Оно выглядело еще прекрасней, чем Джонатан Рейкхелл представлял себе, и он полюбил его с первого взгляда.

Тысячелетиями мужчины уходили в море, но у них были другие суда. Остановив свою лошадь на берегу, Джонатан зачарованно смотрел, как это необычное судно, длинное и узкое, оснащенное таким количеством парусов, которое ранее не использовалось ни на одном судне, свободно скользило по чистым зеленовато-голубым водам Чесапикского залива. Все слухи и рассказы, которые доходили до верфи компании «Рейкхелл: судостроение и морские перевозки» в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, оказались правдивыми, даже слишком правдивыми.

Компания «Кеннард и Уилльямсон» в Балтиморе, которая спроектировала и построила это судно для торговца Исаака Маккима, назвала его клипером главным образом потому, что оно скорее бежало по волнам, чем разрезало их. Наблюдая его под полными парусами, можно было поверить легендам, возникшим вокруг него. Молодой человек не мог оторвать глаз. Судно напоминало большое летящее облако, которое, казалось, летит над морем, а не бороздит его. Скорость судна была ошеломляющей, а своей изящной маневренностью оно превосходило даже барракуду.

Со времен Американской революции в Балтиморе строились бриги и шхуны, которые были исключительно длинными, невысокими и быстроходными. Многие из них занимались каперством[1]. Судно, которое он видел сейчас, было их потомком, но удивительно изящным. У судна была гладкая верхняя палуба с тремя основными мачтами, оснащенными прямыми парусами.

Сдерживая свое волнение, Джонатан откинулся в седле и изучал «Энн Макким» с холодным профессионализмом, который достигается только в пятом поколении Рейкхеллов. В первый раз он ушел в море девятилетним юнгой у своего дедушки. Через два года его отец вручил ему тесло, сделанное для маленького мальчика, и на летние каникулы отправил его на работу на судостроительную верфь. Пять лет назад он окончил Йельский университет, и сейчас, в возрасте двадцати пяти лет, он целиком отдал себя строительству парусных судов — традиционному занятию Рейкхеллов.

В прошлом, 1883 году он впервые услышал о принципиально новом судне и сейчас специально приехал на судоверфь Исаака Маккима посмотреть на него. Да, судно далеко превзошло все его ожидания. Самой необычной частью судна был его слишком заостренный, задранный нос, большая часть которого находилась над водой, и Джонатан сразу же понял, что клипер имел такую скорость благодаря тому, что корпус этого судна меньше соприкасался с водой в сравнении с обычными торговыми судами. Его карие глаза сузились, пока он изучал судно, он видел, что его бимс, или ширина судна, гораздо ближе к носу. Это — Джонатан понял мгновенно — придавало ему большую устойчивость и частично способствовало развитию такой скорости. Насколько он мог судить о его длине с этого расстояния, она была в пять раз больше ширины, при обычном соотношении три или четыре к одному. Не удивительно, что это судно было единственным в своем роде.

Что поразило Джонатана больше всего, это огромное количество прямых парусов, которыми судно было оснащено. У него было три основных мачты, и когда он посмотрел на вздымающиеся белые паруса на грот-мачте, установленной в средней части судна, автоматически стал считать паруса. Внизу, естественно, был нижний прямой парус с нижними и верхними топселями, потом брам-стеньга. Слегка вытянувшись, он посмотрел на бом-брам-стеньгу и с удивлением покачал головой. Господи! Над ними были еще паруса. Интересно, как они называются. Что касается косых парусов на кливере, натянутых от носа корабля, он насчитал четыре, нет, пять. И три спенкера на корме.

Конечно, он выглядел как облако, и с полными парусами корабль буквально летел через Чесапикский залив. Очевидно, судно достигнет места стоянки прежде, чем он туда попадет. Джонатан пришпорил коня и помчался.

Час спустя он добрался до верфи, и его проводили в контору невысокого коренастого Исаака Маккима. Мужчина среднего возраста быстро окинул его взглядом. Ростом более шести футов и худощавого телосложения, Джонатан был немного неуклюжим на земле, но балтиморский торговец знал этот тип людей и подозревал, что он сам добился признания на море.

— Итак, вы — сын Джеримайи Рейкхелла, — сказал он. — Добро пожаловать! Ваш отец писал, что, возможно, вы приедете, но я думаю, что он не очень-то одобряет вашу поездку сюда.

— Папа не одобряет новомодные изобретения, — ответил Джонатан и слегка усмехнулся, проведя рукой по темно-каштановым волосам. — Но если бы он увидел «Энн Макким» под парусами, как это удалось мне, я полагаю, что он изменил бы свою точку зрения.

— Итак, судно вам нравится.

— Я не сомневаюсь, мистер Макким, что клипер — корабль будущего. — Джонатан стал серьезным. — У меня голова пошла кругом, когда я подумал о создании целого флота клиперов.

Владелец «Энн Макким» удовлетворенно улыбнулся:

— Только уговор: команда сошла на берег и плавание откладывается до утра. На ужин Энн угостит вас своим пирогом с устрицами и крабами, а пока мы могли бы подняться на борт и посмотреть судно, если хотите.

Джонатан вскочил на ноги и направился к двери. Они пошли вместе через верфь к доку, где их ждала шлюпка, чтобы добраться до клипера.

— Мне кажется, что судно имеет водоизмещение около пятисот тонн. Я прав, сэр?

— Оно имеет общее водоизмещение девяносто три тонны, — ответил Макким. — Внешний вид обманчив. Понимаете, днище судна не плоское, а клинообразное, как нижний плавник у рыбы.

— Понимаю. В какой степени это уменьшает полезный объем его трюмов?

— Приблизительно наполовину.

Джонатан пожал плечами:

— Очевидно, это было сделано ради скорости, хотя я не удивлюсь, если подводную часть судна можно как-нибудь изменить.

— Вы можете экспериментировать по своему усмотрению, молодой человек.

— Я намерен заняться именно этим. Какова его скорость?

— В среднем пятнадцать узлов, — сказал Макким гордо.

Джонатан слегка присвистнул. Ни один корабль, построенный на верфи Рейкхеллов, никогда не достигал в среднем скорости выше десяти узлов в час.

Они пересекли площадку трапа и остановились на верхней палубе.

— Обратите внимание, мистер Рейкхелл, что мы использовали для обшивки судна выдержанный дуб, а не тяжелую древесину тикового дерева. Где было возможно, мы использовали более легкую древесину. Это и точность в распределении общего веса судна — два его секрета.

Джонатан и Макким остановились, какое-то время они обсуждали ряд технических вопросов. Говорили о технической эксплуатации судна, содержании его команды, как производится погрузка грузов, какова эффективность одного рейса, каково ежегодное потенциальное использование судна с полной загрузкой.

Остаток дня они провели за детальным изучением «Энн Макким». Места на судне было мало, поэтому его экономили. Каюты капитана и его помощников были под кормой, там же находилось помещение, где они ели. Койки судового экипажа располагались под полубаком. Груз размещался в люках, которые располагались вдоль верхней палубы; он был покрыт просмоленной парусиной и привязан канатами.

Шлюпки находились на палубе. В передней части корабля было отведено место для так называемого «домашнего скота для еды», здесь были коровы и свиньи, овцы и птица. Джонатан удивился, когда узнал, что экипаж «Энн Макким» состоит только из капитана с двумя помощниками и одиннадцати матросов, включая боцмана. Конечно, матросы должны были подниматься на реи и ставить паруса, но клипер был в управлении так прост, что это позволяло иметь меньшую команду, чем на обычных громоздких судах того времени.

У Джонатана голова пошла кругом, и он сказал:

— Еще один вопрос, сэр. Как вы называете паруса над бом-брам-стеньгой?

Макким усмехнулся:

— Строители и я долго ломали голову над этим. В конце концов мы решили назвать их небесными парусами.

А можно ли разместить еще паруса над небесными, увеличив скорость и маневренность корабля, подумал Джонатан. Но воздержался от высказывания своих мыслей вслух, так как не хотел попасть в глупое положение. Эту проблему он мог решить только за своей чертежной доской.

Исаак Макким увез гостя к себе домой, чтобы поужинать и переночевать. Как и было обещано, миссис Макким подала пирог с устрицами и крабами, а потом большой бифштекс. Джонатан был голоден как волк и ел, вежливо отвечая на вопросы Энн Макким о его семье. Его отец здоров, спасибо, но не собирается жениться во второй раз, его жена умерла почти десять лет назад.

— Он очень занят, мэм. Он проводит на верфи дни и ночи.

— А как ваша сестра и ее семья? Несколько лет тому назад они останавливались у нас по пути в Вирджинию.

— У них все хорошо, спасибо. — Джонатан не осознал, что говорил кратко. Он любил свою старшую сестру Джудит и обожал ее двоих маленьких детей. Но недолюбливал своего зятя Брэдфорда Уокера. О, Брэд был хорош по-своему, но с тех пор как два года тому назад отец сделал его генеральным управляющим, одновременно предоставив ему место в совете директоров, Брэд стал напыщенным и наслаждался своим положением. Джонатана больше всего раздражало то, что, будучи наследником своего отца, президента и владельца компании, он должен был каждый раз получать одобрение Брэда, но получал его редко.

Чувствуя что-то неладное, миссис Макким оставила эту тему и повела их в маленькую гостиную выпить кофе. Ей не следовало бы проявлять излишнее любопытство. Когда она познакомилась с Брэдфордом Уокером, она поняла, что он честолюбив и что ему не нравится работать с молодым шурином, который в один прекрасный день возглавит компанию. Джонатан не был традиционно консервативным, как все Рейкхеллы, и это проявилось именно сейчас, когда он заинтересовался клиперами.

В эту ночь Джонатан спал чутко, и рано утром после плотного завтрака из рыбы и горячего хлеба он вместе с Маккимом пошел на верфь. Через четверть часа они были на борту «Энн Макким», команда была уже в сборе. Исаак Макким взял на себя командование, Джонатан находился рядом с ним на шканцах.

— Раскрыть все паруса! — скомандовал Макким. Потом, когда был выбран якорь и подняты кливеры, он закричал: — Выбрать кормовые шкоты!

Паруса захлопали, наполняясь ветром. Эти звуки были похожи на выстрелы из ружья. Клипер начал плавное движение. Джонатан впитывал каждую мелочь. Проведя в море более семи лет с начала учебы, он имел диплом капитана и мог командовать кораблем.

— Руки на шкоты топселей! — закричал Макким. — Выбирайте! Раскрыть топсели и нижние прямые паруса! — закричал он матросу наверху, который выкладывал паруса вдоль рей. — Крепи шкоты!

Клипер шел по ветру, или, как говорили матросы, на ветре; нижние реи были расчалены к носу и корме судна под углом двадцать градусов. Большие нижние паруса были поставлены под более острым углом.

«Энн Макким» набирал скорость.

— Руль под ветер, — сказал Макким рулевому, потом приказал: — Выбрать гик!

Гик удерживался посередине судна, чтобы держать нос корабля против ветра.

— Руль под ветер, — доложил рулевой.

— Отпустить фок-шкоты — направлял Макким. Это отняло бы ветер у кливеров. — Верхние брасы. — Чем острее угол постановки реи, тем лучше паруса держат нос корабля к ветру. — Поднять галсовый угол и подтянуть шкоты! Отпустить брам-булини.

Джонатан восхищался четкостью команд. Этот экипаж знал свое дело.

— Грота-брас — грот держи! Верхние брасы! — Макким предупредил моряков перейти с грота-галсов и шкотов на наветренные верхние брасы. — Держи!

Подветренные верхние брасы и верхние булини были отпущены, верхние реи обрасоплены, фоку дан другой галсовый угол.

— Обрасопить грота-рей!

Операция по изменению галса была закончена, и клипер шел против ветра.

— Корабль медленно совершает оверштаги, — сказал Джонатан, имея в виду, что судно медленно переходит с одного галса на другой, когда плывет против ветра.

Макким объяснил, что когда клипер плывет против ветра, то его слабость заключается в том, что он пытается «встать на дыбы, как жеребец около молодой кобылы».

Техника управления судном и достижения им большей скорости отличалась от той, которую знал Джонатан. Он наблюдал за судном почти три часа, сам проверял ветер и потом мысленно отдавал приказы по изменению курса корабля. Его команды не отличались от команд Маккима.

Исаак Макким послал матроса вниз за кофе для себя и своего гостя. Когда кружки опустели, его глаза засверкали.

— Теперь вы увидите, что может сделать это судно, — сказал он и приказал команде изменить курс. Маневрируя быстро и грациозно, корабль поплыл в противоположном направлении.

Его многочисленные паруса наполнились ветром, и через мгновение судно рассекало водную гладь, покрытую белыми барашками.

Джонатан затаил дыхание. На практике ему никогда не приходилось сталкиваться с такой поразительно высокой скоростью, какую развивал этот парусный корабль.

Едва сознавая, что он делает, Джонатан снял шляпу и позволил ветру взъерошить свои волосы. Он почувствовал на губах вкус соли. Когда Джонатан посмотрел на берег, чтобы определить скорость «Энн Макким», он был потрясен: земля быстро проносилась мимо него. Клипер превосходно подчинялся командам.

Только птица могла ощутить нечто подобное, подумал Джонатан, и ему пришлось сдержаться, чтобы не закричать громко и восторженно. Он отдал свое сердце клиперу, и корабль оправдал его ожидания. Наслаждаясь морскими брызгами, Джонатан получал удовольствие от устойчивого хода клипера, который слегка покачивался на волнах, прокладывая себе путь. Он знал, что скорость судна больше пятнадцати узлов.

Используя преобладающие ветры, которые дуют с востока на запад в Северном полушарии и с запада на восток в Южном, на этом судне можно было пойти в любой уголок земного шара, коренным образом изменяя устоявшиеся графики маршрутов.

В голове Джонатана роились мысли, и он поклялся себе, что всю свою жизнь посвятит клиперам. Он был уверен, что они его не подведут.

Его дорожная сумка с чертежами «Энн Макким» висела около седла. На обратном пути в Новую Англию Джонатан не тратил время впустую. Все дни с рассвета до заката он проводил в седле, делая небольшие остановки, чтобы поесть и дать отдохнуть лошади. Будучи таким же неудержимым, как и его плавание на клипере, он рисовал в уме чертежи судна, совершенствовал их, изменял и дополнял, начинал заново и оставлял лишние детали. Постепенно в его голове создавался образ корабля.

Разумеется, ни один из Рейкхеллов никогда не пренебрегал срочными делами, поэтому он провел два дня в Нью-Йорке. Там он встречался с купцами и торговцами, которые отправляют свои товары в Англию, в континентальную Европу и на острова Вест-Индии в Карибском море на торговых судах компании Рейкхеллов. Выехав из города, он поскакал на северо-восток через графство Вестчестер. У него было достаточно новых заказов, чтобы ублажить отца и своего придирчивого зятя. Неважно, что они могли подумать о клиперах, его отсутствие в Нью-Лондоне было вполне оправдано.

После того как он пересек границу штата Коннектикут, радостное настроение Джонатана начало пропадать; чувство предосторожности овладело им. Конечно, он помнил, что имеет дело с архиконсервативными людьми, которые отнесутся к нему, как к безрассудному радикалу. Он был единственным в семье, кто не только отказывался стать активным членом партии вигов, но и два года назад проголосовал за избрание на второй срок президента Эндрю Джексона. Напрасно он спорил, что Джексон являлся достойным преемником Томаса Джефферсона, и пытался претворить в жизнь идеалы его демократии. Рейкхеллы предпочитали «трезвую» политику Джона и Джона Куинси Адамсов, как называл эту политику его отец.

Отношение отца и Брэда Уокера к идее строительства и использованию судов типа клипер будет зависеть от того, как он представит это дело. Но Джонатан знал, что он с честью выдержит трудную битву. Он должен разбираться во всех деталях досконально; и ни при каких обстоятельствах он не может себе позволить потерять самообладание, когда Брэд примет сначала тактику подкалывания, а потом очернения всего, что предложит Джонатан.

В субботу поздно вечером Джонатан наконец добрался до шумного морского порта Нью-Лондона, но судоверфь уже закрылась на выходной, поэтому он поскакал прямо к дому своих предков на Пикоут-авеню. Дом находился недалеко от того места, где река Темза расширялась и впадала в пролив Лонг-Айленд. Жилой дом стоял на месте дома, построенного первым Джонатаном Рейкхеллом в начале XVIII века. Последующие поколения внесли много изменений в дом, но осталось несколько старых комнат, которые использовались. Дом стоял прямо на берегу фасадом к воде и даже с дороги, которая проходила за ним, выглядел привлекательным и впечатляющим. Это было хаотично выстроенное трехэтажное здание из белой доски клинообразного сечения, такое же прочное, как и судоверфь, которая являлась основой благосостояния семьи.

Мельком взглянув через Пикоут-авеню на дом, который стоял напротив и был меньших размеров, Джонатан увидел в окне доктора Мартина Грейвса, который зажигал масляную лампу в гостиной. Ну, ему придется подождать до завтрашнего утра, прежде чем он увидит Луизу. Завтра после службы в церкви он присоединится к семейству Грейвсов, чтобы пообедать. Мартину и Наоми Грейвс не понравится, если кто-то, пусть даже молодой человек, который был неофициально помолвлен с их дочерью, решил бы зайти к ним неожиданно и без предупреждения. У них и Джеримайи Рейкхелла были одни и те же ценности в жизни, они обладали чувством достоинства и требовали соблюдения правил поведения в обществе, и это было неудивительно. Отец доктора Грейвса был деловым партнером деда Рейкхелла, построил свой дом напротив дома друга; и две семьи были очень близки в течение десятилетий.

Экономка отца не ожидала, что Джонатан вернется сегодня вечером, и была удивлена.

— Я найду повара, чтобы он вам собрал что-нибудь поесть, — сказала она. — Вашему отцу и мистеру Уокеру пришлось поехать по делам в Род-Айленд, и они не вернутся до понедельника.

Джонатан мгновенно решил, что он мог бы использовать это время с выгодой для себя.

— Не беспокойтесь, мисс Нэн, — сказал он. — Я поужинаю у сестры.

Состоятельный дом Уокеров находился всего через несколько домов по Пикоут-авеню, и Джудит Уокер будет рада видеть своего брата; он в этом не сомневался. Будучи старше его на семь лет, она все еще была приятной и элегантной в свои тридцать два года. На ней было закрытое платье из английской шерсти, которое приличествовало Рейкхеллам. Свои темно-каштановые волосы она укладывала в узел на шее, так же причесывалась ее покойная мать. Но ее карие глаза с длинными ресницами были озорными и живыми. Даже ее властный муж не смог подмять ее, подумал Джонатан.

— Где Джуди и Брэдди? — спросил он, когда она провела его в маленькую гостиную, которую предпочитала другой, официальной.

— Не кричи, иначе ты их разбудишь, — сказала она. — Они очень устали, играя днем на пляже. Я их помыла, накормила и уложила спать, и если Всемогущий ко мне благосклонен, то я их не увижу снова до завтрашнего утра. Налей себе вина. Мне не надо.

Джонатан налил себе немного хереса, который Рейкхеллы импортировали из Испании.

— Что папа и Брэд делают в Род-Айленде?

— Что-то связано с кораблем, который построен на судоверфи, проданной с аукциона из-за банкротства владельца. — Джудит пожала плечами. — Подробностей я не знаю, да я и не спрашивала.

Как обычно, подумал он, она не очень-то интересовалась тем, что происходило в компании Рейкхеллов, но это было исключительным правом женщин. Интерес его матери к делам компании был тоже невелик.

— Расскажи мне о своей загадочной поездке, Джон.

— Это не было тайной. Я ездил в Балтимор посмотреть на новый тип корабля. На клипер.

— О, Брэд придал этому загадочность. — Она заглянула в столовую, увидела, что ужин подан, и подала знак рукой.

— Я все тебе расскажу об этом, — сказал он осторожно, выжидая подходящий момент, чтобы поведать свою историю о чудесах «Энн Макким». Поддержка сестры будет крайне необходимой, хотя, и он это знал, сестра никогда не выступала против своего мужа на заседаниях совета директоров.

— Меня интересуете ты и Луиза. Когда будет объявлено о вашей помолвке?

Джонатан пожал своими широкими плечами, но ничего не ответил, пока прислуга не поставила перед ними чашки с дымящейся густой похлебкой из морских моллюсков и не вышла из комнаты. Меню в доме Уокеров было точно таким же, как и дома.

— Доктор Грейвс и папа, — сказал он мягко, — при их благоразумии найдут момент.

— Я думаю, что у тебя и Луизы должно быть свое мнение на этот счет, поскольку это касается вас.

Он усмехнулся, и когда отвечал, в его голосе не было злобы.

— Когда мы были в возрасте Брэдди и Джуди, две семьи посчитали, как само собой разумеющееся, что мы должны пожениться. Поэтому Луиза и я не спешим. Мы послушные дети и сделаем то, что необходимо для последующих поколений.

Джудит внимательно посмотрела на брата и приподняла бровь:

— Могу я задать тебе очень личный вопрос? Если хочешь, можешь сказать, чтобы я не вмешивалась в чужие дела.

Он обменялся взглядом с сестрой, потом соединил большой и средний пальцы в кольцо.

Она сразу же вспомнила этот жест из их далекого детства, как обещание говорить правду.

— Вы любите друг друга?

— Ты любила Брэда, когда выходила за него замуж? — спросил Джонатан в ответ.

— Я и сейчас люблю! — ответила горячо Джудит.

Он усмехнулся:

— Супруги Рейкхеллов, как и в королевской семье или у племенного крупного рогатого скота, подбираются за высокие полноценные достоинства, чтобы детям было что наследовать. Доктор и миссис Грейвс рады, потому что Луиза войдет в семью с определенным положением и состоянием. Папа счастлив, потому что Луиза пышет здоровьем, из хорошей семьи и имеет ровный характер. Но никого не волнует, что она весьма привлекательна. Раз у меня голова на месте, папу не волнует, что думает она. И думает ли она?

Они замолчали, пока убрали суповые чашки, прислуга поставила на стол большое плоское блюдо с вареной говядиной, капустой и картофелем, луком и морковью. Это блюдо всегда подавали в субботу вечером.

— Если вы с Луизой так думаете, — наконец сказала Джудит, — странно, что вы не скажете папе и доктору Грейвсу, что отказываетесь от брака.

Джонатан стал серьезным.

— Ты неверно истолковала сказанное мною, — ответил он. — Как ты знаешь, я никогда не боялся выразить свое мнение?

— Слишком хорошо.

— Насколько мне известно, Луизу сейчас никто не интересует, меня тоже. Безусловно, ты знаешь, как я был воспитан, так же как и ты. Семья и компания являются едиными и неделимыми, с ними считаются прежде всего. Луиза будет хорошей женой. Она сможет устроить прием для заказчиков из Нью-Йорка, Бостона и Провиденса. Так же как и ты, она будет регулярно общаться с семьями рабочих с судоверфи. И что самое важное, она даст жизнь шестому поколению тщеславных, здоровых Рейкхеллов, родит мальчиков, которые займут в династии предназначенные им места.

— В твоих словах горечь, — тревожно сказала Джудит.

— Нет! — возразил ее брат. — Будущее компании и семьи значит для меня так же много, как и для папы. Так же много, как оно значило для деда и его отца. Луиза и я ладим хорошо, нам спокойно друг с другом, и мы оба знаем, чего от нас ждут. Поэтому не вижу причины, почему бы нам не пожениться.

Она покачала головой и вздохнула:

— Пожалуйста, передай мне соус из хрена.

— Моя предстоящая женитьба меня меньше всего тревожит, — сказал Джонатан и начал рассказ о клипере.

Женщины семейства Рейкхеллов знали о кораблях больше, чем многие мужчины. Несмотря на то что ее мысли время от времени путались, Джудит была в состоянии понять то, о чем рассказывал ей брат. Она очень внимательно его слушала и не перебивала, пока он не сделал паузу.

— Джо, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Чтобы ты была подготовлена заранее, — сказал Джонатан. — Я собираюсь попросить папу провести заседание директоров с целью выработки новой политики.

— Ты хочешь построить клипер.

— О, я собираюсь построить и плавать на них всю оставшуюся жизнь. Я уверен, что мы удвоим нашу деловую активность и утроим наши доходы. И это только по скромным подсчетам. У меня одна надежда, что папа и Брэд поддержат мой энтузиазм.

Джудит думала по-другому, но держала свое мнение при себе.

— Я не могу говорить за нас обоих, — сказала она осторожно.

— Но ты можешь высказать свое мнение. Каково твое отношение к тому, что я сказал?

Она стала еще более осторожной, зная, что он хотел получить ее согласие, но в то же время чувствуя, что не может дать Джонатану согласие автоматически.

— Когда ты построишь свой первый клипер, — сказала она, — я надеюсь, ты возьмешь меня и детей в плавание.

— Ты знаешь, что возьму, — сказал Джонатан, — но как ты понимаешь, это не то, что я хотел услышать.

Джудит почувствовала, что ей по душе его искренность.

— Папина точка зрения определенно будет иметь влияние на меня, — сказала она. — И конечно, ты понимаешь, что я никогда не проголосую своей долей акций в компании против моего мужа. Я люблю его, поэтому вполне очевидно, что я доверяю ему как мужчине, судостроителю и человеку, который преданно служит с наибольшей пользой для меня.

— Я не допускаю конфликта, — сказал Джонатан после того, как основное блюдо было заменено пудингом из хлеба и изюма. — Я надеюсь, что папа и Брэд согласятся с моим представлением о будущем. — Он оставил эту тему, и они обсудили менее важные дела.

На следующее утро он почувствовал, что ему необходим моцион, поэтому он прошелся несколько миль пешком до англиканской церкви, которая находилась в деловой части города на Стейт-стрит. Он вошел туда в тот момент, когда Джудит с детьми занимали свои семейные места на церковной скамье. Джонатан задержался в проходе, чтобы поклониться Луизе Грейвс и ее родителям. Соблюдая правила приличия, он не улыбнулся, так как знал, что за ним наблюдают.

Луиза в платье из ткани с набивными цветами выглядела еще привлекательней, чем обычно. Ее светло-пшеничные волосы были убраны под широкополую соломенную шляпу. На его приветствие она официально кивнула. Но ему показалось, что она пыталась подмигнуть ему. Вчера вечером ему следовало бы сказать Джудит, когда они обсуждали его отношения с Луизой, что у него и Луизы есть чувство юмора, которое старшие не одобряют.

После службы, как и предполагалось, Джонатан присоединился к семье Грейвсов и поехал к ним домой в их карете. В дороге в основном говорила Наоми Грейвс, она рассказывала сплетни о людях, которых видела в церкви. Ее муж притворялся, что слушает ее, а Джонатан и Луиза, не услышав ничего нового и неожиданного, погрузились в свои мысли.

Джонатан представлял, что он находится на палубе «Энн Макким», которая плывет по ветру, преследуемая демонами, и он жалел, что именно в этот момент не находится на борту образцового судна.

Он был не единственным гостем. Ранее к семье Грейвсов присоединилась Руфь Халлибертон. Это была самая близкая подруга Луизы, которую она знала с раннего детства. Джонатан тоже ее знал, так как ее отец был главным плотником на верфи Рейкхеллов. Она была очень оживленной, поэтому Джонатан был рад ее видеть. Присутствие Руфи гарантировало, что обед будет менее скучным и торжественным в доме супружеской пары, которая превыше всего ценила чувство собственного достоинства.

Руфь была темной блондинкой. Когда она сняла шляпу, ее волосы рассыпались по спине. На мгновение она отвернулась, но Луиза поймала отблеск радостного выражения ее глаз и посочувствовала ей. Бедная Руфь! Она была влюблена в Джонатана с детства, и было ясно, что ее чувства не изменились, хотя она знала, что ее дорогая подруга выходит за него замуж. Руфь знала, что у нее нет надежды, наследник Рейкхеллов не женится на дочери служащего верфи. Руфь не учили сдержанности. Только тот, кто был воспитан на принципах дисциплины, знал, что умение владеть собой необходимо во все времена и при многих обстоятельствах. И Луиза умело использовала его.

Бросив косой взгляд на Джонатана, которому ее отец передавал небольшой бокал вина, Луиза знала, что он до сих пор не имел ни малейшего представления, что Руфь влюблена в него. Маловероятно, что он когда-нибудь узнает, отчасти потому, что он отверг бы саму идею любовного романа с дочкой главного плотника своего отца, и частично потому, что он тоже был воспитан в строгой дисциплине и подавлял любые чувства, кроме дружеских.

Посмотрев на своего будущего мужа, Луиза почувствовала себя уверенней. Они получили одинаковое воспитание, и в большинстве случаев она знала, что он думает о многих вещах, а если она не знала, то могла догадаться, исходя из своего опыта.

Девушки тихо болтали друг с другом и сочувствовали Джонатану, который был вынужден слушать бесконечные медицинские рассказы доктора Грейвса о больных, которым он поставил правильные диагнозы. Конечно, доктор заслужил репутацию ведущего врача в восточной части Коннектикута, но все его рассказы были похожи, и трудно было отличить один рассказ от другого.

Обстановка слегка разрядилась, когда появился последний гость. Невысокий, коренастый Эдмунд Баркер, уроженец Нью-Хейвена, учился с Джонатаном в Йеле. Он был благодарен своему другу за работу в качестве второго помощника на шхуне Рейкхеллов. Шхуна курсировала между Нью-Лондоном и островами Вест-Индии. Старые друзья были рады увидеть друг друга, но Эдмунд покраснел, когда делал поклон Руфи Халлибертон.

Луиза, почувствовав себя свахой, улыбнулась. Она давно подозревала, что Эдмунд определенно увлечен Руфью. Да и сама она не была против того, чтобы увидеть Руфь замужем. Несмотря на то что Джонатан уважал обычаи, было опасно, чтобы привлекательная Руфь оставалась свободной. Луиза считала, что безопасность заключается в том, чтобы планировать заранее.

— Когда ты вернулся, Эдди? — спросил Джонатан.

— Мы пришвартовались у пирса на Стейт-стрит вчера в полдень, — сказал Эдмунд Баркер. — Наши трюмы битком забиты древесиной сандалового дерева для красителей с Ямайки, и у нас была очень низкая посадка во время обратного рейса.

Миссис Грейвс объявила, что обед готов, и они пошли к столу.

Здесь, как и дома, не было сюрпризов. Джонатан знал заранее, что обед будет состоять из супа из морских моллюсков, кукурузных початков, в качестве отдельного блюда подадут жареную ногу барашка с картофелем и овощами и персиковый бисквит на десерт.

Он знал также, что миссис Грейвс будет подробно обсуждать утреннюю проповедь. На этот раз основной темой было осуждение рабства. Эдмунд Баркер принял активное участие в разговоре.

— Я видел рабство на островах британской Вест-Индии, и это положение постыдное. — Понимая, что Руфь слушает его с полным сочувствия вниманием, он почувствовал, что его природная скромность берет верх, и начал заикаться. Он страдал от этого всю свою жизнь, но мужественно пытался не замечать этого. — Р-рабы на некоторых из этих островов живут, как ж-животные, — сказал он. — Но это п-положение долго не продлится. Не может.

— Мы делаем регулярные пожертвования в пользу аболиционистского движения, — сказала миссис Грейвс, и ее муж утвердительно кивнул головой.

— Мы поддерживаем тоже, но это пустая трата денег, — заявил Джонатан. — Легко верить в то, что мы свободные штаты, как делаем это мы, в то время как рабство на Юге — это целая система. Я сомневаюсь, что оно будет искоренено в Соединенных Штатах.

— Я полностью согласна, — сказала Луиза.

— Ну, мадам, я не согласен! — Эдмунд был неожиданно настойчивым.

Руфь одобрила его.

Он был настолько сильно увлечен, что забыл о своем заикании.

— Сейчас растет волна протеста против рабства в Вест-Индии, — сказал он. — Это видно повсюду. Даже плантаторы ощущают, что приближается крах рабства. Я предполагаю, что рабство будет там отменено лет через пять или десять.

— Вот так и случится, — заявила Руфь.

Джонатан знал, что спорить за обеденным столом — это плохая манера, но он не мог удержаться:

— То, что случится, будет непохожим на то, что уже существует в этом мире. Прежде чем рабство будет отменено в Америке, потребуется крупный общественный сдвиг.

— Ты прав, — сказала Луиза. — Мы читаем аболиционистские брошюры, но какая польза от этого? Мы всегда принимаем на веру то, что в них написано. Покажите мне плантатора с Юга, который читает эти брошюры!

— Это не имеет отношения к делу, — заявил доктор Грейвс. — Они обязаны.

Высказывание пожилого человека завершило обсуждение этой темы. Молодые люди замолчали, предоставляя миссис Грейвс возможность вернуться к другим аспектам проповеди.

После того как трапеза завершилась, четверо молодых людей перешли на веранду, откуда открывался вид на владения Рейкхеллов, а далее на дельту реки Темза. Девушки сели рядом на диван-качели, которые слегка поскрипывали при движении, а два молодых человека устроились на перилах. Наконец Джонатан почувствовал, что может рассказать то, о чем все время думал.

— Я только что вернулся из Балтимора, — сказал он, обращаясь к Эдди, но пытаясь привлечь к разговору и девушек. — Я не только видел «Энн Макким», я плавал на ней!

Эдмунд не был удивлен:

— Я думаю, что новые клиперы переоценивают.

— Я мало что знаю об этих кораблях, — сказала Руфь. — Но мой папа считает, что клиперы — это чудачество.

— Твой отец неправ, — сказал Джонатан, — так же как и ты, Эдди. — И он с жаром начал рассказывать об «Энн Макким».

Луиза покорно слушала, но не делала никаких замечаний.

— Я вернулся домой с одной целью, — заключил Джонатан. — Я собираюсь строить клиперы и плавать на них.

— Что думает твой отец? — отважилась спросить Луиза.

— Он еще не знает. Завтра он вернется из Род-Айленда, я собираюсь попросить его созвать общее собрание директоров, на котором я изложу свои планы.

Луиза знала своего будущего свекра всю свою жизнь и понимала его так же хорошо, как она понимала Джонатана.

— Не стремись к этому, — предупредила она. — Мистер Рейкхелл не любит нововведений, он может заупрямиться.

— Так же, как и его сын, — сказал Джонатан, выдвинув вперед подбородок.

Все смотрели на него в напряженном молчанки, и даже Руфь Халлибертон, которая верила, что он не может сделать ничего предосудительного, была поражена. Эдмунд осторожно ретировался, не желая быть замешанным в конфликт между своим работодателем и другом, который много сделал для его карьеры.

Луиза почувствовала, что она как будущий член семьи Рейкхеллов должна что-то сказать.

— Я уверена, что нет необходимости убеждать тебя вести себя дипломатично, — начала она тихо. — Возможно, вместо того чтобы созывать общее собрание директоров, тебе следовало постепенно дать отцу общее представление о клиперах.

— Чем больше я буду ждать, — ответил Джонатан, — тем больше другие будут опережать нас. Исаак Макким уже начал строить второй клипер. Не за горами то время, когда судоверфи Нью-Йорка, Марблхеда и Бостона последуют его примеру. Мы останемся далеко позади. Посмотрите вон туда!

Они посмотрели туда, куда указывал его длинный указательный палец, и увидели бриг, который только что появился на Темзе и под всеми парусами, подвергаясь килевой и бортовой качке, выходил в открытую Атлантику вдали в восточной части пролива Лонг-Айленд.

— Что касается сегодняшнего дня, — сказал Джонатан, — корабли, подобные этому, являются основой английского, американского и французского торговых флотов, а также голландского и шведского. Они составляют около девяноста пяти процентов всего мирового торгового флота.

— Мой отец, — гордо сказала Руфь, — был главным плотником этого брига.

— И мне случалось плавать на нем, — сказал Джонатан. — Вы заметили, что судно плывет под флагом компании Рейкхеллов. Именно поэтому мне больно говорить вам, что завтра этот бриг и тысячи ему подобных устареют и их все меньше будут использовать для перевозки грузов между портами Америки. Семь морей и океанов покорятся только смелым и быстрым, а это значит — клиперам!

Луиза Грейвс тихо вздохнула. Она была воспитана так, что женщина никогда не должна спорить с мужчиной или открыто возражать ему, но она никогда не слышала, чтобы Джонатан так уверенно выражал свои убеждения или показывал такую твердую решимость. Какое бы решение ни принималось компанией Рейкхеллов, решающее слово принадлежало его отцу, которому помогал Брэдфорд Уокер. И Луиза испугалась того, что вскоре может возникнуть серьезная проблема.

Капитаны кораблей из Великобритании, Европы и Соединенных Штатов, которые с благими намерениями ухитрились проводить свои корабли через лабиринты дельты реки Жемчужной[2], клялись, что на земле не существует подобных водных путей. Имеющая очертания буквы А и устье шириной в сорок миль, дельта реки, впадающей в Южно-Китайское море, граничила с юго-запада с крошечным полуостровом Макао. На острове была небольшая колония португальцев и других Фань-гуй, или «заморских дьяволов», которую с трудом выносили имперские власти в далеком Пекине. К северо-востоку от дельты реки находился остров с буйной полутропической растительностью — Гонконг, отделенный от основных земель Срединного царства — Китая узким и необитаемым проливом, где располагалась одна из прекраснейших и глубоководных гаваней на земле. Вереница незащищенных от ветра островов была разбросана по широкому входу в дельту реки. Эти острова были настолько бесплодны, что даже бесчисленные контрабандисты и пираты, промышляющие в этом районе, считали их бесполезными.

Дельта сама по себе являлась источником страданий. Усыпанные островами — на одних стояли лачуги рыбаков, а другие избирались чайками и другими птицами — края дельты реки часто изменяли полуострова с их причудливыми очертаниями и размерами. Местами протока была такой глубокой, что самые большие на земле военные корабли могли пройти по ней с легкостью, но там было полно вероломных наносных песчаных перекатов. А в других местах было так мелко, что человек мог бы стоять в воде по пояс при условии, что он не утонет в мягком, липком иле.

Во внутренней узкой части дельты было место, за которым находилась гряда невысоких холмов. Проплывая это место и входя в глубокий пролив протяженностью тридцать миль, корабли чужестранцев, окруженные округлыми, с высоко приподнятыми корпусами джонок и крошечными сампанами китайцев, подходили наконец к Вампу[3], где чужестранцы должны были бросить якорь и оставаться по повелению Сына неба, маньчжурского императора Даогуана.

На китайской земле были разрешены только такие чужеземные постройки, как конторы, разбросанные повсюду пакгаузы, дома, церкви и больницы, в которых сообща работали англичане, французы, голландцы, шведы, испанцы и датчане. Недавно здесь также были созданы консульства торгующих стран.

За Вампу, куда чужестранцы допускались лишь в исключительных случаях, лежал обнесенный стеной великий город Гуанчжоу, более известный как Кантон, столица провинции Гуандун. Матросы, находившиеся на марсовых площадках чужеземных торговых судов, испытывали трепет, когда пристально всматривались в бесконечные ряды черепичных крыш, растянувшиеся так далеко, куда хватало взгляда, по направлению к высоким холмам, которые окружали город. Однообразный вид слишком плотной заселенности нарушали только вершины изящных храмов — пагод, возвышавшихся то тут, то там.

В действительности Кантон разросся далеко за пределы своих стен, и никакая перепись населения, если таковая когда-нибудь проводилась, никто, даже император Даогуан или его наместник в Гуандуне, величественный Дэн Дин-чжань, не знали численности населения в городе. Питер Сноу, консул Соединенных Штатов, предположил, что в Кантоне проживало полтора миллиона человек, но англичане считали эту цифру заниженной.

Кантон растянулся на семьдесят пять миль от моря, но только те немногие привилегированные, которые жили в верхней внутренней части города, огороженной стенами, получали удовольствие от общего вида многолюдного города и его окрестностей. На вершине самого высокого холма стоял дворец императорского наместника Дэн Дин-чжаня. Эта впечатляющая огороженная территория охранялась денно и нощно солдатами, вооруженными длинными кривыми мечами и мушкетами с фитильным замком. Ниже дворца располагались дома богатых.

Правящий слой, мандарины, был разделен на девять классов. Известные ученые, принадлежавшие к самым высшим слоям общества, не опускались до того, чтобы жить в Кантоне, и селились около крупных университетов Срединного царства и других высших учебных заведений. Говорили, что мандарины первого класса были настолько образованными и утонченными, что были в состоянии общаться только между собой. Мандарины второго класса занимали самые высокие посты в императорском правительстве, поэтому те из них, кто родился в Кантоне, переехали в Пекин, где сосредоточена вся власть, чтобы наслаждаться аурой самого маньчжурского правителя.

Поэтому практически самые высокопоставленные чиновники, постоянно проживавшие в Кантоне, относились к третьему классу, они были настолько богатыми и могущественными, что простые люди падали перед ними ниц, совершая классический низкий поклон, касаясь головой земли, который здесь широко применялся. Но ни один из представителей этого класса не был более могущественным и не снискал большего уважения, чем Сун Чжао.

Происходя из рода, который был известен не одно поколение, он более чем втрое увеличил свое богатство, потому что занимал имперскую должность. Кроме того, он возглавлял купеческую гильдию. Только ему и небольшой группе купцов, входивших в гильдию, было разрешено заниматься торговлей с заморскими дьяволами. Но, по существу, Сун Чжао был начальником китайских купцов, так как все они принадлежали к более низкому классу. Свою главную контору он разместил в порту, в котором разрешалось швартоваться чужеземным судам. Он владел складами в Вампу и еще полдюжиной более крупных складов, которые находились в городе за городскими воротами.

Дом Сун Чжао соответствовал его положению. Расположенный на гребне второго по высоте холма в Кантоне, недалеко от дворца наместника, он был окружен стеной из кирпича высотой в двадцать футов. Около изысканно выполненных железных ворот стояла собственная охрана Сун Чжао, одетая в пурпурную форму и вооруженная куминами, наиболее характерным оружием Китая. Длиной семь футов, с металлическим древком кумин на одном конце имел копье. Но именно его другой конец был уникальным, наиболее важной частью которого было изогнутое обоюдоострое лезвие. Обе стороны лезвия были такие острые, что могли обезглавить человека. С внутренней стороны лезвия был четырехдюймовый крючок с зазубринами.

Жители Кантона не забыли о назначении этого оружия. Его использовали еще только в доме наместника. И любой бродяга, который проникал на территорию дома, знал, что Кай, мажордом Сун Чжао, никого не пощадит.

На территории располагался непрерывный ряд садов, каждый из которых был окружен стенами, находящимися ниже уровня стен следующего сада. Цветы здесь цвели с искусной щедростью; фонтаны, пруды с лилиями и миниатюрные реки с крошечными мостами радовали глаз. В центре стояло девять зданий, которые являлись сердцем его владений, это были красивые пагоды разного размера. Здания из камня и дерева были окрашены в яркие цвета, полы внутри зданий и дорожки между ними были выложены плитками с замысловатым узором. Наклонные крыши были собраны из толстых черепиц, которые удерживали внутри прохладу во время субтропического лета и тепло в сырые зимние месяцы.

Самым большим домом было личное жилище Сун Чжао. Он сидел, скрестив ноги, на подушке, перед низким столом из сверкающего фарфора, опуская кисточки в тушь и рисуя иероглифы на листе пергамента быстрым и твердым почерком. Одетый в вышитый, длинный до пят халат из чистейшего шелка, он, высокий и широкоплечий, выглядел импозантно. Его предки были северянами, и благодаря тщательному отбору на протяжении поколений представители династии Сун все еще возвышались над невысокими кантонцами.

У Сун Чжао было лицо человека, который давно привык к власти. Он относительно молодо выглядел в свои пятьдесят лет. Его тонкие волосы были заплетены в косичку, а его глаза за стеклами очков в тяжелой оправе были холодными и проницательными. Его взгляд оживлялся, когда он оценивал собеседника, и становился неторопливым, когда надо было принимать решение. Те немногие, кто его хорошо знал, видели, что в его глазах нередко отражалось ликование, как будто он наслаждался собственной шуткой.

Заполнив один лист пергамента, он начал писать на втором, но сделал паузу, сняв очки, когда в комнату вошла миниатюрная седоволосая женщина.

Сара Эплгейт, со строгим и непреклонным лицом, как скалы на ее родине в Нью-Хэмпшире, обладала отличительной особенностью: она была единственной представительницей Запада, которая постоянно проживала в Кантоне. Вдова американского морского капитана, который умер в море, она была взята в семью Сун Чжао девятнадцать лет назад в качестве гувернантки его маленькой дочки, и с тех пор она стала неотъемлемой частью дома. Многие члены домашней прислуги знали, что после хозяина именно она управляет хозяйством.

Одетая в традиционно шелковый чонсам с высоким воротником и юбкой с боковыми разрезами, чтобы удобней было ходить, она осторожно попыталась начать разговор на мандаринском наречии, как она обычно делала.

— Вы посылали за мной, — сказала она, просто констатируя.

Как всегда, он решил ответить на английском языке. Это была одна из их любимых игр.

— Готова ли она и сделает, как я просил?

Сара Эплгейт легко перешла на английский, говоря с резким новоанглийским акцентом.

— В самом деле, Чжао! Вы знаете очень хорошо, что она всегда готова.

Сун Чжао усмехнулся, скрытое ликование появилось в его глазах.

— Ты не ответила полностью на мой вопрос.

— На него нельзя ответить. Излишне напоминать, что у девушки есть собственное мнение!

Человек, в чьих руках была вся торговля Китая с Западом, оставался снисходительным.

— Как правило, она тебя слушает.

— Когда захочет, — коротко ответила Сара. — И когда ей это выгодно. Уж который год я говорю о том, что ей дана слишком большая воля. А теперь яйца курицу учат.

Сун Чжао не понял ее выражения, но тем не менее уловил его смысл.

— Если надо, — сказал он, — я могу держаться с ней очень строго.

— Я желаю вам удачи, — сухо сказала Сара. — Вы хотите увидеть ее сейчас?

Он посмотрел за окно, которое находилось за ним, на солнечные часы, сделанные из камня и нефрита.

— Пожалуйста, у меня мало времени.

Женщина повернулась и покинула комнату без дальнейших церемоний, а он продолжил свое писание.

Через некоторое время он услышал знакомый легкий звук сандалий на кожаной толстой подошве и в ожидании посмотрел вверх. Когда девушка вошла в комнату, он не мог не улыбнуться ей.

Сун Лайцзе-лу была утонченно прекрасной, потрясающе красивой, ее красота соответствовала любым стандартам как восточным, так и западным. Она была на голову выше молодых девушек Кантона, но казалась еще выше, так как предпочитала носить обувь на толстой подошве. Шелковый чонсам, на котором был вышит дракон, почти полностью закрывал ее стройное гибкое тело совершенной пропорции. Чонсам оставлял мало места для воображения, однако все же был вкрадчиво скромным. Ее груди были высокими и полными, а талия была такой тонкой, что отец мог обхватить ее ладонями, ягодицы и бедра были упругими. А юбка, с разрезами до колен с обеих сторон, открывала ноги, длинные и безупречные.

В отличие от девушек своего класса, ее ступни никогда не сдерживали в росте. Сун Чжао был просвещенным, высокообразованным человеком, взявшим на себя полную ответственность за судьбу своего единственного ребенка после смерти ее матери при родах. Он отказался выполнять древние жестокие обычаи.

Густые, иссиня-черные, прямые и блестящие волосы Лайцзе-лу доходили ей до талии, челка закрывала высокий лоб. Длинные каплевидные серьги из нефрита необычного зеленого оттенка висели в маленьких ушах. Черты ее лица были настолько симметричны, что ее лицо можно было бы высечь из нефрита. Нос был прямой, губы полные, краска на губах придавала им легкую чувственность, подбородок был четко очерчен.

Но самыми необыкновенными были ее глаза. Расположенные под изящными бровями и опушенные густыми ресницами, они были влажными и чистыми, такими большими и неотразимыми, что посторонние не могли отвести от них взгляда. Но в ее темных глазах была не только красота, в них отражался ум, что было редкостью для любой женщины Срединного царства той поры. В них обнаруживался жизненный опыт, несмотря на ее двадцать лет. Но ее глаза отражали еще кое-что: она была остроумна, решительна, лукава и унаследовала от отца тонкое чувство юмора.

Лайцзе-лу сложила кисти рук вместе перед грудью, ее длинные, покрытые коричневым лаком ногти соединились, это был знак уважения к отцу. Потом, внезапно приняв свою естественную позу, она села в низкое каменное кресло с высеченными головами львов на подлокотниках. Как бы забавляясь, она обратилась к нему на голландском, одном из многих языков чужестранцев, которыми она владела.

— Ik vrees, dat ik u deran geer[4].

Чжао пытался выглядеть строгим, когда ответил ей по-английски.

— Нет необходимости бояться, что ты потревожишь меня. Напротив, как тебе хорошо известно, я тебя ждал.

Быстрая улыбка Лайцзе-лу была озорной.

— Я была бы виновата в несоблюдении дочернего уважения, если бы оспорила хоть слово своего отца.

— Я надеюсь, что ты будешь помнить это. — Он снял очки и строго посмотрел на нее. — Скоро я собираюсь направить прошение наместнику. Первое, я хочу, чтобы ты внимательно послушала, что я буду говорить, и указала на неточности.

— Я слушаю, — сказала она.

Чжао как бы надел маску чиновника.

— Я попрошу разрешения на строительство другого склада, более крупного, чем все предыдущие. Я объясню, что заменю дома тем, чьи жилища мне придется снести, и их новые дома будут более качественными, чем старые.

Кивок ее головы означал одобрение.

— Теперь о необходимости склада. Большая волна англичан, американцев и европейцев, которые желают торговать с Китаем, захлестывает Срединное царство. Пока до нас дошла только пена, но через несколько лет мы будем потоплены. Жадность белых дьяволов настолько велика, что мы не можем их удержать. — Он сделал паузу, чтобы передохнуть.

— Почему не можем? — спросила Лайцзе-лу, мгновенно войдя в роль наместника. — Вы сомневаетесь в храбрости наших солдат и моряков?

— Их храбрость будет потрачена впустую, — заявил Чжао, сразу же уловив мысль дочери. — Наши джонки превратятся в листы бумаги, когда они встретятся с большими военными кораблями Запада. Наша артиллерия устарела и служит украшением, в то время как у них не только велика и эффективна, но и опасна. Наши лучники и те, кто стреляет из мушкетов, не могут равняться с их солдатами, чьи ружья не пропускают цели.

Девушка подняла руки над головой и зааплодировала.

— Помимо того, нам следует развивать торговлю с чужестранцами, — продолжал Чжао. — Мы многому научимся от них. У них много товаров и изобретений, которые будут нам полезны. И за их счет мы станем еще богаче. Они заинтересованы в нашем чае, шелке и фарфоре. Пусть они нам платят за эти товары. Так как мы не можем закрыть перед ними двери, пусть они станут нашими учителями, пусть они наполняют наши кошельки своим золотом и серебром. — Он остановился и посмотрел на свою дочь.

— Это все, что ты скажешь? — Она хотела знать.

— Этого достаточно, — ответил он вспыльчиво. — Дэн Дин-чжань часто посещал этот дом, и ты могла заметить, что он не любит длинных речей.

Лайцзе-лу засияла:

— Он мой друг. Я часто играла с ним в маджун.

— Да, — проворчал Чжао, — и в прошлый раз ты поступила плохо, победив его!

Она захихикала, потом успокоилась.

— Возьми меня с собой, — попросила она, — и разреши мне поговорить с ним тоже.

Она возобновила спор, который начала за обедом накануне вечером и, как обычно, не хотела от него отказаться.

— Это будет неприлично, — резко сказал он. — Женщины — низшие существа, которые не могут подать прошение имперскому наместнику!

Лайцзе-лу подняла голову и резко ответила:

— Я никому не подчиняюсь!

— Я допускаю, что ты права, моя дочь, но только в стенах нашего собственного дома. Ты знаешь значительно больше, чем многие мужчины, и твоя голова работает лучше. В тебе накоплена мудрость наших предков. Ты и я знаем это, а мир нет. Разразится скандал, если ты предстанешь перед двором с прошением.

Девушка пожала плечами:

— Люди поговорили бы, мой отец, но скандала бы не было. Сестра императора Даогуана не осталась упрятанной в квартале Запретного города, предназначенного для жен, членов семьи и наложниц. Она имеет свой собственный трон всего в нескольких футах от трона самого Небесного императора.

— Она сестра императора, — согласился он неохотно.

— В известном университете в Нанкине три молодые девушки, принадлежащие к более низкому классу чиновников, чем мы, являются его студентками и изучают вековой опыт человечества. В Тяньцзине женщина управляет судоходной компанией, которая принадлежала ее покойному мужу, и она получает гораздо большую прибыль, чем получал ее муж. В провинции Хэнань племянница наместника написала пьесу, которую ставят многие театры. В Чжункине…

— Хватит! — заорал Чжао. Его терпению пришел конец. — В Кантоне дочь Сун Чжао подчиняется приказам своего отца, как женщины нашей семьи повиновались приказам своих мужей на протяжении десятков поколений. Ты не пойдешь со мной ко двору! Это — приказ!

Лайцзе-лу легко поднялась на ноги и сложила свои ладони вместе в знак подчинения. Потом, ничего не говоря, она вышла, не взглянув на отца.

Он покачал головой и позвонил в крошечный колокольчик из слоновой кости, чтобы позвать носильщиков паланкина.

