую литературу, так что мог вести дискуссию на должном уровне. В ходе ее он небрежно бросил:

— Недавно мне довелось видеть коллекцию профессора Вильямса. Говорят, в Англии она лучшая. А может, и не только в Англии, может, во всем мире не найти более богатой.

Губы хозяина дома чуть дрогнули. Это обстоятельство не осталось незамеченным. «Похоже, рыба на крючке», — с удовлетворением подумал лейтенант и продолжал:

— Впрочем, мне приходилось слышать, что и вам, профессор, удалось кое-что собрать.

Это уже была явная провокация.

Профессор тяжело поднялся с кресла.

— Если вас такого рода экспонаты и в самом деле интересуют и вы бы желали увидеть собственными глазами это «кое-что», как вы изволили выразиться…

Лейтенант торжествовал. Своей цели он добился.

— О, вы чрезвычайно любезны. Весьма признателен.

От внимательного взора лейтенанта не укрылись ни бронированные двери, ни сложнейшие замки в них, ни стальные решетки на окнах. Экспонаты профессорского музея Гарри Гопкинс рассматривал с должным вниманием и неподдельным интересом. Перед огромной статуей он застыл в изумлении. Тут притворяться не было необходимости.

— Потрясающе! Вот уж никак не предполагал, что нечто подобное могу увидеть в нашей Англии. Представляю, какие колоссальные трудности пришлось вам преодолеть, чтобы доставить сюда такого колосса!

Профессор щелкнул пальцами.

— Да, вы правы. Но в конце концов мне это удалось.

Лейтенант вспомнил слухи, которые кружили по городу в тот период, когда профессор вел раскопки в Мексике; не очень-то красивые истории о профессоре рассказывали тогда, но только шепотом, только на ухо. Слишком высока была репутация профессора Хоупа в научном мире, чтобы можно было позволить себе безнаказанно распространять порочащие его слухи.

Гопкинс с порога обратил внимание на висевшую на стене шкуру буйвола, украшенную замысловатым орнаментом, и искоса поглядывал на нее, но приблизился лишь тогда, когда наступил благоприятный момент. Даже самый внимательный наблюдатель вряд ли догадался бы, что именно среди экспонатов музея более всего заинтересовало молодого человека.

— А вот это — седьмой или восьмой век нашей эры, — небрежно заметил он, указав на кинжал с украшенной резьбой рукояткой, висевший на шкуре.

Профессор снисходительно улыбнулся.

— Вы полагаете? На каком основании, разрешите вас спросить?

— Ну… Наверняка это чудесная вещь сделана в эпоху наивысшего расцвета культуры майя. А ведь их цивилизация…

— А, вот в чем дело! — презрительно бросил профессор. — Так вы считаете именно этот период вершиной цивилизации майя?

— Разумеется. Ведь даже Герберт Д. Уэллс в своей «Мировой истории»…

Профессор Хоуп снисходительно улыбнулся и повторил с нескрываемой иронией:

— Даже Герберт Д. Уэллс! И тем не менее я позволю себе сохранить на этот счет свое собственное мнение. Разумеется, все это мелочь, пустячок, так, в лучшем случае два-три столетия разницы, так что извините старика. И все-таки, молодой человек, я бы советовал вам помнить, что «Мировая история» скорее литературное произведение, чем научный труд.

Гость не сводил глаз с кинжала.

— У меня такое впечатление, профессор, что раньше на месте этого кинжала висело что-то другое. — И он указал на светлое пятно, оставшееся на шкуре, отличавшееся очертаниями от кинжала.

По суровому лицу профессора пробежала тень. Длилось это всего одно мгновение, но не могло укрыться от бдительного взора лейтенанта.

— Да, вы правы, — в коротком сухом ответе прозвучало явное нежелание распространяться на эту тему.

Нашла коса на камень… Следователь отнюдь не склонен был удовлетвориться таким результатом, ведь очертания светлого пятна на шкуре очень и очень походили на одну вещь — одну-единственную, какую он искал в доме профессора. Он сделал попытку подойти к делу с другой стороны:

— Я полагаю, это большое искусство — сохранять в целости бесценные предметы, найденные во время раскопок. Главное, чтобы они хранились в идеальных условиях, вот, как у вас. И, по всей вероятности, очень вредно переносить их часто с места на место? Они в таком почтенном возрасте, так хрупки, что их очень легко повредить. Не так ли?

— Ну, некоторые из них гораздо прочнее, чем можно было бы предположить. В принципе же вы правы. Я действительно стараюсь хранить их в самых лучших условиях и, поверьте, без крайней необходимости не подвергаю риску повредить. А та вещь, которая здесь висела раньше, у меня украдена. Как, впрочем, и некоторые другие.

Лейтенант резко повернулся к профессору.

— Украдена? Невзирая на бронированную дверь и зарешеченные окна?

Профессор грустно покачал головой.

— Нет, тогда еще в этой комнате не было решеток на окнах, не было и железной двери. К сожалению, только несчастье заставило меня подумать о безопасности моей коллекции. И решетки на окнах, и дверь были сделаны уже после кражи.

— Так это случилось давно?

— Да, прошло уже порядочно времени, около двух месяцев.

Лейтенант вновь внимательно посмотрел на светлое пятно на шкуре. Ох, неправду говорит профессор. Судя по цвету пятна, украденный предмет висел здесь еще несколько дней назад.

Перешли к застекленным витринам. И здесь лейтенант не обнаружил предмета, который очень надеялся увидеть.

— Неужели, сэр, в вашей коллекции не представлено ни одной трубки, с помощью которых индейцы стреляли отравленными стрелами?

Неожиданный вопрос тем не менее не застал профессора врасплох. Он ответил в том же легком, непринужденном тоне, в котором была выдержана вся их почти великосветская беседа:

— О, мне очень жаль. Разумеется, они были в моей коллекции. Именно одна из них висела на том месте, где я теперь поместил кинжал, который привлек ваше внимание. Увы, она тоже была украдена. Такая потеря для моей коллекции!

Лейтенант прикрыл глаза, чтобы их блеск не выдал его. Итак, все произошло именно так, как он и предполагал. Дело усложнялось.

— Какая жалость! — произнес он почти равнодушным тоном. — Уж очень мне хотелось увидеть, как такие штуки выглядят.

— Вы никогда не видели?

— Никогда.

Профессор искоса взглянул на молодого человека.

— Странно… Ведь в коллекции профессора Вильямса, с которой вы недавно ознакомились…

Лейтенант прикусил губу. Удар попал в цель.

— Да, — пробормотал он, — это так. Но трубки из коллекции профессора Вильямса представляют более поздний период цивилизации майя…

Профессор вывел гостя из помещения своего музея и тщательно запер железную дверь. Проверяя замки, он произнес, не поворачивая головы:

— В принципе они не очень отличаются от своих предшественниц. К счастью, у меня остались рисунки. Если желаете, вы можете увидеть, как выглядели украденные трубки.

Погрузившись в мягкие объятия удобного кресла, лейтенант внимательно рассматривал цветные изображения старинных индейских трубок, из которых некогда можно было выпустить смертоносную стрелу. О том, что до визита к профессору Хоупу он уже изучил такого рода оружие, следователь не счел нужным информировать хозяина дома. Именно благодаря этому он сразу понял, какой предмет оставил след на буйволовой шкуре. Вот и сейчас он внимательно изучал рисунки профессора, хотя отдавал себе отчет в том, что лишь напрасно тратит время. К рисунку ведь не приложишь «пулю», от которой погиб неизвестный во дворе дома профессора.

— И в самом деле, они очень немногим отличаются от тех трубок, которые я видел в коллекции профессора Вильямса, — сказал наконец Гопкинс, возвращая хозяину дома картонки с цветными изображениями. — И все-таки я весьма сожалею, что не могу видеть оригиналы.

Профессор Хоуп развел руками.

— Поверьте, я жалею не меньше вашего.

Он пододвинул к гостю ящичек с сигарами.

Гопкинс не торопясь выбирал себе сигару.

— Я позволил себе осмотреть ваш участок, — небрежным тоном произнес он.

— Да? — поднял голову профессор. Во взгляде его не выразилось никаких эмоций.

— И обратил внимание на изоляторы. Те, что на штакетнике.

Профессор долго раскуривал сигару.

— Что ж, обстоятельства вынуждают меня позаботиться о безопасности, — наконец отозвался он. — Надеюсь, вы понимаете меня, сэр. После той кражи… Ведь моя коллекция представляет большую ценность. И не только в материальном отношении.

— Если я не ошибаюсь, это не сигнализация.

— Вы не ошибаетесь.

Лейтенант внимательно следил за дымом сигары.

— Насколько я понимаю, по проводам пущен ток высокого напряжения.

— Очень слабый, такой не убьет, — столь же небрежным тоном пояснил профессор.

— И тем не менее, — продолжал лейтенант, — такого рода защита от незваных гостей входит в противоречие с законами нашей страны. На штакетнике нет табличек с предостерегающими надписями: «Осторожно! Ток высокого напряжения!» А ведь закон предусматривает…

Забыв о правилах хорошего тона, профессор буквально взорвался от долго сдерживаемого негодования:

— «Закон»! И вы смеете мне говорить о наших законах! Разве ваши законы сумели защитить меня от кражи? Расхищают коллекцию, которую я с таким трудом собирал не один десяток лет! Что мне закон!

— О, профессор, я полностью разделяю ваше негодование. И тем не менее обязан заметить, что орудие подобного рода может привести к смерти человека.

— Вора!

— Пусть даже и вора. Жизнь каждого гражданина нашего королевства…

Профессор позабыл о сдержанности, дав волю своим чувствам:

— Вы говорите о жизни граждан нашего королевства. А знаете ли вы, сколько раз мне приходилось рисковать собственной жизнью, чтобы раздобыть экспонаты, которые вы только что видели? В той комнате, за железной дверью. Да и вот это все, — он обвел рукой украшающие гостиную предметы. — Уверяю вас, все это намного ценнее жизни какого-то там воришки. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы эти сокровища сохранить для науки! Да, да, они представляют огромную ценность для науки, не только для меня лично. Надеюсь, вы это понимаете?

Лейтенант выпрямился в кресле. Теперь перед хозяином дома сидел не светский денди, а официальный представитель власти.

— Не остановитесь ни перед чем? — медленно повторил он, подчеркнув тоном последние слова.

— Ни перед чем, — подтвердил профессор уже более спокойным голосом, остыв немного. Взяв осторожно, кончиками пальцев со стола свою сигару, которую положил в пылу спора, он закончил:

— Разумеется, гм… в определенных границах.

— В каких именно?

Профессор не ответил. Казалось, он не слышал последнего вопроса представителя власти.

Тот не стал настаивать. Для первого раза, пожалуй, достаточно. И без того его первый визит в дом профессора Вильяма Б. Хоупа помог собрать значительный материал, на основании которого можно прийти к определенным выводам. Вот только бы не ошибиться в этих выводах. Ну что ж, пока хватит.

И он опять перевел разговор на рельсы археологии. После непродолжительной дискуссии на нейтральные научные темы гость счел своим долгом откланяться.

— Прошу извинить меня, сэр, — произнес он, поднявшись с кресла, — если я злоупотребил вашей любезностью. И если позволю себе и в будущем быть несколько… гм… излишне назойливым. Надеюсь, однако, на вашу снисходительность. Ведь вы понимаете…

— Понимаю, — отрезал профессор. — И прошу вас не стесняться. Весь мой дом в вашем распоряжении в любое время дня и ночи.

— Весь дом? — с улыбкой переспросил лейтенант, сделав ударение на слове «весь».

— Весь. Музей тоже. Он будет открыт всегда, когда вы только пожелаете.

Ночью Джек просыпался несколько раз. Все казалось — вот где-то раздался скрип паркета. Беспокойный сон не приносил отдыха. Как он устал от этого постоянного напряжения! От этой неопределенности. Неизвестная опасность. Неизвестный противник. Другое дело — знать, что угрожает, встретиться с противником лицом к лицу.

Нервы начинали сдавать. Со времени убийства неизвестного ничего, собственно, не происходило, но явно должно было произойти. Это явственно ощущалось в сгустившейся атмосфере тревоги, нависшей над домом профессора. Во всяком случае, у Джека это не вызывало сомнений.

Появление Гопкинса он приветствовал с неприкрытой радостью. Наконец-то появился профессионал, который всерьез займется вконец запутанной историей. Уже одно слово «Скотленд-Ярд» действовало успокаивающе. Да и сам лейтенант производил благоприятное впечатление как своим внешним видом, так и всей манерой поведения.

Джеку всегда нравились люди, которые, разговаривая, смотрят в глаза собеседнику.

Разговор с Джеком лейтенант начал с соблюдением всех правил предосторожности, но уже после нескольких слов понял, что в данном случае они излишни.

Джек не заставил тянуть из себя слова клещами. Наконец-то появился человек, с которым можно было откровенно поговорить о том, что так угнетало его с момента приезда в дом дяди. Не дожидаясь вопросов представителя власти, он стал рассказывать обо всем, что произошло. С самого начала.

Естественно, начал он с письма, которое никто не отправлял и которое, тем не менее, совершило путешествие аж в Майами. О смерти привратника. О гибели Роберта. О подозрениях дяди.

Особое внимание он уделил опасениям Кэй. Молодой человек не просто изложил их, но и попытался проанализировать, сопровождая собственным комментарием.

— И в самом деле, — говорил он, неторопливо попыхивая трубкой, — нас не должен так уж удивлять тот факт, что не удалось обнаружить стрелу, которой был убит Роберт. Ее могли просто не заметить в комнате, да не особенно ее и искали. Следует ведь учесть состояние людей, обнаруживших мертвого Роберта в запертой комнате. В таких случаях обычно не замечают ничего вокруг. Все наверняка столпились вокруг погибшего, и стрела могла незаметно закатиться под диван, кресло. А потом ее вымели с мусором из комнаты, не обратив на нее никакого внимания. Ведь никому и в голову не приходило, что следует обращать особое внимание на наконечник стрелы. Никто его и не искал. Вы как думаете?

— Ваши рассуждения правильны, если предположить, что такая стрела вообще существовала.

— Ну, разумеется. Я не смею утверждать, что дело обстояло именно так, как я только что представил. Но ведь могло и так быть? Стрела столь невелика, что, увидев ее, я и подумал…

Лейтенант обладал чрезвычайной выдержкой. Его голос прозвучал без тени эмоций, когда он спросил:

— Так вы видели стрелу?

Джек ошарашено посмотрел на следователя, но тот сидел с таким сонным видом, что было ясно — спросил просто по обязанности. Однако, не получив ответа, он столь же равнодушно повторил свой вопрос:

— Так вы видели стрелу, сэр?

— Видел, конечно. Но вы же понимаете, — я видел совсем другую стрелу, а не ту, предполагаемую, которой, как мне кажется, был убит мой двоюродный брат. Я видел похожую на ту, которой, по моим предположениям, он мог быть убит.

— Вот как! — с сонным видом произнес лейтенант. — Да, да, я вас понимаю. А где вы имели возможность ее видеть?

Джек удивился еще больше.

— Ну где же еще? Разумеется, в музее моего дядюшки. Вы сами можете ее там увидеть. Если, конечно, дядюшка разрешит вам осмотреть его коллекцию.

— Ах, в коллекции. Ну как же я сам не догадался! И трубку вы тоже там видели? Ту, из которых такими стрелами стреляют.

— Конечно. Очень любопытный экспонат. Осталась только одна. Раньше, до той кражи, что случилась два месяца назад, у профессора их было несколько. Я сейчас попрошу дядю показать вам его коллекцию.

И молодой человек сделал попытку встать с кресла. Следователь удержал его вежливым жестом:

— Нет, нет, благодарю вас, сэр. Не беспокойтесь. Видите ли, я только что имел честь осмотреть коллекцию профессора Хоупа. Она и в самом деле великолепна.

— Ну, тогда вы должны были видеть и трубку, и стрелу.

— Я с большим интересом осмотрел все экспонаты этого великолепного домашнего музея, — уклонился от прямого ответа лейтенант, стряхивая невидимую пылинку с рукава своего пиджака. — Ни одного не пропустил. Вы имеете в виду ту трубку, что висит… на буйволовой шкуре?

И, затаив дыхание, он ждал ответ.

— Да, именно она. Обратили внимание? По форме похожа на немного вытянутую манерку.

— Да, именно… Я сразу и не понял, что это такое, для чего применяется. А вот стрелы… Похоже, я их не заметил. Они где там помещены?

— Лежат в витрине за стеклом. Да вспомните, такие маленькие острия. Очень похожи на колючки. И на те стрелы, которыми стреляют из пневматических ружей.

— А, теперь припоминаю. А вы, по всей вероятности, видели такую стрелу, вынутую из руки несчастного, убитого во дворе, около вашего дома?

— Да, видел.

— Не правда ли, она очень похожа на те, что хранятся в музее профессора?

— Очень, — не задумываясь подтвердил молодой человек. — Никакой разницы. Абсолютно одинаковые, ну вот как пули от одного ружья.

Тут ему пришло в голову, что он слишком уж разболтался, напрашивались рискованные выводы, и Джек неуклюже попытался исправить сказанное:

— А впрочем, может, я и ошибаюсь. Просто мне кажется, что все такие стрелы похожи друг на друга.

— Наверняка похожи, — успокоил его лейтенант. — Думаю, все они изготовлялись по одному образцу.

На самом деле у него были на этот счет большие сомнения. Причем для таких сомнений имелись весьма важные причины.

Искоса взглянув на мрачное лицо своего собеседника, Гарри Гопкинс поспешил продолжить разговор, чтобы не дать Джеку времени задуматься над только что сказанным.

— Итак, вы сказали, что дом пронизан какой-то особой тревожной атмосферой. Что у вас ощущение нависшей над его обитателями опасности…

— Вот именно, — оживился Джек. — Понимаю, звучит это странно, но по-другому я не могу выразить свои чувства. Вы вправе меня высмеять, но другие слова мне трудно подобрать.

Лейтенант с пониманием кивнул головой:

— У меня нет ни малейшего желания высмеивать вас. Иногда действительно в самом воздухе висит что-то такое… тревожное…

— Господин лейтенант, в этом доме притаилась смерть, — вырвалось у Джека неожиданно для него самого.

— Смерть?

— Да. Именно смерть. Люди просто ждут, когда она унесет очередную жертву.

— И кто же, по-вашему, станет ее очередной жертвой?

— Дядя.

Брови лейтенанта приподнялись. Вот уж не ожидал!

— Профессор?

— Да, профессор Хоуп.

В голосе молодого человека прозвучала такая уверенность, что следователь был совершенно сбит с толку. Вряд ли это пустые выдумки.

— На чем основывается ваша уверенность? — поинтересовался лейтенант.

Джек открыл было рот, чтобы поведать следователю историю сломанной стрелы, но заколебался. Стрела — не выдумка больного воображения, стрела самый что ни на есть веский довод, но ведь он же дал дяде слово никому о ней не говорить. Дал слово! Нарушить его он не может. Приходилось молчать.

— Ну… я не знаю, — пробормотал он, избегая глядеть следователю в глаза. — Как вам сказать… Ничего конкретного. Знаете, эта тревога, нависшая над домом, ощущение угрозы… Впрочем, об этом я уже вам говорил.

От бдительного взора лейтенанта не укрылось замешательство молодого человека. «Значит, и этот что-то скрывает», — подумал он.

А Джек продолжал путаться в словах:

— Предчувствия… Вы верите в предчувствия, лейтенант?

Гарри Гопкинс не сразу ответил, наблюдая за дымом своей сигары. Пожав плечами, он произнес:

— О, если бы вы знали, во что только я не научился верить.

И решил сменить тему. Не стоит раньше времени пугать дичь. Но, разумеется, запомнил, что Джек Грэнмор знает намного больше, чем счел нужным сообщить следствию. При случае надо будет из него вытянуть все.

Конец беседы прошел совсем в другом духе. Джек стал осторожным, сдержанным в своих высказываниях. Его и так мучили угрызения совести, что он и без того сказал полицейскому больше, чем следует, злоупотребил доверием дяди.

В конце концов лейтенант признал себя побежденным, не сумев вытянуть из молодого человека больше никакой интересной информации. Ничего, для первого раза и так более чем достаточно.

— Мы еще не раз увидимся с вами, — сказал он на прощание.

— Со всем моим удовольствием, — ответил Джек. И он был искренен.

Вернувшись в полицейское управление, лейтенант Гопкинс вспомнил об одном из своих товарищей по оружию, которого злая судьба загнала после службы во флоте в Мексику, предоставив ему в виде сомнительного утешения неплохую должность в Главном управлении тамошней полиции.

Депеша, которую Гарри Гопкинс вечером того же дня отправил товарищу по оружию, была неприлично длинной. К счастью, лейтенант заплатил за нее не из собственного кармана.

Гарри Гопкинс не скучал в ожидании ответа на свою телеграмму. Ему было над чем подумать. И среди множества вопросов, требующих разрешения, одно из первых мест занимал следующий: каким образом Джек Грэнмор мог видеть в музее профессора Хоупа индейскую трубку, которую украли два месяца назад? А может, выпущенная именно из этой трубки стрела пресекла жизнь неизвестного человека? Из трубки, так таинственно исчезнувшей… Опасения за жизнь профессора, столь сумбурно выраженные Грэнмором, отошли на второй план в рассуждениях лейтенанта. Хотя нельзя сказать, что были оставлены им совсем без внимания.

Душевное состояние Кэй ухудшалось катастрофически.

Сердце Джека сжималось от всепоглощающей жалости, когда он видел ее исхудавшее лицо, слышал дрожащий, бесцветный голос. Ему хотелось крепко обнять испуганную, беспомощную девушку, защитить ее от окружающего мира, таящего неведомую, ужасную опасность. От прежней жизнерадостной Кэй осталась лишь бледная тень.

— Я боюсь, Джек, мне страшно, — шептала она, прижимаясь к плечу юноши, когда он провожал ее в комнату по полутемным, извилистым коридорам.

— Не бойся, малыш, все будет хорошо, вот увидишь, — успокаивал он девушку, изо всех сил стараясь, чтобы его слова звучали убедительно.

Когда за Кэй закрывалась дверь ее комнаты, Джек мог позволить себе стереть с лице искусственную беззаботную улыбку. Нет, он не верил, что все будет хорошо. Не мог поверить. И в бессильной ярости сжимал кулаки.

Вот это было самое плохое — сознавать собственное бессилие перед лицом той опасности, что притаилась в доме.

И эти долгие, страшные ночи! Он уже забыл, когда спал нормально. Каждую ночь он ненадолго погружался в горячечный, мучительный сон, не выпуская из рук заряженного револьвера, срываясь при малейшем подозрительном шорохе. И сознавал собственное бессилие. Как можно бороться с неведомым противником, который способен проникать сквозь запертые двери?

Наконец Джек решился поговорить с дядюшкой начистоту.

Из всех обитателей дома профессор казался самым спокойным. Казалось, страшные события не имеют к нему ни малейшего отношения. Когда Джек вошел к нему в кабинет, он занят был тем, что рассматривал через лупу какой-то небольшой заржавленный предмет.

— Очень любопытный экспонат, — произнес профессор, указывая лупой на лежащую перед ним невзрачную железку.

В данный момент Джека не интересовали никакие экспонаты, пусть даже самые любопытные, но профессор с энтузиазмом продолжал:

— Я уверен — четвертый век нашей эры, никак не позже.

Проигнорировав научные изыскания дяди, Джек без обиняков приступил к делу. Он выложил перед дядюшкой все свои аргументы, над которыми размышлял в долгие бессонные ночи. Сказал, что так дольше продолжаться не может. Что у всех нервы на пределе. Что Кэй…

Профессор с холодным интересом взглянул на племянника. У того создалось впечатление, что он сейчас возьмет свою лупу и примется изучать его с тем же вниманием, как и вот этот любопытный экспонат, дошедший до нас из четвертого века.

Джек замолчал, сбитый с толку. Да, нелегко беседовать с ученым аскетом. Имело ли смысл вообще начинать этот разговор?

— Я и не думал, что все это так тебя встревожит.

Джек громко проглотил слюну.

— Да не во мне тут дело… — попытался объяснить он.

— Да? А у меня создалось впечатление, что именно в тебе.

— Я же говорю — Кэй едва держится на ногах.

Профессор взял в руку лупу.

— Что ж, может, ты и прав. В таком случае уговори ее куда-нибудь уехать. Пусть немного отдохнет. Время года сейчас такое, что воздух Лондона вреден для здоровья. Да и недолго все это продлится. Я убежден, еще несколько дней, ну, может быть, недель — и все решится. И тебе тоже следует уехать.

— Об этом и речи быть не может, — решительно возразил Джек. — В такой момент мы не можем тебя тут оставить одного.

— Не можете? — Профессор вертел лупу в руках. — По правде говоря мне такой вариант не представляется наилучшим. А впрочем, как хотите. Не думаю, что тебе или Кэй грозит непосредственная опасность. Не было случая, чтобы «летучая смерть» ошиблась адресом.

— А как же тогда этот несчастный в саду?

Профессор задумчиво покачал головой.

— Ну, это, скорее всего, совсем другая история. И вряд ли она способна поколебать законы, которым подчиняется «летучая смерть». Нет, не думаю… Видишь ли, не было случая…

— Да какое дело мне до этого несчастного! — горячо возразил молодой человек. — Меня и Кэй беспокоит прежде всего твоя собственная судьба.

— Вот как? — Профессор задумчиво смотрел в окно. — Тебя и Кэй? Похоже, вы с ней обсуждали этот вопрос и пришли к одному решению?

Джек покраснел.

— Ну… не совсем так. Но мы с ней часто говорим на эту тему. Не сомневаюсь, она будет того же мнения, что и я.

— Как это ты сложно сформулировал… Ну да ладно. Так чего же вы хотите от меня? Что я должен сделать, чтобы перестать трепать ваши и без того издерганные нервы?

— Дядя! — вспыхнул Джек. — Над этим не стоит смеяться!

— Извини. Поверь, я не хотел тебя обидеть. Ну вот, сейчас я уже совсем серьезен и слушаю тебя со вниманием.

— Видишь ли, дядя, Скотленд-Ярд…

— О, — язвительно произнес профессор, — а мне казалось, что полицейскую тему мы с тобой уже обсудили.

— Я говорю о Скотленд-Ярде.

— И я тоже.

Джек в раздражении прикусил губу.

— Ну, как хочешь, но тем не менее там способны принять во внимание обстоятельства, которые полицейские нашего района просто проигнорировали. Они в состоянии понять те, несколько, как бы сказать, странные моменты, связанные с преступлениями в твоем доме. Например, лейтенант Гопкинс… Знаешь, он мне показался весьма умным и знающим специалистом.

Джек замолчал. Те аргументы, которые он собирался выложить перед дядюшкой, вдруг показались ему бледными, неубедительными.

— Что же ты замолчал? Я слушаю. Итак, этот лейтенант…

— Он мне показался очень умным, он смог бы понять правильно то, что ты захочешь ему сообщить, и сделать из полученной информации профессиональные выводы. Он сможет тебе помочь!

Губы профессора Хоупа скривились в презрительной гримасе.

— Ну, у меня такой уверенности нет. Не думаю, что он в состоянии понять все. Но согласен, многое сможет. Я тоже имел возможность заметить, что он человек неглупый.

Джек оживился.

— Ну вот, видишь! И если бы ты ему доверился, кто знает… Хотя я не уверен, что он захочет взять наше дело в свои руки.

И опять гримаса искривила губы профессора.

— А вот тут ты можешь быть спокоен. Он уже взял его, не дожидаясь нашего позволения.

Джек попытался убедить дядюшку рассказать следователю из Скотленд-Ярда о сломанной стреле. Наверняка это наведет его на верный след.

Профессор не соглашался. В своем упорстве он был несокрушим, как скала, о которую разбивались все доводы племянника. Когда ему надоело выслушивать уговоры Джека, он просто, без обиняков, напомнил племяннику, что тот обещал ему хранить в тайне это обстоятельство.

Джек стиснул зубы:

— Ну, если вы, дядя, считаете необходимым напомнить мне о моем честном слове…

Больше не о чем было говорить. Покидая кабинет, Джек с трудом удержался от желания выругаться самыми последними словами.

Если кому-то хочется добровольно сунуть голову в петлю… Если кто-то не слушает никаких доводов рассудка…

Джек весь дрожал от возмущения. Попробуй спаси этого старого упрямца! Да и он сам хорош — дал честное слово.

Забыв о своем хорошем воспитании Джек прикрыл за собой дверь со стуком, совершенно недопустимым по правилам хорошего тона. И оказавшись за дверью, все-таки не удержался и вполголоса выругался. И по лестнице спустился с грохотом. Лети оно все к черту!

— Джек!

В темной гостиной Джек с трудом разглядел в красном отблеске огня в камине свернувшуюся в кресле хрупкую фигурку.

— Джек! Что с тобой? Какая-то неприятность?

— А разве в этом доме может случиться что-то другое? — проворчал юноша.

— Да, ты прав, — прошелестел в ответ тихий шепот.

Джек взял себя в руки.

В неверном отблеске огня на него смотрело испуганное, невероятно истощенное личико. Вон как съежилась в кресле, бедная девочка!

— Извини, — Джек в раскаянии готов был провалиться сквозь землю. — Извини меня, сестренка. Нервы…

Кэй протянула кузену руку.

— Ну, что ты, не извиняйся, я же понимаю. И ничуть не обижаюсь на тебя. Нервы у всех нас натянуты до предела.

— Ну, я бы не сказал, что у всех, — покачал головой молодой человек. — Я бы не сказал.

— Ты имеешь в виду папу? Да, по его внешнему виду не скажешь, что у него нервы не в порядке.

— А есть ли у него они вообще? — вырвалось у Джека.

— Ну, что ты! Просто папа очень сильный человек. И не любит показывать, что делается в его душе. И маску невозмутимости он не снимает даже перед самыми близкими ему людьми. Джек, ты можешь немного посидеть со мной? Тут так пусто… И мне так… — Губы девушки предательски задрожали, она с трудом удержалась, чтобы не расплакаться в голос.

Горячая волна нежности залила сердце молодого человека. Он нежно погладил дрожащую ручку:

— Бедная моя малышка… Ну конечно же, я с удовольствием посижу с тобой. А почему так дрожит твоя рука? Тебе холодно?

— В последнее время мне всегда холодно, — тихо пожаловалась девушка. — Знаешь, с тех пор, как…

Джем заботливо закутал в плед вытянутые к огню маленькие ножки.

— Какой ты добрый, Джек! И такой внимательный ко мне.

— Глупости, — пожал плечами молодой человек. И вдруг отчего-то смутился. Чтобы скрыть смущение, он наклонился над ящиком с дровами. — И в самом деле, как-то зябко тут. Подброшу-ка еще полено. И придвину свое кресло к самой решетке камина.

— Джек… Только не смейся надо мной, но мне бы хотелось, чтобы ты сел поближе. Мне тогда как-то спокойнее…

Джек поспешил выполнить просьбу кузины. Она прикоснулась пальцами к его руке.

— Знаешь, я вот часто думаю… Не представляю, что с нами будет, если ты нас покинешь. Хотя понимаю, тебе следует это сделать.

— Глупости, — снова в смущении повторил Грэнмор. Ничего другого ему как-то не приходило в голову. — Даже и не говори об этом. Не для того я приехал, чтобы теперь бросить вас и бежать.

— Так ты не оставишь меня одну? Правда? — девушка решилась наконец поднять глаза, окаймленные удивительно длинными ресницами.

— Да, ведь я тебе уже сказал, — Джек пытался за напускной грубостью скрыть одолевавшую его жалость к кузине. — Ну как я могу оставить тебя одну теперь, когда… — он запнулся, — … когда тебе не хочется оставаться одной.

Тонкие пальчики сильнее сжали его руку.

— Знаешь, мне очень нравится, когда ты со мной так строг. Ты и в детстве частенько покрикивал на меня. Помнишь?

— Ну, это ты сочиняешь. Чтобы я осмелился на тебя прикрикнуть? Не было такого.

Джек боялся пошевелиться, боялся спугнуть робкую ручку.

— Да нет же, ничего я не сочиняю. Вот на этом самом месте, — девушка кивнула в сторону лестницы. — Ты был вождем команчей, а я не соглашалась быть львом. Ведь на мне было светлое платье, я его надела первый раз и очень боялась испачкать, если буду на четвереньках спускаться с лестницы. Да и упасть боялось, ведь спускаться пришлось бы задом. Как ты тогда на меня кричал! Обзывал трусихой, недотепой, салонной куколкой. Роберт тоже… тут ее голос предательски задрожал, — Роберт тоже рассердился на меня. Вы с ним были правы, я и в самом деле всегда была трусихой. Вот и теперь… Но что я могу поделать? Ведь я не виновата, что такая…

Джек Грэнмор задумчиво смотрел в огонь. Он тоже вспомнил эту сцену из такого далекого детства.

— Да, да, помню. Потом я долго не мог смыть с лица татуировку. Вместо акварели раскрасился тушью, чтобы лучше держалась. И она действительно очень хорошо держалась, — он даже рассмеялся, вспомнив об этом.

— А мое новое платье все равно было испорчено. И все из-за той самой туши. В наказание ты плеснул ею на мое новое платье.

— Какой же я был несносный… сорванец!

— О, ты еще не знаешь, каким несносным ты был! — подтвердила Кэй. — Сколько я от тебя перетерпела, сколько слез пролила! Но плакала только тогда, когда никто не видел. А то бы ты и вовсе задразнил меня: «плакса-вакса, трусиха несчастная». И никогда никому не жаловалась.

Полено в огне с оглушительным треском раскололось на две части. Далеко разлетелся сноп золотых искр.

Вздрогнув всем телом, Кэй со слабым криком инстинктивно прижалась к молодому человеку.

— Как я испугалась! Видишь, до сих пор осталась трусихой, и тут уж ничего не поделаешь.

— Не надо бояться, — он сжал ее тонкие пальцы.

— Нет, сейчас я уже не боюсь. И знаешь, что я хочу тебе сказать? Уже тогда, когда ты был вождем команчей… в коротких штанишках, обшитых бахромой, наверняка срезанной с обшивки какого-то дивана, уже тогда я чувствовала себя в безопасности под твоей защитой. И по всей вероятности, такое чувство осталось еще с тех времен, — тихо закончила девушка.

Они помолчали. Огонь в камине медленно догорал. Часы, стоящие на полу гостиной, мелодично пробили двенадцать.

Джек неохотно поднялся. Он один знал, как неохотно. Вот так бы просидел всю ночь…

— Пора. Тебе надо лечь спать.

Кэй послушно поднялась.

— Если бы ты знал, как не хочется мне сейчас идти в мою одинокую комнату! Я теперь до самого рассвета не гашу свет. Как-то не хватает духу остаться в темноте.

Ступив на лестницу, девушка пошатнулась. Джек невольно обнял ее, поддерживая. Она не возражала.

Дорога до комнаты Кэй оказалась намного короче, чем бы хотелось молодому человеку.

— Спокойной ночи, Джек.

Он сам не мог бы сказать, как получилось, что его губы нежно прикоснулись к ее щеке.

Девушка замерла на секунду, затем осторожно выскользнула из его объятий. Глаза, устремленные на кузена, горели ярким огнем из-под длинных шелковых ресниц.

— Джек, я не уверена… хорошо ли мы поступаем, что в такое время…

Укор, прозвучавший в голосе девушки, заставил молодого человека испытать угрызения совести. Хорош защитник! Воспользовался минутой слабости сестренки…

— Прости меня, Кэй. Прости, — он прижался губами к ее руке.

Она погладила его по склоненной голове.

— Нет, Джек, ты не так меня понял. Я не обиделась. Просто кажется мне, что все это не так просто… Спокойной ночи, Джек. — И она осторожно отняла руку.

Тихо стукнула дверь ее комнаты.

Сердце Джека радостно забилось. Она так тепло произнесла «Спокойной ночи, Джек». Похоже, не обиделась. И что значили ее последние слова?

В эту ночь Джек Грэнмор долго не мог заснуть, хотя на сей раз его не мучили никакие кошмары. Как только он закрывал глаза, перед ним сразу появлялось нежное, измученное лицо. Бедная малышка! Чего бы только он ни сделал, чтобы на это бледное личико вернулся прежний румянец и веселая, беззаботная улыбка!

…Фазанье перо никак не хотело держаться на лбу и то и дело съезжало на щеку, а что за вождь с перекошенным пером?

— Джек!

Ну вот, Кэй опять расхныкалась. Небось, снова из-за какого-то платья! Ну что за девчонка! Не завидую Роберту, маленькое удовольствие иметь такую плаксу-сестру.

Глухие удары участились и стали громче. Откуда у Роберта этот барабан?

— Джек!

Нить сонных образов внезапно перестала раскручиваться. Еще не совсем проснувшись, Джек резко сел в постели.

— Джек, ради Бога открой! Джек, открой!

Дверь сотрясалась под ударами маленьких кулачков.

Джек пришел в себя. Кэй! Кэй в опасности!

Одним прыжком он оказался у двери и повернул ключ.

— Кэй! Что случилось?

Было заметно, как дрожит тело девушки под красным шелком пижамы.

— Джек, в доме кто-то ходит!

— Кто?

— Не знаю, — зубы Кэй стучали от стреха. — Кто-то чужой ходит по дому. Я боюсь… Я не хотела будить папу…

Джек сжал в руке пистолет.

— Где он?

— Только что прошел мимо моей комнаты. Брался за ручку двери, пытался ее открыть. Я отчетливо слышала. А потом пошел по коридору вон туда…

Джек повернул выключатель в коридоре. Свет заполнил длинный узкий коридор. Но он был пуст.

— Может тебе показалось, малыш?

— Нет, — девушка дрожала мелкой дрожью не переставая. — Я слышала отчетливо, я не могла ошибиться. Тихо! — стиснула она руку кузена. — Слушай!

Где-то недалеко скрипнула ступенька лестницы. Вот еще. Похоже, по ней кто-то осторожно спускался.

— Подожди меня здесь! — бросил Джек и кинулся к лестнице.

Кэй не послушалось его и бросилась следом:

— Нет, ни за что на свете я не останусь одна!

Вдвоем они подбежали к лестнице. Она терялась во тьме, но некогда было искать выключатель — ступеньки внизу явственно скрипели под чьими-то шагами.

Джек кинулся вниз, перескакивая через несколько ступенек, Кэй за ним. Он слышал за собой ее учащенное дыхание.

На площадке лестницы Джек остановился, вглядываясь в темноту. И вдруг вздрогнул — в нескольких ярдах ниже бесшумно двигалась тень. Тень человека.

Горячий шепот ожег ухо:

— Ты видишь, Джек?

Джек поднял револьвер:

— Стой!

Неприятно резанул слух собственный дрожащий высокий голос. Кэй подумает, что он струсил!

— Стой! — крикнул он еще раз, уже увереннее, направив револьвер в сторону убегавшего человека. — Стой, буду стрелять!

Холодное железо оружия внушало уверенность в своих силах. Убегавший не реагировал на окрик.

Джек почувствовал, как тонкие пальчики Кэй впились ему в плечо.

— Стреляй! — в самое ухо шепнула девушка.

Джек заколебался. Стрелять в спину убегавшему? Он опять большими прыжками бросился за ним. Кэй не отставала, не выпуская рукав его куртки.

— Стой! Иначе стреляю! — опять крикнул Джек.

Убегавший не остановился. Эх, уйдет, не догнать! Вот сейчас пробежит мимо дверей кабинета профессора, а потом доберется до первого этажа и скроется в извилистом коридоре. Кэй, видимо, тоже поняла это.

— Стреляй! — уже не таясь крикнула она.

Джек нажал на курок. В последнюю долю секунды он опустил дуло револьвера, целя в ноги бежавшего. Грохнул выстрел. В ночной тишине он громом отозвался во всем доме.

Тень, не задержавшись, сбежала вниз.

— Еще! Еще раз! — Кэй трясла Джека за плечо. — Стреляй же! Наверняка это он убил Робби!

Джек вновь нажал на курок, но выстрела не последовало.

— Стреляй же! Почему не стреляешь? Он всех нас поубивает! О, как мне страшно!

Джек опять попытался выстрелить, но ничего не получилось.

— Пистолет заклинило! — крикнул он, вырвавшись от Кэй, и бросился вниз. — Я его и так догоню!

Схватив пистолет за дуло — на худой конец им можно оглушить преступника! — Джек кинулся вдогонку за убегавшим.

Тот, однако, воспользовался заминкой и здорово успел опередить преследователя. Вот он уже у черной лестницы…

Джек напряг все силы. Когда-то он был неплохим спринтером, но сейчас противник превосходил его на целый класс.

По металлическим ступенькам Джек сбежал в одиночестве. Распахнутая настежь дверь в сад — значит, неизвестный выбежал из дома. Яркий свет горящей на террасе лампы позволил осмотреть все вокруг. Никого.

Скрипнула дверь. В потоке яркого света появилось блестящее морщинистое лицо цвета старой меди. В руке Джон Кетлок неумело держал огромный допотопный револьвер.

— Что случилось, сэр?

Джек с трудом хватал воздух открытым ртом, никак не мог отдышаться после стремительной гонки.

— Кто-то… кто-то выбежал в эту дверь, — он указал рукой на распахнутую настежь дверь. — Кто-то чужой был в доме…

Вместе с Джоном они выскочили наружу. Под ногами зашелестели опавшие листья. Калитка тоже была распахнута. Джон запер ее на засов и потом еще на ключ, достав его из кармана. Повел вокруг длинным дулом револьвера:

— Здесь никого нет.

Это было и без того ясно. В садике перед домом негде было бы укрыться.

Они вернулись в дом. Джон попытался засунуть свой музейный револьвер в карман, но это было нелегко сделать — длинная деревянная рукоятка не помещалась.

— Странно это, — пробурчал он себе под нос.

— Что странно? — спросил Джек.

Индеец не ответил.

Сьюзен уже успела натянуть свой накрахмаленный чепец.

— Святой Патрик! — причитала старушка, сжимая свои сморщенные ручки. — Опять бандиты! Они нас всех тут поубивают! Кто это был, Джон?

Индеец лишь молча пожал плечами.

— Но они убежали из нашего дома? — допытывалась старушка.

Индеец опять молча кивнул.

— Слава Богу! — и старая домоправительница принялась запирать входную дверь на все замки и цепочку.

— Калитка опять была открыта, — пробурчал, ни к кому не обращаясь, индеец.

Старушка очень переполошилась:

— Ведь я же сама напомнила о том, чтобы ее заперли, а потом лично проверила, заперта ли. Два раза проверила, никак не меньше. Кто же ее отпер?

В ответ индеец лишь пожал плечами, а потом так же, ни слова не говоря, удалился к себе.

Старушка, естественно, не могла отнестись равнодушно к такому обращению с ее особой.

— И когда это страшилище научится разговаривать по-человечески? — гневно воскликнула она. — Рот ему трудно раскрыть, молчит, ну ровно мумия какая…

Джек беспокоился о Кэй и поднялся наверх, чтобы посмотреть, как она себя чувствует. Опять такое потрясение для бедной девушки, и без того смертельно напуганной.

Девушку он нашел съежившейся в кресле. Рядом с ней стоял отец, держа руку в кармане халата. Карман сильно оттопыривался.

Профессор вопросительно посмотрел на племянника:

— Убежал?

— Исчез, не оставив никаких следов.

Об открытой калитке молодой человек решил не говорить, ведь это еще больше взволнует Кэй. Впрочем, профессор не стал расспрашивать о подробностях.

— Этого следовало ожидать.

Он вынул руку из кармана и из стоящего на столе серебряного ящичка достал сигарету.

— Закуришь? — он пододвинул к племяннику ящичек. — В эту пору сигарета, пожалуй, будет приятнее сигары.

— Спасибо, с удовольствием.

— Я тоже закурю, — Кэй протянула руку за сигаретой.

Профессор в удивлении вскинул брови. Ему еще не приходилось видеть, чтобы дочь курила.

— Просто, сегодня я немного понервничала, — виновато прошептала девушка. — Надеюсь, сигарета поможет мне успокоиться.

Ни слова не говоря профессор подал дочери огонь. Та жадно втянула в себя дым и тут же, поперхнувшись, сильно раскашлялась. Так сильно, что на глазах даже выступили слезы.

— Это с непривычки, — бесстрастно отметил профессор.

— Ты прав, папа, — согласилась Кэй, но сигареты не бросила.

Все трое некоторое время молча курили. Джек присел на широкий подлокотник кресла.

— Как ты думаешь, дядя, кто это мог быть? — решился он наконец задать вопрос.

Профессор следил за колечками дыма, поднимающимися к потолку.

— Кто знает… тень, ты ведь сам так сказал.

— Эта тень топала и шумела, как слон в посудной лавке.

— О! — удивился старый джентльмен, — прямо как слон?

— Во всяком случае достаточно громко, если сумел разбудить Кэй. Насколько я помню, раньше ее не так-то просто было разбудить.

Профессор посмотрел на дочь:

— Он и в самом деле тебя разбудил?

— Да. Он дергал за ручку моей двери, пытаясь ее открыть.

— А ты уже спала?

— Не знаю. Кажется, задремала. А тот крепкий сон, о котором вспомнил Джек, относится к временам давно прошедшим. Я и сама забыла, что когда-то спала действительно каменным сном.

Профессор с пониманием кивнул.

— Ничего удивительного. В последнее время обитатели этого дома забыли, что такое спокойный сон. И все-таки странно…

— Что странно, дядя?

— То, что ночной гость был таким шумным. Те, кого я имею в виду, умеют двигаться бесшумно.

Джек улыбнулся вымученной улыбкой:

— Духи индейцев племени майя?

— Ах, нет… Не только духи умеют ходить бесшумно. Даже в чужом доме, — добавил задумчиво профессор и, отогнув рукав халата, выпростал из-под него часы. — Однако! Не мешало бы еще хоть немного поспать.

Джек глазам своим не поверил, увидев на запястье дядюшки часы с браслетом. И когда только он успел их надеть? Ведь этот браслет так непросто запирается. А, может, дядюшка так и спит с часами на руке? Впрочем, какое это имеет значение? Разные причуды бывают у ученых мужей, может, и не снимает их ни днем, ни ночью.

Кэй судорожно вцепилась в руку кузена, когда он провожал девушку до двери ее комнаты.

— Ты так крепко спишь! Уж я стучала, стучала к тебе! Меня тысячу раз могли бы убить, пока ты соизволишь проснуться! — мягко укоряло она кузена.

Тот виновато оправдывался:

— Я и сам не могу понять, как оно получилось… Обычно я сплю очень чутко. Наверное, потому, что столько ночей не спал толком… — Джек запнулся. Не хватало еще жаловаться. Кэй может подумать, что он ее упрекает за все, происходящее в доме.

Кэй развеяла его сомнения. Она не упрекала, не сердилась. Она все понимала. Слегка прижавшись к плечу молодого человека, девушка нежно прошептала:

— Мой бедный мальчик, ты страшно измучен. Я все понимаю. Так измучен, что я даже не смею просить тебя… а я хотела…

— Да нет же, малыш! Не преувеличивай. И скажи мне, о чем ты хотела просить? Для тебя я готов на все!

Девушка крепче сжала его руку своей холодной, дрожащей ручкой.

— Понимаешь… — неуверенно начала она. — Понимаешь… после того, что сегодня случилось… я себя не помню от страха. Если бы ты мог… Если тебе не очень трудно, не ложись сразу спать, ладно? Хоть немного почитай перед сном… Не спи, ладно? Совсем немного, пусть у тебя горит свет. Я буду знать, что ты не спишь, — она крепче прижалась к молодому человеку, — и мне будет спокойней. И я смогу заснуть. Не сердись на глупую сестренку, но я как была трусихой, так ею и осталась, ничуть не поумнела. И ничего не могу с этим поделать. — Кэй виновато вздохнула.

Джек прикрыл ладонью ее холодные пальчики:

— Ну, конечно же. Хочешь, я в эту ночь совсем не буду спать? Хоть до утра буду читать.

Кэй энергично помотала головой. В блестящих длинных волосах мерцали отблески лампы.

— Нет, нет, ни за что! Да и нет необходимости. Самое большое — четверть часика. Обещай мне!

Он клятвенно обещал.

— Спасибо. Спасибо тебе, милый, за все. Спокойной ночи.

И поднеся к губам кузена душистую ручку, девушка скрылась за дверью.

Тихо щелкнул замок.

Джек медленно возвращался к себе наверх. Бедная, бедная маленькая сестренка!

Когда он одолевал последние ступеньки, ему вдруг послышалось, что внизу осторожно скрипнула дверь. Джек остановился и внимательно прислушался. Нет, послышалось. Ничто не нарушало ночную тишину.

— У меня уже слуховые галлюцинации, — пробормотал молодой человек. — Слышу то, чего нет, а когда надо действовать, сплю как сурок. Хорош защитничек!

Ему вдруг очень захотелось пить. Налил воду из графина, но она показалась ему тухлой, и после первого глотка он с отвращением плюнул. «Надо будет напомнить камердинеру об его обязанностях», — раздраженно подумал Джек.

Но не будить же сейчас прислугу! Они все, небось, только успели заснуть после недавней тревоги.

Джек прошел в ванную. В открученном кране долго булькало, наконец полилась тоненькая струйка. Пришлось долго ждать, пока пойдет более холодная вода. Не дождавшись, Джек с отвращением напился еще теплой.

Вернувшись в комнату, он решил для верности не ложиться в постель — может заснуть ненароком, вон как раззевался, чуть не разорвал рот.

Джек сел в кресло, удобно вытянул ноги и стал вспоминать недавние события этой ночи.

Несомненно, в дом проник злоумышленник. И его было нетрудно поймать, будь он, Джек, немного порасторопнее. И заставить голубчика во всем признаться. Глядишь, и разгадка бы… Постой, а что же случилось с пистолетом? Отказал в самый нужный момент. А когда перед сном проверял его, все было в порядке. Ну-ка посмотрим…

И Джек полез за пистолетом. Карман был пуст. Что за дьявольщина? Ведь он хорошо помнит — возвращаясь к себе, сунул пистолет в карман. Куда он мог подеваться, черт возьми? Может, все-таки забыл его на столике внизу? Или оставил на кресле?

И Джек опрометью выскочил из комнаты. Не хватало еще потерять пистолет! Остаться беззащитным в этом доме, полном опасности!

Пробежав по темному коридору, он выбежал на площадку лестницы. Здесь было светлее, не все лампы в доме погасили. В их свете, еще не спустившись с лестницы, он заметил на полированной поверхности столика черный предмет и с облегчением перевел дыхание.

«Какой же я растяпа, в такой момент позабыть о пистолете!» И Джек жадно схватил оружие.

Вернувшись к себе в комнату, он разобрал пистолет на части, пытаясь понять, почему же в решающий момент отказал механизм. Все оказалось в полном порядке.

Джек зарядил пистолет. Пуля легко вошла в ствол. В чем же дело? Была осечка?

Внимательно осмотрел верхний патрон в магазине. На безукоризненно гладкой поверхности капсюля ни малейшего следа от удара бойка. Джек нажал на курок. Боек вел себя, как положено. Еще и еще раз нажал на курок. Каждый раз боек исправно ударял.

Промучившись полчаса с пистолетом, Джек не нашел никакой причины неисправности.

Молодой человек пожал плечами — что ж, и у автоматов случаются фантазии. Если пистолет откажет еще раз, он просто выбросит его к чертовой матери и купит себе надежный кольт. Тот уж не преподнесет никаких сюрпризов.

А вдруг этот еще раз откажет?! Джеку стало жарко при одной мысли о том, что может случиться в таком случае. Пока же ничего другого не оставалось, как положиться на старое оружие.

Зарядив пистолет, он поставил его на предохранитель и положил не столик, чтобы был под рукой.

Взяв в руки книгу, Джек попробовал заставить себя немного почитать. Буквы расплывались перед глазами.

«Какой же я все-таки слабак! Ну и что, что спать хочется! Ни за что не поддамся сну!»

И тут же заснул каменным сном.

Джек чувствовал себя очень неловко. Минувшая ночь лишило его остатков всякого уважения к собственной персоне. В самом деле: спит тогда, когда необходима его помощь; промахивается, стреляя в цель, которая находится от него в нескольких шагах; засыпает, обещая не спать и беречь покой дома… Да при таком защитнике самый нерасторопный преступник в два счета всех их поубивает!

За завтраком Кэй ничего не ела, возвращала блюда нетронутыми.

— Нервы, — коротко объяснила она, когда Джек сделал ей замечание. — Ни кусочка не могу проглотить. А ты ешь, не бери с меня плохой пример.

Джека не надо было уговаривать. Ему-то нервы не испортили аппетита. Он сметал с тарелок все. Пожалуй, ночные волнения только способствовали его аппетиту. Даже немного неудобно было столь жадно пожирать все подряд, особенно, когда рядом сидела бледная, грустная Кэй, не съевшая ни кусочка, но что он мог с собой поделать? Просто волчий аппетит какой-то…

Наконец, наевшись, он стал неторопливо пить чай.

— Чем ты думаешь заняться после завтрака? — спросил Джек кузину.

— Еще не знаю. — Девушка грустно смотрела в окно. — А, впрочем, не все ли равно? — закончила она безнадежным тоном.

Джек поставил пустой стакан.

— Скажи, пожалуйста, ты не очень будешь бояться, если я на часок уйду из дома?

Кэй подняла длинные ресницы. В глазах метнулся страх:

— А тебе обязательно уходить? Какие-то дела в городе?

— Да, — и поспешил добавить, боясь, что она попросится пойти вместе с ним. — Мне хотелось бы навестить одного старого друга.

— Тогда иди… разумеется, иди. Я не буду бояться. Днем я не боюсь…

— Я постараюсь поскорее вернуться.

— Не торопись, милый. Впрочем, сегодня у нас, как видно, день прогулок. Папа тоже с самого утра ушел в город.

Джека больно ударил по сердцу глухой, безнадежный звук ее голоса. Бедная девочка, она очень боится одна оставаться в доме. Но другого выхода не было. В конце концов его выход в город связан был и с ее безопасностью.

— Не волнуйся, малыш, все будет хорошо. — Он нежно погладил маленькую ручку, бессильно лежащую на скатерти стола.

Кэй не отдернула руки, но у Джека создалось впечатление, что девушка его даже не слышала, мыслями унесясь куда-то далеко.

Выходя из дома, Джек чувствовал себя чуть ли не преступником. И когда приблизился к большому кирпичному дому, невольно, опять же как преступник, огляделся. Да, что ни говори, а он вел себя не вполне лояльно по отношению к своим близким.

Часовой в блестящем шлеме беспрепятственно пропустил молодого человека внутрь. Джек немного приободрился, ступая по коридорам, покрытым пушистыми дорожками. Он почему-то представлял себе это учреждение совсем другим, а тут чистота, даже некоторый уют, ну и отсутствие излишней официальности.

— Ах, это вы! — При виде вошедшего лейтенант Гопкинс быстро сунул в коричневую папку какую-то бумагу.

Впрочем, не так быстро, чтобы Джек не успел рассмотреть, что это была каблограмма. Причем каблограмма такая длинная, какой молодому человеку еще не довелось видеть в своей жизни.

Джек сразу приступил к делу и без обиняков высказал свое предложение.

Лейтенант слушал внимательно. Ни разу не прервал. Джек так и не понял, удивило ли следователя его предложение или тот принял его как должное. На бесстрастном лице Гарри Гопкинса не отразилось никаких эмоций.

— Гм… — произнес лейтенант, выслушав посетителя и, как всегда, глядя тому прямо в глаза. — Согласитесь, предложение несколько необычное…

— Но ведь речь идет о жизни людей! — горячо возразил Джек.

Лейтенант Гопкинс улыбнулся:

— Ваши подозрения… как бы это сказать? Вы, по всей вероятности, уверились в своих подозрениях, не так ли?

— Нет, господин лейтенант. Тут дело не в подозрениях, — виновато проговорил Грэнмор. — Видите ли, я…

— … вы тогда не сказали мне всего? — подхватил лейтенант, но в его голосе не прозвучало и намека на укор. — Скажете сейчас?

— Увы! Не могу. Поймите же, ведь я дал слово!

— Да, да, я понимаю. Но ведь бывают обстоятельства…

Деликатный стук в дверь прервал следователя.

— Извините.

Лейтенант вышел в коридор, притворив за собой дверь.

— Разрешите доложить, сэр… — Неприметный человечек в светлом плаще сдал рапорт.

Лоб лейтенанта прорезала глубокая вертикальная морщина.

— Вы в этом уверены?

— Полностью.

— Ну что ж, вот значит, как… — Лейтенант задумчиво смотрел вслед светлому плащу, пока тот не скрылся за поворотом коридора.

Услышанное только что чертовски осложняло дело. Или проясняло его? Все зависело от того, с какой точки зрения на это дело взглянуть.

Лейтенант вернулся в свой кабинет.

— Как вы думаете, — спросил он Грэнмора, — я могу рассчитывать на приглашение хозяина дома?

— Боюсь, что нет, — в замешательстве ответил тот. — Но если вы прибудете, дядя возражать не будет. Не будет мешать. Я уверен… я почти уверен в этом.

Лейтенант повертел в пальцах карандаш.

— Допустим, препятствовать не будет. Но как поселиться в доме без согласия хозяина?

Джек беспомощно смотрел на следователя.

— Не знаю. Но очень желательно…

— Видите ли, ведь это зависит не только от меня. Впрочем, я сделаю все, что в моих силах.

Джек горячо поблагодарил и удалился, исполненный оптимизма.

Значительно меньше оптимизма проявил Генри Дрейк.

— И это вы называете действовать в шелковых перчатках, лейтенант?

Следователь повторил начальству информацию, полученную от агента в светлом плаще.

Лицо Генри Дрейка омрачилось.

— Хорошенькая история! Как вам это пришло в голову?

— Просто я ищу концы нити.

Начальник нервно барабанил пальцами по столу.

— Итак, у молодого Хоупа были карточные долги. И большие?

— Пока мы обнаружили несколько сот фунтов. Но я не уверен, что это все.

— Ну и ниточка! — с неудовольствием пробурчал начальник. — Она может завести нас Бог знает куда!

— В том числе и в тупик!

Марш, который выстукивался пальцами по столу, ускорил свой темп.

— И вы совершенно уверены, лейтенант, что ошибка исключается — незадолго до смерти молодого Хоупа в доме разразился скандал?

— Совершенно уверен, — улыбнулся Гарри Гопкинс. — Видите ли, наш агент Брэдли пользуется большим успехом у прекрасного пола, а в доме профессора работает хорошенькая горничная…

— Понимаю. Вы приказали ему представить рапорт в письменном виде?

— Приказал.

— Олл райт. В таких случаях все должно быть застегнуто на последнюю пуговицу. Хотя… — Генри Дрейк потер рукой лоб, — хотя именно профессор первым выразил сомнение в естественной смерти сына. Ведь доктор официально признал причиной смерти молодого человека аневризм сердца.

Лейтенант презрительно поморщился.

— А, доктор! Нельзя забывать, сэр, о краснокожем слуге. Вот кто наверняка знает больше, чем позволил выжать из себя. Да и другие тоже. Например, мисс Кэй. Или та же Кэт, горничная, о которой я уже упоминал. Последняя так прямо утверждает, что в смерти сына виноват сам профессор.

— Как это? — вздрогнул сэр Дрейк.

— Нет, нет, не то, что вы думаете, сэр. Просто молодая особа считает, что, устроив разнос сыну, профессор тем самым подвел молодого человека к смертельной черте.

— Ну, это ведь одни инсинуации, не так ли? — пожал плечами начальник.

— Разумеется, это не более, чем предположение. Но давайте сопоставим факты. Начнем с конца. Итак: трубка для стрельбы отравленными стрелами исчезает после смерти неизвестного. Яд, не оставляющий следов в организме человеке. Неожиданная смерть молодого Хоупа. Ссора с профессором накануне. Карточные долги покойного. Встреча последнего с профессором Вильямсом. Пропажа некоторых экспонатов из коллекции профессора Хоупа. Появление некоторых экспонатов в коллекции профессора Вильямса…

— Что? — вздрогнул начальник. — Вам удалось это установить?

— Вот именно. И еще прошу принять во внимание заявление профессора Хоупа. О том, что его ничто не остановит. Ничто! Понимаете, сэр? Он готов на все, чтобы обеспечить безопасность своей коллекции. Впрочем, тут главное — не заявление, а факты. И не только несчастный, убитый на территории недвижимости профессора. Известно ли вам, что профессор Хоуп окружил свои владения такой защитной установкой, которая сама по себе уже является потенциальным убийством? Ток высокого напряжения, знаете ли, без всяких там предосторожностей. И вот, если мы теперь предположим… разумеется, это чисто теоретическое предположение… если мы предположим, что молодой Хоуп для оплаты своих карточных долгов позаимствовал кое-что из коллекции своего отца и продал это кое-что профессору Вильямсу…

— Так, так, — отозвался Генри Дрейк, внимательно изучая малахитовое пресс-папье. — К каким же выводам вы пришли, выдвинув подобное предположение?

— Да ни к каким. Кроме одного: приняв предложение Грэнмора, мы скорее сможем найти искомый конец нити.

— Но ведь то, что утверждает Грэнмор, никак не укладывается в вашу теорию, лейтенант!

— У меня нет никакой теории. Я придерживаюсь только фактов.

— А кто он такой, этот Грэнмор?

— Он приходится профессору Хоупу племянником.

Генри Дрейк задумался.

— Ну, что ж… Риск, конечно, остается, но на худой конец имеется смягчающее нашу вину обстоятельство. Ведь племянник есть племянник, что ни говори. Итак, лейтенант, разрешаю вам прямиком отправиться в пасть льва, — пошутил он без особого успеха. — И очень надеюсь, что вы будете осторожны. И не заварите там кашу… Во всяком случае, надеюсь, что каши будет не больше, чем этого потребуют обстоятельства.

— Ну, это уж как придется, сэр.

Нажимая на кнопку звонка у двери дома профессора Хоупа, Генри Гопкинс чувствовал на душе неприятный осадок. Не по нраву ему были такие двусмысленные положения, в котором предстояло оказаться. Ну да что поделаешь?

Во время разговора со следователем лицо профессора более, чем обычно, напоминало одну из коллекционных масок, украшающих стены его кабинета.

— Разумеется, весь мой дом в распоряжении органов нашего британского правосудия. Боюсь только, что вам, сэр, придется испытать некоторые неудобства.

Лейтенант заверил хозяина дома, что удовольствуется самым скромным уголком, который сочтут возможным предоставить в его распоряжение, и никаких неудобств не будет испытывать. «Скромным уголком», впрочем, оказалась весьма удобная комната для гостей.

За ужином хозяйские обязанности исполняла Кэй. Профессор отсутствовал. В последнее время это стало правилом. Кэй была к гостю очень внимательна. «Слишком внимательна», — подумал Джек.

За столом велся оживленный разговор. Не сразу Джек сообразил, что это происходит без всякого участия с его стороны. Как выяснилось, лейтенанту было о чем порассказать. И рассказывать он умел. Причем с совершенно неподражаемым юмором, юмором весьма изысканным, в самом что ни на есть великосветском духе.

Даже Кэй смеялась! Да, да, несколько раз девушка рассмеялась. Правда, смех ее был тихий и робкий, но искренний, от всего сердца, а не просто из вежливости. Девушка раскраснелась, ее глаза блестели из-под длинных ресниц. И устремлены были эти глаза отнюдь не на Джека!

Джек мрачнел все более. Он сидел угрюмый и почти не поднимал головы. Лишь изредка бросал украдкой взгляд на необычайно оживленное личико Кэй. Нет, в обществе его, Джека, Кэй никогда не была так оживлена.

А лейтенант! Надо признать, с горечью констатировал Джек, лейтенант был мужчина что надо. Как раз из тех, которые особенно нравятся женщинам. Но кто бы мог подумать, что Кэй, умная, гордая Кэй в первый же вечер потеряет голову?!

Они же, похоже, совсем забыли об окружающих и заняты были только собой.

Джек с облегчением вздохнул, когда мучительный ужин подошел к концу.

Трудно сказать, чем бы закончился этот вечер, но, к счастью, Кэй сразу же удалилась в свою комнату.

Мужчины перешли в курительный салон. Лейтенант бросил взгляд на приоткрытую дверь.

— Пожалуй, тут нам будет удобнее, — он направился к столику в самом дальнем углу комнаты.

Молча закурили. Джек честно старался подавить в себе враждебное чувство, которое он стал испытывать к лейтенанту.

Гарри Гопкинс опять бросил настороженный взгляд на дверь и целиком предался наблюдению за конусом пепла, который постепенно увеличивался на конце его сигары. В молчании прошло несколько минут. Прервал его лейтенант, заговорив небрежным тоном, не повышая голоса:

— Вот что я вам хочу сказать. До ужина мне удалось осмотреть место, где, по вашим словам, находилась таинственная тень в тот момент, когда вы в нее выстрелили.

— И что же? — не очень любезным тоном поинтересовался Джек.

— В том-то и дело, что ничего! Я не нашел даже следа от выпущенной вами пули.

И помолчав, добавил:

— Впрочем, я не нашел следа от нее не только в этом месте.

— Может быть, вы не очень внимательно искали? Или не там, где надо?

— Искал я внимательно. И осмотрел всю площадку, да еще часть коридора.

— Нет, в тот момент он точно в коридоре не был.

— Тэк-с, — лейтенант проследил за улетучивающимися колечками дыма. — Скажите, а вы точно стреляли в направлении первого этажа?

— Разумеется.

Лейтенант стряхнул пепел.

— Признаться, не люблю, когда пули исчезают. Вот так, просто растворяются в воздухе. А может быть, вы все-таки в него попали?

— Я не заметил никаких следов крови.

Следователь задумался.

— Странно… Послушайте, если не ошибаюсь, вы говорили мне, что при втором выстреле пистолет дал осечку? Вы установили ее причину?

— В том-то и дело, что никакой причины я не нашел, хотя с этой целью разобрал пистолет.

— Вы разобрали механизм?

— Да, ночью у себя я, не торопясь, разобрал пистолет и не обнаружил в механизме никакой неисправности.

— Пистолет у вас с собой?

Джек вынул орудие из кармана и, ни слова не говоря, подал его следователю.

Тот сам проверил его. Патроны выскакивали из бокового отверстия и один за другим, с легким стуком падали на стол.

— И в самом деле, все в порядке, — сказал лейтенант, заряжая пистолет. — Может, тогда у вас патрон перекосился? Бывает иногда.

— Не похоже. Я же проверял.

Лейтенант криво усмехнулся:

— Значит, колдовство?

Джек пожал плечами:

— Да я и сам не нахожу никакого объяснения.

— А вы проверяли сразу же после осечки?

— Ннет… Но вскоре после этого.

— И все это время пистолет был при вас?

Опять легкая заминка.

— Ннет… Я забыл его на столике. Сам удивился, когда это я его туда положил? Зачем…

— Кто-нибудь, кроме вас, прикасался к нему за это время? — не очень вежливо перебил его лейтенант.

— Не думаю. Уже у себя в комнате я обнаружил, что пистолета нет в кармане. Пришлось снова спуститься на первый этаж.

— А сколько прошло времени?

Джек задумался.

— Да не очень много. Вряд ли за это время можно было успеть что-то в нем подправить… А вы предполагаете…

Лейтенант махнул рукой.

— Да нет, я ничего не предполагаю. Только мне не нравится, когда исчезают пули, пистолеты дают осечку без всяких видимых причин и происходят прочие загадочные истории.

Джек с наслаждением вытянулся в постели. Наконец-то он может позволить себе спокойно заснуть, ни о чем не думая. Первая такая ночь в этом доме.

Он выключил свет. И это тоже он мог позволить себе первый раз — спать, как и положено, в темноте.

Как это сказал лейтенант? Что он, лейтенант, ничего такого необыкновенного не чувствует в атмосфере дома? Посмотрим, как он запоет, проведя в этом доме несколько дней… и ночей.

Перед глазами появилось лицо Кэй. Разрумянившееся, оживленное. В этот вечер она была сама на себя не похожа.

Сердце укололо жало ревности. Кто бы мог предполагать в этой девушке такое кокетство? Первый раз видит мужчину и…

Надо же, рассчитывал сразу заснуть мертвым сном, а тут ворочается с боку на бок и сна ни в одном глазу! Нет, человек, конечно, имеет право флиртовать с кем ему нравится. А как похорошела кузина, как блестели ее глаза…

Джек и не заметил, как заснул, но и во сне вновь и вновь переживал все перипетии мучительного ужина.

… Джек сел в постели, пытаясь сообразить, видел ли он сон, или этот звук слышал наяву. Но раз проснулся, наверное, что-то же его разбудило?

Он попытался раскрыть заспанные глаза. Это было нелегко. И вздрогнул.

Вот опять этот звук. Доносится откуда-то снизу. А что за звук — не поймешь. Какой-то прерывистый шум и вроде бы приглушенный, тихий стон.

Джек соскочил с постели, ощупью пытался отыскать пистолет и фонарик. И только, найдя их, сообразил, что проще было включить свет. Включил. Мягкий поток света из-под алебастрового абажура подействовал успокоительно. Вроде тихо. Показалось? Нет, вот опять какой-то шум. А, может, это опять бродит таинственный вчерашний гость?

Молодой человек осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Непроницаемая темнота, все лампы были выключены. Нажал на кнопку ручного фонарика. Ослепительный луч белого света разрезал темноту на две части, отогнал ее от стен.

В коридоре было пусто.

Что делать? Может, просто-напросто кто-то из слуг простонал во сне?

Шум послышался опять, на сей раз более отчетливый. Он явно доносился с первого этажа. И, похоже, из кабинета дяди. Или откуда-то поблизости.

Наверное, стоит разбудить лейтенанта. Правда, его комната находится в другом конце коридора…

Новый, на этот раз совершенно отчетливый шум положил конец колебаниям. Надо торопиться! Что-то происходит нехорошее, не дай Бог, опять…

С лестницы Джек скатился кубарем и остановился у дверей кабинета профессора. Не оставалось никаких сомнений. Шум доносился именно отсюда.

Взведя курок, Джек рванул за ручку двери. Дверь открылась. Плохо дело! Ведь дядюшка всегда так тщательно запирал эту заветную дверь на ночь, особенно после истории со сломанной стрелой.

Свет фонарика вырвал из темноты угловатые очертания предметов, обежал всю комнату. В ней никого не было. Стояла мертвая тишина.

Что все это значило? Ведь он же явственно слышал подозрительный шум. Как поступить? Разбудить лейтенанта? А если все это окажется ложной тревогой? Нет, какая же ложная, ведь дверь была не заперта.

И вдруг холодная дрожь волной прошла по спине. Через железную дверь, ведущую в музей, донесся отчетливый звук. Как будто что-то волокли по полу. Вот опять…

Судорожно сжав в руке пистолет, Джек нерешительно протянул руку к двери. Он чувствовал, как все лицо покрылось холодным потом. Опустил руку. Им овладела какая-то странная нерешительность. Представил себе, как в темной, полной неведомых опасностей комнате он столкнется с воплощенным в камне жутким кошмаром… Нет, это было сильнее его. Вспомнил: «Есть многое на свете, что и не снилось вашей мудрости…»

За железной дверью послышался приглушенный стон, постепенно перешедший в хрип. Убивают там кого-то, что ли?!

Не трус же он, в самом деле! Стоять здесь, когда там, в двух шагах…

А что происходит там, в двух шагах? Джек никогда не был трусом и, не раздумывая, кинулся бы на помощь против любых врагов. Вот в том-то и дело — против любых обычных врагов, а тут действуют необычные, мистические силы, духи, проникающие сквозь стены, кошмарные каменные изваяния!

Чепуха! Усилием воли преодолев охватившую его слабость, прикусив до крови губу, он нажал на стальную ручку. Массивная плита двери бесшумно отошла в сторону.

Выходит, и эта дверь была не заперта?

Не было времени задуматься над этим. Яркий луч электрического фонарика пересек чей-то силуэт.

— Кто…

Не успел договорить. Сильный удар по плечу чем-то твердым вышиб из руки фонарик. Падая, он осветил противоположную стену, лизнул ярким лучом кусок заблестевшего, как полированное серебро, пола. Жалобно прозвенело разбитое стекло. Комната опять погрузилась в темноту.

— Стой! — отчаянно крикнул Джек, направив пистолет куда-то в темноту. — Стой!

Звук собственного голоса показался ему чужим и слабым.

Где-то сзади скрипнул паркет под чьими-то шагами.

Стремительно обернувшись, Джек попытался рассмотреть в непроглядном мраке, кто там. Густая, непроницаемая темнота.

А вот кто-то налетел на стол в кабинете дяди.

— Стой! Стреляю, сто тысяч чертей! — заорал Джек, кинувшись к угадываемой двери.

Насыщенная ужасом тишина становилась невыносимой. Насколько легче станет, когда ее разорвет гром и вспышка выстрела! С трудом удержал себя, чтобы не нажать на курок. Стрелять вслепую не имело никакого смысла.

Джек прислушался. Теперь тишину ничто не нарушало. Из кабинета тоже не доносилось ни звука. Сбежал? Вот и хорошо, с облегчением подумал Джек, пусть катится ко всем чертям. Но вот эти раскрытые двери… И где может быть дядя?

Нервы немного успокоились. Какое-то время Джек стоял неподвижно, пытаясь вспомнить, где в этой комнате находится выключатель. И в этой тишине его слух поразил новый, еще более загадочный звук.

Казалось, где-то медленно падают с высоты тяжелые капли воды.

Воды? Откуда здесь вода?

И вдруг сердце сжалось от леденящего ужаса. Ведь именно в том углу, откуда доносятся звуки, стоит чудовищное изваяние кровожадной богини майя. На ее каменном алтаре выдолблены ложбинки для стока крови жертв…

Сразу же вспомнилось: в жертву страшной богине приносились вырванные из груди живых жертв сердца. Еще содрогающиеся, истекающие кровью. Вспомнилось каменно-спокойное лицо дяди, когда он рассказывал об этом.

Кап, кап…

Невероятным усилием воли Джек преодолел охватившее все тело оцепенение. Протянув онемевшую руку, он негнущимися пальцами стал шарить по стене. Где-то здесь должен быть выключатель.

— Сейчас, — успокаивал он сам себя. — Сейчас…

Ему показалось, что тьма стола гуще. В мозгу метнулась нелепая мысль, что это бесшумно движется к нему каменная фигура, сейчас придавит его, размозжит… Дрожь сотрясала все тело, еще немного, и он сойдет с ума.

Куда же, черт возьми, подевался этот проклятый выключатель?

Пальцы напрасно шарили по гладкой поверхности стены. Ох, вот наконец-то и он! Глубокий вздох облегчения вырвался из онемевшей груди, но прежде чем молодой человек успел нажать на спасительную кнопку, сильный удар отбросил его от стены в глубь комнаты.

Отлетев, он взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие и устоять на ногах.

С трудом хватая воздух открытым ртом, он только и смог произнести, почти простонать, неловко размахивая пистолетом:

— Что? Кто? Что тут происходит?

Иглы яркого света больно ударили по глазам, в первый момент совершенно ослепив. Джек ничего не видел перед собой, кроме темных, бесформенных очертаний плавающих в безбрежном море света.

— Встать! Руки вверх!

Чей-то незнакомый, звенящий сталью голос.

Джек беспомощно замигал, пытаясь хоть что-то увидеть. И первое, что удалось выделить на фоне слепящей белизны, был матовый блеск металла. В черной глубине направленного на него дула револьвера притаилась смерть.

И Джек сразу успокоился. По крайней мере, вполне реальные вещи, ничего сверхъестественного.

— Руки вверх, иначе стреляю! — Тон голоса не оставлял сомнений, что так оно и будет.

Джек поднял вверх несгибающиеся руки. А что еще оставалось делать? Ничего другого не оставалось. При малейшей попытке схватиться за собственный пистолет он был бы тут же нашпигован свинцом, как мишень в воскресном тире.

Зато с удовлетворением констатировал, что поднятые руки совсем не дрожат. Значит, он спокоен, не боится нисколько. Да что там! Признаться, Джек был благодарен невидимому противнику за то, что тот так кстати появился в темноте кошмарной гробницы.

Глаза постепенно осваивались со слепящими потоками света и стали различать контуры окружающих предметов.

Ужасное лицо чудовищной богини нависло над головой. Изваяния каменных змей ожили, заблестели их свернувшиеся в кольца упругие тела. А вот кто стоит перед ним с револьвером, не понять. Револьвер сулит смерть, но полосатая фланель ночной пижамы противоречит атмосфере смертельного ужаса.

Наконец колючий яркий сноп света отодвинулся в сторону, перестал бить в усталые глаза.

— А, это вы! — В голосе уже не было прежней угрозы, но он по-прежнему звучал твердо. — Что вы здесь делаете в эту пору?

Джек захлопал глазами. Только теперь он узнал голос лейтенанта.

— Руки-то мне можно опустить?

Дуло револьвера все еще находилось на уровне его груди.

— Гм… только сначала бросьте пистолет.

Прежде, чем разжать пальцы, Джек успел подумать, не выстрелит ли снятый с предохранителя пистолет, ударившись о пол. Не выстрелил.

Со вздохом облегчения опустив руки, он стол растирать затекшие мышцы.

— Надеюсь, вы не имеете ко мне претензий, — в голосе лейтенанта послышались извиняющиеся нотки, — но, сами понимаете…

— … вы застали меня в весьма двусмысленной ситуации, — докончил за него Джек, не переставая массировать руку.

Лейтенант опустил револьвер.

— Видите ли, в нашей профессии должны соблюдаться определенные правила игры. Иначе мы слишком быстро выйдем из этой игры.

— Я понимаю. И у меня не было ни малейшего желания пристрелить вас. Как, впрочем, и никого другого.

Лейтенант негромко рассмеялся.

— Разумеется, разумеется. Впрочем, вам было бы весьма затруднительно пристрелить, даже если бы вы и имели такое намерение. Для этого требуется кое-какой опыт. Но вы еще не ответили на мой вопрос. Что здесь происходит и что здесь делаете вы?

Вопрос был задан уже совсем иным тоном — не голосом полицейского, ведущего допрос, а, скорее, собеседника в салоне.

Джек пожал плечами.

— Это мне и самому хотелось бы знать. Я спустился сюда, потому что услышал подозрительный шум. Кто-то здесь был. И сбежал. У меня из руки выбил фонарик.

Лейтенант Гопкинс нахмурился.

— Однако эти ночные визиты неизвестного начинают угрожающе повторяться. Где здесь выключатель?

Он направил свет фонарика на стену, очертив им круг. О!

Позже Джек не мог припомнить, кто из них двоих издал крик. А может, они вскрикнули одновременно?

Белый луч света замер, уткнувшись в одну точку на жертвенном камне перед изваянием Богини-Матери.

На светлой поверхности жертвенника, многие века кормящего жестокую богиню человеческими сердцами, выделялся темный человеческий силуэт.

Оба молодых человека бросились к нему.

Застывшее в неподвижности тело мужчины было туго стянуто перекрученными кожаными ремнями. Белое, как бумага, лицо, неестественно вывернуто в сторону жестокого лика статуи.

Джек припал к неподвижному телу.

— Дядя!

По каменному желобу каплями стекала рубиновая жидкость, как она стекала многие сотни лет.

Доктор Шредер очень не любил этого. В конце концов, одна из самых дорогих клиник столицы это вам не какая-нибудь заштатная больница, куда может совать свой нос любой чиновник в мундире, если ему взбредет охота!

Пациенты клиники весьма чувствительны к такого рода визитам. А, надо сказать, стать пациентами клиники Шредера могут немногие.

К счастью, следует признать, все обошлось весьма деликатно. Может, никто и не заметил? Хорошо, если так, — раздумывал доктор Шредер, с тревогой посматривая на ряд покрытых белым лаком дверей.

Спасибо, незваный гость явился не в мундире. Предъявил какой-то документ. Доктор даже не посмотрел на него. Разве имеют значение какие-то бумажки, когда речь идет о репутации клиники!

Когда гость высказал свою просьбу, владелец клиники схватился за голову.

— Но, господин инспектор, — простонал он, — как это можно? Ведь моя клиника частная…

— Я не инспектор, — прервал представитель Скотленд-Ярда.

— Не инспектор? Извините, если я понизил вас в должности. Поверьте, я не хотел…

— Я не инспектор, а всего лишь сержант, — докончил посетитель невозмутимым тоном.

Доктор Шредер вытаращил глаза:

— Сержант?

Уж на кого-кого, но на сержанта этот аристократического вида молодой человек никак не походил.

И опять все началось с начала. Странный сержант стал повторять свою просьбу монотонным голосом усталого учителя, объясняющего урок не очень понятливому ученику.

Доктор в растерянности ерошил свою седую шевелюру.

— Господин… — Ох, слово «сержант» просто застревало в горле. — Я понимаю, и сегодня это можно сделать, хотя и с величайшим трудом. Но чтобы на долгий срок не пускать посетителей…

Нетипичный сержант, одетый в костюм от лучшего портного Лондона, лишь невозмутимо пожал плечами.

После его ухода главный врач отер со лба выступившие на нем капли пота:

— Ну и зануда…

Как он и предвидел, неприятности начались с самого утра. Оно и понятно, ведь профессор Хоуп не был из числа забытых людьми и Богом старичков.

Кэй была очень расстроена:

— Почему меня не пускают к папе? Как это понять? Меня, самого близкого к нему человека? А если, не дай Бог, ему станет хуже…

Доктор Шредер улыбнулся, пытаясь успокоить взволнованную девушку:

— Не беспокойтесь, мисс Хоуп. С вашим отцом все в порядке. И поймите меня правильно: большая потеря крови ослабила организм больного. И вдобавок, сильное нервное потрясение. В этом случае я категорически настаиваю на полном покое для моего пациента, иначе ни за что нельзя ручаться.

Девушка умоляюще сложила руки:

— Но, господин доктор, я ведь только на минутку! На самую маленькую минутку! Мне бы только увидеть папочку! Посмотрю и уйду, тревожить его я не буду.

Доктор был неумолим. Покачав головой, он сочувственно произнес:

— К моему величайшему сожалению, я вынужден вам отказать. Больному противопоказаны любые эмоции, пусть даже самые приятные. Любое волнение может ухудшить его состояние.

— А разве папа уже пришел в сознание?

Доктор долго, излишне старательно протирал свои очки.

— Все идет, как надо, жизни моего пациента в данном случае не грозит опасность. Прошу верить мне, для беспокойства нет оснований. А теперь извините меня, — взяв какой-то рентгеновский снимок, он принялся со вниманием его изучать, — прошу извинить, мне предстоит серьезная операция…

Джек с ненавистью взглянул на этого замороженного эскулапа. Проклятый бюрократ, надо же, довел Кэй почти до слез! Как можно было не растрогаться, видя беспокойство и тревогу бедной дочери и не пустить ее хоть на минутку к отцу!

Однако непроницаемое выражение на лице доктора свидетельствовало о том, что его ничто не проймет и все мольбы напрасны. Пришлось покинуть его кабинет не солоно хлебавши.

Блестящими от слез глазами Кэй растерянно взглянула на большой сверток, который она с трудом держала под мышкой.

— Вот, приготовила папе эти цветы, а теперь…

Джек остановил пробегавшего мимо санитара.

— Будьте добры, отнесите это в двадцать восьмую палату, профессору Хоупу, его сегодня… — И сунул монету в руку парня.

— Знаю, знаю, — улыбнулся санитар, — сейчас отнесу.

И он помчался дальше, двигаясь бесшумно в своих мягких ботинках. Однако, поднявшись на второй этаж, он постучал не в двадцать восьмой номер. Войдя, коротко доложил:

— Вот передача для номера двадцать восемь.

«Замороженный эскулап» в белом халате с раздражением пожал плечами.

— Можете меня опять завернуть в пеленки, если из всего этого не разразится скандал, какого еще свет не видел, — недовольно пробурчал он.

Коридор перед кабинетом главного врача постепенно наполнялся людьми. Вскоре там уже толпилось много народу.

— Пришли репортеры, — доложил секретарь.

— Я приму их завтра. Сегодня у меня ни минуты свободной.

— А вот этого примете? — секретарь положил на стол главного врача визитную карточку.

Доктор Шредер скривился, как будто ему в рот попало что-то горькое.

— Секретарь Королевского Общества Наук? Гм… Принесите мои глубочайшие извинения, но операция, которую мне предстоит начать через несколько минут… Нет, знаете что? Скажите ему, что я уже в операционной.

К счастью, в кабинете главного врача была вторая дверь.

Кэй неожиданно проявила упорство:

— Мне бы только взглянуть на папу! Постарайся, милый Джек!

И Джек, как сумасшедший, носился по всем коридорам клиники в поисках человека, который поможет выполнить просьбу кузины. Ему удалось поймать ассистента.

— Но вы же понимаете, сэр, распоряжение главного врача, — в страхе бормотал ассистент в ответ на настойчивые уговоры молодого человека.

