Джорджия ле Карр
Серия «Банкир миллиардер#5»
Жертвоприношение любви
1.
Виктория Джейн Монтгомери
Я просыпаюсь в темноте в одиночестве, холодной… и удерживающей: кожаные ремни стягивают мои лодыжки и запястья. Оковы на моих запястьях настолько тугие, что впиваются в кожу. Я чувствую себя немного хмельной, больной и откровенно говоря испытываю страх. Я поднимаю голову, смотрю вниз и вижу, что одета в больничную рубашку и халат.
Голова постоянно пульсирует постоянной болью, но я с трудом широко открываю глаза, несмотря на слепящую боль, и окидываю полумрак вокруг меня. Как только мои глаза привыкают к темноте, я вижу, что нахожусь в комнате одна, нет никого, кроме меня, и я лежу на постели. Здесь нет окон, только большая металлическая дверь с закрытым глазком.
Я внимательно прислушиваюсь. Не единого звука. Даже мое собственное дыхание кажется мне бесшумным. Потом где-то в отдалении я слышу, как ключ скрежещет о металл замка. Какая-то женщина рыдает в коридоре, звук отдается устрашающим эхом. Хлопает с лязгом тяжелая дверь, и возвращается непроницаемая тишина.
Я закашливаюсь громко и неестественно, звук отдается в этом холодном месте, окружающим меня.
Они вычеркнули меня, свою собственную дочь, и бросили здесь, в этом сумасшедшем доме. Почему я не ожидала этого? Почему я так удивлена? Потому что я НЕ сумасшедшая. Темнота в моей голове, но мой ум ясный и живой. Острый, как бритва.
— Вы приехали сюда отдохнуть, — говорит огромная, невероятно уродливая медсестра, пока двое санитаров тянут меня в приемную госпиталя, упирающуюся руками и ногами. Ее голос звучит примирительно.
В ответ я укусила ее, как дикое животное. Большая ошибка. Она завизжала, как банши, и они воткнули мне иглу в руку, и я растерянно замолчала. Мой отец стоял в стороне, наблюдая за мной глазами, наполненными ужасом и недоверием.
— Забери меня домой, пожалуйста, — шепчу я ему, прежде чем тьма забирает меня в свои объятия. Я думаю, что он проигнорировал мою просьбу.
И вот я здесь, в этой холодной практичной палате. Слезы злости собираются в глазах и сбегают по вискам, катясь вниз по моим волосам. Ярость бушует во мне с такой силой, что меня начинает тошнить от бессильной злобы. Я купаюсь в ней до тех пор, пока звук внутри помещения не отвлекает меня.
Мои чувства в состояние повышенной готовности, я рывком поднимаю голову. Вроде бы кто-то приближается слева от меня. Слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, но этот звук похож на хлопанье крыльев летучих мышей или птиц. Адреналин наполняет каждую клеточку моего тела. Я привязана и поэтому являюсь слишком легкой добычей для всех, кто находится в этой комнате. Впервые в жизни я испытываю страх. Внезапно температура в помещении резко опускается и необъяснимый холод окутывает меня.
До смерти перепуганная, меня начинает колотить сильная дрожь.
Я кричу, когда мои оковы внезапно чудесным образом ослабевают. В полном шоке, я подтягиваю к себе ноги и сажусь. Мое сердце колотится так сильно, что я слышу, как кровь гудит в ушах. Какую-то долю секунды я думаю, что мой разум играет со мной, но не похоже, потому что откуда-то свет медленно проникает в комнату, разбавляя черноту.
Мои глаза уже привыкли к темноте, но от такого яркого света мой зрачок расширяется и мне приходится на какое-то мгновение прикрыть глаза руками. Свет струится из выхода, которого я раньше не видела. Он скользит длинной дорожкой по полу через тяжелые красные шторы. Я ставлю ноги на ледяной, влажный и липкий пол и медленно встаю. В комнате отчетливо висит в воздухе запах металла. Словно в трансе я иду в сторону выхода и задергиваю за собой шторы. Я стою перед старинной выгравированной с витражом дверью. Через стекло я вижу полную, кроваво-красную луну, ярко светящую на монотонном черном небе.
Я не испытываю никакого страха.
Я открываю прекрасные двери и выхожу на каменный балкон, украшенный готическими фризами и горгульями, здесь выглядит все по-другому, нежели в той практичной холодной палате, в которой я была. У меня такое чувство, как будто я перенеслась в прошлое или в другое измерение. Я чувствую босыми ногами холодный каменный пол и окружающая температура, похожа на зимнюю ночь, изо рта выходит пар в морозный воздух, и все же я ощущаю тепло, как кошка, которая греется на солнышке.
Раздается внезапный раскат грома и черное небо раскалывается, и из трещины начинает литься яркий, сияющий свет, превращаясь в очертания очень крупной птицы, летящей вниз. Она опускается на балюстраду прямо передо мной и замирает. Ее молчание и неподвижность - убийственны.
Я гляжу на это существо с трепетом полного благоговения, потому что это самая великолепная птица, которую я когда-либо видела. Яркая, поблескивающая разноцветная голова, повернута в профиль, и только один багровый глаз смотрит на меня. И вдруг в порыве радости, я понимаю: я смотрю на Всевидящее Око. Он сам явился мне. Эль! Он принял форму Феникса, который изображен на моем семейном гербе. Он пришел за мной! Я не была потерянной, осиротевшей.
Его голос раздается
— Владыко, — шепчу я в полу лежачем положении.
Я поднимаю свой трепещущий взгляд к немигающему рубиновому глазу, который видит все. Рубиновый глаз становится темнее и темнее, пока не превращается в черную дыру, внутри которой я могу путешествовать. Тысячелетняя история возвышенного и скрытая от непосвященных открывается мне, как кровь обагряет цветок.
Воздух уходит из моих легких.
Древние знания выливаются из огромной птицы, как лава. С ними приходит знание, что в этом месте я не буду вечно, я буду находится здесь столько, сколько захочу. Это не чистилище, но убежище, в котором я смогу выстроить планы и вырасти до немыслимых высот. Теперь я точно вижу, что я избранная. Мой брат был и всегда будет слабаком. Я возглавлю династию Монтгомери. Я принесу хаос, потому что я избрана для этого.
Огромная птица раскрывает свои прекрасные крылья и улетает, а я возвращаюсь спокойно в кровать, хотя мое сердце бешено колотится.
Изменяется, наполняется воображаемой мощной силой.
Я улыбаюсь.
Я являюсь одной из избранных.
Моим единственным грехом было любить и любить очень сильно. Это была ошибка. Сейчас я это понимаю. Я всю потратила себя на него. Все-таки я осознала эту ошибку, поэтому это была полезная ошибка. Это место не является для меня концом, и больше им никогда не воткнуть в меня иглу. Я покажу покорное послушание. Я побью их в их собственной игре. Они под корень срезали мои потрясающие ногти, но это уже неважно. Я обыграю их в их собственной игре. Я не в обиде. Мне явно не место в этих стенах. Это лишь временное место, чтобы я смогла накопить силы. Отсюда я уничтожу мужчину, который пытался уничтожить меня.
Блейк Лоу Баррингтон, ты думал, что можешь выбросить меня, как мусор, или кто-то может убрать меня из твоей жизни... Глупый мужчина. Я знаю секрет, секрет, который будет словно разорвавшаяся бомба, и превратит в прах до самых основ, все что ты создал. И тогда я
Одним жестоким ударом, я заставлю тебя встать на гребаные колени.
2.
Лана Баррингтон
Он поворачивается ко мне. В свете костра он выглядит невероятно рельефным, глаза светятся и пронизывают, а уголки губ хранят намек на тайну. Мы находимся на первом этапе пути нашего медового месяца, в середине пустыни. Блейк нанял старомодный караван верблюдов, потому что он хотел с имитировать старинное путешествие по великому Шелковому пути.
Я не могу отвести глаз от его стати, пытаясь все запомнить для воспоминаний об этих днях, когда мы состаримся и будем немощные сидеть на лавочке в ожидании наших внуков, которых будет много и собирающихся к нам зайти, я буду вспоминать.
— Я хочу еще ребенка, — говорю я ему.
Он тянется ко мне, его глаза неожиданно становятся темными и бездонными.
— Еще нет, Лана. У нас будут еще дети, много, сколько ты захочешь, мальчики и девочки, но позволь мне хотя бы недолго обладать тобою и Сорабом. Я никогда не был так счастлив. Один год я не хочу ничего больше, только нас троих. Нашу маленькую семью.
Я улыбаюсь ему в ответ.
— Один год?
Он кивает, с надеждой, как ребенок.
Я смеюсь.
— О’кэй.
Он наливает текилу в две рюмки. Насыпает соль на сгиб руки. Странно сидеть в пустыне и пить текилу. Я поднимаю вверх глаза и смотрю на ночное небо. Медленное волшебство. Звезды сияют, отсвечивая белым свечением на черном, как смоль фоне, и так много падающих звезд, кажется словно на нас падает звездный дождь.
— Впрочем, — добавляет он. — Я хочу, чтобы ты смогла делать все, что тебе хочется, идти туда, где ты не была, посмотреть то, что ты не видела, и получать от всего этого опыт. Ты будешь беременной, когда тебе будет двадцать три, и двадцать четыре, и двадцать пять, столько раз, сколько пожелаешь.
— Мне нужны только трое, — протестую я со смехом, потом мой голос становится серьезным. — Но я хочу усыновить парочку.
Он поднимает вопросительно брови.
— Я всегда хотела изменить жизнь ребенка, — объясняю я. — Забрать его из ситуации, в которой он никогда не смог бы расцвести и дать ему все, что я смогу.
— Дом, конечно, достаточно большой.
— Благодарю тебя, мой дорогой, — я наклоняюсь вперед и целую его целомудренно в щеку. Мой рот задерживается, он передвигается и уже его рот оказывается на моей щеке.
— В тот раз, — говорит он, мягко касаясь моей щеки, — я все пропустил. Но в этот раз я хочу все увидеть. Я хочу видеть, как будет расти твой живот, с нашим ребенком внутри, как будут отекать щиколотки твоих ног, и я хочу присутствовать, когда его или ее головка покажется, и ты будешь дико кричать. Я хочу просыпаться в жуткую рань и смотреть, как ты кормишь наших детей.
— Прекрати, ты меня смущаешь.
Он нежно берет меня за руку.
— Я горжусь тобой.
Огонь полыхает и потрескивают ветки. Я отодвигаюсь назад и наблюдаю за погонщиками верблюдов с ястребиными носами, собравшихся вокруг костра в нескольких ярдах от нас, слушающих старика с лицом, испещренным глубокими морщинами, рассказывающего истории. Его голос слышится, как хрипловатый шепот. С длинными рукавами серой накидки, широким стремительным движением, указывающим на барханы вдалеке. Я не слышу, какие сказки он рассказывает им.
Он гладит свою бороду, его глаза поблескивают в свете костра, и в кругу мужчин, примостившихся на корточках и подавшихся к нему вперед, захваченных его рассказом, они нетерпеливо устремляются к нему всем телом, словно ящерицы. Я поворачиваюсь к Блейку, на его лице отражаются блики костра.
— Почему? — спрашиваю я.
— Когда я увидел тебя, стоящей на краю танцпола в испорченном платье, выглядевшей потерянной и хрупкой, я почувствовал, как будто кто-то ударил меня ножом в самое сердце. И все же ты была более достойна и прекрасна в своем позоре, чем любая особа королевских кровей, воспитанная с чувством собственного достоинства.
Я качаю головой, потому что воспоминания настолько свежи и приносят такую горечь.
— Нет, я вовсе не смелая, потому что единственное чего я хотела, это убежать. Я была так растоптана. Я никогда не была, так унижена за всю свою жизнь. И все эти люди, глазеющие на меня, кто-то из них тайно радовался, кто-то жалел. Честно говоря, я думала, что наша свадьба совершенно испорчена.
Я прижимаю пальцы к его губам, чтобы он не успел перебить меня.
— Но тут появился ты, и я утонула в твоих глазах, и ты увлек меня в танец. И вдруг, мне показалось, будто я очутилась в красивом сне. Я забыла всех — никто и ничто не имело значения, кроме тебя и меня, и нашей любви друг к другу.
— Потому что, на самом деле, никто и ничто не имеет значения, кроме тебя, меня и Сораба.
— И Билли и Джека, — добавляю я лукаво.
Блейк остается серьезным.
— И всех наших будущих детей, когда придет их время появится на свет.
Я спрашиваю таким же серьезный тоном, как у него.
— Что с ней произойдет?
Он переводит взгляд от меня на огонь, и смотрит невидящим взглядом, как языки пламени прыгают рядом с нами.
— Как только ты ушла с Билли, я направился к ней, чтобы посмотреть на нее. Я прибывал в такой ярости, что мне хотелось убить ее. Мне пришлось держать свои кулаки при себе, находясь рядом с ней, но в тот же момент я понял, что с ней было что-то не так. Я стал для нее навязчивой идеей. Она сходит с ума, я раньше и не подозревал. Она не должна так страдать, ей необходима помощь психиатра. Поэтому я позвонил ее отцу, и он согласился отдать ее в сумасшедший дом, — он снова поворачивается ко мне лицом, вглядываясь в глубину моих глаз, его голос был сильным и эмоциональным. — Она больше никогда не побеспокоит тебя снова.
— Когда она выйдет?
— Она не выйдет, пока не будет нормальной. А испытания на ее нормальность очень строгие и включают непрерывное наблюдение в течение длительного времени. Ей не удастся обмануть кого-нибудь, тем более психиатров. И я буду следить за ее процессом постоянно.
— Хорошо, что ты будешь это контролировать, — я замолкаю. — Блейк, как насчет безопасности Сораба?
Он хмурится.
— От нее?
— Нет, не от нее. В целом.
— Он в полной безопасности. А почему ты спрашиваешь?
— Потому что даже президент Америки не в полной безопасности, он может быть просто убит.
— Президента Америки убивают, если его «контроллер» решает, что он не исполняет своих функций, как марионетка и в нем уже нет надобности. В противном случае, его невозможно убить.
— Моя мама однажды сказала мне, что король может быть всегда убит своими придворными.
— Это чистая правда. Только они знают, где у него самое слабое место для удара.
— И кто твои придворные?
— Чего ты боишься?
— Потому что боишься ты.
Он с удивлением вскидывает голову, но я продолжаю.
— Я все время чувствую твой страх. Я чувствую постоянное напряжение, звучащее в твоем голосе и чувствуемое в твоем теле. От кого мы защищаемся, Блейк?
— Ни от кого. Я просто очень основательный и осторожный человек. Я не доверяю никому, и я бы предпочел все сделать для безопасности, чем потом сожалеть. А теперь скажи мне, — он улыбается. — Разве такой разговор должен быть у девушки с мужем в медовый месяц?
Я смеюсь, вернее нервно хихикаю, но для него кажется этого вполне достаточно.
— Какова участь маленьких кружевных трусиков и новой методики из Лондона, маленькая озорница?
Я встаю.
— Пойдем в шатер, и я покажу тебе, — я иду, специально усиленно покачивая бедрами, полы халаты дразняще развиваются вокруг моего тела. У входа в палатку я оборачиваюсь, и смотрю на него. Я вижу только его силуэт, наблюдающий за мной, и из-за этого как-то напрягаюсь.
Слегка растерянная, я вхожу в шатер и замираю. Я люблю Блейка всем своим сердцем, но его секреты устанавливают такую пропасть между нами. Я понимаю, что он пытается защитить Сораба и меня, и мне становится ужасно больно, что он не хочет поделиться своим бременем со мной.
На долю секунды, я закрываю глаза и напоминаю себе, что
Сказка иллюзии настолько совершенна, что почти невозможно представить, что есть еще другой мир с доступом в Интернет, автомобили, телевизоры и всевозможные современные удобства. Странно, но я отдаю большее предпочтение этому нецивилизованному существованию — скудному и грубому, но реальному и честному.
Возможно, кажется странным, но я уже почти измучена атрибутами богатства. Меня совершенно не волнует, стоит ли на моей сумки бренд Channel. На самом деле, странная манипуляция, потому что я вижу поддельные сумки Шанель, и признаю их как разумный выбор. Владельцы поддельных сумок, по-моему, намного умнее. Они поняли логику игры, в которой остальные попались «на удочку» умного маркетинга. Зачем платить семь тысяч фунтов за сумку, если вы можете купить ее за двадцать пять на рынке? Тем более, что некоторые подделки настолько качественно сделаны, что нельзя увидеть разницу невооруженным глазом. Великолепное обжуливание.
Взгляд останавливается на граммофоне, и губы сами собой расплываются в улыбке. Блейк запомнил, когда я сказала ему, что у моего деда был граммофон похожий на этот. Я подхожу к нему. Он деревянный и пахнет лимонным маслом. Я с любовью провожу пальцами по полированному дереву, точно зная, как он работает. Рядом в пластиковом пакетике лежат новые иглы. Я беру одну из них, осторожно открутив головку, вставляю плоский конец иглы в отверстие. Осторожно, закрутив обратно, словно мой дед стоит за моим плечом, и говорит мне своим хриплым голосом: «Будь очень и очень осторожна, Азизам, винты с накатанной головкой могут служить от шестидесяти до ста лет».
Теперь больше некому называть меня
Новая игла установлена, я начинаю просматривать пластинки рядом с граммофоном. В основном, старая персидская музыка. Насколько заботлив мой муж. Я достаю пластинку из конверта, остается пыль на моем рукаве, и устанавливаю ее крутящийся диск. У меня на губах появляется улыбка от предвкушения (это самое лучшее), веду головку к началу пластинки. Спусковая пружина напряжена, я отпускаю тормозной рычаг, и проигрывающий диск начинает вращаться. Опускаю рычажок звука на гладкую наружную поверхности, аккуратно нажав на него, и наблюдаю, как игла скользит по бороздке.
Персидская музыка наполняет шатер.
Мой дедушка всегда улыбался, когда я опускалась на подушки. Сейчас воздух вокруг меня наполнен моими воспоминаниями. Я вспоминаю маму, Новроуз и всех соседских детей, прыгающих через костер, чтобы получить удачу. Старого морщинистого Бехруза, торговца сладостями, приносящего их в тканевом мешке и рассказывающего множество историй о героических воинах былых времен, и как кругом нас окружали всевозможные деликатесы, на деньги, выделенные старейшинами. Но мои воспоминания настолько давнишние, что что-то уже стало стираться из памяти, становясь все более расплывчатым.
Продолжая стоять, я снимаю мой длинный толстый халат и откидываю его на ковер. Он стал таким тяжелым от пота и мелкого золотистого песка, что с глухим стуком падает на пол. Я снимаю дорогое маленькое нижнее белье, которое одела в пустыню, и нахожу длинную прозрачную голубую вуаль, которую купила на крытом рынке, оборачиваю ее вокруг тела и завязываю над грудью, как саронг.
У меня есть только ручное маленькое зеркальце в серебряной оправе. Я смотрюсь в него, периодически передвигая, чтобы увидеть всю себя и понять, как я выгляжу. Моя кожа бледная, не загорелая, соски напряжены и встали, и проглядывает мой пупок темной округлой формы. Я слышу снаружи шорох и поправляю свой наряд, полностью закутав вуалью себя с ног до головы.
Тент входа шатра открывается.
3.
Холодный порыв ветра, наполненный запахом жаренной на вертеле баранины, вызывает мурашки у меня на обнаженной коже, и тело начинает само двигаться в пламенном танце. Блейк так и застывает у входа. Его взгляд затуманен немного алкоголем, возбужденный и его дыхание вырывается со свистом из груди. Он не ожидал такого подарка.
Несмотря на напряженность, читающуюся в его глазах, мы чувствуем очень близко друг друга, несмотря на расстояние между нами. Теперь его глаза сияют, как драгоценные камни, в желтоватом свете, отбрасываемым лампами и свечами. Он просто молча смотрит на меня, направляясь ко мне и останавливаясь в полуметре, горячим неторопливым взглядом. Он выглядит совсем не таким, как всегда. Он выглядит каким-то пораженным... возможно, я тоже совсем другая. Его глаза встречаются с моими, пленяя меня своей магией потрясающей страсти.
Он протягивает руку к вуали, но я ловко ускользаю, словно воздушная фея, и поднимаю руки высоко над головой начинаю свой танец. Мои босые ноги выбивают дробь под стать пульсирующим барабанам, тело извивается, словно змея под звуки музыки, руки блуждают по ляжкам, тянутся к бедрам, потом к бокам, поднимаясь все выше к талии, пока не останавливаются на груди. Импульсивно я щипаю себя за соски.
Его глаза мерцают, вызываю теплую волну у меня внизу живота. Мои соски настолько чувствительные, а киска набухла и настолько наполнилась соками, что я чувствую, как мои половые губы трутся друг о друга и это просто сводит меня с ума. Я смотрю на него чувственно полуприкрытыми призывными глазами.
Он отвечает на мой немой призыв, с молниеносной быстротой оказавшись рядом со мной, его глубокий голос, отдается вибрациями даже в моей голове.
— Кому принадлежит это великолепное творение?
— Тому, кто отважится... — начинаю я, но мой голос с лукавством затихает. Это похоже на мед, который оставили в виде ловушки для неосторожных.
— Я отважусь, — шепчет он.
Я убираю вуаль, оставляя открытыми только глаза, накрутив ее вокруг шеи, и смотрю на него.
— Ты уверен? — кокетливо спрашиваю я.
Он заинтриговано поднимает брови.
— Тебе следует сначала говорить предупреждение, как делают производители сигарет на пачке. Остерегайтесь искр, иначе можете в момент сгореть.
Несколько секунд я внимательно смотрю на него. На мили кругом от сюда ничего нет, здесь же внутри температура просто зашкаливает. Я раздвигаю ноги и погружаю пальцы в мои мокрые складочки. Действие примитивное, возможно даже неприличное, но здесь мы совершенно другие. Я толкаю пальцы внутрь и вытаскиваю, мое дыхание становится более учащенным.
Он сбрасывает с себя толстый халат на пол, его глаза не на минуту не оставляют меня. Я вижу немного загорелую кожу, где был открыт ворот. Насколько прекрасен мой любимый. Он снимает белую свободную рубашку, которая опускается рядом с халатом. С обнаженным торсом направляется ко мне, наполненный сексуальной энергией, исходящей от его перекатывающихся мышц, словно он парит в мареве. Я гляжу на его тело, такое знакомое и такое дорогое, и все равно у меня перехватывает дыхание от страсти.
Он ловит мою руку и подносит к губам. У меня сама собой появляется улыбка. Я наклоняюсь к нему прижимаясь, и мои обнаженные груди проходятся по его торсу, пока я качаюсь с такт музыки. В следующее мгновение, я понимаю, что словно тру волшебную лампу, разбудив джинна из глубин темного вожделения его тела. Я вижу поглощающий жар жажды, появившийся в его глазах, и перестаю улыбаться.
Он хватает меня за бедра, его пальцы, словно жгут мою кожу. Я разворачиваюсь и мои плечи трутся о его грудь, а ягодицы проходятся по жесткой плоти между ног. Его реакция опьяняет — он словно прилип ко мне и двигается, вдавливаясь в мое тело своей горячей жаждущей плотью. Мои конечности дрожат от предвкушения. Он двигает своим телом: начиная от лодыжек и кончая своими мускулами плеч, все его тело вжимается в меня.
В ответ, я немного отодвигаюсь от него и просовываю руку между нами. Я собственнически обхватываю его член и зажав рукой начинаю двигать ею. Он вздрагивает, увеличиваясь еще больше.
— Впечатляет, — шепчу я.
Он глубоко хмыкает, каким-то собственническим звуком.
— Он лучше будет трахать тебя.
Его руки путешествуют по моему телу — от живота, двигаясь вверх к груди и затем вниз, к бедрам.
— О да, — я вздрагиваю, нежно поглаживая его выпуклость, наполненную желанием мужской силы, толкающуюся в меня, и изливающуюся горячим семенем с мучительным выдохом моего имени, соскальзывающим с его губ. Он наклоняет голову и его рот обжигает мой, горячий и голодный, по вкусу напоминающий соль и текилу, пенящиеся шоком. Мои глаза закрыты и веки подрагивают от наслаждения. Мы изголодавшиеся существа в пустыне. Он поднимает голову, выдыхая быстро со свистом.
— Если ты не будешь внутри меня, то я скоро расплавлюсь.
Как по команде меняется музыка, и воздух наполняется звуками барабанов.
Он обхватывает меня сильными, мускулистыми руками, широко разведя мои ноги, с быстротой поворачивая меня вокруг своей оси, что я даже испытываю легкое головокружение, как от опьянения, и опускает на оранжевые шелковые простони. Мое тело опускается на лепестки цветов. Засыхая, они отдают свой самых сладкий аромат, который перемешивается с запахом свечей.
Он опускается на колени. Его запах совсем другой: он такой же благоухающий, как горячий песок. Он ловит мой взгляд, еле заметно улыбается, раздвигая мои дрожащие ноги, и запускает свои пальцы в меня. Моя плоть поет вокруг его горячих пальцев. Схватив его руку, я удерживаю ее глубоко внутри себя. Закрываю глаза и смакую великолепные ощущения, от своих вибрирующих мышц вокруг его пальцев, жаждущих освобождения.
Я убираю руку, как только его пальцы начинают двигаться внутри, медленно массируя мою плоть. Он точно знает, где стоит потереть, чтобы заставить меня взорваться.
— Господи! Я без ума от тебя, — с хрипом говорит он, и его рот опускается на мой сосок. Такой горячий и жаждущий, прожигающий меня. Он глубоко засасывает его в рот. Словно ток, удовольствие выстреливает мне прямо в киску, вызывая еще больший прилив крови к клитору, и становясь еще больше набухшей, испытывая уже боль… от желания. Я хныкаю.
Он перестает двигать пальцами и поднимает на полуприкрытые, с набухшими тяжелыми веками, глаза.
— Не останавливайся, — хрипло шепчу я. — Возьми меня, как будто я наложница, которую ты купил на рынке.
Его улыбка наполнена доминированием и похотью.
— Какого рода пленницей, ты хочешь быть?
— Как будто я очаровательная рабыня, которая околдована своим собственным темным магическим вожделением, и не может ему сопротивляться?
— Заколдованная рабыня, не в состоянии сказать «нет». Моя, моя... сегодня мой самый счастливый день.
Я стону, как только его пальцы жестко и моментально пронзают меня.
— Я люблю наблюдать, насколько ты становишься беспомощной и извиваешься, когда я трахаю тебя рукой.
Я выгибаюсь, действительно беспомощно.
— И я собственник каждого дюйма этой покупки.
— Каждого дюйма, — стону я. Я хватаю его за шелковистые волосы и притягиваю к себе.
— Итак, ты хочешь, чтобы я взял тебя в качестве рабыни, купленной на рынке, хм? — его голос становится опасно мягким.
— Да, — отвечаю я, испытывая сожаление, потому что он использует только свои пальцы.
Его руки так внезапно перевернули меня, что я визжу от неожиданности. С головой, зарывшись в подушки, я слышу звук падающей одежду. Он хватает меня за бедра приподнимает вверх, поднимая меня под определенным углом, и его член врезается в меня, у меня мелькает мысль о погонщиках верблюдов, которые сидят у костра, поэтому, свой крик глушу подушкой.
— Ты это хотела?
— Да.
— И этого? — он погружается глубже, как бы сурово наказывая меня, что меня прошибает пот.
— Да, — рычу я, как будто в меня вселился зверь.
Он начинает толкаться с какой-то дикостью. Наше совокупление становится каким-то безумным на грани жестокости. Я кусаю подушку, чтобы заглушать свои крики. Он хватает меня за волосы и тянет вверх.
— Пошел ты, — хриплю я.
И он снова резким толчком вбивается в меня, еще больше приподняв мою задницу и разведя руками две мои половинки, чтобы входить как можно глубже. Его член такой горячий, словно раскаленный. У меня уже все болит от его неистовых толчков, впечатывающихся в меня, тело начинает дрожать, но мне кажется, что я смогу продержаться еще, чувствую, что он почти уже готов кончить. Я знаю его слишком хорошо, понимая, что сейчас его тело начнет содрогаться. Я сильнее толкаюсь к нему навстречу и сжимаю свои внутренние, он стонет мое имя, изливаясь рывками и толчками в меня.
На пару секунд мы замираем. Затем он укладывает меня обратно на кровать, и ложится сверху, прижавшись всем телом, оставаясь похороненным глубоко внутри меня. Мне нравится ощущать вес его тела, который он пытается удерживать на локтях. Его губы дотрагиваются до пульсирующей жилки на моей шеи, язык облизывает, зажав губами он пытается сосать ее. У меня вырывается стон. Он начинает двигаться губами в сторону моего уха, нежно прикусывая мочку.
— Не останавливайся, — я не могу сдержать стона, в моем голосе слышится почти мольба.
Он выходит из меня, приподнимается и переворачивает мое тело. Он опускается мне на бедра, удерживая мои руки высоко над головой, и внимательно рассматривая мое обнаженное тело, как-то даже ревностно, наклоняется, оставляя на моих губах, настолько мягкий и сладкий поцелуй, что вызывает навернувшиеся слезы у меня на глазах.
— Блейк?
— Не говори ничего. Я думаю, что еще мне с тобой сделать, — мурлычет он.
Мое дыхание останавливается от его неприкрытой жажды, мерцающей в его глазах, хотя где-то в глубине души я не совсем уверена, что смогу принять его бешенные толчки так скоро. — Я думала, что ты только что сделал, — мягко отвечаю я.
Он улыбается с каким-то волчьим оскалом.
— Видишь, что может произойти, когда ты хочешь быть маленькой рабыней?
— Разве я сказала, что не смогу выдержать еще один раунд?
— Правда?
Он соскальзывает с меня.
— Подними ноги вверх, колени прямые.
— Зачем?
— Развлеки меня.
Он обхватывает мои бедра и широко разводит ноги, и погружает свой волчий оскал ко мне между ног, жадно пожирая. Именно буквально пожирая, потому что он подводит меня все выше и выше, пока я не кончаю, и оргазм своим сокрушительным ударом выплескивается из меня так, что в какой-то момент мне кажется, будто в моей голове что-то лопнуло. Когда он утихает, я просто рыдаю от силы захлестнувших меня эмоций.
Он окутывает меня своими руками, пока мой пульс начинает замедляться, дыхание уже не такое неистовое, и сумасшедшее сердце перестает участвовать в скачках.
— Мне кажется, что я могу привыкнуть к участи рабыни, — говорю я, обхватив его за шею и притягивая его голову к себе. Я целую его и чувствую себя так хорошо, рядом с его обнаженном телом. На его губах остался мой вкус.
— Ты самый сексуальный шейх, который когда-либо ходил по пустыни, — мой голос звучит мягко и еле слышно.
Уголок его рта приподнимается.
— А ты, любовь моя, самая прекрасная рабыня, которая когда-либо украшала мой шатер.
— Что если я куплю тебе завтра на рынке?
— Честно, не могу дождаться, — говорит он, и его голос настолько густой и глубокий, что мое дыхание застревает у меня в горле. До конца своих дней, неважно, сколько я проживу, я всегда буду помнить этот момент — ощущение его кожи на своей, красивый изгиб губ, прядь волос, спадающую вперед на лоб и его глаза. Боже, я люблю этого мужчину так сильно, что буду бороться за него. И никогда не буду больше убегать.
— Как ты думаешь, нас не слышали люди на улице? — спрашиваю я.
— Если они нас еще не слышали, то теперь услышат наверняка, — отвечает он, и тянет свою мускулистую руку, блестящую от пота, к баночке с шоколадом.
Я начинаю посмеиваться... но недолго.
4.
Иногда в течение ночи я просыпаюсь, выскальзываю из объятий Блейка, и тихо выхожу из шатра. Снаружи в белом лунном свете мужчины, пропахшие запахом верблюдов, несут ночную вахту. Они кипятят чай, или подстригают ногти заостренной костью у животных, или делают из верблюжьей шерсти веревку, все время следя за гиенами. Гиены, как они утверждают, могут даже съесть всю провизию.
Из доброты и уважения ко мне они никогда не смотрят в мою сторону, но мне очень любопытно узнать о них как можно больше. Я каждый раз прошу переводчика пересказать их разговоры. В основном они говорят о пустыне, словно она является женщиной — дикой, неумолимой, загадочной и великолепной..., которая находится в их крови. Они умоляют высокие облака, чтобы они пролились дождем на их женщину.