Девушка медленно брела по выложенной плитками тропинке, которая вела к ее собственному дому. Она задержалась, чтобы полюбоваться цветущими хризантемами в саду с декоративными каменными горками, потом понюхала расцветающий бутон черной розы.

Сара Эплгейт ждала ее в жилой части дома, лицо у женщины было мрачным.

— Ну? — спросила она.

Глаза Лайцзе-лу были невинными.

— Мой отец запретил мне сопровождать его ко двору. Но он не приказал мне оставаться дома, — сказала она.

Сара была возмущена:

— У тебя коварство гадюки и язык змеи. Ты забыла легенду о молодой жене купца, которую бог ветра и дождя превратил в водяного буйвола, потому что она вертела правдой, как ей было удобно?

— Это только легенда, — ответила девушка беззаботно. — Кроме того, я не замужем.

— Пусть мой бог и ваши боги сжалятся над бедным молодым человеком, который женится на тебе!

Лайцзе-лу захихикала, потом вошла в примыкающую спальню и выдвинула ящик из комода, замысловато вырезанного из черного дерева.

Сара последовала за ней и следила с подозрением.

— Что ты делаешь?

Девушка нашла, что хотела, и держала это на ладони.

— Это только фигура маджуна, — сказала она с широко открытыми глазами.

Гувернантка уставилась на нее.

— С этой фигурой что-то связано, но я не могу вспомнить что.

Лайцзе-лу сохраняла спокойствие.

— Ты просила повара приготовить суп ханчжоу из морских водорослей для тебя, — сказала она. — Он будет безвкусным, если будет долго кипеть.

Сара топнула ногой, ее спина напряглась, и она что-то неразборчиво пробормотала.

Девушка сразу же занялась делом. Помазав себя обильно духами из лотоса и мускуса за ушами и в изгибах локтей, она использовала одну маленькую кисточку, чтобы провести зеленую линию вокруг глаз, и другую, чтобы восстановить блеск губ. Расчесав волосы, она посмотрела на свое отображение в зеркале в нефритовой оправе, потом, все еще сжимая в руке фигуру маджуна, поспешила к маленькому домику на огороженной территории. По мере того как она приближалась к нему, она замедляла шаги, пока не стала едва переступать ногами. Подойдя к домику, Лайцзе-лу слегка постучала в дверь.

Мажордом Кай был крупным мужчиной, ему было далеко за тридцать. На лице у него был шрам, который тянулся от виска до угла рта. Он затачивал длинный кривой нож с рукояткой из слоновой кости.

— Входите, — прорычал он низким голосом, потом быстро вскочил на ноги, когда увидел своего посетителя.

Сияющая улыбка Лайцзе-лу растопила бы каменного дракона.

— Я помешала тебе? — спросила она.

— Никогда! — Он засунул нож за широкий пояс и расправил тунику на ватной подкладке.

— Мне рассказывали, — сказала девушка, лениво прислонясь к стене, оклеенной рисовой бумагой, — что ты связан с влиятельными людьми в Кантоне, Кай. Мне рассказывали, что перед тобой раскрывается любая дверь, в которую ты хочешь войти.

— Моя госпожа Лайцзе-лу слишком много слышит, — пробормотал великан.

Она пропустила его замечание.

— Я знаю, что это правда, — сказала она.

— Тот, кто мог рассказать вам эту сказку, преувеличивает!

Она снова не обратила внимания на его протест, но предусмотрительно понизила голос:

— Говорят, что Кай — член Общества Быков.

— Тот, кто рассказал это, лжет! — вскрикнул он.

Она хорошо поняла причину его возмущения. На протяжении веков тайные общества были запрещены маньчжурскими правителями Китая, но тем не менее они существовали. При императорском дворе подозревали о существовании именно Общества Быков. Это объединение патриотов справедливо относилось к маньчжурам как к чужеземным завоевателям, захватившим трон.

— Как повествуют старинные легенды, — сказала девушка мягко, — быки жили только на небесах, но Звезда Бык допустил ошибку и разрешил им спуститься на землю. Здесь они посвящают себя оказанию помощи людям, хотя за это их преследуют. Именно так, очевидно, происходит и с Обществом Быков.

Она была настолько проницательна и так близка к истине, что Кай ощутил еще большую неловкость.

— Я отрицаю, что принадлежу к какому-нибудь обществу, — настаивал он.

— Я хотела бы убедиться в том, что у тебя нет татуировки на левом плече! — Эти слова Лайцзе-лу произнесла с невинным видом.

— Что подумал бы ваш отец, если бы я посмел снять тунику в вашем присутствии? И что бы сделала миссис Сара? Она сняла бы с меня кожу живьем.

— У меня есть основания верить, — продолжала Лайцзе-лу, — что Ло Фан, мажордом самого имперского наместника, также является членом Общества Быков. Это делает его твоим братом.

Опасный огонек появился в глазах Кая.

— У того, кто говорит о тайных вещах больше, чем нужно, будет перерезано горло!

— О, никто не говорил мне об этом, — сказала она. Ее дрожащие руки указывали на женскую беспомощность. — Я смотрю на людей, наблюдаю за ними, слушаю их. И потом, собрав все воедино, как бы складываю головоломку.

Кай вздохнул, потом резко выдохнул. Не будь она любимой дочерью его хозяина, которого он поклялся оберегать и почитать, он мог бы задушить ее своими огромными руками. Но Лайцзе-лу была необыкновенной личностью, он и его друзья были убеждены в том, что этому прекрасному и умному созданию благоволят боги.

— Если бы ты захотел, — сказала она мягко, — ты бы мог добиться, чтобы я смогла присутствовать в палате аудиенции Дэн Дин-чжаня.

— Для чего? — настойчиво спросил он, не осознавая, что тем самым соглашается на выполнение совершенно невозможного дела.

Лайцзе-лу приняла еще более невинный вид.

— Сегодня мой отец подает прошение имперскому наместнику, а я помогала готовить ему речь, которую он произнесет. И мое самое заветное желание — услышать, как он будет ее произносить.

Девушка проявила необычайное терпение, не нарушая молчания.

Кай думал медленно, ему потребовалось много времени, чтобы обдумать ее просьбу.

Просьба была необычной, потому что женщины никогда не допускались на аудиенцию к наместнику, но казалось, что у нее не было никаких скрытых целей.

— Вы должны будете скрыть свою личность, — сказал он.

— Конечно. Я надену ту же маску, в которой я была, когда ты сопровождал меня по магазинам на улице Бедных.

— Вам придется находиться в самой дальней части зала и не привлекать к себе внимания.

Лайцзе-лу кивнула, как показалось, со слепой готовностью.

Мажордом не понял, что на самом деле она не согласилась с его условиями.

— Ну, — сказал он наконец, — я думаю, что до беды не дойдет.

— Пожалуйста, Кай, — сказала она умоляюще и дотронулась до его руки.

Он вспомнил легенду о каменном драконе, который растаял, и почувствовал себя таким.

— Хорошо. Но сначала я должен подговорить с мисс Сарой.

— Ты найдешь ее в столовой, — сразу же сказала Лайцзе-лу. В ее манере держать себя проявилась решительность. — Я встречу тебя через четверть часа у Коралловых ворот. Носильщики моего паланкина не должны надевать форму дома Сун, потому что тогда меня будет очень легко узнать.

Кай кивнул и поспешил в павильон.

Для маленькой женщины Сара Эплгейт имела чудовищный аппетит, но никогда не прибавляла в весе. Она сидела, опуская в суп ханчжоу из морских водорослей клецки с печенью, и ела его с наслаждением.

— У вас будет расстройство желудка, — сказал Кай, подойдя к ней.

— Следи за собой, — сказала она ему, употребив американское выражение.

— Я этим не страдаю, — последовал ответ. Потом он рассказал ей о своем разговоре с Лайцзе-лу, пропуская только упоминание об Обществе Быков.

— Эта девушка! — сказала рассерженная Сара. — Она может провести тебя вокруг своего мизинца.

Он робко улыбнулся.

— Он самый прекрасный из всех пальчиков, — сказал он.

— Ты обещал взять ее ко двору?

— Ну, я согласился. Я не назвал бы это обещанием.

— Тогда я ничего не могу сделать, чтобы остановить вас обоих. Очень хорошо. — Она стукнула изогнутой широкой фарфоровой ложкой по выложенному кафелем обеденному столу, чтобы усилить свои слова. — Гнев Сун Чжао обрушится на твою голову и на голову девушки. Не на мою. Я думаю, что ты потерял здравый смысл, если когда-нибудь его имел.

Это озадачило Кая.

— Почему Сун Чжао должен сердиться? Девушка поступает так, как ей хочется, об этом мы знаем все, и он обращается с ней скорее как с деловым партнером, чем как с дочерью.

— Тем не менее она — его дочь, — сказала Сара строго, потом сделала паузу, чтобы проглотить ложку дымящегося супа. — Она заявляет, что ее отец запретил ей идти с ним ко двору, но он не запретил ей идти самой. Формально она, может быть, права. Она почти всегда права в таких делах. Но он будет разъярен, если она станет источником беспокойства и унизит его. Конечно, Дэн Дин-чжань его друг, но он потеряет свой авторитет, если будет поставлен в затруднительное положение в присутствии двора.

— Я сам буду там, — сказал Кай. — Я буду стоять рядом с ней, я не позволю ей сорваться.

— Ты? — Сара засмеялась. — Друг мой, ты гудишь, как тот мифический Пань-гу, заполнивший все пространство между небом и землей. А Лайцзе-лу так чутка, как птица-богиня, обитающая в бамбуковых рощах. Она ведет себя так, как ей заблагорассудится, и она сделает все, что задумала, прежде чем ты опомнишься. Но хватит! Мое дело предупредить тебя. Ступай, не мешай мне наслаждаться супом!

Кай вышел из павильона и вызвал шестерых носильщиков, предупредив их, чтобы они не надевали форму и оставались в своих плотных серых хлопчатобумажных туниках и брюках. Они последовали за ним к Коралловым воротам третьей внутренней стены, но он не увидел девушку.

Лайцзе-лу вышла из-за ворот, верхняя часть ее лица была закрыта черной шелковой маской, которую обычно надевали высокопоставленные женщины, отправляясь по магазинам в другие кварталы. Он был доволен, ее никто не узнает.

Пока носильщики опускали паланкин на землю и ждали, когда она сядет, прежде чем поднять его на плечи, Кай вернулся домой за длинным обоюдоострым изогнутым мечом, который был таким тяжелым, что только сильный Кай мог владеть им.

Лайцзе-лу задвинула плетеные хлопчатобумажные шторы, через которые она могла видеть, сама оставаясь невидимой. Пока все задуманное ею осуществлялось прекрасно, но на это ушло больше времени, чем она рассчитывала, надеясь поспеть ко двору раньше, чем ее отец подаст прошение.

Кай шел рядом с паланкином. Носильщики прокладывали свой путь, та спускаясь с холма, то поднимаясь по самому высокому склону. Они шли в унисон быстрыми мелкими шагами и старались не толкать и не трясти своего седока.

Спустя некоторое время они уже прокладывали себе путь через постоянные толпы праздно шатающихся людей, заполнивших узкие, извилистые улицы, и наконец достигли высоких и толстых стен дворца. Ее носильщики остановились, и Кай, не называя себя, попросил офицера охраны послать за Ло Фаном.

Лайцзе-лу улыбнулась за плетеными шторами. Ее догадка об Обществе Быков была правильной.

Мажордом наместника был выше и крепче Кая. Несколько лет назад ему сломали в борьбе нос, и казалось, что нос был размазан по лицу; бритая голова подчеркивала чрезмерно большие уши, лицо было рябое. Девушка слегка вздрогнула и подумала, что он был самым безобразным, опасным животным, которое она когда-нибудь видела.

Кай и Ло Фан так быстро обменялись сигналами при помощи рук, что Лайцзе-лу не смогла толком понять. Потом носильщики снова начали движение, по обе стороны паланкина шли мажордомы. Ее великое приключение скоро начнется, ее пульс участился, но она сохраняла спокойствие и выдержку.

Сады во дворце были во много раз больше и более искусно устроены, чем сады в доме ее отца, там было так много стен и ворот, через которые они проходили, что она перестала их считать. Казалось, что везде были солдаты в пыльной желтой форме, вооруженные старинными мушкетами с фитильными замками или мечами.

Они миновали огромный фонтан и приблизились к массивным отполированным дверям пагоды, которая по своему размеру была равна самому большому храму в Кантоне. Здание было полностью окружено имперской охраной в нарядной форме, в которой сочетались черный, красный и желтый цвета. Охрана стояла по стойке «смирно», каждый сжимал смертоносное оружие кумин. По прежним рассказам Сары, девушка вспомнила о том, что мужчины могли использовать его для бритья, если изогнутое внешнее лезвие было достаточно наточено.

Одна из дверей бесшумно открылась на смазанных петлях, и носильщики поставили паланкин на землю. Лайцзе-лу вышла и, глубоко вздохнув, вошла в пагоду, где проходили аудиенции с наместником. Плотные мажордомы не отходили от нее.

Наконец сто императорских охранников, вооруженных куминами, выстроились в ряд вдоль стен, и некоторые из них посматривали на девушку в чонсаме, но они были настолько дисциплинированными, что ни один не тронулся с места.

Ло Фан дотронулся до плеча Лайцзе-лу и указал ей жестом, что она должна остановиться. Ее рука, сжимавшая фигуру маджуна, стала влажной.

Семьдесят или восемьдесят мужчин, среди них ученые в черных халатах, богатые купцы и состоятельные люди интеллигентного труда в цветных шелковых халатах, несколько простых ремесленников в дешевых хлопчатобумажных туниках и брюках, стояли лицом к нефритовому трону, украшенному павлиньими перьями и находившемуся на возвышении в дальнем конце палаты, как требовалось по протоколу. Целый ряд мандаринов при дворе, тоже одетых в халаты, стоял между присутствующими и троном, среди них Дегустатор чая, Виночерпий и Держатель опахала. Несмотря на свои необычные и древние титулы, эти знатные особы являлись чиновниками высшего класса, и они обладали огромной ответственностью и властью.

Ближе всего к трону и лицом к нему, держа в одной руке жезл, украшенный шелковистым хвостом тигра, а в другой руке — лист пергамента, стоял первый помощник наместника, управляющий двором.

В вышитом жемчугом халате, в прямоугольной, унизанной жемчугом шапке восседал на троне Дэн Дин-чжань, представитель и выразитель идей Его Небесного Высочества императора Даогуана. Немного старше по возрасту, чем Сун Чжао, наместник выглядел очень царственно и сдержанно и мало был похож на ангелоподобного, смеющегося человека, с которым Лайцзе-лу шутила, ела и играла в маджун. Ее сердце забилось еще сильнее.

Она знала, если он выразит неудовольствие ее присутствием, то ее семья могла бы быть подвергнута немилости, а она сама выслана в их загородный дом на холмах и была бы вынуждена оставаться там фактически в заключении, по крайней мере в течение двух лет. На имя Сун легло бы пятно позора, что отец никогда бы не простил ее, и ни один подходящий холостяк не пожелал бы назвать ее невестой. И ей повезло бы, если бы какой-нибудь высокочтимый человек взял ее в наложницы, заплатив за услуги ее отцу. От такой перспективы у нее в жилах стыла кровь.

Она знала, что могла уйти сразу же. Здесь ее никто не видел, никто никогда не поверил бы, что она задумала такой безрассудный поступок. Но она нарушает традиции не ради забавы. Она пришла сюда с определенной целью, и если будет необходимо раскрыть свое присутствие, она сделает то, что нужно. Ее ноги слегка дрожали, но ее лицо за шелковой маской ничего не выражало.

Управляющий двором назвал имя ее отца, и Лайцзе-лу поняла, что бы с ней ни случилось, уйти сейчас она уже не могла.

Сун Чжао пошел по плиточному полу к наружному концу длинного дорогого ковра, который лежал перед троном, потом совершил глубокий поклон, коснувшись лбом пола три раза.

Наместник велел ему встать.

Он стоял, периодически заглядывая в пергамент, на котором он сделал пометки, и произносил свою речь.

Лицо Дэн Дин-чжаня было каменным, девушка не могла понять его реакцию.

Когда отец закончил свою речь, наступило молчание.

Потом наместник заговорил.

— Мы сожалеем, — сказал он строго, но с намеком симпатии к своему другу, — что факты, которые нам предоставили, не являются гарантией удовлетворения данного прошения.

Он продолжал говорить, но Лайцзе-лу больше ничего не слышала. Пришло время действовать! Сейчас, мгновенно!

Она глубоко вдохнула, успокоилась и повернулась к Ло Фану. С манерами аристократки она обратилась к нему тем не менее на кантонском диалекте низших классов.

— Отдай это наместнику, — прошептала она, всовывая в его руку фигуру маджуна.

Мажордом наместника посмотрел на нее с изумлением.

— Сейчас же! — яростно скомандовала она.

Она не знала, что заставило Ло Фана подчиниться — ее красота, ее поведение или и то и другое вместе.

Упав ниц перед своим хозяином, мажордом, даже прежде чем он закончил говорить, передал ему маленький продолговатый предмет из бамбука и слоновой кости, потом что-то пробормотал ему так тихо, что никто в зале ничего не услышал.

Лайцзе-лу задержала дыхание. Ее судьба, все ее будущее могли быть определены в ближайшие несколько секунд.

Дэн Дин-чжань вертел фишку в руках, он был озадачен. Потом вдруг громко рассмеялся.

Девушка успокоилась, и в какой-то момент она боялась, что потеряет сознание.

— Два месяца назад, — сказал наместник присутствующим, — мы имели огромное удовольствие играть в азартную игру с другом. Замечательный друг, он был настолько честен, что проиграл игру преднамеренно из-за нашего высокого положения. — Он поднял фигуру, чтобы каждый мог ее увидеть. — Мы отдали эту фигуру другу, сказав, что он может вернуть ее нам, если наступят такие времена, что ему потребуется наше особое расположение. Только что мне передали эту фигуру. Всегда помня наши слова, мы просим нашего друга выйти вперед.

Лайцзе-лу почувствовала неуверенность в ногах, но она высоко держала голову, пробираясь через толпу. Она нарушила обычай такой же древний, как и само Срединное царство.

Податели прошений были настолько изумлены, что стали шептаться друг с другом, а чиновники при дворе глазели на приближавшуюся молодую женщину.

Сун Чжао сразу же узнал свою дочь, несмотря на маску. Он побледнел, а вокруг плотно сжатых губ появились белые линии. Ситуация вышла из-под контроля.

Раздосадованный Кай вспомнил, что ему говорила миссис Сара, и проклинал себя, потому что маленькая дьяволица перехитрила его.

Лайцзе-лу остановилась, подойдя к ковру. Женщины не совершали глубокого поклона, но она опустилась на пол, ее скрещенные ноги утопали в ковре, спина прямая, плечи расправлены. Кое-как ей удалось изящно выполнить поклон, несмотря на ограничения, вызванные плотно облегающей юбкой. Сложив ладони и пальцы вместе, она подняла голову и посмотрела на наместника.

Улыбка Дэн Дин-чжаня означала, что он всецело наслаждается уникальной ситуацией, которая, как он хорошо знал, станет источником бесчисленных легенд.

— Поднимись, — сказал он, — и сними свою маску, чтобы все в Срединном царстве могли узнать леди, которая обладает не только мужеством, но и смелостью.

Чувство волнения побудило девушку снимать маску очень медленно.

Ее красота была так великолепна, что мужчины не могли оторвать глаз.

Сун Чжао выглядел так, словно он был на грани гибели.

— О чем ты просишь нашего благоволения, Сун Лайцзе-лу? — спросил наместник.

— Если это будет угодно Вашему Небесному Высочеству, — сказала она чистым музыкальным сопрано, — я хотела бы предоставить детали, которые могли бы убедить Ваше Небесное Высочество изменить ваше решение в отношении последнего прошения.

Дэн Дин-чжань был восхищен, но сдержал желание громко засмеяться.

— Ты можешь говорить, — сказал он степенно.

— Срединное царство, — сказала Лайцзе-лу, голос ее зазвенел, — терпит огромные страдания из-за злодеяний заморских дьяволов. Мужчины и женщины превращаются в скелеты из-за опиума, который контрабандным путем попадает на нашу землю. Мужчины и женщины умирают сотнями и тысячами из-за проклятия этого отвратительного наркотика. Заморские дьяволы нарушают законы императора Даогуана, продавая наркотик. Но китайцы, которые покупают его и продают нашим людям, также нарушают закон; Заморские дьяволы правы, говоря, что они продают нам опиум только потому, что мы сами создаем рынок сбыта.

Наместник осознал обоснованность того, что она говорила, и многие в толпе согласно закивали. Но никто не знал, куда она клонит и какое это имеет отношение к прошению, поданному ее отцом.

— Ваше Небесное Высочество много делает, чтобы остановить торговлю опиумом, но не достигает цели. Сун Чжао пытается тоже, но у него также ничего не получается.

Мужчины посмотрели друг на друга. Безусловно, она говорила правду. Наместник предпринимал героические попытки, чтобы прекратить торговлю опиумом, но опиум продолжал попадать в страну. Однако эта неопытная женщина должна понимать, что опасно говорить заместителю императора, что его действия терпят поражение. Людей пытали до смерти за меньшее.

— Но не все заморские дьяволы безнравственны, — продолжала Лайцзе-лу. — Многие из них подчиняются нашим законам и предлагают нам вполне законные товары в обмен на необходимые им чай, шелк и фарфор. Поэтому это нас надо винить за то, что мы не покупаем эти товары. В доме моего отца я слышала, мужчины говорили, Ваше Небесное Высочество тоже слышали, что Китаю не нужны чужеземные товары. Они говорили, что здесь мы имеем все, что нам необходимо для счастья. Это абсурд! Абсолютный вздор!

Дэн Дин-чжань больше не улыбался и следил за ней внимательно, в его глазах была сдержанность.

— Корабли заморских дьяволов, — продолжала она страстно, — больше и быстрее, чем наши джонки. Их пушки поражают цель, в то время как наши мушкеты часто взрываются в руках солдат. Их ткань из хлопка и шерсти лучше, чем наша китайская, потому что у них лучше ткацкие станки. Хотя мы и изобрели книгопечатание, они делают книги лучшего качества и издают больше книг. Их врачи применяют современные лекарства, которые излечивают больных, в то время когда наши больные очень часто не выздоравливают, потому что врачи до сих пор используют старинные методы, от которых давным-давно следовало бы отказаться. Иностранцы имеют множество фабрик, на которых производятся необходимые нам товары. Инструменты для наших плотников и каменщиков, орудия труда для наших фермеров, теплая одежда для наших людей, чтобы они не умирали зимой от холода.

К этому времени наместник наклонился вперед на троне, слушая каждое слово.

— Мы не должны отказываться от торговли с заморскими дьяволами, — сказала Лайцзе-лу. — Если мы купим у них, что нам нужно, и продадим им, что им надо, станет легче приостановить торговлю опиумом в обмен на наше серебро. Нам нужно больше купцов, больше складов, наполненных чаем, шелком, нефритом и фарфором. Пусть заморские дьяволы процветают. Мы тоже будем процветать. — Опять она опустилась на пол и сложила вместе руки.

Последовало долгое молчание. Наместник остался неподвижным, никто не говорил, и спокойный мужской кашель прозвучал, словно крик.

Сун Чжао сжал рукоять церемониального кинжала так сильно, что суставы пальцев на его руке побелели.

Наконец Дэн Дин-чжань заговорил.

— Аргументы, которые Сун Лайцзе-лу предоставила нам, очень важны, — сказал он. — К нашему сожалению, мы узнали, что из-за большого количества островов в дельте реки Жемчужной невозможно предотвратить контрабанду опиума в Срединное царство, даже если мы запретим всю торговлю с заморскими дьяволами. Сейчас нам доказали, если мы увеличим нашу законную торговлю с чужестранцами, то наш интерес к их товарам и их интерес к нашим товарам будет прибыльным настолько, что все меньше и меньше людей будет рисковать своими жизнями и терять все свое серебро из-за наркотика, который исчезает вместе с дымом. Сун Лайцзе-лу, мы приветствуем твою аргументацию. Ты обладаешь большей мудростью, чем наш двор и наши официальные советники. Прошение Сун Чжао принято. Пусть ваши новые склады помогают нашим людям и делают их богаче.

Газовые лампы мерцали, их тени играли на греческих колоннах и слабо освещали белую краску величественных особняков, окружавших Белгрейв-сквер в одном из самых фешенебельных кварталов Лондона. По крайней мере, еще в течение двух часов, что остались до рассвета, армия поваров, горничных и слуг не появится на кухнях и не станет готовить завтраки из многочисленных блюд для титулованных, известных и богатых, которым они прислуживают.

Газовая лампа горела в спальне на третьем этаже дома сэра Алана Бойнтона, баронета и председателя судоходной компании, носившей его имя. Но даже если бы сосед случайно проснулся и увидел свет, то он не удивился бы. Это была спальня Чарльза Рейкхелла Бойнтона, сына сэра Алана и его основного наследника. Все важные люди Лондона знали, что он являлся Рейкхеллом во многих отношениях, кроме одного, его поведение не соответствовало девичьей фамилии его матери. Нелюбопытный сосед допустил бы, что он оправдывает свою репутацию и только что вернулся после ночи, проведенной за карточным столом или в постели с привлекательной женщиной.

Никто, особенно те, кто знал его хорошо, не поверил бы правде. Чарльз удалился сразу же после обеда со своими родителями и приемной сестрой, крепко выспался и сейчас готовился к новому дню быстро и умело. Умываясь в ванне, он наделал бы много шума, так как новый внутренний водопровод, недавно установленный в особняке, оказался очень интенсивным. Поэтому он умылся в своей комнате, побрился тщательнее, чем обычно, и надел то, что он приготовил накануне вечером. Костюм из прекрасной гребенной шерсти, черные чулки и ботинки, черный галстук. Только его рубашка из дорогого батиста была белой.

Он расчесал свои белокурые волосы, такие же светлые, как и у маленькой Элизабет, и подумал, что не стоит удивляться, когда посторонние автоматически считают их родными братом и сестрой. Потом надел на голову котелок с прямой тульей, поприветствовал себя парой черных перчаток и недолго изучал свое отражение в трюмо, выражение его светло-голубых глаз было ироническим.

По-мужски красив и, благодаря своей матери, явный Рейкхелл, несмотря на светлые волосы, он был похож и на своего отца. Какая пустая трата.

— Мы, идущие на смерть, приветствуем тебя, — сказал он тихо и, выйдя из комнаты, стал пробираться вдоль коридора.

Под ним скрипнула половица, и Чарльз быстро выругался про себя, Он никогда бы не ушел из дома, если бы его мать или отец проснулись. Он продолжал двигаться в темноте, медленно продвигаясь к лестничной площадке.

Прежде чем он добрался до нее, дверь открылась, и маленькая девочка в ночной рубашке и халате, щурясь от света свечи, которую она только что зажгла, смотрела на него сонными глазами.

— Куда ты идешь, Чарльз? — спросила она.

Он быстро замахал рукой, чтобы она вошла в свою комнату, последовал за ней и закрыл дверь:

— Ты разбудишь дом своими проклятыми возгласами. Говори потише.

Девочка захихикала, но продолжала вглядываться в него.

Обычно у Чарльза были преимущества благодаря своим двадцати четырем годам, и сейчас он попытался их использовать.

— Дитя, — сказал он жестко, — у тебя будет лихорадка, потому что ты ходишь босиком. Иди сейчас же в кровать, будь так добра.

Надевая шлепанцы, Элизабет не отрывала от него взгляда. Совсем проснувшись, она не собиралась выполнять его указания.

— Ты не сказал мне, куда ты идешь.

— Если ты должна знать, — прошептал он заговорщически, — то я еду за принцессой Викторией в Виндзорский замок, и мы идем ужинать.

— Глупо. Если ты был среди гостей на приеме, который она устраивала в саду, это не означает, что она согласится на свидание с тобой. Девушке, которая собирается стать королевой, разрешено выходить в свет только с королями, принцами или герцогами.

— Если это ваше мнение, дорогое дитя, — ответил он с преувеличенной снисходительностью, одновременно медленно продвигаясь спиной к двери.

— О нет, — сказала Элизабет. — Я не твое дорогое дитя, вопрос решен. Либо ты говоришь, куда ты идешь в такой час — и говоришь правду, либо я разбужу папу. Нет, я сделаю хуже. Я позову маму.

— Как я был счастлив все эти годы, пока ты не вошла в мою жизнь, ты, маленькая жаба.

— Рассказывай, ты, большая жаба, — она ответила ему в тон.

Чарльз посмотрел на карманные часы, которые ему подарил дедушка Рейкхелл, потом, вздыхая, опустился на стул, обитый мебельным ситцем.

— Рик заедет за мной, поэтому у меня есть несколько минут. Сначала ты должна поклясться никогда не говорить то, что я тебе сейчас скажу. До тех пор, пока я не появлюсь в конторе утром, немного позднее.

Она увидела, что он был серьезным, и была поражена.

— Я клянусь, продолжай.

— Как-то вечером, — сказал ей Чарльз, — я был вовлечен в спор — глупый, бессмысленный спор — из-за девушки.

— Какой?

— Элизы.

— Как ты мог? Все знают, что она проститутка.

— Считается, что дети твоего возраста не знают таких слов. Кроме этого, я тебе уже говорил, что это был глупый спор.

То, как маленькая девочка постукивала ногой, напоминало Джессику Бойнтон, когда она теряла терпение.

— Ну, из одного вытекает другое, — легко сказал Чарльз. — Итак, прямо сейчас я уезжаю в Ричмонд-парк драться на дуэли.

— Элиза не стоит твоей жизни. Ты думал об этом?

— Я думал о многих вещах. Но на карту поставлена моя честь, сможешь или не сможешь ты это понять.

Элизабет поставила подсвечник на прикроватный столик, повернулась к нему и обвила своими худыми ручками его за шею.

— Будь осторожен, Чарльз! Ты единственный брат, который у меня когда-нибудь был, и если ты не вернешься, я буду очень сильно по тебе скучать!

Он поцеловал ее в лоб, потом высвободился из ее рук.

— Я вернусь, — сказал он мрачно, потом сделался мягче. — Не надо плакать сейчас, и не забудь. Это секрет.

Торжественно кивнув, она была слишком взволнована, чтобы говорить.

Он вышел из ее комнаты, потом пошел так тихо, как только мог, вниз по широкой мраморной лестнице. Какая милая малышка, маленькая для своего возраста в одних вопросах и на удивление взрослая в других. Он полагал, что все дело в ее происхождении. На самом деле она была дочкой младшего партнера его отца. Когда ее родители погибли в странной аварии, в которую попал их экипаж, и ее удочерили Бойнтоны, ей было три года. Сейчас ей десять лет, и она — Бойнтон, хотя и не имеет кровного родства. Когда-нибудь она станет обладать меньшей долей судоходной компании Бойнтона. Когда это время наступит, и даже раньше, она будет одной из наследниц, пользующихся самым большим успехом в Англии. Он надеялся, что будет рядом с ней, чтобы защищать ее и давать советы.

Он надеялся быть рядом? Будь он проклят, считать своей святой обязанностью быть здесь!

Закрыв за собой входную дверь, он быстро пошел вниз по булыжной мостовой Белгрейв-сквера туда, где остановился фаэтон, запряженный парой лошадей. Чарльз подбежал, взобрался в него и сел рядом с молодым человеком его же возраста, державшим вожжи.

— Доброе утро, Рик.

— Если ты еще не пил кофе, то под сиденьем кофейник, — сказал его друг. — Но не пей слишком много. У тебя должны быть твердая рука и зоркий глаз.

— Не беспокойся о моей руке и глазах. Ты принес пару клинков?

— Конечно. Но Нельсон — сторона, которую вызвали на дуэль, помни это, поэтому я буду удивлен, если он не предложит свои шпаги. Выбор за ним.

Чарльз молчал и, пока пил горячий черный кофе, погрузился в свои мысли. Очевидно, наступило время раздумий, и он воспользуется этим.

Последние три года, с тех пор как он вернулся из Оксфорда и провел четырнадцать месяцев на шхуне Бойнтона в качестве помощника капитана, он вел разгульный образ жизни. О, он не пренебрегал работой в компании, и даже его отец признал, что дела у него идут хорошо. Но его вечера были посвящены играм в карты, распутству и пьянству. Он был счастлив. Благодаря недавней полосе побед он слегка преуспел в картах. Ни одна из многих отобранных им проституток, с которыми он спал, не забеременела и не наградила его французской болезнью. Благодаря его физическому здоровью, возможно, и его мощному телосложению, у него всегда оставалась светлая голова после ночи сильного пьянства.

Но азартные игры заставили его осознать, что рано или поздно обстоятельства будут против него. Именно сейчас нужно принять решение, прежде чем какое-нибудь несчастье обрушится на него. Придет день, когда судоходная компания Бойнтона станет его компанией, также он унаследует титул баронета и получит долю своей матери в компании Рейкхеллов. Коммерческая деятельность привлекала его, он был переполнен идеями, но он мало сможет сделать, если будет нетрудоспособен, и ничего не сможет сделать, если будет убит.

Чарльз знал, что может объяснить чувство отвращения к самому себе одним словом — Элиза. С ее огненно-красными волосами, пухлым алым ртом и распутным образом жизни. Маленькая Элизабет была права, сказав, что из-за Элизы не стоит драться на дуэли.

Ну, благородного выхода из этой ситуации не было, поэтому он выкинул из головы все, кроме ближайшего будущего. Он ненавидел своего противника и еще раз отметил, что не должен дать Нельсону возможность вывести себя из равновесия. Если он сохранит спокойствие, он определенно победит, он был отличным фехтовальщиком, чтобы проиграть пусть даже капитану гвардии гренадеров. Конечно, Нельсон знал, что у него заслуженная репутация человека, имеющего горячую голову, поэтому Чарльз понимал, что его будут дразнить и подкалывать, надеясь, что он выйдет из себя. Хорошо, этого не случится. Не сегодня.

Они выехали из Лондона, более чем через полчаса они подъехали к Ричмонд-парку, огромному королевскому заповеднику площадью в сотни акров. Деревья только начали просыпаться. Рик заплатил маленькому мальчику два пенса, чтобы он присматривал за лошадьми и экипажем, и вместе с Чарльзом они пошли в лес.

Со времен Генриха VII, подумал он, молодые светские люди разрешали здесь свои споры при помощи револьверов и шпаг. Это была его первая дуэль, но она будет и последней. Он обещал себе, что изменится, и собирался сдержать данное себе обещание.

Они добрались до расчищенной от деревьев впадины в лесу, как только забрезжил рассвет, и Чарльз был доволен. Его выбор времени проведения дуэли был превосходен.

Капитан Нельсон, также одетый в черную штатскую одежду, стоял на дальней стороне поляны со своим секундантом, он преднамеренно повернулся спиной, когда прибыл противник.

Три человека подошли пожать руки Чарльзу и Рику. Судья был старым знакомым, врач — членом того же клуба, к которому принадлежали Чарльз и его отец, и Третий, который будет высматривать королевских егерей и предупреждать их уйти с места событий, знал Чарльза по Оксфорду. Все они были дружелюбны, но мрачноваты.

— Вам нет необходимости показывать мне шпаги, — сказал судья Рику. — Капитан Нельсон уже решил использовать свои собственные.

Чарльз спокойно кивнул и сказал своему секунданту:

— Пожалуйста, будь добр, захвати мой клинок.

Рик вернулся с клинком. Чарльз взял его, взвешивая в руке. Потом попробовал рассечь клинком воздух. Клинок был достаточно тяжел для шпаги и по весу приближался к рапире. Доверь гвардейцу гренадеров выбрать оружие. В конце концов это не имело значения. Чарльз снял сюртук, жилет и галстук, для удобства отогнул модный высокий воротник, закатал рукава выше локтей, следя, чтобы не очень сильно помять манжеты: Потом он еще несколько раз попробовал шпагу и обрадовался, перестав ощущать ее излишнюю тяжесть.

Судья, мужчина среднего возраста, пошел к центру поляны.

— Присоединятся ли ко мне дуэлянты? — Его голос был безразличным. — Секунданты останутся по обеим сторонам поляны.

Чарльз медленно пошел в центр площадки и увидел, что капитан Нельсон, также направляясь в центр, смотрит на него. Их глаза встретились, выражение глаз Чарльза осталось вежливым и безразличным. Пусть парень хмурится и сердится, если ему нравится. Это произошло однажды утром, когда Чарльз Рейкхелл Бойнтон решил никогда больше не терять самообладания.

— Господа, — сказал судья, — по обычаю, мне рекомендовано поинтересоваться, не уладите ли вы спор без пролития крови? Разрешите мне сделать только несколько замечаний. Запрещены не только дуэли, но настоящее правительство решительно настроено стоять на защите закона. Если вы будете задержаны, оба из вас могут быть оштрафованы и лишены свободы. Разрешите мне добавить, что слова, сказанные во гневе после большого принятия алкоголя, часто кажутся пустыми при последующем рассмотрении. Капитан Нельсон, не помиритесь ли вы со своим противником?

Офицер пристально посмотрел на Чарльза, потом усмехнулся.

— Нет, сэр!

Чарльз знал наверняка, что его противник пытается вызвать в нем ярость.

— Мистер Бойнтон?

Двое могли играть по правилам.

— Ни при каких обстоятельствах, сэр, я не хотел бы помириться с капитаном Нельсоном.

— Очень хорошо. — Судья стал жестким. — Вы оба искусные фехтовальщики, поэтому я не должен пересказывать вам правила. Я только напомню, что доброе имя обеих сторон будет восстановлено, как только будет пущена первая кровь. — Он повысил голос. — Я не разрешу, чтобы дуэль продолжалась после этого. Если один из дуэлянтов будет упорствовать, я распоряжусь, чтобы секунданты вмешались, используя все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы остановить дуэль. Я полагаю, что выразился ясно, господа. Я не потерплю бессмысленного кровопролития.

Чарльз отрывисто кивнул.

Смех капитана Нельсона был неприятным.

— Я собираюсь пронзить юношу очень быстро.

Чувствуя, как злоба начинает сосать под ложечкой, Чарльз пытался успокоиться. Нельсон был умным, но ему будет дан особый урок хороших манер.

— Вы можете приготовиться. — Судья поднял свою шпагу на высоту плеча и протянул руку, разделяя противников.

Чарльз сделал два шага назад. Потом совершил сложный ритуал приветствия своего противника. Нельсон проделал то же самое, и на мгновение их глаза встретились. Нельсон снова смотрел свирепо, но Чарльз улыбался приветливо. Пока он себя контролировал.

— En garde![5]

Дуэлянты подняли свои клинки, их ноги расставлены, и они были готовы начать дуэль.

— Вы можете начать, господа, — сказал судья безразлично и быстро пошел на край поляны.

Офицер планировал свою стратегию тщательно, он атаковал мгновенно и яростно, постоянно пытаясь пронзить лицо или грудь противника.

Сила атаки удивила Чарльза, он вынужден был обороняться, постоянно парируя удары. Теперь он знал, почему капитан угрожал пронзить его. Хвастовство не было пустым, его противник хотел его убить, в крайнем случае тяжело его ранить. Открытие привело к еще одной вспышке гнева, но он заставил себя погасить ее. Противник был более сильным фехтовальщиком, чем он предполагал, и будет достаточно сложно остаться живым и здоровым.

Нельсон полагался на свой большой опыт, чтобы выиграть, он продолжал атаку, его выпады были настолько сильны, что его противник вынужден был осторожно двигаться спиной по поляне, неоднократно парируя удары.

Однако что капитан не смог принять во внимание, это быстрой реакции Чарльза и его умения удерживать равновесие. Его наблюдательность, соединенная со способностью мгновенно реагировать в критической ситуации, была унаследована от матери, которая рассказывала ему, когда он был ребенком, что мужчины Рейкхеллы обладают чувством самосохранения. Но своей способности удерживать равновесие он обязан многочисленным морским путешествиям на кораблях Бойнтона. Даже в последние три года, когда он занял контору в компании, его отец настаивал, чтобы ежегодно он проводил в море шесть месяцев.

Мужчине, который привык сражаться с неистово развевающимися парусами на высоте ста футов над катучей палубой наперекор шторму около мыса Горн, мрачно размышлял Чарльз, не стоит сильно опасаться фехтовальщика, который, хотя и сильный, не полагался на неожиданность и на свою собственную ловкость. Хватит! Ощущая, что его рука стала уставать и его реакция скоро будет замедляться, Чарльз стал яростно обороняться.

Нельсон пытался сохранить свое преимущество, но не смог.

Растрачивая драгоценное дыхание, Чарльз нарочно громко засмеялся, чтобы его услышал противник. Он хотел привести Нельсона в бешенство. Уловка оказалась эффективной, лицо капитана покраснело.

Сейчас! Чарльз нанес молниеносный удар, и на щеке Нельсона появилась длинная тонкая ранка.

Кровь была пущена, поэтому Чарльз подчинился указаниям судьи. Опустив клинок, он сделал несколько шагов назад.

Но взбешенный капитан бросился вперед и злобно нанес удар. И если бы его удар достиг цели, он мог бы обезглавить противника.

Однако чувство самосохранения не покинуло Чарльза, и он поднял свою шпагу как раз вовремя, чтобы отбить удар.

Судья и два секунданта бросились в центр поляны. Только Рик проявил присутствие духа. Он подошел к Нельсону сзади, прыгнул на него, прижал руки к бокам и повалил на землю.

Теперь Чарльз мог дать выход своему собственному гневу. Его атаковали несправедливо, и ничто не может помешать ему пронзить Нельсона. При других обстоятельствах его обвинили бы в убийстве, но на него напали со смертоносным оружием после окончания дуэли, суд оправдает его.

Сильно сжав рукоятку тяжелой шпаги, он сделал шаг вперед к упавшему противнику.

Однако им овладело странное чувство, которое он до сих пор не испытывал. Внутренний голос говорил ему, если ты человек, веди себя как подобает человеку. Бесчестное поведение твоего врага не дает тебе оправдание следовать его примеру.

Медленно опуская руки, Чарльз почувствовал, что покрывается испариной.

Безоружному Нельсону помогли встать на ноги. Он пришел в себя и, стыдясь своей вспышки гнева, уставился в землю. Кровь медленно текла из пореза, доктор оказывал ему помощь.

— Честь восстановлена, — заявил судья.

Чарльз сдал свою шпагу и круто повернулся, взглянув на часы дедушки Рейкхелла. Солнце вставало, если он не будет откладывать, то сможет попасть в контору вовремя. Но он был так голоден, что ему и Рику необходимо остановиться где-нибудь и плотно позавтракать. Если повезет, то отец даже не заметит, что он опоздал.

«Летучий дракон» стоял тихо в спокойных водах около причала. Его нос еще прекрасней, чем нос «Энн Макким», выпуклая корма и закругленный транец, имеющие уклон мачты и сверкающий корпус, пришвартованное к пристани судно с убранными парусами, словно отдыхающая перелетная птица со сложенными крыльями — все это довершало грациозную картину. Судно действительно прекрасно, признал Джеримайя Рейкхелл, и про себя он восторгался упорством и мужеством своего сына. Даже если кораблю не удастся достичь немыслимо высоких скоростей, его решимость доказать превосходство клипера осталась сильной.

Джонатан стоял рядом с отцом в его конторе и смотрел на «Летучего дракона»; наслаждаясь его знакомыми линиями, он чувствовал прилив скрытого волнения.

— Я слышал, что твои пробные плавания не оправдали твоих ожиданий, — спокойно сказал Джеримайя.

Его сын, немного поразмыслив, ответил, тщательно подбирая слова:

— Я бы не совсем так сказал, папа, — ответил он. — Теперь я понимаю то, что рассказал мне Исаак Макким. Экипаж не может просто подняться на борт клипера и управлять им, как делают моряки на других судах. Им необходимо иметь практику совместной работы. Судно действительно будет работать, папа. Его удлиненный нос, выравненный с корпусом, дает ему возможность разрезать волну ровно и стабильно, если матрос у штурвала полностью освоится на судне. Это означает, что необходимо обучение. Под руководством боцмана, который четко и быстро изучит особенности клипера.

— Понимаю. — Джеримайя подумал, что сын сам себя обманывает, но удержался от комментариев.

— Проблема в том, что у меня нет необходимого боцмана, — колебался Джонатан. — Интересно, не мог бы ты дать мне Гримшоу? Он сейчас не в плавании и, похоже, не задействован на ближайшие рейсы. Это именно тот человек, который мне нужен, чтобы собрать необходимую команду.

Отец улыбнулся.

— О, Гримшоу мог бы это сделать, если какой-нибудь боцман вообще может это сделать. — Возможно, будет правильно разрешить боцману работать на клипере. Только когда Джонатан истощит свои рациональные объяснения и оправдания, он сможет признать сам себе, что новый тип судна, по общему признанию, замечательный, не быстрее, чем стандартные бриги и шхуны, которые строит и эксплуатирует компания. — Хорошо, — наконец, сказал он. — Возьми Гримшоу, и посмотрим, сможет ли он помочь тебе увеличить скорость судна.

— Я уверен, он сможет! — ответил Джонатан, когда прошло волнение. — Теперь я смогу принять участие в конкурсе, который организует министр почт!

Джеримайя вздрогнул. Министерство почт Соединенных Штатов собирается заключить новые контракты на доставку почты из Бостона в Англию и не только наградит прибыльным рейсом победителя в плавании до Лондона, но и выплатит денежную премию в размере тысячи долларов экипажу судна, которое придет первым.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что шхуна Рейкхеллов — один из участников этого конкурса.

— Я знаю. Но это не причина, чтобы отказать мне.

Джеримайя был обижен.

— Ты хочешь сказать, что будешь выступать против судна, плывущего под фамильным флагом?

— Конечно, нет, сэр! — Сама идея была ужасной, и Джонатан сказал решительно: — Но нет ограничений на количество судов от одной компании. Если ты дашь разрешение, я поплыву под флагом Рейкхеллов тоже!

Чувство облегчения наполнило Джеримайя, которому стало немного стыдно, что он сомневался в лояльности своего сына.

— Это совсем другое дело.

— Тогда ты даешь мне свое согласие?

— Не так быстро. Есть одно затруднение, которое ты мог не учесть. Во время пробных плаваний ты выступал в качестве капитана.

— Конечно. — Джонатан был поставлен в тупик.

— В Нью-Йорке и Бостоне найдется полдюжины капитанов, которые известны тем, — что больше всего ценят скорость. Никто из них не может быть нанят нашими конкурентами. Право на участие в соревнованиях предоставляется капитанам, имеющим удостоверения и работающим в конкурирующих компаниях не менее двадцати четырех месяцев. У тебя удостоверение капитана компании Рейкхеллов только полтора года. Итак, тебе не хватает шести месяцев.

— Это означает, что нам необходим кто-то другой в качестве капитана, и лучшее, что я могу сделать, — это плыть в качестве первого помощника.

— Правильно. Я должен буду назначить своего постоянного капитана командиром экипажа «Летучего дракона», если ты примешь участие в соревнованиях под флагом нашей семьи.

— Я полагаю, что это достаточно справедливо, — сказал Джонатан. — Я не думаю, что ты знаешь, какой из наших капитанов может быть свободным.

Его отец отрицательно покачал головой:

— За назначение персонала отвечает Брэд. Он выполняет свою работу хорошо, поэтому у него нет причин вмешиваться. Я скажу ему, чтобы он разрешил тебе взять Гримшоу в качестве боцмана, но вопрос о назначении капитана на твое судно ты должен оставить за ним.

Джонатан почувствовал себя неловко. Ему не нравилась идея быть во власти Брэдфорда Уокера. С другой стороны, все капитаны компании Рейкхеллов были ветеранами, хорошо знающими свое дело, поэтому любой из них был подходящим. Конечно, вначале он не может надеяться, что любой капитан разделит с ним веру в превосходство клипера, но «Летучий дракон» безусловно сможет расположить к себе любого.

— Я напишу Джессике и скажу ей, чтобы она ждала тебя в Лондоне, — сказал Джеримайя. — Бойнтоны будут рады тебя видеть.

— Так же как и я. Чарльз и я переписываемся не так часто, как следовало бы.

Как всегда, Джеримайя был рад, когда напоминали, что наследники компаний Рейкхеллов и Бойнтонов — близкие друзья. Родственные связи между двумя компаниями останутся прочными и в будущем.

— Ты будешь кого-нибудь увольнять из экипажа, когда возьмешь нового временного капитана?

— Нет, сэр. Во время пробных рейсов Эдмунд Баркер был единственным помощником, и автоматически он станет вторым помощником. После того как я покажу тебе и всему миру, что «Летучий дракон» может сделать, когда он легко домчится до Англии, я надеюсь поплавать на нем какое-то время. И мне потребуется новый первый помощник. Но у меня не будет проблем найти нужного человека, когда я побью рекорд в скорости.

Отец хотел разрядить ситуацию.

— Сейчас расстояние между Бостоном и Лондоном преодолевается минимально за три недели. На какое время в пути ты рассчитываешь?

— По самым моим грубым подсчетам, папа, — сказал Джонатан с быстрой ухмылкой, — двадцать один день. На самом деле я хочу доплыть туда за двадцать дней или даже меньше.

По мнению Джеримайи, предсказания были абсурдными, но он не хотел разочаровывать своего сына.

— Ради тебя, — сказал он, кладя руку на плечо Джонатана, — я надеюсь, что ты побьешь рекорд и заставишь шхуну Рейкхеллов выглядеть как тихоходное, неуклюжее судно.

Выйдя из конторы отца, Джонатан подумал, что у него не было возможности выразить свою благодарность за такое одобрение. В этом заключалась сила, которая связывала членов семьи вместе и которая позволяла, чтобы великие традиции семьи Рейкхеллов переходили от поколения к поколению. Униженный отцовским великодушием, Джонатан мог только надеяться, что докажет такую же терпимость к своим собственным сыновьям.

Брэдфорда Уокера не было в конторе, но его помощник дал Джонатану адрес меблированных комнат, где жил Гримшоу, и молодой строитель сразу же отправился туда. У него не было времени на поиски подходящего боцмана. Плавание в Англию должно начаться через две недели, и Гримшоу придется использовать каждый день этого короткого промежутка времени, чтобы объединить команду.

Жилище боцмана находилось в скромных меблированных комнатах, расположенных менее чем в миле от верфи Рейкхеллов. Хозяйка комнат, сварливая жительница Новой Англии, кисло посмотрела на посетителя, когда он спросил Гримшоу.

— Вы не похожи на одного из его друзей-пьяниц, — сказала она.

— Я его работодатель, — вежливо сказал Джонатан. — Моя фамилия Рейкхелл.

Отношение женщины мгновенно изменилось, она провела его в небольшую душную гостиную.

Джонатан неудобно сидел на краю покрытого мохером стула, слишком низкого для его длинных ног.

— Гримшоу не хочет быть плохим, — сказала женщина. — И в то же время кажется, что он не может не вовлечь себя в беду, когда слишком долго находится на берегу.

Джонатан улыбнулся:

— Что он сделал на этот раз? Или мне следует дать ему возможность самому рассказать?

— Его нет сейчас здесь, это точно, — заявила хозяйка комнат, вглядываясь в молодого господина. — Вы не уволите его, если я расскажу то немногое, что знаю?

— Конечно, нет. В этом районе нет другого такого опытного моряка.

Она надеялась, что может ему доверять, и сознание того, что это один из Рейкхеллов, успокоило ее. Каждый в Нью-Лондоне знал, что члены этой известной семьи были честными и держали свое слово.

— Гримшоу нет уже три дня, пошел четвертый, — сказала она. — Другие квартиранты не скажут этого, но я могу смекнуть, в чем дело. Я слышала, говорят, был ужасный шум недавно вечером в «Черном ките».

— Так часто бывает, — сказал Джонатан.

— Да, мистер Рейкхелл, но Гримшоу с тех пор не пришел домой. Поэтому у меня есть сильное подозрение, что он был пьян и что констебль забрал его. Были и другие разы, когда у него не было денег заплатить штраф, тогда шериф разрешал ему отрабатывать, сидя в тюрьме. Я подумала, что он там. Опять.

— Тогда я должен внести за него залог.

— Но вы не выкините его с работы?

Он понимал беспокойство женщины.

— Он слишком хороший моряк и слишком большой негодяй. Я бы посадил его в тюрьму на месяц, если бы знал, что он извлечет из этого урок. Но он не извлечет. И он мне нужен.

Джонатан оставил меблированные комнаты, пошел в гавань, которая находилась в центре города, потом начал подниматься на холм Стейт-стрит за портом. Тюрьма находилась за англиканской церковью, и шериф округа Нью-Лондон сидел в своей крошечной конторе и играл в карты с другом.

Он посмотрел на высокого посетителя и усмехнулся:

— Я вычислил, что вы придете, как только обнаружите, что Гримшоу гостит у нас, мистер Рейкхелл.

— Каков его штраф на этот раз, шериф?

— Десять долларов. Плюс три доллара и пятнадцать центов за причиненный убыток бару и за две лампы в «Черном ките».

Джонатан сдержанно присвистнул.

— Он, должно быть, полностью разнес место. Неважно. Я заплачу всю сумму. Но я хотел бы перекинуться с ним словом, прежде чем вы выпустите его.

— Рад услужить. — Шериф взял связку ключей, пошел вниз по длинному коридору и отпер тяжелую дубовую дверь в дальнем конце ряда.

