Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Последним, что съел Лу перед смертью, был кусок вырезки. Ходить он уже не мог, но от еды все равно не отказывался. Этот пес всегда ценил радости жизни и сжимал в зубах кусок сырого мяса, как настоящее сокровище. Пища священна: ешь даже через боль – таков собачий закон.

Он прожил шестнадцать лет, сражался с койотами и похитителями детей, смешил детишек и приносил радость старикам и больным. Он ловил насильников, задерживал грабителей, украшал собою книжные обложки, обучал детишек языку жестов и мочился на рыцарей в сверкающих доспехах. Ум и таланты Лу изменили всю мою жизнь и привели в итоге к тому, что сейчас я сижу и пишу эту книгу, которая посвящена ему. Он танцевал с волками, пас овец, зачаровывал змей и знаменитостей, выигрывал состязания, покорял вершины, попадал в плен и знал больше слов, чем многие люди. Лу по-новому объяснил мне, что означает быть собакой и быть героем. Прошло четыре года, а я все еще помню, как от него пахло, как звякал его ошейник, как выглядела его миска с изображениями кинозвезд. Лу заслужил свою вырезку тысячу раз. Я скучаю по нему так, что это невозможно выразить словами.

За двадцать лет работы инструктором и специалистом по повелению домашних животных я видел тысячи собак: лабрадоров с добродушным взглядом, терьеров, вечно стремящихся кому-то что-то доказать, итальянских левреток на тоненьких лапах-спичках. Пугливых собак, задумчивых, трусоватых, прожорливых, голосистых, героических, спортивных, ленивых – я знал очень многих. Но такого, как Лу, не встречал ни разу: у этой собаки была душа.

Он был родом из леса, и именно там, подобно родоначальникам самых первых псов, познал науку выживания. Мне нередко казалось, что Лу со скрытым пренебрежением относится к домашним собакам, которые встречались ему на пути: глуповатым и эгоистичным, не способным постоять за себя, никогда не ведавшим жизненных тягот и не знающим, чего они стоят на самом деле. Впрочем, если и так, Лу был вежливым псом и никогда этого не выказывал.

Я забрал его из семьи, оттуда, где был его первый дом, и хотя я всегда знал, что поступил правильно, меня не отпускала мысль, что в глубине души он по ним скучает и временами спрашивает себя, не допустил ли ошибку, поддавшись своим чувствам точно так же, как поддался им я.

Но если он что-то и потерял, то нам он дал в тысячу раз больше. Спросите любого, кто знал его хотя бы двадцать секунд: всем хотелось, чтобы он оставался рядом как можно дольше и смотрел на них своими выразительными глазами. Он был настоящим сказочным псом, а не какой-то беспородной шавкой, подобранной на обочине в Калифорнии.

И хотя я написал немало книг о животных, сейчас я отложу в сторону все наставления и просто попытаюсь написать о совершенно необычной собаке, которая изменила жизнь очень многих людей. Он был моим лучшим другом, с его помощью я написал восемнадцать книг и множество журнальных статей. Лу проделал очень долгий жизненный путь, он обладал талантами, задором и способностью мыслить. Было видно, как вертятся шестеренки у него в голове, как он задумывается, взвешивает, решает. Лу был мыслителем. С такими псами любят работать дрессировщики. Он мог бы стать кинозвездой, солдатом, учителем, судьей – кем угодно, если бы захотел и родись он двуногим прямоходящим. Но он и без того ухитрился повлиять на многих, очень многих людей. Это его история и отчасти моя тоже. История настоящего героя.

Черная жесткая шерсть и клубы подшерстка валялись повсюду по квартире, они, как призраки, то и дело попадали в поле зрения. Черная шерсть ничем не пахла, а вот подшерсток еще хранил запах, и временами я принюхивался, и тогда мне казалось, мы с ним снова оказались в горах и слушаем, как перекликаются совы и койоты или мыши скребутся у входа в палатку После смерти он продолжал говорить со мной так, чтобы я его понимал. Его запах, исходящий от ковра, взывал не к сознанию, а напрямую к сердцу, пробуждая воспоминания.

Самое страшное, что может произойти с хозяином собаки, случается именно потому, что мы любим их, как своих детей. Народная мудрость гласит, что нет ничего хуже для родителей, чем похоронить дочь или сына, но именно это приходится делать владельцам собак, и не однократно, а раз за разом, всю жизнь. Для домашних питомцев мы остаемся неизменными с момента их рождения и до могилы, но сами они занимают в нашем существовании лишь краткий отрезок. Они сгорают, как свечи, и хотя мы знаем, что одна собака никогда не заменит другую, мы делаем попытки вновь и вновь, в надежде вернуть одного из тех великолепных псов, которые были у нас в прошлом. Нет, конечно же они нам не дети. Но такие собаки, как Лу, стоят где-то рядом. Неимоверно близко.

С самого детства Лу привык ловить белок, есть всяческий мусор, прыгать через изгороди и наблюдать за войнами наркодельцов с силами правопорядка. Что такое в сравнении с этим жизнь в городской квартире? Где адреналин? Где приключения?

Такое двухмерное существование Лу не устраивало. Как кошка, он заскакивал на столы, на телевизор, на кухонную плиту, а когда мы гуляли – на капоты машин. Ему нравилось взирать на мир сверху вниз.

Я снимал однокомнатную квартирку в западном пригороде Лос-Анджелеса под названием Калвер-сити. Это был небогатый район, где жили обычные работяги. Днем там было спокойно, а по ночам – когда как. Временами до нас даже доносилась стрельба, но меня это давно перестало беспокоить, а Лу и вовсе никогда не волновался.

В трех кварталах от нас располагалась мексиканская кафешка, где готовили лучшие в городе буррито, и каждое утро мы с Лу стали ходить туда завтракать. Здесь же имели обыкновение столоваться местные бандиты, именовавшие себя Хозяевами Калвер-сити, так что под защитой Лу я чувствовал себя в куда большей безопасности, а еще он вызывал у них симпатию с первого взгляда. Они прозвали его Красавчиком, и мне не раз пытались предложить деньги или наркотики в обмен на такого отличного пса. Я всякий раз вежливо отказывался, но позволял им кормить Лу чипсами и энчиладой. Мексиканскую кухню Лу обожал. Он стал моим пропуском в мир гангстеров.

Успешно пережив первую неделю, мы начали совершать пробежки по семимильной велосипедной дорожке, ведущей вдоль бухты. Я решил, что Лу необходима нагрузка, чтобы привыкнуть к «неволе». Он до сих пор плохо спал, ему явно не хватало двигательной активности. Так бывает, если первые полгода своей жизни провести привольно, как киплинговский Маугли.

Велосипедная дорожка проходила мимо строящегося жилого квартала Мар-Виста Гарденз, печально знаменитого тем, что за него вели постоянные бои Хозяева Калвер-сити и банда Нищих. Стройплощадка начиналась в миле от моего дома, и задерживаться там было небезопасно: даже почтальоны зачастую отказывались доставлять туда письма. Нередко велосипедистов и бегунов грабили среди бела дня, и можно было запросто лишиться кошелька, велосипеда, а то и жизни, не в добрый час попавшись на дороге гопникам, которые жаждут легкой поживы. Я называл этот район местом столкновения с жестокой реальностью: спортивная пробежка в любой момент могла тут превратиться в гонку на выживание.

Как-то раз, в солнечный субботний день мы с Лу отправились на прогулку в эти места. На дороге было полно бегущих и крутящих педали, настроение было приподнятым. Я учил Лу бежать трусцой рядом со мной и не особо обращал внимание на то, что творилось вокруг.

Когда мы миновали очередной перекресток, из-за кустов выскочили трое подростков-мексиканцев с ржавой тележкой из супермаркета, которую они использовали как таран, чтобы сбивать бегунов и велосипедистов на землю, а потом их грабить. Но на сей раз им попался я и мой пес.

Лу перешел на шаг, не сводя взгляда с бандитов. В какой-то момент мне показалось, что сейчас он на них набросится, и, скажу честно, я не стал бы ему мешать. Но внезапно Лу завилял хвостом.

— О, Красавчик! — воскликнул один из мексиканцев и с восторгом бросился к собаке. Не далее как вчера утром этот самый парень скормил Лу на завтрак целую энчиладу и пакет чипсов.

— Для этого и нужны кредитные карты, — заявил Чет.

— Слишком дорого.

— Я не могу просто взять и заменить ту часть, которую он вырвал. Там ковролин настелен от стены до стены, а потом в кабинете. Если хочешь, чтобы все выглядело как раньше, придется менять целиком.

— Но не за две же семьсот!

— Ты сам сказал, что надо сделать тон в тон. Вот представь, что тебе ребенок изрисовал стену – ее же целиком придется перекрашивать, верно?

— Банка краски стоит десять баксов.

— Зато в мою цену входит работа и пожизненная гарантия от пятен.

Лу понюхал штанину Чета и ласково посмотрел на него снизу вверх.

— Гарантия от пятен?

— Ага. Но пятна от животных она не покрывает.

— Кто бы сомневался.

— А ты уверен, что весь этот кошмар – дело лап твоей собаки? — вопросил он внезапно, не сводя взгляда с Лу. — Он на вил такой… разумный.

— За пять минут.

— Такой славный. — Он погладил Лу по голове, почесал его за ушами. — И ковровое покрытие снимает быстрее, чем моя бригада: они бы так быстро не справились. Может, мне его нанять?

Я влез в долги, чтобы расплатиться за настил ковролина, починку окна, дверного проема, за новую дверь, лепнину и покраску прихожей. А что мне еще оставалось? Я должен был успеть раньше, чем Джемма и Лу приедут на выходные.

А еще я должен был изгнать из моего Лу демонов прежде, чем он нанесет нашему благосостоянию ощутимый урон. Я не хотел жить на улице, в Лос-Анджелесе это небезопасно. Конечно, нас приютили бы наши друзья-бандиты и даже временами могли бы угощать энчиладами, но такой выход не казался мне оптимальным. Лучше было починить Лу, и я позвонил Дину.

Мы дружили с ним с давних пор, он жил в Нью-Джерси и разводил корги – это сообразительные и шустрые пастушьи собаки, с которыми может быть масса проблем, если не заниматься их воспитанием с детства. Лу, конечно, не был корги, зато он был отменным возмутителем спокойствия, и теперь все мои надежды были на Дина.

— Да купи ты ему клетку, тупица.

— Я думал об этом.

— И?

— Побоялся, что он сойдет с ума, если его запереть.

— А пока что он сводит с ума тебя, так? Кроме того, собаки любят клетки. Это для них как собственный ломик. Спокойно, удобно, — пояснил он. — Для начала корми его там каждый день и прочитай книжку про приучение к клетке.

Я не готов был поверить, что все так просто, но что мне оставалось делать? Засовывать по ночам собаку в сейф и запирать на ключ?

— Но если я уйду, пока он в клетке, то как он будет сторожить дом?

— Эта псина тебе обошлась в четыре тысячи баксов. У тебя еще осталось что красть?

— С этим трудно поспорить.

— Купи клетку, недоумок. Смотри, все очень просто: корми его там, и пусть в ней же спит. Закрывай его всякий раз, когда выходишь из дома. На ближайшие полгода он или рядом с тобой, или в клетке. Вот и все.

— Еще советы будут?

— Сходи на курсы дрессуры или найми специалиста. Прячь от него все, что тебе дорого. Закрывай окно кухни ставнями и везде, куда только можно, бери его с собой. Да, и клетку бери только пластиковую, как для перевозки собак в самолете. Железные – это дрянь.

— Это все?

— Все. Пока.

И повесил трубку. Это же Дин.

Лy сидел у кровати и смотрел на меня.

— В чем дело? — спросил я. Час назад я выпустил его во двор, а потом прилег подремать после обеда. — На улицу тебе не надо, и до ужина еще далеко, не приставай.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Иногда у него был такой взгляд, словно он примеривается, как бы половчее перекусить вам глотку, и сегодня был как раз такой день.

— Я не встану, — отрезал я. На часах было без четверти четыре.

Он сунул нос в открытый шкаф, потом посмотрел на меня, потом опять на шкаф.

— В чем дело? — повторил я.

Он выбежал из комнаты, но тут же вернулся.

— Р-р.

— У тебя что, опять диарея?

И тут все вокруг зазвенело. Я спросонья даже не понял, в чем дело. У меня не было ни колокольчиков, ни тамбуринов, ни литавр. Именная бляха на ошейнике у Лу звякала по-другому. Соседский грузовичок с мороженым вообще не звенел, он только на всю улицу играл дурацкие, очень громкие песенки, чтобы приманивать детишек… Нет, звон – это было что-то новое.

Лу снова заглянул в шкаф, и теперь я последовал его примеру и, наконец, понял в чем дело: на перекладине висели пустые металлические вешалки, которые сейчас радостно звякали друг об друга, как буддистские молитвенные колокольчики.

Со стены упала литография в раме. Лу попытался ухватить ее зубами, но чуть-чуть промахнулся. Мы переживали наше первое совместное землетрясение, и он узнал об этом на несколько минут раньше, чем я.

Комната тряслась вокруг нас, как вагон метро. Лу выбежал из комнаты и принес мячик, выбежал еще раз и вернулся с диванной подушкой, выбежал вновь и приволок мне сковороду.

Я все еще пытался проснуться. Лу заскочил на кровать и радостно зафыркал: происходящее явно его развлекало.

Когда-то я читал рассказы древнегреческих историков про крыс, змей и хорьков, которые перед землетрясением стремительно покинули город, который затем был стерт с лица земли. Зрелище, полагаю, было впечатляющее, так что я устремился к окну и выглянул наружу – но, увы, никакого массового исхода грызунов там не обнаружил.

Так же внезапно, как началось, все закончилось. Вешалки перестали отзванивать призыв к молитве, а я неспешно принялся обходить дом, который обрел привычную неподвижность, пытаясь понять, что же мне теперь делать. Взбудораженный Лу обнюхивал вещи, свалившиеся на пол. Землетрясение оказалось силой 5,2 балла. Меня это впечатлило, но для привычных ко всему местных жителей это были сущие пустяки.

— Добро пожаловать в город колокольчиков, Лу. — Он лизнул меня в щеку, затем сбегал и принес из гостиной бейсболку. — Спасибо. — Лу радостно помчался за поводком. — Ладно, пойдем гулять.

Лу очень быстро привыкал к жизни в городе, но мне этого было мало. Вместе с ним мы начали осваивать дикую природу Южной Калифорнии, тот мир, в котором родился Лу. Конечно, это были не совсем холмы его родного Мендосино, но тут тоже не было ни изгородей, ни дверей, ни асфальта. Мир Лу – это были травы, деревья, ручьи, пыль, звериные тропы, еноты и койоты, не имевшие никакого отношения к городам. Здесь каждая пядь земли была напоена запахами, рассказывала тысячи историй, манила все дальше и дальше в холмы, и Лу шел по следу, обнаруживая то чьи-то скрытые от глаз тайны, то укромные лежбища, то старые, давно забытые кострища на стоянках, места рождения и смерти.

Мы мчались по тайным тропам, как два пса, забираясь все выше по склонам иссушенных солнцем холмов, и я заново учился всему на свете, даже тому, что, мне казалось до этого, я хорошо знаю. Но теперь меня вел за собой истинный знаток дикой жизни, ее ценитель и поклонник, зверь, в чьем сердце горела страсть к свободе; он был подобен дикому лососю, вскормленному не химией на рыбной ферме, но теми тысячами миль, которые он плыл по волнам, мимо чаек, китов и голодных медведей. Лу оказался в своей родной стихии, и наблюдать за ним было наслаждением.

Мы выезжали на природу так часто, как только могли. Нэнси присоединялась к нам по выходным, но, в отличие от меня, она зарабатывала на жизнь не частными уроками, а страхованием, и в будние дни ей приходилось сидеть в конторе. Нас же с Лу как раз будни устраивали как нельзя больше: народу в лесах почти не было, и бродить там было весело и приятно, поэтому как минимум раз в неделю мы с ним вырывались подальше от города и получали удовольствие.

В пределах нашей досягаемости было несколько национальных парков и заповедников, мы гуляли там, сколько могли, потом салились в машину, и я отправлялся на очередной урок. Меня приглашали в западные районы Лос-Анджелеса, в Беверли-Хиллс, в Бель-Эйр – в зависимости от этого мы и выбирали подходящий маршрут для прогулок. Если я не успевал забросить Лу домой, то брал его с собой на уроки, и он либо дожидался меня в машине, либо если ученик приглашал нас обоих, заходил в дом. К этому времени он был уже достаточно хорошо воспитан, и я мог быть уверен, что если усажу его у стола, он не двинется с места (если только его не станет задирать домашний кот или хорек).