— Почему бы вам не развергнуться сейчас? — поэтически спрашивают они.
Завернутая в толстое одеяло, я сижу отдельно от них в ледяном холоде и смотрю на Луну, белее круглой дыни. По-прежнему еще темно и стоит тишина, но в какой-то момент погонщики верблюдов начинают подниматься, приветствуя друг друга добрым утром. Это удивительно долгий процесс — снова и снова они задают друг другу один и тот же вопрос: «У тебя все в порядке?»
«Да, все хорошо. А как ты?»
«Я в порядке. Ты уверен, что у тебя все в порядке, правда?»
«Да, да, я в порядке. А ты?»
«У меня тоже, все хорошо. Ты тоже О’кэй, правда?»
И кажется, этот процесс им никогда не надоедает, потому что с каждым рассветом они повторяют его снова и снова. Никто не обращает на меня внимания, пока я проскальзываю к верблюдам, прижавшимся друг к другу, их спины белые от изморози и на полосках ткани, связывающие их ноги, прилипла грязь и иней.
Рядом ящерицы пьют собравшуюся воду из замерзшего песка, когда я поднимаю тент нашего шатра. Здесь хорошо и тепло, и слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Я останавливаюсь при входе, чтобы мои глаза привыкли к темноте, но мне все-таки удается добраться до края ковра. Я за что-то задеваю, и Блейк вскидывает голову, смотря на меня. Он не перестает меня удивлять, как быстро его глаза могут стать такими напряженными и зоркими, полностью глазами незнакомца.
— Где ты была?
— Смотрела на Луну.
— Без меня?
— Я не хотела тебя будить, — говорю я, подходя ближе, и зажигая лампу.
Он садится и мягкий свет от масленой лампы скользит по его спине, отливающей словно бронза. Я сажусь с ним рядом и прохожусь холодными пальцами вниз по его сильной бронзовой спине, он вздрагивает.
— В следующий раз я разбужу тебя, — говорю я, и обхватываю его голову рукой, тяну к себе, падая на мятые шелковые простыни. Он позволяет мне тянуть его вниз за собой, пока его лицо не останавливается в нескольких дюймах от моего, и он с интересом смотрит мне в глаза. Его глаза недоступные, словно мокрые листья летом. Я смотрю в эти мокрые листья. Часть листьев, Лана, и за ними, еще виден он, мой мужчина.
— Ляг на спину, муж мой, — тихо говорю я, садясь.
Он повинуется, и я сначала грею руки над огнем. Затем наливаю немного мускусного душистого масла на ладони, растирая их друг с другом. Нагрев масло, я смазываю его кожу. Очень аккуратно я беру его руку в свою, переворачивая.
Он с удивлением шепчет:
— Ты не перестаешь меня удивлять, как такая крошечная ручка может заставить меня чувствовать себя настолько уязвимым и беззащитным. Как странно, что такой великан, как я, может быть сломлен такой простой вещью!
Я смотрю на него с удивлением, а потом сажусь на его бедра, положив обе ладони на его живот и делаю первое длинное массирующее движение.
Потом, мы едим кашу из мисок и пьем козье молоко, покрытое пленкой льда. Он говорит, а я слушаю, с заставшей миской у рта, что он совсем не мягкий. Он не может быть нежным и мягким. И он хочет, чтобы я знала это. Он сделал выводы из всех уроков прошлого, которые с периодичностью всплывают в его голове.
— Мне все равно, — неожиданно прерываю я его.
Мы по-прежнему говорим шепотом, хотя небо уже светлеет. Настало время двигаться дальше. Все мужчины с той стороны нагружаются опять животных. И каждый раз эти бедные животные стонут под ношей, протестуя.
Блейк помогает мне взобраться на спину верблюда, который плавно встает. Расположившись высоко на спине верблюда, с беспорядочно покрытой шерстью головой, раскачивающейся из стороны в сторону и огромными глазами чуть ли не на выкате, мы возобновляем наше путешествие. Ощущение такое, будто я птичка на золотом животном, зависшая на нем и совершенно непрошенная.
Мы двигаемся некоторое время по пустыне, и потом погонщики верблюдов начинают петь, и их страстные глубокие голоса разносятся далеко по дюнам. Каждая строка по длине равна мужскому дыханию, а каждый вдох длине верблюжьего шага. Песни несут с собой океан тепла, песка и слепящего света мечты, гипнотизируя человека и верблюда, которые стали единым, слившимся грациозным существом.
Час за часом мы двигаемся на восток, раскачиваясь в невыносимом палящем зное, рот плотно закрыт платком, защищающим от песка на ветру, мы не останавливаемся даже есть, только молиться. Когда погонщики верблюдов обгоревшие и прекрасные, перестают молиться, я хочу прилечь на песок, но Блейк, лицо которого завернуто в голубовато-белый платок, оставляя только лазурные глаза, словно небо, не разрешает мне этого сделать.
— Ты соберешь от песка еще больше тепла, — он протягивает мне бурдюк. — Пей, пей. В такую жару надо пить, понемногу, но часто, тогда все будет нормально.
В воде есть черный осадок от пыли, но она прохладная. В пустыне вода на вкус не плохая. Все шумно пьют и шумно выдыхают. Я делаю маленький глоток воды, съедаю просо, финики и козий сыр, и хочу порыва ветра, но, когда он приходит то, похож на огненный взрыв, который обжигает мои легкие.
Я чувствую тошноту, головокружение, глаза слепит яркий солнечный свет и изгибающиеся волны тепла, через которые мы упорно продолжаем идти. Какое странное место пустыня! Полностью пустая. Не поддающаяся описанию. Животный помет превращается в пепел за какие-то часы. Если встречается трава то, она становится выжженной, белой. И все же я нахожу ее невероятно красивой и испытываю незабываемые ощущения. Наконец, колокольчик верблюдов приказывает остановиться, Блейк протягивает руку и берет меня на руки.
Я иду с ним и смотрю на солнце, которое становится красно-оранжевым, словно зависший апельсин. Температура начинает быстро опускаться, ночь наступает еще быстрее. Мужчины разбивают лагерь и уже напоили животных. Зажжены костры. Погонщики, пригнувшись на песке, раздувают пламя, костры похожи на красивые ярко желто-оранжевые с красным цветы.
— Разве ты не собираешься меня мыть? Я грязнее, чем вспотевший боров, — поддразнивает меня Блейк.
Я смотрю на него с ухмылкой.
Здесь вода — драгоценна. Мы будем мыть друг друга с отжатой мочалкой.
Когда мы выходим из шатра спустя несколько часов, мужчины уже сгрудились вокруг костра, поедая тушеную баранину, круглые лепешки, приготовленные на раскаленных камнях, и попивают спиртной напиток из фиников. Абдул приносит нам еду на симпатичных голубых стеклянных тарелках. Трудно представить, что они сохранили эти прекрасные кусочки еды просто для нас. У этих диких пустынных путешественников существуют отменные манеры. Я улыбаюсь с благодарностью.
— Награда пустыни, — говорит переводчик с отчетливо слышным акцентом, вежливо склонив голову, — оставим на потом. Награда роскошна.
Я киваю, потому что существует огромная разница между ним и погонщиками верблюдов. Он хитрый и галантный, они благородные и отважные, словно «боевые кони».
Я пережевываю жесткие, жирные куски мяса, наблюдая, как «боевые кони» с энтузиазмом облизывают свои пальцы и деревянные миски. Затем Абдул приносит нам деликатес — ароматный чай в изысканных золотых чашках.
Пустыня безмолвствует, пока мы сами не создадим какой-либо звук. И единственный звук, который слышится сейчас, это мужчины, поющие восхваление своим святым и своему Богу. Эти резонирующие звуки настолько гармонично вписываются в этот вне временной пейзаж пустыни. Я представляю, как их голоса парят по бескрайним просторам песка. И где они исчезают? Может кто-то в конце пустыни слышит его?
Мы останавливаемся для утренней молитвы на следующий день, по рации Блейку поступает какое-то сообщение. Сначала я даже не обратила на него никакого внимания, но как только лицо Блейка ожесточается и напрягается его тело, я разворачиваюсь и смотрю на него с интересом. Решимость и жесткость появилась в его глазах, напряглись очертания рта, пока он слушает..., он стал совсем другим.
— Нет, — говорит он наконец. — Дай мне две минуты, потом перезвони. — Он смотрит в мои глаза.
— Что? — шепотом спрашиваю я, перетаптываясь с ноги на ногу на раскаленном песке, сердце нервно стучит в груди.
— Моя мать прилетела в Бангкок.
Я много чего ожидала, но этого не ожидала никак. Я одергиваю руку от своего рта, и полностью растерянная, не понимая, спрашиваю:
— Зачем?
— Она хочет увидеть Сораба.
Я в полном недоумении отрицательно качаю головой.
— Без нас?
— Решать тебе. Мы можем либо остаться здесь и двигаться дальше по графику, или же мы можем улететь сегодня.
Я даже не задумываюсь, даже, если бы Блейк не напрягся, не стал жестким и отстраненным, я бы не доверила своего сына ей. От его семьи у меня появляются мурашки на коже. Я хочу сейчас же улететь, как можно скорее.
— Можем мы сейчас же улететь, пожалуйста?
Он бесконечно доверяет мне и не пытается отговорить, или как-то задобрить мое решение. Просто кивает и стоит задумавшись, молча, немного напряженный. Рация снова трещит, и он говорит:
— Организуй все, чтобы нас забрали сейчас, — потом молчит слушая. — Правда?... Хорошо.
— Что там еще?
— Моя мать пытается загнать Билли в угол, настаивая, чтобы та позволила ей провести время с Сорабом.
— Да? И что Билли?
— Билли послала мою дорогую мать на хуй, — он нехотя улыбается.
Мы ждем вертолета в слепящем солнце в нашей городской одежде.
— А что будет с мужчинами?
— Они вернутся к себе домой.
Через двадцать минут наш вертолет, пока приземляется, создает настоящую песчаную бурю. Абдул целует мне руку, и погонщики в свою очередь пристально разглядывают меня, впервые смотрят мне в глаза, потому что я больше не женщина для них, а диковина. Женщина, которая не покрывает свои волосы, подчеркивает фигуру, и открывает свои ноги. Их глаза подобны пустыне, наполненные вечностью и тайнами. Я сохраню их в памяти, зная, что мы никогда не встретимся снова.
5.
Виктория Джейн Монтгомери
Когда раздается звонок на обед, я направляюсь в столовую. Несмотря на ограничения в первый вечер, здесь совсем не похоже на «Пролетая над гнездом кукушки».
В действительности первый день был относительно простым, как только они удовлетворили свои потребности, измерив температуру, пульс, артериальное давление, сделав ЭКГ и получив все показатели крови, и увидели, что все в норме, и я не испытываю желания как-то навредить себе или кому-то еще, они разрешили мне свободно ходить по помещениям и общаться с «экспертами».
Задача экспертов состояла в том, что «понять» меня с помощью пространных интервью, раскопать мою полную историю жизни, моей семьи, моих уголовных или психических историй. Их оценка заключается на основе личностных и нейропсихологических тестов, тестов на аггравацию (технический термин для симулирования психического заболевания) и общих когнитивных тестов на интеллект и память.
Видите ли здесь, они верят в прогрессивный и заботливый уход.
Здание, в котором я заключена, невероятно красивое. Было возведено в девятнадцатом веке бароном для своей безумной жены. Интерьер с высокими потолками и богато украшенными длинными беспорядочно разбросанными залитым солнцем выступами. По-видимому, его жена любила играть на пианино, потому что оно было установлено почти в каждой комнате. Когда слуги нашли барона заколотым со зловещим лицом, искаженным ужасом, в этот момент она спокойно сидела, играя на пианино, потом в течение многих лет здание было закрыто и заброшено.
До сих пор потолки все еще украшает замысловатая лепка, которая запросто может соперничать «Baccarat Gallery Museum» в Париже, и стены все еще сохраняют свой первоначальный теплый розоватый оттенок с белым; рояли убрали, на окнах решетки, и солнечные свет наполняет коридоры, заставленные лекарственными препаратами и ошеломленными пациентами, бесцельно бродящими вверх и вниз по зданию.
И огромная комната, где баронесса играла для своей аудитория, состоящей из одного трупа, стала общей комнатой. Она тускло освещена, потому что шторы остаются опущенными постоянно. Огромный телевизор вмонтирован в одну из стен, и блуждающие пациенты периодически падают в кресла или кресла-качалки онемело пялясь в мерцающий экран: мультфильмы идут непрерывно.
Я избегаю этого, как чумы.
Обеденная зона полна солнечного света, а скорее приятная на вид, за исключением неопознанных коричневых мазков и пятен на стенах. Здесь нет никаких украшений, кроме плаката, перечисляющего запрещенные предметы — кусачки для ногтей, бритвы, пинцеты, зажигалки, лекарства, ремни, шнурки, скрепленные спиралью блокноты, ювелирные украшения и бюстгальтеры на косточках.
Конечно, есть и другие вещи, которые запрещены, но не отражены в плакате, как, например, физический контакт с другими пациентами и приносить еду в комнату. Единственное правило, которое меня волнует и совершенно не устраивает — пациентам не разрешают звонить, только принимать звонки от своей семьи или знакомых. Но я думаю, что найду решение, благодаря ей. Она вошла в мою комнату сегодня утром, зазвенев ключами на поясе. Имя бейджика, закрепленного на ее униформе, как и положено сообщило мне: «Энджел».
Я иду по коридору, и огромная сонная корова в синем фартуке шлепает увесистую порцию макарон с натертым сыром на мой поднос. Я смотрю на толстый комок, испытывая настоящий культурный шок. И это стоит есть. Другая сотрудница в униформе с сеткой на волосах кладет овощи: зеленую фасоль, морковь и серую слякоть, которую они называют картофельным пюре. Я вежливо благодарю ее, и двигаюсь дальше, беру булочку из корзины, которая однозначно бы пригодилась детям Палестины, выбегающим из скалы и кидающимся камнями.
Десерт — это треугольник чего-то коричневого и хрустящего, который они смело выдают за торт с шоколадной помадкой. Только настоящий сумасшедший способен это съесть. Я подхожу к автомату с напитками, наполняю мою пластиковую чашку охлажденным шипучим апельсиновым соком, забираю по пути столовые приборы, очевидно сделанные из пластмассы.
С подносом, наполненным «захватывающим кулинарным искусством», я выбираю пустой столик и сажусь. За соседним столиком сидит женщина в белом платье, пускающая слюни в свою еду, она выглядит, словно зомби. Я отвожу взгляд, потому в ее глазах мелькает гнев на то, что они по-видимому еще ничего со мной не успели сделать в отличии от нее. Я не принадлежу этому миру, и поэтому не должна здесь находится.
Мои глаза встречаются с еще одной женщиной за другим столом, которая смотрит на меня убийственным взглядом. Первая реакция — подойти и дать ей жесткую пощечину, но, конечно, это было бы вопреки хорошей модели пациента. Я беру мой пластиковый нож и, не отводя от нее взгляда, начинаю медленно облизывать пластиковое лезвие. Она вздрагивает и отводит глаза. Поздравляю! Вы всегда трусливы перед лицом истинной силы.
Я подношу на вилке «еду» к своему рту. Это ужасно, но я уже знаю, что те, кто не ест ставятся на специальный контроль. Мой пластиковый нож пытается порезать пережаренную морковь, которая проскальзывает в рот, и я глотаю водянистую кашицу.
Подходит другая женщина и робко присаживается на пустой стул рядом со мной. Я поворачиваюсь и смотрю на нее. У нее какое-то дикое, потерянное выражение поразительно больших, светлых глаз, я внутренне вздыхаю.
— Будьте очень осторожны, — предупреждает она испуганным шепотом. — В этом месте присутствуют духи. Они неугомонны в своих несчастьях и ждут случая, чтобы прицепиться к человеку.
— Спасибо за предупреждение, — говорю я, и решительно отворачиваюсь от нее.
Она уплывает, будто сама является призраком.
— Все испытывают любопытство по поводу вас, — говорит кто-то слева от меня, я поднимаю глаза. Передо мной стоит молодая, совершенно обычная, но явно нехроническая сумасшедшая. Наверное, просто депрессия или что-то еще. Ее одежда совершенно немодная, но на ногтях красивый маникюр — светло-голубой. Хм... они не отрезали ей ногти, и это означает, что она должна быть образцовым пациентом. Она опускается в кресло, освобожденное призраком.
— Вы действительно леди? Большинство людей, которые называют себя лордами или леди здесь просто сумасшедшие.
— Хм...
— Круууууууто, — она отчетливо тянет слово. — Я никогда не встречала настоящую леди до сегодняшнего дня. Здесь оооочень скучно. — Она устраивается более комфортно в кресле.
В душе я закипаю от унижения, которому вынуждена подвергаться, но внешне я улыбаюсь вежливо, отпивая глоток ужасного кофе. Я даже не могла себе представить, что кофе может быть таким ужасным.
Мужчина марширует прямиком ко мне, одетый в коричневый свитер и брюки для гольфа, его щеки такие красные, что кажется будто у него вот-вот случиться сердечный приступ.
— Зачем ты здесь? — спрашивает он меня громким голосом, его щеки пылают еще ярче.
— Я занимаюсь своими делами, а вам стоит заняться своими, — говорю я ему.
Очевидно, это правильный ответ, потому что он пораженно кивает и уходит.
— Молодец, девчонка, — говорит моя непрошенная компаньонка.
Я поворачиваюсь к ней. Она протягивает мне руку. Ее ногти, с прекрасным маникюром, пожалуй, самая цивилизованная вещь в этом месте.
— Добро пожаловать в сумасшедший дом. Это такое счастье найти кого-то, кто имеет силу воли не поддаваться запудривающим мозги таблеткам целые дни напролет. Я Молли Мосс, кстати.
6.
Лана Баррингтон
Мы летим в Таиланд в полуденный зной. Таиланд, позвольте сказать, это не просто жара, это как гигантская сауна. Влажность такая, что моя одежда начинает прилипать ко мне за пару минут ходьбы по улице из аэропорта с кондиционерами. В машине, я понимаю, что нервничаю, и как только мы прибываем в «Banyan Tree», я оставляю Блейка, поднимаюсь в наш номер, прямиком направляюсь в комнату Билли.
— Привет, — говорит она, довольно красиво загорев и ухмыляясь.
При виде ее расслабленного счастливого лица мое напряжение пропадает. Я просто стала каким-то параноиком. Может быть из-за того, что я была в пустыне, и понимала, что чтобы не случилось я не смогу добраться до нее за пару часов, там мы словно вернулись в прошлое или скорее всего попали в другой мир.
Билли загребает меня в свои объятия.
— Прости, я разрушила твой монументальный приключенческий трах, но я, чертовски, рада тебя видеть.
Я ухмыляюсь.
— Я тоже очень рада тебя видеть. Смотрю, ты уже стала коричневой, как кофе.
— SPF с нулевым рангом всегда делает такой трюк. Заходи, — приглашает она, и закрывает дверь.
— Где он?
— Спит днем, как всегда. Джерри отправилась на кулинарные курсы, — объясняет она, пока ведет меня к его кроватки.
У меня сжимается сердце.
— Мне кажется, как будто он вырос, — шепчу я, взяв на руки его теплое упитанное тельце, и прижимая его к себе. Я вдыхаю его знакомый запах недавно вымытых волос. Я не знаю, о чем я подумала, когда Блейк сообщил, что его мать прилетела в Таиланд, но холодная рука с когтями вцепилась мне в живот. Я крепче прижимаю к себе своего сына. Теперь, когда я чувствую его на своих руках, понимаю, что все переживания были напрасны.
— Я обычно просто колю его булавкой, когда хочу разбудить, — говорит Билли.
Я смеюсь, и последняя оставшаяся тень напряжения во всем моем теле исчезает. Сораб не просыпается и через некоторое время я кладу его обратно в кроватку.
Билли и я болтаем, когда Блейк входит в дверь. Он быстро и мимоходом кивает Билли, его мысли явно заняты другими делами, поворачивается ко мне сообщая, что его мать хочет встретиться с нами внизу через час, чтобы выпить кофе. Затем он поворачивается к Билли.
— Брайан стукнет в дверь через час. Ты принесешь Сораба вниз? — спрашивает он хмурясь.
— Конечно.
— Спасибо, Билли, — говорит Блейк.
— Без проблем.
Он берет меня за руку и начинает выводить из номера, но затем останавливается в дверях и обращается к Билли снова:
— Ты отлично отшила мою мать.
Щеки Билли становятся темно-красными от подобного комплимента.
У меня есть всего лишь время для быстрого душа и переодеться, прежде чем мы спустимся вниз. Я точно не знаю, как мне следует одеться и не совсем внутренне морально готова встретиться с моей свекровью, поэтому нервно натягиваю платье поверх бикини. Я нахожусь в отпуске в конце концов, и было бы глупо наряжаться.
Блейк наклоняется и говорит мне, что я выгляжу на миллион долларов, но я все равно не в силах остановить мандраж и неприятное ощущение внутри моего живота, словно меня вызывает начальница к себе в кабинет.
Когда мы заходим в первоклассный бар я замечаю ее сразу, голубоглазая блондинка с бледной кожей, сохранившаяся словно нестареющий манекен. На ее лице нет ни одной морщинки. Она запросто могла сойти за сестру Блейка!
На ней темно-розовый пиджак, который напоминает мне зубной порошок, хранившийся в шкафу у бабушки в ванной. Ювелирные украшения, висящие у нее на шеи, приковывают взгляд, напоминая рогатую голову буйвола. Ничего подобного я никогда не видела. Очень странное украшение, но красивое. Она не встает при нашем приближении.
Блейк отпускает мою руку и обходит вокруг низкого столика, чтобы поцеловать свою мать в обе щеки. Она приподнимает свое лицо и изящно получает его поцелуи.
— Здравствуй, дорогой, — говорит она тихо.
Блейк выпрямляется и смотрит на нее с выражением, я не могу определить каким, наверное, раздражение, смешанное с уступчивостью.
— Зачем ты приехала сюда, мама?
— Если Магомет не идет к горе, — начинает бормотать она.
Блейк обнимает меня за талию, говоря:
— Лана, познакомься с моей матерью, Хеленой.
— Здравствуй, Лана, — ее голос холодный и слегка отстраненный, но дружелюбный, тон как бы говорит «приближайся, но с осторожностью».
— Здравствуйте, миссис Баррингтон, — отвечаю я, пасуя перед ее значимостью.
— Хелена, — поправляет она с почти дружелюбной улыбкой.
— Хелена, — тихо соглашаюсь я.
Блейк указывает на диван, и я опускаюсь на него, он усаживается рядом со мной. Кажется, его мать пьет негазированную минеральную воду, ее стакан наполовину полон прозрачной жидкостью и стоит бутылка на столе.
— Может вы хотите что-нибудь заказать? — спрашивает она.
— Как насчет кофе? — предлагает мне Блейк.
— Я хотела бы что-то холодное, — у меня пересохло горло.
Улыбающийся официант в униформе оказывается со стороны Блейка с меню, Блейк передает его мне, себе же заказывает маленький экспрессо.
Я начинаю просматривать меню и чувствую, как его мать внимательно окидывает меня взглядом, я не хочу встречаться с ней глазами. Поэтому погружаюсь в изучение всевозможных напитков, через пару минут, поднимаю глаза на официанта и заказываю арбузный сок. Официант с поклоном удаляется.
— Итак, — говорит Хелена.
— Кто-нибудь слышал о матери, которая прерывает медовый месяц своего собственного сына?
— А где это видано, чтобы собственный сын не пригласил свою мать на свадьбу?
— Мы оставили тебе кусочек торта, — его голос звучит ровно, без провокаций.
— Я не ем торт.
Блейк вздыхает.
— Прости, что не пригласил тебя, но я не хотел неприятностей.
— Насколько я слышала, у тебя их было предостаточно, — парирует она.
— Не начинай, — предостерегает ее Блейк.
— Это уже стало притчей во языцех. Мои лучшие друзья не могли дождаться, чтобы не позвонить мне и не рассказать самую крупную сплетню, — говорит она с болью в голосе.
Я кусаю губу, потому что они двое даже не замечают моего присутствия. По правде говоря, Блейку следовало встретиться с ней без меня.
— Ради этого ты проделала весь этот долгий путь, чтобы поговорить об этом? — спрашивает Блейк, и в его голосе звучат первые нотки нетерпения.
— Нет, если честно, я прилетела, чтобы увидеть своего внука.
— Я могу принести его, — быстро вставляю я.
Блейк похоже собирается протестовать.
Но Хелена поворачивается ко мне с улыбкой.
— Это будет просто замечательно. Спасибо, Лана.
Широкая улыбка застывает у меня на лице, я начинаю пятиться от них бочком, и из-за своей поспешности ударяюсь коленом о край стола, глотая крик от боли.
— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Блейк.
Я тут же киваю и устремляюсь к выходу. Я почти уже выхожу из бара, но ничего не могу с собой поделать, чтобы быстро не обернуться и не посмотреть на них. Блейк смотрит мне вслед, а его мать наблюдает за ним. Как только подхожу к лифтам, двери открываются, и я сталкиваюсь нос к носу с Билли. Брайан стоит рядом с ней, он ненавязчиво кивает мне, и отходит в сторонку на несколько шагов.
Сораб визжит с нескрываемым восторгом, как только видит меня. Он протягивает ко мне свои ручки, и машет ими с нетерпением. Я беру его на руки, начиная целовать, он крепко обнимает меня за шею и заливается от смеха.
— Ты побледнела. Может ты встретила, демона, одетого в шкуру овцы, — говорит Билли.
— Чрезвычайно шикарную, правда, — говорю я шепотом.
— Да, великолепна до рвотного рефлекса. И каково это?
—
Она смеется.
— И кто из них твой муж?
— Ты имеешь в виду, кто победит?
— Хищник, я думаю.
— Это будет точно он.
— Не дай ей укусить тебя, дорогая.
— Не дам.
— Значит так, я направляюсь к бассейну, чтобы немного позагорать. Приходи ко мне, когда вы закончите, — говорит она и уходит, громко шлепая вьетнамками о блестящий гранитный пол.
— Увидимся позже, — кричу я ей вслед, и с обожанием смотрю на Сораба, оставляя еще поцелуи на его лице, он широко улыбается мне. — Значит, ты скучал по мамочке? — Спрашиваю я, и он крепче хватает меня за шею и оставляет очень влажный поцелуй на моих губах.
— Ладно, пойдем проведаем твою бабушку.
В дверях бара я вижу, что Блейк с матерью что-то бурно обсуждают. Как только она замечает нас, перестает спорить и широко улыбаясь, встает, чтобы поприветствовать своего внука.
— Ах, какой красивый ребенок, — восклицает она. — Голубые глаза и круглое лицо. Дитя Луны. Как и ты, Блейк, — говорит она.
— Нет, он нет, — жестко отвечает Блейк, и мне становится интересно, что они имеют в виду.
Она смеется и протягивает свои прекрасно сохранившиеся руки, с бледно-розовым маникюром к Сорабу.
Но Сораб зарывает лицо мне в шею, и смотрит с тоской на Блейка, к которому он действительно хочет пойти на ручки.
— Он немного сдержанный с незнакомцами, — говорю я извиняющимся тоном.
— Привет, — радостно мурлычет она, но Сораб продолжает держать свою голову у меня на плече, но все же поворачивает лицом к ней, но без улыбки, просто наблюдая.
— Он не много разговаривает, — добавляю я.
Хелена смеется.
— Он такой же, как ты, Блейк. Прямо точно, как ты.
Я смотрю на Блейка, который, не проявляя ни одной эмоции, смотрит на нас, как только он ловит мой взгляд, уголки его губ чуть-чуть приподнимаются вверх. Хелена садится на свое место, берет белую сумочку из крокодиловой кожи, с тихим щелчком открывает ее, в воздухе тут же появляется еле заметный запах новой кожи, и внутри на подкладке мелькает лейбл «Gadino». Она достает чупа-чупс, медленно разворачивает его и протягивает Сорабу. На кончике моего языка вертится слово «нет», мы не даем ему сладости и сахар, но я сдерживаюсь. Сораб зачарованно смотрит на дразнящий красный леденец, и видно, что он хочет его.
— Давай, — призывает она. — Это тебе.
Он протягивает руку, но она убирает свою, конфета опять оказывается вне его досягаемости. Он замирает и внимательно смотрит на нее. Она опять предлагает ему леденец, он садится и неотрывно наблюдает за ней. Она протягивает к нему руку, и он снова пытается его взять, но она тут же отодвигает его ближе к себе. Любой другой ребенок бы заплакал, но Сораб спокойно ждет, понимая, что она предложит его снова. Вдруг он стремительно тянется за ним, почти выпрыгнув из моих рук. Хелена настолько растерялась от такой неожиданности, что не успела вовремя среагировать, и Сораб хватает свой приз пухлыми ручками и плюхается ко мне назад на колени.
И прежде чем кто-либо может отнять его у него, он жадно кладет его в рот, разглядывая Хелену со смесью подозрительности и любопытства. Она восхищенно смеется и поворачивается к Блейку.
— Оказывается, он весь в отца — возьмет, но не отдаст.
Я задыхаюсь от обиды, но Блэйк поднимается и спокойно говорит:
— Нам пора идти. Я отведу малыша в детский бассейн. Ты хотела бы провести некоторое время с ним завтра утром?
Хелена улыбается и кивает с благодарностью, и впервые я понимаю, что у нее, наверное, имеются нормальные чувства бабушки. В этот момент мое сердце немножко тает, она не может быть плохой, и я постараюсь с ней быть приветливой, насколько это возможно.
— Хорошо, — говорит Блейк. — Я возьму няню, которая придет в твой номер около одиннадцати часов утра, но, пожалуйста, не давай ему больше сладкого, — Блейк протягивает руки, и Сораб с рвением бросает меня ради своего отца, более крупного и высокого.
Елена поворачивается ко мне.
— Не хотели бы вы выпить со мной чаю завтра, Лана?
Ее вопрос застает меня врасплох, я бросаю взгляд на Блейка, но его лицо ничего не выражает. Я должна решить сама.
Мои руки вдруг становятся холодными.
— С удовольствием, — отвечаю я.
— Хорошо, договорились. Увидимся в четыре.
— До встречи, — говорю я, и мы оставляем ее столик. Я не смею оглянуться назад, но чувствую, как ее глаза неотрывно следят за нами, пока мы идем к двери и скрываемся за углом.
— Вау! — выдыхаю я. — Это было напряженно.
— Ты не обязана завтра встречаться с ней, ты же знаешь об этом?
— Да, знаю. Все будет хорошо, — отвечаю я, целуя их обоих и направляясь на поиски Билли.
Я нахожу Билли, лежащей на шезлонге, без лифчика на животе, ее спина уже равномерно коричневого цвета. Она открывает глаза и смотрит на меня, пока я снимаю платье и намазываюсь лосьоном для загара, сажусь рядом.
— Ну-с, он укусил ее? — спрашивает она томно.
Я намазываю толстый слой на руки.
— Нет, он этого не сделал, обманом забрал у нее чупа-чупс, но все равно отказался идти к ней.
— Чупа-чупс? — ликуя спрашивает Билли, подняв голову, и неожиданно обижаясь: — Это не справедливо. Почему ты не позволила дать мне ему вкусняшку первой, а это сделала она?
Я внутренне улыбаюсь, и намазываю ноги.
— Она тоже не будет этого делать, Блейк ей уже сказал об этом.
Билли приподнимается, подперев голову рукой.
— И какова была его реакция на чупа-чупс?
— Его глаза чуть не вылезли из орбит, ему очень понравилось.
Она смеется.
— Я надеюсь, что ты сфотографировала его на свой телефон?
— Нет, я слишком нервничала, — я ставлю лосьон на пол между нами и наконец-то ложусь.
— Стыдно, я бы с удовольствием посмотрела на него.
Я закрываю глаза.
— Знаешь что? Я буду с Сорабом сегодня вечером, ты могла бы пройтись по городу с Брайаном.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Я на самом деле соскучилась по этому озорному, маленькому вреду. Я решила, что никогда не буду так далеко уезжать и настолько долго. Устрой себе праздник сегодня.