Джек попытался сунуть крупную купюру в руку санитара:

— Вы только немного нам помогите…

Санитар печально покачал головой:

— Увы, это не в моих силах. Вы знаете, доктор в таких случаях не любит шутить…

Огорченный Джек ни с чем вернулся к кузине.

— Ничего не получится, малыш! Придется подождать до завтра.

В доме было полно полицейских. В мундирах и в штатском они крутились по всем комнатам и коридорам.

Лейтенант Гопкинс с интересом осматривал какую-то табличку. Он обрадовался при виде Джека и Кэй.

— Вы должны мне помочь. Кто из вас был последним к музее до того, как с профессором произошло несчастье?

— Я уже давно не была в музее, — ответила Кэй. — Знаете, как-то не было охоты. Признаться, все эти экспонаты, эти ужасные изображения, эти изваяния божков плохо действуют на нервы.

— В таком случае, значит, вы? — обратился лейтенант к Грэнмору.

— Получается, я.

— Мне придется на минутку попросить вас пройти со мной, — он взял Джека под руку и провел в музей.

— Пожалуйста, постарайтесь припомнить, все ли здесь так, как вы видели?

Джек внимательно оглядел комнату.

— Нет, — решительно сказал он, подумав. — Вон те каменные вазы, которые сейчас стоят рядом со статуей, тогда стояли у стен. И кажется, маски тоже перевесили. Вроде, они висели в другом порядке.

— Вот, вот, — подтвердил лейтенант, сверившись со схемой, которую он не выпускал из рук. — Когда профессор показывал мне музей, в нем все было расставлено так, как вы говорите. Но мне казалось…

Не докончив фразы, Гарри Гопкинс глубоко задумался.

— А разве это имеет какое-то значение? — Джек в нетерпении прервал размышления лейтенанта.

— Пока не знаю, — ответил тот и, подойдя к жертвеннику, продолжал: — Одно я вам могу сказать определенно. Все это, — лейтенант Гопкинс обвел рукой предметы в музее, — все это сейчас расставлено в помещении так, как обычно расставляется в храмах майя в момент принесения человеческих жертв. Я начертил для себя схему по литографии, которую мне предоставил профессор Вильямс. Вот смотрите. И еще одна информация. Джон Кетлак бесследно исчез.

Джек тихонько свистнул.

— Вот оно что! Значит, все-таки он…

Лейтенант пожал плечами.

— Пока я не делаю выводов, сообщаю лишь факты. Не вызывает сомнения одно: в музее все было переставлено человеком, который хорошо знает все таинства культовых обрядов майя.

— Так, может, сам дядя все и переставил уже после того, как я тут был?

— Зачем?

— Ну, откуда мне знать? Может, просто для того, чтобы полнее воссоздать обстановку храма индейцев майя, придать ей особую выразительность. Впрочем, об этом он сам сможет вам сказать.

— Разумеется.

Тут к лейтенанту подошел один из его подчиненных, одетый в светлый плащ, с мягкой шляпой на голове, которую он не счел нужным снять в доме.

— Можно вас на минутку, господин лейтенант?

Джек воспользовался случаем, чтобы спешно покинуть помещение музея. Очень уж неуютно он себя здесь чувствовал, особенно после драматических событий минувшей ночи.

Он нашел Кэй в ее любимом кресле у камина. Девушка сидела с закрытыми глазами, и Джек подумал, что она задремала.

Услышав его шаги, Кэй подняла голову.

— Чего хотел лейтенант? — Усталым движением руки она указала на стоящее напротив кресло.

Джек не замедлил воспользоваться приглашением.

— Что-то там, в музее, попереставляли. Знаешь, мне кажется, что полиция подозревает вашего индейца.

— Джона? А он что говорит?

— Пока немного. Видишь ли, он бесследно исчез.

Девушка недовольно покачала головой:

— Полицейские всегда мыслят примитивно. Для них тот, кого не могут найти, самый подозрительный. И, разумеется, он «бесследно исчезает». Я бы на твоем месте не очень-то им доверяла. Ведь подозревать индейца — самый легкий путь.

— Но Джон и в самом деле куда-то исчез. Согласись, это довольно странно.

— Почему же? Ведь отец мог отправить его куда-нибудь с поручением.

— Ночью?

За дверью послышались звуки тяжелых шагов. Полицейские ботинки с железными подковками.

— Ох, как мне действуют на нервы эти господа из полиции, — вздохнув, пожаловалась девушка. — Я, конечно, понимаю, что они по обязанности вынуждены здесь быть, но этот шум, вся их манера поведения… Я надеялась, что следствие ведет лейтенант.

Джек поудобней устроился в кресле.

— Лейтенант и в самом деле его ведет, но и все остальные тоже. Все вместе и каждый по отдельности. А в результате толку от этого… — молодой человек выразительно сдул невидимую пылинку с ладони. — Я готов поставить гинею против сломанной спички, что сейчас они знают ровно столько, сколько и до прихода сюда.

Полицейские пробыли на вилле до вечера, зато лейтенант покинул ее, заявив, что отправляется в город и вернется поздно. Казалось, Кэй не очень это огорчило.

Несколько раз в течение дня девушка звонила в клинику. Ответы были обнадеживающими.

За ужин они сели вдвоем. Джеку с трудом удавалось скрывать радость по случаю отсутствия обольстительного лейтенанта. Этим вечером он мог один завладеть всем вниманием Кэй. И объективно вынужден был признать, что накануне обвинял ее в легкомыслии совершенно необоснованно. Ведь вот же и теперь, девушка сидела с разрумянившимися щеками, а глаза ее сияли ярче самых драгоценных алмазов. Ах, как она была хороша!

И вообще, если подумать, все складывалось не так уж плохо. Сейчас Джек даже с некоторым оптимизмом смотрел в будущее, ведь, вопреки утверждениям дядюшки, «летучая смерть» все-таки не настигла свою жертву.

Они уже пили кофе, когда энергичный стук в дверь потряс дом. Кэй вздрогнула всем телом.

Джек с нежностью посмотрел на девушку. «Как же она напугана, бедняжка!» В ответ Кэй смущенно улыбнулась:

— Ох, мои нервы никуда не годятся.

В дверях столовой выросла квадратная фигура широкоплечего полицейского. Оглушительно стукнув каблуками, он доложил:

— Прошу прощения. Господин комиссар велел просить, чтобы ночью никто из дому не выходил. Снаружи мы установим пост. Могут возникнуть… — полицейский запнулся, подбирая слово, и закончил: — Могут возникнуть недоразумения.

— А в доме останется кто-нибудь из вас? — поинтересовалась Кэй.

— Нет.

— А жаль, — улыбнулась девушка. — Мы бы чувствовали себя спокойнее.

Полицейский улыбнулся в ответ:

— Не было такого приказу, мисс. Спокойной ночи.

И еще оглушительнее щелкнул каблуками.

— Ты кокетничаешь даже с полицейскими при исполнении, — шутливо упрекнул Джек кузину.

— Видишь, как много можно сделать одной улыбкой.

— Особенно твоей, — горячо подтвердил молодой человек.

Постепенно в доме становилось все тише. Пробили часы. Сколько — не успел сосчитать. И молился в душе, что уже очень поздно, и им придется расстаться на ночь.

Но девушка не думала отправляться спать, им так приятно было разговаривать вдвоем. Незаметно разговор опять перешел на воспоминания детских лет.

— А помнишь…

Ну конечно же, Джек все помнил. Он с полуслова подхватывал разговор о каждом полузабытом эпизоде, стараясь припомнить его в малейших подробностях, даже немного присочинял, лишь бы этот вечер не кончался. Кто знает, когда еще им выпадет возможность вот так, вдвоем, спокойно посидеть. Джек не мог понять, как это он мог в детстве считать Кэй рохлей и плаксой, занудливой девчонкой, которая только портила все их игры. И как могло получиться, что столько лет после его отъезда он не думал о ней, ни разу не вспомнил?

Джек не отрываясь смотрел на нежный профиль девушки, четко вырисовывающийся на фоне камина в полутемной гостиной.

— А помнишь, как ты привязал к хвосту кота скорлупу кокосового ореха? Бедняга чуть не сбесился со страху.

— Так ведь это же не я привязал, — горячо возразил молодой человек и в этот момент услышал:

— Кап…

— Что это? Неужели протекает крыша?

Вот опять:

— Кап, кап…

С трудом оторвавшись от созерцания профиля Кэй, Джек взглянул туда, откуда слышались звуки, и глаза его расширились от ужаса. На идеально белой скатерти столика в свете настольной лампы расплывалось зловещее багровое пятно, которого еще совсем недавно там не было.

— Что это? — дрожащим голосом воскликнул Джек, подбегая к столику и поднимая голову к потолку. Пятно неправильной формы расплывалось на нем прямо на глазах.

Кэй тихо рассмеялась:

— Ну чего ты так всполошился? Теперь вот ты впадаешь в панику. Видно, и в самом деле, у всех нас сдали нервы. Просто на чердаке лопнула какая-нибудь бутыль с вишневкой.

Джек облегченно вздохнул:

— Ох, ну разумеется, как я не догадался? Конечно же, вишневка.

Джек собирался сесть на место, как вдруг сверху послышались звуки какой-то возни.

— Нет, там все-таки что-то происходит! Приглушенный перекрытиями потолка до них донесся стон. Резко отодвинув кресло, Джек сунул руку в карман, где лежал пистолет.

Лицо Кэй стало белее скатерти.

— Джек! — она схватила кузена за рукав. — Ох, Джек, не оставляй меня тут одну. Если ты хоть капельку меня любишь… Джек, я умру от страха!

Звуки борьбы на чердаке стали слышны отчетливее. И опять послышался стон, исполненный невыносимой боли или смертной тоски.

Джек попытался отстранить от себя девушку, но она судорожно вцепилась в его плечо.

— Кэй, отпусти же! Слышишь, там кого-то убивают! Мне надо бежать туда!

— Позови слуг.

— Кого? Старую Сьюзен?

— Шофера! Он крепкий мужчина. А тебя я не пущу! Я не хочу оставаться тут одна!

— Ну как же я позову шофера? Он ведь спит в гараже. Пока я добегу, пока разбужу его, а там… вот опять, слышишь? Я должен, пойми, должен!

И вырвавшись из рук Кэй, Джек бросился из комнаты. Девушка кинулась вслед за ним. Он слышал за собой ее частые шаги. И дрожащий голос, безостановочно повторявший:

— Одна я не останусь. Ни за что не останусь!

Джек нажал на ручку небольшой дверцы, ведущей на чердак. Она оказалась запертой.

— Где ключ?

Дрожа от страха, Кэй прижалась к кузену.

— Нне знаю… Может, у Сьюзен. Джек, не ходи туда! Я боюсь! Позови полицейского, ведь во дворе стоит их пост. Пусть полицейский сам…

Не слушая девушку, Джек изо всей силы навалился на дверцу, пытаясь ее выдавить. Заскрипели доски, но замок держал крепко. Тогда, отступив на несколько шагов, молодой человек бросился на дверцу с разбегу.

И чуть не повалился на пол вместе с дверью, которую сорвал с петель. Глухо загудели под подошвами деревянные ступеньки узкой лестницы, ведущей на чердак. Кэй, не отставая, бежала за ним.

Вот и дверь на чердак. Ощупью нашел закрывающий ее засов и, отодвинув его, толкнул дверцу. В лицо пахнуло нагретым застоявшимся воздухом.

— Где здесь выключатель? — спросил он у кузины, больно ударившись о какую-то балку и с трудом удержавшись от проклятия. Напрасно шарил руками по стенкам.

— Где-то здесь, — дрожащим шепотом ответила Кэй, — сейчас найду.

Что-то с такой силой ударило Джека в левое плечо, что он вскрикнул от боли:

— Черт возьми! Кто это? Ты где, Кэй?

Ответа не было, слышались лишь какие-то подозрительные шорохи и шелест. Что с Кэй? Джек кинулся обратно и замер, напряженно прислушиваясь. Шум прекратился, вокруг царила непроницаемая темнота и мертвая, полная неведомой опасности тишина. Господи, что стало с Кэй? Почему она не отзывается?

— Кэй! — отчаянным голосом крикнул Джек. — Кэй, где ты?

Тихий треск загоревшейся спички в руках Кэй.

— Что случилось? — спросила девушка. — Почему ты кричишь, Джек?

С чувством невыразимого облегчения он кинулся к ней и схватил ее в объятия:

— Я так беспокоился о тебе!

Теперь, убедившись, что с Кэй ничего не случилось, Джек поспешно осмотрелся. Наваленные в беспорядке всевозможные, запыленные, затянутые паутиной предметы могли скрывать любую опасность. Найдя выключатель, Кэй включила свет. Запыленная слабая лампочка давала его все же достаточно для того, чтобы убедиться — кроме них, на чердаке никого не было.

— Вот видишь! — теребила его за рукав Кэй. — Никого тут нет. Пошли!

— Постой! — остановил ее Джек. — Что это?

В слабом электрическом свете на опилках, покрывавших пол, он заметил темное пятно. Присел. Опилки в том месте были влажные и липкие.

— Кровь? — поднес он палец к глазам.

— Откуда здесь кровь? — пожала плечами девушка. — Наверняка вишневый сок, как я и говорила. Лопнула или разбилась бутыль…

— Но тогда, где эта бутыль?

— Вероятно, стояла вон там, — Кэй кивнула на детский шкафчик с поломанными ножками. За ним громоздилась куча старых игрушек и каких-то темных предметов, плохо различимых в темноте. Да, вполне возможно, что гуда свалилось бутыль и разбилась, но искать сейчас, в темноте, в этой куче ее обломки не хотелось. И раз никого, кроме них, нет на чердаке…

Вдруг над головами что-то застучало.

— Кошка, — прошептала Кэй. — И тогда наверняка тоже была она. Ты не представляешь, Джек, какой шум могут поднять кошки на крыше! А если какая черепица немного отошла, то и на чердак заберутся. Вот нам и показалось, что тут происходит нечто ужасное.

— Ты права, малыш.

Прикрыв дверь, они ощупью спустились с чердачной лестницы. Перед тем, как проститься на ночь, Кэй испытующе заглянула в глаза кузену:

— Как ты себя чувствуешь, Джек?

— Прекрасно, — ответил тот, хотя на душе было скверно. Это ж надо, из-за кошек так опростоволоситься! Ну и идиот! Бедняжка и без того вне себя от страха, а он еще нагнетает панику. Вспомнив, как девушка пыталась его же успокоить, он густо покраснел.

От внимательного взгляда Кэй не укрылось его волнение, и она ласково провела ладонью по щеке молодого человека.

— Вот и хорошо. Ты должен быть спокойным и храбрым. За нас двоих. Ведь я… Я только на тебя и надеюсь. Не забывай об этом!

Он хотел пылко обнять кузину, но она решительно отстранилась и прошептала:

— Нет, Джек! Не сейчас. Спокойной ночи!

Закрыв за собой дверь своей комнаты, Джек перестал сдерживаться и вслух обругал себя идиотом и паникером. Нет, впредь он будет более осмотрительным.

Снимая куртку, Джек с трудом вытащил из рукава руку. Похоже, рубашка за что-то зацепилась в левом рукаве. Осмотрев его, он с удивлением обнаружил застрявшую в плотной ткани куртки погнутую, заржавленную булавку.

— А она откуда здесь взялась?

Вытащив булавку, он положил ее на ночной столик и стал раздеваться.

Джек едва успел натянуть пижаму, как в комнату постучал лейтенант Гопкинс. Выглядел он очень усталым.

— Что там такое было на чердаке? — с места в карьер задал он вопрос.

Джек криво усмехнулся.

— Да что там! Выставил себя на посмешище, — честно признался он. — Разбилась бутыль с вишневым соком, коты на крыше грохотали черепицей, а я, как старая дева, поддался панике и помчался на чердак. Никого там нет.

— Бутыль? — пригладил волосы Генри Гопкинс. — В таком случае это была весьма нетипичная бутыль. То пятно, что на скатерти — от крови.

Джек побледнел.

— Вы не ошибаетесь?

— Я абсолютно в этом уверен. И, боюсь, это кровь человека. То же самое с опилками на чердаке.

Джек потер лоб.

— Я вас прошу, господин лейтенант, — умоляюще произнес он, — что бы вы ни обнаружили, не говорите об этом мисс Хоуп. Она и без того, бедняжка, чуть жива.

— Вот как? Вы полагаете? — Взгляд лейтенанта был устремлен куда-то в пространство.

Он встал.

— Не скажу, что я в восторге от этих новых открытий. И что хоть немного понимаю из происходящего в этом доме. Впрочем, нам пора отдохнуть.

Он встал и протянул руку на прощанье, но тут взгляд его упал на лежащую на столике заржавленную булавку. По его лицу проскользнула тень.

— А это что такое?

— Понятия не имею, какая-то ржавая пакость. Я обнаружил это застрявшим в рукаве моей куртки. Должно быть, на чердаке за что-то зацепился.

— Вы обнаружили ее в рукаве своей куртки?!

В ставшем вдруг высоким голосе лейтенанта послышались вдруг такие непривычные этому человеку взволнованность и даже страх, что Джек с удивлением уставился на своего гостя.

— Да, в рукаве моей куртки, — ответил он и на всякий случай добавил: — В левом.

Не говоря ни слова лейтенант схватил левую руку Джека и, задрав рукав пижамы, принялся внимательно осматривать ее, потянув молодого человека поближе к свету.

— Царапины не осталось? — он был так взволнован, что у него похолодели руки. Джек ничего не понимал и покорно позволял вертеть себя во все стороны.

— Простите, сэр, — осмелился он наконец пробормотать, — не могли бы вы объяснить… Я ничего не понимаю!

— Это неважно, — невежливо перебил его лейтенант. — Вы только ответьте — булавка вас не поцарапала?

— Нет. На мне была рубашка, которую я купил в свое время в Японии. Продавец уверял меня, что шелк этой рубашки по прочности не уступает стали и может выдержать даже удар ножа. Ну, чуть ли не панцирь! За нож не скажу, а вот укол булавкой моя рубашка выдержала с честью. Видите, погнулась, но ткани не проколола. Так что японец оказался прав — не рубашка, а настоящий панцирь.

Лейтенанту было не до шуток, он даже не улыбнулся в ответ. Сев опять на стул, он на полном серьезе подтвердил:

— Да, настоящий панцирь. А теперь, будьте добры, расскажите мне еще раз о своем сегодняшнем хождении на чердак. Но только во всех подробностях. Во всех подробностях! — подчеркнул он.

Джек тяжело вздохнул. Так хочется спать, а тут изволь снова рассказывать о своих бесславных похождениях! Да и зачем все это представителям власти? Ведь он уже признался, что самым жалким образом опростоволосился, предстал перед девушкой в не наилучшем виде.

Джек умоляюще посмотрел на сотрудника Скотленд-Ярда, но тот всем своим видом демонстрировал непреклонность.

Вздохнув, Джек послушно принялся рассказывать. Сначала о «кап, кап» и красных пятнах на скатерти. О шуме, который слышался на чердаке, будто там боролись или что-то тащили по полу. Потом о запертой двери, которую он, Джек, вышиб.

Лейтенант слушал внимательно, ни словом не перебивая. И только когда Джек закончил свой рассказ, он спросил:

— Но вы так и не сказали, когда и где подцепили злополучную булавку.

В ответ Джек широко, будучи не в состоянии сдержаться, и, устыдившись, прикрыл рот рукой:

— Ох, простите. Я, знаете ли, теперь почти никогда не высыпаюсь…

— Отвечайте на вопрос! — официально перебил его лейтенант. — Когда и где?

Джек почесал в затылке.

— Ну откуда мне знать? Может, когда я по лестнице бежал, оперся о стену и подцепил ее… Тут такая узкая лестница на чердак.

И вдруг спохватился:

— Вспомнил! Ну, совсем из головы вылетело. Еще как только мы вошли, в темноте кто-то огрел меня по плечу. Именно по левому.

— А что это могло быть? И кто?

— Понятия не имею. Тьма там была кромешная. Хоть убейте меня, но я ничего не мог разглядеть, даже если бы злоумышленник был рядом со мной.

— Значит, кто-то мог там оказаться рядом с вами?

— Еще как мог! Я бы не заметил и целого стада слонов, разумеется, при условии, что они двигались бы бесшумно.

Наконец лейтенант удалился. Джек с удивлением констатировал, что вместе с ним исчезла и ржавая булавка.

— Похоже, и этот немного с приветом, — пробормотал Джек, с наслаждением вытягиваясь под одеялом. — Мне как-то говорили, что у них в Скотленд-Ярде все такие. Работа, наверное, доводит их до этого… Жаль парня, симпатичный.

Громкий лай прозвучал столь неожиданно, что он невольно попятился. Откуда тут появилась собака? Ведь в этом доме не было даже маленького щенка, и вдруг такой басовитый лай.

Серебристый переливчатый смех Кэй окончательно сконфузил Джека.

— О, кузен, какой же ты нервный! Не бойся, это всего-навсего Неро. Неро, иди, познакомься с хозяином!

Из-под стола, не торопясь, появился большой, покрытый черной кудлатой шерстью пес. Ступая с достоинством и не переставая ворчать, он тем не менее послушно направился к Джеку.

— Фи! — нахмурилась Кэй. — Ты дурно воспитан, Неро! Подай хозяину лапу! Слышишь? Подай лапу!

Бросив на хозяйку искоса недовольный взгляд налившимся кровью злобным глазом, пес нехотя приподнял косматую лапищу. Ее мощные когти были не меньше тигриных.

— Чья эта собака? — поинтересовался Джек, без особого энтузиазма потрепав чудовищного пса по огромной кудлатой голове.

— Моя. Ее подарила мне моя подруга… ты с ней не знаком. Знаешь, мне будет спокойней, если рядом со мной всегда будет находиться такой надежный страж.

— Значит, нашего полку прибыло. — Джек старался, чтобы в его голосе проявилось удовлетворение, но сам чувствовал, как фальшиво он звучит. — Да, этот страж бесспорно внушает уважение. А что за порода?

— О! — Кэй принялась ласково теребить страшилище за уши. — Порода что надо! Мексиканская овчарка! Наверняка среди его предков найдутся и такие, которых специально натаскивали для охоты на людей. Вот почему мне хочется, чтобы вы подружились. Ведь нехорошо получится, если он нападет на тебя…

Джек бросил оценивающий взгляд на мощные лапы собаки, и согласился с кузиной:

— Да, и в самом деле получится нехорошо. Честно говоря, не знаю, кто окажется победителем. А как будет с остальными обитателями твоего дома? И лейтенант… Ты уже их познакомила? Ведь тоже может нехорошо получиться…

— Пока не познакомила, вот и держу Неро рядом с собой, ни на шаг не отпускаю. А лейтенанта я сегодня еще не видела. Мне кажется, он засел на чердаке. — Девушка пожала плечами. — Интересно, что он там ищет?

Джек сочувственно покачал головой:

— Парень он неплохой, но фанаберии и у него случаются… Мне кажется порой, что он позволяет себе излишние фантазии.

Если бы самого лейтенанта спросили, что он ищет на чердаке, пожалуй, он не смог бы дать удовлетворительный ответ. И тем не менее нельзя вот так запросто игнорировать пропитавшиеся кровью опилки. А ведь здесь натекло много крови.

Действительно, с раннего утра Гарри Гопкинс шаг за шагом обыскивал чердак. Безукоризненный костюм покрылся толстым слоем пыли и паутины. Похоже, пропавший Джон не отличался особым пристрастием к чистоте и порядку.

Чем дальше, тем все более странной и загадочной представлялась эта история. Лужа крови — и ничего больше?!

Лейтенант не сомневался — вчера ночью вот здесь, у детского шкафчика произошло нечто страшное. Возможно, даже и убийство, во всяком случае, чертовски похоже на это. Тогда вопрос: кого убили и куда дели тело?

Слой опилок на полу не мог помочь в разрешении загадки. Беспорядочные следы Джека и Кэй очень, очень старательно затоптали все другие, которые могли там сохраниться. Грэнмор заявил, что лазил по всему чердаку. С ним была мисс Хоуп. Кто знает, кому еще втемяшилось побывать на чердаке за это время! Вот если бы сохранились следы на опилках… Впрочем, следы на опилках вообще очень плохо сохраняются.

Устав от бесплодных поисков, лейтенант присел на каком-то шатком столике. И даже не потрудился предварительно смахнуть с него пыль. Зачем? Костюм все равно придется отдать в прачечную. Впрочем, с этого столика пыль смахнуть непросто, тут пригодилась бы лопата.

Глядя на темное пятно на опилках, лейтенант закурил и опять принялся размышлять над тем, какая же трагедия разыгралась здесь ночью.

Какого только барахла не валяется на этом чердаке! Вот хрустальный флакон с отбитым горлышком. Вот какой-то тяжелый ящик со стеклянной крышкой. Смахнув пыль с крышки, Гарри Гопкинс разглядел за стеклом коллекцию бабочек. Сделана очень небрежно, бабочки воткнуты вкривь и вкось, бумажки с надписями неровно приколоты, буквы наверняка выводила детская рука. Поломанные и измятые разноцветные крылышки производили странно неприятное впечатление.

Положив на прежнее место ящик с бабочками, лейтенант взял в руки рассыпающуюся тетрадь. Обложка оторвана, страницы помяты, некоторых вообще не хватает. На одной детским почерком написано: «Сочинение № 3. Летний день».

Гарри Гопкинс улыбнулся, вспомнив собственное детство. И ему тоже приходилось описывать летний день. Сколько же лет пронеслось с тех пор? Кажется, целые столетия промелькнули. Выражение ужаса на бесконечно любимом лице той, которой уже давно нет на свете. «Но, Гарри, сынок, так не говорят: обратно пошел дождь».

Стряхнув пыль с тетради, детектив раскрыл ее. Выцветшие от времени чернильные строки. Слабая лампочка на потолке давала слишком мало света и, чтобы разобрать написанное, пришлось поднести страницы ближе к глазам.

«Утром солнце светило, и было жарко. Мицци вела себя нехорошо и напачкала на лестнице. За это Сьюзен наказала ее. Мицци громко кричала, когда ее били. Днем было очень много мух, они кусались, и мы убивали их кожаной хлопушкой. К обеду ждали гостей, и Кэт резала цыплят. Фрэнсис приготовлял мороженое. А один цыпленок с отрезанной головой вовсе не умер, а смешно прыгал по всей кухне. А Джон сказал, что незачем детям смотреть на такие вещи. А потом мы играли в индейцев, и Джек поранил себе палец…»

Следующая страница не сохранилась.

«…и с этой ореховой скорлупой котенок бегал по двору и жутко мяукал. А вечером мы все получили мороженое. Очень хорошим был этот летний день.»

Гарри Гопкинс нахмурил брови.

— «Очень хорошим был этот летний день», — задумчиво повторил он. — Мицци побили, мух убивали, Джек поранил себе палец, а цыпленок с отрезанной головой прыгал по кухне. И в самом деле, одни только приятные вещи.

Затянувшись сигаретой, лейтенант стал размышлять о странном характере ребенка, который из всех впечатлений летнего дня отобрал такие, прямо скажем, специфические, и находил, что они сделали летний день приятным.

Интересно, что еще в этой тетрадке? «Стилистическое упражнение», переписанное, по всей вероятности, из учебника. «Диктант». А вот две страницы, целиком исписанные одинаковыми по смыслу предложениями, отличающимися лишь формой выражения одной главной мысли: «Насекомые — живые существа. Их нельзя мучить. Насаживать бабочек живьем на булавки — варварство, недостойное культурного человека».

Ага, такого рода предложения обычно пишут в наказание, с воспитательной целью. Сколько раз ему самому приходилось писать фразу: «Ложь это трусость». Впоследствии жизнь не раз убеждала в обратном: зачастую человеку требуется гораздо больше проявить мужества, чтобы солгать, а не ляпнуть правду. Да, милым ребенком был владелец тетради, ничего не скажешь. С удовольствием наблюдал за предсмертными судорогами цыплят и накалывал бабочек на булавки живьем.

Интересно, кто же это писал? Покойный Роберт Хоуп или Джек Грэнмор? Ведь по его рассказам, в детстве он годами жил в доме своего дяди.

Грэнмор, Грэнмор… — Стряхнув с сигареты пепел, лейтенант проследил, чтобы вместе с ним не упала на сухие опилки искра. — Что он, собственно, сейчас делает в этом доме? Случайно ли, что он обязательно присутствует при всех подозрительных обстоятельствах последнего времени? Ведь он был в музее в ту роковую ночь. И сюда, на чердак, вбежал первым. Кто знает, сколько прошло времени прежде чем мисс Хоуп зажгла свет… В темноте он успел бы кое-что сделать…

Так, полистаем еще тетрадь. Больше ничего интересного. Упражнения, которые выполняет большинство английских школьников. В конце тетради между страницами лежала промокашка. Ленточка, на которой она держалась, прикреплялась к обложке наклейкой, изображающей толстощекого розового ангелочка.

Лейтенант Гопкинс долго рассматривал этого ангелочка. Уж очень не подходил он к тому, чем были заполнены страницы тетради. Почему именно ангелочек?

Осторожно положил следователь тетрадь на шаткий столик. Что-то удержало его от того, чтобы швырнуть ее опять в кучу рухляди. Вон там еще какая-то смятая запыленная тетрадь.

Собственно, не тетрадь, а несколько уцелевших от нее страниц. Ровные линейки, заполненные крупным детским почерком и нарисованные детской рукой красками картинки. Да, эта тетрадь совсем плохо сохранилась, трудно что-либо разобрать. Хотя нет, вот довольно четко: «Задание № 3. Летний день». Да, учителя не баловали своих подопечных разнообразием тем.

«Солнце ярко сияло. Цветы сильно пахли. Что за жизнь без цветов? Летом цветы очень красивые. Без них жизнь была бы совсем грустная. Я обязательно всегда хочу… — следующие слова были старательно замазаны чернилами, так что их не удалось прочитать, — хотя бы самый скромный цветочек».

Это наверняка писала мисс Хоуп, решил лейтенант. Дальше следовало уже знакомое стилистическое упражнение. Остальные страницы тетради не сохранились.

На серой обложке виднелся какой-то выцветший рисунок. Поднеся его ближе к свету, лейтенант с трудом различил человеческий силуэт, вот только на голове что-то странное. Что бы это могло быть? Стряхнув пыль, он разобрал — да, конечно, это типичный головной убор индейца из перьев, очень неумелое изображение.

И опять Гарри Гопкинс испытал ощущение — что-то здесь не так. Ангелочек и воинственный индеец? Ну и что же? На наклейках часто изображены ангелочки, а индейцев любят рисовать многие дети. И часто рисуют их на обложках своих тетрадей. И все-таки…

Лейтенант долго просидел на чердаке, раздумывая и куря сигарету за сигаретой. Индеец и ангелочек, цыпленок без головы и цветочки.

Да, тут было над чем подумать.

Неро и в самом деле оказался плохо воспитанным псом. Стоило Кэй хоть ненадолго выпустить его из поля зрения, как он тут же умудрялся устроить какое-нибудь безобразие.

Кроме Кэй, собака больше никого не слушалась. Да, признаться, и Кэй не всегда удавалось заставить его повиноваться. Так, несмотря на стремление девушки приучить его к Джеку, пес ни за что не шел на знакомство и по-прежнему косил на Грэнмора налитым кровью глазом. Хорошо, что Джек не настаивал на более близких контактах, иначе неизвестно, чем бы это кончилось.

Например, с лейтенантом приключилась очень неприятная история.

Услышав грозный, несмолкаемый лай, Джек и Кэй взбежав по лестнице, застали в коридоре второго этажа такую картину: черное мускулистое тело извивалось в крепких руках лейтенанта. Оскаленные клыки яростно пытались впиться в эти руки. Мощными бросками пес отчаянно пытался освободиться, но пальцы лейтенанта все крепче сжимали его шею. Постепенно лай и ворчание сменилось бессильным хрипом, из раскрытой пасти стекала пена густой слюны, повис кроваво-красный язык. Дыхание собаки стало прерывистым.

Подбежав, Кэй схватила пса за ошейник:

— Неро!

Лейтенант разжал пальцы.

— Полагаю, что такого рода бестию лучше все-таки держать взаперти, — сказал он вежливо, ничуть не сердясь, как о деле обычном.

Достав шелковый носовой платок, он старательно обтер пальцы. На белоснежном шелке отпечатались ржавые пятна.

— Он укусил вас? — в волнении вскрикнула девушка. — Ох, мне так неприятно!

— Глупости, просто царапина. Хорошо, что вы явились вовремя.

— Мне страшно подумать, чем это могло бы кончиться! Знаете, иногда он действительно превращается в кровожадную бестию…

Лейтенант улыбнулся:

— Думаю, ничего страшного бы не произошло. Просто, мне пришлось бы проявить к нему большую строгость, чем он заслужил. Разве животное может отвечать за свои поступки? Мне как-то уже пришлось иметь дело с представителем этой породы, и смею вас уверить, ни одна из сторон не получила от этого удовольствия.

— Еще раз приношу за него мои извинения. Я была уверена, что он спокойно сидит под столом…

И Кэй одарила лейтенанта одной из своих самых обаятельных улыбок.

Джека совсем не удивило, что после этого Гарри Гопкинс растаял окончательно. Лично он, Джек, за такую улыбку позволил бы ее псу вволю искусать себя.

Неро был сделан строгий выговор, его щелкнули по носу и в наказание заперли в комнате. Впрочем, в заточении он пробыл недолго, ибо устроил там такой концерт, что Кэй пришлось отказаться от этой репрессивной меры.

Видимо, наказание ничему пса не научило. Не прошло и двух часов, как он ускользнул от хозяйки и снова набезобразничать. Похоже, ему ничего не стоило открыть дверь, запертую на засов. Во всяком случае, навсегда останется тайной, каким образом ему удалось проникнуть в загородку к фазанам, со всех сторон окруженную высокой сеткой.

Бедные птицы в дикой панике метались в загоне, пытаясь спастись от страшного зверя. Облаком взметнулись разноцветные перья. Отчаянные вопли несчастных привлекли внимание людей. Сьюзен бессильно ломала руки и рыдала в голос:

— Эта дикая бестия передушит всех птиц! Где же барышня?

Кэй нигде не было видно.

Опять пришлось вмешаться лейтенанту. Джек счел себя обязанным помочь ему в усмирении «дикой бестии». Сделал он это без всякого желания, но оставаться в стороне было просто неприлично.

Общими усилиями молодым людям удалось наконец вытащить озверевшего пса из загородки, пол которой был усеян трупами растерзанных птиц.

Сьюзен уже и причитать не могла. Столько птиц погибло, а уцелевшие были в жалком состоянии — покалеченные, с вырванными хвостами.

— Боже, на что они похожи! — восклицала старушка. — Ничего подобного мне не приходилось видеть с той поры, когда дети играли в индейцев!

— А что, разве мальчишки для забавы выдирали перья у живых птиц? — небрежно поинтересовался лейтенант.

— Мальчишки? — в голосе старой домоправительницы прозвучала странная нотка. — О, не только, случалось…

Она не договорила. По дорожке к фазаньей загородке бежала запыхавшаяся Кэй.

— Что случалось? — лейтенант попытался продолжить прерванный разговор.

Старушка лишь махнула рукой:

— Зачем вспоминать те времена? Дети есть дети.

Запыхавшаяся Кэй обеими руками ухватилась за украшенный золотистыми клепками ошейник.

— Опять этот негодник набезобразничал?

Гарри Гопкинс слегка пожал плечами.

— Ничего страшного, немного поиграл с фазанами. Повырывал им хвосты. Мне больше жаль бедную Сьюзен, она вся испереживалась. Говорит, подобного ущерба птицам не наносили с тех времен, когда вы, еще детьми, играли тут в индейцев.

В ответ последовала бледная улыбка:

— Мне боевой наряд не был нужен, девочки его не носят. Что же касается этого безобразника, — девушка потормошила Неро за мягкие уши, — этого безобразника я теперь ни на шаг от себя не отпущу.

Лейтенант с сомнением покачал головой.

— Боюсь, вам это будет трудно сделать. Я знаю эту породу собак, приручить их очень нелегко. Даже знаю случай, когда такой песик перегрыз горло своему хозяину. Кстати, случилось это совсем недавно.

Кэй тихо рассмеялась.

— Вы напрасно пытаетесь меня запугать, сэр. Неро не осмелится на меня даже зарычать, не то, что укусить. Правда, Неро?

И девушка с силой приподняла огромную кудлатую голову. Пес недовольно поморщился, но не издал ни звука.

— Видите, какая послушная собачка? — с торжеством воскликнула Кэй. — Просто, она иногда позволяет себе нехорошие выходки.

Лейтенант внимательно наблюдал за собакой.

— Вы правы, Неро действительно до удивления покорен вам. Ведь он у вас совсем недавно…

— Недавно я взяла его к себе, — улыбнулась девушка, — но знакомы мы уже довольно давно, с тех пор, как он был еще совсем маленьким щенком. Всякий раз, приходя к подруге, я долго играла с ним. Ну, пошли, мой хороший, — она потянула пса за ошейник в направлении дома.

Фазаны никак не могли успокоиться, все еще возбужденно перекликались. Сьюзен принялась наводить порядок в своем хозяйстве.

Лейтенант вытащил портсигар.

— Закурим?

Прикуривая от его спички, Джек заметил две симметричные ранки на тыльной поверхности правой руки следователя.

— Неро? — поинтересовался он, затягиваясь.

— Надо признать, у собачки очень острые коготки, — ответил Гопкинс. — Впрочем, птицам досталось сильнее, — кивнул он на загородку с фазанами. — Интересно, когда в давние времена вам требовались перья для украшения своих головных уборов, они тоже поднимали такой шум?

Джек весело рассмеялся:

— Видите ли, я никогда не пытался вырывать перья из хвостов живых птиц. И потом у нас были у каждого свои обязанности. К счастью, снабжением я не занимался.

— Интересно, кому же достался департамент снабжения?

— О, неужели вам неизвестно, лейтенант, что у краснокожих имеются совершенно определенные правила на сей счет? Вот и у нас снабжением ведала… — он вдруг запнулся, прикусив губу. По лицу молодого человека промелькнула тень. — Впрочем, глупости все это, — докончил он, махнув рукой. — Просто, мы собирали перья, где придется.

Всю дорогу, пока они шли к дому, Джек искоса посматривал на следователя. Тот выглядел утомленным и озабоченным. Видимо, в эту ночь он совсем не спал. И очень много курит. Вот опять не успел докурить сигарету, а уже начал следующую. Похоже, над чем-то интенсивно раздумывает.

А лейтенанту и в самом деле было над чем подумать.

Кто вырывал перья из хвостов у живых фазанов?

Кто насаживал на булавки живых бабочек?

Кто с наслаждением наблюдал за агонией цыпленка с отрезанной головой?

Почему мордастый ангелочек оказался на том месте, где полагалось быть индейцу, а индеец занял место ангелочка?

Уже давно пробила полночь, а Гарри Гопкинс все еще не ложился. Наконец, устав от бесплодных размышлений, он махнул рукой и постелил постель. И уже когда натягивал одеяло, в голову пришла, показавшаяся совершенно неправдоподобной, неожиданная мысль: а что, если все находится на своих местах?

— Кто-то был в моей комнате!

Лицо Кэй цветом напоминало бумагу. Губы тряслись.

Джек Грэнмор сорвался с кресла:

— Что ты говоришь? Опять?

— Да. — Девушка нервно сплела пальцы. — У меня больше нет сил. Боюсь, я просто этого не выдержу.

Подбежав к кузине, он ласково обнял ее за плечи.

— Успокойся, успокойся, малыш. Может, тебе только показалось?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, точно был. В то время, когда я внизу завтракала. Все перевернуто на туалетном столике и в ящиках шкафа.

— Днем?! Но это невозможно, Кэй! Ведь дом же полон людей.

На глазах девушки выступили слезы.

— Господи, ну как ты не поймешь? Ведь ночью ко мне никто не осмелится войти, для этого я и забираю с собой в комнату Неро. И тот, кто побывал у меня в комнате, прекрасно знает об этом. Ты понял, Джек?

— Понял, хотя… не все. Зачем ему рыться в шкафу и на туалетном столике? У тебя что-нибудь пропало?

— Нет.

— Ну вот, видишь! Наверняка горничная нечаянно переставила вещи, а ты паникуешь.

— Я спрашивала Кэт. Она клянется, что ничего там не трогала. И я верю ей, девушка не лжет. Знаешь, когда я рассказала ей о своих подозрениях, она страшно перепугалась. Боюсь, она не захочет больше оставаться в нашем доме.

Джек подвел кузину к креслу и заботливо усадил ее.

— Успокойся, малыш. Ну, подумай сама, зачем кому-то забираться к тебе в комнату? С какой целью?

Девушка закрыла лицо руками. Ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.

Джек беспомощно стоял рядом. Не зная, что делать, он ласково гладил ее по голове. Какие мягкие, шелковистые волосы! Ну как помочь несчастной? Он готов жизнью пожертвовать, лишь бы облегчить ее страдания.

— Я не знаю с какой целью… — сквозь слезы жаловалась она слабым, прерывистым голосом. — Мне все равно, с какой целью… Кто-то кружит вокруг нас… какая-то неуловимая тень… проникает всюду… от нее нет спасения. А мы ничего не знаем, ничего не можем сделать… Это ужасно… Боже, Боже, как все это невыносимо ужасно!

Что-то надо сделать, надо чем-то помочь ей. Но как? Джек беспомощно огляделся. Может, немного вина?

Нервно распахнул дверцу бара. У него дрожали руки, когда он наливал рубиновую жидкость.

— Кэй, вот, выпей, пожалуйста.

Ему пришлось два раза повторить эту фразу, пока девушка поняла, чего от нее хотят.

Послушно протянула руку и взяла бокал. Звякнули зубы о крой бокала, дрожащая рука чуть не выронила его. Пришлось поддержать снизу, чтобы помочь ей.

Сделав маленький глоток, Кэй чуть не захлебнулась.

— Спасибо… спасибо тебе, Джек. Не сердись на меня, глупую. Как была плаксой, такой и осталась, тут уж ничего не поделаешь. — Она безнадежно махнула рукой и поставила бокал на стол.

Молодой человек присел на корточки у ее ног и прижал к губам маленькую холодную ручку.

— Ну как я могу сердиться на тебя?

Она ласково взъерошила ему волосы.

— Ты так добр ко мне, дорогой. Я так тебе признательна!

Постепенно девушка успокоилась.

В дверь деликатно постучали. Джек вскочил, машинально пригладил волосы. Зачем кому-то догадываться об их отношениях?

В дверях показался лейтенант. Его вежливая, светская улыбка внесла элемент спокойствия в гнетущую атмосферу.

— Я принес вам, мисс Хоуп, добрую весть, — сказал он. — Уже послезавтра вы сможете посетить профессора.

Джек с беспокойством взглянул на кузину. Отняв руки от лица, она подняла голову. На бледном похудевшем лице тем не менее ни следа слез, — с удивлением отметил он.

— Только послезавтра? — удивилась Кэй. Ей не удалось скрыть разочарования и огорчения. — А я так надеялась, что увижу папу еще сегодня, ну самое позднее — завтра утром.

Лейтенант сочувственно улыбнулся.

— Увы, доктор Шредер неумолим. Да вы и без меня знаете, каким суровым и упрямым может быть этот человек. Уж я ли не старался! И все мои аргументы для него ничего не значат.

— О, я так признательна вам!

И девушка грациозно подала ему ручку для поцелуя.

Джек исподлобья наблюдал за этой сценой. Он был очень придирчивый наблюдатель, но и он был вынужден честно себе признаться, что в поведении лейтенанта не заметил ничего, хотя бы немного выходящего за рамки обычной светской вежливости и добрых манер. А Кэй явно с ним кокетничает. Или это ему только кажется?

Улыбка сошла с лица лейтенанта, когда Кэй рассказала ему о таинственном госте, посетившем ее комнату.

— Да, неприятная история, — заметил следователь. — А как вы думаете, что этот таинственный незнакомец искал на вашем туалетном столике? — спросил он и, по своему обыкновению, уставился прямо в глаза девушке.

Та только тяжело вздохнула.

— Ох, откуда же мне знать? Никакое логичное объяснение не приходит мне в голову. Да и какое логичное объяснение может быть всему тому, что происходит в нашем доме?

Следователь покачал головой.

— Оно наверняка имеется. И дай Бог нам найти его до того, пока не будет слишком поздно.

Доктор Шредер по своему обыкновению ворчал:

— С тем же успехом вы, господа, могли бы подождать до завтра. Профессор еще далеко не совсем оправился. Неужели вы не понимаете, что он перенес тяжелейшее нервное потрясение? А, может, вы лучше меня разбираетесь в такого рода вещах и считаете, что больному это нипочем, что для него подобный шок пройдет бесследно, стечет как с гуся вода?

— Нет, — ответил лейтенант, — лично я так совсем не думаю. Но вы тоже постарайтесь понять нас. Не исключено, что от разговора с профессором будет зависеть чья-то судьба, не исключено, что удастся спасти чью-то жизнь.

— Ах, вот оно что! И чья же это жизнь, разрешите спросить?

— Ба! — вздохнул следователь. — Если бы я знал! Ведь именно для выяснения этого я и настаиваю на разговоре с профессором.

— И вы всерьез надеетесь, что разговор с ним может помочь следствию?

— Разумеется. Иначе я бы не настаивал, не подвергал опасности здоровье профессора.

— Ну что ж, вы меня убедили. Ничего не поделаешь, придется разрешить вам свидание с профессором Хоупом. Надеюсь, его здоровью это не повредит.

Профессор Хоуп сидел в постели, опираясь о подушки. Под халатом угадывалась повязка. Забинтованная правая рука была неподвижно закреплена на вытяжке.

При виде посетителей профессор с трудом поднял голову. Глубокие морщины густо избороздили бескровное лицо. На вошедших уставились пугающе неподвижные, почти прозрачные зрачки. Лейтенанту показалось, что за несколько дней профессор постарел на несколько лет.

— Да, — больной ответил на вопрос следователя таким же пугающе бесцветным голосом, лишенным всяких эмоций. — Да, я могу говорить и согласен дать показания. Хотя они вряд ли что прояснят. Слишком мало я сам знаю. Я сидел в кресле, в своем кабинете. Сколько было времени — не знаю, не смотрел на часы. Думаю, около одиннадцати. Похоже, я задремал. Видимо я был… — профессор преодолел едва заметное колебание и докончил уже более уверенным голосом: — Да, я, видимо, очень устал. И вдруг мне на голову свалилась какая-то черная тряпка. Может, платок, может, капюшон, не знаю, во всяком случае, какая-то мягкая ткань, наверное, шерстяная.

— Вы слышали, как кто-то приблизился к вам? — перебил его рассказ лейтенант.

— Нет. Я уже сказал, что, кажется, задремал.

— А дверь в ваш кабинет была заперта?

— Да.

— Вы в этом уверены?

Опять едва заметное колебание и ответ:

— Да. Я уверен. Всегда с… с некоторых пор я запираю дверь на задвижку изнутри. Я почувствовал, что меня связывают ремнями.

— Вы пытались сопротивляться?

— Нет. Прежде, чем я сообразил, что происходит, я уже был опутан ремнями. Наверное, подобное ощущение испытывает рыба, попавшая в сети. Или скотина, которую ведут на бойню, — бескровные губы дрогнули в горькой усмешке. — Да, последнее, пожалуй, вернее. Меня подняли и понесли…

— Сколько было человек?

— Сколько было всего — не знаю. Меня же несли двое. Я понял, что несут меня в мой музей…

— А музей тоже был заперт?

— Да, причем на все замки. А их, как вы знаете, три штуки.

— Ключи от них вы держали при себе?

— Да. Меня положили на чем-то твердом. Когда сняли с головы черный мешок, я увидел, что лежу на жертвеннике.

— В помещении горел свет?

— Да, было светло. Очень светло, как будто горели все лампы. Надо мной стоял человек в маске, в руке он держал ритуальный нож. Фигуру скрывал широкий, свободно ниспадающий плащ.

— Что вы можете сказать об этом человеке? Заметили в нем какую-нибудь характерную черточку? Голос его слышали? Может, особенность в телосложении, жест, что-нибудь еще, пусть самая незначительная деталь, которая может помочь в установлении его личности?

На этот вопрос ответа не было долго. В палате стояла такая тишина, что слышен был скрип карандаша, которым сержант Уоллес стенографировал в блокноте показания профессора.

Профессор Хоуп потер лоб левой рукой.

— Извините, что не сразу ответил. Слабость, знаете ли… Я и в самом деле еще не совсем пришел в себя. И мысли собрать мне пока нелегко. Так вот, никаких характерных черточек я не заметил. Загадочная фигура не подавала голоса. А ее движения… Движения и в самом деле были характерные. Именно так должен был двигаться жрец пятнадцать веков назад во время принесения богине человеческих жертв. Рукой с ножом он чертил в воздухе культовые знаки. А потом…

Профессор опять замолк.

— Что же было потом? — не выдержал лейтенант.

Профессор сделал глубокий вдох.

— А потом… Что ж, потом меня просто-напросто стали резать. Опять-таки предписанным ритуалом образом.

— Вы хотите сказать, соблюдая все ритуальные церемонии культа индейцев майя, когда в жертву приносились люди?

— Да.

— Вы в этом уверены? Точно соблюдались все особенности церемониала?

— Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос. Вряд ли сейчас кто-нибудь на земле знает этот церемониал во всех подробностях.

— Но, по крайней мере, соблюдались ли те моменты церемониала, которые известны в наше время?

— Да. Все это повторялось в точности.

— Скажите, профессор, насколько известен в наше время широкой общественности церемониал принесения в жертву Богине-Матери?

Слабая улыбка тронула бледные губы профессора.

— Не думаю, что широкая общественность имеет об этом хоть малейшее понятие. Ее наверняка интересуют другие проблемы. С другой стороны, для нее могут оказаться трудно доступными источники, содержащие такую информацию.

— А Джон Кетлак был знаком с этим церемониалом?

— Разумеется. В той же степени, что и несколько тысяч его земляков. А вы нашли его наконец?

— К сожалению, нет. Не думаете ли вы, сэр, что это — его рук дело?

— Джона? Нет! Я уверен, что это был не он.

— У вас есть особые поводы верить в его невиновность?

— Разумеется. И весьма веские аргументы.

— Какие именно?

Профессор Хоуп не ответил.

— Вы не хотите сказать об этом следствию, сэр?

— Я скажу об этом следствию. Но только тогда, когда вы разыщете его и приведете ко мне. А пока, извините, не могу. Только вот боюсь…

Профессор умолк, не договорив.

— …что мы его не найдем? Это вы хотели сказать?

Профессор Хоуп молча кивнул, подтверждая слова следователя.

— Что ж, посмотрим. А второго человека вы видели?

— Нет.

Профессор ответил с трудом. Дыхание его стало тяжелым. Видно было, что беседа его очень утомила.

Доктор Шредер встал с решительным видом, собираясь положить конец аудиенции, но следователь остановил его:

— Минутку, доктор, дайте нам еще одну минуту. Последний вопрос.

И, обращаясь к профессору Хоупу, спросил:

— Скажите, профессор, вы выходили из дому утром того дня, когда с вами произошло несчастье?

— Да, выходил.

— Вы посетили нотариуса Стимса на Редкросс-Род?

Профессор устремил тяжелый, неподвижный взгляд на следователя:

— Вы позволили себе следить за мной, сэр?

Лейтенант виновато улыбнулся.

— Поверьте, сэр, мне очень неприятно, но делалось это исключительно для вашей же собственной безопасности. Будьте добры, скажите, с какой целью вы посетили нотариуса?

Ответа не последовало.

— Разрешите, я выскажу свое предположение. Вы пришли в контору нотариуса для того, чтобы составить завещание или внести изменения в уже существующее?

— Вы правы.

— Пожалуйста, уточните, первое или второе?

Профессор слегка покачал головой.

— Полагаю, я имею право не отвечать на этот вопрос?

— Да, сэр, вы имеете право. Но, поверьте мне: от вашего ответа на этот вопрос очень многое зависит.

— И тем не менее… Извините…

— Итак, вы отказываетесь отвечать?

— Отказываюсь.

Голова профессора тяжело откинулась на подушки. Он закрыл глаза.

Кабинет нотариуса Стимса наводил на мысль о том, что мы все еще живем в славные времена королевы Виктории. Вся обстановка как бы навеки впитала в себя ту эпоху. Внешний вид нотариуса был также воплощением ее стиля. Высокие воротнички впились острыми углами в его обвисший подбородок.

На массивном письменном столе из черного грушевого дерева красовалась эмалированная табакерка, крышку которой украшали фигурки всадников в малиновых фраках. Возможно, она являлась лишь элементом декорации, но так и казалось — вот-вот нотариус потянется к этому антикварному чуду, возьмет щепоть табаку и затолкает в свой ястребиный нос.

Не успел Гарри Гопкинс представиться этому достойному джентльмену, как тот встал со своего старинного кресла с высокой спинкой и величественно изрек:

— Если вы пришли расспросить меня о делах моих клиентов, то должен вас огорчить: на эти темы я не разговариваю. Мне очень жаль, но это наше железное правило. Разве что вы представите мне решение трибунала… в письменном виде и соответствующим образом заверенное. Во всех же остальных случаях — увы, но я отказываюсь давать информацию. Поверьте мне, сэр, я отлично знаю свои права и обязанности.

Выпятив хилую грудь, как бы пытаясь заслонить перед взором искусителя массивные темные шкафы, заполненные папками с делами своих клиентов, нотариус продолжал:

— Я понимаю, полиция хотела бы многое знать. И поверьте, я принадлежу к самым лояльным подданным его величества, но…

И нотариус еще больше выпятил грудь и принял еще более величественную позу, выражавшую его непреклонную решимость умереть, но не выдать тайн своих клиентов. Глаза его заблестели, обвислые щеки покрылись свекольным румянцем.

Лейтенант в молчании выслушал всю эту тираду. Впрочем, он при всем желании не смог бы вставить слово. Подождав, пока хозяин закончит, он вежливо произнес:

— Вы ошибаетесь, сэр. У меня вовсе нет намерения затрагивать секреты ваших клиентов.

— Нет? — Нотариус был ошарашен. Он так настроился на яростную защиту прав своих клиентов, неприкосновенности дел своей канцелярии, что почувствовал себя попросту обманутым. — В таком случае мне непонятна цель вашего посещения. Чем обязан?

— Не правда ли, в вашей конторе недавно произошло очень необычное происшествие?

Нотариус с недоумением смотрел на представителя Скотленд-Ярда.

— Я вас не понимаю. Какое именно происшествие вы имеете в виду?

— Ну, скажем… нечто необычное в поведении ваших служащих.

Успевший опуститься в свое антикварное кресло владелец нотариальной конторы вздрогнул и опять встал. Нет, вскочил! И на сей раз в его фигуре не было ни величия, ни торжественности. Напротив, всем своим видом он демонстрировал полнейшее смятение. Подбежав к лейтенанту мелкими шажками, он, забыв о необходимости соблюдать солидность, схватил за рукав представителя Скотленд-Ярда и вскричал внезапно охрипшим голосом:

— Откуда вы знаете, сэр?

— Полиция многое знает, как вы только что изволили заметить. Не правда ли, вы еще раз в этом убедились?

Гарри Гопкинс произнес эти слова спокойным тоном, как-то небрежно, мимоходом, не придавая им вроде бы значения, и ничем не показал переполнявшее его торжество: ведь фразу о происшествии он бросил почти наугад. Выстрел вслепую, а вот поди ж ты…

— Так что же произошло с Броустером? — теребил его за рукав нотариус. — Все-таки он устроил скандал? Вы его арестовали? Ох! — он внезапно оставил в покое рукав лейтенанта и горестно заломил руки. — А я говорил! А я предупреждал его, что он плохо кончит! Вы представляете, сэр, какое пятно теперь ляжет на мою контору? Мой помощник! Такой позор!

— Думаю, вы сильно преувеличиваете, — осторожно заметил лейтенант, слегка остолбеневший от такого напора эмоций. — Почему сразу скандал? Вы слишком трагично все воспринимаете.

— А как же мне еще воспринимать эту историю, когда фирме нанесен такой моральный ущерб! Ведь я представляю уже третье поколение ее владельцев. Незапятнанная репутация — наш капитал, а тут…

Исполненный отчаяния мистер Стимс забыл о необходимой сдержанности и, наклонившись к уху Гарри Гопкинса, отчаянным шепотом произнес:

— Вы не поверите, но он… он был пьян! Пьян! — повторил старый нотариус, и сам с трудом веря, что такое вообще возможно. — Он был вдребезги пьян! У меня в канцелярии! Он шатался из стороны в сторону! В конторе фирмы Стимс энд Стимс! Подобного эти стены не видели! А теперь его посадили в тюрьму. Сотрудник нашей фирмы в тюрьме!

— Нет, пока он не арестован…

— Вот именно, пока! Может угодить в тюрьму в любой момент.

Лейтенант сделал вид, что над чем-то напряженно размышляет.

— Возможно, я бы смог для вас что-то сделать… чтобы избежать огласки, которая столь негативно скажется на репутации фирмы.

Нотариус буквально ожил.

— О, это возможно? Вы спасаете мне жизнь!

— Думаю, возможно, — по-прежнему задумчиво глядя в пространство, медленно и веско произнес Гарри Гопкинс. — Разумеется, при соблюдении вами некоторых предварительных условий…

— Ах, сделаю все, что в моих силах! — горячо заверил владелец нотариальной конторы Стимс энд Стимс. — Если, разумеется, это не затронет тайны моих клиентов.

— Скажите, мистер Стимс, не правда ли, именно Броустер составлял текст завещания профессора Вильяма Б. Хоупа?

Нотариус не ответил. Весь его вид свидетельствовал о том, что он мучительно размышляет над проблемой — не нарушит ли ответ на такой вопрос его профессиональной тайны. Лейтенант решил помочь в решении проблемы.

— Я же не спрашиваю о самом завещании. Я не касаюсь тайн ваших клиентов. Я спрашиваю о Броустере, а ведь он не является вашим клиентом?

— О, конечно! — с облегчением воскликнул нотариус. Раз он не нарушит свой профессиональный долг, можно говорить свободно.

— Итак, Броустер принимал участие в оформлении завещания профессора Хоупа?

— Да, принимал.

— И присутствовал при его подписании?

— Да.

— Благодарю вас. И еще одно условие.

— Еще одно? — забеспокоился нотариус. — Какое же?

— Вы должны вновь принять на работу пьянчугу Броустера.

— Принять в мою фирму пьянчугу? Это исключено!

Гопкинс поднялся с места, собираясь уходить.

— Очень жаль. Это необходимое условие для того, чтобы затушевать дело.

— Но он же позор фирмы! Пьяница!

— Вы уверены в этом? Ведь пьяным его видели всего один раз.

— И не хочу видеть еще раз!

— А вы возьмите его только с таким условием. Сразу уволите, если такое повторится.

Наконец сурового нотариуса удалось уговорить.

По указанному нотариусом адресу лейтенант отправился немедленно и по дороге не очень-то соблюдал правила уличного движения. Не до того было! Сведения, полученные от нотариуса, свидетельствовали о том, что катастрофа может разразиться в любой момент.

В маленьком уютном домике на окраине Лондона настроение было прямо-таки похоронное.

Когда лейтенант Гопкинс предъявил свое служебное удостоверение полной пожилой даме в черном платье, та лишь покорно подняла глаза к небу.

— О, еще и это, — простонала она и жестом пригласила лейтенанта пройти в комнату.

При виде представителя Скотленд-Ярда ему навстречу поднялся щуплый молодой человек с несчастным лицом. Из последних сил он старался соблюдать спокойствие и держаться с достоинством.

— Что ж, я готов, — отрешенно вздохнул бывший помощник нотариуса Броустер.

— К чему вы готовы? — улыбнулся Гарри Гопкинс.

Несчастный человечек с удивлением взглянул на представителя властей.

— Как это к чему? Я готов следовать за вами.

Лейтенант громко рассмеялся, стараясь, чтобы его смех услышала грустная пожилая дама.

— Вы считаете, что я явился для того, чтобы вас арестовать?

— А за чем же еще?

— Итак, вы сознаете, что за совершенные вами преступления должны понести столь суровое наказание?

Броустер тяжко поник головой.

— Увы! Если бы я помнил, что именно тогда натворил…

Лейтенант Гопкинс обеспокоился:

— Так вы ничего не помните?

— Ничего, — покачал головой преступник. — Абсолютно ничего. С того момента, как мистер Стимс указал мне на дверь — ничегошеньки не помню. Ночь, беспросветная ночь. Я даже не помню, как оказался дома. — Несчастный с ожесточением потер лоб. — Печально сознавать, сэр, что человек в моем возрасте может позволить себе нечто подобное. Э, да что тут говорить, — закончил он, пожав плечами с самым безнадежным видом.

Дружески взяв несчастного за щуплое плечо, лейтенант чуть ли не силой усадил его в кресло и сам сел напротив. В ответ на удивленный взгляд он сказал спокойно и веско:

— Не отчаивайтесь, еще не все потеряно. Возможно, вам и удастся выйти из этого неприятного положения. Думаю, ваше дело не столь уж безнадежно.

Отчаявшийся Броустер с недоверием смотрел на этого странного полицейского.

— Разве это возможно, сэр?

— Посмотрим. Все зависит от целого ряда обстоятельств. И вот эти-то обстоятельства я и должен с вашей помощью рассмотреть. Сейчас постарайтесь возможно точнее описать все, что случилось до того момента, как вы потеряли память.

Надежда, промелькнувшая в полных отчаяния глазах, видимо, придала силы бывшему помощнику нотариуса. Желтые щеки окрасил лихорадочный румянец. Впрочем, может быть, это была краска стыда?

— Что ж, — начал он тихим, полным раскаяния голосом, — я напился как… как последний… — Броустер так и не уточнил, как именно он напился, возможно, просто не мог найти достойного сравнения.

— Вы часто выпиваете? — пришел ему на помощь следователь.

Подследственный позволил себе даже негромко вскрикнуть от возмущения.

— Что вы! Я вообще не пью! Разумеется, после того, что произошло, вы вправе мне не поверить, но я говорю чистую правду. До этого прискорбного случая стаканчик портвейна по очень большим праздникам — вот самое большое, что я когда-либо позволял себе. И это случалось чрезвычайно редко, уверяю вас, сэр! Обычная же моя доза, за компанию с коллегами — несколько капель виски в бокале с содовой.

— Тогда почему же вчера… Что за праздник был?

Броустер еще ниже поник головой.

— Я и сам толком не понимаю, как оно все произошло. Я сидел у Лионса. Знаете, кабачок на углу Редкросс. Там я обычно обедаю. Ко мне подсел незнакомый человек…

— О нем расскажите поподробнее. Как он выглядел?

— Он показался мне иностранцем. По-английски говорил очень хорошо, но акцент все-таки чувствовался. Знаете, такой немного гортанный выговор. И, кроме того, лицо смуглое.

— На индейца похож?

— Мне трудно сказать, я индейцев не встречал, а вот на испанца, пожалуй, похож. Ну, слово за слово, разговорились. В таких маленьких ресторанчиках, знаете ли, нравы простые, и люди легче общаются.

— О чем был разговор?

— Сначала поговорили о забастовке шахтеров, все об этом говорят. Потом перешли на филателию. Я уже много лет собираю марки. Хобби у меня такое. Прямо-таки страсть. Он мне показал несколько штук, у него были с собой. Спросил, не подделка ли и сколько они могут стоить. Я немного в этом разбираюсь. Ну высказал я ему свое мнение. Он был в восторге. Стал говорить, что я оказал ему прямо-таки бесценную услугу и что наше знакомство надо отметить. Заказал водку. Когда я попросил подать к ней содовую, он даже руками замахал — как можно портить такой благородный напиток! «От одной рюмки вам плохо не будет, а в такую промозглую погоду нет ничего лучше для здоровья». И в самом деле, день был исключительно мерзкий. Я и подумал — выпью рюмку, не опьянею же с такой малости. Выпил. Вторую рюмку он в меня чуть не силой впихнул. Ну, а после уже пошло само… Знаете, для непривычного человека… Развезло меня.

— А о чем вы еще разговаривали, кроме филателии?

— Да ни о чем особенном. Разговор вертелся вокруг всяких подвернувшихся тем, как бывает обычно со случайными знакомыми.

— В том числе и о вашей работе в нотариальной конторе?

— Да, и об этом поговорили. Но ничего особенного. Он спросил, много ли у меня работы. А узнав, что много, посочувствовал. Сказал, что считает такую работу очень мудреной, ему дескать с ней ни за что не справиться. Ведь всякие такие документы о наследствах страшно сложная штука, «премудрая», как он выразился.

— А не интересовался ли он каким-нибудь конкретным документом? Пожалуйста, постарайтесь припомнить, это очень важно.

Броустер опять потер лоб, стараясь собрать мысли.

— Извините меня, сэр, — сказал он вздохнув. — Такая каша в голове. Помню, мы говорили о завещаниях. Ага, вот тут он и сказал, что такого рода документы — «премудрая вещь», наверняка их составляет сам главный нотариус. И тогда я… понимаете, уже водка в голову ударила… тогда я вспомнил об одном действительно сложном документе, который только накануне оформляли у нас в конторе. А составлял его именно я, а не «главный нотариус».

— Наверняка вам вспомнилось завещание профессора Вильяма Б. Хоупа? И вы назвали фамилию профессора вашему случайному знакомому?

— Ох, боюсь, назвал… Такое нарушение правил! Сам не знаю, как у меня вырвалось. Никогда раньше такого со мной не случалось…

— А о том, что завещание было официально оформлено и подписано, вы тоже сказали вашему собутыльнику?

Побледневшее лицо помощника нотариуса и весь его виноватый вид и без слов свидетельствовали о том, что так оно и было.

— Сказал, — чуть слышно признался Броустер. Решившись, он поднял голову и кинул испуганный взгляд на представителя Скотленд-Ярда.

На спокойном, можно сказать — равнодушном лице последнего не отразилось никаких эмоций.

Между тем внутренне Гарри Гопкинс весь буквально клокотал от обуревавших его чувств. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что над головой одного из обитателей виллы профессора Хоупа нависла смертельная опасность.

— Скажите, Броустер, вы смогли бы опознать вашего собутыльника? — поинтересовался он.

— Наверняка узнаю, если встречу, — был ответ. — Столько несчастий принес мне этот человек! Лицо его навсегда врезалось в мою память. Да и запомнить его нетрудно, уж очень характерные черты. Ну, и этот шрам на брови…

— Какой шрам? Вы ничего не упомянули о нем.

— Простите, и в самом деле, просто мне трудно собраться с мыслями. Да, у него был очень заметный шрам. Вот тут, на брови, шел наискосок, — Броустер показал на собственной брови.

Такая характерная примета! Наконец что-то конкретное! Надо спешить!

Представитель Скотленд-Ярда, поднявшись, поблагодарил Броустера за беседу и, прощаясь, сообщил, что тот может завтра опять приступить к работе в нотариальной конторе фирмы Стимс энд Стимс. Ошарашенный помощник нотариуса — теперь уже не бывший! — не мог поверить своему счастью, несколько раз переспросил, не ослышался ли он, а, поверив, чуть с ума не сошел от радости.

Не дослушав его горячих слов благодарности, лейтенант поспешил удалиться.

Не прошло и часа, как десятки агентов Скотленд-Ярда уже получили описание смуглого мужчины со шрамом на левой брови и разбрелись по всему огромному городу в его поисках.

— Да что же конкретно мы ему инкриминируем? — поинтересовался начальник розыскного отдела.

Лейтенант Гопкинс задумался лишь на долю секунды.

— Нарушение тайны служебного документа, — ответил он.

Начальник розыскного отдела удивился.

— Не такое уж это большое преступление в конце концов. А мы по всему городу разослали людей.

— Да, не такое уж большое. Но у меня есть основания полагать, что он будет осужден и повешен.

Начальник онемел.

— Как, за такой проступок…

Но прежде, чем он докончил фразу, лейтенант уже оказался за дверью.

Тот факт, что в трактире «Дырявый парус» завязалась драка, сам по себе большого интереса не представлял. Драки в этой забегаловке случались чуть ли не каждую ночь. Не представлял собой ничего особенного и приезд кареты «скорой помощи» с красным крестом. Постоянные посетители «Дырявого паруса» в драках поднаторели и дело свое делали хорошо. Вся округа знала об этом.

Констебль Браун ругался на чем свет стоит. Надо же, именно ему выпало дежурить в эту ночь! С большой неохотой отправился он на место происшествия. До чего же надоели эти пьяные бессмысленные драки! Напьются, набузят, им одно удовольствие, а ты изволь разбираться! Ну, порезали друг друга, велика беда! Одним головорезом будет меньше, только и всего. До чего же не везет человеку! Все время приходится заниматься этими осточертевшими, ничтожными делами, а серьезного все не попадается. Такого, в расследовании которого полицейский с головой может сделать карьеру. А уж он, как никто другой, давно заслуживает повышения по службе. Вот и Полли все время твердит об этом. Она права, когда вот-вот родится третий ребенок…

В трактире констебль Браун застал привычную картину. Густой от табачного дыма воздух, казалось, можно ножом резать. На затоптанном полу лужа крови. Пострадавший уложен на составленные рядом стулья. Рана перевязана салфеткой или чьим-то носовым платком.

Доктор «скорой помощи», не торопясь, раскладывает свои инструменты. На вопросительный взгляд полицейского доктор отрицательно покачал головой. Итак, на сей раз обошлось без смертельного исхода.

— Выкарабкается, — еще раз подтвердил свой диагноз врач, с треском разрывая бумажную обертку бинта.

Вытащив блокнот, констебль Браун без всякого интереса приступил к дознанию.

— Кто его ранил?

Столпившиеся вокруг завсегдатаи трактира неохотно цедили слова. Что ж, все как всегда!

— Кто его знает… незнакомый человек… давно сбежал… никто его толкам не рассмотрел.

Полицейский удивился бы, услышав другие ответы. В «Дырявом парусе» всегда безобразничал кто-то посторонний, который к моменту приезда полиции уже давно успевал сбежать. Полиции, как правило, делать здесь было нечего. С тех пор, как эту забегаловку открыл наверняка какой-то случайно уцелевший висельник, дело обстояло всегда именно так.

В заключение полицейский задал чисто формально вопрос, на который не ждал ответа.

— Свидетели есть?

Хозяин в невероятно грязном фартуке, ни на секунду не прекращая перетирать стаканы, ответил:

— Ну что вы, господин полицейский! Откуда же свидетели? Ведь тут всегда дым коромыслом! Вот я, к примеру, едва успеваю обслуживать клиентов, совсем замотался, по сторонам смотреть некогда.

Столпившиеся вокруг клиенты дружным хором подтвердили общую замотанность и совершенную невозможность что-либо в этой забегаловке заметить.

Сержант Браун зевнул во весь рот. Может, полицейскому и не положено зевать при исполнении, но уж очень хотелось спать, а вся эта история навевала неимоверную скуку. Ладно, вроде бы формальности соблюдены, можно закругляться. Ага, еще одно.

— Кто из присутствующих знает пострадавшего?

Его, разумеется, никто не знал. Хозяин беспомощно развел руками.

— Клиент, как все. Вошел, сел, пил. Я документов у них не спрашиваю.

Полицейский подошел к неподвижному телу.

Доктор как раз кончил перевязывать рану. Бросив взгляд на блокнот в руках констебля Брауна, пожал плечами:

— От него вы ничего не узнаете, сержант. Он без сознания.

Полицейский склонился над раненым.

— Индеец?!

Раненый бредил. Из монотонного потока нечленораздельных бессвязных слов можно было понять лишь некоторые.

Констебль уже собрался сунуть в карман ненужный блокнот, как вдруг что-то привлекло его внимание.

— Ого, это интересно! — Он ниже наклонился над человеком, находившимся без сознания и безостановочно говорившим в бреду.

По случайному стечению обстоятельств констеблю Брауну в свое время пришлось служить в комиссариате полиции на одном из рудников в Мексике. Частенько выпивая с краснокожими коллегами по работе, он стал немного разбираться в их языке. Много времени прошло с тех пор, но кое-что в голове осталось…

Сон как рукой сняло. Куда-то подевались скука и усталость. Полицейский слушал бред пострадавшего со все растущим вниманием. А слушать было что!

Так случилось, что несколько дней назад констебль Браун участвовал при расследовании происшествия на территории недвижимости профессора Вильяма Б. Хоупа. Возможно, то, что сейчас бессвязно бормотал вот этот индеец, и не имело никакой связи с убийством во дворе дома профессора, но, возможно, и имело…

Полицейский подошел к телефону.

Помощник инспектора Вуль первым делом как следует обругал его за то, что разбудил его в столь неурочное время.

— Не могли до утра подождать? Тем более, что этим делом мы больше не занимаемся, передали его Ярду!

Энтузиазм констебля Брауна несколько приуменьшился. Иметь дело со Скотленд-Ярдом… Одно дело информировать собственный комиссариат, и совсем другое — задавак из Скотленд-Ярда.

Держа в руке телефонную трубку, констебль не решался позвонить. А ну как еще раз обругают? Впрочем, даже если и обругают, что с того? Пожалуй, стоит рискнуть. Была не была!

Не обругали. И даже были очень вежливы. Дежурный обо всем обстоятельно расспросил и попросил подождать. По ту сторону телефона никто долго не брал трубку. Браун даже подумал, не заснули ли там, но вот в трубке послышался неясный гул голосов. Вроде, оживленный обмен мнениями. Наконец в трубке раздался голос:

— Немедленно отвезите вашего индейца в больницу и там стерегите его как зеницу ока! Глаз с него не спускайте! И никого к нему не пропускайте! Утром я приеду допросить его.

Бросив трубку, полицейский со всех ног кинулся к машине «скорой помощи», уже отъезжавшей. Успел ее задержать и погрузить раненого.

В больнице пришлось поскандалить. Дежурный ординатор и слышать не хотел о том, чтобы раненого индейца поместить в отдельную палату.

— Неужели вы думаете, констебль, что у нас только и дела, чтобы цацкаться с каждым пьяницей, получившим в драке дыру в бок? У нас для серьезных больных нет места, больница переполнена, булавки воткнуть некуда! — ворчал дежурный.

И в доказательство своих слов подсовывал под нос полицейского какой-то густо исчерканный листок бумаги.

Только ссылка на категоричное требование Скотленд-Ярда заставила дежурного уступить. Нашлась отдельная комнатка для раненного индейца.

Констебль Браун занял пост на стуле, который поставил у дверей, и принялся сосать чубук своей трубки. Курить в больнице было строго запрещено.

Просидев так несколько часов, он почувствовал, что вот-вот свалится со стула. Пожалуй, до утра он не дотянет, заснет, как пить дать! Только мысль о компрометации в глазах Скотленд-Ярда удержала его на посту.

Впрочем, надо отдать должное и Скотленд-Ярду, он не заставил себя ждать. Лейтенант Гопкинс приехал в больницу с рассветом.

К тому времени индеец пришел в себя. Помог и сделанный ему укол, и несколько часов сна.

Выслушав рапорт сержанта Брауна, представитель Скотленд-Ярда приступил к допросу индейца.

Констебль Браун с интересом прислушивался. Его удивила мягкость и деликатность обращения следователя с таким бродягой. Впрочем, после нескольких фраз следователь вежливо попросил констебля подождать его в коридоре.

Обиженный констебль устроился в коридоре на лавке, обитой белой клеенкой. Допрос длился довольно долго. Браун и не заметил, как задремал.

Сон у полицейских чуткий. Сержант Браун вскочил с лавки, как только скрипнула дверь отдельной палаты. Взглянув на выходящего в коридор представителя Скотленд-Ярда, констебль Браун похолодел и вытянулся в струнку. Лицо следователя было мрачно и выражало высшую степень неудовольствия.

«Плохо дело! — подумал полицейский. — Чем-то здорово недоволен. Сейчас будет мне нагоняй! Вместо благодарности…»

Следователь намеревался быстро удалиться и уже сделал шаг к выходу, но, заметив стоявшего по стойке «смирно» Брауна, подошел к нему.

— Браво, сержант! — сказал он, причем слова резко контрастировали с выражением его лица. — Браво! Ваша энергия и расторопность достойны высочайшей похвалы. Считайте, приказ о повышении в должности у вас уже в кармане.

И став еще более мрачным, если это только возможно, медленно удалился.

Только когда спина следователя скрылась за поворотом выложенного белым кафелем коридора, сержант Браун тяжело шлепнулся на белую лавку, сохраняя на лице невероятное изумление.

Немного придя в себя, он пробормотал;

— Так и не знаю, сказал ли он о повышении или мне это только почудилось? Может, отругал меня? Уж больно похоронная мина была у этого пижона из Скотленд-Ярда.

А лейтенант Гопкинс, сохраняя на лице самое мрачное выражение, о чем-то напряженно думал, спускаясь по лестнице.

Но улице ярко светило солнце — впервые после долгих дней ненастной погоды. Лица прохожих невольно разъяснялись, люди улыбались солнцу, не отдавая себе в этом отчета.

Лейтенант солнца не замечал, всецело поглощенный своими мыслями.

Дело неимоверно усложнялось. Новые обстоятельства еще более запутывали его. Нелегко разгадать головоломку, когда ее отдельные части, казалось, заимствованы из других головоломок.

— Дьявольская каша! — вздохнул лейтенант, садясь в машину и нажимая на стартер. — А тут еще изволь помнить о шелковых перчатках, иначе сэр Дрейк будет недоволен!

Идя по дорожке, посыпанной гравием, он бросил взгляд в широкое окно первого этажа. Пылающие в камине дрова бросали кровавые отблески на склонившиеся друг к другу фигуры Грэнмора и мисс Хоуп.

На секунду остановившись, Гарри Гопкинс внимательней пригляделся к этой паре. Что их объединяет? Просто родственная симпатия, флирт или…

Вон как они заняты собой, забыли обо всем на свете. Профессор Хоуп считает, что на него напало два человека. Один из них вполне мог быть женщиной. Под широким плащом могла скрываться и женская фигура…

Следователь многое бы дал, чтобы услышать, о чем говорят те двое. О чем они так доверительно шепчутся? И наверняка перестанут, как только он войдет в гостиную.

Этот молодой человек, Джек Грэнмор, смотрит на лейтенанта волком. Ревнует, что ли? Смешно… А, может, просто чувствует опасность? И тогда грош цена его показаниям.

Хотя нет, вон, как нежно он склоняется к своей кузине, как осторожно берет ее за руку, с какой любовью, просто обожанием подносит ее к губам. Значит, просто ревнует к нему? А что же кузина? Не скажешь, что ее взгляд, устремленный на кузена, выражает обожание. Но и не равнодушие, о, нет! Что же?

Лейтенант готов был поклясться, что во взгляде молодой девушки, устремленном на склонившегося к ее руке кузена, выражалось ничем не прикрытое презрение.

— Что ж, скорее всего, это обычный флирт. Их дело, — пожал плечами следователь. — Лучше флирт, чем…

Решив не мешать молодой паре, лейтенант не стал входить в дом, а прошелся по двору. Последние дни принесли столько нового, что всю поступавшую информацию он не успевал осмыслить и переварить. Головоломка все усложнялась. Как, например, вставить в нее человека со шрамом? Вот если бы он был в руках полиции…

Вечер был на редкость погожий, и Гарри Гопкинс с удовольствием прохаживался по дорожкам, не переставая размышлять.

Скрипнула стеклянная дверь оранжереи. На пороге показался садовник, попыхивая коротенькой трубкой.

Появление нового персонажа спутало ход мыслей следователя, и они направились по новому руслу. Оранжерея… Цветы… Постой, постой, что-то такое недавно было связано с цветами… А, вспомнил: «Что за жизнь без цветов? Без них жизнь была бы совсем грустная». Цветы… и живые бабочки на булавках. Ведь это тоже одна из составных частей головоломки. Одно из ее неизвестных. Кто знает, может быть, от расшифровки этого неизвестного зависит чья-то жизнь…

Все таким же прогулочным шагом, с тем же безмятежным выражением на лице Гарри Гопкинс направился к садовнику.

На широком добродушном лице последнего, окаймленном седыми бакенбардами, появилась вежливая улыбка.

— Добрый день, сэр. Прекрасная сегодня погода, не правда ли?

Весь вид почтенного садовника свидетельствовал о том, что он истосковался за целый день общения с растениями по человеческому обществу и очень не прочь поговорить.

Лейтенант ответил улыбкой на улыбку.

— И в самом деле, погода просто замечательная. О, какие чудесные цветы! Вы разрешите заглянуть в ваше волшебное царство?

Старый садовник только этого и ждал. С готовностью посторонившись, он пропустил следователя в оранжерею.

— О, разумеется, вы мне окажете честь! Проходите, проходите. Честно говоря, мне есть чем похвастаться. Цветы у нас и в самом деле хороши. Особенно орхидеи. Только у меня вы можете увидеть несколько совершенно уникальных сортов, сэр. Да и не только орхидеи.

Теплый и влажный воздух в оранжерее был насыщен густым запахом всевозможных цветов и зелени.

Садовник с гордостью принялся демонстрировать наиболее выдающиеся экспонаты своего зеленого царства. Впрочем, тут же оказалось, что чуть ли не все растения совершенно выдающиеся. О всех он мог рассказать много интересного и воспользовался случаем познакомить со своими драгоценными питомцами нового человека. Лейтенант, хотя и не располагал временем, не мог противиться искреннему увлечению этого энтузиаста, трогательной нежности, с которой тот относился к своим зеленым друзьям.

— Вот эта пальма, сэр, к примеру…

И опять следовал интересный, квалифицированный рассказ, который лейтенант выслушал с должным вниманием, в нужных местах прерывая возгласами удивления и даже недоверия, хотя его интересовали совсем не пальмы. Что ж, всему свое время. Не стоит прерывать экскурсовода, собьется, или того хуже, замкнется, и тогда слова из него не вытянешь. Ведь пожилые люди часто бывают излишне подозрительны. Спугнешь его, и он замкнется, как улитка в своей скорлупе.

Лекция о пальме, похоже, закончилась. Следователь наградил действительно красивое деревцо приличествующими эпитетами — «Восхитительна!», «Неподражаема!», «Изумительна!».

Старичок садовник сиял. Словно кот, которого чешут за ухом, он мурлыкал от удовольствия:

— О, вы очень любезны, мистер полицейский, о, вы так добры, боюсь, можно было бы добиться и большего, но знаете, при наших скромных возможностях…

— Тем более, — перебил его Гарри Гопкинс, — тем более поражают ваши достижения. При ограниченных возможностях добиться таких великолепных результатов, это, знаете ли… Уверен, таких экземпляров не найдешь и в садах короля. Нет, нет, я действительно восхищен!

Садовник был на седьмом небе. Скромность побудила его обратить внимание посетителя и на недостатки.

— Вот если бы еще эта Виктория Регия соизволила наконец зацвести, — он кивнул на гигантские листья в бассейне. — Сколько лет ждем, и все напрасно.

Нельзя сказать, что лейтенант Гопкинс располагал обширными познаниями в области ботаники, но сейчас было бы невежливо по отношению к энтузиасту-садовнику не продемонстрировать хоть отдаленного знакомства с ней, — дескать, тот не на профана тратил время. Вот почему с миной знатока лейтенант небрежно бросил:

— О, не беспокойтесь. Уверяю вас, она скоро зацветет.

И взглянув еще раз на листья, длиной и толщиной напоминающие здоровенную доску, он добавил скромно:

— Я немного разбираюсь в этом.

— Что вы говорите, сэр! Неужели?

— Ставлю гинею против старого шнурка — еще в этом году зацветет.

Теперь садовник уже не сводил обожающего взгляда с этого необыкновенно умного и знающего полицейского. Тот же пошел дальше между двумя рядами растений, незаметно смахнув с лица капли пота и продолжая восхищаться:

— Ах, как у вас тут мило! Наверное, все в этом доме любят цветы.

— О да, — подтвердил старичок, попыхивая трубкой. — И сам профессор, — он чуть замялся, — что ж, профессор тоже иногда сюда заглядывает.

— Наверное, больше всего цветами увлекается мисс Хоуп, — небрежно бросил следователь, с деланным вниманием разглядывая какой-то роскошный тропический цветок.

Садовник не торопясь попыхивал трубкой.

— Барышня? Да, барышня любит цветы. Случается, и в оранжерею заходит. Но больше всех любил их наш бедный молодой господин.

Лейтенант еще ниже склонился над цветком.

— Мистер Роберт?

— Да, бедный мистер Роберт. Такой добрый, такой внимательный! Он мог часами сидеть у меня в оранжерее и любоваться цветами. Он часто говорил, что без цветов жизнь была бы такая грустная… «Что за жизнь без цветов!» — говорил он.

Лейтенант даже вздрогнул от неожиданности. Выходит, это была тетрадь молодого Хоупа? Тогда вторая тетрадь…

А садовник тем временем предался воспоминаниям:

— Да, мистер Роберт любил, чтобы у него в комнате всегда стоял букет цветов.