Порой мы забирались еще дальше, в горы или в бухту Малибу или даже в леса близ Сан-Бернардино, где находилось красивейшее озеро Эрроухед. По выходным мы ездили посмотреть на каньоны, в парки, где росли секвойи, в Джошуа Три, а однажды даже в парк Иосемити. И хотя в заповедниках положено было держать Лу на привязи, я иногда отцеплял его или брал самый длинный поводок, какой мог найти. Согласен, это было пренебрежение правилами, и я нарушал закон, но мне все было нипочем с такой смекалистой собакой, обладавшей отменным чутьем.

Как-то солнечным утром мы отправились в Топангу на перевал, откуда разветвлялась целая сеть тропинок для егерей и охотников. Старые деревянные мосты были перекинуты через ущелья, так что, при желании, можно было обойти все горы Санта-Моники от заповедника Уилла Роджерса на востоке до национального парка Пойнт-Мугу на западе. В наши дни с собаками там появляться нельзя, но в 90-х этот запрет еще не был введен, чем мы и воспользовались.

Тропа вела нас вдоль гряды холмов, вилась среди рощиц, по поросшей разнотравьем равнине, поднималась выше и заводила в заросли чапареля, дарила прохладу у ручьев и открывала восхитительные виды на долину, оставшуюся внизу. Здесь пахло полынью, росли дубы и юкка, а кусты боярышника были такими густыми, что через них не проскочил бы и заяц.

Я люблю растения и животных, нацеленных на выживание вопреки засухам, пожарам, холоду и жаре – эта цепкость и жизнестойкость всегда меня восхищала. Есть в таких созданиях особая красота, элегантная простота и сдержанность, которой невозможно не любоваться, она подобна аромату выдержанного вина, рожденного в мучениях перекрученных лоз.

Повсюду были дикие цветы, насекомые, птицы. Когда мы отошли по тропе достаточно далеко, я отпустил Лу с поводка, чтобы он побегал. Он обнюхивал и помечал стволы дубов собственным запахом, пытался кусать пересохшую на солнце полынь, гонялся за лиловыми колибри – и все это с такой неподдельной радостью, какую другим собакам было бы трудно вообразить.

Лу был представителем старой школы, он был подобен закаленному жизнью фермерскому псу, который охотился, пас стада, спал под солнцем и чьи хозяева всегда были рады ему, но без каких-то там нелепых сантиментов. Лу был крепким, как обычная рабочая псина, очень серьезным и ненасытно любознательным во всем, что касалось мироустройства. Показывал ли он фокусы школьникам или искал со мной вход на старый рудник, где добывали серебро, Лу ко всему подходил вдумчиво и со смыслом. Даже в первый год своей жизни он был очень ответственным псом.

В лесу Лу вел себя как военный разведчик, он бегал, куда хотел, но всегда оставался на расстоянии окрика, ощущая постоянную связь между нами. То и дело он останавливался, возвращался, находил меня взглядом, чтобы проверить, все ли в порядке. Свободолюбие поразительным образом уживалось в Лу с его заботливостью и беспокойством о том, как бы я случайно не заблудился и не исчез где-то среди холмов.

Мне нравились оба эти проявления его натуры, я хотел развивать и уравновешивать их как можно лучше. Поэтому я начал играть с ним в прятки, чтобы научить его моментально реагировать на команду «ко мне» и отточить поисковые способности. И это не было детской игрой: мы играли по-настоящему, подолгу, как может играть человек со зверем – то есть, как если бы на карту была поставлена наша жизнь. Я хотел, чтобы таланты Лу вышли на новый уровень.

Когда я видел, что он всецело поглощен выслеживанием какого-то животного, я осторожно ускользал по боковой тропке и прятался в кустах или в пещере, забирался на камни или на дерево. Я старался отойти как можно дальше, и лучше всего так, чтобы ветер меня не выдал. Через какое-то время я слышал, как он мчится, что-то порыкивая и поскуливая – мне кажется, именно так на собачьем языке звучало мое имя.

Он всегда меня находил. Прятаться от Лу было все равно что пытаться пройти сухим среди дождевых капель. Но весь смысл был не в том, чтобы его обмануть, а в том, чтобы раззадорить. Эти упражнения на подзывание и поиск были особенными в том смысле, что на самом деле я его никогда не звал: он сам включал команду «ко мне» и бросался меня искать.

С каждым разом я старался прятаться лучше, чтобы его обмануть. Мне даже пришлось усаживать Лу и давать команду «место», чтобы я мог уйти достаточно далеко, потому что очень скоро он раскусил все мои хитрости и больше не спускал с меня глаз. Команда «место» обычно давала мне три-четыре минуты, чтобы отыскать укрытие, а потом Лу говорил себе: «Да пошло оно все!» и бросался в погоню. Я пытался сбить его со следа, разбрасывая среди деревьев и под камнями кусочки ткани с запахом или закидывая в заросли обертки от бутербродов. Я ощущал себя как в кино, индейцем, который пытается спастись от гончих шерифа.

Он всегда меня находил. Потом гордо гарцевал с негромким рычанием и был абсолютно прав. Я тоже гордился собой: мне удалось отработать надежную систему, которая гарантировала, что Лу, невзирая ни на какие помехи, никогда от меня не сбежит и всегда найдет способ вернуться.

Когда Лу выучил команды сидеть/место и лежать/место, я научил его команде «ждать». Разница между «ждать» и «место» состоит в том, что здесь собаке нужно только соблюдать очерченные границы на протяжении какого-то времени. Собаку можно приучить ждать у дверей, у ворот, у входа в дом, на ковре или у кровати, даже в клетке или в конуре, пока его не позовут.

Основную команду «ждать» Лу выучил за один день. Для начала я показал ему, что нужно ждать у входа в дом, прежде чем войти внутрь или выйти наружу. Затем я научил его «идти на коврик» – очень полезная команда, чтобы собака не путалась под ногами, если она мешает. Когда Лу научился уходить на свою подстилку (для этого я использовал подкормку, похвалу, поводок и язык жестов), я стал давать ему команду «ждать», постепенно увеличивая время. Наконец он с этим освоился, и теперь я мог посылать его «на коврик» из любой точки в доме.

Затем мы начали отрабатывать вариант команды «ждать» в полях, на парковках и в городских парках. Я усаживал его и давал команду «ждать» голосом и знаками – очень просто, раскрытой ладонью, вертикально, так же как для команды «место» (с той разницей, что «место» показывают ладонью боком). После чего я отходил шагов на тридцать, оборачивался к Лу лицом и кричал: «Ко мне!» – а когда он преодолевал примерно половину этого расстояния (за секунду-другую), вскидывал руки и выкрикивал: «Ждать!» Через какое-то время Лу приучился останавливаться и дожидаться от меня новой команды.

Я стал увеличивать дистанцию между нами, чтобы успевать с командой «ждать» по нескольку раз. Он пробегал десять шагов и ждал, пять шагов и ждал, двадцать – и ждал… Все ближе и ближе ко мне. Прошло совсем немного времени, и это стало для нас простым, как детская игра; я даже перестал давать команду голосом и оставил только жесты. В ту пору я не мог об этом знать, но именно эта команда в один прекрасный день спасла ему жизнь на горной тропе.

Мы с Лу поднялись на каменистый гребень к востоку от Песчаного пика. Под нами расстилался Тихий океан, к северо-западу виднелись острова Чаннед, а чуть южнее – окутанная дымкой Каталина. Едва заметный теплый ветерок доносил запах полыни и коноплянки, через сушняк пробивались зеленые побеги кустарника, бросая вызов лесным пожарам, наносящим здешней поросли ущерб каждое дето.

Лу пробежался по холму, взметая сухую пыль, поиграл в догонялки со шмелем, а я пока налил ему в миску воды. «Пить!» – позвал я его.

Он подбежал, полакал воду, а потом, широко улыбаясь, опрокинул остатки мне на штаны. Я шлепнул его по пыльному заду и немного побегал с ним в салочки, после чего мы принялись возиться и играть в «бешеного пса».

Внезапно Лу что-то учуял и помчался к соседней груде камней, в полусотне метрах отсюда. Я воспользовался моментом, чтобы посидеть и отдохнуть, пока он тыкался носом в кусты и скалы.

Высоко в небе над нами кружил краснохвостый сарыч, возможно, он искал ту же добычу, что и Лу. «Интересно, кто круче – Лу с его обонянием или сарыч с острым зрением?» – подумал я, наблюдая за ними. По тому с каким задором Лу устремился куда-то дальше, я точно знал, что он поймал новый запах и вышел на след. Немного подумав, я поднялся и пошел следом. Мне стало любопытно.

Лу бежал по залитой солнцем тропинке. Посреди нее валялась выбеленная на солнце кривая палка: возможно, какой-то турист опирался на нее при ходьбе, а потом выбросил. Лу она, похоже, заинтриговала, он замер поблизости и стал принюхиваться.

А потом палка пошевелилась.

— Стоять! — закричал я так громко, как только мог. Лу озадаченно обернулся, словно желая уточнить: «А что, это нормально, когда палки шевелятся?»

Я вскинул руку, подкрепляя команду жестом. Он застыл, по-прежнему не сводя заинтересованного взгляда с гремучей змеи, которая, по счастью, еще не сделалась агрессивной.

Она грелась пол лучами утреннего солнца, еще вялая после ночной прохлады. Лу замер всего в паре шагов, но она еще даже не начала трещать.

Судя по тому, что Лу совсем не выказывал страха, прежде с гремучками ему сталкиваться не доводилось. Я прекрасно понимал, что, невзирая на все мои крики, он очень скоро не удержится и таки решит понюхать загадочную живую палку, поэтому действовать надо было решительно. Еще не хватало лишиться такого пса по вине какой-то бессмысленной рептилии!

— Эй, Лу! — крикнул я. Гремучая змея пошевелилась, подняла хвост и затрещала. Я захлопал в ладоши и попятился, как бы приглашая поиграть в догонялки, чтобы пробудить интерес у своей собаки и отвлечь от змеи.

Он завилял хвостом. Судя по позе, сейчас ему было куда интереснее поймать меня, чем пытаться ухватить непонятную ползучую тварь, оказавшуюся на тропинке между нами. «Будь умницей, Лу, будь умницей!» – молил я его мысленно, отходя все дальше назад.

Змея свернулась. Чтобы нанести удар. Лу взвыл и поднялся на дыбы, как боевой жеребец. А потом, вместо того чтобы обогнуть змею по дуге, взял и радостно через нее перепрыгнул, оставив гремучку далеко позади. Та все же попыталась дернуться в сторону пса, но цели не достигла, однако в первый момент, когда я заметил ее бросок, у меня чуть не случился сердечный приступ.

Лу подбежал ко мне. Я схватил его на руки и крепко прижал к груди. Он зафыркал и облизал мне лицо. Объятия всегда ему нравились, он позволял сжимать себя очень крепко, и сразу чувствовалось, сколько в нем жизни и как много в нем любви.

Завершая картину, он поставил мне на плечо переднюю лапу. Я еще немного подержал его, потом прошептал на ухо: «Выпендрежник».

— Р-р, — согласился он.

— Вот уж точно. Р-р.

Я отпустил его, он помочился на ближайший куст, потом схватил лубовую ветку.

— Хорошая палка! — Я подозвал его к себе. Лу любил грызть палки: это тоже была привычка, оставшаяся у него с детства, когда собачьи игрушки росли на деревьях. — Только сперва проверяй, чтобы она была не живая.

Я уселся под дубом и достал сладкий батончик. Рядом со своей палкой расположился Лу.

— Держи. — Я бросил ему липкий кусочек. Он выпустил палку из пасти и мгновенно поймал угощение, проглотил и вновь с удовольствием принялся грызть древесину. Сперва он тонкими полосками сдирал кору, потом уничтожал остальное.

Палка была слишком тонкой и длинной, ее неудобно было держать в лапах.

— Дай, — велел я, забрал палку и переломил пополам. — Так удобнее, верно?

Он хрюкнул и вернулся к своему занятию. Я счистил со своего обломка кору и слегка надкусил. Лу посмотрел на меня удивленно, точно я открыл какой-то страшный секрет.

— Невкусно, — резюмировал я и выплюнул кусочек дерева. На вкус оно было горьким, как перестоявший чай.

Вытащив перочинный нож из кармана, я закончил шкурить свой кусок палки. Лу поудобнее свернулся на земле, и еще какое-то время мы отдыхали в полном блаженстве, оба были заняты своим делом и думали о змеях и друг о друге.

— Он говорит, что вы его секретное оружие, — сказала Джуди, мама Ноа. — Он закончил год с отличными отметками, все были поражены.

— Учитель-партизан.

— И Пейдж, моя сводная сестра, вам тоже очень благодарна за помощь: без вас она никогда бы не сумела подать документы на зачисление в колледж.

— Вам стоило бы меня усыновить.

В тех семьях, где я репетиторствовал, меня часто принимали как своего, я был в роли дядюшки или старшего брата. Мог приходить без звонка, заглядывать в холодильник, бродить по дому, где пожелаю. Мне доверяли коды сигнализации от особняков в Бель-Эйре или в Беверли-Хиллз и каждый вечер кормили до отвала. Роскошная жизнь.

— Комната для гостей всегда в вашем распоряжении.

Я бы не отказался пожить в доме сводной сестры Дэрил Ханны. Я бы просыпался с утра пораньше и варил кофе, Дэрил и Пейдж заглядывали бы на огонек, и мы бы дружески болтали о своих делах и о собаках, а Лу выделывал бы фокусы, как он это умеет, а потом его бы взяли в кино, чтобы он сыграл спасителя человечества – супер-собаку из созвездия Гончих Псов. Я мог бы жить на его гонорары и спокойно писать свой великий роман.

— Ноа должен прочитать за лето хотя бы одну книгу, я ему уже об этом сказал.

— Кстати, раз уж мы заговорили о лете: не хотите недельку пожить у нас на вилле?

— Что?

— Это премия за то, что вы помогали Ноа.

— Вилла?

— В Теллерайде.

— Да ладно.

— Мы ездим туда зимой кататься на лыжах, но летом дом стоит пустым. Что скажете?

— Здорово. — Я был огорошен. Конечно, от таких каникул никто бы не отказался, можно взять с собой Лу и Нэнси, позвать друзей… — Очень мило с вашей стороны.

— Сейчас принесу ключи.

Дюжина собак гналась за Лу по парку Калвер-сити. Он как обычно играл в догонялки с ретриверами, гончими и обычными дворнягами, а сейчас к ним присоединился веймаранер. Обогнав остальных, он напрыгнул на Лу, пытаясь укусить его за пятки.

Лу обернулся через плечо на неожиданного преследователя. Это был кобель, широкогрудый и поджарый, с шерстью стального цвета. По выражению морды Лу я видел, о чем он думает: «Ну, давай, покажи, чего ты стоишь!»

Они рванули, оставив прочих собак далеко позади. Обычно у Лу был исключительно изящный стиль бега, как у породистого скакуна, рассчитывающего усилия на беговой дорожке. Но сейчас он прибавил газу и устремился вперед, как гоночный болид, выгибая спину и высоко вскидывая лапы, пока не превратился в размытый черно-подпалый силуэт.

Он на корпус опережал веймаранера, когда оказался у крутого поворота налево на дорожке, по которой собаки обычно бегали в парке. Дорожка эта вилась между лужаек, баскетбольных площадок и «загончиков» для детей. От улицы парк отгораживала невысокая изгородь и тротуары.

Прямо за поворотом находилась большая песочница с качелями. Лу сделал вид, что мчится прямо туда, но в последний момент затормозил на траве, срезал угол и помчался дальше. Я обычно старался остригать ему когти не слишком коротко, как раз ради таких случаев, и моя предусмотрительность окупилась сторицей. Веймаранер не смог повторить маневр Лу, его повело юзом на песке, и он полетел кувырком. Все это напоминало репортаж с «Формулы-1».

— Ого! — только и мог я сказать, когда Лу вышел на финишную прямую.

Веймаранер поднялся, отряхиваясь от песка, рыкнул на ни в чем не повинного маленького бигля, оказавшегося рядом, и похромал к хозяину жаловаться на жизнь.