— Ладно, — говорит она. — Я схожу на одно из этих шоу сегодня, где девушки выстреливают шариками для пинг-понга своими задницами.
Я открываю глаза.
— Ты собираешься смотреть секс шоу?
— Да, Брайан обещал сводить меня.
Я смеюсь и ложусь на спину.
— Ну, ты расскажешь мне об этом завтра за завтраком.
— Хочешь поужинать в баре на крыше на открытой террасе «Moon»? — спрашивает Блейк, когда я возвращаюсь в номер.
— Я знаю, что нам следует туда сходить, и мы обязательно сходим, но только не сегодня. Сегодня вечером мы можем поужинать в номере вместе с Сорабом?
Мы так и поступаем — проводим прекрасный вечер втроем. После ужина вместе купаем Сораба, потом играем с ним, он устает через какое-то время, и мы переносим его в нашу кровать. Наконец, это происходит всякий раз, когда Блейк находится рядом с ним, он ползает по нему, как бы укладываясь, и засыпает на груди отца.
Мы тихо разговариваем до поздней ночи, и ложимся вместе с Сорабом, находящемся между нами. Моя последняя мысль, когда я уже совсем проваливаюсь в сон, я не могу поверить — что мне так повезло.
7.
Виктория Джейн Монтгомери
Медсестра ведет меня к психиатру позднее днем. Дверь открывается, и я вижу мужчину, сидящего за письменным столом. Он кажется очень спокойным, но его глаза за очками, внимательные и умные. Могу сказать сразу: он — человек высоко образованный, обладающий шармом, творческим воображением и юмором.
Он встает, приветствуя меня, словно я не пациент, а гость. Его действие, выглядит такими естественными, что производят на меня впечатление. Видите ли, он хочет видеть меня единой целой личностью, однако он не может помешать мне сойти с ума и развалиться на части — части, которые работают не так, как им положено.
Я уже знаю его имя. Один из санитаров упомянул его, но оно также есть и на его двери. Доктор Дж. МакБрайд. Он протягивает руку, и это меня удивляет. Я вкладываю свою руку в его, а он продолжает смотреть на меня с нарочито бесстрастным взглядом. Так он прячет свой интерес, не желая, чтобы я поняла, что ему очень любопытно узнать о наследнице Монтгомери, попавшей под его опеку.
Я безмятежно улыбаюсь ему.
Кто-то открывает дверь и зовет его. Я не уверена, что это не очередная уловка, посмотреть, что я буду делать, оставшись одна. Стоит ему выйти за дверь, я направляюсь в сторону окна. Пациентам не разрешается выходить на балкон, это пространство совершенно пустое. Курильщики на маленьком зарешеченном балконе делают тайком покуривают. Я поднимаю взгляд на небо.
— Что ты делаешь? — спрашивает он от двери.
Я поворачиваюсь к нему лицом.
— Слушаю пение птиц, — лгу я, вспоминая Феникса в тот вечер, когда небо раскололось и из появившейся трещины, наполненной струящимся светом, явился он. Интересно, откуда он пришел, и куда делся.
Доктор расслабляется, беспокойство уходит. Он, наверное, предполагает, что люди способны слушать пение птиц независимо от их внутренних проблем, или разрушенное тоже может быть красивым или безвредным на худой конец.
— Ты больше слушаешь, нежели смотришь, — добавляет он.
— Да, да, именно так. Скворцы были музой Моцарта. «Ein Musikalischer Spaß»
Он довольно улыбается. Сейчас нам двоим совершенно очевидно, что со мной действительно может быть что-то не совсем в порядке, но я определенно не сумасшедшая.
— Пение птиц — это организованный хаос, — говорит он.
Я моментально вскидываю голову. Ах,
— Вы разрешите мне осмотреть вас? — любезно спрашивает он, как будто у меня есть право выбора.
Я улыбаюсь с молчаливым согласием. Кажется, я и доктор МакБрайд хорошо поладим.
Результаты рутинного неврологического обследования утешительные: рефлексы мышц, координация, тонус, острота зрения, слуха и чувств, способность решать головоломки — все в норме. Я уже кое-что из этого проходила с медсестрами, но я выслушиваю его отчет наигранной скромностью. Он проводит ручкой по подошвам моих ног, я хихикаю от щекотки, и он смотрит на меня чуть ли не с отеческой заботой.
— Щекотно, — говорю я с улыбкой, и он улыбается в ответ.
— Мне необходимо было сделать это, — признается он наконец.
— Мне любопытно, — начинаю я небрежно, — что вы думаете по поводу галлюцинаций?
Сразу видно, что это была ошибка, тонкая пелена появляется у него в глазах.
— На Западе существует совершенно четкое жестокое непонимание этого состояния, они предполагают, что это предвестник душевного расстройства, именно из-за этого многие люди не хотят делиться своим состоянием. Но в других культурах галлюцинации рассматриваются в качестве привилегированного состояния сознания, которого активно добивались с помощью галлюциногенов, уединения, духовных практик и медитации. А у вас… есть галлюцинации? — его слова полностью компетентного человека, но его глаза являются ловушкой для доверчивых, они наблюдают за мной с подозрением.
— Только однажды, когда я была подростком и попробовала ЛСД, — говорю я мягко.
— Ах, — его голос становится громче. — Вы когда-нибудь слышали чьи-то голоса или видели что-то?
Я совершенно спокойно смотрю ему в глаза.
— Нет.
Пелена пропадает из его глаз. Как легко мне удалось рассеять его сомнения.
— В какой-то момент нам придется поговорить о вашем поведении на свадьбе, если все будет в порядке?
Я натянуто улыбаюсь.
— Конечно.
— Нам необходимо изучить то
— Я боюсь, что несколько потеряла связь с реальностью, потому что была ужасно подавлена и зла. Я не задумывалась, что делаю, но я никогда не делала ничего подобного раньше. Кроме того, я на самом деле не планировала причинить ей боль. Я просто хотела напугать ее.
Он взирает на меня совершенно безобидно, старый козел, наверное пытается вычислить честна ли я.
Я наклоняю голову.
— Честно, я не хотела причинить ей боль. И мне ужасно жаль, что я там натворила.
И, самое удивительное заключается в том, что он успокаивающе хлопает меня по руке.
8.
Лана Баррингтон
Утром мы спускаемся вниз на потрясающий завтрак «шведский стол». Такое изобилие еды, откровенно говоря является шоком для меня — огромный выбор местных блюд, омлеты на заказ, рисовая каша, тосты, торты, пирожные, нарезанные фрукты, различные виды хлопьев. Блейк берет бекон с яйцами, я — блинчики с кленовым сиропом и фруктами. Сораб вгрызается в фрукт.
Блейк предлагает занять Сорабом в течение дня, пока я пойду по магазинам с Билли.
— Я хочу, чтобы ты купила очень короткое белое обтягивающее платье, если здесь такое есть.
— Зачем?
— Вечером узнаешь.
— Ладно, — соглашаюсь я еле заметно улыбнувшись. — Чем вы займетесь?
— Мы еще не решили. Мы выбираем между тиграми и Кидзанией
— Не ходите смотреть тигров без меня, — останавливаю я.
— Вот и решили. Тогда мы отправимся в Кидзанию.
— Спасибо, — говорю я и громко чмокаю Сораба в нос, он тут же вытирает его.
Мы выходим вместе из ресторана после завтрака и разделяемся у лифтов. Сораб посылал воздушные поцелуи, пока не закрываются двери лифта. Я направляюсь по пустому коридору и стучу в дверь Билли. Она открывает с сонными полузакрытыми глазами, и шлепает обратно по полу, падая в кровать.
— Доброе утро, — приветливо говорю я.
— Сколько времени? — сипит она из-под подушки.
— Начало одиннадцатого.
Она скатывается с кровати и еле волоча ноги идет в ванную. Я открываю шторы, чтобы впустить солнечный свет, льющийся из окон от пола до потолка, и рассматриваю Бангкок, распростершийся внизу, Билли выходит в халате, предоставленным отелем, с умытым лицом, с мокрыми волосами, завернутыми в полотенце.
— Ты что-нибудь ела? — интересуется она.
— Да. У них прекрасный шведский стол внизу. Хочешь сходить?
— Ты что, шутишь? Я не ем это дерьмо.
Она заказывает завтрак в номер по телефону: миску с вареньем и стакан ананасового сока. Я качаю головой, и она вопросительно поднимает устало, даже не могу назвать это бровями, положив трубку телефона, садиться на кровать.
— Ладно, расскажи мне о прошлой ночи, — нетерпеливо прошу я.
Билли зажигает сигарету, медленно выдыхает полными легкими, только потом говорит:
— Я встретилась с Брайаном на Бангла Стрит, и была так возбуждена от волнения, что увижу шоу настоящих кисок, но улица была забита спекулянтами, продающими это пинг-понг шоу. Их торговля была слишком агрессивной. Они хватали за руки, и если ты стряхивал ее, то уже другой хватал тебя за руку, завлекая на шоу. При этом все они показывали большие заламинированные портфолио девушек от своих клубов, которые могли проделать разные вещи своими кисками. Большинство из них отвечали слишком расплывчато, когда Брайан спрашивал о цене, они почему-то все заявляли, что будет решено в самом клубе. Из всего этого бардака, единственный парень назвал конкретную цену Брайану, и мы последовали за ним.
Раздается стук в дверь, Билли открывает. Обслуживающий персонал отеля приносит в номер поднос, на котором стоит миска варенья, рядом чайная ложка и стакан сока для Билли. Она подписывает ему счет, дает чаевые, и когда он уходит, прикрывает за собой дверь. Билли с наслаждением потягивает сок, присев напротив миски с вареньем.
— Господи, я умираю с голоду, — говорит она. Она тушит свою сигарету и, снимает полотенце с головы, бросая его на стул. Билли начинает поглощать варенье, направляясь к кровати. Она не перестает меня удивлять, сколько бы раз я не наблюдала за этим, Билли поглощающую миску варенья на завтрак. Я даже не могу себе предположить, что человек способен продержаться на варенье, шоколаде и пицце.
— Было примерно двадцать пять совершенно разных вещей, которые могли проделать девочки в этом клубе. Они творили чудеса своими кисками, стреляя шариками для пинг-понга, словно автоматной очередью, работая мышцами настолько сильно, что превращали воду в содовую и открывали крышки у пивных бутылок.
— Открывали крышки у пивных бутылок? — спрашиваю я, пребывая в полном изумлении, даже не обращая внимания на выражение своего лица.
Билли кивает с умным видом.
— Я бы не поверила, если бы не видела своими собственными глазами. Парень привел нас в это место — маленькое и прокуренное, освещенное огнями, как ночной клуб, но очень сомнительное. Столики стояли вокруг сцены. У нас был столик, который находился так близко к сцене, что я могла положить свои ноги на деревянный край сцены. Среди других людей были пожилая пара европейцев, одинокий мужчина с огромным пивным животом, наверное, немец, и китайская или японская парочка, прижимавшаяся друг к другу, и наблюдающая за всем с большим недоумением.
— Несмотря ни на что, мы заказали выпить. Очевидно, что шоу уже началось до того, как мы пришли, потому что застали только последнюю сцену, когда девушка засунула в свое влагалище шарики для пинг-понга, а потом с силой выстреливала их в зал. Самое смешное, что пожилой паре она угодила несколько раз прямо в грудь и в голову, но они даже не поморщились, словно утки, в которую ударили пули. Никто даже не захлопал, когда закончилось шоу, все это было очень странно.
Билли выскабливает ложкой миску, облизывая ложку и оглядываясь вокруг.
— Она была прямой с длинными волосами, милой маленькой задницей и тату вокруг пупка, которое мне очень понравилась, но, поверь мне, единственная вещь, которую она пыталась донести до нас — тоска. Я вообще не могу вспомнить, когда в последний раз видела кого-то, кто мог бы выглядеть так тоскливо. Но в какой-то момент вошла группа шумных австралийский серфингистов. Как только они заняли свои места, мужчина внес торт, который дарят на день рождения на сцену. Девочка села сзади него, вставила трубочку в свою задницу и задула шесть свечей, автралийцы аплодировали ей со свистом.
Билли вытаскивает сигарету из пачки, зажигает и затягивается полной грудью.
— Потом она ушла, и другая девочка вышла на сцену. Эта почему-то очень был похожа на первую, станцевала и повращалась несколько секунд вокруг металлического шеста, а затем вдруг подошла к переднему краю сцены, раздвинула ноги, и черт меня побери, выплюнула из себя живую песчанку
Она вздрагивает от воспоминаний.
— Ты же знаешь, как я сильно люблю песчанок. Это не мыслемая жестокость. Бедняжка был весь мокрый и испуганный, и попытался убежать, но мужчина, принесший торт, вышел из-за занавески, взял хомяка за хвост и ушел вместе с ним. Это было последней каплей для меня.
Пока она рассказывала мне про песчанку моя рука автоматически подлетела ко рту, видно от шока. Какое-то странное хихиканье вырвалось из меня.
— Что произошло?
— Затем она повторила многие вещи своей киской, которая я должна признать, была чертовски впечатляющей. Она открыла бутылку пива, словно от нечего делать — просто присела на корточки над ней, и в секунду с хлопком открыла. Потом превратила воду в газировку, австралийцы так завелись, что просто стали выкрикивать разные сальности, одинокий мужчина-немец в ожидании подался вперед, а у меня появилось какое-то сожаление, что я решила приехать в это место, потому что мне было очень жалко этих девушек.
Она стряхивает пепел с конца сигареты и чешет ногу, где накануне вечером укусил ее комар.
— Это гораздо хуже, чем даже быть проституткой. По крайней мере, проститутки испытывают и переживают свое унижение где-то в глубине души. Но эти бедные девушки... у всех у них было одинаковое бессмысленное, пустое выражение лица. Я уверена, что каждая из них отключалась от того, что делала и витала где-то в другом месте.
— Я тайком взглянула на Брайана, у которого на лице застыло выражение полного сочувствия, поэтому мы рушили уйти. Но у нас вышел крупный спор об оплате счета с большой уродливой женщиной-занудой и ее помощником с лицом моржа. Они насчитали нам счет примерно в десять раз больше, чем он должен был быть. Брайан отказался платить, сказав, что вызывает полицию. Они тут же сдались.
Я смотрю на Билли, не зная, что и сказать.
— Я думала, что это будет весело и круто, но я не видела, чтобы они выполняли свои трюки ради забавы. Сейчас я просто сожалею, что вообще пошла. Я стараюсь не думать об этом, но у меня было такое чувство, будто я украла часть их жалкой души. Позже, в такси Брайан сказал мне, что большинство из них продают себя фактически за бесплатно, и некоторые получают во время представления серьезные травмы.
— Пока такое не увидишь, до конца не поймешь, как нам повезло и насколько прекрасно мы живет, по сравнению с другими.
— Я просто представляла это шоу в виде какого-то цирка, но оказалось, что это далеко не так.
Я подхожу к ней и беру за руку.
— Мне жаль, что ты переживаешь за это, Билли, и я рада, что тебе не понравилось. Каждый день мы узнаем что-то новое об окружающем нас мире и себе.
— Ах, теперь возможно самое удачное время, чтобы сообщить тебе, что я отказываюсь от идеи открывать бизнес производства детской одежды, — объявляет она.
— Почему? — с удивлением спрашиваю я.
Она пожимает плечами.
— Мне казалось тебе нравилось придумывать одежду. И у тебя так здорово получалось.
Она вздыхает.
— Ну, я говорила тебе, что Блейк отправил меня к своему эксперту-экономисту, и тот обрисовал мне две стратегии, по которым может развиваться мой бизнес. А: я произвожу одежду в Англии и продаю ее, как эксклюзивную дизайнерскую одежду в магазинах для богатых, или В: я снижаю качество производства, поэтому она становится доступна массовому потребителю за счет производства одежды в странах третьего мира, используя дешевую рабочую силу. Для меня оба варианта почти одинаково омерзительны.
— Так чем же ты хотела бы заняться, тогда?
— Я хочу работать с тобой и заниматься твоей благотворительностью. Оплачивается ли?
— Да, оплачивается, — с радостью вскрикиваю я. — Я бы очень хотела, чтобы ты работала со мной.
— Великолепно. Так, когда я могу начать?
Я не могу перестать улыбаться.
— Как только мы вернемся. Я пока еще жду, когда закончится проработка всех юридических вопросов, и как только все будет решено, первое, что мы сделаем поставим чистую, бесплатную воду в наиболее нуждающиеся бедные страны.
— Чистая, бесплатная вода. Мы
Я не решаюсь.
— Ну, нет.
— Так...
— Билли, ты собираешься начать работать? Мы собираемся помочь детям, которые вынуждены идти несколько часов, чтобы принести ведро зараженной воды из реки?
— Теперь, когда ты так ставишь вопрос.
Глядя на нее, я качаю головой.
— Иногда...
— Думаю, что сейчас самое время сказать тебе, что я решила сделать себе сиськи.
— Что? — восклицаю я, удивляясь внезапной смене темы и вообще самой теме. — Ты меня сегодня полностью огорошиваешь.
Она хитро улыбается.
— Я всегда хотела иметь большую и красивую грудь. И вчера я поняла, что если я не могу быть маленькой и нежной, как тайские девушки, то я хочу потрясающие превосходные откровенно сексуальные две дыни на своей груди. Мне кажется, что мне нравится сама идея — мужчина будет смотреть на мою ложбинку, а не мне в глаза, пока мы будем разговаривать.
— Ты странная девушка, Билли.
Она ставит пустую миску вместе с ложкой на поднос, зажигает следующую сигарету, и томно говорит:
— Знаю, — мечтательно выдыхает она.
Оставшееся время до полудня мы тратим на покупки в «Siam Paragon». Мне удается найти короткое белое обтягивающее платье согласно пожеланию Блейка.
— Очень пикантное, — комментирует Билли.
Билли покупает себе очень короткие золотые шорты, которые она видела у одной уличной проститутки вчера вечером и голубую майку с блестками с Сандрингем
— Не волнуйся. Вместе я их носить не буду, — уверяет она.
После ланча мы возвращаемся в отель и договариваемся встретиться у бассейна через полчаса, проплыв несколько кругов в полуденной жаре я чувствую себя полностью утомленной. Билли забирает няню и Сораба с собой, а Блейк и я возвращаемся в наш номер. Блейк возвращается к каким-то своим делам по работе, а я поднимаюсь по черной деревянной лестнице, направляясь в душ.
Уже почти три часа, когда я вылезаю из ванны. Я слышу, как Блейк разговаривает внизу по телефону. Включаю фен. Влажность или жара заставляют мои волосы распушиться, поэтому в конечном итоге, я распределяю их с боков на два хвоста и закрепляю, наношу немного блеска для губ, чуть-чуть туши, встаю перед шести платьями, в полной нерешительности не зная какое выбрать.
Я примеряю их все, потом отбрасываю, и возвращаюсь к первому, с коротким рукавом, и довольно смелому, на мой взгляд, с крупными яркими цветами. Оно скользит вниз через голову по моему телу, подобно жидкости. Я поправляю его на бедрах и осматриваю себя критическим взглядом. Наверное, простое обычное синее платье будет более лучшим выбором, перевожу взгляд на него. Может, оно слишком короткое. Я радостно улыбаюсь своему отражению, а потом принимаю серьезный вид. Какого черта! Я пойду в этом.
Я снимаю заколки и завязываю волосы красной лентой, добавив немного еле уловимый запах духов. Когда я спускаюсь по лестнице, Блейк сидит за обеденным столом работает. Он поднимает глаза и издает свист, это хороший знак, потому что, если ему нравится, то вероятно Хелене понравится тоже.
Он ставит локти на стол, рядом с бокалом с зеленым напитком из кокоса, и улыбается ангельской улыбкой. Солнце светит через большие стеклянные окна позади него, и он выглядит так, что его хочется съесть.
— Иди сюда, — мурлычет он.
Ох, этот мужчина может очаровать даже птиц на деревьях.
— Нет, — отвечаю я одними губами.
— Ты серьезно собираешься ослушаться меня, миссис Баррингтон?
Я киваю.
Непонятный смешок вырывается из его рта Он приподнимает брови.
— Ты уверена? — спрашивает он.
Я кошусь на дверь, которая находится от меня в десяти шагах, а он по крайней мере в тридцати. И он сидит. У меня наверняка есть шанс. Поэтому нахально ухмыляясь ему в ответ, я несусь к двери.
Я бегу, словно от рогатого черта в аду, который несется за мной. Тяжело дыша и смеясь, я хватаюсь за дверную ручку. Железные сильные объятья хватают меня сзади, все еще продолжая смеяться и задыхаясь так же, как и я, прижимая к большой мужской груди. Я поднимаю свой взгляд вверх и сталкиваюсь с его. В его глазах искрятся смешинки и озорство, они потрясающие. Приятное озорство. И порочное, порочная искра страсти. Его запах словно сладкая легкая дымка окутывает меня. Горячие пальцы поглаживают мой затылок, другая рука приподнимает мою юбку.
— Не смей, — предупреждаю я, затаив дыхание, мой голос, словно шепот, на самом деле не способен убедить никого.
— Ни одна женщина не должна встречаться со своей свекровью без облизывания.
У меня вырывается непроизвольный стон.
— Нет, — я стараются вывернуться из его объятий.
— Да, ты почувствуешь себя намного лучше.
Я перестаю извиваться.
— Это плохая идея. Ты помнешь все мое платье, — ругаюсь я, уже ужасно желаю ощутить его язык на своей киске.
Он смеется глубоко, и от него исходит запах кокоса.
— Это самая лучшая идея, которая возникла у меня за целый год. Никто никогда не узнает, — мурлычет он, обволакивая словно шелком.
Моя юбка продолжает пониматься. Черт с ним. Он все равно не отступит. Я знаю его. Я понимаю его пристрастие. Я чувствую, как его кровь ускоряется по венам... и моя тоже.
— Я не могу позволить несчастной киске дрожать в холодном люксе с кондиционером, работающим на полную катушку. Бедняжка, совсем одна, и едва прикрытая одеждой.
Я улыбаюсь и прислоняюсь спиной к двери.
— Отличная работа, Баррингтон, буксовать меня, упирающуюся руками и ногами, именно тогда, куда я не хочу пойти.
Его блуждающие руки уже находятся на внутренней стороне ног. Теплая ладонь ложится на мою обнаженную кожу. Он опускается передо мной на колени, и ныряет под мою собранную юбку. Я откидываю голову назад и смеюсь, но не долго. Оттянув трусики в сторону, открыв мою киску пальцами, я чувствую, как его теплый рот погружается в нее, посасывая и лаская, словно я превратилась в устрицу, которую хотят высосать.
О, да.
Видите? Я же сказала, что не смогу долго смеяться.
Удивительное тепло превращается в сильный жар между моих ног. Я закрываю глаза и желаю, чтобы это никогда не прекращалось, никогда не исчезало мерцающее магическое действие. Он не филонит, и я быстро поднимаюсь на гребень оргазма.
Блэйк слизывает соки, прикрывает трусиками мою киску, и поднимается во весь рост, губы мокрые и улыбающиеся. Замечательно разгоряченный и светящийся, я томно вздыхаю, и смотрю на него затуманенным взором с растянутой улыбкой на лице.
— Вот сейчас девушку можно отправить на встречу к свекрови.
— Блейк?
— Что?
— Что, если она меня не полюбит?
Он беспечно пожимает плечами.
— И что с того? В конце концов, ты не жената на ней.
— Я не нравлюсь ей, правда?
— А зачем тебе ей нравиться?
— Я не знаю. Просто подумала, что это приятно. Никто не захочет, чтобы свекровь возненавидела тебя.
— Ну, дорогая, вспомни, что я говорил тебе. Чем меньше ты будешь пытаться задобрить ее, тем больше у тебя будет шансов быть ее «любимой».
— Ты думаешь, это платье делает меня похожей на муниципальную клумбу?
Он улыбается.
— Ты похожа на выигранный приз — перемешанные пакеты семян, цветущие летом.
— Это комплимент?
— Конечно, — отвечает он, открыв дверь и осторожно подталкивая меня в коридор.
9.
Я стучу в дверь ее номера, и женщина в мужеподобном костюме расторопно и моментально открывает дверь. Она приглашает меня войти в люкс с профессиональной улыбкой и представляется, как Энн Риверс, личный ассистент Хелены. Установленная температура на кондиционере настолько низкая, что я начинаю слегка дрожать. Она проводит меня в столовую. Тайская официантка ожидает у буфета в поклоне с ладонями прижатыми друг к другу, как будто в молитве.
Я также складываю руки и слегка наклоняю голову, потом оглядываюсь на сервированный стол, который накрыт едой, словно для девятерых. На столе лежат всевозможные виды столовых приборов и всевозможные виды еды, многую из которой я даже никогда не видела. На серванте также стоит блюда, накрытые нержавеющими крышками, видно сохраняющими тепло. В испуге я прикусываю губу.
Что такое Хелена могла выбрать из еды, мне кажется это настолько пугающим. Я стою в середине гостиной, она выходит с противоположной стороны. Она появилась вовремя, и выглядит просто блестяще, наверно, поэтому я смотрю на нее с каким-то благоговением. В этой красивой женщине есть что-то командное. Как говорила моя мама — звезда высшего пилотажа. Стоит ей только появится в комнате, как она совершенно четко занимает все пространство, господствуя в нем, словно полная луна господствует на всем ночном небе.
Она одета в классическую черную кожу, черный костюм с потертостями поверх черной водолазки, ее волосы и лицо безупречны. В этом климате ее выбор водолазки и костюма меня немного удивляют. Она тепло улыбается мне, я улыбаюсь в ответ. Может быть, все будет не плохо. Энн ненавязчиво делает несколько шагов назад.
— Садитесь, — приглашает она, указывая на стул в другом конце стола. Стол настолько большой, что за него можно усадить шестерых. Хелена занимает свое место во главе стола.
Официантка тайка подставляет мне стул, пока я сажусь, разворачивает взбивая салфетку, мастерски укладывая ее поперек коленей.
Те же манипуляции официантка проделывает с Хеленой, я нервно оглядываюсь на тарелки, стоящие на столе. С какой стати я полагала, что это должен быть чай, какие-то сэндвичи, теплые лепешки и несколько кусочков торта?
— Ну, это мило, — говорю я, хотя мой голос звучит чуть-чуть выше, чем обычно.
— Да, вполне. Я подумала, что нам следует познакомиться друг с другом, — отвечает Хелена. Ее голос звучит более мягче и дружелюбней, гораздо более дружелюбней, чем вчера. — Я хочу узнать о тебе все, и как ты познакомилась с Блейком.
О, нет. Я думаю нет, но при этом вежливо улыбаюсь.
— Мы познакомились через одного общего знакомого.
— Ах, как обычно. И кто он?
— Руперт Лотиан.
Она пытается хмурить лоб, но ей мешает ботокс.
— Никогда не слышала о нем. Кто он?
— Я... эм... работала у него.
Она смотрит на меня.
— Мило, — у нее в глазах появляется такое выражение, которое заставляет меня подозревать, что она знает, кто такой Руперт, мало того, она знает, как я познакомилась с Блейком.
Она берет в руки маленький белый кувшинчик, который находится под ее правой рукой. Я замечаю, что у меня стоит такой же, в нем кажется налито молоко. Я вижу, как она выливает молоко в миску, которая мне кажется пиалой для мытья рук. Она наполняет ее на треть и смотрит на меня с насмешливым выражением лица. Улыбается так, как будто не может понять, почему я не делаю то же самое.
Я улыбаюсь в ответ, и быстро выливаю молоко, копируя ее движения. Я даже не могу себе представить, как это молоко может быть использовано. Но мне кажется, что мы будем что-то в него окунать.
Когда я смотрю на нее снова, она по-прежнему улыбается мне, но ее улыбка превратилась в холодную и жестокую. Ты не одна из нас, и неважно, что ты делаешь, и что носишь, и все в том же духе — мы все равно чуем тебя, говорят мне ее глаза. Она наклоняется и ставит миску с молоком на пол. Выпрямляется и встречается со мной взглядом, ее глаза сверкают злобой, она кричит:
— Констебль, иди сюда, мальчик. Молоко.
У меня на шеи и щеках разливается румянец. Долю секунды я чувствую себя замороженной на ужасный подвох, который она сознательно устроила мне, и понимаю, что Блейк был прав — мне не нужно уподобляться ей, чтобы она приняла меня в свое общество. Я распрямляю плечи и улыбаюсь, мне кажется, что такой улыбки я никогда не смогу повторить. Холодная уравновешенная, соответствующая ее улыбке, и что-то меняется в ее глазах, потому что она быстро понимает, что перед ней находится достойный противник.
Констебль оказывается маленькой белой ручной собачкой, которая с шумом начинает хлебать молоко. Какое-то время слышится только его чавканье и низкий гул кондиционеров.
Я тянусь за крохотным кусочком еды, выглядевшим круглым и синим. Я не знаю, что это такое, но мне пофиг. Я подношу палец ко рту и облизываю его. Первое впечатление, которое остается у меня на языке — теплое и мягкое со сладкой начинкой, больше я ничего не чувствую. Я пережевываю, но поднимаю глаза и встречаю взгляд Хелены, которая выглядит немного удивленной и слегка шокированной моими неотесанными манерами. Ох, я еще не закончила, Хелена. Я поворачиваюсь к официантке в накрахмаленной униформе, стоящей у буфета.
— Ох, привет, — говорю я бодро. — Как тебя зовут?
Ее темные миндалевидные глаза расширяются от удивления, возможно, даже немного от тревоги. Однозначно, ее научили, чтобы она была типа африканской рабыней, чтобы даже в ее присутствии, номер все равно казался бы пустым, словно ее нет.
— Меня зовут Сомчай, — говорит она, почтительно склонив голову, ее голос похож на шелест.
— Присаживайся и попробуй это, Сомчай. Мне хочется, чтобы ты попробовала и сказала мне, что находится внутри, — с чувством приглашаю я.
Она выглядит испутанной и бросает на Хелену обеспокоенный взгляд.
— Ах! Не волнуйся о Хелене. Она не будет возражать, — выдыхаю я. – Мне кажется, что ей самой будет интересно узнать, что она ест.
Сомчай несмело направляется к столу.
— Мне нужно попробовать. Одно могу сказать, все блюда настолько разные.
— Это прекрасно. Действуй, пожалуйста.
— То, что вы только что съели — кокосовое горячее печенье. Оно как мини-блины с различными сладкими начинками. — Она не тычет указательным пальцем на тарелку, а зажимает руку в маленький кулак, и показывает большим пальцем, торчащего в виде вежливого указателя. — Это жареные креветки с клейким рисом, следующее — корень таро, смешанный с мукой, превратившийся в шарики, его так же называют золотыми нитями. Это палочки из яичного желтка, которые быстро варятся в сахарном сиропе. Рядом с ним травяное желе. Здесь денежные мешки: хрустящие, обжаренное во фритюре тесто, начиненное фаршем свинины, сушеных креветок и кукурузы, завернутые в листья ча флу.
Я киваю, словно очарованная ее познаниями, пока она описывает блюда на всем столе, и переходит к прикрытым тарелкам на буфете. На рисе крабовые котлетки, поданные с салатом из зеленой папайи, говяжья солонина, пельмени, начиненные свининой с имбирем, крошечные банановые листья, в виде чашечек наполненные муравьями и куриные яйца, жареные каракатицы с начинкой джек фрут, и еще кое-что... жареные куколки шелкопряда.
— Вау! Настоящий праздник, — восклицаю я, мой голос звучит слишком громко и оживленно. — Мне кажется для двоих здесь слишком много всего. Не хотела бы ты присоединиться к нам, Сомчай? — и не дав ей шанса ответить, добродушно добавляю. — Давай, подтягивай стул и садись рядом со мной.
Хелена начинает задыхаться, и от этого мое сердце радуется, но бедная Сомчай смотрит на меня глазами, наполненными ужасом. Она напоминает мне маленькое животное, которое может быть затоптано посередине поля в результате разборки двух боевых слонов.
Она слегка качает головой.
— Большое спасибо. Слишком любезно с вашей стороны, но я уже ела.
Мне ее становится жалко.
— Ах, какая досада. Не беспокойся об этом, возможно в следующий раз.
Сомчай быстро бросает еще один нервный взгляд на Хелену.
И Хелена использует эту возможность, чтобы взять в свои руки контроль над ситуацией.