Улыбка сошла с лица старика, оно стало грустным.

— И даже тогда, когда случилось это страшное несчастье, — голос старого садовника задрожал, — он как раз сидел за своим письменным столом, склонившись над великолепным экземпляром туберозы. И знаете, скажу я вам, это был самый замечательный экземпляр из всех, которые мне когда-либо удавалось вырастить. А занимаюсь этим я уже не один десяток лет. Как подумаешь — удивительное все-таки предначертание судьбы: всю свою жизнь, с раннего детства, этот человек горячо любил цветы и умер, вдыхая их сладостный аромат…

Старик-садовник уставился в пространство, на его глазах показались слезы.

— Умер, вдыхая их сладостный аромат, — как эхо повторил лейтенант Гопкинс. Глубокая морщина прорезала его лоб. Странно, но об этом немаловажном обстоятельстве смерти Роберта Хоупа он услышал сейчас в первый раз. Обстоятельство интересное, но можно ли из этого делать какие-либо выводы?

Тем временем садовник, стряхнув печальные воспоминания, вернулся к своим обязанностям и предложил продолжить осмотр его владений. Гарри Гопкинс следовал за ним, не слыша, что тот говорит, занятый своими мыслями. Но вот они подошли к цветам, видимо, особенно дорогим душе садовника, так как тот даже дернул гостя за рукав, чтобы привлечь его внимание.

— Орхидеи в этом году нам удались, пожалуй, как никогда, — сказал старик, и сморщенной рукой ласково прикоснулся к полосатым лепесткам чудо-цветка.

Встряхнувшись, лейтенант уставился на цветок. Нельзя сказать, чтобы он очень ему понравился. Не цветок, а какое-то хищное животное, приготовившееся к прыжку!

Садовник же продолжал:

— Самого красивого экземпляра из нашей оранжереи вы, сэр, к сожалению не увидите. Час назад барышня забрала его в дом.

Вертикальная складка между бровями следователя стала еще глубже. Тогда — самый лучший экземпляр туберозы, теперь — самый красивый экземпляр орхидеи. Совпадение? Ничего не значащая деталь? Мозг лихорадочно работал. И вдруг, подобно вспышке молнии, ею осветило предчувствие разгадки.

— Прошу меня простить, — обернулся следователь к садовнику, прервав его на полуслове. — Я вспомнил о неотложном деле.

И он быстрыми шагами направился к выходу.

По мере приближения к дому профессора Хоупа лейтенант все ускорял шаг и наконец почти бежал. Если его предположения верны, нельзя терять ни секунды. Если он вообще уже не опоздал…

Кэй была очень расстроена.

— Знаешь, у этого доктора Шредера, кажется, вообще нет сердца, — жаловалась она Джеку. — Ну, сам подумай: как я ни просила, меня ни за что не хотел пропустить к папе. Вот, наконец, он соизволил дать разрешение, но что это был за визит! Всего на минутку, ни подойти к больному, ни поцеловать его. И даже мои цветы по его распоряжению выбросили!

Джек старался успокоить девушку:

— Ты преувеличиваешь, дорогая. Не выбросили. Просто доктор распорядился вынести их на балкон, так как резкий запах может повредить больному.

Его слова кузину не убедили. Она пренебрежительно отмахнулась:

— Ты говоришь точь-в-точь, как его ассистент.

— Не сердись, малыш, — сокрушенно промолвил молодой человек, виновато склонив голову.

Кэй ласково улыбнулась ему.

— Ну что ты, Джек, я сержусь не на тебя! Ну, ладно, допустим, цветы действительно могут повредить папе. Но почему не разрешили передать ему пирожные? Я сама их испекла, проследила за тем, чтобы там ничего вредного не оказалось. Нет, доктор Шредер и к пирожным придрался! Просто важничает, хочет свою власть продемонстрировать. Ведь я тоже немного разбираюсь в том, как следует ухаживать за больными, и уверена, он просто злоупотребляет своей властью. А я лучше его знаю, что полезно, а что вредно моему отцу. Сколько раз мне приходилось ухаживать за ним, когда он недомогал!

— Но доктор утверждает, что на этот раз профессор испытал такой шок…

— Шок! — перебила его девушка, капризно надув губки. — Слово-то какое выбрал! Легче всего выдумать диагноз, которого нельзя проверить, и строить из себя халдейского мага! Специально преувеличивает опасность, якобы угрожающую больному, чтобы затем предстать в ореоле чудотворца-исцелителя. Смешно сказать, но он требует взвешивать каждый кусок, который разрешает больному съесть. Такую диету придумал, ужас! Унцию вот этого, пол-унции этого, половину чайной ложечки того и каплю этого. Смех, да и только. Аптекарская диета! А ведь это бессмыслица, я-то знаю! И пусть себе доктор Шредер не воображает, что я ему позволю и впредь издеваться над папой! Есть и другие светила медицины в Лондоне. Соберу консилиум, пусть решит, кто прав.

Наученный горьким опытом, Джек дал девушке выговориться, не пытаясь вставить слово. Пусть выскажется, пусть облегчит душу, ведь бедняжке столько пришлось пережить за последнее время. Когда Кэй замолчала, устав от излияний, он осторожно попробовал сменить тему:

— Шредер, конечно, человек со странностями. Но ведь профессор все равно через несколько дней вернется домой, так стоит ли портить себе нервы и ссориться с доктором? А вот, когда дядя Вильям окажется дома, ему очень понадобится твой уход. Как ты думаешь, может, имеет смысл вывезти его куда-нибудь, где веселее, чем в этом доме? Пусть отвлечется, забудет о том, что пришлось здесь пережить. А здесь ведь каждая мелочь напоминает о случившемся. Да еще эта премерзкая погода… Для выздоравливающего она очень опасна. Дядя уже не молод, здоровье его подорвано несчастиями, которые за один год на него свалились.

И предупреждая готовые сорваться с губ девушки возражения, поспешил добавить:

— Нет, нет, я вовсе не имею в виду далекое путешествие, пока об этом не приходится и мечтать, но что ты скажешь насчет, например, Ривьеры? Ведь там еще лето. Цветы. Беззаботные смеющиеся люди. Не то, что здесь… Да и тебе не мешало бы уехать, малыш, отдохнуть, прийти в себя. — Он ласково погладил ее бессильно свисающую ручку. — Ведь ты похожа на цветок, срезанный безжалостной рукой.

Кажется, маневр удался. Кэй подхватила идею, оживляясь по мере ее развития.

— Может, ты и прав, Джек… Я уже и в самом деле не могу находиться в этих стенах, в этом страшном доме, по которому снуют страшные невидимые тени. Так бы хотелось хоть немного пожить в нормальной человеческой обстановке!

Глаза девушки заблестели, в голосе зазвучали теплые нотки и исчезло его пугающе матовое равнодушие, безучастность, апатия.

— А ты, Джек, тоже смог бы поехать с нами? — и она бросила на молодого человека завлекающий взгляд из-под длинных ресниц. — Тебе это не было бы в тягость?

Тот, естественно, сразу растаял.

— В тягость? Ну, что ты говоришь?! Вот я советую тебе уехать, а сам не знаю, как выдержу без тебя… То есть, я хочу сказать, за последнее время я так к тебе привязался, что уже и не представляю себе жизни без тебя… вдали от тебя… Так ты согласна, согласна?

— Еще бы! По правде говоря, я тоже не представляю жизни, в которой не будет тебя. Ведь только твоя помощь, только твое участие, твоя поддержка в эти неимоверно тяжелые дни помогли мне выдержать свалившееся на наш дом несчастье! И ты поедешь с нами, правда?

Джек горячо заверил кузину, что с ней он готов ехать хоть на край света, а не только на фешенебельный курорт. И что был бы счастлив доказать ей свою преданность в любом месте и при любых обстоятельствах.

— Спасибо, милый Джек, я знаю, на тебя можно положиться. Ты наш верный друг. Ты всегда был так добр ко мне, хотя я наверняка ничем этого не заслужила.

Нет, это уж слишком! Сорвавшись с кресла, Джек Грэнмор стремительно бросился к девушке и воскликнул прерывающимся голосом:

— Кэй, если бы ты знала…

— Тсс, — кузина ласковым жестом положила на губах влюбленного свой тоненький благоухающий пальчик, прервав готовое сорваться признание. — Нет, нет, Джек, сегодня я ни о чем больше не хочу слышать. Я так устала, так измучена всем этим… И думаю, — она приблизила свое лицо к его лицу так, что он видел лишь ее огромные зрачки, блистающие каким-то чудесным светом, — я знаю, о чем ты хочешь мне сказать. Очень может быть, что и я…

Тряхнув головой, девушка не окончила фразы, добавив решительно:

— Нет, не сегодня.

Джек послушно поцеловал холодные пальцы.

— Как хочешь, Кэй.

И он тяжело вздохнул.

— Спасибо, милый. А теперь мне бы хотелось остаться одной. О многом надо подумать. В том числе и о тебе… — она опустила глаза. — Вернее, о нас. И ты тоже подумай.

— Ах, Кэй! — воскликнул Джек. — Да мне и думать нечего…

— Я знаю, — она опять не дала ему докончить горячей бессвязной речи, — я все знаю, милый. И надеюсь, мы будем думать об одном и том же. И придем к одинаковому выводу.

— Я тоже надеюсь на это, — молодой человек с жаром поцеловал кузине руку и долго не мог от нее оторваться. — Спокойной ночи, дорогая.

— Джек, еще минутку, — остановила его Кэй.

Подойдя к бару-холодильнику, девушка открыла дверцу и вынула из него орхидею с изумительно красивыми лепестками.

— Знаешь, мне порой кажется, что с этим цветком меня связывает какое-то внутреннее, глубинное родство, словно он и я — одно живое существо. И пока я не могу быть с тобой все время… — Сердце юноши сильно забилось от этого «пока». — Пусть пока меня заменит вот эта орхидея. Когда, укрывшись в четырех стенах своей комнаты, ты будешь думать обо мне… а ты ведь будешь думать, не правда ли, Джек? Пусть она будет рядом. Говорят, орхидеи не пахнут. Это неправда! Ты сам убедишься, какой дивный, упоительный запах исходит от нее. Только для этого надо, чтобы после пребывания в холодильнике, ее оживило тепло человеческого сердца. Я так люблю запах орхидей!

— И я! — воскликнул молодой человек, хотя ни разу в жизни ему не пришлось вдыхать запах этих цветов. Но раз Кэй так говорит… — Спасибо тебе за этот бесценный дар!

И он протянул руку за цветком.

Ворчание Неро и энергичный стук в дверь прозвучали одновременно. Дверь распахнули, не дожидаясь разрешения войти.

В комнату вошел… нет, ворвался лейтенант Гопкинс.

— Прошу меня извинить, если я помешал…

Джек Грэнмор в гневе прикусил губу. Вежливость помешала ему громко выругаться, зато какими только эпитетами он не наградил про себя это грубое животное, этого невоспитанного хама, этого…

— О, нет, вы нисколько не помешали, — Кэй улыбнулась лейтенанту, и улыбка ее была, как всегда, очаровательна.

Джек украдкой взглянул на девушку. Молодец! Как она владеет собой! И орхидею успела куда-то спрятать. Не хватало еще обнажить перед этим грубым полицейским их романтические чувства. Надо же, так не вовремя появиться! Приди он хоть секундой позже, орхидея была бы уже у него, Джека, и он смог бы удалиться и в своей комнате, на свободе, предаться сладким мыслям о Кэй, вдыхая упоительный аромат ее милого подарка. А теперь изволь сидеть и слушать скучную болтовню этого солдафона.

Меж тем солдафон, осмотревшись, и в самом деле начал свои никому неинтересные излияния:

— Трудный у меня сегодня был день! С раннего утра на ногах, набегался, как собака, и хоть бы какой результат! Такое ощущение, что толчем воду в ступе. Руки опускаются… Устал, в горле пересохло. Если будете так добры, мисс, глоточек содовой. Буду вам чрезвычайно признателен.

— С удовольствием приготовлю вам коктейль, — Кэй подошла к бару.

— Ах, я не хотел вас затруднять! — лейтенант живо вскочил и оказался рядом с ней. — Коктейль это слишком сложно, разрешите, я приготовлю сам, если позволите…

И он распахнул дверцу холодильника.

— Ох, какой же я невнимательный, до сих пор не могу запомнить нужной дверцы, скрывающей сокровищницу нектара и амброзий! — извинился он, захлопнув холодильник, и открыв дверцу бара.

И продолжал болтать, встряхивая шейкер:

— Сегодня ночью нам придется соблюдать особую осторожность. Мои агенты сообщили, что у изгороди виллы крутилась какая-то весьма подозрительная личность. К сожалению, этого человека задержать не удалось.

В проницательном взгляде Кэй читался вопрос:

— Очень… очень неприятное известие. Теперь я всю ночь буду умирать от страха. Опять бесплотная тень проникнет в наш дом?

— Не исключено, — ответил представитель Скотленд-Ярда.

Кэй перевела взгляд в пространство, ничего не вычитав на лице лейтенанта. Вот если бы люди умели читать мысли друг друге, тогда бы она поняла, что в этом предостережении следователя нет ни слова правды. Узнала бы она и об одном, весьма интересном предположении следователя, которое вскоре принесет весьма обильные плоды…

А пока же лицо лейтенанта, как всегда, было непроницаемым.

Наполнив бокалы, он подошел к молодым людям.

— Разрешите мне до конца исполнить обязанности бармена?

Неимоверным усилием воли Джеку удалось в зародыше подавить проклятие, рвущееся из возмущенного сердца. К счастью, наружу прорвался лишь нечленораздельный звук.

Все поведение лейтенанта Гопкинса свидетельствовало о том, что он намерен надолго остаться в гостиной и занимать присутствующих своими глупыми предположениями. Нечего было и думать о том, чтобы остаться с Кэй вдвоем. А уж о том, чтобы получить обещанный цветок орхидеи, и вовсе.

— Чтоб тебе лопнуть! — в сотый раз мысленно пожелал Джек настырному представителю Скотленд-Ярда, закуривая новую сигарету.

Неро исчез бесследно. Обыскали весь дом от подвала до чердака. Осмотрели все углы, даже отодвигали мебель, — может, пес втиснулся в какой закоулок и не смог выбраться. Все оказалось напрасным. Собака исчезла бесследно.

Усерднее всех вел поиски Джек. Ему так хотелось утешить Кэй, которую пропажа Неро огорчила ужасно.

— А не мог он вернуться к твоей подруге, ведь там он долго жил? Взял и сбежал!

— Нет. Я уже спрашивала. Если и сбежал, то неизвестно куда. Может, просто никуда, бродит по свету. — Девушка чуть не плакала. — Я так к нему привязалась! И с тех пор, как он появился в доме, я чувствовала себя значительно спокойнее.

Поиски продолжались, хотя даже Джек в глубине души уже потерял надежду. Что ж, собаки иногда сбегают от своих хозяев, особенно такие, которые недавно в доме и еще не успели к нему привыкнуть.

— А, может, его украли? — высказал предположение Джек.

— Украли Неро? Да ведь он никому не позволял приблизиться к себе! Никому чужому.

— Ну, похитители собак имеют свои секреты.

Джек разослал по всем газетам объявления с пропаже собаки, назначив крупное вознаграждение за любую информацию о Неро. Теперь оставалось только ждать.

Неожиданно большой интерес к пропаже собаки проявил лейтенант Гопкинс. Он тоже принял деятельное участие в поисках и тоже старался успокоить безутешную Кэй:

— Я понимаю ваши чувства, — говорил он девушке. — Собака все равно что близкий друг. А учитывая все обстоятельства… да учитывая некоторые обстоятельства, она была надежнее любого друга.

Показалось Джеку или и в самом деле этот нахал позволил себе бросить иронический взгляд в его сторону?

А Гарри Гопкинс невозмутимо продолжал:

— Неро не просто верный друг, но и надежный защитник, который не испугается никакого, пусть самого грозного врага. Не теряйте надежды. Неро наверняка найдется.

Девушка грустно улыбнулась;

— Дай-то Бог. Я уже совсем потеряла надежду.

— И все-таки мне кажется очень странным, что Неро сбежал, ведь он так был к вам привязан. Очень странно…

— Я к нему тоже успела привязаться, и для меня это большая потеря.

У следователя были дела в городе, он попрощался и вышел из комнаты. В холле Сьюзен наводила порядок. Следователь обратился к ней:

— Не взыщите, что отвлекаю вас от дела, но все собираюсь спросить. Не попался ли вам во время уборки цветок?

— Цветок? — удивилась старушка. — И он мог валяться на полу?

— Да. Видите ли, садовник любезно презентовал мне орхидею. Изумительный экземпляр! Я собирался засушить ее для своего гербария…

Накрахмаленный чепец заколебался от удивленного покачивания головы. У людей бывают, конечно, разные странности, но чтобы полицейский занимался гербарием… Впрочем, его дело.

— Нет, никакого цветка я не находила. Возможно, вы потеряли его не в нашем доме, а в другом месте.

— Видимо, так оно и было.

Не успел Гарри Гопкинс появиться в своем служебном кабинете, как его сразу же вызвали к начальству.

— Ну-с, — полковник Дрейк вопросительно уставился на подчиненного, — вы нашли убийцу?

— Пока нет, сэр, но мне кажется, на сей раз я иду по верному пути. Впрочем, если мои предположения верны, убийца там не один. Похоже, убийц подобралась целая компания. И уклонись я хоть чуть в сторону, в самое ближайшее время их компания увеличится.

Больше лейтенант Гопкинс ничего не пожелал добавить, несмотря на нетерпеливые расспросы.

Наконец полковник Дрейк отступился. Он уже по опыту знал, что бывают моменты, когда лейтенант Гопкинс становится упрямее самого упрямого осла и ничто не заставит его раньше времени сказать то, чего он пока не желает раскрывать. Правда, с целью немного смягчить раздосадованного полковника, лейтенант Гопкинс в подробностях рассказал ему историю с орхидеей. Тот вытаращил глаза:

— Зачем вам, лейтенант, сдалась эта орхидея?

— Видите ли, сэр, орхидея — тот волшебный цветок, который раскроет мне заколдованную дверь.

Полковник поморщился. Он не терпел литературных метафор в служебных разговорах, а особенно таких поэтических. Однако лейтенанту Гопкинсу он прощал многое.

Во второй половине дня вилла профессора Хоупа подверглась форменному нашествию. Звонок у калитки звонил не переставая. Вокруг стоял невообразимый шум от лая и воя самых разнообразных представителей собачьего мира. Во дворе собрались их владельцы, соблазненные заманчивыми газетными анонсами. Однако хватило одного взгляда, чтобы убедиться — Неро среди этих псов не было. Более того, не было ни одного, хоть отдаленно напоминавшего Неро.

Сьюзен поймала лейтенанта Гопкинса в тот момент, когда он спускался с лестницы, собираясь покинуть дом.

— С вами желает побеседовать человек, который… от которого странно пахнет, сэр.

— Со мной? — удивился следователь.

— Собственно, он хотел бы поговорить с кем-то из мужчин, проживающих в этом доме, но поскольку мистер Грэнмор занят осмотром собак во дворе, я и подумала, может, вы согласитесь… Больше в доме мужчин нет.

— Что ж, пойдемте.

У черного входа — разумеется, дальше Сьюзен не впустила — стоял широкоплечий мужчина средних лет, одетый в брезентовый комбинезон и высокие резиновые сапоги. Он переминался с ноги на ногу и явно чувствовал себя неуютно.

— Он сам отказался пройти в дом, — сочла нужным оправдаться Сьюзен, хотя представитель Скотленд-Ярда и не собирался ее упрекать.

Подойдя к странному посетителю, Гарри Гопкинс и в самом деле почувствовал исходящий от того очень сильный запах, и не странный, как деликатно выразилась Сьюзен, а чрезвычайно неприятный.

— Чем могу служить?

Незнакомец, все так же переминаясь с ноги на ногу и вертя в руках клеенчатую кепку, запинаясь, произнес:

— Да тут такое дело, мистер… как бы это лучше сказать… хотелось бы, если можно, чтоб никто не слышал…

Ни слова не говоря, лейтенант отвел странного гостя в укромный уголок на задах виллы, где никого не было.

— Слушаю вас.

— Видите ли, сэр, я работаю в канализации…

Только теперь для лейтенанта стал понятен неприятный запах, которым была пропитана одежда посетителя.

— Да, и что же?

— И я прочел в газете ваше объявление.

Лейтенант никак не мог понять, чем объясняется такая таинственность в поведении этого человека.

— Вы что, нашли собаку?

— И да, и нет…

— Не понимаю.

— Вы уж извините, не привык я разговаривать с господами…

— А вы попробуйте, и не торопитесь.

— Ну, я и говорю, сегодня на службу заступил чуть свет… Значит, того, еще не рассвело… Пошел на обход моего района. Иду себе и вижу, плывет что-то посередине. Большое и черное. Я выловил. Гляжу — пес!

— Живой?

— Какое там! Мертвый, как пень. Для нас дело привычное, не впервой. Есть такие, как бы это поделикатнее выразиться… Есть такие, что скупают шкуры всякой дохлятины. А тут шкура первый сорт! И густая, и здоровенная, как на теленке каком. И аккурат попалось ваше объявление. Читаю — точь-в-точь эта псина. Ну, думаю, пусть потеряю пару грошей, а раз нашелся хозяин, надо ему сказать, я человек честный, не глядите, что в каналах работаю. Хоть и тащиться до вашего дома не ближний свет, но мы закон понимаем. Ну, а ваша хозяйка и говорить со мной не захотела, нос воротит, извините… Ну да что с бабы требовать, извините… Ведь они, бабы, каждая со своим норовом! И никогда не знаешь, чего от нее ждать. У одной глаза всегда на мокром месте, другая и того хуже. Знал я одну, так она топиться вздумала, когда ее канарейка подохла. Не стал я говорить при ней. А вы, сэр, если желаете поглядеть на собачку, со мной пожалуйте…

Разумеется, лейтенант отправился с этим честным пролетарием. В углу заваленного всевозможным барахлом старого сарая лежало тело черного кудлатого пса. Одного взгляда было достаточно, чтобы опознать несчастного Неро.

— Вы уже начали срезать шкуру?

— Да нет… Я только собирался. И не срезать, а сдирать.

— Ваше счастье, что не начали.

В улыбке от уха до уха работник канализации показал черные зубы.

— Э, там… Большое дело! Для собачки это уже без разницы.

— Для собачки, может, и без разницы, а вот для вас лично — большая разница. Не прикасайтесь к ней ни под каким видом! Где тут телефон?

— Да тут нет телефона, — рабочий растерянно огляделся. — А вот в трактире на углу есть.

Не прошло и пятнадцати минут, как у сарая остановилась черная крытая машина без окон. Люди в брезентовых фартуках и резиновых рукавицах погрузили в кузов тело собаки.

— А это вознаграждение для вас, — лейтенант сунул в руку честного канальщика крупную банкноту. — И никому не говорите о своей находке. Дойдет до хозяйки, тогда неизвестно, какой будет ее реакция. Пусть лучше не теряет надежды.

— Э, там… — по-своему отреагировал осчастливленный рабочий. — Болтать я не мастер, молчать мне не в пример сподручнее.

А оставшись один, долго рассматривал полученную банкноту. Такой ему еще не приходилось держать в руках. И все не мог надивиться. «Такая прорва денег за какую-то падаль. Ни в жизнь бы не поверил, расскажи кто… Лимузином увезли, словно лорда какого! Да, бывают причуды у господ!»

На вилле все было по-прежнему, когда лейтенант Гопкинс вернулся.

Джек Грэнмор все еще не мог разобраться с владельцами собак, поток которых не кончался. Шум они подняли на всю округу, вызывая беспокойство хозяев соседних домов. Мисс Хоуп с безнадежным видом осматривала без конца поступавших все новых дворняг.

Безучастно пройдя сквозь толпу людей и собак, собравшуюся перед домом, лейтенант Гопкинс вошел в дом и удобно расположился в мягком кресле гостиной. Протянув озябшие ноги к камину, он достал сигарету из папиросницы, украшенной богатой инкрустацией.

Обитателям дома следователь ни слова не сказал о том, что происходило в жалком сарае на окраине города. Надо признать, у него были причины не делать этого. Очень веские причины. А теперь оставалось только ждать.

Ждать пришлось довольно долго. Несколько раз следователь незаметно посматривал на часы.

Уже стало смеркаться, когда к вилле профессора Хоупа, к калитке, ведущей к черному ходу, подъехала машина, вывозящая мусор.

Обслуживали машину три мусорщика в рабочих комбинезонах. Из них один стал мусорщиком всего несколько минут назад. И через несколько минут перестал им быть. Однако упомянутые несколько минут он изо всех сил помогал своим временным собратьям, проявляя вовсе несвойственное этому контингенту рвение. Из уважения к его трудовому энтузиазму коллеги предоставили ему полную возможность проявить себя и великодушно не перехватывали тяжелые металлические контейнеры с мусором, хотя одному таскать их было тяжеловато.

Этим вечером мусор на вилле профессора Хоупа был убран с необычайной тщательностью. Собрали все вчистую, не оставили ни клочка бумаги, ни огрызка яблока.

Нельзя сказать, что белоснежная медицинская обстановка этого заведения положительно воздействовало на психику Гарри Гопкинса. Он недовольно посматривал по сторонам. Особенно неприятен был резкий запах лекарств и препаратов.

— По правде сказать, я чувствую себя здесь, как в кабинете зубного врача, — проворчал он.

Доктор Свифт добродушно рассмеялся.

— Зубные врачи тоже нуждаются в пациентах.

— Спасибо, я предпочитаю, чтобы их пациентами были другие, а не я.

И кинув искоса взгляд на полную фигуру доктора, с трудом втиснутую в белоснежный халат, поинтересовался:

— Так-таки ничего не удалось обнаружить?

— Ничего.

Пальцем с коротко остриженным ногтем доктор Свифт ткнул в листок бумаги, разделенный на рубрики. Во всех фигурировал прочерк. — Похоже, лейтенант, на сей раз вы промазали.

— Что ж, — ответил тот. — Не всегда же попадать в десятку. А ошибка исключается?

Доктор не обиделся.

— Поверьте, мы работали очень внимательно. Ни следа яда. Цветок как цветок.

— А вторая половина цветка у вас сохранилась?

— Хотите засушить на память? Можете взять.

Встав, доктор Свифт направился к двери в глубине кабинета.

— Не хотите ли, лейтенант, взглянуть на нашу лабораторию?

Гарри Гопкинс прошел вслед за доктором во вторую комнату. С отвращением втянул воздух. Запах лекарств и препаратов здесь был намного сильнее, чем в кабинете.

— Вот ваш засохший цветочек, — доктор блестящим пинцетом ухватил жалкий ошметок орхидеи. — Что вы намерены сделать с ним?

Лейтенант не смотрел на эксперта. Его внимание привлекли суетливые небольшие животные в клетке.

— А это что у вас? Крысы?

— Морские свинки. Бывают случаи, когда они играют роль живых реактивов.

— Ага, понятно. А вы не могли бы, доктор, на минутку одну из этих зверушек одолжить?

— Да вы никак собираетесь самостоятельно продолжить опыт над вашим цветком?

— Что-то в этом роде.

— Что ж, олл райт. Только не представляю, как вам удастся набрать в шприц немного вашей уважаемой орхидеи.

— А я обойдусь без шприца. Вы мне только зверька дайте.

Через минуту морская свинка оказалась на столе. Задрав мордочку вверх, она интенсивно нюхала воздух, двигая носиком.

— Ну, и что дальше? — насмешливо поинтересовался доктор Свифт.

— Предложите ей кусочек орхидеи.

— Неужели вы думаете, что она польстится на ваш засохший цветок? Не такая уж она глупая.

Тем не менее эксперт послушно взял жалкий ошметок орхидеи пинцетом и придвинул его к черному носику. И тут же в изумлении поправил очки, наклонившись к столу:

— О, а это что такое?

Со свинкой произошло что-то странное. В тот момент, когда носик шевельнулся, втягивая запах орхидеи, тельце свинки сотряслось от конвульсии, и бедное животное опрокинулось на стол, лапками вверх. Какое-то время они дергались, потом замерли.

— Вот как оно бывает. — Лейтенант Гопкинс склонился над окоченевшим тельцем. — Ни следа яда. Наверняка несчастная свинка умерла от аллергии на запах орхидеи, не правда ли?

Доктор Свифт вытирал белоснежным платком капельки пота, выступившие на гладкой, как биллиардный шар, лысине.

— Неслыханно! Никогда в жизни я не сталкивался с подобным феноменом! Ведь мы произвели такой тщательный анализ…

— Бедная свинка произвела его еще тщательнее, — бесцеремонно прервал ученого Гарри Гопкинс. — Что ж, доктор, попрошу составить подробный протокол о нашем эксперименте. И приложите мой, как вы изволили выразиться, «засохший цветочек» в качестве вещественного доказательства. Думаю, его место все-таки там, а не в гербарии.

Этим язвительным замечанием лейтенант Гопкинс закончил свое продуктивное общение с начальником лаборатории.

Временами лейтенант Гопкинс просто приходил в отчаяние. Столько сделано, столько затрачено сил, а следствие все еще нельзя было считать законченным. Не хватало последнего звена, чтобы замкнуть цепь, но без этого звена вся работа оказывалась незавершенной. А время поджимало. Каждую секунду могло произойти несчастье. Смутная догадка переросла почти в уверенность, но догадками ограничиваться нельзя. Нужны доказательства.

Не хватало последнего звена.

Лейтенант был убежден в существовании связи между неожиданными пьяными похождениями помощника нотариуса и орхидеей, запах которой нес смерть. Без всякого сомнения такая связь было. Но где она?

Человек со шрамом на левой брови. Может, это? Но такого человека так и не удалось разыскать. Лейтенант несколько раз безуспешно обращался к начальству за разрешением дать приказ о его розыске, с обещанием высокой награды. Полковник Дрейк был неумолим, мотивируя свой отказ отсутствием необходимых средств у Скотленд-Ярда. Наконец начальство удалось уломать. Награда обещалась немалая.

Вдохновленные таким стимулом, агенты с небывалой энергией принялись за дело. Без устали прочесывали они улицу за улицей, заглядывая под шляпы мужчин. В конце концов, не у каждого лондонца шрам на брови, к тому же на левой. Да еще смуглая кожа. Можно и заговорить с подозрительным субъектом, и если у него окажется в довершение прочего гортанный голос…

Излишнее усердие привело к неизбежным ошибкам. После проверки арестованных в спешке ни в чем не повинных граждан пришлось отпустить, извинившись перед ними. Извинения удовлетворили далеко не всех. Некоторые не ограничились руганью в адрес безмозглых бобби и пообещали пожаловаться самому лорду Хранителю печати на превышение полицейскими своих полномочий.

Нельзя сказать, чтобы неудачи охладили пыл сыщиков. Но, увы, все их усилия оказались напрасными. Человек со шрамом на левой брови как сквозь землю провалился.

— А, может, ваш смуглый красавец давно покинул Лондон? — высказал предположение полковник.

Лейтенант Гопкинс решительно отверг его:

— Не мог он уехать, ведь предстоят решающие события.

У старшего детектива Грея была своя система работы. Вместо того, чтобы гонять по улицам, он уселся в кресло, закурил трубку и принялся размышлять.

Система заключалась в том, чтобы поставить себя на место подозреваемого и попытаться решить, что бы он, Грей, сделал на его месте. При этом учитывались все обстоятельства, в том числе шрам, смуглая кожа и иностранный акцент.

К тому времени, когда трубка догорела и ее пришлось набивать заново, уже можно было подвести некоторые итоги. Они были крайне неутешительны.

Если разыскиваемый субъект был человеком неглупым (а судя по имеющимся у полиции скупым сведениям, это было так), тогда…

Уже наступил вечер, когда старший детектив Грей расстался наконец со своим креслом и вышел из дома. Нет, он направился не в подозрительные забегаловки, где постоянно обретались толпы прытких агентов Скотленд-Ярда в надежде на добычу. И не шарил глазами по лицам встречных мужчин. Шрамы его не интересовали.

Улочка, на которую свернул старший сыщик Грей, была тихая и спокойная. У полиции она никогда не вызывала повышенного интереса. Здесь жили солидные, законопослушные обыватели. Ничем особенным эта улочка не отличалась. Разве только одной мелочью — на нее выходила задняя калитка владений профессора Вильяма Б. Хоупа.

Придав лицу соответствующее выражение, Грей принялся не торопясь прохаживаться по этой тихой улочке — ни дать, ни взять добропорядочный пожилой джентльмен на вечернем моционе.

Прогулка затягивалась. Уже несколько раз старший сыщик прошел из конца в конец недлинную улочку, от угла до угла, ненадолго задерживаясь для отдыха под деревом, растущим в конце улицы.

По мере наступления темноты туман становился все гуще. Рассеянный желтоватый свет уличных фонарей освещал редких прохожих, спешащих добраться до дома. Их становилось все меньше, улица постепенно пустела, становилась совсем тихой.

Грей широко зевнул. С таким успехом можно здесь прохаживаться всю ночь. Ноги уже отказывались ему повиноваться. Остановки под деревом становились все продолжительнее.

Вот и огни в окнах домов стали гаснуть. До полуночи осталось совсем немного. Может, напрасно он здесь теряет время? Ну, еще один разок из конца в конец, и хватит.

Вдруг ухо уловило звук шагов. Похоже, кто-то приближался, хотя туман искажал звуки. Нет, действительно прохожий шел сюда. Шаги спокойные, неспешные. Еще один джентльмен на прогулке?

Грей вынырнул из темноты, когда запоздалый прохожий проходил под фонарем.

— Прошу прощения, мистер, — он приподнял шляпу, — не найдется ли у вас огонька? Вышел я на прогулку, спички забыл, а магазины уже закрыты…

Прохожий, не говоря ни слова, полез в карман. В свете фонаря блеснули стекла больших американских очков. Вспыхнула спичка, ее неверный, мигающий огонек осветил бледное, как бумага, лицо.

С сигаретой в зубах Грей склонился над спичкой. Прикуривая, он неожиданно с такой силой толкнул незнакомца в бок, что тот с трудом устоял на ногах.

— Извините, такой я неловкий! Чуть не упал…

В голосе Грея звучало такое искреннее сожаление!

При сильном толчке с носа незнакомца слетели очки в широкой оправе. Профильтрованный через вечерний туман свет фонаря высветил на брови белую полоску шрама.

Рука старшего детектива дернулась к карману.

Опоздай Грей на долю секунды и пуля, выпущенная с близкого расстояния, попала бы ему в самую середину лба. Но он успел уклониться, пуля лишь оцарапала висок.

Этого тоже оказалось достаточно, чтобы тысячи звезд завертелись перед глазами. Грей покачнулся, но не упал, отчаянным усилием воли пытаясь обуздать эту дьявольскую карусель звезд и оглушительную барабанную дробь в голове.

Провел пальцем по виску. Глупость, небольшая контузия. Спокойно! Теперь от его собранности зависела не просто поимка опасного преступника, но и собственная судьба. Грей до крови закусил губу.

Пистолет плясал в его руке. Кровь текла из раны на виске.

Черт побери! Звуки быстрых шагов незнакомца уже поглотил ночной туман, когда полицейский наконец смог нажать на курок пистолета, выстрелив вверх.

Послышались шаги бегущих к нему людей. Туман расцветился дрожащими огнями ручных фонариков.

— Стой! Полиция!

Грей с трудом поднялся на ноги, но стоять самостоятельно не мог. Ноги подламывались, стали мягкими, словно ватные. Подбежавшим полицейским он сказал два слова, и те кинулись в погоню.

Вдали послышались выстрелы, шум, голоса. Вскоре два дюжих полицейских привели мужчину в элегантном пальто. Руки ему заломили назад.

— Это он, сэр?

— Да, именно, он, — подтвердил старший детектив.

— Мы схватили его, он пытался отстреливаться, мерзавец. В чем вы его обвиняете, сэр?

— В попытке убить вашего покорного слугу. А кроме того… взгляните на его левую бровь.

Кто-то из полицейских направил луч света электрического фонарика в лицо задержанного.

— Черт возьми! Человек со шрамом!

— Да, похоже, он самый.

— Но он же совсем не смуглый! Скорее, наоборот, излишне бледный.

— Ну, это не страшно.

Вынув носовой платок, старший сыщик потер им щеки незнакомца. Они на глазах потемнели.

— Так я и думал, — пробормотал Грей. — Шрам спрятал, цвет лица изменил.

— Повезло вам, коллега, — с завистью заметил один из полицейских. — Такой куш отхватите!

— Считайте, нам всем повезло, — поправил его старший сыщик.

— Как это?

— Да ведь если бы не вы, птичка упорхнула бы. Так что награду поделим на три части.

Лица полицейских прояснились. Третья часть награды, назначенной за поимку преступника, тоже составляла немалую сумму.

Пойманного доставили в Скотленд-Ярд с соблюдением всех правил осторожности. Не хватало еще, чтобы награда по дороге сбежала!

Гарри Гопкинс устроил очную ставку задержанного с помощником нотариуса Броустером. Тот был бледен, губы его дрожали от страха.

— А он не убьет меня? — робко спрашивал Броустер лейтенанта, потирающего руки от радости.

— Не бойтесь, — успокоил тот робкого помощника нотариуса, — мы ему не позволим.

Задержанный сидел на стуле, уставив неподвижный взгляд в пространство. С его лица уже стерли белую краску, и теперь оно опять стало смуглым. А точнее, медным. Заведенные за спину руки были в наручниках.

Броустер робко остановился на пороге и уставился на темнокожего мужчину.

— Он? — спросил следователь.

Броустер ответил не сразу. Сотрудник нотариальной конторы, он знал цену свидетельским показаниям, знал и ответственность за их дачу, поэтому несколько минут внимательно вглядывался в лицо задержанного. Наконец твердо заявил:

— Да, это он. Я готов под присягой повторить это.

Темные глаза незнакомца с насмешкой наблюдали за волнением бедного помощника нотариуса, который даже вспотел от эмоций.

Лейтенант Гопкинс обратился к задержанному:

— Назовите ваше имя и фамилию. Где вы живете?

Незнакомец молчал. Теперь темные глаза с насмешкой смотрели на следователя, на губах появилась ироническая усмешка. Гарри Гопкинс пожал плечами.

— Не желаете отвечать? Что ж, ваше право. Но мы и без того узнаем.

Казалось, арестованный с трудом удерживается от смеха. Что его так развеселило? Вот губы его шевельнулись, но он по-прежнему не сказал ни слова, лишь как-то странно заскрежетал зубами.

Лейтенант бросился к нему и силой попытался разжать его зубы, но было уже поздно. Хотя бы долю секунды раньше!

— Черт подери! — только и вымолвил следователь.

Ведущий протокол сержант полиции сорвался со стула.

— Что произошло?

Лейтенант безнадежно махнул рукой.

— Старая штука. Во рту у него была ампула с ядом. Доктора! Может, удастся спасти…

Сержант бросился к двери, но спохватился на полдороге:

— Ведь доктор Джиль недавно выехал не вызов в город, ну, сами знаете, скоропостижная смерть прокурора Джонсона. Может, вызвать «скорую помощь»? Ведь они под боком, на соседней улице.

Надо же, как не везет! Еще раз выругавшись, следователь бросил:

— Вызывайте, кого хотите, только побыстрее!

«Скорая помощь», как видно, и в самом деле была близко, ибо не прошло и пяти минут, как немолодой доктор в жестко накрахмаленном белом халате уже поставил на столе лейтенанта свой черный чемоданчик.

Ему хватило одного взгляда.

— Мертв!

Тем не менее он достал из кожаного футляра металлическое зеркальце и приложил его к посиневшим губам незнакомца.

— Так оно и есть. Что произошло с бедолагой?

И доктор подозрительно оглядел присутствующих.

— Яд моментального действия, — был лаконичный ответ.

Наклонившись к мертвецу, врач осторожно втянул носом воздух.

— Во всяком случае, это не цианистый калий и ни один из ядов с характерным запахом. Абсолютно никакого запаха!

— Вскрытие покажет, какой это яд, — сказал лейтенант. И с горечью добавил: — А, может, и не покажет.

Пожав плечами, доктор стал складывать свои инструменты. Следователь обратился к дежурному полицейскому:

— Что обнаружено при задержанном?

— Автобусный билет из Тауэра, больше ничего.

Лейтенант стиснул зубы. Проклятое невезение!

Врач «скорой помощи» обернулся в дверях:

— Вами установлена личность покойника?

— То-то и оно, что нет! — сквозь сжатые зубы процедил следователь. — Не удалось установить ни имени, ни места проживания. Вот только билет на автобус. Но пока мы по нему сумеем что-либо установить, будет уже поздно. Если, конечно, удастся что-либо выяснить.

Врач потер лоб.

— Погодите-ка! Сдается мне, что я уже когда-то видел этого человека. Такое характерное лицо не забывается.

На лейтенанта словно брызнули живой водой. Он бросился к врачу и схватил его за руку:

— Доктор! Голубчик! Постарайтесь припомнить! Ну, поднапрягите вашу память! От этого может зависеть человеческая жизнь! И не одна.

— Минутку, не мешайте! — Вырвавшись из рук следователя, врач вернулся к телу незнакомца и опять внимательно вгляделся в его лицо. — В одном я твердо уверен — было это уже давно. Не найдется ли у вас, сержант, сигареты? Я в спешке не успел захватить…

Четыре руки протянули доктору четыре раскрытых портсигара. Он взял одну сигарету, не отрывая взгляда от лица покойника и, разминая ее в пальцах, не торопясь проговорил:

— Сдается мне… сдается мне, видел я его месяца два назад. Нет, пожалуй, два с половиной…

— Да не важно когда, доктор! — вырвалось у лейтенанта. — Быстрее, дорогой доктор! Быстрее! Дорога каждая секунда!

— Ну, ладно, не важно когда, вызвали меня в связи с несчастным случаем на Эдвард Стрит. Да нет, несчастье случилось не с этим, но, поднимаясь по лестнице, я встретил вот этого индейца, он вышел из квартиры на втором этаже. А мне надо было выше. Помню, поднимаясь, я еще думал — это настоящий индеец или просто какой-нибудь испанец?

— Номер дома, скорее, доктор!

— А вот этого я никогда не помню. Если все номера хранить в голове…

— Ну, вот, опять неудача! — буквально простонал следователь.

— Ну что вы так отчаиваетесь? Все эти данные ведь записаны в нашей тетради вызовов. Хотя…

Врач нерешительно посмотрел на следователя.

— Я ведь не помню ни дня, когда выезжал по тому вызову, ни фамилии пострадавшего. А на Эдвард Стрит нас вызывают частенько. Вы говорите, дело срочное?

— Дьявольски срочное! — горячо заверил лейтенант Гопкинс.

— В таком случае… — Врач выпустил кольцо дыма и закончил:

— Я не очень уверен, но, может, узнаю дом? Хотя…

Не дослушав, лейтенант уже тащил его к двери.

— А ордер на обыск? — напомнил дежурный.

Лейтенант махнул рукой.

— Сейчас не до формальностей.

Запыхавшийся врач взмолился:

— Помедленнее, пожалуйста.

Гарри Гопкинс был неумолим. Безжалостно стащив врача по ступенькам лестницы и не давая ему передохнуть, он лишь сделал попытку помочь пожилому человеку, поддерживая его под руку. И даже выразил желание взять его на руки и отнести в машину.

Видимо, врачу совсем не улыбалась такая перспектива, ибо, собрав последние силы, тот сам вприпрыжку добрался до машины.

На Эдвард Стрит лейтенанту пришлось притормаживать чуть ли не перед каждым домом.

— Здесь?

Врач напряженно разглядывал фасад дома и с сомнением качал головой.

— Ох, все не так просто… Видите ли, ночью все выглядит по-другому. Вроде бы у входа были две мраморные колонны…

После долгих поисков удалось наконец обнаружить дом с двумя маленькими мраморными колоннами по обе стороны входной двери.

— Ну, вот и нашли! — лейтенант Гопкинс уже открыл дверцу машины, готовясь выйти. Доктор придержал его за рукав пальто.

— Стойте! — сокрушенно вздохнул он. — Не здесь.

И в ответ на вопросительный взгляд следователя виновато пояснил:

— В этом доме живет мой портной. Теперь я вспомнил. Не сердитесь, но когда человеку приходится посещать такую прорву домов… А в том колонн не было.

— А что было?

— Если бы я знал! Давайте еще раз проедем вдоль всей улицы, может, и узнаю дом.

Ничего другого не оставалось.

— Стоп! — неожиданно крикнул врач.

Нога лейтенанта непроизвольно нажала на тормоз.

Дом, у которого остановилась машина, выглядел весьма импозантно.

— Вы уверены, что именно здесь, доктор?

Доктор отнюдь не был уверен.

— Вроде бы… Вот если бы я увидел лестницу…

Очень было нелегко попасть в дом в столь позднее время. Долго пришлось им дергать звонок, пока его назойливое бряканье не разбудило привратника.

Естественно, тот был шокирован.

— Ночью? Посторонние?

И засыпал их градом вопросов: к кому, зачем, кто они такие?

Пришлось представителю Скотленд-Ярда подсунуть ему под нос свое удостоверение. Оно произвело желаемый эффект.

Впустив ночных посетителей, еще не совсем проснувшийся привратник качая растрепанной головой долго смотрел им вслед, когда те поднимались по лестнице:

— Дожили! Такого еще не было, чтобы в нашем доме по ночам шастала полиция!

— Здесь? — опять спросил лейтенант.

Врач осмотрелся.

— Вроде, здесь, — не очень уверенно ответил он и вдруг, оживившись, уже не колеблясь, заявил:

— Здесь! Теперь я точно вспомнил. Видите этот витраж в окне лестничного пролета? Ну где еще такой встретишь!

На площадке второго этажа они остановились.

— Из какой двери он вышел?

— Вот из этой, — врач указал на солидную ореховую дверь. Никакой таблички на ней не было. — Выходил-то он отсюда, но живет ли он здесь, — не знаю.

— Попробуем узнать.

Лейтенант нажал на кнопку звонка. Никакого эффекта.

— Нет никого, — врач сделал движение, чтобы уйти. — Раз все равно завтра вы сюда придете…

Представитель Скотленд-Ярда тихо присвистнул сквозь зубы.

— До утра может многое случиться. Войти надо немедленно!

— Тогда придется попросить ключи от квартиры.

Пожав плечами, лейтенант Гопкинс вынул из кармана какой-то непонятный металлический предмет.

— Вот мои ключи.

И он преспокойнейшим образом принялся копаться в замке. Врач перепугался не на шутку.

— Но, сэр… У нас же нет ордера на обыск… То, что вы сейчас делаете, это… это…

— Самый обыкновенный взлом, — беззаботно докончил за него лейтенант. — Или превышение власти. В лучшем случае — три месяца каторги. И то, если будут учтены все смягчающие вину обстоятельства.

Говоря это, он не прекратил манипуляций с замком. Видно, что-то не получалось.

— Черт, патентованный! А вам, доктор, советую, пока не поздно, смыться отсюда. С сообщниками взломщиков суд тоже обходится сурово.

Бедный врач не знал, на что решиться. Все его существо добропорядочного гражданина горячо протестовало против беззакония, свидетелем чего он являлся в данную минуту, но с другой стороны… С другой стороны этот симпатичный молодой человек, столь увлеченный своим делом, наверняка действовал из самых лучших побуждений. Да и интересно, чем все это кончится?

Сунув с решительным видом руки в карманы, доктор кратко произнес:

— Я остаюсь.

— А если кто-нибудь нас застукает?

— Даст Бог, обойдется.

С тихим металлическим бреньком замок открылся.

— Уфф! — облегченно вырвалось у следователя.

В прихожей было темно. Нащупав выключатель, лейтенант нажал на него. Поток разноцветного света залил помещение. Оба взглянули наверх. Старинная, изумительно тонкой работы кованая лампа поражала своей красотой.

Лейтенант опять присвистнул.

— Это игрушка стоит бешеных денег!

Прошли в комнату, причем лейтенант вошел спокойно, как к себе домой, врач же нерешительно помедлил.

Дорогая хрустальная люстра, вспыхнув, бросила радужные блики на изящно убранную комнату, заставленную антикварной мебелью.

— Уютное гнездышко! — прокомментировал лейтенант.

Ящики письменного стола из красного дерева были заперты на ключ. Это обстоятельство отнюдь не обескуражило Гарри Гопкинса. Отпереть их было делом одной минуты. Извлек кучу документов и стал бегло просматривать. Некоторые из них заслуживали особого внимания.

— Наконец-то мы знаем имя этого несчастного, — сказал он.

— Кто же он? — заинтересовался врач.

— Некий Джон Рейнольд.

— Не очень-то он похож на Джона Рейнольда!

— Я бы сказал больше — совершенно не похож! В Англии не так уж трудно получить фальшивые документы.

Опустошив по очереди все ящики письменного стола, следователь не нашел в них ничего интересного. Вот опять кипа счетов, выставленных на Джона Рейнольда. Из документов следовало, что их хозяин, Джон Рейнольд, является англичанином, что родился он в Нижнем Уэльсе. Да что толку изучать фальшивые документы?

Лейтенант Гопкинс еще раз внимательно осмотрел массивный письменный стол. Какие затейливые бронзовые украшения! Обычно в такого рода предметах античной меблировки бывают устроены потайные ящички. Может, и тут имеется что-нибудь такое? И он принялся ощупывать и поглаживать бронзовые завитушки, нажимать на них, вертеть в разные стороны, пытаясь открутить.

Врач удивленно наблюдал за ним.

— Что вы делаете? Мало того, что взломали дверь в чужую квартиру, так еще хотите поломать здесь мебель?

Не прекращая своего занятия и даже не подняв головы, следователь ответил:

— Если понадобится, доктор, я не остановлюсь перед тем, чтобы разломать этот мебельный шедевр на мелкие кусочки. — И мрачно добавил: — Не исключено, что это окажется напрасным.

Робко осматриваясь, врач заметил на маленьком столике шкатулку с сигарами и поинтересовался:

— А курить здесь можно, как вы думаете?

— Почему же нельзя?

— Ну, я не знаю… Может, запах дыма или пепел сигар… они могут выдать наше присутствие здесь.

Врач явно припомнил читанные в юности детективные романы.

Лейтенант, бросив взгляд на разбросанные по столу красного дерева многочисленные бумаги, с улыбкой спросил:

— Вы думаете, что без этого не узнали бы?

Оставив в покое бумаги, он стал ощупывать нижнюю поверхность стола. Вот какая-то неровность, вроде, выпуклость. Может, это? Под нажимом пальца выпуклость исчезла, но несмотря на неоднократное нажимание никакой тайник так и не появился.

Сжав зубы, Гарри Гопкинс продолжил свои поиски. Нет, он не отступится, пусть даже придется искать до утра!

Вот опять выпуклость. Точно такая же. Нажал на нее просто для порядка, и вдруг что-то щелкнуло. Из-под нижней крышки стола с шуршанием выдвинулся плоский ящичек, заполненный бумагами.

Взяв в руки лежащий сверху листок и взглянув на него, следователь с торжеством воскликнул:

— Христофор Течуанпек!

От неожиданности врач выронил сигару.

— Что вы сказали?

— Христофор Течуанпек! — повторил лейтенант. — Вот оно, настоящее имя и фамилия хозяина этой квартиры.

И принялся просматривать одну за другой бумаги из тайника.

Врач подошел к нему.

— Что-нибудь интересное?

— Как для кого. Для одного человека, например, эти бумажки означают большие неприятности в недалеком будущем.

Сложив документы, обнаруженные в тайнике, в свой портфель, он добавил:

— Ради этих бумажек стоило и десять раз на мелкие кусочки разобрать сей драгоценный предмет меблировки, — кивнул он на стол.

Следующая комната, видимо, служила спальней. У стены там стоял большой сундук, окованный каким-то матовым металлом. Массивный висячий замок на таких же петлях даже на первый взгляд казался очень нестандартным и трудным для отпирания, но на деле он занял у лейтенанта вдвое меньше времени, чем замок во входной двери.

Яркий свет заиграл всеми цветами радуги на чем-то сказочно прекрасном, как только лейтенант откинул крышку сундука.

Доктор вскрикнул от восхищения.

— Что это? Одеяние из перьев колибри?

— Что-то в этом роде. И стоит баснословно дорого, не одну тысячу фунтов. А для знатока и вовсе вещь бесценная. Ага, вот и второе, — сказал лейтенант, пошарив в сундуке. — Так сказать, комплект.

— Какой комплект? — не понял врач.

— Думаю, для совершения торжественного обряда принесения богине человеческих жертв.

— Не понимаю.

Объяснять было некогда, предстояло еще многое сделать, а времени совсем не оставалось.

Прежде чем извлечь из сундука ритуальные одежды, Гарри Гопкинс внимательно их осмотрел. И правильно сделал. В ослепительном электрическом свете — пришлось подключить и ручной фонарик — зоркий глаз молодого человека обнаружил на ярком оперении едва заметную темную полосу.

— Доктор, вы видите вот это? — сунул он под нос врачу разноцветный ворох.

— Постойте… Вроде бы волосинка?

Осторожно кончиками пальцев лейтенант приподнял шелковистую черную волосинку.

— Да, и в самом деле волос. В случае необходимости, доктор, будете свидетелем — волос обнаружен на вот этой ритуальной одежде.

— Вы придаете этой волосинке такое большое значение, сэр?

Осторожно завертывая бесценное вещественное доказательство в папиросную бумагу, следователь ответил;

— Да, я почти уверен, что кое-кого она может завести очень далеко. Возможно, даже на виселицу…

Мистер Дрейк уже полчаса безуспешно сражался с мушкой. Ответственную процедуру завязывания мушки он никогда не поручал камердинеру. Для того, чтобы завязать как следует мушку, говорил полковник, нужно иметь особую чувствительность в пальцах.

На этот раз, похоже, чувствительность не помогала. Две измятые, распотрошенные мушки валялись на туалетном столике, и все говорило о том, что такая же судьба ждет и третью.

Взглянув на часы, полковник Дрейк не смог удержаться от проклятия. Если уж не заладится, то хоть тресни… А королевский советник наверняка уже рвет и мечет — еще бы, срывается партия в бридж.

— А вы откуда тут взялись? — Полковник не верил своим глазам, увидев на пороге гардеробной лейтенанта Гопкинса. Тот безмятежно улыбался, как будто появление в неурочный час в доме полковника Дрейка было самым ординарным событием.

— Прошу извинить меня, сэр, — сказал он свободным, самым что ни на есть великосветским тоном. — Ваш камердинер схватил мою визитную карточку, велел мне ждать, а сам отправился с ней неизвестно куда. А поскольку я ждать не могу ни секунды…

От резкого рывка третья мушка порвалась и в ярости была отброшена к двум ее предшественницам.

— И вы не могли подождать, лейтенант?

— Никак не мог, полковник.

— А вам не пришло в голову… Случайно вам не пришло в голову взглянуть на часы, сержант?

На Гарри Гопкинса не подействовал ни ледяной тон начальника, ни именование его сержантом. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что совершенно непозволительно пренебрегает всеми правилами хорошего тона, но был тверд и невозмутим. Пожилые джентльмены имеют право быть в эту позднюю вечернюю пору раздражительными, особенно, если у них никак не завязывается мушка, но дело превыше всего!

— Простите, сэр, — с деланным смирением произнес лейтенант, — но часы тут совершенно ни при чем. И мне придется все-таки отнять у вас немного времени.

— Увы! Через пять минут я должен быть у королевского советника Чарлетта.

— Мне искренне жаль, сэр, но это невозможно.

От возмущения полковник рухнул в кресло.

— Как вы сказали? Невозможно?

— Увы, невозможно.

— Надеюсь, вы знаете, что говорите. Слушаю вас, лейтенант. Видимо, случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Да. Нашелся Джон Кетлак.

— Живой?

— Сильно израненный, но живой. Врачи не теряют надежды.

— Вот как! И где же его схватили?

— Его вовсе не схватили. Из последних сил он дополз до калитки городской больницы и потерял сознание на улице. Большая потеря крови. Несколько уколов привели его в сознание. От него я и приехал прямо к вам.

— Что он говорит?

— Ничего.

Полковник Дрейк бешеным взглядом уставился на своего подчиненного.

— Ни-че-го? И это представляется вам достаточной причиной для того, чтобы в эту пору… гм… меня… нанести мне визит, оказав тем самым высокую честь?

— Нет, сэр, разумеется, эта причина явно недостаточна. Но у меня есть и другие, значительно более веские.

И лейтенант Гопкинс раскрыл свою папку.

— Мне бы хотелось доложить вам, полковник, о том, как идет дело.

Полковник чуть не застонал, увидев в руках подчиненного толстую пачку документов.

— А это не может подождать до утра?

— Боюсь, сэр, утром будет уже поздно.

Полковник Дрейк не знал, на что решиться. Опоздание на бридж с каждой минутой делалось все неприличнее, и нужна была очень серьезная причина, чтобы его оправдать. С другой стороны, он неплохо знал лейтенанта и понимал, что такая настойчивость с его стороны наверняка имеет веские основания.

— Что ж, слушаю вас, — полковник указал незваному гостю на кресло. — Постарайтесь доложить покороче.

— Итак, дело приняло следующий оборот…

Ровным спокойным голосом лейтенант Гопкинс стал пункт за пунктом докладывать о событиях последних дней.

— Вот протокол вскрытия собаки, принадлежащей мисс Хоуп. А это протокол химического анализа орхидеи, извлеченной из мусорного ящика в доме профессора Хоупа. А также протокол вскрытия морской свинки, которая использовалась при упомянутом выше анализе.

Один за другим лейтенант подавал полковнику документы, которые тот внимательно просматривал.

— И все-таки этих оснований еще недостаточно…

— Минутку, полковник. Вот показания доктора Боуди из «скорой помощи», который ассистировал мне при обыске в квартире человека со шрамом.

Ознакомившись с показаниями врача «скорой помощи», полковник протянул руку за разрешением на обыск.

— У меня его нет.

— Как это? Когда вы произвели его?

— Сегодня вечером, около полутора часов назад. И мне пришлось обойтись без ордера на обыск, — с бесстыдной наглостью заявил лейтенант Гопкинс. — Придется вам примириться с этим, полковник. Продолжим?

— Гм… Продолжайте, лейтенант.

— Вот мой рапорт о разговоре с садовником профессора Глоккером и о его показаниях.

Теперь полковник Дрейк читал документы следствия не отрываясь, начисто забыв о королевском советнике с его бриджем. Его косматые брови слились в одну линию, глаза стали внимательными и острыми.

— Это одна и та же орхидея, лейтенант?

— В этот вечер другой в вилле профессора не было. Мною установлено точно.

— Неприятное дело! — Полковник старался не показать, насколько сильно он взволнован, но его пальцы непроизвольно с силой сжали ручку кресла. — Может разразиться большой скандал.

— Что поделаешь? Скандал не станет меньшим, если из-за нашей нерешительности или медлительности кто-нибудь еще расстанется с жизнью. И вы знаете, полковник…

Остальное Гарри Гопкинс досказал на ухо полковнику, даже здесь не решаясь поверить тайну стенам.

Полковник слушал со вниманием, кивая головой в знак согласия.

— Да. Вы, пожалуй, правы, лейтенант. Похоже на то. Хотя и трудно поверить, чтобы родного брата и отца…

— Это не совсем так, сэр. Придется вам выслушать еще одну историю. Правда, весьма занимательную.

Дело было так. Как вам известно, двадцать лет назад профессор Хоуп руководил раскопками в Мексике. Ближайшим его помощником в то время был некий Ларсен. Помощник не по научной части, а по всем хозяйственным, техническим, административным вопросам, короче, правая рука профессора, человек совершенно незаменимый. Ворочал он крупными средствами и был не из тех, что забывают о собственных интересах. Личность довольно темная, но человек беспредельной храбрости, дерзости и наглости, при этом чрезвычайно энергичный, он пользовался огромным авторитетом и у тамошних властей, и у местных жителей. Именно он вытащил профессора из очень неприятной истории, грозящей ему утратой доброго имени, состояния и самой жизни. Однажды во время пьяной кабацкой драки вышеупомянутый Ларсен был серьезно ранен. И тут наступает самый интересный момент нашей истории…

И лейтенант опять перешел на шепот.

Полковник Дрейк не выпускал изо рта совершенно погасшую сигару, не замечая этого, но последняя фраза лейтенанта Гопкинса заставила его вспомнить о чувстве собственного достоинства.

— То, что вы рассказываете, лейтенант, очень уж смахивает на досужий вымысел.

— И тем не менее, все это правда.

— Откуда вам это известно?

— Из показаний некого Антонио Титуахульпы. Того самого, которого здорово порезали в «Дырявом парусе». Правда, до сих пор нам не удалось установить, драка возникла стихийно или была инсценирована. Есть у нас предположения… Ладно, не будем отвлекаться. Так вот, этот пострадавший краснокожий оказался родственником… В нашу страну он прибыл с намерением посетить профессора Хоупа, но так и не дошел до него.

— Неслыханно!

— В настоящее время этот Титуахульпа все еще находится в больнице. Под присмотром… под очень строгим присмотром. И в любой момент может подтвердить свои показания.

Вынув погасшую трубку изо рта, полковник Дрейк долго над чем-то размышлял и наконец твердо произнес:

— Что ж, выводы из этого однозначны. Чего вы хотите от меня, лейтенант?

Не говоря ни слова, лейтенант Гопкинс подал начальнику заполненный бланк.

— Ордер на арест?

— Да.

Изучив чуть ли не каждую буковку в ордере, полковник поднял глаза на подчиненного:

— Вы гарантируете, что никакой ошибки быть не может?

— Исключено!

— Что ж, — вздохнул полковник, — тогда нет иного выхода.

И он так энергично поставил под печатью свою подпись, что из-под стального пера автоматической ручки чернила брызнули во все стороны.

— Иного выхода нет, — повторил он. — Арестовать!

— А это уж как судьба решит, — философски заметил молодой человек, пряча в папку подписанный бланк.

Полковник пристально посмотрел на него, ожидая, видимо, продолжения, но тот молчал. Начальник не выдержал.

— Что вы хотели этим сказать, сэр?

Лейтенант Гопкинс позволил себе оставить этот вопрос без ответа.

Вздрогнув, он непроизвольно сунул руку в карман пальто, когда перед ним неожиданно вынырнула из темноты фигура мужчины. Ведь и дома, и участок профессора Хоупа представляли собой опасную территорию боевых действий. Особенно сегодня ночью.

— Кто? — Пальцы лейтенанта Гопкинса замерли на холодной рукоятке пистолета.

— Извините, сэр, это я, Глоккер.

Следователь с облегчением узнал голос старого садовника профессора и вынул руку из кармана.

— Вы еще не спите? Ведь уже поздно! Что-нибудь случилось? — с тревогой спросил он.

Поднявшись по ступенькам террасы, они остановились. Молочный шар над входной дверью давал сильный свет. Лейтенант заметил, что старик очень бледен.

— Что-нибудь случилось? — повторил он.

Глоккер отрицательно покачал головой.

— Надеюсь, нет, сэр. Но я не смог бы заснуть, не поговорив предварительно с вами. Впрочем, вряд ли я вообще смогу спать сегодня ночью. Мне кажется… мне кажется, сэр, что именно сегодня ночью что-то случится. Нам грозит большая опасность.

Этот старый человек пришел к такому же выводу, что и следователь. Странно. У него-то какие были основания? Вряд ли он хоть в малой степени знал об обстоятельствах дела.

— Почему вы так думаете?

— Конечно, я всего лишь простой старик, но видите ли, сэр… Есть некоторые обстоятельства. Вы помните ту орхидею, о которой я вам говорил позавчера?

— Да, — насторожился следователь. — И что же с ней стало?

— Кто-то выкрал ее у барышни. Из дому! Странное дело! Зачем кому-то понадобился цветок? Как посторонний проник в дом? Согласитесь, все это непонятно. И очень тревожно.

— Вы правы, — губы лейтенанта дрогнули в странной усмешке. — Это действительно тревожно. Успокойтесь, я приму меры. Сегодня ночью не сомкну глаз. Ложитесь спать и ни о чем не думайте.

В холле горела только одна лампа. Абажур из темного алебастра пропускал мало света, и по углам притаились тени.

В неровном колеблющемся отблеске горящих в камине поленьев Гарри Гопкинс разглядел фигуры мисс Хоуп и Джека Грэнмора. Они сидели очень близко друг к другу.

— Не помешал?

Кэй запротестовала так искренне, так горячо:

— Ни в коей мере! Мы тут немного заболтались.

И добавила, жестом указав на кресло:

— Вы ведь знаете, лейтенант, как я жутко боюсь этих одиноких ночных часов. Вот и стараюсь сократить их до минимума. Больше всех от этого страдает бедный Джек.

— Ну как ты можешь так говорить, Кэй! — горячо возразил молодой человек. — Ты ведь прекрасно знаешь, что… — он не договорил, бросив недовольный взгляд на Гарри Гопкинса, и сказал не то, что собирался, и значительно более спокойным тоном:

— Ты ведь знаешь, что в твоем обществе время летит незаметно.

Лейтенант осмотрелся. Блистающая никелем кофеварка на маленьком столике. Чашки для кофе. Это? Вряд ли. Слишком рискованно, ведь остатки кофе очень просто послать на химический анализ… Сигареты? Проверим.

Небрежным жестом он протянул руку к шкатулке с сигаретами, незаметно наблюдая за девушкой. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Впрочем, сигарету из шкатулки может взять любой. Что же тогда?

— Знаете, лейтенант, за время вашего отсутствия произошла странная история, — произнесла Кэй, задумчиво глядя в огонь.

— Вы имеете в виду исчезновение орхидеи, мисс?

— Вот как? — удивилась девушка. — Вы уже знаете? Наверное, Глоккер сказал?

— Да. Его это очень встревожило.

Взяв щипцами горящую головешку и прикурив от нее сигарету, Гарри Гопкинс продолжал:

— Я не удивляюсь старому садовнику. Есть от чего встревожиться. В этом доме уже столько случилось таинственного, непонятного… Цветы исчезают. Собаки исчезают. Бутыли с вишневым соком исчезают… Что тут остается делать людям, которые исчезать не желают?

Последние слова следователь произнес с такой странной интонацией, что Джек Грэнмор с удивлением посмотрел на него.

Кэй, похоже, ничего не заметила. Она по-прежнему не отрывала взгляда от горящих поленьев, опершись подбородком на сплетенные ладони.

— Какой у вас оригинальный перстень, — неожиданно сказал следователь, глядя на две сплетенные золотые змеи на пальце Кэй. Змейки были сделаны с поразительным мастерством. Тонкие раздвоенные язычки, казалось, трепетали. Крохотные рубиновые глазки блестели как капли крови. — Наверное, очень старой работы?

— Да. — Кэй не отрывала глаз от огня. — Позднее Средневековье. Мне подарила его подруга.

— Не та ли, которая подарила и Неро?

Казалось, девушка не услышала этого бестактного вопроса. Во всяком случае не отреагировала на него.

Джек ее вполне понимал и полностью разделял мнение о грубияне-полицейском. И вообще тот вел себя сегодня чрезвычайно странно. Что с ним случилось? Обычно он держался вполне в рамках приличия. В доме его считали джентльменом, и вдруг такое…

— Поздно уже, — Кэй наконец пошевелилась и отвела взгляд от горящих поленьев. — Я устала. Спокойной ночи, Джек.

И девушка протянула на прощенье руку. Глаза ее горели ярким зеленым цветом.

Джек сорвался с кресла.

— Подождите! — Сильная рука лейтенанта пригвоздила его опять к креслу. — Прошу минутку подождать. У меня важная информация. Очень важная! — повторил он, видимо, пытаясь оправдать далекое от деликатности обращение с молодым человеком.

Рука Кэй опустилась. Огоньки в глазах девушки замигали, странно переливаясь, и потухли, но голос звучал ровно:

— Ах, в самом деле? Интересно.

— Сегодня вечером полиции удалось установить личность некоего Христофора Течуанпека, — медленно процедил слова лейтенант, не спуская глаз с лица девушки. И хотя промелькнувшая по нему тень была мимолетна, она не укрылась от зоркого взгляда лейтенанта.

— И что же? — голос ее звучал спокойно.

— Он мертв.

Джек вытаращил глаза. О чем это говорит следователь? И кем был человек, фамилию которого повторить нет никакой возможности? И почему эта информация такая уж важная? Ничего не понятно.

А следователь столь же невозмутимым и исполненным значения тоном продолжал:

— Кроме того, нашелся Джон Кетлак. Этот для разнообразия жив и даже вот уже несколько часов, как пришел в сознание.

Последние слова он произнес подчеркнуто веско.

Наступила тишина. Никто не произнес ни слова. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине.

Наконец отозвалась Кэй.

— Что ж, понимаю…

В голосе девушки слышалась огромная усталость и какая-то отрешенность. Помолчав, она закончила:

— В конце концов каждому суждено явиться к стопам Бога Солнца.

Произнеся последние слова тихо, как будто для себя, она замолчала и крепко сжала руки.

Лейтенант замер. Он знал, что произошло в эту секунду. Звонок тревоги в сердце заставлял его немедленно что-то предпринять. Немедленно! Надо помочь, позвать на помощь! Нет! — Усилием воли он заставил себя сидеть на месте. Нет! Он ничего не должен делать! Пусть все идет, как случилось. И хотя душа и тело гневно протестовали против преступного бездействия, он заставил себя подчиниться силе воли. Так оно к лучшему… Впрочем, нет сейчас такой силы, которая могла бы помочь мисс Хоуп.

Лейтенант взглянул на часы. Да, теперь уж поздно обращаться за помощью. Хотя, возможно, поздно было и в тот критический момент.

Не было на свете силы, которая могла бы изменить то, что случилось. Как и то, что могло бы случиться.

Следователь сидел, не шелохнувшись. Он напоминал манекен, застывший в неподвижности, а не живого человека. И чуть ли не физически чувствовал, как напряглись все нервы.

— Да.

Удар грома не произвел бы большего эффекта, чем это коротенькое слово, произнесенное Кэй тихим голосом. Следователь вздрогнул всем телом.

— Да, — повторила девушка. — Каждая дорога когда-нибудь кончается. И с этим ничего не поделаешь… Я никогда не могла примириться с липкой серостью будничной жизни. С тем, что вы называете жизнью. Воздерживаться от того, что доставляет наслаждение? Отступать перед препятствиями? Никогда! Препятствия просто надо устранять со своего пути. А если одно из них окажется сильнее… Ну что ж, надо уметь проигрывать. Жизнь должна быть прекрасной. Страдание несет в себе столько неизъяснимой прелести… смерть тоже. Ах, почему я не родилась в те времена, когда алтари Бога Солнца и Богини-Матери покрывала кровь? Я же не виновата в этом… Кровь… Живая, горячая кровь…

Джек Грэнмор в ужасе так сильно сжал кулаки, что ногти впились ему в ладони. Что она говорит, милостивый Боже? И ее голос — далекий, странно далекий, как будто доносящийся из какой-то неимоверной дали.

Медленно нарастал ужас, ощущение чего-то неотвратимого, притаившегося в темных углах комнаты.

— Кэй, детка, что с тобой?

Казалось, до того далека, где находилась девушка, отсюда не донесется ни один звук. Ничего не видя, не слыша, Кэй продолжала свой странный монолог:

— Этим препятствием явились вы, лейтенант, — голос ее предательски дрогнул. С детской беспомощностью она закончила:

— Я не смогла преодолеть это препятствие.

Гарри Гопкинс почувствовал, как от нервного тика задергалось левое веко. Происходящее явно превышало выносливость человеческих нервов. Даже его. Скорее бы все кончилось! Скорее бы конец! — мысленно повторял он. Еще немного — и он не выдержит. Как девчонка, шлепнется в обморок или забьется в истерике. Что-то надо сделать…

— Христофор уже ушел, я за ним…

И это был конец. Короткая судорога пробежала по телу девушки, голова ее опустилась на грудь.

Лейтенант перевел дыхание. Свинцовый обруч, сжавший голову, разжался. Свершилось!

Он взглянул на часы. Итак, это длилось десять минут.

Джек сорвался с кресла и бросился к кузине.

— Боже мой! Она без сознания!

И опять крепкие руки лейтенанта не позволили юноше коснуться бессильно откинутой руки Кэй.

Джек бешено рванулся.

— Оставьте меня! Вы что, не видите? Ей плохо!

Лейтенант был неумолим.

— Спокойно, Грэнмор! Вы ей уже не поможете.

Джек в ужасе взглянул на следователя.

— Что вы говорите? Что произошло? Вы думаете, Кэй…

Страшное слово не хотело сорваться с уст.

Лейтенант докончил за него:

— Да, мисс Хоуп мертва. И поверьте мне, это был для нее лучший выход. Для нее и для всех нас.

Джек Грэнмор не верил своим ушам. Его глаза чуть не выкатились из орбит.

— Вы сказали, лучший выход?! Что все это значит?

И вдруг словно ослепительный свет молнии озарил беспросветную темноту:

— Она?!

И вслед за тем воцарились темнота и тишина. Прежде, чем лейтенант Гопкинс успел поддержать несчастного, тело Джека Грэнмора с размаху рухнуло на пушистый ковер.

Доктор Шредер еще раз пробежал глазами историю болезни, хотя сделал это исключительно для виду, ибо и без того знал ее наизусть. Отложив ее в сторону, он произнес, не глядя на профессора Хоупа:

— Что ж, дорогой сэр, не буду скрывать от вас — дело плохо, даже более того — очень плохо.

— Вы считаете, доктор, никакой надежды?

Пальцы доктора Шредера принялись выбивать дробь по столу.

— Надежда… Пока в теле человека тлеет хоть самая слабая искорка жизни, нам, врачам, надежды терять нельзя. Но в данном случае… Видите ли, сэр, уже одно воспаление мозга само по себе представляло опасную болезнь. Да к тому же осложнения, что отнюдь не облегчило нашу задачу. И все-таки мы с ней справились. Но все оказалось напрасным, больной слабеет с каждым днем.

— И вы не можете найти причину?

Врач взглянул на посетителя поверх очков.

— Причина? В ней-то все и дело. Не болезнь, а больной. Да, да, именно он сам. Его апатия. Его проклятая апатия!

Неожиданным оказался взрыв эмоций в этом всегда спокойном, уравновешенном человеке. Он с такой силой трахнул кулаком по крышке стола, что стоявший на нем хрустальный графин подпрыгнул с мелодичным звоном. Несколько капель воды брызнуло на историю болезни Джека Грэнмора. Взяв себя в руки, доктор Шредер стряхнул их и продолжал уже спокойнее:

— Разве можно вернуть здоровье человеку, который вовсе этого не желает? Который с нетерпением ждет смерти? Ну, сами подумайте, сэр, можно ли излечить такого человека? Я могу заставить биться остановившееся сердце, но не в моих силах заставить человека хотеть, чтобы его сердце билось. Такого чуда не может совершить даже самый лучший врач в мире.

Лицо профессора Хоупа оставалось таким же неподвижным, как обычно. Медленно, как бы с трудом подбирая слова, он спросил:

— Но существует ли вообще возможность спасения?

Доктор Шредер с сомнением покачал головой.

— Видите ли, дорогой сэр, мы уже неоднократно обсуждали этот вопрос. В данном случае мы имеем дело с болезнью, которая пожирает душу. Атрофия жизненных функций организма это уже явление вторичное. И тем не менее, если так пойдет дальше, через несколько дней мне придется закончить этот документ, — доктор постучал пальцем по истории болезни, — очень коротким заключительным словом.

Доктор помолчал и добавил:

— Доктор Роулесс, наш психотерапевт, считает, что и данном случае имеет смысл применить по отношению к нашему больному какой-нибудь сильный моральный шок.

— Сильный моральный шок? — как эхо повторил за ним профессор.

— Да, попросту говоря, устроить ему сильную нервную встряску.

— Устроить больному сильную психическую встряску? — как эхо повторил профессор.

— Да. Это дает шанс на исцеление. И это же может убить нашего больного. Его организм так ослаблен, что неизвестно, выдержит ли он сильнейшее нервное потрясение.

Профессор медленно, с трудом встал.

— Однако без такой нервной встряски конец наступит неизбежно?

— Увы, смерть неизбежна, это вопрос всего нескольких дней.

— Благодарю за откровенность, доктор. Теперь мне надо подумать над услышанным.

Лейтенант Гопкинс был занят укладкой чемодана, когда в квартиру позвонили. На пороге стоял профессор Вильям Б. Хоуп. Вот неожиданный визит!

— Прошу извинить меня за беспорядок, — Гарри Гопкинс был явно смущен тем, что высокий гость застал в квартире такой непорядок, — но мне наконец-то дали несколько дней отпуска, и вот вы застали меня за сборами…

— Мой племянник умирает, — без предисловий профессор приступил к делу, ради которого явился к молодому лейтенанту. Тот был искренне огорчен.

— Джек Грэнмор? Я знаю, он в больнице, но не думал, что дела так плохи. А вы не преувеличиваете, профессор? Наверняка еще не все…

Профессор прервал лейтенанта, отбросив все правила вежливости. У него просто не было на вежливость времени!

— Есть один шанс… один шанс, что мальчик выкарабкается. И этот шанс в ваших руках, лейтенант.

Гарри Гопкинс внимательно взглянул в лицо своему гостю.

— Если это в моих силах, я готов.

Профессор Хоуп коротко изложил представителю Скотленд-Ярда разговор в клинике доктора Шредера.

— А вы ведь знаете причину апатии Джека.

Гарри Гопкинс грустно глядел в окно.

— Да, — тихо ответил он. — Знаю.

Войдя в блистающий чистотой великолепный вестибюль клиники доктора Шредера, лейтенант Гопкинс не мог отделаться от ощущения, что вот сейчас он хладнокровно и расчетливо убьет человека. Ведь медицина не исключает, что сильное нервное потрясение скорее всего оборвет тонкую ниточку, на которой еще держится жизнь Джека Грэнмора.

Сам владелец клиники встретил Гарри Гопкинса и доверительно взял его под руку.

— Вы думаете, сэр, я могу сейчас пройти к мистеру Грэнмору? — спросил лейтенант в тайной надежде получить отрицательный ответ.

— Вам предстоит, молодой человек, сделать сложнейшую операцию, — начал доктор Шредер. — Я вижу в вас хирурга. Хирурга души. Болезнь зашла так глубоко, что хирургический ланцет должен проникнуть на большую глубину, и именно в нужном месте, не отклоняясь ни на доли миллиметра. Но если вы колеблетесь, — врач с сомнением посмотрел на лейтенанта, — лучше не приступать к операции. — Колебания для хирурга могут обернуться смертью для больного.

— Нет, доктор, я не колеблюсь. Рука моя тверда. Но ведь и самая идеальная операция может оказаться смертельной для нашего пациента.

Доктор Шредер развел руками.

— А это уж как получится. Другого выхода нет.

Зрачки Джека Грэнмора расширились от почти панического страха, когда он увидел входящего к нему в палату лейтенанта Гопкинса.

— Эт-то вы? — запинаясь произнес он слабым голосом.

— Да, это я, — твердо ответил Гарри Гопкинс, стараясь не замечать ни страшно исхудалого, обтянутого почти прозрачной кожей лица Джека Грэнмора, ни его бесплотного, какого-то шелестящего голоса. Сердце болезненно сжалось, руки предательски дрожали. Стараясь прекратить дрожь, Гопкинс сжал кулаки и глубоко засунул их в карманы белого халата.

— Да, это я, — повторил он.

— Пришли попрощаться с умирающим?

Присев на круглую, белую табуретку, стоящую у изголовья кровати, лейтенант тихо сказал:

— Нет. Я пришел выяснить некоторые аспекты дела.

Страшно исхудалые пальцы больного механически перебирали край одеяла.

— Я не хочу говорить ни о каких аспектах дела.

— Но вам нужно знать их.

— Я не хочу знать, — умоляющим шепотом произнес Джек.

— И все-таки вы должны узнать все. Знаете ли вы, что собственно произошло в тот последний вечер?

Вот он, глубокий тонкий разрез хирурга!

Бескровные пальцы больного закрыли его лицо. Лейтенант с трудом разобрал тихий шепот:

— Нет! Я не хочу! Я знаю, знаю все… Кэй — шепот прервался. — Кэй ушла… ушла навсегда… и теперь… — больной замолчал, дыхание его стало прерывистым.

— Да, мисс Хоуп ушла. Покончила с собой, так как знала, что другого выхода нет.

— Я знаю…

— Так как ей не удалось убить вас, — неумолимо продолжал сотрудник Скотленд-Ярда. — А она это только что пыталась сделать. Ее рука, протянутая вам на прощание, несла смерть.

— Это неправда! — больной снова закрыл лицо руками, как бы пытаясь смягчить удар.

— Нет, правда! Помните перстень на руке мисс Хоуп? Две золотые змейки? Их раскрытые рты и острые красные язычки? Смертоносный яд проникал в тело жертвы сквозь микроскопические отверстия на их концах. Вы должны были умереть ровно через десять минут после прощания. А мне предназначалась роль очевидца, свидетеля, который может подтвердить, что вы покинули холл живой и здоровый. Одним словом, как всегда, все было обдумано до мельчайших деталей.

Джек Грэнмор медленно повернул голову к стене и бессильно прикрыл глаза. Его бледное лицо совершенно сливалось с белоснежной подушкой.

Лейтенант Гопкинс замолчал. Может, не стоит продолжать? Нет, нельзя же прервать операцию на середине!

— Впрочем, это была не первая попытка убить вас. Помните орхидею?

— Орхидея? Орхидея Кэй? — стремительный поворот головы. Широко распахнутые глаза. Чуть заметная розовая краска на запавших бледных щеках.

— Да, чудесный цветок, ведь их так любила ваша кузина! И излюбленный ее способ избавляться от ненужных людей. Причина смерти вашего кузена Роберта. Но в случае с вами мисс Хоуп не повезло. Я появился очень не вовремя. Помните? Ее не успели вам вручить, пришлось незаметно бросить под стол. Или отшвырнуть в какой-нибудь темный угол. Именно она и стала причиной смерти несчастного Неро.

И опять худые пальцы закрыли бледное лицо больного.

— Кэй… Я так любил ее…

— Неправда! — Лейтенант Гопкинс говорил намеренно грубым голосом, подстать ему подбирая и слова. — Неправда! Не могли вы любить ее! Эта девушка — хладнокровный, расчетливый убийца, не останавливающийся ни перед чем для достижения своих низменных целей!

— Моя маленькая кузина Кэй!

— Вздор! Она не ваша кузина. Она не дочь профессора Хоупа. Кэй — дочь безродного темного авантюриста и индейской проститутки!

Пальцы больного дернулись и бессильно опали на одеяло. Дышащие зрачки уставились на полицейского.

— Что? Что вы сказали? Кэй…

— Да, Кэй! Кэй!

— Она не дочь профессора Хоупа? Не моя кузина?

— Да! — Лейтенант уже рубил сплеча. — Она не дочь профессора Хоупа! И не ваша кузина! И не сестра Роберта! От родителей она унаследовала самые низменные инстинкты. Величайшей радостью были для нее страдания других. Это проявилось уже в детстве. Цыпленок с отрубленной головой… бабочка, насаженная на булавку живьем… фазан с выдранными перьями… Это она собственноручно резала профессора каменным ножом!

Тело Джека Грэнмора содрогнулось под одеялом. Он приподнял голову.

— Она?

И бессильно упал на подушки. По лицу пробежала судорога. Больной выпрямился и застыл неподвижно.

Лейтенант в испуге распахнул дверь. Увидев ожидающего в коридоре доктора Шредера, схватил его за руку.

— Скорее! Боюсь…

Вбежав в палату, доктор наклонился над больным.

— Что с ним, доктор? Неужели…

Не отвечая, доктор звонком вызвал сестру и коротко бросил ей:

— Шприц!

Из блестящей никелированной коробки та молниеносно извлекла уже готовый шприц. Тонкая игла проколола дряблую кожу.

Запахло эфиром. Доктор Шредер не выпускал из своих пальцев запястья больного.

— Нет! — ответил он наконец Гарри Гопкинсу. — Это только обморок. Пока, — подчеркнул доктор, — пока только обморок. Что будет дальше — неизвестно.

Выходя из больницы, лейтенант Гопкинс потер лоб. Голова разболелось по-страшному. Еще одно такое дельце, невесело подумал он, и никакого отпуска уже не понадобится: до конца дней своих останется пациентом санатория для нервнобольных.

А ведь так хорошо все было распланировано! С тоской подумал он об очаровательном домике на берегу моря, куда его пригласили провести отпуск в кругу милых знакомых. Билет в кармане, чемодан практически уложен. Самолет отправлялся через час. Он вполне успеет. Час — такая уйма времени!

И все-таки остановил машину у конторы Кука.