Сидя на койке, Гримшоу вел горячую беседу со своим сокамерником, невысоким негром, которому перевалило за двадцать. Но в тот момент, когда он увидел посетителя, он сгорбился, спрятал лицо в ладонях и застонал.

— О, Джонни, — сказал он. — Я жалкий грешник. Я не заслуживаю сострадания от таких, как ты.

Джонатан сохранил строгое выражение лица.

— Ты прав. Ты вообще не заслуживаешь сострадания. Это уже третий раз за год, когда я вынужден давать за тебя залог.

Поведение Гримшоу мгновенно изменилось, его улыбка обнажила редкие желтые, зубы.

— Даешь залог за меня, да? Джонни, ты принц среди мужчин!

— Не так быстро, — сказал Джонатан. — Я оставил бы тебя здесь гнить, если бы думал, что это пойдет тебе на пользу, ты, старый негодяй. Почему ты опять начал пить?

— Та же причина, что и всегда. — Лицо боцмана стало хитрым. — Когда я в море, я силен и здоров, и от самой идеи поднести стакан рома ко рту становлюсь больным. Но дай мне засидеться на земле чуть-чуть подольше, и гниль проникает в мои кости.

— Достаточно. — Джонатан хорошо знал, что боцман не выносил долгого пребывания на суше; когда он находился в море, не было более трезвого и ответственного моряка. — У тебя новое назначение. С сегодняшнего дня. Ты — боцман «Летучего дракона».

Казалось, Гримшоу не очень обрадовался.

— Новый клипер. Ты уверен, что он не будет слишком неустойчивым и не опрокинется во время шторма?

— Узнаешь сам.

— Запах соленого ветра лучше, чем зловоние этого места, даже если я утону на этом новомодном судне. Мистер Рейкхелл, познакомьтесь с моим другом Оливером.

Молодой негр поднялся, и хотя он был болезненно худ, его рукопожатие было сильным и твердым.

— Почему ты здесь? — спросил Джонатан.

— Я был рабом на Каролинских островах. Сбежал.

— Он ждет, когда организация аболиционистов соберет денежные средства, чтобы освободить его, — вмешался Гримшоу.

Джонатан кивнул головой, он хорошо знал систему. Когда аболиционисты платили пятьдесят долларов за убежавшего раба, он становился свободным. Однако если сумма не была собрана, раб возвращался к своему хозяину.

— Джонни, внеси залог за Оливера тоже. Если надо, вычитай понемногу из моей зарплаты. Я ручаюсь, он хороший парень. Может быть, у тебя найдется место для него на судне.

Несмотря на слабость боцмана к алкоголю, когда он находился долго на берегу, он был хорошим знатоком людей.

— Ты моряк? — спросил он негра.

— На моей родине, — сказал Оливер с достоинством, — я был жонга на дау, которым владел мой отец.

— Он говорит, что был капитаном, — сказал Гримшоу.

Джонатан изучал невысокого заключенного. Дау — это тип судна, которое встречается в водах около восточного побережья Африки, обычно одномачтовое, с огромным гротом и латинским парусным вооружением. Это было трудное в управлении судно, и если парень говорил правду, он был непременно знающим моряком.

— Сколько человек в твоем экипаже?

Оливер поднял пять пальцев.

— Сколько лет ты плавал?

— Всю жизнь, пока арабские торговцы не продали в рабство.

— Сколько лет ты был жонга?

Оливер поднял шесть пальцев.

Он может стать ценным дополнением к экипажу «Летучего дракона», а в худшем случае Джонатан поступит по совести и выполнит свой долг. Ни при каких обстоятельствах он не допустит, чтобы заключенный вернулся в рабство.

— Я выплачу взнос, — сказал он, — у тебя есть возможность получить место. Пошли его на марс, Гримшоу, сегодня же, и проверь. Вскоре мы узнаем, настоящий ли он моряк.

Глаза Оливера сверкали, он скрестил руки на груди так, что его пальцы касались плечей, и низко поклонился.

— Вы сделаете Оливера свободным человеком?

— Полностью свободным. Получишь ли ты место на моем судне — это другое дело, но как только я передам деньги шерифу, чтобы он отправил их на Каролинские острова, с того момента ты больше не раб.

— Жонга Рейкхелл не пожалеет, — сказал мягко маленький человек. — Оливер — твой друг.

Коммодор сэр Уильям Эликзандер, рыцарь города Бата, был не только высокопоставленным офицером английского военно-морского флота, но и с головы до пят соответствовал званию командующего Морской флотилии в Китае. Высокий и худощавый, в безукоризненной синей форме, отделанной золотом, с седеющими висками, с суровым, худым, но не напряженным лицом, он сидел под навесом на кормовой части палубы своего флагмана, семидесятичетырехорудийного английского военного корабля «Отважный», и писал письмо своей жене. Как всегда, он был спокоен и глух к сумасшедшему дому, царящему вокруг него.

«Отважный» встал на якорь в глубоководном проливе дельты реки Жемчужной в двух милях ниже Вампу, и орудийный расчет вставал около орудия на шканцах, когда другие суда двигались в сторону Кантона. Любому странному судну, приближавшемуся к гавани, рекомендовалось остановиться и предъявить документы.

По левому борту владельцы восьми или десяти маленьких сампанов пытались занять выгодное положение около кормового подзора и соперничали друг с другом, пытаясь продать уполномоченному лейтенанту дыни, китайскую капусту и белые коренья. Все они одновременно что-то выкрикивали, стараясь перекричать друг друга, но сэр Уильям их не слышал.

Рядом болтались три джонки с высокими палубами, принадлежавшие Императорскому китайскому военно-морскому флоту. На коротком носу каждой яркими красками был нарисован огромный человеческий глаз. Предполагалось, что эти символы отражают удары дьявола и делают джонки непобедимыми в бою. Но старинные пушки, прикрепленные к палубам джонок, были настолько ничтожными, настолько не соответствовали задаче, стоявшей перед ними, что суда выглядели смешными. А моряки, несмотря на жару, в подбитой хлопком форме толпившиеся на палубах и пялившие глаза на большой военный английский корабль, напоминали недисциплинированную толпу.

Сэр Уильям должным образом игнорировал джонки и их экипажи. А несколько точно посланных пушечных ядер отправят все три судна на дно, а их орудия взорвутся, прежде чем они смогут нанести поражение врагу. Все, что происходило вокруг, его не беспокоило, коммодор писал письмо аккуратным, правильным почерком:

«Ты себе не представляешь, дорогая Молли, как я сильно скучаю по тебе и детям. Я провел почти два года в этом заброшенном месте, для разнообразия было только одно плавание в Калькутту. Морское министерство не оставило мне надежды, что у меня скоро будет преемник. Адмирал Джилберт написал мне из Индии, намекая, что мне придется здесь остаться, по крайней мере, еще на год. Без сомнений, я получу звание контр-адмирала за хорошую службу, но не знаю, стоят ли звезды на моих эполетах страданий, которые я испытываю в этом мрачном месте.

Некоторые старшие офицеры привезли сюда свои семьи, но все без исключения сожалеют об этом. В этой маленькой чужеземной колонии Макао все всё знают. Слухи расползаются так быстро, как воды реки Жемчужной в сезон дождей, который, слава Богу, сейчас уже заканчивается. Москиты, мухи и другие летающие паразиты так же кровожадны, как и двуногие сплетники Макао, которые не теряют времени и вцепляются в тебя зубами. Кроме того, моя дорогая, ты жена порочного негодяя Эликзандера, сделанного из чугуна и не имеющего совести.

К сожалению, я не шучу. Именно таким все меня считают. Я выполняю свой долг, защищая интересы короны и точно исполняя распоряжения военного министерства. Никто не догадывается, что я ненавижу свою работу, и у меня нет выбора в их исполнении. Я бы отдал пять лет своей жизни, чтобы пройтись с тобой вместе по нашему саду в Суссексе.

Сегодня вечером я обедаю с Сун Чжао и его прекрасной, но очень нетрадиционной дочерью, и я жду этой встречи. Они относятся к действительно культурным людям, и в их компании я временно отвлекаюсь от своих забот».

Лейтенант подошел к столу, встал в положение «смирно» и отдал честь.

Коммодор закончил писать предложение и потом посмотрел на него.

— Да, мистер Фостер?

— Капитан того голландского торгового судна доставлен на борт, сэр, и он очень раздражен.

Сэр Уильям аккуратно положил незаконченное письмо в кожаную папку, поместил перо в сосуд с песком и вздохнул:

— Я уделю ему внимание тотчас же. Его корабль обыскали?

— Еще нет, сэр.

— Прикажите обыскать, пока я буду его спрашивать. Вы можете привести его.

Через несколько мгновений два рослых матроса из английской морской пехоты в алых туниках и синих брюках втолкнули бородатого краснолицего голландца в грубой морской одежде, они крепко держали его за руки.

— Добро пожаловать, — сказал сэр Уильям с легкой иронией в голосе. — Не желаете присесть, капитан?

Матросы толкнули голландца на парусиновый стул напротив коммодора.

— Могу я посмотреть ваши документы, пожалуйста?

— Вы не имеете права смотреть их! — закричал голландец. — Это не британские воды! Меня насильно сняли со шканцев моего собственного судна, и…

— Успокойтесь, — спокойно прервал его сэр Уильям. — Английский морской флот имеет право поступать так, как ему будет угодно, потому что ему предоставили это право. Дайте ваши бумаги добровольно, или мы возьмем их силой.

Голландец посмотрел на крепких матросов, он находился в ловушке, потом отдал пакет с документами, достав их из внутреннего кармана.

Коммодор лениво посмотрел документы:

— Итак, вы Хенрик ван дер Грут, капитан судна «Зюйдер Зее», барка водоизмещением две тысячи сто тонн. Что вы делаете так далеко от дома?

— То же самое, что и десятки других капитанов. Пытаюсь заработать на жизнь честной торговлей.

— Честность этой торговли и является причиной нашей короткой беседы. Что за груз у вас на судне?

— Пряности с Индонезийских островов. Они пользуются большим спросом в Кантоне. — Капитан ван дер Грут стал суровым. — Вы найдете среди моих документов и полный манифест.

Сэр Уильям молчал, просматривая документы. Потом он мягко спросил:

— Вы совершенно уверены, что у вас нет опиума?

— Вы сумасшедший, коммодор? — Голландец еще сильнее разозлился. — Любой на Востоке знает, как вы, проклятые англичане, ведете себя в Кантоне. Вы не имеете права захватывать, но вы останавливаете и обыскиваете каждое иностранное судно, приплывающее сюда. Вы конфискуете весь опиум, который находите, избиваете капитана и команду, преподнося им урок. А почему? Потому что вы сами хотите заполучить всю торговлю опиумом. Вы делаете послабления для американцев и французов, потому что их правительства активно протестуют, когда их гражданам досаждают.

— Если вы честны, капитан ван дер Грут, вам нечего нас бояться. Вы сможете продолжать свой путь, продавая качественные, ароматные пряности в Вампу. — Улыбка коммодора была почти приятной. — Пока мы болтаем, ваш корабль досматривают.

— Вы смеете?

— Морской флот его высочества смеет, — сказал решительно сэр Уильям.

— Вы не боитесь, что я пожалуюсь своему правительству?

— Жалуйтесь сколько хотите, — ответил коммодор мягко. — Допустим, вы поплывете сразу же назад в Голландию с грузом чая на борту. Для такого медленного судна, как барк, вам понадобится шесть или восемь месяцев. Допустим, ваше правительство выслушает вас и пошлет протест в Лондон. Министерство иностранных дел сделает запрос в английский военно-морской флот, который в свою очередь обратится ко мне. Или к моему преемнику, — ответил он, вздохнув. — Пройдет еще от шести до двенадцати месяцев. В ваших документах будет отмечено, что вы подозревались в перевозке опиума. Английский военно-морской флот взял на себя задачу остановить контрабанду опиума в Китай. Великобритания заинтересована в том, чтобы законы китайского императора выполнялись. Только таким способом мы сможем поддержать свою торговлю здесь, вы понимаете.

Его словесные ухищрения оказались слишком сложными для голландца, и он издал странный гортанный звук.

— Итак, мой дорогой ван дер Грут, еще через год, добавьте это к тем полутора годам, министерство иностранных дел получит наше донесение и свяжется с правительством Голландии. Протест будет отклонен, независимо от того, были ли вы невиновны или нет. Военно-морской флот Великобритании выполняет свой долг.

Молодой офицер подошел ближе и отдал честь.

— На борту «Зюйдер Зее» нет опиума, сэр. Наши инспектора говорят, что манифест в порядке и они очистили груз от пошлин.

— Спасибо, Фостер. Итак, капитан ван дер Грут, вы видите? Вся эта суета ни к чему. Я желаю вам приятного и полезного пребывания в Вампу. Я вас по-дружески предупреждаю. Не старайтесь попасть в сам Кантон. Китайцы очень быстро отрубают головы чужеземцам, вступающим на их территорию.

Ван дер Грут вскочил на ноги:

— Вы очень чопорны, коммодор, очень самоуверенны. Но вы взяли на себя ответственность, которую не имели права брать. Вы незаконно захватили права самих китайцев. Они ненавидят вас и вам подобных, коммодор, и когда-нибудь полетят ваши головы!

— Проводите капитана ван дер Грута на его корабль, — сказал коммодор двум матросам. — Он не виноват в правонарушениях, я не хочу причинять ему страдания.

Моряки уволокли голландца.

Сэр Уильям посочувствовал капитану, но его суровое поведение было преднамеренным. В следующее свое прибытие в Кантон ван дер Грут хорошо подумает, заниматься ему или нет контрабандой опиума, торговля которым приносит значительно большую прибыль, чем торговля пряностями.

Лейтенант Фостер все еще стоял в положении «смирно».

— Что еще? — печально спросил коммодор.

— Британская шхуна «Русалка» бросила якорь недалеко от нас, сэр, и ее капитан просит разрешения встретиться с вами, чтобы пройти таможенные формальности и войти в Вампу.

— Несомненно. Я встречусь с ним. — Сэр Уильям успокоился. Политика английских военно-морских сил была многосторонней, и британским капитанам, не в пример чужестранным, оказывалось большое внимание. Беседа будет недолгой, и у него будет достаточно времени закончить письмо и принять ванну, прежде чем он сойдет на берег, чтобы пообедать с Сун Чжао.

Высокий, в поношенной одежде человек — золотая тесьма на его бикорне поблекла, борода давно не брита — прошлепал вперед и протянул руку.

— Капитан Фредерик Флинт со шхуны «Русалка», коммодор.

Сэр Уильям был вынужден пожать руку, но он не встал.

— Добро пожаловать в Китай, капитан Флинт.

— Благодарю вас. — Англичанин погрузился на парусиновый стул без приглашения. Какое-то время он смотрел на коммодора, потом отвел взгляд. — Что вы хотите знать обо мне и о моем судне?

— Немного. Английский военно-морской флот надеется, что капитаны британских торговых судов будут честными и правдивыми.

— Конечно. — Взгляд Флинта продолжал блуждать.

Длительное пребывание коммодора в Южно-Китайском море научило его хорошо понимать гражданское население, с которым он имел дело, и он был уверен, что «Русалка» имеет на борту большой груз опиума. Но его руки были связаны, чтобы проверить британский корабль, ему необходима была, как выражалось адмиралтейство, «веская причина». — Сдайте копию вашего манифеста моему главному инспектору, капитан Флинт. Словом, это формальность.

Медленная улыбка появилась на лице капитана.

— Между прочим, какой у вас груз?

Фредерик Флинт заерзал на стуле:

— О, немного этого и немного того. Товары из Бирмингема, Йорка и Шеффилда.

— Я полагаю, вам не пришлось брать какой-нибудь груз в Индии, — сказал сэр Уильям, явно имея в виду опиум.

— Никогда! — Флинт выглядел ошарашенным.

— Я рад услышать это. Если бы вы везли опиум, было бы разумней плыть ближе к входу в дельту. Китайские контрабандисты, не теряя времени, подплыли бы сами на своих джонках, и ваши руки были бы развязаны.

— Коммодор, я никогда…

— Минуту. — Сэр Уильям резко прервал его. — Я обязан объяснить вам, капитан Флинт. Если вы выгрузите опиум в Вампу, вы нарушите китайский закон. Указ был подписан самим императором, и они считают этот закон очень важным. Если вы будете пойманы, наместник провинции пошлет войска схватить вас и доставить в Кантон. Вам повезет, если вас казнят быстро. Обычно они помещают осужденного без еды и воды в тесную корзинку и ее подвешивают. Пытка продолжается, пока человек не умрет. Их понятие о справедливости менее милосердно, чем наше.

Фредерик Флинт содрогнулся.

— Это одна из причин, почему я не разрешаю, чтобы на борту «Русалки» был опиум, — сказал он благочестиво.

— Я рад слышать это, так как я ничем не мог бы вам помочь. И не ставьте себя в глупое положение, веря, что вы разрабатываете безопасную систему контрабанды. Они все пытались. Вампу кишит шпионами и информаторами, и если вы продадите один фунт наркотиков, через час во дворце наместника об этом будет известно.

— Коммодор, я клянусь памятью моей умершей матери.

— Клятвы не нужны, — ответил сэр Уильям с неприязнью. — Отдайте служащему копию манифеста, а остальное — решать вам. — Он достал письмо из папки и погрузил перо в чернильницу.

Флинту потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он отделался очень быстро. Он начал было говорить, потом в присутствии сурового офицера английского военно-морского флота передумал и встал. Повернувшись, он сдвинул шляпу на затылок и вытер со лба капли пота.

Под навесом было прохладно, и сэр Уильям отметил, что никогда не встречал человека, так тщательно пытавшегося что-то скрыть от властей. Он был готов заключить пари на любую сумму, что в трюмах «Русалки» много ящиков с опиумом. Но ответственность теперь лежала на Флинте. И если его арестуют или накажут, инструкции военно-морского флота требовали, чтобы наместнику был отправлен официальный запрос о его немедленном освобождении. Иногда, после повторяющихся активных просьб, чужеземца освобождали, но бывали случаи, когда его публично пытали в течение двух недель, пока он не умирал в плену. Никто не мог предугадать настроение китайских чиновников или предсказать причины их странных ответов.

Конечно, помогла бы личная беседа с наместником, но коммодор уже давно откладывал эту идею. Китайцы были непреклонны в своем требовании, чтобы все чужестранцы, независимо от положения, совершали земной поклон личному представителю Небесного императора, и ни один уважающий себя англичанин, тем более командующий флотилией, получивший звание рыцаря за проявленную в сражении доблесть, не желал бы себя так унизить.

Сэр Уильям погрузил перо в чернильницу и начал писать письмо, отгородив себя от действительности. Зловоние от портящейся растительности и мусора постоянно распространялось по дельте, а сейчас к этому примешивался запах чеснока и лука, арахисового масла и жареной рыбы, идущий со стоящих рядом военных джонок, на которых китайские повара готовили вечернюю еду. Но самодисциплина коммодора была настолько сильна, что, сочиняя письмо жене, он мог чувствовать запах жимолости, обвивающей стены их сада в Суссексе.

Между тем Фредерик Флинт был доставлен на гичке военно-морского флота на свой корабль. Скрывая свою радость, он с важным видом поднялся на шканцы, потом подмигнул своему взволнованному первому помощнику.

— Все в порядке, — сказал он кратко. — Снимаемся с якоря и идем в порт.

Вскоре «Русалка» медленно двигалась вверх по проливу в направлении уникального комплекса Вампу.

Община была обращена на юг на реку, где более тридцати пристаней и молов выступали в воду. В основном они были сделаны из дерева и построены наспех, но принадлежащие Ост-Индской компании, компании Бойнтона и другим британским концернам были сооружены из камня. Сразу же за портом находилась китайская таможня, где чужестранцам рекомендовалось оставлять копии грузовых манифестов.

На этой территории было так много народа, а места было так мало, что все деревья и кусты были вырублены. В западной части общины находился «скотный двор», где паслись животные, принадлежащие чужестранцам, а в восточной части располагался огород, принадлежавший британцам и обрабатываемый местными работниками.

Ужасные, огромные склады, принадлежащие китайской купеческой гильдии и чужестранцам, растянулись в одну линию на расстояние почти в три четверти мили. Сооружения из камня и дерева в два или три этажа высотой были глубокими и продолговатыми. Два склада принадлежало Сун Чжао, а три других — менее знатным китайским купцам.

Здания, принадлежавшие чужестранцам, были необычными, и их называли «факториями», но никто не мог сказать почему. На первом и втором этажах складировалось огромное количество товаров, а верхние этажи управляющие и их помощники использовали под жилые помещения и столовые. Около двухсот белых людей проживало и работало в тринадцати чужестранных факториях, охраняемых китайцами. В Вампу не было ни женщин, ни детей. Перед каждым домом-складом безжизненно висели флаги различных государств, представители которых жили в этих зданиях. Во второй половине дня не было ни ветерка. Франция, Испания, Дания, Соединенные Штаты, Швеция и Голландия владели по одной фактории. Все остальные принадлежали Великобритании.

Никто из чужестранцев не оставался в Вампу более шести месяцев. Для них Кантон был закрытым городом, и стены запретного города за их территорией не пропускали их. Пройти через ворота Петиции и войти в сам Кантон разрешалось только тем, к кому благоволили. Среди таковых был коммодор английской флотилии. Мужчины вели там мрачную жизнь, отнимающую много нервов, и два раза в год они отбывали в Макао на несколько недель, чтобы отдохнуть. Никаким другим способом Вампу не смог бы выжить.

Но встречались люди, которые находили способы наилучшим образом использовать свою изоляцию, и среди них наибольшую изобретательность отделаться от скуки проявил Оуэн Брюс, дородный владелец и управляющий одним из английских складов. Последние восемь лет из сорока трех он провел здесь и научился жить для себя. В его гостиной и спальне не было напоминаний о Востоке, каждый предмет массивной мебели был привезен из Англии. Он отказался от китайской пищи, научив повара готовить британские блюда, и его любимым напитком было виски, импортируемое им в огромных количествах из родного Глазго.

Его лицо было морщинистым и безобразным, и когда он надевал тонкую рубашку из неплотно тканного шелка, стали видны шрамы, покрывавшие грудь и плечи. Оуэн Брюс знал, как жить хорошо. Заправляя рубашку в брюки, он побрел в гостиную, там было прохладней, и взял стакан крепкого напитка, который ему только что налили.

Молодая женщина лениво развалилась в кресле, ее туфли на высоких каблуках валялись на ковре, сотканном в Лидсе. Она была единственным напоминанием о Китае. Благодаря глубоким боковым разрезам на чонсаме, обнажавшим ее бедра, и очень обильной косметике, она была чрезвычайно привлекательной. Ее звали Вонг Ай-ли, но чужестранцам она была известна как Элис Вонг и пользовалась большим спросом. Ее цена была чрезмерно высокой, но ее клиенты знали, что она стоила этих денег.

В ее руке тоже был стакан с виски, он был наполовину пуст. Брюс не знал, что она вылила часть виски в горшок с комнатными растениями до того, как он вошел в комнату. Ее клиентам часто нравилось, когда она пила вместе с ними, но это не входило в ее обязанности, а так как она ненавидела алкогольные напитки, она распоряжалась ими по-своему.

Элис едва взглянула в сторону Брюса, какое-то время рассматривая его через густо покрашенные в черный цвет ресницы. Он был одет, значит, решила она, сегодня она ему больше не понадобится, он скоро ей заплатит и отпустит. Брюс уставал после одной встречи, чего не случалось с некоторыми молодыми заморскими дьяволами.

Брюс взглянул на свои карманные часы, что-то пробормотал, сдерживая дыхание, и потом слегка улыбнулся, когда раздался громкий стук в дверь.

— Входите! — крикнул он.

Капитан Фредерик Флинт вошел в комнату и снял шляпу из уважения к зажиточному мелкому чиновнику.

— Я слышал, что вы причалили, — сказал Брюс. — Я ждал вас три недели. — Не собираясь представлять молодую женщину, он налил гостю выпить.

— Я задержался в Калькутте, — сказал Флинт, тревожно поглядывая на Элис. — Мой, э… особый товар требовал особой упаковки.

— Были сложности с нашим местным святым, коммодором?

— Да, в сущности, нет. — Снова Флинт посмотрел на девушку.

Брюс небрежно махнул рукой.

— Она не понимает ни слова по-английски, — сказал он. Потом обратился к ней на кантонском диалекте: — Ты можешь идти, когда допьешь.

Недовольная улыбка играла на сильно накрашенных губах, и она протянула изящную руку.

Чиновник достал из кармана и положил ей на ладонь золотую монету.

Она смотрела на него и не двигалась.

Бормоча проклятье, Брюс заплатил ей вторую монету, потом повернулся назад к своему гостю.

— Итак, твой груз не тронут.

— Цел до последней унции, — сказал Флинт. — Джонки и сампаны местных торговцев роились вокруг меня, когда я вошел в дельту. Но я последовал твоим указаниям и сказал, что у меня для них ничего нет.

Элис потянулась и пошла со стаканом в руке к ближайшему открытому окну. Мужчины не обращали на нее внимания, и она медленно вылила большую часть содержимого за окно. Если бы она могла, она задержалась бы здесь подольше. Ее способность понимать английский, французский и голландский была одной из наиболее хорошо скрываемых ею тайн. Она никогда не открывала эту тайну ни одному чужестранцу, за исключением тех, кого она особенно любила и доверяла, но Брюс не входил в их число. Его разговор был занимательным, и ей хотелось отложить свой уход на более длительный срок.

— Вы не будете сожалеть об этом, — сказал Брюс многозначительно. — Цены на товар, разгруженный здесь, почти в два раза выше, чем платят торговцы в дельте.

— Как так?

— Это мое дело, — сказал Брюс отрывисто. — Когда стемнеет, мои портовые рабочие принесут ваш груз сюда на хранение, через неделю вы получите деньги.

— Мы поделим доходы? Пятьдесят на пятьдесят? — В голосе Флинта послышались хныкающие нотки.

— Это наш договор, — ответил Брюс сердито. — Я всегда держу слово.

Элис слышала достаточно. Поставив свой стакан на стол, она медленно пошла к двери мелкими шажками, ее бедра соблазнительно покачивались.

— Ты хочешь, чтобы я пришла сюда в первый день следующей недели в обычное время? — спросила она по-кантонски.

Брюс усмехнулся.

— Да, — сказал он.

Фредерик Флинт облизал губы. Он видел, сколько заплатил мелкий чиновник проститутке, но его доходы от этого груза позволят ему тоже оплатить ее вознаграждение. Он давно не имел женщины, а эта китайская девочка была сладкой.

У Элис появилась цель, и она прибавила шаг, дойдя до улицы Тринадцать факторий в дальнем конце общины около кантонской стены.

Два солдата в форме из желтовато-сероватого хлопка ненадолго задержали ее около Ворот петиции.

Выражения их лиц были ей знакомы. Ясно, что они желали ее, хотя и ненавидели за то, что она продается чужестранцам. Она окликнула старшего носильщика паланкина и, прежде чем задвинуть бамбуковые шторы, сказала, куда ее доставить, но так тихо, чтобы солдаты не услышали.

В конце дня движение было напряженным, и носильщики доставили девушку к одному из боковых входов во дворец только через три четверти часа.

Элис достала из-за воротника тонкую цепочку, на которой был нефритовый медальон с вырезанными двумя быками.

Дежурный офицер посмотрел на медальон, и выражение презрения и вожделения исчезло с его лица, его манеры стали почтительными. Он низко поклонился и повел молодую женщину во дворец через лабиринты тоннелей и коридоров.

Очевидно, путь был не новым для Элис. Она знала без подсказок, где поворачивать, ее шаг был уверенным. И не случайно они никого не встретили на своем пути.

Личная комната Ло Фана была очень простой. Ряды мечей, копий, ножей и огнестрельного оружия, включая пистолеты, изготовленные на Западе, располагались по стенам, на которых не было никаких украшений. Деревянный мозаичный пол очень блестел. Единственными предметами мебели были соломенный тюфяк, покрытый грубым шерстяным одеялом, деревянный стол, возвышающийся над полом на один фут, и небольшой комод.

Мажордом наместника сидел на полу, скрестив ноги, читая объемистый документ, когда девушка вошла в комнату. Лицо его ничего не выражало, он опустил документ на стол текстом вниз, потом указал жестом на соломенный тюфяк.

Прежде чем начать говорить, Элис тщательно расправила юбку и потом пересказала, что она подслушала.

Ло Фан сверлил ее взглядом, но не прерывал. Когда она закончила, он спокойно сказал:

— Расскажи еще раз.

Она повторила свой рассказ.

Он кивнул головой, помог ей встать и неуклюже похлопал ее по плечу.

— Ты поступила правильно, — сказал он. — Иди и никому это не рассказывай. В течение двух дней не возвращайся в общину чужестранцев. Никто не должен узнать о роли, которую ты сыграла.

— Что станет с опиумом? — спросила она, поднявшись на ноги.

Его улыбка напоминала усмешку скелета, и он не шутил.

— Не бойся. Никто не выкурит и трубки.

— Что станет со свиньями, Брюсом и капитаном судна? Как бы мне хотелось увидеть, как им отрубают головы на площади Великого храма!

Выражение лица Ло Фана стало задумчивым.

— Если бы у меня был выбор, — сказал он, — я задушил бы шелковым шнурком сначала одного, потом другого. — Он вздохнул и пожал плечами. — Не обременяй себя этими проблемами. Оставь их тем, кто знает лучше, как с ними поступить.

Девушка покорно склонила голову и сразу же ушла.

Ло Фан быстро поднялся по ступенькам во внутренний рабочий кабинет наместника, крошечную комнату, заполненную статуями, настенными флагами и старинными вещами. Воздух был наполнен запахом фимиама, курящегося из двух бронзовых сосудов в виде головы льва. Хотя вечер еще не наступил, были зажжены две масляные лампы за грудой подушек, лежащих на полу. Дэн Дин-чжань, божественное проявление Небесного императора, сидел на подушках в бесформенном старом халате из выцветшего шелка и в вышитых туфлях, видавших лучшие дни.

Он поднял на лоб очки в металлической оправе и отложил в сторону красивую рукописную книгу старинной поэзии одна тысячного года, которую читал.

— Твое лицо говорит мне, что есть проблемы, Ло Фан. Неужели у меня никогда не будет одного часа, которым я мог бы распоряжаться сам?

Не тратя время на вступление, мажордом повторил, что ему рассказала Элис Вонг.

Наместник снял очки и удалил почти невидимую пылинку длинным ногтем мизинца.

— Брюс — уважаемый член английской общины, имеющий свою собственную факторию, он стал здесь богатым. Что ты знаешь о морском капитане?

— Он — ничто, ваше превосходительство, — сказал Ло Фан с нескрываемым презрением. — Еще один жадный заморский дьявол, который заслуживает, чтобы ему отрубили голову, после того как он будет подвергнут мукам пятидесяти дней и ночей.

— Я знаю тебя. Я уверен, ты хочешь, чтобы я послал войска на факторию к Брюсу, захватил опиум и арестовал виновного.

— Конечно, ваше превосходительство. Они преднамеренно нарушают и пренебрегают законами императора. Такое бесстыдное поведение нельзя терпеть.

Дэн Дин-чжань рассеянно протер очки полой своего длинного халата.

— Мне говорил Сун Чжао, кому я доверяю, что сэр Уильям Эликзандер воспитанный и сочувствующий человек. Тем не менее он командует эскадрой мощных военных кораблей. До настоящего времени только три корабля стояло на якоре в дельте. Сейчас их пять. Их орудия могут убить тысячи наших людей, спалить множество домов, если они будут вести огонь по Кантону. И конечно, Эликзандер вынужден будет сделать это, если мы войдем в Вампу и захватим двух британцев. Он будет выполнять приказы тех, кто стоит над ним, так же как и я подчиняюсь своему хозяину, императору. В своих многочисленных письмах Эликзандер предупреждал меня, что он вынужден будет сделать, если мы захватим англичан, и не будет иметь значения, какое преступление они совершили.

— Вы позволите этим чужестранцам безнаказанно уйти, превосходительство?

Дэн Дин-чжань взял пахучую палочку из сосуда из слоновой кости, разломил ее на четыре части и бросил в курительницы.

— В настоящее время мои руки связаны шелковыми плетями и чугунными оковами. Китай слишком слаб, чтобы начинать войну с англичанами. Их огромные корабли сделают посмешище из наших военных джонок. Прицельный огонь их стрелков уничтожит рядовой состав наших бедных войск, прежде чем они произведут единственный выстрел из своих древних мушкетов. Двор в Пекине знает, я хорошо знаю, и только ты отказываешься понимать, Ло Фан, что Срединное царство понесет большой урон в войне с англичанами.

Вена запульсировала на темени, бритой головы мажордома.

— Тогда никакого вреда не будет причинено этим проклятым чужестранцам, которые осмелились пренебречь указами императора?

— Пока мы не можем их тронуть.

— И никакой несчастный случай не может с ними произойти? — В голосе Ло Фана слышалась просящая нотка.

— Никаких несчастных случаев, — сказал наместник твердо и выдал свое волнение тем, что сначала снял чехольчик с длинного ногтя, а потом надел его назад.

— А что с опиумом, который, возможно, именно сейчас ввозится контрабандой в Вампу?

— А, опиум! Его достаточно, я уверен, чтобы сделать рабами и бедняками многие сотни наших невежественных людей. — Дэн Дин-чжань взял книгу стихов и заботливо трогал ее. — По закону я имею полное право конфисковать его, выбросить в бассейн и дать ему намокнуть, чтобы уничтожить его. Это убьет мою золотую рыбку. Нужна щепетильность для принятия официальных мер в таком деле, как это. Если я буду вовлечен, сэр Уильям Эликзандер будет вовлечен тоже.

Улыбаясь, Ло Фан обнажил свои зубы.

— Существуют другие средства, которые можно использовать, превосходительство.

— Ты слишком смышлен и проворен для меня, Ло Фан. Помни, твое место ниже, и разреши мне дать совет.

Мажордом принял упрек и, опустив голову, пробормотал извинения.

Наместник улыбнулся.

— Я вспоминаю, — весело сказал он, — что читал о поваре из Запретного дворца во времена Мина, который знал более тысячи способов приготовления кожи утки. Все блюда были сочные и вкусные.

Темные глаза Ло Фана загорелись.

— Я понимаю, превосходительство. Будьте уверены, ваши приказы будут выполнены.

— Не мои приказы! — Наместник был слегка раздражен. — Мне ничего не говорили об этом грузе опиума. Я никогда не слышал о его существовании. Но в такой стране, как наша, населенной бедняками, этот груз будет ценной находкой для разбойников, бандитов, воров, которые смелы и бесстрашны.

— Конечно, превосходительство. Разбойники всегда были бедствием Срединного царства.

— Дай мне знать о результате завтра не позднее часа, когда я выпиваю первую чашку чая, — сказал Дэн Дин-чжань. — Известно, что разбойники выполняют все быстро, когда кошельки, которые они срезают, набиты серебром.

Лондон был самым космополитическим и значительным городом мира. Джонатан Рейкхелл сидел в нанятом им открытом фаэтоне за извозчиком, а рядом лежал саквояж с необходимой одеждой для визита к тете и дяде. Пока ехали к особняку Бойнтонов, он озирался, наслаждаясь достопримечательностями. Он был знаком с тремя самыми большими городами Америки — Нью-Йорком, Бостоном и Филадельфией, но по сравнению с Лондоном все они казались недостроенными переселенческими городами. И даже такие живописные центры, как испанская Гавана и британской Кингстон в Карибском море, были достаточно однообразными.

Лондон имел свой ритм жизни, свое напряжение и свой аромат. Почти никто не мешкал на оживленных улицах, но мало кто спешил. Пешеходы шли размеренно, экипажи ехали степенно, и даже молодые наездники были внимательны к другим, когда копыта их лошадей цокали по булыжной мостовой. В Лондоне проживало около двух миллионов человек, это был самый большой город в западном мире, но врожденная вежливость его населения облегчала жизнь города.

Джентльмены в бобровых шапках с прямой тульей и костюмах из дорогого бархата, держа под мышками прогулочные трости с золотыми набалдашниками, уступали дорогу прачкам с бельем. Восхитительные дамы подбирали свои юбки из тонкого шелка, привезенного из Китая, и пропускали небрежно одетых торговцев рыбой и запачканных сажей трубочистов с нескладными орудиями труда. Извозчики останавливались, чтобы пропустить более громоздкий транспорт, и все движение останавливалось на перекрестках, чтобы пропустить пешеходов.

Из своих предыдущих визитов в этот город Джонатан хорошо знал, что Лондон не был безупречным. Потрошители кошельков и карманники смешивались с толпой, некоторые привлекательные юные «леди», идущие рядом, оказывались проститутками, горевшими желанием лишить сладострастного мужчину его денег. Лондон был городом для всех, на любой вкус, как поговаривал его отец. Для Джонатана это было общество поразительных возможностей для прибыльной торговли.

Но город значил для него гораздо больше. Он почувствовал оживление, проезжая готическое здание парламента, самого первого и наиболее эффективного в мире собрания избранных по всем правилам представителей, управляющего нацией. Соединенные Штаты, гордящиеся своей демократией, находятся в постоянном долгу перед своей бывшей родиной-матерью. С правой стороны стояло Вестминстерское аббатство, в которое он ходил на воскресные службы вместе с тетей Джессикой и дяде Аланом.

Когда он ехал по Пэл Мэл, Джонатан смотрел на огромные каменные здания, в которых располагались различные правительственные учреждения, и заново осознавал, что здесь сердце Британской империи, которая постоянно расширяется по земному шару. Со времен Древнего Рима ни одно государство не было таким могущественным.

Но Лондону было присуще, в большей степени, нечто другое, чем значительность. На Серпентине, то ли это было озеро, то ли пруд, Джонатан увидел молодого человека и девушку в изящном маленьком судне размером с американскую гребную шлюпку с плоским днищем и прямоугольными торцами. Юноша толкал судно длинным шестом, втыкая его в илистое дно, а красиво одетая девушка сидела, развалясь на груде подушек, и наблюдала за ним. Они были заняты друг другом, забыв о мире, который их окружал, и не обращая внимания на взгляды прохожих.

Наконец, фаэтон прибыл на Белгрейв-сквер, который олицетворял для Джонатана лучшую часть Лондона. Белые здания с греческими портиками были основательными, но скромными, символизируя огромное благосостояние в сочетании с типичной английской сдержанностью. Сверкали латунные дверные молотки и именные дощечки, даже стеклянные колпаки газовых ламп на улице были чистыми и блестящими.

Он расплатился с извозчиком, потом понес свой саквояж к входной двери.

Ему открыл дворецкий в ливрее, он был средних лет и обладал чувством собственного достоинства. Широкая улыбка нарушила его сдержанность.

— Добро пожаловать, мистер Джонатан! Вас ожидают.

— Это замечательно видеть вас снова, Миллер, — ответил Джонатан, пожимая его руку.

— Желаете пройти в свою комнату, сэр? Она уже несколько дней как готова.

Джонатан поморщился, вспомнив, что «Летучий дракон» не оправдал его ожиданий во время первого плавания.

— Нет, думаю, что просто посмотрю, кто рядом, — сказал он, передавая дворецкому свой саквояж.

Миллер покачал головой, поднимаясь с багажом по широкой мраморной лестнице. Несоблюдение определенных правил со стороны леди Бойнтон иногда захватывало врасплох, но отсутствие таковых у ее американского родственника потрясало. Конечно, ни один английский джентльмен не станет бродить по жилым помещениям дома, который не является его собственностью, прежде чем о нем не доложат.

Джонатан, в прошлом часто посещая Бойнтонов, думал также, как и раньше, что жизнь здесь похожа на жизнь во дворце или в музее. Во всех комнатах на стенах висели картины, на подставках стояли мраморные статуи и статуэтки, а ковры, импортируемые дядей Аланом из Индии, были очень роскошны, они поглощали все звуки, когда по ним ходили. Узкие стулья с позолоченными ножками в бесчисленных приемных выглядели неудобными. Если вспомнить, то он никого не видел сидящим в одной из этих комнат.

Дверь открылась и закрылась, прервав его размышления, и к нему подошла маленькая девочка. Ее волосы были заплетены в косички, на ней было короткое школьное платье монотонного темно-бордового цвета. Мгновение Джонатан пристально смотрел на нее, осознавая, что она стала значительно выше ростом с тех пор, как он ее видел последний раз, и закричал:

— Элизабет!

Она еще не успела ответить, как он поднял ее и крепко поцеловал в щеку.

— Здравствуй, кузен Джонатан. — Элизабет почувствовала себя такой униженной, что хотела бы умереть. Она знала, что он может появиться здесь в любой момент, и ненавидела себя за то, что не нашла времени сменить эту ужасную школьную форму, хлопчатобумажные чулки из толстых крученых ниток и туфли на плоской подошве.

Джонатан поставила ее на пол и усмехнулся:

— Ты так выросла, что я едва тебя узнал.

Она знала, что ее лицо пылает, а кончиками пальцев дотронулась до того места на щеке, куда он ее поцеловал. Он был таким красивым и стремительным, что она боялась потерять сознание. Она могла только надеяться, что он не заметил ее смущения. Элизабет Бойнтон была тайно и без ума влюблена в Джонатана Рейкхелла так давно, как только могла припомнить — с пяти лет. Эту глубокую тайну она не доверяла даже своему дневнику, который был упрятан на дне ящика комода, где лежали ее ночные рубашки.

Но умение хранить тайну не сдерживало неизменного желания маленькой девочки. Однажды она выйдет замуж за Джонатана. Он не был ее кровным родственником, поэтому никто не будет возражать. Иногда она представляла, как он делает ей предложение, и она приходила в такое волнение, что чувствовала мучительную боль в груди, затруднявшую дыхание. В прошлом году, после ее последнего посещения Америки, она решила, что Новая Англия уныла, и даже слишком уныла, как Она с удовлетворением убеждала себя в своих мечтаниях. Джонатан так будет ослеплен ее красотой, остроумием и очарованием, что с радостью согласится переехать жить сюда. Возможно, именно в этот дом, который она любила.

Вдруг Элизабет осознала физическое присутствие Джонатана.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — сказала она. Она смутилась и, прежде чем спастись бегством, добавила: — Мама и папа в библиотеке.

Джессика Рейкхелл Бойнтон встретила своего племянника, тепло и крепко обняла его и поцеловала, сэр Алан пожал ему руку.

— Как ты вовремя, мой мальчик, — сказал он. — Ты как раз успел на бокал вина.

Джонатан передал ему письма своего отца.

— Вы должны были получить их неделю тому назад, — сказал он.

Джессика знала, что он имел в виду соревнования за получение почтового контракта, но она думала о более важных делах.

— Ты выглядишь тощим и осунувшимся, — сказала она.

Он пожал плечами:

— Я был измучен проблемами во время почти месячного плавания, поэтому у меня был плохой аппетит.

— Тогда мы проследим, чтобы ты прибавил в весе, пока будешь здесь, — сказала она. — Тебе будут давать сладкое два раза в день, и я не хочу, чтобы мне сообщали, что ты не доедаешь завтрак.

Только один ответ был возможен, если женщины из семьи Рейкхеллов давали распоряжения:

— Да, мэм. Я сделаю все, что вы мне скажете.

Сэр Алан усмехнулся, продолжая просматривать письма от Джеримайи. Парень поступил бы так, как хотел, в этом возрасте он имеет на это право, но он безусловно знал, как обращаться со своей тетей. Слишком плохо, что Чарльз так и не научился этой уловке.

— Прибереги свой рассказ о плавании, пока не придет Чарльз, — сказал он. — Тогда ты будешь рассказывать его только один раз.

— Где Чарльз? — Джонатан налил себе вина, как было принято в семье Бойнтонов. Граненый графин с крышкой из чистого серебра был красивым, но вино у дяди Алана было слишком для него сладким, поэтому он налил себе совсем немного.

Джессика нахмурилась:

— Он должен был быть дома час назад. Он знал, что ты приедешь сегодня, его опозданию нет объяснений.

Джонатан пришел на защиту кузена:

— Он не должен подлаживаться ко мне, тетя Джессика.

Она громко фыркнула.

— Я не знаю ничего более важного, чем обязательство перед семьей, — сказала она твердо.

Поразительное сходство с тем, как говорил отец, подумал Джонатан. Конечно, он был так же привязан к Чарльзу, как и к своей собственной сестре, однако он скорее повесится, но пальцем не пошевельнет для Брэда Уокера. Но этого нельзя обнаруживать при старших Рейкхеллах, включая и свою тетю. Он нашел благополучную тему для разговора с ней о Джудит и ее детях, пока сэр Алан читал длинное письмо.

Реакция управляющего директора компании «Бойнтон — морские перевозки» была предварена содержанием письма.

— После обеда — в порт, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты прояснил несколько моментов, на которые ссылается в письме твой отец.

В комнату проскользнула Элизабет. Она переоделась в длинное, до лодыжек, платье, белые шелковые чулки, новые туфли на каблуках высотой три четверти дюйма. Ее волосы падали на плечи, и Джессика, глядя на нее, подумала, не подрумянила ли маленькая шалунья щеки и не нанесла ли блеск на веки. Они поговорят на эту тему позже. Нет, по зрелом размышлении она ничего не скажет. Ребенок проявлял замечательное чувство семейного долга, пытаясь выглядеть старше для кузена, поэтому она заслуживает скорее похвалы, чем выговора.

Джонатан встал и низко поклонился.

— Удивительно, как выросла Элизабет за этот год, — сказал он.

Маленькая девочка почувствовала, как ее лицо заливает румянец, и возненавидела себя.

— Поскольку ты продолжаешь стоять, — сухо сказал сэр Алан, — может быть, ты сделаешь напиток для ее светлости. Половина вина и половина воды.

Элизабет чувствовала себя еще более несчастной. Джонатан никогда не подумает о ней, как о женщине, если все будут обращаться с ней, как с ребенком.

Джессика бегло прочитала письмо брата.

— Мои поздравления, — сказала она, передавая письмо мужу. — Я надеюсь, ты привезешь Луизу в Англию в следующий раз.

— Нам хотелось бы этого, я уверен, — вежливо сказал Джонатан, когда ставил детский напиток на стол рядом с ней.

Элизабет оцепенела:

— Кто это — Луиза?

— Ты встречала ее в Нью-Лондоне, дорогая, — сказала Джессика. — Насколько я помню, ты сидела рядом с ней на пикнике вечером на пляже. Она и Джонатан помолвлены.

Ребенок затолкал руки в складки на платье, чтобы никто не видел ее сжатых кулачков.

Сэр Алан также принес свои поздравления, потом повернулся к Элизабет.

— Где твои хорошие манеры? — спросил он. — Принято поздравлять, когда люди объявляют о своей помолвке.

— Я не буду, — сказала Элизабет. — Мне не нравится Луиза.

Сэр Алан и леди Бойнтон засмеялись, но Джонатан остался хладнокровным.

— Почему она тебе не нравится? — спросил он с сочувствием.

Элизабет была загнана в угол, ей необходимо было выпутаться.

— Она чопорная и не очень веселая, — сказала она. — И она важничает перед юными девочками.

Ее родители снова засмеялись.

Но Джонатан остался внимательным.

— Я предусмотрю, — сказал он, — чтобы Луиза по-другому относилась к тебе, когда вы встретитесь в другой раз. Она будет обращаться с тобой с большим достоинством, которое заслуживают только подростки. Понимаешь, ты не была еще подростком, когда вы встречались, но все изменится. Я обещаю.

Элизабет почти ненавидела его в этот момент, и она никогда не чувствовала себя такой несчастной. Только единственное решение пришло ей в голову. Новая одноклассница, дочка недавно ушедшего в отставку генерал-губернатора Ямайки, хвастала, что знает одно магическое средство, используемое местным населением Вест-Индии. Это магия. Очень хорошо, Элизабет подкупит одноклассницу, отдав ей свою любимую камею, она будет надеяться, что мама не заметит ее отсутствие. В обмен подруга научит ее проклятиям и тайным церемониям, которые приводят к бесследному исчезновению человека с лица земли. Дни Луизы сочтены. Никто не выйдет замуж за Джонатана, пока Элизабет не станет взрослой, а он в конце концов поймет, что она является достойной парой. Никто не разрушит ее счастливые мечты, так-то вот!

Чарльз ворвался в комнату, и Джонатан снова был на ногах. Гикая, как индейцы, кузены хлопали друг друга по спине.

Сэр Алан был огорчен. Казалось, что его сын вел себя, как колониальный дикарь, когда находился в компании своего американского родственника.

— Я пошел к причалам Королевской почты, — сказал Чарльз, — но ты уже поехал сюда. Эд Баркер был на борту, он провел меня по «Летучему дракону». Какая красота!

— Тебе он понравился? — Джонатан был доволен.

— Я никогда не видел такого корабля. Какой отвратительный случай с тобой произошел, проигрыш в соревновании…

— Хватит! — убедительно прервала их Джессика. — Иногда я удивляюсь, неужели корабли — единственная тема, обсуждаемая в этом доме. В течение часа никаких разговоров о кораблях. Мне интересны другие семейные проблемы.

Чарльз вынул карманные часы, посмотрел на них и, подмигнув Джонатану, заявил:

— Мы подождем ровно час.

Спустя несколько минут они пошли обедать, и Джонатан снова был поражен различиями между английским и американским образом жизни. Он понимал, что его отец был так же хорошо обеспечен, как и дядя Алан, но этого никогда не скажешь. Дома обслуживание было простое и еда обычная, но здесь упор делался на изысканность. Массивное столовое серебро было начищено до блеска, посуда была превосходного качества, тонкое многоцветное богемское стекло было не только хрупким, но и роскошным. Даже скатерть на столе, очевидно, была дорогой.

Еда соответствовала атмосфере. За столом прислуживали одетые в форму две служанки под началом дворецкого, в Новой Англии это выглядело бы празднеством. Первое блюдо состояло из сырых устриц, поданных на половинках раковин, они немного тоньше, но значительно больше тех, к которым Джонатан привык дома. Суп из бычьих хвостов с ячменем и овощами был вкусным, потом последовало рыбное блюдо из морского языка, оно было потрясающим. Рыба, которую американцы называли морским языком, в действительности была камбалой, подлинный морской язык обитал только в водах Английского канала и был любимым блюдом Джонатана, когда бы он ни приезжал сюда.

Триумфом был ростбиф, с хрустящей корочкой и тонко порезанный. Вместе с ним подали йоркширский пудинг и жареный картофель. У Джонатана был волчий аппетит, сравнимый только с аппетитом Чарльза. Джессика улыбнулась сама себе, наблюдая, как молодые люди съедали по второй и третьей порции.

Салат из огурцов и зеленого салата был свежим, на десерт подали огромные ягоды клубники, обильно политые густыми сливками. Это блюдо не существовало ни в какой другой стране. В конце еды подали пикантную селедочную икру и бекон на гренках.

Разговор не возвращался к кораблям, пока не подали мясо. Посмотрев на часы, Чарльз усмехнулся и заявил:

— Время истекло. Скажи мне, почему ты проиграл соревнования, Джонатан.

— Мы должны были приплыть на несколько дней раньше любого корабля. Но капитан Хартли был настолько осторожен, что не использовал все паруса, когда погода чуть-чуть не дотягивала до идеальной, а клипер рассчитан, чтобы плавать под всеми парусами. Все время. И необходимо удлинить и придать другой угол бушприту.

— Это мне сказал и Эд Баркер, но я едва поверил. Нос у корабля и так далеко вытянут вперед.

— Последние дни я тратил все свое время на расчеты, — сказал Джонатан, — и я уверен, что решу свои проблемы, еще больше вытянув вперед бушприт. Я надеюсь доказать это во время своего обратного плавания в Америку. Если вы позволите использовать сухой док на вашей верфи, дядя Алан.

— Используй, пожалуйста, парень, — ответил сэр Алан. — Мне самому интересны клиперы и хотелось бы его увидеть. Не то чтобы я верил в невероятные предположения о скорости, которую он может достичь.

— Я докажу вам, сэр, так же как и своему отцу, что вы неправы, — спокойно сказал Джонатан. — «Летучий дракон» и другие подобные ему корабли скоро будут проплывать расстояние между Америкой и Англией менее чем за три недели и возвращаться назад за такое же время.

Дядина улыбка была снисходительной.

— А как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы доплыть до Китая?

Джонатан какое-то время молчал, делая расчеты и не прерывая процесс постоянного потребления пищи.

— Я совершенно уверен, что смог бы доплыть до Кантона из Нью-Лондона, Бостона или Нью-Йорка приблизительно за сто дней.

Сэр Алан приподнял бровь, и даже Джессика наклонилась вперед на своем стуле, когда ее муж спросил:

— А отсюда до Китая?

— Не более чем за три с половиной месяца, — решительно сказал Джонатан.

— Независимо от сезона?

— Я еще так далеко не просчитывал, сэр! Но «Летучий дракон» будет делать более двадцати узлов.

— Я рад, что ты понимаешь, что можешь попасть в период сезонных дождей и неожиданно встретиться с тайфунами в Южно-Китайском море, — сказал с удовлетворением сэр Алан.

Улыбка исчезла с лица Джонатана.

— В плавании всегда присутствует элемент везения, едва ли я должен напоминать вам об этом, дядя Алан. Когда в экваториальной штилевой полосе нет ветра, даже клипер не может сотворить чудо. И установление рекорда зависит от погоды около мыса Доброй Надежды.