Первым псом, который достался мне на обучение в академии, был здоровенный ньюфаундленд-террорист, которого иначе как Дубиной никто не звал. У него были все признаки доминантного самца: когда его пытались вывести из загона, он кидался наружу, поднимался на задние лапы, вцеплялся человеку в плечо и принимался трепать, как тряпичную куклу. Чем-то он напоминал мне кинговского Куджо.

Нэнси Баер взяла меня под свое крыло. Она была таким же опытным тренером, как Колин, но в остальном между ними не было ничего общего. Нэнси была рослой, с волнистыми темными волосами и всегда улыбалась. Даже когда дела шли не лучшим образом, ее глаза лучились весельем, в голосе звучал смех, и всегда находились слова ободрения. Колин была воплощением суровости, а Нэнси – оптимизма и доброты.

Но даже с ее помощью мне предстояло нелегкое крещение огнем. При этом, как заправский армейский капитан, Колин следила, чтобы Нэнси не вздумала облегчить мне жизнь. Если бы оказалось, что я не гожусь для такой работы, она хотела узнать об этом как можно скорее.

— Открой загон и берись за короткий синий поводок, который прицеплен у него к ошейнику, — велела мне Нэнси, с трудом удерживаясь от смеха. — Потом надень через голову тренировочный ошейник, прицепи свой поводок и заставь сперва сесть, прежде чем выводить наружу.

— А он знает команду «сидеть»?

— Вот и выясним.

Дубина был классическим примером пса, привыкшего запугивать и контролировать всех вокруг благодаря своей силе и габаритам. В академию он попал за то, что терроризировал всю округу своей необузданной дикостью и пугал подругу владельца. Стоило ей приоткрыть дверь в комнату, где сидел Дубина, он кидался напролом, набычившись, точно буйвол, и старался повалить ее на пол.

На передержку Дубину привезли накануне днем, и с ним никто еще не занимался. У него была здоровенная башка размером с индюшку и тело как у осла. Вообразите, что у вас в гостиной поселился маленький косматый буйвол – вот это и будет Дубина во всей красе.

— Почему он здесь? — спросил я. Ньюф всей тушей налегал на ворота загона, которые я как раз пытался открыть.

— Потому что это совершенно невоспитанный пес, привыкший добиваться всего, чего хочет, благодаря своей мощи и размерам, — ответила Нэнси. — Он валял людей по земле, никого не слушался и не желал ходить на поводке. А еще у него есть пасть. Это важно.

— В смысле, он кусается?

— Не только. Он ею действует. Как рукой. Мокрой, крепкой рукой с зубами.

Дубина смотрел на меня, истекая слюной, почти с жалостью, словно бы говоря: «Прости, приятель, но так уж вышло, что тебе достался именно я». И стоило мне открыть загон, как он рванул вперед, точно танк. Я едва успел ухватиться за короткий синий поводок, и он потащил меня за собой по коридору точно куклу. Хохочущая Нэнси подбежала сзади и ловко накинула на мерзавца ошейник, после чего прикрепила свой поволок.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказала она. Дубина поставил передние лапы мне на плечи, посмотрел в глаза, а затем прошелся по лицу языком размером с ракетку для настольного тенниса.

Нэнси принялась водить пса туда-сюда по узкому коридору, ловко и без предупреждения меняя темп и направление движения. Наблюдая за ней, я подумал, что это чем-то напоминает боевые искусства: здесь тоже одинаково важны и физическое совершенство, и образ мыслей, и осознанность, и ментальная дисциплина. Ей очень быстро удалось добиться того, чтобы Дубина обратил внимание на то, что она делает, и принялся отвечать на ее посылы, вместо того чтобы навязывать собственную волю.

— Не позволяй им предугадывать твои движения, держи их в неизвестности, — сказала она, делая резкий разворот всем корпусом влево, прямо перед собакой. — Чем больше ты меняешь скорость и направление, тем больше они будут за тобой следить. Для них становится важно поспевать за тобой, чтобы не остаться позади.

Примерно так же в свое время я учил Лу ходить рядом. Но у Нэнси это получалось гораздо лучше.

— А подкормку мы использовать не будем? — спросил я.

— С ним – пока нет. Лакомством мы закрепляем желательное поведение у послушных собак, которые хотят учиться. А в его случае подкормка будет лишь средством маскировки проблемы, а не ее лечения.

— Какой проблемы?

— Он дикарь.

Стоило Нэнси вывести его наружу, и начался кошмар. Не успели мы закрыть за собой дверь, как Дубина совершил мощный прыжок и попытался вырваться. У Нэнси был вид человека, объезжающего дикую лошадь.

— Он меня сейчас укусит, — сказала она. И точно, ньюфаундленд вцепился ей в запястье, правда, не прокусив кожу.

Это чудовище, совершающее дикие кульбиты и брызжущее слюной во все стороны, внушало ужас, но отступать было нельзя.

— Накинь на него свой поводок, — скомандовала мне Нэнси. Это был единственный способ взять чудовище под контроль.

Я закрутил поводок петлей и исхитрился набросить его Дубине на шею, как лассо, когда он совершал очередной бросок. Теперь он оказался зажат между нами, и деваться ему было больше некуда. Надежно удерживая пса с двух сторон, мы повели его на прогулку по территории. Возможно, мы были первыми двуногими, кому удалось призвать это вздорное создание к порядку.

Очень быстро мы обнаружили еще один его талант: Дубина был мастером подсечек. Он обхватывал твою ногу передними лапами и, не давая опомниться, стремительно дергал назад, чтобы повалить человека на землю. Со мной он это проделал дважды, прежде чем мы поумнели и стали держаться от этого собачьего каратиста на достаточном расстоянии. Это было комично и поразительно: как, когда и у кого он мог такому научиться? и как вообще кто-то мог уживаться с таким сумасшедшим псом?

Уже на следующий день Нэнси полностью предоставила нас с Дубиной самим себе. Он все еще пытался напрыгивать и устраивать мне подсечки, но я не поддавался. Я водил его на поводке, меняя направление, делая резкие повороты, меняя скорость, как будто вел его в танце. Впрочем, чаще всего это напоминало не танец, а какой-то нелепый поединок с гигантом.

Я кормил его каждый день, ухаживал за ним, отрабатывал команды и вознаграждал за послушание. Мы понемногу сдружились. Это были мои первые шаги к тому, чтобы сделаться собачьим тренером и научиться смотреть на вещи с точки зрения четвероногих.

Большинство собачьих тренеров, кого я знал, сами тоже – будем откровенны – чем-то напоминали собак. Они умели хорошо сосредотачиваться, слушать, использовать все свои органы чувств, обладали врожденным чувством справедливости. Но в то же время они отличались некоторой стайностью, им было трудно сходиться с новыми людьми. И, практически без единого исключения, они говорили то, что думают, без уверток и намека на какую-либо политкорректность. В общем, в точности как собаки. И академия в этом смысле ничем не отличалась.

— Это кто такой? — спросила Трейси, завидев меня в тренерской комнате. Она была молодой, хорошенькой, спортивного телосложения. К работе с животными у нее имелся врожденный талант, и чтобы она признала в вас равного, следовало сперва доказать, что вы этого достойны. Зато после того, как она и ее муж Нил (заведовавший содержанием собак в академии) начинали вам доверять, — это делалось от всего сердца и безоговорочно, — они готовы были отдать последнюю рубаху. Другое дело, что за пару дней у трепла с восточного побережья, непонятно каким чудом устроившегося на эту работу, не было никаких шансов такое доверие завоевать.

— Трейси, это Стив, — представила меня Нэнси. — Наш новый показной самец. Не кусайся и не позволяй собачкам его сожрать.

— Да он и сам справится, я думаю. — Она наградила меня лукавой улыбкой.

— Главное, берегись кокер-спаниелей, — с усмешкой предупредила Джулия, отрываясь от бумажек. Она была элегантна, остра на язык и с одинаковой легкостью могла говорить о ротвейлерах, о Диккенсе или о космической программе НАСА, в зависимости от окружения. У нее было отменное чувство юмора, но, подобно остальным, она не спешила принимать новичка в свой круг.

— Говорят, с кокерами бывает непросто, — сказал я.

— Они не от мира сего, — отозвалась она без улыбки.

— Как в фильме Роджера Кормана, — бросил я. В 50-х годах вышел научно-фантастический фильм под таким названием.

— Не люблю Кормана, — заявила она. Нэнси и Трейси переглянулись.

— Я в Лос-Анджелесе знал парня, который у него работал звукорежиссером. У нас день рождения был в один день.

— А, ну-ну, — сказала она. — Ладно, мне пора с собакой работать.

За год в академии я обучил больше собак, чем большинство дрессировщиков за десять лет. Ключом к моему успеху были хорошие отношения с хозяевами. Подозреваю, что Колин держала меня именно за это: как истинный уроженец восточного побережья, я мог трепаться с кем угодно, о чем угодно, и у меня был педагогический опыт. Иногда это давало неплохие результаты.

Вскоре Колин доверила мне вести классы. Я преподавал двухмесячный курс основ дрессировки и использовал Лу в качестве наглядного пособия. Пока я говорил, он тихонечко лежал на мостике для аджилити, который стал его излюбленным местом, и пренебрежительно взирал на прочих двуногих и четвероногих. Когда нужно было продемонстрировать ученикам новую команду или прием, я подзывал его для показа. Все собаки в классе, отличавшиеся асоциальным повелением, пользовались особым вниманием Лу. Он был воин и дипломат в одном лице.

В первую неделю мы устраивали в классе показательное выступление, как правило, без поводка. Лу даже стал привносить туда собственные трюки, используя снаряжение для аджилити, стоявшее в этой же комнате. К примеру, ему ничего не стоило заскочить на четырехфутовый мостик, прыгнуть в кольцо или через барьер, побалансировать на лестнице, закончить выступление на верхней опоре горки и оттуда повилять классу хвостом. Владельцам это нравилось; питомцы явно не отказались бы разорвать этого выскочку в клочья.

Я учил Лу ходьбе задом наперед, когда в класс заглянула Колин.

— Мне нужен тренер на аджилити.

— Я этого не умею.

— Как будто раньше тебя такие мелочи останавливали.

— Твоя правда.

— У остальных нет времени. К тому же вы двое все равно используете это снаряжение. — Она кивнула на Лу, осторожно ступавшего по скату.

— Я это подсмотрел на занятиях у Джулии. Лу понравилось.

— Она может обучить тебя основам. Сперва прорабатываешь с владельцами управление на расстоянии и каждый снаряд по отдельности. Потом остается только объединить одно и другое.

— Ну, может быть.

— Так да или нет?

— Когда?

— На следующей неделе. Там уже одиннадцать человек записалось.

Я чувствовал себя как бойскаут на плоту, которому велели сделать операцию по удалению аппендицита и дали в руки перочинный нож и бутылку водки.

Я всегда знал, что Лу быстрый, но даже не подозревал, что настолько.

На мой первый курс аджилити записались быстрые собаки. Бордер-колли, австралийская овчарка, английская борзая – все они были очень скоростными. У нас имелся даже шустрый джек-рассел терьер и шелти. Все они уже прошли основной курс дрессировки, а некоторые были даже сносно обучены действовать без поводка. Половину из этих собак я знал, так что мы встретились как старые друзья.

Я загодя потренировался с Лу и задал Джулии уйму вопросов.

— Не волнуйся, — заявила она мне, — большинству хозяев плевать, насколько быстро их собаки будут проходить препятствия. Главное, чтобы у них получалось и чтобы собаки получали удовольствие.

— Серьезно?

— Да, это же весело. Да, и все равно колли покажет лучшее время, так что какая разница.

Колли оказался поджарым кобелем по кличке Текс (или Рекс, точно уже не помню), и он явно претендовал на роль заводилы в этой стае, хотя борзая и овчарка тоже выглядели довольно активными. Хотя сейчас я был преподавателем, мне очень хотелось посмотреть, как справится с заданиями Лу и удастся ли ему «порвать» скоростного колли.

Занятия шли хорошо. Я обучал владельцев управлению на расстоянии – каким образом с помощью положения тела, жестов и голосовых команд можно помогать собаке при прохождении трассы аджилити. Мы начали знакомить собак со снарядами – слаломом, барьерами, туннелями, столом, мостиком, стенкой, шиной, качелями, горкой, — здесь было все, что входит в стандартный курс аджилити.

Каждую неделю мы осваивали новый снаряд, после чего я добавлял его к уже известному набору. На последних двадцати минутах занятия каждой собаке давался шанс пройти трассу самостоятельно.

Хотя ростом он был примерно с бордер-колли, в этом возрасте Лу весил добрых семьдесят пять фунтов и был тяжеловат для таких состязаний. Они были болидами «Формулы-1», а он грузовиком.

И ему это нравилось. Мы занимались каждый день после основного класса, пока каждый шаг, прыжок и пробежка не стали для него совершенно привычными. Когда он восемь или девять раз прошел всю трассу целиком, мне уже не было нужно ему подсказывать – он бежал самостоятельно, а я просто стоял посреди зала, называя препятствия. Хуже всего ему давался слалом, он был не таким гибким, как колли, и тут приходилось слегка снижать скорость.

Зато на остальных снарядах Лу был недосягаем. Мне даже приходилось местами его подтормаживать, особенно на высокой горке, на которую он заскакивал одним прыжком и точно так же норовил соскочить. Однако по правилам положено, чтобы собака забиралась на горку по одной доске и спускалась по другой, касаясь лапой специальной «зоны контакта», расположенной в самом низу препятствия. Спрыгивать на пол и бежать к следующему снаряду было категорически запрещено.

В последний день занятий мы устроили для собак состязания. Хотя из-за габаритов помещения наша трасса была чуть короче, чем предписано Федерацией собаководства, у нас имелись все необходимые препятствия.

Все подготовились настолько хорошо, что ни одна собака не пропустила ни одного снаряда. Даже мопс набрал нужные баллы, хотя среди мелких собак несомненным лидером был джек-рассел, побивший шелти на две секунды.

Пробежку каждой собаки я засекал с секундомером, у джек-рассела на трассу ушло тридцать секунд, у борзой двадцать восемь, и было бы меньше, если бы она не задержалась на качелях – это был ее самый нелюбимый снаряд, а два самых скоростных пса пришли вровень, показав результат двадцать семь секунд. Кто же это был? Разумеется, молниеносный колли и Лу-метеор. Мы решили повторить забег, чтобы выявить чемпиона.

Лу не терпелось броситься в бой. Если бы я не взял его на поводок, он устремился бы на трассу немедленно. Но мы бросили монетку, и первым выпало бежать колли. Ее владелец, инженер на пенсии, шутливо погрозил Лу пальцем:

— У тебя нет шансов, здоровяк! — Он вывел своего пса на старт.

— Р-р.

— Внимание… марш!

Колли рванулся что было сил. Он бегал не так быстро и прыгал не так высоко, как Лу, но отличался гибкостью и ловкостью, как все собаки этой породы. Сквозь слалом и туннели он пролетел, как истребитель последней модели.

— Ничего себе! — присвистнул хозяин джек-рассела, стоявший рядом со мной, и потрепал Лу за ухом. Тот не спускал взгляда с трассы и капал слюной на пол.

— Отлично идет, — подтвердил я. Колли вышел на финишную прямую. Впереди у него был стол, время прохождения составляло семнадцать секунд, а потом оставались только качели и два прыжка.

— Ар-ру-а!

— Вот именно, черт побери.

Колли спрыгнул со стола, пробежал по качелям, сделал первый прыжок. Все затаили дыхание, когда он срезал угол на бегу: задние лапы почти его подвели. Но колли тут же оправился, подлетел к последней преграде и, перепрыгнув ее, устремился к финишу.

— Двадцать пять секунд ровно.

Зал взорвался аплодисментами. Лу зафыркал и стал крутиться на месте, словно желая сказать: «Ну, давай!»

— Ты самый лучший, — шепнул я ему, как делал всегда, выпуская его на трассу. Секундомер я вручил хозяину джек-рассела, а сам подвел Лу к старту, усадил, как положено, и сам встал рядом с ним. У Лу по лапам пробежала дрожь, он был натянут, как струна, а морда приобрела хищное, почти волчье выражение. В какой-то момент я мог бы поклясться, он очень недобро покосился в сторону инженера и его пса.

— Внимание… марш!

Лу вылетел на трассу, как ракета. Первый барьер, затем он пролетел нал горкой, едва касаясь ее лапами, и дальше один прыжок за другим. Высокий прыжок, туннель, затем прыжок через шину.