— Это все. Вы можете быть свободны на сегодня, — холодно говорит она.
Я поворачиваюсь к ней, чтобы посмотреть на нее. Ее рот превратился в тонкую неодобрительную линию.
Сомчай наклоняет голову и бросает взгляд сначала в направлении Хелены, а затем меня. Затем исчезает с такой скоростью, словно тут же испаряется, явно испытывая от этого полное освобождение. Как только дверь закрывается, Хелена в упор смотрит на меня.
— Ты закончила? — потихоньку начинает закипать она.
— Собственно говоря, да, — отвечаю я, каждое мое движение царственно.
— Садись, Лана, — скрежещет Хелена. — Ты показала свою позицию. Бессмысленно соперничать с этим ребячеством.
Я решила, что она начала первая, но я молча подчиняюсь. Она права. Нужно объявить что-то подобие перемирия.
— Ты не хочешь выпить чаю?
В данный момент, когда Сомчай удалили из комнаты, я прекрасно понимаю, что нам самим придется себя обслужить, если мы предполагаем есть иди пить. Я встаю, и подхватив чайник, направляюсь к ней. Я аккуратно наполняю ее чашку чаем, она упорно продолжает наблюдать за моими действиями, пока я наливаю ее чашку. Стоя рядом, я чувствую запах ее лака для волос.
— Благодарю, — говорит она, и я перестаю наливать.
— Сахар?
Она отрицательно качает головой.
— Молоко? — невинно спрашиваю я.
Она долю секунды смотрит на меня, ее глаза колючие, хитрые, как у крокодила.
— Спасибо.
Я бросаю взгляд на пустой кувшин, стоящий рядом с ее рукой, унизанной кольцами и замечаю, как ее рука сжимается в кулак. Направляюсь на свою половину стола, наливаю в свою чашку чай, молча кладу две ложки сахара. Затем переливаю молоко из пиалы обратно в кувшинчик, и иду к ней назад, наливая ей молоко в чай. Она поднимает руку, чтобы в нужный момент остановить меня. Я сажусь на свое место и наливаю немного молока к себе в чашку, молча размешиваю сахар.
— У меня есть проблема, связанная с тобой.
Я поднимаю бровь.
— Я не в восторге от того существа, которое заботиться о моем внуке.
Мой рот автоматически отвисает от удивления. Я заставляю закрыть мою отвисшую челюсть, и становлюсь вне себя от ярости. Сейчас она затронула тему, которую ей определенно не стоило касаться.
— Это существо — моя лучшая подруга, и я буду вам очень признательна, если вы не будете так о ней выражаться в моем присутствии.
— Та женщина с шеей, которая выглядит, как стена в общественном туалете,
Ее высокомерие и снобизм просто зашкаливают. Я делаю глубокий очищающий вдох и, прокручиваю в голове ей ответ.
— Она что-то сделала, что заставило вас поверить, что она не подходит, чтобы заботиться о
Ее глаза вспыхивают надменно. Она нарочно завела этот разговор, чтобы спровоцировать меня. Белые прекрасно ухоженные руки изящно покоятся на столе. Кондиционер гудит, словно ленивое насекомое. В этой комнате на самом деле холодно, моя кожа начинает покрываться мурашками. Я не удивлюсь, если она специально дала указание установить такую температуру, при этом заранее одевшись в водолазку и пиджак.
Я прихожу к выводу, что эта одна из вещей, которые я ненавижу и глубоко возмущает меня находится здесь в морозильном номере отеля с моей свекровью.
— Ну, — говорю я тихо, — я бы предпочла скорее ее, чем родственников снобов.
Она цинично улыбается.
— Ты уверена? Похоже, ты сделала все, что в твоих силах... чтобы поймать родственника сноба в свои сети.
— Волею судьбы я замужем за одним из них, но я спокойно могу вас заверить, что не хочу быть одним из вас.
— Ты, кажется не совсем понимаешь. Наш род восходит к глубокой древности, еще до того, когда началась история письменности. Мы, тринадцатое подлинное семейство, стоящее у власти с незапамятных времен. Мы рождены, чтобы руководить. Это конструкция текущей парадигмы. Наш род — это огромная привилегия. Ты не сможешь присоединиться к семье по любому, ты должна родиться в ней. Другого пути нет, поэтому ты
Она останавливается и делает маленький глоток чая, смотря с присущим высокомерием типичной женщины.
— И просто ты должна отдавать себе отчет, что размножение определяется в каждом конкретном случае, в зависимости от возлагаемой роли. Нет «неодобренных» союзов. Наши семьи всегда роднились между собой домами. За все время моего пребывания на этой земле, я никогда не видела и не слышала, чтобы кто-то из членов семьи ломал этот код.
— Но ваш сын недавно именно это и сделал.
Она ведет себя так, словно я ничего не сказала.
— В редких случаях ребенок рождается в... ну... сложных обстоятельствах, но он все равно будет воспитываться в соответствии с правилами семьи, подальше от его родителей. Служить семье.
Мое сердце начинает усиленно биться в груди.
— Именно это вы запланировали для Сораба?
Ее слова вызывают у меня озноб, который пробирает меня до костей.
— Все служат семье, так или иначе.
— Ну, Сораб не будет. Он мой сын, и я скорее умру, но не отдам его в «семью».
Светящаяся тщеславием, она сидит за отличным столом и понимающе улыбается, но я знаю, как подколоть ее.
— Вы знаете, что ваш муж делал с вашим сыном?
Она не притворяется, что не понимает, о чем речь. Ее глаза сверкают от гнева.
— Ты, должно быть, очень гордишься собой. Поднявшись вверх с низшей ступени общества, заарканив такого мужчину, как
— Двадцать один.
— И ты думаешь, что знаешь, как все устроено и работает, не так ли?
Как она умна. Я опять попала под ее атаку.
— Я знаю, что отцы не должны совершать насилия по отношению к своим сыновьям, — отвечаю я.
Она хмурится и в глазах вспыхивает ярость.
— Насилие? Как ты смеешь? Кто сказал тебе о насилии?
На секунду я словно опешила от ее неподдельного гнева, и мне начинает казаться, будто она на самом деле не знала, и я ошибочно ее обвинила, у меня в голове инстинктивно начинают крутиться слова извинения, но следующая ее фраза сообщает мне, что она не сердится за мое личное обвинение, наоборот, она разозлилась из-за того, что я посмела усомниться в отношении ее драгоценной родословной.
Ее голос резкий и чрезвычайно тихий.
— Есть племя в Азии, не испорченное западным влиянием, — она делает паузу, саркастически улыбаясь. — Кто-то вроде тебя, без сомнения, будет выступать защитником. Обычай этого племени заключается в том, когда муж приходит домой после тяжелого дня охоты, он снимает свои охотничью одежду, поднимается на крыльцо деревянного дома, и зовет свою дочь, как правило она очень молоденькая, меньше десяти, возможно, даже пять или меньше лет. Когда он зовет ее, она уже знает, что он хочет от нее, поэтому идет и ложиться в главный зал, где каждый может увидеть их. Он разводит свои маленькие ножки, и прямо на глазах своей жены и всех его детей, он опускает свой рот между ее ног и начинает
Она замолкает, чтобы насладиться моим нескрываемым ужасом.
— Часто, он пьет из ее невинной киски, а она в этот момент пьет молоко из груди своей матери.
Я смотрю на нее в полном шоке. Она говорит правду?
— Ты не веришь мне? — с вызовом спрашивает она. — Так пойди и посмотри на это. — Ее лицо превращается в жесткую холодную маску. — И имей в виду, только отец может иметь такую привилегию. Этот закон там нерушим, хотя при твоем образовании и понимании, он может показаться неправильным, но на самом деле он не несет собой никакого сексуального подтекста вообще. Это делается для укрепления мужчины, чтобы он был более сильным. Как только девочка вырастает и превращается в женщину, то так перестают практиковать с ней. Но у девушки останутся теплые воспоминания о тех временах, когда она «помогала» своему отцу. Ведь у нее должно быть была довольно приятная служба.
Она замолкает, берет палочки для еды, и мастерски захватывает жареные креветки с кукурузой, завернутые в листья ча флу.
— Хватит ли у тебя мужества поехать туда и сообщить этому племени, что то, что они делают постыдно и варварски?
Я с трудом сглатываю, совсем лишившись слов.
— Нет? И все же ты с удовольствием сидишь здесь и читаешь мне лекции по поводу варварского характера наших ритуалов.
Эта женщина действительно настоящий мастер по интеллектуальным играм. Каждый раз, когда мне кажется, что я ее загнала в угол, в результате там оказываюсь я.
— Возможно, у этих девушек остались приятные воспоминания, по сравнению с тем, что случилось с Блейком? Он до сих пор страдает от ужасных кошмаров.
— Я удивляюсь на тебя. Какая женщина поощряет своего мужа на нерешительность?
У меня вырывается саркастический смешок.
— Нерешительность? — повторяю я.
— Детям снятся кошмары, по поводу визита к стоматологу. Ты можешь не водить их к стоматологу?
Я с раздражением вскидываю руки вверх, у меня такое чувство, будто я попала в «сумеречную зону», похоже эта женщина просто сошла с ума. Я поднимаюсь из-за стола.
— Я ухожу. Спасибо за чай.
Она остается сидеть.
— Я уезжаю завтра, но я увижу тебя в Бельгии на июльском балу. Это наше самое важное собрание. Блейк захочет «представить тебя», я уверена в этом.
Я смотрю ей прямо в глаза.
— Я не пойду.
И впервые я замечаю, что поставила ее в тупик. Она не ожидала такого. Ей даже никогда не могло прийти в голову, что кто-то может отказаться от такого важного приглашения. Я беру кувшин с молоком и опять наполняю пиалу, опустив ее на пол.
— Иду сюда, Констебль. Вот, мальчик, — зову я его. Маленькая собачка тут же подпрыгивает и бежит к миске. Я выпрямляюсь, Хелена не отводит от меня глаз, ее губы плотно сжаты, превратившись в тонкую линию.
— До свидания, Хелена. Не думаю, что мы когда-нибудь встретимся снова.
— Не думаю, что ты сможешь удержать Блейка от собрания.
— Блейк, если захочет, то может пойти, это будет зависеть от его решения.
— Ты совершаешь ошибку, большую ошибку.
— Я так не думаю, — тихо отвечаю я, и ухожу из номера. Я возвращаюсь в наш номер, чувствуя себя очень странно, очень маленькой. Меня ожидает Блейк, тут же заключая в свои объятия.
— Как все прошло?
— Именно так, как ты и говорил.
— Я сожалею. Я знаю, что ты хотела, чтобы все было хорошо.
— С моей стороны было глупо предполагать, что она сделает что-то другое. Я самая худшая для тебя женщина, на которой ты мог бы жениться, не так ли?
Он усмехается.
— Было бы еще хуже, если бы я женился на Билли.
Его ответ заставляет меня захихикать.
— Ты знаешь, она сказала, что шея Билли выглядит, как стена общественного туалета?
Уголки его губ поднимаются, его сердце замирает, он опускает глаза.
— Это она сказала специально тебе.
— Шутки шутками, но она действительно ненавидит меня?
— Она не ненавидит тебя, а завидует тебе. Она бы отдала все свои деньги и привилегии, чтобы быть тобой.
— Мной?
— Все, что ты воспринимаешь как должное, словно любимое дитя, упругость щек, гибкость твоего тела, свет в своих глазах служит причиной зависти тех, кто давно был молодым.
— Грустно, что мы все состаримся когда-нибудь.
Он смотрит в мои глаза.
— Я заказал для тебя чай.
Я хмурюсь.
— Ты?
— Хм..., — он берет меня за руку и проводит в гостиную. Стол накрыт — английский чай, сэндвичи, булочки, сливки, малиновое варенье, пирожные.
Я перевожу взгляд на него и стараюсь не разрыдаться.
— Ты знал, что она не собирается устраивать чаепитие.
— Я не знал, но догадывался. Но я должен был дать тебе возможность понять самой.
— Ах, дорогой, — шепотом говорю я. — Я так тебя люблю, что никто даже не сможет предположить насколько сильно, потому что это невозможно передать словами, насколько сильно я люблю тебя.
— Отлично, — соглашается он с широкой улыбкой.
10.
Виктория Джейн Монтгомери
Здравствуй, мамочка, — тихо здороваюсь я.
— Здравствуй, дооорогая, — с волнением тянет она слова, направляясь ко мне и крепко обнимая за плечи, громко целуя в обе щеки. В уголках ее голубых глаз залегли морщинки, но глубоко внутри я вижу что-то, что сбивает меня с толку. Это не я, а она, находится на краю помешательства.
— Как ты? — спрашивает она, но в ее голосе слышится какой-то дикий зов.
Мы с мамой никогда не были близки, но теперь я понимаю, что она может оказаться моим самым полезным союзником. Я улыбаюсь своей самой милой улыбкой.
— Я чувствую себя прекрасно.
— Я думала, что это будет самый ужасный день, но не предполагала, что он будет таким милым?
Конечно. Погода. Она говорит о погоде, как будто я совсем чужой ей человек, которого она встретила в деревенской пекарне. Очень по-английски. Я уверена, что могу тоже об это поговорить, поэтому поворачиваюсь в сторону окна, за которым светит солнце.
— Да, ты права, сегодня прекрасное утро.
Мама, как-то неуверенно поднимает правую руку к своему лицу, и в этот момент мне кажется, что она превратилась в какое-то жалкое существо.
— Они с тобой хорошо обращаются?
— Да, все очень мило.
— Ох, хорошо, — с облегчение выдыхает она.
— Как папа?
— Ну, он, конечно, скучает по тебе. Он не может дождаться, когда тебе станет лучше, чтобы ты могла вернуться, — радостно говорит она.
— И когда ты думаешь это случиться, мама?
Мать неуверенно моргает, напоминая мне оленя, ослепленного светом фар на проезжей дороге.
— Ну, как только тебе станет лучше, моя дорогая.
Ах, видно не скоро, но она продолжает говорить.
— Не волнуйся об этом. Просто быстро поправляйся. Ты же принимаешь все лекарства и делаешь все, что советуют врачи, правда ведь? Поэтому очень скоро будешь дома. Может тебе стоит пожить с нами какое-то время. Мне никогда не нравилась идея, что ты в одиночестве пребываешь в этой квартире в Лондоне.
— Да, это неплохая мысль, мне стоит пожить с вами.
Она улыбается от мысли, что я переберусь к ним.
— Хочешь, я что-нибудь тебе принесу, когда приду в следующий раз?
— Да, я хотела бы почитать книги, которые ты читаешь.
Мама хмурится.
— Но я читаю только романы.
— Да, но в них все красиво.
— Но ты ненавидишь романы.
— Я передумала. Здесь библиотека в довольно отвратительном состоянии, и наполнена только заунывными трилогиями.
Она широко улыбается.
— Да, я принесу тебе некоторые из своих любимых.
Я смотрю на ее брошь, она не самая лучшая, которая у нее имеется.
— Мамочка, можно мне твою брошь?
Ее рука тянется к ней.
— Эту?
Я киваю.
Она хмурится, пребывая в полном замешательстве, не совсем понимая, с какой стати я вдруг хочу получить ее брошь.
— Зачем?
— Я бы хотела, чтобы она была со мной, пока я нахожусь здесь, тогда она могла бы напоминать мне о тебе по ночам, когда мне совсем одиноко.
— Конечно, конечно, — она снимает ее дрожащими руками и отдает мне.
— Спасибо, мама, — наши пальцы случайно соприкасаются друг с другом, и прежде чем она убирает руку, я чувствую ее гладкие, с слегка выпирающими костяшками пальцы. Ее глаза встречаются с моими, они кажутся немного испуганными. Теперь она боится меня, зная на что я способна.
— Я не очень хорошая дочь, да?
Она яростно отрицательно начинает трясти головой, маленькая лгунья.
— Я знаю, — продолжаю я, — я не была хорошей дочерью. Я была слишком... одержимой.
Она резко выдыхает. Видно ее предупредили не затрагивать эту тему, поэтому мы не обсуждаем те ужасные вещи, которые я сделала с шлюхой Блейка. Она быстро добавляет:
— Сейчас не стоит волноваться об этом. Ты точно становишься лучше.
— Спасибо, мамочка. Хотела бы поинтересоваться, не могла бы ты принести мне некоторые мои украшения, пожалуй, несколько дизайнерских вещей. С ними я буду чувствовать себя здесь намного лучше.
— Конечно, но что если персонал или другие пациенты украдут их?
Я пожимаю плечами.
— Тогда ты принесешь мне еще. Они не слишком дорогие и их можно заменить.
Она улыбается, и на ее обеспокоенном лице появляется маленький лучик надежды.
— Я принесу, чтобы они могли поддержать тебя.
— Спасибо, мама.
Она вздыхает.
— Ты знаешь, возможно, это самая лучшая вещь, которая когда-либо происходила со мной?
— Да?
— Я была слишком избалованной и эгоистичной. Мне кажется, я бы хотела выстроить новые отношения с тобой и папой, начать с чистого листа, если можно, так сказать. Надеюсь, когда-нибудь, — я делаю паузу и добавляю в свой голос слезы, — ты и папа, Блейк... и его жена может смогут открыть свои сердца и простить меня за то, что я совершила.
— Ах, дорогая. Нечего прощать. По любому мне нечего тебе прощать.
— Я опозорила тебя и отца.
— Не бери в голову. Бесполезно плакать над убежавшим молоком.
— Мне кажется, что лекарства помогают, потому что я чувствую себя намного спокойнее, как будто я парю в облаках.
Она улыбается.
— Вероятно, это приятно. Ты всегда была немного напряженной.
Я смеюсь, и она смеется в ответ. Она точно мой союзник.
Через некоторое время мама уходит, и честно говоря, я рада, потому что нахожу ее утомительной, но она необходима мне. Я стою у окна, наблюдая за папиным роллс-ройсом, припаркованным недалеко от входа, мама выходит из здания и идет по дорожке. Она уже собирается сесть в машину, но кто-то входит ко мне в комнату. Я оборачиваюсь.
Это Энджел, я улыбаюсь ей.
— Как настроение? — бойко спрашивает она.
— У меня есть для тебя сюрприз, — говорю я.
— Когда люди говорят, что у них есть для меня сюрприз, это обычно означает, что они либо испачкали кровать, либо сделали что-то столь же отвратительное.
Я открываю ладонь и протягиваю ей брошь.
Она вздыхает и направляется ко мне.
— Ах, она прекрасна, леди Виктория, — она останавливается и поднимает на меня взор. – Она настоящая, правда ведь?
— Конечно.
— Мы не можем принимать такие дорогие подарки от пациентов.
— Я не буду настаивать, если ты не хочешь.
— Ну, — говорит она с сомнением.
— Кроме того, мне не разрешают иметь ювелирные изделия, вдруг я смогу себя поранить, оно же такое острое.
— Это правда. Оно очень острое, вы можете себе им навредить.
— Точно. Почему бы нам не заключить сделку?
— Сделку? — ее тон звучит несколько подозрительно.
— Ты позволишь мне пользоваться твоим сотовым иногда, чтобы сделать кое-какие звонки. Что ты думаешь?
— Кое-какие звонки.
— Друзьям и семье, если я слишком буду скучать по ним...
Ее лицо меняется.
— Я думаю, что такое возможно.
— О, благодарю тебя, Энджел. Ты даже не представляешь, насколько счастливой сделала меня. Спасибо, — я делаю шаг вперед и кладу брошь в ее ладонь.
Мы смотрим друг на друга, наши глаза сияют. Она даже не может предположить, но мы обе только что заключили сделку с дьяволом.
11.
Лана Баррингтон
Вряд ли здесь найдется такой бриз, способный смягчить безжалостную ночную влажность, которая напоминает объятия нежелательного любовника. Влажный жар ударяет нас, словно стена, когда мы выходим из отеля. Мы ужинаем в красивом ресторане в центре Бангкока, затем Блейк ведет меня в клуб. Здесь полумрак, накурено, и пульсирующая знойная музыка, но также присутствуют кондиционеры и прекрасно прохладно. Полно европейских мужчин и полураздетых, извивающихся, охваченных страстью местных девушек. Все столики и диваны стоят вокруг круглой сцены.
— Что это за место? — спрашиваю я Блейка.
— Это место, где дозволено все.
Сцена освещена красным светом.
Девушка в кружевном бюстье, кожаных трусиках и черных чулках проводит нас к нашему столику с диванами.
— Хотите что-нибудь выпить? — спрашивает она.
— Принесите нам пару ваших самых сильнодействующих коктейлей, — заказывает Блейк.
Она кивает, улыбается и уходит.
Я оглядываюсь вокруг.
— Мы в секс-клубе, не так ли?
Блейк улыбается.
— Мне нравится, что тебе потребовалось столько времени, чтобы понять это.
Коктейли прибывают с огромным количеством зонтиков. Я делаю глоток, слишком приторно. Мне следует быть осторожной, потому что я уже выпила пару бокалов за ужином.
— Я передумал. Принесите, мне виски, — говорит Блейк официантке.
Она молча кивает и уходит.
Голубой неоновый свет загорается над сценой. Появляется девушка, одетая в белое бикини и стринги. Костюм сильно выделяется на ее смуглой коже. У нее длинные черные волосы, которые почти достигают ее талии. Крошечный человечек с болезненным желтым цветом лица скорее бежит перед ней, устанавливая стул на краю сцены. Она вертится, танцуя вокруг стула. У меня возникает внезапный страх, что у нее может выпасть мокрая песчанка.
Очень медленно она снимает свои узкие стринги, у нее сделана бразильская эпиляция. Я начинаю ерзать на диване. В моей памяти всплывают слова Билли, что она почувствовала, будто у нее украли часть души. Кроме того, я ревнива и совершенно не уверена, что мне хочется, чтобы Блейк видел это. Он поворачивает глаза в мою сторону.
— Просто думай о ней, как об исполнительнице. Я хочу только тебя.
Я смотрю в его глаза и остаюсь при своем мнение, поэтому тянусь рукой к нему между ног. Он не возбудился. Наверное, это кажется ребячеством, но теперь я чувствую себя намного лучше. Я отвожу от него глаза и сосредотачиваюсь на сцене. Девушка сидит на стуле и вдруг поднимает ноги высоко от пола, колени выпрямлены, она разводит их широко перед зрителями. Вся ее киска выставлена на суд зрителей. Прожектор полностью освещает ее влагалище. Этот момент неудобный для меня. У меня опять появляются мысли, что Блейк может возбудиться, глядя на нее. Мне не нравится эта мысль.
Я делаю огромный глоток коктейля. Тот же самый человек, который принес стул, теперь выносит пачку сигарет! Он предлагает ей одну, и она берет. С лицом, словно он совершает убийство, дает ей прикурить, она затягивается. Я смотрю с изумлением, как она вынимает ее изо рта, вставляет во влагалище и сотворяет идеальные кольца дыма! Я перевожу взгляд на Блейка, но он смотрит на меня.
— Я не хочу смотреть.
— Тогда не смотри, — шепчет он мне на ухо. Я чувствую, как его руки скользит вверх по моему бедру.
— Блейк, — протестую я.
— Здесь разрешено все. Ты ведь не думаешь, что я пришел посмотреть это шоу, не так ли?
— А зачем ты пришел? — спрашиваю я выдыхая.
— Я приехал сюда, чтобы трахаться на людях.
Я даже не могу вздохнуть.
— Что?
Я чувствую, как его пальцы двигаются вверх по внутренней поверхности моих ног, раздвигая их и входя в меня.
— Нет, — говорю я, качая головой, но алкоголь, принятый за ужином заставляет мою кровь ускоряться, и она просто проносится по моим венам. Потрескивание от волшебных статических зарядов пульсирует между моих ног.
— Никто нас не увидит. И, — добавляет он убедительно, — а даже, если увидят, мы никогда их больше не увидим. Так какая тебе разница, что они смогут подумать?
Правда, никакой. Я осматриваюсь вокруг, действительно никто не смотрит на нас. Мне даже кажется, как будто некоторые пары уже увлечены своим «представлением».
— Сними трусики.
Я скольжу пальцами под мое новые эластичное белое платье, подцепляю маленькие кружева и тяну их вниз. Выгибаюсь, и легко снимаю их, отправляя в ожидающую его руку. Он кладет их в карман. Он в пол оборота поворачивается лицом ко мне, и раздвигает мои ноги.
Мое тело наполнено похотью, киска вся в соках, и я нахожусь в нетерпении от ожидания некоторых горячих действий с его стороны, но от того, что это может быть настолько открыто и явно, я вздрагиваю и нервно озираюсь.
— Я не уверена, что это хорошая идея.
Он полностью игнорирует мое замечание, приподняв меня и сажая к себе на колени, лицом к лицу, мои широко раздвинутые ноги и промежность касаются его эрекции. Он приподнимает мое платье, пока оно не собирается в складки вокруг бедер.
— Прям в точку, — выдыхаю я.
Он начинает сосать свой средний палец, и я закрываю глаза, потому что точно знаю, что он собирается делать им, и я чувствую себя одновременно смущенной и возбужденной… медленно он вставляет, смазанный слюной палец между моих ног.
Собственнически улыбаясь. Его волосы отливают сине-черным от синего цвета прожекторов. Сегодня он источает опасность и силу... и что-то плохое, но мне нравится.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
У него вырывается смешок. Даже этот звук мне кажется недозволенным и его вибрации слишком сильные сегодня вечером.
— Покажите мне, что это обще дозволенный фан-клуб.
Я расстегиваю верхнюю пуговицу на его брюках и сдвигаю молнию вниз, показывается кончик его эрекции, выпирающий из нижнего белья.
— Ах, ты, скотина, — поддразниваю я его. Мои бедра самопроизвольно дергаются, как только я выпускаю его член. Он отскакивает и у меня перехватывает дыхание, я поднимаю на него глаза с удивленным вопросом.
— Ты... другой, — говорю я.
Он смеется.
— Что ты сделал?
— Старая пчела достала-таки меня, когда ты ушла за покупками и мастерски ужалила сюда два раза.
— Что?
— Ты слышала.
— Когда ты говоришь старая, сколько ей было лет?
— По крайней мере, девяносто семь, и она была всего ростом около четырех футов.
Я смеюсь, задыхаясь.
— Больно?
— Как два комариных укуса.
Я удивленно опускаю глаза вниз к его стоящему члену. Он действительно выглядит сильно опухшим и зверски агрессивным, и... ну, возбужденным.
— Нравится? — мурлычет он.
— Я не знаю, еще. Мне он нравился и раньше.
У него появляется блеск в глазах.
— Сначала попробуй, а потом жалуйся.
Верно, как и все...
— … это можно устроить, — говорю я сипло.
Проведя рукой по опухшему члену, я медленно сажусь на него и опускаюсь вниз по жесткой длине, испытывая незнакомое мне чувство неимоверно растянутой и заполненной. Я делаю глубокий вдох на половине пути.
— Ты тааакой большой и толстый, — шепчу я ему на ухо.
— Это ужасно, насколько я одержим тобой, — выдыхает громко он, и приподняв меня за подбородок, тянет свои губы к моим. Я ахаю прямо ему в рот, и чувствую его язык, проскользнувший в меня, начинаю сосать его. Каждый нерв моего тела вибрирует от его языка в моем рту и от влагалища невыносимо растянутого. Поцелуй углубляется. Затаив дыхание, я чувствую восхищение своего тела и медленно опускаюсь еще ниже на его толстую эрекцию. Он отстраняется и что-то говорит, но я не слышу.
Я наполнена ощущениями — музыкой, прокуренным воздухом, звуками другие людей, занимающимися сексом. Он дотрагивается до моих сосков и тянет, но очень осторожно, они так желают, чтобы он взял их в рот. Все это время он толкает свой член все глубже и глубже в меня. Я постанываю, извиваясь на нем. Охлажденный воздух от кондиционеров, проносится ветерком над нашими головами. Поднимающиеся кольца сигаретного дыма вокруг, словно призрачные змеи или драконы. Любой может увидеть нас и то, чем мы занимаемся, но мне плевать.
Мой маленький полностью наполненный мир им, вернее мной и его искусанным пчелами членом, грубо прервали, когда я почувствовала руку на своем плече, легкую, но совершенно чуждую и нежелательную. Я хватаю Блейка за плечи и обглядываюсь через плечо, испытывая чертовый ужас, словно паук свалился на мою обнаженное тело.
Со мной рядом стоит женщина. Как и большинство других местных девушек в клубе, у нее прямые, длинные черные волосы, и она одета в бикини бюстгальтер и блестящие черные шорты. В свете софитов ее кожа светится мягким бледным лунным светом.
— Могу я присесть? — спрашивает она, слышится явный американский акцент.
Она продолжает держать свою руку у меня на плече, спрашивает, как будто меня, но смотрит на Блэйка. У меня пропадают все мысли, кроме одной, довольно-таки странной, что Билли, наверное, захотела бы попробовать маленькое худенькое тело этой девушки. Но я? Я вижу перед собой несмываемую помаду, миндалевидные глаза, и совершенно непроницаемое выражение лица и думаю, что это словно яд!
Шок и смущение от того, что меня поймали восседающей на члене, вызывает у меня убийственную быструю реакцию, которая кажется настолько инстинктивной, настолько животной, и направлена на прямое насилие к ней, что эти ощущения, которые для меня совершенно новы, потрясают меня до глубины души, открывая мне совершенно ранее неведомую часть себя.
Воздух начинает потрескивать от моей внезапной и настолько явной враждебности.
Голос Блейка выводит меня из закипающего гнева.
— Нет. Ты не можешь, — говорит он, в его голосе нет ярости, которую я испытываю, он просто наполнен нетерпением от того, что его прервали.
Она соскальзывает с дивана, и я молча наблюдаю за ее уходом, все еще находясь в ярости от ревности.
— Я не хочу делить тебя с ней, или с кем-то еще, — шепчет он мне на ухо, и я испытываю вдруг полную эйфорию, потому что черт побери, я даже не выношу мысли, что он может желать кого-то еще.
Я разворачиваюсь к нему, глядя в его глаза, которые смотрят на меня, завораживающе, головокружительно, очищая вокруг отравленный воздух, создавая защитную ауру вокруг нас. Он смотрит на меня с таким голодом, как будто я самое лучшее блюдо или добыча. Я такая же голодная от нетерпения. Это мой супруг, и только мой.
— Малышка, — рычит он. Его голос настолько наполнен горячей похотью, что она вибрирует с шипением сквозь меня, опьяняя. Я выдыхаю со стоном. Он становится более жестким и огромным внутри.
Я сжимаю свои бедра вокруг него, глядя глубоко мне в глаза, он хватает своими сильными руками мою голую задницу, и вбивается на всю длину, опуская меня все ниже на свой член. — Все для тебя, — говорит он с темной ухмылкой.
— Черт, да, — хрипло рыдаю я в ответ, чувствуя себя одновременно и униженной и в то же время обладающей.
Он начинает медленно двигать мое тело вверх и вниз по своему члену. Первые толчки не глубокие, но, когда он вгоняет в меня свой ствол по самый корень, у меня с шумом вырывается вздох. Мое тело начинает дрожать, и мышцы сильнее сжимаются вокруг него.
— Ты не поверишь, какой горячей и тугой я чувствую тебя, — шепчет он, пока его рука скользит вниз по моему животу, между ног, чтобы поиграть с клитором.
Как только он дотрагивается, я чуть ли не падаю в обморок. Конечно, я не думала, что кончу так быстро, тело само произвольно выгибается. Я хватаю его за руки, его мышцы бугрятся от усилия удержать мое тело и двигать его вверх-вниз. Я с большим усилием сжимаю зубы, потом запрокидываю голову назад, пытаясь удержаться от крика. И на меня обрушивается оргазм, взрываясь внутри меня. Он настолько мощный и полностью отличается от всех других, которые я испытала ранее. В нем есть что-то темное, густое с привкусом чего-то запретного. Он длится и длится, заставляя дрожать и вибрировать все мое тело, пока оно не освобождается полностью.
Я перевожу свои ошалевшие глаза на него, находясь на уровне его глаз, в которых читается тлеющаяся темнота, наполненная явным желанием. Его член дергается внутри меня, он поднимает мое тело и резко жестко опускает его на него. Мой рот непроизвольно открывается в молчаливом крике, но моя насытившаяся киска мурлычет от ощущений и желает его снова. Я усаживаюсь на колени, чувствуя свое тело, которое стало скользким от пота, я начинаю скакать на нем с такой скоростью и упорством, все на что способна. Ощущение мокрого жара и трения внутри меня настолько великолепные.