Глаза пожилого человека сузились. Каждый капитан, проплывая мыс Доброй Надежды, боролся за свою жизнь и жизнь членов экипажа. Не говоря уже о безопасности самого корабля. Когда штормы бушуют около мыса, корабль вынужден ждать неделями, прежде чем капитан решится на безопасный проход.

— Мои прогнозы, — сказал Джонатан, — основаны на предположении, что пассат будет благоприятным, как это часто бывает, что я не буду бесцельно стоять в штилевой зоне и не попаду в шторм около мыса. У меня достаточно парусов, чтобы пройти через штилевую полосу, — ну, только если ветра совсем не будет. Тогда мне ненамного лучше, чем другим. Что касается мыса, другим везет на хорошую погоду в том районе. Почему бы не предположить заранее, что я буду не менее удачлив.

— В тебе говорит оптимизм молодости, — сказал сэр Алан снисходительно, потом стал серьезным. — Если ты прав, в чем я очень сильно сомневаюсь, то ты совершишь революцию в области морских перевозок. Докажи мне, что все это не фантазия, и я закажу столько клиперов, сколько ты сможешь построить, Джонатан.

Леди Бойнтон покачала головой.

— Твое пристрастие слишком невероятно, чтобы принять его на веру, — сказала она.

Джонатан не видел смысла продолжать спор. Ему предложат продемонстрировать его возможности, а это именно то, что он собирался сделать.

Он получил неожиданную поддержку.

— Если Джонатан говорит, что установит рекорд скорости, то он установит, — сказала Элизабет.

Он наградил ее широкой улыбкой.

К своему ужасу, она почувствовала, что снова краснеет.

Чарльз сказал спокойно:

— Может быть, я смогу оказать тебе помощь. Я понимаю, что, прежде чем ты поплывешь назад в Америку, ты проведешь испытания в море, даже если это займет слишком много времени.

— У меня могут возникнуть сложности с капитаном Хартли, но я должен буду опробовать «Летучий дракон», прежде чем снова Пересеку Атлантику, — сказал Джонатан. — Я потеряю много дней, но хочу быть уверенным, что, удлинив бушприт, я решу все проблемы.

Чарльз повернулся к своему отцу.

— Будьте так добры, сэр, могу я взять отпуск, чтобы поработать с Джонатаном?

— Конечно. — Сэр Алан посмотрел на сына, потом на племянника. — Я не хочу разочаровывать вас, юноши. Всегда молодежь несет ответственность за нововведения в любой отрасли. Но не ожидайте от клипера слишком много. Вы просите от него невозможное!

Джонатан оставался на пристани до тех пор, пока корабль не был надежно пришвартован и не была выставлена ночная вахта. До дома Грейвсов он добрался, когда солнце уже зашло.

Луиза, приветствуя его в гостиной, как всегда, соблюдала приличия и позволила поцеловать себя в щеку.

— Я скучал по тебе, — сказал он, зная, что говорит не совсем правду, и в то же время понимая, что их взаимоотношения требуют таких слов. — Мы установили рекорд по пересечению Атлантики.

Девушка кивнула головой:

— Мы об этом рассказали. Я очень рада за тебя.

Он знал, что ее поздравления формальны, но он не должен ждать от нее большего энтузиазма. Луиза мало интересовалась судами, она признала это первой.

Однако она ожила, когда он преподнес ей золотой медальон и цепочку.

— Ты ужасно расточительный, — сказала она, — но они восхитительны.

— Я хотел купить что-нибудь получше, но мои средства были ограничены. К тому моменту, когда я буду готов вернуться из Китая, я смогу привезти тебе более стоящий подарок.

Луиза была поражена:

— Ты собираешься в Китай?

Он рассказал ей подробно о предстоящем плавании, участии Чарльза и даже о грузе, который они собирались брать.

Но ей было важно только одно.

— Мы должны будем отложить свадьбу?

— Нет, если «Летучий дракон» будет вести себя как следует и ветра будут благоприятными, — ответил бодро Джонатан. — Если хочешь, назначь дату, и я вернусь вовремя.

Несмотря на отсутствие интереса к кораблям, она жила в обществе, в котором преобладали морские профессии, и соответственно бдительно относились к его запретам.

— Это может принести нам неудачу, — сказала она. — Мы подождем, пока ты вернешься, и потом назначим дату.

— Справедливо. — Как и Луиза, Джонатан не хотел спешить. Он почти завидовал Эдмунду и Руфи, которые сегодня решили пожениться не позднее чем через неделю. Но у него с Луизой взаимоотношения были более умеренные и спокойные, и он говорил себе, что их брак будет более прочным из-за отсутствия сильного эмоционального воздействия. — Ты поужинаешь вместе с нами сегодня вечером? Джудит и Брэд придут вместе с детьми, потому что приехал Чарльз. Я знаю, он хочет тебя увидеть.

— Спасибо, Джонатан, но я не хотела бы быть помехой на вашем семейном торжестве.

Он не мог не засмеяться:

— Помехой? Но ты же собираешься стать членом семьи Рейкхеллов.

Луиза застенчиво улыбнулась:

— Конечно, это правда, но пока я не член семьи, я буду чувствовать себя посторонней.

Он вынужден был уступить ее желаниям.

— Я уверена, мама и папа захотят, чтобы ты, Чарльз и твой отец пришли к нам завтра на обед. Они свяжутся с твоим отцом. — Неожиданная мысль пришла ей в голову. — Как скоро ты собираешься в Китай?

Хотя он желал отплыть сразу же, сложно было объяснить, что для него и Чарльза будет лучше, если они подождут поступления доходов от продажи шеффилдских пил. Им срочно нужны были наличные деньги.

— Я не уверен, но полагаю, что месяца через два. Я собираюсь в Фолл-Ривер за ткацкими станками, их смогут доставить только через несколько недель.

Ее глаза стали большими.

— Ты уверен, что не будешь заниматься торговлей опиумом на Востоке?

Странно, как мало она его знала.

— Пусть лучше мой клипер развалится по швам во время урагана, — сказал он. — Чарльз думает так же, как и я. Существуют огромные возможности заниматься официальной торговлей с Китаем, торговля наркотиками безнравственна. Более того, это против китайских законов.

— Я очень рада, — сказала она, идя с ним к двери. — Я бы чувствовала себя ужасно, если бы думала, что ты делаешь деньги на человеческих страданиях.

— У меня много недостатков, но это не один из них.

Луиза положила ладонь на его руку, и когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она подставила ему губы.

То ли ее смягчил подаренный им медальон, то ли его отношение к торговле опиумом, как бы то ни было, он был рад и даже потрясен. За оболочкой послушания скрывалась страстная молодая женщина, и воспоминание о ее поцелуе осталось у него в памяти. Вероятно, их взаимоотношения не были такими спокойными, как он предполагал, и он предупреждал себя о необходимости соблюдать осторожность и сдержанность в дни своего временного пребывания дома. И вступить с ней в интимную связь будет значительно легче, чем он думал.

«Летучий дракон» встретился со своим первым испытанием недалеко от мыса Гаттерас, Северная Каролина, — судно должно было прокладывать путь через циклон, который разразился в начале лета. В лучшем случае погода около мыса Гаттерас была непредсказуемой, редко спокойной, и на протяжении полутора веков это место было известно как кладбище для неосторожных судов. Теперь характер клипера и его команды проверялся на пределе. Ветры были яростными, порывы достигали скорости от сорока пяти до пятидесяти узлов. Во время ураганов скорость ветра увеличивалась до шестидесяти трех узлов.

Все члены экипажа находились на своих местах, и Джонатан направил судно в южном направлении под уменьшенными парусами, часто поворачивая на другой галс, когда ветер изменялся. «Летучий дракон» реагировал быстро, испытывая сильнейшую килевую и непостоянную бортовую качку, огромные волны обрушивались на нос корабля, и потоки воды низвергались на главную палубу. Капитан, его помощники и матросы на вахте привязывались к своим местам, чтобы их не смыло за борт.

Несмотря на чрезвычайную ситуацию корабль шел с такой скоростью, что приключения показались экипажу опьяняющими, — с этих самых пор никто не боялся непогоды.

Оставив плохую погоду далеко позади, «Летучий дракон» поймал субтропический пассат, проходя мимо островов Вест-Индии, и теперь он настолько опережал свой график, что Джонатан решил зайти в Рио-де-Жанейро и там пополнить запасы воды и свежей провизии. По мере приближения клипера к экватору ветер ослабевал и, когда судно вошло в штилевую полосу, дул только едва ощутимый бриз. Суда, имеющие меньше парусов, часто заштилевали в этих водах, и каждый матрос знал ужасные рассказы об экипажах, умирающих от жажды и голода из-за отсутствия ветра, так как были вынуждены оставаться там более четырех месяцев.

Но Джонатан использовал каждый дюйм существующих парусов, и «Летучий дракон» постоянно плыл в юго-восточном направлении, хотя и очень медленно. За целый день и ночь судно развивало скорость не более пяти узлов. Но никто не сетовал, каждый на борту был благодарен, что судно продолжало двигаться.

На следующее утро огненное солнце поднялось на безоблачном небе, жара и влажность были такими изнуряющими, что каждый, кто выходил на палубу, раздевался по пояс. Тем не менее судно продолжало медленно двигаться вперед.

На марсовой площадке дежурил Оливер, и вскоре он закричал стоящему на вахте Чарльзу Бойнтону:

— Палуба там! Идет два румба от левого крамбола.

Чарльз посмотрел на горизонт и обнаружил бриг, паруса висели вяло, было очевидно, что судно почти не двигалось. Он немедленно послал за капитаном, который спустился вниз.

Джонатан быстро принял решение.

— Подойдем на расстояние слышимости… Идем в бейдевинд.

— Рулевой, идем в бейдевинд, — приказал Чарльз.

— Обстенить топсели, убавить ход.

— Есть, есть, сэр. Боцман, обстенить топсели!

Маневр был совершен при слабом ветре, и «Летучий дракон» подошел к другому судну на расстояние слышимости и поднял американский флаг.

Через несколько мгновений национальная эмблема Нидерландов медленно поползла вверх по нок-рее другого судна.

— Что за корабль? — крикнул Джонатан.

— «Миерньюв» из Роттердама, — ответил капитан голландского судна осипшим и слабым голосом. Среднего возраста, с загорелым лицом, он был не брит, и одежда висела клочьями.

Его моряки растянулись на палубе, многие из них равнодушно смотрели на воду.

— «Летучий дракон» из Нью-Лондона, — сказал Джонатан. — У вас проблемы?

— У нас большие неприятности. — Голландский капитан говорил по-английски хриплым голосом, но с напряжением, чтобы команда клипера могла его слышать. — Ветра нет уже почти сорок шесть дней. У нас нет воды и фруктов. У всех цинга, но я не думаю, что это имеет значение. Сегодня утром усилился ветер, слабый, как вы думаете, сэр, но тем не менее ветер. Я боюсь, что мы слишком слабы, чтобы воспользоваться им.

Несколько похожих на оборванцев матросов с трудом смогли встать на ноги и, пошатываясь, пошли к поручню.

— Я сделаю все, что могу, — сказал Джонатан быстро. — Что еще вам нужно, кроме воды и фруктов?

— Ничего. У нас есть соленая свинина, мясные консервы и сухари, но мы не можем есть, потому что после еды мы хотим еще больше пить!

Джонатан немедленно приказал спустить лодку, и было сделано несколько ездок к «Миерньюву» с бочками воды и запасами свежих лаймов. Он был щедрым и отдал голландцу половину оставшихся запасов воды и фруктов.

Обезвоженные моряки жадно пили воду, и через некоторое время у них появилось достаточно сил управлять парусами.

Весь остаток утомительного дня два корабля плыли бок о бок, они двигались почти незаметно через спокойное зеркальное море.

Пришла ночь, и когда на безоблачном небе появилась неполная луна, Джонатан дал указание своим помощникам держать другое судно в пределах видимости всю ночь.

На следующий день рано утром ветер стал приобретать символическую силу, Джонатан вернулся на шканцы и увидел, что голландцы едят и пьют на своих постах.

Голос капитана «Миерньюва» звучал более уверенно, когда он крикнул:

— Meinheer[9], вы вырвали нас из рук смерти!

В обычной ситуации Джонатан полностью бы воспользовался усиливающимся ветром, но он оставался около голландского торгового судна почти весь день. Моряки начали двигаться с большим рвением, и в первый раз он поверил, что они выйдут из кризиса невредимыми.

Штилевая полоса почти заполучила еще одну жертву, но щедрость и быстрые действия американцев спасли «Миерньюв» и его экипаж.

На заходе солнца ветер усилился.

— Теперь вы сможете справиться сами? — крикнул Джонатан.

— С нами все будет в порядке! Спасибо вам, и пусть Бог благословит вас!

Только теперь Джонатан добавил парусов и увеличил скорость судна до десяти узлов.

Однако, предупредил он Чарльза и Эдмунда, им придется расплачиваться за свою доброту.

— Наших собственных запасов воды и свежих фруктов не хватит до Рио, — сказал он.

— Что вы будете делать, сэр?

Улыбка Джонатана указывала, что он не предвидит серьезных проблем. Они плыли по достаточно оживленному участку маршрута, каждый день в полдень он делал замеры секстантом, потом наносил на карту свой предыдущий двадцатичетырехчасовой путь, поэтому он знал точно, где они находятся.

— Вдоль необжитого побережья Южной Америки есть несколько бухт и естественных гаваней, где другие корабли находили воду и обильные запасы диких фруктов, — сказал он. — Я собрал на них данные, после ужина я изучу свои заметки, и мы войдем в одну из них, которая окажется самой лучшей.

Никто из его помощников не упомянул очевидного факта, что их встреча с голландским судном выбила их из графика и нарушила их планы установить рекорд.

Но этот вопрос уже тревожил Джонатана.

— Все таможенные процедуры при входе и выходе из Рио очень сложные и невероятно затянуты, — сказал он. — Мы сэкономим время, если воспользуемся дарами природы.

Находясь на экваторе, Джонатан знал, что они находились около устья великой реки Амазонки. Теперь он высчитал, что они плывут недалеко от маленького города Пернамбуко, на самой восточной оконечности Южной Америки. Преобладающие ветры дули с востока на запад, поэтому было относительно легко проследить береговую линию континента, уходящую на запад.

Ветер стал свежеть, и вскоре «Летучий дракон» развил свою привычную скорость в семнадцать или восемнадцать узлов. Берег был необжитым фактически на протяжении многих сотен миль, и Джонатан знал, что у него лучший шанс запастись дикими фруктами в тропиках, нежели он пойдет дальше на юг, где сейчас была зима. Он изучил свои карты, потом направил корабль к земле, и без сложностей нашел устье маленькой безымянной реки, которую он искал.

Они бросили якорь в спокойных водах, и вся команда поплыла к берегу на лодках, в которых были бочки для воды. По распоряжению Джонатана каждый моряк был вооружен. Было известно, что индейцы не жили в этом районе, но лучше не испытывать судьбу.

Эдмунд Баркер повел небольшую группу людей в глубь материка за пределы песчаного пляжа, примыкающего к устью реки. Вернувшись, они доложили, что недалеко в трех четвертях мили есть водопад.

— Здесь вода мутная, — сказал Эдмунд, — но у основания водопада такая чистая, что сверкает. Более того, на сотнях деревьев растут в изобилии фрукты. У них толстая зеленая кожа, когда они созревают, она желтеет. Мы попробовали один, он кислый на вкус и очень вкусный.

Вся команда отправилась к водопаду, моряки несли пустые бочки на плечах в то время, пока передовой отряд прорубал тропу саблями в чаще джунглей. Оливер, отметил Джонатан, сделал клинок, похожий на оружие, которое он использовал в Африке. Клинок был в два раза длиннее длинного ножа, и его странная рукоятка из дерева напоминала удлиненное яйцо. Оливер владел им с огромным мастерством и рубил заросли в два раза быстрее, чем кто-либо другой.

Погода была такой жаркой и влажной, что подойдя к основанию водопада, моряки отдохнули. Джонатан собирался возобновить плавание как можно быстрее, и они начали безудержно работать, заполняя бочки водой. Они вынуждены были сделать две ездки, чтобы перевезти все бочки с водой на борт судна.

Потом несколько добровольцев, возглавляемые Чарльзом, пошли снова в глубь материка, чтобы принести полные охапки цитрусовых фруктов, которые оказались полезными от цинги. Снова Оливер оказался самым большим знатоком, с большой ловкостью забравшись на верхние ветви и вырезая сучья круговыми движениями.

Чарльз увидел, что бывший раб уставился на него, и потом, к удивлению англичанина, Оливер со всей силой бросил свое оружие. Клинок просвистел и упал в нескольких дюймах от ноги Чарльза. Возмущенный, Чарльз подумал, что юноша пытался убить его, он собирался сделать ему замечание, когда увидел что-то шевелящееся в высокой траве около своей ноги. К своему ужасу, он обнаружил обезглавленное тело змеи длиной более пяти футов и толщиной с мускулистую мужскую руку.

Почти сверхъестественный, точный бросок Оливера отсек пресмыкающемуся голову. Ее длинные ядовитые зубы торчали изо рта, и англичанин знал, что брошенный вовремя нож защитил его от сильного и, возможно, смертельного укуса змеи.

— Я у тебя в долгу, — сказал он Оливеру, который спустился с дерева и присоединился к нему.

Невысокий юноша скромно пожал плечами, потом добавил:

— Мы идем сейчас. Когда найдена одна плохая змея, как эта, всегда другая рядом.

Матросов не надо было подгонять, они пошли назад к пляжу, взяв столько фруктов, сколько могли нести.

Когда они вышли из густой чащи, они услышали выстрел из оружия, потом неподалеку второй.

Чарльз сначала подумал, что кто-нибудь встретил вторую змею.

Однако он ошибся. Двое или трое мужчин восторженно закричали, потом появились из зарослей, говоря, что Эдмунд Баркер застрелил кабана. Трое мужчин несли огромное, неуклюжее животное, весившее, по крайней мере, четыреста фунтов. Теперь у матросов имелись запасы свежего мяса и свежих фруктов, которые разнообразят их однообразное питание.

Но каждый был счастлив вернуться на «Летучий дракон». Дикая природа экваториальной Южной Америки, очевидно, была враждебной зоной для цивилизованного человека, незнакомого с ее секретами. Экипаж успокоился и продолжал свой путь, и в течение следующих нескольких вечеров они наслаждались жареным мясом кабана и цитрусовыми фруктами.

Ветры были устойчивыми, и день за днем погода становилась холоднее. В Южной Америке была середина зимы, и когда клипер пересекал умеренную зону, погода стала такой холодной, что в первый раз за все плавание экипаж вынужден был надеть свитера и бушлаты, рукавицы и вязаные шлемы. И казалось почти невероятным, что только несколько дней назад они изнемогали от зноя.

Каждый мужчина на борту втайне опасался судьбы, которая могла поджидать судно во время плавания вокруг мыса Горн на самой южной оконечности Южной Америки. Но никто не поднимал эту тему. Это было вопреки морским традициям обсуждать возможные несчастья, которые, как говорят суеверия, могут произойти, если о них упомянуть вслух.

Джонатан осознавал намного сильнее любого своего подчиненного, что ему понадобится почти невероятное везение, чтобы благополучно преодолеть коварные воды. Он пытался рассчитать движение «Летучего дракона» так, чтобы достичь мыса Горн во время так называемого «июльского затишья», короткого периода в середине зимы, когда ветры стихают и штормы относительно редки. Только если ему достаточно повезет и он попадет туда в этот период, он сможет выдержать заданный график.

Он знал, что если везение изменит ему, будет вынужден войти в бухту и переждать шторм. Этот период может тянуться многие недели.

Клипер все ближе подходил к мысу Горн. Весь экипаж готовился к прохождению через вероломный морской путь — Магелланов пролив, коридор между Атлантическим и Тихим океаном, между материком Южной Америки на севере и островом, известным под названием Огненная Земля, на юге. Удивительно, что погода не была такой холодной, как предполагали экипаж и капитан судна. И температура не опускалась ниже нуля.

Как на островах, так и на материке берега были низкими, и их покрывали удивительные вечнозеленые леса. Яркое солнце поднялось в то утро, когда они должны были осуществлять проход, и над головой были только отдельные облака. Мрачные предчувствия оставили Джонатана, когда он вошел в Магелланов пролив.

По мере их приближения к Тихому океану местность на островах и материке необычайно резко изменялась. Покрытые снегом вершины поднялись на высоту почти восьми тысяч футов, отвесные скалы и фиорды разнообразили ландшафт, на плато рос только мох. Нигде не было признаков человеческого жилья.

Рассказывали вселяющие ужас истории о кораблях, чьи экипажи поддавались ложному чувству безопасности; сплетничали, что сильнейшие штормы разыгрывались ниоткуда за очень короткое время, когда Корабль проходил через Магелланов пролив. Предварительно Джонатан обсуждал истории с Чарльзом, и Эдмундом, и все трое согласились, что эти рассказы о неожиданных штормах не имеют оснований.

Но тем не менее нервы были натянуты у всех, пока они не оставили пролив за собой. Наконец, они добрались до Тихого океана! Даже неприступные скалы и неровные горы, поднимающиеся за ними, выглядели желанными!

Плывя снова на север вдоль западного побережья Южной Америки, Джонатан размышлял о своей удаче, позволившей пройти так быстро через пролив. Конечно, он не знал, как сильно ему повезло, — в этих водах тонули более опытные капитаны.

Используя попутные ветры, Джонатан увеличил паруса, часто лавируя. Через несколько дней погода стала теплее, и вскоре клипер вошел в зону, где дули пассаты. Без проблем они прошли Штилевую полосу, и когда судно пересекло экватор в Северном полушарии, ветер стал сильным и ровным. Следуя на северо-запад на широте приблизительно двадцать один градус, Джонатан убивал двух зайцев одним ударом. Он мог задержаться на Сандвичевых островах, чтобы взять воду и свежую пищу и плыть на той же широте весь путь до Китая.

Идя строго по расписанию, «Летучий дракон» быстро продвигался через спокойные воды Тихого океана и достиг острова Оаху на шестьдесят девятый день после отплытия из Нью-Лондона. Ни одно судно, военное или гражданское, не добивалось такого сногсшибательного успеха.

Но Джонатан не собирался никому рассказывать о своем успехе на Сандвичевых островах. Он боялся, что последующие празднества вынудят его отложить отплытие.

Народом, известным как гавайцы, на Сандвичевых островах управлял их собственный король, но монархия становилась продажной под влиянием американских, британских и французских капитанов дальнего плавания, которые были жадными до островных товаров и жестокими в погоне за богатством. Торговые суда всех трех государств вставали на якорь в естественной гавани острова Оаху.

Протестантские и католические миссионеры, которые прибывали на острова в течение полутора десятков лет, имели большее влияние на население, чем беспринципные матросы. Когда Джонатан и члены его команды спустились на берег, они были удивлены, увидев смуглых полинезиек в свободной одежде, закрывающей их тело от шеи до щиколоток. Таверны и бордели располагались вдоль линии берега, и когда бы люди ни приближались к этим заведениям, под цветущими деревьями всегда стояли священники и произносили страстные речи о вреде алкоголя и распущенного образа жизни.

Однако у экипажа «Летучего дракона» не было времени для увеселительных мероприятий. Джонатан повел матросов на берег вскоре после девяти часов утра, и каждый был занят, наполняя бочки водой. На островах было изобилие продуктов, можно было купить огромное количество бананов, кокосов, папайи и за символическую плату кушанье из корня местного растения таро, называемого пой.

К удивлению других экипажей, которые никогда не видели клипера, «Летучий дракон» снялся с якоря, задержавшись только на четыре часа. Джонатан отметил дату прибытия и отплытия в английской судоходной конторе, для их целей этого было достаточно. Теперь он мог доказать, что останавливался здесь в тот день, который был заявлен в журнале.

Больше всего значило то, что он был готов к последнему длинному переходу через воды Тихого океана до Китая. Его прибытие в Кантон в рекордно короткие сроки докажет всему миру, что клиперы ни с чем не сравнимы.

Офицеры и команда «Летучего дракона» устали. Пройдя двадцать первую параллель и направившись к западу от Сандвичевых островов, клипер попал в полосу благоприятных ветров. Это и помогло ему сохранить высокую скорость — день и ночь он без устали рассекал воды Тихого океана. Именно поэтому ни одному человеку на борту не удавалось выспаться как следует, однако нараставшее чувство возбуждения более чем компенсировало недостаток сна или еду урывками, прямо на вахте.

Корабль пошел еще быстрее во время двух сильных штормов со шквалистым ветром и дождем, и никто на борту даже не сомневался, что будут побиты все мыслимые и немыслимые рекорды. Джонатан предполагал, что он сократит примерно на сорок процентов время хода от Нью-Лондона до Кантона, но суеверие побудило его воздержаться от высказывания этих мыслей вслух. Другие также сделали собственные подсчеты, и вся компания была охвачена волнением.

Прокладывая курс, который вел корабль к северу от Люксона, в Филиппинской гряде островов, принадлежавших Испании, Джонатан прошел через канал Баши, к югу от Формозы, затем буквально пронесся через пролив Формозы и пошел дальше. Он настолько точно рассчитал время, что добрался до дельты реки Жемчужной сразу после рассвета. Не желая тратить время на ожидание местного лоцмана, Джонатан решил положиться на подробнейшие карты, полученные им из архивов Рейкхеллов, и где-то после полудня он прибыл в Вампу, и там был остановлен шлюпкой с нового флагмана королевского военно-морского флота «Отважный», с семьюдесятью четырьмя орудиями.

В ответ на вежливую просьбу лейтенанта, командовавшего шлюпкой, Джонатан взял декларацию о грузе и другие документы и последовал за офицером к месту, где под навесом, защищавшим его от жаркого солнца, расположился коммодор сэр Уильям Эликзандер.

Приветствуя капитана американского корабля, коммодор был явно менее сдержан, чем обычно.

— Это вы капитан того странного судна, у которого так много парусов и такой небольшой корпус?

— Да, сэр, — Джонатан передал ему документы и стал ожидать всплеска эмоций, который был неизбежен.

Он не был разочарован в своих ожиданиях.

— Капитан Рейкхелл, дата отплытия явно указана с ошибкой.

— Нет, сэр. Дата точна, как и та, что я внес в Оаху на Сандвичевых островах. Я могу подтвердить документально каждую дату в моем путешествии.

От спокойствия сэра Уильяма не осталось и следа.

— Бог мой! Это означает, что вы прошли весь путь из Новой Англии за три с половиной месяца!

— Совершенно верно, коммодор. Мы прошли его за сто семь дней.

— Черт меня побери! Я думал, что вы, янки, опять хвастаетесь, когда читал немыслимые сообщения о ваших новых клиперах, но я явно ошибся. Когда мы закончим наши формальности, я бы очень хотел взглянуть на ваш корабль.

— Прошу вас поужинать со мной и моими офицерами. При условии, что лодки, окружившие нас, снабдят нас свежими продуктами. Наши запасы несколько истощились.

— Я удивлен, что при той высокой скорости, с который вы шли, у вас не сохранились свежими яйца и капуста, — сказал коммодор со смешком. — У вас очень необычный груз, капитан. Очень изобретательно с вашей стороны, должен сказать.

Джонатан с удовольствием выслушал этот комплимент.

— Я заметил, что у вас первым офицером служит некто Чарльз Бойнтон. Он случайно не из семьи известных английских судовладельцев?

— Сэр Алан — его отец и мой дядя, сэр.

— С огромным удовольствием воспользуюсь вашим приглашением на ужин, капитан, и мне бы хотелось взглянуть на ваш корабль сейчас, пока еще светло, если это возможно. — Коммодор встал, затем заколебался. — По пути у вас просто не было такого места, где бы вы могли взять на борт груз опиума, но когда имеешь дело с Бойнтонами, то всякое может случиться. У вас есть опиум на борту?

— Ни при каких обстоятельствах я не позволил бы взять хотя бы унцию опиума на борт корабля, которым я командую или который мне принадлежит, сэр!

Горячность ответа поразила сэра Уильяма, но он видел, что этот крепкий молодой американец искренен в своих заверениях.

— Просто спросил, чтобы избавить вас от возможных неприятностей, — быстро заметил он. — Пойдемте. Не столь уж часто мне выпадает возможность узнать что-то новое о кораблях.

Шлюпка доставила их к «Летучему дракону», где на корме все еще стояли бочки с водой, лежали горы овощей и рыбы, которые Эдмунд Баркер и кок купили у лодочников. Джонатан представил своих офицеров коммодору и совсем не удивился, узнав, что сэр Уильям давно знаком с сэром Аланом. Первое знакомство состоялось; британский коммодор с огромным интересом осматривал клипер, поразив принимающих его офицеров тем, что взобрался на салинг грот-мачты и даже спрыгнул в трюм.

— Господа, — сказал сэр Уильям, — этот треклятый клипер противоречит всем законам кораблестроения, известным цивилизации более трех тысяч лет. Однако вы доказали, что ваше причудливое изобретение очень эффективно. Поздравляю вас!

Джонатан сожалел, что не может предложить коммодору выпить чего-нибудь покрепче, чем легкое сухое вино из его личных запасов.

Было настолько влажно и душно, что они решили ужинать на открытом воздухе, на корме. Кок из Нью-Лондона не был знаком со столь экзотическими овощами, как китайская капуста, белый горох, водяные каштаны, побеги фасоли, но тем не менее он сумел приготовить вполне сносный ужин. А рыба, похожая на морского окуня, встречающегося в водах Атлантического океана, была зажарена очень умело.

— Пока вы здесь, — сказал сэр Уильям, — пусть ваш кок поучится немного у местных поваров. Китайская еда, приготовленная должным образом, — самая замечательная кухня в мире. Это один из немногих моментов, которые делают жизнь здесь сносной.

На протяжении всего вечера коммодор продолжал давать советы. Он сказал, что как раз напротив американской фактории, у причала, есть свободное место, и посоветовал «Летучему дракону» направиться туда этим же вечером.

— Сэр Уильям, — сказал Джонатан, — мне посоветовали иметь дело с торговцем из Кантона по имени Сун Чжао. Вы случайно не знаете что-нибудь о нем?

— Он здесь мой самый близкий друг. Фактически мой единственный друг. И я как раз собирался предложить вам встретиться с ним. В Кантоне только он один сможет по достоинству оценить ваш груз. — Коммодор помедлил. — К сожалению для вас, его дочь только что вернулась из поездки в Пекин, так что маловероятно, чтобы он посетил свои склады в Вампу в ближайшие несколько дней.

— Но, может быть, я бы мог посетить его контору в городе? — спросил Джонатан.

Коммодор рассмеялся:

— Дорогой мой мальчик! Это же Китай! Ни одному иностранцу не позволено выходить за Ворота петиции в Вампу.

— Ну тогда полагаю, что мне просто придется дожидаться, пока Сун Чжао появится в Вампу. — Джонатан попытался подавить нараставшее чувство нетерпения; не за тем же он побил все известные рекорды скорости, чтобы прохлаждаться здесь неизвестно сколько времени, ожидая, пока какой-то китайский торговец наконец посетит свои владения в Вампу.

— Погодите, — сказал сэр Уильям. — Мне пока еще не сообщили все подробности, но насколько я понял, из Пекина дочь Суна привезла наместнику новое распоряжение императора. Впредь очень незначительному числу иностранцев, занимающихся законной торговлей, будет разрешено появляться на территории самого Кантона. Я могу дать вам письмо к Суну, которое, возможно, вам пригодится. Я также могу объяснить вам, как добраться до его дома через эти лабиринты, которые здесь называются улицами. Но вы понимаете, что в определенной степени рискуете, отправляясь в город?

Джонатан пожал плечами:

— Все лучше, чем ничего не делать, сидя в Вампу.

Прежде чем вернуться на флагман «Отважный», коммодор написал рекомендательное письмо Сун Чжао, затем рассказал Джонатану, как добраться к поместью торговца. Перед уходом сэр Уильям решил еще раз поговорить с Чарльзом.

— Молодой Бойнтон, — сказал он, — не представляю, что могло заставить человека с вашим положением связать свою судьбу с клипером. Но если это плавание является действительным образцом того, на что способны подобные корабли, то тогда вы на верном пути. Вы создадите дело, перед которым компания «Бойнтон» будет просто пигмеем.

«Летучий дракон» поднял якорь и, маневрируя в заполненной кораблями гавани, используя лишь кливер и топсель, к середине вечера подошел к американской фактории. Там за минимальную плату Джонатан смог арендовать причал, договорившись, что будет пользоваться им столько, сколько ему понадобится. Для охраны клипера были наняты китайские караульные. Чарльз почти сразу сошел на берег, за ним последовала команда, которая после долгого пути в стесненных условиях отправилась на поиски спиртного и женщин. Как они вскоре обнаружили, и того, и другого было в избытке на темных тесных улочках между многочисленными складами.

На борту остались лишь Джонатан и Эдмунд Баркер. Последний принялся писать письмо Руфи, которое он надеялся отправить с одним из обычных торговых судов, стоявших поблизости, которое могло отплыть в Америку в ближайшее время. Джонатан отправился в передний трюм, где он распаковал один из ткацких станков. Он перенес его к себе в каюту, аккуратно завернул, чтобы взять с собой утром, когда отправится с визитом к Сун Чжао, и с этого начнет свою новую карьеру торговца в Китае.

Джонатан временно отменил отдых команды на берегу, и все до одного работали не покладая рук, готовя «Летучий Дракон» к визиту Сун Чжао, его дочери и ее гувернантки. Палубы были политы из шланга водой, выскоблены пемзой, медь начищена, а кают-компания и камбуз после уборки просто сияли. И все же, несмотря на усилия команды, Джонатан не был удовлетворен и требовал от них все больше и больше.

— Корабль должен сиять от носа до кормы, — сказал он.

Чарльз Бойнтон украдкой подмигнул Эдмунду Баркеру.

— Мы допускаем, что Сун будет очень важен для нашей торговли, — сказал он. — Но я уверен, что он видел достаточно торговых судов, чтобы не ожидать от нас невозможного.

— Его дочь никогда не была на борту иностранного судна. Я хочу, чтобы мы произвели на нее хорошее впечатление.

— Правда? Никогда бы не догадался. — Чарльз расплылся в улыбке.

Джонатан был не в том настроении, чтобы воспринять юмор своего кузена, и поспешил на берег вместе с коком, настаивая на том, чтобы самому выбрать продукты на рынке в Вампу для их небольшого обеда.

— Нам не по силам соревноваться с китайскими поварами, — сказал он, — поэтому мы постараемся приготовить самый лучший американский обед.

Чарльз громко рассмеялся, когда увидел, как Джонатан шагает к рынку, находившемуся у здания таможни.

— Эдди, — сказал он, — ставлю соверен против двух пенсов, что Джонни влюбился в эту девушку Сун. Каждый раз при упоминании о ней он начинает словно светиться изнутри. И только о ней и говорит с тех пор, как вернулся из дома Суна.

— Боюсь, что ты прав, — ответил Эдмунд. — За все годы, что я его знаю, никогда еще не видел, чтобы он так реагировал на какую-нибудь женщину. Хотелось бы надеяться, что мы заблуждаемся.

Чарльз уставился на него.

— Да почему бы нам не порадоваться за него? Не думаю, что у него когда-либо было настоящее любовное увлечение. Ему уже давно пора испытать такую привязанность, которая что-то бы дала и ему самому.

— А вот я, — сказал Эдмунд, — не забыл, что он помолвлен с Луизой, и надеюсь, что и он помнит об этом.

— Луиза Грейвс, — заявил Чарльз с презрением, — столь же красива и достойна, сколь мокрое посудное полотенце. Может, Господь смилуется над Джонни и надоумит Луизу отменить их помолвку. Ты, возможно, не знаешь, что нашей семье свойственна некоторая сентиментальность. Сколько лет Джонни не думал ни о чем другом, кроме работы, у него совершенно не было личной жизни, и романтическое увлечение — это как раз то, что ему нужно.

Прежде чем Эдмунд успел ответить, они увидели дородного белокожего мужчину, направлявшегося по причалу к «Летучему дракону». — Несмотря на то что в Кантоне стояла знойная погода, он был одет в костюм из плотной шерсти и высокие ботинки, доходившие до икр.

Чарльз с первого взгляда определил, что одежда этого господина была дорогой и сшита на заказ.

— Оставлю его на твое попечение, — сказал Эдмунд. — Хочу убедиться, что кают-компания достаточно чиста на вкус Джонатана.

Чарльз не спеша прошел к трапу, чтобы приветствовать посетителя.

— Капитан Рейкхелл?

— Он сошел на берег, — учтиво ответил Чарльз. — Я — Бойнтон, первый помощник капитана. Может быть, я смогу быть вам полезен?

Оуэн Брюс представился.

Чарльз провел его на корму, где уже были расставлены парусиновые кресла для визита Сун Чжао.

— Акцент выдает в вас англичанина, и я слышал, что вы из семьи Бойнтонов, судовладельцев.

— Ваше утверждение верно, сэр. — Чарльз хотел, чтобы о нем судили по его собственным делам, поэтому не стал упоминать о своей семье.

— Мне также сказали, что вы ведете свою торговлю здесь не через одну из известных иностранных факторий. Ходят слухи, что вы торгуете непосредственно с Сун Чжао.

— Торгуем. — Чарльз отвечал односложно, потому что организация их дела никого больше не касалась.

— Вы явно не в курсе местных традиций в Вампу. — Брюс улыбнулся, однако глаза его оставались холодными. — Корабли, торгующие в одиночку, не через крупные компании, никогда не имеют дела непосредственно с местными торговцами. Они продают товар факториям, а мы в свою очередь уже имеем дело с торговцами. Конечно, если капитан Рейкхелл предпочитает не договариваться с американской факторией, это его право. Однако торговцы Кантона — это скользкие, жадные люди, и в конечном итоге для вас было бы лучше заключить контракт с одним из нас. Я пришел предложить вам свои услуги.

— Благодарю за проявленный интерес, — сказал Чарльз, — но мы с капитаном Рейкхеллом, моим партнером, очень довольны договоренностью, которой мы уже достигли с Сун Чжао.

Брюс нахмурился:

— Это очень необычно, господин Бойнтон. Возможно, вы не в курсе, что через мои руки ежегодно проходят несколько счетов Бойнтонов.

— Я прекрасно знаю это, сэр. — Чарльз не видел оснований раскрывать то, что он сам часто записывал условия сделок, заключенных капитанами компании Бойнтонов с факторией Брюса. — А вот вы, очевидно, не понимаете, что мы с капитаном Рейкхеллом не видим необходимости делить значительную часть наших доходов с посредниками, когда мы можем торговать с хорошо зарекомендовавшими себя торговцами, такими, как господин Сун.

— Я живу в Вампу уже много лет. Я знаю Китай, господин Бойнтон, а вы, молодые люди, не знаете его. Да, вы можете совершить достаточно удачную сделку с тем или иным грузом. Однако если вы планируете многолетнее активное участие в торговле с Китаем, то ваши доходы могут быть значительно выше, через меня.

— Мы уже связаны обязательствами, которые нас устраивают, сэр. — Поразительная навязчивость этого человека начала раздражать Чарльза.

— Вы допускаете ошибку, — резко сказал Оуэн Брюс. — Если независимые торговые суда хранят свой товар на складах китайских торговцев, они не получают компенсации, когда товары украдены или уничтожены.

— Вы хотите сказать, что ваша стража надежнее охраны у местных торговцев, таких, как господин Сун?

— Охрана моих складов состоит исключительно из англичан, шотландцев и ирландцев, до последнего человека. Я ни за что бы не нанял какого-то китайца, у которого неизвестно что на уме.

Брюс говорил о китайцах с таким презрением, что Чарльз почувствовал к нему сильную неприязнь.

— Между нами и китайцами существует неприязнь, и она становится все сильнее.

— Тем больше причин заключить честные сделки с китайцами, которые удовлетворят обе стороны.

— Честные сделки? — Брюс ухмыльнулся. — Китайцы обманщики по своей природе, поэтому мы выкачиваем из них все, что можно, до того, как они смогут навредить нам.

— Если мы с капитаном Рейкхеллом передумаем во время нашего следующего путешествия на Восток, господин Брюс, то вполне возможно, что мы свяжемся с вами. — Он встал и направился к трапу вместе с посетителем.

— Я надеюсь, ради вас же самих, что вы сможете совершить еще одно путешествие сюда, — сказал Брюс. — Известны случаи, когда независимые судовладельцы теряли все во время различных происшествий на складах. — Косвенный намек в его тоне был даже красноречивее, чем сами слова.

Светлые глаза Чарльза стали ледяными.

— Я искренне надеюсь, что с нашим товаром ничего не случится, господин Брюс. Ведь можем пострадать не только мы одни. — На этот раз Чарльз не протянул руку, когда они прощались у трапа.

Вскоре вернулись Джонатан с коком, оба были нагружены свертками.

Чарльз на некоторое время отвлек мысли кузена от ужина, пересказав ему суть беседы с владельцем фактории.

— Мне кажется, он нам угрожал, — сказал Джонатан.

— Именно такой вывод я сделал из разговора с ним.

— Мы поговорим об этом с Сун Чжао, — сказал Джонатан и поспешил в каюту, чтобы переодеться в сюртук с оловянными пуговицам и башмаки с оловянными пряжками.

Большинство членов команды, за исключением кока, были отпущены на берег, однако многие задержались на палубе, с любопытством ожидая гостей, из-за которых капитан Рейкхелл так волновался.

Сун Чжао и дамы прибыли после полудня. Сара Эплгейт решила надеть шелковое платье, сшитое по фасону ее американских платьев, давно вышедших из моды, а узкое платье Лайцзе-лу, называемое в Китае чонсам, в тон ее нефритовым серьгам, заставило матросов в изумлении глазеть на нее, пока Джонатан и офицеры показывали гостям клипер.

Девушка, казалось, не замечала того интереса, который она вызвала у команды. Джонатан адресовывал большинство своих объяснений ей, и она больше никого и ничего не замечала.

Однако Сара была раздражена, и когда группа вернулась на палубу после осмотра кают, она поманила к себе Гримшоу.

— Матрос, — сказала она отрывисто, — я хочу переговорить с тобой!

Боцман медленно подошел к ней, одинаково потрясенный как присутствием белой женщины среди китайских гостей, так и ее приказом, прозвучавшим именно на том английском, к которому он привык.

— Как тебя зовут? — спросила Сара требовательно.

— Гримшоу, мэм. — Боцман повернулся, чтобы грозно посмотреть на членов команды, которые, ухмыляясь, стояли кучкой позади него.

— Где был твой дом? Я не имею в виду твой родной порт в Нью-Лондоне.

— Я… я из Род-Айленда, мэм.

— А где в Род-Айленде? — упорствовала она.

— Уэстерлу.

— То-то ты мне показался знакомым. Ты, должно быть, в родстве с Хестер Гримшоу, самой набожной прихожанкой, которых я только знала.

— Она… она была кузиной моего отца. — Боцману хотелось где-нибудь спрятаться, но эта миниатюрная женщина продолжала сверлить его взглядом, и он как будто прирос к палубе.

— Как ты думаешь, что бы сказала Хестер, если бы узнала, что ее родной племянник стоит и таращится на леди?

Пунцовый от смущения, Гримшоу не нашелся что ответить.

Сара подхватила руками юбки и, даже не оглянувшись, направилась к остальной компании.

Боцман вместе с другими членами экипажа потихоньку сошли на берег, и никто из них больше даже не осмелился посмотреть в сторону китайской девушки. Сара не могла знать, что в тот день она получила прозвище, но она была бы довольна, если бы узнала, что члены экипажа прозвали ее между собой «каменным драконом».

Обед был накрыт на корме, и несмотря на все усилия, потраченные Джонатаном на его подготовку, сам он потерял всякий интерес к еде. Он не случайно посадил Лайцзе-лу напротив себя, и на протяжении всего обеда он и девушка постоянно поглядывали друг на друга.

Чарльзу было совершенно ясно, как и встревоженному Эдмунду, что Джонатан влюбился и что девушка отвечает ему взаимностью.

Лайцзе-лу поразила принимавших ее офицеров тем, что пользовалась ножом и вилкой столь же грациозно, как и палочками.

— Мисс Сара научила меня многому из того, что принято у вас на Западе, — сказала она Джонатану в ответ на комплимент, — и мне иногда даже кажется, что я сама побывала там.

Джонатан обнаружил, что он ревновал ее каждый раз, когда она обращалась к одному или другому его помощнику. Он знал, что его реакция абсурдна, но не мог взять себя в руки. Она была еще прекрасней, чем накануне, и он совершенно потерял голову.

Он был поражен ее неподдельным и горячим интересом к «Летучему дракону». Во время осмотра клипера она тихо задала несколько умных вопросов, свидетельствовавших о том, что она понимает море и трудности плавания, и сейчас, когда она так изящно ела, он видел, что она то и дело бросала взгляды на возвышающиеся мачты.

Корабль произвел столь же сильное впечатление и на Сун Чжао, и после обеда он прошел с Джонатаном на шканцы для разговора с глазу на глаз.

— Я полагаю, — сказал он, — что вы стремитесь вернуться в ваш родной порт в Соединенных Штатах как можно быстрее.

— Я по-другому и не думал, — последовал откровенный ответ. — Я не знаю никаких других вариантов.

— Я как раз собираюсь предложить вам один такой вариант, — сказал с улыбкой китайский торговец. — Я торгую с другими странами в этой части света, и мои джонки постоянно плавают на острова Индонезии, в провинцию Тайвань, королевство Сиам и во множество других мест. Благодаря скорости, которой вы можете достигнуть на вашем корабле, я бы мог покупать и продавать разные сельскохозяйственные товары, которыми я не могу торговать сейчас. Мои джонки плавают чересчур медленно.

Джонатан знал, что перспективы работы с этим человеком были заманчивы, но в то же время он понимал, что загорелся этой идеей еще и потому, что чаще сможет видеть Лайцзе-лу. Конечно, его зарождающиеся отношения с ней не имели никакого отношения к делу, но сама эта мысль побудила его с большей готовностью выслушать предложение.

— Я могу заработать крупные суммы, если вы предоставите мне свои услуги на срок от шести месяцев до года, — сказал Чжао, — и ваша прибыль тоже будет велика. Вы сможете заработать за каждый рейс с моим грузом столько, сколько вы получите от плавания из Нью-Йорка в Кантон и обратно.

— Звучит заманчиво, — признал Джонатан.

— Поработайте год со мной, — сказал Чжао, — и я постараюсь, чтобы заработки вашей команды стали вдвое больше нынешних. Что касается вас, капитан Рейкхелл, я гарантирую вам личный доход в десять тысяч долларов. В зависимости от полученного мною дохода, вы еще сможете увеличить эту сумму наполовину.

Это предложение потрясло Джонатана. Чистый доход в десять-пятнадцать тысяч долларов за год работы — огромная сумма, намного больше, чем он мог бы заработать, отправившись на «Летучем драконе» куда-нибудь еще или строя новые клиперы на верфи Рейкхеллов.

— Две трети этого времени вы бы проводили в море, — сказал Чжао, — а моя фактория здесь стала бы вашей базой. Само собой разумеется, что я возьму на себя обязательства по расходам и ремонту корабля.

Две трети времени в море означало, что одну треть времени Джонатан находился бы в Вампу, и тогда у него было бы более чем достаточно возможностей видеться с Лайцзе-лу.

— Что касается меня, господин Сун, — сказал он, — предложение заманчивое. Но я не могу решать за моих офицеров и команду. Если позволите, я дам вам окончательный ответ завтра.

Чжао нравился этот молодой человек, не терявший времени даром.

— Когда вы будете готовы, — сказал он, — приходите в мою главную факторию, и вам будет обеспечен надежный эскорт к моему дому. Не советую вам вновь ходить одному по улицам города.

— Этот урок я уже усвоил, — сказал Джонатан с усмешкой. — Не хочу, чтобы у вашей дочери вошло в привычку спасать меня.

Чарльз Бойнтон безоговорочно одобрил предстоящее соглашение с Сун Чжао. Тогда он не только вернул бы капитал, вложенный в строительство клипера, но и получил бы приличный доход к моменту возвращения домой.

Колебания Эдмунда Баркера было недолгим. Его не прельщала перспектива продления разлуки с Руфь еще на много месяцев, но сумма, которую он мог бы заработать, была столь велика, что он просто не смог отвергнуть это предложение. За год он заработает, по меньшей мере, в два раза больше, чем он мог бы заработать за это время в любом другом месте.

На следующее утро Джонатан изложил предложение членам экипажа, и все без исключения согласились. Гримшоу выразил мнение всей команды, когда сказал:

— Я уже было настроился на чашку густой похлебки из моллюсков, но я скорее предпочту толстый кошелек набитому животу. Я целиком «за»!

Ближе к полудню Джонатан отправился на склад Суна, где его уже ожидала группа из восьми вооруженных стражей в форме. В руках у них были устрашающего вида пики, и окружив его сразу за воротами Петиции, они провели его через Кантон к владениям Суна без особых осложнений. Несколько человек проводили «заморского дьявола» взглядами, полными неприкрытой ненависти, но ни один не попытался остановить или задержать его.

Чжао, принявший посетителя без промедления, был чрезвычайно доволен тем, что его предложение принято, и Джонатан вновь был приглашен остаться на обед.

Лайцзе-лу находилась на своей половине, занимаясь иностранными языками. На ней был халат, но когда она услышала, что отец беседует с американцем, она переоделась и очень тщательно накрасилась. Когда она приветствовала его за столом, держалась очень сдержанно.

Однако ей не удалось провести мисс Сару. Гувернантка видела выражение глаз девушки и встревожилась в душе. Ее беспокоило то, что этих двух молодых людей так сильно тянуло друг к другу, а зная Китай столь же хорошо, сколь она знала свою родную Новую Англию, она видела, какие непреодолимые проблемы ожидают их в будущем. Она решила встать между ними, если такое вмешательство окажется необходимым.

Лайцзе-лу внешне никак не отреагировала, когда ее отец объявил за обедом о том, что «Летучий дракон» будет работать на него в ближайшие шесть-двенадцать месяцев. Она продолжала смотреть в тарелку, спокойно управляясь с палочками.

Но после обеда она устроила так, чтобы мисс Саре пришлось отправиться на кухню поговорить с поваром, и на некоторое время избавилась от отца, предложив ему подготовить контракт для этой необычной договоренности.

Как только они с Джонатаном остались одни, маска тут же Спала с ее лица.

— Я счастлива, что вы останетесь в Кантоне и будете работать с моим отцом, — сказала она.

— И я тоже, — Джонатан глубоко вздохнул и заставил себя собраться с духом. — Я бы чувствовал себя обманутым, если бы мне пришлось отплыть обратно в Соединенные Штаты прежде, чем я лучше узнаю вас.

— Меня бы это тоже опечалило. — Девушка немного помолчала. — Странно. Два дня назад мы не были знакомы, а сейчас уже стали друзьями.

Джонатан в душе не был согласен с выбранным ею определением. То, что он испытывал к ней, никак не походило на дружеское расположение. На самом деле ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не поцеловать ее. Его останавливала лишь мысль о том, что такое поведение разрушит их дружбу.

В конце концов, рассуждал он, они сблизятся, это просто неизбежно, как и то, что он будет вынужден написать Луизе Грейвс и предложить, чтобы она разорвала их помолвку. Да Луиза и не стала бы возражать. Она не была в него влюблена, точно так же, как и он не испытывал к ней глубокой привязанности. Он не представлял, как будут развиваться их отношения с Лайцзе-лу, но как человек чести, он должен быть свободным и не связанным никакими обязательствами, чтобы быть готовым к их будущим отношениям, какими бы они ни были.

Первым поручением Сун Чжао для «Летучего дракона» было плавание к острову Тайвань, более известному на Западе как Формоза, с тех пор как почти триста лет назад он был назван так португальцами. Огромное преимущество клипера заключалось в том, что всего за двадцать четыре часа он мог дойти до Тайваня, отсталой и давно заброшенной территории, которая официально считалась частью провинции Фуцзянь. Чтобы проделать этот же путь, джонкам из Кантона требовалась, по меньшей мере, неделя.

Трюм клипера был заполнен свежими дынями, пользовавшимися огромным спросом на острове, но пока еще не выращиваемыми там. В обратный путь клипер должен был взять груз сырой камфоры, которая, как обнаружили китайцы, очень хорошо убивала моль, но ее невозможно было достать в Срединном царстве.

Чжао направил Вин Те, одного из своих работников, в качестве переводчика и проводника. Стоящая перед Джонатаном задача была простой. Он пришвартуется рано утром в Чилуне, портовом районе Тайнаня, главного города Тайваня. Товар будет выгружен, груз для обратного рейса погружен в трюм, и клипер будет готов отплыть обратно в Кантон на следующее утро.

С палубы было видно, что Тайвань — остров резких контрастов. Прибрежные районы представляли собой пологие равнины с плодородными землями, однако вдали виднелись отроги высоких скалистых гор. Некоторые из них достигали в высоту более десяти тысяч футов, и хотя климат здесь был субтропическим, на некоторых вершинах лежал снег.

Джонатан знал, на что способен его корабль, и обогнув северную оконечность Тайваня, он миновал вереницу рыболовецких лодок, выходящих в море. Он подошел к Чилуну на рассвете, и еще до восхода солнца клипер пришвартовался к примитивному причалу, рядом со старой и потрепанной торговой джонкой.