— Сегодня я не могу лететь, — он протянул розовую книжечку приветливому служащему туристической фирмы. — Не могли бы вы переделать мне билет на завтра?

Молодой человек сочувственно посмотрел на клиента.

— Разумеется, я переделаю. Но какая жалость! Сегодня на редкость хорошая погода, сэр.

— Конечно жалко! — вздохнул клиент, с сожалением взглянув на солнечную лазурь за окном. — Но ничего не поделаешь.

Гарри Гопкинс не мог уехать, не зная, в каком состоянии будет Джек Грэнмор.

А телефон молчал.

Ночью лейтенант не мог заснуть, ворочался без сна с боку на бок. А когда под утро заснул, ему приснилась страшная Богиня-Мать. Каменный исполин пожирал живьем несчастного Джека Грэнмора.

Доктор Шредер позвонил лишь в десятом часу.

— Извините, но раньше позвонить не мог, еще ничего не было ясно. Со вчерашнего дня мы пребывали в ожидании катастрофы, состояние больного внушало большие опасения. Сейчас же я с уверенностью могу сказать — операция удалась!

Гарри Гопкинс вздохнул широко, полной грудью. Конец страшному кошмару!

И схватив так и не упакованный до конца чемодан, бросился к выходу. Надо успеть на самолет!

Доктор Шредер сиял от радости. Звонко шлепая по спине своего коллегу доктора Роулинса и от полноты счастья не отдавая себе отчета в том, насколько увесисты эти шлепки, он громко восклицал:

— Дьявольски трудный, совершенно безнадежный случай, а ведь спасли же мы парня! Вытащили, можно сказать, с того света! Чтоб я когда-нибудь еще раз назвал представителя вашей профессии шарлатаном! Нет, психотерапевты — мужики с головой! Знаете, коллега, ваша идея об операции души просто гениальна! И какая реклама для нашей клиники!

Джек Грэнмор выздоравливал. Теперь в этом не было никаких сомнений.

И хотя здоровье возвращалось к больному неимоверно медленно, каждый день врачи регистрировали все новые симптомы выздоровления. Они не уставали хвалить своего пациента, советовали и впредь «так держать». С грустной улыбкой Джек обещал не подвести их.

Волны воспоминаний накатывали постоянно, но стали они значительно тише, сила их ударов ослабела. Картины прошлого теряли невыносимую резкость и остроту красок, и даже образ Кэй становился все бледнее.

Женщина с преступными наклонностями? Хладнокровный убийца? Дочь проходимца и проститутки? Но ведь он любил не ее, а совсем другую Кэй. И вот выясняется, что другая Кэй никогда не существовала…

Отравленная орхидея, трогательный подарок на прощанье… Протянутая на прощание нежная ручка, таящая отравленные змеиные жала… Ласковые улыбки должны были усыпить бдительность жертвы. Нежные беспомощные взгляды зорко высматривали, выискивали самый подходящий для убийства момент.

И вот настал день, когда доктор Шредер мог с полным основанием сказать профессору Хоупу во время очередного визита последнего:

— Еще несколько дней, дорогой сэр, и ваш племянник сможет покинуть нашу клинику. Ему будет очень полезно поехать куда-нибудь подышать свежим морским воздухом.

— Значит, опасность миновала?

— Совершенно.

На следующий день профессор явился в клинику доктора Шредера с какой-то странной статуэткой. Металл, из которого она была сделана, очень и очень походил на чистое золото.

Войдя в кабинет к доктору Шредеру, профессор торжественно несколько раз встряхнул руку владельца клиники и вручил ему свой дар.

— Вот, возьмите, доктор. Ведь Джек — мой единственный наследник и… единственный теперь мой близкий родственник, — тихо закончил он, глядя в сторону.

После ухода профессора доктор Шредер взял в руки статуэтку и осмотрел ее со всех сторон, поднеся к свету. Фигурка как фигурка, во всяком случае, особенно красивой ее никак не назовешь. Но, как известно, дареному коню в зубы не смотрят. Пусть себе стоит тут на столе в кабинете клиники. Домой он ее, пожалуй, не возьмет.

И только когда один из пациентов буквально онемел от восторга при виде этого золотого уродства, а, опомнившись, схватил в руки и никак не мог расстаться с ней, заявив, что по знакомству, так и быть, готов приобрести ее за несколько тысяч фунтов, доктор в корне сменил свое мнение о фигурке. И долго еще не мог избавиться от чувства стыда от того, что не сразу оценил этот шедевр.

Золотая статуэтка была торжественно перенесена в квартиру доктора, где заняла почетное место в стеклянной витрине гостиной.

Не успел Гарри Гопкинс вернуться из отпуска, как его навестил профессор Хоуп.

Скромный лейтенант смущенно выслушал горячие выражения благодарности, но решительно отказался принять чек. А когда профессор позволил себе настаивать, у лейтенанта хватило силы духа оборвать словоизлияния почтенного профессора:

— Я не частный детектив и не веду дел по заказу клиентов.

Впрочем, в деле «тихой смерти» некоторые аспекты до сих пор оставались не выясненными. Со своим непосредственным начальником, полковником Дрейком, лейтенант Гопкинс пришел к единому мнению — не выяснять этих аспектов официальным путем. Лейтенант отнесся с пониманием к аргументу начальства о нежелании «чрезмерно копаться в грязном белье».

Через какое-то время еще не выписавшийся из клиники Джек Грэнмор принялся настойчиво требовать свидания с лейтенантом. Нельзя сказать, что такая настойчивость доставила удовольствие доктору Шредеру.

— Зачем вам это, молодой человек? Было — прошло. Постарайтесь забыть обо всем как можно скорее. Подумайте о своем здоровье.

Джек настаивал на своем.

— Ну как вы не понимаете, доктор? Я не могу забыть, пока не буду знать всего. А знаю я еще так мало…

Доктор тянул, как только мог, выискивая всевозможные предлоги. Ведь никогда неизвестно, как поведет себя еще неокрепшая психика выздоравливающего, уж как врач он понимал это прекрасно и не желал рисковать здоровьем пациента. Не станут ли новые открытия смертельным ударом для него? Оба они с психотерапевтом Роулинсом единодушно считали, что новое психическое потрясение их пациенту совершенно излишне.

Когда все отговорки были исчерпаны, доктору пришлось уступить. Ведь Грэнмор был практически здоров.

Повесив трубку, лейтенант Гопкинс добрых несколько минут изрыгал из себя совсем не светские выражения. Очень некстати был теперь визит в клинику. И времени не было, да и возвращаться к неприятному, мучительному делу совсем не хотелось. Но ничего не поделаешь, придется ехать.

При виде входящего в палату сотрудника Скотленд-Ярда Джек с трудом удержал себя от непроизвольной дрожи. Ему удалось взять себя в руки.

— Хочу поблагодарить вас, лейтенант. Я обязан вам жизнью.

Гарри Гопкинс небрежно отмахнулся:

— Глупости!

— Знаете, совсем недавно и я так думал. Но сейчас я другого мнения…

Разговор не клеился. Образы минувшего еще так живы были в памяти. В голове клубилось столько мыслей, что очень трудно было дать им словесное выражение.

Наконец Джек не выдержал.

— Могу я просить вес, лейтенант, прояснить для меня некоторые моменты?

Лейтенант Гопкинс без особой радости ответил:

— Разумеется, сэр. Какие именно?

Джек Грэнмор не сразу собрался с духом. Картины прошлого неотступно преследовали его, сменяя друг друга.

— Даже не знаю, с чего начать. Хотел бы спросить о многом. Ну вот, например, как вы обо всем догадались?

Не так-то просто ответить на такой вопрос. Понадобился ведь не один день и целая куча пусть незначительных, но красноречивых мелочей… Однако отвечать надо.

— Не сразу это случилось. Мои подозрения падали поочередно то на одного человека, то на другого. Собственно, не было обитателя дома, которого я бы не считал виновным в преступлениях. Разве что за исключением… за исключением истинного виновника. Какое-то время я и вас подозревал, сэр.

— Меня? — удивился Джек.

— Представьте, вы тоже удостоились чести возглавить список подозреваемых. Я составил список лиц, которые физически могли совершить преступления в доме профессора Хоупа. И вы были одним из них.

— И как же вы…

— На правильный путь меня натолкнул, собственно, случай. В одном из матросских кабачков в пьяной драке был серьезно равен индеец. От него мне удалось узнать, что мисс Хоуп… не была мисс Хоуп, не была дочерью профессора Хоупа.

— Но как же получилось, что она могла… могла выдавать себя за его дочь?

Лейтенант коротко рассказал историю проходимца и авантюриста Ларсена, на котором фактически держалась вся экспедиция профессора Хоупа.

— С профессором этого авантюриста связывали не только дела экспедиции, но и дела совсем иного плана. Профессор был обязан этому темному дельцу не только жизнью, не только успехом экспедиции, но и тем, что для него составляло самый смысл жизни — сбором своих бесценных коллекций. Видите ли, сэр, вывезти из дебрей непроходимых тропических лесов колоссальную статую идола индейцев, жертвенный камень, другие предметы жертвенного ритуала было очень и очень не просто. Этому препятствовали, с одной стороны, религиозные фанатики, с другой — агенты правительства. Уже тогда в Мексике были приняты законы, запрещавшие вывоз из страны предметов старины, памятников прошлого, составляющих национальное достояние республики. Мне представляется, — лейтенант задумчиво погладил себя по колену, — что и сейчас лучше не вникать в подробности этой истории…

— Как я уже сказал, — продолжал лейтенант, — Ларсен был человеком, совершенно лишенным предрассудков. Я бы даже назвал его уголовным типом… да, вот правильное определение. Уголовный элемент, форменный бандит! Но одновременно человек совершенно фантастической храбрости и решительности. О его организаторских способностях я уже упоминал. И все-таки главной чертой его характера была безудержная страсть к деньгам. Нет, не совсем так. Первое место в сердце этого человека занимали, в равных долях, деньги и дочь.

Джек медленно провел рукой по глазам:

— Кэй?

— Да, Кэй. Впрочем, тогда она носила другое имя, наверняка труднопроизносимое. Ее мать индианка умерла во время одной из частых там эпидемий, оставив годовалую дочку. Ларсен прекрасно понимал, насколько опасными делами он занимался, знал, что смерть ходит за ним по пятам, что он может погибнуть внезапно. И тогда маленькая дочь останется круглой сиротой. Выбрав подходящий момент для разговора с профессором Хоупом, он заставил того поклясться, что в случае его смерти профессор признает дочь Ларсена своей собственной. Удочерит.

— О, теперь мне многое становится понятным, — медленно произнес Джек.

— Ну, так вот, — глубоко затянувшись дымом сигареты (и когда только успел закурить? сам не заметил), продолжил Гарри Гопкинс. — Меня о многом заставила задуматься эта информация о Кэй. Теперь пришлось пересмотреть все мои теоретические представления о возможном ходе событий в доме профессора Хоупа. Постепенно в непроницаемой тьме стали проступать контуры мотива преступлений. Пока еще очень расплывчатые, но все-таки.

— Так какой же мотив?

Лейтенант прищелкнул пальцами.

— Ох, самый простой: завладеть имуществом профессоре Хоупа. А его состояние весьма солидное. И профессор вовсе не собирался ущемлять интересы родного сына ради, как ни говорите, приемной дочери. Львиная доля наследства должна была достаться Роберту Хоупу. И этим объясняется, почему он должен был умереть.

Затем лейтенант рассказал Джеку об обнаруженных им на чердаке детских тетрадях с сочинениями на заданную тему.

— Только после показаний индейца, раненного в драке с матросами, мне стало понятно, кто еще в раннем детстве наслаждался видом страданий животных и насекомых, — продолжал свой рассказ Гарри Гопкинс. — Прочитав о том, какой смешной вид представлял цыпленок, которому кухарка отрезала голову и он без головы бегал по двору, я и подумать не мог, что такое способна написать девочка. Что ж, смешанная кровь метиски и унаследованные низменные инстинкты отца-бандита иногда создают совершенно невероятный коктейль. Первоначальная тонкая паутинка моих подозрений постепенно превращалась в прочную нить, но по ней я никак не мог добраться до клубка. У меня не было никаких веских доказательств, одни предположения.

И тогда я решился. Нарушив все правила, без санкции прокурора… ну, не скажу, чтобы произвел обыск, но немного пошуровал в комнате мисс Хоуп. Не мог я делать этого официальным путем, я бы спугнул преступницу, теперь-то мы с вами это понимаем, но что мне пришлось вытерпеть тогда! Ну, да ладно. Итак, побывав в комнате мисс Хоуп в ее отсутствие, я получил опять множество материала для размышлений. Видите ли… Все женщины пользуются косметикой, у каждой есть излюбленный набор помад, пудр, теней, румян, духов. Но теми, которые стояли на туалетном столике мисс Хоуп, ни одна женщина наверняка не захотела бы пользоваться.

— Я вас не понимаю…

— Такими косметическими средствами могла пользоваться лишь актриса, гримируясь для выхода на сцену… в роли привидения. Или умирающей от чахотки. Одним словом, косметические средства мисс Хоуп служили не для того, чтобы, как принято обычно, подчеркивать красоту женщины, а, наоборот, лишить женщину ее красоты. Вернее, затушевать, замаскировать красоту.

— Так вот почему она была такая бледная?

— Вот именно. Прозрачная, без кровинки, кожа, огромные синяки под глазами и прочие ухищрения. Кому могло прийти в голову, что это была маска?

— Маска… — беззвучно повторил Джек. — А я думал… я так мучился, глядя на нее…

— Не только вы один, все думали, что бедная девушка тает на глазах, не спит ночами, потеряла сон и покой. И здоровье. Да, в комнате мисс Хоуп я обнаружил еще одну очень интересную вещь: холостой патрон к пистолету калибра 5.75.

— Это калибр моего пистолета!

— Именно так. Помните историю с исчезнувшей пулей? Я долго не мог ее разгадать. Теперь все стало ясно. Холостой патрон успели заменить на нормальный в те минуты, что ваш пистолет оставался внизу на столе. Ну, помните, вы его забыли? Или этого не было? Всего вероятнее, его просто вытянули у вас из кармана.

— Кэй?!

— Да перестаньте, наконец, удивляться! Разумеется, она. Как вы думаете, могло тогда так произойти?

Джек задумался.

— Да, пожалуй, это возможно. Но с какой целью?

— Цель была одна — нагнетать обстановку тревоги и ужаса. А тут вы сами были свидетелем! Человек, которого не берут пули… Вспомните, какое это произвело тогда на вас впечатление.

— В последовавшие за этим дни, — продолжал лейтенант, — события достигли крайней степени напряженности. Возможно, профессор Хоуп наконец-то стал кое-что подозревать. Я сужу так на том основании, что он намеревался изменить свое завещание. Видимо, догадывался, кто убил его сына. Ну, и тогда было решено убить профессора. А чтобы бросить подозрение на Джона Кетлака, смерть профессора решили представить как ритуальное убийство.

— А что в это время делал Кетлак? Где он был?

— Об этом я узнал совсем недавно. Индеец молчал, как проклятый, и заговорил лишь после того, как профессор приказал ему. Именно Джон Кетлак, связанный, истекая кровью, лежал тогда на чердаке. Убийцы собирались в удобное время вынести его тело из дома. Рана оказалась не смертельной. Придя в сознание, он как-то сумел освободиться от опутывавших его веревок и скрыться.

— Бутыль с вишневым соком, — прошептал Грэнмор. — Но ведь тогда Кэй… — он до боли прикусил губу, — тогда она была со мной…

— У нее был сообщник. Ее сводный брат, чистокровный индеец. Нам так и не удалось установить со всей определенностью, когда и с какой целью он прибыл в Лондон. Думаю, он шантажировал профессора Хоупа угрозой разоблачить истинное происхождение так называемой мисс Хоуп. Случись такое, и разразился бы скандал. Наши законы не оставили бы ненаказанным такое нарушение гражданского права Соединенного Королевства — подделка акта о гражданском состоянии является уголовным преступлением. Я уже не говорю о скандале. Короче, братец обосновался в Лондоне со всеми удобствами и вел весьма шикарный образ жизни. А точнее сказать — форменным образом купался в роскоши. В доме профессора в это время происходили непонятные кражи.

— Тоже… она?

Лейтенант пожал плечами.

— Конкретными доказательствами мы не располагаем, но со всей очевидностью по времени они совпадали с периодами, когда братец принимался особенно сорить деньгами. Это обстоятельство нами установлено. Мисс Хоуп, уж не знаю как, удалось направить подозрения на младшего Хоупа. К каким дьявольским штучкам она прибегла, понятия не имею. Видимо, ловко воспользовалась тем обстоятельством, что Роберт Хоуп запутался в довольно крупных карточных долгах. Потом пришло время убрать и самого профессора. Уже после покушения на него преступники узнали, что он успел составить другое завещание, наверняка в вашу пользу, сэр. Таким образом теперь вы стали объектом охоты. Надеюсь, вы помните ее рассуждения о препятствиях? Человек должен устранять их со своего пути и т. д. Настал момент, когда таким препятствием стали вы, милостивый государь.

— Вы говорите, на меня велась охота?

— Да. Первую попытку убрать вас со своего жизненного пути мисс Хоуп сделала на чердаке.

Джек с изумлением посмотрел на полицейского.

— На чердаке? И я ничего об этом не знаю.

— Отравленная булавка, — был короткий ответ.

— Вы имеете в виду кусок заржавленной проволоки?

Лейтенант улыбнулся. Грустной была его улыбка!

— Ржавчины вполне бы хватило, чтобы отправить на тот свет дюжину таких, как вы. Малейшая царапина — и готово. Помните, как в темноте вас чем-то ударили по плечу? Именно тогда она пыталась уколоть вас отравленной булавкой. От неминуемой смерти вас спасла японская рубашка — ее толстый шелк не удалось проколоть, булавка лишь погнулась.

Закурив следующую сигарету, лейтенант продолжил свой рассказ:

— Но я все еще не имел полной уверенности… Я считал, что в темноте на вас напал кто-то другой, скрывающийся на чердаке. И хотя у меня набралось уже довольно фактов, свидетельствующих о виновности мисс Хоуп, я так до конца и не мог поверить…

— О, я вас понимаю! — горячо воскликнул Джек Грэнмор. — Я понимаю. Поверить в виновность Кэй…

— Вот именно! Я просто не в состоянии был представить себе эту девушку в роли убийцы. И лишь случайный разговор с садовником Глоккером окончательно раскрыл мне глаза. Отпали последние сомнения. Подумать только! Не зайди я случайно к нему в оранжерею, все могло бы пойти по-другому. Вы наверняка приняли бы в дар чудесный экземпляр орхидеи от любимой девушки…

Джек лишь тяжело вздохнул.

— …и покинули бы сей бренный мир, умерев той же смертью, что и Роберт Хоуп. Припомните, ведь несчастный молодой человек умер, вдыхая аромат чудеснейшей туберозы. Думаю, не ошибусь, если выскажу предположение, что мисс Кэй расписывала чудесный аромат орхидеи и уговаривала вас понюхать цветочек?

— Да, именно так и было, — почти беззвучно подтвердил Джек. — Уговаривала.

— Так я и думал! И если бы вы ее послушались, уверяю вас — не было бы нашего сегодняшнего разговора!

— Вы спасли меня…

— Ну, а потом… Впрочем, вы и без меня знаете, что было потом.

Джек Грэнмор опустил голову.

— Знаю…

Оба помолчали. Лейтенант следил за поднимающимися к потолку колечками сигаретного дыма. Грэнмор смотрел на лейтенанта, напряженно размышляя о чем-то.

— А кем был человек, которого нашли мертвым в саду у дома профессора? — спросил он. — Или этого так и не удалось выяснить?

— Скотленд-Ярд не допустит такой компрометации. Не сразу, но мы установили его личность. По правде говоря, ничего интересного. Обыкновенный уголовник. Больше времени проводил в тюрьмах, чем на свободе. Так что о нем жалеть не стоит…

— Но кто же его убил и зачем?

— Как юрист я бы квалифицировал данный казус как «превышение необходимых средств обороны». Человек убил нападавшего, защищая собственную жизнь. Следствие по этому делу прекращено «по причине не нахождения субъекта преступления». Вы понимаете? — представитель Скотленд-Ярда стряхнул с рукава своего мундира невидимую пылинку. — А впрочем, бедному Кетлаку и без того сильно досталось в последнее время, ведь он чуть не погиб из-за своей преданности хозяину. Защищая его коллекцию, он и… Если мне память не изменяет, — лейтенант устремил глаза в потолок, — в постановлении суда фигурировала такая формулировка — «неизвестные злоумышленники». Надеюсь, к этому делу не будут возвращаться.

Не удержавшись, Гарри Гопкинс бросил взгляд на часы, отвернув край манжета.

— Вы торопитесь, сэр?

— Вообще тороплюсь. На сегодня у меня еще много дел…

— Не смею вас долее задерживать, сэр. Очень благодарен, что вы нашли время для меня.

Лейтенант крепко пожал руку молодого человека.

— Желаю вам поскорее забыть о пережитых страданиях. Поверьте, все будет хорошо! От всего сердца желаю вам этого.

После ухода следователя Джек долго не отрывал взгляда от закрывшейся за ним двери.

— Легко сказать «поскорее забыть», — с горечью прошептал он. — Ему-то что! Посторонний человек.

И тут же одернул себя: этот посторонний человек спас ему жизнь, и не один раз! Этот посторонний человек распутал сложнейшее преступление. Неизвестно, чем бы кончилось дело, сколько еще раз посетила бы дом профессора Хоупа «тихая смерть». Посторонний человек нашел время и желание вот и сегодня прийти к нему в клинику и спокойно, благожелательно ответить на все его вопросы. А ведь без этого вряд ли возможно полное выздоровление его, Джека. Да кто еще в жизни сделал для него больше?

Откинувшись на подушки и закрыв глаза, Джек Грэнмор еще раз перебирал в памяти недавний разговор. Смертоносная булавка… отравленная орхидея… золотые змейки с ядовитыми жалами… Бррр, — он непроизвольно вздрогнул. Хватит, хватит вспоминать минувший кошмар! Но память неумолимо вызывала из небытия все новые, яркие картины: вот по двору бегает несчастный цыпленок с отрезанной головой… вот девочка, смеясь, выдергивает перья из хвоста орущего фазана…

Тело покрылось холодным потом. Как живая предстала перед мысленным взором Джека ласково улыбающаяся Кэй, протягивающая ему прелестный цветок. И на прелестном лице — нежная печать страданий.

Нет, подумать только, все это заранее отрежиссировано, все обдумано. Хладнокровное, преднамеренное убийство!

Открыв глаза, Джек медленно встал и подошел к окну.

Больничный сад был залит потоками яркого солнечного света. На ветках деревьев зеленела молодая листва. Торжествующий весенний щебет птиц проникал даже сквозь двойные рамы окон.

На тропинке между деревьями появилась торопящаяся куда-то с лекарствами молоденькая медсестра в белом халатике. Непокорные золотые локоны выбились из-под белой шапочки, ими небрежно играл легкий ветерок.

Взгляд молодого человека непроизвольно сопровождал легкую фигурку, пока та не скрылась за поворотом аллеи.

— Уфф! — Джек с такой силой потянулся всем телом, что кости затрещали в суставах. — В конце концов, жизнь не так уж плоха!

Стрелки гигантских часов на крыше универмага «Нордиско» показывали без пяти одиннадцать. Жители Стокгольма считали эти часы самыми большими в мире и очень гордились ими.

По Свеавеген, центральной улице столицы Швеции, двигались бесконечные колонны машин. Очень нелегко было вырваться из непрерывного потока и свернуть в узкий проезд между двумя высокими зданиями, в которых размещались универмаги самых известных фирм.

Гиганты из стали, алюминия и никеля, сверкающие огромными хрустальными витринами, горделиво взирали на всю эту суету. И очень будет удивлен один из множества прохожих, если, свернув с шумной Свеавеген, внезапно окажется на задворках кичливых гигантов.

После шума и оживления центральной столичной артерии с ее помпезной и вычурной архитектурой, его поразит тишина маленькой площади, поросшей зеленой травкой, и прикрывающее с этой стороны многоэтажные универмаги приземистое здание всего в три этажа, начисто лишенное каких-либо архитектурных украшений. Унылый прямоугольник очертаний, толстые бетонные стены, маленькие окна. Но самым удивительным было другое — здание окружала железная ограда, для Швеции явление чрезвычайно редкое. К тому же ограждение украшалось сверху железными же остриями, слегка выгнутыми наружу. К сомнительным украшениям относились и стальные решетки на окнах, затянутых вдобавок еще и густой сеткой.

В железном ограждении имелась одна-единственная калитка без наружной ручки. Короткая дорожка из бетонных плиток соединяла калитку со входом в здание — несколько ступенек, глубокая ниша и низенькая, но даже на вид чрезвычайно прочная дверь. Два вертикальных узких окошка по обе стороны от нее очень напоминали бойницы.

«Не иначе — тюрьма», — подумает случайный прохожий. Вот так бывает. В двух шагах — бурлящая жизнью, ошеломляющая своими витринами шумная Свеавеген, а тут — тишина, крепкие запоры, осужденные за преступления люди.

Подумать так мог только иностранец, ибо тюрьмы в Швеции по внешнему виду никак не напоминают то, что представляется нашему воображению. Шведские тюрьмы примешь скорее за комфортабельные пансионаты, чем за исправительные заведения. В них не бывает решеток, зато очень много вокруг цветов. Да и не станут строить тюрьму в самом центре города, где цена за квадратный метр площади составляет не одну тысячу крон.

Если любознательный прохожий подойдет поближе к упомянутой калитке без ручки, он заметит небольшую медную вывеску с выгравированным на ней названием таинственного учреждения: Svenska Atom (Шведский атом).

Сегодня, 14 июня, без пяти одиннадцать, калитка была распахнута. Открыта была и входная дверь. У калитки стояли два высоких молодых шведа атлетического сложения, у входа — уже немолодой седоволосый мужчина в элегантном темном костюме. Вход в здание украшали два флага: белый с голубым крестом и красно-белый.

К калитке с небольшими интервалами подъезжали большие черные машины, какие во всем мире используются в официальных случаях. Одну из машин украшал маленький красно-белый флажок.

Два молодых сотрудника «Шведского атома» встречали у калитки выходящих из автомашин гостей и дружеским жестом приглашали пройти в здание. У его входа седоволосый мужчина, как хозяин, приветливо здоровался с прибывшими, и у него для каждого находилось приветливое слово. Затем гостя окружали заботой две очаровательные секретарши, которые сопровождали их в большой зал на втором этаже.

Середину зала занимал длинный, широкий стол, покрытый зеленым сукном, по которому были разложены кожаные закрытые папки.

Гостям не предлагали сесть, а если бы кто-нибудь из них захотел сесть без приглашения, все равно не смог бы, ибо сесть было не на чем: кроме двух кресел у стола, в зале больше не было ни одного стула, ни кресла, ни дивана. Гости оставались стоять, образуя небольшие группки и негромко разговаривая.

Каждый из гостей получил приглашение, в котором указывалось время начала торжества: одиннадцать часов. Было без двух минут одиннадцать, когда хозяин вошел в зал вместе с последним гостем.

Итак, все в сборе, и собственно, можно было бы начинать. И тем не менее торжества не начинали — ведь оставалось еще двадцать секунд…

Седовласый мужчина (а он был председателем правления и генеральным директором «Шведского атома») еще раз взглянул на часы. Секундная стрелка приближалась к большой минутной, стоявшей ровно на двенадцати. Можно начинать.

Извинившись перед собеседниками, председатель занял место на небольшой трибуне, стоявшей у одной из стен зала.

— Мне выпала большая честь, — сказал он, — приветствовать наших дорогих гостей из Польской Народной Республики, и в первую очередь, его превосходительство уважаемого посла…

Тут председатель заскрежетал зубами, зашипел и присвистнул. В его понимании совокупность исторгнутых звуков изображала фамилию уважаемого польского гостя, которая с трудом протиснулась сквозь шведское горло.

Отерев белоснежным платком выступивший на лбу от натуги пот и секунду передохнув, председатель с видимым облегчением продолжал:

— Разрешите также приветствовать его превосходительство министра Королевства Швеция Гуннара Хеннингссона и господина президента Польского Комитета по вопросам атомной энергии.

Фамилии последнего председатель благоразумно не стал называть, решив, что вряд ли выдержит вторичное испытание, зато польского председателя Комитета окрестил президентом, ибо в шведском языке нет слова, соответствующего нашему «председателю».

— Сегодня мы собрались тут для того, — продолжал председатель «Шведского атома», — чтобы в этот высокоторжественный день подписать Соглашение между «Шведским атомом» и Польским Комитетом по вопросам атомной энергии. Слово имеет его превосходительство посол Польской Народной Республики.

Председатель уступил место на трибуне польскому послу, который с большим выражением прочел текст своего короткого выступления:

— Правительство Польской Народной Республики последовательно проводит политику мирного сосуществования и сотрудничества со всеми государствами, независимо от их политического строя. Правительство ПНР заявляло и заявляет, что атомная энергия должна использоваться человечеством только в мирных целях В соответствии с этим правительство ПНР торжественно обещает, что все продукты распада, полученные по лицензии, предоставленной на основе подписанного сегодня Соглашения «Шведским атомом» Польскому Комитету по вопросам атомной энергии, будут использованы исключительно в научных и мирных целях. Польское правительство предоставит экспертам «Шведского атома» возможность контролировать весь процесс расщепления радиоактивных материалов, производимых по шведской лицензии. Такой контроль за своим атомным производством польское правительство не считает и не будет считать вмешательством во внутренние дела Польши, нарушением ее суверенных прав. Правительство Польской Народной Республики, как оно уже неоднократно доказывало на деле, вообще стремится к тому, чтобы во всем мире производство и использование продуктов распада радиоактивных материалов производилось под контролем Всемирного Атомного Агентства и служило только мирным целям.

Закончив свое выступление, польский посол с достоинством поклонился, и сопровождаемый сдержанно бурными аплодисментами, сошел с трибуны, место на которой занял шведский министр Гуннар Хеннингссон. Речь его была столь же содержательной:

— Правительство Королевства Швеции с чувством искреннего удовлетворения принимает заявление, сделанное его превосходительством послом Польской Народной Республики от имени своего правительства. Со своей стороны, правительство Королевства Швеции неустанно подчеркивает, что всегда стояло и будет стоять за использование атомной энергии исключительно в мирных целях. Лучшим доказательством тому служит традиционный нейтралитет Швеции, поддерживающей все мирные инициативы. Ни для кого не является секретом, что шведские промышленники последовательно отказываются от заключения самых выгодных контрактов, если они нарушают этот принцип нейтралитета. С тем большим удовлетворением подписываем мы сегодня Соглашение между «Шведским атомом» и Польским Комитетом по вопросам атомной энергии. Прошу представителей обеих сторон поставить свои подписи на этом историческом документе.

Вновь прозвучали аплодисменты. Обе очаровательные секретарши подошли к столу и раскрыли кожаные папки, лежащие на зеленом сукне. Каждая из девушек вручила золотую авторучку подошедшим к столу представителям сторон. Седовласый председатель «Шведского атома» и председатель Польского Комитета по вопросам атомной энергии поставили свои подписи на пергаменте Соглашения. Взяв у председателей папки, секретарши поменяли их местами. Еще раз расписавшись, председатели закончили церемонию подписания. Швед и поляк с улыбкой пожали друг другу руки. Это же сделали шведский министр и польский посол. Участие остальных присутствующих в торжественной церемонии выразилось в том, что они приветствовали акт подписания бурными аплодисментами.

Больше всего дел было у секретарш. Они раздвинули широкие двери, разделяющие торжественный зал от соседнего помещения, и взорам присутствующих предстал длинный стол, покрытый белоснежной скатертью и украшенный букетами цветов. На столе расставлены были подносы с бокалами и блюда с миниатюрными бутербродами, а также хрустальные вазочки с поджаренным миндалем.

Седовласый председатель пригласил присутствующих отметить подписание исторического Соглашения бокалом шампанского. Вездесущие секретарши подавали гостям наполненные бокалы и угощали бутербродиками с икрой и кетой.

Министр Хеннингссон провозгласил тост — за успешное сотрудничество двух стран в области мирного атома. Польский посол не остался в долгу и провозгласил такой же тост, только выраженный другими словами. Крепкие рукопожатия, улыбки. В общем все, что положено на такого рода официальных торжествах.

В этой атмосфере обязательных улыбок и общих слов седовласый председатель не забывал о конкретных вещах. Держа в одной руке бокал с пенящимся шампанским, а другой ухватив за пуговицу пиджака председателя Польского Комитета по вопросам атомной энергии, с жаром втолковывал ему:

— Планы и рабочие чертежи мы подготовим в течение недели. Собственно, они уже готовы, осталось кое-что доработать. Как и договаривались, они будут доставлены через ваше торгпредство. И не забудьте — ровно через десять дней мы ожидаем приезда двух ваших специалистов. Здесь, у нас, они ознакомятся с процессом производства во всех подробностях, мы раскроем им все секреты, которые и здесь, в Швеции, доступны всего нескольким ученым. Согласитесь, соблюдение секретности в данном случае просто необходимо. Если тайна становится известна десяти человекам, то это уже не тайна.

— Полностью с вами согласен, — горячо заверил председателя поляк, а швед продолжал:

— Полагаю, излишне напоминать, что присланные вами специалисты должны быть достойны доверия во всех отношениях…

Польский председатель поспешил успокоить коллегу:

— Не беспокойтесь, мы понимаем всю меру ответственности и подобрали людей, во всем соответствующих своей высокой миссии. Они не только абсолютно надежные люди, но и известные специалисты в своей области. Да вы, наверное, знаете их, коллега. Это профессор Роман Яблоновский и инженер Станислав Малиновский.

— Разумеется, я много слышал о профессоре Яблоновском, — обрадовался швед. — Его статьи попадались мне в английских, французских, русских научных журналах, и, должен сказать, читал я их с неизменным интересом. Очень рад буду лично познакомиться с этим выдающимся ученым! Надеюсь, их приезд не будет отложен?

— Не беспокойтесь, оба приедут в указанное вами время, — заверил поляк. — Ведь мы больше вашего заинтересованы в том, чтобы как можно скорее наладить производство получения расщепляемых материалов по полученной от вас лицензии. Как вы считаете, сколько времени потребуется нашим специалистам для ознакомления с процессом производства?

— Думаю, для начала хватит двух недель. Разумеется, полученная у нас информация будет вами затем проверена в лабораториях. Рабочие контакты мы будем поддерживать и впредь. В соответствии с Соглашением пришлем в Польшу и наших специалистов. Но это потом, а пока два ваших сотрудника познают главные секреты производства, составляющие коммерческую тайну нашей фирмы, а главное — военную тайну Королевства Швеции. Не овладев этими секретами, нельзя запустить производство.

— Мы очень хорошо понимаем, что без вашей помощи нам будет мало толку от приобретенной у вас лицензии, — сознался поляк. — Надеюсь, совместные усилия…

— Итак, за сотрудничество, — с улыбкой перебил его швед, подняв бокал с шампанским. Поляк ответил тем же.

Осушив бокалы, они поставили их на поднос, а седовласый председатель добавил:

— Для ваших специалистов мы закажем комфортабельные номера в отеле «Минерва-палас». В аэропорту их встретит представитель «Шведского атома».

— Благодарю вас за все и надеюсь в самом непродолжительном будущем иметь удовольствие встретить вас в Варшаве, — не уступал в галантности поляк.

— О, благодарю! С удовольствием воспользуюсь вашим приглашением!

Время близилось к двенадцати. Польский посол первым стал прощаться с хозяевами. Седовласый председатель «Шведского атома» с почетом выпроводил дорогих гостей, прощаясь с ними у выхода. Два молодых сотрудника проводили гостей до стальной калитки.

Первым отъехал черный лимузин с красно-белым флажком, за ним машины с остальными приглашенными на торжественную церемонию, поляками и шведами. Не прошло и пяти минут после двенадцати, а в особняке «Шведского атома» остались лишь его сотрудники. Провожающие скрылись в доме, дверь закрылась, стальная калитка захлопнулась.

В «Шведском атоме» заранее рассчитали, что вся торжественная церемония подписания Соглашения с поляками продлится один час — с одиннадцати до двенадцати. В Швеции пунктуальность представляет собой не только вежливость королей, но и определяющую черту повседневной жизни.

Проводив последнего гостя, генеральный директор «Шведского атома» удалился к себе в кабинет, но отдохнуть ему не пришлось. В дверь постучалась одна из секретарш, красивая девушка, с лица которой весь этот час не сходила милая, приветливая улыбка. Теперь оно было озабоченное и даже хмурое.

— Что случилось, Карин? — спросил директор. Он-то пребывал в чудесном настроении. Еще бы, день начался чрезвычайно удачно. Сегодняшний торжественный акт завершил длительную, изматывающую процедуру переговоров с поляками. Они тянулись, как резина. Обеим сторонам приходилось каждую мелочь согласовывать со своим правительством. Но вот, наконец, Соглашение подписано. Оно было чрезвычайно выгодным для «Шведского атома». И для поляков тоже, в этом директор нисколько не сомневался. Собственные изыскания заняли бы годы и стоили бы им многие миллиарды.

— Извините, что беспокою, господин директор, но у меня не сходится количество бокалов из-под шампанского, — заявила секретарша.

— Разбился? Но это же мелочь, не стоит из-за нее так переживать, Карин.

— Да нет же, не разбился. Напротив. Бокалов больше, чем положено.

— Не понимаю, объясните, пожалуйста.

— Вы сказали нам, господин директор, что на торжественном акте будут присутствовать двадцать семь человек. Поэтому я приготовила двадцать семь бокалов и, разлив шампанское, сама обносила гостей. И одного бокала не хватило. Не хватило для герра Руне Норетунда. Пришлось быстренько доставать из шкафчика запасной.

— Значит вы, дорогая, просто ошиблись. Вот же, передо мной, список всех присутствующих на торжестве. Двадцать семь человек вместе со мной.

— Осмелюсь возразить, господин директор, но ошибаетесь вы. Убирая со стола после приема, я сосчитала бокалы, их было двадцать восемь. Я их составила вместе, и они до сих пор стоят на шкафчике. Можете сами сосчитать. Я уже три раза пересчитывала.

Директора не покидало хорошее настроение, и он ответил девушке по-прежнему с улыбкой:

— Спасибо вам, Карин, вы наблюдательная и серьезная девушка. Но думаю, все объясняется очень просто: или кто-нибудь из гостей по рассеянности взял второй бокал, или я сам по рассеянности не вписал в этот список кого-нибудь из наших инженеров, которых пригласил участвовать в церемонии. И не предупредил вас. Так что виноват я сам, и прошу меня извинить.

У очаровательной блондинки камень свалился с сердца. Наградив шефа благодарной улыбкой, девушка вышла из кабинета.

После ее ухода улыбка сразу же сошла с лица директора «Шведского атома». Долго перечитывал он список приглашенных, стараясь восстановить в памяти их лица. Из иностранцев многих он видел сегодня впервые, да и соотечественников из министерства не всех знал, так что полностью ручаться мог лишь за сотрудников своего учреждения. И всех их отметил в списке галочками, убедившись, что сотрудники «Шведского атома» присутствовали именно в том количестве, в котором фигурировали в списке. Ни больше ни меньше.

Может, из министерства приехало больше, чем было согласовано? Нет, такое в Швеции невозможно. Особенно, если речь идет о производстве, связанном с атомной энергией.

Остается одно — поляки. Выходит, их было больше, чем предусматривалось протоколом. Ох уж эти иностранцы! Взбалмошный народ, протокол для них не существует.

Директор попытался восстановить в памяти фигуры всех присутствующих на торжестве поляков. Посол. Ну, этого он хорошо знал и запомнил, что прибыл он в черном «вольво» в сопровождении первого секретаря посольства. Президент Польского Комитета по вопросам атомной энергии и директор Объединения по производству радиоактивных материалов. Президент и директор со своими пятью экспертами уже больше года участвовали в переговорах со «Шведским атомом» и его директор помнил этих поляков прекрасно. Все семеро были на торжестве, причем эксперты прибыли намного раньше урочного часа, ибо еще предстояло кое-что согласовать до подписания Соглашения, а директор и президент приехали точно к началу, в одной машине, и никто их не сопровождал.

Директор «Шведского атома» поднял трубку и распорядился:

— Немедленно ко мне Берьессона и Лейше. Жду.

Через минуту в кабинет вошли молодые сотрудники атлетического сложения, дежурившие у калитки. Жестом руки указав им на кресла, директор начал без обиняков:

— Вспомните, кто и в каком порядке прибыл на сегодняшнее торжество.

— Первыми прибыли три чиновника из министерства, — сказал Хельмар Берьессон. — На большом черном «мерседесе».

— А потом подъехала машина с двумя поляками, — добавил Лейше. — На нашей машине, которую мы послали за ними в гостиницу.

— Правильно, — сказал генеральный директор «Шведского атома», ставя пять галочек в списке приглашенных. — Это были президент их Комитета и директор Объединения.

Берьессон продолжал:

— Потом прибыл польский посол в своем лимузине, а перед ним один поляк на другой машине. Поскольку обе машины прибыли одновременно, посольскому лимузину пришлось остановиться в нескольких шагах от калитки. Трое прибывших поляков вошли все вместе.

Это сообщение несколько озадачило директора.

— Я помню, — сказал он, — что вместе с послом вошел первый секретарь посольства и еще один человек. Блондин, среднего роста, волосы с пробором. А вы уверены, что это был поляк? Входя в здание, они говорили по-английски.

Теперь смутились оба молодых сотрудника. Только сейчас до них дошел смысл расспросов. Если третий не был членом польской делегации, не входил в штат посольства ПНР, то кто он? Поскольку оба сотрудника точно знали, что он не был представителем их министерства, это означало одно — в здание «Шведского атома» проник посторонний.

— Продолжайте, — процедил сквозь зубы директор.

— Потом приехал господин министр на своей машине. После него прибыло два представителя министерства. Вот все.

Теперь у всех фамилий стояли галочки, а одна галочка оказалась без фамилии. Неизвестно, кем был человек, подъехавший одновременно с польским послом. Завязав с послом разговор, неизвестный нахально проник в здание «Шведского атома». Никому не пришло в голову потребовать у него пригласительный билет, ведь он шел рядом с Чрезвычайным и Полномочным послом дружественного государства и наверняка состоял в его свите.

По вполне понятным причинам как сам факт подписания шведско-польского Соглашения о сотрудничестве в области атомной энергетики, так и предоставление полякам лицензии на обогащение урановых руд держались в глубокой тайне.

И тем не менее, провинциальная газета «Квельспостен», выходящая в Мальме, на следующий же день поместила информацию и о Соглашении, и о торжественном акте его подписания, причем приводились в подробностях выступления представителей польского и шведского правительств. Информация, а точнее объемистая статья, была подписана только кратким именем: Свен. Этого было достаточно. Каждый читающий швед знал, что за этим именем скрывается самый популярный журналист в Скандинавии Свен Бреман.

Ознакомившись с откровениями «короля репортеров», его превосходительство министр позвонил генеральному директору «Шведского атома». Нельзя сказать, что последний получил удовольствие от этого разговора. Как он ни доказывал, что утечка информации произошла не по вине его людей, министр остался при своем мнении и о сотрудниках «Шведского атома», и о его директоре.

В этой ситуации министерству не оставалось ничего другого, как опубликовать через шведское Пресс-агентство короткую официальную информацию о подписанном Соглашении. Ее моментально подхватили все крупные агентства мира. В сопровождении всевозможных комментариев она была опубликована во всех важнейших газетах самых крупных городов всего света.

Варшава, 17 июня, 10.00.

За столом одного из кабинетов на втором этаже сидел мужчина лет сорока, в самом обычном недорогом сером костюме, довольно нескладно сидящем на «несколько полноватой фигуре», как выразился бы деликатный портной. Круглое добродушное лицо и приветливые голубые глаза производили самое что ни на есть симпатичное впечатление.

Из людей, впервые имевших дело с полковником Станиславом Могайским, редко кто не попадался на эту удочку, поддавшись первому впечатлению. И только потом, иногда слишком поздно, убеждался, насколько это первое впечатление обманчиво. Занимавший высокий пост в контрразведке, полковник Могайский был опытным, энергичным и очень требовательным начальником.

Нетерпеливым жестом полковник поднял телефонную трубку:

— Капитана Выгановича до сих пор нет?

— Капитан еще не вернулся, — в третий раз отвечала секретарша. — Как только появится, сразу пошлю его к вам.

Прошло не менее получаса, когда наконец появился ожидаемый с таким нетерпением капитан. Это был красивый молодой человек, высокий, с вьющимися слегка волосами и спокойными серыми глазами.

— Ну, наконец-то появились! — приветствовал его начальник. — Долго же пришлось вас ждать.

— Извините, товарищ полковник, — оправдывался капитан, — пришлось задержаться в аэропорту Окенче. Да вы и сами знаете… Поверьте, мне очень неприятно, что заставил вас ждать. Секретарша сказала, вы три раза звонили.

— Вот именно! У меня для вас срочное дело. Очень интересное.

— Вот как! — удивился Выганович. — А что же мне делать с моим Окенче?

— Передадите майору Томоровичу, а сами займетесь новым. Наконец-то пригодится ваше знание португальского.

— Вы посылаете меня в Португалию?

— Вовсе нет. На португальском говорят не только в Португалии.

— Разумеется, еще в нескольких странах, бывших колониях. И в Бразилии. Так неужели действительно Бразилия? — с радостной надеждой поинтересовался капитан Выганович.

— Да нет, не Бразилия, скорее бразилец.

— Ах, вот оно что! Ну, теперь мне понятно, почему три недели назад вы приказали мне отпустить усы. Коллеги проходу не дают, на все лады издеваясь над щеткой, что успела вырасти у меня под носом.

— Ну, а теперь к делу, — одернул подчиненного полковник. — На днях в газетах промелькнула заметка о подписании шведско-польского Соглашения о сотрудничестве в области атомной энергетики. Читали?

— Читал, если не ошибаюсь, дня два назад и, признаться, не обратил особого внимания. Да там всего несколько слов и было.

— Главным в подписанном Соглашении была передача нам лицензии «Шведского атома» на разработанный шведами способ обогащения урановых руд. Это самый дешевый метод из всех существующих в настоящее время. Возможно, вам известно, капитан, что наши урановые руды довольно бедны и их эксплуатация была нерентабельна. Приобретенная лицензия меняет положение коренным образом.

— Все это я понимаю, товарищ полковник, вот только не ясно, какова тут моя роль и что общего имеет с этим Бразилия?

— Не перебивайте и слушайте. Наши ядерщики объяснили мне, что главным в шведском методе является химический состав катализатора, способствующего отделению урана от остальных минералов урановых руд. Остальные слагаемые процесса обогащения урановых руд не представляют собой особых трудностей, и с ними справились бы ученые большинства европейских государств. Я уже не говорю о специалистах из США. А вот катализатор… Только шведы смогли его найти…

— … и наверняка неплохо на этом заработают.

— Конечно, но в данном случае я хотел сказать о другом. Швеция, как вы знаете, одна из ведущих неприсоединившихся стран мира и намерена и впредь строго придерживаться политики нейтралитета. Не в ее интересах ссориться с кем-либо из великих держав. А те наверняка обиделись бы, предоставь она свой метод обогащения урана кому-нибудь из них. Поэтому шведы не откроют секретов своего метода ни одной из ядерных держав.

— А нам согласились?

— Да. Мы не ядерная держава и не намерены ею стать. Мы приняли условия «Шведского атома»: использовать полученный на основе их лицензии обогащенный уран только в мирных целях, отчитываться перед шведами в каждом грамме полученного урана, предоставить им возможность беспрепятственного контроля над производством обогащенного урана.

— Но я все-таки не понимаю…

— Сейчас поймете. Не буду знакомить вас, капитан, со всеми статьями подписанного Соглашения, скажу только, что тайну химического состава катализатора и способа его производства «Шведский атом» откроет двум польским ученым: профессору Роману Яблоневскому и инженеру-ядерщику Станиславу Малиновскому. Им запрещено делиться полученными сведениями даже с ближайшими сотрудниками. Оба ученых-ядерщика через несколько дней выедут в Швецию, где шведские коллеги ознакомят их с секретами производства.

— Теперь я очень хорошо представляю себе суть проблемы, только до сих пор не понимаю, что у меня с нею общего.

— А потому что постоянно перебиваете старших, слова сказать не даете. Да и не догадливы же вы, капитан! Разве не понятно, что раскрыть тайну катализатора мечтают все разведки крупнейших стран мира! Не сомневаюсь, «Шведский атом» в состоянии обезопасить свою работу. Наш Комитет по вопросам атомной энергии — тоже. Но есть в этой цепи одно уязвимое звено — момент, когда бесценный рецепт будет менять своего хозяина и из сейфа на Свеавеген перекочует в бронированные хранилища Комитета. И этот момент может показаться упомянутым мною всевозможным разведкам уникальной возможностью завладеть желанной тайной. И денежки за лицензию выкладывать не надо, и никаких обязательств подписывать…

— Наверняка шведы обеспечат нашим ядерщикам соответствующую охрану, — небрежным тоном заметил капитан. — Ведь они больше нас в этом заинтересованы.

— Не забывайте, капитан, что в Швеции, как и во всяком капиталистическом государстве, существуют не только «голуби», но и «ястребы». А практика показывает, что последних больше всего бывает в армии и в органах безопасности. Я, конечно, могу ошибаться, и очень этого хочу, но боюсь, в королевстве трех корон кое-кто будет очень доволен, если у коммунистов выкрадут химические формулы катализатора. Вот почему мы тоже со своей стороны обязаны принять меры предосторожности, а не полагаться в этом только на наших соседей по другую сторону Балтики.

Выдвинув один из ящиков своего стола, полковник Могайский достал из него и поставил перед собой небольшой портфель. Самый обыкновенный портфель, кожаный или из кожзаменителя, с двумя замками. Полковник открыл портфель, и только теперь стало видно, что к нему прикреплена стальная цепочка, заканчивающаяся браслетом. Если такой браслет защелкнуть на запястье, портфель ни за что не вырвать из рук хозяина.

— Портфельчик таит не только этот сюрприз, — рассмеялся полковник, взглянув на удивленное лицо подчиненного. — Ни один нож не разрежет его «кожу», ее не возьмут даже специальные ножницы для разрезания стали. И пуля, выпущенная из пистолета, отскочит от нее. А теперь обратите внимание на замочки. Не правда ли, выглядят, как самые обыкновенные, такие, что ногтем откроешь? Не тут-то было, не поможет самая хитрая отмычка.

И чтобы вконец добить капитана, прибавил:

— А если почему-либо портфельчик окажется в огне, то небольшой пожар ему тоже не страшен.

— Если я вас правильно понял, это не портфельчик, а настоящий сейф.

— Вот именно, хотя по внешнему виду ничем не отличается от обычного делового или школьного портфеля и не намного его тяжелее. Но вы знаете еще не все тайны портфеля.

Из того же ящика стола полковник достал миниатюрный транзистор в потрепанном кожаном футляре.

— Взгляните, капитан, обычный транзистор японского производства, ничем не отличается от прочих, наводнивших нашу страну. Возьмите и попробуйте поймать какую-либо станцию. Ну, хотя бы Варшаву на средних волнах.

Послушно взяв транзистор в руки, Выганович «пошарил» в эфире, и вот весь кабинет заполнил громкий, хорошо поставленный мужской голос, проникновенно убеждающий слушателей в чрезвычайно важной миссии силосных ям. Похоже, капитан поймал передачу «В сельский час».

— А теперь внимание.

Полковник приподнял крышку портфеля и тут, заглушая голос диктора, из приемника понеслись громкие, пронзительные звуки сигнала тревоги. Полковник закрыл портфель, и снова ничто не нарушало мирного течения передачи о силосных ямах.

— Понятно? Где бы не находился человек с этим транзистором, он всегда узнает о том, что портфель кто-то открывает. Сигнал начинает действовать, как только попытаются открыть замки.

— Ну, если открывать тем самым единственным, настоящим ключиком…

— В том-то и дело, что настоящего ключика вообще не существует. Замки как раз для того и сделаны, чтобы ввести в заблуждение злоумышленников.

— И отпираются простым нажатием пальцами?

— Именно нажатием, но не столь уж простым. Эх, капитан, а еще офицер контрразведки! Ведь я же в вашем присутствии открывал портфель, а лежащий в моем столе приемник не испустил надрывающих душу сигналов. Почему? Неужели вы ничего не заметили?

— Ничего, — сокрушенно признался капитан.

— Вот смотрите. Прежде, чем нажать на замки, надо пальцами, вот так сжать эти два угла портфеля. Только тогда раскроются замки и не прозвучит сигнал тревоги.

— Понятно. — Чувствуя свою вину, капитан Выганович постарался исправить промах и проявил наблюдательность. — Вот тут, товарищ полковник, на браслетике тилипаются четыре колечка. На них крохотные цифрочки. Не иначе, это для набора шифра, которым запирается браслет.

— Вы правы, капитан. Замки на портфеле, по нашей задумке, отпираются без ключа, но хозяин портфеля будет носить в кармане связку невероятно сложных ключиков — специально для того, чтобы спровоцировать злоумышленников.

— Понятно. Выкрав ключи и портфель, вор попытается какой-нибудь из них подобрать к замкам, и тем самым включит сигнализацию. Это вы хорошо придумали! Но возвращаясь к браслету…

— Поскольку ученые, как правило, очень рассеянны, мы решили раз и навсегда установить шифр для браслета, причем цифры подобрать в области, близкой ученым мужам. Запирает и отпирает замок на браслете дата битвы под Грюнвальдом. Ее помнит не только каждый школьник в Польше, но и каждый ученый, а так, если он самостоятельно каждый раз будет придумывать новую комбинацию цифр, рискует на все время быть прикованным к портфелю. Здорово, правда?

— Я бы не сказал… Согласен, ученый муж запомнит, что комбинация цифр должна соответствовать году знаменитой битвы в польской истории. Но ведь этих битв в истории многострадальной Польши было столько! Если он начнет перебирать все…

— И так может случиться, ну да пришлось из двух зол выбирать меньшее. Так что вы скажете об этом портфельчике?

— Чудо! Замечательное достижение отечественных инженеров и техников. А каков радиус действия передатчика в портфеле?

— Около километра.

— Маловато… А кроме аварийного сигнала, он больше ничего не передает? Например, записывает разговор…

— …и точное время, по желанию трудящихся? — в тон ему продолжил полковник. — А еще неплохо бы фонтанчик оборудовать, а? Ничего, в следующих сериях выпуска учтем все эти пожелания.

— А батарейки хватит надолго?

— Практически она не выходит из строя, так как сама подзаряжается под воздействием света. Чего не скажешь об аккумуляторе в вашем приемнике. Вот о нем придется помнить и подзаряжать от электросети.

— То есть как это, «в моем»? — удивился Выганович.

— Так ведь эта игрушка предназначается вам, капитан. Сувенирчик, так сказать. Вам обязательно придется захватить его в служебную командировку. Что же касается портфеля, то его захватит профессор Роман Яблоновский, в нем будет хранить секреты с которыми его ознакомят шведы. Покидая номер гостиницы, профессор перед выходом на улицу обязательно будет забирать его с собой, защелкивая браслет на запястье. Находясь же в номере или покидая его не надолго, профессор обязан этот браслет защелкивать на трубе парового отопления, а если ее в номере не окажется — приковывать драгоценный портфель хотя бы к ножке стола. И уж тогда ваша забота, коллега, обеспечить его сохранность.

— Выходит, я еду в Стокгольм? — догадался капитан.

— Не сразу. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня, если перед этим я предложу вам съездить на несколько недель в Париж?

— В Париж? А зачем? — удивился Выганович.

— Чтобы сменить кожу и немного привыкнуть к новой. Чтобы польский капитан стал… ну, скажем, богатым бразильским ювелиром.

— А ювелир отправится в Стокгольм? — догадался капитан.

— Ну, вижу, вы начинаете меня понимать…

Спрятав чудо-портфель в ящик стола, полковник достал из другого ящика заграничный паспорт, большой коричневый конверт и цветную открытку, на которой был изображен уголок какого-то парка с фонтаном на первом плане.

— А теперь, капитан, слушайте меня внимательно. По приезде в Париж вы остановитесь в гостинице «Неаполитанская», где для вас уже заказан номер. На этой фотографии вы видите фрагмент Люксембургского сада. Обратите внимание вот на ту лавочку, слева от фонтана. На ней вы будете сидеть каждый день с десяти до двенадцати с картой Парижа на коленях. Возможно, посидеть вам придется дня два-три. К вам должен подойти человек, типичный бразилец. Он попросит показать ему на карте, как лучше всего добраться до Рю де Риволи. За услугу он заплатит вам монетой в один франк, а вы дадите ему пятьдесят сантимов сдачи. Тоже одной монетой. Бразилец скажет: «Спасибо, это пригодится мне для того, чтобы бросить в фонтан». Разговаривать будете по-английски. И только если все, перечисленное мною, будет соблюдено, перейдете на португальский.

— И что я ему должен сказать?

— Да просто-напросто, что вы ждали его и рады видеть. Ага, учтите — бразилец очень похож на вас. Сходство с вами и толкнуло нас на разработку всей этой комбинации. Бразилец — наш человек, можете ему всецело доверять. Он и введет вас в курс торговли изумрудами.

— Изумрудами?! — Выгановичу не надо было притворяться изумленным, он и в самом деле не ожидал ничего подобного.

— Да, да, изумрудами. Известный бразильский торговец изумрудами привез в Европу отборную партию изумрудов, которую намерен предложить для продажи парижским и стокгольмским ювелирам.

— А я буду ему в этом помогать? — высказал предположение капитан. — Играть роль его помощника?

— Нет, капитан, вы и будете этим бразильским торговцем изумрудами.

— Я?!

— Ничего особенного. Дон Диего де Перейра, а так зовут нашего приятеля, ознакомит вас со всеми нюансами сложного искусства продажи изумрудов, вручит вам драгоценные камни и свой паспорт. Вы отдадите ему свой. Бразилец станет Михалом Выгановичем и вернется в Варшаву, а некий офицер польской контрразведки, став доном Диего де Перейрой, отправится в Стокгольм.

— С партией отборных изумрудов?!

— Разумеется. Они разложены на бархате в особом футляре для драгоценностей, и в таком виде их следует демонстрировать потенциальным покупателям. Хранить их вы будете в сейфе гостиницы, но почаще вынимайте и постарайтесь, чтобы их видело как можно больше людей.

— А вдруг кто-нибудь захочет их купить? — испугался капитан.

— Тем лучше для дона Перейры, выходит, оказывая нам услугу, он еще и заработает. В Стокгольме вы поселитесь в отеле «Минерва-палас», в котором будут проживать и ваши подопечные ядерщики. Не берите номер рядом с ними, это вызовет подозрение. Ваша задача — расшифровать, выявить среди постояльцев и сотрудников гостиницы тех, кто вызывает подозрения. Ну, и, естественно, обеспечить безопасность польских ученых.

— А связь?

— Ни в коем случае через наши представительства! Запомните, в Стокгольме вы — бразилец, и о Польше имеете весьма смутное представление. На улице Дротнингхольмсвеген — не перепутайте с Дротнинггатан, так вот, на Дротнингхольмсвеген у Линьесплана находится маленькое кафе. Каждое утро в этом кафе, начиная с одиннадцати часов, над чашкой кофе с рогаликом посиживает пожилой швед в темных очках и почитывает «Сюдсвенска Дагбладет». Эта газета выходит в Мальмё, и в Стокгольме ее каждый встречный и поперечный не читает. Попросите у него спички. Он ответит: «У меня спичек нет, я курю трубку». Ему вы можете передать и материалы, и устную информацию. К нему же в случае необходимости обратитесь за помощью. После первого контакта сами договоритесь о том, как организовать следующие встречи.

Затем полковник вручил Михалу Выгановичу загранпаспорт и большой коричневый конверт.

— В конверте деньги, сумма не ахти какая, ведь вы же пока едете скромным туристом. Когда же в Париже вы станете богатым ювелиром, дон Перейра снабдит вас и соответствующими средствами, достаточными для того, чтобы достойно сыграть эту роль. После встречи с Перейрой отправитесь к нашему гримеру-парикмахеру, вот адрес. Он задачу знает, с его помощью вы превратитесь в брата-близнеца Перейры, так что даже хорошо знавшие его люди не смогут вас расшифровать.

— Когда я еду?

— В четырнадцать ноль ноль. Билет на самолет в конверте с деньгами.

Взглянув на часы, полковник добавил:

— До отправления самолета почти час, успеете собраться. Вещей захватите как можно меньше, ведь в ваше распоряжение поступит весь багаж богатого ювелира, уверяю вас, там достаточно и костюмов, и сорочек. А главное, все шитое или купленное в Рио-де-Жанейро, с соответствующими ярлыками.

— Еще что-нибудь, товарищ полковник?

— Кажется, все. Помните главное: вас посылают для охраны документации огромной важности, в этом ваша сверхзадача, так что не отвлекайтесь ни на какие другие. День в Стокгольме будет для вас разделен на две половины: с утра до обеда, когда оба ученых с драгоценным портфелем находятся в «Шведском атоме», мы можете заняться собственными делами, я имею в виду, ювелирным бизнесом. После возвращения ваших подопечных из института, когда, приковав портфель к ножке стола, они отправятся на обед, отдых, в бар — начнется основная ваша работа. Ясно?

— Какое оружие я беру с собой?

— Никакого.

— Вы считаете, оно мне не понадобится?

Полковник ответил не сразу.

— Может и понадобиться. Поговорите с доном Перейрой. Если у него есть разрешение, возьмите его пистолет. Если нет, а обстановка заставит вооружиться, вам поможет наш человек в Стокгольме — тот самый старичок в темных очках.

— А на каком языке мне к нему обращаться?

— В кафе, разумеется, по-английски. Ведь любой швед уже за милю почует в вас иностранца. Достаточно одного взгляда на ваши иссиня-черные волосы, густо набриолиненные…

— Иссиня-черные и набриолиненные! — простонал Выганович, непроизвольно проведя рукой по шапке пушистых русых волос.

— Не волнуйтесь, — рассмеялся полковник. — Наш гример-парикмахер и не с такими справлялся. Впрочем, капитан, можете быть свободны, у вас остается не так уж много времени. Желаю успеха.

Полковник крепко пожал капитану руку, и за последним без стука закрылась дверь.

Федеративная Республика Германия, Пуллах, 20 июня, 10.00.

Некто в гражданском костюме вытянулся по-военному и стукнул каблуками.

— Садитесь, майор, — указал на кресло у своего стола пожилой краснолицый толстяк с коротко остриженными ежиком седыми волосами. Голубоглазый рыжеватый майор неопределенного возраста молча занял указанное кресло.

— Сигару? — начальник пододвинул ему коробку с гаванскими сигарами.

— Благодарю, не курю.

— И правда, я забыл. — Начальник закурил сам и приступил к делу:

— Я вызвал вас, майор, для того, чтобы поручить важное дело.

— Яволь, герр оберст! Слушаю, господин полковник!

— Вам предстоит увлекательнейшее путешествие. Красивый, культурный город, женщины, комфорт.

— А для чего меня туда посылают? — задал деловой вопрос майор, по опыту зная, что полковник не занимается туристическими экскурсиями.

— Думаю, для вас оно не представит особой трудности.

— Я весь внимание, господин полковник.

— Шведы продали полякам лицензию на обогащение урановых руд. Вы наверняка слышали об этом, газеты подняли крик на всю Европу.

— Да, припоминаю. Газеты писали о том, что лицензия была продана полякам несмотря на противодействие весьма влиятельных кругов ряда стран, которым шведы отказались ее продать.

— Вот, вот. Нас эта лицензия весьма интересует. Мне известно что предпринимались немалые усилия, чтобы… гм… похитить у шведов секрет их метода. И ничего не вышло. Во всей Швеции к секретным документам допущено человек пять, не больше. Нет, я не так сказал. Секрет шведской методики известен лишь пяти специалистам, а к документам вообще никто из них не имеет доступа. И вот теперь появляется оказия…

— Выкрасть секретную документацию в Польше?

— О нет, вряд ли это возможно. Наверняка поляки установят такие строгости в доступе к секретным материалам, что к ним не подберешься. Но вот пока они еще не переданы полякам и не спрятаны в Польше за семью печатями…

— Выкрасть во время пересылки их из Швеции в Польшу? Но их наверняка доставят под конвоем, то есть, я хотел сказать, под охраной.

— Разумеется. Поэтому я и не строю планов относительно похищения их на пути в Польшу. Слушайте внимательно. Нам удалось установить, что в Стокгольм будут направлены два польских ядерщика, которых шведы ознакомят на месте со своей методикой производства. Основное в их методе обогащения урановых руд — особый катализатор, а его химический состав составляет главную тайну, которую шведы скрывают от всего мира. Ее они и продали полякам. Польских ядерщиков поселят в отеле «Минерва-палас». Жить они будут в отеле, а работать в лабораториях «Шведского атома» на улице Свеавеген. Наши специалисты растолковали мне всю механику их работы: для ознакомления с процессом производства урана полякам придется делать записи, знакомиться с разработками шведов, делать выписки из них, словом, придется как следует попотеть, пока они овладеют методом. Наши ядерщики считают, что на это уйдет несколько недель. Заполучить их рабочие записи, а, главное, шведские разработки, означает возможность раскрыть тайну катализатора.

— Ясно. Надо ехать в Стокгольм и заняться этими поляками.

— Вы поняли меня правильно.

— А в «Шведском атоме» у нас кто-нибудь есть?

— К сожалению, никого. Поэтому получить все эти сведения было очень нелегко. Нам известно, что гостиница заказана для поляков с двадцать четвертого июня. Значит, они будут в Стокгольме через четыре дня. А вы, герр майор, будете там уже завтра, чтобы успеть как следует подготовиться к приему дорогих гостей.

— Я буду действовать один?

— Рассчитывать вам придется прежде всего на себя. Очень трудно в Швеции найти хорошего агента. Разумеется, помощь вам будет оказана, но ограничится она только связью, ну и кое-какими второстепенными мелочами. У нас очень старательные помощники в лице наших сограждан, многие годы проживающих в Швеции, но они, бедняги, не виноваты, что не могут стать полноценными агентами. Знаете, ни один немец, пусть он даже всю жизнь проживет в Швеции, так и не может научиться говорить по-шведски. Ему достаточно сказать три слова, и всякий швед сразу же поймет — немец!

— Моя легенда, герр оберст?

— В Стокгольм вы приедете в качестве богатого австрийского промышленника, энергичного предпринимателя, который ищет новые торговые контакты. И внешность у вас подходящая для этого, и язык не подведет. Необходимые документы, инструкции и список лиц, которых следует посетить австрийскому предпринимателю, вы получите в канцелярии внизу. Там же адреса явок и связь.

— Когда я выезжаю?

— Билет на самолет «Франкфурт — Стокгольм» вам заказан на утренний рейс, на завтра.

— Разрешите еще вопрос, герр оберст.

— Слушаю.

— А если с польскими учеными случится какая-нибудь… гм… неприятность?

— Желательно избежать этого. Лучше не оставлять следов. Ну а если уж не будет другой возможности добыть документы… Сами понимаете, нам ни к чему шум, который поднимет пресса. Но если выбирать между жизнью этих двух поляков и международным скандалом с одной стороны и рецептом катализатора — с другой, мы предпочтем катализатор.

— Ясно. А если деньги? Может, с их помощью…

— Сомневаюсь, вряд ли удастся купить кого-нибудь из «Шведского атома» или этих поляков. Может обернуться для вас большими неприятностями.

— Но ведь бывает и так: человек колеблется, выбрать ли ему жизнь или сохранить тайну химического состава катализатора, и если в этот момент ему еще подбросить крупную сумму…

— Полагаюсь на ваш опыт, майор. Пусть вас не смущает размер суммы, мы готовы заплатить любую в любой точке света.

— А как вы смотрите на возможность сотрудничества с так называемыми родственными организациями?

— Пока у меня нет сведений, что родственные организации заинтересовались этим делом, но, разумеется, такое не исключено. Так знайте: в нашем деле нет ни друзей, ни родственников, только соперники, конкуренты. И их следует обойти!

— Любой ценой?

— Да, майор, любой ценой. Вы должны отдавать себе отчет в том, чем явится для нашего отечества, натерпевшегося и от врагов, и от друзей, секрет быстрого и дешевого производства урана. Сейчас самое время для того, чтобы «экономический гигант и политический карлик», каким является Бундесрепублик, занял надлежащее место на мировой арене. А это станет возможным лишь тогда, когда мы станем ядерной державой. Ядерного оружия никто нам не даст, мы сами должны его взять!

— Рад этому откровенному разговору, герр оберст, благодарю за исчерпывающие инструкции…

— … которые сводятся к одному — никто и ничто не вправе помешать вам в достижении поставленной цели.

— Через две недели я вернусь с химической формулой катализатора.

США, Лэнгли, 22 июня, 10.00

В десяти километрах от Вашингтона, в небольшом городке Лэнгли, размещается комплекс зданий, представляющих собой Управление общественных дорог, как информирует об этом табличка при въезде на огражденную территорию. В этот час там царило обычное оживление. Трещали пишущие машинки и постукивали телетайпы, по коридорам сновали с папками и бумагами в руках многочисленные сотрудники. Бурная деятельность заполняла весь комплекс зданий, образующий большую букву «Н». Напрасны, однако, оказались бы попытки найти здесь хоть одного человека, занимающегося проблемами общественных дорог США. Невинная вывеска прикрывала совсем другое учреждение, а именно CIA, Central Intelligence Agency, то есть Центральное Разведывательное Управление, крупнейший из когда-либо существовавших на свете шпионский концерн. То же самое извращенное чувство юмора, которое продиктовало руководителям шпионского центра название «Управление общественных дорог», подсказало им мысль выбрать своим лозунгом следующие слова из Евангелия от Иоанна (8,32): «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

По одному из коридоров этого крупнейшего в США после Пентагона правительственного здания шел молодой человек в хорошо сшитом темно-синем костюме. Молодой человек мог бы служить идеалом мужской красоты: светлые вьющиеся волосы, голубые глаза, высокий лоб, крепко сжатые губы и несколько выступающий волевой подбородок. Ну и разумеется, рост за метр восемьдесят пять.

Не постучав, молодой человек открыл дверь, на которой значился номер из четырех цифр, и вошел в кабинет. За столом сидел немолодой мужчина, лицо которого было изборождено морщинами, а лоб пересекал длинный шрам. Относительно происхождения этого шрама среди сотрудников ЦРУ кружили разные слухи, сам же Джон Хантер скромно пояснял, что шрам — след от японского меча, когда он, Хантер, с двумя товарищами бежал из японского лагеря для военнопленных на Минданао. Недруги же утверждали, что шрам остался просто-напросто после удара бутылкой в одном из кабачков Сингапура. Истину вряд ли кто установит…

Войдя в кабинет высокого начальства, молодой верзила небрежно кивнул головой хозяину кабинета и повалился в удобное низкое кресло у стола, заметив при этом, что неплохо было бы хлебнуть глоточек в эту чертову жару.

— Ты почему опаздываешь? — хмуро поинтересовался начальник, который, по всему видно, находился в плохом настроении. — Уже больше часа тебя жду.

— Думаешь, так просто добраться сюда из Вашингтона? Пешком дошел бы быстрее.

— Ну и шел бы пешком!

Молодого красавца настроение начальства не смущало.

— Босс изволит гневаться?

— Как тут не гневаться, когда тебя заставляют творить чудеса!

— Какие чудеса?

Полковник ответил вопросом на вопрос:

— Ты слышал о том, что шведы продали полякам лицензию на обогащение урановых руд?

— Тоже мне событие!

— Вот именно — событие. Тем самым важная тайна становится достоянием одного из государств восточного блока.

— Думаю, наши бомбы и без того не хуже русских.

— Наверняка получше, но дело не в этом. Мы тоже были не прочь приобрести шведскую лицензию.

— И почему же не приобрели? Дядюшка Сэм на такие покупки денег не жалеет.

— Потому что нам шведы не захотели ее продать.

— А полякам захотели?

— Да, захотели, потому что поляки пошли на их условия. Шведы потребовали от нас отчета в каждом грамме произведенного по их лицензии урана, да еще подписанного на бумаге обязательства, что все эти граммы пойдут исключительно на мирные цели.

— Ну так надо было подписать. Разве мало соглашений наподписывал наш президент, из которых ни одно не соблюдается?

— В данном случае финт не удастся. Шведы оставляли за собой право жесткого контроля.

— И все равно не понимаю, зачем нам еще шведская лицензия. В нашей стране, слава Богу, полно урана, да еще мы пользуемся разработками его чуть ли не во всех частях света.

— Дело не столько в количестве уранового сырья, сколько в стоимости его эксплуатации. Шведский метод баснословно дешев. Поэтому и нужно раздобыть его секрет.

Блондин усмехнулся.

— Понял. Надо поехать в Швецию и доходчиво объяснить парням, чтобы они отдали свои секреты нам, а не этим нехорошим полякам.

— Да, что-то в этом роде. В Стокгольме, в гостинице «Минерва-палас» будут проживать два польских ученых-ядерщика. Именно им шведы откроют свои секреты. Надо будет заняться этими поляками, улучить момент и покопаться в их бумагах. Перефотографируешь и дело с концом.

— Пустяки! — присвистнул блондин. — Я просто поговорю с парнями, думаю, не откажут мне.

— Как ты это сделаешь — твое дело, Джек. Но помни, задание чрезвычайной важности.

— У меня будут помощники?

— Этот вопрос мы еще рассмотрим, но сам не вздумай искать их среди сотрудников нашего посольства. Впрочем, посольские о тебе не будут знать, ты явишься в Стокгольм не американцем…

— … а кем же?

— Гражданином ФРГ.

— Ничего себе! Тем самым я сразу же привлекаю к себе пристальное внимание шведской разведки, разве не понятно? Да и наши друзья-союзники из ведомства генерала Весселя сразу же меня засекут.

— Ну и пусть. Контрразведка из ФРГ нам не страшна.

— Ага, понимаю, — если я попадусь, вы останетесь в стороне, ведь будут считать, что влип вессельский выкормыш. Ничего не скажешь, ловко придумано.

— Зато если не попадешься, обеспечишь себя на всю жизнь.

— Так как насчет помощников? Неужели не можете найти ни одного подходящего парня?

— Будешь поддерживать с нами связь, в случае необходимости поможем, но действовать придется в одиночку.

— Что-то крутите, шеф. Не похоже на вас, чтобы на такое дело посылали одного человека, уж я-то знаю.

Полковник Хантер несколько смешался.

— И в самом деле, из парней ни одного не удалось подобрать…

Джек правильно понял своего начальника.

— А из девушек?

— Ты прав, дело слишком серьезно, и мы не можем ограничиться одним человеком.

— Итак, параллельно со мной будет действовать наша агентка, я буду мешать ей, а она станет путаться у меня под ногами. Нечего сказать, умно придумано! Если каждый из нас будет действовать на свой страх и риск, ничего хорошего из этого не выйдет. Знаете, сколько разного рода девиц крутится в таких отелях? Одна мечтает встретить миллионера и выскочить замуж, другая — познакомиться с известным кинорежиссером, третья просто искательница приключений. И я при встрече с каждой буду думать — а не эта ли? Так сказать, коллега… Очень просто в этой толкучке напороться, например, на агентку из Пуллаха, тем более, что я ведь буду немцем. Нет, нам надо действовать вместе с этой девицей. Или вы считаете, что не худо и воспользоваться содействием немцев?

— Ни в коем случае. Тайной катализатора мы не намерены делиться ни с кем. И каждый, кто нам помешает — наш враг!

— Ну, наконец-то сказано прямо! Первые умные слова за все утро.

Начальник не разгневался, он знал своего агента и высоко ценил его. Еще бы — надежный и безумно храбрый, он уже справился не с одним трудным заданием. А то, что немного распускает язык — пустяки. Разговор с агентом Джеком полковник ЦРУ закончил так:

— Если я все-таки решусь направить в Стокгольм одну из наших девушек, ты ее узнаешь благодаря вот этой штуке.

И полковник вынул из ящика стола маленький кулон на золотой цепочке, с изображением головки египетской царицы Нефертити.

Продемонстрировав опознавательный знак, полковник спрятал его и закончил:

— Вот и все, Джек, что я собирался тебе сообщить. Технические детали согласуешь с Уоллесом. Желаю тебе успеха и до скорого свидания!

Мальмё, издательский комплекс, 22 июня

На окраине Мальмё, на Стокгольмсвеген, автостраде, соединяющей Стокгольм с Мальмё привлекает внимание высокое красивое здание. Даже проносясь мимо в потоке машин, можно заметить сквозь гигантские окна множество работающих печатных машин, заполняющих весь первый этаж. Остальные четырнадцать этажей этого ультрасовременного здания занимают редакции крупнейших шведских газет: «Сюдсвенска Дагбладет» и вечерней «Квельспостен». Обе газеты по праву гордятся своим издательским комбинатом, который и в самом деле является одним из самых современных в Европе.

Кабинет главного редактора помещается на седьмом этаже, по левую руку, как выходишь из лифта. Хозяйка большой приемной, секретарша редактора, тщательно сортирует посетителей, а бывалые журналисты, сотрудники редакции, знают способ обойти этого цербера: к редактору можно проникнуть и через вторую дверь, выходящую прямо в коридор. Именно этот путь избрал Свен Бреман.

Свен Бреман заслуженно пользовался славой «короля репортеров». Своими высокими тиражами и большой популярностью «Квельспостен» в значительной степени была обязана блестящим статьям этого журналиста, который не только обладал невероятной способностью раскапывать сенсации, невероятной энергией в погоне за ними, но и умел довести их до читателя в самой что ни на есть увлекательной форме.

Совершенно не смущенный тем обстоятельством, что редактор, склонившись над письменным столом, трудился над статьей, по всей вероятности, передовицей к завтрашней «Сюдсвенска Дагбладет», Свен удобно устроился в кресле напротив шефа и небрежно бросил:

— Еду в Стокгольм.

Шеф не стал задавать глупых вопросов, зачем да с какой целью едет в столицу его подчиненный. «Король репортеров» уже давно находился в редакции на особых правах и пользовался привилегией ехать туда, куда считал нужным, и делать то, что он находил нужным. И каждый раз газета оказывалась в выигрыше. Вот и теперь редактор лишь поинтересовался, надолго ли.

— Не знаю, — ответил Бреман, — возможно, недели на две.

— Наклевывается что-то интересное?

— Во всяком случае, я так считаю.

Отодвинув в сторону наполовину исписанную страницу, главный редактор все внимание посвятил своему сотруднику. Улыбнувшись, он сказал:

— Может, хоть раз поделишься с начальством своими планами? Мне ведь не мешает знать, что делается в руководимом мною издательстве и чем занимаются мои подчиненные.

— Ох, если бы я сам знал, — совершенно искренне вздохнул Бреман. — Но шестое чувство подсказывает мне, что стоит заняться этим делом, а оно меня еще не подводило. Вот читай.

И он подал начальству неровно оторванный клочок бумаги. Телекс сообщал, что в соответствии с недавно подписанным Соглашением о сотрудничестве между Швецией и Польшей и покупкой лицензии на обогащение урановых руд, в Стокгольм на днях прибывают два польских ученых-ядерщика для ознакомления в «Шведском атоме» с методом обогащения урана.

— И ты считаешь, это может быть интересно? — Шеф с недоверием крутил в руках телекс. — Ведь ты уже дал отчет о подписании Соглашения. Только наша газета и знала об этом. Шуму было! Но теперь-то уже все об этом знают.

— Ну как ты не понимаешь! — У «короля репортеров» от возбуждения блестели глаза, разгорелись щеки. — Ведь все, что связано с термоядерными исследованиями, обязательно привлекает пристальное внимание разведок всего мира. Я убежден, что поляки окажутся в кольце оч-чень интересных личностей! И мне оч-чень хочется увидеть их вблизи. В крайнем случае сделаю несколько интервью с поляками. Не сомневайся, уж я сумею их разговорить! Ты знаешь, у нас все больше интересуются нашим соседом по Балтике. А тут поляки-ядерщики сами к нам пожаловали! Грех не воспользоваться оказией.

— Сомневаюсь, что даже тебе удастся что-то из них вытянуть. Ведь это же ядерщики. Боюсь, они вообще не станут разговаривать с журналистами. А если и устроят какую пресс-конференцию, на ней обязательно будут присутствовать сверхбдительные сотрудники «Шведского атома» и человек из их посольства.

— А уж в этом можете положиться на меня, — самоуверенно заявил журналист. — С поляками я буду говорить в соответствующей обстановке, никаких писак-конкурентов, никаких бдительных стражей. Но разговоры с поляками не главное для меня. Ох, чует мое сердце, нас ждут новые сенсации!

— Ну, что же, поезжай, раз считаешь нужным. На месте сориентируешься, что и как. Если даже с поляками ничего не получится, уверен, ты найдешь в Стокгольме что-нибудь другое интересное для читателей «Квельспостен».

— Разумеется. Не буду же я день и ночь стоять на страже у дверей поляков.

Отель «Минерва-палас» — один из самых дорогих и фешенебельных в Стокгольме. Он построен несколько лет назад на месте старого пятиэтажного дома на углу Кунсгатен и Стуре План, то есть в самом центре Стокгольма, и в то же время немного в стороне, где уже не такое оживленное уличное движения и к тому же в двух шагах роскошный парк.

В этот день, как всегда, шеф бюро регистрации находился на своем месте, за барьером, внимательно следя за входившими и выходившими постояльцами. Разумеется, делал он это достаточно незаметно, не отрывая глаз от книги регистрации, которую, казалось, внимательно изучал. Две его подчиненные работали без устали: выдавали проживающим в отеле ключи от их номеров, принимали поручения и наличность, выписывали квитанции. Если кто-либо, войдя с улицы в холл отеля, не обращался за ключом, а прямиком направлялся к лифту, шеф регистрации незаметно нажимал на кнопку. Разумеется, никто грубо не останавливал вошедшего, не преграждал ему вход, не спрашивал, куда это он идет и к кому, но и лифтер, и горничные на этажах, в соответствии с полученными инструкциями, незаметно наблюдали за ним.

Эти меры предосторожности объясняются очень просто. Отель «Минерва-палас» весьма заботился о своей репутации и был известен тем, что еще ни разу в нем не было совершено кражи. Ни один из постояльцев, доверившихся персоналу отеля, не был обокраден, а ведь в других гостиницах проживающие то и дело становились жертвами гостиничных воров. Эти преступники разработали уже давно довольно хитрую методику, в соответствии с которой незаметно проникали в гостиницы и взламывали двери номеров, хозяева которых отсутствовали, а затем так же незаметно улетучивались с ценными вещами. Нет, подобное в «Минерва-палас» было невозможно благодаря бдительности прежде всего шефа бюро регистрации, а также и всего обслуживающего персонала, получившего соответствующие инструкции.

Известно, что для хорошей гостиницы репутация — те же деньги. Понятно ведь, каждый из состоятельных приезжих готов заплатить за номер на несколько крон дороже, если будет уверен в целости и сохранности своего имущества, прежде всего — драгоценностей и денег. Вот почему этот еще не очень старый отель уже имел постоянную клиентуру — разумеется, богатых людей, и не нес убытков. Более того, процветал. Его владельцам не было необходимости, для сведения концов с концами, привлекать в качестве постояльцев всякую шушеру — небогатых туристов или молодежь, путешествующую автостопом.

Открылась входная дверь и пропустила мужчину, одетого в темный костюм, с портфелем в руке. Осмотревшись в холле, он направился к шефу бюро регистрации.

— Я из «Шведского атома», — представился вошедший.

— Слушаю вас.

— Нами заказан в «Минерве-палас» номер для двух граждан Польши которые должны прибыть завтра.

— Минутку, проверю.

Притворившись, что ищет в книге регистрации соответствующую запись, шеф бюро принялся листать ее, хотя прекрасно все помнил. Поэтому он и занимал столь ответственную должность, что всегда обо всем помнил.

— Ага, вот она. Мы и в самом деле заказали для польских гостей по вашей заявке апартамент на пятом этаже. № 527. Так что все в порядке.

— Да, благодарю вас. Но видите ли, мы допустили оплошность. Эти поляки — профессор и его ассистент, они приезжают к нам для ответственной работы, и надо было заказать для них отдельные номера.

— В вашей заявке это не было указано.

— В том-то и дело. Может, сейчас еще не поздно исправить нашу ошибку? Не найдется ли у вас еще одного номера? — И представитель «Шведского атома», вытащив двумя пальцами из кармашка жилета купюру коричневого цвета, положил ее на прилавок и стал постукивать по ней пальцами. Наметанный глаз шведа определил купюру в 50 крон. Даже в отеле «Минерва-палас» такие чаевые были редкостью.

Многоопытный администратор отеля, сделав вид, что ничего не заметил, с сомнением покачал головой.