— Бэтман! — восторженно закричал сынишка хозяина борзой.

Я сам с трудом мог устоять на месте, когда Лу преодолевал слалом, ведь это была его ахиллесова пята. Но он подсмотрел, как проходит ее колли, вихляя всем телом, работая вразнобой передними и задними лапами, так что создавалось впечатление, будто собака бежит в две стороны одновременно, и у него получилось! Лу взял эту преграду, как герой, а потом бросился на стенку, его любимый снаряд.

Перескочив стенку, он взял горку. Вверх, потом вниз, безупречно, и дальше – прыжок через кольцо. Его он пролетел насквозь и устремился к столу, где собаке положено сделать стойку.

— Семнадцать секунд! — закричал хозяин джек-рассела.

Я видел, как Лу, не снижая темпа, вскинул голову, обозревая остаток трассы. Очень в его стиле.

— Давай! — завопил я что есть мочи. — Приятель, жми!

Лу взлетел на стол орлом. Я видел его в полете, он вытянулся всем телом, улыбаясь, с сияющими глазами, мышцы перекатывались под шкурой, и он едва заметно скосил взгляд в мою сторону. Я почти мог бы протянуть руку и коснуться его, когда, преодолев стол, он устремился к качелям и двум последним барьерам. Я помню, какую гордость я ощущал в тот момент.

Лу протанцевал по качелям и срезал угол на пути к барьеру, установленному под прямым углом друг к другу. В том месте, где колли поскользнулся, Лу исполнил свой коронный трюк и зацепился когтями за мат, накренившись всем телом, как гоночный мотоцикл. Мат затрещал, но выдержал.

Предпоследний барьер. Прыжок, пробежка, разворот, и полет над последней преградой, финишная прямая – и вот он уже кинулся ко мне в объятия.

Сердце у Лу колотилось, как бешеное. Я поднял его на руки, уткнулся носом в шею. Все не сводили глаз с хозяина терьера.

— Двадцать четыре целых, пять десятых секунды! — объявил он.

Лу бросился обратно на трассу, перескочил через барьер, затем заплясал на мостике. Остальные собаки присоединились к нему, а ко мне подошел хозяин колли.

— Требую проверки на запрещенные препараты, — засмеялся он. Его пес тоже радостно скакал вместе с остальными.

— Да ладно, просто кормите мясом своего тощего овцевода!

Эти соревнования были совершенно неофициальными. Наверняка, многие «профессиональные» участники гонок аджилити с легкостью побили бы результат Лу. Но в тот день он всем доказал, чего он стоит, даже этой хитрой и гибкой пастушьей собаке.

Вечером я зашел на рынок и купил большой кусок вырезки, слегка поджарил дома на гриле и вынес Лу.

Он удивленно воззрился на меня.

— Ваш трофей, сэр, — провозгласил я торжественно, переложил мясо ему в миску и поставил перед ним. Все еще недоумевая, Лу не стал терять времени даром.

— Завтра у нас урок для детсадовцев, — заявила мне Колин, отрабатывая «апорт» со своим ирландским спаниелем. — Команды, основы дрессировки, основные правила поведения с собаками для детей и учителей. Ничего сложного.

— Лу любит детей.

— Поэтому ты и будешь вести это занятие.

— Только я?

— Вы с Лу, Трейси со своим питбулем и Нэнси с ретривером. Главное, развлекайте их.

— Всегда рад стараться.

— Одна шутка в минуту.

Лу всегда дарил детям безграничную любовь и терпение. Он позволял им трогать, гладить себя, заглядывать в глаза, висеть на шее – все, чего им захочется. Он понимал, что они человеческие щенки и с ними нужно проявлять понимание. И точно так же как со временем он стал идеальным наставником для запуганных и агрессивных собак, Лу научился помогать детишкам преодолевать свой страх перед крупными псами.

Заходя в класс один за другим, держась за руки, малыши сразу видели этого красавца с черно-подпалой шерстью, лежавшего на мостике на другом конце зала. Одни сразу принимались охать и ахать, другие замирали молча, с широко раскрытыми глазами.

В свои неполных три года Лу заматерел, у него была мощная грудь, сильные лапы, мощные плечи, он напоминал уменьшенную копию своего отца-ротвейлера, которого в последний раз я видел у обочины дороги грызущим оленью голову. У Лу также раздалась голова и шея, он стал лобастым, как ротвейлер, но нос был более длинным и утонченным, как у немецкой овчарки. Он выглядел совершенно сногсшибательно.

Учительница познакомила меня с детишками, которые хлопали в ладоши и вертелись на стульях. Не успел я начать, как самый смелый вскочил с места:

— А у меня есть собака!

— И как ее зовут?

— Руди!

— Он хороший пес?

— Да, только какает у меня в шкафу!

Дети засмеялись, но тут же затихли, как только Лу, по моему знаку, исполнил команду «сидеть».

— Как вы это сделали? — удивилась краснощекая блондиночка, сидевшая у стены.

— Это мой пес. Его зовут Лу. Он знает язык жестов – смотрите.

Я движением руки уложил его, усадил, потом велел повернуться налево и направо, прямо на мостике. Дети оживились. Я дал Лу команду «голос», подняв левый кулак.

— Рафф! — гавкнул он. Лу лаял так громко только по моей команде, или если случалось что-то плохое. Звук разнесся по всему залу.

— Ого! — воскликнул маленький хозяин какающей собаки.

Я подозвал Лу к себе и усадил рядом, дал команду «место» и отошел поближе к детям.

— Что ты хочешь, чтобы Лу сделал? — спросил я у застенчивой девчушки с рыжими хвостиками и сопливым носом. Она ерзала на стуле и взирала на Лу, словно он был персонажем из сказки.

— Пусть он помашет.

Я дал ему знак. Он поднял правую лапу и помахал, а затем звучно фыркнул. Дети засмеялись. Девочка улыбнулась и уткнулась мне в рукав.

— А ты? — спросил я первого мальчика.

— Пусть опять на эту доску залезет! — Все, что он говорил, заканчивалось восклицательным знаком.

Я указал на горку.

— Лу, ап! — Он потрусил к снаряду, забежал на мостик, прошелся, перепрыгнул оттуда на горку и застыл, как покоритель вселенной.

— Я люблю Луи! — закричал мальчуган веснушчатой девочке, сидевшей рядом с ним.

— Я тоже! — парировала она.

И остальные принялись повторять:

— Я люблю Луи! Я люблю Луи!

— Ар-ру-а!

— Да, ар-ру-а!

— Кто хочет научиться, как общаться с собаками безопасно?

— Я! — завопили маленькие герои хором.

— А ты? — спросил я у рыжих хвостиков.

— Хочу.

Я велел Лу спуститься и на полпути к детям дал команду «место». Детишки, у которых дома были собаки, захихикали, но те, у которых явно не было опыта общения с животными, испуганно примолкли. Одно дело смотреть на крупную собаку издалека, и совсем другое – когда он идет прямо на тебя.

— Он меня укусит?

— Нет, солнышко, он тебя любит.

— Мой котенок меня укусил.

Я дал Лу приблизиться еще немного и затормозил в десяти футах от детей. Он стоял, перетаптываясь на месте, негромко пофыркивая от нетерпения – так ему хотелось облизать этих малышей.

— Красивый, — заявила китаяночка с красной лентой в волосах.

— Кто знает, как надо говорить собаке «привет»?

— Я знаю! — закричал все тот же активный мальчуган с какающей собакой, который явно стал в группе глашатаем. Учительница посмотрела на меня и пожала плечами.

— Хорошо, покажи нам.

Он встал, развернулся к Лу и закричал:

— Привет, Луи!

Все засмеялись. Теперь они были более сосредоточенными и не сводили с Лу глаз. Но многие все еще чувствовали себя неуверенно и смущались, потому что соседям не было страшно.

— Иди сюда, Лу.

Он приблизился и сел передо мной. Мальчик подбежал и обнял его за шею, а Лу принялся вылизывать ему лицо.

— Ха-ха-ха!

— Он тебя любит, но так нельзя здороваться с незнакомой собакой, правильно?

— Да!

— Если ты гуляешь с мамой или с папой, сначала надо, чтобы с собакой поздоровались они. Потом слушай, что они тебе скажут. Но если ты один и к тебе идет незнакомый пес… что нужно сделать?

— Убежать! — выкрикнул черноволосый мальчик, улыбаясь во весь рот.

— Это правильно? — спросил я.

— Нет! — заявил первый. — Надо стоять смирно, как с медведем!

— Да, все верно. Надо стоять тихо и спокойно и не смотреть на собаку. Пусть он тебя понюхает. Если ты ему понравишься, он даст тебе знать, а если нет, скорее всего, он просто отойдет.

Лу блаженствовал в лучах всеобщего внимания.

— А теперь поздоровайтесь с Лу. — Я взял его на короткий поводок и повел вдоль сидевших детишек, позволяя им потрепать его за густую шерсть. Лу улыбался и лизался. Кто-то был в восторге, другие все еще побаивались.

Темноволосая девочка улыбалась и хихикала, когда Лу лизал ее в щеку, но не могла решиться его потрогать.

— А давай попросим Лу сделать для тебя трюк. Хочешь?

— Я не знаю.

— Попробуем.

— Ладно.

Я взял ее за руку и вывел на середину, потом усадил Лу на коврик напротив. Они оказались друг напротив друга, в пяти футах. Она нервно засмеялась.

— Когда будешь готова, подними руку, опиши круг и скажи: «Лу, поворот!» Сможешь?

— Да.

Я отошел на шаг.

— Давай.

Она оглянулась на своих друзей, потом сосредоточилась, насупив брови, как дети делают, когда рисуют домик. Подняла правую руку, посмотрела на Лу. Тот насторожился в ожидании команды. Он смотрел на нее, а не на меня.

— Лу, поворот, поворот! — сказала она, делая жест рукой, как будто размахивая флагом. Лу тут же обернулся вокруг своей оси. Дети радостно загомонили. Лу затоптался на месте, радостно поскуливая. Девочка округлила ротик.

— Молодец!

— Лу, поворот! — повторила она, уже гораздо увереннее. Он снова описал круг, и я бросил ему угощение. — Лу, поворот! — Он проделал это еще дважды, поплясал на месте, затем подошел и поставил лапу ей на плечо. Она смеялась, пока он вылизывал ей лицо. Дети хохотали.

— Молодец, — прошептал я, отводя ее на место.

С помощью Лу я также показывал им, чего ни в коем случае нельзя делать. Не кричать, не убегать, не дергать за уши, за лапы или за хвост, не подкрадываться, не смотреть в глаза, не дразнить, не трепать, не садиться на корточки и не тянуть руку (удивительно, как многие делают эту ошибку: для собак такое поведение воспринимается как угроза).

— А что можно делать? — спросил прагматичный мальчик.

— Вести себя осторожно, тихо, дать собаке себя обнюхать, прежде чем ее трогать. Можно стоять над ней, гладить по шее и по голове, ходить медленно, если собака рядом.

— Мой пес любит бегать за мячиком, — сообщила щекастая голубоглазая девочка.

— Это отличная игра. — Я взял с пола игрушечную обезьянку. — Лу, апорт! — и бросил ее в дальний угол. Он бросился туда, прижал подпрыгивающую игрушку к полу, схватил и вернулся ко мне. — Молодец! Держи. — Я протянул обезьянку китаянке с красной лентой. — Брось ему.

Она бросила недалеко, как бросают дети, игрушка всего раз ударилась об пол, когда Лу ухватил ее и принес обратно.

— Молодчина! — Потом я дал команду Лу вернуться на середину зала. — Лу, лови!

Я подбросил обезьянку к потолку, он подпрыгнул, как заправский баскетболист, и сжал игрушку в зубах.

— Умница.

— Ура! — заголосили дети.

— Очень хорошо. А теперь давайте попрощаемся с Лу.

— У-у-у!

Я усадил его посреди зала, а сам встал рядом с детьми.

— Все помашите ему на прощанье.

Они стали махать руками и кричать:

— До свидания, Лу.

Я незаметно подал ему знак, и он поднял лапу и тоже помахал им в ответ.

— Ар-ру-а!

Дальше пришел черед Трейси с Гатором, великолепным питбулем, который выглядел более устрашающе, чем Лу. Его порода пользовалась не лучшей славой, а мощные челюсти и мускулистое тело поначалу внушали детям страх. Но он был таким послушным и добрым, что лед скоро оказался сломан. Следом вышла Нэнси со своим золотистым ретривером, чтобы продемонстрировать основы дрессировки.

К концу занятия усталые, но довольные детишки превратились в настоящих собачьих экспертов. Они устремились на улицу вместе с учителями, в последний раз тиская наших псов перед выходом. Кто-то дотрагивался с опаской, кто-то обнимал собак от всей души. Лу радостно лизал их в ответ и мелодично поскуливал.

— Ему бы в школе работать, — сказала мне одна из воспитательниц, гладя Лу по голове. — Замечательный пес, и выглядит как тот актер из фильма «Умник».

— Кевин Спейси?

— Нет, другой.

После этого к нам стали регулярно приводить детей. Малышам это нравилось, и псам тоже. Лу обучал их, как правильно вести себя с собаками, и многие боязливые дети расслаблялись и начинали радоваться такому общению. Иногда нам даже звонили родители, чтобы сказать спасибо, и просили помощи в выборе питомца для ребенка, который перестал бояться. Именно Лу впервые дал им понять, что собака – это не так уж страшно.

В тот вечер я сидел с Лу на полу и вспоминал своего сварливого попугая и книжки по собаководству, которые читал под одеялом с фонариком, а также Сабино, домовладельца, ненавидевшего животных. Еще я вспоминал сегодняшних детишек и думал, как правильно все в итоге сложилось.

— Лучше поздно, чем никогда, верно, приятель?

— Р-ру.

Много лет спустя, когда моя личная жизнь неожиданно развернулась на 180 градусов, Лу, ставший много старше и набравшийся достоинства, опять начал учить детей. В этот раз он вдохновил их на изучение нового языка, того, которым миллионы людей пользуются каждый лень. В свои шестнадцать лет этот комок шерсти стал лучшим преподавателем, чем я сам.

Мы перебрались в дом, купленный Нэнси, небольшой, но с собственным двориком и в хорошем районе, на самой окраине. Он был именно таким, о каком она всегда мечтала. По соседству находился коммерческий питомник, хозяева которого держали и разводили мощных крупных собак породы фландрский бувье. Постоянный лай смущал многих соседей, поэтому наш дом продавался за бесценок. Но мне после академии на шум было наплевать, я его даже не замечал.

Лу сразу влюбился в наш двор. Он обнюхал все закоулки, все беличьи тайники, каждый крысиный и мышиный след. Он выслеживал енотов среди деревьев, прислушивался к лаю пастушьих собак через дорогу. Он исследовал, помечал все новое и постоянно бдил, словно ожидая нашествия из-за леса неведомых бувье, усатых и самодовольных, как викторианские джентльмены, шествующие в курительную гостиную.

Теперь, когда она обрела свой дом, Нэнси захотела щенка. У нас был Лу, готовый помогать в воспитании питомца, и просторный двор. Мы решили рискнуть.

— Кого ты хочешь? — спросил я.

— Ротвейлера.

— С ними много возни.

— Они мне нравятся.

— Они большие.

— Хочу.

— Очень активные.

— Ротвейлера.

Спор завершился моим предсказуемым проигрышем, после чего я подыскал неподалеку хорошего заводчика, у которого были щенки «на выданье». Хозяева вели племенную работу, питомник был чистый, щенки обучались поведению и в доме, и вне его. Я посмотрел на родителей – типичные ротвейлеры: серьезные, сильные, с бойцовой искоркой во взгляде, отличающей эту породу. Отец был таким же мощным, как папаша Лу, и таким же царственно невозмутимым, мать – грациозной и довольной жизнью.

Я убедил Нэнси, что лучше взять девочку. Разнополые собаки в ломе, по моему опыту, скорее уживались вместе. Мы дважды приезжали в питомник, измучили владельцев проверками щенков на темперамент и, наконец, взяли двухмесячную Джинджер домой.

Она оказалась деловитой и дружелюбной, и ей повезло сразу же обзавестись самым лучшим образцом для подражания. Поначалу Лу решил, что это еще одна травмированная собака, нуждающаяся в «починке», которая затем исчезнет из его жизни. Но шли дни, а Джинджер все еще была здесь, играла с ним, лизалась, таскала его вещи и лезла в его миску, и Лу ничего не оставалось как признать сиротку и заняться ее воспитанием всерьез.