Местный чиновник с таким длинным мечом, что казалось, он вот-вот споткнется о него, взошел на борт «Летучего дракона» и страшно удивился, когда увидел, что и капитан и вся команда — белые. Ни одному иностранцу не разрешалось высаживаться в Тайване, и поэтому возникла некоторая заминка. Однако на документах, указывающих, что капитан и его люди работают у Сун Чжао, стояла печать императорского наместника. Поэтому чиновник позвал своих коллег, и после долгого обсуждения они согласились, что клипер может выгрузить дыни, взять на борт новый груз и отплыть. Однако вновь прибывшие были строго ограничены в передвижении.

— Приказано, — сказал Вин Те, — чтобы никто из прибывших не выходил за пределы деревни Чилун. Любой, кто отважится войти в город Тайнань, останется без головы.

— Ребята, вы слышали его, — сказал Джонатан команде. — Мы — единственные белые на этом острове, так что вы окажетесь один на один с местными, если решитесь пробраться в город. Кроме того, господин Сун сказал, что это очень неприглядное место, где по главной улице разгуливают свиньи. Когда мы закончим работу, не рискуйте. Оставайтесь здесь, в Чилуне.

Эдмунд руководил разгрузкой дынь, затем начал принимать на борт камфору. У нее был такой резкий и сильный запах, что он подавил все остальные запахи крошечного провинциального порта. Погрузка была завершена к началу вечера, на несколько часов раньше срока, и Джонатан предложил, чтобы «Летучий дракон» немедленно отплыл в Кантон.

Бюрократические препоны, на которые сетовали иностранцы в Вампу, здесь, в этом отдаленном уголке, были еще сильнее. Чиновник, приходивший на корабль утром, очевидно начальник порта, вновь долго беседовал с подчиненными, и сообща они решили, что клипер не может отплыть до утра. В документах указывалось, что он должен уйти в строго обозначенное время, значит, клипер обязан остаться у причала до утра.

Снедаемый нетерпением, Джонатан отпустил часть команды до полуночи, оставив часть на вахте и предупредив тех, кто сходил на берег, о необходимости оставаться в пределах Чилуна. Сам он намеревался вместе с офицерами и переводчиком сойти на берег. Переводчик сказал, что в порту есть таверна, которая славится свежестью своих продуктов.

— Пусть никто не берет с собой огнестрельного оружия на берег, — сказал Вин Те. — На Тайване запрещен черный порох, и лучше рискнуть встретиться с бандитами, чем иметь оружие. Тот, кто посмеет сделать хотя бы один выстрел, останется без головы.

Матросы взяли ножи и дубинки вместо пистолетов, и Джонатана позабавило то, что Оливер сунул в карман пращу. Это был причудливый вид оружия, и применялось оно так — праща раскачивалась над головой до тех пор, пока из нее не вылетал камень или другой тяжелый предмет.

— Ты считаешь, что это защитит тебя лучше, чем нож, Оливер? — спросил Джонатан со смехом.

Бывший раб серьезно посмотрел на него.

— В моей стране, — сказал он, — воин может убить много врагов таким оружием. Я пользовался таким оружием очень долго, прежде чем торговцы поймали и продали меня.

Джонатан вздохнул с облегчением, когда увидел, что все матросы сошли на берег вместе. Если они будут держаться группой и никто не отстанет, то вряд ли попадут в беду.

Капитаны, отправившись на берег, взяли с собой лишь шпаги. Вин Те проводил их в таверну, которая оказалась простым сараем с голыми стенами и грязным полом. Посетители сидели на плетеных циновках, брошенных на твердый пол, около низких столов из некрашеного дерева. Тем не менее, несмотря на скромную обстановку, еда была восхитительной: еще не прошло и часа, как были пойманы креветки и рыба, и все овощи, использовавшиеся в различных блюдах, были собраны в этот же день.

Никто из офицеров точно не знал, что они едят, но вкус блюд им нравился. Они ели с аппетитом, особенно Чарльз, — он поглощал одно блюдо за другим. Плата же за всех четверых составила незначительную часть той суммы, которую пришлось бы заплатить за одного в самой дешевой закусочной Нью-Лондона.

Была уже темная ночь, когда они вновь вышли на улицу. Прохладный ветерок дул со стороны горной гряды и, вливаясь в теплый морской воздух, превращался в густой туман.

— Хорошо, что нам совсем недалеко идти до корабля, — сказал Эдмунд.

— Я не припомню такого густого тумана в Лондоне, — сказал Чарльз. — Можно легко свалиться в воду с причала. — Они шли медленно и успели пройти совсем немного, когда их окружила группа мужчин, одетых во все черное и вооруженных толстыми палками трех-четырех футов длиной.

— Бандиты! — воскликнул Вин Те. — Сдерживайте их как можно дольше, а я попытаюсь позвать на помощь. — Он растворился в тумане.

Было невозможно понять, удалось ли ему скрыться, и они усиленно пытались рассмотреть его во мраке.

— У меня нет ничего ценного, кроме часов, — сказал Джонатан, вытаскивая свою шпагу. — Но, черт побери, я ни за что не отдам их без борьбы.

Втроем они всматривались в разные стороны, стоя спинами друг к другу, а вокруг них молча стояли люди в черном. Не было необходимости напоминать друг другу, что было бы разумнее не убивать злодеев, а лишь временно их обезвредить. На острове не любили пришельцев со стороны, и власти косо посмотрели бы на убийство, путь даже жертвами стали бы разбойники.

Джонатан, как и его спутники, быстро понял, что это были не простые бандиты. Шпаги троицы сдерживали нападавших некоторое время, однако грабители с завидным умением орудовали своими палками, отражая удары, и шпаги становились все более бесполезными по мере приближения нападавших.

— Я даже не могу ранить хотя бы одного наглеца, — пробормотал Чарльз с отчаянием.

— Я тоже, — сердито заявил Эдмунд. — Самое большее, на что я способен, так это поцарапать их проклятые дубины.

Джонатану стало очевидно, что бандиты учились приемам самообороны, неизвестным на Западе. Деревянные палки были одновременно везде, защищая лица и тела нападавших, а ни один из клинков не достигал цели, хотя все трое защищавшихся отлично владели шпагой.

Джонатан вспомнил день, когда его атаковала толпа на улице Кантона. Вскоре он и его спутники будут смяты; уже сейчас, с каждой минутой, у него оставалось все меньше и меньше места для орудований шпагой, и он уже не мог свободно наносить уколы.

Китаец, дерущийся как раз напротив него, был высоким, с квадратным лицом, и его самодовольное выражение говорило, что он удовлетворен результатами. Скоро чужестранцы, первые, которых когда-либо видели эти грабители, будут беспомощны.

Внезапно, по неясной причине, один китаец упал на землю и растянулся там, лежа на спине. Он еще дышал, но глаза его были закрыты, и было похоже, что он потерял сознание. Шпага Джонатана не касалась его, как не было и выстрелов из пистолета или ружья.

Загадка была непостижимой, и прежде чем Джонатан смог понять, что же произошло, второй бандит упал на землю, застонал и затих.

— Что происходит? — воскликнул Чарльз, продолжая защищаться.

— Черт его знает, — ответил Джонатан.

Упал третий из нападавших, и это было уже слишком для банды, столкнувшейся с бесшумным и успешным нападением невидимого врага. Решив, что, как они слышали, «заморских дьяволов» охраняют боги, более могущественные, чем китайские боги, бандиты бросились бежать.

Джонатан быстро опустился на одно колено и осмотрел бандита, упавшего первым. У него на лбу был страшный красный рубец, но никаких других видимых увечий не было.

Повернувшись к другому бандиту, лежавшему, как и остальные, без сознания, Джонатан увидел шишку на одном виске.

Загадка прояснилась, когда из тумана показался Оливер. В одной руке он держал изготовленную им пращу.

— Значит, это ты уложил их, — сказал Джонатан.

— Гримшоу хотел драться с негодяями ножами, — ответил улыбающийся Оливер. — Но так лучше. Плохим людям только бывает больно, а потом они скоро поправятся, чтобы бежать к своим друзьям.

— Ты спас наши часы и, может быть, даже наши жизни, — сказал Джонатан.

— Это лучше, чем нож или пистолет, — весело ответил Оливер. — Праща убивать, только когда Оливер хотеть убивать.

Из тумана появились остальные члены экипажа, и вся компания гурьбой отправилась на причал.

Вин Те ждал их на борту клипера, объяснив, что он не смог найти никого из местных чиновников из-за тумана.

Джонатан уяснил урок, полученный во время этого инцидента.

— С этого момента, — сказал он, — ясно, что мы сами должны быть начеку, независимо от того, где мы окажемся в этой части света.

«Летучий дракон» поднял якорь на рассвете и, соблюдая свой график, несмотря на шторм, пришел в Вампу на следующий день. Через час после того, как «Летучий дракон» причалил, Джонатан в сопровождении эскорта из фактории прибыл в дом Сун Чжао, чтобы доложить о результатах.

— Вы хорошо поработали, — сказал Чжао, — и я рад, что никто не пострадал, когда на вас напали бандиты. Откуда они узнали, где вас найти?

— Не имею понятия, господин Сун, — ответил Джонатан. — Полагаю, кто-то из банды заметил нас за ужином.

— Не исключено, что это было хорошо организованным и вовсе не случайным нападением, — сказал Чжао. — Не хочу тревожить вас, но во время вашего отсутствия была попытка уничтожить ткацкие станки, которые вы мне продали. После того как вы мне рассказали об угрозах Оуэна Брюса, я увеличил число охранников на моих факториях, так что товар не пострадал. Те, кто пытались поджечь факторию, были отогнаны.

— Вы читаете, что это дело рук Брюса, господин Сун?

Чжао пожал плечами.

— Мне бы не хотелось плохо думать о любом торговце, — медленно произнес он.

Этот вопрос вновь возник, хотя и вскользь, после того, как Лайцзе-лу присоединилась к ним за обедом.

— Мне не нравится этот Брюс, и я ему не доверяю, — сказала она серьезно, но не стала ничего объяснять.

Мисс Сара на обеде не присутствовала, сообщив, что головная боль, редкое для нее явление, вынудила ее остаться в постели.

Затем прибыл нарочный в имперской ливрее и доставил сообщение о том, что наместник желает немедленно увидеть Сун Чжао.

Джонатан остался наедине с Лайцзе-лу и понял, что он часто мечтал именно о такой ситуации.

Оба так смутились, что наступило молчание.

— Почему вы не доверяете Брюсу? — спросил он наконец.

— Знающий человек сказал мне, что он торгует опиумом, — ответила девушка, понимая, что не может сказать ему, что Кай был ее источником информации. Ни одному иностранцу, включая этого человека, который ей так нравился и которым она так восхищалась, не разрешалось сообщать о существовании тайного общества. Лишь китайские патриоты, всей душой преданные делу, могли знать о его существовании.

— Я презираю торговцев опиумом, — сказал Джонатан, — но одно то, что он занимается наркотиками, не означает, что он попытается сжечь склад, заполненный ценным товаром.

— Тот, кто нарушает один закон, без колебания нарушит и другие законы, — ответила девушка. — Вы слышали о Дэн-Яо?

Джонатан покачал головой, продолжая любоваться сменой выражений на ее лице.

— В наших легендах это бог, защищающий людей от несправедливости. Говорят, что ростом Дэн-Яо больше восьми футов, а когда он говорит, голос его подобен грому. Статуя Дэн-Яо стоит у бокового входа храма, который совсем недалеко отсюда. Вчера я вошла в храм и принесла в жертву Дэн-Яо трех лягушек. Лягушки спрыгнули вниз по мраморным ступеням лестницы и скрылись. Так что, возможно, бог превратил их в мужчин, которые помогут ему узнать Брюса и понять, виновен ли он. Если именно он попытался сжечь ткацкие станки, Дэн-Яо накажет его.

Некоторое время Джонатан даже не знал, как отреагировать на эту странную легенду.

— Вы действительно верите в Дэн-Яо и считаете, что он может превратить лягушек в людей?

Веселый смех Лайцзе-лу заполнил комнату.

— Я очень хочу верить в него, — сказала она, — потому что я надеюсь на торжество справедливости. Я действительно нашла трех небольших лягушек в нашем саду и отнесла их Дэн-Яо. И правда то, что лягушки упрыгали прочь. — Все еще улыбаясь, она вздохнула. — Как было бы хорошо, если б все наши древние крестьянские легенды были правдой. Мир был бы так чудесен!

В этот момент Джонатан подумал, как в ней одновременно сочетаются и мудрость опытной женщины и невинность маленького ребенка.

— Я должна честно ответить вам, — сказала Лайцзе-лу. — Я не верю в реальность этого мифа, но в Срединном царстве иногда невозможно различить грань между мифом и реальностью. Я принесла жертву Дэн-Яо потому, что я очень хочу, чтобы такие порочные люди, как Брюс, были наказаны по справедливости за их деяния.

Хотя Джонатан и чувствовал, что они близки, в то же время он понимал, что пути Запада и Востока очень разные. Он и эта девушка в какой-то момент мыслили как единое целое, а через минуту их мысли оказывались на разных полюсах.

— Во что вы верите, Джонатан? — Первый раз она назвала его по имени.

— Главным образом в себя. И в таких, как мой отец и Чарльз, потому что я знаю, что могу положиться на них.

Она подумала, затем кивнула.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Я знаю, что могу положиться на своего отца и мисс Сару. И на Кая. — Она пристально посмотрела на него, а затем спросила прямо: — Разве нет женщин, в которых бы вы верили?

Было бы преждевременно говорить ей, что он уже безгранично верил в нее.

— После смерти матери никого не было. Моя сестра предана своему мужу.

— Так и должно быть, — ответила Лайцзе-лу с назиданием.

Это был подходящий момент для того, чтобы сказать ей о Луизе. Ему нужно было сказать это ей, пока у него хватало духу.

— Перед отплытием в Кантон родители одной девушки из Нью-Лондона объявили о нашей помолвке.

Она посмотрела в свою хрупкую чайную чашку.

— Вы любите эту девушку, Джонатан?

— Не люблю, Лайцзе-лу, — твердо ответил он, — точно так же, как и она не любит меня. О нашем браке очень давно договорились наши отцы.

Ее лицо просветлело, и она казалась совершенно спокойной.

— Я часто думала о том, что читала о вашей стране и что мне рассказывала мисс Сара. Срединное царство и Соединенные Штаты во многом схожи. Здесь браки тоже организуются родителями, и часто те, кто женятся, первый раз видятся только на свадьбе.

Джонатан стиснул руки под низким столиком.

— Есть ли такая договоренность в отношении вас?

— О нет! Мой отец обещал, что мое мнение будет учтено в моем браке.

— Так и должно быть, — сказал он и собрался с духом. — Когда еще один американский корабль придет в Кантон, а затем поплывет назад, я намерен послать этой девушке письмо. Я попрошу ее разорвать нашу помолвку.

— А вам разрешается так поступать?

— Я мужчина, а не мальчик, поэтому я сам себе хозяин. Долгое время мне было все равно, и я считал само собой разумеющимся, что я женюсь на ней.

Лайцзе-лу хватило сообразительности не продолжать эту тему.

Джонатан посмотрел на нее, их взгляды встретились, и время остановилось.

Девушка первой нарушила напряженное молчание:

— Если вы больше не собираетесь есть, то пойдемте в сад.

Он быстро встал и последовал за ней. Они вновь ощутили напряженность, и чтобы не молчать, Джонатан стал расспрашивать ее о разных растениях, цветах, кустах.

Она отвечала механически, зная, что так они лишь заполняют пустоту.

Спустя некоторое время они подошли к растущим рядами растениям, увешанным плодами размером с кулачок девушки. Многие были зелеными, но некоторые уже начинали созревать и краснели. По другую сторону дорожки из гравия росли те же растения, но миниатюрнее.

Лайцзе-лу рассеянно сорвала один из небольших плодов.

— Не ешьте это! — воскликнул с тревогой Джонатан.

— Почему? — спросила развеселившаяся Лайцзе-лу.

— У нас дома растут такие растения. Они вырастают каждое лето. Из называют томатами, но большинство знает их под названием «яблоки любви».

— Какое необычное название, — пробормотала девушка.

— Это из-за их цвета, когда они созревают. Но самое главное то, что они содержат яд. Даже съев один плод, можно умереть.

— Я предпочитаю их орехам личжи, — сказала Лайцзе-лу и с озорным выражением положила миниатюрный помидор в рот.

Джонатан в ужасе смотрел на нее.

Лайцзе-лу довольно рассмеялась, сорвала еще один плод и, держа его в ладони, протянула руку Джонатану.

— Присоединяйтесь ко мне, — сказала она ему с деланной торжественностью, — и мы умрем вместе.

Он колебался не более секунды, затем взял маленький плод и съел его.

— Вы все еще живы, и я тоже, — сказала она.

Джонатан смутился:

— В Америке все считают, что «яблоки любви» очень ядовитые.

— В Срединном царстве, — ответила она, — все знают, что эти плоды восхитительны и что они могут принести пользу во многих случаях. Мы называем их ке-цзы. — Вдруг она снова засмеялась: — Вы ведь уже ели особый соус из ке-цзы.

— Разве?

— В тех запасах, которыми мой отец снабдил ваш корабль, когда вы отплывали на Тайвань, был бочонок с мясом в специально приготовленном соусе ке-цзы. Он называется ке-цзы-уп и используется потому, что сохраняет мясо и не дает ему портиться.

Джонатан смущенно улыбнулся. Он и его команда с удовольствием ели мясо в этом соусе, но разразился бы бунт, узнай его люди, что соус сделан из «яблок любви».

— Когда я отправлюсь домой, — сказал он, — я возьму этот ваш обычай с собой и попытаюсь убедить всех в том, что плоды ке-цзы на самом деле совсем не такие ядовитые.

Настроение Лайцзе-лу внезапно изменилось, и она посмотрела на землю.

— Я что-то не то сказал?

— Нет, Джонатан, но есть много такого в ке-цзы, чего вы еще не знаете.

— О?

Лайцзе-лу отвернулась от него.

Джонатан был уверен, что ненароком обидел ее.

— Если я вас обидел, то это не было намеренно, — сказал он.

Она покачала головой, но явно не хотела говорить.

Озадаченный переменой в ее настроении, Джонатан продолжал смотреть на нее.

Лайцзе-лу вновь посмотрела на него, понимая, что должна ему объяснить. Она была странно застенчива сейчас, и вся ее самоуверенность улетучилась.

— Есть легенда, старая, как само Срединное царство, — сказала она. — Ке-цзы — это пища богов, понимаете, и когда мужчина и женщина вместе съедят его, считается, что они будут любить друг друга всю жизнь.

Взгляд Джонатана не дрогнул.

— Вполне может статься, — сказал он убежденно, — что в старых легендах большая доля правды.

Густонаселенный остров Ява был главным в нидерландской Ост-Индии, которой голландцы правили более двухсот лет. А душой Явы была шумная столица Джакарта, как ее называли местные жители малайского и китайского происхождения. Голландские правители знали ее под названием Батавия, но так она именовалась только в официальных документах.

Портовый район Танджунаприок, находившийся к востоку от города, был защищен от моря двойным каменным волнорезом, сооруженным голландцами, и гавань была полна кораблей буквально всех морских держав мира. «Летучий дракон» пришвартовался у крепкого причала, который был отведен ему, и Джонатан сказал своим офицерам: «Должно быть, это самый оживленный порт мира, даже более оживленный, чем Лондон».

Как хорошо знали прибывшие американцы, здесь шла бурная торговая деятельность, и для этого были веские основания. Индонезийские острова, из которых состояла обширная и процветающая колония, экспортировали в огромных количествах кофе и зеленый чай, пользовавшийся большим спросом во всем мире. Однако наиболее прибыльным товаром островов был черный перец, который больше нигде в мире не выращивался. Известная ранее в мире как Пряные острова, нидерландская Ост-Индия не могла удовлетворить весь спрос на ее черный перец, приносивший ежегодно миллионы гульденов золотом и серебром. Те, кто утверждал, что богатство Нидерландов основано на перце, не преувеличивали.

Джонатана восхитили местные лодки прахас, сновавшие в гавани. Эти прочные рыбацкие лодки с высоким, причудливо загнутым носом не похожи были ни на одно судно в мире. Каждая была оснащена одним огромным парусом, окрашенным так, как понравится владельцу. В результате здесь были все цвета радуги, и молодой американец, увлеченный этим видом, с трудом заставил себя сосредоточиться на деле, которое привело его сюда.

Он зарегистрировал свое прибытие у услужливого потного голландского чиновника, поднявшегося на борт, как только они пришвартовались, и затем вместе с Чарльзом Джонатаном сошел на берег. Одной рукой он прижимал к себе тяжелый сундучок из сандалового дерева, который, как ему было известно, был полон серебра. Как объяснил Сун Чжао, любой человек, торгующий в Джакарте, был вынужден давать взятки, если рассчитывал получить качественный товар. Этот был привычный образ жизни в нидерландской Ост-Индии.

Можно было нанять одну из карет, но кузены решили отправиться в Джакарту на рикше, причудливом средстве передвижения, встречающемся только на Востоке. У него было два больших деревянных колеса с сиденьем между ними. Человек, стоявший перед двумя местами для пассажиров, тянул все это сооружение. Человек, которого Джонатан и Чарльз наняли, чтобы он доставил их в город, был тщедушным на вид малайцем неопределенного возраста, но сила в нем была необыкновенная; не было заметно никакого физического напряжения, когда он двигался в оживленном потоке транспорта, умело обходя кареты и бессчетные ручные тележки, всадников на лошадях и бесчисленных пешеходов, многие из которых, передвигаясь с необыкновенной грацией, несли на голове огромные тюки.

Джакарта представляла собой поразительное зрелище. Расположенная в месте, отвоеванном у непроходимых джунглей, она вобрала в себя все, что можно встретить на Востоке. Огромные склады были заполнены перцем, кофе, зеленым чаем и каучуком, пользовавшимся все большим: спросом на Западе. Местные жители продавали связки бананов, кокосовых орехов и ананасов на прилавках у дороги, а некоторые предлагали манго и другие экзотические плоды, не знакомые ни Джонатану, ни Чарльзу.

Они миновали храмы из камня и дерева, жалкие лачуги, у которых играли обнаженные темнокожие дети, совершенно безразличные к своей наготе. То там, то здесь они видели здания западного стиля, жилые дома и конторы, школы и большой, занимавший обширную территорию госпиталь, в ансамбль которого входило более десятка зданий.

Кузены были ошеломлены видом, открывшимся, когда они достигли реки Чиливунг, впадавшей в море у порта. По обе стороны реки, заполненной баржами, стояли крепкие дома в три-четыре этажа, все окрашенные в пастельные тона. Голландцы использовали реку как канал, и Джонатан ухмыльнулся.

— Если бы не запах тропиков и присутствие такого числа малайцев, китайцев и других темнокожих людей, национальность которых я не могу определить, — сказал он, — я бы поклялся, что мы в Амстердаме.

Чарльз уставился на голландца в европейской одежде, шедшего рядом с молодой женщиной в нагрудной повязке и юбке, доходившей до щиколоток, и покачал головой:

— Ты не встретил бы такую пару в Амстердаме, — заметил он.

Рикша проехал улицу вдоль набережной и повернул на широкую аллею, вдоль которой росли пальмы. Здесь дома были больше и внушительней. Вокруг каждого был безупречно чистый газон, и охрана, состоявшая из невысоких жилистых мужчин, вооруженных обоюдоострыми мечами с изогнутым клинком. Джонатан знал, что эти мечи назывались «крис» и впервые появились на Филиппинах. Сейчас он с интересом разглядывал их, готовый поверить в то, что в опытных руках этим мечом вполне можно убить человека одним ударом.

Рикша остановился у огромного дома, покрытого розовой штукатуркой. Окна верхнего этажа были из освинцованного стекла, а на первых двух этажах на окнах были деревянные жалюзи, пропускавшие ветерок, дувший с гор. Чарльз заплатил рикше названную им мизерную плату, и Джонатан поднял молоток у двери, сделанный из тяжелой бронзы и украшенный орнаментом.

На стук вышла темнокожая молодая женщина в саронге, босиком, а в ее длинных распущенных волосах был большой, сильно пахнущий цветок. Она смотрела на посетителя огромными, обведенными краской для век глазами, и Чарльз, которому она приглянулась, принялся внимательно ее рассматривать.

Назвав себя и своего кузена, Джонатан сказал:

— Нас ожидают.

Девушка провела их в прихожую, которая была почти пуста, не считая плетеного коврика из копры и нескольких простых скамеек.

— Пожалуйста, ждать, — сказала она мелодичным голосом и поспешила из комнаты.

— Мне понравится Джакарта, — сказал Чарльз.

— Ты неисправим.

— Я честно признаю, что питаю слабость к красивым девушкам, и не намерен менять свое поведение.

— Пожалуйста, идти, — позвала девушка от входа и повела их по коридору во внутренний дворик, где находился сад. В плетеном кресле со спинкой наподобие трона, в старомодной рубашке с открытым воротом и в бриджах из грубой суровой ткани сидел самый толстый человек, которого когда-либо встречал Джонатан.

Выпиравшие складки тела туго натянули его рубашку, бриджи буквально трещали по швам, и даже его белые шелковые чулки над ботинками с серебряными пряжками, казалось, вот-вот лопнут. На каждом из его крупных пухлых пальцев было надето по кольцу, и из одного уха свисала серьга из витого золота. Его круглое лицо, еще более необычное, чем тело, казалось, было вырезано из куска гранита. Бесстрастные бледно-голубые глаза рассматривали посетителей из-под слегка опущенных век. Это напомнило Джонатану неморгающую змею, на которую он наткнулся в детстве в куче камней. Брови у этого человека были густые и спутанные, со стальным отливом, а голова совершенно лысая.

На одном из его массивных плеч устроился разноцветный, совершенно неподвижный попугай, и четыре или пять похожих птиц сидели на жердочках, укрепленных в небольшом садике.

Позади этого толстяка, немного в стороне, стоял еще один человек, темнокожий и очень худощавый, в белой рубашке, черных брюках с поясом шириной не менее четырех дюймов. Из-за пояса выглядывали рукоятки нескольких кинжалов с лезвиями не меньше шести-семи дюймов длиной и около двух дюймов шириной. Как и его хозяин, темнокожий человек был неподвижен, устремив на посетителей вежливый взгляд, не выражавший ни враждебности, ни гостеприимства.

Человек в кресле поднял пухлую руку к носу, словно выточенному из камня, и понюхал сильно надушенный носовой платок.

— Добро пожаловать в скромное жилище Толстого Голландца, — сказал он глубоким громогласным голосом.

Девушка в саронге склонилась в почтительном поклоне до пола, затем неслышно покинула сад.

Вероятно, у этого человека было имя, но в торговых кругах, как сказал Сун Чжао Джонатану, он был известен только как Толстый Голландец. Ходили слухи, что жена генерал-губернатора нидерландской Ост-Индии была его племянницей и что один из его кузенов командовал голландскими частями, поддерживавшими порядок на островах. Каковы бы ни были его связи, ни один из товаров не покупался и не продавался без его специального разрешения.

— Хе-хе-хе. — Звук наподобие кашля на самом деле был сухим смешком, без тени юмора, скорее, как признак нервного недуга, нежели выражением веселья.

— Хе-хе-хе, — повторил за ним попугай на его плече.

— Господин Рейкхелл, господин Бойнтон, я ожидал вашего прибытия. Прошу садиться.

Единственными свободными местами были несколько плетеных табуреток на трех ножках высотой со стул. Джонатан сел на одну из них и был удивлен тем, что она оказалась очень удобной.

— Уже несколько недель я только и слышу разговоры о вашем корабле, — заявил Толстый Голландец. — Он интересует буквально всех, и я осмелился приказать удвоить охрану корабля, пока вы в Джакарте. В этом городе есть такие мошенники, которые при удобном случае стянут у вас и паруса и деревянный настил с вашей палубы.

— Мы были бы рады приветствовать вас на «Летучем драконе» в удобное для вас время, — сказал Джонатан.

— Я признателен вам за приглашение, но я редко покидаю этот дом. Но не волнуйтесь, я скоро получу полдюжины сообщений о вашем корабле от владельцев судов и моряков, мнению которых я доверяю. Итак, приступим к делу?

— Приступим к делу, — закричал попугай.

Толстый Голландец оставался безмятежным, казалось, он даже и не слышал хриплый крик прямо у себя над ухом.

Джонатан достал свернутый документ из внутреннего кармана и передал его толстяку.

— Вот, моя декларация о грузе, — сказал он.

— Хе-хе-хе. Партия чистой шелковой чесучи. Я возьму всю. Чтобы одеть богатых женщин нашего китайского общества и жен голландских чиновников, которые ни о каком другом материале для платьев и слышать не хотят, мне понадобится все, что я смогу достать.

— Предлагаемая господином Суном цена указана в декларации.

— Я плачу ее, — твердо сказал Толстый Голландец. — Я никогда не спорю и не торгуюсь с Суном о ценах. Мы лично ни разу не встречались, но мы в дружеских отношениях слишком много лет, чтобы опускаться до этого. — Он оживленно потер пухлые руки. — А какой груз вам нужен взамен?

— Черный перец, — ответил Джонатан. — Столько мешков, сколько я смогу втиснуть в мой трюм.

— Очень хорошо. Какого качества?

— Только первосортный. Господин Сун готов заплатить нынешнюю цену в два с половиной серебряных юаня за мешок.

— Приемлемо. — Слова, казалось, повисли в воздухе.

— Приемлемо, — повторил попугай.

Внезапно Джонатана осенило, что от него ожидают еще чего-то. Он все думал, как бы непринужденнее передать обязательную взятку, но сейчас вопрос решался сам собой. Без слов он передал толстяку сундучок из сандалового дерева.

Толстый Голландец подержал сундучок в руке, как бы прикидывая его вес, и взгляд его при этом был отстраненным.

— Можете пересчитать содержимое, если желаете, — сказал Чарльз.

— Хе-хе. В этом нет необходимости. Сун никогда не обманывал меня, точно так же, как и я никогда не обманываю его.

Вдруг неподвижный и молчаливый малаец, стоявший позади Толстого Голландца, рванул кинжал из-за пояса и с огромной силой бросил его.

Лезвие просвистело мимо уха вздрогнувшего Джонатана, почти поцарапав его, и его первой мыслью было, что этот человек пытается его убить.

Лишь секунду Толстый Голландец смотрел в сторону кинжала, а затем спокойно продолжил:

— Как я собирался заметить, условия приемлемые. Вы получите ваши мешки с первосортным черным перцем.

Джонатан обернулся и увидел, что лезвие кинжала все еще вибрирует. Оно застряло в стволе пальмы, а его острие пригвоздило к дереву страшного серого паука, примерно полтора дюйма в диаметре.

— Ужасные твари, — сказал Толстый Голландец как бы между прочим. — Их укус смертелен.

— Я у вас в долгу, — сказал Джонатан малайцу.

Малаец ничем не показал, что слышал его, а тем более понял.

— Позвольте мне перейти к делу, которое тоже имеет отношение к вам, — сказал Толстый Голландец. — Я прекрасно знаю, что Сун не хочет заниматься торговлей опиумом. Но я пока еще не встречал англичанина или американца, не стремящегося потуже набить свой кошелек. Индонезийский опиум, конечно, уступает по качеству тому, что британцы покупают в Индии, но американские капитаны, покупающие опиум у нас, без труда сбывают его. А цену устанавливают сами.

— Опиум не для нас, благодарю, — твердо сказал Джонатан. — Независимо от дохода, он нас не интересует.

— Хе-хе. Жаль, — сказал Толстый Голландец.

— Жаль, — прокричал попугай.

— Тем не менее может статься, что мы можем все же достичь еще одной договоренности, господин Рейкхелл. Это правда, что вы построили свой корабль сами?

— Да, на нашей семейной верфи в Новой Англии.

— Замечательно. Я полагаю, вы планируете строить новые корабли?

— Конечно, сэр. Как только я вернусь домой.

— И когда это будет, господин Рейкхелл?

Джонатан пожал плечами:

— В течение будущего года.

— А не хотели бы вы построить клипер для меня?

Два молодых посетителя перекинулись довольными взглядами.

— Безусловно, сэр! — сказал Джонатан.

— Какой бы срок вы сочли приемлемым для доставки?

Джонатан быстро кое-что прикинул в уме:

— Я уверен, что вы сможете его получить не позднее двух лет, начиная с нынешнего момента.

— Сделка заключена, господин Рейкхелл. Любой человек, ведущий дело от имени Сун Чжао и отказывающийся покупать и продавать опиум, должен быть честным, так что назовите вашу цену. — Голландец внезапно нагнулся вперед и вручил ему сундучок из сандалового дерева, заполненный серебром. — Считайте это авансом.

— Это слишком много, — запротестовал Джонатан.

— Берите, — прогремел Толстый Голландец, а затем повернулся к великолепному павлину и к менее ослепительной паве, вошедшим с важностью в сад. — А, мои друзья никогда не подводят меня. Они говорят мне, что пришло время трапезы. Вы останетесь на наш скромный обед, джентльмены. — Приглашение прозвучало как приказ.

Джонатан и Чарльз приняли его с благодарностью.

Толстый Голландец с трудом поднялся на ноги и повел гостей в дом, шагая поразительно легко и грациозно. Попугай продолжал цепляться за его плечо. Чарльз просто опешил, увидев, что павлин и пава тихо последовали за ними.

Побеленные стены столовой были пустыми, но на столе была великолепная кружевная скатерть, серебряная посуда, сверкающие бокалы. Толстый Голландец сел во главе стола, а молчаливый малаец вновь встал у него за спиной.

Как только хозяин сел, четверо молодых женщин в саронгах среди которых была и та девушка, что встречала гостей, появились с подносами, уставленными блюдами.

— Вы когда-нибудь пробовали ристафель, джентльмены? Нет? Замечательное сочетание самого лучшего, что есть в индонезийской и голландской кухне. Угощайтесь, вы должны попробовать все.

Джонатан поступил так, как ему велели, и насчитал восемнадцать видов сушеной, копченой, вареной и сухой рыбы в своей тарелке. Следуя примеру хозяина, он добавил изюм, соленый арахис, измельченный кокосовый орех, миндаль и манговое чатни, помимо еще некоторых незнакомых ему приправ.

Чарльз тоже не отставал, но еще и находил время, чтобы пофлиртовать с приглянувшейся ему девушкой. Она все время улыбалась ему в ответ.

Некоторые из рыбных блюд были очень острыми, и Джонатан был рад, что к обеду подали бокалы с холодным элем. Он решил, что различные виды рыбы были главным блюдом, и был удивлен, когда молодые женщины убрали тарелки, а затем принесли блюда с овощами и фруктами.

— После этого, — сказал Толстый Голландец с удовольствием, — мы приступим к мясным блюдам, а затем — к сочетанию различных блюд. Настоящий ристафель должен состоять не менее чем из восьмидесяти семи блюд. А я всегда включаю некоторые мои любимые блюда, не входящие в классический список, скажем креветочный хлеб, поэтому у меня подают не менее девяноста восьми блюд. — Он помахал темно-коричневой пластинкой, тонкой, как вафля. — Обязательно попробуйте бомбейскую утку с карри, — сказал он, смял пластинку и, мелко растерев, посыпал ею содержимое своей тарелки.

— Бомбейскую утку? — спросил Чарльз, последовав его примеру.

— Неправильное название, применяемое вашими английскими соотечественниками. У англичан просто дар делать такие ошибки, а затем отказываться признавать, что они неправы. На самом деле это кожа большой рыбы, которая медленно коптилась на протяжении нескольких дней, пока не стала шелестеть. Впервые это придумали индонезийские рыбаки на острове Суматра, а потом оно уже попало в Индию.

— Вкуса рыбы почти не чувствуется, — сказал Джонатан.

— Так же как и вкуса утки, — сказал Толстый Голландец. — На самом деле это блюдо ни на что не похоже, но к нему очень привыкаешь. Я считаю, что оно просто незаменимо с карри.

На столе одно блюдо сменялось другим, и в конце концов Джонатану пришлось сдаться. Чарльз продолжал еще некоторое время есть, но его аппетит не мог сравниться с аппетитом хозяина, и он тоже был вынужден остановиться.

Обед закончился тем, что подали разнообразные голландские сыры, кружки с крепким кофе и стаканы с индонезийским вином, одновременно сладким и терпким.

— Может, вы и считаете это скромной трапезой, — сказал Джонатан, — но я называю это банкетом.

— Прежде чем вы вернетесь в Кантон, — сказал Толстый Голландец, — я надеюсь устроить для вас настоящий банкет. — Он повернулся к Чарльзу, который опять флиртовал с пышной служанкой. — Вам понравилась Мирана, — сказал он.

Чарльз кивнул, чуть смущенный, но в целом не потеряв самообладания.

Толстый Голландец что-то сказал девушке на языке, который гости не знали.

Девушка лукаво улыбнулась Чарльзу.

— Она готова, — сказал Толстый Голландец. — Следуйте за ней, и она отведет вас в одну из комнат для гостей, что я держу для этих целей.

Чарльз и молодая женщина покинули комнату.

— Хе-хе. А вам, господин Рейкхелл, приглянулась ли какая-нибудь из моих молодых дам?

Джонатан улыбнулся и покачал головой.

— Я привык делать подарки друзьям после заключения сделки, а с вами мы заключили сегодня целых две. Что бы вы хотели получить?

— Не могли бы вы сказать, где можно купить две пары павлинов? Я никогда не видел таких чудесных птиц.

— У вас хороший вкус, господин Рейкхелл. Хе-хе. Павлины Явы — самые прекрасные в мире. Они уникальны. Но вы ведь не собираетесь разводить их?

— Нет, я хотел бы подарить одну пару дочери Сун Чжао. И я уже достаточно знаю о Китае, чтобы понять, что было бы неразумно, если бы один из подданных императора обладал редкостью, которой нет у самого императора. Поэтому я подумал, что Сун Чжао мог бы отправить вторую пару в Пекин в качестве подарка императору.

— Вы практичны, господин Рейкхелл, и вы далеко пойдете. Очень хорошо, вы получите ваши две пары птиц.

— Только при условии, что мне будет позволено заплатить за них.

— Если настаиваете. — Толстый Голландец вновь издал свой сухой смешок, а попугай, все еще сидевший у него на плече, немедленно скопировал его. — У меня наступает время сиесты, а ваш друг, гм, занят. Что я могу предложить вам, чтобы развлечь вас в ближайший час?

— Кое-что можете, — сказал Джонатан, кивая в сторону малайца, напоминавшего статую. — Я был бы глубоко признателен за набор кинжалов, как у него, а также за его рекомендации по их использованию.

Толстый Голландец некоторое время говорил с его слугой.

Малаец впервые оживился и улыбнулся беззубой улыбкой, что-то коротко сказав.

— Набор кинжалов будет изготовлен для вас, и вы получите его перед отплытием, господин Рейкхелл. А сейчас вы пойдете в сад с Ахмедом, он научит вас, как ими пользоваться. Вы произвели на него впечатление, господин Рейкхелл. В этом доме побывало много иностранцев, но вы первый, кто захотел научиться древнему индонезийскому боевому искусству, единственному в своем роде.

«Летучий дракон» пришвартовался к своей стоянке перед факторией Суна в Вампу ближе к полудню, и грузчики сразу же приступили к разгрузке ценного черного перца.

Джонатану не терпелось доложить об успехе его миссии, и он был рад, когда увидел, что Кай, мажордом, находится в фактории. Они объяснились жестами, и Кай согласился во главе эскорта проводить американца к имению Суна.

Кай поднял бровь, когда птицы в клетках были выгружены на берег, и Джонатан подумал, что даже лучше, что он не мог объяснить мажордому, почему он их привез. Он также видел, что Кай заметил индонезийские кинжалы, которые были у него за поясом, и Джонатан дружелюбно улыбнулся. На борту корабля он каждый день по часу учился пользоваться кинжалами, кидая их в мишень, которую соорудил на корме, и хотя у него получалось все лучше и лучше, он пока еще не был готов продемонстрировать свое умение. Пройдет еще несколько недель, и он будет в совершенстве владеть этим искусством, но Джонатан сомневался, что ему когда-либо удастся вызвать Ахмеда на поединок.

Когда процессия прибыла в имение, Лайцзе-лу как раз смотрела из окна. Сердце ее забилось при виде Джонатана, и ее очень заинтересовали четыре клетки, которые несли слуги. Поэтому, бросив взгляд в зеркало, Лайцзе-лу поспешила в кабинет отца.

Четыре клетки были поставлены в саду, и Джонатан, приветствовав девушку поклоном, открыл дверцы. Показавшийся первым павлин бесподобного зеленого цвета и последовавший за ним другой, нежно-голубой, распустили свои великолепные хвосты. За ними вышли зеленая и голубая павы. Обе идеально сочетались по цвету со своей парой.

Они были так прекрасны, что Лайцзе-лу от удовольствия захлопала в ладоши.

— Одна пара, — сказал Джонатан, — это подарок для Лайцзе-лу. Вторая для вас, господин Сун, чтобы вы могли преподнести подарок императору в Пекине.

Девушка была так счастлива, что не могла найти слов.

А вот ее отец был озадачен.

— Я двадцать лет торгую с Толстым Голландцем, и никогда он не присылал мне подарков. Так почему же сейчас?

— Он достал птиц для меня, — сказал Джонатан. — Я сам заплатил за них. Это подарок от меня.

Лайцзе-лу изумленно посмотрела на Джонатана, а затем быстро поцеловала его в щеку.

Джонатану показалось, что то место, которого коснулись ее губы, вспыхнуло как пламя.

— Вы щедры и умны, Джонатан, — сказал Чжао. — Как вы сами видите, ни один подарок не смог бы порадовать Лайцзе-лу больше. Я тоже благодарен вам, поскольку вы дадите мне возможность произвести неизгладимое впечатление на императора Даогуана. Я сегодня же отправлю ему птиц на джонках.

Не видящий ничего, кроме сияющих, подернутых влагой глаз, Джонатан сказал:

— Я бы хотел, чтобы Лайцзе-лу сделала выбор. Понравившаяся ей пара будет принадлежать ей, а другую можно будет отправить в Пекин.

— О нет, — сказала она быстро. — Здесь не может быть никакого выбора.

Ее отец серьезно кивнул.

— Ты права, дочь моя. Ты мыслишь разумно.

Джонатан был озадачен.

— Как гласит одна из самых древних легенд, — пояснила Лайцзе-лу, — жил однажды Небесный император, задолго до того, как было создано Срединное царство. Император и его жена любили друг друга, но они были несчастны, потому что жена была бесплодной и не могла рожать детей. Боги сжалились над ней и послали ей павлина и паву, чтобы развлечь ее. Птицы были так прекрасны, что она вскоре полюбила их всем сердцем, и эта любовь преобразила ее. Однажды павлин и пава исчезли, а жена императора в этот же день родила двойню, сына и дочь. В легенде павлин и пава, принесшие счастье жене императора, были чудесного нежно-голубого цвета. Ничто так не польстит самолюбию императора, как пара голубых птиц.

Джонатан почувствовал, что судьба улыбается ему.

— А вы будете довольны зеленой парой птиц?

— Я предпочитаю именно их, — сказала Лайцзе-лу с сияющей улыбкой. — Это мой самый любимый оттенок зеленого цвета, нефритовый. — Увидев, как павлин прихорашивается, Лайцзе-лу засмеялась.

Подарки, несомненно, произвели фурор, но Джонатан на некоторое время вынужден был оставить мысли о радости девушки, когда он направился в кабинет Чжао, чтобы обсудить то, что им удалось сделать в Джакарте.

— Вы справились успешно, как и всегда, — сказал торговец, когда Джонатан изложил результаты. — Мой доход от этого путешествия будет так велик, что я дам вам премию в тысячу долларов.

— Благодарю вас. Я поделюсь этими деньгами с моими офицерами и командой.

Чжао кивнул.

— Я был уверен в этом. Скоро я поговорю с вами о новом поручении, но прежде мы должны поговорить о другом деле. — Он снял очки, медленно протер их и, снова водрузив на переносицу, открыл банку вяленых подсоленных арбузных семечек и предложил их молодому человеку.

Значение этого жеста не осталось незамеченным Джонатаном. Он провел в Китае уже достаточно времени, чтобы понимать, что здесь предлагают разделить трапезу, когда обсуждаются очень уж важные вопросы.

— Уже несколько месяцев, — сказал Чжао, — я наблюдаю, как происходит сближение между моей дочерью и вами. Я видел, как вы обмениваетесь взглядами, как каждый из вас украдкой смотрит на другого. Вы оба оказались в ситуации, с которой можете не совладать.

— Я могу говорить только о себе, сэр, — прямо сказал Джонатан. — А чувства, которые я стал питать к Лайцзе-лу, не похожи ни на что, испытанное мною ранее.

— Я в этом не сомневаюсь, точно так же, как я знаю, что она чувствует то же, что и вы. Вы пришелец с Запада, Джонатан, а моя дочь, хотя и знает много о Западе и говорит на многих языках, все же женщина Востока. Я боюсь за вас обоих, потому что ваши мысли, ваша культура, ваше происхождение и воспитание столь разные.

— Если эта разница и существует, то мы не замечаем ее друг в друге, — сказал Джонатан решительно.

— Возможно, но реальность существует, и боюсь, что ни один из вас не сможет осчастливить другого надолго.

Джонатан собрался с духом и спросил:

— Значит ли это, что вы хотите, чтобы каждый из нас шел своим путем?

Чжао энергично покачал головой, затем взял со стола маленькую гипсовую фигурку Будды и повертел ее в руках, пока обдумывал свой ответ.

— Это было бы самое худшее из того, что я мог бы предпринять, — сказал он. — Как глупо было бы с моей стороны запретить вам видеться. Это только побудило бы вас еще больше стремиться друг к другу, потому что молодость всегда восстает против авторитета старших. Так устроен мир со дня его возникновения. Безусловно, Лайцзе-лу покорилась бы мне, поскольку ни одна китайская девушка, воспитанная так, как воспитывали мою дочь, не ослушается отца. Но она, конечно, убедит себя, что любит вас. Вы тоже послушаетесь меня, потому что вы человек принципов и чести, но всем сердцем вы будете верить, что любите ее.

Джонатан был вынужден признать, что в этих словах был здравый смысл.

— Продолжайте беспрепятственно видеть друг друга, — сказал Чжао. — Но помните о подстерегающих вас опасностях. Попробуйте понять, почему вас тянет друг к другу.

— Я не знаю почему, и это правда, — заявил молодой американец. — Я — я лишь знаю, что чувствую я, и понимаю, что это чувствует и Лайцзе-лу.

Чжао улыбнулся, но в его мудрых глазах затаилась грусть.

— Вы далеко от дома, живете и работаете в условиях, которые чужды вам во всех отношениях. Моя дочь настоящая красавица, но не только. Она умна, душа ее полна тепла и сострадания. В ней воплотилась вся суть женственности. Вы чувствовали себя одиноким, даже не осознавая этого, и вы ответили на присущую ей от природы теплоту.

— Возможно, вы правы, — вынужден был признать Джонатан.

— Я долго живу и многое повидал, поэтому я знаю, что прав. — Чжао осторожно вернул гипсового Будду на стол. — Мы должны сейчас проанализировать причины того, почему мою дочь тянет к вам. Благодаря усилиями мисс Сары, Лайцзе-лу не только выучила ваш язык, но и познакомилась с образом жизни Запада. У нас есть древнее высказывание, приписываемое Конфуцию. В нем говорится, что самый хороший рис выращивается всегда на дальней стороне гор. Лайцзе-лу восхищалась всем, что есть хорошего на Западе. Именно поэтому она так стремилась к тому, чтобы Срединное царство расширило торговлю с чужестранцами. И как раз в тот момент, когда она стала наиболее восприимчивой к западному образу жизни, появились вы. Вы умны, вы много трудитесь, так что у вас есть те качества, которые ее всегда восхищали. Вы красивы в той же мере, в какой она прекрасна, поэтому похожее тянется к похожему, и ей очень легко представить, что она влюблена в вас.

— Как можно отличить настоящую любовь от иллюзии влюбленности? — спросил Джонатан.

— Лишь глупец осмелился бы ответить на такой вопрос, — заявил Чжао. — Самые мудрые философы и пророки нашей страны тысячи лет бились над этим вопросом, но никто не смог дать различия между реальностью и иллюзиями в сердечных делах. Достаточно будет того, чтобы вы и Лайцзе-лу были настороже, особенно в ближайшем будущем.

— А почему ближайшее будущее столь важно?

— Мне необходимо самому отправиться в путешествие, ко двору короля Сиама Рамы. С вашего позволения я бы хотел взять с собой Лайцзе-лу и мисс Сару — на борту вашего корабля. Их присутствие поможет в укреплении соглашения, которое я надеюсь заключить с правителем Сиама, и хотя его страна закрыта для чужестранцев, он не может запретить вам и вашей команде появиться в Бангкоке, если вы будете со мной. Я выбрал ваш клипер из-за впечатления, которое он произведет на сиамский двор.

— Почту за честь доставить вас туда, — сказал Джонатан.

— Благодарю вас, но помните мои слова. Вы и Лайцзе-лу будете проводить много времени вместе, и опасность для вас обоих будет значительно большая.

Неприятности начались после того, как капитан Фредерик Флинт поднялся на своей шхуне вверх по дельте реки Жемчужной и пришвартовался у причала Оуэна Брюса в Вампу. Судя по его торговой декларации, которая была поддельной, Флинт доставил из Англии груз шерсти, и как обычно, коммодор сэр Уильям Эликзандер не отдал приказ о досмотре трюма. Были соблюдены обычные формальности, и грузчики, работавшие у Брюса, начали переносить ящики, весом примерно по пятьдесят фунтов каждый, на склад.

Инцидент вспыхнул из-за незначительного происшествия. Молодой кантонский грузчик, нанятый на работу совсем недавно, положил слишком много ящиков в свою тележку, верхний упал на землю, раскололся, и все его содержимое высыпалось. Грузчик поразился, обнаружив, что в ящике был чистый опиум, и несмотря на попытки английского мастера замять дело, он не стал молчать о своей находке.

Что произошло дальше, не совсем ясно. Рассказывали несколько версий, некоторые из них явно противоречили друг другу. Было точно установлено, что несчастного грузчика затащили на склад, и той же ночью неизвестные лица отвезли его безжизненное тело на один из пустынных островов в дельте.

Небольшое судно, доставившее его — некоторые говорили, что это был сампан, другие же утверждали, что западная лодка с гребцами, — было замечено рыбаками, с опозданием возвращавшимися в тот момент к месту стоянки. Рыбаки решили выяснить в чем дело и обнаружили тело грузчика. Они и сообщили позднее, что он был забит до смерти дубинками.

Пошли слухи, и на следующий день большинство китайцев, работавших у Брюса, отказалось выйти на работу. Оуэн Брюс тут же уволил их и нанял других рабочих. Бедняки Кантона всегда были рады получить работу на складах иностранцев в Вампу. Казалось, что инцидент исчерпан.

Однако две ночи спустя, когда капитан Флинт возвращался на свой корабль из таверны, где пил весь вечер, трое неизвестных, якобы все китайцы, напали на него в тот момент, когда он уже выходил из темного переулка, где находилась таверна. Никто не слышал шума борьбы, а на следующее утро английский мастер нашел тело Флинта. Капитан шхуны умер от множества ножевых ран.

Немедленно поднялся страшный шум. Коммодор нанес официальный визит Сун Чжао и попросил его передать императорскому наместнику требование о том, чтобы немедленно задержали убийц Флинта и передали их в руки британцев. Дэн Дин-чжань проигнорировал эту просьбу.

Убийство английского морского капитана было актом насилия, глубоко обеспокоившим всю колонию иностранцев в Вампу. Никто не был в безопасности, говорили они, и с заходом солнца в этот вечер они отослали всех своих китайских работников через ворота Петиции, строго велев им не возвращаться до утра. Было совершенно очевидно, что ситуация обострится.

Сэр Уильям Эликзандер не питал личной симпатии к покойному капитану Флинту. Но как-никак был убит британский подданный, и обязанности коммодора были ясны. Утром четыре военных корабля заняли позиции недалеко от берега и расчехлили пушки. И вновь сэр Уильям посетил Сун Чжао, но на этот раз он уже предъявил ультиматум. Если убийцы не будут переданы ему в течение двадцати четырех часов, он будет вынужден обстрелять Кантон и продолжит обстрел до тех пор, пока его требование не будет выполнено.

Кое-кто из жителей Кантона в панике бросился бежать в горы, но большинство осталось равнодушным к угрозам.

Наместник собрал на совет своих подчиненных, а затем вызвал Сун Чжао.

— Ты думаешь, англичане действительно выполнят свою варварскую угрозу? — спросил он.

— У меня нет сомнений по этому поводу, — сказал торговец подавленно. — Сэр Уильям цивилизованный человек, но он будет с позором отозван в Лондон, если не предпримет никаких действий. Англичане считают, что запятнана их национальная честь.

— А честно убивать тысячи ни в чем не повинных людей? — гневно спросил Дэн Дин-чжань.

— Конечно, нет, но такова практика англичан. Они знают, что оборона слаба и что наши военные джонки не смогут изгнать их большие корабли. Я уверен, что Эликзандер осуществит свою угрозу.