— Найти свободный номер очень трудно, у нас просто невероятный наплыв гостей. Разгар сезона, сами понимаете. Мне пришлось утром отказать американцам, которые не позаботились о том, чтобы заранее забронировать у нас номер.

— О, я все понимаю и очень прошу вас найти что-нибудь, — и представитель «Шведского атома» незаметным движением пододвинул коричневую купюру шефу бюро регистрации. Тот таким же незаметным движением смахнул ее в заранее выдвинутый ящик конторки.

— Правда, есть на седьмом этаже свободный номер, но он далеко не так комфортабелен, как тот, на пятом…

— Очень хорошо! — обрадовался посетитель. — Польский профессор займет апартамент на пятом, а его помощник поселится в менее удобном номере, немного выше. Ничего, он человек молодой. Думаю, каждый из них останется доволен, ведь проживать будут отдельно, а это удобнее во всех отношениях.

— Ну, раз такое положение устраивает «Шведский атом», проблему считаем решенной, — и администратор переложил крупную купюру в карман своей ослепительной униформы.

— Что же касается оплаты номера… Как вы сказали, какой номер на седьмом этаже?

— Номер 749 на седьмом этаже. Оплата же обычным путем — мы перешлем счет в ваше учреждение. А, может, польский ученый сам заплатит за свой номер?

— Что вы! — ужаснулся представитель «Шведского атома». — Он наш гость. За проживание обоих польских ученых платит «Шведский атом». Поскольку же о втором номере мы с вами только что так хорошо договорились, я готов немедленно заплатить за него. Наличными.

— Как вам будет угодно, — согласился, не моргнув глазом, администратор гостиницы, хотя и был безмерно удивлен, что один из крупнейших шведских промышленных концернов оплачивает свои расходы не по безналичному расчету и даже не чеком.

И обратившись к одной из своих подчиненных, шеф бюро регистрации распорядился:

— Гунвур, выпиши квитанцию на оплату наличными за номер семьсот сорок девять. Квитанция на «Шведский атом», сроком… сроком на две недели? — поинтересовался он, обратившись к представителю «Шведского атома».

— Да, на две недели, точно на такой же срок, как и номер для профессора на пятом этаже, — подтвердил тот, доставая бумажник.

Пока фрекен Гунвур Анохель выписывала квитанцию, посетитель, нагнувшись к администратору, доверительным тоном сказал:

— Я вам очень признателен, любезнейший, за услугу. Ведь с номером лично мой недосмотр, я обязан был заказать два апартамента и совершенно не подумал об этом. Как назло, совсем недавно у меня было упущение по службе, и я уверен, на этот раз директор мне бы уже не простил. А я очень дорожу своим местом, наверняка знаете, как трудно в наше время найти хорошее. Вот почему я и плачу наличными, чтобы мой недосмотр не был замечен. Лучше потерять немного денег, чем хорошее место, вы согласны? А первый номер мы оплатим нормально, по безналичному расчету. Только бы второй поляк не пожаловался администрации отеля…

— На что жаловаться? — возмутился шеф бюро. — Номер замечательный, почти ничем не уступает первому, разве что окна выходят не в парк, а на улицу, так что будет немного больше шума, только и всего. Зато повыше, одна панорама чего стоит!

Девушка закончила выписывать квитанцию и подала ее своему начальнику на подпись. Проверив квитанцию, тот подписал ее и шлепнул печать. Мужчина в черном костюме заплатил, сколько требовалось, и не взял сдачи двенадцать крон. Спрятав оплаченную квитанцию в карман, он попрощался и быстро покинул гостиницу.

— Эти двенадцать крон можешь взять себе, Гунвур, — разрешил шеф.

Такая не свойственная ему щедрость была вызвана практическими соображениями: он отнюдь не был уверен, что шустрая девушка не заметила его маневров с купюрой в 50 крон. Если у него рыльце в пушку, то пусть и у этой высокой симпатичной блондинки тоже будет немного пушка на ее симпатичном личике. А двенадцать крон как раз достаточная сумма для того, чтобы не стала болтать о замеченном.

Администратор «Минервы» никому из коллег не сказал об утреннем посетителе. И даже дома жене ни слова о нем не промолвил. А ведь многое в поведении человека, назвавшегося представителем «Шведского атома», вызывало подозрение: и странная, нетипичная форма оплаты счета наличными, и излишняя разговорчивость, и не свойственная шведам расточительность, и, главное, акцент, с которым он говорил. А акцент чувствовался явно, хотя сам шведский подозрительного посетителя был вполне правильным. Но у шведа такого акцента быть не может, а вот у иностранца, проживи он хоть всю жизнь в Швеции, акцент неизбежен.

Впрочем, столь нетипично начавшийся день оказался для администратора отеля «Минерва-палас» очень удачным. Можно сказать, деньги так и сыпались на него. Начиная с первых пятидесяти крон. Ведь тот самый тип, сотрудник, мог запросто позвонить из офиса «Шведского атома» и ему обязательно бы предоставили номер для польского гостя, никаких чаевых платить бы не пришлось.

Или взять дурака австрийца, промышленника из Вены. Ни с того, ни с сего он уперся, чтобы получить номер только на пятом этаже, и ни на каком другом. Шеф бюро регистрации сразу понял, что имеет дело с богатым самодуром, привыкшим удовлетворять все свои прихоти, и чем больше австриец разорялся, тем холоднее и неприступнее становился администратор, заявляя, что на пятом этаже не осталось ни одного свободного номера, хотя это и было неправдой. Пришлось самодуру здорово раскошелиться.

Вспоминая вечером горячий день, администратор вспомнил, что еще с самого утра пришел телекс от какой-то англичанки с просьбой забронировать апартаменты, причем обязательно на пятом этаже. А подошедший в бюро регистрации высокий, красивый немец из ФРГ вдруг тоже потребовал номер только на пятом этаже. Помешались они все на этом пятом этаже, что ли? Немец был намного умнее богатого австрийца, не стал разоряться, доказывать, что, если желает жить на пятом этаже, то так оно и будет. Нет, высокий немец подошел к администратору и спокойно сказал:

— Для меня номер на пятом этаже, а для вас вот эти двадцать марок за услугу.

А двадцать марок это больше двадцати шести крон! Нет, день и в самом деле был удачным. И англичанка, которая заранее забронировала номер на пятом этаже, приехав ближе к вечеру, выложила при оформлении номера десять крон, хотя номер и без того был для нее готов.

А какие изумительные драгоценности привез с собой бразильский ювелир! Гунвур и Мина онемели от восторга, когда бразилец раскрыл обитую внутри бархатом шкатулочку и продемонстрировал сверкающие изумруды в платиновой оправе. Представляю, сколько такая шкатулочка может стоить! Ничего удивительного, что этот чернявый набриолиненный красавчик, не поднимаясь в номер, тут же передал свои сокровища на хранение в совершенно надежный и солидный гостиничный сейф.

В глубине души шеф бюро регистрации отеля «Минерва-палас» должен сознаться, что, как видно, дождь незаслуженных чаевых в этот день заставил его потерять обычную сдержанность и уважительное отношение к проживающим в гостинице, потому что он позволил себе задать бразильцу бестактный вопрос:

— Вы тоже желаете получить номер на пятом этаже?

Бразилец удивился и ответил, что у них в Бразилии пятерка не считается счастливым числом и он отнюдь не настаивает на том, чтобы поселиться непременно на пятом этаже. И поинтересовался, почему его об этом спрашивают. Пришлось выкручиваться и что-то бормотать о пристрастии постоянных клиентов к пятому этажу из-за каких-то не существующих удобств.

Бразилец получил номер на шестом этаже. И не дал ничего на чай. Может, его рассердила бесцеремонность администратора? А может, чаевые он будет разбрасывать после того, как выгодно продаст свои изумруды. Посмотрим.

И тут пришли две телеграммы, одна с верфи в Гетеборге, вторая с какого-то комбината на севере страны. Администратор может поклясться, что раньше эти учереждения никогда не бронировали для своих сотрудников номера в «Минерве-паласе», а тут вдруг попросили. Разумеется, непременно на пятом этаже! Если так и дальше пойдет дело, на пятом скоро действительно не останется ни одного свободного номера, в то время как на остальных образуются зияющие пустоты. Опытный шеф бюро регистрации знал, что гостей следует по возможности, распределять по этажам равномерно, но что поделаешь, если клиенты выражают пожелание поселиться непременно на пятом? Нельзя же не считаться с их желанием. В конце концов они платят за свои удобства.

Ну, и наконец, журналист. Пожалуй, только их братия и может себе такое позволить. Явиться в роскошную гостиницу в таком задрипанном виде! Без багажа! Встрепанный, неряшливо одетый, с жалкой папкой подмышкой! Подумать только, что такой тип отважился явиться в отель «Минерва-палас»! Еще ни один журналист ни разу не осквернил своим проживанием отель «Минерву-палас», а этот… Явился и прямо к нему, администратору. Ни слова не говоря, бесцеремонно схватил лежащий перед администратором список зарегистрированных сегодня постояльцев и принялся его изучать. Шеф не решился вырвать список из рук нахального гостя, не зная еще, с кем имеет дело. Случалось, в отель заявлялись очень богатые и славные гости, одетые еще похлеще этого журналиста. У богатых свои фанаберии, приходится с ними считаться. Иногда мультимиллионеры выглядят, как нищие.

А этот бумагомарака, узнав, кто сегодня прибыл в гостиницу и где поселился, заявляет:

— Мне номер на пятом этаже, рядом вот с этим австрийцем.

И объясняет, что он репортер из провинции, из Мальмё. Добро бы из знаменитой «Сюдсвенска Дагбладет», а то из какой-то вечерки, о ней администратор и не слыхал. Разозленный наглостью провинциального писаки, администратор уже хотел сплавить нахала, заявив, что все номера в гостинице забронированы для постоянных клиентов, да вовремя заметил знаки, которые подавала ему Гунвур. Золото, а не девушка! Хорошо иметь таких помощников и давать им иногда подзаработать. Иначе Гунвур, как пить дать, промолчала бы и не информировала своего шефа, что этот оборванец сам «король репортеров»… как его там, ну, в общем, известный на всю Европу своими фельетонами. Такому лучше на перо не попадаться! Напишет гадости о гостинице, осрамит на всю Европу. И для «Минервы» убытки, и для него, шефа бюро регистрации, неприятности. Вылетит с работы в два счета, а, главное, не смотря на свой опыт и квалификацию его уже не возьмут ни в одну приличную гостиницу.

А, вспомнил, этого журналиста зовут Свен Бреман. Ведь не раз встречал он эту фамилию, просматривая газеты. Искрометные материалы Бремана, опубликованные в провинциальной вечерке, перепечатывала потом вся шведская пресса. И он, шеф бюро регистрации, не прореагировал на звук такого знаменитого имени! Позор! Хотя, с другой стороны, раз ты «король», то и одевайся соответственно, и подъезжай к отелю на машине лучшей марки!

Интересно, зачем этот «король» заявился в Стокгольм? Говорят, у него потрясающий нюх на сенсации. Не иначе, в Стокгольме что-то готовится. А почему он пожелал поселиться непременно в фешенебельном отеле «Минерва-палас»?

Впрочем, были сегодня и неприятности. Непонятно, как Мина могла совершить такую непростительную ошибку. Пришлось предупредить девушку, что в случае повторения подобного придется сделать соответствующие выводы. Такого еще не случалось в его смене: ошибиться и выдать постояльцу не тот ключ! Шеф и слушать не хотел оправданий девушки, со слезами заверявшей, что она не виновата.

А дело было вот в чем. Получив ключ от своего номера, вновь прибывший постоялец, как раз тот самый высокий западный немец, отправился к себе на лифте на пятый этаж в сопровождении боя, который нес чемоданы. Бой потом еще издали показал Гунвур монету в пять крон — щедрые чаевые. Они, впрочем, ожидались. На одном из чемоданов красивого немца портье какой-то гостиницы поставил незаметный условный знак, означающий, что хозяин чемодана щедр на чаевые. Через полчаса немец спустился в бар, оставив ключ, как и положено, в регистратуре. Мина повесила его на номере 517. Когда через час немец снова попросил ключ, Мина по ошибке выдала ему ключ от номера 527. Немец взял ключ, не заметив, что не от его номера, сел в лифт, приехал на пятый этаж и только там убедился, что ключ не тот. Не подходит к замку в дверях его номера. Пришлось гостю спускаться еще раз вниз. Тут выяснилось недоразумение. Шефу регистратуры пришлось извиняться перед немцем и заверять его, что подобного рода ошибка больше не повторится.

Мина со слезами на глазах уверяла потом, что немец четко сказал: «Пожалуйста ключ от номера пятьсот двадцать семь», поэтому она и дала ему тот ключ. Но даже если так и было дело, вина девушки не становится от этого меньше. Гость имеет право забыть номер своей комнаты, имеет право ошибиться. Он платит за номер. А служащим отеля платят за то, чтобы они все запоминали и не ошибались. Служащий бюро регистрации обязан запомнить и лицо вновь прибывшего гостя, и номер, в котором тот проживает. А те, которые не способны на это, могут поискать себе другую работу. В отеле «Минерва-палас» им не место.

Впрочем, следует отдать должное немцу, тот не стал раздувать дело, а постарался обратить все в шутку, вовсе не «качал права», а напротив, всячески защищал девушку и даже предположил, что это он сам ошибся, назвав другой номер. Ведь его английский язык оставляет желать лучшего, он очень напоминает сленг, на котором говорят некоторые американцы из Техаса или Нью-Мехико. И все равно, администратор отеля виновной в инциденте считает только сотрудницу бюро, и никого другого.

Счастье еще, что эта нерасторопная Мина дала немцу ключ от еще не занятого номера, так как № 527 «Шведский атом» забронировал для польского профессора, а тот еще не приехал. Представляете, какой скандал мог бы подняться, толкнись немец в занятый номер!

А этот немец и в самом деле, похоже, неплохой человек, или действительно назвал неправильный номер, во всяком случае он прислал Мине чудесную красную розу, причем конец ее длинного стебля был обернут не серебряной фольгой, а банкнотой в 10 крон. Розу вручил бой. Если даже Мина и понравилась немцу, у него все равно ничего не выйдет, ибо Мина хорошо знает: даже за самый невинный флирт сотрудница отеля сразу же вылетит с работы. В этом отношении администрация очень сурова. Впрочем, такие порядки заведены во всех гостиницах с хорошей репутацией. Известно, что влюбленная девушка выболтает возлюбленному все на свете, в том числе и производственные секреты, а ведь он может быть агентом конкурирующей фирмы.

Польские ученые приехали на следующий день. Сотрудник из «Шведского атома» встретил их в аэропорту и привез в отель. Один из поляков был пожилым мужчиной небольшого роста, довольно полным, седовласым, солидным. Ну, типичный профессор. Второй был еще совсем молодым, тридцати лет с небольшим, высоким и красивым.

Шеф бюро регистрации «Минервы-паласа» счел своим долгом лично приветствовать почтенных гостей, о которых такую заботу проявила столь солидная и уважаемая фирма, как «Шведский атом». Согнувшись в полупоклоне перед старшим из поляков, он произнес по-английски:

— Я счастлив приветствовать знаменитого польского ученого и от имени руководства отелем благодарю за честь, которую вы оказали нам, избрав местом проживания наш отель.

Польский ученый ответил ему несколько принужденной улыбкой.

Администратор приветствовал и второго из поляков, однако это уже не был тот самый поклон — о, нет! Опытный работник гостиничного сервиса прекрасно понимал разницу между ученым с мировым именем и его ассистентом.

Достав из карманов темно-зеленые книжечки с белым орлом на обложке, поляки подали их администратору, но тот даже не взглянул на них, заявив:

— У нас в Швеции не требуют документов при регистрации. Попрошу лишь в удобное для вас время самим вписать свои фамилии в книгу регистрации проживающих в нашем отеле. Книга находится у фрекен Мины.

Услышав свое имя, девушка послала вновь прибывшим самую очаровательную из своих улыбок. Поляки подошли к ней и в большую книгу в кожаном переплете вписали свои, столь трудные для шведов фамилии.

Затем шеф бюро регистрации направил почтенного профессора в забронированный для него № 527 на пятом этаже, а молодому поляку сообщил, что тот займет номер на седьмом этаже. Профессор был явно удивлен тем, что жить они будут в разных номерах. Удивлен был и сопровождающий польских гостей сотрудник «Шведского атома» и даже сделал попытку воспротивиться этому. Не на того напали! Многоопытный ас гостиничного сервиса с такой уверенностью в своей правоте, так аргументированно объяснил все преимущества проживания в отдельных номерах, так расписал комфортабельность каждого из них, что его собеседники не нашли ни слова возражения. Старый профессор только махнул рукой и поспешил за боем, который уже поволок его чемодан к лифту. А молодой поляк был явно обрадован столь приятным сюрпризом, и когда за его шефом закрылись дверцы лифта, позволил себе громко рассмеяться. Явно заинтересовавшись симпатичными сотрудницами из бюро обслуживания, он пока де спешил подняться в номер, завязав с девушками какой-то разговор. Потом он тоже отправился к себе.

Тем временем сопровождающий их представитель «Шведского атома» оформил в дирекции отеля некоторые документы, благодаря которым польские гости смогут питаться в ресторане отеля, а также пользоваться услугами бара и гостиничного кафе без оплаты наличными. Им достаточно будет лишь подписывать счета, которые затем будут оплачены «Шведским атомом».

Подождав, пока его подопечные поляки умоются и переоденутся после дороги, этот же представитель «Шведского атома» повел их обедать в ресторан отеля «Минерва-палас». После обеда (разумеется, прекрасного, других в «Минерве» не бывает) вся троица в благодушном настроении отправилась побродить по городу. Когда они не торопясь проходили через холл гостиницы, молодой поляк, извинившись перед спутниками, покинул их на минутку и, подойдя к шефу бюро регистрации, горячо поблагодарил того за предоставление ему отдельного комфортабельного номера, причем банкнота в 20 крон сменила при этом своего хозяина. Администратор был немало удивлен, но не сопротивлялся, а престиж некой страны, лежащей по ту сторону Балтийского моря, в глазах шведа значительно вырос.

С прогулки поляки вернулись поздно. Профессор был явно утомлен, поэтому поднялся к себе в номер и больше не показывался, зато молодой поляк спустился со своего седьмого очень быстро и прошел через холл в бар. Опытный администратор подумал, что от этого ученого вряд ли будет большая польза польской атомистике, а «Шведский атом» впустую потратит свои денежки. Ну что ж, зато несомненна выгода для отеля. Опыт подсказывал шведу, что этот молодой красавец подпишет не один счет.

Психолог-администратор не ошибся. Когда, сдав смену, перед уходом домой он на минутку заглянул в бар, чтобы выпить свою дежурную кружку пива, поляк еще был там. В великолепном настроении он сидел на высоком табурете за стойкой бара рядом с какой-то ослепительной блондинкой. Разговаривая и смеясь, они тянули через соломинки радужную смесь из высоких бокалов. Администратор даже содрогнулся, подумав о том, сколько может стоить это разноцветное свинство. Платить, конечно, придется не молодому иностранцу, а почтенному «Шведскому атому». «Хорошо еще, — подумал шеф бюро регистрации, — что „Шведский атом“ не обязан оплачивать другие расходы этого иностранного шалопая».

Раздумывая об этих вещах и неторопливо попивая свое пиво, администратор заметил, что рядом с молодой парой, у стойки бара сидит «король репортеров», Свен Бреман. Тот даже не счел нужным переодеться. Зачем? Для такого рода господ не существует никаких правил приличия. Не умеют они вести себя как положено в отелях класса «Минерва-палас». На репортере был тот же старый, потрепанный костюм, который он не счел нужным ни почистить, ни погладить. Зато вон как непринужденно держится, будто и вправду король! И уже успел познакомиться и с молодым польским ученым, и с его ослепительной спутницей.

Через несколько дней в Варшаве полковник Могайский внимательно знакомился с только что полученным рапортом из Стокгольма. Рапорт был деловой и содержал исчерпывающую информацию.

Михал Выганович в подробностях описал парижскую встречу с бразильским ювелиром и все остальное, что должен был сделать в Париже. Гример-парикмахер из парижской «конторы» контрразведки не подвел — поляк и бразилец оказались похожими, как братья-близнецы. После «случайной» встречи двух мужчин на скамейке в Люксембургском саду, после еще нескольких дополнительных встреч их уже никто не мог различить — ни портье и горничные в гостиницах, ни сотрудники крупных ювелирных фирм. Убедившись, что все в порядке, капитан вылетел в Стокгольм.

Далее в рапорте говорилось:

«В отеле „Минерва-палас“ поселиться не составило никакого труда и все сошло гладко, но должен отметить, что заведующий бюро регистрации попытался проверить меня, задав провокационный вопрос, не желаю ли я получить номер на пятом этаже. Я, конечно, не дурак, сообразил, что к чему, и отказался, попросив номер этажом выше. Занимаемый мною номер находится над одной из комнат апартамента польского профессора. Вы, разумеется, догадываетесь, это не случайность. Благодаря небольшому приспособлению, напоминающему перископ, я могу со своего балкона видеть то, что происходит в спальне профессора Яблоновского. И знаете, я установил одно весьма удобное для нас обстоятельство, а именно: свой драгоценный портфель он решил хранить именно в спальне. Я видел, как перед уходом из номера Роман Яблоновский защелкивает браслет на ножке массивного кресла, а сам портфель кладет на его сиденье. Разумеется, целесообразнее было бы прикрепить портфель к трубе центрального отопления, но такового, увы, нет в „Минерве“, там самое современное, потолочное отопление.

Для меня явилось неожиданностью то обстоятельство, — продолжал капитан, — что профессор и его ассистент поселились в разных номерах. Не знаю причины, ведь в спальне профессора — две кровати. Но факт остается фактом, молодой ассистент профессора занимает номер на седьмом этаже. Вы понимаете, товарищ полковник, что данное обстоятельство весьма затрудняет слежку за нашими подопечными. Поневоле пришлось ограничиться одним из них, и я выбрал профессора с его портфелем. И должен признать, особых хлопот профессор мне не доставляет. Распорядок дня у него, как правило, один и тот же: первую половину дня он проводит в „Шведском атоме“, затем возвращается в гостиницу, обедает, а после обеда работает у себя в апартаментах — что-то пишет или читает, делает выписки. В город выходит редко. После ужина ложится спать.

Увы, его помощник ведет себя совсем по-другому. Думаю, посылая в ответственную загранкомандировку такого типа, наши не проявили должной бдительности. Слишком он молод и легкомыслен для ответственного дела. Вынужденный вместе с профессором первую половину дня работать у шведских атомщиков, он затем пускается во все тяжкие. Вторую половину дня проводит в городе, неизвестно где шляется, вечера же и добрую часть ночи просиживает в ресторане и баре гостиницы, благо за съеденное и выпитое платит не он, а пригласившие наших ученых шведы. Профессор Яблоновский весьма умеренно пользуется этой привилегией, зато его безответственный ассистент кутит напропалую, словно с цепи сорвался! И добро бы платил только за себя! Вокруг него так и кишат неизвестно откуда появившиеся дружки и подружки. Без особого труда мне удалось установить, что уже две женщины нанесли ему визит в номер, причем покинули его лишь к утру.

Ключи от номеров моих подопечных я раздобыл очень легко. Первым делом я ознакомился с конструкцией замков в отеле и выяснил, что это шариковые замки с защелкой типа Yale шведского производства. Известно, что у каждого из таких замков есть номер. Комбинаций защелок могут быть десятки и сотни тысяч, но на практике фабрики, производящие такие замки, используют несколько типов, обозначая каждый из них определенным номером, чтобы в случае необходимости можно было подобрать соответствующий ключ. Я установил, что номер замка в моей двери соответствует номеру моей комнаты. С помощью коллекции изумрудов мне как-то удалось на продолжительное время отвлечь внимание горничной и хорошенько рассмотреть связку ее ключей. Я оказался прав, для удобства администрации гостиницы во все двери вставлены замки, комбинации запоров которых составлены в соответствии с нумерацией комнат. Своим открытием я поделился со связным, и не знаю, уж как это ему удалось, но уже на следующий день он принес мне необходимые ключи. Проверил — они просто идеально подходят к замкам в дверях номеров моих подопечных.

В апартаменты профессора я не заходил, не было необходимости, я и без этого имею возможность наблюдать за тем, что там происходит. Зато счел полезным бросить взгляд на жилье молодого помощника профессора, и когда оба поляка находились в „Шведском атоме“, а горничные не крутились на этаже, я рискнул посетить № 749. В номере мною не было обнаружено никаких документов, никаких научных записей, да что там — простой книжки там не оказалось! Зато полно всевозможных, преимущественно датских иллюстрированных журналов, которые принято называть коротко и выразительно — порно, а также открыток подобного характера. Очень богатая коллекция! Номер пропитался удушливым запахом дамских духов, в ванной на подзеркальнике стояла забытая губная помада.

В гостинице полно иностранцев. Пожалуй, их больше, чем шведов, ибо отель „Минерва-палас“ рассчитан прежде всего на богатых иностранных туристов. Больше всего американцев и англичан. Пока я не заметил, чтобы около профессора крутился кто-нибудь подозрительный, чего не скажешь о его помощнике. Но об этом я уже писал, и ваше дело, товарищ полковник, сделать соответствующие выводы и сообщить кому следует.

Но вот следующее обстоятельство не может не вызывать подозрений. В отличие от остальных этажей, пятый занят до последнего номера, что очень напоминает мне наши варшавские гостиницы. Именно пятый, на остальных этажах много номеров свободных.

Настораживает и следующий факт: как мне удалось установить, минимум десять постояльцев прибыло в отель или накануне, или в день приезда польских ученых. Среди них немец из ФРГ, несколько шведов, очень красивая англичанка, две французские супружеские пары, австриец, два итальянца, два израильских дипломата (во всяком случае, они утверждают, что дипломаты) и шведский журналист. Этот, похоже, настоящий, уж больно он неряшлив и бесцеремонен. И как его впустили в фешенебельный отель? Все вышеупомянутые иностранцы у меня на особом счету. Придется присматривать за ними.

И в ресторане, и в холле отеля полным-полно молодых и красивых женщин, в броской и модной одежде. Некоторые из них пытались заигрывать с профессором, но успеха не добились. Заигрывать с его молодым помощником нет необходимости, он сам напропалую пристает ко всем мало-мальски симпатичным.

Посоветовавшись с моим связным, я решил, что мне стоит иметь при себе оружие. И еще я взял напрокат машину. Она может пригодиться мне в любую минуту, да и не пристало богатому бразильскому ювелиру обходиться без собственной машины. Не может же он, в самом деле, ходить пешком или без конца пользоваться такси! В соответствии с инструкциями дона Перейры я каждый день наношу визиты своим собратьям-ювелирам, и должен похвастать, кое-кого удалось заинтересовать моей коллекцией изумрудов. Правда, цену, которую я запрашиваю, пока никто не дает, зато появляется возможность тянуть с этим делом. Выполняя ваше пожелание, в гостинице я уже продемонстрировал свои изумруды кому только мог…»

Следующие строки капитана Выгановича свидетельствуют не столько о врожденной скромности и бережливости молодого человека, сколько о его предусмотрительности и знании порядков, царящих в бухгалтерии своего ведомства:

«Прошу учесть, что в интересах дела я вынужден был поселиться в одном из самых дорогих шведских отелей, где мне приходится играть роль богатого ювелира. В баре „Минервы-паласа“ один коктейль стоит столько же, во сколько в самом роскошном варшавском ресторане обойдется ужин на три персоны. В силу вышеизложенного мои расходы во много раз превышают обычные суточные для наших командировочных. А что касается агентов шведской контрразведки или политической полиции, которые должны были бы проявить заботу о наших ученых, то никого похожего на таковых я не приметил в ближайшем окружении наших ядерщиков. Зато постоянно крутится около них шустрый шведский журналист, о котором я уже писал. Он подружился со Станиславом Малиновским, и через него вышел на профессора. И в моем номере побывал, ознакомился с моей коллекцией. В общем, как охотничий пес, вынюхивает дичь. Меня выпытывал, где именно в Бразилии найдены такие камни, расспрашивал о тонкостях их огранки, даже пытался заговорить со мной по-португальски. К счастью, в португальском я намного сильнее его, так что экзамен выдержал. В свою очередь я попросил связного проверить личность журналиста, и тот заверил меня, что Свен Бреман и в самом деле очень известный в Швеции журналист, работает в газете в Мальмё и вряд ли связан с контрразведкой Швеции или разведывательными службами других государств. Но ведет себя этот репортер так, будто на собственный страх и риск распутывает какое-то сложное дело. А может, просто чует сенсации?»

Полковник Могайский три раза перечитал рапорт подчиненного. Затем с улыбкой вложил его в папку и запер в сейф. В тот же день в Швецию была послана шифровка, в которой капитана Выгановича благодарили за полученные сведения, но предупреждали, что его миссия еще, собственно, и не начиналась. Капитану напоминали о необходимости постоянно проявлять заботу о безопасности профессора и его портфеля и успокоили в отношении расходов на представительство. Капитану вменялось в обязанность продолжать переговоры со стокгольмскими ювелирами, понемногу снижая первоначальную цену изумрудов, чтобы их не отпугнула непреклонность бразильца и чтобы в их сердцах постепенно крепла уверенность, что в конце концов когда-нибудь им удастся сломить упрямство бразильского коллеги.

Почти в это же самое время полученный из Стокгольма рапорт читал в Пуллахе пожилой краснолицый полковник с коротко остриженными седыми волосами. Агент докладывал, что благополучно прибыл в Стокгольм и поселился в отеле «Минерва-палас». Номер, правда, с трудом, удалось получить на том же этаже, где проживает польский профессор.

«Первое, что я сделал, — сообщал агент разведслужбы ФРГ, — это разделил поляков. Чрезвычайно трудно было бы выполнить стоящую передо мной задачу, если бы оба польских ученых проживали вместе, как это было первоначально задумано. К счастью, с помощью людей, на которых я вышел благодаря полученным от вас указаниям, герр полковник, удалось провернуть операцию, завершившуюся полным успехом. Наш агент, столь успешно сыгравший роль сотрудника „Шведского атома“, достоин поощрения, если мне разрешено будет посоветовать. Правда, пришлось немного потратиться.»

Далее следовало скрупулезное перечисление дополнительных расходов на подкуп сотрудников отеля «Минерва-палас». Полковник скривился, но завизировал. И читал дальше:

«Профессор не расстается со своим портфелем, который браслетом защелкивается на руке, так что вырвать портфель из рук практически невозможно. Следовательно, этот способ похищения портфеля следует исключить, равно как и кражу портфеля во время подстроенной автокатастрофы. Остается одно — выкрасть портфель из номера профессора во время отсутствия последнего. Дело в том, что с портфелем профессор не расстается лишь тогда, когда отправляется на работу в „Шведский атом“. В ресторан же он ходит без него, и когда изредка выходит в город, то тоже оставляет портфель в номере.

Номера в отеле запираются на сложные защелкивающиеся замки. Прошу прислать специальные электромагнитные отмычки, отпирающие такие замки. Сообщаю название фирмы-производителя замков и модификацию, принятую в „Минерве-паласе“, это поможет в подборке отмычек.

В гостинице много приезжих, и пока трудно сказать о них что-либо определенное. Но убежден, среди них и сотрудники шведской политической полиции, и агенты польской контрразведки, и наверняка кое-кто из конкурирующих фирм. Много красивых женщин, и некоторые из них явно проявляют интерес к полякам. Старый профессор не поддается на заигрывания дамочек, чего не скажешь о его молодом помощнике. Мы подсунули ему одну из наших сотрудниц. Она доложила, что поляк охотно занимается амурами, а в его номере полно журналов и открыток вполне определенного содержания, но нет интересующих нас бумаг. Этот поляк жаловался нашей агентке, что старый профессор не доверяет ему, все старается делать сам, не допускает его ни к каким секретам и ни на миг не передает ему свой портфель, как будто это его личная собственность. Похоже, правду сказал, ибо даже внешнее наблюдение подтверждает, что отношения между двумя польскими ядерщиками весьма прохладные.

В связи с вышеизложенным высказываю предположение: молодой поляк никакой не ученый, а просто агент соответствующих спецслужб, направленный для охраны профессора и его портфеля, причем агент, которому профессор не доверяет.

И еще одно наблюдение: похоже, молодой человек впервые оказался в одной из стран Запада и сильно ошарашен всем увиденным. Не исключено, это обстоятельство может быть нами использовано. Надо все как следует продумать, сейчас ограничусь просто констатацией факта. Жду инструкций на сей счет. Пока же помощника профессора мы решили не разрабатывать, поскольку лицо это интереса для нас не представляет и вряд ли будет препятствием в работе.

Из гостей отеля „Минерва-палас“ наибольшее подозрение вызывает некий шведский журналист. Он постоянно вертится вокруг поляков и проявляет нездоровый интерес ко всем проживающим на пятом этаже. Должен заметить, что подозрительным мне кажется и немец, проживающий на том же этаже. Правда, у него паспорт ФРГ, но прошу проверить, не является ли он часом из „братского“ ведомства ГДР? Проверьте также двух граждан Израиля, которые выдают себя за дипломатов. Если мои подозрения подтвердятся, прошу инструкции относительно того, как с ними поступить. Если придется ликвидировать — сделаю, хотя это будет нелегко.

Увы, подтверждается ваше предположение, герр оберст, о том, что проникнуть в „Шведский атом“ невозможно. Его сотрудники проходят долгий и тщательным отбор, и за короткое время завербовать кого-либо из них или просто получить сведения о проданной полякам лицензии представляется практически невозможным.

По получении отмычек, упомянутых мною в начале рапорта, я попробую установить в апартаментах профессора микрофоны для подслушивания — один в салоне, один в спальне, однако не думаю, что от них будет много пользы, ибо ни ассистент профессора, ни сотрудники „Шведского атома“ ни разу не были в этом номере. На основании информации, полученной от горничной пятого этажа, в номере профессора много разных книг по специальности, а сам профессор занимается тем, что либо читает, либо делает выписки из книг или что-то записывает в свои блокноты. Та же горничная рассказала, что интересующий нас портфель профессор забирает с собой только в первой половине дня, все же остальное время профессор оставляет его в спальне, защелкнув браслет на ножке массивного кресла. Остальная информация, полученная от этой горничной, касается других лиц, проживающих на одном этаже с профессором, и не представляет для нас особого интереса. Зато ценные сведения удалось получить нашей сотруднице, установившей контакт с помощником профессора. Она узнала от него, что пока шведы знакомят профессора с второстепенными особенностями их метода производства урана, а о катализаторе еще не было и речи. Во всяком случае, так сказал профессор своему ассистенту. Считаю, что наша сотрудница за свой самоотверженный и тяжкий труд достойна получить особое вознаграждение, о чем и осмеливаюсь упомянуть. И еще раз напоминаю об электромагнитных отмычках, поскольку без них не отпереть замков в гостинице.

Я имел возможность вблизи рассмотреть портфель профессора, войдя вместе с ним в лифт. Кроме застегивающегося на руке браслете и, возможно, внутреннего защитного покрытия, портфель производит впечатление самого обычного, из тех, что продаются в каждом магазине. Замки, например, самые простейшие, что запираются поворотом ключика. Думаю, открыть их не составит труда.»

Внимательно изучив рапорт, господин полковник остался очень довольным. Нет, не ошибся он в выборе агента. Рапорт доказывает, что на этого добросовестного и предприимчивого человека можно положиться. Первую часть задания он выполнил хорошо, есть все основания надеяться, что справится и со второй, — добудет секрет химического состава катализатора и способ его производства. Это будет нечто большее, чем просто удача разведки, это будет прямой путь к производству в ФРГ дешевой атомной бомбы, и, что за этим следует, производству его, полковника, в генералы, разумеется, с перечислением кругленькой суммы на его счет. Конечно, майор тоже не будет забыт, он получит соответствующее вознаграждение, но все лавры по праву достанутся главному организатору славной операции.

Вдохновленный столь приятными перспективами, герр оберст дал несколько распоряжений. Его стокгольмский агент мог быть довольным: в самое ближайшее время требуемые отмычки будут высланы.

В большом здании ЦРУ в Лэнгли мужчина со шрамом на лбу тоже изучал донесения своего агента в Стокгольме.

И следует отметить, рапорты американского шпиона были проникнуты не меньшим оптимизмом, чем у его коллег.

Джек подробно описывал польских ученых-ядерщиков и номера, занимаемые ими в отеле «Минерва-палас». Говорилось в рапорте и о портфеле, браслете с цепочкой и массивном кресле в спальне. Похоже, горничная с пятого этажа рассказывала об этом всем желающим, разумеется, за некоторое вознаграждение, благодаря которому ее заработки в последнее время значительно увеличились.

Далее Джек писал:

«Главным камнем преткновения для меня стала девушка, которой вы независимо от меня поручили войти в контакт с поляками. Каждый день и в ресторане, и в баре отеля „Минерва-палас“ крутится не менее пяти девиц с Нефертити на шее. Спятить можно! Интересно, какой кретин выдумал этот опознавательный знак, который можно купить в любом киоске?»

— Джек всегда отличался несдержанностью в выражениях, — недовольно пробурчал его шеф, дойдя до этих слов. Он лично очень гордился, что придумал такой опознавательный знак. А этот щенок осмеливается его критиковать!

«Возможно, я ошибаюсь, но наиболее вероятной кандидатурой моей союзницы мне представляется некая англичанка, прибывшая в гостиницу в тот же день, что и я, то есть накануне приезда поляков, и поселившаяся на пятом этаже. Очень эффектная блондинка! И она не пыталась войти в контакт с помощником профессора, который явно заинтересовался ею, а ненавязчиво старается познакомиться с самим профессором, и делает на этом пути определенные успехи. Спугнуть ее? Жду инструкций.

Что же касается молодого поляка, то ему совсем нетрудно подсунуть герл. Это бабник, каких поискать! Я не спускаю с него глаз, и мне удалось установить, что на одни порнографические журналы и открытки он потратил уже не меньше ста крон. Пришлось и мне войти в расходы, покупая их вместе с ним, чтобы не вызвать подозрения. Так вот, наглядевшись на фото и несколько подковавшись, поляк отправился в бар и ближе к ночи затащил в себе в номер одну из гостиничных девиц. Девица вполне, вполне, но без Нефертити. И думаю, это не подсадная утка конкурирующей фирмы, потому как на следующий день поляк на нее уже ноль внимания. Нацелился на другую. Нашу агентку он так легко бы не сплавил, да и не живет эта девица в „Минерве“.

Ключ от апартаментов профессора я раздобыл в первый же день, без всякого труда. Сделал это очень просто: в бюро обслуживания, будто по ошибке, вместо своего попросил ключ от номера 527 (у меня № 517). Разумеется, обнаружив ошибку, я тут же вернулся в бюро обслуживания и отдал ключ, но нескольких минут мне хватило для того, чтобы сделать слепки, по которым затем были изготовлены ключи. Так что теперь я жду лишь удобного случая, чтобы проникнуть в апартаменты профессора. Думаю, пока я там ничего интересного не обнаружу, это будет лишь генеральной репетицией. Да еще, пожалуй, установлю там небольшое подслушивающее устройство, может, чего и подслушаю…

В приложении к рапорту посылаю набор фотографий профессорского портфельчика. Пусть наши умельцы помозгуют, не таит ли портфельчик каких сюрпризов. Уж очень невинно он выглядит, особенно замки — совсем простенькие, ногтем откроешь. Вряд ли поляки такие простаки. Если на основании фотографий ничего нельзя сказать, пришлите какой-никакой аппаратик, который это поможет мне выяснить, а еще лучше — умельца. Ох, чует мое сердце, что-то тут не то, как раз вляпаешься.

Чертовски мешает мне в работе один шведский журналист. Придавить его ничего не стоит, хилый и невзрачный, совсем на шведа не похож, да ведь не придавишь, а, путается, паскуда, под ногами. Один боковой — и приземлился бы шведишка на другом конце Стокгольма! Так вот, этот Свен Бреман сует нос, куда ни попадя. Не успел я вставить ключ в замок двери, а паршивец тут как тут, вырос, как из-под земли. Не поручусь, что мерзавец меня не сфотографировал. Считаю, что этому любознательному писаке не помешает недельку-другую провести в одной из больниц Стокгольма, ведь они славятся во всем мире. Посодействуйте…»

ЦРУ действует оперативно. На третий день после отправки рапорта Джек получил набор отличных инструментов, которые справились бы и с сейфами Национального Шведского банка. В короткой сопроводиловке сообщалось, что, по мнению умельцев, некоторые детали «портфельчика» изготовлены из различных металлов, и он обладает собственным магнитным полем. Радиоактивных материалов не содержит. Замки чрезвычайно сложны, пока их не удалось понять. Могут быть и другие сюрпризы, поэтому с «портфельчиком» следует обращаться не менее осторожно, чем с разминированием неизвестного взрывного устройства.

Относительно кретина, который выдумал дурацкий опознавательный знак в виде висюльки с изображением Нефертити, Джек не получил никаких разъяснений. И относительно красивой блондинки, которая всячески старается выйти на контакт с польским профессором, тоже не поступило никаких указаний. Джек так и не понял, является ли она агентом ЦРУ или, наоборот, ее следует спугнуть. Что же касается шведского журналиста, то центр пообещал принять меры.

Редакция «Квельспостен» в Мальмё пока не получала никаких материалов от своего лучшего корреспондента. Главный редактор уже начал сердиться. Наконец пришло краткое сообщение. «Король репортеров» сообщал:

«Назревает сенсация, какой еще не видел мир. Это обещаю вам я, Свен Бреман. Немного терпения.»

В рапорте начальству капитан Выганович правдиво изложил факты. Другое дело, что он сказал не всю правду.

В рапорте было сказано, что ему, Михалу Выгановичу, удалось отвлечь внимание горничной бразильскими изумрудами и в ее связке ключей хорошенько рассмотреть ключ от апартаментов профессора. А вот о том, как это происходило, капитан промолчал.

Получив номер в гостинице, Диего де Перейра сразу же занялся делом. Он внимательно изучил расположение номеров в коридоре своего этажа, правильно полагая, что этажом ниже оно будет таким же. Осваивая коридор, он заметил распахнутые настежь двери одного из номеров. Стройная, симпатичная горничная в фартучке наводила там порядок.

Капитан Выганович был приятно удивлен. Дело в том, что он уже успел заметить одну закономерность — горничные отеля «Минерва-палас» были уже немолодыми женщинами, эта же представляла собой счастливое исключение. Молодая очаровательная девушка, которую еще очаровательней делали элегантное темно-синее форменное платье и белый накрахмаленный фартучек, не могла не обратить на себя внимание молодого человека. Под каким-то предлогом он зашел в номер. Так они познакомились.

Зайдя на следующий день в номер капитана, чтобы навести там порядок, девушка была удивлена, обнаружив в номере хозяина. Она была уверена, объясняла смущенная горничная, что постоялец уже ушел, в противном случае ни за что не позволила бы себе его побеспокоить. Правилами отеля это было строжайше запрещено. Здесь все подчинялось удобствам гостей.

Подстроивший эту нечаянную встречу Михал Выганович предпринял все, чтобы закрепить знакомство. Он показал девушке свои драгоценности, предложил выпить рюмочку коньяку. От коньяка девушка отказалась, драгоценности же заинтересовали ее не на шутку. А вот пить на службе им строго запрещено. Может быть, в таком случае встретимся после работы? — предложил бразилец. Нет, это тоже запрещено правилами внутреннего распорядка отеля. В голосе, которым девушка это произносила, явно чувствовалось сожаление. Похоже, знойный брюнет ей понравился. Во всяком случае, до того, как ей удалось выпроводить бразильца в коридор, чтобы не мешал убираться в номере, тот успел не только ознакомиться с ключами горничной, но и прийти к выводу, что с девушкой следует продолжать знакомство не только в интересах службы.

На следующее утро Диего де Перейра подъехал к отелю «Минерва-палас» на только что взятом на прокат автомобиле. Рядом с ним припарковалось спортивное «вольво». К изумлению капитана, из машины вышел не кто иной, как уже знакомая ему горничная, которую он, впрочем, не сразу узнал, столь элегантно она была одета. На сей раз ее удалось уговорить зайти на минутку в близлежащее кафе. За бокалом коктейля офицер контрразведки попытался выяснить непонятные ему вещи.

— Ничего не понимаю. Как совместить скромную должность с дорогой автомашиной? Я уже не говорю, что с такой внешностью пойти в горничные… Недаром, видно, говорят — в Швеции самый высокий в мире жизненный уровень?

Оказалось, родители девушки являются владельцами крупной гостиницы в Гетеборге. По окончании средней школы их единственной дочерью они направили ее на двухлетнюю практику в один из самых фешенебельных отелей Швеции. В стокгольмском отеле «Минерва-палас» Маргарет изучит постановку гостиничного дела, а для этого ей надо познакомиться со всеми его тонкостями. Вот почему ей разрешили на некоторое время стать горничной на этаже, хотя строгими правилами «Минервы» предусмотрено нанимать в горничные лишь немолодых женщин.

— Одним своим видом горничная должна пресечь в зародыше все попытки с ней пофлиртовать, — смеясь пояснила девушка. — Ей грозит немедленное увольнение, например, за то, что она примет приглашение гостя выпить с ним коктейль в баре. — И девушка с удовольствием потянула через соломинку зеленую жидкость из своего бокала.

— Но ведь это же гостиница, а не монастырь! — возмутился бразилец.

— Разумеется. Вот гости и пользуются ее благами, а обслуживающему персоналу все это запрещено. Впрочем, такие порядки заведены не только в «Минерве», но во всяком уважающем себя отеле. То же самое и в нашей гостинице в Гетеборге.

— А после работы?

— После работы обслуживающий персонал может делать, что хочет, это его право. Но девушкам запрещается водить знакомство с постояльцами гостиницы и в нерабочее время.

Интересный разговор пришлось заканчивать, так как девушка торопилась на работу. Дальновидный капитан не стал задавать вопросов об интересующих его постояльцах гостиницы, успеется, но зато узнал, что горничную-практикантку зовут Маргарет. Узнал он также и еще одну очень важную вещь, а именно: нравы в Швеции гораздо более строгие, чем это представляется иностранцам, которые судят по шведским фильмам и иллюстрированным журналам, продаваемым во всех киосках.

Перед расставаньем Михал Выгановский вновь пригласил Маргарет заглянуть к нему в номер, чтобы выпить рюмочку коньяка, и вновь получил отказ.

Молодой человек думал о девушке до поздней ночи, когда долго ворочался в постели и никак не мог уснуть. В Стокгольме в июне месяце тоже есть свои белые ночи. Ночи, как таковой, не бывает, лишь между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи над городом сгущается темнота. Темнота весьма относительная, ибо в два часа ночи без труда можно на улице читать газету. Такие белые ночи обычно плохо переносятся не привычными к ним иностранцами.

Вот и Михал Выгановский лежал без сна, размышляя о порученном ему деле. Мысли его то и дело возвращались к Маргарет. Вдруг капитан заметил, что ручка входной двери слегка шевельнулась. Бесшумно выдвинув ящик прикроватного столика, капитан достал свой револьвер и сунул его под подушку, а сам продолжал наблюдать за тем, что произойдет, притворяясь, что спит.

Кто-то осторожно всунул ключ в замочную скважину и бесшумно его повернул. Дверь стала медленно раскрываться. Выгановский напрягся, готовый в любую минуту кинуться на врага. Он и сам не заметил, когда схватил револьвер и направил его в сторону двери.

В дверной щели показалась голова Маргарет. Девушка внимательно смотрела на спящего и, казалось, чего-то ждала, затем осторожно проскользнула в дверь, тихо прикрыла ее за собой и нажала на защелку замка. Подойдя на цыпочках к кровати, она легко провела рукой по голове офицера и прошептала с упреком:

— Сначала приглашает меня на коньяк, а когда приходишь, притворяется, что спит. Некрасиво, невежливо…

На рассвете, прощаясь с возлюбленным, Маргарет волновалась:

— Ну, теперь самое главное — незаметно проскользнуть к себе. Если кто увидит, прощай работа!

— Кто там тебя в эту пору увидит? — успокаивал ее Михал. — Все спят, так что твоей репутации ничто не угрожает.

— При чем здесь репутация? — рассмеялась девушка. — Такие вещи для шведок не существуют. У нас другой подход к проблемам секса, это личное дело каждой девушки и больше никого. Этим мы отличаемся и от женщин в остальных странах Европы, и от женщин Америки. Боюсь я другого — ведь нарушив правила внутреннего распорядка отеля, я поступила нечестно по отношению к моему нанимателю. Да и о тебе я ничего не знаю… Ну, да ладно, все равно не жалею. Ты мне нравишься. Ты сам, а не твои изумруды, дурачок! Мне наплевать на них. Впрочем, и на «Минерву» тоже!

Осторожно выглянув в коридор и убедившись, что там никого нет, девушка убежала к себе.

Для аса польской контрразведки начался обычный день. Посещение ювелирных фирм, встреча со связником, затем обед, а по возвращении в гостиницу из «Шведского атома» обоих поляков все внимание посвящается драгоценному портфелю профессора. Только раз удалось заловить в коридоре Маргарет.

— Сегодня придешь? — спросил Михал.

Девушка отрицательно покачала головой:

— Сегодня у меня ночное дежурство.

— Вот и хорошо. Ночью я вызову горничную.

— Она придет и отшлепает тебя.

— И чудесно! Лучше это, чем оставаться одному.

— Выбрось глупости из головы! Шел бы ты лучше в бар.

Капитан послушался совета, тем более, что, как он убедился, профессор сиднем сидел в своих апартаментах.

Зато молодой поляк вовсю прожигал жизнь в баре, на сей раз в обществе какой-то броско одетой и неимоверно размалеванной рыжей девицы. Недалеко от этой пары Свен Бреман в одиночестве опустошал уже, наверное, пятую кружку пива. Оркестр из псевдоцыган фальшиво, но с большим темпераментом наяривал «Венгерскую рапсодию». Посетителей в баре было немного, и, похоже, все скучали, кроме поляка.

Капитан предался своим размышлениям, сидя в сторонке и потягивая свой коктейль. Офицеру, выполняющему ответственное задание, ни в коем случае не следовало связывать себя флиртом с горничной гостиницы, в которой он проживает. Узнай об этом полковник Могайский, он был бы очень недоволен и, пожалуй, отозвал бы своего агента в Варшаву. И все-таки Выганович не испытывал никаких угрызений совести. И не только потому, что шведка знала, на что шла, и сама явилась к нему ночью в номер. Просто-напросто девушка ему очень нравилась. Пожалуй, до сих пор он еще никогда так сильно не увлекался. Неужели влюбился? Вот уж это ни к чему, ведь через неделю-другую придется возвращаться, и мало надежды на то, что судьба еще когда-нибудь забросит его в Стокгольм.

Из размышлений капитана вырвал шум. Подняв голову, он увидел, как в бар с гоготом ввалились двое парней атлетического сложения, как видно, сильно подвыпивших. Плюхнувшись на табурет у стойки рядом со шведским журналистом, один из них потребовал два виски. По-английски он говорил с типично американским акцентом. Его дружок собрался занять место рядом и, похоже, для него большой неожиданностью явился тот факт, что место уже занято Свеном Бреманом.

— Ну и чучело! — удивился он, уставившись на невозмутимого «короля репортеров». — И еще к тому же пиво хлещет!

— Придется, видно, взять его за шиворот и вышвырнуть на улицу, раз сам не догадывается! — проревел первый из парней. — Сейчас я им займусь!

Свен Бреман продолжал спокойно потягивать свое пиво, как будто не слышал этих слов или не понял их.

— Почему ты? — обиделся второй американец. — Нет уж, я сам разделаюсь с этим любителем пива. Вот только не знаю, с чего начать — сначала вылить это пойло ему на голову, а потом послать левым хуком к…, или сразу начать с хука? Руки чешутся, полетит у меня, как миленький, через обе двери и приземлится на мостовой.

— Господа, господа! — бормотал вконец растерявшийся бармен. — Спокойно, спокойно, садитесь вот сюда, места всем хватит.

А сам давал отчаянные знаки журналисту, чтобы тот, пока не поздно, убирался подобру-поздорову. Часть посетителей бара на всякий случай переместилась ближе к дверям. Между тем разгулявшиеся молодчики, не встречая сопротивления, наглели все больше.

Михала Выгановича так и подмывало вмешаться, он без труда бы справился по крайней мере с одним из хулиганов. Так хотелось прийти на помощь симпатичному шведскому журналисту, да и уж очень наглыми были пьяные американцы, но вмешиваться было нельзя. Не говоря уже о том, что в кармане капитана находился драгоценный радиоаппарат, который могли повредить в драке, участие в скандале могло обернуться непредвиденными последствиями, гибельными для всего дела. Оставалось сидеть на месте и наблюдать за развитием событии.

— Э, Джон, ты был всегда мастак говорить! — презрительно прорычал первый молодчик, — а вот чтобы сделать…

Хулиганы явно подначивали один другого.

— Я не сделаю? — возмутился Джон. — Ну, так гляди!

Схватив стоящую перед журналистом недопитую кружку с пивом, американец вылил на волосы шведы остатки желтой жидкости и занес над его головой чудовищный кулак размером с хорошую буханку хлеба.

Однако удар, который мог свалить и быка, пришелся в пустоту. Ловко спрыгнув с табурета, журналист снизу неожиданно нанес такой удар в челюсть американца, что его голова дернулась назад, а массивное тело беспомощно, как мешок с песком, шлепнулось на пол.

— Ну, погоди, грязная свинья! — прорычал в ярости второй негодяй и нацелился в живот журналиста ногой, обутой в тяжелый солдатский ботинок.

Ловко уклонившись от удара, журналист правой рукой перехватил занесенную ногу и дернул ее вверх. Американец потерял равновесие, но прежде чем он шмякнулся на пол, швед успел ребром ладони левой руки нанести хулигану несильный удар по горлу. Здоровенный американец, как подкошенный, рухнул на пол рядом со своим дружком.

Свен Бармен, как ни в чем не бывало, опять вскарабкался на табурет у стойки бара и обратился к остолбеневшему бармену:

— Попрошу еще кружку пива и салфетку, вытереть волосы. А этих двух молодцов пусть кто-нибудь оттащит в сточную канаву. Самое подходящее место для них. Очухаются часа через два.

Когда в воздухе запахло скандалом, бармен незаметным нажатием на кнопку звонка, вызвал полицию, и вот сейчас в бар вбежали трое полицейских.

— Кто это их так разделал? — спросил старший, увидев на полу неподвижно распростертые тела.

— Я, — спокойно ответил журналист, потягивая пиво.

Трое полицейских грохнули, восприняв ответ как остроумную шутку.

Похоже, Свен Бреман истратил весь запас своей невозмутимости. Покраснев от гнева, он бросил полицейским:

— Могу продемонстрировать на любом из вас. Есть желающие?

Бармен поспешил вмешаться:

— Вот эти двое пристали к господину Бреману. Пришли сюда уже пьяные, вдвоем напали на господина Бремана, тому пришлось защищаться.

— Свен Бреман? — удивился полицейский. — Тот самый, из «Квельспостен»?

— Тот самый, к вашим услугам, — насмешливо поклонился журналист.

— Очень рад был познакомиться со знаменитым журналистом, — не смутившись, ответил полицейский. — И рад, что с вами все в порядке. Пострадала нападающая сторона.

Полицейские наклонились над «пострадавшей стороной».

— Странно, — сказал один из них. — Сказали — пьяные, а запаха не чувствуется.

Второй обыскал лежащих. У одного вытащил пистолет из кармана, у другого из-под мышки. Изучил их документы.

— Американцы, военные. Из тех, что расквартированы в ФРГ. К нам приехали в отпуск. Заберем в комиссариат, а уж начальство решит, что с ними делать.

В этот момент в дверях бара показался высокий красивый блондин. Глаза его стали круглыми от изумления, когда он увидел американских солдат, беспомощно распростертых на полу. Он был так ошарашен, что не смог этого скрыть. Похоже, ожидал увидеть совсем другое.

Мало кто из присутствующих обратил внимание на блондина, но Михала Выгановича его поведение заставило о многом задуматься и сделать свои выводы.

Этот немец поселился на пятом этаже… Этот немец что-то слишком уж удивлен… Минутку, не с этими ли верзилами я видел его утром на улице? Придется заняться блондином. Но почему они напустились на шведа? Возможно, ошибся центр, считая журналиста не причастным к ядерной тайне.

А тот, не взирая на позднее время, отправил в свою газету первый материал. В нем правдиво описывалось нападение двух бугаев на ни в чем не повинного журналиста, который сидел себе спокойно в роскошном баре фешенебельного стокгольмского отеля, никому не мешал, пил свое пиво. Видно, кто-то очень заинтересован в том, чтобы помешать представителю шведской прессы в сборе информации для читателей… Разумеется, этот «кто-то» останется в тени, действуя руками наемников, американских солдат. Статья Свена Бремана изобиловала намеками и недомолвками, а также туманными ссылками на времена второй мировой войны, когда нейтральная Швеция была наводнена агентами соперничающих друг с другом разведок разных стран.

Заметка Бремана, как всегда, перепечатанная чуть ли не всеми крупными шведскими газетами, вызвала широкий резонанс. Посольство США в Стокгольме поспешило опубликовать коммюнике, в котором сообщалось, что два американских солдата из расквартированной в ФРГ части приехали в Швецию без разрешения командования. Посольство чрезвычайно возмущено их поведением, они будут немедленно отправлены в часть, где предстанут перед трибуналом.

Коммюнике американского посольства газета «Квельспостен» поместила в рубрике «Кто этому поверит?»

В Варшаве, Пуллахе и Лэнгли опять были получены обстоятельные рапорты, а в шикарном отеле «Минерва-палас» наступила тишь да гладь. Многоопытный Свен Бреман был уверен — это затишье перед бурей.

Рапорт капитана Выгановича заставил глубоко задуматься его шефа. Теперь полковник Могайский, старый ас контрразведки, не сомневался — миссия его агента в Стокгольме будет очень нелегкой и опасной. Созвав на совещание несколько таких же старых профессионалов, он предположил хорошенько продумать систему дополнительных мер, надежно обеспечивающих безопасность как польских ядерщиков, так и их драгоценных документов.

В Стокгольм капитану Выгановичу, и не только ему, были отправлены новые инструкции.

Получив рапорт от своего стокгольмского агента, некий полковник в Пуллахе впал в угрюмую задумчивость. Он сам пришел к выводу, что присутствие в отеле «Минерва-палас» известного шведского журналиста Свена Бремана является, как минимум, нежелательным, а тут, пожалуйста, такой сюрприз! Ясно, действует конкурирующая фирма, причем действует весьма активно.

Поразмыслив, герр оберст пришел к выводу, что в этой ситуации их агент в одиночку не справится. Совместно с майором должны действовать несколько не менее опытных агентов, притом не только на территории «Минервы», но и за ее пределами. В отделе документации закипела срочная работа — оформлялись документы на несколько человек. Было забронировано несколько мест в разных самолетах, по разным дням отправлявшимся в Швецию.

Если происшедшее в баре отеля «Минерва-палас» вызвало озабоченность у шефов некоторых разведок, то высоких сотрудников ЦРУ оно привело в ярость. Агент по особым поручениям, подготовивший операцию «Бар», был отозван. Остальные получили строжайшую инструкцию ни при каких обстоятельствах не связываться с «королем репортеров» и вообще действовать более осмотрительно и конспиративно.

Было решено послать Джеку подмогу. И инструкции: используя дополнительные силы, проникнуть в апартаменты профессора с целью изучения на месте таинственного портфеля.

И в Лэнгли активизировалась работа вспомогательных служб — оформлялись документы, заказывались билеты на трансатлантические лайнеры, бухгалтерия выдавала крупные суммы, учитывая необходимость подкупа должностных лиц в отеле «Минерва-палас» для получения номера непременно на пятом этаже. И это еще не все. В богатейших архивах ЦРУ было поднято множество материалов, относящихся к целому ряду лиц. В том числе и к бразильскому ювелиру, проживающему в Рио-де-Жанейро, который торгует изумрудами и в настоящее время пребывает в Стокгольме, в отеле «Минерва-палас».

Ежевечерняя проверка «подопечных» стала для капитана Выгановича уже привычным делом. Вот и в этот вечер он сначала с помощью перископа убедился, что профессор находится у себя в номере, по уши в работе. Затем Михал Выганович отправился в бар и удостоверился, что второй польский ученый тоже занят привычным для него делом — развлекается в обществе очередной раскрашенной девицы.

Так, а где остальные интересующие его лица? Свен Бреман на посту — потягивает в одиночестве у стойки свое любимое пиво. После его сенсационной победы над дюжими американскими солдатами многие из посетителей бара, как мужчины, так и женщины, делали попытки нарушить уединение легендарного «короля репортеров» и сблизиться с ним, но тщетно, тот предпочитал держаться особняком. Все эти дни в «Минерве» ни о чем другом не говорили, с нетерпением ожидая дальнейшего развития событий, ведь Свен Бреман недвусмысленно намекнул на это в своей заметке. Пока ничего интересного не происходило, но посетителей бара, к удовлетворению администрации, стало намного больше. Все чего-то ждали.

Среди них натренированный глаз капитана выделил красивого высокого немца, уже второй день появлявшегося в обществе немолодого мужчины, явно англичанина. Два израильских дипломата в углу бара темпераментно беседовали с незнакомым Выгановичу мужчиной, в котором за километр угадывался их земляк. Словом, все как обычно.

Капитан решил, что может спокойно отправляться спать. Правда, с Маргарет за весь день ему не удалось даже словечком переброситься, но молодой человек верил в свою счастливую звезду и очень надеялся, что красивая шведка еще раз нанесет ему ночной визит и, возможно, даже этой ночью.

Ожидая ее, капитан выкурил три сигареты, сделал попытку углубиться в чтение какого-то детектива, но заснул после нескольких страниц. Еще раз подтвердилась давняя поговорка, которую искусные мастера эпохи Возрождения вырезали затейливыми буквами на роскошных ложах орехового дерева: «Ах, сколь часто сон побеждает любовь».

Уходили минуты за минутами, часы за часами, близилось утро, а Маргарет все не приходила. Ничто не нарушало сладкий сон молодого человека, как вдруг… Как вдруг стоящий на столике у кровати маленький радиоприемник принялся издавать не очень громкие, но исключительно пронзительные, истошные звуки.

Разведчик должен обладать самыми разнообразными навыками и способностями, в числе которых не последнее место занимают чуткий сон и умение мгновенно переходить от сна к бодрствованию. Капитан, естественно, мгновенно проснулся и, хотя аппарат уже молчал, мгновенно понял, что именно его разбудило. Приемник посылал сигналы тревоги — значит, кто-то пытался открыть портфель профессора!

Быстренько раздвинув перископ, капитан спустил его с балкона на этаж ниже к окну спальни профессора таким образом, чтобы его конец с маленьким зеркальцем оказался как раз между неплотно задернутыми шторами.

И вот что увидел капитан Выганович в хорошо ему знакомой спальне профессора Яблоновского: сам профессор неподвижно лежал навзничь на постели с запрокинутой головой. В первый момент разведчик подумал, что профессор мертв, однако, внимательно вглядевшись (вот когда Выганович впервые ощутил пользу от белых ночей!), заметил, что грудь профессора равномерно вздымается от дыхания. Профессор просто крепко спал.

А на расстоянии вытянутой руки от него, у кресла с пристегнутым к нему портфелем, стояла женщина. Тот же, вполне достаточный свет белой ночи явственно освещал ее фигуру — смуглое тело, длинные ноги, высокая грудь, рыжие волосы. К сожалению, длинные волосы заслоняли лицо, и капитан не мог определить, что это за женщина, хотя все остальное было напоказ, ибо неизвестная предстала совершенно нагой, можно было бы сказать — в чем мать родила, не виси на ее стройной шейке платиновая цепочка, на которой болталась золотая подвеска.

В руках женщина держала портфель профессора. Вот она повернула его к свету в окне и осторожно прикоснулась к замку. Немедленно прореагировал аппарат на столике капитана. Видимо, отказавшись от попыток открыть замки простым нажатием, девушка положила аппарат на кресло (приемник замолчал), подошла к небрежно брошенной на стул мужской одежде и принялась шарить по карманам в поисках ключа.

— Что делать, что делать? — лихорадочно бормотал разведчик. — Поднять шум? Попытаться разбудить профессора?

В голову пришла блестящая мысль. Пододвинув к себе телефонный аппарат, капитан набрал номер телефона профессора, который, как было принято в «Минерве», совпадал с номером его апартаментов.

При первом же телефонном звонке девушка бросила на место профессорские брюки и одним прыжком оказалась в постели, рядом с профессором. Телефон звонил и звонил, а профессор не просыпался. Он лишь повернулся удобней на бок и, не раскрывая глаз, обнял левой рукой плечи своей рыжей любовницы.

Михал положил трубку, продолжая наблюдать за развитием событий, теперь раз и навсегда зачислив себя в ряды самых горячих поклонников белых ночей. Ведь иначе он ничего бы не увидел, ибо перископ не был снабжен прибором ночного видения, слишком уж громоздким и неудобным тот был.

Рыжая шпионка лежала неподвижно, но не спала. Теперь появилась возможность хорошо рассмотреть ее лицо. Да, Михал не ошибся, предположив, что это та самая красивая англичанка, которая уже давно искала подходы к польскому профессору. И нашла-таки…

Видимо, решив, что звонок был случайным, женщина ловко выскользнула из постели, наклонившись, убедилась, что поляк спит крепко и опять направилась к стулу с одеждой любовника. Кругом царила тишина, не доносились уже и звуки цыганской музыки из бара, обычно гремевшей до утра. Когда англичанка опять сунула руку в карман брюк, вновь зазвонил телефон. Бросив брюки, англичанка поспешила занять свое место рядом с профессором. Того, однако, телефон не разбудил. «Не иначе, угостили беднягу сильным снотворным», — подумал капитан и продолжал наблюдение.

Через несколько минут прекрасная англичанка предприняла третью попытку завладеть ключом от портфеля. И Выганович в третий раз позвонил в номер профессора. На сей раз шпионка вела себя иначе. Видимо, поняв, что за ней наблюдают, она не стала в панике нырять в постель, а нисколько не смущаясь своей наготы, взяла в руку висевший на цепочке кулон и, повернувшись вокруг собственной оси, продемонстрировала его всем четырем сторонам света. Смысл такого маневра сомнений не вызывал: англичанка явно хотела, чтобы невидимый наблюдатель увидел кулон, висящий на ее шее.

И он увидел. Михал Выганович отчетливо разглядел золотой кружок с профилем прекрасной, но несчастной египетской царицы Нефертити. В Польше такие висюльки, не всегда золотые, украшают шеи многих тысяч женщин и девушек.

Очень довольная собой, шпионка смело взяла в руки висящий на стуле пиджак профессора и стала шарить в его карманах. (Значит, в брюках она ключа не нашла.)

И тут телефон зазвонил в четвертый раз.

Рыжая красотка раздраженно погрозила кулаком невидимому наблюдателю и нырнула в постель. Теперь она принялась тормошить профессора, стараясь нежными ласками разбудить его.

Капитан решил прекратить наблюдение, поскольку дальнейшее развитие событий могло принять сугубо интимный характер. Но офицер глаз не сомкнул до утра, готовый каждую минуту действовать, если возникнет необходимость. Не возникла, радиопередатчик молчал. Честно говоря, для очистки совести капитан несколько раз спускал свой перископ, опасаясь за портфельчик, но тому никакая опасность не угрожала, чего нельзя было сказать о его хозяине. Однако поскольку разведчик не получил инструкций оберегать пожилых профессоров от излишне темпераментных молодых англичанок, то он и не вмешивался, тем более, что, профессор, похоже, неплохо и сам справлялся.

На завтрак в ресторан отеля бразильский ювелир спустился довольно поздно. Не торопясь съел обильный, вкусный, но страшно дорогой завтрак, затем вышел в холл и поговорил о погоде со своим другом, шефом бюро регистрации. Потом поинтересовался, почему это за завтраком не видно было миссис Томпсон. Администратор удовлетворил его любопытство:

— Ах, уважаемый сэр, мы будем теперь лишены общества очаровательной миссис Томпсон. Неожиданные обстоятельства заставили эту даму прервать свое пребывание в Стокгольме и срочно вылететь в Лондон. По ее просьбе я сам звонил в аэропорт, чтобы выяснить, не найдется ли одного свободного места для нее на лондонский рейс в семь двадцать утра.

— Очень жаль, — вздохнул Диего де Перейра. — Такая красивая женщина. И богатая, я рассчитывал продать ей кое-что из моих изумрудов. Почти убедил ее, что рыжим зеленое очень к лицу.

Администратор полностью разделял мнение богатого клиента.

— Вы совершенно правы, сэр. В отличие от большинства англичанок, посещающих нашу гостиницу, это действительно леди, а не искательница приключений. Сколько вокруг нее вертелось мужчин, никому не удалось завоевать ее благосклонность. А ведь некоторые из воздыхателей были молоды и красивы, что твой Аполлон.

— Возможно, — небрежно заметил бразилец, — эта дама предпочитала им немолодых и седовласых Гефестов? Легче написать пальцем на воде, чем познать душу женщины.

Администратор был поражен мудростью гостя вверенного ему отеля и не скрывал этого.

— Ах, вы правы, дон Перейра, совершенно правы. Я обратил внимание на то, что миссис Томпсон была очень огорчена из-за необходимости покинуть Стокгольм.

— Чему я нисколько не удивляюсь, — совершенно искренне закончил продуктивную беседу капитан.

Покончив с обязательными ювелирными делами, Михал Выганович поспешил на условленную встречу в небольшом кафе на Оденгатан, напротив большого универмага «Домус», совсем недалеко от Свеавеген. В руке капитан держал номер «Сюдсвенска Дагбладет». Связник был на месте. Капитан рассказал о событиях минувшей ночи, и оба долго их обсуждали.

— Повезло вам, — смеялся связник. — Бесплатно увидели то, за что в специальных кинотеатрах любители платят большие деньги. Но вы правы, — он стал серьезным, — для нас главное — понять, зачем эта женщина демонстрировала невидимому наблюдателю свой кулон. Это не был рефлекторный жест испуганной, застигнутой на месте преступления женщины?

— Конечно нет, — уверенно ответил капитан, — это был знак для меня, чтобы не мешал, дескать, свои действуют. Уверен, чья-то разведка пытается выкрасть тайну лицензии, а условным знаком для них сложит кулон с изображением Нефертити.

— Эй, кельнер! — вдруг громко позвал собеседник Выгановича. — Счет! — Бросив на стол 10 крон, он не стал ждать сдачи. Встав, он добавил немного громче, чем это требовалось:

— Благодарю вас, дон Перейра, за предложение, но не могу принять вашу цену. Ведь вы знаете, что в последнее время изумруды очень подорожали. Предложите мне разумную цену, и я подумаю о приобретении партии.

— Но согласитесь, моя коллекция не идет ни в какое сравнение с другими, — возразил бразильский ювелир. — Этим и объясняется цена. Уверяю, таких вы ни у кого дешевле не найдете. Впрочем, я не вправе сам назначать новую цену, но из уважения к вам согласен связаться с моим компаньоном в Рио-де-Жанейро. Однако не уверен… Ведь я получил уже несколько неплохих предложений.

— Вам решать. Мы можем продолжить переговоры, вы знаете, где меня найти. А пока прощайте.

И пожав мнимому ювелиру руку, его связник быстрыми решительными шагами направился к выходу из кафе.

Распрощавшись с ним, Михал Выганович опустился на свой стул и не торопясь стал допивать свой замороженный апельсиновый сок. Что заставило заторопиться опытного связника? Или кто? Достав шариковую авторучку, капитан принялся набрасывать на салфетке какие-то цифры. Видимо, ювелир подсчитывал убытки и прибыли от возможной сделки, не обращая внимания на окружение. На самом деле капитан Выганович незаметно оглядел клиентов кафе. Искал он недолго. Через два столика от него сидел долговязый молодой человек. Его давно не мытые белокурые волосы старательно завитыми локонами спускались на тоже весьма грязную шею. Жидкая белокурая бородка, такие же усики. Одет был красавец в явно тесные джинсы, все в разноцветных нашлепках масляной краски, из которых высовывались голенастые ноги, босиком сунутые в стоптанные сандалии, и желто-черную фланелевую рубаху кричащей расцветки. За неимением пуговиц рубаха не была застегнута и широко распахнута, так что взорам всех желающих представала болтающаяся на груди парня висюлька с широко известным изображением жены египетского фараона. На сей раз это была массивная медная блямба на толстой веревке.

Кучерявый парень бросал вокруг гордые взгляды. Он был уверен, что является центром всеобщего внимания. Но даже разденься он догола и напяль на голову ночной горшок, и тогда вряд ли кто им заинтересуется. Разве что полиция, если он при этом еще и закон преступит. Тогда немедленно как из-под земли появится черная машина с надписью «Polis».

Посидев еще несколько минут, Выганович встал и не торопясь направился к выходу. Сев за руль своей машины, он попытался в зеркальце обнаружить слежку. Не обнаружив, на всякий случай около получаса ездил по улицам Стокгольма, стараясь проскакивать на перекрестках последним перед включением красного света, проверяя, нет ли за ним «хвоста». Не удовлетворившись этим, он оставил машину на Эрике План и по эскалатору спустился в метро. Там он тоже попытался запутать возможного преследователя, на ходу вскакивая и выскакивая из вагонов. Нет, похоже, за ним никто не следил.

Успокоившись на этот счет, капитан Выганович вышел из метро и направился в Хумлегарден. На всякий случай побродив немного со скучающим видом по аллейкам этого сада, он вышел к зданию Королевской библиотеки, где его уже поджидал связной.

Выбрав удобную скамейку на одной из самых укромных аллеек, они продолжили беседу, столь внезапно прерванную.

— Задумка с Нефертити не так уж глупа, — говорил связной. — Агенты могут не знать друг друга, а этот знак предупредит их, что действует свой. Ваша англичанка…

— Англичанка не моя, — перебил его напитан, — скорее уж профессора…

— Англичанка, — с улыбкой продолжал связник, — поняв, что за ней наблюдают, поспешила продемонстрировать неизвестному «коллеге» опознавательный знак. Сочла нужным, так сказать, представиться.

Выганович согласился с агентом.

— Продемонстрировала она не только знак, но и все остальное… Нас это, пожалуй, не касается. А вот знак… Хорошо, что так получилось, случайно мы узнали об опознавательном знаке одной из конкурирующих фирм и теперь обратим на это внимание.

— Правильно, — подхватил связник. — Вот только одна заковыка — уж слишком много людей обоего пола в наше время носят такие украшения, в том числе и среди так называемых «хиппи». Вот почему на всякий случай я счел необходимым прервать наше рандеву в кафе — береженого Бог бережет. Хотя, вероятней всего, кудрявый красавец не из стана наших врагов.

— Англичанка помогла нам уяснить и вторую, тоже очень важную вещь, — сказал капитан.

— Какую же?

— Теперь мы убедились, что оправдались предположения полковника: противник попытается овладеть тайной катализатора на перепутьи.

— Не понимаю…

— Секретные документы покинули не доступные ни одной из иностранных разведок подземные хранилища «Шведского атома», но еще не поступили в не менее недоступные сейфы Польского Комитета по вопросам атомной энергии. Итак, первая попытка неприятеля сорвалась, но я ничуть не сомневаюсь, что неудача не заставит его отказаться от следующих. Причем теперь он знает, что мы о них знаем, и будет еще более осторожным…

— … и, не исключено, более жестоким, — закончил связной.

— Согласитесь, с самого начала мы предполагали нечто подобное, — продолжал Выганович. — И только теперь я понял причину нападения на шведского журналиста.

— Уж не думаете ли вы, что он действовал заодно с кем-то из представителей иностранной разведки?

— Не думаю, но шустрый писака наверняка что-то разнюхал или о чем-то догадался. Короче, знает больше, чем следует. К тому же он неустанно наблюдает, чтобы не сказать — следит за проживающими в отеле «Минерва-палас». Знаете, я уже заметил — куда бы я ни пошел, на каком бы этаже случайно ни оказался, в какой бы бар «Минервы» ни сунул нос, глядишь — этот репортер через минуту-другую является, ну просто как магнитом его тянет туда же…

— Это интересно…

— Лично мне он не мешает. Ведь моя задача — проследить, чтобы ничего непредвиденного не произошло, так? Выходит, мне только на руку его чрезмерное любопытство и дотошность. Однако я понимаю, он страшно мешает тем, кто пытается добраться до портфельчика профессора, а, значит, ставит себя под удар…

— Американской разведки, ЦРУ.

— Потому что на шведа напали два американских солдата из части, размещенной на территории ФРГ? Скорей всего так, но не обязательно.

— Но ведь напали-то американцы…

— Ну и что? Их мог нанять кто угодно, среди американской солдатни немало сброда, который пойдет на что угодно, если ему хорошо заплатят. Те, кому мешает шведский журналист, не поскупятся и на несколько тысяч долларов, а это сумма не шуточная, найдется немало охотников заработать ее, особенно если для этого требуется всего-навсего вправить мозги такому слабаку, каким на первый взгляд выглядит Свен Бреман.

— Кстати, так думать мог лишь иностранец, каждый швед знает, что в молодости Свен Бреман был знаменитым боксером в весе «петуха», неоднократным чемпионом страны и олимпийским чемпионом. Позже, когда Швеция увлеклась новым видом спорта — дзюдо, Бреман стал его самым горячим приверженцем, всячески его пропагандировал и до недавнего времени сам с успехом выступал на соревнованиях. Не думаю, чтобы кто-то из шведов рискнул задирать «короля репортеров».

— Свену повезло, что этого не знал наниматель американских молодчиков.

— Вы так думаете?

— Но это же очевидно! Человек, овладевший техникой дзюдо, спокойно справится с несколькими нападающими, а вот перед пулей не устоит даже самый лучший спортсмен. Швед кому-то здорово мешал, его решили устранить, для этого наняли двух битюгов, чтобы те его немного, а, может, и основательно помяли, пусть излишне любопытный журналист угодит в больницу или станет менее любопытным. Но наниматель не знал, с кем имеет дело, иначе поручил бы какому-нибудь негодяю просто пристрелить Бремана. Мог бы это сделать в том же баре — незаметно войти, выстрелить с порога и смыться. А стрелять, не вынимая пистолета из кармана.

— Но потом еще нужно смыться, как вы правильно заметили. В Швеции хотя и отменена смертная казнь, но и провести десять лет в тюрьме — удовольствие маленькое.

— Можно сделать по-другому, — не унимался капитан Выганович. — Один стреляет, второй его страхует, а третий ждет в машине у отеля. Готов поставить сто против одного, что им удалось бы бежать.

— А я готов принять ваше пари и уверен, что выиграл бы его, — улыбнулся связной. — Вы, мой дорогой, недооцениваете нашу шведскую полицию. Хотя ее вроде бы и не видать, но, когда нужно, она всегда на месте. Сколько времени прошло с того момента, как солдаты начали приставать к журналисту, до прибытия полиции?

— Не более пяти минут. Согласен, немного, но за пять минут на машине можно удалиться от «Минервы» на много километров.

— А радио на что? Впрочем, хватит этих теоретических споров, вернемся к нашим практическим делам. Я отправлю полковнику Могайскому подробный рапорт о случившемся, пусть принимают решения, как поступать дальше. На мой взгляд, не мешало бы нам прислать подкрепление, ведь нас всего двое, к тому же я, по вполне понятным причинам, не могу появляться в отеле «Минерва-палас». И пора наконец принять меры в отношении этого бабника, ассистента профессора. Неужели никого посерьезнее не нашлось? Такого посылать за границу на ответственную работу! Бедному профессору от него никакой помощи, а если, не дай Бог, возникнет опасность, то тут уж и вовсе рассчитывать на него не приходится.

— Совершенно с вами согласен, но, боюсь, сейчас уже поздно что-либо менять. Пока оформят другого, я уж не говорю — пока подберут, пройдет много времени, а ядерщики приглашены всего недели на две, так что этот вопрос поднимать не стоит, а следует просто нам с вами усилить бдительность и кое в чем взять на себя его функции. Хорошо хоть этот щенок не носит с собой никаких секретных материалов, поэтому не представляет интереса для иностранных разведок, и нам с вами не надо тратить силы на его охрану.

— По моим сведениям, — заметил связник, — работа профессора в «Шведском атоме» входит в решающую стадию. Уже начались опыты с катализатором.

Помолчали. Капитан Выганович задумчиво сказал:

— Мне кажется, стоит намекнуть полковнику, что имеет смысл предупредить профессора Яблоновского о грозящей ему опасности. Сейчас он должен соблюдать особую осторожность. Хорошо, что флирт с рыжей англичанкой закончился для него благополучно. Если бы не хитроумное устройство портфеля, не сигнал тревоги, шпионка сумела бы ознакомиться с содержанием документов. Хотя, мало вероятно… Ведь они тоже не дураки, знают, что самого главного в портфеле еще нет, так что ее попытка открыть портфель была скорей всего лишь репетицией. Просто она хотела знать, как открывается портфель, чтобы в нужный момент действовать четко и быстро, достать документы, перефотографировать их и спрятать обратно.

— Скорей всего так и было, — согласился связной.

— Я нахожусь в дурацком положении, — продолжал Выганович. — Ни профессор, ни его помощник ничего обо мне не знают, и обращаться к ним прямо я не имею права. Действовать через посольство мне тоже запрещено. Остается только кружным путем, через Варшаву.

— Все понял, — сказал связной. — В рапорте обращу особое внимание на опасность, грозящую профессору, и на легкомысленное поведение его помощника, пусть паршивцу вставят клизму. В конце концов он приехал сюда работать, а не развлекаться! А не кажется ли вам, капитан, что имеет смысл составить список всех обитательниц отеля «Минерва-палас», которые носят кулон с изображением Нефертити?

— Вы правы, — согласился Выганович. — Завтра я вручу вам этот список.

На этом собеседники расстались и разошлись в разные стороны. Капитан спустился в метро, чтобы доехать до своей машины, оставленной на Эрик План. И именно в метро он вдруг вспомнил нечто такое, что весь похолодел.

Ночь, он не спит, ждет Маргарет. Вот девушка входит в его номер, подходит к постели, проводит рукой по его голове и говорит: «Сначала приглашает меня на коньяк, а когда приходишь, притворяется, что спит. Некрасиво, невежливо…» Он, Михал, протягивает руки, чтобы обнять девушку, но она отстраняется, снимает халатик. Под ним ничего, кроме… Кроме висящего на цепочке кулона с изображением Нефертити! Маргарет снимает его и кладет на тумбочку рядом с кроватью. Да, да, теперь он отчетливо припомнил — это было изображение Нефертити.

А он, дурак, поверил в любовь с первого взгляда! Размечтался, тосковал…

— Но как они меня так быстро расшифровали? — раздумывал капитан. — Где я сделал ошибку? В чем? Ведь до прошлой ночи я даже не вступил в игру. Нет, вряд ли именно я чем-то привлек внимание одной из разведок. Скорее всего они прощупывают всех иностранцев, прибывших в «Минерву-палас» одновременно с польскими ядерщиками. Прощупать меня поручили Маргарет, только и всего. Что ж, пусть выполняет свою задачу, не буду ей мешать. Но потом она мне за все заплатит.

После ужина Михал Выганович нашел на столе в своем номере коротенькую записку:

«Любимый, может, сегодня мне удастся прийти к тебе, только очень поздно. Не запирай дверь на ключ. Целую».

— Вот интересно, — подумал Выганович, — придет она одна или приведет с собой каких-нибудь незваных гостей? Вроде тех молодчиков в баре.

Двери он решил не запирать, но на всякий случай предпринять кое-какие меры предосторожности.

Перед сном капитан, как обычно, сделал обход, проверяя, кто где, кто с кем. Заглянул и в бар. К его изумлению Свен Бреман приветливо махнул ему рукой и указал на место рядом с собой за стойкой, а бармену бросил:

— Два «мартеля». Для меня и дона Диего де Перейры.

И когда бармен поставил на стойку перед ними две рюмки, «король репортеров» произнес, подняв свою:

— Пью за здоровье человека, который изобрел телефон. Это настоящий гений!

На лице офицера не дрогнул ни один мускул. Он с улыбкой поддержал оригинальный тост, выпил свой коньяк до последней капли и в тон шведу произнес:

— Вы совершенно правы, уважаемый господин редактор. Без телефона в наше время просто погибнешь. Взять вот хотя бы меня. Это гениальное изобретение позволило мне сегодня связаться с Рио-де-Жанейро и утрясти очень важный вопрос с моим компаньоном. Если все пойдет, как задумано, я проверну очень выгодную сделку и продам здесь у вас, в Стокгольме, партию изумрудов.