Моей работой было преподать Джинджер основы, Лу учил ее всему остальному: уважению, самоконтролю, терпению, иерархии. Он был доминирующим псом, и эти предметы относились к его велению. Когда она лезла в его еду, он порыкивал и заставлял Джинджер вернуться к своей миске. Когда она заигрывалась, он встряхивал ее за холку и призывал ее к порядку. Когда она пыталась утащить у него кость, он отстаивал свое имущество. Если она порывалась пройти в дверь первой – легонько отталкивал ее и ухмылялся. Но он умел сочетать строгость с добротой, как любой хороший наставник: вылизывал ее, играл с ней, водил на прогулки и присматривал за ней. Это было забавно: Лу превратился в старшего брата, и ему это нравилось.

К семи месяцам Джинджер стала ростом с Лу и почти сравнялась по весу. Хотя она сама этого пока не осознавала, силы у них тоже были почти равными. Лишь временами, случайно толкнув его во время игры, она понимала, какая она сильная на самом деле.

Она ходила за Лу хвостиком целыми днями. Когда он усаживался на вершине холма, чтобы посмотреть на расположенный внизу питомник, она садилась рядом, как будто участвуя в некоем религиозном собачьем ритуале. Временами я выглядывал в окно и видел, как они сидят бок о бок. Джинджер то и дело поглядывала на Лу, как на старшего шамана, в ожидании каких-то мистических откровений.

— Лу для нее как бог, — сказал я Нэнси, поглядев на это. Еще немного, казалось, и Лу обнимет Джинджер лапой за плечи. — Она на него молиться готова.

Я брал их обоих с собой на работу. Лу помогал мне, а Джинджер просто общалась и играла с людьми и собаками. Такому активному щенку нельзя было оставаться дома целыми днями, ей нужно было как можно больше социализоваться, чтобы вырасти счастливой и уверенной в себе. Она играла на поляне снаружи, я оставлял ее привязанной в холлах или в тренерской комнате, она спала в загончиках и отлично проводила время, пока мы с Лу работали. Джинджер принадлежала Нэнси, но днем мы с Лу присматривали за ней. Однако вскоре на мою долю выпало новое сложное испытание, и на какое-то время я был вынужден отложить в сторону все остальное. Такого ни мне, ни Лу еще не доводилось преодолевать.

Бульмастифу по кличке Бранка было почти два года, он весил сто тридцать фунтов и имел недобрую славу по всему району Беверли-Хиллз. Бранка принадлежал кинопродюсеру и привык вести роскошную жизнь в просторном имении, без каких-либо преград и без обучения. Он был упрямым, избалованным и очень сильным. Бранка терроризировал садовников, нанятых следить за садом. Эту землю он считал своей.

Исторически бульмастифы были выведены именно для охраны владений: обнаружив браконьера, они должны были обезвредить его и удерживать, пока не подоспеет хозяин. Им под силу было совладать даже с самым крепким бандитом.

Бранка решил, что мексиканцы-садовники, каждое утро приходящие подрезать, поливать и сажать новые растения, — это разбойники. Он наскакивал на них, сбивал с ног, кусал и пугал их до полусмерти. Вскоре он превратился в легендарное пугало для местных обитателей и для работников, присматривавших за домами в Беверли-Хиллз.

Садовники перестали приходить. Посыпались судебные иски и жалобы. В конце концов, выбор стал очевиден: если с Бранкой не удастся справиться, его придется усыплять.

— Как раз для вас с Лу работа, — заявила мне Колин с ухмылкой и протянула бумаги.

— Люблю бульмастифов, — заметил я, принимаясь за чтение.

— Он прилетел к нам на выходных. Тебе понадобится красный плащ, огнемет и кольчуга.

С самого начала нам было ясно, что с Бранкой обычных четырех недель не хватит для обучения и перезагрузки. Он был силен – чудовищно силен. Он был совершенно невоспитанным, ему ничего не стоило сбить человека с ног и в него вцепиться. И он не делал разницы между псом и человеком – к большинству собак он относился точно так же.

— Почему я? — спросил я у Колин.

— Ты похож на тех парней, которых он привык трепать.

— Как это предусмотрительно с твоей стороны.

— Можешь не спешить. Он пробудет здесь два месяца минимум. Поначалу води его на двойном поводке с кем-нибудь в паре, если считаешь, что он слишком опасен. Ему нужно получить основы дрессировки, но еще ему надо понять иерархию. Ты должен стать для него господином и повелителем.

Бульмастифы всегда меня привлекали. Эти спокойные умные псы были идеальными охранниками. При надлежащем воспитании, с установленными незыблемыми правилами поведения они становятся идеальными домашними питомцами, уважающими всех, кого принимает хозяин, и отказывающими в гостеприимстве остальным. Однако если такую собаку заводит человек, которому лучше было бы взять той-пуделя или котенка, она способна превратить его жизнь в кошмар, какой не снился и Стивену Кингу.

В рассудительности, серьезности и ненапряженной властности этой породы было нечто очень привлекательное для меня. Бранка тоже обладал этими достоинствами, но они были скрыты под толстым слоем задиристости и наглости, так что настоящий характер пса было не разглядеть.

Я читал ему целую неделю, пока наконец не рискнул войти в загон. Для чтения я выбрал «Беовульфа», мне это показалось подходящим. Какое-то время он бился об дверцу, подобно Гренделю, но потом утихомирился, разве что временами бодал ее головой.

Он был как Кинг Конг, захваченный в плен на райском острове и доставленный в неволю. Я, конечно, не годился на роль спасительницы-блондинки, но никого другого у него рядом не было, и мало-помалу он стал ко мне привыкать и временами даже съедал печенье, что я ему бросал. Я назвал свой план укрощения Бранки «Используем стокгольмский синдром».

Этим утром я попросил, чтобы его не кормили, и сам пришел к десяти часам с куском индейки в кулаке. Он подошел, принюхиваясь и не сводя с меня глаз. Он был великолепен – мощный, широкогрудым, с мускулистой шеей толщиной почти с его голову, золотистой шкурой и взглядом охотника.

— Бранка, сидеть, — скомандовал я, держа кусок мяса у него нал головой. Он посмотрел на меня, потом на индейку, явно пытаясь решить, что сильнее: голос или ярость оттого, что его держат в неволе. Потом, неохотно ворча, все же уселся.

— Хорошо. — Я дал ему кусочек. Похвала звучала сдержанно, я не собирался изображать бурную радость с этой собакой. Буду тоже вести себя как бульмастиф, решил я.

Я немного выждал, не глядя ему в глаза. Он потоптался на месте и придвинулся ближе, явно желая заполучить остатки мяса. По его движениям мне показалось, что он может знать команду «дай лапу» – и точно. Стоило мне это сказать, как здоровенная лапища уперлась мне в грудь.

— Молодец, Бранка. — Я дал ему еще индейки, и он аккуратно взял ломтик. Спасибо Чандре, ее наука оказалась не совсем бесполезной.

— Ты слишком долго делал все, что тебе захочется, приятель. А теперь эти жандармы, там, у тебя дома, решили, что пора воткнуть в тебя иглу. — Я держал кусок мяса в кулаке, и он аккуратно толкался туда носом. — И нам придется быть заодно – тебе, мне и Лу, чтобы этого не допустить. — Я потрепал его по холке, и он отступил, не спуская глаз с мяса.

Важно было достичь разрядки напряженности раньше, чем выводить на сцену Лу. Невзирая на разницу габаритов, Лу бросился бы меня защищать, если бы этот зверь вздумал напасть, и я не хотел, чтобы он пострадал.

Я много часов провел с Бранкой. Он так капал слюнями, что мне приходилось держать в кармане специальную тряпку. Когда я с ним не занимался, то привязывал его в тренерской, в коридоре или в таком месте, где он мог бы наблюдать за происходящим вокруг, но ни с кем не сталкиваться нос к носу.

Бранка был ошарашен происходящим. Его стащили с золотого трона и увезли неизвестно куда. Лишили короны, верных слуг и привычных жертв и стали требовать повиновения, хороших манер и уважения – всех тех вещей, о которых он не имел ни малейшего представления. Глубоко внутри он был хорошим псом, но сейчас мне приходилось иметь дело с оболочкой.

Агрессивность Бранки шла не от запуганности, как у многих собак. Он обладал защитными инстинктами, свойственными его породе, и был избалован неумелыми хозяевами. Ему это нравилось. Когда собака любит проявлять защитную агрессию, на нее не действуют никакие привычные методы убеждения – подкормка, перенаправление и отвлечение внимания, работа или разгрузка.

Бранка хотел быть агрессивным и остался бы таковым, невзирая ни на какую отработку выдержки, переадресацию повеления и килограммы скормленного мяса. Это повеление не могло прекратиться само по себе, и даже при исчезновении из его окружения привычных стимулов он без труда бы нашел себе новые, чтобы продолжать в привычном духе.

Это то, чего и сегодня не понимают многие дрессировщики: случается, что собака увлекается дурным поведением, которое вырабатывает самостоятельно, и наотрез отказывается что-то менять, если только не лишить ее иного выбора. Собаки не безмозглые автоматы, они творят и инициируют поведенческие схемы. За шестнадцать лет с Лу я твердо это усвоил. Он постоянно изобретал новые паттерны, без какого-либо участия с моей стороны. Но когда этим занят такой пес, как Бранка, он хочет повторять привычные схемы, потому что именно они формируют его натуру. Он сотворяет сам себя.

Точно так же, как невозможно излечить алкоголика, запирая его в шкафу, показывая черно-белое кино и закармливая шоколадками всякий раз, когда он тянется к бутылке, я не мог и отвлечь Бранку от агрессии или погасить ее проявления, просто изменяя окружающую среду. Мне нужно было дать Бранке новый источник вдохновения, а старый сделать менее привлекательным. И мне пришел в голову оригинальный план.

В перерывах между тренировками мы чаще всего держали собак привязанными на нейлоновом поводке. Бранку приходилось сажать на стальную цепь, потому что любой другой материал не выдержал бы его приступов бешенства и рывков. Поначалу, когда тренер проходил по коридору с другой собакой, Бранка ревел, вставал на дыбы и кидался; цепь натягивалась и удерживала его. Через лень-другой он понял всю бесплодность этих попыток и утихомирился.

Наблюдая за ним из холла, я увидел то, на что рассчитывал: Бранке стало одиноко. У него появился неуверенный ищущий взгляд, как у мальчишки, которого не взяли в команду. Даже последним задирам нужны друзья.

Понятно, что до сих пор мы не знакомили его с другими собаками. У него и раньше-то не имелось приятелей, только жертвы, которых он мог запугивать. Пора было показать Бранке, как хорошо иметь кого-то рядом, дать пример для подражания. Он должен был понять, что в жизни есть что-то поважнее страха.

Бранка был вдвое тяжелее Лу и на восемь дюймов выше. На его фоне Лу казался щуплым пинчером.

Когда он впервые увидел Бранку, то покосился на меня изумленно: «Приятель, ты шутишь?»

— Я знаю. — Я потрепал его за ухом. — С этим парнем нам придется нелегко.

— Р-р, — сказал Лу мне в ответ.

Я привел Бранку в зал для занятий, как приводил Соло, когда Лу уже сидел на мостике. Я не стал прибегать к двойному сдерживанию, хотя мы обычно пользовались этой техникой с особо опасными псами. При этом второй тренер нужен только затем, чтобы собака не покусала основного дрессировщика. Вдвоем они натягивают поводки в разные стороны, удерживая животное между ними и не позволяя ему напасть. Тут очень важно полное доверие между тренерами, иначе кто-то может пострадать.

Бранка уже не кидался на меня, как в первые дни, и даже позволял себя гладить. Но это не означало, что он не взбесится вновь, если сильно его разозлить, и этого я не хотел.

Я привязал Бранку к стене, а сам пошел погладить Лу. Он сел, лизнул меня и получил печенье. Бранка весь напрягся, он не спускал с нас глаз и глухо рычал.

— Тихо, — велел я, глядя ему в глаза. Он замолчал, глядя на меня озадаченно и слегка склонив голову набок, как пьяный матрос, получивший бутылкой по башке. — Это Лу, мой пес. Он лучше, чем ты. Может, когда-нибудь и ты станешь хорошим псом, но сейчас просто сиди тихо и жди.

Так продолжалось несколько дней. Я кормил Лу и Бранку в одной комнате, привязывал их в одном холле, усаживал Лу в соседний загон. Бранка смотрел, как мы с Лу играем, а после того, как я отрабатывал с Бранкой команды, нещадно гоняя его, как армейского салагу, он видел меня с другими собаками, и так у него сложилось впечатление, что я большая шишка. Я постоянно был в окружении стаи и он тоже захотел быть ее частью.

Будь его агрессивность порождена страхом, у нас ничего бы не вышло. Но на самом деле он был просто увальнем, убежденным, что друзей надо валить на землю и усаживаться сверху. Ничего другого он попросту не умел, и лишь поработав со мной две недели и понаблюдав за тем, как ведут себя настоящие друзья, он стал готов повзрослеть.

Я стал выгуливать их вместе. Лу было все равно, с какой стороны идти, поэтому его я вел справа, а Бранку слева, не позволяя им встречаться. Бранка пару раз попытался ткнуться носом в ту сторону, но огреб от меня выговор.

К этому моменту с ним успели поработать все остальные инструкторы, он научился сносно ходить рядом и хорошо себя вести, если не было посторонних. Но эта дрессировка была не самоцелью, а лишь средством для того, чтобы всерьез изменить его натуру.

Мы дошли до большой лужайки, и я спустил Лу с поводка. Он тут же убежал гулять. Бранка заскулил.

— Завидуешь? Хорошо. Это правильно. — Я почесал ему макушку и шею. Мощный торс бульмастифа выглядел как высеченный из мрамора и обернутый в медвежью шкуру.

Он лизнул мне руку и привалился боком.

— Я спущу тебя с поводка. Ты бросишься в погоню и попытаешься загрызть Лу, но у тебя ничего не выйдет, потому что он умнее и быстрее тебя. Ты мальчишка, а он взрослый. Иди, убедись в этом сам. Но если ты ему сделаешь больно, — сурово добавил я, взяв его за брыли и поднимая голову, чтобы взглянуть в глаза, — я тебя на куски разорву.

Я отстегнул поводок и отпустил его. Он устремился прямиком к Лу, который резвился посреди лужайки, жуя траву и что-то вынюхивая. Бранка несся на него, как разъяренный бык. Лу поднял голову и улыбнулся.

Я не мог сдержать смеха при виде Бранки, рычащего, как лев, и пытающегося ухватить Лу. Тот ждал до последнего, затем метнулся в сторону и побежал по периметру лужайки. Бранка пытался нагнать его, пыль клубами летела во все стороны, хрустела сухая трава.

Лу слегка замедлил бег, чтобы Бранка не слишком отстал. Он играл с ним. Он то увеличивал дистанцию, то останавливался и разворачивался в Бранке, раззадоривая его и широко ухмыляясь. Проносясь мимо меня на суперскорости, он ухитрился еще и схватить печенье, которое я ему бросил. Задыхающийся и недоумевающий, Бранка окончательно растерялся. Пару секунд он в изумлении пялился на меня, затем сделал еще одну попытку изловить Лу. Тот только того и ждал: эта игра не успела ему наскучить.

Минут десять Лу водил Бранку следом, пока тот наконец не свалился в траву, сопя, как локомотив. Я подошел и почесал ему брюхо.

— Ты его не поймаешь, — сказал я. Лу подошел и уселся в паре шагов от нас. Бранка приподнял голову, посмотрел на Лу и тяжко вздохнул.

Мы проделывали это трижды за три дня, и наконец Бранка сам стал с нетерпением ждать таких прогулок. Тогда я перевел их в зал для занятий. Хотел было поначалу для безопасности все же нацепить на Бранку намордник, но у нас не нашлось ни одного подходящих размеров на эту морду, и я решил рискнуть и обойтись так. Это была совсем иная методика, чем с Соло. Я работал с обоими псами одновременно: с Бранкой на поводке, и с Лу свободно. Мне нужно было, чтобы они подружились окончательно, выполняя команды вместе.