Наместник подумывал о том, чтобы загрузить пустые лодки взрывчаткой и оставить их дрейфовать вблизи британских кораблей, чтобы они столкнулись с ними. Но это план был нереальным, и наместник, испытывая чувство унижения, был вынужден подчиниться ультиматуму.

Невозможно было установить личность убийц капитана Флинта, и как позднее узнали британские командиры, солдаты императорской армии наугад схватили трех жителей Кантона, и всего за час до истечения срока ультиматума эти растерянные, невинные люди были доставлены в цепях в Вампу и переданы британским военным морякам. Белые были потрясены этим странным чувством справедливости китайцев, и они лишь утвердились в своем мнении о том, что имеют дело с нацией необразованных варваров.

Чуть позже в это же утро «Летучий дракон» вернулся из плавания в Джакарту с перцем и другими специями. Он бросил якорь у одного из причалов Сун Чжао, и пока грузчики начали разгружать трюм, Джонатан Рейкхелл отправился в сопровождении привычного эскорта на доклад в дом Сун Чжао. Он ничего не знал о сложной ситуации в городе, но заметил, что население Кантона более открыто выражало враждебность по отношению к нему, чем ранее. Многие кричали «заморский дьявол», и солдатам в его эскорте пришлось сплотиться теснее, чтобы благополучно добраться до дома Сун Чжао.

Вскоре после этого трое китайцев, арестованных вместо убийц Флинта, были доставлены на борт британского флагманского корабля и в присутствии коммодора сэра Уильяма Эликзандера, с соблюдением должной церемонии, были повешены.

Китайские служащие иностранных факторий немедленно оставили работу и покинули Вампу. Новость о казни распространилась мгновенно, и вооруженные толпы начали сновать по улицам Кантона в поисках иностранцев. В этой трагедии никто не обвинял императорского наместника, люди были единодушны в своем убеждении, что только британцы виновны в гибели трех безвинных людей.

Кай принес новости о последних событиях как раз в тот момент, когда Джонатан завершал свой доклад.

Торговец приказал мажордому усилить охрану вокруг имения, а затем рассказал молодому американцу, что произошло.

— Но это безумие, — сказал Джонатан. — Я не был знаком с Флинтом, но все знали, что он тайно ввозит опиум в Вампу.

— Точно так же, как все знают, что Брюс прячет этот опиум у себя на складе, — со вздохом согласился Чжао.

— Что же теперь будет?

— Кто знает? Когда люди теряют способность здраво мыслить, они превращаются в зверей.

Главной заботой Джонатана была безопасность его команды и корабля.

— Мне кажется, что как только закончится разгрузка, скорее всего сегодня во второй половине дня, я должен выйти в море и оставаться там до тех пор, пока все не успокоится.

— Я согласен, что «Летучему дракону» лучше покинуть Вампу на какое-то время. Но командование кораблем придется принять Чарльзу Бойнтону. А вам лучше задержаться здесь на неопределенное время в качестве моего гостя.

— Но…

— Как только вы выйдете за пределы имения, на вас сразу же нападут. Вы не проживете и нескольких минут. И я не удивился бы, если б мои же охранники набросились на вас. За воротами вас ждет верная смерть. Вы останетесь здесь до тех пор, пока не восстановится порядок. И я убедительно прошу вас не показываться у внешней стены, иначе сюда ворвутся сотни моих сограждан, чтобы растерзать вас, и целый полк императорских войск не сможет защитить вас.

— Но, оставаясь здесь, я буду чувствовать себя трусом, — сказал Джонатан.

— Но ведь вы достаточно взрослый для того, чтобы различить грань между трусостью и благоразумием, — сказал Чжао укоризненно. — Люди сошли с ума. Англичане, убившие грузчика, были просто тварями, как и те китайцы, что убили Флинта. Корень этой проблемы в опиуме, но это такая проблема, которую не смогут решить ни сэр Уильям, ни наместник. Небесный император должен найти пути выполнения своего эдикта, направленного против ввоза в страну наркотиков, и заставить алчных британских торговцев подчиниться его законам. Ваша смерть ничего не решит и не приблизит решение проблемы. Она лишь станет причиной напряженности между Срединным царством и Соединенными Штатами. Что будет хорошего, если американцы пришлют сюда свои военные корабли и будут грозить обстрелом Кантона?

— Боюсь, что вы правы, сэр, — сказал Джонатан, у которого здравый смысл одержал верх над эмоциями. — Я останусь. Похоже, у меня нет иного выбора.

Чжао дал ему бумагу, кисточку и чернила, и Джонатан написал записку Чарльзу, поручив ему выйти в море и оставаться там до тех пор, пока все не успокоится. Один из охранников немедленно понес записку в Вампу.

За обедом Лайцзе-лу выглядела очень довольной тем, что Джонатан неожиданно оказался гостем в доме ее отца, но она промолчала. Сара Эплгейт, не одобрявшая этого решения, отвела гостю покои в небольшом здании, которое находилось как раз напротив гостиной и спальни Лайцзе-лу.

— Кай примерно такой же комплекции, что и вы, — сказал Чжао. — Я прослежу, чтобы он снабдил вас рубашками и брюками. Я дам вам также бритву и ароматические палочки чистить зубы.

Лайцзе-лу хранила молчание до тех пор, пока не подали суп, завершавший обед.

— Меня уже давно беспокоит то, что вы не говорите по-китайски, Джонатан, — сказала она. — Сейчас как раз подходящее время для того, чтобы научиться говорить на мандаринском и кантонском наречиях, и я буду вашим учителем. Мы будем заниматься каждое утро по два часа, и еще два часа во второй половине дня.

Он улыбнулся ей, когда до него дошло, что его «заточение» будет не столь тягостным, как ему сначала показалось. Плюсов было гораздо больше, чем минусов.

Сара нахмурилась, но промолчала.

После обеда Джонатан вместе с Лайцзе-лу прошли в ее гостиную, и занятия начались. Он и девушка были так поглощены друг другом и тем, что делали, что время летело незаметно.

Сара находила предлог несколько раз зайти к ним, но урок не прерывала.

А вечером молодая пара устроилась в библиотеке Чжао и провела вечер за чтением. Чжао отправился на совет во дворец наместника, а Сара села на террасе у своих покоев, откуда могла видеть молодую пару в библиотеке. К ее облегчению, они вели себя благопристойно, но когда встали, чтобы отправиться спать каждый в свою спальню, они обнялись на пороге библиотеки. Гувернантка понимала, что то, что они все время рядом друг с другом, рано или поздно приведет к тому, что они не смогут устоять перед искушением. Но, похоже, она ничего не могла предпринять, чтобы остановить неизбежное. Обстоятельства были против того, что она считала нормой жизни.

Утром Джонатану подали в его покои завтрак, состоявший из отварной рыбы, риса, сыра и чая. Когда он шел в сад, чтобы попрактиковаться в метании индонезийских кинжалов, он встретил Сун Чжао.

— Дела все еще очень плохи, — сказал Чжао. — У Ворот петиции и вдоль всей стены в Вампу поставлены солдаты, чтобы помешать толпе сжечь и разграбить иностранные фактории. Я закрыл свои склады и поставил там сильную охрану, пока беспорядки не прекратятся.

— Чарльз получил мое послание?

— Да, и он вышел в море сразу после того, как взял на борт достаточно воды и продуктов, чтобы продержаться не меньше месяца.

— Вы думаете, беспорядки продлятся так долго? — спросил Джонатан в смятении.

Чжао пожал плечами:

— Страсти так полыхают, что бессмысленно гадать. Два других американских корабля последовали примеру «Летучего дракона» и тоже вышли в море. Однако несколько иностранных кораблей все еще находятся у причалов, и для толпы это большое искушение. Многое будет зависеть от умения наместника убедить или заставить людей больше не нападать на иностранцев. Я намерен сам посетить сегодня сэра Уильяма Эликзандера и выяснить, будет ли он сотрудничать с нами, чтобы предотвратить новые нападения. А в данный момент ни один человек не может сказать, что случится сегодня и завтра.

Успокоенный тем, что «Летучий дракон» и его команда были вне опасности, Джонатан отправился в обнесенный стеной сад. Там он установил старую бамбуковую решетку в качестве мишени и начал метать кинжалы.

Сзади кто-то приблизился к Джонатану и, незамеченный, стал наблюдать за ним. Кай был расстроен, потому что, как и большинство членов Общества Быков, он считал, что настал момент навсегда очистить Кантон от всех иностранцев. Однако Ло Фан настаивал на том, чтобы воля императорского советника была выполнена. Дэн Дин-чжань опасался, что крайности приведут к решительным ответным мерам со стороны чужестранцев, поэтому Общество Быков и другие тайные общества города выступили в роли сдерживающей силы, держа граждан в узде.

Кай подумал, что, возможно, наместник и прав. Этот молодой американец, метавший сейчас кинжалы с поразительной точностью, работает у его хозяина и служит ему верно и честно. Члены Общества Быков проверяли груз «Летучего дракона» каждый раз, когда он возвращался в Вампу, и всегда его торговые декларации были точны и соответствовали грузу на клипере. И что было значительно важнее, корабль ни разу не доставил ни унции опиума. Мажордом видел, что этот иностранец и Лайцзе-лу постепенно влюблялись друг в друга. Сначала он был возмущен, но сейчас был вынужден признать, что меняет свою точку зрения. Этот человек столь же уважал китайцев, как и собственный народ. Так что, по крайней мере, возможно, Лайцзе-лу права.

Кай был готов допустить, что этот «заморский дьявол» иной, но ему самому хотелось убедиться в этом. С этой целью было необходимо получше узнать американцев, и поэтому он намеренно сделал шаг вперед.

Джонатан постарался прибегнуть к нескольким только что выученным фразам из кантонского диалекта.

— Доброе утро, — сказал он, затем показал на рубашку и брюки, которые были на нем. — Спасибо.

Кай слегка улыбнулся, а затем жестом показал, чтобы гость продолжал свои занятия.

— Не хотели бы присоединиться ко мне? — спросил Джонатан по-английски, а затем жестами показал, что он имеет в виду.

Мажордом тут же взял несколько кинжалов, бросил их и вынужден был рассмеяться, когда обнаружил, что ни один не попал в цель.

Джонатан показал ему, как нужно правильно стоять, как прицеливаться и бросать кинжал.

Кай пробовал вновь и вновь, и наконец, у него стало немного получаться. Тем не менее он вдруг утратил интерес к тому, что делал, и покинул сад.

Удивленный его уходом, Джонатан продолжил свою тренировку.

Вскоре Кай вновь вернулся, неся два стеганых жакета, один из которых протянул американцу.

Джонатан был озадачен. В это время в сад вышла Лайцзе-лу и сразу взяла все в свои руки. Пожелав Джонатану доброго утра, она сказала:

— Вы оказали Каю честь, показав ему, как пользоваться индонезийскими кинжалами. Сейчас он в ответ хочет оказать вам честь и научить вас древнему боевому искусству Срединного царства. Он просит, чтобы вы надели этот жакет.

Джонатан надел, не зная чего ожидать.

Кай вручил ему бамбуковую палку, около фута длиной, полая часть которой была заполнена свинцом.

— А теперь, — сказала Лайцзе-лу, — он хочет, чтобы вы ударили его этой палкой. Он просит, чтобы вы постарались ударить его как можно сильнее.

Джонатан взял палку и неуверенно посмотрел на крепкого мужчину. Кай повернулся к девушке.

— Неприлично, чтобы при этом присутствовала женщина, — сказал он на кантонском диалекте.

Лайцзе-лу хотела возразить, но поняла, что он прав.

— Меня отсылают, — сказала она Джонатану. — Позже у вас будет урок мандаринского и кантонского языков. — Она улыбнулась и убежала.

Кай жестами показал, что хочет, чтобы Фань-гуй нанес ему удар.

Джонатан вяло повиновался.

Мажордом был явно раздосадован и жестами показал, чтобы Джонатан ударил его посильнее.

На это раз Джонатан нанес удар изо всех сил.

Однако Кай поднял руку и ответил резким, но одновременно безобидным ударом, попав в руку Джонатана чуть выше кисти, и тем самым отразил его удар.

Он двигался с поразительной легкостью, и казалось, шестое чувство подсказывает ему, куда будет нанесен следующий удар.

Затем Кай взял палку, заставив американца обороняться, и показал ему в замедленном темпе, как защищаться от ударов.

Они занимались около часа: Кай демонстрировал основные движения, а затем заставлял своего противника защищаться. Иногда ему удавалось сломить оборону американца, и тогда он наносил удары Джонатану по груди или по плечам, но тяжелый стеганый жакет защищал его. К тому времени, как Кай объявил об окончании занятия, оба сильно вспотели.

Довольный Кай повел Джонатана к бассейну, огороженному высоким кирпичным забором, и, сбросив одежду, они нырнули в прохладную воду. После купания Кай показал жестами, что на следующий день они сначала будут бросать индонезийские кинжалы, а затем вновь займутся искусством боя.

Переодевшись в чистую одежду, Джонатан отправился на занятие китайским языком с Лайцзе-лу. По крайней мере, он не теряет напрасно времени во время этого незапланированного и неожиданного отдыха, подумал он. Сейчас главной проблемой было сосредоточиться на языке, в то время как ему хотелось только наблюдать за движениями губ Лайцзе-лу.

Он был бы менее спокоен, если бы знал, что именно в данный момент он был предметом разговора между Сун Чжао и сэром Уильямом Эликзандером на борту флагманского корабля в заливе Вампу.

— Оуэн Брюс сообщил мне, — сказал сэр Уильям, — что капитан Рейкхелл гостит в вашем доме.

— Это действительно так, — ответил торговец. — Как вам несомненно известно, он и его команда работают у меня по контракту, перевозя грузы. Самое меньшее, что я могу сделать для него — это предложить защиту под крышей моего дома. Жители настроены столь агрессивно, что он не добрался бы живым до Вампу.

— Между нами говоря, — сказал коммодор, — я приветствую вашу доброту. Но я окажусь в неловком положении, если Брюс обратится ко мне с официальным протестом.

— А по какому поводу он может протестовать?

— Как вы, должно быть, понимаете, Брюсу не нравятся Рейкхелл и молодой Бойнтон. Они заняли такую решительную позицию против перевозки наркотиков, что Брюс невзлюбил их. Он уже дал мне понять, что Рейкхелл — причем уже в качестве вашего подчиненного — активно действует против белых купцов и торговцев.

— Я настаиваю, чтобы Брюс не лез в чужие дела, — заявил Сун Чжао.

— Именно это я ему и сказал. Ведь именно его работники первыми вызвали беспорядки, убив грузчика, и я уверен, что он хочет отвлечь от себя внимание.

— Нам предстоит обсудить более важные вопросы, чем гость в моем доме, — сказал Чжао. — Наместник и я опасаемся, что достаточно еще только одной искры, чтобы начались волнения, которые никто не сможет сдержать.

— Я послал рапорт в Лондон, который должен удовлетворить и Адмиралтейство и Палату Общин, — ответил коммодор. — Каждый иностранец здесь прекрасно знает, что не следует разгуливать по Кантону. Если китайцы, работающие в факториях, вернутся на работу, положение постепенно нормализуется. А пока корабли не могут разгрузиться, и наши люди жалуются, потому что им приходится самим готовить и самим убирать свои постели.

— Даже Дэн Дин-чжань не осмелится приказать жителям Кантона, работающим в Вампу, вернуться на работу, — сказал Чжао. — Иностранцам придется потерпеть неудобства еще некоторое время. А порт останется закрытым до тех пор, пока не улягутся страсти. Я не вижу иного выхода.

— Да и я тоже, честно говоря, — сказал сэр Уильям. — Я сожалею обо всем, что произошло, и не сомневаюсь, что и вы тоже. Мне так жаль, что владельцы кораблей и торговцы терпят убытки, но боюсь, что только время залечит раны, открывшиеся за последние несколько дней.

— Никто не несет больших убытков, чем я, — сказал Чжао. — Шесть моих джонок стоят без дела на якоре, а «Летучий дракон» останется в море до тех пор, пока можно будет возобновить торговлю. Но я в гораздо большей степени предпочитаю ничего не зарабатывать, чем быть свидетелем бессмысленного пролития крови китайцев и иностранцев.

Сэр Уильям серьезно кивнул.

— Я уверен, что в конченом итоге все образуется, — сказал Чжао. — Но семена этих распрей укоренятся и будут расти. Иностранцы должны научиться терпению в ходе развития торговли со Срединным царством, точно так же как Пекин должен понять, что мы не можем больше оставаться в изоляции от Запада. Я молюсь, чтобы не произошло ничего еще более страшного в предстоящие годы.

— Когда это произойдет, — сказал коммодор, — я, надеюсь, уже уйду в отставку и буду проводить время дома, выращивая розы в своем саду.

— Когда это произойдет, — сказал Чжао с кривой усмешкой, — я-то как раз буду здесь. Кантон — это мой дом, и никакие беды не заставят меня покинуть его.

За неделю, что Джонатан прожил в доме Сун Чжао, его распорядок твердо определился. Каждое утро он и Кай сначала занимались метанием кинжалов, затем древними восточными единоборствами. Потом он купался и проводил остальную часть утра в занятиях языком с Лайцзе-лу, — а сразу после обеда они вновь возобновляли занятия. Ни один из них толком не понимал, что происходит, но они так наслаждались обществом друг друга, что уроки становились все длиннее и длиннее.

Каждый вечер они отправлялись вместе в библиотеку читать, и именно здесь напряженность между ними становилась особенно очевидной. Они уже не могли довольствоваться одним прощальным поцелуем, и подолгу задерживались в дверях библиотеки в жарких объятиях, целуясь вновь и вновь, и их взаимное желание разгоралось все сильнее.

Никто не осознавал создавшееся положение и его опасность лучше, чем Сара Эплгейт. Однажды вечером, когда влюбленные целовались более четверти часа, она поняла, что не может больше молчать, и как только они расстались, направилась в кабинет Чжао, где тот подсчитывал понесенные им убытки.

Лайцзе-лу, знавшая свою гувернантку столь же хорошо, сколь та, в свою очередь, знала ее, заметила Сару, когда та решительно шла по дорожке. По внезапному наитию девушка отступила, сошла с дорожки и направилась через сад к дальней стороне отцовского кабинета. Окна были открыты, и, встав у окна, находившегося как раз позади отцовского стола, она прекрасно слышала беседу.

Разговор уже начался.

— Полагаю, я должна была прийти к вам сразу, когда увидела их целующимися на борту «Летучего дракона», — сказала Сара. — Но я не могла не посочувствовать им. А сейчас я уже боюсь за них. Они проводят все больше и больше времени в библиотеке, целуясь перед тем, как отправиться спать. И они, несомненно, могут потерять контроль, это лишь вопрос времени. Как долго Джонатан вынужден будет оставаться здесь?

— Еще много дней, — сказал Чжао.

— К тому времени будет уже поздно, — сказала Сара растерянно.

Лайцзе-лу была поражена, услышав смех отца.

— Меня не удивляет то, что ты рассказала мне, Сара, — сказал он. — Я видел, как они смотрят друг на друга, когда мы сидим за столом. Но проблема не столь серьезна, как ты ее представляешь.

— Для умного человека, — сказала гувернантка резко, — вы поразительно близоруки.

— Ты не понимаешь, как устроен мужчина, — ответил Чжао. — А решение намного проще, чем ты себе представляешь.

— Каким это образом? — спросила Сара с вызовом.

— Джонатан молод, и у него горячая кровь, как у любого другого здорового мужчины его возраста. Если говорить прямо, то ему нужна женщина. Как только он будет удовлетворен, его пыл по отношению к Лайцзе-лу несколько остынет.

Холодок пробежал по спине девушки. Она никогда бы не подумала, что ее отец мог так по-обыденному говорить о деле, имевшем для нее такую огромную важность.

— Я договорюсь, чтобы к нему пришла женщина, которая удовлетворит его страсть, — сказал Чжао. — Он поддастся своим естественным потребностям и тогда будет смотреть на мою дочь с безразличием. Она поймет, что он переменился, и поскольку она горда, то и она отвернется от него.

Девушка сжала кулачки.

— Эта идея крутилась у меня в голове с той самой минуты, как он был вынужден остаться здесь, и сейчас я должен осуществить ее. Я поручу Каю сделать все необходимое.

— Но почему вы думаете, что Джонатан согласится?

— Природа возьмет свое, — сказал он уверенно. — Лайцзе-лу и Джонатан проводят около двух часов вместе в библиотеке после ужина, так?

— Да, так.

Девушка затаила дыхание, еще ближе приблизившись к окну.

— Завтра вечером, — сказал Чжао, — Кай спрячет женщину у себя. Когда моя дочь покинет библиотеку, я позову Джонатана сюда и задержу его разговором на полчаса. К этому времени Лайцзе-лу уже ляжет спать. Когда Джонатан вернется к себе в комнату, женщина будет уже ждать его.

Слезы негодования выступили на глазах у Лайцзе-лу, но она сердито смахнула их.

— План может сработать, — сказала Сара с сомнением. — При нормальных обстоятельствах я бы осудила такую аморальность, но эта ситуация требует решительных средств. Мне кажется, все будет зависеть от желания Джонатана… э… иметь отношения с первой попавшейся женщиной.

— Это мы должны предоставить самой женщине, — спокойно ответил Чжао. — Кай найдет такую женщину, которая прекрасно разбирается в мужчинах и их желаниях. Думаю, мы можем положиться на ее таланты.

Лайцзе-лу услышала вполне достаточно и неслышно направилась в свои покои. Голова у нее шла кругом, и в этот момент она ненавидела и отца, и Сару, хотя и понимала, что они действуют, как им казалось, в ее интересах.

Но должен же быть способ помешать им осуществить их план! Сейчас она была совершенно уверена в том, что те чувства, которые зарождались в ее душе по отношению к Джонатану, были настоящими: она любила Джонатана Рейкхелла всем своим сердцем.

Лайцзе-лу не собиралась допустить, чтобы какая-то другая женщина встала между ними. Если она предупредит Джонатана или скажет отцу, что знает о его плане, то этот план будет просто каким-то образом изменен. Ее отец был слишком умен, чтобы сразу признать поражение, и она должна найти способ расстроить его планы. Даже не пытаясь заснуть, она пролежала без сна несколько часов.

Наконец она нашла решение и заснула глубоким, спокойным сном. На следующее утро она проснулась так поздно, что ей пришлось поторопиться, чтобы успеть на урок с Джонатаном.

Она обрела спокойствие и сидела внешне застенчивая, но внутренне умиротворенная. Она не показала виду ни отцу, ни Саре, что ей известен их план. Джонатан заметил, что она казалась довольной собой, но не представлял, что его ожидает впереди, и день прошел как и все предыдущие.

В тот вечер, почитав вместе в библиотеке, влюбленные прошли к выходу, как и всегда. Но Лайцзе-лу не задержалась. Вместо этого она позволила Джонатану лишь быстрый поцелуй, а ее улыбка показала ему, что она ничем не расстроена и не обижена на него.

Когда они вышли из библиотеки, Кай уже был рядом, чтобы сообщить Джонатану о том, что Сун Чжао хочет побеседовать с ним в кабинете.

— Доброй ночи, — сказал Джонатан Лайцзе-лу. — Я жду нашего урока завтра утром.

— И я тоже, — ответила она и поспешила в свои покои.

Она сразу увидела, что в гостиной Джонатана горят масляные лампы. У нее было мало времени, и теперь, когда пришло время действовать, ее одолели сомнения и колебания. Но она не могла позволить себе колебаться. С сильно бьющимся сердцем она пересекла дворик и без стука вошла в гостиную.

Молодая женщина, одетая лишь в тонкий короткий халат, с сильно накрашенным лицом встала, и Лайцзе-лу отметила с тревогой, что она была удивительно привлекательной.

Элис Вонг испугалась внезапного появления прекрасной девушки и позавидовала ее молодости и красоте.

— Я Сун Лайцзе-лу. А вы та, которую вызвали сюда, чтобы доставить удовольствие чужестранцу с клипера.

Элис кивнула, пытаясь скрыть свое удивление. Когда Ло Фан и Кай обратились к ней с этим предложением, за которое Сун Чжао щедро платил, они не упомянули, что иностранец, с которым она должна была заняться любовью, был членом команды. «Летучего дракона». Это было нежелательное осложнение. Она регулярно встречалась с Чарльзом Бойнтоном и откровенно признавалась себе, что ее отношения с ним становятся все глубже и глубже. Она не знала, как он отреагирует, когда узнает, что она оказывает услуги одному из его коллег, и эта неуверенность породила в ней тревогу.

Да и вообще она не могла понять, почему дочь Сун Чжао вмешивается в дело, которое не должно касаться леди, и поэтому она лишь молча уставилась на девушку.

— Я-я… хотела просить вас об одном одолжении, — сказала Лайцзе-лу, — и какие бы деньги ни заплатил вам отец, я удвою эту сумму.

Сама того не желая, Элис почувствовала интерес.

— Позвольте мне заменить вас, — сказала Лайцзе-лу прямо. — Я сделаю так, чтобы в комнате было очень темно, и Фань-гуй не узнает, кто с ним в постели.

Элис была настолько поражена, что даже не ответила.

— Я умоляю вас сделать это, — сказала Лайцзе-лу. — И мы должны поторопиться, пока он не пришел.

Элис изучающе смотрела на нее, все еще потрясенная самой идеей.

— Почему вы хотите сделать это? — спросила она. Ей было трудно поверить, что девушка из богатой семьи, принадлежавшей к высокому классу мандаринов, женщина, у которой было все, сама хочет унизить себя.

Лайцзе-лу было трудно встретиться с взглядом другой женщины, внимательно изучавшей ее.

— Я не могу даже вынести мысли о том, что он будет в постели с другой, — сказала она.

Элис поняла и улыбнулась.

— А, значит, вы любите его.

— Как никогда не любила и не полюблю никого другого.

Загадка была решена. Элис тщательно старалась скрыть глубину и силу своих чувств к Чарльзу и от него, и от всех других, включая своих бабушку и дедушку, так что она вполне понимала чувства этой прекрасной и решительной девушки.

— Как вы выдадите себя за меня?

В сердце Лайцзе-лу вспыхнула надежда.

— Мои покои вон там, на дальней стороне дворика, — сказала она. — Мы поменяемся одеждой, и вы пойдете в мои покои. Если хотите, спите в моей постели, а перед рассветом я вернусь. Потом мы опять поменяемся местами, и ни один человек во всем свете не узнает нашей общей тайны.

План был настолько остроумным, что Элис рассмеялась.

— Я соглашусь сделать это для вас, но при одном условии. Мне уже заплатили много серебряных юаней за услуги, которых я не буду оказывать. Я не могу принять деньги еще и от вас.

— Я настаиваю.

— Нет, — сказала Элис. — Лишь женщина, сама полюбившая чужестранца, сможет понять ваши чувства. Я делаю это ради вас. Я делаю вам подарок, как женщина женщине.

Лайцзе-лу была потрясена. Но время было на исходе, и она не могла медлить. Поэтому она сняла чонсам и шелковое нижнее белье, и пока Элис надевала их, она накинула короткий тонкий халатик.

Элис задержалась у двери.

— Да исполнится желание твоего сердца, — сказала она мягко, а затем вышла в темноту и пересекла дворик, направляясь к зданию, в котором располагались покои Лайцзе-лу.

Лайцзе-лу следила за ней, пока та не вошла в дом, а затем бросилась в спальню и убедилась, что все бамбуковые занавески опущены. Чтобы избежать случайностей, она также закрыла окна тяжелыми шелковыми шторами, оставив только щелку для воздуха. В спальне стало так темно, что трудно было различать даже мебель. Лайцзе-лу была довольна. Вдруг она с опозданием сообразила, что Джонатан не оставит комнату в темноте. Он несомненно возьмет одну из масляных ламп в гостиной и принесет ее с собой. Это было осложнение, о котором она не подумала заранее, и ее охватила паника.

Пытаясь успокоиться, она вспомнила лишь об одном месте, где можно было спрятаться. Пробираясь на ощупь в темноте, она прошла к высокому резному комоду, стоявшему в дальнем конце ее спальни. Он стоял примерно в футе от стены, и ей пришлось призвать на помощь все свои силы, чтобы чуть-чуть сдвинуть его, как раз настолько, чтобы она могла втиснуться между ним и стеной.

Задача была решена, и теперь ей оставалось только ждать. Сердце ее сильно билось, кровь звенела в ушах.

Прошла целая вечность, прежде чем открылась дверь и Джонатан вошел в гостиную. Казалось, он оставался там очень долго, и девушка в спальне не представляла, что можно там делать.

Наконец он вошел в спальню, держа в руке масляную лампу, и поставил ее на комод, всего на несколько дюймов выше головы девушки.

Она попыталась присесть еще ниже за комодом, едва осмеливаясь дышать.

Джонатан раздевался быстро, аккуратно сложил одежду и подошел к окну.

В какой-то момент Лайцзе-лу испугалась, что Он намеревается открыть шторы и бамбуковые занавески.

Вместо этого он оставил шторы слегка приоткрытыми, немного раздвинул бамбуковые занавески и посмотрел в окно.

Девушка поняла, что он смотрит в сторону спальни, и сердце ее переполнилось радостью. На секунду ее испугала мысль о том, что поменявшаяся с ней ролями женщина может стоять у окна, но потом поняла, что эта женщина слишком благоразумна, чтобы показаться любому, кто мог в то время проходить по дворику. В ее же интересах было оставаться в безопасном укрытии.

До Лайцзе-лу вдруг дошло, что Джонатан был совершенно обнажен. Чудовищность того, что она собиралась сделать, вызвала в ней дрожь, но одновременно она не могла не испытывать восхищения его безупречным крепким телосложением.

Наконец, он отвернулся от окна и погасил лампу.

Пока он шел к кровати, девушка выскользнула из своего укрытия. Она видела лишь его расплывчатый силуэт и, быстро дотянувшись, обвила его шею руками.

Застигнутый врасплох, Джонатан что-то пробормотал и сделал невольный шаг назад. Но затем он почувствовал обнаженное тело девушки под раскрывшимся халатом.

— Какого черта…

Она заставила его замолчать поцелуем. Темнота придала ей смелости, дерзость ее выходки побудила ее отбросить ту сдержанность, которую она проявляла, когда они целовались в библиотеке. Сейчас она больше не пыталась скрыть, насколько велико было ее желание.

Тело прижимавшейся к нему девушки было стройным, прекрасных форм, и ее страсть была столь сильной, что Джонатан просто не мог противиться ей. Как и предсказывал Сун Чжао, его желание вспыхнуло с огромной силой.

Лайцзе-лу прижалась к нему еще теснее, наслаждаясь этой близостью.

Не в силах противиться этой женщине, чьи жасминовые духи кружили ему голову, Джонатан взял ее на руки и понес к постели. Он вглядывался в ее лицо, пытаясь рассмотреть ее получше в темноте, но она обняла его за талию и притянула его на постель, рядом с собой, а тело ее требовало ласки.

Джонатан не сомневался ни на минуту, что хочет эту девушку, которая была одновременно и дерзкой и нежной, и, отбросив вопрос о том, кто она, погрузился в омут страсти.

Ее руки и рот, тело и язычок столь же активно изучали его тело, как и он сам. Все, о чем она мечтала, сбывалось.

Ее желание быть любимой развеяло последние сомнения Джонатана, и он овладел ею с такой страстью, что даже не заметил ее девственности. Их взаимное желание достигло апогея, и Джонатан понял, что никогда не испытывал такого блаженства ни с одной из женщин. Не было ничего важнее в мире, чем их взаимное необузданное желание.

Казалось, что их вселенная взорвалась, а потом, когда их страсть немного остыла, они тихо ласкали друг друга.

Они немного отдохнули, а потом Джонатан спросил:

— Кто ты?

Она не ответила.

Поняв, что он говорит по-английски, Джонатан повторил свой вопрос сначала на мандаринском, а потом на кантонском наречии.

Лайцзе-лу с трудом подавила желание засмеяться. Ее ученик оказался способным в обоих наречиях китайского языка.

Джонатан сел, собираясь зажечь лампу.

Она догадалась, что он хочет сделать, и потянулась к нему, чтобы вновь предаться любви.

На этот раз они не торопились, и Джонатана поразила нежность этой женщины. Он считал, что она, конечно, женщина легкого поведения, но иногда она казалась поразительно застенчивой, пока, побуждаемая его желаниями, она не становилась вновь смелее. Когда же они вновь достигли верха блаженства, они уже ни о чем не могли думать.

Они лежали рядом, чуть сонные, и вдруг, к ужасу Лайцзе-лу, она поняла, что Джонатан трогает медальон с Древом Жизни, подаренный ей королем Сиама Рамой. Поскольку медальон так понравился Джонатану, она носила его не снимая, днем и ночью, на золотой цепочке. В спешке, меняясь одеждой с Элис, она забыла снять его.

Если бы у него было больше времени, Джонатан мог бы узнать его, поэтому она вновь тесно прижалась к нему, и медальон тут же был забыт. Вскоре девушка притворилась спящей и почувствовала, что мужчина рядом с ней тоже начинает засыпать.

Лишь когда его глубокое, ровное дыхание подсказало ей, что он крепко заснул, она высвободилась из его объятий, надела прозрачный халат и крадучись вышла из дома.

В ужасе от того, что кто-то может ее увидеть, она пробежала босиком через дорожку из гравия к своим покоям.

Элис Вонг обнаружила бутылку рисового вина и потягивала его, когда вошла Лайцзе-лу. Не было необходимости задавать какие-то вопросы: выражение блаженства в ее глазах говорило само за себя.

Не было необходимости беседы между двумя этими женщинами, чьи пути, скорее всего, больше никогда не пересекутся. Элис взяла свое платье и вдруг слегка обняла Лайцзе-лу, прежде чем пойти к дому Кая, ожидавшего ее.

Мажордом поднял голову, когда она вошла. Элис сначала одела свой чонсам и подождала, пока они пройдут к паланкину, прежде чем заговорить.

— Можете передать вашему хозяину, — сказала она, что никогда Фань-гуй не испытывал подобного экстаза. Он запомнит эту ночь на всю свою жизнь.

Ранний утренний рассвет, проникавший в спальню через небольшую щелку в шторах, разбудил Джонатана. Воспоминания о прошедшей ночи заставили его вскочить и протянуть руку к женщине. Но она исчезла. Лишь запах жасмина и след на соседней подушке сказали ему, что она действительно была здесь и они действительно предавались любви.

Он рывком отодвинул шторы, затем тщательно осмотрел все комнаты, но она не оставила никаких следов, исчезнув столь же таинственно, как и появилась.

Пока он ел завтрак, принесенный слугой в его апартаменты, он думал об этом странном случае, не в силах понять, почему именно он был выбран в качестве партнера молчаливой женщины, которая отдалась ему так безоглядно. Она несомненно не могла войти и выйти из сильно охраняемого поместья незамеченной, а это означало, что кто-то, занимавший важный пост, знал о ее присутствии.

Когда он отправился метать индонезийские кинжалы и заниматься искусством боя с Каем, мажордом был спокоен, и ничто в его поведении не говорило о том, что произошло что-то необычное.

Сам же Кай действительно заметил, что Джонатан был, как никогда, метким в метании, а его тело было более подвижно и упруго, когда они обменивались ударами. Очевидно, Элис Вонг говорила правду, когда сказала, что он получил удовольствие. Сун Чжао будет рад услышать это.

Когда Джонатан появился на половине Лайцзе-лу для занятий языком, он сразу заметил, что девушка ослепительна, как никогда. Казалось, что она просто светилась изнутри.

И в то же время она была необъяснимо застенчивой, избегала его взгляда, а встретившись с ним глазами, тут же отворачивалась.

Джонатан уже мог составлять целые предложения, а Лайцзе-лу добавляла новые слова в его словарь, и пока они работали, Джонатан вновь почувствовал запах жасмина. Лайцзе-лу всегда пользовалась этими духами, и Джонатан вдруг понял, что совершенно этот же аромат он чувствовал ночью, когда занимался любовью с той женщиной. Но не может же быть, чтобы ночью у него была Лайцзе-лу!

Потрясенный своей догадкой, он запутался в составлении предложения.

— Простите, — сказала он. — Похоже, что сегодня утром мне трудно сосредоточиться.

Легкая загадочная улыбка тронула краешки губ Лайцзе-лу.

Джонатан посмотрел на нее еще более пристально, и внезапно взгляд его упал на нефритовый медальон с Древом Жизни, висевший под воротничком-стойкой ее однотонного чонсама. Ему сразу вспомнилось, как он коснулся украшения, которое было на шее у той невидимой женщины. Это был резной медальон, в этом он был уверен. А сейчас, когда он задумался над этим, он вспомнил, что нащупал ствол и ветви дерева, хотя в тот момент он этого не понял.

Его сомнения рассеялись, и он был совершенно убежден, что именно Лайцзе-лу приходила к нему и отдалась ему столь безоглядно.

Конечно! Это объясняет поразительное сочетание у нее застенчивости и смелости.

Сейчас ему стало ясно, как все произошло. Она желала его столь же сильно, как и он ее, но их сложное положение не позволило ей прийти к нему открыто. Она была леди, занимала высокое положение и по древним строгим традициям могла принадлежать только мужу. Несомненно, ее отец, узнай он, что произошло, немедленно отослал бы ее без всяких колебаний в их загородный дом, находившийся где-то в провинции.

Она добилась желаемого ими обоими, придя к Джонатану тайно, так, чтобы даже он не мог точно сказать, что это была именно она.

Джонатану оставалось на данный момент согласиться с тем, как она решила поступить с их отношениями. Только когда он получит согласие ее отца жениться на ней, согласие, которого пока нет, да и будет ли оно вообще дано, только в этом случае он сможет признаться в том, что знает, что именно с ней он предавался любви.

И тем не менее ему нужно было показать Лайцзе-лу, как он к ней относится. Он не мог допустить, чтобы она подумала, что он доволен тем, что развлекался в постели с женщиной легкого поведения и что произошедшее не имело для него никакого значения.

Джонатан протянул руку и накрыл ею руку Лайцзе-лу. Затем он медленно проговорил, запинаясь, но все же достаточно членораздельно, на мандаринском наречии: — Есть нечто, что вы должны знать, — сказал он внезапно осевшим голосом. — Из всех женщин, живущих на этом свете, вы самая необыкновенная.

Она не ответила, голова ее была опущена.

Но Джонатан был уверен, что видел слезы счастья в ее глазах. Его решимость окрепла. Препятствия, стоявшие на пути их союза, были огромными, но он должен был преодолеть их. Различие в расах и происхождении не имели для него никакого значения, как и для нее, это было очевидно. Каким-то образом надо убедить ее отца и Сару Эплгейт, что он подходит для нее в качестве мужа, что он будет любить ее и дорожить ею всю жизнь.

Проплавав бесцельно две с половиной недели в Южно-Китайском море, Чарльз Бойнтон устал от безделья. Подойдя к острову Гонконг и бросив якорь в чудесной естественной бухте между материковым Китаем и необитаемым островом, он обнаружил, что еще несколько иностранных купцов уже пришвартовались там. Сойдя на берег вместе с командой, он узнал от других торговцев, что обстановка в Кантоне, судя по всему, спокойная.

Чарльз обсудил проблему с Эдмундом Баркером, и они решили рискнуть и вернуться в Вампу. Если будет необходимо, решили они, то можно будет снова выйти в море. «Летучий дракон» поднял якорь и медленно поплыл вверх по дельте реки Жемчужной, пришвартовавшись у одного из причалов Сун Чжао следующим утром.

Команда клипера была не одинока в своих надеждах на скорое возобновление нормальной жизни. Перед факторией Оуэна Брюса пришвартовалась британская шхуна. В порту также стояли французский шлюп и Шведская баржа. За «Летучим драконом» последовал торговый корабль под флагом Нидерландов, команда которого состояла из голландцев и индонезийцев.

Чарльз сразу сошел на берег, чтобы самому оценить обстановку, и быстро выяснил, что у склада Сун Чжао стояла только охрана. Много китайских солдат все еще находилось у ворот Петиции, запрещая всем иностранцам входить в город, но появились некоторые признаки того, что гнев китайцев остыл и кризис вскоре ослабеет.

Самым обнадеживающим признаком было постепенное возвращение китайских служащих на рабочие места к иностранцам. В порту пока еще не появились грузчики, но повара, садовники и другая прислуга потихоньку потянулись в Вампу, поодиночке и парами. Еще более значительным фактом было таинственное появление свежих овощей, фруктов, мяса и яиц. Эти продукты явно попали сюда не через ворота Петиции, но иностранцы, питавшиеся почти три недели сухими и маринованными продуктами, были рады и не задавали на рынке неуместных вопросов.

Надеясь получить дополнительную информацию и постараться узнать, как дела у Джонатана, Чарльз пошел в таверну, куда часто заходили моряки. Хотя был еще только полдень, жизнь в таверне уже бурлила, и Чарльз, не сумев найти место за столом, стоял у бара и потягивал эль.

Он недолго оставался в одиночестве. Вскоре кто-то подошел к нему сзади.

— Я видел, как вы швартовались, Бойнтон, — произнес Брюс.

Чарльз почувствовал сильнейшую неприязнь к владельцу фактории, но тем не менее был вежлив:

— Наше бездействие сделало нас нетерпеливыми. Из того немногого, что я сумел выяснить, кажется, что худшее позади.

Брюс скривился:

— В этом длительном бездействии не было необходимости. Вы англичанин, поэтому я уверен, что вы согласитесь, что с кризисом можно было справиться и за один день, если бы королевский военный флот обстрелял город. Китайцы быстро пошли бы на попятную.

Чарльз пристально посмотрел на него.

— Обстрел, — сказал он, — стал бы объявлением войны.

— Это единственный язык, который понимают эти безграмотные крестьяне. — Брюс подвинулся ближе. — Бойнтон, — сказал он, понизив голос, — интересно, думали ли вы о том, что вы, возможно, станете не временным, а постоянным капитаном этого корабля.

— Мне это не приходило в голову, — ,ответил Чарльз. — Капитан Рейкхелл по-прежнему главный владелец и капитан.

— У вашего капитана Рейкхелла серьезные неприятности, — заявил владелец фактории. — Он открыто стал на сторону китайцев и на протяжении всей осады находился в Кантоне. Мой Бог! У меня кипит кровь, когда я думаю, что он единственный белый человек в городе.

Чарльз холодно посмотрел на него:

— Капитан Рейкхелл оказался в городе по делу, когда начались беспорядки. Он никак не мог вернуться на корабль, и ему очень повезло, что ему предоставили убежище.

— О, я уверен, что такова его собственная версия, — сказал Брюс с ухмылкой. — Но ему это так не пройдет. Я собрал подписи для официального протеста коммодору Эликзандеру, и хотя сэр Уильям, возможно, и слабак, он будет вынужден принять меры. Он замолчал, схватил своего собеседника за лацкан и прошептал: — Приходите ко мне, когда станете капитаном клипера. Я гарантирую вам доход во много раз больше, чем вы получаете, работая на Сун Чжао. Работая с гильдией, никогда не заработаешь настоящих денег.

— Полагаю, — сказал Чарльз, — что вы бы хотели, чтобы я отправился в Индию за опиумом и доставил его сюда.

Брюс подмигнул ему:

— Мы не будем вдаваться в подробности до тех пор, пока вы не примете командование. Только поверьте мне, Бойнтон, вы не пожалеете.

— Сэр, — тихо произнес Чарльз, — я не представляю себе, что могло бы лишить капитана Рейкхелла командования кораблем. В любом случае его и мои взгляды идентичны. Причиной нынешнего кризиса как раз и был опиум, как вам известно лучше меня. И случится гораздо худшее, если бессовестные люди будут продолжать привозить опиум в Китай и нарушать законы императора. Как бы высоки ни были доходы, «Летучий дракон» никогда не будет вовлечен в торговлю опиумом!

Не дав опешившему торговцу возможности ответить, Чарльз повернулся и решительно вышел. Он был так зол, что даже не увидел злорадства в глазах шотландца.

Он пошел вниз по переулку к набережной, но резко остановился, когда в темноте чья-то рука дотронулась до него.

— Я слышала, ты вернулся сегодня, — сказала Элис Вонг. — Поэтому я и пришла в Вампу.

Забыв о раздражении, Чарльз улыбнулся симпатичной молодой женщине. Бесполезно было спрашивать, откуда она так быстро узнала о возвращении «Летучего дракона»: достаточно было знать, что новости обо всем, что происходит в Вампу, быстро распространяются по городу.

— Ты не представляешь, как я рад видеть тебя, — сказал он, и его не нужно было уговаривать пойти в ее «апартаменты», которыми она не пользовалась уже несколько недель.

Они сразу же предались любви, и Элис была так же ненасытна в своих желаниях, как и Чарльз.

Позднее она приготовила чай, извинившись, что в доме нечего поесть, и когда они пили горячий ароматный напиток, она устроилась на подушку у его ног.

— Некоторые Фань-гуй очень особенные, — сказала она, смеясь.

— Да? — Он, сам того не желая, почувствовал укол ревности, хотя и не мог требовать от нее, чтобы она ограничилась оказанием интимных услуг лишь ему одному. — С тех пор как я ушел в море, ты была очень занята, развлекая других иностранцев?

Элис покачала головой:

— Нет. Сегодня я первый раз в Вампу с тех пор, как начались волнения.

Она говорила загадками, но Чарльз решил дальше не развивать эту тему.

— Ты иметь друга, — сказала она. — Он тоже делать китайскую девушку сильно счастливой.

— Ты видела Джонатана в Кантоне?

— Элис не видеть, не говорить, не спать с Другими Фань-гуй, — сказала она. — Но друг Чарльза тоже счастливый.

Она явно знала о Джонатане больше, чем рассказала.

— Он здоров и вне опасности?

Элис лукаво улыбнулась.

— Элис думать, что высокий Фань-гуй хотеть остаться в Кантоне всю жизнь. — Не в силах больше сдерживаться, она засмеялась.

Чарльз смог лишь выяснить, что Джонатан прекрасно проводит время, и почувствовал облегчение. Из намеков своей молодой любовницы он догадался, что его кузен тоже взял себе китайскую любовницу, и на секунду задумался о том, кто же она. Но, скорее всего, он никогда этого не узнает. Джонатан слишком хорошо помнит о своей помолвке с бесцветной Луизой Грейвс, чтобы хвастаться о своих амурных похождениях. Чарльз надеялся, что Джонатан знает, что делает, ведь, кроме Сары Эплгейт, он оставался единственным иностранцем в городе.

Их разговор был прерван громкими криками за окнами. Чарльз выглянул и увидел в конце переулка быстро растущую толпу. Они с Элис оделись и вышли на улицу, чтобы узнать причину шума.

Это оказались рабочие с нескольких факторий. Звучало сразу несколько европейских языков, мужчины горячо жестикулировали.

Чарльз обнаружил человека, говорящего по-английски, и спросил его, что происходит.

— Два голландских моряка с нидерландского торгового судна, пришвартовавшегося сегодня утром, перелезли через стену Вампу, чертовы идиоты! — воскликнул мужчина. — На них накинулась толпа кантонцев. Солдаты только что принесли их на носилках к воротам Петиции. Один мертв, а второму будет значительно легче, если он как можно быстрее умрет.

У Чарльза оборвалось сердце. Вместо того чтобы утихнуть, кризис разгорится с новой силой из-за этой новой неприятности. К счастью, торговое судно, на котором служила эта пара запальчивых моряков, принадлежало независимым владельцам. Если бы оно принадлежало мощному голландскому флоту в Ост-Индии, в Кантон обязательно бы прибыла военная эскадра из Джакарты и голландский адмирал повторил бы угрозу сэра Уильяма Эликзандера об обстреле города.

Сейчас невозможно было предсказать, что будет дальше. Но эмоции с обеих сторон уже вспыхнули с новой силой, и восстановление нормальных отношений между китайцами и иностранцами явно откладывалось на неопределенный срок. Голландские матросы дорого заплатили за свою выходку, но теперь и китайская торговля будет нести значительный урон.

Чарльз повернулся к Элис Вонг, но ее уже не было рядом. Верно оценив настроение сильно расстроенных белых мужчин, она благоразумно исчезла и сейчас уже наверняка была на пути к Кантону. Ее исчезновение как бы подтверждало пропасть между людьми Востока и небольшой кучкой людей с Запада, зарабатывавших средства к существованию на окраине их обширных владений. Чарльзу оставалось лишь надеяться, что гораздо более серьезный Джонатан, который так редко наслаждался только ради самого удовольствия, воздержится от чересчур глубоких отношений с китаянкой.

Резчик по дереву, сделавший копию Древа Жизни с нефритового медальона, усиленно работал во время волнений и изготовил носовое фигурное украшение вскоре после того, как Джонатан вернулся на корабль. Он был так доволен работой, что немедленно поручил белошвейке сшить новый вымпел для его корабля с таким же символом.

Очень скоро стало ясно, что у простоя оказались и положительные стороны. За это время накопилось очень много торговых заказов, и работы было столько, что с ней не мог справиться даже быстроходный клипер. Команда работала не покладая рук, и без лишних промедлений корабль отплыл на Формозу.

Теперь команда прекрасно знала, что на этом острове не стоит отходить далеко от корабля, — ведь грабители охотились за прибывающими сюда моряками, так что краткая стоянка команды на острове не была омрачена неприятными инцидентами.

На обратном пути в Кантон, когда «Летучий дракон» проходил через всегда оживленный пролив Формозы, вперед смотрящий доложил, что в этом же направлении идет шхуна под американским флагом. Джонатан тут же убрал верхние паруса и, подойдя к тяжело груженному судну, назвал свой корабль.

— «Силли Энн», пять с половиной месяцев назад вышли из Чарлстона, — ответил капитан судна.

— Что нового дома? — спросил Джонатан.

— Мартин Ван Бурен избран президентом, на смену старине Хикори.

— Отлично. А как условия для бизнеса?

— Не очень хорошие. Банки испытывают трудности, вот они и отыгрываются на своих клиентах. Многие фабрики закрываются, фермеры разоряются и теряют свои земли.

Джонатан почувствовал резкий укол совести. Он знал, что ему действительно пора вернуться в Соединенные Штаты. Если Страна переживает финансовые трудности, это непременно скажется на международной торговле, так что его помощь будет необходима в компании Рейкхеллов.

— А как держится американский торговый флот? — спросил он через рупор.

— Неплохо. Европейская торговля по-прежнему стабильна, но многие корабли, ходившие в Карибское море и вдоль побережья, вернулись в сухие доки, — ответил капитан.

— Куда вы направляетесь?

— В Кантон.

— Увидимся там, — сказал Джонатан и, приказав поднять новые паруса, вскоре обогнал тяжело шедшее торговое судно.

Чарльз, слышавший этот разговор, присоединился к Джонатану на палубе.

— Независимо от того, что произойдет в нашей части света, торговля с Востоком будет продолжаться еще многие и многие годы.

— В этом нет сомнения, — ответил Джонатан. — Это одна из причин, по которой я хочу строить новые клиперы.

Его кузен кивнул:

— Даже в рейсах вдоль Карибского побережья и в Европе клиперы окажутся намного более выгодными, чем обычные корабли, так как позволят сэкономить много времени.

— Именно поэтому мне не терпится проверить мои расчеты по изменению формы корпуса клипера. Мы должны найти способ увеличить объем трюма, чтобы взять больше груза.

— Ты занимайся этим вопросом, а я обеспечу заказы от торговцев.

Джонатан кивнул и улыбнулся. Их деловые отношения были столь же крепки, как и их дружба, и он был уверен, что отец и дядя Алан будут довольны этим.

Чарльз с минуту колебался.

— Это совершенно не мое дело, Джонни, — сказал он, глядя на вздымающиеся зелено-голубые волны, — но мне кажется, что ты очень сблизился с Сун Лайцзе-лу, пока жил в доме ее отца. А как же Луиза?

— Еще много месяцев назад я написал ей, предложив, чтобы она разорвала нашу помолвку. Мы ведь никогда не любили друг друга, Чарльз. Просто так было удобно нашим семьям.

— Значит, ты любишь Лайцзе-лу?

— Если ее отец даст свое согласие, я женюсь на ней, когда снова приплыву в Срединное царство. Я надеюсь, что мне хватит шести месяцев на постройку новых клиперов на верфи, и тогда я снова вернусь сюда.

— Она прекрасна и очаровательна, — сказал Чарльз, — но, прошу простить меня за этот вопрос, ты действительно готов взять в жены азиатку и привезти ее в Новую Англию? Лондон более космополитичный город, но и там социальные преграды были бы просто непреодолимыми.

— Любой проявивший нетерпимость и не принявший Лайцзе-лу может убираться к черту, — прорычал Джонатан. — Она единственная женщина, с которой я хотел бы провести всю жизнь. Если ее отец не даст согласия, мы найдем способ, чтобы убедить его. Наши чувства взаимны, и мы не допустим, чтобы что-то помешало нашему браку.

Он говорил столь твердо, что Чарльз оставил эту тему. Он восхищался его мужеством и в то же время опасался, что его кузен и прекрасная китаянка создадут себе такие трудности, которые они не в силах будут преодолеть. Чарльз и сам очень привязался к Элис Вонг, но он не мог себе представить, чтобы забрать ее в Англию в качестве жены, даже если бы она не была женщиной легкого поведения. Длительное пребывание на Востоке явно изменило взгляды Джонатана, и он игнорировал те проблемы, с которыми он и Лайцзе-лу могут столкнуться. Ладно, что бы ни случилось, они всегда могут рассчитывать на полную его поддержку.