— Рад за вас, — улыбнулся Свен Бреман, — но мне кажется, вы не используете всех своих возможностей. Вам бы следовало еще заняться и торговлей медальонами, сейчас висюльки в моде. Особенно с изображением Нефертити. Даже одна из горничных в отеле носит такой кулон, наверное, в качестве талисмана. Но самый красивый был у той прелестной рыжей англичанки, которая столь неожиданно покинула наш отель сегодня утром. Какая потеря для всех нас!

— Уж не влюбились ли вы в нее, герр Бреман? — лукаво прищурился Выганович.

— О, я-то не влюбился и вас хотел бы предостеречь от этой глупости.

— Зачем же предостерегать, коль скоро красавица-англичанка покинула нас?

— Я предостерегаю не только от англичанки.

— Вы совершенно правы, господин редактор. Бармен, пожалуйста, еще раз два «мартеля», но на мой счет. Что ж, я предлагаю тост: долой любовь!

Бразильский ювелир и шведский журналист без тени улыбки выпили до капли свой коньяк за этот странный тост.

Поздно вечером, вернувшись к себе в номер, капитан, казалось, собирался спокойно лечь спать. Однако, плотно задернув шторы, он тщательнейшим образом обыскал все помещение — не установлено ли в его отсутствие какое-нибудь подслушивающее или подглядывающее устройство. Не обнаружив такового, он лег в постель. Дверь на ключ запирать не стал.

Как обычно, около одиннадцати он погасил свет, но вместо того, чтобы попытаться спокойно заснуть, быстро сполз с постели на пол и, стараясь не производить ни малейшего шума, добрался по ковру до кресла, которое предварительно поставил так, чтобы оно оказалось за дверью, когда ее откроют. Под одеялом на постели он оставил вместо себя куклу, на изготовление которой использовал собственную пижаму, набив ее двумя пледами.

Капитан занял свой пост в кресле. Кроме пистолета, он запасся коротким, но тяжелым ломиком — страшное оружие в рукопашной.

И потекли томительные минуты ожидания. Часы на здании «Нордиска» давно уже пробили полночь, после этого прошло еще не менее двух часов, но ничего не происходило и ничто не нарушало ночной тишины комфортабельного отеля. Капитан не смыкал глаз и чутко прислушивался к малейшему шуму. И все-таки он не услышал легких шагов в коридоре, и о том, что кто-то явился, узнал лишь тогда, когда ручка его двери дернулась, дверь бесшумно открылась, и в образовавшуюся щель просунулась чья-то голова.

Весь напрягшись, капитан сжал в руке лом, готовый ударить немедля, если это окажется мужчина. Но это была Маргарет.

Проскользнув в комнату, девушка прикрыла за собой дверь, заперла ее на ключ и осторожно приблизилась к постели.

— Ты спишь? — шепнула она. — Я не могла прийти раньше.

Неслышно подойдя сзади, Михал крепко обнял ее. От неожиданности девушка тихонько вскрикнула и попыталась освободиться.

— Не бойся, это я, — успокоил ее молодой человек. — Просто я приготовил тебе маленький сюрприз.

Девушка вскоре уснула, свернувшись в клубочек, а капитан всю ночь не сомкнул глаз. И хотя ее ласки были нежны и горячи, хотя она не задала ни одного подозрительного вопроса, хотя сегодня она пришла без медальона с изображением Нефертити, капитан был на чеку. Правда, он тоже не задавал никаких ненужных вопросов и старался не выйти из образа безумно влюбленного бразильского миллионера, но помнил о том, что девушка носит роковое изображение, а, значит, с ней надо держать ухо востро.

Похоже, несмотря на все усилия капитана, Маргарет все же что-то почувствовала. На рассвете, целуя его на прощание, она тихо шепнула:

— Ты уже не любишь меня. Больше я к тебе не приду. Прощай.

Не дожидаясь ответа, девушка быстро выскользнула из комнаты и тихо прикрыла за собой дверь.

После этой ночи девушка явно избегала встреч с бразильским ювелиром. А если случайно встречала его в коридоре отеля, приветствовала, как положено хорошо вышколенной горничной, милой улыбкой, сопровождаемой ничего не говорящими обязательными словами: «Добрый день, уважаемый господин».

Офицер со своей стороны тоже не пытался восстановить столь внезапно прерванную связь, но и обмануть самого себя тоже не мог. Сердце его рвалось к девушке, как он ни убеждал себя, что должен выбросить из головы даже мысли об этой коварной шпионке. Ничего не получалось. Девушка по-прежнему нравилась ему. И даже больше, чем просто нравилась.

Несколько дней прошло в полном спокойствии.

В эту пятницу профессор, как обычно, после обеда заперся в своем номере и принялся за работу. Портфель, как и положено, был пристегнут к массивному креслу в спальне. Все это капитан установил с помощью своего перископа и собственными глазами убедился — полный порядок. По всей видимости, Варшава-таки сделала профессору втык, и теперь он вел весьма упорядоченный образ жизни. По возвращении из «Шведского атома» он обедал, а потом запирался у себя в номере и принимался за работу. Усердно трудился до самого ужина, ни разу больше не выходил в город, ужинал в ресторане отеля и опять возвращался к себе. Часа два читал, потом ложился спать.

Капитан не знал, получил ли такой же втык его ассистент, но, если даже и получил, это никак не отразилось на его поведении. Молодой человек по-прежнему все вечера, до поздней ночи, просиживал в баре, и редко когда уходил оттуда один. Выгановичу стало известно, что в администрацию гостиницы неоднократно поступали жалобы от соседей молодого поляка на шум в номере 749, нарушавший их ночной покой.

Итак, в пятницу все было в полном порядке, профессор сидел и работал и, видимо, собирался, как обычно, работать до ужина. Тем не менее капитан не покидал своей комнаты. Приемник, настроенный на радио Люксембург, передавал тихую музыку.

А тем временем этажом ниже стали разворачиваться совсем не предусмотренные события.

В комнате профессора зазвонил телефон. Роман Яблоновский поднял трубку, выслушал собеседника, сказал в трубку несколько слов, а потом, заперев апартаменты, спустился на лифте в кафе на первом этаже отеля. Капитан не мог этого знать, так как не слышал никаких подозрительных шумов и считал, что профессор работает, как обычно. Спускать лишний раз перископ не было необходимости, да и небезопасно было это делать в такое время, когда царило оживление как на улице, так и в гостинице. Не мог знать капитан и о том, что, как только профессор покинул свои апартаменты, в другом конце коридора показался высокий красивый блондин, тот самый, что прибыл в «Минерву-палас» из ФРГ.

Подойдя к двери номера, занимаемого польским ученым, молодой человек быстро осмотрелся и, не увидев никого в пустом коридоре, сунул ключ в замочную скважину, быстро отпер дверь и вошел внутрь.

Заперев за собой дверь, Джек вынул из-под пиджака тонкую, но очень крепкую нейлоновую леску и, выйдя на балкон, привязал один ее конец к балконным перилам. Он завязал ее так называемым «воровским» узлом, который позволяет спуститься по леске а затем и леску отвязать, крепко дернув за нее. Теперь, когда был подготовлен путь к отступлению, можно было приняться за работу.

Агент ЦРУ долго и очень внимательно рассматривал портфель, не прикасаясь к нему. Особое внимание он уделил цепочке, которой портфель крепился к креслу. Сделано прочно, такую не перепилишь без шума, да и понадобится не меньше получаса. Уж проще перепилить ножку кресла.

Вынув из кармана миниатюрный предмет на резиновой присоске, Джек, немного подумав, закрепил его под сиденьем того кресла, к которому был прикован портфель, видимо, действуя по принципу, что темнее всего под самым фонарем. Второй миниатюрный микрофон он столь же ловко прикрепил к нижней поверхности небольшого изящного письменного стола, стоящего в гостиной.

После этого шпион занялся вещами профессора. Быстро и ловко он осмотрел висящую в шкафу одежду, проверил, не спрятано ли что под стопками белья. Проверил постель. Перелистал лежащие на столе книги, особое внимание уделяя заметкам на полях. Попытался прочесть разложенную на столе рукопись, которую профессор читал перед уходом. Поняв, что написана она на непонятном для него языке, агент ЦРУ вытащил из кармана маленький фотоаппарат и сфотографировал несколько страниц. Специалистам в Лэнгли этого будет вполне достаточно для того, чтобы определить, является ли рукопись интересующим их описанием работ над обогащением урана или это не представляющая никакого интереса для военного комплекса США научная работа, которой польский профессор занимается для собственного удовольствия в свободное от «Шведского атома» время. Второе более вероятно, но добросовестный Джек не допускал в своей работе никаких упущений. Впрочем, интересы ЦРУ столь разносторонни, что никогда не знаешь, какие именно сведения могут пригодиться. А вдруг это нечто эпохальное? Тогда он вернется сюда и переснимет всю рукопись.

Ну, теперь сделано все, что требовалось, пора сматываться. Главное, чтобы никому не попасться на глаза. А если уж не повезет и попадется, то, по крайней мере, не иметь при себе ничего компрометирующего.

Вынув из кармана рацию — крохотную коробочку, Джек приложил ее ко рту и тихо произнес:

— У меня все, а как у них?

И передвинул рычажок на «прием». Из аппарата послышался голос:

— Порядок. Не похоже, что быстро кончат, пьют кофе и беседуют. Подготовил?

— Да, в том числе и серию интересных снимков.

— О’кэй. Сбрось мне все, а потом я подстрахую тебя в коридоре.

Из своих необъятных карманов Джек достал небольшую пластиковую коробку, вложил в нее фотоаппарат и радиоприемник и вышел на балкон. Через три балкона от него, на таком же балкончике, стоял напарник. Размахнувшись, Джек перебросил ему плотно закрытую коробку. Тот ловко ее поймал и моментально скрылся в помещении.

В соответствии с договоренностью Джек собрался уже выйти из апартаментов профессора, как вдруг заметил, что входная дверь открывается. Кто-то входил в номер. Нельзя было терять ни секунды.

Спуститься по веревке с пятого этажа средь белого дня было, конечно, рискованно, но ничего другого не оставалось. Одна надежда на то, что балкон выходил на тихую боковую улочку, заставленную припаркованными автомашинами. По другую сторону улочки домов не было, там раскинулись деревья и кусты городского парка.

Подбежав к баллюстраде, Джек перекинул веревку через ногу, как делают альпинисты спускаясь со скалы, и скрылся за парапетом.

Вошедший в номер профессора мужчина заметил промелькнувшего на балконе агента. Выскочив на балкон, он увидел спускающегося по веревке человека и сразу все понял. Не колеблясь, он вытащил из кармана пружинный нож и перерезал веревку, вернее, прочную нейлоновую леску.

В этот момент Джек находился на высоте между четвертым и третьим этажами. Даже не успев вскрикнуть, он тяжело рухнул на плиты тротуара с высоты пятнадцати метров. Попытался было встать, приподнял голову и оперся на руки, но тут же бессильно свалился на тротуар и застыл в неподвижности.

Убийца времени даром не терял. Так же бесшумно, как проник в апартаменты профессора, он вышел из них, унося с собой оставшийся кусок лески. Он не слышал, да и не мог услышать, как тихо щелкнул фотоаппарат. Человек, который несколько часов ждал чего-то, укрывшись за занавеской окна другого номера на том же этаже, мог быть довольным. Его терпение было вознаграждено. Кадры, заснятые им, представляли большой интерес.

Аккуратно спрятав фотоаппарат в чемоданчик, человек не торопясь покинул свой номер. Ему и в голову не пришло поднять тревогу. Он прекрасно понимал, что лежащему на тротуаре врач уже не поможет. Правда, можно было поднять шум и попытаться задержать убийцу, но какой толк? Вместо одного шпиона, уже хорошо известного, пришлют другого, которого еще надо будет вычислить. Можно было, конечно, поторопиться и, выскочив в коридор вслед за убийцей, щелкнуть еще несколько кадров и запечатлеть, как тот скрывается в номере на этом же этаже, но зачем? Фотографу прекрасно была известна и фамилия человека с пружинным ножом, и номер на пятом этаже, где он проживал.

И все-таки имело смысл проследить за убегающим убийцей. Во-первых, фотограф бы узнал, что он скрылся не в своем номере, а во-вторых, наверняка обратил бы внимание на то, что одна из дверей на этом этаже была приоткрыта и кто-то наблюдал за происходящим в коридоре.

Наблюдатель видел человека, выбежавшего из апартаментов профессора, и остался очень недоволен, поскольку этого человека он не знал и, вообще, ожидал увидеть совсем другого. Он кинулся вдогонку за ним, но лица убегавшего так и не увидел, зато установил, в каком номере тот скрылся.

Наблюдатель, а им был человек, ловко поймавший брошенную Джеком коробку, вернувшись к себе в номер, услышал крики с улицы и, выйдя на балкон, увидел на тротуаре в луже крови неподвижное тело Джека. Не потеряв хладнокровия, он взял фотоаппарат и сделал несколько снимков своего незадачливого коллеги. Видимо, и этот тоже любил фотографировать.

Все это время капитан Выганович спокойно читал книгу. Его спокойствие нарушил шум на улице. Выглянув с балкона, капитан увидел лежащего неподвижно на тротуаре мужчину, вокруг которого увеличивалась лужа крови. Его обступили прохожие. Подъехала черная машина, и выскочившие из нее полицейские принялись разгонять зевак.

Капитана не разгоняли, и, вообще, у него был прекрасный наблюдательный пункт. Как зритель с галерки, Выганович со своего балкона прекрасно видел все, что разыгрывалось на сцене. От него не укрылось и то обстоятельство, что рядом с погибшим лежала свернувшаяся небрежными кругами прочная леска. Неужели лопнула? Где же тогда оставшаяся ее часть? Капитан почему-то не сомневался, что ее следует искать на балконе хорошо известного ему номера на пятом этаже. Изучив внимательно балкон номера 527, он не нашел там, однако, обрывка лески. Как не нашел его и на всех остальных балконах, нависающих над телом погибшего, хотя и внимательно просмотрел их вплоть до последнего, 13-го этажа.

В таком случае оставались две возможности: или невезучий взломщик так плохо закрепил веревку, что она развязалась под его тяжестью сама, или кто-то веревку отвязал, а, может, перерезал, и тогда позаботился о том, чтобы убрать оставшийся конец.

Первая возможность представляется маловероятной. Человек, овладевший искусством спускаться по такой тонкой леске, наверняка умел и завязывать на ней узел как следует, чтобы исключить риск.

Остается вторая возможность. Кто-то позаботился о том, чтобы этот человек разбился. Кто?

В этот момент полицейские внизу перевернули тело разбившегося навзничь и стали обыскивать его одежду. Капитан смог рассмотреть лицо погибшего. И хотя оно было сильно разбито при падении, сомнений не было: это оказался красивый высокий немец, которого Михал Выганович видел в обществе американских солдат, пристававших к Свену Бреману. А теперь вот молодой немец сам стал жертвой. Чьей?

Капитан не сомневался, что драма разыгралась в апартаментах профессора Яблоновского. Что с профессором? Сунув пистолет в карман, капитан выскочил из своего номера, даже не захлопнув двери, и бросился к апартаментам профессора. Разумеется, это было непростительным шагом, ошибкой разведчика. Бразильский ювелир Диего де Перейра не мог знать польского профессора, и у него не было никаких оснований стучать в его дверь, да еще так нервно. И если кто-нибудь из некоторых ведомств увидел бы Михала Выгановича в этот момент, разведчик безусловно был бы деконспирирован.

На стук никто не ответил, дверь в апартаменты профессора Яблоновского была заперта. Капитан уже собрался было воспользоваться собственным ключом, но в этот момент в коридоре внезапно появился Свен Бреман. При виде растерянного ювелира под дверью профессора Яблоновского он слегка улыбнулся, но не позволил себе никаких комментариев, только мягко информировал:

— Если не ошибаюсь, польский ученый сейчас внизу. Я его только что видел в кафе. Он там разговаривает с каким-то господином.

И пошел своей дорогой. Михал же облегченно вздохнул… и пришел в себя. Чуть было не наделал глупостей! А, может, все-таки наделал? Уж больно понимающая улыбочка была у этого дотошного журналиста.

Капитан спустился на лифте в холл. Тут царило сущее столпотворение. Казалось, все обитатели отеля «Минерва-палас» столпились здесь, высыпали также посетители ресторана и бара. Все громко обсуждали случившееся, высказывали всевозможные предположения. А вот и знакомая плотная фигура немолодого профессора с седой головой. Профессор Яблоновский, как и все остальные, с жаром делился своими соображениями на тему о том, кем мог быть погибший мужчина. Собеседником профессора оказался советник по вопросам культуры польского посольства в Стокгольме, которого капитан сразу узнал.

— Пся крев! — выругался про себя капитан. — Какая все-таки раззява этот профессор! Вместо того, чтобы сломя голову мчаться к себе в номер и удостовериться, что его драгоценный портфель в целости и сохранности, он тут разглагольствует, будто случившееся не имеет к нему ни малейшего отношения. Надо что-то делать!

И обратившись к администратору, громко произнес:

— Скажите, никто из постояльцев не жаловался, что его обокрали? Ведь наверняка погибший парень — опытный гостиничный вор, и он сорвался, когда пытался влезть к кому-то в номер. Хорошо, что свои драгоценности я держу в вашем сейфе.

— Уважаемый господин совершенно прав, — с достоинством ответствовал администратор. — Ценности, положенные в наш сейф, в такой же безопасности, как в Риксбанке.

С большим удовлетворением Михал Выганович отметил панику, охватившую ученого мужа, когда тот услышал слова бразильца. Роман Яблоновский страшно побледнел, и, не извинившись перед собеседником, не дожидаясь лифта, бросился на лестницу и с совершенно неожиданной в пожилом человеке прытью помчался к себе на пятый этаж. Капитан ждал, что будет дальше. Через несколько минут профессор спустился вниз, совершенно не пытаясь скрыть распиравшую его радость. Капитан успокоился — значит, с портфелем все в порядке.

Тем временем полицейские на улице быстро и ловко занимались привычным делом. Обыскали карманы погибшего, установили его личность, сделали несколько снимков трупа и места происшествия. Затем труп увезли на машине, а офицер полиции вошел в холл гостиницы и, обращаясь к столпившимся постояльцам отеля, громко спросил по-шведски, не видел ли кто-нибудь из них того, что здесь произошло. Потом то же самое повторил по-английски.

Ответом полицейскому было молчание. Молчал и тот, кто успел сфотографировать и момент преступления, и падение несчастного агента ЦРУ. Полицейский офицер сделал еще одну попытку узнать что-нибудь от живущих в отеле:

— Может, кто-нибудь из вас видел, с какого балкона сорвался этот человек или из какого окна выпал? — повторил он вопрос.

Но и на этот раз ответа не дождался. Тогда он обратился к администратору гостиницы и попросил его рассказать все, что знает, о Гансе Мейере, гражданине ФРГ.

Администратор очень хорошо помнил, как этот немец во что бы то ни стало требовал поселить его на пятом этаже и не пожалел двадцати марок за оказанную ему любезность. А потом из-за этого немца он, заведующий бюро обслуживания, делал замечание Мине, которая по ошибке выдала ему ключ от другого номера. Разумеется, все это он не собирался рассказывать полицейскому, только подтвердил, что этот человек действительно проживает… то есть проживал, в нашем отеле, в номере…

— … пятьсот семнадцатом, — вырвалось у Мины. Уж она-то очень хорошо запомнила номер этого немца, из-за которого ей так влетело. Правда, бедняга прислал ей потом розу и десять крон, а вот теперь разбился…

— Возьмите ключ, пройдем вместе с вами в его номер, — распорядился полицейский. Администратор подчинился, и они поднялись на лифте на пятый этаж.

Толпа внизу постепенно разошлась. Те, кто вышел из гостиничного ресторана и кафе, вернулись за свои столики, остальные в свои номера.

«Король репортеров» случайно оказался рядом с Выгановичем, и тот не преминул ему заметить:

— Вам повезло, такой материал для газеты! Настоящая сенсация!

Журналист согласился:

— Вы правы, действительно сенсация. Причем не одна. У меня накопилась масса сенсаций, скоро их можно будет прочитать в «Квельспостен». Недолго осталось ждать. Не все, правда, доживут…

На следующий день в утренних газетах сообщалось, что тщательный обыск в номере Ганса Мейера ничего не дал. Выяснилось однако, что погибший пользовался поддельным паспортом, настоящее его имя устанавливается. По всей вероятности, это был международный вор, который поселился в фешенебельном отеле с целью совершать кражи у проживающих здесь богатых иностранцев, однако первая же попытка окончилась для него трагично. Веревка, а точнее, прочная нейлоновая леска, по которой он, возможно, намеревался спуститься на балкон апартаментов третьего этажа, которые занимала известная миллионерша-американка, оборвалась, неудачливый грабитель грохнулся на тротуар и скончался на месте.

Газеты поместили фотографии как преступника, так и американской миллионерши. Осажденная толпой репортеров жена знаменитого фабриканта рыбных консервов заявила, что в Европу захватила с собой безделушки стоимостью «всего в каких-то несколько миллионов долларов», и их кража не очень бы ее расстроила. Тем более, что они застрахованы.

В газетах было обойдено молчанием то обстоятельство, что гостиничный вор свалился не под своим окном и окном предполагаемой жертвы грабежа, а на расстоянии десяти гостиничных номеров от них. Как он мог пытаться съехать со своего пятого этажа на третий, если оказался совсем в другом месте? Ни одна газета не упомянула о том, что прямая линия, соединяющая место падения с пятым этажом, неукоснительно указывает на балкон апартаментов, занимаемых известным польским ядерщиком Романом Яблоновским.

Михал Выганович напрасно ломал голову над вопросом, кто же позаботился о безопасности профессора, а точнее, его драгоценного портфеля? И в своей заботе не остановился перед тем, чтобы обречь на смерть агента ЦРУ. А в том, что этот «немец» был агентом ЦРУ, капитан не сомневался. Так кто же это сделал? Посланец польской разведки, действующий независимо от капитана, или агент одной из конкурирующих служб? А, может, шведская политическая полиция? Нет, скорее всего, кто-то из конкурентов, который воспользовался случаем раз и навсегда избавиться от соперника. Интересно, что же делал в номере профессора поддельный немец, если не дотрагивался до портфеля? А он не пытался его открыть, ведь сигнал тревоги не прозвучал.

Сплошные вопросы… Чтобы найти на них ответ, остается одно: проникнуть в апартаменты профессора Яблоновского и там на месте сориентироваться. Прибегать к помощи Варшавы не имело смысла. Конечно, можно было с ее помощью попросить профессора внимательно обследовать свои комнаты и свои вещи, но вряд ли это что даст. Хоть профессор и величайший авторитет в своей области, но тут он самый обыкновенный профан.

Принять решение легче, чем его выполнить. Риск был огромен. Не говоря уже об опасности деконспирации, капитана могли просто застать в чужом номере и тоже принять за гостиничного вора, а, значит, выселить из «Минервы-паласа», что означало бы полный провал задания. Но и это не самое худшее. Ведь «немец» был кем-то убит…

Итак, шутки кончены, игра пошла всерьез, а в такой игре выигрывает тот, кто в нужный момент пойдет на риск. По мнению капитана, такой момент наступил. Именно сейчас неприятель готов пойти на все, чтобы овладеть секретными документами.

Итак, действовать! Но сначала узнать через Варшаву, почему профессор Яблоновский, оставив работу, внезапно спустился в бар. Наверняка тот, кто проник в номер ученого, знал об этом, а также и о том, что в его распоряжении достаточно времени. Через связного Выганович передал начальству рапорт о происшедшем в отеле «Минерва-палас», присовокупив к нему свои соображения и просьбу выяснить все обстоятельства.

Варшава не заставила себя ждать. Все оказалось очень просто. По словам Романа Яблоновского, ему позвонил из посольства советник по культуре и предложил встретиться в баре гостиницы в пять часов. Советник подтвердил. С той только разницей, что встретиться предложил сам профессор. Все ясно, профессора выманили из номера простейшим способом. Кто-то позвонил сначала профессору, потом советнику, причем каждый из них был убежден, что это собеседник пригласил его на чашку кофе. Этот нехитрый трюк обеспечил американскому шпиону свободу действий. Ну, и стоил ему жизни.

А между тем в гостинице еще долго обсуждали трагическое событие. И в холле, и в баре, и в ресторане только об этом и говорили. Домыслам не было конца, но только домыслам — ничего определенного никто не знал. За исключением, пожалуй, Свена Бремана.

Когда поздно вечером капитан Выганович зашел в бар, он обратил внимание на примечательный факт: первый раз шведский журналист пил не свое обычное пиво, а виски, причем глушил его не переставая, бармен не успевал наполнять бокал. И, похоже, журналист был уже порядком пьян, ибо вдруг ни с того, ни с сего громко, на весь бар, произнес:

— Господа! Один вышел из игры. Кто следующий? Выпьем за него!

Итак, капитан Выганович счел совершенно необходимым как можно скорее проникнуть в апартаменты профессора Романа Яблоновского, чтобы внимательнейшим образом осмотреть комнаты и ванную. Только тогда можно будет установить, зачем профессора выманили из номера, зачем, а точнее, с какой именно целью проник туда агент ЦРУ (капитан не сомневался, что это не был агент разведки ФРГ, иначе он не назвался бы немцем), действительно ли он не прикасался к заветному портфелю. Если так, значит, одно из двух: или это была разведка, или профессору что-то в номер подбросили.

Что могли подбросить? Взрывное устройство, которое взрывается по сигналу, посылаемому извне, или в которое вмонтирован часовой механизм? Вряд ли. Какой смысл господам из Ленгли убивать профессора и уничтожать секретные документы? Выигрыш во времени? Вряд ли, ведь гибель профессора ничего не меняла: польско-шведский договор о сотрудничестве в области атомной энергии оставался бы в силе, и из Варшавы вместо погибшего прислали бы других специалистов для ознакомления со шведской формулой катализатора.

Вероятней всего в апартаменты профессора проникли для того, чтобы установить там подслушивающее или подсматривающее устройство. Микрофон или телекамеру. Разумеется, последняя не поможет подглядеть содержание секретных документов, но вот способ обращения с портфелем — очень даже возможно.

Капитан Выганович рассуждал так: агент вражеской разведки проник в номер к профессору для того, чтобы порыться в его вещах и установить подслушивающее или подсматривающее устройство. И неожиданно встретился там с соперником, проникшим в номер к польскому ученому с той же целью. А может, встретился не случайно? Агент конкурирующей службы каким-то образом узнал о сопернике и явился ему помешать. Как бы там ни было, в любом случае следовало проверить все на месте.

Вот почему на следующий день уже с самого утра Михал Выганович сидел в холле отеля «Минерва-палас» и старательно штудировал утреннюю прессу. Он обратил внимание на одно интересное обстоятельство — о гибели невезучего гостиничного вора в газетах было очень мало публикаций. Вернее, в сегодняшних газетах уже ни одного упоминания! Ну, прямо как по чьей-то команде газеты словно воды в рот набрали. А ведь обычно падкие на сенсации шведские газеты даже куда менее значительные происшествия расписывали из номера в номер несколько дней подряд. Разумеется, капитан не мог бы прочитать заметку на шведском языке, но понять ее тему ему помогало знание немецкого и английского языков. Как правило, набранные крупным шрифтом заголовки он понимал свободно.

Профессор Яблоновский спустился около восьми часов и проследовал в зал ресторана для завтрака. Правда, ему ничего не стоило позвонить официанту и распорядиться принести завтрак в номер, но щепетильный профессор никогда не позволял себе пользоваться таким послаблением. Ассистент его, впрочем, тоже. Он также ежедневно спускался на завтрак в ресторан. Оба поляка, мирно беседуя, не торопясь завтракали, после чего молодой человек отправлялся в холл и там ждал своего начальника, который поднимался в апартамент за портфелем. В «Шведский атом» оба ученых обычно отправлялись пешком, прогулочным шагом, обсуждая по дороге свои проблемы. Впрочем, прогулка была недолгой, ибо от «Минервы-паласа» до пересечения с улицей Свеавеген было всего несколько минут ходу.

Разумеется, все это было прекрасно известно капитану, который досконально изучил обычаи и пристрастия обоих польских ученых. Как известен был и тот факт, что горничная никогда не приступает к уборке номера 527 раньше двенадцати часов. В распоряжении капитана, следовательно, будет достаточно времени для того, чтобы спокойно, не торопясь, выяснить причину нездорового интереса конкурентов к апартаментам профессора. Подождав, пока оба ученые вышли из гостиницы, капитан сложил газету и неторопливым шагом солидного коммерсанта, которому некуда спешить, направился к лифту. Поднявшись на шестой этаж, он по служебной лестнице спустился этажом ниже. Как он и предполагал, ни на шестом, ни на пятом этаже он никого не встретил. Деловые люди приехавшие в Стокгольм работать, к этому времени уже отправились в город, туристы же и остальные приезжие, целью которых было ознакомиться со Стокгольмом и приятно провести в нем время, еще находились в своих номерах. Те, что вернулись лишь на рассвете, еще спали, а те, кто собирался на экскурсию, только вставали.

Подходя к дверям профессорского номера, Выганович еще больше замедлил шаг. Толстый половик в коридоре делал совершенно неслышными шаги. У двери номера 527 капитан огляделся. Никого не было в коридоре. Приложив к двери миниатюрный подслушивающий аппарат, капитан вставил в ухо наушник. Следовало убедиться, что в номере никого нет. Хотя он только что собственными глазами видел, как профессор покинул отель «Минерва-палас» в сопровождении своего ассистента, но осторожность не помешает.

И действительно не помешала. В наушнике явственно послышался шум. В апартаменте кто-то был. Кто-то ходил по комнате, кто-то произнес неразборчивую фразу, но явно на шведском языке. Из услышанного капитан Выганович сделал правильный вывод — в номере профессора был швед. И был он не один. В номере находилось как минимум два человека.

Сняв с двери свой аппарат и спрятав его, Михал Выганович громко постучал в дверь. Ему никто не ответил. Капитан постучал еще раз. И опять ответом была тишина. Выганович нажал на ручку. Дверь оказалась запертой.

Что делать?

Может, поднять тревогу, мол, видел, как кто-то подозрительный, очень похожий на гостиничного вора, проник в номер к профессору? Идея в общем-то не плохая, но тогда и его самого спросят, а что он делал на чужом этаже? И почему вдруг такой интерес именно к № 527? Нет, ничего общего не должно быть у бразильского коммерсанта и польского ядерщика. Вспомнились инструкции, которые сурово запрещали входить в контакт с профессором и предпринимать любые действия, которые могут деконспирировать капитана.

Скорей всего, в номере польского ученого находились сотрудники шведской тайной полиции, которая негласно опекает обоих польских ученых. И задачи у них те же, что и у Выгановича: не допустить, чтобы кто-то третий узнал формулу катализатора. Тем не менее, если они расшифруют истинное лицо бразильского ювелира, финал может быть лишь один: на своей территории ни одно государство мира не потерпит деятельности агента разведки другого государства, даже если его деятельность идет не во вред, а на пользу данному государству. И если бы у шведских властей закралось подозрение относительно истинной роли бразильского ювелира Диего де Перейры, его бы, разумеется, не арестовали. Просто объявили, причем в очень вежливой форме, что его, Перейры, дальнейшее пребывание на территории Королевства трех корон нежелательно. И все.

Так что, пожалуй, тревогу поднимать не стоит. Попробуем действовать по-другому. Горничной на пятом этаже была очень приятная на вид уже немолодая женщина. Как-то Марго рассказала Выгановичу, что она относится к тем немногим из обслуживающего персонала гостиницы, которые работают здесь со дня ее основания. Вряд ли перед самым уходом на пенсию она станет рисковать утратой пенсии и возьмется выполнять задания иностранной разведки. А пенсию она без сомнения потеряет, если будет осуждена за связь с иностранной разведкой. Пожалуй, стоит рискнуть.

Капитан разыскал горничную, которая была занята уборкой одной из комнат на этаже, в боковом коридоре. Нашел он ее по звуку включенного пылесоса. Стоя в раскрытых дверях, он обратился к ней:

— Извините за беспокойство, фру, я не мог достучаться в номер профессора Яблоновского. Знаете, такой пожилой, полный поляк, проживает в № 527, он всегда еще ходит с портфелем…

— Знаю, знаю, — перебила горничная. — Но сейчас профессора нет в его апартаментах, он уже ушел. Около часа назад он спустился вниз, я сама видела.

— Странно, — задумчиво произнес «бразилец». — Он договорился со мной, обещал ждать…

— Очень сожалею, но профессор ушел.

— Простите, что мешаю вам работать, фру, но когда я стучал в дверь номера профессора, мне показалось, что там кто-то есть, — настаивал ювелир.

Горничная явно смешалась.

— Видите ли, — запинаясь, произнесла она, — я забыла сказать вам, что в номере профессора сейчас работают электрики. Дело в том, что у нас на этаже неполадки с электричеством, вот они и устраняют их.

Капитан решил прекратить разговор. И без того все ясно, а дальнейшие расспросы могли насторожить горничную и вызвать у нее подозрения. То обстоятельство, что мнимые электрики заперлись в номере профессора и не открыли дверь на стук, говорило о многом.

Теперь у капитана не осталось никаких сомнений — те, кто находится в номере профессора, не могли быть электриками. В таком случае — кто они, чем занимаются, кто их послал? Правда, драгоценного портфельчика в данный момент нет в апартаментах, профессор ушел с ним в «Шведский атом», однако само по себе появление неизвестных в номере польского ученого было не только странным, но и вызывало беспокойство.

Не теряя времени, Михал Выганович поднялся к себе и вышел на балкон. Тут он принялся любоваться прекрасным видом на старинный парк. Любоваться и в самом деле было на что: яркая зелень, ухоженные тенистые дорожки, разбросанные среди высоких старых деревьев здания Королевской библиотеки. Увиденное до того очаровало человека на балконе, что он даже, с опасностью для жизни, свесился через перила, видимо, для того, чтобы рассмотреть ближние окраины парка.

Итак, пренебрегая опасностью, капитан перегнулся через перила балкона и любуясь панорамой Стокгольма, попутно бросил взгляд на балкон внизу. Как он и предполагал, стеклянная балконная дверь была распахнута. Ничего удивительного, шведы вовсю пользовались «летом столетия», установившейся прекрасной солнечной погодой. Сквозь распахнутую дверь Выганович увидел всего только часть спальни, но и этого оказалось достаточно. Так и есть, мебель отодвинута от стен, а прямо в дверях валяется кверху ножками большое кресло. Дорогое кресло, поддельный, но все же Людовик XIV. Именно к ножке этого кресла профессор обычно пристегивал свой портфельчик. А сейчас те, что шуровали в апартаментах профессора, без всякого почтения к бесценному антику выбросили его на балкон.

Хотя подслушивающий аппарат капитана размерами не превосходил наперсток, работал он отлично. В помещении профессора шуровали двое. Выганович осторожно спустил свой «перископ» и убедился в этом. Один из мужчин сидел на стуле недалеко от балконной двери и раскручивал большую электрическую лампу, которая обычно стояла на столике в изголовье кровати профессора. Второй держал в руках какой-то аппарат, которым медленно водил по стенам.

Выганович поспешил поднять свой «перископ», пока его не заметили. Увиденного было достаточно. Кто-то со знанием дела, пользуясь специальными приборами, обыскивал комнаты профессора на предмет обнаружения подслушивающих и подсматривающих устройств. Эти люди делают как раз то, что собирался сделать он, Михал Выганович.

Предположения капитана подтвердились. Трагическая гибель агента ЦРУ вызвана соперничеством двух разведок. Теперь к делу подключилась шведская тайная полиция.

Только ее сотрудники могли так спокойно работать средь бела дня, предупредив коридорную. Работали не торопясь, основательно, систематически обыскивая номер. Чтобы окончательно убедиться в этом, Выганович набрал номер телефона профессора Яблоновского. В «Минерве» было принято, что номер внутреннего телефона совпадал с номером комнаты. Кто-то поднял трубку, мужской голос произнес «Алло».

— Пан профессор Яблоновский? — по-польски поинтересовался капитан.

В ответ мужчина ответил на хорошем английском:

— Нет, господин профессор вышел. Что ему передать?

— Благодарю вас, — тоже перешел на английский капитан, — ничего, я перезвоню позже.

— Пожалуйста, — отозвался голос в трубке.

Теперь уже не осталось ни малейших сомнений. Будь в номере Яблоновского агент разведки, он вряд ли бы поднял трубку и так спокойно разговаривал по телефону. Даже если предположить, что ему удалось подкупить коридорную и та впустила его в апартамент польского профессора. Это просто шведская полиция.

Капитан не знал, насколько успешными оказались поиски шведских агентов специальной полиции. Только установил, что продолжались они довольно долго — до двух часов дня, и проводились не только в спальне поляка, но и в салоне, и в ванной.

Затем в апартамент польского профессора явились две горничные и принялись поспешно наводить порядок после обыска, чтобы до возвращения профессора номер выглядел как обычно. Одной из этих горничных была та самая, с пятого этажа, а ей в помощь дали ту, что уже многие годы работала в этой должности в отеле «Минерва-палас» на четвертом этаже и тоже пользовалась полным доверием администрации. Вот интересно, почему к этой работе не привлекли молодую и сильную горничную с шестого этажа, Маргарет Эстберг? Возможно, решил Выганович, шведская политическая полиция тоже не доверяла девушке, носившей на груди медальон с изображением Нефертити.

Единственное, что удалось сделать офицеру польской контрразведки, — это незаметно сфотографировать мужчин, производящих обыск в номере профессора. Выганович воспользовался для этого особым аппаратом, снабженным несколькими объективами. Выйдя на балкон и нацелив фальшивый объектив на здания Королевской библиотеки в парке — на тот случай, если за ним кто наблюдает, он одновременно направил тайный объектив на нижний балкон и несколько раз щелкнул им, когда производящие обыск внизу мужчины выходили на балкон покурить. Проявив затем пленку и увеличив снимки, он убедился, что ни одного из этих мужчин до сих пор ни разу не видел в отеле. Нет, лица совершенно ему незнакомы, не встречал он этих людей ни в качестве проживающих, ни в роли обслуживающего персонала гостиницы.

Капитан отправил руководству подробный рапорт о случившемся. Связник, с которым Выганович поделился своими соображениями, тоже придерживался мнения, что в номере польского ученого и в самом деле производила обыск шведская тайная полиция, с ведома и согласия администрации отеля.

— Власти Швеции, — пояснил Выгановичу связной, — стараются знать о том, что происходит, чтобы вмешаться лишь тогда, когда это действительно неизбежно. Обыск в апартаменте профессора лишний раз подтверждает это. Искали наверняка микрофоны и телекамеры. Я уверен, что заодно осторожненько перетряхнули все вещички профессора и сфотографировали его записи, если ученый оставляет их в номере.

— Так ведь это им совсем не нужно?

— Как знать. В любом случае не мешает быть в курсе того, чем занимается приглашенный в их страну иностранный ученый, блюдет ли он доверенную ему тайну, можно ли на него положиться.

— Вот интересно, нашли ли они что-нибудь интересное? — заметил Выганович.

Связной улыбнулся.

— Думаю, это навсегда останется тайной шведских спецслужб.

— Но ведь если в номере профессора и в самом деле обнаружили передающие устройства, — рассуждал Выганович, — при современных достижениях техники можно обнаружить тех, кто пользуется ими, кому идет получаемая благодаря им информация, и тем самым выявить шпионов, установивших их. Сами знаете, и это не секрет, по длине волн и мощности передатчика установить местонахождение наблюдателя не так уж сложно. Следовательно, и обезвредить его…

Связной не согласился с капитаном.

— Возможно, шведские спецслужбы и в самом деле обнаружили тех, кто использует передающие устройства, но вряд ли они сразу же арестовали шпионов. Шведы наверняка сначала установят наблюдение за этими людьми, и если те не зашли слишком далеко в нарушении шведских законов, им грозит всего-навсего высылка из страны.

— Ну, знаете! — не поверил Выганович. — В таком случае Швеция — просто рай для шпионов!

— А это как сказать. Нет, шведские власти отнюдь не попустительствуют шпионской деятельности, не смотрят на нее сквозь пальцы. Напротив, Швеция — страна нейтральная, с многолетними традициями, и требует, чтобы уважали ее нейтралитет. Шпионов арестовывают лишь тогда, когда агенты зарубежных разведок пытаются проникнуть в государственные тайны Королевства трех корон. Делается это, как я уже сказал, крайне редко, не хотят шведские власти портить отношения с могущественными иностранными державами, вот и ограничиваются тем, что, разоблачив очередного шпиона какого-нибудь разведывательного ведомства, выдворяют его за пределы своего государства.

Капитан возразил:

— Но ведь мы как раз имеем дело с тем случаем, когда наносится вред государственным интересам Королевства трех корон, как вы изволили выразиться.

— Не совсем так, — возразил связник. — Шведы продали лицензию полякам и им же передали производственный секрет. И если поляки не сумеют сохранить этот секрет и позволят вырвать его у них из рук, то сами будут виноваты в этом.

— Из того, что вы мне сказали, — заметил Выганович, — можно сделать вывод, что шведская полиция не является нашим союзником. Скорее уж врагом…

— И опять должен вам возразить, — не согласился связник. — В данный момент политическая полиция Швеции является нашим союзником, если уж пользоваться военной терминологией. Союзником, но не товарищем по оружию. Однако выступит открыто в защиту профессора Яблоновского и его драгоценного портфеля лишь тогда, когда законы страны будут нарушены самым недвусмысленным образом. Не раньше!

Капитан усмехнулся.

— По-вашему, установка подслушивающих устройств в номере профессора не явится явным нарушением шведских законов?

— Думаю, в данном случае не явится, ведь дело не дошло до посягательств ни на чью-то личную свободу, ни на чье-то имущество. Если микрофоны и были обнаружены в номере профессора, они квалифицируются лишь как возможная подготовка к такого рода посягательствам, а это еще не преступление. Вот почему наш союзник не стал товарищем по оружию, а пока лишь ограничился тем, что изъял эти устройства.

— Ну а что же будем делать мы?

— А мы продолжим нашу игру с иностранными разведками. С конкурентами!

У капитана Михала Выгановича уже вошло в привычку перед уходом из номера принимать необходимые меры предосторожности, ведь очень важно знать, не нанес ли кто непрошеный визит в отсутствие хозяина. Чаще всего капитан использовал самый простой способ с волосинкой, которую приклеивал на дверь или чемоданный замок. Волосинка практически незаметна, одного неосторожного движения достаточно для того, чтобы сорвать ее, а для капитана уже ясно — в его отсутствие в номере кто-то был или кто-то пытался изучить содержимое его чемодана. А теперь и вовсе надо усилить меры предосторожности, ведь коридорной на этаже является Маргарет Эстберг, агент ЦРУ. У нее оказалась точно такая же головка Нефертити на золотом медальоне, как и у рыжей англичанки, пытавшейся открыть портфель профессора Яблоновского. Горничная располагала ключом от номера, поэтому для нее не составило бы труда во время наведения порядка в номере капитана хорошенько порыться и в его вещах.

В тот день капитан, вернувшись к себе в час дня, сразу же проверил свои «ловушки». Номер был приведен в порядок, но волосинка на дверце шкафа оказалась нетронутой.

Уходя на обед, капитан опять прилепил волосинки и на дверце шкафа и на двери в ванную. А кроме того, обсыпал пылью, собранной с балкона, ручку входной двери.

Последняя мера предосторожности объяснялась следующими обстоятельствами. Дело в том, что накануне вечером капитан познакомился в баре отеля с очень симпатичным швейцарцем, приехавшим в Швецию несколько дней назад. Веселый и общительный, Зигфрид Лахман был представителем одной из самых известных швейцарских часовых фирм, в Скандинавию он часто приезжал по делам фирмы и вот вдруг проникся самыми теплыми чувствами к бразильскому ювелиру.

Зигфрид Лахман не только охотно поделился секретами торговли часами в скандинавских странах, не только надавал кучу ценных советов бразильцу, но и вызвался познакомить владельца ценной коллекции изумрудов с неким богатым норвежцем, который наверняка заинтересуется бразильскими драгоценностями. С этим норвежцем Лахман был давно знаком, а на следующий день у них была назначена деловая встреча.

Господин Лахман столь далеко простер свою любезность, что пригласил на эту встречу и бразильского ювелира. Встречу, вернее обед, предполагалось провести в одном из ресторанов на острове Ловен. Ресторан относился к разряду самых дорогих и модных в Стокгольме, но вот расположен он был на большом расстоянии от «Минервы-паласа», делило их не менее тридцати километров. Одна дорога в оба конца занимала не меньше часа.

Выганович ломал голову: можно ли это считать просто любезностью общительного швейцарца, или кому-то понадобилось выманить капитана из отеля «Минерва-палас» на продолжительное время? А, может, и не только выманить. Не исключено, что на офицера польской контрразведки готовилось покушение, подобное тому, которое было предпринято по отношению к шведскому журналисту Свену Бреману. А, может, и того хлеще, с ним хотели расправиться так, как это сделали с невезучим агентом ЦРУ, который прозывался Гансом Мейером?

К сожалению, приглашение было высказано в такой форме, что отвертеться от него, не вызывая подозрений, было никак нельзя. Капитан Выганович принял приглашение на обед, но решил принять и соответствующие меры предосторожности. Прежде всего он поставил в известность о предстоящей встрече своего связного, и тот пообещал не оставлять без присмотра профессора и его портфельчик на все время отсутствия в отеле капитана. Как он собирался это сделать — его проблемы, в них капитан не стал вникать и со спокойной душой отправился на званый обед.

Обед прошел в очень теплой обстановке. Швейцарец превзошел самого себя, его усилия создать эту теплую обстановку увенчались полным успехом. Лахман оказался превосходным рассказчиком, а порассказать ему было о чем: во время его бесчисленных поездок по делам во все концы света с ним случалось множество интересных и забавных приключений. Норвежец, как и положено настоящему скандинаву, поначалу сухо и настороженно отнесся к темпераментному и общительному бразильскому ювелиру и старался придерживаться исключительно делового тона в беседе. Он и в самом деле был не только превосходным специалистом в области часового бизнеса, но и очень неплохо разбирался в драгоценных камнях.

Однако столь расхваливаемая Лахманом кухня ресторана на острове Ловен оказалась и в самом деле превосходной, и постепенно беседа за столиком приняла более непринужденный характер. Блюда отличались превосходными качествами, а обслуживание оказалось на высоте. Швейцарец считал себя хозяином, а норвежца и бразильца своими гостями и не позволил им платить, впрочем, так незаметно расплатился с официантом, что гости его спохватились, когда уже было поздно. Лахман наотрез отказался принять от сотрапезников их долю за обед.

Изысканные блюда, отличные напитки, непринужденная беседа за столом сделали свое дело. Время бежало незаметно. Только через четыре часа капитан Выганович вернулся к себе в номер в отеле «Минерва-палас».

Несмотря на выпитое, голова была свежей, движения четкими. Капитан осторожно открыл входную дверь своего номера и вот первая неожиданность: на ручке двери не оказалось ни пылинки. Значит, чья-то рука прикасалась к ней. Разумеется, можно было предположить, что кто-то прошел мимо и нечаянно прикоснулся рукавом к ручке двери, смахнув с нее пыль. Или по ошибке нажал не на ту ручку, желая попасть, например, в соседний номер, просто ошибся, бывает ведь. Но предусмотрительный капитан и внутреннюю ручку двери тоже запорошил пылью, а она и там оказалась стертой. Итак, все ясно. Во время отсутствия Диего де Перейры в его номере побывал непрошеный гость. Общительный швейцарец оказался не столь уж бескорыстным, каким представлялся.

Выганович подошел к шкафу. Очень интересно! Волосинка на его дверце оказалась нетронутой. Значит, непрошеного гостя содержимое шкафа не интересовало. Что же в таком случае вызывало его интерес?

Тщательно осматривать номер в данный момент у капитана не было возможности, это он сделает позже, сейчас же узнает хотя бы, заглядывал ли посетитель в ванную. Оказалось, заглядывал, волосинка на дверях ванной была сорванной.

Вот уж это явилось для капитана полной неожиданностью. Человека, пришедшего перетряхнуть вещи бразильского ювелира, не заинтересовал шкаф, а заинтересовала ванная комната, где не было никаких вещей кроме бритвенных принадлежностей, мыла, зубной пасты со щеткой и полотенец. Что же могло привлечь внимание таинственного гостя?

И капитан решил это выяснить немедленно. За дело он принялся профессионально. Стараясь не дотрагиваться до находившихся в ванной своих туалетных принадлежностей, он их тщательно осматривал, затем принялся осторожно простукивать зеленые кафелинки стен. Потом на карачках исследовал плитку пола. И наконец нашел, что искал.

Миниатюрный металлический предмет был прикреплен к внутренней стороне расширяющейся хромированной трубки крана, через который в ванну наливалась вода. Даже горничная, протирая его, почувствовала бы лишь небольшое утолщение в середине и не придала бы этому никакого значения.

Капитан не стал без нужды ощупывать находку. Он не знал устройства обнаруженного предмета, но сразу догадался о его назначении. Это был маленький микрофон, наверняка подключенный к радиопередатчику. Видимо, новейшее достижение шпионской науки и техники. Поистине миниатюрность этих штучек не могла не вызывать восхищения!

Теперь пришлось поломать голову над причиной, заставившей конкурентов поместить подслушивающий аппарат именно в ванной комнате, именно над ванной! Если бы Выганович обнаружил его в комнате, все было бы ясно: кого-то очень интересует, о чем и с кем беседует дон Перейра. Но в ванне?! Не могли же, в самом деле, соответствующие ведомства заинтересоваться, например, тем, не является ли бразильский ювелир любителем купаться в обществе очаровательных «рыбок»? Кому это нужно? И вряд ли бы при этом бразилец вел шпионские разговоры…

И капитан опять взялся за дело. Что ж, лиха беда начало, придется по новой осмотреть всю ванную. Отложив остальные дела, капитан не покладая рук часа два самым внимательнейшим образом, сантиметр за сантиметром, осмотрел стены, пол и потолок, потом принялся столь же тщательно обследовать сантехническое оборудование. Наконец этот изнуряющий труд был вознагражден успехом.

Два крана смесителя над ванной, как и положено, различались разноцветными кружками в середине: синим для холодной воды, красным для горячей. Эти разноцветные кружочки просто были вставлены в углубления хромированных кранов. Внимательно присмотревшись к ним, капитан заметил, что голубой кружок сделан не из пластмассы, как красный, а из стекла, очень тонко обработанного.

Труднее всего найти начало. Теперь, когда найден был миниатюрный микрофон, он оказался ниточкой, потянув за которую, капитан обнаружил и второй скрытый аппарат. Догадаться о его назначении не составило труда. Это наверняка глазок миниатюрного фотоаппарата. Интересно было бы взглянуть на сам аппаратик, но для этого его надо вывинтить, а вот такое вряд ли разумно делать. Кто знает, какие тайны кроются в хитроумном устройстве, не станет ли это сигналом для установивших его, что аппарат обнаружен?

Вот теперь, пожалуй, все, вряд ли что еще тут установили в отсутствие хозяина. Но и без того достаточно, чтобы поломать голову. Нет, тут поработали не любители пикантных снимков. Так в чем же дело? Думай, думай! — подгонял себя Выганович. Предположим, кто-то в курсе его романа с Маргарет. Но тогда он должен знать, что с девушкой покончено, теперь она капитана не навещает по ночам. Впрочем, их общение проходило не в ванной… Надеются на новые знакомства бразильца с женщинами? Да ведь в любом киоске Стокгольма можно приобрести отличные снимки такого рода, кому нужны эти любительские? С порнухой в Швеции настолько нет проблем, что капитан сразу отбросил эту версию. Значит, тут что-то другое.

Думай, думай… Аппарат установлен так, чтобы его объектив был направлен на человека, находящегося в ванне. Так, так… Значит, на совсем голого, ведь никто не моется в купальном костюме? Кому понадобился снимок дона Диего де Перейры в костюме нашего праотца Адама, причем даже без пресловутого фигового листка?

Капитан не стал прикасаться ни к микрофону, ни к фотоаппарату, вмонтированным в краны. Следовало соблюдать осторожность, не показать, что хитроумные аппараты обнаружены. Теперь следует столь же внимательным образом обследовать и комнату. По примеру шведских «электриков», обшаривавших апартаменты профессора Яблоновского, капитан столь же добросовестно принялся за поиски в своей комнате. Отодвинул, как и они, мебель от стен, те предметы меблировки, которые можно было перевернуть вверх ногами, перевернул, чтобы осмотреть их нижнюю сторону. Затем пораскручивал все лампы и розетки в стенах. Сантиметр за сантиметром изучил стены, пол и потолок. И ничегошеньки не обнаружил! Комната, как говорят профессионалы, была «чистой».

На осмотр комнаты ушло еще не менее двух часов. Вконец умаявшись и перепачкавшись, капитан уже решился было принять душ после трудов праведных, как вдруг послышался стук в дверь.

— Кто там? — спросил капитан. Очень не хотелось впускать посторонних в комнату, где все еще царил жуткий беспорядок, а у капитана не было сил расставить мебель по местам.

В ответ послышался голос гостиничного боя:

— Вам телеграмма, герр Перейра.

Пришлось приоткрыть дверь, но так, чтобы мальчишка не смог заглянуть внутрь. Капитан принял телеграмму, расписался в приеме и вручил маленькому посланцу полкроны. Захлопнув дверь, он прочел содержание телеграммы:

«очень беспокоюсь тчк слетал ли ты в мадрид тчк беспокоюсь твоем здоровье тчк жду ответа тчк белла»

Капитану было известно, что подпись — сокращенное от Изабеллы, бразильской жены дона Перейры. Это ее фотография в серебряной рамке стояла на ночном столике бразильца. Капитану вспомнилось: когда Маргарет первый раз пришла к нему ночью, она спрятала фотографию в ящик, сказав: «Не хочу, чтобы нас видела эта дама».

Вот и еще одна загадка. С чего это вдруг мадам, вернее, донья Перейра вдруг решилась прислать супругу такую странную телеграмму? Что означает ее вопрос о воздушном путешествии мужа в Мадрид? И это беспокойство о здоровье мужа? В отель «Минерва-палас» регулярно приходили письма из Бразилии. Их писала жена ювелира или его компаньон по ювелирному бизнесу. Полученные письма капитан немедленно передавал связному, и уже на следующий день настоящий Диего де Перейра получал их в Польше. Тем же самым путем шли и ответы в Бразилию: полученные из Варшавы письма Выганович лично отправлял в Бразилию из почтового отделения при отеле. И всякий раз просил симпатичную сотрудницу почты наклеивать самые красивые марки, не уставая повторять, как его жена «обожает красивые картинки». Разумеется, галантный ювелир не забывал при этом о каком-нибудь пустяковом знаке внимания для девушки, чаще всего оставляя в почтовом окошечке коробку шоколадных конфет. Все это делалось с мыслью о шведской политической полиции, которая наверняка установила наблюдение и за бразильским ювелиром, как за всеми иностранцами, проживающими в «Минерва-палас-отеле».

Капитан решил, не откладывая, встретиться со своим связником. Очень уж многое произошло за один день! Одному ему вряд ли разобраться во всех этих сюрпризах.

Система встреч была давно разработана, и вечером того же дня Выганович встретился со своим шведским коллегой. Рассказав обо всех событиях хлопотного дня, капитан закончил сообщением о непонятной телеграмме от «жены».

Связник не менее польского капитана был озадачен установкой хитроумных устройств в ванной комнате капитана. Что же касается телеграммы от «супруги», то это как раз было для него совершенно ясно.

— Не зная шведского языка, вы не читаете шведских газет, — сказал он капитану, — иначе знали бы, что три дня назад разбился самолет, следующий по маршруту Копенгаген — Мадрид. Катастрофа произошла в сильный туман в Пиренеях, где самолет сбился с трассы. Большинство пассажиров самолета погибло, остальные тяжело ранены.

— Ох, и правда! — вспомнил капитан. — Я же видел заголовки в шведских газетах и понял, в чем дело, но у меня эта катастрофа сразу же вылетела из головы. Я действительно не знаю шведского языка, но всегда проглядываю газеты, вернее, заголовки, набранные большими буквами и, как правило, понимаю их. Только вот не могу понять, какие основания у супруги Диего Перейры полагать, что ее муж летел на этом самолете в Мадрид? Насколько мне известно, такая поездка не входила в планы ювелира. После окончания моей миссии, он собирался вернуться в Париж, затем на несколько дней выехать в Италию, сначала в Рим, а оттуда в Неаполь, и уже из Неаполя отправиться на трансатлантическом лайнере к себе в Бразилию. У него и билет уже куплен на этот теплоход. Его планами Испания не предусматривалась.

Связник возразил:

— И все-таки у доньи Изабеллы наверняка были какие-то основания беспокоиться о муже, вот и отправила телеграмму.

Капитан не согласился с коллегой.

— А мне кажется, эта телеграмма каким-то образом связана с событиями сегодняшнего дня, к ней причастны те, что орудовали в моей ванной. Пожалуйста, расскажите мне поподробнее о катастрофе самолета.

— Я могу вам лишь пересказать то, о чем вычитал в газетах. Над Пиренеями пилот в густом тумане сбился с трассы, самолет летел слишком низко и врезался в склон горы, поросший густым лесом. Разваливаясь на куски, самолет прочесал в лесу просеку длиной в несколько километров. Счастье, что не загорелся и не взорвался, поэтому часть пассажиров уцелела — те, что сидели в оторвавшемся хвосте и рядом с кабиной пилота, вся же середина разбита всмятку. Тела погибших невозможно опознать. А вот багажный отсек самолета, как по иронии судьбы, уцелел, так что багаж пассажиров и почта мало пострадали.

— В в самом деле, ирония судьбы, — задумчиво протянул капитан. — А скажите, не сообщалось ли в печати, что среди пассажиров были и граждане Бразилии?

— Точно не помню, но очень возможно. И тогда понятна тревога донны Перейры и ее беспокойство, ведь мужу приходится много путешествовать, Мадрид мог возникнуть в его планах непредвиденно. И она на всякий случай отправила телеграмму, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Вряд ли, — не согласился капитан с рассуждениями связного, — не вижу никакой связи между ее беспокойством и установкой шпионских устройств в моей ванной.

— Надо принимать во внимание и случайное совпадение, — упорствовал связной. — Женщина беспокоится сама по себе, а микрофон и фотокамеру у вас установили для того, чтобы узнать о вас побольше. А что установили в ванной… Ну что ж, они могли предположить, что вы боитесь подслушивающих устройств в комнате и секретные разговоры ведете именно в ванной.

— Я бы на их месте уж не стал мелочиться и на всякий случай заодно установил аппаратик и в комнате, — усмехнулся капитан. — Столько намучились, установить еще одну точку — совсем пустяк.

Долго думал связник и высказал такое предположение:

— А может быть, у них возникло подозрение о том, что вы накладываете грим, вот и хотели подсмотреть.

— Да они хотели меня голышом увидеть! — взорвался капитан. — Ведь фотоаппарат держит в объективе лишь того, кто в ванне лежит. Значит им надо убедиться, что лежит именно дон Перейра…

— …а не прекрасная блондинка, что так искусно маскируется под знойного брюнета! — подхватил связной.

— А в этой мысли что-то есть, — серьезно заметил капитан. — Блондинка вряд ли, а вот убедиться, что мужчина именно тот, за которого себя выдает — это очень правдоподобно. Ведь у бразильца на теле могут быть какие-нибудь особые приметы, о которых мы не подумали. Ни мы с бразильцем в Париже, ни многомудрый полковник Могайский в Варшаве. Вот видите, я был прав, связывая воедино телеграмму «супруги» и установку жучков в моей ванной.

— И все равно я не понимаю вас, капитан.

— Ну сами подумайте, каким образом идентифицируют тела погибших, изувеченных в катастрофах, когда по лицу невозможно установить личность? Именно с помощью всевозможных особых примет на теле.

— А что общего с этим у дона Перейры?

— Мы не можем исключить интереса к моей скромной особе у шведской тайной полиции или у одного из конкурирующих ведомств. И вот теперь, воспользовавшись авиакатастрофой как предлогом, один из агентов под видом сотрудника бразильской полиции или представителя страховой авиационной компании посетит донью Изабеллу и заявит: среди погибших в катастрофе может оказаться и ее муж, есть у них основания так полагать, поэтому он и пришел узнать у женщины характерные приметы на теле ее супруга, которые помогли бы опознать еще неопознанные трупы или вообще останки погибших.

— Но это же бесчеловечно!

— О чем вы говорите! — усмехнулся капитан Выганович. — В той большой игре, которую ведут разведки мира, все средства хороши.

— Но зачем в данном конкретном случае поступать так жестоко с бедной женщиной? Ради забавы? Не вижу смысла.

— Самый прямой — разве при каких-либо других обстоятельствах жена станет рассказывать о таких интимных вещах? Ведь сразу же могут возникнуть нехорошие подозрения.

— Дошло! — чуть ли не во весь голос воскликнул связной, но, спохватившись, тише заметил: — Видимо, на теле Диего Перейры имеются какие-то специфические знаки, ну там шрамы или родинки, которые они теперь хотят обнаружить на теле человека, называющего себя Диего Перейрой и под этим именем поселившегося в отеле «Минерва-палас».

— Вот-вот, и я такого же мнения. Похоже, не взирая на все мои старания, я кому-то в чем-то показался подозрителен, вот и пытаются установить мою личность. Взялись проверять, установили, что и в самом деле существует такой бразильский ювелир, путешествующий по Европе с целью выгодно продать свои изумруды, но что-то в нем их настораживает, решили установить истину таким хитрым способом. Если этот человек и в самом деле ювелир, у него должен быть какой-то особый знак на обычно скрытой под одеждой части тела, о котором они узнали от супруги бразильца. Теперь остается лишь сфотографировать купающегося ювелира и убедиться, тот ли это человек, за которого он себя выдает. Вот для чего им нужен фотоаппарат.

— А для чего же им понадобился в ванной микрофон? Вряд ли ювелир ведет в ванной разговоры, представляющие для разведок интерес.

— Микрофон нужен не для того, чтобы подслушать интересные разговоры, а всего-навсего для того, чтобы те, кто подслушивают, в нужный момент включили фотоаппарат. Услышали, что полилась вода — и включили. Они же не могут знать, когда бразильцу захочется принять ванну или воспользоваться душем. А так — все ясно. Полилась вода, значит, сейчас подозрительный субъект, проживающий на шестом этаже отеля «Минерва-палас» под именем Диего Перейры, разденется и влезет в ванну. Значит, можно включать фотоаппарат. Думаю, включается он по радиосигналу, переданному из какого-нибудь номера в том же отеле. Не правда ли, как все просто?

— Я бы сказал — очень хитро задумано, — похвалил неведомого противника связной. — Но теперь, когда мы разгадали их задумку, можем ей противостоять. Ведь вам же ничего не стоит прикрывать чем-то глазок аппарата перед тем, как купаться. Или вообще перестать пользоваться своей ванной, переключившись на какую-нибудь в той же гостинице под любым благовидным предлогом.

Капитан возразил:

— Это будет в высшей степени неразумно. Боюсь, перестань я пользоваться вдруг своей ванной, следящие за мной господа сочтут это верным признаком того, что я расшифровал их замысел, а следовательно, никак не могу быть тем, за кого себя выдаю. Ну посудите сами, с какой стати преуспевающий ювелир Диего де Перейра ни с того, ни с сего примется обшаривать свою ванну и, обнаружив подглядывающее устройство, постарается обезвредить его? Ведь обычный постоялец фешенебельного отеля ни о чем таком не думает, пользуется себе благами цивилизации, ему и в голову не придет, что кому-то понадобилось понаблюдать за ним. Да он и понятия не имеет о существовании всяких таких малюсеньких жучков, ювелиру это ни к чему. Нет, боюсь, я не должен поступать так, как вы мне советуете. Надо найти другой выход. Наша задача — усыпить бдительность наших недругов или просто подозрительных агентов шведской политической полиции, заставить их убедиться, что я и есть самый что ни на есть настоящий Диего де Перейра.

— Что же вы предлагаете сделать?

— Прошу вас связаться с Варшавой как можно скорее. Правда, сейчас уже поздно, но нам нельзя терять ни минуты. Пусть полковник Могайский узнает от настоящего Перейры о его особых приметах на теле. Насколько я знаю полковника, он не ограничится ответом ювелира, наверняка сам его осмотрит и тут же передаст вам подробное описание приметы, если таковая обнаружится, а я постараюсь по возможности верно изобразить ее на своем теле. И, так и быть, позволю любопытным наблюдателям себя сфотографировать в голом виде. Пожалуйста, мне не жалко, могу для их удовольствия и по два раза в день купаться! Разумеется, очень рассчитываю на вашу помощь в изготовлении столь ценной особой приметы. Надеюсь, вы предоставите в мое распоряжение все необходимые материалы.

— Конечно, как всегда, можете рассчитывать на меня. У меня найдется даже электрический аппарат для татуировки.

— Ох, очень надеюсь, он не понадобится, но как знать… Неизвестно что может прийти в голову бразильцу.

На этом и порешили, а капитан счел целесообразным до выяснения загадки на всякий случай не возвращаться в отель, а отправился в кинотеатр на какой-то новый боевик. Его напарник энергично принялся за дело, и уже через два часа из Варшавы был получен ответ. Оказалось, у бразильца и в самом деле была на теле особая примета: длинный и сравнительно свежий шрам после операции по поводу желчного пузыря, которую пришлось сделать два года назад. Явный недосмотр польской разведки, разве можно игнорировать такие вещи при подготовке своего агента? Такой недосмотр чреват не только провалом всей операции, но может даже стоить агенту жизни.

Вернувшись в «Минерву-палас-отель», Михал Выганович лишь на минутку заглянул в бар гостиницы, как всегда переполненный в этот час. Свен Бреман осушал уже десятую по счету бутылку пива. Капитан подсел было к шведскому бизнесмену, с которым накануне обсуждал возможность продажи своих изумрудов. У этого бизнесмена были какие-то прииски у Полярного круга, и он не знал счета деньгам, вот и собирался вложить часть капитала в драгоценности. Однако в данный момент промышленник был занят какой-то деловой беседой с австрийцем, проживающем на пятом этаже, и бразильский ювелир решил о своих делах побеседовать со шведом в следующий раз.

Младший из польских ученых, по своему обыкновению, обхаживал очередную красотку. Симпатичный швейцарец Зигфрид Лахман, увидев бразильца, с улыбкой пригласил его подсесть к его столику, но дон Перейра, опять же с улыбкой, отказался от приглашения под благовидным предлогом: он, видите ли, очень устал за сегодняшний день, столько дел провернул, сюда заглянул лишь для того, чтобы выпить стакан апельсинового сока, и спать, спать! Вернется в номер, примет ванну — и в постель.

Вскоре после ухода бразильца жизнерадостный швейцарец также покинул бар.

Так получилось, что в последующие дни бразильский ювелир дон Перейра очень много времени стал проводить в своей ванной. Купаться он теперь стал два раза в день и научился определять еле слышный щелчок включения фотоаппарата, вмонтированного в кран ванной. По подсчетам капитана, его сфотографировали раз десять, не меньше.

Через три дня симпатичный швейцарец вновь пригласил на обед бразильского ювелира. На сей раз бразильцу предстояло проехаться на Стромсборг, маленький островок у моста Васаброн, соединяющего центральную часть Стокгольма со Старым Городом, тоже расположенном на острове. На малюсеньком Стромсборге построено было всего одно здание, в котором размещался ресторан «Иль де Франс». Название говорило о том, что ресторан специализировался в области французской кухни и не относился к разряду дешевых.

От «Минервы-палас-отеля» до ресторана на островке было не больше километра, и капитан решил отправиться на обед пешком: уж слишком много хлопот доставляла парковка машины и перед гостиницей, и, наверняка, перед модным рестораном, а на мосту Васаброн даже останавливаться запрещалось.

Зигфрид Лахман уже ожидал своего гостя. Он выбрал очень удобный столик у окна, откуда открывалась отличная панорама на Стокгольм. Швейцарец был просто безутешен и не знал, как и оправдываться перед гостем. Дело в том, что тот самый норвежец, который в их прошлую встречу почти договорился с бразильским ювелиром о покупке изумрудов последнего, вынужден был срочно вернуться в Осло. Несчастье, знаете ли, сын норвежца попал в автокатастрофу и с серьезными травмами угодил в больницу. Ему, швейцарцу, чрезвычайно неприятно, что из-за него дон Перейра потерял драгоценное время, уже не говоря о том, что, не исключено, понес и материальные убытки, возможно отказавшись от других выгодных предложений. Разумеется, можно и подождать некоторое время, но норвежец как раз сегодня прислал телеграмму, в которой сообщал, что состояние здоровья сына внушает опасения и требует присутствия отца в Осло на неопределенное время.

Диего де Перейра сделал все, чтобы успокоить огорченного швейцарца. Он, Перейра, понимает — обстоятельства сильнее нас, человек предполагает, а Бог располагает… Он, Перейра, не имеет ни малейших претензий к герру Лахману и желает сыну его приятеля скорейшего выздоровления. А что касается материального ущерба, таковой не имел места, у него, дона Перейры, есть на примете еще несколько выгодных предложений. И вообще, он, дон Перейра, весьма рад второй возможности пообщаться со столь прекрасным собеседником, как герр Лахман. В прошлый раз обед произвел на него, дона Перейру, самое наилучшее впечатление. Запомнились не только превосходные блюда и вина, но и увлекательная беседа с таким умным и эрудированным собеседником, каким является герр Лахман.

На сей раз обед, во всяком случае, в гастрономическом отношении, вновь оказался на должной высоте. Герр Лахман проявил себя блестящим знатоком французской кухни, чем вызвал чрезвычайное уважение обслуживающего их официанта-француза. Впрочем, весь персонал ресторана состоял из французов. Блюда и напитки герр Лахман заказывал с таким знанием дела, что официант не мог прийти в себя от восторга. Редко приходилось ему видеть двух иностранцев, которые так бы разбирались в тонкостях французской кухни. Ведь шведы, да извинят меня уважаемые господа, откровенничал официант, все еще переживают эпоху варварства. Им ничего не стоит, например, сельдь в сладком соусе запивать обычным портвейном для рыбы, представляете?!

Лукуллов пир продолжался не менее двух часов. И на этот раз радушный швейцарец не позволил своему гостю заплатить хотя бы половину за съеденное и выпитое, из собственного кармана оплатил весьма внушительный счет. Хотя, правды ради, следует признать, что капитан Выганович не слишком упорствовал в стремлении оплатить свою долю, он довольно легко позволил себя уговорить и отказался от такого намерения. Ладно уж, пусть расплачивается щедрый швейцарец, тем более, что наверняка платит не из своего личного кармана.

Закончив обед, оба разомлевших собеседника в прекрасном настроении совершили прекрасную прогулку — пешочком добрались до родимой «Минервы» и долго, сердечно прощались в ее холле.

Наутро капитан проснулся довольно поздно и, позавтракав, отправился на встречу со связным. Надо же сообщить ему, что вчера, вернувшись со званого обеда, он не обнаружил в номере ни микрофона, ни фотоаппарата. Оба бесследно исчезли. Подойдя к лифту, Выганович вынужден был довольно долго его ждать, пока не сообразил, что тот стоит этажом ниже. Спустившись по лестнице на пятый этаж, капитан увидел, как два санитара в белых халатах вносили в раскрытые двери лифта носилки с лежащим на них телом, прикрытым простыней. Угол простыни зацепился за дверцу лифта, простыня сползла с лица человека на носилках, и Выганович с изумлением узнал в нем своего вчерашнего гостеприимного швейцарца. Бледное, как мел, лицо герра Лахмана не оставляло сомнений — швейцарец был мертв.

Внизу, в гостиничном холле администратор отеля даже не скрывал своего возмущения. Только швейцарцы способны откалывать такие номера! Неужели нельзя было спокойно, как пристало солидному обывателю, повеситься в своем собственном доме? Нет, им обязательно надо выбрать для этой цели отель с такой безупречной репутацией, как «Минерва»! Это уже не просто дурной тон, не бестактность, это… это прямо-таки свинство!

Бразилец был поражен и не скрывал этого.

— Так вы говорите, герр Лахман повесился? Не может этого быть!

Администратор прикусил язык. Не стоит ему, лицу официальному, болтать о таких вещах, хотя и без того вся гостиница скоро узнает о чрезвычайном происшествии. Он бы и словечка более не добавил, но никак не мог не ответить на вопрос щедрого бразильца, никогда не забывавшего о чаевых для сотрудников и обслуживающего персонала отеля. Вот и сейчас он сам не заметил, как в его карман перекочевала купюра в пять крон. Вздохнув, администратор немного приоткрыл служебную тайну:

— Войдя сегодня утром в номер швейцарца, горничная чуть сама не пала трупом на месте. Видит — посереди номера висит на крючке от люстры герр Лахман. Нет, не за крючок зацепился, за крючок он зацепил только нейлоновую леску, из которой и соорудил петлю. Женщина потеряла голову и, заорав не своим голосом, без памяти выскочила из номера. Весь отель на ноги подняла, дура баба! Вместо того, чтобы тихонько закрыть за собой дверь и, спустившись, на ушко сообщить ему, администратору. Уж он бы сумел все организовать так, что проживающие в отеле ни о чем бы не узнали, у него, администратора, большой опыт и знакомства и в ближайшем отделении полиции, и в больнице. А так все пропало. Дело было утром, постояльцы гостиницы еще не разошлись по делам, на крик горничной повыскакивали из своих номеров и многие получили возможность собственными глазами увидеть висящего под потолком швейцарца. Ну да, эта глупая горничная и не подумала запереть дверь его номера, да что там запереть — даже не закрыла, так и оставила распахнутой настежь! А сейчас наверняка уже вся «Минерва» знает. Нет, каков мерзавец — такую свинью нам подложил! Я всегда говорил — от швейцарцев можно всего ожидать!

— Вы правы, — посочувствовал администратору бразилец, — порядочные люди так не поступают.

— Рад, что вы понимаете меня, дон Перейра, — ответил администратор с видом убитого горем родственника, принимающего соболезнования по поводу тяжелой утраты. И тем же убитым голосом продолжал: — Работаю я в отеле уже десять лет, вот теперь на такой высокой должности, и никогда у нас ничего подобного не было! А тут вдруг на одной неделе сразу два трупа. Ну как же, а того немецкого воришку забыли? Теперь вот еще и этот швейцарский проходимец. Нет, я этого не вынесу!

— А полиция уже была? — поинтересовался ювелир.

— Как же, с самого утра сидят.

— И много их сидит?

— Ох, вы и представить не можете, как много! В жизни такого не видел! — оживился администратор. — Три машины прикатили, битком набитые полицейскими, и в форме, и в штатском. Кишмя кишат на пятом этаже. Слава Богу, хоть труп увезли.

— Что же они там до сих пор делают?

— Представляете, вздумали опрашивать всех наших постояльцев, проживающих на пятом этаже. Так что если кто из них случайно не слышал о смерти швейцарца, уж они-то непременно его информируют, чтобы знал… Ох, я и в самом деле не выдержу! Чтобы знал, что в «Минерва-отель-паласе» совершаются самоубийства. Мне кажется, это деяние уголовно наказуемое. А вы как считаете? Согласны со мной?

Бразилец остолбенело уставился на разъяренного администратора.

— Так кого же наказывать? Он, бедняга, ведь мертв, я так понял?

Администратор пояснил:

— Я имею в виду полицейских. Не имеют они права разглашать служебную тайну отеля! Думаю, их и к ответственности привлечь можно. Говорят, надо собрать информацию. А какая информация может быть у наших гостей? Человек даже не знает, кто живет в соседнем номере. Ему какое дело? Сегодня здесь, завтра там…

— Вы совершенно правы, уважаемый, — согласился с администратором бразилец. — Я бы лично такие действия расценил как наносящие вред вашему бизнесу.

— Правда? Очень умную мысль вы высказали, дон Перейра. Знаете, я бы не удивился узнав, что этого швейцарца подослали к нам конкуренты. Наверное, знали, что есть у бедняги такое… намерение, вот и уговорили его сделать это в нашем отеле, чтобы подпортить репутацию. И полицию тоже подкупили.

— А покойный хотя бы счет оплатил?

— Да где там! Почему я так нехорошо и говорю о швейцарцах. Ведь оплатить счет за проживание в отеле — первейший долг всякого честного человека, а этот… Неделю у нас прожил, а еще к тому же ел и пил в ресторане и велел приписать к своему счету. А потом взял кусок лески и… Нет, чтобы перед этим взять да и выписать чек!

— Боюсь, в данном случае банк бы воздержался от выплаты по чеку, — осторожно заметил бразилец.

— Вы так думаете? Возможно… Но все равно, порядочный человек так не поступает, порядочный человек должен помнить о своих обязательствах, прежде чем решится на такой шаг. А этот… Знаете, он с самого начала мне не понравился. Комнату забронировал телеграммой, непременно на пятом этаже. Они тут все с ума посходили, всем вдруг понадобилось проживать непременно на пятом этаже. Ну, ладно, дал я ему номер на пятом, один из лучших, так думаете, он хоть «спасибо» сказал?! Уж и не знаю, есть ли какая нация скупее швейцарцев.

«Так вот где собака зарыта», — подумал Выганович, поняв наконец причину такой нелюбви администратора к швейцарцам, но вслух произнес:

— Действительно, некрасиво поступил покойный.

— Но это еще не все! — никак не мог успокоиться администратор. — Он нанес отелю еще и дополнительный материальный ущерб.

— Какой же? — как можно равнодушнее поинтересовался Выганович.

И администратор с готовностью поведал о предосудительном поведении покойного за минуту до смерти.

— Вы и поверить не сможете, уважаемый дон Перейра, что отмочил этот человек! Для того, чтобы повеситься, он выбрал крюк, на котором как вам известно, в номере висит хрустальная люстра. Хрустальная! Ведь мог бы осторожненько снять ее и положить на пол, уж если тебе приспичило вешаться. Так нет же, просто вырвал ее с потрохами, так что остался один провод торчать, и швырнул на пол! Я уже не говорю о лампочках, мог бы вывернуть… Разумеется, хрусталь — вдребезги. А для того, чтобы дотянуться до потолка, подставил стол. Вы ведь знаете, они у нас из красного дерева, так этот… этот… Нет, чтобы бумагой застелить, теперь весь расчертил и исцарапал своими каблучищами! Разве так трудно было снять ботинки, я вас спрашиваю? Такие люди пошли…

— А что говорит полиция?

Администратор безнадежно махнул рукой.

— А что полиция! Вместо того, чтобы заняться своим прямым делом, поднимает лишний шум. Их, видите ли, очень интересует, откуда швейцарец взял свою леску. Полчаса горничную терзали, не видела ли она раньше в номере швейцарца эту леску. Или в номере кого-нибудь из других проживающих на этаже. Как будто это важно! Ведь давно известно, если кто собирается повеситься, веревку уж обязательно найдет.

— Верно подмечено! — одобрил бразилец.

И чтобы облегчить горе администратора, сунул ему крупную купюру. Знал по опыту, средство надежное. И на этот раз помогло. Администратор рассыпался в благодарностях и вроде как немного позабыл о неприятностях.

— Очень, очень благодарен уважаемому господину! Надеюсь, дон Перейра вы не приняли близко к сердцу это печальное происшествие и впредь будете всегда останавливаться в нашем отеле?

— Разумеется, как же иначе!

Тут администратор вспомнил еще об одной глупости, допущенной полицией, и не замедлил поделиться своим возмущением со щедрым бразильским ювелиром.

— Представляете, дон Перейра, как будто мало подняли шума, так они еще поспешили обо всем сообщить этому бумагомараке из Мальмё. Я имею в виду журналиста Свена Бремана. Хоть он и является гостем нашего отеля, но не могу называть его иначе, уж вы извините. И знаете, что сделал этот человек?

— Даже и представить себе не могу.

— Ну как же! Немедленно заказал срочный разговор со своей редакцией в Мальмё. И такой негодяй, закончив разговаривать, громко радовался, что его газета первой поместит сообщение о случившемся в нашем отеле, обскачет всех конкурентов. Еще сегодня успеют, ведь у них газета вечерняя, так они успеют снять менее важную информацию и тиснут эту! Вот и пускай таких в порядочный отель! Сразу вспоминается пословица о птице, которая гадит в собственном гнезде. Ну да таким людишкам благородные чувства несвойственны, хотя он уже почти две недели проживает в «Минерва-палас-отеле». И такой наглец, заявил полицейским, чтобы те не успокаивались, что это второй труп в нашем отеле, но далеко не последний. Каков мерзавец?

Похоже, администратор, убитый горем, совсем забыл о своих прямых обязанностях и еще долго изливался бы милому бразильцу, но последний, к сожалению, торопился по делам и вынужден был удалиться.

Известие о насильственной смерти Зигфрида Лахмана не вызвало особого удивления у человека, являющегося единственным связующим органом между офицером польской контрразведки и его варшавским начальством. Он прямо так и заявил:

— Я был уверен — дело не ограничится смертью того молодого человека, у которого перерезали леску, когда он пытался спуститься с балкона после осмотра номера профессора Яблоновского. Я уверен, первый был агентом ЦРУ. А тот, кто наступил ЦРУ на больную мозоль, может быть уверен — так просто не отделается. Хотя бы для сохранения своего престижа американцы должны расквитаться с конкурирующей фирмой. Вот и ответили ударом на удар. Теперь, когда счет стал 1:1, возможно, руководство соответствующих ведомств двух стран приступит к переговорам, но наверняка все будет объяснено просто недоразумением или, на худой конец, виновными окажутся те, что погибли.

— Жаль, если на этом и закончится соперничество их разведок, — заметил Выганович. — Я бы предпочел, чтобы они продолжали подсиживать друг друга. В этом случае и моя задача стала бы легче, и портфельчик профессора подвергался бы меньшей опасности.

Связной задумчиво произнес:

— Хотя… может и не так все было? Возможно и другое объяснение гибели швейцарца.

— Какое же?

— Связь с вами, уважаемый дон Перейра. Возможно, швейцарец был всего-навсего пешкой в большой игре. Ему поручили только лишь выманить вас из гостиницы, а тот оказался хитрее или умнее, чем предполагалось, и догадался о том, о чем ему не положено было знать. Его работодатели встревожились, как бы он не стал действовать самостоятельно или, того хуже, не попытался продать тайну конкурентам, вот и решили ему заткнуть рот самым радикальным образом.

— А леска?

— Какая леска?

— Я забыл сказать вам, что Лахман повесился или его повесили на нейлоновой леске, очень похожей на ту, по которой пытался спуститься с балкона профессора незадачливый агент ЦРУ.

Подумав, связной вынужден был признать, что это обстоятельство коренным образом меняет его мнение о происшедшем.

— Возникает новая версия, — сказал он. — Леска может свидетельствовать о том, что это предостережение ЦРУ: учтите, мы умеем мстить за своих! Или она означает попытку свалить ответственность именно на ЦРУ, которое вот и отомстило, когда на самом деле убил швейцарца кто-то другой. Если, разумеется, ЦРУ в этом не замешано.

— Я тоже считаю, что в данном случае леска играет решающую роль, — согласился со связным капитан Выганович. — Кусочек лески остался в распоряжении того, кто ножом перерезал ее, когда так называемый Мейер пытался спуститься с балкона. Вот почему мне ваша вторая версия кажется более правильной.

— Да нет, не обязательно, — с сомнением протянул связной. — Агенты ЦРУ, возможно, разыскивали этот отрезанный кусок по всем номерам пятого этажа, чтобы установить убийцу их человека. Нашли отрезанный кусок лески у Лахмана и тут же с ним расправились. Нет, боюсь, мы с вами никогда не установим истину. Даже если шведская полиция узнает ее, вряд ли сообщит об этом в печати. Готов поспорить с вами на что угодно.

У Михала Выгановича не было никакого желания спорить, он был полностью согласен со связником.

В вечерних газетах появились короткие сообщения о самоубийстве гражданина Швейцарии Зигфрида Лахмана в фешенебельном отеле «Минерва-палас». Причиной сведения счетов с жизнью швейцарца явилось нервное расстройство, во всяком случае так считают врачи. Их мнение основывалось еще и на том, что покойный якобы принимал наркотики и злоупотреблял снотворным. И лишь «Квельспостен», выходящая в Мальмё, уделила печальному событию больше внимания, чем другие органы печати. Заметка Свена Бремана содержала не только подробное описание события, но в ней проскальзывал весьма прозрачный намек на связь этого прискорбного события с предыдущим, гибелью незадачливого гостиничного вора. Ни одна из газет не ухватилась за эту ниточку, ни одна, что особенно странно, не перепечатала заметку Бремана, как это обычно делалось ранее. В данном случае «король репортеров» остался одинок в своих инсинуациях. Странно, ведь конституция Швеции гарантирует свободу печати, цензура, как таковая, вообще отсутствует в стране, но издатели тоже люди и не хотят портить отношения с полицией, а полиция явно не хотела предавать дела широкой огласке. А Свен Бреман — особый случай, известно, что ему всегда сходит с рук то, за что другим приходится расплачиваться.