К этому времени Бранка уже неплохо знал команду «лежать, место», поэтому я оставил его посреди комнаты и отошел с Лу в сторонку. Я сел на скамью и стал гладить Лу, одновременно наблюдая за Бранкой. Тот смотрел на нас угрюмо, но было очевидно, что ему тоже хочется общения.

— Он виляет хвостом, — указал я Лу. — Он нас уже почти любит. Но зубы у него крепкие. Успеешь увернуться, если что?

— Ар-ру-а.

— Ну, ладно.

Я уложил Лу в двух шагах от Бранки, опустился на корточки и взял его за морду.

— Сиди на месте и не трогай моего пса. Понял? — Он поднял глаза, слизнул пену с брылей и положил свою здоровенную лапищу мне на предплечье. — Да, да, ты тоже мне нравишься. Главное, сиди на месте.

Я очень рисковал, оставляя Лу с Бранкой. У меня не было подстраховки. Но Лу был единственным, кто мог спасти этого тугодума, и я доверял его решениям чуть больше, чем любому человеку. Он знал об этом, и был счастлив.

Я посидел рядом с ними, съел банан, время от времени кидая печенье то одному псу, то другому. Они посматривали друг на друга. Бранка зевнул и улегся набок. Я не стал его поправлять. Он ткнулся в меня носом, затем медленно и осторожно тронул Лу лапой, после чего вытянул свою бычью шею и лизнул Лу. Тот его понюхал и ласково порычал. Бранка перевернулся брюхом кверху, вылизал Бранке морду и понюхал его толстый зад.

Я шлепнул Бранку, отпуская его с места, и подозвал к себе их обоих. Они уложили головы мне на колени и сожрали остатки печенья. Я сдвинул их лбами вместе, после чего прошелся по комнате, и они оба побежали за мной, виляя хвостами. Опасность миновала, теперь мы стали стаей на троих, и младший из нас был размером с хороший диванчик.

Мы стали выводить Бранку на прогулку в парк, чтобы он привыкал к посторонним людям и новому окружению. Поначалу он вновь пытался всех «строить», но оставил эти попытки, после того как я ему это запретил. Лу иногда выходит с нами. Глядя на то, как беззаботно и радостно Лу носится по парку, Бранка тоже научился расслабляться и получать от прогулок удовольствие. Он даже стал подпускать к себе посторонних, брал у них угощение и позволял себя гладить, и никто не пострадал, даже садовники, работавшие в парке.

— Славный пес, — заметил как-то невысокий темноволосый мужчина, подстригавший кустарник. — Можно его погладить?

— Сперва дайте команду «сидеть» и покормите. — Я вручил ему лакомство.

— Сидеть! Сидеть!

Бранка вопросительно уставился на меня, словно говоря: «У него в руках садовые ножницы, можно я его загрызу?» – но я ответил ему суровым взглядом, и он все понял.

— Сидеть, — повторил садовник, показывая печенье. Бранка уселся и получил угощение. — Хороший мальчик.

И он был совершенно прав.

Лу разбирался в собаках лучше, чем я в людях.

Нэнси вернулась домой поздно. Я сидел с собаками и смотрел телевизор. Она была в клубе с друзьями. Меня это не волновало. Буль я умным, как мой пес, возможно, об этом стоило задуматься раньше.

Прошли годы, и я много раз проходился по списку взаимных упреков. Сперва трактовал его в свою пользу и ощущал себя совершенно правым. Потом, много лет спустя, стал более справедливым по отношению к ней. Но, каковы бы ни были причины, в тот вечер, вернувшись домой, она приняла решение, что ей будет лучше без меня, и огрела меня этой новостью, как стальной трубой по голове.

Пять лет – долгий срок, чтобы любить человека. И когда Нэнси попросила меня съехать, я… если честно, я сорвался. Закатил ей истерику, как ребенок, потом вылетел из дома вместе с Лу, с пакетом собачьего корма и спальным мешком под мышкой и поехал куда глаза глядят, по дорогам штата Вашингтон, готовый ночевать в машине или под открытым небом. Я не знал, куда податься, но хотел оказаться в лесу, где никто, кроме птиц, не услышит моих жалоб, выброшенных на ветер.

В какой-то момент, забравшись выше в горы, я увидел дорожный указатель, гласивший просто: «Красный пик». Мне это понравилось. Какая разница, в конце концов! Я свернул и начал карабкаться вверх по разбитой грунтовке. Моей бедной машине это не слишком нравилось, но мне было наплевать. Я хотел попасть наверх, и точка. Наконец у меня была цель. Мы с Лу взбирались на Красный пик.

Через полчаса я выяснил, что Красным пиком именуется место, где нет ничего, кроме пожарной наблюдательной вышки, на высоте пять тысяч футов, на перевале Блуэтт, откуда открывался великолепный вид на три горы, расположенные поблизости, на сосновые леса, густые, как медвежья шерсть, на бескрайнее небо с кружащими ястребами и изумрудные пастбища. Я и сам не понимал, как ухитрился заехать сюда на своей развалюхе. Но мы добрались, и я оставил машину у конца дороги, а мы с Лу уставились на деревянную пожарную башню, возвышавшуюся впереди за деревьями, на утесе. Она пустовала, поскольку сезон пожаров еще не начался.

— Пойдем, Лу, — позвал я его. — Давай туда заберемся.

— Ар-ру-а, — согласился он. Ему хотелось меня взбодрить. Когда я грустил, он не отходил от меня ни на шаг, укладывал голову на колени, клал на колено лапу, тихонько фыркал.

Прошлой ночью, когда я бегал по дому с криками, он ходил за мной, как приклеенный. Даже пытался меня отвлечь, то принося мячик, то роняя у ног поводок. Но теперь наконец-то я больше не жаловался и не ныл, и он тут же воспрянул духом и устремился наверх по каменистой тропе.

Дорога вилась мимо пастбищ и сосен, поднимаясь по нагретым солнцем скалам, продуваемым всеми ветрами. Башня была прямо над нами. Лу залаял и побежал к ней.

— Осторожно, — крикнул я ему вслед. Я не сомневался в ловкости Лу, но, конечно, беспокоился за него. Стоит ему оступиться, и здесь это верная смерть. А если я потеряю Лу сейчас – меня ждет комната с мягкими стенами в психушке.

Ветер задувал все сильнее. Я поднялся по лесенке с наружной стороны башни, Лу вскарабкался следом за мной. Лестницы никогда не были для него проблемой, при необходимости он поднялся бы и по стремянке.

Я открыл незапертый люк и оказался внутри. Лу заскочил следом, старательно обнюхивая каждый дюйм: он ощущал ароматы еды, крысиного помета и всего, что тут могло быть еще. Затем он сел и стал вылизываться. У меня при себе в рюкзачке была упаковка с пончиками и бутылка воды; мы съели по пончику каждый, потом я напился из бутылки, а он у меня из ладони.

Отсюда открывался панорамный вид на горы и пронзительно-синее небо с высокими круглыми облаками. Высоко нал кронами деревьев парил ястреб. Не могу представить себе ничего прекраснее.

Я был несчастен, но красота окружающего мира от этого не страдала. Лу что-то чувствовал, но он был собакой и сосредотачивался на простых и доступных вещах. Я старался подражать ему, не заглядывать в будущее и в прошлое, жить настоящим и просто смотреть вокруг.

Вокруг нас были горы и лес, деревья тянулись к небесам, ослепительный свет озарял мир. Я старался не думать ни о чем, кроме солнца и ветра и того, сколько времени ушло на то, чтобы создать это место, о потоке времени, сравнимом с переломанным хребтом гор, исцеляющем медленно, незримо и изнутри.

Я открыл входную дверь. Вода хлынула на ступеньки. Внутри Лу подпрыгивал на границе зловонной лужи, в которой плавала какая-то грязь, тампоны, туалетная бумага, гнилые листья и невесть что еще.

— Ты не мог это сделать, я верю, — сказал я Лу. От вони меня едва не вывернуло наизнанку. — Но имей хотя бы совесть и не веселись так откровенно.

В ломе прорвало старую канализацию. Я с трудом добрался до ванной и обнаружил источник всей этой мерзости. Она вытекала из душевого стока.

Каким-то образом протекла старая канализация снаружи, соединявшаяся с трубой у меня в ванной, и теперь сточные воды в буквальном смысле грозили меня затопить. Если не считать случая в глубоком детстве, когда чайка нагадила мне прямо в открытый рот, это было самое мерзкое и отвратительное, что я когда-либо испытывал.

Домовладелец не ответил на мой звонок. Он никогда не отвечал. Я оставил сообщение, в котором были слова «департамент здравоохранения», «сантехник», «судебный иск», «желудочные бактерии», «дерьмо», а также некоторые эпитеты, которые нельзя привести в книге.

Он перезвонил через пять минут.

Эта квартира была забавным местом. Здесь я закончил первую книгу и написал половину второй, тоже в соавторстве с Нэнси Баер, под заголовком «Вожак стаи», о том, как важно для собаки ощущать главенство. Наш агент сумел довольно быстро продать и ее тоже, так что я внезапно начал зарабатывать писательским трудом.

Однако протекающие трубы, старая проводка, пьяные ссоры, ночные гулянки и вопли соседей мне изрядно надоели. После захода солнца на улице появлялись торговцы наркотиками и прочая братия, так что честному человеку невозможно было спокойно пройти. Для мемуаров это было, разумеется, довольно живописно, но для повседневной жизни тихого человека с собакой – несколько чересчур, и я стал подыскивать новое место.

Какое-то время я вел совершенно монашеский образ жизни, проводя вечера со своей собакой. Потом полгода длился мой роман с красоткой из Портленда, с которой мы познакомились в клубе. Все закончилось, когда она призналась, что одновременно встречается с пожилым дантистом в Лос-Анджелесе, к которому она летает первым классом, вымогает у него подарки, наслаждается роскошью, а потом возвращается ко мне в Портленд и получает все то, чего ей, видимо, не мог дать стареющий дантист.

Мы с Лу много работали. Я воспитал, должно быть, тысячи собак, так что под конец все они начали сливаться в одного многоголового пса. «Спокойной ночи!» – кричал я ему в окно каждый вечер, и Лу тоненько подвывал у меня за спиной.

В академии на большой лужайке мы завели овец и стали пускать к ним собак. Некоторым это нравилось, другим не очень. Были и такие, которых приходилось уводить как можно скорее, пока овцы еще целы. Увы, но среди них оказался и Лу.

Он всегда был охотником и зорко отслеживал любую белку, хорька или хомяка, попадающего в поле зрения – любого зверька, который подходил под определение еды. Я приучил его сдерживать охотничьи инстинкты, но овцы, вероятно, затрагивали какие-то слишком глубинные струны.

В римской армии ротвейлеры охраняли овец на длительных переходах, и немецкие овчарки тоже признанные пастухи, так что я надеялся, Лу унаследовал все правильные гены. И поначалу, когда мы выпускали его к овцам, он отлично себя вел. Быстрота, скорость реакции и ловкость позволяли ему быть отличной пастушьей собакой. Он не позволял им разбегаться, заставлял сбиваться вместе, за этим было весело наблюдать.

Однако в рацион Лу всегда входила ягнятина, иногда даже сырая. Он обожал этот вкус, и спустя пару дней, как он впервые увидел овец, в голове у него что-то щелкнуло. Он понял, что вокруг неисчерпаемый источник еды, и вместо того, чтобы пасти овец, он принялся их кусать. Сильно. Так, чтобы отгрызть кусок.

Так завершилась короткая пастушья карьера Лу. Это было единственное, с чем он не справился. Но с учетом того, каким хищником Лу был в детстве, ничего удивительного, что овец он воспринимал как огромные мешки с собачьим кормом.

Лу всегда тремя лапами стоял в моем мире, но четвертой – где-то еще. Порой, когда он носился по лесу или замечал на тропинке оленя или енота за изгородью, я видел эту четвертую лапу, и я очень дорожил тем, что Лу – такой, как он есть.

Единственное хорошее, что мне оставила на память о себе красотка из Портленда, была любовь к живой музыке. По выходным я стал ходить по клубам и слушать блюз, который в ту пору играли повсюду. Любители музыки переходили вечерами из одного клуба в другой, общались, выпивали, слушали разных исполнителей и танцевали до упаду В одном из таких клубов я и познакомился с Никки, которая вернула мне веру в женщин и подарила Лу дом на ближайшие пять лет.

— Ты всю ночь собираешься стоять с этой банкой? — спросила она, пританцовывая. Рядом были ее друзья, а на сцене играл коллектив, в котором выступал ее муж. Я жался в углу, как подросток, тогда как они резвились на танцполе, залитом пивом.

— Нет, наверное. — Я принял приглашение, влился в толпу и стал развлекаться, как мог. Никки была миниатюрной, забавной и очаровательной – а также, как я вскоре выяснил, замужней матерью двух сыновей. Но она не могла смотреть спокойно, как кто-то рядом дуется и изнывает от смущения, когда она пляшет, веселится.

Так я познакомился с Никки и ее компанией, не пропускавшей ни одной музыкальной вечеринки по выходным. Ее муж (которого, как и меня, звали Стивом) играл на гитаре и пел в группе, которую основал еще в колледже, и хотя ему было уже за тридцать, он по-прежнему выступал по всему городу бесплатно, просто ради удовольствия.

Мне было с ними весело, я танцевал, пока не отвалились ноги, а рубашка не промокла от пота. Целый год я провел в пустых сожалениях и страданиях и наконец-то вернулся к жизни.

Каждый лень я возвращался в квартиру, где пахло как на унавоженном поле в июле. Хотя домовладелец починил трубы и оплатил уборку, вонь пропитала полы и стены, и избавиться от нее было невозможно.

Пока я вычитывал свою первую книгу «Как выбрать собаку» (до публикации оставалось еще девять месяцев на тот момент), я начал прорабатывать замысел следующей – «Вожак стаи». Мы с Нэнси Баер очень старались, чтобы эта книга стала лучшей из всего, что было когда-либо написано на тему лидерства у собак. Чтобы сэкономить, она сама подготовила все иллюстрации по породам. Моей работой было детально продумать общую схему и каждую главу в отдельности. Это стало моим принципом и в дальнейшем: я всегда знал, вплоть до абзаца, о чем я буду писать.

Каждый вечер мы с Лу сидели в нашей дурно пахнущей квартире. Я писал, а он грыз косточку или сидел с Генри во дворе. После того как Лу задержал насильника, они стали лучшими друзьями. Подружка Генри, Маргарет, куда-то подевалась, и он очень горевал по этому поводу. Но говорить о ней вслух он не хотел, и я старался не затрагивать эту тему.

Лу развлекал Генри и не позволял ему впасть в депрессию. Я невольно вспоминал, глядя на них, как мы с Лу ходили в дом престарелых – там он мог пробудить ребенка в сердце даже самых больных и старых, заставить их смеяться, радоваться и вспоминать.

— Знаешь, почему я бы никогда в жизни не украл эту собаку? — спросил Генри как-то вечером, делясь с нами чипсами.

— Нет. Почему?

— Потому что я его люблю, вот почему, — рявкнул он таким тоном, будто я в нем усомнился. — И потому что Маргарет его любит. Я люблю Маргарет больше жизни, больше всех на свете, и ничего для нее сделать не смог. Так как бы я заботился о такой собаке?

Он расплакался. Я принес две банки пива и теннисный мячик. Мячик я кинул Лу, пиво вручил Генри и заговорил с ним про бейсбол. Так же мы сидели много лет назад с Джоном, он тоже был одинок, и у него была больная жена, он любил собак и бейсбол и не знал, что ему делать дальше.

Ухабистая грунтовка вела к новому тренировочному лагерю Энн, расположенному в густом лесу, неподалеку от городка Монро в штате Вашингтон. Здесь росли высоченные сосны, в бездонном небе кружили ястребы, нал кронами деревьев возвышались горы с заснеженными вершинами, воздух был чист и прозрачен, а грязь – до колена, густая и липкая, как цемент.

Мы с Никки и толпа наших общих друзей помогали Энн с переездом. Целый караван машин, фургонов, грузовиков с пожитками, друзьями и животными потянулся в горы, похожий на бродячий цирк.

Моя старенькая «хонда» третий раз увязла в грязи. Приятель Энн, уверенно чувствовавший себя за рулем внедорожника, смеясь, выпрыгнул на дорогу, чтобы меня подтолкнуть. Колеса крутились впустую, разбрызгивая грязь.