После своего короткого рейса «Летучий дракон» прибыл в Вампу на рассвете, и Сун Чжао, решивший использовать клипер в максимальной степени за тот короткий период, пока он еще оставался на Востоке, немедленно организовал разгрузку. Затем корабль был загружен товаром для нидерландской Ост-Индии. Также были доставлены продовольствие и вода, и в тот же день «Летучий дракон» вновь отплыл, на этот раз в Джакарту.

Джонатан хотел показать Лайцзе-лу новое носовое украшение клипера и расстроился, что ей не удалось посетить корабль за время его краткой стоянки в порту. Но он, как и Чжао, знал, что сейчас важен каждый день и что деловые соображения должны превалировать над желаниями. По пути на Яву, по подсчетам Эдмунда Баркера, клипер обогнал одиннадцать других западных кораблей и множество джонок. Рассказы о скорости «Летучего дракона», несомненно, широко распространились среди торгового флота, и Джонатан был уверен, что, когда он вернется домой, будет огромный спрос на клиперы и много заказов.

Будущее выглядело очень многообещающим.

В Джакарте Джонатан и Чарльз нанесли обязательный визит Толстому Голландцу, который продолжал вести свое дело из сада, окруженный своими попугаями. По его просьбе Джонатан продемонстрировал обретенное им мастерство в обращении с индонезийскими кинжалами, и Толстый Голландец был доволен.

— Теперь, — сказал он, когда они сели обедать, — у вас будет причина помнить эту страну. И тогда вы не забудете, что должны построить для меня клипер.

— Мне будет напоминать об этом ваше серебро, — ответил Джонатан. — И более того, у вас есть мое слово. И прежде чем мы отплывем назад в Вампу, я бы хотел, чтобы вы составили контракт на постройку клипера.

Толстяк отмахнулся.

— Контракты, — сказал он, — это всего лишь листки бумаги для тех, кто не доверяет друг другу. Контракт может быть разорван на мелкие кусочки или сожжен. Вы стали моим другом, так что нет нужды в письменной договоренности между нами. Я предпочитаю иметь дело с вами именно таким образом.

Польщенный доверием Толстого Голландца, Джонатан одновременно понимал, что тот очень проницателен. Отказываясь подписать официальный контракт, он обязывал американца предоставить ему один из первых клиперов, построенных на верфи Рейкхелла.

Когда «Летучий дракон» вернулся в Вампу, его команда была отпущена на берег всего на три дня, прежде чем снова отправиться в новый рейс. Джонатан проводил все дни на корабле, руководя погрузкой шелка, но жил он в имении Сун Чжао, возвращаясь туда с эскортом каждый вечер, когда солнце уже садилось.

Он и Лайцзе-лу встретились сдержанно из-за присутствия Сары Эплгейт, остававшейся с ними до ужина. После ужина у них также не было возможности отправиться в библиотеку, потому что Чжао хотел обсудить ряд деловых вопросов.

К тому времени, когда Джонатан вернулся в свои покои, в гостиной и спальне Лайцзе-лу света не было, и он решил, что она уже легла спать.

Однако вскоре после того, как он закрыл дверь, Лайцзе-лу пришла к нему, и Джонатан понял, что она следила за ним.

Лайцзе-лу отдалась ему открыто, неистово, не стыдясь человека, которого так любила.

Джонатану не было нужды видеть ее в темноте. Желание обладать ею было сильнее любого когда-либо испытанного им чувства, и сила этой страсти потрясла его. Она навсегда стала его женщиной, как и он — ее мужчиной. Из союз был столь полным, доставлял им такое огромное наслаждение, что оба считали, что он был предопределен свыше.

На следующее утро Кай сам возглавил эскорт, сопровождающий Джонатана из имения в Вампу, и когда они подходили к воротам Петиции, он дал понять, что знает об их связи.

— Ты всегда будешь добр к дочери Суна, — категорично заявил Кай.

Джонатан остановился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Я молю своего Бога, — сказал он, — чтобы дочь Суна стала моей женой. Я не возьму в жены никого другого, и я убью любого, кто попытается встать между нами.

Единственным ответом Кая была его медленная улыбка облегчения. Молодой американец развеял все его сомнения.

Три ночи Джонатан и Лайцзе-лу провели вместе, а в день его отплытия она пришла на причал вместе с отцом, чтобы посмотреть на носовое украшение и вымпел с эмблемой Древа Жизни, который развевался на нок-рее клипера.

Этот чрезвычайно необычный рейс вызвал много шума в иностранных факториях. Считалось само собой разумеющимся, что британские колонии и страны, где доминировала Великобритания, были закрыты для всех, кроме британской Ост-Индской компании, компании морских перевозок Бойнтонов и других британских кораблей.

Однако Сун получил разрешение от коммодора сэра Уильяма Эликзандера отправить «Летучий дракон» на остров Сингапур, находившийся у основания полуострова Малакка.

Десятью годами раньше Великобритания создала там колонию, и в последние годы, благодаря стратегическому положению между Индией на западе и Китаем и Индонезией на востоке, сонная деревушка превратилась в процветающий город. Полтора года назад жены британских чиновников, офицеров и тех, кто создавал каучуковые плантации на самом полуострове, начали приезжать к своим мужьям; и сейчас население Сингапура уже составляло десять тысяч человек.

Эдмунд стал на вахту, когда клипер вошел в открытые воды Южно-Китайского моря, направляясь к тропическому острову. А Чарльз присоединился к Джонатану в его каюте.

— Насколько я понимаю, мы везем в Сингапур груз шелка, и тамошние английские дамы заплатят торговому партнеру Сун Чжао практически любую запрошенную им цену.

— Верно, — сказал Джонатан. — Они могут покупать хлопок у Индии, но платья хотят шить из шелка.

— Ну что ж, достаточно справедливо, но что это за груз, который мы должны доставить обратно в Кантон, — хинная кора?

— Сун Чжао говорит, что хинное дерево растет только в тропиках. Китайские врачи обнаружили, что кора имеет лечебные свойства, так что, судя по всему, на нее большой спрос. Чжао уверен, что врачи в Запретном городе Пекина возьмут сразу весь груз.

Чарльз улыбнулся и покачал головой. Как и множество иностранцев, приезжавших на Восток, он находил медицинскую практику Срединного царства причудливой, считал абсурдным наделять лечебными свойствами кору дерева, точно так же, как безобидному корню женьшеня приписывались свойства, усиливавшие половую активность.

Тем не менее в данном случае он глубоко ошибался. Пройдет еще три четверти века, прежде чем западные врачи узнают то, что их китайские коллеги знали уже давно — что хинин, лекарство, сделанное из хинной коры, будет излечивать пациентов от болезни, названной малярией.

Море волновалось из-за участившихся сильных штормов, что указывало на приближение сезона муссонов, однако «Летучий дракон» достиг Сингапура без задержки. Джонатан и его команда вскоре обнаружили, что место это было чрезвычайно унылое. Густые тропические джунгли занимали большую часть острова и простирались вплоть до материка.

Принадлежность Чарльза к семье Бойнтонов оказалась полезной. Кузены получили столько приглашений на обеды от изголодавшихся по обществу британцев, что при всем желании не успели бы везде. Но даже было к лучшему, что они оказались так заняты светской жизнью, потому что хинная кора, которую нужно было доставить в Кантон, еще не прибыла с материка и им пришлось ждать ее почти две недели.

Для команды эти две недели оказались неприятными. Британские торговые компании были недовольны их присутствием, как и британские береговые власти и их малайские рабочие порта. Гримшоу ввязался в драку в портовой таверне, а моряки с британского военного корабля пытались втянуть Оливера в драку, сказав ему, что он ошибся континентом и что ему следует вернуться в Африку. После этого члены команды сходили на берег только группой.

Очень сильная влажность и палящая жара действовали на нервы значительно сильнее, чем в любом другом месте, где побывали американцы, и вся команда вздохнула с облегчением, когда груз все же прибыл из джунглей. Однако им пришлось вытерпеть еще одно унижение. Британские портовые власти, по-прежнему относившиеся к янки с презрением, вынудили их простоять в порту еще тридцать шесть часов, прежде чем малайские грузчики наконец погрузили хинную кору в трюм.

Когда Джонатан наконец отдал приказ поднять якорь, в утреннем небе сияло яркое солнце. Ветер был столь слабым, что почти не чувствовался, но тем не менее паруса были подняты, и «Летучий дракон» медленно поплыл из великолепной глубоководной лагуны Сингапура. Как только корабль вышел в открытое море, над головой стали сгущаться плотные облака, море заволновалось, поднялся сильный и порывистый встречный ветер.

Погода ухудшилась, и клипер протестующе поскрипывал, а ветер был таким сильным, что «Летучему дракону» трудно было лавировать в оживленном Малакском проливе: везде были джонки и сампаны.

«Летучий дракон» кидало из стороны в сторону, корабль скрипел каждый раз, когда мощная волна ударяла в борт, Джонатан отправился на палубу, где нес вахту Чарльз.

Первый помощник был обеспокоен.

— Погода не из лучших, — сказал он.

Джонатан посмотрел вверх на темные, быстро движущиеся облака и расставил ноги на вздымающейся палубе под порывами пронизывающего ветра.

Это были муссонные ветры, и Джонатан понял, что начался сезон муссонов. Постоянно моросил дождь, а ему рассказывали, что «тайфунный дождь» часто свидетельствует о приближении шторма. Не желая рисковать без особенной нужды, он приказал поставить пару рифов на грот-мачте и подобрать бом-брам-стеньгу и мунсель.

Ближайшие часы должны были показать, ожидает ли их настоящий шторм.

— Мне кажется, — сказал Чарльз, — что нам следует либо вернуться в Сингапур, либо поторопиться в Джакарту.

— У меня совсем нет уверенности в том, что мы успеем это сделать, — ответил Джонатан, рассматривая горизонт в бинокль и особенно пристально вглядываясь в небольшой островок, лежавший примерно в двух милях по правому борту. — Пока еще возможно, поднимусь на марс-рею, чтобы получше рассмотреть вот тот остров.

Сняв ботинки и чулки, Джонатан залез к впередсмотрящему на мачту, которая угрожающе кренилась, когда клипер взбирался на гребень волны, а затем стремительно несся вниз. Вода заливала палубу. Шторм вот-вот должен был усилиться.

Он внимательно изучал остров и увидел, что тот был покрыт густыми джунглями, которые подходили к самому берегу. Прошло еще несколько минут борьбы клипера со все более бурным морем, и вдруг Джонатан увидел просвет в листве. Тотчас же он опустился вниз и поспешил на палубу.

— Возьми курс на остров, — сказал он Чарльзу. — Там есть что-то вроде канала, и если нам повезет, то мы сможем войти в него.

«Летучий дракон» изменил курс и направился к острову.

Ширина канала составляла более пятидесяти футов. Этого было более чем достаточно для прохода корабля, однако ветви огромных тропических деревьев раскинулись над самой водой по обе стороны, угрожая разорвать паруса в клочья.

Джонатан стал на вахту.

В этой части было много рифов, поэтому он велел поставить человека с мерной цепью для проверки дна. Продвигаясь только с помощью кливера и топселя, клипер шел очень осторожно, а Чарльз передавал почти непрерывный поток команд Джонатана рулевому. Ветер завывал в снастях корабля так, что приходилось выкрикивать команды. Потоки дождя обрушивались на палубу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем корабль вошел наконец в небольшую лагуну, воды которой были еще почти спокойны, несмотря на усиливавшийся шторм. Эта укрытая гавань была необитаемой. Со всех сторон ее окружали огромные тропические деревья, скрывавшие ее от внешнего мира.

— Все будет хорошо, — сказал Джонатан. — С нами Бог!

Нужно было успеть еще очень много. Во внезапной тишине лагуны Джонатан услышал, как Эдмунд тихо предложил Чарльзу привязать клипер к одному из самых больших деревьев, но капитан возразил.

— Тайфуны настолько сильны, — сказал он, — что они часто вырывают деревья с корнем, да и корабли, сорвавшиеся с якоря, могут быть выброшены на берег. — Он очень тщательно швартовал корабль, посадив два якоря, чтобы прочно удерживать «Летучий дракон» носом по ветру.

Ветер уже так разыгрался, что отдельные порывы едва не сбивали людей с ног. Сильный дождь слепил их, и даже воды лагуны пришли в волнение. Джонатан теперь был совершенно уверен, что это был не шторм, а сильнейший тайфун, и радовался, что удалось найти безопасное укрытие. Самую серьезную опасность представляли деревья, которые могли быть повалены ветром, но насколько Джонатан мог судить, ни одно из них не упало бы на корабль в этом случае. Ни одно дерево не было выше ста футов, а «Летучий дракон» стоял в середине лагуны, по меньшей мере, в двухстах футах от любого берега.

Теперь, когда, казалось, были приняты все меры предосторожности, ничего другого не оставалось, как спуститься вниз и переждать разгул стихии.

Тайфун бесновался восемнадцать часов. Выл ветер, шум дождя, обрушившегося на палубу, был подобен выстрелам. Время от времени люди на борту клипера слышали громкий треск падающего дерева, и все вздрагивали, ожидая худшего, но деревья падали на берегу или в воду далеко от корабля.

Огонь на камбузе залили из предосторожности, так что команде пришлось обходиться холодной пищей. Корпус «Летучего дракона» был очень прочным, и тем не менее вода все же просочилась в нескольких местах, что было естественно в данных условиях. Ремонт пришлось отложить до окончания шторма.

Когда эпицентр тайфуна был непосредственно над кораблем, дождь и ветер несколько утихли, показалось солнце. Моряки давно назвали это явление «ложным чудом».

Джонатан и Чарльз поднялись на короткое время на палубу и, не обращая внимания на жуткую картину на берегу, внимательно осмотрели внешнюю часть корабля. Пока клипер был цел.

Джонатан воспользовался этой передышкой. Верхние паруса пока еще были целы, но он приказал их снять, чтобы их не сорвало ветром, когда шторм вновь усилится. Матросы, поднявшиеся на реи, работали споро, часто оглядываясь на поразительно голубое небо.

Плотник вновь пошел звонить в колокол — он повторял эту процедуру на протяжении всего шторма.

Капитан и первый помощник с облегчением убедились, что якоря держали корабль.

Они вновь спустились вниз, когда небо снова потемнело и вернулся тайфун. Уровень воды в лагуне поднимался, но корпус был крепок; канаты были на месте, не давая ветру выбросить корабль на берег, и у Джонатана были все основания надеяться, что «Летучий дракон» не превратится в щепки.

— Пока все в порядке, — сказал он.

Чарльз кивнул.

— Я думаю, мы перенесли бы этот шторм и в море, — сказал он. — Но здесь гораздо безопаснее и более удобно, хотя я несколько иначе представляю себе комфорт.

Наконец шторм кончился, ветер стих, тропическое солнце вновь появилось на безоблачном небе. Повсюду были видны последствия тайфуна: в воде плавали ветки, упавшие деревья частично лежали в воде, а частично — на суше. Сила шторма была так велика, что американцы были потрясены, увидев, что ураганный ветер с корнем вырвал несколько деревьев-великанов.

«Летучий дракон» практически не пострадал, хотя его палуба была усыпана ветками и листьями. Мусор был убран, проведен необходимый ремонт, якоря подняты и поставлены паруса. Вновь на нос встал матрос для промера глубины, и наконец клипер вышел в открытое море.

Только тогда вся команда почувствовала облегчение.

«Летучий дракон», проходя мимо стоявшего на якоре флагмана королевского военно-морского флота, отсалютовал ему своим кормовым вымпелом, но ответного приветствия не последовало, что было очень необычно.

Эдмунд, поднаторевший в маневрировании в дельте реки Жемчужной, увидел, что на берегу происходит что-то необычное, и позвал Гримшоу:

— Мое почтение капитану Рейкхеллу. Попроси его немедленно прийти сюда.

Спустя несколько минут Джонатан торопливо поднялся на палубу.

— Посмотри вон туда, — сказал Эдмунд.

Большая толпа собралась в той части пирса, где должен был пришвартоваться клипер. Любое скопление народа в данном случае было странным, но еще более необычным было присутствие здесь же более сотни китайских солдат. Некоторые из них были вооружены древними мушкетами, другие держали в руках длинные обоюдоострые пики.

Перед солдатами стояли несколько китайских таможенников, а рядом с ними — Ло Фан при полном параде. Его желто-пурпурный пояс указывал на то, что он находится при исполнении официальных обязанностей представителя императорского наместника.

Сун Чжао тоже был здесь, причем он впервые лично встречал клипер из рейса. Рядом с ним стоял Кай. У Джонатана промелькнула мысль, что они выглядели обеспокоенными.

Чуть в стороне, у кормы другого корабля, стояли Оуэн Брюс, несколько управляющих британских факторий и хозяин датского склада. Было ясно, что они стараются держаться подальше от солдат.

Эдмунд плавно подвел «Летучий дракон» к стоянке, и когда концы были брошены на берег и закреплены, солдаты двинулись вперед, перекрыв выход с корабля.

Сун Чжао немедленно поднялся на борт в сопровождении Ло Фана и двух старших таможенных офицеров. Торговец сдержанно поклонился, обменялся с Джонатаном, встретившим его у трапа, рукопожатием, как принято на Западе, и затем заговорил на кантонском диалекте, поскольку его сопровождали китайцы.

— Ты обвиняешься, — сказал он, — в попытке провезти опиум в Вампу.

Джонатан опешил, но поскольку обвинение было столь абсурдно, он не мог не рассмеяться.

— Кто бы ни выдвинул такое обвинение, он ошибается, — твердо сказал он. — Ведь мое отношение к торговле опиумом хорошо известно. — Он перевел сказанное стоявшим рядом Чарльзу и Эдмунду, и они тоже пришли в недоумение.

— Я верю, что ты абсолютно невиновен, — заявил Сун Чжао.

Ло Фан откашлялся.

— Его превосходительство Дэн Дин-чжань знает о тех услугах, которые вы оказываете Сун Чжао, и ему также известно ваше дружеское расположение к народу Срединного царства. И все же обвинение выдвинуто, поэтому необходимо обыскать ваш корабль.

— Разумеется, — ответил Джонатан. — Господин Бойнтон, прошу вас, проводите этих господ и покажите им «Летучий дракон».

Таможенники захотели прежде всего осмотреть трюм, поэтому Чарльз спустился туда вместе с ними и еще несколькими членами команды.

— Как могло быть выдвинуто такое нелепое обвинение? — требовательно спросил Джонатан.

— Наместник императора получил анонимное письмо, в котором обращается его внимание на то, что вы якобы нарушили закон. Дэн Дин-чжань обязан провести расследование.

— Не могу представить, кому понадобилось выдвигать подобное обвинение и какие у него были на то причины.

Кай проговорил очень тихо:

— Джонатан забыл о том, что у него есть враги в Гуандуне?

Ло Фан кивнул.

— Память у американского Фань-гуя коротка, — сказал он и улыбнулся единственному человеку, сумевшему свести к ничьей бой с ним.

Джонатан посмотрел в сторону берега и на какое-то мгновение встретился взглядом с Оуэном Брюсом. Тот не только завидовал его успеху, но еще и злобствовал из-за того, что отказ Джонатана ввозить в страну опиум оказывает влияние и на других капитанов, а если верить слухам, Брюс регулярно получал опиум и тайно доставлял его в Кантон.

Шотландец отвернулся, сказал что-то стоявшим рядом с ним людям, а затем не спеша направился к своему складу, показывая своей самоуверенной походкой, что его совершенно не волнует происходящее.

Ожидание на палубе под знойным полуденным солнцем начинало казаться бесконечным.

Наконец появился Чарльз, его бледность была заметна даже через загар.

— Не могу поверить! — выкрикнул он. — Кто-то намеренно пытается навредить нам.

За ним последовали таможенники и три матроса. Каждый из них нес большую квадратную коробку; маркировка указывала, что они поступили из Индии. Коробки были сложены на палубе.

— В этих коробках, — сказал старший таможенник, — находится первосортный индийский опиум. Каждая из коробок могла бы принести, по меньшей мере, одну тысячу императорских юаней на черном рынке.

Джонатан замер глядя на коробки.

— Это возмутительно! — заявил Чарльз. — Коробки были сложены сразу у входа в большой трюм, где их просто невозможно было бы не заметить при обыске.

Пораженный Сун Чжао перевел эти слова на кантонский язык.

Ло Фан кивнул, взгляд его стал проницательным.

— Джонатан, — сказал он, — не глупый крестьянин. Если бы он пытался тайком провезти коробки с опиумом в Срединное царство, он мог бы легко их спрятать. Он не оставил бы их там, где их можно было бы найти так быстро.

Сун Чжао рассердился:

— Я совершенно уверен, что Джонатан не виновен. Тот человек, кто отправил анонимное письмо Дэн Дин-чжаню, должно быть, и положил эти коробки с опиумом в трюм корабля.

Ло Фан пристально взглянул на него:

— Откуда у вас такая уверенность?

— Вспомните, что американский корабль не плавал в Индию. Капитан Рейкхелл был только в Сингапуре!

— Мы можем подтвердить время нашего пребывания в Сингапуре квитанциями за место стоянки, — сказал Чарльз. — Два дня нам приходилось укрываться от тайфуна, обрушившегося на нас у острова Сингапур, и могу вас заверить, что даже клипер не смог бы доплыть до Индии и обратно так быстро.

Когда Сун Чжао перевел эти слова Ло Фану, мажордом наместника кивнул:

— Английский Фань-гуй рассуждает здраво.

В душе у молчаливого Джонатана поднималась такая буря негодования, что внезапно он взорвался. Подняв одну из коробок, он кинул ее за борт в грязные воды гавани.

Все знали, что при соприкосновении с водой опиум становится непригодным для употребления человеком.

Одна за другой коробки полетели за борт.

— Вот и весь опиум, — тихо сказал Джонатан. — А сейчас мне нужно лишь одно — найти виновного в этом преступлении.

— Никакого вреда не причинено, — сказал Ло Фан. — Я поставлю печать императорского наместника на документы в конторе Сун Чжао, так что все будут знать о вашей невиновности. И я расскажу Дэн Дин-чжаню все, что говорилось здесь. Эта попытка очернить ваше доброе имя была столь неуклюжей, что просто провалилась.

Все находившиеся на борту клипера мрачно наблюдали, как одна за другой коробки с опиумом погружались в грязные воды гавани.

— Этот опиум никто не будет курить, — сказал Чарльз.

Ло Фан отдал приказ, и офицер, командовавший солдатами, немедленно повел их к Воротам петиции. Группа, наблюдавшая за происходящим с соседнего причала, разошлась. Люди вернулись на свои фактории, и драматический инцидент был исчерпан.

Сун Чжао проводил Ло Фана в контору, которой редко пользовался, а таможенники, выполнив свои обязанности, тоже сошли на берег.

Кай задержался на минуту, прежде чем последовать за Сун Чжао и его товарищем.

— Я знал с самого начала, что ты не повезешь наркотики в Срединное царство, — сказал он Джонатану. — Ло Фан тоже знал. Было ясно, что кто-то пытается доставить тебе неприятности, но твоя репутация не пострадала.

Джонатан рассеянно кивнул. Голова у него шла кругом, и он ничего не ответил.

В считанные минуты жизнь в порту вернулась в нормальное русло. Грузчики Сун Чжао были готовы к работе, и вскоре начали разгружать хинную кору под наблюдением Чарльза и Эдмунда.

Джонатан знал, что его ожидают в конторе Сун Чжао, чтобы проводить в дом купца. Он жаждал вновь увидеть Лайцзе-лу, но у него еще было незаконченное дело в Вампу, и он хотел прежде заняться именно этим. Если бы Ло Фан захотел поверить обвинениям против него, он уже мог быть арестован, помещен в бамбуковую клетку для всеобщего обозрения на многие дни или даже недели, а затем казнен. Китайское правосудие совершенно не было похоже на западное, и у него не было бы ни права обжаловать приговор, ни возможности заявить о своей невиновности. В лучшем случае его бы выслали из Кантона и запретили торговать с Китаем до конца жизни. Мысль о том, что корабли Рейкхеллов могли бы быть лишены права приходить в Вампу, расстроила его так же сильно, как и мысль о том, какой судьбы он избежал только благодаря тому, что Сун Чжао и Ло Фан доверяли ему.

Несмотря на импульсивность, Джонатана трудно было по-настоящему разозлить, но сейчас он знал, что не успокоится, пока не отплатит обидчику. Тот или те, кто пытались подставить его и уничтожить, должны получить по заслугам.

Обвинение падало только на одного человека. За многие месяцы доставки грузов в Вампу Джонатан познакомился с большинством владельцев факторий и управляющих, но знакомство это было поверхностным. У большинства из них просто не было причин подсовывать дорогостоящую улику на борт его корабля. Он знал китайских чиновников, владевших складами, но до недавнего времени, пока не начал понемногу осваивать мандаринский и кантонский диалекты, не мог разговаривать с ними. Более того, имея дело исключительно с Сун Чжао, у него никогда не было причин общаться с другими членами гильдии.

Таким образом, оставался Оуэн Брюс, не скрывавший своей неприязни к американцу.

Джонатан решил отправиться к шотландцу и заставить его признать вину. Уж это он должен был сделать, хотя и не вполне представлял, как он поступит, если Брюс действительно признает свою вину.

Ничего не говоря двум своим помощникам, он тихо сошел на берег. За поясом у него были кинжалы, на боку висел пистолет.

Его уход заметил только Оливер, помощник боцмана, который с тревогой следил за капитаном, быстрым и решительным шагом направившимся к фактории Брюса.

Джонатан заметил, что солнце опускалось все ниже, и прибавил шагу. Он не хотел заставлять Сун Чжао ждать его, когда тот будет готов отправиться домой.

Английский мастер, худой и сморщенный, сидел в запущенной конторе, находившейся в центре склада, имевшего форму подковы. Он делал какие-то заметки в журнале и взглянул на посетителя без всякого выражения.

— Где я могу найти Брюса? — быстро спросил Джонатан.

Мастер махнул рукой.

— Последний раз я видел его в восточном крыле, — ответил он с сильным акцентом жителя Средней Англии.

— Как туда попасть?

— Пройдите приемную и поверните направо.

Едва кивнув в знак благодарности, Джонатан последовал в указанном направлении и пришел к восточному крылу склада. Свет, проникавший сквозь давно не мытые окна, был тусклым, но позволял достаточно хорошо различить коробки с чаем, рулоны ткани и другие товары.

Вскоре он услышал где-то впереди шум, затем заметил свет от зажженной масляной лампы, стоявшей на груде коробок. За лампой, делая заметки на клочке бумаги, стоял дородный Оуэн Брюс. Он повернулся, услышав шаги по утрамбованному грязному полу, и глаза его вспыхнули ненавистью, когда он узнал посетителя.

— Вероятно, вы удивлены, что видите меня, Брюс, — сказал Джонатан жестко и решительно. — Полагаю, вы надеялись, что к этому моменту китайцы уже арестовали меня и засунули в бамбуковую клетку для преступников.

— Вы меня не интересуете, — ответил шотландец, — и мне плевать на то, что станет с вами.

— Правда? Что-то не похоже было, когда я причалил и на борт поднялись представитель наместника и таможенники. Вы там вытягивали шею и разговаривали явно обо мне.

— Что вы хотите от меня, Рейкхелл? — сердито спросил Брюс.

— Вопрос в том, что вам нужно от меня. Я считаю вас виновным в том, что мне подсунули на борт пять коробок с индийским опиумом, когда я был в Сингапуре.

Наступило долгое молчание, прежде чем шотландец заявил:

— Это серьезное обвинение. Вы можете его доказать?

— Мы сейчас не в суде, — сказал Джонатан. — Я предъявляю вам определенное обвинение и призываю вас либо подтвердить, либо опровергнуть его.

— Черта с два! — заявил Брюс.

— Я больше никого не знаю на всем Востоке, у кого были бы основания доставлять мне неприятности.

Ленивая улыбка Брюса, скорее, напоминала злобную гримасу.

— Допустим, я скажу, что именно я сделал так, чтобы опиум был найден на твоем поганом корабле, Рейкхелл. Допустим, я ясно скажу, что меня воротит от твоего святого-пресвятого отношения. Допустим, я открыто признаю, когда нас здесь всего двое и никаких свидетелей поблизости, что я сделал бы все что угодно, чтобы навсегда освободить Вампу от твоего присутствия. И что ты будешь теперь делать?

На какое-то мгновение клокотавшая злость ослепила Джонатана. Но потом гнев его стал холодным и сдержанным. Он сделал несколько шагов вперед.

— Вот что я сделаю, — сказал он и со всего размаха двинул кулаком в широкое лицо шотландца.

Удар отбросил Брюса к внешней стене. Его первая реакция потрясения сменилась злостью, столь же глубокой, какую испытывал и молодой американец. Он потряс головой, отходя от удара, и приготовился к ответной атаке.

Джонатан заметил, что его противник безоружен, а это несомненно было к лучшему. Если он воспользовался бы своими кинжалами или пистолетом, это было бы убийством, а Джонатан не хотел заходить так далеко. Он лишь намеревался избить Брюса до бесчувствия.

Брюс оттолкнулся от стены, поднял оба кулака, но когда подошел к противнику на расстояние вытянутой руки, внезапно ударил его ногой в пах.

Шок и боль на минуту парализовали Джонатана, а мысль о том, что ему был нанесен нечестный удар, вновь заставила его вспылить. Тут же он почувствовал, что Брюс пытается вытащить у него пистолет. Хотя американец и не хотел применять огнестрельное оружие, хозяин склада явно не страдал подобной сдержанностью. Напротив, он мог бы убить совершенно безнаказанно, а потом заявить, что сделал это в целях самозащиты, когда его пытались обокрасть. Иностранцы в Вампу не подчинялись никаким законам, когда разбирались между собой.

Джонатан нанес противнику резкий, короткий удар. Пистолет уже был вытащен наполовину из кобуры, и Джонатан затолкнул его обратно.

Брюс выругался, затем вновь пошел в наступление.

Однако Джонатан был настороже, зная, что этот человек прибегнет к любой тактике, честной или нечестной, чтобы победить в борьбе.

Брюс вновь нацелился в пах противнику.

На этот раз Джонатан был готов к этому и, уклонившись в сторону, сделал шаг вперед, одновременно нанося удары по лицу и телу шотландца.

Выросший в трущобах Глазго, Оуэн Брюс умел драться. Он дождался очередной возможности и буквально вогнал кулак правой руки в живот своего противника.

Джонатан охнул и, пока приходил в себя, почувствовал, что Брюс вновь пытается вырвать у него пистолет. Быстро придя в себя, американец вновь взял инициативу в свои руки, разбил Брюсу нижнюю губу ударом левой, а затем нанес ему справа такой сильный удар в челюсть, что шотландец зашатался. Джонатан наносил удар за ударом.

Но Брюс никак не падал и, собрав все оставшиеся силы, боролся с Джонатаном, и ему удалось сбить его с ног.

Они вместе упали на грязный пол, катаясь по нему. В воздухе мелькали их кулаки.

Ни один из дерущихся не знал, что они уже не в одиночестве. Оливер последовал за Джонатаном на склад и, услышав звуки жесточайшей драки, нашел их. Он присел у окна с наружной стороны склада и был потрясен тем, что увидел. Здравый смысл подсказывал ему позвать Кая или Ло Фана, но он боялся, что, пока найдет их, Джонатан уже будет мертв.

Оливеру было ясно, что Брюс нацелился на один из кинжалов его противника. Он все время тянулся к ним, и ему это не удавалось только потому, что приходилось наносить удары. Рано или поздно он сумеет дотянуться до рукоятки кинжала, и тогда Джонатану не жить.

У Оливера оставался лишь один путь. Понимая, что ему далеко до любого из этих сильных великанов, он решил, что ничего не добьется, если вступит в борьбу на стороне Джонатана.

Вместо этого он перелез через окно на склад и, незамеченный двумя борющимися мужчинами, взял масляную лампу. Быстро подкрутив фитиль и сняв Стеклянный колпак, он поджег ящик в основании кучи.

Прошло еще несколько минут, прежде чем сырая сосна загорелась. Дерущиеся на полу вплотную приблизились к Оливеру, затем откатились в противоположную сторону, и оба обменивались такими сильными ударами, что помощник боцмана вздрагивал. Только белые, подумал он, могут драться с таким ожесточением.

Упаковочный ящик загорелся, и огонь быстро перебросился на его содержимое. Другие ящики в куче уже Дымились, и когда их охватило пламя, пожар начал стремительно распространяться.

Завершив свое дело, Оливер вновь вылез через окно.

Джонатан закашлялся и только тут понял, что склад горит. Дым становился таким густым, что трудно было дышать.

Пожар полыхал и казался еще сильнее в наступившей темноте.

Оуэн Брюс надрывно закричал и отпустил своего противника.

Джонатан увидел, что полыхавшие коробки и ящики перекрыли выход через то крыло склада, откуда он пришел. Единственный путь к спасению лежал через открытое окно, и, с трудом поднявшись, он побрел к окну.

Исходя злобой, Брюс напоследок попытался оттолкнуть его от окна, чтобы он оказался отрезанным в горящем здании.

Но у шотландца уже не оставалось сил завершить это дело, и вместо этого он лишь подтолкнул своего врага еще ближе к окну.

Дым был таким густым, что слезы ручьем бежали из глаз Оливера. Но он все же протянул руки как можно дальше, пока не нащупал Джонатана. Он взялся покрепче и подтянул своего капитана и друга к окну.

Все еще полуослепший от дыма, Джонатан выбрался наружу и лег на землю, тяжело дыша и набирая в легкие свежий воздух.

Огонь распространился по всему восточному крылу склада, и отовсюду к нему уже спешили люди. Эта часть здания находилась примерно в ста футах от соседней фактории, но если вечерний ветерок набрал бы силу, как это иногда бывало, велика была бы опасность распространения пожара. Грузчики порта, матросы торговых судов и работники факторий выстроились в цепи, и вскоре вода из грязной гавани стала заливать пламя.

Джонатан быстро пришел в себя и увидел склонившегося над ним Оливера. Гримшоу и еще два члена команды «Летучего дракона», заметив Оливера у здания, тоже подошли и стояли рядом, всего в нескольких футах.

— Где Брюс? — спросил Джонатан хриплым голосом. — Он выбрался?

Оливер покачал головой.

— Все еще внутри, — ответил он.

— Я должен вытащить его!

— Нет ходить назад, — упрямо повторил Оливер.

Джонатан проигнорировал его слова.

— Принесите мне канат, — сказал он, — двигайтесь живее.

Один из членов команды, привыкший подчиняться его приказам, ушел и тут же вернулся с куском каната.

Джонатан крепко обвязал один конец вокруг пояса, а второй конец подал Гримшоу.

— В этом адском пламени ни черта не видно, — сказал Джонатан, — но я довольно хорошо представляю себе, где искать Брюса. Когда я два раза дерну канат, это будет сигналом. Тащите за ваш конец, и не очень сильно, — может, мне придется нести Брюса. Смысл в том, чтобы вы направляли меня к окну.

— Капитан, — сказал старый боцман, — я бы предпочел лучше попасть в зубы еще одному тайфуну.

— Не ходить, — упрямо сказал Оливер.

Но Джонатан не внял их уговорам. Именно он нес ответственность за то, что сейчас происходило с Брюсом, и совесть не позволяла ему бросить шотландца погибать в огне. Он должен был сделать все, что в его силах, чтобы помочь Брюсу.

Достав из кармана большой пестрый платок, он окунул его в ведро с водой, которое передавалось из рук в руки. Завязав мокрой повязкой лицо так, чтобы были закрыты нос и рот, он вновь влез в окно, не слушая предупреждающие возгласы десятка человек.

Внутри воздух был страшно раскален, и дым был таким густым, что дышать было почти невозможно. Джонатан тут же упал на пол, и, держа лицо в нескольких дюймах от пола, он хотя и с трудом, но все же мог дышать.

Он стал ползать кругами, моргая сквозь лившиеся из глаз слезы, и постепенно расширял круги. Ему казалось, что прошло очень много времени, прежде чем он почувствовал что-то прямо перед собой и смог открыть глаза достаточно надолго, чтобы различить тело лежащего человека.

Оуэн Брюс еще дышал.

Джонатан сразу понял, что не сможет встать и нести шотландца. Дым в верхней части помещения был таким густым, что тогда он сам потеряет сознание. Значит, решил он, ему придется тащить Брюса волоком.

Он ухватился одной рукой за покоробившуюся от жара рубашку Брюса, а другой два раза дернул за веревку. К его ужасу, всего в нескольких футах от него лежал обгоревший свободный конец веревки. Огонь уничтожил большую часть каната, лишив Джонатана возможности дать сигнал тем, кто находился снаружи.

Инстинкт подсказывал ему спасать себя самого любой ценой, но он должен был попытаться вытащить и Брюса. Схватив обеими руками рубашку Брюса, Джонатан начал отползать назад. Затем он снова остановился, поняв, что не представляет, в какую сторону двигается. Обязательно нужно было найти окно.

Встав на четвереньки, он открывал глаза на секунду-две, усиленно всматриваясь то в одну, то в другую сторону. Слезы ручьем лились у него из глаз на повязку, слегка смочив ее. Наконец, он увидел то, что искал: дым, похоже, уходил в одну сторону. Он постарался получше запомнить место, прикинув, что ему придется проползти футов десять.

Эти десять футов оказались самым долгим путем, который ему когда-либо приходилось проделывать. Таща, а потом подтягивая Брюса, Джонатан продвигался примерно на один фут, потом вынужден был останавливаться и опускать лицо в пол. Он кашлял и хватал воздух ртом, дважды ему становилось плохо. Внутренний голос твердил ему, что глупо рисковать собственной жизнью ради человека, который сначала попробовал осложнить его отношения с китайскими властями, а потом пытался убить его.

Но упрямый характер Рейкхеллов оказался сильнее внутреннего голоса. Ему было бы слишком трудно примириться со своей совестью и спокойно жить дальше, если бы он позволил Брюсу погибнуть.

Обнаружив, что один из его рукавов загорелся, Джонатан сбил пламя другой рукой.

Понимая, что он не выдержит долго в этом полыхающем аду, он собрал все оставшиеся силы и пополз. Постепенно дым — несколько рассеялся, потом стал еще реже.

Окно уже было от него в нескольких дюймах. Он взвалил Брюса на подоконник, а затем подталкивал его до тех пор, пока он не упал на землю по ту сторону окна.

Из последних сил Джонатан подполз к подоконнику и наконец сумел высунуть голову и плечи наружу. Но это усилие лишило его последних сил, и он больше не мог сдвинуться с места. Несколько человек уже отошли от здания, неся потерявшего сознание Брюса, но Оливер еще стоял у окна. Он вытянул обессилевшего Джонатана в безопасное место буквально за секунду до того, как крыша в этой части склада с грохотом обрушилась.

Время как будто остановилось, и Джонатан лишь смутно ощущал суету вокруг себя. Затем умелые руки начали ощупывать его лицо и тело, ожоги были смазаны мазью, смягчающей боль. Как бы издалека Джонатан услышал голос уэльского врача, руководившего небольшим иностранным госпиталем.

— У этих двух молодцов организм крепкий, как у быков, — сказал доктор. — Они оба будут жить.

Джонатан попытался сесть и с удивлением увидел с одной стороны от себя Сун Чжао и Кая, а с другой — Чарльза и Оливера.

— Пожар скоро потушат, — сказал Чарльз. — Выгорела всего лишь часть этого крыла. Интересно, что там было внутри.

Кай резко рассмеялся и ответил на кантонском наречии, так что ни Чарльз, ни Оливер не поняли, что он говорит.

А вот Джонатан, несмотря на свое состояние, понял каждое слово.

— Порядочные Фань-гуй не знают этого запаха. Тот, кто хоть раз понюхал его, никогда уже не забудет.

Джонатан потянул носом воздух, и теперь, когда Кай обратил его внимание на запах, он понял, что он приторно-сладкий, слегка напоминающий запах чая, но сильнее и резче.

— Фань-гуй Брюс пытался уничтожить Джонатана, утверждая, что он тайно привез опиум, — сказал Кай. — Но именно Брюс опять оказался виновным. На этом складе ящики с опиумом, который сейчас превращается в безобидный пепел. — Он не стал добавлять, что теперь Обществу Быков не придется вновь делать тайный налет на этот склад.

Джонатан улыбнулся, когда его подняли в паланкин, сделанный в виде носилок, чтобы доставить в имение Сун Чжао. Огонь сейчас пожирал опиум, так что он не зря дрался с Брюсом.

Теперь он снова увидит Лайцзе-лу, и она позаботится о нем, так что он был удовлетворен.

Первую неделю после пожара Лайцзе-лу и Сара Эплгейт по очереди дежурили у постели Джонатана. Одна из них постоянно находилась рядом с ним, смазывая приятно пахнувшей мазью его ожоги, кормя его и разговаривая с ним, когда он приходил в сознание. К началу второй недели он уже мог сидеть в постели.

— Тебе повезло, что ты не погиб, — сказала Лайцзе-лу, отчитывая его. — Это просто безумие — спасать жизнь злого человека, пытавшегося навредить тебе.

— У него ничего не вышло, а я ни о чем не жалею. Зато я каждый день с тобой.

— Тебе также повезло, — сказала она, пропустив мимо ушей его слова, — что его превосходительство Дэн Дин-чжань прислал своего личного врача. Чужеземный доктор сказал, что пройдут многие месяцы, прежде чем ты полностью поправишься…

— Месяцы!

— Но врач его превосходительства назначил тебе масло растения, которое растет на дальней стороне Чжунцзина. Лекарство это очень сильное. В древней легенде рассказывается о боге, который решил спуститься с небес, потому что был очень любопытен, и внизу он чуть не погиб в огне. Тогда главные боги сжалились над ним и стали лечить его этим маслом, и вскоре Он был вновь здоров.

— Все это хорошо, — сказал Джонатан, — но я не могу позволить себе поправляться много недель. Мне обязательно нужно вновь выйти в море.

— Сейчас ты чувствуешь себя уже достаточно хорошо, чтобы мой отец мог обсудить с тобой дела, Я приведу его.

Она встала, расправляя складки на своем чонсаме.

— Подожди!

Девушка стояла у постели и улыбалась ему.

— Ты так замечательно заботилась обо мне, была столь добра, что у меня просто не хватает слов, чтобы выразить Свою благодарность.

— Мне не нужна благодарность.

— Я люблю тебя, — искренне сказал Джонатан.

Лайцзе-лу засмеялась:

— Я это знаю, как и все остальные в этом доме. Когда ты бредил, ты кричал об этом во весь голос, а голос у тебя очень громкий, когда ты хочешь, чтобы тебя услышали.

— Значит, твой отец и Сара знают?

— Ты сам говорил об этом мисс Саре, и часто. — Увидев, что он забеспокоился, девушка наклонилась и нежно поцеловала его в губы. — Все будет хорошо, вот увидишь, — сказала она ему. — Пока же тебе нельзя волноваться. — Ее каблучки застучали по выложенному плиткой полу, и она вышла из дома.

Джонатан еще не успел прийти в себя, а Сун Чжао уже вошел в его спальню, поклонился, и сел на большую подушку около Джонатана.

— Твои сиделки были очень строги, — сказал Чжао, — и не разрешали мне повидать тебя раньше.

— Я очень рад вашему приходу, — ответил Джонатан. — Женщины просто не понимают деловых обязательств. Я высоко ценю все, что делали для меня дамы, но я должен сдержать слово, которое я дал вам. Я должен вывести клипер в море.

Торговец слегка улыбнулся.

— Если «Летучий дракон» придерживается своего графика, — сказал он, — то сегодня он уже в Маниле. Как только он вернется сюда с грузом пеньки, он снова отправится в Джакарту.

Джонатан был потрясен.

— Мы с Чарльзом Бойнтоном долго беседовали, — сказал Чжао, — и решили, что было бы разумно, если б он принял командование кораблем, пока ты поправляешься. Тогда и время не будет потеряно, и ущерба никакого.

— Это верно, сэр. Но я чувствую себя очень глупо.

— Ты неправ. Ты оказал огромную услугу Срединному царству. Наместник императора благодарен тебе и направил письмо императору Даогуану, так что теперь весь двор в Пекине будет знать, что не все чужестранцы — наши враги. По нашим подсчетам, несколько сотен ящиков с чистым индийским опиумом были уничтожены во время пожара на складе Брюса.

— Отчего начался пожар?

Торговец пожал плечами:

— Никто не знает. Но ты вернулся на склад и спас Брюса после того, как дрался с ним, так что все считают только твоей заслугой уничтожение наркотика. Все важные лица, включая и самого наместника, очень рады. Мы бы просто не смогли провести официальный обыск на складе Брюса, потому что тогда бы вмешался британский военный флот. Конечно, улики исчезли в огне, так что будет трудно выслать Брюса из Китая. Но ему очень долго нужно будет приходить в себя от убытков, значительно дольше, чем поправиться физически.

— Мне его совершенно не жаль, — сказал Джонатан.

— Даже к лучшему, что ты вернешься в Америку до его выхода из госпиталя. Кай, который всегда все знает о том, что здесь творится, рассказал мне, что Брюс ненавидит тебя еще сильнее, чем когда-либо, и клянется, что отомстит тебе.

— Я не боюсь его, уверяю вас.

— Ты уже доказал это, Джонатан. Но проблема превращается в чисто теоретическую. Он ведь не сможет причинить тебе вреда в Соединенных Штатах.

— Я намерен вернуться в Китай, сэр. — Джонатан собрался с духом и сказал: — Господин Сун, насколько я понимаю, я очень много говорил в бреду, так что вы уже не удивитесь, если я скажу вам, что люблю Лайцзе-лу.

— Мне не было нужды прислушиваться, когда ты бредил, чтобы узнать то, что я понял давным-давно. Я также знаю, что и моя дочь любит тебя.

— С вашего позволения, сэр, я хочу жениться на ней, когда вернусь сюда. Я бы попросил ее руки сразу, до отплытия, но мне необходимо прежде обрести боле твердое финансовое положение.

Чжао кивнул, но ответил не сразу.

— Ты заберешь ее в Америку?

— Да, сэр.

— И ее там примут?

— Те, кто дороги мне — и ей, — примут ее. Как и другие, со временем.

— Счастье моей дочери очень важно для меня, Джонатан. Я не хотел бы, чтобы ей было плохо.

— Так же как и я, господин Сун.

— Моя дочь говорит, что ты помолвлен, вернее, был помолвлен с девушкой в Соединенных Штатах.

— Это так, сэр, и это еще одна из причин, по которой мне не следует жениться до отъезда. Я уже давно написал Луизе письмо, попросив ее отменить нашу договоренность. Я хочу, чтобы она освободила меня, прежде чем я женюсь на единственной женщине, которую я когда-либо любил.

— Мисс Сара говорит, что род Рейкхеллов древний и благородный, а также очень богатый. — Чжао помедлил. — Ты, конечно, знаешь, что когда я отправлюсь к праотцам, Лайцзе-лу унаследует большое состояние, возможно, столь же большое, как у твоей семьи в Америке.

— Я знаю это, сэр, и уверяю вас, что ее наследство совершенно никак не связано с моими чувствами.

— Я никогда и не думал по-иному. Но я должен получить от тебя клятву, прежде чем дам свое согласие на ваш брак. Если боги будут добры к вам, у Лайцзе-лу будут дети. Мои внуки. Я хочу, чтобы они были обучены торговому ремеслу.

— А Рейкхеллы и не знают иного ремесла, господин Сун.

— Выслушай меня. Когда эти дети станут достаточно взрослыми, чтобы сами вести дело, я хочу, чтобы они приехали на Восток и взяли в свои руки дело, основанное мною. Когда я умру, я хочу знать, что мои прямые наследники будут руководить делом Суна.

— Я принимаю ваше условие всем своим сердцем, господин Сун, — твердо сказал Джонатан, — и я даю вам торжественную клятву, что мы с Лайцзе-лу сделаем так, как велите вы.

— Тебе может понадобиться время, чтобы обдумать этот вопрос, — сказал торговец. — Не давай легких обещаний. Я считал, что ты захочешь, чтобы твои сыновья продолжали дело Рейкхеллов.

— Я уже некоторое время думаю об этом, — сказал Джонатан, — и даже еще не давая вам клятву, я уже принял решение. Я не вижу причин, почему бы сыновьям Лайцзе-лу не действовать одновременно и в Америке, и на Востоке. Торговля между моей страной и Срединным царством, несомненно, сильно расширится в будущем. У моих сыновей сразу будет преимущество перед их конкурентами, если они будут твердо стоять на ногах и в Срединном царстве, и в Соединенных Штатах.

Сун улыбнулся ему, просияв.

— Я счастлив, что у меня будет зять, думающий так же, как и я. Союз Суна и Рейкхеллов приведет к процветанию обеих династий. — Он встал, пожал Джонатану руку и вышел.

Разговор прошел так хорошо, что Джонатан был просто поражен. Последнее препятствие было преодолено, и он ликовал.

Спустя некоторое время вернулась сияющая Лайцзе-лу.

— Все произошло так, как я и предполагала, — сказала она.

— Откуда ты знала?

— Два дня назад у меня был долгий разговор с отцом. Я сказала ему, что никогда не выйду за кого-нибудь другого по своему желанию, хотя у него и есть право заставить меня выйти замуж за того, кого он сам выберет. Мое будущее очень много значит для него, и он согласился, но мне пришлось обещать, что я ничего не скажу тебе, особенно о той клятве, которую он хотел получить от тебя. Твой ответ порадовал его. Она наклонилась, чтобы вновь поцеловать его.

Джонатан потянулся к ней.

Лайцзе-лу поспешно отступила.

— Не сейчас, — сказала она. — Мы должны подождать, пока ты окрепнешь и твои ожоги заживут.

Он улыбнулся ей.

— Я буду разумным, потому что ты не оставляешь мне выбора. И все же это торжественный день. Я пока не могу подарить тебе кольцо, которое могло бы соперничать с изумрудами, подаренными тебе императором Даогуаном, хотя когда-нибудь так и будет. Сейчас же я хочу, чтобы ты приняла то, что мне дороже всего. — Он потянулся к золотым часам с цепочкой, лежавшим рядом с ним. — Эти часы принадлежали моему деду, а до него — его деду, — продолжал Джонатан. — Прими их как знак моей любви к тебе.

— Я не могу, — сказала девушка, качая головой. — Они слишком ценные. Никто лучше китайцев не понимает, какое благоговение вызывают в душе вещи, принадлежавшие предкам.

— Я настаиваю, чтобы ты взяла их, — сказал Джонатан. — Если хочешь, отдай их нашему первому сыну, когда сочтешь нужным.

Когда Лайцзе-лу взяла в руки часы, в глазах ее стояли слезы. Внезапно она сняла медальон с Древом Жизни, подаренным ей королем Сиама, и надела его на шею Джонатана.

— Теперь и у тебя будет символ нашей любви.

Это был самый прекрасный момент его жизни, которым Джонатан всегда будет дорожить. Он наклонился к ней, не обращая внимания на боль в боку и плечах, и их поцелуй стал залогом той любви, которая будет соединять их все годы, которые им еще суждено прожить.

Ровно в полдень, на сотый день плавания из Кантона, «Летучий дракон» поднялся вверх по устью Темзы, убрал паруса и подошел к стоянке у доков, протянувшихся вдоль причалов верфи Рейкхеллов. Клипер превысил рекорд, ранее установленный шхуной из Марблхеда, на тридцать семь с половиной дней. Поразительная скорость клипера станет сенсацией во всем западном мире, и в мгновение ока заказы судовладельцев на эти чудо-корабли удвоятся и утроятся.

Благодаря предупреждающему сигналу небольших пушек катера береговой охраны, у причала спешно собралась огромная толпа встречающих. Джеримайя пришел из конторы, находившейся совсем недалеко, рядом с ним стоял его зять, в душе мечтавший оказаться как можно дальше от этого места. Если бы Брэдфорд Уокер Знал, что произойдет в этот день, он бы организовал деловую встречу в Норвике или Гротоне и это позволило бы ему не присутствовать при триумфальном возвращении Джонатана домой. А теперь его жена и дети прибыли к причалу из дома, и он был вынужден стоять рядом с ними и притворяться, что он страшно рад.

Руфь Баркер, не успевшая переодеть свое домашнее платье из грубой полушерстяной ткани, накинула длинную накидку, чтобы прикрыть этот мрачноватый наряд. Другие жены и матери поступили так же, да и неважно было, как они выглядят. Их любимые возвращались домой после почти двухлетнего отсутствия.

Луиза прибыла на верфь одной из последних, взяв с собой Джулиана. Джудит Уокер забежала к ней, чтобы объяснить значение пушечных выстрелов с катера береговой охраны и предложить подвезти ее в карете Уокеров. Луиза спешно переоделась в шелковое платье, но хотя она и стала выглядеть получше, ее все равно охватило чувство страха.

Будь ее воля, Луиза предпочла бы дождаться Джонатана в доме Рейкхеллов, но щепетильная ситуация требовала присутствия ее и ее сына в порту. Многие будут наблюдать за тем, как Джонатан впервые здоровается со своим сыном и наследником, и если лишить их такого удовольствия, это неминуемо вызовет сплетни.