Он рычит мое имя, кончая, его семя выплескивается в мое тело, смешиваясь с моими соками в горячем освобождении. Он дышит затрудненно, урывками. Я кладу руку ему на грудь и чувствую быстрое и громкое биение сердца, словно африканские барабаны в Таиланде.
— Я хочу вернуться домой и закончить это, — говорит он.
Мои брови взлетают вверх.
— Закончить
Он усмехается. Дико.
— Я хочу снять бюстгальтер и сосать твою грудь, сосать ее с такой силой, что ты будешь корчиться от экстаза.
Не отрывая от него глаз, я выпускаю его член, произведя совершенно неженственный чавкающий звук. Он опускает платье на мои мокрые, разгоряченные бедра. Его сперма продолжает стекать по моим ногам в тот момент, когда мы покидаем ночной клуб.
12.
Виктория Джейн Монтгомери
В эту ночь я жду, пока совсем станет поздно. Я лежу на своей кровати и наблюдаю за опускающемся туманом, окутывающим пеленой бескрайние зеленые просторы, за окном этого страшного сумасшедшего дома, ожидая пока телефоны на ресепшене медсестер перестанут звонить. Становится тихо, больше нет никакого крика и шума, которые могут вдруг пронзить ночь. Медсестра, сидящая на своем посту, уверена, что все спят, поэтому спокойно занята просмотром порно в Интернете.
Тогда я залезаю под одеяло и посвятив маленьким фонариком, вижу блеск от маленькой музыкальной шкатулки, которую принесла мне мама. Она является старинным антиквариатом. Балерина в сиреневой пачке, хотя пачка уже чуть-чуть поблекла. Я аккуратно касаюсь ее фарфорового лица. Эта шкатулка давно еще принадлежала моей прабабушке, и была передана мне прямо от нее, минуя мою бабушку и маму, поэтому они не знают о тайнике, который находится на дне статуэтки.
Я аккуратно нажимаю на рычаг. Прошло слишком много лет с тех пор, как я в последний раз открывала ее. Он немного заел, и я пытаюсь потянуть за него, но руки соскальзывают с шкатулки. Я кладу ее на одеяло и пытаюсь найти что-нибудь, чем бы я могла поддеть рычаг. Нож или что-нибудь острое, но в комнате и в ванной острого ничего нет. От досады я стучу по балерине кулаком. Но шкатулка все равно не открывается, и из-за этого у меня появляется такой необоснованный гнев, что это начинает меня просто бесить.
Я думаю, так и проявляется агрессивное поведение. Что-то приводит вас в подобное состояние, и вы начинаете реагировать так, словно кто-то насилует вашу дочь. Я кидаю музыкальную шкатулку об стену. Звук оглушительный почти как богохульство.
Несколько секунд я не двигаюсь, слушаю. Но кругом все тихо, не слышно никаких шагов. Я подхожу к музыкальной шкатулке, которая открыта. Я залезаю внутрь и вытаскиваю маленький, сложенный документ.
Я открываю его и смотрю в свете фонарика.
На мгновение я вспоминаю спор с ним, находясь к нему почти вплотную и совместное дыхание. И как я чувствовала Блейка глубоко внутри себя. Затем я вспоминаю… не его. Это был какой-то другой случайный мужчина, который вполз в мою жизнь в три часа ночи, Забудь это.
Именно этот крошечный листок бумаги в моей руке — мой билет отсюда.
Блейк Лоу Баррингтон, ты получишь шок всей своей жизни. Тебе не следовало обманывать меня.
13.
Лана Баррингтон
Именно в конце второго акта, когда Принц поет Турандот:
Я отворачиваюсь от сцены и смотрю на Блейка, телефон вибрирует у него в кармане, он переводит взгляд на светящийся экран. Улыбнувшись мне, покидает место, чтобы принять вызов. Это может быть кто угодно, позвонить по любому насущному вопросу, которые требует его вмешательства, но мое сердце уже знает: случилось что-то ужасное. Несколько минут я ничего не делаю, просто сижу объятая ужасом, слышу, как жестокая Турандот принимает вызов Принца.
К рассвету он будет мертв.
Потом я встаю и выхожу вслед за Блэком. Открыв дверь, я вижу, что он закончил разговаривать, он выглядит напряженным и жестоким. Когда он бросает на меня взгляд, то я замечаю, что его лицо стало побелевшим. Я замечаю, как дрожат его руки, как он убирает свой телефон в карман. Я смотрю на него в полном ужасе. Теперь я точно знаю, что произошло что-то ужасное.
— Что случилось? Что? — мой голос сиплый и наполнен страхом.
Блейк подходит ко мне.
— Я вызвал Тома, чтобы забрать нас. Мы должны вернуться домой.
Страх и ужас. Страх, который я никогда не знала раньше, спиралью окутывает меня, сдавливая меня с такой силой, что я с трудом могу дышать. Я уже знаю, что он собирается мне сообщить. Я точно знаю, и я понимаю, что не хочу слышать этих слов. Я самопроизвольно начинает отрицать все.
— Нет, нет, — шепчу я, и делаю шаг назад.
Второй акт заканчивается, и нас начинают окружать люди, выходящие в фойе, чтобы направиться в сторону туалетов и баров. Я непроизвольно делаю еще шаг назад и сталкиваюсь с мужчиной в черном костюме, который пытаясь удержать меня хватает за руку. У него густые светлые брови и обеспокоенные, затуманенные карие глаза.
— С вами все в порядке? — спрашивает он.
Я тупо смотрю на него с открытым ртом.
Мой растерянный напуганный мозг даже не в состоянии сформулировать ответ, Блейк появляется рядом со мной и берет меня за руку. Тогда тот мужчина убирает руки. Он странно улыбается мне, кивает Блейку, и уходит с женщиной, которая находится рядом с ним. Моя голова наполнена боем барабанов, но словно по иронии судьбы, я про себя отмечаю крошечное пятно на правом рукаве ее бархатного платья. И то что, она, кажется, счастливой. Ее не ждут плохие новости дома. Неожиданно к горлу подкатывает тошнота, мои пальцы дрожат, и я пытаюсь закрыть рот.
— Мы должны вернуться домой, — бормочет Блейк, проводя меня через толпу людей. В баре и фойе многолюдно, и мне кажется вдруг, что ужасно шумно. Мы выходим на улицу. Я хватаю ртом прохладный вечерний воздух и дрожу. На мое плечо падают локоны и грудь сжимается от холодного воздуха.
— Ты замерзла, — говорит Блейк.
— Я забыла свою накидку в ложе, — отвечаю я, словно в тумане, словно это теперь имеет какое-то значение.
Он снимает пиджак и накидывает его мне на плечи.
Я вжимаюсь в тепло, оставленное его телом и пытаюсь еще оттянуть мгновение, чтобы услышать его слова.
— Сораб исчез. Похоже, его похитили.
Я киваю, словно он говорит мне: «Давай выпьем перед обедом». Я борюсь с неверием, сцепив лацканы пиджака и отведя взгляд в сторону. Вижу нищего, сидящего на лестнице театра, он похож на шелудивую собаку, которая скорбно смотрит на меня. Бедняжка. Живет на улице, питается объедками. А у меня украли
— Как? — мой голос на удивление без эмоциональный, почти незаинтересованный. Я понимаю мозгами, что моя реакция на происходящее мягко говоря странная. Возможно, это результат шока.
— Это я и намерен выяснить. Брайан думает, что это Бен.
— Бен? — повторяю я, опустив руки вниз.
Блейк кивает.
— Он ушел в самоволку.
— Он один из новых парней, не так ли?
— Да.
Я с силой выплескиваю слова из своего рта.
— Один из тех мужчин, которого ты нанял, потому что я попросила тебя об этом, — шепчу я. Мои зубы начинают стучать.
Он притягивает меня к себе, крепко обнимает, прижимая к своему телу. Я мгновенно реагирую на тепло, которое он излучает, словно грелка.
— Прекрати. Это не твоя вина, — говорит он в волосы. — Пойдем, Том подъехал. Нам нужно идти.
Я поворачиваюсь в направлении, куда он смотрит и вижу Тома, стоящего у машины. Том не улыбается, его лицо бледное. Блэйк открывает мне дверь, и я сажусь, укутавшись в его пиджак. Я ничего не чувствую, только онемевший холод. Я соединяю руки вместе на коленях, чтобы они перестали трястись. Я словно во сне, мне ничего не кажется реальным.
Я пытаюсь вспомнить Бена. Темные волосы, обычно неулыбчивые глаза цвета карамели, подозрительными светло-коричневыми глазами. Но это ничего не значит, потому что они все такие.
— Может ли быть, что Бен взял Сораба просто прокатиться на своей машине... и просто никому не сказал? — уже говоря это, я знаю, что подобное никогда не произошло бы.
Блейк медленно отрицательно качает головой и сжимает мои ледяные руки.
Его бедро находится близко ко мне, но не касается. Я пододвигаюсь ближе к нему, чувствуя контакт с его телом через тонкое обтягивающее платье, это утешает меня. Я молча невидящим взглядом пялюсь в окно, и только слышу его телефонные разговоры.
— Сообщай обо всем. Я хочу знать, кто забрал моего сына.
Я опускаю ладонь на холодное стекло, находясь в полном оцепенении. Блейк продолжает разговаривать по телефону, но его ответы я слышу, как сквозь туман: что-то о прослушивании телефонных звонков Бена. Что же за человек был на его месте. Ищем улики. Телефоны уже прослушиваются. Не создавая шумиху связались с шефом полиции, неофициально. Полицейские прочесывают улицы. Обрывочные мысли витают в моем онемевшем мозгу: как быстро эти люди передвигаются. Как будто они ожидали такой сценарий. Машина скорой помощи, с выключенной сиреной, но мигающими огнями, проносится мимо нас спеша к очередной трагедии.
Я вспоминаю любимое маленькое личико Сораба, и дрожь проходит через меня. Где он? Он не знаком с Беном. Он будет так напуган, как он ляжет спать без своей любимой игрушки. Он никогда не ложился в постель без своего Slepy Teddy. Я вспоминаю его засыпающего у меня на коленях, и это вызывает нестерпимую боль во мне.
И потом у меня возникает четкая мысль, но такая утешительная: они не будут причинять ему боль. Они просто хотят денег, и Блейк даст им все, чего бы они не попросили. Я знаю, что Блейк имеет связь с преступным миром и мафией. Очевидно, мы сможем вернуть нашего сына. Какая-то маленькая часть меня говорит, что, скорее всего, я обманываю себя, но в этот момент, вера в чудо утешает меня очень сильно. Я откидываюсь на спину и закрываю глаза, не разрешая себе думать дальше. Я просто прислушиваюсь, как кровь неуклонно стучит в ушах, и полностью сконцентрирована на теплом бедре Блейка, который прижимается ко мне.
Как только я вхожу в дом, кошмар становится реальностью. Гостиная выглядит, как военное министерство, заставленное прослушивающей аппаратурой и всевозможными гаджетами, которые я даже не знаю, и Джеральдина смотрит на меня огромными, испуганными глазами.
— Прости меня, Лана. Я только на минутку вышла в туалет, — говорит она дрожащим голосом.
14.
Блейк Лоу Баррингтон
Брайан входит в комнату, и я медленно опускаюсь в кресло, он садится тоже, придвигаясь вперед. Он спортивный, загорелый с щетиной и смотрит с беспокойством. Мои чувства тут же вспыхивают в предупреждение, и адреналин начинается вспениваться в венах. Его глаза, всегда намеренно невыразительные, сейчас выглядят безжизненными и мертвыми. Я знаю его уже давно.
— Ты не будешь рад этой информации, — говорит он.
Такой человек, как он не склонен к преувеличениям. На самом деле, он, словно черная дыра, которая поглощает все виды информации и наблюдений, не давая ничего взамен. Странная жесткость и холодность его слов, пронизывают меня насквозь. Мое тело уже настолько напряжено, что мне кажется, будто каждый нерв кричит, но я заставляю себя не показывать этого.
— Мы проверили звонки, исходящие с неопознанных мобильных телефонов, с которыми Бен входил в контакт. Мы прослушали каждый звонок за последние шесть месяцев. Один из номеров зарегистрирован на женщину по имени Энджел Леви. Она работает в психиатрической лечебнице, где находится Виктория. Но сейчас самое интересное. Один раз он использовался, позвонив на номер Бена, в дом, обсуживающий и располагающийся недалеко от психической лечебнице.
Холод проходит через мое тело, я выдыхаю.
— Виктория?
Брайан ничего не говорит, только подергивается уголок его рта. Раньше я никогда не замечал у него такого нервного тика на щеке. Я опускаю глаза на бумаги, разложенные на столе, но вижу их, как сквозь пелену.
У сумасшедшей Виктории находится мой сын? Ее причастность находится за пределами того, что я мог себе представить.
Долго, после того, как Брайан уже ушел, я просто сижу и смотрю в окно. Пребывая в полном шоке от того, насколько я находился в блаженном неведении о надвигающейся опасности. Еще ни разу, я никогда не был застигнут врасплох, находясь настолько неподготовленным. Я изменился, стал мягче. Тогда я встаю и отправляюсь на поиски Ланы. Она находится в южном крыле дома в гостиной, проводя там большую часть времени. Остальная часть дома кажется такой холодной, если смотреть глазами мужчины. Я слышу голос Пуччини «
Я стою у двери и смотрю на нее, пересекая комнату, она тут же улавливает движение и поднимается мне навстречу, внешне выглядя заторможенной, нащупывая ногой свои туфли, валяющиеся на полу, она встает.
Мы стоим друг на против друга в нескольких шагах. Я больше никогда не смогу слушать «Турандот», без чувства, что я падающий стакан, готовый удариться о плитку пола, разбившись на тысячу осколков.
15.
Лана Баррингтон
Он стоит у дверей в гостиную. Он что-то знает, и это что-то совсем плохое. Я стою и смотрю на него выжидающе.
— Его забрала Виктория.
Время останавливается. Я цепенею. Он словно замерз. И я со всех ног несусь через всю комнату к нему… он ловит меня и прижимает крепко к своей груди, мои ноги болтаются в воздухе. Я начинаю рыдать ему в шею.
— Нет, моя дорогая. Не плачь, не надо, — шепчет он снова и снова, но я не могу остановиться. Я хочу кого-нибудь обвинить, но мне некого винить.
Он собирает в хвост мои волосы, слегка тянет за них, отрывая мое уткнувшееся лицо от шеи, целует. Его поцелуй странный, как будто этим поцелуем он хочет высосать всю мою боль, и напротив своего живота я не чувствую его эрекции. Даже несмотря на свою боль, я ненавижу это ощущение. Он чувствует себя виноватым, и это неправильно. Я позволяю странному бесстрастному поцелую зайти дальше и дальше, и потом отрываюсь от него и смотрю в его глаза, затаив дыхание.
— Но ты сказал, что она заперта в психушке?
— Да.
Я хмурюсь.
— Тогда как она смогла...? Я не понимаю.
— Виктория оказалась более находчивой, чем я мог предположить.
Теперь есть тот, кого я могу обвинить, но я не могу обвинять его, хотя он и виноват. Это его вина, что мой ребенок пропал. В этот момент я чувствую его отстраненность от меня. Мое лицо искажается от моих безумных мыслей. Я сама себя загоняю на край бездны. Но даже эта единственная секунда сомнений и вины, которой я предаюсь разрушает что-то ценное. Я разрушаю «нас».
Я вижу, как меняется его лицо, взгляд становится наполнен такой болью, что я немедленно испытываю сожаление. Он все время отдавал мне так много, а взамен просил так мало. Мои руки сами собой оборачиваются плотно вокруг его шеи.
— Прости. Прости меня, дорогой. Я не имела это в виду. Я люблю тебя. Ты последний, кого я хотела бы задеть, просто я так боюсь, что не понимаю, о чем говорю.
— Ты права. Это моя вина. Ты доверила мне свою безопасность. Я подвел. Я позволил вам обоим попасть «под обстрел», — его голос звучит пугающе спокойно. За все время, что я его знаю, я никогда не слышала его таким. У меня такое чувство, будто он ушел от меня, навсегда. Я отступаю назад и внимательно смотрю на него. Может быть, то, что было между нами ничто? Что из одного момента недоверия он может вот так уйти. Неужели наша огромная любовь не может пережить эту трагедию.
Он отворачивается от меня, мое предательство для него самый великий недостаток. Я пытаюсь притянуть его обратно к себе, но он уже шагает к выходу. Я с ужасом смотрю, как за ним закрывается дверь.
Какое-то время я продолжаю стоять, но его шаги становятся глуше. Я прислушиваюсь, надеясь, что он поймет и вернется. Конечно, он вернется. Проходит еще одна минута. Он не возвращается. Я слышу снаружи, как отъезжает его машина, и опускаюсь на пол, обхватив живот обеими руками, всхлипывая, издавая совершенно некрасивые жуткие вопли, которые вырываются из меня, я даже не знала, что такие существовали.
Я не чувствовала такой глубины потери, даже когда ушла беременная от Блейка, и проиграла, уехав в Иран. Кажется, как будто все это время я играла в материнство, и была совершенно не сведущей в этих прикольных вещах. Но эта… эта боль настолько чертовски сильная.
— Господи. О, Боже. Пожалуйста, не забирай моего сына от меня. Пожалуйста. Он всего лишь ребенок. Возьми меня.
Внезапно, я перестаю реветь. Вот оно. Правда, которая все время была прямо у меня под носом. Это не Блейк виноват. А я. Я вернулась к Блейку, и вызвала ее ярость. Я была так наивна и глупа, не думая о последствиях, потому что имела страсть. Билли и Джек предупреждали меня, но я не послушалась. Блейк не виноват. Во всем виновата я. Я забрала чужого мужчину.
Я взяла у нее деньги, и самонадеянно глупо думала, что ничего не произойдет. Что не будет никаких последствий. Что никто не будет взыскивать долг.
Я прикусываю свой кулак.
Затем мои мысли становятся совершенно ясными, ничего не омрачает их. Я потеряла своего сына, и потеряла Блейка. Даже эрекции не осталось между нами.
Не испытывая похоти, я четно вижу свой путь. Он словно озарен тысячами фонариков, и в конце его стоит моя мать. Виктория хочет не Сораба, она хочет меня. Все, что я должна сделать, это отдать ей Блейка. Вот и все. Рыдания душат меня. Но эгоистические инстинкты, побуждают меня к действию. Я встаю. Теперь я точно знаю, что должна сделать.
Блейк в обмен на моего сына.
Другой предательской крик поднимается к горлу, я трудом сглатываю его. Молчаливые слезы текут по моему лицу. Мое тело всячески протестует, желая остаться с Блейком, но я не собираюсь прислушиваться к нему. Я встаю и направляюсь в спальню, открываю шкатулку с драгоценностями, приподнимаю первое съемное дно. Бросаю его на пол, второе дно летит туда же. Я использую очищающее дыхание, дыхание любви. Вот она. Ее визитка. Все это время я ее хранила. Почему? Потому что какая-то осторожная часть меня знала, что такой день наступит.
Я беру ее в руки и внимательно смотрю. На самом деле мне не нужно вспоминать ее номер, потому что каждая буква и цифра неизгладимо отпечатались в моей памяти.
Я иду к прикроватной тумбочке к телефону, шмыгаю носом, пытаюсь убедиться, что мой голос, когда я буду с ней говорить будет звучать сильно и уверенно. Я прочищаю горло и откашливаюсь. Беру трубку и голос, наполненной болью и печалью говорит у меня за спиной:
— Не смей звонить ей, моя дорогая.
Я поворачиваюсь. Мой рот открыт в беззвучном крике, нос совершенно не дышит от слез, я не могу вздохнуть. Я смотрю на него с такой болью. Правда, он — моя жизнь, и новые слезы начинают литься по щекам.
— Ради Сораба, — всхлипываю я.
— Даже ради Сораба.
— Почему?
— Потому что я не оставлю тебя ни за что.
— Он наш ребенок. Он невиновен. Он полностью зависит от нас, мы должны защитить его, — шепчу я.
— Он мой сын. Я отдам свою жизнь за него, но я не оставлю тебя, и не буду жить с ней в обмен на него.
Я закрываю глаза. Только бы все это было кошмаром, из которого я могла бы проснуться.
— Пойми это, Лана. Ты моя. Ты принадлежишь мне. Из-за того, что ты молода, и у тебя никогда ничего не было, ты еще сама, как ребенок, которому подарили бесценный дар. Ты не знаешь цену, поэтому ты готова на обмен. Я умру прежде, чем позволю тебе совершить такой обмен.
— На Сораба, — умоляю я.
— Ты все еще не понимаешь, да? Ты можешь прожить без меня с Сорабом, но я не смогу. Без тебя ничто не имеет смысла. Все бессмысленно.
Я смотрю на него непонимающе. Я знаю, что его слова несут в себе смысл, важный смысл, но во мне бушуют другие чувства. Я выносила этого ребенка в своем теле. Господь дал его мне, чтобы я смогла ввести его в этот мир. Он заслуживает моей верности. И пока он не может постоять за себя, я — его мать. Я все равно буду отстаивать свою позицию до конца.
Блейк идет ко мне и встает прямо передо мной.
— Я знаю, что ты хочешь услышать от меня другое, но говорю тебе только то, что чувствует мое сердце. Я люблю Сораба, но тебя я люблю больше. Когда Сораб захочет поехать в летний лагерь, я позволю ему, и буду смотреть на него с гордостью, когда он поступит в университет и уедет из дома, но ты… я не могу позволить себе разлучиться хотя бы на один день.
— Я не хочу разлучаться с тобой.
— К тому же здесь поставлено на карту гораздо больше, ты не понимаешь всего.
Я инстинктивно понимаю, что он прав. Я ничего не знаю об этих людях, их холодных и жестоких методах. Медленно, я вешаю трубку.
— Ты не знаешь ее. Возможно, я тоже не понимаю ее до конца, но хочу, чтобы ты по-прежнему доверяла мне, я понимаю ее намного лучше, чем ты. Я хочу, чтобы ты знала, что я готов умереть за своего сына. Нет большего обязательства, чем это. Я верну его обратно.
— А если ты не…?
— Это пораженческие мысли. Не наноси мне поражение, Лана. Ты единственная, кто может это сделать.
Я бегу в его объятия.
— Просто верни мне моего сына мне.
Он забирает визитку у меня из рук, не понимая, что я и так запомнила ее номер.
— Обещай мне одну вещь.
— Какую?
— Никогда не обращайтесь к ней. Она уничтожит тебя и Сораба.
Я киваю.
— Есть кое-что важное, что ты должна знать. Пока ты в безопасности, он тоже будет в безопасности.
Я киваю снова. Я так напугана, и рада, что он принял на себя командование. Мой план был вообще не план. Я собиралась жалостью выпрашивать у невменяемых преступников самое дорогое — глупая стратегия.
Он смотрит на часы.
— Я хочу есть.
Я отрицательно качаю головой.
— Ты должна быть сильной ради Сораба.
Я закрываю лицо руками.
— Я не могу есть.
Он кивает.
— Тогда ты будешь наблюдать, как ем я.
Он обвивает меня за талию, и мы вместе идем на кухню. Он направляется в сторону холодильника. И тут я точно понимаю, как я могу быть полезной и помочь ему. Я могу поддерживать его сильным.
— Я сделаю, — говорю я, открываю дверцу холодильника и начинаю шарить внутри. Шеф-повар оставил телячьи отбивные, завернутые в пищевую пленку.
— Вы хотите, я могу приготовить вам еду, миссис? — спрашивает с порога моя экономка, Рита. У нее вьющиеся волосы, и она носит очки. Обычно она проводит ночи в доме своей дочери в Суррее. Но возможно сейчас она, остановилась в отеле из-за ситуации с Сорабом.
— Благодарю тебя, Рита, но я справлюсь.
— Это не проблема для меня.
— Нет, я хочу себя чем-то занять.
Она кивает и исчезает.
Я нахожу немного брокколи и морковь, которая может прекрасно подойти к отбивным. Есть также мятный соус и пюре из пастернака в закрытой посуде. Блэйк сидит за кухонным островком на стуле, пока я готовлю ему еду. Мы молчим.
Он наблюдает за мной, пока я передвигаюсь, готовя, но я также знаю, что на самом деле он не смотрит на меня. Он выстраивает планы. Наконец, он выдыхает и говорит:
— О’кэй, хорошо.
Я ничего не отвечаю, зная, что он разговаривает не со мной.
Спокойно, я продолжаю готовить. Это своего рода терапия. Когда я ставлю тарелку перед ним, он берет нож с вилкой, и ест на автомате, не испытывая наслаждения, не дегустируя, просто кладет в рот и прожевывает. Один или два раза, он хмурится. В середине своих болезненных воспоминаний, он перестает есть, смотрит на меня, слегка улыбается и говорит:
— Несколько минут назад я взял свою душу положил в коробку и отдал тебе.
Я сажусь, положив руки на столешницу.
Наконец, он опускает глаза вниз, и с недоумением смотрит на свою пустую тарелку.
— С тобой все будет в порядке, если я оставлю тебя на пару часов?
Я молча киваю.
16.
Я неожиданно просыпаюсь от беспокойного сна, полного странных видений, в которых нет моментов забвения или сострадания. Медленно встречаю новый день. Воспоминания появляются мгновенно, жаля: мой самый злейший враг забрала моего сына. Я закрываю глаза снова, желая заснуть. Но сон не приходит.
Вместо этого меня переполняет страшная боль, зная, что мой ребенок у нее. И мы не можем просто купить наш выход из этого не прекращающегося ночного кошмара. Будет ли он жить или умрет зависит по прихоти безумной, мстительной женщины. Я открываю глаза и смотрю в потолок, уставясь на него с недоумением из своей темноты. Я чувствую себя такой потерянной и разочарованной, что хочу закричать, но не могу.
Я честно чувствую, себя полностью потерянной, словно схожу с ума.
Если бы только я не поехала в театр. Если бы только я не попросила Блейка усилить охрану. Если бы он только не нанял больше людей. Если бы я только просто доверилась Брайану и оставила все, как есть.
У меня начинает болеть голова.
Рука Блейка тяжелая лежит у меня на животе. Я аккуратно высвобождаюсь из-под нее. Тихо, шарю рукой по тумбочке, нахожу будильник и нажимаю на кнопку, он начинает светиться. Два часа ночи!
Я сажусь и сжимаю пульсирующие виски. Господи, как я хочу, хотя бы на одну минуту забыться от этого настойчивого чувства вины и боли. Молча, я встаю с кровати и иду в сторону комнаты Сораба. Долгое время я просто стою у входа, глядя на пустую кроватку. Сердце очень громко стучит у меня в груди. С тех пор, как Сораба похитили, я не осмеливалась зайти в детскую. Я почти боюсь этого места. Я сжимаю губы, и бросаю взгляд на стены, с изображением пушистых облаков и звезд.
Мой взгляд падает на его игрушки, и глаза наполняются слезами. Я закрываю рот рукой и быстро перемещаю глаза к стойке с компакт-дисками, где все его детские стихи — Моцарт. Я купила диски с композициями Моцарта для него, потому что где-то прочитала, что прослушивание Моцарта делает ребенка более умным. Господи, какими глупостями я была занята. Рыдания подступают к горлу.
Будь смелой, будь храброй, говорю я себе, и закрываю глаза. Но сразу же разные воспоминания начинают кружиться в голове.
Я отчетливо вижу, словно это было вчера, как мы сидим за столом с Билли в нашей маленькой кухне. В тот день, когда я отправилась в банк для получения кредита, и Блейк поджидал меня там. Я помню наш деревянный стол. Виктория предупреждала меня. Но я не послушалась. Я так любила, так безумно его любила, что готова была принимать любые крохи со стола Блейка, и не видела опасность. Я водила пальцами по царапинам на столе и наивно сказала Билли, что ничего плохого не произойдет. Я сказала, что она не будет мстить, несмотря на то, что я взяла у нее деньги и забрала ее мужчину. Конечно, она не собиралась с этим мириться.
Я была такой глупой, такой невероятно глупой.
Такой невероятно наивной.
Я трясу головой, отгоняя чувство вины, и еще глубже погружаюсь в свои мысли. Будь мужественной, Лана, будь храброй. Я была уже храброй, поэтому и я совершила ошибки. Мне будут противостоять демоны, но я получу своего сына назад.
Ты готова к этому?
Я подхожу к кроватке, дрожа от бесконечного холода, который пробирает меня до костей, и Sleepy Teddy смотрит на меня стеклянными глазами. В темноте его взгляд кажется зловещим, хотя я понимаю, что это всего лишь мое воображение. Конечно, на самом деле в нем нет ничего зловещего. Сораб очень любит его. Я беру игрушку и прижимаю к груди, и чувствую запах своего сына, который настолько сильный, как будто он находится в моих руках. Резкая боль пронзает грудь от потери, и я чуть не начинаю рыдать в полный голос. Боль настолько велика, что я отбрасываю Sleepy Teddy, и развернувшись, ничего не видя перед собой, выбегаю из детской.
Мои ноги беззвучно ступают по ковру, горло начинает саднить от невыплаканных слез. Я хочу рыдать, кричать и выть. Будет ли от этого хоть какое-то освобождение, но как я могу? Ночью? Я хотела уехать в какое-нибудь пустынное место, и там кричать, и рыдать, и выть. Но как только я выйду за входную дверь, Брайан или один из телохранителей последуют за мной.
Я останавливаюсь у входа в нашу спальню и смотрю на Блейка. Он выглядит очень бледным спящим в этой темноте. У меня такое чувство, будто я потеряла все. Мне становится настолько страшно. Мне необходимо услышать, как он с рыком произносит мое имя. Недолго думая, я покачиваясь, словно цветок в короне Офелии, направляюсь к нему, к его теплому телу. Остановившись у края кровати, я смотрю на него сверху вниз, проходясь взглядом по таким знакомым взъерошенным волосам, расслабленным мышцам, гладкой и поблескивающей коже. Он невероятно сексуальный. Но я не мокрая от желания, но я хочу быть мокрой от желания снова.
Осторожно, я поднимаю одеяло и заползаю на кровать, ложась рядом с великолепным мужем. Его запах наполнен солнцем и чем-то пьянящим. Я беру его мягкий пенис в рот. Медленно и нежно, начинаю сосать его, у него приятный вкус.
Мои собственные соки начинают собираться между ног.
Он стонет во сне, двигается кадык, я увеличиваю давление ртом. Член увеличивается, становясь толще и больше. Руки Блейка опускаются мне на плечи, я не поднимаю глаз на него. Я просто продолжаю сосать, он сильнее сжимает мне плечи, и вдруг тянет меня вверх, чтобы увидеть мое лицо.
— Позвольте мне закончить, — говорю я, уже оседлав его бедра.
Я быстро перемещаюсь, и моя киска мокрая и готовая, трется о короткие шелковистые волоски на его бедрах. Он молча приподнимает меня вверх, удерживая, над головкой своего члена. Я опускаюсь на него, чувствуя тепло его тела внутри себя. Медленно, влагалище растягивается и сжимается вокруг пульсирующей эрекции. Он разводит мои ноги еще дальше и устанавливает их на уровне бедер, мой клитор упирается в его паховую кость. Он трется ее, и я чувствую напряжение в своем животе, бедрах и киске, переходящие в вибрации. Мои нервы на пределе, и скоро я теряюсь в красном тумане забвения, который взрывается у меня в мозгу.
Он удерживает меня за талию и толкается, крутя бедрами. Я закрываю глаза, пусть мое тело будет сосудом для его удовлетворения. И какое-то мгновение я ощущаю себя просто телом, всего лишь телом, которое трахают. Это обычная физиологическая реакция организма, необходимая. Но я чувствую каплю, скатившуюся по щеке, наверное, это пот Блейка, но, когда очередная капля падает мне на лоб, я понимаю, что это слезы. И я понимаю, что это уже не физиологическая реакция, почувствовав перемены во мне, он перестает двигаться.
— Прости, — шепчет он, слова с трудом выходят из его рта.
Я обнимаю его мокрое лицо руками.
— Все нормально. Нам трудно наслаждаться друг другом, пока его нет с нами.