Вот так остались неясными обстоятельства смерти общительного швейцарца Зигфрида Лахмана. И не было пока ответа на вопрос, удалось ли Михалу Выгановичу обмануть своим поддельным шрамом тех, кто столько труда и изобретательности потратил на то, чтобы сфотографировать бразильского ювелира в костюме праотца Адама. А Выганович очень старательно обновлял театральным гримом, называемом в просторечии «вишневкой», длинный шрам, пересекающий добрых две трети капитанова живота. И вообще, у бедного капитана с этим шрамом было немало хлопот. Во-первых, провести темно-красную черту точно в соответствии с полученной через связника фотографией, а затем покрыть ее тонким слоем коллодия, образующего прозрачную пленку. И все равно «шрам» растворялся в воде, особенно, если делать ее погорячей. Вот и приходилось капитану, принимая ванну, напускать в нее воды столько, чтобы произведение искусства оставалось наверху и его можно было с удобствами сфотографировать. Приходилось при этом прибегать к различным ухищрениям, чтобы ввести противника в заблуждение и заставить его поверить, будто ванна полна воды, например, держать подошвы у самого объектива.

Как уже говорилось, вскоре объектив исчез, а капитан так и не знал, обманул ли его шрам наблюдателей, поэтому был вынужден постоянно быть начеку, ведь возможны и другие сюрпризы. Однако день проходил за днем, а ничего не происходило. Похоже, капитана оставили в покое. Надолго ли? Во всяком случае хитроумные приспособления из ванной забрали, а явно связанного с ними швейцарца уже не было в живых.

Вечером в роковой день «самоубийства» швейцарца бар отеля «Минерва» был особенно оживленным. Здесь собрались почти все проживающие в отеле. Естественно, разговоры велись о человеке, который до сегодняшнего дня почти из вечера в вечер был постоянным клиентом бара, проводя в нем долгие часы. Кик известно, швейцарец был очень общительным человеком, поэтому многие не один раз выпивали вместе с ним и часто за его счет. Нет, в щедрости ему как раз не откажешь! И хотя гости «Минервы», как правило, были людьми не бедными, но ведь общеизвестно, что богатенькие очень любят, чтобы за них платили. А швейцарец никогда не скупился, что бы там ни наговаривал на него злобный администратор.

«Король репортеров» Свен Бреман сидел за стойкой бара на своем обычном месте. Вот уж кого нельзя было назвать веселым и разговорчивым в этот вечер! Репортер был на редкость угрюмым, и, наверное, поэтому отказался от обычного пива, переключившись на более крепкие напитки. Будучи во всем оригинален, репортер и тут остался верным себе. Он попеременно пил: порцию джина, затем порцию виски, затем солидную порцию чистой «выборовой», которую, похоже, предпочитал остальным сортам водок. Такая адская смесь давно бы свалила с ног любого, но только не Свена Бремана. Да, и в этом отношении он превосходил своих земляков, хотя шведы, как известно, не дураки выпить.

Капитан не обнаружил ни одного свободного столика. Не хотелось присаживаться к знакомым, хотя в последних недостатка не было, и бразилец решил тоже занять место за стойкой бара. Высокий табурет рядом с репортером оказался свободным.

Не успел он осушить первой порции виски, как репортер протянул ему измятую газету со словами:

— Вы уже видели, как меня тут обкорнали?

И такая искренняя горечь прозвучала в голосе журналиста, что бразилец послушно взял в руки газету. Это оказалась вечерняя «Квельспостен». Большая статья под заголовком «Самоубийство в „Минерва-палас-отеле“» занимала четыре полосы.

Бразилец вежливо удивился.

— Вот это ваша статья? Сужу по заголовку, к сожалению, не знаю шведского, поэтому статьи не читал. Но она же очень большая! Вы говорите — обкорнали?

— Еще как! — совсем перестал владеть собой репортер, почти выкрикнув последние слова. — Это не моя статья!

— Так ваша или не ваша? — не понял глуповатый бразилец. — Ведь вот же под ней стоят ваши инициалы.

Свен Бреман разбушевался:

— Одни инициалы и остались от всей статьи! Уж я им покажу, когда вернусь в Мальмё. И даже заголовок испоганили! Слово «самоубийство» должно стоять в кавычках, а они, видите, что сделали?!

Капитан продолжал играть роль недалекого бразильского ювелира.

— Насколько мне известно, — осторожно начал он, — герр Лахман покончил жизнь самоубийством. Повесился у себя в номере. Горничная обнаружила это утром… Да и полиция пришла к тому же выводу.

— Полиция! Не смешите меня! Банда трусов, а не полиция!

Свен Бреман одним глотком осушил стоящий перед ним бокал и жестом велел бармену подать следующий.

— Полиция! — саркастически повторил журналист. — Всегда для них самое важное — только бы все было шито-крыто, не задеть бы кого из сильных мира сего… А леска? Впрочем, что я тут буду вам толковать, все равно ничего не поймете. Хотя…

И тут Свен Бреман, неожиданно перейдя на «ты», закончил совсем уж непонятно:

— … хотя, возможно, ты лучше меня все знаешь!

— Какая леска? — недоумевал бразилец, решив пропустить мимо ушей непонятные намеки журналиста. — На которой повесился герр Лахман? А она при чем тут?

Капитан очень надеялся, что выпивший журналист проболтается, но недаром Свен Бреман был явлением уникальным. Выпитое не только не свалило его с ног, но даже не развязало язык. Не отвечая на вопрос бразильского ювелира, он обратился к бармену:

— Опять пустые бокалы! Повторите мне и этому господину.

Бармен оказался в затруднении. «Повторить» ювелиру было просто, а вот как быть с журналистом, который потреблял столь разнообразные напитки? Что именно повторить?

Поэтому отважился спросить:

— А уважаемому герру редактору что подать?

— То же самое, что и этому господину. Это мой приятель. Он бразилец и торгует изумрудами.

— В таком случае попрошу два апельсиновых сока! — быстро заказал бразилец.

Свен Бреман или не расслышал того, что сказал дон Перейра, или был уже так пьян, что не обратил внимания на то, чем наполнили поставленный перед ним бокал. Не дожидаясь «приятеля», он одним махом осушил свой бокал, и его как громом поразило. Вытаращив глаза и разинув рот, он какое-то время не мог прийти в себя, а, придя, заорал на бармена:

— Что за гадость вы мне подсунули?

— Апельсиновый сок! — ответил струхнувший бармен. — Вы же сами велели — то же, что и вашему другу.

— Убил! Опозорил! — продолжал бушевать Свен Бреман. — Весь мир узнает — Свен пьет апельсиновый сок за здоровье самоубийцы! Каково! Если узнает кто из моих собратьев по перу, стыда не оберешься! Позор на всю Швецию! Это ты заказал такую гадость? — грозно вопросил он бразильского ювелира.

И столь грозен был этот тщедушный репортер, что бразилец не сразу ответил. Бармен решил взять вину на себя, спасая гостя отеля от гнева известного всем шведам неукротимого «короля репортеров».

— Нет, это я ошибся, очень прошу меня извинить, закрутился. Чего изволите заказать? За счет отеля.

Журналист, однако, так же быстро остыл, как и вспыхнул.

— Вы очень удачно ошиблись, уважаемый, — милостиво бросил он бармену. — Мой приятель должен пить апельсиновый сок, должен пить много апельсинового сока. А знаешь, почему?

— Почему? — спросил уже давно ничему не удивляющийся бармен. За годы работы в баре «Минерва-палас-отеля» еще и не такое доводилось слышать.

— Потому что он болен. Тяжко болен. Ведь это правда, приятель? — обратился он к бразильцу.

Капитан Выганович решил подыграть журналисту, появлялись шансы кое-что прояснить.

— А вы откуда знаете? — удивился бразильский ювелир. — И в самом деле, врачи рекомендовали мне воздерживаться от крепких напитков, ведь совсем недавно мне делали серьезную операцию. Желчный пузырь, знаете ли…

— Так это же великолепно, мой друг! — в полном восторге вскричал репортер и со всей силы ткнул ювелира в плечо, видимо, желая ободряюще похлопать. — Операция желчного пузыря! После нее остается такой большой, красный шрам! Чудесно! Просто замечательно!

— Не понимаю, с чего это ты так радуешься? — перешел на «ты» и бразилец. — Что тут хорошего?

Свен Бреман попытался объяснить, но язык у него заплетался. Во всяком случае, такое создавалось впечатление.

— Ну как же… дон Диего… хороший ты парень, нравишься мне! Поверь, так оно и есть! А не будь у тебя шрама, еще неизвестно, что бы с тобой приключилось. Ты мог бы… мог бы… повеситься, к примеру! Так, как этот глупый швейцарец. Ведь он какую штуку отмочил! Мало того, что повесился, так еще предварительно размозжил свою дурацкую башку! Бармен, еще раз то же самое!

Бедный бармен не знал, как угодить капризному клиенту. Подумав, он решил больше не рисковать и поставил обоим посетителям по рюмке водки.

— Ну так… за здоровье самоубийцы?

Бразилец улыбнулся.

— Идет! Успехов ему на том свете! Бедный герр Лахман…

Но Свен Бреман с пьяным упорством повторил:

— За здоровье самоубийцы! Но я пью не за Лахмана. Я пью, — громко, так, чтобы его услышали в зале произнес репортер, — я пью за здоровье того, кто должен был висеть вместо этого дурня швейцарца!

И журналист захохотал на весь зал. Многие обернулись в его сторону а он с трудом пояснил сквозь смех:

— Ну признайтесь, дорогой Диего, разве это не забавно — так ошибиться и повесить самого себя вместо другого человека? Вы согласны?

Последний вопрос был адресован тем из посетителей бара, которые с недоумением смотрели на репортера. От них ответа не последовало. Видимо, одни не поняли, что хотел сказать пьяный журналист, а другие ничего забавного не находили в его словах.

Махнув рукой на них, репортер развернулся на табурете к стойке и обращаясь уже только бразильцу, еще раз повторил с настырностью пьяного:

— Итак, за здоровье самоубийцы, хотя я и сомневаюсь, что он своим здоровьем будет тешиться долгое время. Придет и его час. Придет! И его и других. Хотя… может, с недельку и протянет… Ха-ха-ха! До чего все это забавно!

И осушив последнюю рюмку водки, Свен Бреман с хохотом разбил пустую, швырнув ее на пол. Но и на сей раз никто из присутствующих не отреагировал.

Первоначально предполагалось, что польские ученые поработают в «Шведском атоме» две недели, но впоследствии этот срок был продлен. Михалу Выгановичу не сообщили причины, но он и сам догадался. Видимо, профессор не успел освоить всех секретов новой технологии обогащения урана, ведь от молодого помощника не было никакого толку. Да, кадры надо подбирать осмотрительнее!

Ничего не поделаешь, пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам, тем более, что работы оставалось уже немного. Капитана его варшавские власти известили, что оба польских ученых пробудут в Стокгольме еще несколько дней, а затем возвращаются на родину. С их отьездом автоматически заканчивалась и миссия контрразведчика со всеми ее сложностями и нераскрытыми тайнами. Варшава настоятельно рекомендовала своему агенту утроить бдительность в оставшиеся дни. Наверняка в настоящее время формула химического катализатора уже была известна польскому профессору, а ее описание спрятано в знаменитом портфельчике. Не исключено, что представители конкурирующих разведок тоже знали об этом и понимали, что в их распоряжении остаются считанные дни. А ведь они люди серьезные, вон, прямо по трупам шагают!

Капитан теперь почти не покидал своего номера во второй половине дня. И только вечером, убедившись, что в номере профессора все в порядке и сам его хозяин не покидает своих апартаментов, позволял себе ненадолго спуститься в бар. Не только для того, чтобы подкрепиться бокалом крепкого напитка, но главным образом для того, чтобы посмотреть, что делается в отеле. А главное — последить за молодым польским ученым, который очень беспокоил контрразведчика. От этого всего можно было ожидать, того и гляди выкинет какую-нибудь глупость. Очень предусмотрительно поступил «Шведский атом», решив не посвящать его в свои секреты, ведь этот хлыщ готов выболтать все первой же смазливой бабенке. Ох, уж эти женщины! Если чуть было не раскололся старый профессор, то чего же ожидать от этого самоуверенного бабника? Выганович ломал голову, как могли такого легкомысленного послать за границу. Ведь у нас не так легко получить столь выгодную загранкомандировку, а тут… «Наверняка попал по блату, — с грустью размышлял капитан, — эх сколько у нас еще таких молодчиков, у которых есть „рука“ в министерстве! А ведь могли бы отправить с профессором Яблоновским молодого способного ученого. Как бы пригодилась начинающему атомщику такая работа среди замечательных заграничных ученых, такая практика! И профессору была бы помощь, и ему, капитану, жилось бы спокойнее. А ведь этот не только все вечера напролет проводит в баре, так еще обязательно и на ночь приглашает к себе девиц, того и гляди выболтает даже те небольшие секреты, что сумел узнать».

И тем не менее в обязанности капитана входило охранять не только уважаемого профессора, но и этого молодого прощелыгу.

Профессор тоже получил из Варшавы указания проявлять максимальную бдительность. Ему строго рекомендовали после возвращения из «Шведского атома» запираться в апартаментах и не отвечать на стук в дверь, не впускать абсолютно никого! Ведь самым опасным являлось не похищение портфеля с секретными бумаги, а похищение самого профессора или попытка заставить его под угрозой смерти выдать государственную тайну. Или на словах, или в виде портфельчика. Только хозяин знал, как отцепить его от ножки кресла, а незаметно вынести из отеля портфель вместе с креслом, согласитесь, было бы затруднительно. Другое дело — нападение на самого профессора. Организовать такое значительно проще. Вот почему ученого тщательно проинструктировали, учитывая такую опасность.

Кроме того, профессору рекомендовалось постоянно держать открытой балконную дверь, а по телефону говорить громче, чем обычно. В случае же опасности громко звать на помощь, его обязательно услышат те, кому положено.

Разумеется, профессора все же не поставили в известность о том, что прямо над ним проживает человек, в обязанности которого входит всячески оберегать и самого профессора, и его портфель.

Внешне ничто не изменилось в «Минерва-палас-отеле», но многие его обитатели всей шкурой чувствовали растущее напряжение. Даже в баре уже не было так шумно и оживленно, как прежде. Посетители бара недоверчиво приглядывались друг к другу и уже не столь откровенно беседовали. Все-таки две загадочные смерти не могли не повлиять на общую атмосферу отеля. Капитан Выганович теперь не расставался с револьвером и, наблюдая за посетителями бара, опытным глазом определил — не он один такой.

И в просторном вестибюле отеля постоянно крутились теперь какие-то посторонние мужчины, явно не проживающие в отеле. Впрочем, «крутились» — не то слово. Некоторые из них неподвижно, часами, просиживали в мягких глубоких креслах холла, время от времени обмениваясь вполголоса несколькими словами или кое с кем из гостей отеля, или с обслуживающим персоналом, после чего моментально покидали насиженное кресло, чтобы по прошествии какого-то времени опять опуститься в него.

У Михала Выгановича зародилось подозрение, что красивая горничная с шестого этажа, Маргарет Эстберг, получила распоряжение от своего начальства следить за ним.

Как иначе можно объяснить то обстоятельство, что всякий раз, когда капитан появлялся в коридоре своего этажа, он обязательно встречал девушку? И хотя сердце не камень, капитан всякий раз мужественно ограничивался лишь тем, что приветливо здоровался с красивой девушкой и спешил пройти мимо. У него создалось впечатление, что Маргарет несколько раз хотела с ним заговорить, но он всячески избегал этого, не давая ей возможности и слова сказать. А зачем? Раз он знает, что горничная работает на какую-то из конкурирующих разведок, значит, любой контакт с ней не только излишняя роскошь, но и прямая опасность. Вон, лучший пример — судьба злополучного швейцарца, герра Лахмана. Нет, нельзя пренебрегать таким предостережением, береженого Бог бережет, а что девушка ему очень нравится… Мало ли что, это уже не имеет отношения к делу. Агент обязан интересы государства ставить выше собственных и избегать ловушек. И в данном случае наибольшую опасность для молодого человека представляет молодая красивая девушка, к которой он неравнодушен. Ну какая другая ловушка может сравниться с этой?

И все-таки был в «Минерве» человек, который, казалось, не ощущал на себе гнетущего воздействия общей атмосферы отеля, столь тягостно воздействующей на всех его обитателей. Этим человеком был неугомонный «король репортеров» Свен Бреман. В гнетущей атмосфере отеля он чувствовал себя, судя по всему, как рыба в воде, не теряя бодрости и присущей ему общительности. И, по всей вероятности, находился в прекрасном настроении, хотя проявляемый им юмор носил довольно-таки специфический характер.

Настолько специфический, что многие из гостей отеля просто не отвечали на его сомнительные шуточки, делая вид, что их не слышат. Другие же, будучи не в состоянии их выносить, просто покидали помещение, как только в баре появлялся репортер. А тому, казалось, было на это наплевать, он делал вид, что не замечает такого отношения к себе.

Наблюдательный Михал Выганович отметил, однако, что поведение репортера весьма изменилось. До сих пор, как известно, репортер любил выпить, не ограничивая себя в количестве горячительных напитков. А иногда и злоупотреблял ими. Как заметил капитан, это произошло в те дни, когда в «Минерве» были отмечены два смертельных случая с ее гостями. А вот в последнее время журналист стал пить осмотрительнее, всего-навсего рюмку водки и кружку пива.

Причем делал это очень хитро, не желая, чтобы кто-либо заметил его уловки. Перед журналистом всегда стоял бокал с крепким напитком или кружка пива, но за весь вечер Свен Бреман лишь раза два подливал в них, а сам притворялся захмелевшим. Он явно чего-то выжидал, а на этот случай голова должна быть свежей.

Однажды вечером капитан Выганович, как всегда, дежурил в своем номере. Дверь на балкон держал распахнутой и чутко прислушивался к тому, что происходит в номере этажом ниже. Было около девяти вечера. Профессор, видимо, работал, капитан видел свет настольной лампы в его гостиной. Но вот свет погас. Так и должно быть, обычно в это время профессор Яблоновский отправлялся на ужин. Офицер услышал стук захлопнувшейся двери в апартаментах профессора. Теперь ученый вернется к себе через час-полтора.

Выганович вышел на балкон. В это время года в Стокгольме еще довольно светло. Первая половина июля — пора белых ночей, правда, уже заканчивавшихся. Михал вынес на балкон одно из кресел и, удобно устроившись в нем, принялся курить и любоваться вечерним Стокгольмом Разноцветная неоновая реклама на Кунгсгатен привлекла его внимание: прямо-таки волшебное разноцветье.

Наблюдая за вспыхивающими и гаснувшими огнями рекламы, капитан не утратил бдительности и явственно расслышал скрип открывающихся дверей в номере профессора. Кто-то туда вошел в непредвиденное время. Надо проверить!

Выскочив из комнаты и захлопнув за собой дверь, капитан промчался по пустому коридору своего этажа и спустился на пятый по служебной лестнице. На пятом тоже было пусто, ничего удивительного, пора ужина, все в ресторане внизу. Неслышно ступая по пушистому ковру, капитан подкрался к двери профессорских апартаментов, как вдруг они распахнулись, и из них вышла… Маргарет Эстберг!

Увидев капитана, девушка явно смутилась, и поспешила оправдаться:

— Фру Бергстен, горничная этого этажа, вынуждена была сегодня уйти пораньше и попросила меня заменить ее. Я проверяла, сменили ли в номерах бутылки с минеральной водой.

— Что ж, это замечательно, — как можно сдержаннее отозвался капитан, — я знаю, вы добросовестный работник. О, вы уже не носите свой красивый кулон с Нефертити?

И кивнув девушке, капитан прошел мимо.

— Диего! — услышал он жалобный голос, но даже не обернулся. Капитан понимал, что не следовало так говорить, что он может разоблачить себя, но разве сам факт наблюдения за ним Маргарет уже не свидетельствует о его разоблачении? Ладно, что сделано, то сделано. Она следила за ним, теперь он поймал ее на месте преступления, выходит, они квиты.

До возвращения польского ученого с ужина больше никто не пытался проникнуть в его апартаменты. Капитан прилег, радиоприемник в изголовье тихонько наигрывал приятную мелодию. Теперь, когда обе двери на балкон были закрыты, капитан не мог слышать, что происходило в номере профессора, вся надежда оставалась на этот маленький радиоприемник, который в случае опасности подал бы сигнал. Но сигнала тревоги не было. Ночь прошла спокойно.

А наутро события стали разворачиваться в стремительном темпе. Капитан хорошо знал расписание своих подопечных, знал, когда уходят, когда возвращаются. Время шло к пяти часам, приблизительно к этому времени оба польских атомщика возвращались в «Минерву-палас». Возвращались они пешком всегда вместе, затем расходились по своим номерам, а минут через десять — пятнадцать встречались в ресторане за обедом. Обедали тоже вместе, за этим строго следил профессор, и его молодому коллеге приходилось подчиняться.

Капитан вышел на балкон и услышал, как этажом ниже отперли дверь и с грохотом захлопнули. «Молодец профессор, — подумал капитан, — действует в соответствии с инструкцией. А сейчас пристегнет свой портфель к ножке кресла, тоже в соответствии с инструкцией. А потом отправится в ванную, умоется, переоденется.» Сменит костюм, к обеду профессор спускался без галстука, в легкой рубашке, без пиджака.

Вот по такому сценарию обычно разворачивались события внизу, и капитан надеялся, что и на сей раз будет так же. Однако он ошибся. После того как профессор, входя, захлопнул дверь, он воскликнул: «Господа! Что это…» Докончить фразы он не успел или ему не дали. Капитан весь обратился в слух, но снизу не доносилось ни звука. Возможно, там и разговаривали, но, видимо, в салоне, а комната капитана находилась над спальней профессорских апартаментов.

Вытащив из кармана пистолет, капитан бросился вон из номера, на сей раз даже не захлопнув за собой двери.

В тот день, ближе к вечеру, Маргарет спустилась на пятый этаж, чтобы договориться с обслуживающей его горничной о совместной уборке нескольких номеров. Горничные всегда так делали, когда требовалась генеральная уборка: вдвоем и легче, и веселее работать. Найдя горничную в ее служебном номере, последнем по коридору, рядом с лифтами и лестницей, девушка договорилась с коллегой и задержалась немного, чтобы, как всегда, поболтать, обменяться новостями и сплетнями. Дверь служебного номера, как положено, оставалась открытой, и обе горничные видели проходивших по коридору от лифта и к лифту постояльцев отеля. Вот прошел пожилой мужчина плотного телосложения с неизменным коричневым портфелем в левой руке. Разговор, естественно, переключился на него.

— Всегда с этим портфелем, никогда с ним не расстается, — рассмеялась горничная пятого этажа. — Уж и не знаю, какие там сокровища хранятся, раз уж он так над ним дрожит. Заметили, милочка, что портфель на цепочке, а цепочка заканчивается браслетом? Ну как же, браслет надет на руку, если какой воришка и подумает выхватить портфель, у него ничего не выйдет. А сейчас придет к себе в номер, отстегнет портфель от себя и на том же браслете пристегнет к ножке большого кресла, что у нас в спальнях стоят. И только потом спустится в ресторан к обеду. Странный человек, но в общем спокойный, никогда от него никаких неприятностей, вежливый и обходительный. И очень пунктуальный, когда вижу его, всегда знаю, сколько времени. Вот сейчас, должно быть, без четверти пять.

Взглянув на часики на руке, Маргарет фыркнула от смеха. И в самом деле, без четверти пять! А ее сотоварка, довольная произведенным эффектом, продолжала рассказывать о чудаковатом польском профессоре.

— После обеда он возвращается к себе в номер, и я знаю — скоро пробьет шесть. Потом он часа два сидит в номере и пишет что-то, работает, наверное, ведь сюда, к нам, они с другим поляком приехали работать. А потом спустится, полчасика погуляет по парку для моциону, поужинает в нашем ресторане и вернется к себе в апартаменты. Значит, время уже идет к половине десятого. Ну, от девяти до полдесятого, иногда несколько минут разницы. И я никогда не замечала, чтобы приводил к себе женщин, а признайте, с этими своими густыми седыми волосами он очень, очень интересный мужчина!

— Может, просто верен жене? — предположила Маргарет.

Пожилая горничная махнула рукой.

— Все они верные на словах, вот выйдешь замуж, сама убедишься. Уж можешь мне поверить, как-никак двадцать лет замужем. И кажется, могла бы поручиться за моего Кьелла: не пьющий, работящий, всегда сделает по дому, о чем попрошу, но голову за его верность давать поостерегусь. За смазливой бабенкой всякий мужик увяжется.

Словоохотливая горничная еще долго рассуждала бы о моральном облике всех мужиков — видимо, ее любимая тема, если бы ее не прервало вторичное появление профессора. Что это, нарушение постоянного расписания, о котором она только что так убедительно поведала младшей коллеге? Такого ей еще не приходилось видеть.

По коридору опять шел польский профессор, и опять со своим неизменным чемоданчиком. А ведь на обед он никогда с ним не спускался! Да и не стал дожидаться лифта, как обычно, а направился к лестнице, вернее, его направили. Дело в том, что рядом с профессором, заботливо поддерживая его под локоток, шел какой-то незнакомый высокий мужчина. А поотстав на два шага, за ними следовал проживающий на этом же этаже австриец.

Горничная была потрясена. Во-первых, профессор спускался на обед с портфелем, не оставил его в спальне, прикрепив к ножке кресла. Во-вторых, его глаза! Никогда не видела она обычно спокойного и уравновешенного профессора в таком состоянии. Он был бледен, как полотно, а в глазах явно читался страх. Ну, и в-третьих, спутники профессора. До сих пор к обеду он обычно спускался один.

Но вот трое мужчин подошли к лифту, и тут Маргарет услышала, как шедший сзади австриец по-немецки коротко бросил: «По лестнице!» Маргарет хорошо знала немецкий, в гостинице ее родителей в Гётеборге всегда останавливалось много немцев, и отец велел дочери учить немецкий уже года два назад.

И вот все трое принялись спускаться по лестнице, хотя лифт шел вниз, и достаточно было лишь нажать на кнопку, чтобы его остановить на пятом этаже.

— Ничего не понимаю, странный он какой-то… — начала горничная и не докончила фразы, услышав, как кто-то сбегает по лестнице и сворачивает в их коридор. Это оказался проживающий этажом выше бразилец. Мчался он, сжав губы, напряженно глядя перед собой. В правой руке дон Перейра держал пистолет. При виде выглядывающих из служебного номера двух женщин, он остановился, и сунув пистолет в карман, бросил вопросительно:

— Польский профессор?

— Спускается по лестнице! — быстро ответила Маргарет. — С ним двое…

Не дослушав, бразилец повернул обратно и кинулся вниз по лестнице. Слышно было, как он мчится, перескакивая через две ступеньки.

Маргарет выскочила из номера и бросилась к лифту. Повезло, лифт как раз остановился на пятом этаже, кто-то из проживающих здесь вышел, девушка вскочила в него и приказала лифтеру:

— Вниз! Быстро!

И было что-то такое в лице девушки, что ни лифтер, ни остальные пассажиры лифта не отважились возразить. Лифт стал спускаться вниз. В холле его двери раздвинулись в тот момент, когда польский профессор с сопровождающими уже исчезал в выходных дверях. Маргарет кинулась следом.

Бразильский ювелир оказался внизу минутой позже и уже не застал профессора. Перед входом в отель его ждала Маргарет.

— Только что они вышли из «Минервы», садятся в машину. Вон тот серый «опель», видите?

Бразилец рванул дверцу стоящего у входа в отель такси, и девушка успела услышать, как он крикнул шоферу:

— Серый «опель», видите? Сто крон, если не упустите!

Удивленная и испуганная, Маргарет вернулась в холл «Минервы-паласа». Она даже не обратила внимание на гневные взгляды администратора. Конец света, горничные уже разгуливают в рабочее время по мраморному, сияющему хрустальным светом холлу, как важные дамы!

В раскрытую дверь бара девушка увидела Свена Бремана, сидящего на своем обычном месте за стойкой бара. «Король репортеров» спокойно попивал пиво и уже полчаса убедительно доказывал свободному в этот час бармену истину: все несчастья мира происходят оттого, что люди изобретали разные там коньяки и виски вместо того, чтобы спокойно пить пиво, божественный напиток!

Невзирая на свой непрезентабельный вид и вечно мятый поношенный костюм, журналист внушал девушке доверие и вызывал уважение. А сейчас ей просто необходимо было кому-то рассказать о происшедшем. Ведь явно же произошло несчастье, об этом недвусмысленно говорил вид испуганного профессора. Теперь Маргарет уже не сомневалась — те двое увезли его силой! И Диего! Ладно, пусть он бросил ее, разлюбил, но она-то не может забыть его. Почему бразилец бежал с пистолетом в руках? Почему помчался за профессором и его похитителями на такси? Ведь это же опасно!

— О! — обрадовался репортер. — Наша маленькая Нефертити! Садись, детка. Что будешь пить? Все, что видишь — к твоим услугам. Не беспокойся, заплатит «Квельспостен». Не обеднеет, все равно на мне наживется, все расходы возместит сторицей.

Похоже, журналист уже основательно нагрузился в расчете на щедрость родимой газеты. А тут еще духота, день сегодня был особенно жарким, вот его и развезло.

— Спасибо, я не пью.

— Не хочешь — не надо. А Нефертити больше не вешай на шею. От чистого сердца советую. Молода ты еще, и мне тебя жаль. Такие талисманы не приносят счастья…

— Господин Бреман, — невежливо перебила журналиста девушка, явно не оценив его совета. — Послушайте, что только что произошло! Знаете того польского профессора, который занимает апартаменты рядом с вашим номером? Он только что ушел из гостиницы. Да нет, я не так говорю, не сам ушел, его заставили уйти какие-то два господина! Один даже за руку держал, а второй шел сзади. И лифтом не воспользовались, по лестнице спустились, чтобы их не увидели. А у профессора был такой вид, такой вид… Ну прямо себя не помнил от ужаса. А один из этих мужчин — австриец, тоже на пятом этаже живет. А бразильский ювелир помчался за ними в такси с пистолетом в руке! Господин Бреман, что все это значит?

«Король репортеров» отрезвел в одно мгновение.

— Польский профессор был со своим портфелем? — быстро спросил он. — Ну, с тем самым, коричневым, который он всегда забирает с собой, выходя утром из отеля?

— Да, с портфелем, я знаю, он пристегивает его к руке, мне Мария рассказывала. Мы с ней были в ее служебном номере на пятом этаже, когда профессор вернулся со службы, прошел к себе в номер и должен был, как говорила Мария, отстегнуть портфель от руки и пристегнуть к ножке массивного кресла в спальне, а потом спуститься в ресторан на обед. Но получилось совсем по-другому. Он вошел к себе в номер и сразу вышел с этими двумя господами, и с портфелем тоже, не оставил его в номере. И они прошли мимо нас по коридору. А когда подошли к лифту, австриец сказал по-немецки, немецкий я знаю: «По лестнице!» И тут прибежал со своего этажа Диего с револьвером.

— Он догнал их?

— Нет. Я быстро спустилась на лифте и успела увидеть, как они все трое сели в поджидавший их серый «опель». А Диего немного опоздал, но я ему на «опель» показала, он схватил такси и, я слышала, обещал шоферу сто крон!

— Можешь описать такси?

— Какой фирмы — я не заметила, но номер запомнила: четыре тысячи восемьсот пятьдесят три.

Свен Бреман как-то сразу успокоился и одобрительно похлопал Маргарет по плечу.

— Молодец, девушка! И как знать, может, ты спасла жизнь своему Диего. О старом профессоре я уже и не говорю… Бармен, телефон сюда, быстро!

Бармен поспешил поставить на стойку телефонный аппарат. Хорошо все-таки, что «Минерва-палас» фешенебельный отель, вот и в баре для удобства гостей телефонные аппараты всегда можно было поставить на стойку или столик по первому требованию.

Журналист поднял трубку и быстро произнес:

— Говорит Свен Бреман. Слушайте внимательно и не перебивайте. Только что из «Минервы-палас-отеля» был похищен профессор Роман Яблоновский. — Швед удивительно легко и отчетливо произнес столь трудную для иностранцев фамилию. — Похититель — Мартин Гроссман, тот самый, что выдает себя за австрийского промышленника и проживает на пятом этаже отеля. Профессора увезли на сером «опеле». Их преследует Диего де Перейра на такси номер четыре тысячи восемьсот пятьдесят три. Повторяю: сорок восемь пять три… Да, правильно. У профессора с собой его портфель. Да, тот самый, в котором он хранит секретные документы «Шведского атома». Хорошо же вы позаботились о его безопасности, сто тысяч чертей! — рявкнул журналист в заключение и швырнул трубку.

Суматоха, поднявшаяся в отеле после этого сообщения, не поддается описанию. Уже через несколько секунд после сообщения журналиста холл отеля наполнился полицейскими. Телефонистке приказали отключить все номера и быть готовой выполнять распоряжения полиции.

Операцией руководил Бертиль Свенссон. По счастливой случайности, он тоже проживал на пятом этаже «Минервы». Это он поднял на ноги не только охранников в отеле, но и всю полицию Стокгольма. По его указанию всем полицейским постам и машинам было поручено разыскать такси № 4853 и немедленно доставить водителя в «Минерву-палас». Эта же задача была поставлена перед целой армией полицейских в штатском, рассыпавшимся по улицам города. К поискам подключили и фирму, которой принадлежало такси.

Столь рьяные поиски не могли не увенчаться успехом. И получаса не прошло, когда одна из патрульных машин рапортовала: разыскиваемая машина обнаружена на стоянке у станции метро «Абрамсберг». Согласно указанию, отправлена к «Минерве». Патрульная машина сопровождает такси.

Минут через десять с воем сирены данная патрульная машина примчалась к гостинице, за ней — разысканное такси. Обе резко затормозили у входа.

— Та машина? — спросили полицейские у Маргариты, которую не отпускали ни на шаг.

— Да, та самая. Вон и номер, я его запомнила. И запомнила еще вот эту вмятину на правом переднем крыле.

— А водитель тоже тот самый?

— Не знаю. Я видела только его спину.

Водитель рассказал: около часа назад он привез пассажира в «Минерву-палас-отель» и стоял у гостиницы. Вскоре к машине подбежал выскочивший из гостиницы мужчина с блестящими черными волосами, быстро сел и велел ехать вслед за только что отъехавшим от гостиницы серым «опелем». Как ехали? Да, по Кунсгатен в направлении к Свеавеген. Да, на большой скорости. Обе машины промчались через весь город к Велингбю. Проехали последнюю станцию метро «Хессельфю Странд», откуда серый «опель» свернул в маленькую улочку Страндлинден, что идет по берегу озера Ламбарфьерден. Там он остановился перед особняком, участок перед которым ограждала зеленая сетка. Дом большой, красивый, можно назвать виллой. Стоит в глубине участка, характерная деталь — большой балкон на втором этаже. Он, водитель, как раз хорошо знает те места, и эту виллу тоже, у него там моторка на озере, так что он часто бывает в тех краях. Да, видел, как из серого «опеля» вышли трое и направились к вилле.

Пассажир его такси, увидев, что «опель» тормозит, велел ему свернуть в поперечную улицу Фюрспансгатен и там остановиться. Отпустил такси и подошел к калитке какого-то дома. А что ему, водителю, еще было там делать? Развернулся и поехал обратно.

Бертиль Свенссон немедленно стал распоряжаться.

Из отделения полиции, расположенного в том районе Стокгольма, к упомянутой вилле за зеленой сеткой направился взвод полицейских. В их задачу входило окружить участок с виллой, перекрыть выезд с обеих сторон улицы Страндлинден и отрезать возможных беглецов от озера. С этой же целью воды озера стали бороздить два полицейских катера. Вместе с тем, полицейским запретили проникать на территорию виллы. Действовать разрешено лишь в том случае, если кто-то в доме станет звать на помощь или они сами увидят, что там происходит нечто экстраординарное. Впрочем, он, Бертиль Свенссон, сейчас выезжает туда и лично станет руководить действиями полиции.

Полицейские, кишмя кишевшие в холле «Минервы», вдруг словно испарились. Осталось лишь два человека, которым поручили поддерживать связь между Главным полицейским управлением и группой, действующей на Страндлинден. И еще двое полицейских проводили тщательный обыск номера на пятом этаже отеля, где проживал австрийский гражданин, назвавшийся Мартином Гроссманом.

На всякий случай, отправляясь на операцию, Бертиль Свенссон прихватил с собой и водителя такси № 4853, чтобы он указал виллу, хотя ошибка была вряд ли возможна.

— Ну что ж, дитя мое, — обратился к Маргарет Свен Бреман, когда холл гостиницы вдруг обезлюдел. — Вот мы и остались одни. Благодаря нам узнали о «чепе», и нас же оставили с носом, меня ни за что не хотели взять с собой. Что ж, так всегда бывает, человечество неблагодарно, не ценит своих героев. Впрочем, оно и правильно, нечего нам встревать не в свое дело.

Маргарет улыбнулась.

— Моя машина припаркована на стоянке отеля, вон там, за углом. Если хотите… Мы еще можем их перегнать!

— А что за марка?

— Спортивное «вольво», обгоним!

— Что ж, поедем, пожалуй, — согласился журналист. — С волками жить — по-волчьи выть. Едем, надо же увидеть все своими глазами. А ты не боишься?

— Я же сама предложила, — обиделась Маргарет.

Ловко выведя свое «вольво» с заставленной автомашинами стоянки, Маргарет подъехала ко входу в отель, где ее уже поджидал Свен Бреман. Садясь рядом с девушкой, он заявил:

— Если ты из конкурирующей фирмы — учти, я никак не связан ни с нашей политической полицией, ни с кем иным. Я сам по себе, прошу это учесть. А вообще мой тебе совет — пока не поздно, отправляйся-ка в аэропорт и улетай из Швеции первым же рейсом.

— Не пойму я, о чем это вы говорите, — удивилась девушка.

— А Нефертити?

— Вы имеете в виду мой брелок? Ну и что? Разве нельзя его носить?

— Притворяешься или и в самом деле не понимаешь, о чем я тонкую? Ведь медальон с Нефертити на территории «Минервы-палас-отеля» приобретает особое значение. Может быть ты видела такой у одной англичанки с пятого этажа?

— Действительно видела, да и не только у нее. Объясните же, в чем дело?

— А в том, что в кармане бедолаги, разбившегося при падении с балкона, полиция обнаружила медальон с изображенном этой прекрасной египетской царицы, ты не знала? Не знала? Ну что ж, дело твое. Я не собираюсь устраивать тебе допрос. Но если ты все-таки принимаешь мой совет и решишься ехать в аэропорт — останови машину, я выйду. Подумай хорошенько, через час уже может быть слишком поздно. А так — растворишься в голубой дали. Да, кстати, ты заметила, что некоторые гости «Минервы» уже приняли такое решение и торопятся уехать?

— Да, я заметила, как бой выносил вещи одного из гостей, проживающих на пятом этаже, — подтвердила Маргарит. — Ну и что с того?

— Как знаешь, детка, — ответил журналист.

— Едем на Страндлинден! Я и в самом деле не понимаю, на что вы намекаете, — повторила девушка.

И она так сильно нажала на газ, что «король репортеров» стукнулся головой о спинку своего сиденья. К счастью, у «вольво» были удобные, мягкие подголовники.

Выйдя из такси и расплатившись, капитан Выганович позвонил у двери первого же дома на улочке Фюрспансгатен и спросил выглянувшую женщину, здесь ли проживает Эрик Янссон. Не повезло, женщина оказалась одной из тех весьма немногочисленных шведок, которые не знают английского. Пришлось повторять громко и раздельно «Эрик Янссон, Эрик Янссон». Капитан рисковал, имя и фамилия — самые распространенные в Швеции, и такой мог проживать или в этом доме, или в одном из соседних. В одном только Стокгольме, если верить телефонной книге, проживает более пяти тысяч Янссонов, так что напороться на одного из них было более чем реально. Видимо, капитан и назвал первую пришедшую на ум фамилию, так как она была столь распространенной.

К счастью, все обошлось без осложнений. Фамилию женщина разобрала, догадалась, о чем спрашивает англичанин, и отрицательно покачала головой. Увы, Эрик Янссон здесь не проживал. Теперь капитан со спокойной совестью мог пойти по улице, разыскивая неведомого Эрика. Краем глаза он видел, как такси свернуло за угол и исчезло из виду.

Капитан запомнил, у какого дома на улице Страндлинден остановился серый «опель». Выйдя на эту улицу, он пошел к вилле, но по другой стороне улицы. Отсюда удобнее было рассмотреть и участок, и дом.

Это оказалась вилла, типичная для окраин Стокгольма, таких здесь тысячи. Внизу гараж и хозяйственные помещения, затем следует высокий нижний этаж, а над ним, в мансарде, еще две-три комнаты. И все-таки вилла отличалась от тысяч ей подобных. Во-первых, она стояла не на одной линии с остальными своими соседками, а немного отступя вглубь участка. Во-вторых, участок не тонул в россыпях разноцветных цветов, которые так любят шведы. Нет, ее отгораживал от любопытных взоров прохожих высокая живая изгородь. И, наконец, весь участок был окружен высокой сеткой, покрашенной в зеленый цвет. Сквозь ажурную калитку в ограде виднелась узкая дорожка, выложенная темной плиткой, ведущая к двери в дом.

Улица заканчивалась лесом, а справа простиралась голубая гладь озера. Собственно, озером местные жители называли одно из ответвлений стокгольмского фиорда. Очень красиво смотрелось голубое озеро в его бетонированных берегах, окаймленных свежей зеленой травой-муравой. Здесь же виднелся маленький пляж, аккуратно посыпанный желтым песочком, привезенным откуда-то издалека, и причал с постройками для яхт. И на пляже, и вокруг причала крутилось довольно много людей, а еще больше сидело на лавочках вокруг озера или прямо на траве. Не всегда в этом суровом климате выдаются даже летом такие теплые, солнечные дни, вот жители близлежащего микрорайона и спешили попользоваться солнышком.

Зады участков, выходящих к озеру, были огорожены низенькими деревянными заборчиками или просто живой изгородью из колючего кустарника. Отсюда, со стороны озера, участок с подозрительной виллой почти не просматривался, поскольку постройки оказались на довольно крутом склоне, уступами спускавшемся к озеру. Можно было лишь разглядеть деревья довольно запущенного сада, и этим подозрительный участок разительно отличался от своих ухоженных соседей. Правда, в отличие от тех же соседей, участок зато был более тщательно огорожен со стороны озера: здесь тоже виднелась высокая сетка.

Итак, первым делом прибывший на улицу Страндлинден капитан Выганович попытался как можно лучше рассмотреть виллу, куда, по всей вероятности, привезли профессора-ядерщика его похитители. Все окна в доме были плотно закрыты, как внизу, так и на первом этаже, и даже занавески на них оказались спущены, так что даже с помощью биноклей не удалось заглянуть внутрь. Открытыми остались лишь окна мансарды. Со стороны озера в доме была вторая терраса, на которую выходили две двери. С террасы лестница спускалась к дорожке, ведущей к калитке. Похоже, этой дорожкой давно не пользовались, ее между дорожки выросла высокая трава. Да и калитка, кажется, давно не открывалась, замок на ней совсем заржавел. Заржавела и цепь, которой для надежности обмотали калитку и столбик рядом. Это обстоятельство не могло не удивлять в Швеции, где не боялись воров и не предпринимали особых мер против ограблений.

Недалеко от сетки, огораживающей участок, росла высокая сосна. Небрежным прогулочным шагом капитан подошел к ней и сел на траву, опершись спиной о шершавый ствол сосны. Огляделся — вроде никто не обращает на него внимание. Да и народу поблизости никакого, только группа полураздетых молодых людей тренируется в беге по траве у берега озера.

По ту сторону сетки, на участке, окружающем виллу, тоже было безлюдно. Дом выглядел вымершим, нигде ни живой души. И, кажется, собак тоже там нет, во всяком случае — никаких признаков, что в доме есть собака. Шведы, хозяева виллы, вряд ли стали бы держать свою любимицу взаперти в такой чудесный день. Вон, на соседних участках собаки беззаботно резвятся, гоняются друг за другом по траве.

Офицер осторожно встал и еще раз внимательно осмотрел участок за сеткой. В принципе, если вот в этих зарослях подобраться к сетке, можно незаметно ее преодолеть, особенно, если воспользоваться стволом сосны. Оттолкнуться от него и перепрыгнуть сетку, только-то и всего. Как раз в этом месте живая изгородь, вроде бы, немного пониже, чем везде, очень кстати. Видимо, из-за сосны кусты не могли разрастись так буйно, как на просторе.

Еще раз осмотревшись и убедившись, что поблизости никого нет, капитан подпрыгнул и ухватился за нижний сук сосны, затем подтянулся на руках, раскачался и перемахнул через сетку ограждения.

Упав на мягкую траву, капитан Выганович на какое-то мгновение замер, прислушиваясь, затем осторожно выпрямился. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что преступил законы Швеции, нарушив право частной собственности. Да, здесь сурово карают за вторжение в частные владения, хозяева участка могли позвать полицию, и та, без всяких разговоров, арестовала бы нарушителя закона. Хотя… смешно думать о таком исходе. Люди, похитившие профессора Яблоновского, знали, на что шли, знали, чем рисковали, и для них одним трупом больше — невелика разница. Ведь наверняка эти самые люди уже расправились с конкурентом, проживающим в «Минерва-палас-отеле». Ага, значит, тот был из другой разведки. Из какой же эти? Но кем бы они ни были, для них Михал Выганович в обличии бразильского ювелира был ничем не лучше погибшего американца с немецким паспортом. И если поляк попадет к ним в лапы, у него нет оснований рассчитывать на снисхождение. Впрочем, не время думать о собственной безопасности. Сейчас следует что-то немедленно предпринять для безопасности похищенного ими профессора и его портфеля с секретными документами.

Меж тем на участке и в его окрестностях ничего подозрительного не наблюдалось. Проверив, в порядке ли пистолет и находится ли пуля в стволе, капитан осторожно двинулся к дому. Пригнувшись, скрываясь за разросшимися, давно не стриженными кустами, капитан небольшими перебежками продвигался к дели, чутко прислушиваясь к малейшему шуму. Но никаких шумов не было, вокруг царила мертвая тишина. Даже птиц не слышно было в этом запущенном саду.

Вот последняя короткая перебежка за ствол дерева, растущего у самой террасы. Прыжок — и капитан замер, прижавшись к стене дома, теперь его не заметят из окон, разве кто высунется наружу. Но никто не высовывался, вилла по-прежнему казалась вымершей. И если бы Выганович собственными глазами не видел трех мужчин, вошедших вот в эту калитку и скрывшихся в недрах вот этого дома, он мог бы решить, что так оно и есть — вилла пуста.

Наклонившись, капитан попытался заглянуть в окно полуподвального помещения. Здесь находилась то ли кладовка, то ли подсобка: почти пустая комната, кое-какая старая мебель, пустые полки по стенам. Капитан осторожно, по стеночке, добрался до угла дома и выглянул. Опять никого. По этой стене шли по низу маленькие, узкие окошечки, к тому же забранные густой сеткой. Не было смысла заглядывать в них, все равно ничего не разглядишь сквозь сетку. Да и опасно заглядывать в окна, темная фигура мужчины на фоне ярко-белой стены была бы заметна даже с улицы.

Капитан вернулся обратно. Самым сложным представлялось обойти террасу первого этажа с ее широкой лестницей. Здесь уж капитана легко могли заметить из любого окна в доме. Пришлось вспомнить детские годы, игру в индейцев, и преодолеть ползком, в густой траве, опасный кусок пути.

За террасой капитана ожидал сюрприз. Оказывается, с этой стороны под террасой была маленькая дверка, ведущая, по всей видимости, в полуподвальные хозяйственные помещения, чтобы спускаться в них сразу после садовых работ, не заходя в дом. И что самое интересное, эта дверка была не только не заперта, но даже и приоткрыта. Она так и манила войти в нее.

Капитан знал, что может встретиться как минимум с двумя противниками. Именно двое мужчин похитили профессора, но кто знает, сколько еще могло скрываться в доме? Однако выбора у разведчика не было. Придется рискнуть, и тут только его неожиданное появление в доме давало кое-какие шансы на успех.

Проскользнув через дверцу, Михал Выганович осторожно спустился по ступенькам и остановился, прислушиваясь. По-прежнему вокруг царила тишина. В полутьме просматривалась дверь в дом. Капитан толкнул ее, она раскрылась бесшумно. Перед ним был узкий темный коридорчик, заканчивающийся следующей дверью, тоже полуприкрытой. Там виднелось что-то вроде ступенек. Видимо, лестница на первый этаж дома.

Взведя курок пистолета, Выганович шагнул в коридорчик и на цыпочках приблизился к следующей двери. Держа пистолет наизготове, он левой рукой толкнул дверь, которая легко подалась, но в этот момент на голову капитана обрушился сзади мощный удар, и Михал Выганович, теряя сознание, свалился на бетонный пол коридорчика.

У поляков крепкие головы, и уже минут через пятнадцать к капитану стало медленно возвращаться сознание. Сначала он почувствовал сильную боль в затылке. Хотел рукой пощупать голову, но не смог поднять руки. Голова перестала кружиться, и капитан понял, что лежит на полу связанный. Не открывая глаз, капитан вторично попытался пошевелить руками и теперь окончательно убедился, что ему связали руки то ли проволокой, то ли крепкой тонкой веревкой. Ноги оставались свободными.

— Пся крев! — пробормотал капитан, окончательно приходя в сознание. — Похоже, я сам добровольно поперся в ловушку!

Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на полу в большой светлой комнате. Тут же, в кресле, сидел профессор Яблоновский со своим неизменным портфельчиком, пристегнутым браслетом к левой руке. Правая рука профессора оставалась свободной. Зато ноги у него были связаны. А напротив, в таких же креслах, сидели двое мужчин. Если бы не связанные ноги профессора и не пистолет в руках одного из них, можно было бы подумать, что эти трое ведут приятельскую беседу. Тем более, что тон, которым австриец обращался к почтенному профессору, был вполне дружеским.

— Господин профессор, — терпеливо, видно, уже не первый раз, растолковывал он поляку, — ведь вы же умный человек. И ученый. И наверняка, проанализировав ситуацию, поняли, что иного выхода у вас нет. И разумеется, вы также отдаете себе отчет в том, что мы ни перед чем не остановимся для того, чтобы добыть интересующие нас документы. Уверяю вас, ни перед чем! И все-таки нам бы хотелось достигнуть желаемого самым гуманным путем.

Мы вовсе не желаем лишать вашу родину такого выдающегося ученого, так что от вас зависит, какими способами мы станем действовать. Неразумное упорство ни к чему хорошему не приведет. Еще раз спрашиваю: как отпереть замок на этой цепочке?

— Не знаю, — ответил профессор.

— Отдаю должное вашему чувству юмора, — скривился австриец. — К сожалению, не могу разделить ваше хорошее настроение, время не терпит. Ведь нам же отлично известно, что вы ежедневно снимали с руки портфель и прикрепляли его к ножке кресла в вашей спальне. Видите, нам все известно, так не заставляйте же нас прибегать к средствам, которые могут освежить вашу память.

Профессор молчал.

— Что ж, я уже сказал — времени в нашем распоряжении немного. Придется все-таки к этим средствам прибегнуть.

И обратясь к своему спутнику, австриец приказал:

— Ганс, принеси плитку и поставь вариться картошку. А что со вторым? Проверь, не пришел ли он в сознание?

Человек, которого назвали Гансом, громко расхохотался.

— И проверять нечего, — самоуверенно заявил он. — После моего удара раньше чем часа через два не очухается.

— Должен сознаться, твой план удался на все сто! — похвалил Мартин Гроссман коллегу. — Глупец сам полез в ловушку. Незапертая дверь — это вещь!

— Этого бразильского дурня я сразу приметил, — похвастался Ганс. — Видел, как он в такси ехал за нами через весь Стокгольм. Недаром он еще в гостинице показался мне подозрительным. Ну да ничего, теперь он в наших руках. Вот только одно беспокоит — не успел ли он в «Минерве» кого предупредить?

Мартин Гроссман успокоил коллегу:

— Наверняка не успел, ведь выскочил из отеля следом за нами. Я тоже думаю, что никакой он не бразилец, а агент одной из коммунистических разведок. Профессор, вам знаком этот человек? Ведь его же приставили охранять вас. Вас и вашего ассистента.

Профессору совсем не надо было притворяться удивленным, он и в самом деле был удивлен.

— Нас? Первый раз вижу этого человека, — ответил он.

— У него бразильский паспорт, не фальшивый, — сказал Ганс. — В нем визы почти всех стран мира, ювелир изъездил весь свет. Правда, в коммунистические страны не очень стремился, был только в Советском Союзе три года назад, всего неделю в Москве. Думаю, тут Яблоновский нам не соврал. К тому же бразилец хранит в сейфе отеля изумруды большой ценности.

Гроссман возразил:

— И тем не менее я уверен, что это не просто ювелир, а один из наших соперников. Вот только не знаю, кто именно. Может, тоже из ЦРУ?

— Вряд ли, — возразил Ганс. — Не замечено никакой связи между ним и тем молодым дурнем. И с его помощницей тоже. А когда приканчивали Зигфрида, его не было в отеле, это установлено точно. Скорее уж французская разведка. Или израильская.

— Что ж, когда придет в себя, спросим его об этом, думаю, заставим парня разговориться. Пока же давай сюда картошечку.

Ганс вышел и вскоре вернулся с небольшой электрической плиткой и алюминиевой кастрюлькой, в которой была неочищенная картошка, залитая водой. Включив плитку, Ганс поставил на нее кастрюльку.

Тем временем австриец своим бесстрастным тоном принялся объяснять профессору смысл приготовлений:

— Хочу, чтобы вы нас правильно поняли, уважаемый герр профессор. Пока сварится картошка, у вас еще есть время добровольно рассказать нам то, что нас интересует. К чему глупое упрямство? К чему заставлять цивилизованных людей прибегать к суровому воздействию? Не лучше ли признаться добровольно, тем самым и вы избежите мучений, и нам меньше хлопот. Повторяю, мне не по душе такие вот методы воздействия, вы сами нас вынуждаете прибегнуть к ним. Будьте же благоразумны, профессор!

В ответ профессор Яблоновский не произнес ни слова. Это не обескуражило австрийца, как видно, он хорошо знал свое дело.

— Вот мое последнее предложение, уважаемый профессор, — заговорил Мартин Гроссман, глядя на закипавшую в кастрюльке воду. — И учтите, делаю его исключительно из чувства глубокого уважения к вам. Отстегните от руки портфель, раскройте и передайте нам бумаги. Ровно через пятнадцать минут вы получите их обратно в том же состоянии, в котором передали нам. Никто и не догадается, что они успели побывать в наших руках. А мы немедленно отвезем вас обратно в гостиницу, никто и не узнает о встрече с нами. В крайнем случае сошлетесь на то, что посидели с приятелем часок в кафе, за чашечкой кофе. А за оказанную нам любезность предлагаем десять тысяч долларов. Не верите? Смотрите.

Подойдя к письменному столу, Гроссман выдвинул один из его ящиков и извлек из него пачку зеленых купюр.

— Нет! — коротко ответил Яблоновский.

— Мало? — Гроссман сделал вид, что не понял поляка. — Десять тысяч наличными и чек на пятьдесят тысяч. Выставленный на любой банк в Европе, по вашему усмотрению.

Профессор молчал. Его взгляд невольно задержался на лежащем на полу бразильце, словно он ожидал от него помощи или совета. Австриец по-своему растолковал взгляд профессора.

— А, этот? — пренебрежительно бросил он. — Понимаю вас, уважаемый профессор, такие дела надо решать без свидетелей. Но уверяю вас, что будь этот человек даже в сознании, он все равно нам не опасен, уж мы позаботимся о том, чтобы он никому не смог выдать нашу тайну.

Польский ученый и на это ни словом не отозвался.

Австриец опять заговорил, и теперь в голосе его, дотоле бесстрастном, явно послышалось раздражение:

— У вас мало осталось времени, профессор. Скоро картошка сварится. Смотрите, деньги лежат на столе, по одному вашему слову я готов выписать чек. Ну?

Профессор опять не отозвался, не сводя зачарованного взгляда с кипящей в кастрюльке воды. В наступившей тишине было слышно тихое бульканье. Ганс взял нож и подойдя к кастрюле, попытался проткнуть одну из картофелин. Она оказалась еще твердой.

— Герр профессор, обращаюсь к вам последний раз, — сухо произнес Мартин Гроссман. — Вы принимаете наше предложение?

— Нет! — твердо ответил профессор.

— Ганс, Шмидт на посту? — спросил напарника Гроссман.

— Не беспокойтесь, герр майор, Шмидт знает свое дело, в случае чего, подаст сигнал. Да вы и сами убедились, сигнализация в порядке, вовремя известила нас, когда вот этот бразилец перепрыгнул через сетку. Мы в полной безопасности.

— Хорошо. Подготовь его!

И подойдя к кастрюльке, Мартин Гроссман собственноручно воткнул нож в одну из картофелин. Видимо, ее готовность его удовлетворила, так как он извлек картошку из кипящей воды и приблизился с ней к профессору. Тем временем второй немец схватил профессора за правую руку и резко вывернул ее за спину, одновременно коленом прижав профессора к креслу. Гроссман с картошкой на ноже, шагнул к профессору и одним движением разодрав на нем рубаху, сунул подмышку ученому дымящуюся картофелину, а затем, крепко прижал локоть поляка, раздавив картошку. Вскрикнув, профессор попытался вырваться, но что мог сделать пожилой человек, оказавшись в руках двух сильных молодых негодяев? От невыносимой боли профессор чуть не потерял сознание, и хотя он изо всех сил сжимал губы, ему не удалось сдержать стон. На его лбу выступили крупные капли пота.

Немного переждав, Гроссман ослабил хватку и отпустил руку профессора, позволив тем самым выпасть на пол раздавленному картофельному месиву. Как ни в чем не бывало, негодяй сел на свое место и с улыбкой произнес:

— Это всего лишь маленький наглядный пример того, что вас ждет. Как видите, у нас еще много картошки. Впрочем, нам известны и другие способы заставить разговориться несговорчивых.

— Гестаповцы! — с ненавистью прошептал поляк.

— Бросьте, — насмешливо скривился немец. — Мы не требуем от вас, чтобы вы нас любили, нам нужен лишь ваш портфель. А сейчас узнаете, что чувствует человек, когда ему сунут дымящийся картофель в пах.

— Гестапо! — повторил профессор.

— Отстегни портфель! — рявкнул на него Гроссман, перестав сдерживаться.

— Нет! Можете убить меня, но портфель вам я не раскрою.

— А ты думаешь, так трудно тебе отрубить руку? — иронически поинтересовался немец. — В этом доме найдется топор. И если до сих пор мы этого не сделали, то лишь потому, что не знали, не потребуется ли от тебя еще какая информация, когда мы уже достанем документы. Так что до тех пор оставим тебя в живых. Впрочем, будешь паинькой — мы тебе сохраним жизнь, да еще и неплохо заработаешь.

Немец замолк в ожидании ответа, но не дождался его.

— Молчишь, значит? Ну так я сейчас тебя заставлю заговорить. Ты еще и запоешь у меня! Эй, Ганс!

— Оставьте старика в покое, — вдруг произнес лежащий на полу бразилец. — Я знаю, как отстегнуть цепочку и раскрыть портфель.

Голова раскалывалась и гудела, словно в ней работали как минимум два молота, руки крепко связаны, и все-таки Михалу Выгановичу удалось встать на ноги собственными силами. Ганс от неожиданности выронил из рук картошку, а Мартин Гроссман схватил валявшийся на полу пистолет.

— Ни с места! — рявкнул Ганс, подскочив к бразильцу, — не то получишь еще раз по башке, и уже не очухаешься!

— Не дури! — спокойно ответил капитан. — Из всех присутствующих один я знаю, как открывается портфель.

И он спокойно обошел немца, направляясь к свободному креслу. Повалившись в него, он протянул Гансу связанные руки:

— А ну, развяжи!

— Да я тебе так развяжу! — рявкнул в ответ взбешенный немец, замахиваясь кастетом, но его остановил Гроссман:

— Отставить!

— Ты что, намерен слушать этого типа? — удивился Ганс.

Не отвечая ему, Гроссман спросил бразильца:

— Ты кто?

— А какое это имеет значение? — спокойно отозвался тот. — Имеете дело с профессионалом, это уже знаете. А фамилия моя вам известна, ведь документы у вас.

— Не станешь же ты нас уверять, что это твоя настоящая фамилия.

— Точно так же, как и ваши, — рассмеялся Выганович. — Предлагаю карты на стол и играть в открытую, вместо того, чтобы заниматься установлением анкетных данных.

— Ты на кого работаешь?

— А вам не все равно? Я же не задаю вам таких бестактных вопросов. Я, как и вы, заинтересован в том, чтобы заполучить секретные документы из портфеля. У вас профессор и его портфель, у меня — золотой ключик.

— Какой еще ключик? — не понял Ганс.

— Я знаю, как открыть портфель, в моих руках его тайна.

— Не забывай, что ты сам в наших руках.

— Вы уже убедились, как трудно эту тайну заполучить от Яблоновского. Уж я-то знаю, что упрямый старик скорее умрет, чем выдаст ее. Убить его — плевое дело, но своего не добьетесь, а шум поднимется на весь мир. Я вообще-то догадываюсь, на кого вы работаете, как и вы не можете не догадываться, кого представляю я. Так что наверняка отдаете себе отчет, к каким последствиям, может привести моя смерть от руки союзников, если дело примет нежелательный оборот. Ваше руководство, не задумываясь, отречется от вас, бросив на произвол судьбы, а зачем нам это? Ни мне, ни вам никакой выгоды, тогда как сейчас мы можем по-умному договориться, причем все останутся довольны.

— Уж больно ты умный…

— А вы не притворяйтесь глупее, чем есть. И развяжите мне поскорей руки.

— Не обязательно, мы можем договориться и не развязывая тебя.

— Знаете ли, не люблю говорить о деле с завязанными руками, не привык как-то… А кроме того, не смогу я тогда отпереть замочек на цепочке портфеля. Вижу, ребята, вы не из храброго десятка. Ведь вас же двое и вы вооружены!

— Думаю, напрасно ты воображаешь из себя невесть что! — разозлился Гроссман. — Можешь и с завязанными руками назвать цифры, которые надо набрать на коде замка, чтобы отпереть его, не взорвав при этом портфеля и всех нас.

Бразилец рассмеялся.

— Держи карман шире! Я не пленник, а равноправный участник торга. У вас деньги, у меня товар.

— Не нравится он мне! — проворчал Ганс. — Может, все-таки шлепнем наглеца?

— Успеем, — задумчиво произнес Гроссман, а Выганович стал ковать железо, пока горячо.

— Нас тут трое, а я слышал — в вашем распоряжении имеется шестьдесят тысяч долларов. Сумма невелика, но и не столь уж мала, а к тому же очень хорошо делится на три. Считаю, что мы честно заслужили каждый свою долю. Ну, думайте, думайте! Ведь это же наилучший выход из положения для нас троих! Двадцать тысяч долларов — не так уж плохо, а?

Все это капитан произнес спокойно, по-деловому, чтобы выглядеть в глазах немецких контрразведчиков этаким беспринципным наемником, для которого главное — нажива. Только такой имел шансы договориться с этими убийцами, которые и сами не прочь продаться кому угодно, лишь бы им предложили подходящую цену. Капитан знал, с кем имеет дело, и действовал наверняка. И он не ошибся. Услышав «двадцать тысяч долларов», даже злобный Ганс уже не с такой злобой взглянул на бразильца. А ведь, похоже, этот ублюдок дело говорит…

А «ублюдок» продолжал агитировать коллег-соперников.

— Как вашим, так и моим шефам самое важное — заполучить формулу катализатора, так? Остальное наши физики сами домыслят. Уверен, именно формула хранится вот в этом портфеле. И разве столь уж важно, каким именно способом мы ее раздобыли? Достаточно нам с вами держать язык за зубами, а ведь это в интересах каждого из нас. Думаю, нашим шефам не обязательно знать, что, кроме них, еще кое-кто располагает формулой, что мы сделали два комплекта снимков вместо одного. Один вам, другой мне. И мне двадцать тысяч долларов.

— Это наши денежки, что-то ты уж слишком нахально ими распоряжаешься, — не очень уверенно заявил Ганс, а Гроссман поддержал сообщника:

— Где это ты научился так здорово делить шкуру неубитого медведя?

— Деньги выданы вам для получения документов, — живо возразил капитан Выганович. — Если профессор останется жив и не проговорится, ваше руководство поймет — значит, выдал формулу, приняв ваше предложение. И денежки…

— Думаю, обойдемся без тебя, — пренебрежительно бросил Гроссман. — Ведь и профессор, и его портфель в наших руках.

— Тогда чего же столько труда тратите на профессора, заставляя его раскрыть портфель? Зачем возиться со стариком, если и без него справитесь?

— Нам хотелось бы все-таки сохранить профессору жизнь, — произнес немец явно в расчете на то, чтобы профессор услышал это.

— Из человеколюбия? — рассмеялся Выганович. — Да нет, не думаю. Просто вы предполагаете, что раскрыть портфель, не повредив его содержимого или не повредив профессору, вы не сумеете. И вы правы, портфель снабжен особым устройством и взорвется, если к нему прикоснуться неосторожно. Предположим даже, что вы сумеете сделать все с максимальной осторожностью, все равно не отопрете замка. Придется вспарывать портфельчик с помощью электросварки. Учтите, он только на вид такой простенький, кожаный, а на самом деле изготовлен из сверхпрочного огнеупорного металла.

— И не такие сейфы вскрывают.

— Предположим, вскроете, но портфель будет в таком состоянии, что каждому ясно станет — в нем покопались. Я же могу открыть его аккуратненько. Вынем документы, сделаем фотокопии. А потом опять запрем и защелкнем браслет на ручке профессора. А самого профессора вы тоже аккуратненько отвезете обратно в гостиницу или хотя бы куда поближе к ней. Вот только придется сменить старику рубашку, эта явно не выдержала пытки картошкой. Уверяю вас, старик будет нем, как могила, ему тоже своя жизнь дорога, пройдет немало времени, пока его власти спохватятся, что тайной катализатора владеет еще кто-то, кроме них. Пойди докопайся, как этой тайной овладели. А он ничего не скажет, не сомневаюсь в этом, ведь ему ни в жизнь не доказать, что он не сам ее выдал. Профессор уверен — кроме него, никто не знает секрета портфельчика.

— Мерзавец! — гневно швырнул ему в лицо профессор.

— Мерзавец или нет, а благодаря мне вы сохраните жизнь, — огрызнулся капитан Выганович. — И я, на вашем месте, не обижал бы человека, спасшего вам жизнь.

— Но ведь этот старик может все своим рассказать! — упорствовал Ганс, на которого доводы бразильца явно подействовали.

— Какой ты непонятливый, парень! — упрекнул его бразилец. — Я же только что как можно доходчивее объяснил, что профессор не проговорится. Если, разумеется, ни на нем, ни на портфельчике не останется никаких нежелательных следов повреждения. Ну, предположим, явится он в свое ведомство и все расскажет: похитили его, пытали, он держал себя героем, тогда вы, нехорошие люди, силой отцепили портфель, раскрыли его, набрав цифровой код на замке, вынули документы, перефотографировали их, а потом все аккуратно сложили обратно, и его, профессора, тоже аккуратненько доставили в «Минерву». Да кто же этому поверит за железным занавесом? Дошло? Нет, наш старичок и словечка не промолвит. А вот если портфель окажется поврежденным… Ну, тогда совсем другой коленкор. Надеюсь, теперь все ясно?

— Да, в том, что ты сказал, есть доля правды, — неохотно согласился с бразильцем Гроссман.

— Не доля, а вся целиком, — твердо произнес бразилец. — И я уверен, ваш шеф предпочел бы провернуть дело по-тихому, и без того немало поднято шума из-за двух трупов в «Минерве». Представляю, какую взбучку вам задали, если даже мне, ни сном, ни духом не повинному в этих убийствах, очень нелегко было оправдаться перед своим руководством. А ведь я и пальчиком…

— Заткнись, уж больно ты, парень, болтливый! — рявкнул на капитана разозленный немец. — А какая гарантия, что ты сможешь открыть портфель? Пока лишь это одни слова, а мы не привыкли верить на слово.

— Так ведь вас двое и вы вооружены. Присмотрите за мной, когда стану ковыряться в портфеле, только и всего.

Краем глаза капитан прекрасно заметил знаки, которые Ганс делал своему шефу. Очень понятные знаки: соглашайся, мы ничего не теряем, пусть откроем портфель, а потом прикончим молодчика. И в самом деле, план, предложенный пленником, очень не плох, так пусть осуществит его, а потом его стукнуть — и дело с концом. Зачем шестьдесят тысяч долларов делить на троих, когда лучше поделить на двоих?

Неизвестно, чьи доводы убедили Мартина Гроссмана, но он решил принять план бразильца.

— Только учти, — предупредил австриец, — чуть что — сразу получишь пулю.

— Не волнуйся, мне этот уговор так же выгоден, как и вам. Так развяжите же наконец мне руки.

Мартин Гроссман решился.

— Развяжи его! — приказал он Гансу и сам отступил назад, направив пистолет на Выгановича.

Тем же ножом, на который насаживались картофелины, Ганс перерезал веревки, стягивавшие руки капитана. Капитан пошевелил пальцами и принялся растирать занемевшие ладони. Потом стал массировать ноги.

— Ну, хватит! — разозлился Ганс. — Отцепи портфель, мы ждем!

— А деньги где? — спокойно поинтересовался бразилец.

— Какие еще деньги?

— Двадцать тысяч долларов, честно мною заработанных. Здесь, на столе, я вижу только десять… Давайте остальные или чек на недостающую сумму.

— Получишь сразу после того, как перефотографируем документы из портфеля. Ну, пошевеливайся же!

— Ладно, ладно, так и быть, поверю вам. Нельзя же не доверять таким джентльменам. Будем эти десять тысяч считать задатком.

И бразилец преспокойненько сунул пачку зеленых в карман. Да еще при этом нахально заметил:

— Надеюсь, можно не считать? И неплохо бы глоточек коньяку. Не найдется случайно «Реми Мартин»?

— Слушай, ты меня лучше не зли! — напыжился Ганс.

Гроссман попытался разрядить обстановку.

— Получишь и деньги, и коньяк, когда бумаги будут у нас, — примиряюще заметил он. — А пока и в самом деле не станем терять время. Приступай к делу.

— Так и быть, поверю вам, — согласился бразилец. — Учитывая нашу давнишнюю, испытанную дружбу…

И заметив, что Ганс уже сдерживается из последних сил, шагнул к профессору, говоря:

— Для начала надо снять портфель с руки профессора. Тут мне понадобится ваша помощь. Очень опасно, если старик рванется, может все дело испортить, поэтому вам придется придержать его за руки. Ты держи правую, а Ганс пускай ухватится за левую.

— С чего это ты раскомандовался? — гневно фыркнул Гроссман. — Здесь я командую. Хватит и одного Ганса, чтобы удержать этого старикана, а я лучше подержу пистолет. На всякий случай. Тебе лучше будет работаться…

— Прекрасная вещь — взаимное доверие, — пробурчал бразилец. — Ну ладно, попробуем вдвоем. Эй ты, долговязый, держи крепче старика, чтобы и не шелохнулся. От этого все зависит.

Ганс схватил профессора Яблоновского за руки. Нет, тот не сдался так просто, попытался вырываться, ему удалось даже ударить немца каблуком по колену, но разве совладеть старому человеку с таким амбалом? Тот быстренько скрутил старика, ухватив его за руки и прижав, как клещами, к столу.

— Чудесно! — со знанием дела похвалил работу «коллеги» дон Перейра.

Подойдя к столу, капитан быстро набрал на замочке портфеля нужную комбинацию цифр, радуясь, что запомнил ее, когда полковник Могайский знакомил его с секретами портфеля.

Замочек щелкнул, стальной браслет на руке профессора раскрылся. Портфель, уже не висящий на цепочке, упал на пол. Отпустив руки польского ученого, Ганс молниеносно нагнулся и схватил бесценный портфельчик.

— Ну, Ганс! — рассмеялся бразилец. — И дурак же ты! Зачем тебе портфель, если ты все равно не сумеешь его раскрыть?

Ганс даже не счел нужным обидеться. Схватив портфель, он похоже позабыл обо всем на свете и принялся ковыряться в его замке, пытаясь отпереть его.

Гроссман рассердился.

— Брось портфель, балбес! Опять теряем время. Пусть он откроет, раз знает как.

— Зачем же отбирать у мальчика игрушку! — издевательски заметил бразилец. — Пусть наиграется вволю. Глядишь, заодно и поцарапает кожу портфеля или сам замок, чтобы в Варшаве сразу поняли — он побывал в наших руках. Вы ведь этого хотите?

Поняв, что над ним смеются, Ганс положил портфель на стол и угрожающе повернется к бразильцу.

— Я тебе повеселюсь! Отвяжись от меня, пока не поздно!

— Дай ему портфель, пусть откроет! — приказал Гроссман.

— Зачем? — возразил Ганс. — В карманах профессора мы нашли связку ключей, наверняка среди них и ключ от портфеля. Можем и сами раскрыть его, а этого — в расход. Надоело слушать его!

— Хуже нет иметь дело с идиотами! — вздохнул дон Перейра. — Просто руки опускаются. Ведь только что объяснил, что от одного неосторожного движения портфельчик взорвется. В нем специально предусмотрено такое устройство, чтобы секретные бумаги были уничтожены, если кто посторонний попытается до них добраться. Поверьте, по ту сторону железного занавеса людям тоже случается соображать. Если попытаетесь сами вставить какой-то ключ из связки — я умываю руки.

— Оставь, Ганс! — крикнул сообщнику Мартин Гроссман, видя, что неугомонный Ганс уже взял в руки связку отобранных у профессора ключей. — Пусть он сам это сделает. Только сначала объясни, что собираешься делать, — обратился он к бразильцу.

— Со всем нашим удовольствием! — охотно откликнулся тот. — Итак, вы уже поняли, что замок на цепочке отпирается с помощью особой комбинации цифр. После того, как мы с вами провернем дельце, я опять прицеплю портфельчик к руке профессора с помощью еще одной комбинации. Портфель отпирается по тому же принципу. Его замок и связка ключей — это ловушка, расставленная на таких, как вот этот ваш… коллега. Чуть кто попытается сунуть ключ в скважину замочка, тут же включается аварийный сигнал. На этот случай в портфельчике спрятан миниатюрный радиоприемник, который принимается посылать сигналы тревоги. При дальнейшем воздействии на замок портфель взрывается.

— Как же ты его откроешь?

— А для этого его просто надо пару раз нажать в нужных местах.

— А ты откуда знаешь это? — недоверчиво поинтересовался Мартин Гроссман.

— Пришлось раскошелиться, — ответил бразилец. — К счастью, и среди коммунистов немало таких, которые не прочь подзаработать. Вот так получилось, что портфельчик еще был в работе, а мы уже знали его секреты. Впрочем, может, и не именно этого, но одного из серии, которая как раз разрабатывалась их специалистами. Все они изготавливались по одному принципу, в том числе и те, которые использовались для диппочты.

— Хватит слов, приступай к делу.

— Приступаю.

И дон Диего, придерживая одной рукой портфель, второй принялся нажимать на его углы. Портфель, однако, не прореагировал.

— Неудобно делать это одной рукой, — сказал бразилец. — Ганс, а ну помоги. Держи портфель, а я стану действовать двумя руками, иначе не получится.

На этот раз Ганс не протестовал. Взявшись обеими руками за портфель, он внимательно стал наблюдать за действиями капитана. И все-таки не уловил момент, когда тот, отвлекшись от портфеля, нанес ему такой удар ниже живота, что немец, скорчившись, свалился, как подкошенный. Он еще падал, когда бразилец, схватив портфель, швырнул его в пистолет, который наставил на него Гроссман.

Грохнул выстрел. Пуля попала в портфель и, отскочив от него, рикошетом ударила в бесчувственное тело Ганса. Второй раз Гроссман не успел выстрелить, капитан перехватил его руку с пистолетом и вывернул ее назад.

И все-таки немец не выпустил из рук пистолета. Оба свалились на пол, продолжая борьбу за оружие. Она шла с переменным успехом. То Выганович вот-вот готов был овладеть пистолетом, то пистолет в руке Гроссмана оказывался в опасной близости от головы капитана. Капитан с трудом отстранял дуло в сторону, но явно терял силы. Сказывались последствия недавней контузии.

Поначалу профессор Яблоновский не осознал развитие событий, внезапное преображение бразильца из врага в союзника сбивало с толку. Потом дошло — кем бы он ни был, действует против его похитителей, только, кажется, австриец возьмет верх. Надо бы помочь бразильцу, но как? Ноги профессора крепко стягивала веревка, он не смог двинуться с места. Потом сообразил — руки-то свободны. И профессор попытался дотянуться до ног, чтобы развязать их. Оказалось, завязаны они были не веревкой, а крепкой леской, туго стянутой узлом. Нет, без помощи ножа ног не освободить. Нож, которым тыкали в картошку, валялся на столе, но рукой до него не дотянуться. Как быть?

Тем временем Выгановичу удалось так сжать руку немца с пистолетом, что тому пришлось разжать пальцы. Пистолет со стуком упал на пол, и Выганович ударом ноги послал его в угол комнаты.

Но в тот же момент Гроссман вскочил на ноги и занес кулак, чтобы нанести поляку удар по голове. В последний момент капитан увернулся, удар пришелся в плечо, и опять швырнул капитана на пол. Воспользовавшись этим, немец решил добить врага мощным ударом ноги, но капитан перехватил уже занесенную ногу и рванул противника на себя. Опять оба оказались на полу. Похоже, силы противников были примерно равны, потому что борьба шла с переменным успехом. Наконец Михалу Выгановичу удалось схватить противника за горло обеими руками. Напрасно австриец пытался вырваться, нанося мощные удары поляку, тот не ослаблял хватки, стискивая пальцы на горле немца все сильнее. Наносимые последним удары ослабли, потом совсем прекратились. Немец с трудом хватал воздух, лицо его приобрело пурпурный оттенок.

Михал наверняка задушил бы противника, но в последний момент услышал вдруг чей-то голос:

— Полиция! Встать! Руки вверх!

Все еще не отпуская горла противника, Михал немного повернул голову и увидел на пороге распахнутой двери какого-то мужчину в штатском с пистолетом в руке. За ним виднелось двое полицейских в мундирах.

Наконец-то пришла помощь! Капитан разжал пальцы на горле врага и, собрав последние силы, с трудом поднялся с пола. Мартин Гроссман остался лежать неподвижно.

В полицейском в штатском Выганович узнал симпатичного шведа, тоже постоянного посетителя бара «Минервы-паласа», у которого, по его словам, были какие-то рудники на юге страны. Они не раз выпивали вместе, обсуждая, как два солидных бизнесмена, свои дела. Шведский предприниматель проявлял большой интерес к бразильским изумрудам, даже просил дона Перейру показать ему свою коллекцию, уверяя, что подумывает о приобретении чего-то в этом роде.

Бертиль Свенссон оставил машину на небольшой площади у станции метро Хессельби Странд. Тут находилась пара небольших магазинчиков — рыбный и галантерейный, один частный, другой кооперативный.

В соответствии с договоренностью, здесь Свенссона уже поджидал комиссар местного отделения полиции. Он и доложил оперативную обстановку:

— Страндлинден отсюда в пяти минутах ходу. Вся улица оцеплена моими людьми. Из виллы муха не пролетит, отрезали ее и от улицы, и от озера.

— А что в самой вилле происходит, удалось установить?

— С помощью специальной аппаратуры установлено, что на втором этаже находится только один человек, похоже, оставлен на страже. Он регулярно просматривает окрестности, и озеро, и улицу, то и дело подходит к окну. Окна же первого этажа закрыты такими плотными занавесками, что сквозь них ничего не разглядишь.

— А что с бразильцем? Его видели?

— Никого с такими приметами не замечено ни поблизости от виллы, ни в ней самой. Вообще в этом районе такого не видели.

— Наверняка попал в их лапы, — прокомментировал Бертиль Свенссон. — Что еще удалось установить?

— Нами установлено, что вилла является собственностью богатой вдовы судовладельца. Зовут вдову фру Ракель Хедберг. В настоящее время владелица виллы пребывает за границей, и ее агент сдал виллу на два года со всем имуществом некоему Карлу Старку, шведу, вернее, немцу по национальности, но шведскому гражданину. Его прежняя фамилия Штаркман.

— И он снял виллу сразу на два года?

— Не совсем так. Пока заплатил только за полгода, но предупредил, что намерен продлить аренду до возвращения владелицы виллы. Человек состоятельный, агент ему вполне доверяет. Владелец крупного завода измерительной аппаратуры.

— Он представил агенту какие-то рекомендации? — поинтересовался полицейский.

— Нет, агент ограничился проверкой в Стокгольм-Энсвиль банке. Там его заверили в кредитоспособности немца.

— А как немец узнал, что вилла сдается?

— Объявление об этом было напечатано в «Свенска Дагбладет». Сверх этого уполномоченный фру Хедберг ничего не мог сообщить о съемщике виллы. Да и наверняка ничего больше и не знает. Несколько раз разговаривал с ним по телефону, а виделся всего раза три, не больше. Очень доволен заключенной сделкой, ибо вдова запросила довольно много за аренду дома, и сдать его было нелегко, а Старк не торговался. Поговорил я и с людьми, проживающими в соседних домах. Все они считают Старка тихим, спокойным и солидным коммерсантом, ничего плохого о нем не сказали. Впрочем, видятся они с ним редко.

— А теперь, пожалуйста, о сером «опеле».

— Машина принадлежит Старку. Обычно стоит в гараже на участке. Участок окружает высокая сетка. Ее установила хозяйка виллы, фру Хедберг, говорят, она свои драгоценности держала в доме, не хотела хранить их в банке, вот и позаботилась о безопасности.

— Вход на участок!

— Там два входа. С улицы Страндлинден калитка и ворота для автомашин. И еще калитка со стороны озера, кроме обычной защелки на ней еще толстая цепь. Но этой калиткой не пользуются со времени отъезда хозяйки. Похоже, господин Старк не любит воды, да и по лесу не прогуливается, во всяком случае, его никогда не видели ни в лесу, ни на озере.

Комиссар полиции не без гордости выкладывал эту информацию, ведь и часа не прошло с тех пор, как позвонили из Стокгольма, а его люди вон сколько уже успели узнать. Он, комиссар, не дурак, и хотя ему ничего конкретного не сообщили, догадывается — раз делом занялся высокий чин из тайной полиции, значит, важное это дело. Вон, вся стокгольмская полиция на ноги поставлена, такое не происходит, когда охотятся за обычным грабителем или каким-то мелким воришкой.

Бертиль Свенссон счел нужным поблагодарить коллегу — в самом деле, поработал оперативно.

— Благодарю вас, комиссар, нам очень пригодятся полученные от вас сведения, вы прекрасно осведомлены о том, что происходит в вверенном вам районе. А теперь с вашего разрешения я пройду на Страндлинден и лично все осмотрю.

— Прикажете сопровождать вас?

— Пока не будем подключать вас к операции. А сопровождать меня рискованно, ведь жители Велингбю знают своего комиссара, думаю, и проживающие в вилле знают вас в лицо, а мне бы не хотелось, чтобы они раньше времени догадались о нашем приезде. Мы хотели бы провести задуманную операцию без стрельбы, по возможности избежать жертв. А те, что засели внутри, мужики серьезные, им терять нечего.

— О, даже так? — удивился комиссар. — Тогда, может, один из моих сотрудников незаметно последует за вами?

— Зачем? Не думаю, что при виде незнакомого одинокого пешехода они сразу откроют огонь, незачем им привлекать к себе внимание. Даже если узнают меня, не исключаю такой возможности. А вот сбежать… Послушайте, у ваших людей есть пуленепробиваемые щиты?

— Конечно, полное боевое снаряжение: шлемы, щиты, бронежилеты. И кроме оружия есть также гранаты со слезоточивым газом. В любой момент можем предпринять атаку на виллу.

— Очень хочется надеяться, что обойдемся без атаки, — мягко возразил Бертиль Свенссон рвущемуся в бой комиссару. — Очень надеюсь на момент внезапности. Прошу здесь подождать меня. Пройдусь по Страндлинден и вернусь сюда со стороны озера. Надо осмотреть и тылы участка, да и не хочется второй раз маячить перед окнами виллы.

Не прошло и десяти минут, как Бертиль Свессон вернулся на Хессельбю Странд.