Поэтому Луизе пришлось участвовать в этой массовой встрече и притворяться женой моряка, который вот-вот сойдет на берег с корабля. За все годы знакомства с Джонатаном она никогда не испытывала душевной близости к нему, а сейчас, после того как она переехала в дом его отца и стала пользоваться именем Рейкхеллов, она чувствовала себя еще более чужой ему. Она совершенно не представляла, как Джонатан может отреагировать на нее и ребенка, и молила Бога дать ей силы, чтобы выдержать предстоящее ей испытание.

На борту «Летучего дракона» матросы, убиравшие паруса, широко улыбались, а завидев своих жен и других родственников, громко приветствовали их.

Эдмунд Баркер, — стоя на мостике, поднял свой бикорн и помахал им, когда заметил в толпе Руфь, а его сдержанная улыбка говорила сама за себя.

Джонатан и Чарльз одновременно заметили Джеримайю Рейкхелла и отдали ему честь. Затем Чарльз заметил в стороне бледную Луизу, но промолчал. Отчетливо помня теплое и нежное прощание Джонатана с Лайцзе-лу, он счел мудрым не вмешиваться в эти деликатные и сложные отношения.

Пока корабль подходил к стоянке, находившиеся на борту не могли видеть Джулиана по той простой причине, что его загораживала толпа. Луиза подержала его несколько минут на руках, но ребенок начал капризничать. Теперь, кода он научился ходить, ему не нравилось сидеть на руках, и он требовал опустить его.

Как только клипер пришвартовался, матросам разрешили сойти на берег к ожидавшим их семьям. Потом они снова вернутся, чтобы просушить паруса и выполнить другую необходимую работу, прежде чем уйдут в честно заработанный трехнедельный отпуск.

Традиция требовала, чтобы офицеры вели себя более сдержанно. Грузчики займутся их рундуками в свое время, и Эдмунд Баркер сошел на берег налегке, под аплодисменты толпы и подошел прямо к жене, заключив ее в долгие объятия.

Крики стали еще громче, когда Чарльз Бойнтон сошел по трапу, приветствовал дядю и обнял Джудит Уокер.

Буря аплодисментов встретила Джонатана, когда он, водрузив на голову бикорн, стал спускаться по трапу. Он улыбнулся отцу, затем посмотрел чуть дальше. В этот момент ему показалось, что его окунули в ледяную воду, и улыбка застыла у него на лице.

В стороне от всей семьи стояла Луиза, держа за руку мальчика, которому на вид было около года.

Одного взгляда Джонатану было достаточно, чтобы понять, что ребенок — его сын. Черты лица, волосы, глаза — все неоспоримо говорило о том, что это Рейкхелл.

В этот момент Джонатан ощутил, что мир рушится вокруг него.

— Добро пожаловать домой, сын, — сказал Джеримайя достаточно громко, чтобы остальные могли услышать его. — Прими мои поздравления с твоими достижениями.

— Благодарю, сэр, — ответил Джонатан, зная, что он обязан соблюсти все приличия. — Буду признателен, если вы отметите время моего прибытия в свидетельстве. — Его рука слегка дрогнула, когда он передавал документ отцу.

Пока Джеримайя вносил необходимые данные в документ, он тихо произнес:

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, Джонни. Луиза никогда не видела письма, в котором ты просил ее разорвать вашу помолвку. Письмо пришло за один день до рождения твоего сына. Так что Луиза не имеет представления, что ты просил ее об этом. — В голосе отца звучало сочувствие.

— Я… я благодарен тебе за предупреждение, папа, — сказал Джонатан, безуспешно пытаясь скрыть свою боль.

Затем, расправив плечи, он пошел рядом с отцом по пирсу. Это был самый длинный путь из всех, что ему приходилось проделывать в жизни.

Джеримайя знал, что необходимо преодолеть напряженность.

— Джулиан, — позвал он, — иди, встречай своего отца.

Малыш вырвался из рук Луизы и побежал по пирсу с такой быстротой, насколько ему позволяли его короткие ножки.

На какую-то долю секунды Джонатана охватило чувство бессильной злобы и отчаяния. Ребенок лишал его навсегда счастливой жизни с единственной женщиной, которую он когда-либо любил или полюбит.

Но он все-таки сумел взять себя в руки, сказав себе, что не стоит быть глупцом. Крушение счастливейшего будущего, о котором они мечтали с Лайцзе-лу, не могло быть виной этого малыша, который не просил явиться в этот мир.

Джулиан доковылял до деда, которого знал и любил, не обращая внимания на незнакомца.

Джонатан протянул руки, подхватил малыша и подержал его на вытянутых руках.

— Ну вот, — сказал он, — ты меня еще не знаешь, как и я ничего не знал о твоем существовании, так что нам нужно спешно знакомиться. Я твой папа.

— Папа, — повторил Джулиан с сомнением. Джонатан прижал к себе мальчика, и в эту секунду его неприятие ребенка улетучилось, чтобы никогда больше не вернуться. Это был его сын, первый прямой наследник Рейкхеллов в его поколении, и мальчик уже занял надлежащее ему место в династии.

Луиза стояла одна, у входа на причал, пытаясь преодолеть охватившее ее чувство ужаса.

Чувствуя на себе взгляды десятков людей, Джонатан, продолжая держать сына, наклонился, чтобы поцеловать Луизу. Губы его были столь же холодны, как и ее.

— Мне жаль, что все так случилось, — пробормотала она, и голос ее был слышен только Джонатану. — Я дважды писала тебе, но я… я полагаю, ты так и не получил моих писем.

— Нет, не получил, — ответил он, а голова у него все еще шла кругом. — Но не стоит чувствовать себя виноватой. Я полностью возьму всю вину на себя.

— Что сделано, то сделано, — прошептала она.

В этот момент Джулиан начал крутиться, показывая, что хочет, чтобы отец опустил его, и тем самым несколько разрядил напряженность.

Джонатан повернулся, чтобы приветствовать сестру и ее семью и принял сухие поздравления Брэда Уокера с такой же сухой улыбкой. Он давно не вспоминал о Брэде, но было совершенно очевидно, что зять не любит его. Однако голова его была слишком занята другими проблемами, чтобы беспокоиться об этом.

Чарльз Бойнтон на секунду взял его за руку. Джонатан оценил этот жест. Чарльз был единственный из присутствовавших, кто мог понять его растерянность и зияющую пустоту, которая, Джонатан знал, будет все глубже, а боль — всё сильнее.

На пирсе присутствовало несколько плотников, работавших на строительстве «Летучего дракона», и Джонатан выполнил свой долг. Он поговорил с каждым из них, поблагодарив за их роль в установлении клипером поразительного рекорда.

Джеримайя наблюдал за ним и понял, что сын не изменился. Он по-прежнему был Рейкхеллом, Ставя свой долг перед династией превыше всего.

Грузчики порта вынесли на берег вещи офицеров, и пока Чарльз пошел к Руфи и Эдмунду, Джонатан договорился об охране ценного груза чая на одном из складов компании.

У выхода их ожидало несколько карет, и Джонатан сел в карету с отцом, Луизой и Джулианом, который вдруг застеснялся и вцепился в Луизу.

— Позднее я хочу рассказать тебе и Чарльзу о некоторых важных новшествах. Мы займемся этим перед тем, как семья соберется на торжественный обед в честь вашего прибытия. Но прежде есть еще более важное дело. Все здесь считают, что вы с Луизой тайно поженились до того, как ты отплыл в Китай. В создавшихся обстоятельствах мы вынуждены были солгать, но сейчас мы исправим это. Как можно быстрее. Я уже направил человека к его преподобию Кроувелу и уверен, что он прибудет к нам в ближайшее время.

Луиза смотрела прямо перед собой, слегка приоткрывая пересохшие губы. Она явно испытывала чувство стыда из-за того, что нужно было проводить брачную церемонию в подобных обстоятельствах.

Джонатан не мог не испытывать жалости к ней, хотя душа его жаждала Лайцзе-лу, которая сейчас стала для него недосягаема.

— Я хочу, чтобы рядом со мной был Чарльз, — услышал он свои слова как бы со стороны.

— Никто, кроме родителей Луизы, его преподобия Кроувела, Джудит и меня, не знает правды, и я просил Джудит не говорить Чарльзу. Джулиан был крещен как Рейкхелл, и я не вижу причин для того, чтобы еще кто-то об этом узнал.

— У нас с Чарльзом нет секретов друг от друга, — упрямо заявил Джонатан. На самом деле он знал, что потребовал присутствия Чарльза потому, что он был единственным связующим звеном с Лайцзе-лу, чью любовь Джонатан сейчас был вынужден предать.

Его отец не мог понять такой настойчивости, но решил уступить.

— Очень хорошо, — сказал он и, по крайней мере, был рад тому, что будущие американский и английский директора новой компании по-прежнему были так близки.

Вскоре они подъехали к дому Рейкхеллов, а. Уокеры высадили там Чарльза. Пришли родители Луизы, приветствовавшие его довольно радушно, хотя и с некоторой долей сдержанности, за что Джонатан никак не мог винить их. В конце концов это же он совратил их дочь и вынудил ее на протяжении многих месяцев в одиночку справляться с очень неприятной ситуацией.

— Тебе нужно будет надеть что-то получше, что больше соответствует моменту, — сказала Наоми Грейвс дочери, когда узнала, что священник прибудет с минуты на минуту.

Джонатан был поражен, когда Луиза резко сказала матери:

— Да полно, мама! Это же не обычная свадьба, и я хочу сделать ее как можно незаметнее. Мы идем на этот шаг по причине, которая ясна всем присутствующим, и было бы нелепо устраивать шумиху.

Наоми тут же замолчала, поджав губы.

Джеримайя передал сыну золотое кольцо.

— Я заказал его давным давно, — сказал он. — Луиза носит обручальное кольцо, но она, несомненно, захочет заменить его настоящим.

Джонатан подумал о золотом кольце, которое он подарил Лайцзе-лу в их последнюю ночь. Судьба оказалась намного более жестокой, чем предполагал его отец, и гнев Джонатана вновь начал закипать.

Чарльз тихо отвел его в одну из ближайших комнат и подал ему маленький стакан с виски.

— Выпей это, пока ты не взорвался, старина, — сказал он.

Джонатан одним махом проглотил содержимое стакана.

— Думаешь, ты выдержишь это? — спросил его кузен, пристально наблюдая за ним.

— У меня нет иного выбора, — сказал Джонатан с горечью. — Бог мой! Ты видел моего сына. Как только я его увидел, в ту же секунду понял, что это Рейкхелл.

— Вот невезение! — сказал Чарльз.

— Да нет, я думаю, мы получаем в этом мире то, что заслуживаем. Мы с Луизой допустили ошибку и теперь будем расплачиваться за нее. Всю жизнь. Но почему Лайцзе-лу должна страдать? Все это чертовски несправедливо по отношению к ней. Я знаю свой долг и исполню его… иначе я не смогу примириться сам с собой. Но я не представляю, как я смогу жить с Луизой. Хотя это и неважно. Я бы отдал все, сделал бы все, чтобы только не страдала Лайцзе-лу. Меня так и подмывает снова собрать всю команду, вернуться в Кантон и остаться там. Но я не могу, потому что тогда мне придется жить с еще большей ложью.

— Держись, — сказал Чарльз. — Только что прибыл священник.

Они прошли в гостиную, где его преподобие Кроувел поздравил Джонатана с его превосходным морским достижением.

Для самого Джонатана это достижение уже утратило важность, и он отвечал автоматически.

Двери гостиной закрылись, и началась церемония. Джонатан и Луиза не смотрели друг на друга.

Наступил момент, когда Джонатан должен был надеть золотое кольцо на палец Луизы, и руки у него онемели, а у нее были холодны как лед.

В конце церемонии их губы едва коснулись в символическом поцелуе, и жест этот был столь же пустым, как и душа Джонатана.

Его преподобие Кроувел, отказавшись остаться на обед, на прощание сказал им несколько слов.

— Я уверен, что вы пойдете по жизни вместе и что пережитое вами несчастье не ослабит, а, наоборот, укрепит узы, соединившие вас. Я знал и других, кто женился при подобных, гм, обстоятельствах, и именно поэтому их брак был прочнее.

Луиза устремила на него ничего не видящий взор и молчала.

Джонатан попытался поблагодарить священника, но слова застряли у него в горле.

Лишь Наоми выглядела довольной, явно испытывая чувство облегчения.

Однако доктор Грейвс чувствовал царящее напряжение и заявил, что они с женой отправляются домой и вернутся к семейному обеду.

Луиза еще сильнее ощутила желание скрыться.

— Пора кормить Джулиана, — сказала она. — Я — я всегда люблю присутствовать, когда он ест. — Она поспешно покинула комнату.

Никогда Джонатан не чувствовал себя таким несчастным, таким подавленным.

— Пойдемте в мой кабинет, мальчики, — сказал Джеримайя сыну и племяннику. — Выпьем по стаканчику сухого вина и обменяемся новостями.

Джонатан молчал, поэтому Чарльзу пришлось взять на себя инициативу и рассказать дяде о той огромной сумме, которую заработал «Летучий дракон» за тринадцать месяцев работы на Сун Чжао.

— Это замечательно, — сказал сияющий Джеримайя. — Теперь, надеюсь, вы оба готовы вернуться в отчий дом по-настоящему. — Он подробно рассказал о слиянии компаний Рейкхеллов и Бойнтонов.

Джонатан сидел, сжав кулаки, и заставлял себя слушать отца. Его жизнь рассыпалась, и он обрек Лайцзе-лу на страдания до конца ее дней. Но он, по крайней мере, мог работать. В этом было его единственное спасение.

— Джонни, — сказал его отец, — я даю тебе столько моих акций, чтобы сразу сделать тебя равным партнером. Ты тоже будешь партнером, Чарльз, но я думаю, что было бы более уместно, если бы твой отец объяснил тебе подробности этой договоренности.

— Разумеется, сэр, — пробормотал Чарльз, и даже несмотря на возбуждение, которое вызывали у него перемены в деле, он настороженно следил за своим кузеном.

— Как вы, наверно, догадываетесь, мы получили столько заказов на клиперы, что любая другая компания просто не справилась бы. Я построил для тебя четыре новых стапеля, чтобы ты сразу мог строить четыре корабля, если тебя это устраивает.

Джонатан выглядел мрачным.

— Только дай мне достаточно опытных плотников, и я буду выпускать каждый год по восемь клиперов. Я уже сделал наброски новой конструкции и буду готов начать работать, как только завтра утром откроется верфь. Если, конечно, ты предоставишь мне достаточно людей и у тебя есть достаточно выдержанной древесины под рукой.

— Конечно, — ответил его отец. — Я прочесал всю Новую Англию в поисках леса, предвидя твое возвращение. Но тебе нет необходимости так стремительно кидаться в работу. Отдохни с Луизой пару недель. Возьмите с собой Джулиана или оставьте его со мной, это уже как вы сами сочтете нужным.

— Я хочу приступить к работе как можно скорее, — сказал Джонатан режущим слух тоном.

Чарльз перевел разговор на другую тему, пока его дядя не догадался, в чем дело.

— Кто-нибудь еще строит клиперы?

— Здесь есть несколько компаний, которые достаточно продвинулись в своих планах, — сказал Джеримайя, — но мы будем первыми.

— Так и должно быть, — сказал Джонатан с мрачным удовлетворением.

— В ближайшие два года, по меньшей мере, — сказал Джеримайя, — я хочу получать минимум по два клипера для моего флота, а Алан хочет два клипера для своего флота.

— Вполне справедливо, папа, — сказал Джонатан, — но первый клипер предназначается Толстому Голландцу в Джакарте. — Я полагаю, — сказал он уныло, повернувшись к своему кузену, — что ты захочешь доставить клипер в голландскую Ост-Индию. — Он планировал совершить это путешествие сам, по пути к Лайцзе-лу, но теперь ему уже никогда не было суждено воссоединиться с ней.

— Конечно, — быстро сказал Чарльз.

— Это должно получиться хорошо, — сказал Джеримайя, не чувствуя скрытого значения. — Мы с твоим отцом планировали, чтобы ты возглавил операции на Востоке от имени обеих ветвей компании, если тебя это устраивает.

— Ничего больше я и не мог бы желать, — сказал Чарльз, избегая смотреть на Джонатана.

— А ты, Джонни? — спросил Джеримайя. — Избавился ли ты от желания странствовать после долгих месяцев в Китае?

— Часть меня навсегда останется в Срединном царстве, пока я живу, — ответил Джонатан. — Но отвечая на твой вопрос, я скажу, что готов полностью отдать свое время строительству клиперов. И работать с Чарльзом — отсюда. Мы оба стали хорошо разбираться в рынках на Востоке, и, продолжая работать вместе, я думаю, мы сможем научить кое-чему даже самых сильных наших конкурентов.

Чарльз согласился с этим, но был обеспокоен тем, что Джонатана совершенно не радовали перспективы. Он был полон холодной решимости выполнить свою часть работы, но у него полностью пропала жизнерадостность.

Они завершили беседу договоренностью о том, что Чарльз вернется в Англию после того, как клипер будет обновлен и команда вернется из отпуска. После этого, в соответствии с желанием Джонатана, Эдмунд Баркер станет его капитаном.

Когда они встали, Джонатан вдруг спросил:

— Папа, вы с дядей Аланом уже продумали новый флаг для флота компании «Рейкхелл-Бойнтон»?

— Да нет, у нас было столько дел, что именно об этом мы еще не успели подумать.

— Тогда я предлагаю, чтобы мы взяли для него рисунок Древа Жизни, которое изображено на моем флаге, — сказал Джонатан. — Я хочу, чтобы у каждого корабля нашего флота был этот вымпел. — Он понимал, что это всего лишь жест отчаяния ради Лайцзе-лу, но больше он ничего не мог предложить ей.

Когда мужчины вышли из кабинета, Луиза спустилась вниз с Джулианом, и прежде чем ребенка уложили отдохнуть после обеда, Джонатан начал знакомиться с сыном. Мужчина был неловок и стеснителен, мальчик — застенчив и насторожен, но все же им удалось сломать лед, и вскоре они уже подняли возню и смеялись. Джонатан начал открывать подарки, привезенные им из Китая, и подарил сыну нефритового дракона. Малыш был заворожен им.

Вспомнив великолепную нефритовую вазу, что Лайцзе-лу дала ему в качестве подарка Луизе, Джонатан прервал игру с ребенком, чтобы вручить ее женщине, которая так неожиданно стала его женой.

Ее реакция неприятно поразила его. Возможно, она и не была столь равнодушна к нему, как казалось, и эта вероятность заставила его осознать, что их отношения, несомненно, будут сложными.

Ничто не могло ослабить или уничтожить его любовь к Лайцзе-лу, но Луиза имела право требовать от него лояльности, и что бы ни произошло, он оказался загнанным в угол.

Ему не удалось поразмышлять о той невозможной ситуации, в которой он оказался. Вскоре прибыла Джудит с семьей, вернулись доктор Грейвс с миссис Грейвс и были розданы подарки, которые Чарльз и Джонатан привезли из Китая. Джеримайя особенно был доволен резной трубкой, сделанной из редкой породы дерева.

— Такие товары будут пользоваться практически неограниченным спросом на американском рынке, — сказал он.

Луиза быстро взглянула на него и молча покачала головой. Рейкхеллы, казалось, всегда думают, только о торговле.

За два года Джонатан соскучился по американской пище, но он был так несчастен, что душа у него не лежала ни к густой похлебке из моллюсков, ни к отварному палтусу, ни к жареной баранине, ни к пирогу с черникой, который всегда был одним из самых его любимых лакомств.

Чарльз развлекал компанию, демонстрируя свое умение обращаться с палочками для еды. Джудит просила брата показать, что он тоже может есть ими, но Джонатан отказался. Палочки из слоновой кости, подаренные ему отцом Лайцзе-лу, были бесценным сувениром, и он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел их. Они принадлежали той части его жизни, которая внезапно оборвалась.

В конце обеда Джеримайя сделал объявление:

— Вы будете рады слышать, что я передаю Джонатану столько акций компании «Рейкхелл-Бойнтон», чтобы сделать его равным партнером. Он посвятит все свое время строительству клиперов и работе с Чарльзом по развитию нашей торговли с Востоком.

Джудит очень обрадовалась, как и чета Грейвс, а Луиза рассеянно улыбнулась. Брэдфорд Уокер выглядел так, как будто получил сильнейший удар. Он побледнел, и Чарльз, сидевший напротив него, видел, что тот сильно расстроился.

Джеримайя прекрасно почувствовал реакцию зятя и после обеда отвел его в сторону.

— Реорганизуя нашу деятельность, Брэд, я решил поставить тебя во главе строительства бригов и шхун. Как тебе это предложение?

— Мне оно нравится, сэр. — Брэд выдавил из себя улыбку, но в душе у него все кипело. Клиперы были кораблями будущего, а ему навязывали строительство и эксплуатацию устаревших кораблей, чьи дни уже были сочтены. Для посторонних его новый пост мог бы показаться повышением, но он знал, что никуда дальше он не продвинется. Самые худшие его опасения сбылись, и похоже было, что он ничего не сможет сделать, чтобы остановить своего главного соперника.

Но он не мог смириться и никогда бы не признал своего поражения. Он должен был попытаться найти способ вернуть себе лидерство. Джонатану повезло, но, как и все люди, в чем-то он должен быть уязвим. Брэд пообещал себе найти эту слабинку и воспользоваться ею.

Все перешли в гостиную, и Чарльз, остро чувствуя молчание Джонатана, развлекал компанию историями о жизни на Востоке. Он много рассказывал о Толстом Голландце в Джакарте, заставив. Джонатана признаться, что тот стал мастером в метании индонезийских кинжалов. Чарльз, однако, тщательно избегал упоминания о Лайцзе-лу, когда говорил о жизни в Китае.

Вопросы Джеримайи были проницательными, касались в основном торговли и возможностей ее развития. Джонатан был втянут в разговор, и они с Чарльзом довольно долго рассказывали о торговле. Этот разговор наскучил доктору Грейвсу и его жене, и вскоре они ушли, а за ними последовали Уокеры. Луиза поднялась в детскую, чтобы проследить за ужином Джулиана, а внизу продолжалось обсуждение торговли с Востоком.

— Вы, мальчики, в долгу у Сун Чжао, — сказал Джеримайя. — Благодаря рейсам, которые вы делали с его товаром, вы приобрели знания о всех крупных рынках на Востоке.

— Мы перед ним в гораздо большем долгу, таком, что я даже не смогу объяснить. Я жил в его доме неделями, и он относился ко мне как к сыну, — сказал Джонатан. Обстоятельства лишали его возможности вернуться в Кантон, и эта мысль страшно давила на него.

Когда Джеримайя начал зевать, Чарльз попросил разрешения пойти подышать. Зная привычки своего кузена, Джонатан не сомневался, что тот отправится в таверну, а затем в один из борделей города. Он только не понимал, что Чарльзу, остро ощущавшему жестокость судьбы, выпавшей на долю Джонатана, просто необходимо было на время уйти.

Лишь когда Джеримайя отправился спать, Джонатан в полную силу осознал стоявшую перед ним дилемму. Луиза больше не спустилась вниз, а он все медлил, оставаясь в гостиной. Это была его первая брачная ночь, но ему страшно не хотелось идти в спальню. Он страшился сцены, которая ожидала его там.

Долгое время он стоял перед дверью спальни, которую занимал, еще будучи холостяком. Слишком расстроенный, чтобы ясно мыслить, он все же понимал, что не может провести всю ночь в коридоре, поэтому взялся за ручку двери и вошел в спальню.

Масляные лампы горели на столиках по обе стороны от кровати с пологом. В кровати, опираясь на подушки, лежала Луиза, в ночной рубашке и пеньюаре с высоким воротником. Она распустила волосы, и когда Джонатан вошел в комнату, отложила книгу, которая была у нее в руках, и попыталась говорить как ни в чем не бывало:

— Я не спустилась вниз потому, что ты и Чарльз обсуждали дела с папой Рейкхеллом, и я не хотела вам мешать.

— Ты бы нам не помешала, — ответил он вежливо. — Ты всегда можешь участвовать в наших беседах, даже когда мы обсуждаем дела.

— Не думаю, что кто-нибудь из Рейкхеллов может говорить о чем-то ином, — ответила она сухо.

Джонатан извинился и, пройдя в соседнюю гардеробную, переоделся в шелковую китайскую пижаму, в которой уже привык спать по ночам. Почувствовав у себя на груди нефритовый медальон с Древом Жизни, который он не снимал с тех самых пор, как Лайцзе-лу его подарила, он усилием воли попытался не думать о нем. Он снова заколебался, но похоже, что не было никакой возможности уйти от неизбежного, и он снова прошел в спальню.

Луиза явно была взволнована и смущена и отвела взгляд в сторону.

Глубоко вздохнув, Джонатан забрался в постель.

— Прости меня за то, что для меня это стало неожиданностью, — сказал он.

— Я знаю, тебе нелегко.

— Нам обоим трудно. Так же как трудно было тебе все то время, что я отсутствовал. Когда ты узнала, что носишь Джулиана?

— Примерно через два месяца после твоего отъезда.

— Мне жаль. Та ночь была только моей ошибкой.

— Нет, я должна разделить вину с тобой. И как бы то ни было, сейчас мы уже имеем последствия.

— У нас нет выбора, — сказал он.

Луиза некоторое время смотрела в пространство.

— Все было бы настолько проще, если бы мы любили друг друга, — пробормотала она. Все еще не глядя на него, она спросила тихим голосом: — Ты ведь не любишь меня, да, Джонни?

Он и сам бы хотел найти какой-то дипломатичный ответ, чтобы не обидеть ее, и в то же время понимал, что она заслужила правду.

— Мне бы хотелось, чтобы я тебя любил или мог полюбить.

Она кивнула:

— Я сказала своей матери о том, как мы относимся друг к другу, и она постоянно твердит, чтобы я не беспокоилась об этом. Она говорит, что не любила моего отца, когда они поженились. Но люди привыкают друг к другу, и это помогает.

— Наверно, это так. — Он знал, что Луиза ожидает от него первого шага в физической близости, но его переполняла любовь к Лайцзе-лу, и он не двигался. — Знаешь, я всегда буду заботиться о тебе и Джулиане, — сказал он неловко.

Луиза кивнула:

— Я знаю.

Его кодекс чести был столь строг и непоколебим, что ему даже в голову не приходило, что он мог бы отказаться от своих обязательств перед ней.

Они не могли провести всю ночь в разговорах вокруг да около:

— Будем гасить свет?

— Пожалуй. — Она погасила лампу, стоявшую с ее стороны.

Джонатан поступил так же. Сжав зубы, он подвинулся к ней, затем осторожно протянул руку.

Цепочка, висевшая у него на шее, треснула, и нефритовый медальон упал на постель между Джонатаном и Луизой.

Он покрылся холодной испариной. В этот момент он почувствовал, что сама Лайцзе-лу незримо присутствует рядом с ним, говоря решительно, что хотя обстоятельства, которые он не в силах изменить, заставили его жениться на Луизе, его любовь будет осмеяна и оклеветана, если он будет искать близости с другой, даже с этой женщиной, которая стала его женой.

Закрыв глаза, он увидел Лайцзе-лу, которая смотрела на него. Ее прекрасное лицо было серьезно, глаза не улыбались.

Она была права.

Он поднял медальон, дав себе слово починить его сразу, как только наступит утро. Сжимая его в руке, он резко встал с постели и прошел к стулу в дальнем конце комнаты.

Луиза села в постели:

— Зажечь лампу?

— Если хочешь.

— Я… я предпочитаю поговорить в темноте.

Джонатан перевернул нефритовый медальон в руке.

— Я только что пытался, — сказал он, — но я не могу жить с ложью и не могу тебя вынуждать к этому.

— Спасибо, Джонни.

Он был удивлен, услышав облегчение в ее голосе, и понял, что она боялась физической близости с ним.

— Я посплю на диване в нашей гостиной, — сказал он. — А завтра я распоряжусь поставить туда кровать для меня.

— Да, — едва слышно проговорила Луиза, — так будет лучше всего.

— Папа сегодня спросил, не хотим ли мы перебраться в собственный дом. Как ты считаешь?

— Здесь очень удобно, — сказала она, — и я так мало знаю о том, как нанимать слуг и вести хозяйство. Я… я только Думаю, не сочтет ли папа Рейкхелл странным, что у нас разные спальни.

— Никогда мой отец не позволил бы себе вмешаться в нашу личную жизнь, — ответил он.

— Ну, тогда, — сказала она со вздохом, — я предпочитаю остаться здесь, если тебя это устраивает.

— Вполне устраивает. — Обстановка, знакомая ему с детства, несколько облегчит Джонатану его странное новое существование.

Взяв одеяло и подушку, он прошел в соседнюю комнату. Засыпая беспокойным сном, он подумал, что со временем свыкнется с мыслью, что у него есть жена и сын. Всю оставшуюся часть ночи ему снилась Лайцзе-лу, и в его сне на ней был переливающийся медальон с Древом Жизни.

Паника 1837 года охватила Соединенные Штаты, и президент Мартин Ван Бурен был не в силах остановить усиливавшийся экономический спад. Разорялись банки, закрывались фабрики на Восточном побережье, и повсюду фермеры теряли свои дома. Бывший президент Эндрю Джексон поддержал тех, кто призывал народ Америки успокоиться, сказав в своем заявлении, что растущая страна сильна и что улучшение финансового положения зависит и от самих граждан. Но паника продолжала нарастать.

Депрессией не были затронуты лишь некоторые из отраслей, а судостроение, напротив, переживало бум. Росло признание необходимости расширять международную торговлю, и клиперы прекрасно подходили для этого, потому что могли доставлять американские товары практически в любое место земного шара быстрее, чем любые другие суда. Спрос на клиперы был огромным, и их начали строить на верфях Нью-Йорка и Бостона, Марблхеда и Ньюпорта.

Но ни одна из компаний не процветала так, как компания «Рейкхелл — Бойнтон», чей клипер «Летучий дракон» задал тон и продемонстрировал достоинства этих великолепных новых кораблей. Первый из новых клиперов был спущен на воду по графику, а на следующий день уже были заложены следующие, и у корабелов не было передышки. Джонатан Рейкхелл стремится расширить доки, чтобы одновременно строить пять новых клиперов, но его отец, не склонный к быстрому расширению, отговорил его.

Первый из серии новых клиперов был отправлен в Англию с командой, подготовленной на верфях компании «Рейкхелл — Бойнтон» в Нью-Лондоне. Чарльз Бойнтон надеялся вернуться в Америку, чтобы вести корабль в его первом плавании, но был слишком занят дома и отложил принятие командования до прибытия корабля, когда он будет готовить его к долгому плаванию в голландскую Ост-Индию. «Ничего, — писал он своему кузену, — не лишит меня удовольствия лично доставить клипер Толстому Голландцу в Джакарту».

— Все Рейкхеллы просто дьяволы в работе, — сказал Клиф — отец Руфи Баркер — ей и Эдмунду, который был дома в коротком отпуске, перед тем как принять командование «Летучим драконом», который теперь осуществлял трансатлантические перевозки. — Господин Джеримайя никому не дает передышки, так же как раньше его отец. Но этот Джонатан просто маньяк. Работа, работа, работа! Клянусь, этот человек ни о чем больше не думает, кроме работы.

Главный плотник говорил правду. Джонатан уходил на верфь утром вместе с отцом, возвращался в полдень, чтобы быстро перекусить и поиграть с сынишкой, но он редко возвращался вместе с Джеримайей в конце дня, оставаясь на верфи так долго, что пришлось изменить распорядок семьи. Ужин теперь подавали на час позже, чтобы ему было удобно.

Плотники и столяры, работавшие на четырех разных стапелях, никогда не знали, когда он снова появится, и казалось, что он присутствует одновременно на всех четырех стройках сразу. Требовательный и строгий, он контролировал каждый этап строительства клипера и не допускал никакого послабления. Он вовсю загружал своих людей, но был и заботлив. И когда Брэдфорд Уокер предложил понизить плату, так как из-за общенациональной паники было очень много безработных плотников, Джонатан настоял на повышении платы своим людям. Они ответили на его заботу тем, что стали работать еще усерднее.

Верфь была открыта шесть дней в неделю, и Джонатан организовал бы и воскресные смены, если бы общественное мнение в Новой Англии не было так строго к соблюдению священного дня отдыха. Тем не менее он был готов делать то, на что не решались другие, и каждое воскресенье после обеда отправлялся на верфь. Все чаще он стал брать с собой сына, и к ужасу Луизы, Джулиану страшно нравилось, когда ставились паруса. Дважды, когда новые клиперы выходили в море в пробное плавание, Джонатан брал с собой Джулиана.

Чаще всего Джонатан брал работу и домой. Переоборудовав одну из гостиных комнат, все вечернее время он отдавал контролю за деятельностью своего растущего флота. Он вел активную переписку с торговцами в Карибских странах и в Европе. В этой работе, как и во всей его остальной деятельности, он был очень дотошным, не упуская из виду даже мельчайших деталей.

У него пропал аппетит, под глазами появились круги, лицо выглядело изможденным, а на висках начала пробиваться седина. И все равно он нещадно, безжалостно загружал себя работой, она просто поглощала его.

Джеримайю это все больше и больше беспокоило, и он решил поговорить с Луизой.

— Меня беспокоит Джонни, — сказал он. — Неужели ты не можешь убедить его работать поменьше.

Молодая женщина вздохнула:

— У меня нет на него никакого влияния, папа Рейкхелл. И кроме того, работа делает его счастливым, так что, думаю, мне не следует вмешиваться.

Зная, что его сын и невестка спят отдельно, а их отношения, насколько он мог судить, были прохладными и вежливо безликими, он больше не пытался убедить Луизу поговорить с Джонатаном.

Вместо этого, когда отец и сын как-то утром шли на верфь, Джеримайя сказал:

— Зайди ко мне в контору на несколько минут.

Постараюсь не слишком нарушить твой рабочий график.

Джонатан, похоже, не понял иронии.

— Джонни, — сказал Джеримайя, устраиваясь за письменным столом, — я подумал: не пора ли нам нанять тебе помощника.

— Спасибо за заботу, папа, но я не смог бы переложить на помощника те обязанности, которые должен выполнять сам.

— Ты пытаешься делать слишком многое!

Джонатан пожал плечами и тускло улыбнулся:

— Мой отец всегда учил меня, что есть только один способ работать. Надо засучить рукава и браться за дело.

— Ну так твой отец тебе сейчас говорит, что ты взвалил на себя больше работы, чем можешь выполнить. Ты очень похудел, и иногда я слышу, как ты бродишь по дому среди ночи.

— А, это. — Здесь у Джонатана было готово разумное объяснение. — Я работаю над совсем новой конструкцией для нового поколения наших клиперов и думаю, что наконец решил все проблемы. Я планирую продлить нос еще на два фута и добавить еще лиселей, чтобы увеличить мощность и скорость. Сделав нос более резко задранным, чем раньше, я уменьшу контакт корпуса с водой, и это даст возможность сделать дно еще более плоским. По моим подсчетам, я создам дополнительное место в трюме для груза еще на одну-две тонны, не потеряв при этом ни одного узла скорости.

Это было замечательное достижение, и Джеримайя не мог не похвалить его.

— Поздравляю. Ты ушел далеко вперед от наших конкурентов. У нас сейчас столько заказов, что еще три года мы будем очень заняты.

— Новая конструкция, несомненно, вновь увеличит спрос, папа. Именно поэтому я думаю, что пора нам расширить наши мощности.

— Чтобы ты нагрузил на себя еще больше и раньше времени загнал в могилу? Я даже и думать не буду о расширении, пока ты не изменишь свой рабочий график так, чтобы мог насладиться и радостями жизни, Джонни. Подумать только, в прошлое воскресенье ты так торопился уйти на верфь, что даже не захотел задержаться на пикнике, устроенном Джудит на морском берегу и попробовать ее пирога с изюмом. А ведь я помню дни, когда ты мог один съесть целый пирог с изюмом.

— Наверно, еда сейчас уже не так важна, как раньше, — нескладно ответил Джонатан. Затем, слабо улыбнувшись, он сказал: — Через полгода я начну донимать тебя просьбой о расширении мощностей.

Его отец развеселился:

— А почему ты делаешь мне одолжение и не будешь раздражать меня просьбами еще полгода?

— Как только я начну строительство по новой конструкции, — сказал Джонатан, — я намерен побаловать себя.

— Надеюсь, отправившись отдохнуть с Луизой и Джулианом?

— Нет, сэр, построив особый клипер. Это будет единственный в своем роде корабль, не похожий ни на один другой.

Джеримайя увидел на лице сына настоящую улыбку, но в его глазах была странная грусть, и невозможно было понять, о чем он думал.

— После того как он будет построен, я сожгу все свои чертежи, и такого другого корабля больше никогда не будет. Он будет уникальным.

— А для чего нужно строить этот необычный корабль?

— Я хочу его построить. — Резко встав, он ушел осматривать корабли, стоявшие на стапелях.

Джеримайя понял, что ничего не смог добиться этим разговором, и также было очевидно, что Джонатан не намерен обсуждать «особый» клипер или причины его строительства. Чарльз Бойнтон, к мнению которого мог прислушаться Джонатан, был в море, он вел клипер, построенный для Толстого Голландца, в Джакарту. Так что единственный человек, к которому мог обратиться Джеримайя, это Джудит, его дочь.

— Не знаю, послушает ли меня Джонатан. Я не имею на него никакого влияния еще с тех пор, когда мы были детьми. Я вижу, что он совершенно изменился после возвращения с Востока. Но не похоже, чтобы онутратил здравый смысл, которым Господь в своей доброте наградил всех Рейкхеллов, так что, может быть, мне удастся достучаться до него. Пригласи нас на обед в это воскресенье, и я отведу его в сторонку для разговора, даже если мне придется при этом связать его.

Приглашение было сделано, и Уокеры пришли в дом Рейкхеллов после службы в церкви. Обед прошел оживленно благодаря присутствию Джулиана, отец которого счел, что мальчик уже достаточно большой, чтобы присутствовать на обеде в воскресенье. Джудит казалось, что по-настоящему Джонатан получает удовольствие только от своих отношений с маленьким Джулианом.

Когда все поднялись из-за стола, Джонатан, как и предполагалось сказал, что намерен сходить на верфь.

— Я пойду с тобой, — подхватила сестра.

Он удивленно поднял бровь.

— Мне нужно двигаться, — добавила она и, взяв свою накидку, лишила его возможности помешать ей пойти с ним.

Оба молчали, пока не вышли на улицу, и там Джудит сказала:

— Вместо того чтобы идти на верфь, давай пойдем на берег.

— Погода еще прохладная, и потеплеет не раньше чем через месяц, да и кроме того…

— И кроме того, мне нужно с тобой поговорить, это очевидно. А прожив в этом климате больше тридцати лет, я не замерзну.

Она направилась к пустынному пляжу, а Джонатан, пожав плечами, пошел рядом с ней. Затем он ускорил шаг, и она стала едва поспевать за ним.

— Какие необычные водоросли, — сказала Джудит, указывая на кустики травы на песке.

Джонатан остановился, чтобы получше разглядеть их.

Она коснулась его руки:

— Мы ведь не бежим наперегонки. Давай присядем на камни.

Он понял, что Джудит загнала его в угол, но тем не менее последовал за ней.

— Джонни, — сказала она, — кроме мамы, я была первой в семье, увидевшей тебя сразу после рождения. Папа и дедушка как раз возвращались домой с верфи, когда ты родился, а я прибежала в комнату спустя пять минут. Будет справедливо сказать, что я знаю тебя всю твою жизнь.

— Вполне справедливо.

— Это дает мне право задать тебе очень личный вопрос. Что случилось?

— А почему ты решила, что что-то случилось? — ответил он вопросом на вопрос.

— Ты уклоняешься, братишка, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Ты работаешь день и ночь…

— Есть работа, которую необходимо делать.

— Но не всю сразу, Джонни! Ты улыбаешься лишь тогда, когда играешь с Джулианом. Ты и Луиза ведете себя как незнакомые люди, которых только что представили друг другу. Ты ни разу не отдохнул хотя бы один день с тех пор, как вернулся из Китая. Ты постоянно говоришь о деле с папой и Брэдом, как только мы соберемся вместе. Тебя больше ничего не интересует. Ты разучился радоваться жизни и в последнее время выглядишь вдвое старше своего возраста. Ты больше не плаваешь, не путешествуешь, и насколько я знаю, единственным твоим упражнением является метание этих жутких индонезийский кинжалов. Так что не нужно говорить мне, что ничего не случилось.

Джонатан не ответил, устремив свой взор за устье Темзы, на сверкающие на весеннем солнышке морские воды.

— Если ты вынуждаешь меня делать предположения, — сказала Джудит, — то ваш брак неудачен.

— Нет, это не совсем точно. У нас с Луизой никогда не было настоящего брака.

Его сестра молчала, надеясь, что он продолжит.

В душе у Джонатана шла тяжелая борьба. Уже много месяцев он не видел Чарльза, и не мог же он обсуждать свои личные дела с Эдмундом Баркером, который, наверное, имел кое-какие мысли на этот счет, но точно ничего не знал. Все это время Джонатан держал в себе безнадежную любовь к Лайцзе-лу, и иногда ему казалось, что он сходит с ума. Тяжелее всего было в воскресные дни, когда он не мог заполнить день до отказа работой.

— Пожалуй, мне нужно довериться кому-то, — сказал он, — и боюсь, что папа не поймет. Ты сама напросилась, Джуди, так что я тоже выбираю тебя.

Он пытался говорить небрежно, но Джудит видела, каким мучительным было выражение его глаз.

— Я тебя не подведу, Джонни, — сказала она тихо.

— Я знаю. — Он обнаружил, что рассказывает ей всю историю своего романа с Лайцзе-лу, опустив лишь упоминание о том, насколько они были близки. Закончив, он расстегнул рубашку и показал ей нефритовый медальон с Древом Жизни, висевший у него на шее.

— А я все думала, почему это на всех твоих клиперах вымпелы с этой эмблемой, — сказала она, положив свою ладонь на его руку. — Какая ужасная ситуация. Мне так жаль, Джонни.

— Я написал Лайцзе-лу тысячу писем, но каждое из них я изорвал в мелкие клочки. Я знаю, что несправедлив к ней, что должен рассказать ей правду, но все откладываю и откладываю — ведь это разобьет ей сердце. Видит Бог, у нее будет причина ненавидеть меня. Я буду просто еще одним ненадежным и бесчестным чужестранцем. Ни на что не годным иноземным дьяволом.

— Может быть, вам обоим было бы легче, если бы ты сам отправился в Кантон и сам ей все рассказал? По крайней мере, тогда она бы знала, что ты говоришь правду, — сказала Джудит.

— Я знаю и каждый день борюсь с этим искушением. Но я не могу. Я слишком хорошо знаю себя, Джудит. Как только я вновь увижу Лайцзе-лу, в ту же секунду душа моя так устремится к ней, что я откажусь от всего ради нее. И от моей чести, и от того, что еще осталось от моего доброго имени. От компании и ее будущего. Даже от Джулиана. Я тогда больше никогда не покину ее, даже если мне придется жить в изгнании до конца моих дней.

— Тогда ты не оставляешь себе никакого выбора.

— Я знаю. Она ожидает моего возвращения не раньше чем через полгода или год, и я планирую отправить ей письмо с объяснением и особый подарок. Клипер, не похожий ни на один из существующих или тех, что когда-то будут построены. Я назову его в ее честь, и мне лишь остается надеяться, что она поймет меня.

— Если она такая, как ты говоришь, то я уверена, что она обязательно поймет, — сказала Джудит и помолчала. — Но это лишь часть того, что необходимо сделать, Джонни. Рано или поздно тебе нужно будет наладить отношения с… матерью Джулиана.

— Мы с Луизой слишком долго знаем друг друга, и между нами никогда не было любви. Нам не следовало слушать наши семьи, но мы были слишком молоды и слишком наивны, чтобы ослушаться. Хотя я вовсе не пытаюсь оправдать то, что случилось.

— Здесь не может быть никаких оправданий, — сказала Джудит. — Луиза Рейкхелл — твоя жена.

— Я никогда не забываю об этом, я просто не могу забыть. Но я уверен, что в этом мире есть и другие браки без любви, десятки тысяч таких браков, — сказал он гневно.

— Ты так уверен, что твой брак совершенно лишен любви? — спросила Джудит тихим голосом.

— Конечно! Ты что, не слушала меня? — В голосе Джонатана звучала мука.

— Я сейчас думала о том, что чувствует Луиза. Свое отношение ты выразил очень ясно.

— Луиза также не любит меня и никогда не любила, — сказал Джонатан. — Мы обручились, потому что этого от нас ожидали родители, и однажды ночью мы поддались животной страсти, которая свойственна юности. Вот насколько просты наши отношения.

— Я думаю, ты ошибаешься, — сказала его сестра.

Джонатан уставился на нее, широко раскрыв глаза.

— Я тоже знаю Луизу всю ее жизнь, — сказала Джудит. — Она страшно стеснительная и сдержанная, потому что всегда над ней довлела ее мать. Не нужно быть гением, чтобы понять это, Джонатан. Но я наблюдала за ней, когда она смотрит на тебя, особенно тогда, когда ты этого не замечаешь. Я ведь тоже женщина, так что у меня, помимо ума Рейкхеллов, которым наградил меня Господь, есть еще и интуиция. Я готова поклясться на целой пачке Библий, что Луиза Рейкхелл любит своего мужа.

От удивления и замешательства Джонатан покачал головой.

— Я признаю, Джонни, что она и сама может не понимать этого. Твое ухаживание, если вообще его можно так назвать, было строгим. Она пережила ад, когда была беременна, и я даже представить себе не могу, через какие муки она прошла, пока ты не вернулся и не узаконил рождение своего сына. Луиза всю жизнь подавляла свои чувства, и я уверена, что и сейчас она продолжает подавлять их, при ваших нынешних отношениях. Не знаю, способна ли я судить о характере другой женщины, но я совершенно уверена, что она любит тебя.

— Я не могу даже подумать об этом, пока Лайцзе-лу не Освободит меня — без ненависти или с ненавистью на всю жизнь. Но даже и тогда я буду любить ее, и только ее.

— О, я все это знаю. Мы, Рейкхеллы, далеки от легкомысленности. Я знаю, что никогда бы не могла полюбить никого, кроме Брэда. Но ты сильный, ты честный, и у тебя есть мужество, чтобы упорно идти вперед. Поэтому я и думаю, что ты должен знать всю правду. Потому что однажды тебе придется решить эту проблему.

Джудит Рейкхелл-Уокер взяла себе за правило, по примеру своей матери, быть с мужем за завтраком, прежде чем он уходил на верфь. Дети, отправляющиеся в школу часом позже, еще только просыпались, так что они с Брэдом могли поговорить наедине. Она дорожила этим временем и получала удовольствие, сидя за столом напротив него с чашкой чая, пока он поглощал плотный завтрак, с которого начинался его день.

Однако этим утром Джудит была погружена в свои мысли и отвечала рассеянно каждый раз, когда к ней обращался муж.

Брэд доел отварную рыбу и стал внимательно смотреть на жену, пока служанка подавала бифштекс с яйцами.

— Что случилось? — спросил он.

— Да нет, ничего. — Джудит через силу улыбнулась.

— У тебя опять круги под глазами, так что полагаю, ты плохо спала.

— Не очень хорошо.

— У тебя никогда не было проблем со сном. Тебе нужно сходить к доктору Грейвсу. По крайней мере, он может дать тебе какие-то порошки, которые помогут тебе лучше спать.

— Мне нет необходимости обращаться к врачу. Я знаю, почему я не сплю. — Она сказала больше, чем намеревалась, и попыталась отступить.

Брэд посмотрел на нее, поднял бровь и стал ждать дальше.

— Я беспокоюсь о Джонатане, — неохотно призналась она.

Он хмыкнул.

— Не могу представить почему. У него есть все, что только можно было бы пожелать. Полное партнерство в деле, репутация всемирно известного кораблестроителя, а заказов на клиперы больше, чем он может построить, хотя он и тратит непозволительно много времени на свой особый клипер, который, с моей точки зрения, непрактичен.

Джудит любила своего мужа и, значит, доверяла ему безгранично. Она не знала о его жгучей ненависти к шурину и, благодаря мудрости отца, ничего не узнала о его попытках навредить Джонатану и дискредитировать его.

Она уже давно несла бремя тайны своего брата и испытывала желание поделиться этой тайной с единственным человеком, который, она знала, никогда не предаст ее.

— Брэд, — сказала она осторожно. — Я хочу сказать тебе кое-что, но это не должно пойти дальше.

Он напрягся и попытался скрыть свою реакцию.

— Что-то о Джонатане?

Она кивнула.

— Джонни признался мне много месяцев назад. Он никогда не должен узнать, что я повторила тебе хотя бы одно слово, и уж само собой разумеется, что никто никогда не должен узнать об этом.

— Конечно, — сказал Брэд успокаивающим тоном. — Я никогда не подводил тебя за все годы, что мы женаты, но если ты считаешь необходимым, чтобы я дал клятву…

— Вряд ли это необходимо. — Этот человек был ее мужем, отцом ее детей, и ей не подобало сомневаться в нем. Без дальнейшего промедления Джудит подробно рассказала ему о разговоре с Джонатаном.

— Он все еще любит эту китаянку? — спросил Брэд, когда она закончила.

— Да, и я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он никогда не разлюбит ее.

— А как же тогда Луиза?

— В этом-то и заключается его проблема. Джонни считает, что она не любит его, так же как и он ее. Я-то считаю, что он ошибается и что Луизе он далеко не безразличен. У него сложились замечательные отношения с Джулианом, но с Луизой они никогда не будут близки.

— Никогда — это очень долго. — Несмотря на то что внутри у него все клокотало, Брэд сумел ответить сдержанно.

— Мой брат отдал свое сердце Лайцзе-лу Сун, так же как я отдала тебе свое, Брэд. Рейкхеллы связывают себя обязательствами на всю жизнь.

— Не представляю, чем ты можешь ему помочь.

— Я тоже не знаю, разве что выслушать с сочувствием. Он строит этот новый великолепный клипер для нее, понимаешь, и когда он отправит клипер ей как знак его любви, он напишет и объяснит, почему ему пришлось жениться на Луизе сразу в день его возвращения из Китая.

Так, значит, Джонатан и Луиза не были женаты до того дня! Последнее звено головоломки стало на место, и в душе Брэд ликовал. Спешно закончив завтрак, он встал, подошел к жене и поцеловал ее.

— Не стоит из-за этого терять сон, — сказал он. — Независимо от того, что писатели-романтики пишут на протяжении сотен лет, я очень сомневаюсь, что кто-либо когда-нибудь умирал от разбитого сердца.

Надев в прихожей пальто, цилиндр из бобра и взяв папку с бумагами, которые он принес домой из конторы накануне вечером, Брэд вышел к ожидавшей его карете. В отличие от родни его жены он любил ездить в контору с шиком.

Его мысли по-прежнему были заняты тем, что рассказала жена, и вместо того чтобы отправиться сразу в контору, он приказал кучеру высадить его у входа на верфь. Ему самому до конца не ясна была причина такого поступка, пока, пройдя мимо стапелей, где строились новые корабли, он не заметил клипер, которому Джонатан столь щедро отдавал свое время и заботу.

Как ни ненавистна была ему эта мысль, но Брэд был вынужден признать, что это был самый впечатляющий корабль, который ему когда-либо приходилось видеть, даже в его незавершенном виде. Примерно в два раза больше ранее построенных клиперов, он имел грузоподъемность почти в две тысячи тонн. Его трюмы также были значительно больше, чем у других клиперов, благодаря необычному новшеству — закругленному дну, что составляло одну из особенностей этого судна, и, по расчетам Джонатана, корабль мог взять на борт две трети груза, который считался нормальным для шхуны такого же тоннажа.

Но это было только начало. На его главной палубе было восемь кают для пассажиров, которые Джонатан собирался украсить медной отделкой и другими новшествами, ранее не виданными на кораблях. Палубы были сделаны из тикового дерева, импортированного из Вест-Индии, а кают-компания должна была обогреваться двумя печами, одна на угле, а другая — дровами. Это был самый шикарный из всех кораблей, которые когда-либо сооружались на верфях Рейкхеллов, и Джонатан использовал свои личные средства на его строительство, отказавшись тратить деньги компании.

Теперь, когда Джудит все рассказала Брэду, причины можно было легко понять. Название корабля уже было прикреплено по обе стороны носа — «Лайцзе-лу».

Брэд кисло улыбнулся, поняв, что корабль назван в честь китайской женщины Джонатана.

Даже фигура на носу корабля, голова и плечи азиатской девушки, были выполнены по точным указаниям Джонатана, и он провел много часов с художником, выполнявшим эту работу.

«Этот человек чертовски глуп», — подумал Брэд.

Этот факт, однако, не имел никакого значения. Информация, которую Брэд вытянул из жены, могла оказаться полезной. С тех самых пор, как Джонатан вернулся с Востока, его зять безуспешно пытался найти слабинку в его броне, и его любовь — или что он там чувствовал к той китаянке — делала его уязвимым.

Каким-нибудь образом эту слабинку можно будет использовать против Джонатана. Брэд пока точно не знал, как он этим воспользуется, но он и не торопился. Подготовив и осуществив тщательный план, ему удастся помешать восходящей звезде Джонатана, а самому — возвыситься. Он повеселел, чего с ним не случалось уже много месяцев, и, напевая что-то под нос, направился упругой походкой к конторе.