— Поверь мне, я верну его, — говорит он. Его слова похожи на заклинание в ночи.
Я быстро киваю, мои глаза снова наполняются слезами. Он запускает один палец в мои волосы. Действие необычно. Ласковое. Мы потеряли нашу страсть. Мы стали жалкими существами. Я смотрю на него с грустью. Возможно, мы потеряли слишком много, что уже невозможно восстановить.
Теперь я понимаю, почему так много пар, потерявшие ребенка расходятся. Просто уже ничего нельзя исправить… естественный инстинкт отвернуться друг от друга и разорвать друг друга на куски, чтобы не осталось ничего живого, способного напоминать вам о ужасной и страшной потери.
— Я найду его, даже если это последнее, что я сделаю в этой жизни, — обещает он.
— Я знаю. Я знаю, что ты сделаешь это, — и в этот момент я даже не думаю, что смогу пожертвовать им ради своего сына. Потому что я не смогу этого сделать.
В голове всплывают слова Билли.
— Если бы Блейк и Сораб тонули, и ты могла бы спасти только одного человека, кого бы ты выбрала?
— Я не буду отвечать. Ты злая ведьма, Билли.
И она злобно оскалилась.
Но сейчас выбор за мной. Я хочу, всем своим сердцем выбрать Блейка, но я не могу. Я просто не смогу. Господи, я совершила ошибку, больше думая о своем собственном удовольствии, нежели о безопасности и благополучии Сораба. Я выучила этот урок. На этот раз я не буду думать о себе. Я буду делать то, что всегда делала — на первое место ставя тех, кого действительно очень люблю.
Блейк Лоу Баррингтон
Лана издает ужасный звук, словно последний хрип умирающего животного. Я оборачиваюсь к ней и крепко обнимаю ее руками, и чувствую, как ее открытый рот вжимается в мою грудь. Ее учащенное дыхание и странные звуки, словно вода, просачиваются под мою кожу и замораживают мое сердце. Да, Виктория нанесла эффектный удар.
— Я его верну. Неважно, какой ценой, — повторяю громко. В темноте мой голос насмехается надо мной своей задиристой пустотой.
— Я знаю это, — говорит она печально.
В течение нескольких часов мы лежим без сна. Молча, просто прижавшись друг к другу. В четыре тридцать утра, я выключаю будильник и встаю. В пять утра я выхожу из дома, жаждуя получить любые новости о местонахождении моего сына.
17.
Лана Баррингтон
Я звоню Билли в восемь утра. Я не знаю, зачем я это делаю. Билли всегда спит допоздна, но я так хочу услышать ее голос. Она берет трубку совершенно сонная, конечно, я разбудила ее.
— Что? — спрашивает она в трубку, пытаясь скрыть, но все равно у нее слышится затаенное чувство паники, ожидая плохих новостей. От мысли, что она ожидает плохих новостей, я чувствую себя еще более напуганной. Слезы, заставшие в уголках глаз, начинают литься.
— Ничего не случилось. Я просто хотела спросить тебя кое-о-чем.
— О чем?
— Если Сораб и я тонули бы, кого бы ты выбрала?
— Я не стала бы выбирать, вы утонули бы вместе.
Я тупо смотрю в стену. Возможно, это самый правильный ответ. Почему я должна выбирать между мужем и сыном? Может стоит погибнуть всем, если будет такая необходимость.
— Хочешь, я приеду?
— Да, — всхлипываю я, положив трубку. Я превратилась в полную развалину. Я нахожусь в ужасном сумбуре. Я хочу, единственное, чтобы мой сын вернулся.
Телефон звонит почти сразу же как только я кладу трубку. Я смотрю на экран с удивлением, рыдания замирают в горле. Неизвестный номер, раздумаваю буквально секунду. Я не могу понять, откуда мне это известно, но я чувствую, что это
— Привет.
— Ты приедешь ко мне?
— Конечно.
— Верни мне мои деньги.
— Когда?
— Когда у тебя будут они, естественно, — в ее голосе слышатся нотки веселья.
Дальше раздаются губки, она положила трубку. Я не теряю не минуты, звоню в банк, менеджер сразу же отвечает.
— Мне необходима эта сумма прямо сейчас, — говорю ему.
Он пытается мне объяснить то, что делает с каждым, кто хочет снять огромные суммы наличных, начинает передо мной оправдываться, почему в ближайший час я не смогу получить их. Сегодня явно не его день, и он выбрал не ту женщину. Бесстрастным, голосом, который использует мать Блейка, когда хочет кого-то уничтожить, унизить и раздавить, я объясняю ему, кто он есть на самом деле — идиот марионетка, осуществляющий политику, которая на самом деле является неправильной и безнравственной.
— Слушай, ты бесхребетный неудачник, это мои чертовы деньги, и я черт побери хочу снять их, тогда, когда мне нужно, или я закрою полностью счет в вашем убогом маленьком банке. У тебя есть двадцать минут, бл*дь!
Я звоню Билли и говорю ей, чтобы она не приезжала.
— Почему? — требует она ответа.
— Мне позвонила Виктория. Я собираюсь навестить ее.
На противоположном конце провода наступает потрясенная тишина.
— Блейк знает?
— Нет, я не говорила ему. Пока, во всяком случае. Это касается ее и меня. Она попросила вернуть ей деньги. И я сделаю именно это.
— Ты что, охренела? Эта сумасшедшая сучка, вероятно, хочет заставить тебя оплатить похитителя или что-нибудь еще.
— Может быть, — уступаю я. — Но Виктории не нужны мои деньги, чтобы расплатиться с похитителями. Она хочет увидеть меня по другой причине.
— Да, чтобы позлорадствовать.
— Я предоставлю ей это удовольствие.
— Не ходи, Лана. Ты только сделаешь все хуже.
— Я не буду спорить с тобой, Билли. Мне нужно встретиться с ней лицом к лицу. Если она захочет, чтобы я просила и умоляла то, я буду это делать. Я хочу вернуть своего сына.
— Даже умоляя ты не получишь своего сына назад.
— Хватит, Билли. Я все равно пойду к ней, и никто не сможет меня остановить.
К несчастью, Билли вешает трубку.
Я тоже отключаюсь, наполненная и уверенная в своей решимости. Дело в том, что я могу казаться наивный, кто-то может даже называть меня глупой, но никто не может знать, что я готова отдать свою жизнь за своего сына. Через мгновение я думаю. Так она хочет позлорадствовать? Я предоставлю ей такую возможность. Я сделаю все, чтобы она была счастлива. И все время у меня крутится одна и та же мысль, что возможно, может быть такое возможно, я найду брешь в ее броне. И даже если мне это не удастся, возможно, я смогу услышать что-то связанное с благополучием Сораба или его местонахождением.
Я не собираюсь что-то скрывать или скрываться от Брайана. Я открыто ему говорю о своем решении и прошу отвезти в банк, чтобы забрать деньги. Он окидывает меня быстрым оценивающим взглядом прежде чем, предпринять несмелую попытку отговорить. Может быть, он намного лучше разбирается в людях, чем я думала до сих пор, и прекрасно понимает, что это совершенно бессмысленное занятие.
— Вы сыграете ей на руку. Она собирается использовать эти деньги, чтобы заплатить похитителям.
Я понимаю, что он сделал такой же вывод, как и Билли. Только он опускает слово «наверное». Я смотрю ему прямо в глаза.
— Я знаю это, но ты действительно думаешь, что у нее нет других средств, чтобы получить на руки наличные?
Он ничего не говорит, но по нему просто видно, что он не согласен с моим решением.
— Итак, она хочет посмаковать иронию всего этого, или даже унизить меня. Так позволим ей это. Кажется, я ее должница.
— Мы должны сообщить Блейку.
Я сердито гляжу на него.
— Если ты скажешь Блейку, считай это последний раз, когда ты увидишь меня.
Его глаза сверкают. Я знаю, что это неправильныый ответ с моей стороны, тем более, что он ничего плохого мне не сделал, но у меня нет выбора. Он не любит моего сына так, как люблю его я. Всем сердцем. Да, Брайан — верный, очень верный, но он не понимает до конца моих чувств.
Он сажает меня в машину, через какое-то время звонит Блейк.
— Где ты? — спрашивает он.
— Дома, конечно, — говорю я, ложь капает с моего языка, словно правда.
Брайан даже глазом не моргнул. Просто смотрит перед собой и ведет машину.
— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — настаивает Блейк.
— Да. Все хорошо. Встретимся сегодня вечером.
— Я люблю тебя, Лана.
— Я тоже тебя люблю, — говорю я тихо, и отключаюсь.
Я поворачиваюсь в сторону Брайана.
— Спасибо. — мой голос полон благодарности.
Он кивает.
Он сделал свой выбор, хотя реального выбора у него не было, но в конечном счете, он понял, что если не согласится со мной то, не выживет. В мире ничего не может быть более свирепого и страшного, чем мать, защищающая своего ребенка. Сегодня, он стал моим другом, и я буду защищать его до последнего вздоха.
Здание грандиозное и производящее впечатляющее своей суровостью, словно гранитный саркофаг, стоявший на высоком постаменте, возможно, в застенках хранятся жалкие останки чьих-нибудь костей. Я быстро вхожу внутрь, коричневый конверт из банка лежит на дне моей сумочки.
Внутри ярко освещено и прохладно.
Сейчас не время для посещений, но в приемной кажется меня ожидают, такое чувство будто мне стремятся угодить. Обслуживающий персонал относится к ней почтительно, как к настоящей леди Виктория. Само помещение не похоже на психиатрическую больницу, скорее напоминает ее личный офис.
Улыбающаяся медсестра ведет меня в зал ожидания. Наверное, эта та самая комната, в которую они потом приведут Блейка, когда она вызовет его. Я пытаюсь представить, как он сядет в кресло, поэтому выбираю самое дальнее, у двери. Я сажусь и просматриваю журналы, лежащее на столе, совершенно безучастно. Я не знаю, сколько проходит времени с тех пор, как я вошла, но похоже много. В конце концов дверь открывается, и она входит вместе с медсестрой.
— Нажмите на звонок, когда вы закончите, — говорит с улыбкой мне медсестра.
Я поднимаюсь на ноги. Виктория пришла на встречу со мной в больничной пижаме и объемном больничном халате. Я воспринимаю это признаком опасности. Я поняла ее. Вид такой одежды выбран не случайно, если ты хочешь заклеймить кого-то. Я тоже не так уж тщательно подбирала одежду, но по противоположной причине, для того, чтобы показать ей, что я подвластна ей. Дать ей возможность увидеть, степень поражения, которое она мне нанесла.
Она садится на диван напротив моего кресла и хладнокровно откидывается на нем.
Я опускаюсь на место, и достаю конверт из сумочки, передвигая его через журнальный столик по направлению к ней.
Она хватает его, и убирает в карман халата. Ее ногти отрезаны под корень, должно быть таков больничный порядок.
— Подумать только, разве это не странно? — говорит она, глядя в упор на меня без каких-либо признаков враждебности.
— Да, это очень странно.
— Выглядишь ужасно, — отмечает она.
— Я и чувствую себя ужасно.
— Так и следует, ты же вор.
Я кусаю губу.
— Как он?
— Он избалованное отродье. Он не ест то, что положено... и он кусается.
Мое сердце, как будто разбивается, но я стараюсь не показывать ей этого.
— Он хороший мальчик. Он просто не привык к незнакомым людям.
— Ему подходит только слово отродье, потому что он похоже ничего не знает кроме слова «нет».
Она играет со мной. Я сдерживаюсь от того, чтобы сообщить ей, что Сораб говорит больше чем только слово «нет». Он может сказать «да». Он может сказать папа, Sleepy Teddy, дин-дин для ужина и Лана. И сколько бы раз я не старалась поправлять его, чтобы он называл меня мамой, он отказывается.
— Как он? — спрашиваю я.
— Интересно, что ты готова отдать за своего сына?
Я смотрю на нее в упор, понимая, что она хочет жертву.
— Что ты хочешь от меня?
— Я еще не решила. Я подумаю над этим и сообщу тебе, когда решу, — она поднимается и, идет к двери, звонит в звонок.
Что? Она уходит! Я нетвердо поднимаюсь на ноги.
— Виктория?
Она оборачивается и устремляет испепеляющий взгляд в мою сторону.
— Он всего лишь ребенок, — говорю я, и у меня появляются слезы. — Пожалуйста, Виктория. Я уйду. Я уйду и останусь в стороне в этот раз. Я сделаю все, что ты захочешь.
— И какой в этом смысл? — усмехается она. — Ты уже проявила себя, что ты — гениальная лгунья. Тебе просто нельзя доверять. Как только это отродье вернется в твои руки, ты тут же забудешь все свои жалкие обещания. Так что нет, не трудись. — Она поворачивается к двери, ожидая медсестру, которая придет за ней.
— Прости, — всхлипываю я. — Я знаю, что я не сдержала свое слово, но я была... я была настолько ослеплена любовью к Блейку.
Мне не следовало этого говорить. Ее спокойное агрессивное выражение рассыпается в пыль, и голова резко дергается, словно у кобры, готовящейся к броску.
— А как же моя любовь к Блейку? — в ярости шипит она. — Она что ничего не стоит, так?
— Ты сказала, что это было соглашение.
Она полностью разворачивается и встает передо мной, ее глаза сверкают ненавистью.
— Это было не соглашение. А ты знала это, — ядовито выплевывает она.
Я смотрю на нее, стоя на одном месте в ее вибрирующей ярости и ненависти. Очевидно, совершенно бессмысленно пытаться с ней договориться. Но я не могу уже остановиться. Не сейчас, когда зашла так далеко.
— Ты сказала Блейку, что все понимаешь. Что он должен излечиться от меня.
— Ты жалкая лицемерка. Пытаешься оправдать воровство чужого мужчины. Что он увидел в тебе, чего нет во мне.
Я распрямляю плечи.
— Я не крала его. Он был не твой. Он никогда не любил тебя. Я спасла тебя от брака без любви.
Она смеется. Это ужасный звук — так стервятник кричит, вонзая когти в мертвое мясо.
— Ты предлагаешь поблагодарить тебя?
— Конечно, нет.
Она хочет, выколоть мне глаза. Я вижу, как сжимаются ее кулаки, в какой обжигающей ненавистью горят ее глаза, ее грудь вздымается, но она с помощью титанических усилий все же контролирует себя.
— Если бы я была тобой, я бы помолчала. Ты никоим образом не помогаешь делу своего сына.
Холодная рука сжимает все внутри меня. Мне не следовало приходить. Я сделала еще хуже. Блейк был прав.
— Прости. Я очень извиняюсь за то, что сделала. Я умоляю тебя, Виктория. Пожалуйста, верни мне моего сына.
— Посмотрите-ка ты начинаешь ныть и плакать, как только кто-то забрал у тебя твою игрушку, — ее голос звучит презрительно жестоко.
— Он мой сын.
— Да мне по барабану.
Она отворачивается от меня.
— Пожалуйста, верни мне моего сына.
Она не смотрит на меня, просто полностью игнорирует мои просьбы, пока не приходит медсестра и не уводит ее. Медсестра быстро бросает мимолетный взгляд на мое заплаканное лицо, выражая любопытство, пока удерживает дверь открытой для меня. Я выхожу с ней и смотрю в след Виктории, идущей с медсестрой по коридору, проходя через закрывающуюся дверь. Виктория ни разу не обернулась, чтобы взглянуть на меня.
Переполненная чувством неверия, словно это все чрезвычайно неправильно, но все же это все случилось, я разворачиваюсь и выхожу из клиники. Я вытираю ладонью слезы, катящиеся по щекам.
Я же репетировала то, что собиралась сказать. Но сказала все совершенно неправильные вещи. Почему я даже не подумала там хоть о малейшем шансе, пробудить в ней чувство жалости? Я стою на вершине каменной лестнице, и вижу Брайана, облокотившегося на капот машины, внимательно смотрящего на меня. В какую-то минуту голова плывет и подкашиваются ноги. Я пытаюсь ухватиться за перила, но они оказываются очень далеко, поэтому сажусь на ступеньки. Вовремя. Голова становится легкой, как перышко. Брайан бежит ко мне.
— Вы в порядке?
— Это не может быть на самом деле, — шепчу я.
Я вижу в его глазах промелькнуло сострадание, и наблюдаю за его борьбой, когда он пытается найти правильные слова, чтобы видно подбодрить меня.
— Позвольте мне помочь вам сеть в машину, миссис Баррингтон?
Я качаю головой.
— Ты можешь соединить меня с моим мужем по телефону?
Он достает свой мобильный из кармана и набирает Блейка.
— Ваша жена хочет с вами поговорить, — говорит он спокойно, передавая мне трубку.
— Блейк, — говорю я, и все слова, которые я подготовила, чтобы ему сказать, пропадают, потому что я начинаю безудержно рыдать. Аккуратно Брайан вынимает телефон у меня из рук и говорит Блейку:
— Она просто... расстроена.
Через свои громкие рыдания я слышу, что Блэйк видно интересуется где мы были, потому что Брайан отвечает:
— В клинике. Миссис Баррингтон встречалась с Викторией и вернула ей деньги, — он внимательно слушает, что говорит Блейк. — Конечно, я отвезу ее домой прямо сейчас.
Он помогает мне сесть в машину. По пути мы проезжаем Кенсингтон и ту церковь, куда я ходила и где почувствовала присутствие своей матери. И хотя сейчас не время для службы, но дверь в церковь открыта. И мне кажется, что она открыта специально для меня.
— Останови машину, — быстро кричу я.
Брайан бросает на меня взгляд, но он не может сразу же остановить машину на проезжей части.
— Мне нужно зайти в ту церковь, — с отчаяньем говорю я.
— Хорошо, — соглашается он, и делает еще один круг, как только я пытаюсь выбраться, он говорит: — Я иду с вами.
Мы входим в церковь вместе, и он задерживается у входа.
Внутри находится женщина, одетая во все черное, она глубоко молится, и даже не поднимает голову, когда я вхожу. Я иду вперед и сажусь на скамью. Склонив голову, я встаю на колени и молюсь. ОН должен услышать мою молитву.
— О Господи, — шепчу я страстно. — Помоги мне, пожалуйста. Помоги мне. Верни моего ребенка обратно ко мне. Мы заключили сделку — ты должен был позаботиться о нем, а я должна была сделать все, чтобы помочь многим детям в мире. Я сдержала свое слово, и уже начала свою благотворительность, — но маленький голосок в моей голове говорит:
Брайан подходит ко мне.
— Мы должны идти.
Я встаю и следую за ним. И вдруг происходит странная вещь. Должно быть, на улице выглянуло солнце сквозь облака, и солнечный свет внезапно осветил витраж и отобразил на полу перед нами рисунок витража во всем своем многоцветье — образ Мадонны с младенцем. Я останавливаюсь и смотрю на эту красоту у нас под ногами.
Я поднимаю глаза на Брайана, мое лицо излучает восторг, как будто я только что увидела настоящее чудо. Мне действительно кажется, что это знак для меня.
— Ты думаешь, это что-то значит?
Брайан отвечает осторожно.
— Может быть.
— Это изображение Мадонны с младенцем.
Он кивает.
— Да, возможно.
18.
Блейк Лоу Баррингтон
Через двадцать минут после того, как Брайан сообщил мне, что доставил Лану домой, я вхожу в парадную дверь. Я чувствую себя натянутой, как струна, потому что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля. Я останавливаюсь у входа в гостиную и смотрю на нее. Она сидит, сгорбившись и уставившись на пятно на полу, и кажется такой маленькой и побежденной. У меня сердце кровью обливается видеть ее такой. Словно почувствовав мое присутствие, она внезапно поднимает на меня глаза, затуманенные слезами. Я направляюсь через всю комнату и заключаю ее в крепкие объятия.
— Никогда не ставь себя под угрозу, — шепчу я, проводя пальцем по щеке.
— Я не была в опасности, — говорит она гробовым голосом.
— Ты не знаешь, на что она способна.
Тут же ее тело становится таким напряженным.
— На что она способна? — спрашивает она хрипло со страхом.
— Она не навредит Сорабу. Он — ее разменная монета.
Ее тело немного расслабляется от облегчения. Она разваливается у меня на глазах на части, а я ничего не могу с этим поделать.
— Почему ты не сказала мне, что собираешься пойти к ней?
— Потому что ты бы сказал «нет».
— Черт, да я бы не пустил тебя.
— Прости. Я облажалась.
— Не извиняйся. Ты не облажалась. Теперь расскажи мне все, что она говорила или делала. Это может быть очень важно.
Мы сидим рядом друг с другом, и она мне все рассказывает спокойно и четко, пока я внимательно слушаю. Когда она заканчивает свой рассказ, я нахожусь в такой ярости, что готов убить эту безумную суку. Я стараюсь изо всех сил не показывать свою ярость.
Она вглядывается в мое лицо.
— Ты был прав — я не должна была идти туда. Или, по крайней мере, у меня должен был быть план. Я боюсь, что все, что я сказала было неправильным и только еще больше разожгло ее ненависть.
Я полностью согласен с ней. Лучше бы было, если бы она не ходила, но я стараюсь подбодрить ее:
— Это не имеет значения. Ничего из того, что ты сказала или сделала не изменило бы результат ни на дюйм. У нее есть план. Унизить и оскорбить тебя это только один маленький аспект.
— Почему ты так говоришь?
— Она хочет видеть меня завтра в десять часов утра.
Ее глаза становятся огромными.
— Когда она связалась с тобой?
— Она позвонила мне сразу же после того как ты ушла. Так что видишь, все было спланировано. Сначала унизить тебя, а потом позвать меня за стол переговоров.
— Что она хочет? Тебя?
Я собственнически обнимаю ее за талию.
— Нет. Не меня, это было бы слишком просто. Она знает, что мне начихать на нее. Она жаждет мести. Я просто не знаю, с чем это может быть связано. Пока.
19.
Блейк Лоу Баррингтон
Я вхожу в здание из красного кирпича, и словно попадаю в другой мир, поэтому останавливаюсь на мгновение у входа. Воздух прохладный и наполненный медлительной дремой, как будто это место стоит в стороне от опасного внешнего мира. Этот воздух отражается и на сонливости персонала, который говорит со мной медленно и четко — все их движения спокойные и неторопливые.
Одна из персонала, находящаяся на ресепшн отводит меня в отдельную комнату, в которой есть окно с цветочными шторами, и несколько низких, серо-голубые мягких сидений. Пластиковый журнальный столик с несколько устаревшими, но хорошо сохранившимися журналами.
— В ближайшее время кто-нибудь ее приведет сюда, — говорит она тихо и так же тихо закрывает дверь. Я направляюсь к окну и смотрю на улицу. Мои мысли начинают лихорадочно метаться. Я понимаю, что нервничаю, слишком многое поставлено на карту. Я думаю насколько хрупкой выглядела Лана сегодня утром, когда я прикоснулся к ее щеке. «Не думай обо мне, — яростно прошептала она. — Думай только о нем».
— Привет, Блейк.
Я поворачиваюсь вокруг, поскольку настолько ушел в свои собственные мысли, что даже не слышал, как она вошла. Долю секунды я смотрю на нее с удивлением, потому что мое последнее воспоминание о ней — как ее сдерживал Брайан и еще один охранник, в тот момент, когда она царапалась ногтями и орала, как резаная. Сейчас она стоит прямо передо мной спокойная и выглядит так, что я даже не могу себе представить. Я ожидал увидеть ее с дикими глазами, бушующей и имеющей жгучее желание отомстить. А не эту «сестру милосердия».
— Здравствуй, Виктория.
Она проходит по комнате и садится, на ней одето синее платье в горошек, которое ей совсем не идет. Платье поднимается вверх по ее бедрам, и она тянет его вниз на колени. Она не кладет нога на ногу, сидит с коленями прижатыми друг к другу. Признаюсь, она вводит меня в замешательство.
Виктория смотрит на меня, в ее глазах читается веселье. Господи, она действительно взяла верх. Меня переполняет гадкое ощущения, что именно сейчас я получил свой первый урок, насколько я ее недооценивал. Я сажусь рядом с ней. Она внимательно смотрит на меня. Я расслабленно откидываюсь на спинку кресла, кладу руки на колени, и позволяю ей осмотреть себя. Я не уверен купилась ли она на мою расслабленную позу, потому что внутри у меня все напряжено. Сейчас я пребываю в такой ярости, что мне хочется врезать ей по ее улыбающемуся лицу.
— Как мой сын?
— Живет в роскоши.
— Если хоть один волосок упадет с его головы, ты пожалеешь об этом.
Она закидывает ногу на ногу высоко, но так медленно и изящно, что застает меня врасплох (я не позволяю своим глазам следовать за ее движением, я просто краем глаза вижу какое-то движение) и улыбается мне.
— Я бы не стала говорить таким агрессивным тоном, если бы была на твоем месте.
— Зачем ты похитила его?
— Зачем ты запер меня здесь?
— Потому что ты испортила мою свадьбу и пыталась искалечить мою невесту?
— Эта история уже стара.
— Поправь меня тогда.
— Я мстила за все, что было сделано со мной. Она украла моего мужчину и мои деньги, — просто констатирует она.
Я чувствую, что на щеках у меня обозначился румянец.
— Она не крала меня у тебя…
— Лжец, лжец, под тобой горит земля.
Я смотрю на нее.
— У нас была договоренность.
— Ты изменял мне.
— Я не знал, что ты переживала.
— А если бы знал?
Я чувствую себя дискомфортно.
— Это бы ничего не изменило, правда? Так же, как и то, что, если бы ты отчаянно влюбилась в кого-то, а я бы переживал.
— Я была отчаянно влюблена. В тебя.
— Послушай, Виктория, все это в прошлом. Я хочу, чтобы мой сын вернулся.
— А я хочу, чтобы ты вернулся.
Я не могу справиться с ужасом, отразившимся на моем лице, от ее слов.
Она смеется, играя со мной, как кошка с мышкой.
— Тебе это не нравится.
— Что ты хочешь, Виктория?
— Я хочу выйти отсюда, и я хочу, чтобы ты снял с себя полномочия власти Баррингтона.
Я хмурюсь.
— Снял полномочия власти? Зачем?
— Потому что ты не Баррингтон.
У меня холодеет кровь в венах, и как будто замораживается. Она напоминает мне змею. Оборачивающуюся вокруг тебя. Совершенно не заслуживающую доверия. Мне кажется, что она питается этим всю жизнь, потом, как только вы поворачиваетесь к ней спиной, она готова вас укусить.
— О чем ты говоришь?
— Спроси у своей мамы. Она скажет тебе.
— Откуда ты знаешь?
— У меня свои источники. Я знала это уже очень давно, но тогда мне было все равно. Я хотела тебя, даже если бы ты был не Баррингтон.
Мне совершенно было не до дерьма, касающегося моей родословной, или что она думала о ней. У меня была только одна цель.
— Если я соглашусь на оба твоих условия, ты вернешь мне сына?
— Конечно. Мне не нужно бесполезное отродье.
Во мне вспыхивает гнев. Сука. Я не могу позволить своему гневу, сделать себя не неосторожным. Я повожу напряженными плечами, мой голос звучит совершенно спокойно.
— Как мы это сделаем?
Она внезапно нагибается вперед, так быстро, как змея, впившись в меня глазами, и слегка проведя по моим костяшкам пальцев. Это похоже на ласковое прикосновение любовницы. Я замираю, во мне поднимается невероятное чувство отвращения. Я подавляю вековой инстинкт, который спас первобытного человека от превращения в обед саблезубого тигра. Я целенаправленно смотрю ей в глаза, она чувственно улыбается, и кажется почти опьянена властью, которую испытывает надо мной.
— Я хочу, чтобы бы ты потерял свою славу публично. Я хочу, чтобы ты отказался от всего богатства Баррингтона. И затем я хочу, чтобы ты пришел сюда и забрал меня из клиники.
— Почему? Какая выгода для тебя?
Она пожимает плечами.
— Сатисфакция.
— Договорились.
Она хмурится.
— Ты понимаешь, что я сказала? Ты не сохранишь не имени, ни богатства семьи Баррингтонов.
— Хорошо.
Гнев вспыхивает в ее глазах.
— Ты делаешь это ради нее и этого... маленького, общего порождения от нее? — срывается она.
— Это маленькое, общее порождение —
Она откидывается на спинку и делает вид, будто небрежно рассматривает свои ногти.
— Как же я ошибалась насчет тебя. Я думала, хоть ты и не настоящий Баррингтон, но ты был намного лучше, чем обычный простолюдин, — она осматривает меня чуть ли не всего. — Но ты такой же, как они. И ты доказал это влюбившись в самую низменную проныру из всех них. Ты только и знаешь, что ставить свою собственную эгоистичную похоть превыше всего, превыше по-настоящему важных вещей.
Я встаю и смотрю вниз на нее — пустая оболочка, жившая только ненавистью и лютой ревностью.
— Я вернусь, когда все сделаю.
— И ох! Сегодня на ужин я хочу угольной рыбы со смесью восточных овощей. Горячую и подготовленную в Мишленовском ресторане.
Я совершенно без эмоционально смотрю на нее.
— Хочешь какого-нибудь вина?
Она улыбается.
— Да, и я бы хотела, чтобы такой изысканный ужин у меня был пока я пребываю здесь.
— Я скажу Лауре, чтобы она все устроила.
— Пока, Блейк.
Я звоню в звонок и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее.
— Если ты нарушишь свое слово, клянусь, я разорву тебя на куски в клочья голыми руками и искромсаю тупым ножом.
Она смеется, наглым, издевательским смехом.
Появляется медсестра, и я оставляю ее ядовитую сущность с облегчением.
20.
Виктория Джейн Монтгомери
Я наблюдаю за его уходом и чувствую покалывание силы с шипением скользившее во мне. Его щеки залились румянцем. Он покраснел. Впервые с тех пор, как я знаю его, я заставила великого Блейка Лоу Баррингтона покраснеть от стыда.
Я удерживаю власть сейчас, я полностью наполнена ею.
Я откидываюсь на спинку кресла, ожидая пока за мной придет медсестра, чтобы препроводить меня назад в комнату. Дверь открывается, кто-то входит, но это не медсестра. Небольшой, мертвенно-бледный мужчина, одетый полностью в черное появляется на пороге. Его туфли начищены до блеска. Я смотрю на него с удивлением.
На мгновение мое тело замирает от страха. Я сглатываю, сдерживая свой приступ страха, совершенно необоснованного ужаса, потому что мужчина кажется скорее трупом, которого реанимировал какой-то безумный доктор, чтобы он мог передвигаться по земле, чем настоящее реальное живое, дышащее человеческое существо. Отвращение и ужас расползаются по моему телу. Невозможно правильно описать его странную внешность. Нос острый и узкий, а рот тонкий и опущенный вниз, но самыми зловещими являются его глаза. Они красные, а радужка черная, блестящая, пустая.
Как только эти глаза соединяются с моими, я чувствую жуткий озноб, сотрясающий меня. Я видела эти глаза раньше... я никогда не видела его в своей жизни раньше, но я узнала его.
Я встаю нетвердыми ногами и приседаю на одно колено. Это совершенно не обязательно, но я делаю это специально, чтобы расположить его к себе. Мне нужны союзники. А союзник, как он, настолько могущественный, его явно послал Эль.
— Леди Виктория.
— К вашим услугам.
Он приветливо улыбается и подходит ближе ко мне, я начинаю себя ощущать так, словно теряю сознание. Злоба от его присутствия настолько ощутима, что мое тело инстинктивно содрогается. Не в состоянии остановиться, я делаю шаг назад, и чтобы как-то скрыть свою реакцию на него, направляюсь на свое место, развернувшись. Со стороны это выглядит не так элегантно, как хотелось бы. Затем я сажусь, соединив ноги, и разложив юбку вокруг себя, и приняв выражение лица — покорная услужливость.
Я боюсь его. Потом я вспоминаю Феникса. Почему я должна бояться? Мной руководит божество. Я делаю работу для Эль. Мне нечего бояться и все-таки мой рот будто наполнен сажей. Я сглатываю это чувство и облизываю губы.
— Вы позволите? — растягивает он слова, зная, какой эффект оказывает на меня... и тайком наслаждается моей тревогой.
— Конечно. Пожалуйста.
Он садится, его движения выглядят такими осознанными и театральными, фактически как у гея, но он точно не гей. Его вкусы эклектичны. Я знаю это, даже не зная его самого. Он садист, мне достаточно только лишь одного взгляда в его глаза, и я вижу это.