— Все, как вы сказали, — обратился он к нетерпеливо ожидавшему его комиссару местной полиции. — Вокруг тишь да гладь, ваши люди прекрасно укрылись, неопытному глазу их не обнаружить.

— А вам удалось их обнаружить? — ревниво поинтересовался комиссар.

— С трудом, — успокоил его представитель тайной полиции. — И только потому, что я знал — они где-то укрылись. Очень надеюсь, что обитатели виллы их не заметили, а на меня внимания не обратили.

Комиссар расцвел.

— Я тоже надеюсь на это.

Бертиль Свенссон задумчиво проговорил:

— Знаете что, комиссар, одно меня удивляет…

— Что же?

— Отсутствие собак на вилле. Ведь я-то знаю, с какой целью этот немец снял виллу. И уверяю вас, эта цель никак не соответствует нашим законам. Не укладывается она в рамки нашей конституции… вот и кажется мне непонятным такой факт… Превратил виллу в небольшую крепость, а не завел даже самой завалящей овчарки, чтобы стерегла виллу и предупредила о появлении чужих поблизости. Ну не странно ли?

— Вы совершенно правы, — подумав, согласился с коллегой комиссар. — Знаете, я вот вспомнил… У Фру Хедберг было ведь три огромных псины! Помню, жители соседних домов даже жаловались, что вечный лай этих бестий нарушает тишину, не дают отдохнуть. Уезжая, фру Хедберг забрала с собой своих любимцев.

— Согласитесь, комиссар, в этом есть что-то странное.

Комиссар согласился, а Бертиль Свенссон опять задумался и, помолчав, поинтересовался:

— А где у вас трансформатор?

— Какой именно? — не понял местный полицейский.

— Тот, через который проходит электричество на интересующую нас виллу.

Жестом подозвав одного из своих помощников, комиссар повторил ему вопрос. Тот тоже не знал. Жестом же начальник отослал его. Полицейский бегом устремился к станции метро и, вернувшись, доложил:

— Этот трансформатор находится на пересечении Страндлинден и переулка, на одном из участков за углом. Он обслуживает и улицу, и переулок, и клуб на озере.

— Чудненько! — обрадовался Бертиль Свенссон. И обратившись к комиссару, приказал: — Распорядитесь немедленно его отключить.

Тот не поверил своим ушам.

— Отключить? И оставить без электричества весь этот район?!

— Вот именно! — уже с металлом в голосе повторил представитель тайной полиции. — Человеческая жизнь дороже, пусть жители микрорайона потерпят с полчасика без электричества. Немедленно распорядитесь!

Комиссар больше не медлил.

Убедившись в том, что весь этот микрорайон остался без света, Бертиль Свенссон счел возможным приступить к операции.

— Комиссар, ваша задача — создать впечатление, что улица Страндлинден стала оживленней, чем обычно. Прикажите одному из полицейских не спускать глаз с наблюдателя преступников, того, который на втором этаже следит за улицей. Как только заметит, что тот подошел к окну, пусть немедленно сообщит нам по рации. И тогда мои люди ворвутся в дом через вход со стороны озера. Я лично буду руководить ими. Понимаете? Нам надо преодолеть открытое пространство, тот наблюдатель наверху следит именно за этим, поэтому будем двигаться перебежками, вот почему важно отвлечь наблюдателя на другую сторону виллы, к окнам, выходящим на Страндлинден. Понятна задача?

Комиссар заколебался.

— Не совсем. Что значит — улица оживленнее, чем обычно? Это как понимать?

— Ну… допустим, пусть там проедет какая-нибудь машина и остановится. Разумеется, не рядом с виллой, а где-нибудь поблизости. Шофер поднимет капот и примется копаться в моторе. А те, кто ехал в машине… Ну пусть они выйдут и примутся потягиваться и осматриваться, без особого интереса, разумеется.

Комиссар решился возразить.

— Разрешите заметить, это будет выглядеть довольно подозрительно, верьте мне, уж я-то свой район знаю. Страндлинден — не проезжая улица, зачем туда въезжать машине, если на ней не приехали к конкретному дому? Правда, если очень захотеть, со Страндлинден можно по переулкам добраться к Мирабельгатан, а оттуда выехать и на Мальтесхольмсвеген, но…

— В том-то и дело! Пусть это покажется подозрительным, пусть часовой преступников поднимет тревогу. Это их отвлечет, что нам и требуется.

— И что тогда? — с надеждой в голосе поинтересовался комиссар.

— И тогда вы, господин комиссар, возглавите операцию, которую ваши люди проведут со стороны улицы Страндлинден. Давайте договоримся о деталях совместной операции. После того, как вы придете к выводу, что вас заметили, что противник поднял тревогу, что не удастся нам незаметно напасть на виллу, вы приступаете к боевым действиям. Сообщите мне по рации о том, что произошло, и не медля предпринимайте атаку со стороны улицы. У вас найдется хороший стрелок с подходящим оружием?

Комиссар, похоже, не ожидал такого вопроса. Ответил он запинаясь:

— Знаете, мы как-то не были настроены на войну. Я думал, речь пойдет об обычной облаве… Мне велели только оцепить район и подтянуть все имеющиеся в моем распоряжении силы. Я и не предполагал, что на этот раз планируется столь серьезная операция.

— Вы очень верно заметили, комиссар, именно война. И началась она не сегодня, велась втихую, вот только сегодня пойдет уже в открытую. Самая настоящая война с жестоким и умным врагом!

— У меня найдется несколько отличных стрелков, но вот особой, снайперской винтовки нет… И никаких специальных приборов для стрелка тоже нет, обычное табельное оружие.

— Что ж придется ограничиться этим. Отберите самых метких стрелков, найдите для них самое удобное укрытие, лучше в доме по другую сторону улицы. И они первые откроют огонь, когда вы броситесь в атаку. Пусть стреляют в человека, поставленного на страже на втором этаже. Хорошо бы им удалось его обезвредить.

— Стрелять вот так сразу, без предупреждения? — не понял комиссар. — Не предложив сдаться?

Для шведского полицейского, действующего обычно по принятым в этой стране канонам, такое распоряжение было полной неожиданностью, являлось прямым нарушением норм полицейской этики. Такое просто в голове не укладывалось.

— Всю ответственность беру на себя, — успокоил стража порядка представитель тайной полиции. — Я знаю, с кем мы имеем дело, и уверяю вас — лучше стрелять без предупреждения, чем потом хоронить ваших людей. Повторяю — за всю операцию и ее последствия отвечаю я!

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками комиссар. В конце концов, этот представитель тайной полиции был намного выше его по званию и наверняка знал, что делает. В таких случаях устав предписывал комиссару подчиниться.

— И вот еще что, — добавил старший по званию. — Это война, а на войне всякое случается. Если мне придется выбыть из акции, верховное командование переходит к вам, комиссар.

— Слушаюсь! — снова щелкнул каблуками комиссар.

— Кто поставлен вами во главе группы, действующей со стороны озера?

— Мой первый заместитель Кьелл Альбиен. Он со своими людьми уже давно в засаде на задах дома. А теперь, раз уж мне, возможно, придется руководить операцией, хотелось бы в общих чертах знать о ее целях.

— Вы правы, комиссар. Так вот, слушайте внимательно. Кроме преступников, в доме находятся двое человек, захваченных ими. Один из них польский профессор, пожилой, седовласый толстяк. Второй — бразилец, молодой человек с черными напомаженными волосами, сразу его узнаете, волосы аж блестят. При перестрелке желательно не задеть этих двух, а если они окажутся ранеными или… мало ли что еще, если увидите, что нуждаются в помощи, постарайтесь эту помощь немедленно им оказать. И самое главное. В вилле необходимо найти коричневый кожаный портфель с цепочкой и замком, которыми портфель крепится на запястье. Ни в коем случае не пытайтесь открыть этот портфель, даже не подпускайте к нему и постарайтесь обращаться с ним как можно бережнее. Этот портфель под конвоем надо как можно скорее доставить в управление «Шведского атома». Все понятно? Я открываю вам государственную тайну, но в перестрелке всякое может случиться, и тогда вам придется обо всем этом позаботиться. Все понятно? Важно не упустить никого из бандитов, постараться взять живыми, но в случае чего — не дать уйти.

Слова «Шведский атом» очень многое прояснили комиссару, теперь он уже не удивлялся необходимости брать штурмом виллу и понял, какое ответственное задание ему поручается.

— Так точно! — гаркнул он. — Постараюсь оправдать доверие.

— Тогда пока расстанемся. Я извещу вас о готовности моей группы, вы же сообщите нам, когда следует приступать к штурму здания.

И Бертиль Свенссон кружным путем поспешил к группе полицейских, спрятавшихся у озера. Отобрав из них восьмерых, в том числе и упомянутого комиссаром Кьелла Альбиена, Свенссон быстро и четко ознакомил эту штурмовую группу с их задачей, а остальным велел прикрывать их огнем и держать под обстрелом все окна в доме, выходящие на эту сторону. Пока преступники вряд ли заметили полицейских: укрытые за деревьями или в высокой траве, они были совершенно незаметны для наблюдателей в вилле.

Потекли напряженные минуты ожидания. Но вот из маленькой рации послышался голос комиссара:

— Машина стоит на Страндлинден недалеко от виллы. Человек на втором этаже не спускает с нее глаз и не отходит от окна. Смотрит в бинокль. Нет, не похоже, что встревожен, вроде просто насторожился и наблюдает. Двое моих стрелков держат его на мушке.

— Пошли! — скомандовал Бертиль Свенссон и первым перемахнул через сетку ограждения, точно так же, как это сделал два часа назад Михал Выганович. За ним устремились полицейские и, помогая друг другу, тоже преодолели препятствие. Оказавшись по ту сторону сетки, все притаились в траве.

— Все еще торчит в окне! — докладывал комиссар.

Подняв руку и дав знак своей группе, Свенссон большими прыжками преодолел те несколько метров открытого пространства, которые отделяли полицейских от первых кустов. В кустах опять залегли. И так, короткими перебежками, вслед за руководителем группы, небольшой отряд полицейских добрался до дома. Велев им прижаться к его белым стенам, Свенссон сам принялся изучать возможности проникновения в дом. Можно вышибить входную дверь, можно вломиться через окна на террасе, но это слишком рискованно. Нет ли другой возможности? Шаг за шагом двигаясь вдоль стены вокруг дома, Свенссон добрался до дверцы, ведущей куда-то под террасу. Она была неплотно закрыта. Вина Ганса, что, упоенный успехом своей задумки, он легкомысленно оставил дверь незапертой, а может, просто о ней забыл.

Подозвав взмахом руки первых трех полицейских, офицер тайной полиции приказал:

— Двое идут со мной. Оружие наготове, стрелять в каждого, кто попадется под руку, за исключением полного седого старика и молодого высокого бразильца с черными блестящими волосами. Этим велеть только «руки вверх». Вы же, — обратился он к третьему полицейскому — возвращайтесь к остальным, велите им подтянуться к террасе и быть начеку. Услышав стрельбу в доме, вышибайте окна на террасе или дверь, врывайтесь в дом и подключайтесь к операции. А если будет царить тишина, входите в дом вот через эту дверь. Старшим оставляю Кьелла Альбиена.

— Понятно! — отсалютовал полицейский и, с соблюдением всех мер предосторожности, по стеночке, отправился к товарищам.

Бертиль Свенссон осторожно стал открывать дверь. Когда образовалась щель, достаточная для того, чтобы в нее проскользнуть, он резко толкнул дверь, прижав ее к стене, и одним прыжком преодолел узенький коридорчик. Оба полицейских подстраховывали его сзади держа пистолеты наготове со взведенными курками.

Однако ничего не произошло. Коридорчик оказался пустым и упирался в небольшую дверцу. Свенссон взялся за ручку, но дверца оказалась запертой.

— Отмычка есть у кого? — бросил он полицейским.

— У Теда Луда, — ответил один из них. — Он у нас специалист по открыванию дверей. Сбегать за ним?

Тут где-то в глубине дома раздался выстрел. Один-единственный, после чего опять воцарилась тишина. Нельзя было терять время.

— А ну-ка, мальчики, давайте поднажмем! — приказал офицер, и все трое с силой навалились на дверцу. Под напором трех крепких тел дерево прогнулось, и замок, тихо щелкнув, отпустил.

Полицейские оказались в просторном помещении, откуда лестница вела на первый этаж, а несколько дверей — в какие-то другие подвальные помещения. Свенссон, не останавливаясь, понесся по лестнице вверх. Дверь на первом этаже заперта не была и, толкнув ее, полицейские вбежали в светлый квадратный холл. Вот эта дубовая дверь, запертая на цепочку, несомненно была парадной дверью виллы.

Подбежав к ней, Свенссон как можно тише снял цепочку с двери и отодвинув засов, приоткрыл дверь. Да, да, большой стальной засов, каких в Швеции уже давно никто не ставит на дверях. Выглянув, полицейский увидел плитки дорожки, ведущей к калитке. Он не ошибся, парадная дверь. Теперь комиссару будет легче проникнуть в дом.

Покончив с дверью, он вернулся к полицейским, ожидающим его посередине холла. Затаив дыхание, прислушивались. Из-за одной из четырех дверей, ведущих в комнаты первого этажа, слышались какие-то звуки, как будто кто-то передвигал мебель. А вот раздался громкий стук опрокинутого кресла.

— Это здесь! — шепнул один из полицейских, подходя к двери.

— За мной! — крикнул офицер.

И бросившись к двери, резко распахнул ее, а сам отскочил в сторону, прижавшись к стене. Меры предосторожности оказались излишними, никто не собирался стрелять в офицера.

У самой двери, на полу большой комнаты неподвижно лежало огромное тело какого-то детины, двое других мужчин боролись посередине комнаты. Один из них душил другого за горло, а тот, пытаясь освободиться, молотил руками противника по голове.

В кресле у стены, как зритель в театре, неподвижно сидел, глядя на дерущихся, седоволосый полный человек.

— Полиция! — крикнул Бертиль Свенссон. — Руки вверх!

Черноволосый молодой человек с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, выпрямился. Да, это был он, бразильский ювелир. Бертиль Свенссон вздохнул с облегчением — оба пленника были живы. А драгоценный портфель тоже цел, вон, в углу валяется.

Тут комната наполнилась людьми, это Кьелл Альбиен привел свою группу, услышав выстрел. Бертиль принялся распоряжаться.

— Быстро наверх, там остались бандиты или как минимум один из них. Приказать сдаться, если откажутся, пускайте в ход гранаты со слезоточивым газом. Действовать осторожно, без жертв с нашей стороны. Затем обшарьте весь дом, от подвалов до чердака, у нас есть сведения о наличии тут рации, передающей шифром их сообщения. По данным перехвата она размещается где-то в районе озера Лампарфьерден, наверняка в этом доме.

— Все понял, постараемся взять живьем тех, кто наверху, и разыскать рацию. Ребята, за мной!

Отправив полицейских наверх, Бертиль Свенссон вернулся в комнату, где двое полицейских держали под прицелом двух пленников, не позволяя им опустить руки.

— Не могу больше! — простонал пожилой профессор. — Руки совсем онемели.

— Можете опустить руки! — распорядился Свенссон и с упреком обратился к полицейским: — Зачем же пленникам бандитов держать руки вверх?

Полицейские с недоумением глядели на старшего их штурмовой группы, не понимая, в чем провинились, ведь им же никто не объяснил сути происходящего. Знай они, что вся операция проводилась для того, чтобы освободить вот этого пожилого человека, они наверняка отнеслись бы к нему по-другому.

— Прошу извинить, герр профессор! — оправдывался перед ним офицер тайной полиции. — Надеюсь, с вами все в порядке?

— Ноги развяжите! — с трудом выговорил профессор.

— Немедленно развязать профессору ноги! — приказал Свенссон и, опять не удержавшись, гневно произнес: — Ну и бестолочь! Вместо того, чтобы поскорее освободить пожилого человека, они еще ему пистолетами грозят!

Схватив лежащий на столе нож, один из полицейских быстро разрезал веревку, стягивающую ноги профессора. Со стоном встав на ноги, профессор с трудом сделал несколько шагов на подгибающихся ногах, схватил драгоценный портфельчик и быстро защелкнул замок браслета на своей левой руке. Вот теперь порядок! И он, шатаясь, вернулся к своему креслу, повалился в него и только потом начал растирать занемевшие ноги.

— Вам плохо? Вызвать врача? — встревожился Свенссон.

— Нет, благодарю вас, господин полицейский. Со мной все в порядке, только хотелось бы поскорее оказаться опять в своем номере «Минервы-палас».

Убедившись, что с профессором все в порядке, Свенссон обратился к бразильцу, которого все еще заставляли стоять с поднятыми руками. С этим, похоже, дело обстояло хуже. Вон, весь избит, в крови и синяках. И как только хватило сил драться с этим немцем?

— Пожалуйста, опустите руки и извините, что пришлось и вас заставить поднять их, теперь все в порядке, — сказал ему Свенссон. — Приношу извинения за поведение моих людей, не было времени разъяснить им суть операции. А вам не нужна врачебная помощь?

— Нет, благодарю вас, — с облегчением опустив руки, ответил бразилец. — И я бы тоже охотно вернулся поскорей к себе в номер гостиницы, надо умыться и привести себя в порядок. Нет, нет, я не ранен, только синяки да шишки.

— Еще раз прошу извинить этих полицейских дуралеев, которые отнеслись к вам, как к преступникам, — обратился офицер тайной полиции к польскому профессору и бразильскому ювелиру. — Сейчас мы постараемся поскорее доставить вас в «Минерву-палас-отель».

— Герр полицейский директор сам крикнул «руки вверх!», — не выдержал один из полицейских, обидевшись за «дуралеев». Известное дело, эти из тайной полиции вечно корчат из себя умников, а ты отдувайся…

Не сочтя нужным отреагировать на слова полицейского, Свенссон занялся делом. Нагнувшись над лежащим на полу неподвижным Гансом, он внимательно посмотрел тому в лицо.

— Нет, я его не знаю, в «Минерве» он не проживал. Никогда не видел негодяя. Это кто же, Старк?

— Нет, — ответил один из полицейских. — Мне доводилось видеть герра Старка. Тот поменьше и пощуплее, и волосы у того светлые.

— Ладно, потом установим личность этого. Пуля попала в левый бок, и, пройдя между ребрами, угодила в сердце. Моментальная смерть. Это вы стреляли? — спросил офицер у бразильца.

Тот не успел ответить, вверху послышался выстрел. Офицер дернулся, прислушиваясь, но наверху, видимо, не завязалась перестрелка, все ограничилось этим единственным выстрелом.

Вместо бразильца полицейскому ответил польский профессор. Указывая на бразильца, он сказал:

— Нет, этот господин повалил на пол вон того, австрийца. И тот выстрелил. Пуля попала в мой портфель, и, отскочив от него, рикошетом попала во второго негодяя, уложив его на месте. Так и повалился на пол! Австриец называл его Гансом.

— Прекрасно! — прокомментировал рассказ профессора довольно равнодушно офицер тайной шведской полиции.

В комнату вбежал Кьелл Альбиен.

— Герр офицер, наверху оказался только один из бандитов. Я крикнул ему: «Полиция, дом окружен, сдавайтесь!» А тот не послушался, сунул пистолет в рот и нажал курок. Думаю, мертв.

— Очень жаль, он бы пригодился нам живой, — посетовал Свенссон, но в голосе его не слышалось особой жалости.

Однако Альбиен еще не кончил.

— Я опознал его, герр офицер! Это Карл Старк, видел его несколько раз, так что не сомневаюсь — он. Мои люди прочесывают виллу, если что обнаружат — немедленно дам вам знать.

— Благодарю вас, сержант, и очень рад, что обошлось без жертв с нашей стороны, действовали грамотно.

Довольный похвалой, сержант выбежал из комнаты, а Бертиль Свенссон опять склонился над телом Ганса. Обыскав его, он вытащил у того из-под мышки пистолет и положил его на стол. Из кармана немца достал бумажник, тоже положил на стол, потом какие-то бумаги, и, наконец, в заднем кармане брюк обнаружил револьвер. Занятый обыском, он не обращал внимания на второго бандита, который тоже наверняка был мертв, ибо не шевелясь лежал на полу. Свенссон ошибался. Возможно, лежавший на полу Мартин Гроссман поначалу и был без сознания, но вскоре пришел в себя, однако продолжал притворяться мертвым. Воспользовавшись тем, что на него никто не обращал внимания, он решил использовать последний шанс и стал незаметно подбираться к валявшемуся в углу пистолету, который капитан Выганович вырвал у него из рук во время схватки. Гроссман не мог не осознавать, что в неравной борьбе у него нет шансов победить, но решил подороже продать жизнь и перед смертью отправить на тот свет парочку врагов, и прежде всего этого вредного бразильца, этого черномазого негодяя, так обманувшего его, самого Мартина Гроссмана! И хорошо бы еще прикончить польского профессора. Он уже почти дотянулся до пистолета, осталось совсем немного. И вот пистолет в руках немца!

— Берегись! — крикнул Выганович, заметив это в последний момент, и бросился на пол.

Раздался выстрел, за ним последовал второй. Но первым выстрелил не Мартин Гроссман. Его опередил Бертиль Свенссон, послав смертельную пулю во врага. Тот еще успел последним усилием, нажать на курок, но его пуля не причинила никому вреда, вонзившись в подоконник. Револьвер выпал из руки умирающего, его огромное тело содрогнулось в последней смертельной конвульсии и, выпрямившись, неподвижно застыло. Так был убит третий, последний член преступной группы.

А Бертиль Свенссон опять накинулся на полицейских.

— Хороши! Держат на мушке ни в чем не повинных людей, а преступников не сообразили обыскать, не отняли оружия, не убедились, что они мертвы. Чему только вас учат в полиции? Ну, что уставились? Хоть теперь обыщите его.

Оба полицейских бросились выполнять приказ начальства. У Мартина Гроссмана были найдены документы бразильца Диего де Перейры и бумажник с деньгами. Трофеи выложили на стол.

Офицер тайной полиции тем временем обратился к профессору:

— Прошу вас коротко рассказать о происшедшем, очень коротко, в двух словах. Протокол допроса будет позднее составлен по всем правилам, а пока суть.

— Да, конечно, — согласился профессор. — Вернулся я из «Шведского атома», зашел в свой номер в «Минерве», и тут из соседней комнаты, из спальни, выскочили двое мужчин. Одного из них я знал, тоже проживал в «Минерве», австриец, Мартин Гроссман. Второго никогда до этого не видел. У обоих были в руках пистолеты. Пригрозив убить меня при малейшей попытке поднять шум, они заставили спуститься по лестнице, выйти из отеля и сесть с ними в машину. Привезли вот сюда. И тут…

Голос профессора дрогнул, он замолчал, пытаясь справиться с собой.

— И что тут? — нетерпеливо переспросил шведский офицер.

— И тут они попытались заставить профессора открыть портфель, — вырвалось у бразильца. — Пытали его!

Бертиль Свенссон, услышав о пытках, в недоумении оглядел комнату и только теперь обратил внимание на стоящую на электроплитке кастрюльку с вареной картошкой.

— Пытка горячим картофелем? — догадался офицер тайной полиции. — Вот негодяи! Вы очень пострадали, герр профессор? Простите, знай это, я бы не стал вас расспрашивать. Эй, немедленно вызовите врача! — последнее относилось к полицейским.

Профессор сразу пришел в себя.

— Нет, нет, не надо врача! — горячо возразил он. — Со мной все в порядке. Они только раз сунули мне картошку под мышку, а потом вот этот господин им помешал. Одного пристрелил, а со вторым схватился, тут уж им было не до пыток. Хорошо, что вы вовремя подоспели, неизвестно, чем бы закончилась их схватка.

— А вы, дон Диего? — переключился на бразильца офицер полиции. — Каким образом вы оказались на Страндлинден?

— Да очень просто, приехал на такси, — с невинным видом ответил бразильский ювелир.

— А вот это как раз нам известно, — с чуть заметным раздражением сказал Бертиль Свенссон. — Нам даже и номер такси известен — 4853. Благодаря этому мы и добрались до виллы на Страндлинден. Мне бы хотелось знать немного больше. Ваша фамилия действительно Перейра? Гражданин Бразилии?

— Разумеется, — опять же открыто глядя в глаза офицеру, подтвердил Выганович. — Вон же мои документы, у вас в руках, герр офицер. Можете сами убедиться.

— Это сделало за меня бюро регистрации, — уже не скрывая раздражения возразил офицер. — Паспорт настоящий, все визы на месте. А мы и ваши изумруды проверили. Да, настоящие, не подделка. И очень ценные! И из Бразилии пришло подтверждение о том, что Диего де Перейра в самом деле отправился по своим ювелирным делам в Европу. Так что все в порядке, уважаемый дон Перейра. Вот ваши документы, можете их взять.

И Свенссон протянул бразильцу бумажник с документами.

— А теперь, может, скажете все-таки, каким же образом вы оказались так кстати здесь, в вилле на отдаленной стокгольмской улочке Страндлинден?

Похоже, бразилец пошел на попятную.

— Если вам так хочется… Все очень просто. Я уже давно проживаю в отеле «Минерва-палас», а в нем, как и везде, гости любят заниматься сплетнями. Естественно, всеобщее внимание привлек вот этот польский ученый со своим неразлучным портфельчиком, к тому же намертво прикованным к его руке. Естественно, мы все ломали головы, почему поляк так трясется над своим портфелем, и пришли к выводу, что в нем хранятся громадные ценности. Поэтому, когда сегодня я увидел, как двое мужчин ведут под конвоем бедного профессора с его портфелем, я ни минуты не сомневался — какая-то шайка преступников решила завладеть сокровищами польского ученого. На сокровища у меня нюх, а на их похитителей у нас, ювелиров, глаз наметан. Я сразу понял, в чем дело, и решил спасти беднягу. Бросился следом за похитителями и успел заметить, как они сели с профессором в серый «опель». Не задумываясь, я вскочил в только что освободившееся такси и велел шоферу ехать за «опелем», обещал хорошо заплатить, если не потеряет его из виду. Ну и шофер постарался. Мы приехали на Страндлинден по пятам за серым «опелем», и я видел, в какой дом затащили профессора. Потом постарался как можно незаметнее проникнуть в эту виллу, но угодил в засаду. Меня оглушили ударом по голове и связанного притащили вот в эту комнату. Придя в себя, я стал свидетелем пыток, которым негодяи подвергли профессора. Пришлось изменить первоначальные планы. Я понял, что силой профессору не смогу помочь, значит, следует прибегнуть к хитрости. Наплел негодяям с три короба, дал понять, что тоже заинтересован в дележе сокровищ и знаю секрет портфеля. Убедил мерзавцев, что портфель нельзя разрезать или вспороть, что он взорвется от одного прикосновения неумелых рук, а я, дескать, знаю секрет замка, его код. В общем, задурил мерзавцам головы, они прекратили пытать профессора, развязали мне руки, и тогда я на них набросился. Одного пристрелил, а во время схватки с австрийцем вы ворвались, и дальнейшее вам известно.

— Ловко придумано! — похвалил Бертиль Свенссон бразильца и неожиданно обратился к профессору по-польски: — Так это ваш человек? Прислан с вами из Варшавы для охраны секретных документов?

Обалделое выражение лица почтенного профессора было весьма красноречивым ответом. Нет, такое не подделаешь. А было от чего обалдеть. Во-первых, этот высокопоставленный чин из тайной шведской полиции, говоривший с ними до сих пор по-английски, ни с того, ни с сего вдруг обратился к профессору на его родном языке, а ведь польский не принадлежит к самым распространенным. А, во-вторых, предположить такую чушь… Чтобы вот этот бразильский ювелир оказался сотрудником их беспеки? Надо же такое придумать!

Офицер ждал ответа, и профессор, взяв себя в руки, ответил тоже по-польски:

— Да нет же, вы ошибаетесь, меня никто не предупредил, что здесь будут охранять наши соотечественники. Вот этого бразильца я впервые увидел в Стокгольме, в отеле «Минерва». Нет, мы с ним не познакомились, просто журналист Свен Бреман, знаете его? Просто он показал мне дона Диего в баре и рассказал о нем. Отсюда мне известно, что он бразилец и занимается продажей изумрудов.

В продолжении всего этого разговора на экзотическом языке бдительный шведский офицер не спускал глаз с лица бразильского ювелира, но Михал Выганович ничем не выдал, что понял все до последнего слова.

— Так вы из польской контрразведки? — без передышки по-польски обратился к нему Свенссон. — Думаю, вы можете признаться, ведь в данный момент мы действуем вместе. И задача у нас одна: охранять секретные документы и заботиться о личной безопасности профессора Яблоновского.

— Не понял, — невозмутимо отозвался бразилец. — Вы на каком языке со мной говорите?

Пожав плечами, Бертиль Свенссон перешел на английский:

— Так вам было поручено заботиться о безопасности профессора Яблоновского?

Теперь пожал плечами бразильский ювелир.

— Поручено? Кем? Никто мне ничего не поручал, никто не уполномочивал. Просто я увидел — человеку грозит опасность и бросился к нему на помощь, вот и все.

— В таких случаях принято обращаться к шведской полиции.

— Так времени же не было! Я и то подумал, но у гостиницы нет полицейского поста, а они уже садились в машину. Уедут — ищи ветра в поле! Шоферу моего такси действительно с большим трудом удалось не упустить их из виду.

— А откуда вы знали, что в портфеле хранятся ценные документы? — попытался полицейский поймать бразильца. Не на такого напал!

— Я не знал, что именно документы, думал — просто ценные вещи. Какие именно — не знал. А о том, что большие ценности, весь отель говорил. Раз даже тот самый журналист, о котором сейчас сказал вам профессор, Свен Бреман смеясь заявил мне, что хотел бы иметь столько денег, сколько стоит этот портфель.

Свенссон недовольно проворчал:

— Слишком уж часто этот Бреман сует свой нос куда не следует. Как бы ему его не прищемили!

— Если бы не Свен Бреман и его длинный нос, вы бы до сих пор спокойно сидели в «Минерве»! — неожиданно раздался громкий уверенный голос, и на пороге возник Свен Бреман собственной персоной.

Бертиль Свенссон изумленно обернулся, не веря своим ушам. В самом деле — он, «король репортеров»!

А тот насмешливо продолжал:

— Думаю, сейчас драгоценный портфельчик был бы уже за границей, а профессор Яблоновский с того света восхищался бы умелыми действиями шведской полиции. С такой высоты они, несомненно, предстали бы как на ладони.

Из-за спины «короля репортеров» выскользнула красивая горничная из «Минервы-палас-отеля» и бросилась к бразильцу. Тот попытался ободряюще улыбнуться ей распухшими губами. Жалкой получилась улыбка на его покрытом синяками и кровоподтеками лице.

Бертиль Свенссон опять обрушился на полицейских:

— Вы почему пускаете сюда всяких посторонних?

— Не всяких, а только меня, — холодно ответствовал Свен Бреман. — И не нашелся еще такой полицейский, который не впустил бы меня туда, куда мне надо войти.

— Ну так я буду первым, который вышвырнет вас отсюда! — совсем разъярился офицер тайной полиции.

Похоже, его гнев только забавлял журналиста. Он ни капельки не испугался, напротив, насмешливо произнес:

— Прекрасно! Это поставит последнюю точку в моем репортаже о бездарных действиях нашей полиции.

И как бы снисходя к тупоумным полицейским, не способным понять во всей полноте его замечания, насмешливо пояснил:

— Сами посудите. Специально приставлены к польским ученым, а не смогли ни профессора уберечь, ни такого драгоценного портфельчика устеречь. Зато с каким апломбом шпыняют представителя прессы, оказавшего неоценимую помощь в спасении обоих упомянутых предметов! Не забывайте, милейший, что только благодаря моему вмешательству шведская тайная полиция не станет предметом насмешек всего света, не говоря уже о том, что удалось избежать совершенно непредсказуемых последствий кражи тайных документов и похищения профессора-атомщика!

Свенссон в ответ лишь заскрежетал зубами от бессильной ярости. Черт бы побрал этого наглого писаку, черт бы побрал свободу слова и печати в этой демократической стране! И в самом деле, напишет, что не надо, и конец его столь хорошо начинавшейся карьере!

Журналист и не сомневался, что никто его не прогонит. Как ни в чем не бывало он принялся с любопытством осматриваться.

— О, что я вижу! — в полном восторге вскричал он. — Картошечка в мундире! Мартин Гроссман сделал все от него зависящее, чтобы встретить своих дорогих гостей с истинно нацистским гостеприимством!

— Вы что-то знаете об этом человеке? — с невольным уважением спросил офицер тайной полиции.

— Я знаю все обо всех! — был ответ. Журналист явно не страдал от ложной скромности.

— И можете поделиться с нами своими знаниями? — с недоверием поинтересовался Свенссон.

— С большим удовольствием, — согласился журналист, которого совершенно не задело это недоверие. И плевать ему было на сарказм, прозвучавший в голосе офицера. — Можете записывать, уважаемый. Итак, Мартин Гроссман, заслуженный сотрудник Абвера, разумеется, эсэсовец, один из лучших в аппарате генерала Гелена. Последнее воинское звание — майор. Продолжать?

— Не стоит! — пренебрежительно махнул рукой Свенссон. — Не интересуют меня ваши высосанные из пальца сказочки.

И опять Свен Бреман не отреагировал на пренебрежительный тон офицера тайной полиции.

— А это как вам угодно, уважаемый. Нет — так нет. А то я смог бы много чего сообщить. Интересного! Наверху лежит труп некоего Карла Старка. Голова вдребезги, самоубийство. Об этом человеке я тоже мог бы рассказать вам весьма завлекательную «сказочку», высосать из пальца, как вы изволили определить. А вот в этой комнате — два трупа. Какое счастливое стечение обстоятельств! Мертвы, и вы избавлены от лишних хлопот с этими нежелательными иностранцами. Никаких объяснений с их посольствами, никаких дорогостоящих судебных процессов, никаких…

Один из полицейских, оправдывая невысокое мнение журналиста об умственных способностях полицейских, перебил журналиста, пытаясь оправдаться:

— К сожалению, не удалось их взять живыми. Вот этот уже был убит, когда мы сюда ворвались, а второго пришлось пристрелить, чтобы он нас не убил.

— О, да, к большому сожалению! — иронически согласился с ним репортер.

Тем временем Маргарет принялась платком стирать кровь с лица Диего Перейры.

— Ну, как ты? — встревоженно спрашивала девушка. — Тебе они ничего плохого не сделали?

И полной неожиданностью прозвучал для нее ответ Диего де Перейры:

— Не волнуйся, можешь сообщить своему руководству, что со мной все в порядке. И еще скажи им, чтобы не пытались испробовать на мне такие штучки, как на Свене Бремане. И что я не собираюсь покончить с собой, как это сделал Зигфрид Лахман.

Девушка в недоумении смотрела на бразильца большими глазами. Свен Бреман собирался что-то сказать им, но не успел. Резко повернувшись, Маргарет, закрыв лицо руками, ни слова не говоря, выбежала из комнаты. Через минуту присутствующие услышали, как спортивный автомобиль сорвался с места и с ревом понесся по улице.

Бертиль Свенссон обратился к профессору:

— Если не возражаете, я отправлю вас в отель «Минерва-палас» на одной из наших машин, которую для безопасности будут сопровождать две другие, ведь неизвестно, какие еще сюрпризы могли подготовить эти мерзавцы. Не исключено, что они расставили на вас и другие ловушки. Как долго вы еще намерены пробыть в Стокгольме?

— Три дня, потом возвращаемся на родину, — ответил профессор.

— Самолетом?

— Нет, едем до Устада, а оттуда паромом.

— Уверяю вас, в эти оставшиеся дни мы сумеем позаботиться о вашей безопасности, — заверил профессора офицер тайной полиции. — До Устада доставим вас на самолете, а уж на пароме о вас будут заботиться ваши польские охранники.

Свенссон отдал распоряжение, и профессор Яблоновский в сопровождении нескольких полицейских покинул, наконец, негостеприимную виллу на Страндлинден.

— Пожалуй, я тоже попрощаюсь с вами, — сказал бразилец. — Разрешите поблагодарить…

Офицер тайной полиции не дал ему закончить.

— К сожалению, это невозможно, — сухо заявил он.

— Почему же? — удивился бразильский ювелир.

— Ну как вы не понимаете? Надо составить протокол, допросить свидетелей, в том числе и великолепного журналиста. Не сомневаюсь, что он не один будет представлять нашу свободную прессу, наверняка тут скоро набежит свора его коллег, ведь всем интересно знать, что произошло на этой вилле. Им наверняка тоже захочется поговорить с вами, взять интервью у человека, беззаветно кинувшегося спасать польского профессора. Да и сами по себе вы представляете лакомый кусочек для этих акул пера. «Похищение знаменитого бразильского ювелира средь бела дня!» Я уже вижу эти кричащие заголовки в наших газетах и огромные фотографии красавца-ювелира. Вы станете героем дня. Нет, вы просто не имеете права лишить наших репортеров такой редкой поживы!

— Я охотно уступлю лавры героя польскому ученому! — улыбнулся бразилец.

— Какому ученому? — удивился офицер тайной полиции.

— Да профессору Яблоновскому! — в свою очередь с удивлением уточнил ювелир.

— Яблоновскому? Профессору? — не верил своим ушам полицейский. — В первый раз слышу о таком. Не знаю никакого Яблоновского, никакого профессора в глаза не видел. А вы видели? — грозно вопросил он полицейских.

Ни один из них не ответил.

— Так я и знал, наша полиция не может поступить по-другому! — рассмеялся Свен Бреман. — Всегда следует золотому правилу, чтобы была и Богу свечка, и черту кочерга. Не было никакого похищения! Ни польского ученого, ни секретных документов. В нашей благословенной стране вообще не может быть шпионов, еще ни одному агенту иностранной разведки не удавалось пересечь границ Швеции. Правда, вот другие преступники пересекают, например, алчные грабители в стремлении похитить знаменитые бразильские изумруды. Очень они любят изумруды, ради них на все пойдут! А наша славная полиция проявила себя с самой лучшей стороны. Получив известие о похищении бразильского ювелира из фешенебельного отеля «Минерва-палас» вместе с его изумрудами, бесстрашно кинулась ему на выручку. Действуя смело и находчиво, полицейские вызволили ювелира, для чего пришлось пристрелить парочку бандитов, ну да это и к лучшему. К тому же мертвые имеют обыкновение молчать. Жаль, эти нехорошие бандиты не догадались перед смертью расправиться и с Диего де Перейрой и неким настырным репортером. Не правда ли?

Бертиль Свенссон с большим трудом преодолел искушение с кулаками наброситься на беспардонного журналиста. Ювелир отнесся по-другому к его словам.

— Согласен! — быстро проговорил он. — Действительно на меня напали грабители, пытаясь похитить мои изумруды, об этой ценной коллекции знал весь Стокгольм. Подпишу любой протокол! Только поскорее, я и в самом деле немного утомился.

— Умные люди всегда поймут друг друга, — удовлетворенно заметил Свенссон, видимо, не ожидая, что бразилец так быстро примет его версию случившегося.

Офицер тайной полиции, хоть и держал в руках документы бразильца и убедился в их подлинности, так до конца и не поверил ювелиру, но докапываться до истины не стал — не его это дело. Поэтому он только прибавил:

— И еще, уважаемый дон Перейра, у меня к вам одна убедительнейшая просьба.

— Слушаю вас! — весь обратился в слух ювелир.

— Мы бы просили вас, по возможности, не затягивать своего пребывания в нашей гостеприимной стране. Четырех или пяти дней вам хватит для того, чтобы завершить свои дела в Стокгольме? Мы даже согласны возместить вам возможный материальный ущерб…

— Так вот обычно все и кончается! — опять встрял в разговор насмешливый «король репортеров». — Теперь вы можете во всей полноте оценить гостеприимство нашей милой страны. Спасли ее от позора, выручили нашу полицию, и вас вежливо вышвыривают за дверь.

Улыбнувшись репортеру, Выганович спокойно ответил полицейскому:

— Полагаю, герр офицер, что успею в указанный вами срок завершить свои дела в Стокгольме. Что же касается возмещения материального ущерба, который вы так великодушно мне предложили… Благодарю, я подумаю, но постараюсь не воспользоваться вашим предложением. Надеюсь, мне удастся все-таки довести до благополучного завершения парочку выгодных сделок.

И опять Свен Бреман не выдержал.

— Не будьте дураком! — посоветовал он бразильцу. — С чего вам заботиться о кармане его королевского величества? Пусть вам заплатят, вы заслужили.

— Я все равно собирался уехать дней через пять, — ответил ювелир, — так что не понес материального ущерба. Даже в гостинице заказал номер на этот срок, лучшее доказательство моих первоначальных намерений.

Журналист круто изменил мнение.

— Что ж, возможно, вы и правы, что не желаете брать от них деньги. И советую вам, из Швеции отправляйтесь тоже в Польшу, по крайней мере утешитесь там, глотнув доброй польской водочки.

— Вообще-то в моих планах фигурировала Вена, — улыбнулся бразилец, — но как знать? Может, вы и правы. Я объехал чуть ли не весь мир, а вот из коммунистических стран был только в СССР, три дня в Москве — и все. Есть смысл воспользоваться случаем и побывать в Польше, познакомиться с этой интересной страной, тем более, что путь в Австрию все равно ведет через ее территорию.

Бертиль Свенссон не вмешивался в разговор. Если честно, он испытывал неловкость, даже стыд. Кем бы ни был этот иностранец, он очень помог им, а он, офицер полиции, вынужден изгонять его из Королевства трех корон. И он, Бертиль Свенссон предпочитал бы хорошо заплатить этому иностранцу за его бескорыстную помощь, тем более, что платить-то не из своего кармана…

Пока писали протокол, Свен Бреман подошел к сидевшему молча бразильцу и протянул ему фотографию небольшого формата.

— Вот, взгляните. Это может быть интересно для вас.

Ювелир взглянул на фотографию. На балконе отеля «Минерва-палас» человек с ножом в руке перерезал свисавшую с балкона леску. В человеке без труда можно было распознать Мартина Гроссмана.

Офицер тайной полиции тоже заинтересовался фотографией и, увидев, что на ней изображено, даже побледнел от волнения.

— Откуда это у вас?!

— Работаем-с! В отличие от некоторых. Фотография, господин офицер, мое хобби…

— Немедленно отдайте мне негатив снимка!

— С удовольствием отдам, но только после того, как опубликую фото в своей родной «Квельспостен».

— Мы еще поговорим об этом, — с угрозой в голосе произнес полицейский.

— Когда будет угодно герру офицеру, всегда к его услугам, — склонился в шутливом полупоклоне репортер. — Выпивка за ваш счет.

Целых три часа пришлось Диего де Перейре провести на вилле. Пока писали протокол, пока допрашивали свидетелей, главным образом, полицейских, участвующих в штурме виллы, пока то да се — прошло больше трех часов. И естественно, заявились обещанные Свенссоном журналисты. Сверкали фотовспышки, скрипели перья. Вопросам репортеров не было конца, каждый хотел узнать как можно больше подробностей о происшедшем, каждому хотелось перещеголять коллег. Усталый бразилец отвечал коротко и неохотно, зато Бертиль Свенссон разошелся во всю. В основном с его подачи была описана героическая операция по штурму виллы и спасению захваченного бандитами богатого иностранца. Правда, офицер не забывал подчеркнуть хладнокровие и храбрость упомянутого иностранца, который метким выстрелом уложил на месте одного из самых известных Интерполу международных бандитов, уже давно разыскиваемому по всему миру. Но и молодцам-полицейским осталась работка, второго ликвидировали они, спасая жизнь бразильца.

Словом, сенсация получилась что надо. Пресса была в восторге и галопом умчалась по редакциям, спеша передать потрясающее сообщение.

Во всем этом журналистском ажиотаже Свен Бреман не принимал никакого участия, с презрительной улыбкой слушая вопросы коллег и ответы представителей правопорядка. Сам он не задал полицейским ни одного вопроса.

В отель «король репортеров» и бразильский ювелир возвращались вместе на такси. По пути журналист заметил:

— Надеюсь, мне удалось испортить настроение хоть на несколько дней этому пижону из тайной полиции. Трясется небось сейчас, как заячий хвост, в ожидании того, что я напишу в своей газете. Уничтожить его мне ничего не стоит. Впрочем, у меня столько материала, что все их почтенное учреждение затрясется, и полетят головы. Но увы! Я добропорядочный гражданин и ни словечка не напишу! Не хочется выставлять на посмешище нас, шведов, ведь весь мир станет смеяться, узнай он подробности этого дела.

— Думаю, вы правы, — одобрил такие мысли бразилец. — И в самом деле, разумнее всего дать официальную версию происшедшего или вовсе промолчать. Именно такая позиция, с моей точки зрения, сослужит хорошую службу вашей стране, независимо от ваших личных симпатий или антипатий к отдельным представителям спецслужб. Вот только с посмешищем вы несколько преувеличили. Уверяю вас, шведы пользуются уважением других народов и это уважение не уменьшится от одного «прокола» вашей службы безопасности, ведь все знают о ее отличной работе. А я лично так просто влюблен в Швецию. И если бы я не родился… — тут ювелир запнулся и после небольшой заминки продолжил, — если бы я не родился бразильцем, я хотел бы быть шведом.

Свену Бреману очень понравились последние слова бразильца, он улыбнулся и сказал:

— Да, вы, разумеется, правы. Хотя, признаюсь, в данном случае вряд ли наша замечательная полиция хоть что-то смогла бы сделать, если бы не одна шустрая горничная из «Минервы». Ведь это она выбежала следом за вами, запомнила номер вашего такси и спасла вам жизнь! Без нее полиция не разыскала бы виллу.

— Марго?!

— Да, да, прелестная Марго! Смертельно напуганная, она прибежала ко мне. Еще бы, ведь вам грозила страшная опасность, и умная девушка это поняла. Именно благодаря ей мне удалось поднять на ноги полицию. Да, мой дорогой, весь гарнизон стокгольмской полиции был поставлен на ноги для спасения ее возлюбленного. А этот неблагодарный возлюбленный непонятно почему так нехорошо поступил со своей спасительницей…

— Да знаете ли вы, что она агентка ЦРУ? — вырвалось у Выгановича.

— Глупости изволите говорить, — пожал плечами журналист.

— Вы же сами обратили мое внимание на ее кулон с изображением Нефертити. Марго носила его на золотой цепочке, помните? Вы же явно предостерегли меня, разве не так?

— Мой дорогой, — безмятежно ответил журналист, — мало ли что было раньше. А потом я изменил мнение по этому вопросу. Да, да, только дурак упорствует в своих заблуждениях, в конце концов, имею я право ошибаться? Вскоре узнал, что таких брелочков с изображением Нефертити в Стокгольме этим летом было продано несколько тысяч штук. И ничего удивительного, что красивая молодая девушка тоже пожелала приобрести кулон с головкой Нефертити.

Вернувшись в отель, Михал Выганович, не заходя к себе, побежал в служебный номер на шестом этаже. В нем он застал какую-то полную немолодую женщину.

— Мне хотелось бы видеть Маргарет Эстберг, — сказал он.

— Фрекен Эстберг больше не работает у нас, — услышал он в ответ.

— Что?! С каких же пор?

— За несоблюдение правил внутреннего распорядка отеля ее уволили час назад. Она самовольно, без разрешения, покинула свое рабочее место в рабочее время!

— И где же она сейчас?

— Забрала свои вещи и уехала из отеля.

— А куда, не знаете?

В ответ новая горничная лишь плечами пожала.

Последние три дня пребывания польских ученых в Стокгольме прошли спокойно, без эксцессов. В холле «Минервы-палас-отеля» все эти дни сиднем сидели несколько мужчин, от которых уже за километр несло тайной полицией. Точно такие же агенты постоянно крутились и на пятом этаже. В сопровождении таких агентов поляков отвозили в резиденцию «Шведского атома», такие же агенты сопровождали польских ученых и на обратном пути. Похоже, обжегшись раз на молоке, Бертиль Свенссон теперь предпочитал, на всякий случай, дуть и на воду.

Невзирая на тяжкие испытания, выпавшие на его долю, профессор Яблоновский держался мужественно и, не давая себе поблажки, прилежно работал, ни в чем не изменив прежнего образа жизни. Как и раньше, возвратившись с работы, профессор обедал, затем запирался у себя в апартаментах и трудился еще несколько часов, затем ужинал, после чего совершал вечернюю короткую прогулку и затем уже не покидал своего номера.

А Свен Бреман куда-то исчез. В отеле «Минерва-палас» никто его в эти дни не видел.

Все шведские газеты, разумеется, на первых полосах поместили подробное описание дерзкого похищения бразильского ювелира из отеля «Минерва-палас», вернее, попытки похищения. Подчеркивались на все лады слаженные, продуманные действия шведской полиции и мужественное поведение бразильца. На какое-то время дон Диего де Перейра стал героем дня. Сам бразилец заканчивал свои дела в Стокгольме и готовился покинуть этот гостеприимный город.

И никто из газетчиков не знал, что бразильский ювелир звонил в Гетеборг, в гостиницу, принадлежащую герру Эстбергу. Там ему ответили: Маргарет здесь нет! И бросили трубку.

Капитан Выганович послал начальству подробное донесение о случившемся. И подробно обсуждал случившееся со своим связным. Того ничуть не удивило поведение офицера тайной полиции Бертиля Свенссона.

— Видите ли, — пояснил опытный разведчик, — шведская тайная полиция ведет себя гораздо приличнее, нежели ее аналоги в других странах. И не только в Западной Европе, но и вообще в других странах мира. Например, она никогда не прибегает в своих действиях к таким методам, как провокация или шантаж. Главной задачей тайной полиции в Королевстве трех корон является лишь охрана высоких представителей власти и ненавязчивая слежка за подозрительными иностранцами. А ведь в Швецию, которая славится своим высоким уровнем жизни опять же не только в Европе, съезжаются все, кому не лень. Среди них преобладают разного рода авантюристы, преступные элементы, ну и, разумеется, агенты всевозможных разведок, которых привлекают самые разные аспекты политики и экономики этой нейтральной и процветающей страны.

— Ничего удивительного, — заметил капитан.

— А ведь Швеция — совсем небольшая страна, — продолжал связник. — Ее население не превышает восьми миллионов человек. Благосостояние моей родины во многом зависит от развития промышленности и состояния внешней торговли. Видимо, нет необходимости напоминать, герр капитан, что нам приходится ввозить почти все виды сырья, в том числе и самого главного — нефть и уголь. Неудивительно, что шведы хотели бы со всеми странами жить в мире и добром согласии, вот и стремятся всеми силами избегать любых международных осложнений. Поэтому не обижайтесь, что вас попросили покинуть нашу гостеприимную страну, впрочем, попросили, признайтесь, вполне вежливо и культурно. Вас не расшифровали, но согласитесь, ваше поведение в последнем инциденте дает основание подозревать вас… не важно в чем, но и дураку ясно, что не такой уж вы безобидный ювелир. Вот и предпочли, на всякий случай, обезопасить себя.

— А почему он был так доволен, что все члены банды оказались мертвы? — хотел знать Михал Выганович.

— Это опять же легко объяснимо с точки зрения традиционной нейтральной политики Швеции. Если бы они оказались живы, пришлось бы долго и нудно улаживать дело с дружественными странами, последовали бы бесконечные выяснения в посольствах этих стран, дипломатические демарши, да мало ли, что еще… Правительству нашей страны пришлось бы решать непростую проблему, что делать с разоблачившими себя тайными агентами спецслужб иностранных государств. Отпустить, не поднимая шума? Кое-какой шум все равно поднят прессой, поляки обо всем догадаются, и отпустить негодяев, чуть было не лишивших жизни их знаменитого ядерщика и чуть было не похитивших документы, что чревато было непредсказуемыми последствиями, означало вызвать неудовольствие Польши, пострадавшей стороны. Как же тогда быть с хваленой шведской демократией и защитой прав человека? Значит, судить мерзавцев?

— Нет, такое невозможно, — согласился Михал Выганович. — Тогда не удалось бы сохранить в тайне соглашение между двумя странами.

— Ну вот, сами видите. А так Бертиль Свенссон разом решил проблему — и никаких гвоздей. Ведь не станут же дипломаты устраивать демарш из-за каких-то уголовников, покусившихся на ваши бразильские изумруды. Кое-кто в Пуллахе или Лэнгли поскрежещет зубами с досады, кое-кто получит нагоняй по службе, но ведь это будут уже их проблемы, не так ли? А интересы Швеции не пострадают.

— Трудно с вами не согласиться, — признался капитан. — Выходит, я еще должен восхищаться действиями Бертиля Свенссона. Нелегкая жизнь у бедняги, вечно приходится лавировать.

— Рад, что вы меня поняли, — улыбнулся связник. — И позвольте обратить ваше внимание на тот факт, что это отлично понимает и «король репортеров». Этот умный, храбрый и очень влиятельный журналист, привыкший ни с кем и ни с чем не считаться, отнюдь не симпатизирующий политике правительства, не счел нужным опубликовать свою версию случившегося, а принял официальную. А мне сдается, он намного лучше осведомлен об этой афере, чем мы с вами, герр капитан. Да что там мы! Осведомлен лучше, чем все заинтересованные стороны, вместе взятые.

Капитан согласился с ним.

— Наверное, так оно и есть. Дьявол, а не человек! И я рад, что он не входит в число наших врагов.

— Я тоже рад. Справиться с ним было бы намного сложнее, чем с целой бандой какого-нибудь Мартина Гроссмана.

— Что ж, вроде, все обсудили. Ах, да, — спохватился Михал Выганович, — что мне делать с долларами, которые я выманил у мерзавцев? Десять тысяч долларов, сумма солидная. Сунул их в карман и…

Связник рассмеялся.

— Да уж не возвращать в кассу ведомства в Пуллахе! А шведы наверняка этих денег не примут, они для себя уже закрыли дело, ни в коем случае не вернутся к нему, зачем им проблемы, от которых так ловко увернулись? Да и вам нелегко будет объяснить им причины такой щедрости немцев. Знаете что, дорогой капитан, я бы посоветовал оставить их при себе и, вернувшись в Варшаву, отдать по назначению. Думаю, ваше начальство найдет им хорошее применение. А если взглянуть на дело с другой стороны… Не кажется ли вам забавным, что тайные службы ФРГ взяли на себя финансирование нашей операции?

Устад — небольшой, но, пожалуй, самый красивый порт во всей Скании — одной из провинций южной Швеции. Его жители — народ веселый и гостеприимный, а город так чист, что, кажется, можно свободно сесть в белых брюках посередине мостовой и не испачкать их.

В настоящее время Устад стал наполовину польским городом. Повсюду слышишь на улицах польскую речь, официанты во всех ресторанах знают наш язык, в гостиницах с вами обязательно заговорят по-польски. Да и продавцы в магазинах пытаются общаться с покупателями из Польши на их родном языке, правда, не всегда успешно.

Такие тесные связи с Польшей выгодны для обеих сторон: наши паромы регулярно курсируют между портами обеих стран, перевозя пассажиров и автомашины, польских и шведских туристов, а также гостей из других стран Европы. Переправа через Балтику занимает шесть часов.

В этот вечер уже с восьми часов началась загрузка парома «Гриф». Начали с автомашин. Сначала на борт въезжали огромные, многотонные грузовики и контейнеровозы, затем двинулись легковые автомобили. Около девяти потянулись первые пассажиры, среди которых преобладали поляки. Потратив все до последней кроны, они предпочитали подождать на борту парома, чем без гроша в кармане гулять по улицам с соблазнительными витринами магазинов.

И уже около десяти к причалу подъехали две машины. Из одной вышли оба польских ученых в сопровождении сотрудника «Шведского атома», который счел нужным проводить своих гостей до самого У стада. Вторая машина была набита сотрудниками охраны. Распрощавшись с сопровождающими, поляки быстро поднялись по трапу на борт парома. Теперь, в соответствии с правилами международного морского устава, они находились на территории Польской Народной Республики. Бертиль Свенссон, лично проводивший польских атомщиков до трапа польского парома, облегченно вздохнул, когда профессор Яблоновский со своим неразлучным портфельчиком скрылся в недрах польского корабля. Впрочем, похоже, и сам профессор был безгранично рад, что подошла к концу его ответственная и, как оказалось, небезопасная миссия. Еще несколько часов — и драгоценные документы будут переданы, кому следует, а он тоже вздохнет спокойно.

Нельзя было сказать того же об ассистенте профессора. Никакой радости не отражалось на его лице, напротив, выглядел он недовольным. Впрочем, при более внимательном взгляде становилось ясно — ассистент просто неважно себя чувствует с перепою. Да и что удивляться, если за трое последних суток, проведенных в Швеции, молодой инженер почти не спал, решив напоследок как следует покутить в баре отеля «Минерва-палас»? И уж так погулял со своими собутыльниками, что даже ко всему привыкшие бармен и официанты только диву давались: в анналах много повидавшего отеля «Минерва-палас» не отмечено подобного. Зато наверняка отметили бы в полицейских протоколах, не воспрепятствуй этому ставший чрезвычайно бдительным Бертиль Свенссон, который, впрочем, пожертвовал собой и сам принимал участие в веселых попойках, разумеется, для блага дела. И надо честно сказать, высокий чин шведской тайной полиции не посрамил доброго имени шведов! Он не только громко, хотя и не очень музыкально пел на польском языке вместе с поляком любимую песню польских пьянчуг «Гураля», но даже по собственной инициативе, войдя в раж, отхватил на одном из столиков такого «куявяка», что голландцы, американцы и англичане, участвующие в попойке, не помнили себя от восторга. Потом Свенссон признался, что женат на польке, отсюда и такое знание польского фольклора и польского языка, на котором он общался с похищенным бандитами профессором Яблоновским и безуспешно попытался пообщаться также и с подозрительным бразильцем.

Одним из участников упомянутого прощального кутежа был и бразильский ювелир… Теперь, когда в радиусе трех метров от профессора Яблоновского всегда крутилось минимум два шведских полицейских, польский разведчик счел своим долгом позаботиться о младшем из польских ученых. И не потому что боялся — его тоже могут похитить. Нет, этот легкомысленный болтун вряд ли кому был нужен, но по легкомыслию мог выболтать какие-нибудь из известных ему секретов кому-либо из нежелательных иностранцев, тесным кольцом окружавших щедрого собутыльника. Да и следовало остерегаться возможных актов мести со стороны немецкой разведки. Раз профессор Яблоновский со своим портфелем стал недосягаем для них, они могли выместить злобу на оставшемся без присмотра втором ученом. Правда, особой симпатии к последнему капитан не испытывал и не переставал удивляться, как такую безответственную личность могли послать в столь ответственную загранкомандировку, тем не менее присущая капитану добросовестность заставляла его исполнить долг.

Вот только удивляло, почему ни сам профессор, ни руководство «Шведского атома» не попытались хоть немного укротить пылкий нрав молодого человека, заставить его вести менее разгульный образ жизни, в конце концов дорогостоящие кутежи польский инженер оплачивал не из собственного кармана, а из бюджета того же «Шведского атома» и Польской Академии Наук. Впрочем, «Шведский атом» настолько богат, что мог себе позволить не мелочиться. Их дело…

И капитан Выганович радовался не меньше офицера тайной шведской полиции, когда оба польских ученых в этот прекрасный вечер были благополучно доставлены на борт польского парома.

Что же касается остального, капитан был доволен далеко не всем: первое дело, не углядел за профессором и допустил, чтобы его похитила конкурирующая фирма. Не стоит говорить и о том, как он опростоволосился, пытаясь освободить профессора, как попался в расставленную ловушку. Ну можно ли глупее вести себя? Надо было действовать осмотрительнее, хладнокровнее. Правда, все закончилось благополучно, но он должен был заранее разобраться, кто такой Бертиль Свенссон, ведь на помощь с его стороны всегда мог рассчитывать. Вряд ли все завершилось бы так же благополучно, действуй он в одиночку на вилле, где засели враги.

Ну, и еще Марго. Тут уж он свалял такого дурака, что при одной мысли о последней встрече с девушкой у него начинали гореть щеки. Так обмануться в ней! Неужели сам не мог понять, что брелок с Нефертити еще ничего не означает! Марго спасла ему жизнь, а он в благодарность оскорбил девушку. Она его, возможно, и в самом деле полюбила, вон как безоглядно бросилась на помощь, ведь, если честно, то только благодаря ей все завершилось благополучно, а он вел себя по отношению к ней как последний негодяй. Или, того хуже, дурак! Принять эту чистую, умную, храбрую девушку за агента ЦРУ… Нет, Михал не мог простить себе такой ошибки, и постоянные угрызения совести доводили его до бешенства…

Отъезд польских ученых капитан наблюдал издали. Правда, на причал в Устаде он приехал заранее, но тут же понял, что не только причал и небольшое здание морского вокзала, но и близлежащие улицы кишмя кишат агентами шведской полиции. Всех входящих тщательно проверяли, изучали документы. В такой ситуации становилось опасным появление у парома, если он не собирался сам на нем отъезжать. Вот почему капитан издали наблюдал за тем, как подъехали машины, доставившие польских ученых, как те прошли на паром. Затем капитан зашел в небольшое кафе, выпил чашечку кофе, по здешнему обычаю поданного со сливками, и лишь через полчаса рискнул опять выйти на улицу, поближе к сверкающему всеми огнями парому «Гриф». Трап уже был убран. Вот теперь у капитана, как и у его шведского коллеги, камень свалился с сердца.

Когда Выганович, возвращаясь с причала, проходил мимо здания морского вокзала, из темноты вышла какая-то женщина. Капитан сразу же узнал ее.

— Марго! — радостно вскричал он.

— Ненавижу тебя! Подло и бесчестно так думать обо мне! А я-то к тебе с открытым сердцем. И только потом, когда Свен Бреман все объяснил, я поняла, за кого ты меня принимал. Вот, возьми!

И вытащив что-то из сумочки, девушка швырнула капитану в лицо какой-то предмет, Как и все женщины, бросила неловко, хоть и размахнулась изо всей силы. Блеснув золотом в слабом свете уличного фонаря, предмет с тихим бряком упал где-то в стороне. Маргарет резко повернулась и опять исчезла в темноте.

Капитан растерялся: гнаться за девушкой или разыскивать предмет, которым она запустила в него? Бросился вслед девушке и с удивлением увидел, как неизвестно откуда взявшийся «король репортеров» тянет за рукав упирающуюся Маргарет. Похоже, он видел только что разыгравшуюся здесь сцену.

— Пустите, не хочу, не пойду! — на все лады повторяла девушка, пытаясь вырваться из цепких рук репортера.

Свен Бреман толкнул Маргарет к бразильцу.

— Вот, держи ее крепче, растяпа! А то опять упустишь!

Капитан не заставил себя просить, крепко схватив девушку в объятия.

— Нет, нет, никогда тебе такого не прощу! — повторяла Маргарет до тех пор, пока Михал не закрыл ей рта поцелуем.

Неизвестно, сколько времени молодые люди простояли бы неподвижно прижавшись друг к другу, если бы репортер опять не вмешался. Подавая Выгановичу золотой кружок, он насмешливо проговорил:

— Вот этим швырнули в тебя, приятель. Возьми. Негоже египетской царице валяться на мостовой.

Нельзя было вечно целоваться на площади у морского вокзала, надо было что-то делать, и капитан решился.

— Пошли! — твердо сказал он девушке и, не выпуская ее руки, чуть ли не бегом бросился к зданию морского вокзала. — Скорей, «Гриф» вот-вот отправится.

— Ты сошел с ума! — воскликнула девушка. — Что мне делать в Польше?

— Скорее! Свен прав, уж я тебя теперь не выпущу! — был ответ.

— Сумасшедший! — нежно прошептала Маргарет, больше не сопротивляясь.

У окошечка паспортного контроля стоял Бертиль Свенссон со вторым сотрудником полиции и о чем-то беседовал. Увидев вбежавшую пару, он дружески приветствовал бразильского ювелира. Спешно поздоровавшись с ним, ювелир рванулся к окошку.

Маргарет громко, как непонятливому ребенку, твердила своему Диего:

— Сумасшедший, совсем сумасшедший! Ведь у меня с собой нет никаких документов!

Не слушая девушку и не выпуская ее руки, Выганович подал в окошечко свой паспорт. Бертиль Свенссон, мгновенно сориентировавшись в ситуации, сунул голову в окошечко и что-то тихо сказал пограничнику. Тот кивнул головой, со стуком шлепнул печать на паспорт бразильца и, возвращая ему документ, громко произнес:

— Прошу вас поторопиться, господа, паром уже отправляется!

И он схватился за телефонную трубку, чтобы задержать паром.

— Диего, что ты делаешь! — твердила девушка, позволяя увлечь себя к причалу. — У меня ни денег с собой, ни вещей. Нет даже зубной щетки! И что скажут родители? Они же рассчитывали, что я стану помогать им в гостинице…

— Щетку купим, а родителям напишешь. Помогать же им будет твоя сестра, нет проблем!

И увидев, как с парома опять спустили сходни, капитан рысцой припустился к ним.

— Быстрее! — кричали матросы. — Только вас ждем!

Уже занеся ногу над сходнями, капитан вдруг спохватился и, опять опустив ее, быстро проговорил на ухо девушке:

— Не хочу увозить тебя обманом, надо, чтобы ты знала. Я не богач, не бразильский ювелир, я поляк. И зовут меня не Диего, а Михал!

— Я знаю, Михал! — прошептала ему девушка в ответ. — Свен Бреман и это мне сказал. Я все знаю!

От неожиданности капитан выпустил девушку, но теперь уже она потянула Выгановича за руку, и они поднялись по сходням на борт парома. Сходни тут же втянули на корабль, вода забурлила под винтами, «Гриф» заколыхался на волнах. Постепенно полоса воды, отделявшая его от набережной, становилась все шире, вот он уже развернулся на просторе и взял курс к невидимым отсюда польским берегам.

Оставив за бортом Ругию, «Гриф» уже проходил мимо острова Узнам. До места назначения, причала в Свиноустье, оставалось не больше часа. Завозились пассажиры в каютах, собирая вещи. Те поляки, которые растратились до последней кроны и не смогли даже заплатить двадцати крон за кресло в салоне, провели ночь на жестких скамейках, и теперь, проснувшись, расправляли одеревеневшие члены. Шведские же пассажиры, начавшие путешествие от стояния в очереди к киоскам с польской водкой, теперь старались хоть немного привести себя в порядок. Матросы наводили глянец на палубе и в доступных им помещениях парома, ибо прийти в порт приписки «Гриф» должен при полном параде, сверкая чистотой.

Утро было свежее, никого из пассажиров не тянуло на палубы. Только недалеко от мостика, на передней палубе, стояла какая-то пара. Мужчина держал девушку в объятиях, как и положено влюбленным, девушка задавала любимому тысячу ненужных вопросов, тоже, как положено девушкам. Такого рода вопросы обычно требуют лишь утвердительного ответа, и данный случай не был исключением.

— Ты всегда будешь любить меня?

— А как меня примут твои родители?

— А твое начальство не рассердится, что ты привез меня в Польшу?

— А тогда, ночью, когда я сама пришла к тебе… я тебе уже нравилась?

— А ты будешь заботиться обо мне? Ведь твоя страна для меня совсем чужая.

— А…

На все вопросы капитан с чистой совестью отвечал утвердительно. На все, кроме одного. Он не был уверен, одобрит ли его поведение полковник Могайский, и трусил перед встречей с ним. Что касается задания, то тут вроде бы все в порядке: профессор Яблоновский и его портфельчик благополучно прибыли на паром, вот сейчас под польским флагом причаливают целые и невредимые к берегам родины. Но это, так сказать, конечный итог. В ходе же выполнения задания им, капитаном Выгановичем, были допущены кое-какие нарушения полученной от полковника инструкции. Ну, во-первых, ему было приказано строго-настрого не входить в контакт с профессором, а он вошел. Правда, сделал это в экстремальных обстоятельствах, когда профессору грозили пытки и смерть, так что вряд ли стоит упрекать себя за нарушение инструкций. Надо было заранее позаботиться о каком-нибудь хитроумном устройстве, которое известило бы его о грозящей профессору опасности. А то позаботились о портфельчике, а о самом профессоре…

Во-вторых, Марго. Тут уж за проявленную самовольную инициативу капитану наверняка не только нагорит от начальства, его вообще могут турнуть со службы. Офицер-контрразведчик не имеет права в служебной командировке заниматься личными делами. Тем более, что в своих рапортах ни разу не упомянул о девушке, а был просто обязан это сделать в тот период, когда заподозрил в ней агента ЦРУ. Увезя девушку с собой в Польшу, капитан поступил опрометчиво, хотя и руководствовался самыми благородными чувствами Впрочем, тогда он не рассуждал, действовал в состоянии аффекта, рассуждать стал потом. Из Швеции-то их выпустили благодаря вмешательству Бертиля Свенссона, а вот как девушка пройдет польский паспортный контроль? Из документов у нее с собой только права на вождение машины.

Ну да ладно, что теперь голову ломать, будь, что будет! В конце концов он, Михал Выганович, с заданием справился, рискуя при этом жизнью. Главное — все закончилось благополучно, и Марго с ним!

Величественно развернувшись, паром причалил к берегу. Первыми с его борта сошли капитан Выганович и его девушка. Нельзя сказать, что сделали это спокойно. И капитан был весь на нервах, и девушка волновалась, первый раз ступая на землю своей новой родины.

Пройдя по этой земле, а точнее, тротуару, молодые люди вошли в здание морского вокзала. Еще несколько шагов по коридору, и путь им преградила будка с пограничником. Паспортный контроль.

Подойдя к окошечку, Михал подал пограничнику свой бразильский паспорт. Он все еще был не капитаном Выгановичем, а бразильским ювелиром доном Диего де Перейрой. Пограничник внимательно изучил поданный документ, проверил визы, сравнил с оригиналом фотографию. Все было в полном порядке, и пограничник, как недавно его шведский коллега, со стуком поставил штамп. Все в порядке, можете проходить!

Но бразилец не торопился отойти от окошка.

— Эта девушка со мной, — сказал он по-польски.

— Очень хорошо, — ответил молодой пограничник. — Ваш паспорт, проше пани.

— Нет у нее паспорта, — пояснил Михал, ибо Маргарет молчала, ни слова по-польски не понимая. — Эта девушка так неожиданно должна была выехать, что не успела взять с собою паспорт. Из документов при ней только автомобильные права.

Услышав слово «автомобильные», девушка поспешила достать из сумочки зеленую картонку со своей фотографией и подала ее пограничнику. Тот с полной серьезностью внимательно изучил ее и, возвращая шведке, сказал:

— Мне очень жаль, но если у пани нет паспорта, я не имею права пропустить вас на территорию Польши. Вам придется на этом же пароме вернуться обратно в Швецию. Паром отправляется вечером. Сейчас вам следует вернуться немедленно на «Гриф» и посидеть там до отплытия или провести это время в порту в ресторане «Балтоны».

Выганович не торопился переводить Маргарет слова пограничника, он еще надеялся что-то сделать.

— Поймите же, поручик, — как можно убедительнее обратился он к пограничнику, — эта девушка моя невеста. В Польшу она приехала вместе со мной, разрешите ей доехать со мной до Варшавы, а там я получу для нее разрешение на пребывание в Польше.

— К сожалению, не имею права, — сочувственно развел руками пограничник. — Закон есть закон.

И он взглянул на Маргарет. Не зная языка, та поняла главное — ее не пускают в Польшу, и слезы показались на глазах девушки. Сердце молодого подпоручика дрогнуло.

— Знаете что, — сказал он, — зайдите к моему начальнику. Может, он сумеет что-нибудь для вас сделать. По коридору вторая дверь слева.

Постучав, Маргарет и Михал вошли в указанную дверь. В небольшой комнате сидел за столом офицер пограничных войск в звании капитана. Михал рассказал ему о том, с какой просьбой они пришли.

Похоже, офицер-пограничник не знал, плакать ему или смеяться.

— Да как же можно было уезжать за границу без документов? — не мог понять он. — И что теперь мне с вами делать?

— Нам бы только до Варшавы добраться, — опять повторил Выганович. — Там я сразу обращусь в бразильское посольство…

— Минутку! — услышав о бразильском посольстве, перебил его пограничник. — Подождите здесь.

И он вышел в соседнюю комнату. Вернувшись через пару минут, он уже не был столь официальным.

— В виде исключения, — улыбнулся он Маргарет, — мы допустим, что эта пани уже на пароме уронила свой паспорт в море. Случаются иногда такие неприятности. Поэтому сейчас мы выставим ей временное удостоверение, дающее право на пребывание в Польше, скажем… — тут офицер подумал и закончил: — Скажем, на неделю. Хватит? Думаю этого времени хватит на то, чтобы шведское посольство в Варшаве выдало дубликат паспорта гражданке…

— … Маргарет Эстберг, — подсказал Выганович.

— … гражданке Маргарет Эстберг, а визу получите в Главном управлении милиции. Как думаете, хватит времени? Это максимум того, что я вправе для вас сделать.

— Громадное спасибо, пан капитан! — воскликнул счастливый Выганович. — Думаю, вполне хватит.

— В таком случае я сейчас же займусь временным удостоверением, попрошу только дать мне права этой пани, а вы оба пройдите пока в соседнюю комнату и подождите там.

И он распахнул перед ними дверь комнаты, куда заходил несколько минут назад.

Первое, что бросилось в глаза капитану в этой комнате, был лежавший на столе огромный букет красных роз. А за столом сидел полковник Могайский, непосредственный начальник капитана Выгановича.

Увидев «старика», капитан так удивился, что выпустил из рук чемодан, и тот со стуком свалился на пол. Однако, быстро овладев собой, капитан стал по стойке «смирно» и приготовился, как положено уставом, гаркнуть: «Разрешите доложить, товарищ полковник, капитан Выганович с выполнения задания явился».

Полковник помешал ему. С ловкостью и быстротой, удивительной в этом немолодом уже и полном мужчине, он сорвался с места и, подбежав к капитану, протянул ему руку. Капитан онемел, а полковник, крепко пожимая руку подчиненного, торжественно проговорил:

— От имени службы благодарю за прекрасно выполненное задание!

И обращаясь к Маргарет и перейдя на английский, закончил:

— А вас, мисс Маргарет, разрешите поздравить с благополучным прибытием в наша страну. Я счастлив первым приветствовать вас на польской земле!

И, галантно поцеловав у растерявшейся девушки руку, полковник вручил ей роскошный букет.

Сочтя, по всей видимости, официальную часть законченной, полковник запросто обнял молодого офицера, растроганно повторяя:

— Ты молодец, старик! Дай-ка поцеловать тебя. И с делом справился, и красотку жену привез. Хвалю, умеешь сочетать приятное с полезным.

Михал Выганович просто не узнавал своего обычно строгого и официального начальника, и оторопело молчал. А Маргарет смеялась и благодарила этого симпатичного пожилого поляка за прекрасные розы.

— А теперь, дети мои, давайте поблагодарим пограничников за их любезность и не станем более отнимать у них время.

В холле морского вокзала собралась небольшая группа встречающих. Среди них Выганович без труда опознал известных ученых — председателя Комитета по Атомистике и генерального директора Объединения радиоактивных элементов. А вон и лысая голова знаменитого физика-теоретика. Торжественная встреча уготована польским ученым-ядерщикам, возвращающимся из Швеции. Вон сколько букетов в руках у нарядных дам! И вон какие важные мины у молодых ученых, в полном параде ожидающих своих коллег.

А те как раз вышли из зала таможенного досмотра. Пожилой седовласый профессор Яблоновский нес свой неразлучный портфельчик, по-прежнему крепко пристегнутый к левой руке браслетом, а его молодой спутник небрежно помахивал небольшим, черным чемоданчиком. Группа встречающих устремилась к ним.

— От всего сердца приветствую вас на родной земле, уважаемый пан профессор, — торжественно начал приветственную речь председатель комитета. — Мы очень рады, что ваша работа за рубежом прошла столь успешно, и вы не только справились с ней за рекордно короткий срок, не только полностью ознакомились с производственным процессом, но и, как нам сообщили коллеги из «Шведского атома», внесли в этот процесс ряд весьма полезных усовершенствований.

И Михал Выганович, не веря глазам своим, оторопело смотрел, как, сказав речь, маститый председатель комитета принялся сердечно трясти руку младшему коллеге профессора Яблоновского, а одна из женщин с улыбкой одарила его огромным букетом цветов. Затем председатель комитета обратился и к почтенному ученому с неразлучным портфельчиком.

— Горячо приветствуем и вас, пан инженер, и очень рады за вас, что все обошлось благополучно. Поверьте, мы тут все очень переживали за вас, пан Малиновский!

И инженер Малиновский тоже получил свой букет.

Не зная польского языка, Маргарет не могла понять, что так взволновало Михала, но напрасно допытывалась, дергая за рукав, что с ним. Капитан был настолько ошарашен, что просто не мог вымолвить ни слова. Никак не мог поверить в то, что вот этот молодой, загорелый мужчина, которого он привык считать безответственным кутилой и легкомысленным прожигателем жизни, на которого столько раз жаловался в своих рапортах, который из ночи в ночь развлекался в баре «Минервы-палас-отеля» с веселыми девицами в компании столь же разудалых юнцов, что это и есть всемирно известный ученый-ядерщик Роман Яблоновский! Может, он, Михал Выганович, просто ослышался? Может, его подвели глаза? Да нет же, вон все встречающие наперебой здороваются с легкомысленным юнцом, величая его «уважаемым профессором».

После того, как торжественная церемония встречи закончилась, к приехавшим подошли четверо мужчин крепкого сложения. Один из них нес в руках стальной ящик, наверняка пуленепробиваемый и несгораемый.

Председатель комитета пояснил:

— Это люди из банка, у входа ждет бронированный автомобиль. Пожалуйста, пан профессор, переложите секретные документы в этот переносной сейф, их под охраной доставят в банк и спрячут в сейф. Там они будут в безопасности.

— Отлично! — обрадовался профессор Яблоновский. — Они нам уже основательно поднадоели, рад от них избавиться.

Теперь Выганович уставился во все глаза на драгоценный портфельчик, на охрану которого потратил столько нервов и сил. Наконец-то секретная документация будет спрятана в надежном месте! Хотелось собственными глазами убедиться в этом. И он выжидающе посмотрел на седовласого инженера Малиновского, ожидая, что тот снимет с руки металлический браслет на цепочке, которыми намертво прикреплял к собственной руке драгоценный портфель.

Не тут-то было! Это и в самом деле оказался день сюрпризов. Станислав Малиновский не шелохнулся, зато профессор Яблоновский поднял свой черный чемоданчик и открыл его. Взорам присутствующих представилась неплохая коллекция порнографических открыток. Неисправимый «прожигатель жизни» приобрел их целую пачку. Отнюдь не сконфузившись перед коллегами, он хладнокровно переложил непристойные открытки в раскрытый подручный сейф, который держали перед ним два охранника, говоря при этом:

— На них зафиксирована вся документация по производству катализатора, а также химические формулы его состава. На обратной стороне этих пикантных фото, читать в инфракрасных лучах. Теперь, господа, вы станете заботиться о безопасности этих фотографий. С меня достаточно, я и так в Стокгольме каждый день со страху умирал, как бы кто не догадался и не стащил их у меня.

Представители банка с полной серьезностью заперли на два оборота сейф и в сопровождении охраны вынесли ею из здания морского вокзала в Свиноустье. Бронированный автомобиль тут же понесся в Варшаву.

Полковник Могайский тронул за плечо стоявшего столбом капитана Выгановича. Тот наконец очнулся.

— Что ж, мой дорогой, — сказал сочувственно полковник, — ваше задание выполнено, миссия закончена. Я тут с машиной, сначала поедем в Щецин, позавтракаем, а затем я же отвезу вас в Варшаву. Да очнитесь же, капитан! Все закончилось благополучно. Понимаю, нелегко пришлось, после трудов праведных вам положен отдых. Вы его получите. Да и по закону положено, три дня для оформления брака…

Последние слова полковника наконец привели капитана в чувство. Он возмутился:

— Три дня?! Побойтесь Бога, полковник!

— Ладно, ладно, мы еще вернемся к этому вопросу, — улыбнулся полковник, садясь в машину.

Однако окончательно капитан Выганович пришел в себя лишь после сытного завтрака в Щецине. Машина уже мчалась по шоссе в Варшаву, когда он заговорил с начальством на волнующую его тему.

— Какого же идиота вы из меня сделали, пан полковник. Зачем?

Полковник счел своим долгом дать некоторые пояснения молодому сотруднику.

— Не я, уж поверьте старику. Когда я получил ваш первый рапорт, в котором сообщалось, что профессор Яблоновский, пожилой седовласый ученый, занял апартаменты на пятом этаже, а его молодой ассистент — на седьмом, я не сразу сумел разобраться, в чем же дело. Я-то знал, кто есть кто, и ничего не понимал. А все получилось случайно. Когда оба наших ученых приземлились на самолете в аэропорту Стокгольма, их там встречали представители «Шведского атома» во главе с его директором. Тот сначала поздоровался со старшим из поляков, не сомневаясь, что это и есть сам профессор, а супруга директора вручила «профессору» пышный букет роз. На молодого спутника «профессора» шведы почти не обратили внимания.

Профессора Яблоновского совсем не обидело такое пренебрежение со стороны хозяев, напротив, умный человек, он сразу решил использовать в наших интересах их ошибку. И с первых же шагов в Швеции превратился в молодого ассистента при маститом профессоре. Инженер Малиновский вынужден был согласиться со своим начальством, и настоящий профессор принялся играть роль его правой руки, молодого способного помощника, который даже ввел некоторые «усовершенствования» в программу занятий. Вот почему хозяева, представители «Шведского атома», смотрели сквозь пальцы на кутежи и гулянки легкомысленного поляка, не возражая против их финансирования. Его дело, пусть пьянствует, пусть не спит ночами, лишь бы работа от этого не страдала. А она не страдала, уверяю вас.

Затем, когда поляков привезли в отель «Минерва-палас», там повторилась та же сцена, что и в аэропорту. Администратор с поклоном приветствовал почтенного профессора и ни секунды не сомневаясь, кто есть кто, вручил ему ключ от апартаментов на пятом этаже. Для поддержания своего имиджа профессору Яблоновсному пришлось вести разгульный образ жизни, играя роль легкомысленного кутилы. Можно сказать, собой пожертвовал…

— Не думаю, что он уж так страдал из-за этого! — пробурчал капитан, припомнив, какие красотки окружали сорящего деньгами иностранца.

— Согласитесь, профессор сыграл свою роль отлично! — серьезно заметил полковник. — Он не только вас ввел в заблуждение. Обманул целую свору агентов всевозможных разведок, слетевшихся в «Минерву-палас». Все они охотились за пожилым профессором с его неразлучным портфельчиком, где тот наверняка держал секретную документацию — предмет вожделения многих спецслужб. А между тем эта секретная документация валялась на столе в номере ассистента на седьмом этаже, никем не охраняемая. Даже дверь в том номере не всегда была на запоре.

Случалось, что упомянутые мною агенты, — тут полковник подмигнул капитану и, понизив голос, пояснил, — я имею в виду красивых женщин, так вот многие из этих агентов держали в руках секретные документы, на добычу которых их послали в Стокгольм, и ни одной не пришло в голову, что она держит в руках то, из-за чего они сюда явились, из-за чего убивают конкурентов.

— Езус-Мария! — ужаснулся капитан Выганович. — А я так расписал этого ассистента в своих рапортах!

— Признаюсь вам, я с особым удовольствием читал именно эти фрагменты ваших донесений, — опять же на полном серьезе заметил полковник. — Думаю, остальные агенты посылали своему начальству точно такие же отчеты. Ну как мне было не радоваться? Так и видел: вот какой-то чин в Пуллахе, вот высокое руководство ЦРУ читает описание гулянок молодого поляка и тоже, подобно вам, удивляется, как глупые поляки могли послать за границу такого вертопраха, у них уж подобный номер не прошел бы.

— А что же тогда хранилось в пуленепробиваемом портфельчике?

— Тоже интересный и ценный документ. Дело в том, что в свободное время инженер Малиновский работал над своей диссертацией о строении кристаллов меди, и исписанные страницы прятал в упомянутый вами портфельчик.

Михал Выганович не сразу смог продолжать разговор. Потребовалось время, чтобы переварить неожиданное известие. Наконец он задал еще один вопрос:

— А откуда вы узнали о Маргарет, пан полковник?

Полковник добродушно рассмеялся.

— Сынок, ну, подумай сам. Как я мог отправить своего человека на такое опасное задание, не обеспечив ему прикрытия? Да я знал о каждом твоем шаге. Даже о… о недоразумении, возникшем между вами тогда, на рассвете…

— Ладно, допустим, — согласился капитан Выганович. — Но даже премудрый полковник не мог предвидеть того, что я захвачу Маргарет с собой. Все решилось ведь в самый последний момент. Тогда откуда же загодя подготовленный букет?

Полковник опять громко, искренне рассмеялся.

— Мой дорогой, ведь только идиот выпустил бы из рук такое сокровище, а вас, напитан, я не считаю идиотом.