У нашей маленькой армии ушло двое суток на то, чтобы обустроить Энн в ее новом горном святилище вместе со всеми животными, которых она забрала с собой и обучила лаять, прыгать или ползать по команде. На новой территории были обустроены вольеры с подогревом для собак, жилища для лис, птиц, оленя, кроликов, обезьянок, бобров, броненосцев, белок, енотов и других животных, ставших благодаря Энн актерами Голливуда. Даже у мерина Барни здесь имелось собственное стойло и лужайка для выпаса.

Энн надежно отгородила участок леса. Там был крепкий восьмифутовый забор с проволокой под током. Но это было не для того, чтобы отпугнуть любопытных гостей, а чтобы не выпустить наружу волков.

К началу двадцатого века в Соединенных Штатах были уничтожены практически все дикие волки из страха перед ними или из желания защитить скот. На сегодняшний день волков удалось вернуть в дикую природу, и они понемногу возвращаются. Чтобы помочь в этой работе, лицензированные заводчики, действуя в рамках федеральной программы, ежегодно дают возможность появиться на свет здоровым щенкам. При этом некоторых животных выпускают на волю, а часть остается в особых диких приютах, доступных для посещения. Чем лучше общественность будет знать и понимать волков, тем больше у них шансов вновь заселить дикие леса.

Три волка, которых Энн поселила у себя, оказались частью непредусмотренного помета, рожденного у другого волкозаводчика. Тихий природный уголок, обустроенный Энн, подошел им как нельзя лучше. Здесь животных можно было фотографировать, и они не возражали против того, чтобы люди наблюдали за их жизнью в естественных условиях. Поскольку выжить на воле у этих волков не было шансов, это было лучшей альтернативой.

К этому времени я наполовину закончил свою вторую книгу «Вожак стаи». В ней подчеркивалось, насколько важно установить между собакой и человеком отношения лидерства и подчинения. Без уверенного руководства собаки стремительно занимают агрессивную позицию и перестают подчиняться. В книге описывались простейшие техники, помогающие установить в «стае» правильную иерархию и упростить жизнь всем ее членам.

В качестве модели я использовал волчью стаю. Хотя волки во многом отличаются от домашних собак, у них схожая социальная динамика – иерархия «стаи» или семьи. Доминирующая родительская пара занимает верхнюю позицию и регулирует все происходящее на нижних ступенях: охоту, спаривание, привилегии, миграции и прочие стороны волчьей жизни. Здесь нет демократии и процедуры голосования, все решают двое старших, обладающих достаточным опытом и силой характера, чтобы держать стаю – примерно так же, как талантливый военачальник сохраняет свою армию. Без такого осознанного контроля для стаи невозможна успешная охота.

— А что, если сфотографировать для обложки Лу с волком? — предложила Нэнси Баер.

— Было бы хорошо, но сложно, — возразил я. Собаки плохо уживаются с волками, если только они не росли вместе.

— А как насчет волков Энн?

— Об этом я и думаю.

Так начался недолгий танец Лу с волками.

Ценность Лу как инструктора заключалась в его способности передавать другим собакам навыки, которые он освоил в детстве, пока жил среди дикой природы. То, что знал и умел Лу, было более реальным для них, чем все то, чему я пытался их обучить.

Конечно, несмотря на все таланты Лу, он не был хищником, как Тимбер. Но другим собакам, куда более домашним, он мог казаться именно таким. И Джонни оказался собакой, более всех прочих нуждавшейся в порции «справедливости по-волчьи». Очаровательный, как персонаж из мультфильма, он отличался чудовищно скверным характером, кусачий, как кобра, готовый броситься на любого, кто посмеет покуситься на его миску, игрушки, лапы или что угодно еще, что он считал своим. Этот метис терьера безраздельно царствовал в доме матери-одиночки, где его никто не смел сдвинуть с избранного кресла или подушки, не мог вычесывать и даже подойти к нему решался только если Джонни это допускал. Хуже того, он покусал трехлетнюю дочь этой женщины, которая несмотря ни на что любила Джонни всем сердцем. Укуси он мать, у него еще был бы шанс, но он обидел ребенка, и это был смертный приговор.

Я присутствовал при их разговоре с Колин. Мама держала Джонни на поводке с таким видом, словно была готова в любой момент его на нем подвесить. Девочка играла в уголке с собачьими игрушками, Джонни пристально наблюдал за ней.

— Когда мы его взяли, он был такой хорошенький, — рассказывала женщина, глядя, как песик обнюхивает ковер. — Он каждую ночь спал с Дженни. Они были не разлей вода. Я была так рада, что они подружились, что она не чувствует себя одинокой… Вы же понимаете, развод.

— Когда он начал кусаться? — спросила Колин, забирая поводок. Джонни старательно избегал смотреть нам в глаза, в его мире нас не существовало. Пока что.

— Месяца три назад. Дженни подошла его погладить, когда он ел, он тяпнул ее за руку, а потом снова стал есть как ни в чем не бывало.

— И как сильно он ее покусал? — уточнил я. Джонни принялся обнюхивать мою ногу. «Только попробуй на нее помочиться и окажешься первым терьером в космосе», — мысленно пригрозил я ему.

— Шесть швов.

— А потом? — спросила Колин и начала водить Джонни по комнате. В отношениях с собаками она была настоящим телепатом: мысли и чувства этих созданий она понимала лучше них самих.

— Потом он укусил ее за лицо. Иди сюда, зайка. — У Дженни были золотистые кудряшки до плеч. Мама откинула ей волосы и показала нам свежий шрам на щеке. — Три шва. Мы ходили к пластическому хирургу, но он сказал, что надо подождать.

— Что стало причиной?

— Она поцеловала его в нос, — ответила мама, и глаза ее наполнились слезами.

Колин нагнулась и потрогала Джонни за спину. Он попытался ее укусить, она тут же отпрянула и натянула поводок.

— Нельзя. — И повела дальше по комнате. — Он не чувствует страха. Просто считает себя повелителем вселенной, — заключила Колин, возвращая поволок хозяйке. — По его меркам, когда он укусил Джонни, он учил ее не трогать его вещи и не вторгаться в «личную зону» без разрешения. Он укусит любого, кто попытается отнять у него игрушку, взять миску, почистить ему зубы, обрезать когти – все, что он сочтет унизительным или неприятным для своего положения.

— То есть он не сошел с ума? И не напуган?

— Конечно нет. — Колин посмотрела на меня. — Такое повеление у собак часто бывает вызвано страхом или психической нестабильностью, но не в этом случае. Он отлично владеет собой. Джонни просто делает то, что делала бы любая другая собака, будь у нее такая возможность.

— Что?

— Берет власть в свои лапы. Наводит в стае дисциплину.

Колин подозвала Дженни к себе. Та подошла с некоторой опаской.

— Дженни, ты любишь Джонни?

— Да.

— А он тебя?

— Да, — ответила девочка, глядя на мать.

— А теперь я хочу, чтобы ты сказала мне правду, ладно?

— Хорошо.

— Джонни тебя кусал за последнее время?

Она посмотрела на Джонни с грустной улыбкой, потом вновь подняла глаза на Колин и насупилась.

— Нет, сегодня не кусал!

Мы взяли Джонни на месячный курс дрессировки с проживанием. Мать ясно дала понять, что не потерпит больше никаких укусов, и если Джонни еще хоть раз тявкнет на ее дочь, его ждет усыпление. Любовь матери к дочери всегда сильнее, чем любовь дочери к пакостному кусачему псу Джонни заведомо был проигравшим.

Они оставили его у нас и уехали.

— Будешь основным инструктором, — сказала Колин, вручая мне поволок. — Непростая задача.

Это была отсрочка приговора, и я мог надеяться только на то, что мой черно-подпалый помощник сумеет вбить в упрямую голову терьера хоть немного здравого смысла.

Больше всего Джонни напоминал мышеловку. На любое действие он отвечал зубами. Расчесать? Только сунься, и я тебя покусаю. Убрать миску? А давай я тебя лучше укушу. Погладить неожиданно? Карается укусом. Единственное, что могло спасти человека, — это задаривать Джонни вкусняшками и простираться перед ним, как перед божеством. В любом другом случае все конфликты он решал клыками.

Он поступал так не из страха и не потому, что у него была тяжелая жизнь. Напротив: Джонни первый год своей жизни провел как король. У него было вдосталь уверенности в себе, он не знал никаких тягот и лишений, изначально это был доминантный кобель, которого избаловали мать и дочь, не сумевшие ничему его научить, и теперь он вырос и превратился в капризного недотрогу с очень острыми зубами.

Однако теперь для него наступил новый этап. Джонни, конечно, был настоящей маленькой барракудой, но я не сомневался, что правильное воспитание приведет его в чувство, и лучший возможный наставник терпеливо ожидал своего последнего воспитанника в академии. Жизнь Джонни поменялась радикальным образом по вине отважной дворняги по имени Лу.

Джонни сразу мне понравился, сам не знаю почему. Он был похож на взъерошенного медвежонка, злющий, как росомаха, и одновременно очень трогательный. Меня забавляла его агрессивность.

— Поганец, — охарактеризовала его Трейси.

— Точно, — согласился я.

— И чем он тебе так полюбился?

— В нем чувствуется задор, и он смешной, когда не кусается.

— Опять ты слишком лично все воспринимаешь. — Она постучала пальцем мне по лбу. Я часто западал на самых разных собак типа Джонни, Бранки или Соло, в которых мне виделось нечто особенное, помимо агрессии и стремления к человекоубийству. Я был убежден, что дурные манеры можно счистить, как шелуху, и тогда обнажится истинная натура. Впрочем, должен признать, что зачастую, даже когда мне это удавалось, плод под шелухой оказывался горек, как луковица.

— Он сообразительный и забавный.

— То есть похож на тебя?

— Вроде того.

С Джонни занимались все наши тренеры. Никакого снисхождения к укусам, минимум независимости, внимание – только когда он это заслужит. К счастью, он любил поесть, поэтому основы обучения дались легко. Но я был основным инструктором, а значит, я должен был его расчесывать, стричь когти, чистить уши – все, что Джонни так не любил.

На второй лень я решил не продолжать бессмысленный конфликт и позволить Лу сказать свое веское слово. Пусть он будет плохим полицейским, а я хорошим. Я заранее предвкушал их знакомство.

Я привел Джонни в пустой класс и спустил с поводка. Он в первый раз за двое суток оказался на свободе и тут же принялся носиться, как хорек, обнюхивая и пробуя на зуб каждую игрушку и предмет. Потом он внезапно застыл на полушаге и уставился вверх, на мостик для аджилити.

Лу посмотрел на терьера сверху вниз и зевнул, словно бы говоря: «И где ты их только таких берешь?» В свои шесть лет он применял все те же прежние приемы, но с еще большей грацией и уверенностью в себе. За эти годы он научился отлично понимать других собак и знал, чего от них ждать, оценивая размер, манеру поведения, породу. Запах, я полагаю, тоже говорил ему очень много о настроениях и намерении собаки. И с мелкими агрессивными экземплярами он привык вести себя просто: быстро ставил их на место, демонстрируя силу и ловкость, запугивал – а потом отступал и ждал, пока этот бандит сам приползет целовать ему хвост.

Джонни подскочил и залаял на Лу. Тот спрыгнул с мостика, грациозный, как пантера, и небрежно двинулся навстречу Джонни по глупости попытался напасть, и Лу зарычал, поднялся на задние лапы, а потом прыгнул и прижал маленького дебошира к полу, прихватив за шею мощными челюстями. Это было чисто физическое воздействие: Джонни тут же осознал, что его блеф не сработал и что он полностью во власти Лу. Тот еще порычал, потом слегка сместился, когда Джонни попытался вырваться.

— Жди, — велел я Лу. Он посмотрел на меня невозмутимо и слегка снисходительно, по-прежнему не разжимая челюстей. «Шах и мат, братишка». Лу отлично сыграл свою роль, терьеру ничего не оставалось, кроме как сдаться. Лу слегка усилил нажим, и Джонни заверещал, точно крысенок. Лу его еще немного подержал, встряхнул и наконец отпустил.

Джонни стремглав метнулся ко мне, цокая отросшими когтями по полу. Я подхватил его за загривок и под брюшко и поднял, крепко сжимая в руках.

— Это Лу. Он пощады не знает. Укусишь меня – он укусит тебя.

Джонни смотрел на меня из-под прикрытых век, розовый язычок свисал набок, никакой бравады больше не ощущалось. Я опустил его наземь. Когда Лу подошел, Джонни попытался укрыться за мной, но от Лу было не спрятаться, он обошел меня и потрусил следом за маленьким кусакой, который в конечном итоге плюхнулся перед ним на живот. Лу понюхал, полизал его, потом вернулся ко мне и сел, ожидая печенья.

— Ар-ру-а.

— Да, ты молодец. Очень хорошо.

С этого дня Джонни больше не пытался кусать ни меня, ни Лу, если не считать того дня, когда я стал стричь ему когти. Но я не стал с ним воевать, а просто привел Лу. И когда Джонни щелкнул зубами, тот прижал его к полу и вытряс всю дурь: «Укусишь его – будешь иметь дело со мной!»

Сказать по правде, мне это было лестно.

У меня имелась ширма от солнца, линолеум, пара магнитов на холодильник и огромные деревянные ложки для салата. Я обзавелся мобильным телефоном позже всех моих друзей. Я носил вещи до тех пор, пока они не расползались в труху в барабане стиральной машины или не съеживались до лилипутских размеров. У меня был один костюм, купленный в 1993 году, и пиджак спортивного кроя с подложными плечами. Добавьте к этому тот факт, что я слегка дальтоник, и вы поймете всю степень моей неприспособленности к жизни.

И поскольку окружающее пространство никогда меня не интересовало, я оставался слеп к ядовито-зеленым столешницам в своем доме. Более того, если бы этот цвет всегда давал мне двадцать процентов скидки, я готов был перекрасить в него весь дом, машину и даже собаку.

Но когда квартплата внезапно подскочила на четверть, я во мгновение ока превратился в придирчивого стилиста и начал презирать эту отвратительную зелень. И даже Лу, не различавший цветов, как и все собаки, в знак солидарности отказался прыгать по столам.

— Ты все равно половину времени проводишь здесь, — сказала мне Никки. — Переезжай.

— А как же мальчики?

— Для них праздник каждый раз, когда ты приходишь.

— Да, но потом я ухожу домой.

— И наслаждаешься тишиной.

— Точно.

— Тут я тебе ничем помочь не смогу.

Я привык жить в одиночестве с собакой. Я много писал, у меня были свои привычки, рутина, которая мне нравилась. Лу тоже. Он любил, когда я провожу время с ним, и даже не скучал по академии.

Ему было без малого одиннадцать лет, он был еще здоров и крепок, но это был уже пенсионный возраст. Подольше поспать, подремать после обеда, понежиться на солнышке – все это ему очень нравилось. Он дольше просыпался, чаще потягивался. Резкие черты с возрастом сгладились, и сейчас Лу скорее напоминал мускулистого лабрадора. В чем-то мы с ним были похожи. Морда у него начала седеть и слегка утоньшаться, как это случается с собаками в возрасте. Мы оба потихоньку старели.

Мальчики жили у Никки каждую вторую неделю. На этот срок маленький домик в северном Сиэтле превращался в шумный сумасшедший дом. Здесь было весело.

— Решай сам, — сказала она, заталкивая охапку пропахшей потом мальчишеской одежды в стиральную машину. — Мы оба на этом сэкономим, а у Лу будет двор.

— Это пахнет какой-то гадостью.

— Сам ты пахнешь гадостью.

И я переехал.

Лу привык к новой жизни быстрее, чем я. Большой огороженный двор, где можно было бегать в свое удовольствие, симпатичный маленький домик и каждые две недели нашествие двух гиперактивных мальчишек, готовых шалить и носиться весь день напролет. Чего еще может желать собака?

Зак и Джек переехали в большую спальню на втором этаже, а их прежняя комнатка досталась мне в качестве кабинета. На неделю я становился чем-то средним между приятелем, отцом и воспитателем для сыновей Никки, что для холостяка чуть за сорок было поначалу страшнее, чем иметь дело с питбулем, страдающим от геморроя. На следующей неделе мы оставались вдвоем и с Лу; дом еще какое-то время вибрировал энергией, потом затихал. Такие американские горки продолжались месяц за месяцем, и постепенно я тоже привык.

Для Лу это был рай земной. Дети явно шли ему на пользу. Они помогали ему не поддаваться старости. Лу был готов играть с Заком и Джеком, выполнять их команды и показывать «фокусы», даже когда уставал или хотел обедать. Он сменил множество квартир и домов в своей жизни, от вполне приличных до трущобных, но здесь ему было лучше всего.