— Они относятся к вам хорошо здесь?
— Да, спасибо.
— Это радует меня. Я спрашиваю... о услужливых ассистентках.
— Да, они все очень услужливы.
Он кивает.
— Вы не долго будете здесь находится, прежде чем выйдете отсюда.
Я ничего не говорю, мне вдруг страшно. Мне интересно, почему он здесь. Он не является моим союзником. Он находится здесь совершенно по другой причине.
— Кто вы? — лопочу я.
— Мы ведем свой род от понимания сути, упавшего света. Ах, но на самом деле, вам интересно, почему я здесь.
— Именно это приходит мне на ум.
— Для вас важно получить сатисфакцию. Блейку следует заплатить за то... обманывал вас. Нам нравится ваш маленький план, чтобы развенчать его. Он не является Баррингтоном, и ему не следует маскироваться под этим именем, но мы просим вас, не причинять никакого вреда Блейку и его семье.
Я чувствую полное замешательство. Я хотела предложить Блейка принести в жертву Фениксу. Я хочу увидеть, как его красивые голубые глаза затухают, стекленеют. Умирают, проклятые навеки.
Голос этого человека врезается в мои мысли.
— Позвольте нам оставаться благосклонными.
— Почему вы решили, что я хочу причинить ему боль?
— Леди Виктория, вы недооцениваете нас. Это не привлекательное качество, не повторяйте ошибок. Вам категорически не разрешено наносить вред Блейку или его сыну. Он будет проводником для его собственной передачи прав наследнику.
Чтобы скрыть свое разочарование, я наклоняю голову.
— И какие ваши установки?
— Сила, повиновение и доступность.
— У вас есть все три составляющие во мне.
Его бескровные губы растягиваются в пародии улыбку. Такой холод исходит от этой улыбки, даже замерзает кровь.
— Хорошо. То, что вам может показаться похожим на хаос, на самом деле, тщательно скоординированная атака. Результат будет получен согласно плану, и совершенно неважно, что вы сделаете, — он смотрит в окно на пасмурное небо, и такое впечатление, как будто сам находится где-то далеко.
Я хмурюсь от замешательства. В братство принимают лишь исключительно строго избранных. У Блейка нет родословной.
— Что вы хотите от бастарда и его маленького беспородного ублюдка?
— Невероятно, как альянсы могут быть иногда в большей степени продуктивными, — говорит он загадочно.
Дверь открывается, и медсестра вносит на подносе стакан с водой. Я смотрю на нее почти с благодарностью. Наличие другого человека в помещении, даже в течение нескольких секунд, позволяет мне немного прийти в себя.
— Вот пожалуйста, — говорит она и ставит бокал на низкий столик.
— Благодарю вас, — говорит он тихо.
Она выбегает за двери, и они закрываются за ней. Я наблюдаю, как он берет стакан, подносит к бледным губам и отпивает глоток. Я вижу, как он глотает, мои глаза не могут оторваться от его адамова яблока, у него такая белая и так туго натянутая кожа, что такое чувство, будто она почти светится насквозь.
Мои мысли носятся по кругу, засасывая все глубже. Какого черта? Я должна терпеть и наблюдать, как Блейк со своей проституткой будут опять процветать...? Я отрицательно качаю головой. Что-то здесь не так.
— Почему? Почему вы так заботитесь о человеке без родословной?
И вдруг его глаза, по-другому и не скажешь, становятся живыми, как будто он был простой пустой оболочкой, и кто-то или что-то внезапно наполнило его пустое тело и анимировало. Я чувствую себя по необъяснимой причине незащищенной и как будто на меня смотрят глаза не по инерции, а остро и проницательно. Глаза, которые знают меня. Глаза, которые знакомы мне. Моя рука поднимается к горлу. Его жесткие губы едва двигаются, но жестокие слова, которые выходит из них переворачивает весь мой мир вверх ногами.
21.
Блейк Лоу Баррингтон
Итак, все было ложью. Я не Баррингтон. У мен нет родословной, и нет состояния. Я совсем не лучше, чем все остальное человечество. Это должно было быть страшным ударом. Я должен был оцепенеть от шока, или ярости. Вся моя жизнь сплошная ложь! Но странное дело, уходя от Виктории, я чувствую себя не обремененным и испытываю облегчение.
Наконец, все встало на свои места.
Потная кожа моего отца, прижимающаяся к моей на половину оголенной спины.
Ведь он был не моим отцом. И его жестокость была не оправдана. Он был всего лишь моим смотрителем. Когда я начинаю погружаться в это глубже, то у меня нет облегчения, скорее наоборот, я понимаю, что своего рода опасное возбуждение, словно дверь, которая я думал больше никогда не откроется, неожиданно открылась, и новая жизнь тянет меня, она находится в пределах моей досягаемости. Я только должен правильно разыграть свои карты.
Но я не доверяю Виктории. Мне кажется, что она не успокоится такой слабой местью. Она захочет крови. Это ее путь — крови, чтобы накормить богов. Скорее всего, моей. Она знает, что ей не сойдет с рук пролить кровь Сораба, поэтому ее планы однозначно должны включать мою смерть. И тогда она испытает истинное удовольствие, увидев Лану вдовой.
Первому человеку, которому я звоню — мой адвокат.
— Джей, как можно быстрее приезжай ко мне и изыщи самый эффективный способ, чтобы урезать все финансовые связи с богатством Баррингтонов.
Наступает минута молчание — оцепенение.
— Эм... я не совсем понимаю. Вы можете объяснить более подробно, что конкретно имеете в виду?
— Допустим, мой брат узнает, что я не являюсь Баррингтон… какие документы следует оформить ему, чтобы вычеркнуть меня из списка Fortune?
— Понятно... э-э... я... хм... мне придется проконсультироваться и перезвонить вам.
— Позвони мне, как только узнаешь.
— Да, обязательно, я позвоню.
Я звоню своему секретарю, чтобы она подготовила мой полет в Нью-Йорк сегодня, потом я набираю своего брата.
— Маркус, мне нужно с тобой поговорить. Я буду у тебя примерно через десять часов, ты сможешь выкроить время для меня?
— У тебя все в порядке?
— Не совсем, но я расскажу тебе все, когда увидимся.
После этого я звоню Билли и прошу ее, чтобы она пришла и осталась с Ланой на ночь. Она отвечает полностью запыхавшаяся, словно только что взбиралась по лестнице, или занималась диким сексом, но она тут же соглашается и говорит, что немедленно отправиться к Лане. Выполнив все эти важные звонки, я набираю мамин номер.
Девять с половиной часов спустя я сижу в квартире любовницы моего брата. Надя ушла, а он остался здесь. Я опускаюсь на новый белый диван и осматриваюсь с любопытством —странное место. На самом деле, оно похоже на самое необжитое место, которое я когда-либо видел за всю свою жизнь. Не единого пятна пыли, нигде и ничего. Все кругом просто белое — холодное и бездушное.
— Выпьешь? — спрашивает он.
— Что это?
Он держит в руках зеленую бутылку, которую купил на аукционе в Bonhams в Лондоне. Специальный ликерный виски от завода «Glenavon Distillery» в городе Баллиндаллох, Шотландия. Завод прекратил производство в 1950-х годах. Он наливает нам в два стакана бледно-золотую жидкость, и пересекает необычайно белый ковер, чтобы отдать мне стакан. Я благодарю его и делаю маленький глоток. Двести шестьдесят лет этой старой, пахнувшей чуть-чуть дымом жидкости, которая проскальзывает в мое горло, чувствуется еле уловимый запах дубовых бочек, торфяного моха и свой собственный вкус. Люди, сделавшие этот напиток уже давно мертвы. Я только чувствую обжигающий огонь при попадании в мой пустой желудок.
Маркус опускается на чистый диван напротив меня.
— Так в чем дело? — Он сидит так близко ко мне, и его голос эхом раздается в чрезмерно пустом пространстве.
Я делаю еще один глоток своего изысканного виски.
— Только сегодня узнал, что я не Баррингтон.
Он открывает рот от удивления. Ну, по крайней мере, теперь я знаю, что он об этом не знал.
— Что?
— Да, видимо я не Баррингтон.
Он очень быстро восстанавливается, этого у него не отнять. Закрывает рот и замолкает ненадолго, всевозможные мысли крутятся у него в голове и отражаются в его глазах, понятно, что все они эгоистичного характера.
— Кто тебе сказал?
— Виктория.
Его глаза сужаются. Он испытывает разочарование?
— Правда, она же в психлечебнице?
— У нее были результаты ДНК.
Он наклоняется вперед, сверкая глазами. Он выглядит как человек, который готов поверить своей удаче, я никогда не видел его с этой стороны.
— Ты... проверил результаты?
— Не стоит. Я всегда знал, что был другим.
Он откидывается назад, и сухо говорит:
— Ты не был другим, Куинн был.
— В любом случае, причина, по которой я нахожусь здесь — я не могу быть наследником семьи Баррингтонов. Я хочу, чтобы ты занял мое место и вообще нашел мне замену в иерархии Баррингтонов. Единственное, что я сохраню мои собственные личные инвестиции и портфель ценных бумаг Квинна.
Он смотрит на меня как-то странно, подозрительно, когда-то я называл этого человека своим братом, сегодня же мне предстоит увидеть его истинное лицо.
— Почему?
— Это длинная история.
— У меня полно времени, — говорит он вяло.
Я рассказываю о случившимся, когда я заканчиваю говорить, Маркус медленно выдыхает, смотрит в свой виски, опрокидывает его залпом, и направляется к сверкающему хромом и стеклом бару. Он чересчур громко ставит свой бокал на стеклянную поверхность, что даже сам вздрагивает, небрежно наливает виски в стакан, проливая его на блестящую поверхность, подносит, не глядя к губам, делает глоток и проглатывает. На мое несчастье, он пьян.
— Любой опытный юрист, разбирающийся в наследстве скажет тебе… любой контракт, который ты подписал под принуждением, может быть легко признан недействительным.
— Это простая вещь. Я просто хочу выйти из игры.
— Что ты подразумеваешь, когда говоришь, выйти из игры? — спрашивает он небрежно, словно смена мнения может меня напугать.
— Я ухожу от всего этого.
Он делает большой глоток, глотает и кашляет.
— Всего?
— Всего, — я смотрю на него с любопытством. Неужели я был таким же? И мне было всего недостаточно для моей ненасытной жажды, и я хотел большего?
— Ну, всего, поскольку это не принадлежит мне, — подтверждаю я.
У него вырывается возглас недоверия.
— Ты будешь нищий, — но я замечаю, что он не слишком старается переубедить меня в этом, просто оценивает насколько серьезно я к этому отношусь.
— Вряд ли.
— Ну, ты знаешь, что я имею в виду, — у него проскальзывает корыстная улыбка снова.
— Да, по твоим меркам, буду.
— Тогда тебе нужна будет работа. Ты можешь управлять бизнесом подо мной.
Странно, что я никогда не видел этих его надменных бровей и снисходительного наклона подбородка. Впервые я замечаю, что мой отец, точнее отчим, был прав, потому что увидел это. Алчный, жадный мужчина с развратными вкусами, который не может даже претендовать на лидерство. Мягкотелый дурак без даже малейшего намека на то, что сидеть во главе династии огромной и мощной такой, как Баррингтоны.
Я улыбаюсь.
— Нет. Я хотел бы придумать что-то свое. Сделать что-то другое.
— Ты говоришь, как Куинн.
— Ты справишься.
— Я действительно нуждаюсь в тебе, Блейк. Ты не пожалеешь, если сделаешь то, о чем я тебя прошу.
Я смотрю на него и про себя радуюсь, что он не мой брат. Он хочет нанять меня в качестве своего сотрудника.
— Извини, Маркус, но я уверен, ты заключишь новый союз.
— Ты просто собираешься уйти от всего этого? — он доволен своей удачи, но, кажется его злит и раздражает мое решение не работать на него. Позже, когда он прикончит эту бутылку, то возможно все сделает это законным и как можно скорее.
Я пожимаю плечами.
— Да.
Он хмурится, и кажется искренне смущенным.
— Почему?
— Когда я был моложе, идея, что вся природа — люди, животные, цветы, деревья, горы, реки, галактики, вселенные — это не более чем самовоспроизводящиеся фракталы интерактивной биологической программы на основе золотого сечения или спирали Фибоначчи была удручающая. Мы все анимированные математические конструкции причем с большой точностью. Ушло волшебство из творения. Я понимал, что нахожусь в геометрической тюрьме, но я не знал, как могу выйти из нее. До недавнего времени. Теперь я нахожу новую красоту и удивляюсь всякий раз, когда выхожу из автопилота. Всякий раз, когда я оставляю сборище менталитета и перестаю быть хищником, в моей жизни появляется любовь и в ней места злости.
— Из-за нее? — спрашивает он, в его голосе звучит глубокая ярость.
Ах, вот откуда берется раздражение. Он завидует мне, что я с Ланой.
— Даже не думай об этом говорить, Маркус, — предупреждаю я его, наблюдая за ним поверх своего бокала.
22.
Блейк Закона Баррингтон
Шерлок Холмс, «Знак четырех» (1980)
Моя мать живет в апартаментах с видом на Central Park, которые занимают целых три этажа. Потолки двадцать три футов в высоту, окна от пола до потолка, и вид, который открывается перед вами в буквальном смысле захватывает дух. Уже наступила темнота, и город раскинулся роскошным ковром огней внизу, подо мной. Я смотрю вниз, на красивое зрелище и чувствую себя помятым и измученным.
Горничная приносит настой шалфея с ароматным медом и теплые булочки, заполненные гусиной печенью и закрученными ломтиками бекона. В этот момент моя мама совершает свой фантастически элегантный выход, я уже устал ходить по комнате за эти пятнадцать минут. Оборачиваюсь, чтобы оценить ее резкое появление в комнату, фарфоровая белая блондинка, безупречная, я помню ее, когда она еще носила длинные вечерние платья, и ее называли звездой красоты, кроме всего прочего она также носила пальто из оцелотов. Память оставляет неискреннее чувство в глубине моего живота.
Она печально улыбается.
— Я заставила тебя слишком долго ждать?
Мои губы изгибаются в ухмылке.
— Не очень.
Она томно опускается на диван, я почтительно целую ее в обе гладкие и надушенные щеки, сажусь напротив. Она деликатно поднимает руку к губам, чтобы скрыть свой вздох. Все ее действия направлены на то, чтобы скрыть хищный отблеск в своих глазах.
— В Сирии есть Византийские церкви, которые называются Сердцем Миндаля. Представь себе такое название для церкви.
— Маркус звонил тебе?
— А ты как думаешь?
— Ну, ты собираешься сказать мне, кто мой отец? Или мы будем обсуждать непонятные церкви в Сирии?
Она задумывается на мгновение, прищурив глаза, что я вижу только их синеву.
— Ты когда-нибудь видел во снах птицу или зверя с горящими красными глазами?
Я неподготовлен к такому вопросу. Если бы я мог предположить о таком вопросе то, моя реакция была бы совершенно другой. Я бы изобразил на лице совершенно другое выражение. Но так, как я не был готов, то она увидела неприкрытый шок, отразившийся у меня на лице. Хотя я отрицательно качаю головой, она пришпиливает меня своими глазами, неожиданно ставшими алчными и сверкающими от волнения.
— Тебе сняться такие сны, не правда ли?
Она с нескрываемой радостью говорит о таких снах, я же считаю их кошмарами. С самого детства мне снится такой сон, в котором я нахожусь, как в ловушке, и меня преследует массивный черный конь с красными глазами. Он гонится за мной через открытые поля, и я слышу, как он фыркает и тяжело дышит чуть ли не в спину. Иногда я вижу себя в заброшенном доме или сарае, в котором запираюсь и сижу очень тихо, пока конь бьет копытами в дверь. Оцепеневший, я пялюсь на дверь, которая сотрясается от грохота его копыт. Как правило, после этого я просыпаюсь в холодном поту.
— Ты знаешь, как тебе повезло?
— Иначе говоря конечная цель — с позволения мастера обитают наши души. Твой отец позволил это, — ее глаза затуманиваются от воспоминаний. — Иногда ты можешь увидеть, как ОН наблюдает своими глазами. ОН наблюдает за нами, живущими в человеческом облике. Это мы делаем для НЕГО. Мы позволяем ЕМУ воплощаться в человеческом облике и ходить по земле. Именно поэтому мы заботимся о чистоте нашего рода. Если мы загрязним нашу кровь, смешав ее с нечистой линией, он больше не сможет овладевать нами, именно поэтому мы имеем власть над всеми. Это наша награда — абсолютная власть над всем человечеством, — ее голос меняется, становясь вкрадчивым. — Ты не знаешь, каково это. Но ты должен разрешить ему овладеть тобой до конца.
Я встаю и отхожу на несколько шагов.
— Но я безродный, так ведь?
Она вдруг начинает смеяться с сарказмом.
— Дурак ты, Блейк. Я никогда не думала, что ты можешь быть так слеп. Неужели трудно догадаться, что твой род намного чище и выше, чем родословная Баррингтона?
Я смотрю на нее с удивлением, в груди полыхает огонь.
— Кто мой настоящий отец?
— Ты действительно хочешь, чтобы я сказала тебе? — она, кажется, искренне удивленной, что я до сих пор не знаю.
— Да, черт возьми, — резко отвечаю я. — Скажи.
— Твой биологический отец Хьюго.
— Хьюго?
— Да, Хьюго Монтгомери.
— Кто? — недоверчиво спрашиваю я.
— Это не то, что пугающе, верно? — вздыхает она.
— Но он отец Виктории!
— Конечно.
— Виктория — моя сестра?
— Сводная сестра.
— И я должен был жениться на ней?
— Но ты же не женился, — напоминает она мягким скучающим тоном.
— Это было бы похоже на инцест, если бы я это сделал, — подчеркиваю я сердито.
— Я никогда не подозревала, что ты можешь быть настолько нудным.
— Почему семьи хотели, чтобы мы поженились?
— Для родословной. В ваших детях была бы самая чистая кровь из всех.
— Виктория знает об этом?
Мать отвечает совершенно сухим голосом.
— Я думаю, что она еще до конца не оправилась от шока, когда мы ей сказали.
— А Хьюго знает?
Она кивает.
— И... отец? Он тоже знал?
Она смотрит на меня с презрением, и я поражаюсь ее бессердечной, совершенно невыразительной маске, заставшей на лице. Она напоминает мне тех ловких снежных коз, которые даже на самых обрывистых скалах никогда не теряют свое спокойствие и опору, небрежно прыгающие по скалам, и поедая пучки травы среди опасной породы.
— Мы все знали, — восклицает она. — Неужели ты думаешь, что у меня была интрижка с Хьюго, не так ли? Мы планировали это заблаговременно, и мы сделали это ради блага семьи.
— Мой Бог! Вы все сумасшедшие.
— Сумасшествие — это субъективная вещь. Со стороны может показаться, что потерпели неудачу, не так ли?
23.
Лана Баррингтон
Джули приходит навестить меня.
Мы обнимаемся.
— Мне жаль, Лана, — говорит она.
Но я смотрю на нее совершенно не выражающим взглядом. Мне наплевать на людей, которые выражают свое сожаление по поводу того, что у меня украли сына. Я хочу вернуть его назад, но не могу. Я хочу получить информацию, любую, какую угодно. Я хочу знать все, что ей сказал Вэнн.
Я предлагаю кофе, и она соглашается. Мы сидим рядом друг с другом и пьем кофе.
— Блейк вернет его обратно, — говорит она мне.
Я ставлю чашу вниз на блюдце.
— Откуда ты это знаешь? — интересуюсь я.
Она не смущается от моего вопроса.
— Потому что я понимаю, что иначе ты и он не успокоитесь.
— Что? Что ты понимаешь? — требую я, и мой голос, да и манера общения становятся более агрессивными, я не планировала это.
— Я знаю, что Блейк особенный. Однажды, тебя там не было в тот момент, но я видела его, как он общался с кем-то, кто был намного мощнее, Вэнн сказал — пугающе мощный. Блейк не уступил ни на дюйм, и удивительно было то, что этот пугающе могущественный человек поклонился Блейку. Он имеет что-то в себе, Лана, что они жаждут его заполучить. Они хотят его вернуть или, скорее всего, сами больше всего нуждаются в нем. Они никогда не допустят, чтобы что-то случилось с ним или с Сорабом.
Я смотрю на Джули.
— Ты знаешь об их плане действий или лучше сказать, повестке дня, не так ли?
Она кивает без особой радости.
— Скажи мне, что это такое?
Она смотрит на меня с жалостью в глазах.
— Ох, Лана. Блейк не сказал тебе, потому что это может огорчить тебя.
Мой кулак с грохотом опускается на кофейный столик, что даже начинают дребезжать кофейные чашки.
— Неужели ты думаешь, от того, что ты скажешь, я буду горевать еще больше, чем уже есть?
Она смотрит мне в глаза, оказывается она храбрая. Я даже готова сказать больше — она намного храбрее, чем я думала ранее.
— Всегда есть место для большего горя.
Мне становится за себя стыдно.
— Блейк считает, что я слабее, чем есть на самом деле. Я хочу знать правду.
— Я доставала Вэнн целую вечность. Я хотела знать, и в конце концов он мне сказал, и теперь я уже совсем другая. Я жалею, что спросила, и жалею, что знаю.
— Почему?
Она смотрит на меня с грустью.
— Потому что я никак не могу на это повлиять.
— Я не ребенок. Я заслуживаю знать.
Но Джули просто отрицательно качает головой.
— Доверься Блейку, Лана. Он по-настоящему любит тебя, и он делает все, чтобы защитить тебя.
Я откидываюсь на спинку дивана в полном разочаровании.
— Хорошо, забудь о том, что я спрашивала. По правде говоря, мне плевать. Я просто хочу вернуть Сораба.
— Ты вернешь, — говорит она с полной убежденностью. Убежденностью, о которой мне остается только мечтать.
Когда приезжает Билли с бутылкой водки, Джули уже давно ушла. Она молча достает два больших стакана для воды и наполняет их, проливая совсем немного. Я замечаю, что она уже немного пьяна. Билли направляется ко мне, к столу, и ставит передо мной стакан. Я отрицательно качаю головой.
— Не думаю, что ты боишься выпить немного водки, — оскорбленно замечает она.
Ох, какого черта! Она права. Может быть, это поможет притупить боль. Я беру стакан и начинаю пить ее, как воду, вижу, как глаза Билли расширяются в удивлении.
Я выпила уже половину стакана, и мне кажется, что мне пора остановиться, потому что я чувствую себя совершенно больной. Ставлю стакан и смотрю на Билли.
— Это не поможет.
— Ты напряжена, словно натянутая тетива лука, тебе необходимо расслабиться.
— Расслабиться? Зачем?
— Это не твоя вина, — говорит она.
— Почему не дерзкое замечание! Теряешь хватку, Билли.
— Эм, да. Возможно, — озадаченно она смотрит на меня.
Я делаю глубокий вдох. Алкоголь уже успел ударить в голову, но даже от него я не чувствую себя счастливой, на самом деле, я чувствую себя больной. Я обхватываю голову руками.
— Мне не становится лучше, Билл.
— Ты ела сегодня?
— Нет, пока нет.
— Дерьмо. Может ты что-нибудь поешь сейчас?
— Нет.
— Давай, я положу тебя в кровать ненадолго.
В спальне я просто падаю на кровать, лежу на боку и начинаю стонать.
— Черт, Билли, комната кружится.
— Не совсем.
Я закрываю глаза, и чувствую, как Билли ложится рядом со мной.
— Я скучаю по малышу, — говорит она и икает.
Мое сердце делает сальто.
— Я тоже.
— У него самые честные, добрые глаза, в которые ты можешь нырнуть и утонуть в них.
— Да, — я улыбаюсь, думая о них. — А мне кажутся они кусочками неба, вписанные в радужную оболочку.
— И у него это великое комическое хихиканье.
— Комическое хихиканье? Да у него громкий смех.
— О Господи, только не переходи к фразе: «у моего сына какашки лучшего цвета, чем твои» сейчас.
Мой смех звучит и пьяно, и грустно.
— Я никогда не хотела детей, пока не появился Сораб, — говорит она.
Это отрезвляет меня, мы обе молчим. Мои конечности тяжелеют, голова чувствуется какой-то тоже тяжелой и странной.
— Какого черта я делаю, Билли? Напиться в такое время?
— Ничего страшного. Это правда плохая идея с моей стороны. Просто давай спать.
— В большой вонючей куче самодовольства, а именно моей.
— Хватит.
— Между мной и Блейком не очень все хорошо.
Я чувствую ее тело напрягается.
— Вы что ругаетесь?
— Нет, вот именно, что нет. Вся страсть ушла из наших отношений.
Ее тело расслабляется.
— Ты глупая секси, Лана, — она хихикает.
— Ты не понимаешь, Билл, — настаиваю я.
— Когда он завтра вернется, сообщи ему, что ты будешь спать со мной, и мы сразу же посмотрим насколько далеко ушла страсть банкира.
Я чувствую, как ее рука обвивается вокруг моей талии, и она прижимается ко мне. Ее большие новые сиськи упираются мне в спину, они теплые, красивые и для меня не неудобные.
— Спасибо, Билл, — бормочу я, придвигаясь к ней ближе, и почти сразу же проваливаюсь в сон.
Не знаю сколько часов спустя, я чувствую, как Билли убрала руку, и я с трудом открываю сонные глаза, голова просто раскалывается, и вижу перед собой улыбающееся лицо Блейка.
— Что-то ты рано, — бормочу я.
— И какая удача, что я успел вовремя, — он несет меня в комнату для гостей, накрывает одеялом, залезает рядом ко мне.
— Никто не имеет права спать с моим маленьким ангелом, кроме меня, — шепчет он, прижимаясь и обнимая меня за талию в точности, как Билли.
24.
Виктория Джейн Монтгомери
Я лежу на своей кровати и смотрю в безлунную ночь, отчаянно желая, чтобы Феникс пришел ко мне. Вокруг меня все рухнуло, потому что я узнала, что Блейк — мой сводный брат, и я не могу ему отомстить, а у меня все было так тщательно спланировано. Как только я начинаю думать, что он сотворил со мной, моя кровь вскипает.
Когда-то я любила его. Сейчас единственное, что я хочу больше всего — отомстить. Я продолжаю мечтать о том, как лью кипящее масло на пупок суки Блейка, и как она кричит, словно сумасшедшая, ее кожа покрывается волдырями, слезает, оголяя ее мясо, и она превращается в кусок стейка, приготовленного на гриле.
Боже, как же я ее ненавижу.
Если бы только Феникс снова пришел ко мне, тогда я могла бы попросить у него благословения. Потому что я боюсь, чувствуя, что со мной происходит что-то странное. Я слышу звуки затачиваемых ножей в своей голове, и я боюсь, что теряю свое психическое здоровье. Возможно, потому, что я заперта здесь среди всех этих психов, что сама становлюсь одной из них.
И сейчас я слышу голоса в своей голове.
Каждый день эти бестелесные голоса становятся все сильнее и более беспощаднее. Они сводят меня с ума своим суровым кудахтаньем и взыванием к мести, жаждут крови. Крови Блейка. Я больше не осмеливаюсь посещать групповые занятия. К счастью, политика клиники не предусматривает их, как обязательные. Я боюсь с кем-либо разговаривать. Что мне делать, если я потеряю контроль, и один из голосов возьмет верх?
Вдруг среди всего этого, я слышу голос, дорогой, потерянный голос ребенка. Ищущий в своей невинности, выманивающий меня и безвозвратно тянущий к себе, как приманка. Все другие голоса, которые я вынуждена слушать, требуют от меня до непристойности прямого принудительного контакте, гранича с грязными, непристойностями. Я прислушиваюсь к этому чистому новому голосу и понимаю, что все остальные голоса затихают, как бы уходя на второй план.
Прекрасный новый голос пробивается вперед, ко мне, с полным нетерпением. Я принимаю его всем телом и душой, всем, что я есть. Возможно, у меня все будет хорошо. Возможно, этот новый голос сбережет меня и направит на путь истинный. Возможно, Феникс послал этот голос ко мне. Сразу же я чувствую себя гораздо сильнее.
Я одобрительно киваю.
Я снова киваю.
Конечно Финикс. Я внимательно прислушиваюсь, как красивый голос конкретизирует, что должно быть сделано на самом деле.
25.
Блейк Лоу Баррингтон
Она идет в направлении ко мне, и я вижу ее огромные глаза, бледное усталое лицо, и чувствую чувство вины. Когда я встретил ее впервые, в ней бурлила жизнь, она была невинной в оранжевом платье. Посмотрите, как небрежно я к ней относился, и что я с ней сделал.
— В чем дело? — спрашиваю я, удерживая ее. Она кажется такой маленькой, ее кости настолько хрупкие. Она не всегда была такой, нет так ли? Нет. Однажды она стала бороться со мной, выдвигая свои условия.
— Блейк, — говорит она.
— Что?
Она с трудом глотает.
— Скажи мне?
— Ах, дорогой. Ты действительно не хочешь меня больше, не так ли?
— Что?
— Я знаю, ты любишь меня, но ты не хочешь меня больше.
Я отрицательно качаю головой. Я никогда не пойму женщин. Как они могут быть настолько интуитивными и настолько непонятливыми одновременно. Я провожу пальцем вниз по ее красивому, прекрасному носу и ее пухлым губам. Я помню, когда мы впервые поцеловались. Я помню, как они выглядели, когда гребаный извращенец издевался над ней на вечеринке. Я помню их, как она смеялась на той вечеринке у наркоторговца, на которую пригласила меня, и я помню, как она сказала ими в наш медовый месяц, что стала моей плененной рабыней. Мне кажется, что прошло уже сто лет. За это время столько всего произошло. Я хотел бы вернуться назад, но не могу. Здесь и сейчас — это то, что я имею.
— Полыхающие спички, — шепчу я.
— Что? — переспрашивает она.
— В ту ночь, когда я встретил тебя, твои глаза были как полыхающие спички, такие синие. Впечатление чего-то особенного, и обжигающего пальцы.
Она кусает пухлую губу.
— Разве я не сожгла тебя?
— Ни в коем случае.
— Я так растерялась, Блейк.
— Подойди ко мне. Я хочу сказать тебе кое-что, — я веду ее к дивану, мы вместе садимся, наши бедра соприкасаются. Если бы она только знала. Может быть, мне стоит сказать ей. Наверное, я был слишком отдаленным, все из-за своего воспитания. Присутствие духа, лучше иметь, чем лишиться.
Я беру ее за руку – холодная, я заключаю ее между ладонями.
— Твоя рука теплая, — бормочет она.
Я улыбаюсь ей.
— Скажи мне правду, Блейк, я вынесу все.
— Ох, Лана. Сказать тебе правду? Хорошо. Прямо сейчас, я хочу трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут.
Ее голова дергается, она не ожидала такого ответа, конечно нет.
— Единственное, что меня останавливает — это твое горе. Я не хочу, чтобы мой метод борьбы с горем, как-то вторгался в тебя.
— Что это значит?
— Я имею в виду, только находясь в тебе внутри, только тогда я забываю, что Сораба нет с нами рядом. Это единственный раз, когда я не чувствую вины, что я не защитил его. Я не смог защитить тебя и его. Я потерял бдительность. Я стал беспечен, Лана. Я не раскусил ее, какой она была на самом деле.
— Так ты все еще хочешь меня?
Я смотрю на нее, наверное, пришло время нам просто больше узнать друг о друге. И, наверное, наступило время, когда я просто должен показать ее это, поэтому беру ее руку и кладу на свой пах — жесткий и пульсирующий.
Слезы собираются у нее в глазах и скатываются по щекам.
— Что случилось?
— Я на самом деле думала, что ты ушел от меня.
— Ушел от тебя? Ты что, совсем ослепла? Нет никого. С того дня, как мы снова встретились в банке, я никогда даже не посмотрел на другую женщину. Я все время хотел единственную. Ты единственная для меня. Я мог бы взять тебя прямо сейчас, если бы был уверен, что ты готова к этому.
Она смотрит на меня своими большими ярко-голубыми глазами.
— Я готова к этому.
Я выкидываю Сораба из головы, перемещая его в безопасное место в своем сердце, и начинаю расстегивать ее кофточку.
Я восхищаюсь ее видом — подернутые пеленой выразительные глаза, раскрасневшиеся щеки и покрасневшие губы. Да, теперь она точно похожа на мою Лану. Ее руки движутся по моим брюкам, останавливаясь на жесткой выпуклости.
Я улыбаюсь.
— Видишь? Ничего не изменилось между нами.
— Ах, я так скучала по твоему телу, — шепчет она, пока я поднимаю ее вверх.
Ее ноги плотно обвиваются кольцом вокруг меня. Я чувствую влажность между ее ног, оставляющую пятна на моей рубашке. Это прекрасное чувство.
— Я так боялась, что от твоей страсти не осталось и следа.
— Не могу представить, что тебя навело на такую мысль.
— Я не хочу, чтобы ты был нежным.
— Я не планирую быть нежным. Я собираюсь заняться с тобой жестким и, может быть, даже грязным сексом, как пойдет. Если ты не разлетишься на кусочки, то тогда точно потеряешь сознание от наслаждения, — предупреждаю я, пикируя вниз и захватывая ее пухлые губы, которые я купил в давно, словно в другой жизни. Однажды, именно тогда, когда был царем всего мира, насколько хватало взгляда.
26.
Лана Баррингтон
Мне звонит Джек. Пару секунд я испытываю замешательство, мне кажется, что он находится совсем рядом, как будто он может сейчас заскочить на кофе.
— Ох, Джек, — выдыхаю я. — Где ты?
— В Африке. Билли прислала мне емайл. Я могу что-нибудь сделать?
— Нет. Нет, здесь ты ничего не сможешь сделать. Блейк разрешает эту ситуацию, — мой голос звучит горько. — Оказывается, Виктория имеет отношение к похищению нашего сына, чтобы наказать нас.
— Я плохо тебя слышу. Кто забрал его?
— Виктория.
— Кто?
— Бывшая Блейка.
Наступает напряженная тишина, видно, пока он переваривает этот факт.
— Мне казалось, она заперта в психушке.
— Она и заперта, — я вдруг чувствую слезы. Краем глаза я замечаю желтый стикер, на котором слабо отпечатались слова, видно, написанные на бумаге, которая на нем лежала.
— А как же она смогла?
— За счет денег и связей, — я открываю ящик стола и достаю карандаш, начинаю аккуратно проводить по отпечатавшимся словам, постепенно проявляются буквы, написанные почерком Блейка.
Голос Джека на том конце провода звучит растерянно.
— Что дальше?
— Она хочет, чтобы Блейк отказался от своего наследства.
Наступает напряженная пауза, такое чувство, словно сама телефонная линия начинает потрескивать.
— И он?
— Да. Да, он отказался.
Я слышу, как он облегченно вздыхает, и потом видно почувствовав себя неудобно передо мной, начинает извиняться:
— Слава Богу. Не то чтобы я сомневался в нем, просто…
— Не волнуйся, Джек, — прерываю я. — Он действительно обладает холодным расчетливым умом, и я не виню тебя за такие мысли, — я смотрю на сообщение, написанное на записке.
— Я возвращаюсь.
— Не надо, Джек. Ты не сможешь помочь.
— Нет, я возвращаюсь, потому что я здесь не нужен.
— Что ты имеешь в виду?
— Я расскажу тебе, когда вернусь.
— У тебя какие-нибудь проблемы там, да?
— Нет. Я просто понял, что создаю больше вреда, чем пользы.
— Ладно, сообщи мне, когда ты вернешься, — а у меня в голове крутится другое предложение — когда я верну Сораба назад. Но я не говорю этого. Это лишнее. Не стоит так говорить. Я скучаю по поцелуям мокрой макушки своего сына, пока купаю его в ванне. Настоящая боль, глубокая боль, которая даже проникает насквозь в мои кости, скрыта у меня в голове. Она неустанно пожирает мои клетки, удерживающие меня. Я кладу трубку и отрываю стикер, смотря на обведенные слова:
Я смотрю в зеркало — мои глаза оцепенели.
27.
Блейк Лоу Баррингтон
Амшель Майер Ротшильд, Франкфурт 1774
Я ударяю кулаком, негодуя от злости, по зеркалу и смотрю на себя, я смотрю глаза в глаза упорным взглядом, они холодные синие, моргаю, и смотрю опять. Пока не видно развращенности и уродства, но, несомненно, я должен быть, наверное, совершу трансформацию в нечто невыразимо уродливое. Всю свою жизнь я манипулировал законом и моралью для продвижения себя и своего класса.
Все было очень просто. Фальшивые деньги, основанные на поддельных деньгах, рассчитанные на обманные деньги. Мы украли это все у вас из-под носа. Как? Просто взяли под свой контроль верхушку любой организации, а остальные... последовали, как овцы.
Вами так легко управлять, потому что вы прекрасно предсказуемы, вам так не хватает видения. Стадо движется словно вслепую, испытывая страх или ненависть. Все было так легко. Утихомирить намеренно оболванив массы развлечениями. Сотни каналов чепухи и бессмысленным просвещением, чтобы поглощать, потреблять, пожирать, испытывать зависимость, как у наркомана, насыщая свой разум насилием, порнографией, алчностью, ненавистью, эгоизмом и непрекращающимся потоком плохих новостей.
Потом... ой, смотрите...террорист. Он пришел за тобой.
Давайте поставим весь мир на повышенную боевую готовность. Давайте запугаем!
И вы попались на приманку. Или ты просто смотришь в другую сторону?
Да, это был гротеск, но вы купились на него. Даже сейчас вы довольствуетесь своим порабощением, верно? А ваши иллюзии безопасности. Твои глаза остекленели уже? Именно поэтому это было легко.
В любом случае...
Однажды, я сделал один шаг дальше — я убил человека, которого называл своим отцом. Смертельно ударил отца, когда он меньше всего этого ожидал. И сейчас я вынашиваю планы убить свою сестру. И я даже не дрогнул, может быть, потому что я проснулся сегодня утром, а подушка под щекой была влажной? Я плакал во сне. Или это возможно потому, что я монстр, социопат? Или может быть это скорее всего просто закон джунглей?
Съесть противника первым, прежде чем он положит тебя на свой стол.
Я и есть из джунглей. Я увидел ее сидящей за столом, и прочел это в ее глазах. Мимолетную совершенно неприкрытую мстительную ненависть, балансирующую на грани истерики, которая никуда не пропадет.
Один раз она меня обманула, и я принял ее месть за боль и глубокую печаль, даже безумие, но теперь я старше и мудрее. Я являюсь мужем и отцом, и горе настигнет любого, кто посмеет угрожать и захочет нанести вред моей маленькой семье.
На этот раз я взял ее номер телефона. Да, она вернет Сораба, но я понял, что для нее этого будет недостаточно. Она жаждет моей крови. Пожалуй, даже нас обоих. Да, когда я думаю о ней, то четко понимаю, что ее месть будет завершена, только когда я буду мертв, и Лана окажется бедной вдовой, с которой она сможет по развлекаться. И она именно это и сделает.
Как кошка с мышкой.
Чтобы разрешить все это не существует другого пути. Я играл с ней мягко и спокойно, но теперь она не получит от меня такое отношение. Теперь пришло время снять лайковые перчатки.
Когда она посмотрела на меня, она не выглядела женщиной, потерявшей любовь, она смотрела на меня, как на часть, которая упорно не желает слиться с ней. Скорее это было похоже, как будто я был ее частью самой, но эта часть куда-то затерялась и сейчас она хочет ее вернуть. Она хотела этого до безумия. Пока она не подчинит меня себе и не вернет, как считает ее больной, воспаленный мозг, она не остановится.
Пока я не перекрою давнишнюю битву с ней.
Пока я не остановлю ее.
Убив ее...
Я выхожу из ванной и иду искать свою жену. Она находится в комнате, который она определила в качестве своего нового офиса. Она звонит по телефону, и я останавливаюсь в дверях, наблюдая за ней. За последние два дня с ней произошли некоторые перемены — внезапно она, кинулась заниматься своей благотворительностью.
— Да, я понимаю. Но мы действительно не нуждаемся в них, — говорит она, и кладет телефон.
Я поднимаю брови.
— Как продвигается твоя благотворительность?
— Вакцины, у которых прошел срок годности. Женщина, представляющая фармацевтические гиганты хотела загнать нам эти вакцины. И когда я сказала «нет», она была готова отдать их бесплатно, — она морщит лоб. — Что это все значит?
Я улыбаюсь. Может, в другой раз я расскажу ей, что такое афера.
— Как ты?
— Я была занята, — говорит она мужественно, две большие слезинки катятся по ее лицу.
Я утираю ее слезы.
— Хорошо. Оставайся занятой. Билли придет?
— Да, она будет здесь в десять.
— Хорошо.
— Итак ты собираешься встретиться с Джеем.
— Да. Я позвоню тебе после и дам тебе знать, что происходит.
— Может это уловка?
— Я не думаю.
— Ах, мой дорогой, я так тебя люблю.
— Жди моего звонка.
— Всегда.
Я целую ее в лоб, вдыхая ее запах, чтобы укрепить самого себя в мой самый трудный день жизни.
Встреча с Джеем заканчивается быстро. Безусловно, он скорее всего думает, что я немного лишился всего здравого смысла, это слышится в каждом его «э» и недоуменных паузах в середине предложений. Но он слишком сдержанный, чтобы прямо меня спросить, почему решил отказаться от всего. Я покинул его офис, сжимая в руке копии документов, которые просила Виктория. Копии документов возвращения Сораба, копии моей свободы от мира, в котором я так или иначе оказался в ловушке. Я чувствую внутри себя проблеск возбуждения, но сдерживаю его выражать открыто.
Слишком многое еще может пойти не так.
Я выбираюсь на улицу, и длинный черный лимузин с сильно тонированными стеклами останавливается прямо передо мной. Задняя дверь, находящаяся совсем близко ко мне, открывает. Я не боюсь смерти, и никогда ее не боялся. Я все равно сделаю то, что мне необходимо сделать, чтобы обезопасить свою семью. Я нагибаюсь, заглядываю внутрь, делаю глубокий вдох, и сажусь в лимузин.
— Монфорт, — спокойно приветствую я.
— И как мне вас называть? — спрашивает он бесцветным голосом.
— Надеюсь, вы не увидите меня снова, и это будет сугубо теоретический вопрос.
Он улыбается. В дневном свете его кожа особенно отталкивающая — белая, полупрозрачная, а вены зеленые цвета травы, как у внутренней стороны лягушки.
— Но вы увидите меня снова.
— После сегодняшнего дня я выхожу из игры.
— Боюсь, ваши услуги все-таки потребуются. Сходить с поезда, который несется на полном ходу, опасно дело.
Я смотрю на мои платиновые Greubel Forsey Tourbillion, приобретенные за каких-то полмиллиона долларов на аукционе Christie's «Значимые часы» две осени назад. Я снимаю их и помещаю на консоли между Монфортом и собой. Для того, кто не знает жест покажется полной бессмысленностью, но на самом деле, член общества и представить темной тайной организации, посвященный, понимает его с полуслова. Этот жест безошибочный.
Я молча выхожу из машины, закрываю дверь, и иду в обратном направлении. Через десять ярдов Брайан делает разворот и останавливается рядом со мной, я сажусь в машину.
— Отвези меня к этой суке, — говорю я.
28.
Блейк Лоу Баррингтон
Я отворачиваюсь от окна, когда слышу ее шаги. Не торопливые, медленные. Это последняя часть. Я почти свободен. Замок на цепи вот-вот разрушится.
Дверь закрывается за ее спиной. Она одета в черно-белый костюм, и ее «торговая марка» черный жемчуг красуется на шеи. Волосы блестящие и локоны спадают на плечи. Наши глаза встречаются. Невозможно думать о ней в каком-нибудь другом контексте, кроме как, о моем злейшем враге.
Я протягиваю ей телефон.
Она не произносит ни слова. Бросает взгляд на бумаги, которые я уже разложил на пластиковом столе, берет телефон. Наши пальцы не соприкасаются.
Набирает номер, ждет соединения и говорит всего лишь слово: «Спекулянтка». Затем отсоединяется и кладет трубку на стол между нами. Я сижу в ожидании так же, как и она. Ни один из нас ничего не говорит. Через некоторое время она забирает документы, которые лежат на столе и небрежно, как будто это очередной журнал, о котором она совершенно не заботся, пролистывает их.
Я поворачиваю голову к окну. Сегодня прекрасный день, светит солнце. Я так напряжен, что чувствую сильное напряжение внутри моего тела, желая, чтобы оно как-то отпустило меня. Я делаю несколько неглубоких вдохов и продолжаю контролировать себя, раздаются только звуки, словно она листает совершенно неинтересную газету. Через несколько минут ей уже совсем надоедает показывать поддельный интерес к документам. Она бросает их на стол и смотрит в мою сторону. Я не оборачиваюсь, поэтому она тоже поворачивает голову и смотрит в окно
Двадцать минут спустя звонит мой телефон. Мое сердце начинает стучать с таким грохотом, что мне кажется, будто она слышит. Я принимаю вызов, и Брайан говорит мне:
— Он у нас.
— Спасибо, — говорю я, голос звучит низко и хрипло. Впервые с тех пор, когда похитили Сораба и мне сообщил об этом Брайан, глыба льда в моей груди начинает таять.
Я смотрю на нее. Она наблюдает за мной с любопытством, словно я — уникум, которого она никак не может понять, так смотрят дети. И этот ее взгляд нервирует меня, потому что я устроил ее убийство, несмотря на то, что она моя сестра.
— Братья и сестры убивали друг друга за власть и наследство, — говорит она.
— Мне ничего не нужно от твоего отца. Это все твое!
— Иногда родственники просто хотят отомстить.
— Ты именно этого хочешь, Виктория?
— Я уже отомстила.
— Что изменилось?
— У тебя есть друзья в высших сферах.
Я удивленно смотрю на нее.
— О чем ты говоришь?
— Ты не знаешь?
— Знаешь, что? — я чувствую, как напряжение возвращается назад в мое тело.
— Они не делятся с тобой, — она улыбается, жестокой насмешливой улыбкой. — Ты не можешь уехать до заката, Блейк.
Я встаю.
— Ты готова?
— А ты как думаешь?
— Пошли!
Она берет документы со стола, и я звоню в звонок.
Медсестра приходит и открывает дверь, мы направляемся к стойке регистрации. Врач ожидает нас, я киваю ему. Он в ответ кивает мне и улыбается Виктории. Она также мило улыбается ему в ответ, и мы выходим на залитый солнцем двор.
Виктория приподнимает лицо навстречу солнцу и с удовольствием вздыхает воздух.
Я смотрю на нее, она ведь моя сестра, но это с трудом укладывается в голове. Я не могу убить ее.
Она поворачивается и смотрит мне в глаза.
— Если бы она не появилась, мы бы спаривались и размножались. И произвели бы нечто особенное.
Я внутренне содрогаюсь.
— Мы произвели бы монстров.
Она улыбается.
— Ты ничего не понимаешь. Вот именно их они и хотят.
Наемный водитель на Бентли останавливается внизу у лестницы.
— А вот и твоя машина. До свидания, Виктория.
Она пожимает плечами и спускается по ступенькам, плавно проскальзывая на заднее сидение автомобиля. Водитель закрывает дверь и наклоняет голову в мою сторону перед тем, как отъехать. Пару минут я просто стою на ступеньках, подняв лицо навстречу теплым лучам солнца точно также, как сделала Виктория. И тут я ясно понимаю, что не могу этого совершить. Я не могу убить другого человека обдуманно и хладнокровно.
Я достаю мобильный и звоню ему. Он снимает трубку, но не произносит ни слова.
— Отмени план. Ясно?
— Да. Отменить план, — тихо отвечает голос на той стороне.
Я выдыхаю с облегчением и шумно, мне не хотелось бы этого показывать.
— Спасибо.
Я чувствую внезапную перемену внутри себя, странное освобождение. Все действия, которые привели меня к этому мигу были санкционированы огромной мощью их демонического Бога. Сейчас он явно не выигрывал. Еще ни разу в моих ночных кошмарах коню не удалось сломать непрочные деревянные двери и настигнуть меня. И больше никогда ему не удастся этого сделать.
Я заберу мою маленькую семью и уйду туда, где о нас никто не знает.
Виктория Джейн Монтгомери
Я сажусь в машину и наблюдаю за ним через окно. Очень-очень странно. Голоса, которые все время сидели в моей голове, теперь все молчат, абсолютная тишина. Может быть, я оставила их всех в этом убогом месте? Я вижу, как большая, слегка загорелая рука Блейка закрывает дверь машины (я всегда любила его руки), и одинокая слеза скатывается по моей щеке. Я дотрагиваюсь до нее, и смотрю с изумлением.
Наверное, я все еще люблю его... жаль, что он скоро будет мертв.
Мое сердце начинает покалывать, но я не собираюсь копаться в этом, иначе это сделает из меня сопливую, испуганную трусиху.
Машина отъезжает, я поворачиваюсь назад, чтобы посмотреть на него через заднее окно. Он стоит неподвижно у дверей клиники, и кажется каким-то потерянным. Такое противоречивое чувство убить, кого ты любишь так сильно, такого красивого мужчину. Но я предпочитаю стоять над его могилой, которую будут охраняться только кипарисы и оплакивать потерянную любовь, чем смотреть на ее победу.
— Куда вы меня везете? — спрашиваю я водителя.
— Longclere Hall, леди Виктория, — вежливо отвечает он.
Будет не плохо увидеть своих родителей снова. Я сижу сложа руки и не могу удержаться от улыбки. Я вышла из этого дурдома, и я свободна. Я опускаю глаза на бумаги в своих руках. Я сделала это. Я раздавила его, а потом я раздавлю ее. Но ее смерть будет не легкой. Я заставлю ее молить меня, чтобы я дала ей умереть. Повернув голову к окну, моя улыбка застывает. Высокий, на огромной скорости внедорожник с металлическим защитным кожухом впереди мчится прямо на нас. Они хорошо все спланировали, зная, с какой стороны я обычно сажусь в машину. Он врезается в Бентли с тошнотворным звуком корежащегося металла, и раскаленная боль вырывается с бульканьем из моего горла.
Когда-то, давным-давно, у меня был смех похожий на легкий перезвон подвесок канделябра люстры. Милый звук, он никуда не пропал, потому что слышится откуда-то издалека, приближаясь. Свет становится ярче и белее, я никогда такого не видела.
Это такое облегчение.
29.
Блейк Лоу Баррингтон
Граф Бальфура
Я смотрю в след машине, на которой уехала Виктория, пока она не поворачивает за угол и не скрывается из вида. Через дорогу меня ждет Том. Я делаю шаг по направлению к нему, и вижу длинный черный лимузин с затемненными черными окнами, который ползет ко мне. Я не боюсь умереть, я никогда не боялся смерти. Он останавливается рядом со мной. Я смотрю на Тома и взглядом показываю, что все нормально. Возможно, я ненадолго задержусь, но даже если на долго, то все равно все нормально. Я все сделал правильно, я больше не собираюсь вытаскивать этот чертовый «меч».
Я открываю дверь и ледяной воздух кондиционера врывается мне в лицо, наполненный духами, очень знакомыми духами. У меня скручивает живот, я сгибаю шею и заглядываю внутрь приглушенного интерьера.
— Привет, Блейк, — говорит моя мать.
Я смотрю на нее ошеломленными глазами. В полной неразберихе и ненужных воспоминаний, я отбрасываю неважные, остаются крошечные события, обрывки фраз, брошенный ее взгляд, жест, и на верху всей этой пены всплывает требование официального признания. Это тонкие нюансы языка, которого я так и не понял до сих пор. Затемненный холодный интерьер автомобиля разверзается своей пастью, готовый принять меня. Я сажусь в него, чувствую боль в животе, и закрываю дверь с мягким щелчком.
— Я убил не того родителя, не так ли?
Она улыбается.
— Ты убил правильного родителя. Ты просто не убил власть, стоящую позади трона.
— Ты?
— Твой отец, каким бы могущественным он не был, был всего лишь видимостью, крупным зерном в этой суспензии частиц, в войне нашей matterium. Власть никогда не бывает там, где ты думаешь, и никогда не стоит там, где ее можно легко увидеть. Значение анонимности для непрерывной мощи, не поддается исчислению. Если ты видишь что-то потом, то можно протянуть руку и взять.
Я смотрю на нее с удивлением. Возможно, я не был бы более поражен или потрясен, если бы у нее вдруг выросли рога. Никто не мог себе даже представить, что именно она скрытая рука за кулисами сцены. Невидимая сила в Великой схеме вещей. Я не в состоянии описать то, что я чувствую. Даже сама мысль, что моя родная мать — одна из немногих самых влиятельных людей в мире, о которой могут знать только высшие посвященные, сидит на вершине пирамиды мирового господства и направляет программу действий и повестки дня во все тайные общества в мире, является слишком фантастической, чтобы поверить. И все же она здесь.
— Зачем ты здесь? — ошеломленно спрашиваю я.
— Твой автомобиль должен попасть в ДТП.
— Я отменил удар по Виктории, — говорю я тупо.
— Но мы нет, — она бросает взгляд на свои часы. — Должно быть это происходит сейчас.
— Почему?
— Потому что ее план был убить моего сына, потом моего внука, и, наконец, умертвить жену моего сына.
Я с замиранием сердца смотрю в ее надменные, магические глаза. Что-то проносится у меня голове, что-то неопределимое. Черт побери, похоже, что просто нет выхода. Независимо от того, какой путь я выберу и как далеко я убегу, я всегда в конечном итоге буду оказываться перед одной и той же дверью. Я отворачиваюсь и закрываю ладонями глаза. Ох, Виктория, Виктория! Кажется, у тебя появляется реальный шанс отомстить мне, в конце концов.
— Хочешь чаю со льдом? — любезно предлагает мне мать.
— Нет, — говорю я медленно. Я убираю ладони и смотрю ей прямо в лицо.
— И что ты хочешь взамен?
— Преемника. Такие же скрытые силы, чтобы удержать власть после меня.
— Меня?
Она медленно отрицательно качает головой.
— Не тебя.
Что-то внутри меня съеживается и тихо умирает, но мой голос остается спокойным и далеким.
— Почему не одного из сыновей Маркуса?
Она опять отрицательно качает головой.
— Жребий был брошен. Твои.
— Нет, — твердо заявляю я. — Ты не можешь забрать Сораба.
— Не тебе решать. Дети приходят через нас, но они не принадлежат нам. Решение присоединиться к нам должно быть его собственное, он должен будет выбрать.
— Он не присоединиться к вам. Я буду учить его совершенно другим вещам, нежели учили меня. Я буду воспитывать его, чтобы он смог отличить плохое от хорошего.
Она кивает, как будто уступая.
— Всеми средствами. Ты можешь воспитывать его, как тебе угодно, но, если он решит, когда у него появится такая возможность присоединиться к нам, ты не должен стоять у него на пути. Это все, о чем я прошу.
— С чего бы ему захотеть вступить в братство смерти и уничтожения, если у него появится выбор?
— У тебя есть своя роль. У меня — своя. У него тоже есть своя.
— А если я соглашусь, ты оставишь мою семью в покое.
— Пока Сорабу не исполнится восемнадцать, до этого времени мы не будем связываться с ним.
— И как вы собираетесь это осуществить? Заманить в ловушку, подстроить ему совершить какое-то преступление или грандиозный скандал, а потом шантажировать его этим?
— Нет. В этом нет необходимости.
Я хмурюсь.
— Предложите ему деньги, власть и престиж?
Кажется, она даже развеселилась.
— Сораб — катализатор, ускоритель процесса, и предлагать ему такие вещи, было бы пустой тратой времени.
— Так что же? — разочарованно спрашиваю я.
— Боюсь, я не смогу сказать тебе больше.
— Спасибо,
Она нежно улыбается.
— Это все красивые и сложные игры. Будь смелее в пути, который ты выбрал. Ничего не бойся. Внутри тебя имеется все, что ты пожелаешь и даже намного больше, но ты пока даже не в состоянии представить. Можешь поблагодарить нашего бесконечного создателя и направиться в свой путь.
Я с трудом узнаю ее. Всегда я знал только ее злонамеренное остроумие и порочные сплетни, и еще как испорченную жену поразительно богатого человека, несравненную королеву Королевства снобизма. Для меня такие изменения кажутся слишком огромными, чтобы переварить их сразу.
— Почему ты выбрала этот путь?
Она смотрит на меня, как будто я снова стал ребенком, но я почти не помню ее уже такой. Возможно, одно маленькое воспоминание, когда мне было пять лет, связанное с жестокостью моего воспитания.
— Я родилась в этом. И мы обязаны это сделать, потому что это наше божественное предназначение, и мы играем определенную роль, данную нам нашим Творцом. Мы помогаем взращивать урожай, отделяя зерна от плевел, не знаю, как это сказать по-другому. Если бы не было главного действующего лица в этом мире, то не было бы и возможности человеческой душе выбирать между добром и злом. С помощью негатива мы увековечили это инструмент. Все является инструментом, то что мы сейчас с тобой разговариваем тоже своего рода инструмент, проявляемый таким образом.
— Войны, бессмысленное загрязнение воды, воздуха и земли, где же ты видишь выбор? — спрашиваю я.
— Мы руководим скрыто. Наша задача — предоставить катализатор, а твоя — использовать его. Насилие, войны, ненависть, контроль над пищей, порабощение, геноцид, пытки, моральная деградация, проституция, наркотики — все эти вещи и многие другие служат нашей цели. Что ты делаешь по отношению к нашим настоятельным призывам и убеждениям? Уступишь ли ты, поддашься темноте, или же ты будешь стоять на своем и освещать себя своим внутренним светом? Если я вложу тебе в руку пистолет, я дам тебе инструмент, и этот опыт может стать для тебя положительным или отрицательным. Результат зависит только от тебя.
Я закрываю лицо руками, на сердце повисла тяжесть.
— Помни всегда, это всего лишь игра. Никто реально не пострадает и не умрет. За сценой мы все — лучшие друзья.
Я поднимаю на нее сердито глаза.
— Приукрашивай все сколько хочешь, но я не хочу, чтобы Сораб играл роль катализатора. Я хочу, чтобы у него была нормальная жизнь.
— Ты можешь взглянуть на это с другой стороны? Никто не запрещает тебе выражать свою любовь и быть счастливым в мире страха и темноты, и если ты сможешь это сделать, то станешь лучом света в этой темноте.
Я смотрю в глаза своей матери.
— Хорошо, я принимаю твои условия. Посмотрим, на чьей стороне будет Сораб.
— До свидания, Блейк.
Она нажимает кнопку, и автомобиль останавливается. Я выхожу и закрываю за собой дверь, машина отъезжает.
30.
Лана Баррингтон
Как мне описать этот момент, когда Брайан привозит назад Сораба? Мне было сказано оставаться дома, и я все время стояла у окна, смотря на ворота, чтобы не пропустить их. Ой! Мне хотелось заплакать и позвать Сораба, но я не смогла. Я была так счастлива, что потеряла голос, я не могла произнести ни слова. Как только я увидела их подъезжающими к дому, развернулась и бросилась к входной двери. И первым заговорил Сораб.
— Мамочка, — сказал он.
Я расплакалась, и ничего не могла с этим поделать. Я забрала его у Брайана и крепко-при крепко обняла, видно, с такой силой, что он даже запищал. Затем он вцепился в мою шею и произнес:
— Сораб дома.
— Ах, дорогой. Да. Ты дома.
Он махнул рукой нашей экономки и послал Джеральдине застенчивый воздушный поцелуй, не отцепляясь от меня не на минуту. Я бы не за что не позволила ему отцепиться от себя, ни к кому по любому. Я понесла его внутрь дома, он был таким голодным, бедненький. Мы сделали ему яичницу с кусочком тоста, а потом я позволила ему взять красный чупа-чупс. Я была так счастлива, но все время поглядывала на телефон.
Наконец, звонит Блейк и говорит, что находится уже на пути к дому, его голос дрожит от волнения.
— Ты счастлива, Лана?
— Да, я счастлива.
— Хорошо, — тихо говорит он.
— Все в порядке, Блейк?
— Да, все просто отлично.
И я смеюсь, нервно неуверенно, но радостно. У меня такое чувство, как будто мы только что начали что-то новое, как будто у нас появился второй шанс.
— Скажи «привет» Сорабу, — говорю я и подношу телефон к его уху. Я не знаю, что он говорит, но Сораб внимательно слушает и вдруг улыбается.
Я все еще прижимаю Сораба к себе, когда приходит наша домработница с маленькой черной коробочкой.
— Кто-то оставил это у ворот, — говорит она мне.
Я беру с любопытством коробочку, открываю ее и хмурюсь.
Внутри, на бархате лежат часы Блейка.
Эпилог
Сэр Уинстон Черчилль,
Премьер-министр Великобритании 1940-1945 и 1951-1955
Женщина просыпается от звука детского смеха, доносящегося из открытого окна. Она улыбается и потягивается, поглаживая живот, который только начинает округляться. Совсем немного выпирает. Она садится, засовывает ноги в тапочки и подходит к окну, видит своего мужа и сына внизу, в саду. Мальчик возвышается на плечах своего отца, пытаясь заглянуть в птичье гнездо.
Она очень хочет ринуться к ним, но остается стоять на месте, испытывая несказанное удовольствие и смакуя эту сцену, этот момент красоты и радости. «Нам пришлось пережить настолько сильное потрясение, которое связало нас вместе, словно в одну тугую веревку, — думает она. — Мы уже далеко не те, веселые наивные люди, которыми когда-то были, но мы наконец-то стали свободными».
Вдруг ее переполняют такие сильные эмоции, что она выбегает из спальни и мчится вниз по лестнице, словно ребенок, чтобы скорее попасть к ним.
У двойных дверей, ведущих в сад, она снимает тапочки и слегка касается ногой плитки, которая уже теплая от солнца. Сегодня прекрасный день, не единого облачка на небе. Трава такая прохладная под ногами. Прежде чем мужчина и ребенок смогли догадаться, она уже оказывается рядом с ними, крепко обнимает его за талию и прижимается щекой к его теплой рубашке. Он спотыкается от неожиданности, и ее сын визжит.
— Ой, мамочка, — говорит он, — ты нас чуть не уронила папу и я.
— Папу и меня, — поправляет она автоматически.
Ее муж ничего не говорит, просто смотрит снисходительно на нее.
— Чем вы здесь занимаетесь?
— Мы смотрим на птичьи яйца, но нам не разрешается прикасаться к ним.
— Именно, — говорит ее муж и ставит мальчика на землю. Затем он полностью поворачивается к ней, внимательно вглядываясь в лицо. — Привет, красавица, — говорит он.
— Ты даже не можешь себе представить, как часто я мечтала об этом дне, — замечает она.
— Посмотри, папочка. Я нашел жука, — кричит мальчик, протягивая ему ладошки.
— Будь осторожней, Сораб, — предупреждает его отец. — Ты же не хочешь убить его. Даже маленькая жизнь скромного жука драгоценна.
Женщина вопросительно приподнимает брови.
— Тебе не кажется, что немного рано начинать такие уроки философии?
— Нет, — отвечает мужчина. — Никогда не бывает слишком рано, тем более для него, чтобы научиться отличать неправильное от правильного.
— Но, мамочка все время убивает муравьев, — говорит мальчик.
— Ну, — вздыхает мужчина. — Мама убивает их только лишь в том случае, когда они поселяются у нас в доме и доставляют собой определенные неприятности.
Мальчик разжимает руку, и жук вылетает, он бежит за ним, а мужчина разворачивается к своей женщине.
— Ты когда-нибудь скучаешь по той, другой жизни, Блейк?
— Нет, никогда, — не задумываясь отвечает он.
— Никогда вообще?
Он кладет свою руку на живот жены и поглаживает его.
— Сегодня ты такая прекрасная для меня, чем когда-либо.
— Ответь на вопрос, — поддразнивает она.
Он смотрит ей в глаза и мысленно отмечает для себя, что с беременностью цвет ее глаз стал еще ярче.
— Ох, Лана, Лана, Лана, — тихо вздыхает он. — Когда я встретил тебя, мое сердце было пустым холстом. Теперь же оно наполнено калейдоскопом цвета, богатого и вечного.
Она улыбается и чувствует, как его слова согревают ее изнутри.
И это только начало...