В глубине души я не был уверен, что правильно сделал, отправив Лу на пенсию. Даже самый великий спортсмен рискует облениться и заплыть жиром, оказавшись не у дел, и я не хотел, чтобы это случилось с Лу. Он был таким активным, так много мне помогал… нельзя было отказывать ему в этом только потому, что одиннадцать лет для собаки – солидный возраст.

Ответ пришел от Никки и моего отца.

— Стиви, малыш! — Он был единственным мужчиной, от кого я терпел обращение «малыш».

— Привет, папа, как дела?

— Отлично, отлично!

Если не считать вечной бессонницы, привычки выпивать по двадцать чашек кофе в день, больной спины и синусита, мой отец в свои семьдесят шесть был куда здоровее многих в его возрасте. Дитя Великой депрессии, ветеран Второй мировой, бывший десантник и боксер, водитель автобуса, мусорщик, вдовец из Бронкса, он до сих пор жил в Нью-Йорке, в том самом доме, где домовладелец даже за взятку не позволил мне завести щенка. Мой отец был человеком старой закалки и любил свою родину так, как способны любить только те, кто прошел через ад. В детстве он был уличным чистильщиком ботинок, бросил школу, чтобы делать самолеты для армии, пошел в армию на другой день после Перл Харбора, потерял на войне брата, лишился жены, когда ему было за сорок. Он чем-то напоминал мне Лу.

— Что нового, пап?

— Стиви, мне дали новый автобусный маршрут, это просто мечта. — Сидеть на пенсии ему быстро наскучило, и он устроился водителем школьного автобуса на полставки. — Я сейчас тебе расскажу, Стиви, эта контора – просто громадина. Громадина. Вторая по величине компания по перевозкам детей в Штатах. И у меня первоклассный маршрут, отличные детишки.

— Они тебя слушаются?

— Шутишь? Они от меня без ума. И родители дарят подарки! Один дал японскую конфету третьего дня. Я так и не понял, что это такое, но вкусно – с ума сойти!

— Зачем ты продолжаешь работать?

— Да ты что, Стиви? Бросишь работать – сразу помрешь. Надо делом заниматься, вот и все.

Лу лежал рядом с моим креслом и грыз кость. Я посмотрел на него, и он тут же поднял на меня глаза.

— Это тебя поддерживает, — сказал я.

— Работа – это жизнь, Стиви. Стоит прекратить, и тебе конец.

Летом 2001 года он объявился у нас во дворе, рыжевато-золотистый, с темной мордой и очерченными черным глазами, длинношерстный, похожий на лису метис, тощий и голенастый, добрый, но боящийся всего на свете, от собственного хвоста, до человеческих рук и ног, а еще любых звуков и своих воспоминаний, запуганный до глубины души. Но он заскочил к нам во двор через изгородь, привлеченный запахом другой собаки, старшей, всю свою жизнь спасавшей других псов от иглы ветеринара. Он давно вышел на пенсию, но, как старый пожарник, не смог не вытащить из огня очередную жертву, потому что больше всего на свете он гордился тем, что умеет делать так хорошо. И вот, с появлением беглеца, которому хватило здравого смысла из того кошмара, в котором он жил, появиться у нас, началась последняя для Лу история спасения потерпевшего.

У него была немыслимо густая шерсть, как у чау-чау, рост и повадки как у овчарки, и сердце и ум как у ретривера. Если кто-то и мог бы посостязаться с Лу в красоте, так это он – удивительный красавчик, примерно двух лет от роду, способный без труда перепрыгнуть через забор высотой в человеческий рост.

Я был занят прополкой в дальнем углу сада, где Никки высадила базилик. Лу дремал в доме, на солнце ему было слишком жарко. И тут краем глаза я заметил крупного пса, одним изящным прыжком преодолевшего забор между нашим домом и соседским. Каштановая шерсть горела на солнце, белоснежные зубы сверкали.

— Никки.

— Что?

— Посмотри.

— Ничего себе.

Я подошел к нему. Хотя он выглядел нервным и возбужденным, мне было очевидно, что он настроен на контакт. Когда он подбежал к поилке, чтобы напиться, я захлопнул калитку.

— Какой красавец, — заметила Никки, подойдя ближе. — Выпусти его.

— Погоди. Сперва хочу убедиться, что он не бешеный, не больной и не агрессивный. И проверить, есть ли у него жетон.

Лу к этому времени был уже порядком глуховат. И (какое счастье, что в свое время я обучил его языку жестов), но каким-то образом он учуял другую собаку и выбежал во двор через заднюю дверь. Там он осмотрелся и направился прямиком к чужаку, жадно лакавшему воду. Он глухо полаял, понюхал незнакомого пса, тот обнюхал Лу в ответ и попытался лизнуть его через калитку.

Лу посмотрел на меня: «Ты что, шутишь?»

— Он заблудился, Лу. Ты же знаешь, каково это.

— Ар-ру-а, — отозвался на это Лу и сел перед калиткой. Пес по другую сторону завилял хвостом, учащенно дыша и широко раскрывая пасть, точно голодный птенец.

— Что ты об этом думаешь, Лу? — Я обошел его и открыл калитку. Он попытался протиснуться вместе со мной. — Нет, погоди. Дай я сперва его осмотрю. — Он порычал и стал царапать калитку когтями. — Нет, — повторил я и на сей раз подкрепил это резким взмахом руки.

— Не дай ему себя загрызть, — сказала Никки.

— Сдается мне, он скорее описается, чем укусит.

Он хотел общаться, но был слишком запуган. Я сразу понял это по его позе, он в любой момент готов был припасть брюхом к земле. Это было написано у него на морде: этого пса били и пинали так часто, что он ничего другого не ждал.

— Синдром ожидания молотка, — сообщил я Никки, потрепав пса за ушами и проверив ошейник.

— Что?

— Если всю жизнь бить тебя молотком по голове каждые двадцать секунд, а потом внезапно перестать, твоя первая реакция будет: «Ой, а где молоток?»

— Говори за себя.

Чистая правда: собаки, подвергавшиеся насилию, привыкают к нему настолько, что начинают его искать, инициируют его, намеренно действуют таким образом, чтобы вызвать побои. Так ведут себя волки-омеги. Для такого животного достаточно и негативного внимания. Если он к этому привык, он будет этого желать и дальше.

Даже когда такую собаку находят люди, более добрые, чем прежние хозяева, она по-прежнему ждет жестокого обращения и не понимает отступлений от привычного сценария. Отсутствие агрессии ее смущает, она не понимает, что в жизни может быть что-то, помимо пинков.

Он был нежным, покладистым и привыкшим жить в страхе. Когда он попытался прыгнуть на меня, я выпрямился и сказал ему: «Нет, нельзя», он повалился на землю и обмочился.

— Мило, — сказала Никки.

— Он стерилизован. Но на ошейнике нет бирки.

— С ума сойти. Потеряшка.

Я впустил к нам Лу, и он тут же принялся обнюхивать незнакомца. Как ни странно, тот совсем не боялся Лу. Тот пару раз на него рыкнул и один раз встряхнул за шкирку, но в остальном они прекрасно поладили. Даже когда Лу сердился на слишком дружеские заигрывания, тот второй продолжал вилять хвостом.

— Оставлю их тут вдвоем, — сказал я. — Лу не позволит ему сбежать. Думаю, у него это в крови.

— Что именно?

— Побеги.

— Боишься, он прокопает подземный ход?

— Все может быть.

— Ладно, посмотрим.

Мы играли в «чокнутого пса» во дворе. Лу было тринадцать, он совершенно оглох, погрузнел, морда поседела – но в остальном все еще оставался здоровым и красивым псом. Чтобы его не мучил артрит, я ежедневно давал ему противовоспалительное. Многие знакомые нам собаки уже отошли в мир иной, но Лу был как Бильбо с кольцом – он шел вперед, даже когда все прочие отставали.

Мы так долго были вместе, что я временами забывал о том, что мы существа разной породы, я не желал думать о неизбежном. Мы были одним целым, и точка.

Все эти истории, воспоминания, шутки, понятные лишь нам обоим. Привычные действия, каждое из которых на самом деле являлось бесценным: прогулки, еда, поездки в горы, игры, общение с собаками и людьми. Мы были сиамскими близнецами, но в то время, как один полагал другого бессмертным, он сам потихонечку угасал.

Я шлепнул его по заду, когда он изготовился на меня напасть.

— Ого, а это что еще такое? — Под рукой я ощутил вздутие размером со сливу. На этом месте была крохотная шишечка пару недель назад, но тогда я не придал ей значения. Теперь она выросла в несколько раз.

— Ар-ру.

— Стой смирно, пожалуйста, — попросил я. Ему все еще хотелось играть, но опухоль следовало ощупать. Она была похожа на припухлости, которые я сотни раз обнаруживал под шерстью у других собак, особенно веймаранеров, боксеров и шарпеев.

Я ощупал его по всему телу. Он смотрел на меня недовольно.

— Никто не собирается тебя купать и стричь когти.

— Р-р-р.

Когда он оглох, его голос стал звучать вполсилы, точно ему не хотелось ничего говорить теперь, когда он не мог себя слышать. Впрочем, он всегда предпочитал язык жестов, так что мы ничего не потеряли.

— Нет, больше я ничего не вижу. Давай позвоним доктору Филлипсу, пусть он тебя осмотрит.

Доктор Филлипс открыл ветеринарную клинику в нашем районе, он работал там один. Я стал обращаться к нему после смерти Джонни. Он был чем-то похож на ветеринара, с которым Лу довелось встретиться в Уиллитсе, такой же суровый на вид, но бесконечно добрый в душе. Он был костлявым, седым, и брал за свои услуги очень недорого.

— Подкожная. Возможно, просто доброкачественная жировая опухоль, но может оказаться и что-то похуже, — сказал он, гладя Лу по голове. Он знал обо всех его подвигах и о моих книгах, которых к тому времени было уже больше десятка.

— Как это можно диагностировать?

— Возьмем пробу тонкой иглой и посмотрим на клетки. Могу не найти ничего. Или обнаружить признаки саркомы – это может оказаться мастоцитома или веретеноклеточная опухоль.

— Звучит неприятно.

— Всякое может быть. — Он протер очки, которые Лу ему облизал. Он никогда не заставлял Лу стоять на скользком железном столе, который так ненавидят собаки. — Зависит от того, на какой она стадии. К счастью для старины Лу, опухоль выбрала самое удачное место: на заднице у него полно мяса.

— Про запас?

— Точно. Если придется удалять, мне нужно будет отхватить два-три сантиметра здоровых тканей для верности. И заодно уж я проверю ближайший лимфатический узел, чтобы не пропустить метастазы. Но не стоит торопиться. Будем действовать по порядку.

Он взял печенье из банки – у всех ветеринаров есть такие, хрустящие и очень вкусные.

— Лу, лови! — Он бросил угощение, которое мой пес схватил на лету, клацнув зубами. — Чаще всего я попадаю печеньем собакам по голове, но старина Лу своего не упустит!

Он знал, сколько других собак спас Лу за свою жизнь.

Как-то раз мы заговорили с ним об усыплении Джонни.

— Я знаю, что поступаю правильно, когда собака или кошка мучается, и я сокращаю их страдания. У них нет сил противостоять сильной боли. После такого у меня душа спокойна, — говорил он, сидя напротив меня и вертя в руках стетоскоп. — Но вот молодые животные, запуганные, агрессивные оттого, что им страшно… когда их приходится усыплять, у меня болит сердце. Их так воспитали. Как можно так поступать с собакой? — Он улыбнулся, глядя на Лу. — Если не считать вас, Стив, никто другой не ценит то, что делал Лу, так высоко, как я. Никто…

— Насколько я помню, уколов он не боится? — уточнил доктор Филлипс, готовясь взять пробу. Тонкой иглой он втянул немного подозрительной плоти, которую затем предстояло осмотреть и убедиться, не рак ли это.

— Ни капли. Главное, не стричь ему когти. К своим когтям он неравнодушен.

— Без проблем.

На следующее утро он перезвонил.

— Операция нужна как можно скорее.

— Что с ним?

— Признаки довольно агрессивной веретеноклеточной опухоли. Вы знаете, что это такое?

— Веретенообразные клетки разделяют хромосомы при клеточном делении.

— Да. После чего отмирают. За исключением тех случаев, когда они мутируют и образуют опухоль в соединительных тканях. Здесь я вижу именно это и с таким псом, как Лу, рисковать не хочу.

— Когда?

— Если вас устроит, можно завтра утром. Вы же вроде работали ассистентом ветеринара?

— Очень давно, на ветеринарной скорой, а что?

— Хотите ассистировать?

— Само собой!

— Захватите фотоаппарат. До встречи в девять. Сегодня вечером не кормить, а утром не давать ничего вообще, даже воды.

По дороге домой я купил Лу кусок вырезки, чтобы он съел его у меня на глазах.

Лу взирал на слоеный пирог из разных сортов мяса, с розочками из орехового масла, украшенный пятнадцатью свечками. Он стоял на подрагивающих лапах и наслаждался. В какой-то миг мне даже показалось, что сейчас он задует свечи, но нет, он просто на них смотрел. Помнится, я задумался в тот момент: а сумел бы я научить его гасить свечи?

Мы поставили еду и миску с водой повыше, чтобы ему было удобнее. У него была своя комнатка рядом с кухней, где он мог подремать или погрызть что-нибудь вкусное, когда пожелает. Я баловал его. Лакомства, много ласки, разговоры обо всем на свете – все только для него. Испортить Лу вниманием и уступками было невозможно, все это он перерос много лет назад.

Каждое утро мы шли гулять в парк, до самой Поляны Лу, затем возвращались обратно, в общей сложности проходя примерно полмили. Перед входом в парк дорога забирала вверх, и этот подъем давался ему все тяжелее, но Лу справлялся.

— Доктор Сандер сказал, тебе надо больше двигаться.

— Ар-ру-а.

— Да, точно, приятель. Полезно для позвоночника.

Было тяжело смотреть, как он слабеет. Люди, которые впервые знакомились с Лу только сейчас, не знали, каким он был раньше. «Видели бы вы его десять лет назад», — хотелось мне сказать. Но я молчал.

На краю своей поляны он обнаружил куст, облюбованный синицами. Ему нравилось ложиться, сунув нос в сплетение ветвей, и наблюдать за ними, как за детишками, играющими в салочки во дворе. Они его не замечали, он был частью их мира. Я все время ждал, что какая-нибудь птица вскочит ему на голову, но этого не случилось.

Какое-то время он смотрел, как они снуют, потом он шел ко мне, улыбаясь, как старый усталый лев. Я сидел, опершись спиной о ствол ели, он приваливался ко мне и смотрел своим самым умильным взглядом. Я обнимал его, целовал в нос, трепал за ушами. К старости его глаза стали казаться еще больше.

— Ну что, Мафусаил, пошли домой?

Мне было трудно писать о тебе. Столько воспоминаний.

Наша жизнь была полна неожиданностей, я никогда не знал, чего от тебя ждать, но всегда был уверен, что это будет прекрасно.

Прости, что чуть не бросил тебя в тот день у дороги. Это была большая ошибка. Все равно что отказаться от роли в фильме своей мечты. Я завел бы себе какого-то пустоголового ретривера, а ты убежал бы вслед за семьей или уехал с чокнутым дальнобойщиком. Ты и не знал, как я был близок к тому, чтобы уйти от тебя в тот день, правда? Какое счастье, что там была Нэнси.

Ты был таким, каким я сам всю жизнь мечтал быть. Атлетом, героем, отличником. Ты умел отличать добро от зла. Мне это никогда не удавалось так хорошо.

Ты научил меня стоять на своем. Никогда не сдаваться. Ты показал, как останавливаться, замирать, вслушиваться и ощущать. Ты научил меня, когда бежать, а когда идти. Когда осторожничать, а когда действовать. Как подучать удовольствие от своей работы. Все это сделал ты.

Я так гордился тобой. Так гордился.

Встречал ли ты до меня в своей жизни приличных людей или она сплошь состояла из травки, стрельбы и белок? Мне хочется верить, что все-таки кто-то был.

Что ты увидел во мне? Я чем-то тебя вдохновил или ты смог под внешней оболочкой различить того человека, каким я мог бы стать?

Нам обоим очень повезло, друг мой.