Гостиная была наиболее «веселой» комнатой в Эшгроу-коттедже, несмотря даже на то, что строители обезобразили сад кучами песка, негашеной извести и кирпича, а сырые стены нового крыла, в котором эта гостиная находилась, все еще воняли свежей штукатуркой. Солнечные лучи, проникая сюда, отражались от сверкающих серебряных блюд и золотили лицо Софи Обри, сидевшей за столом в ожидании своего мужа. Лицо чрезвычайно милое, на котором уже почти следа не осталось от морщин, вызванных прежней нуждой. Однако во взгляде ее нет-нет, но сквозило некое беспокойство: она была женой моряка, и, хотя Адмиралтейство от щедрот своих позволило ей наслаждаться обществом мужа небывало долгое время, Софи чувствовала, что период этот подходит к концу. (Капитан Обри был назначен, против своей воли, фактически, командовать местным Добровольческим флотом — таким образом Их Лордства выразили ему признательность за заслуги на службе в Индийском океане).

Беспокойство сменилось неподдельной радостью, когда она услышала шаги мужа на лестнице, дверь отворилась, и луч солнца заиграл на сияющей физиономии капитана Обри, румяной, с яркими голубыми глазами. На физиономии этой большими буквами было написано, что капитан, наконец, купил лошадь, на которую положил глаз.

— А вот и ты, дорогая! — воскликнул он, целуя жену и опускаясь на кресло рядом. Широкое кресло с подлокотниками жалобно заскрипело под его весом.

— Капитан Обри, — отозвалась жена, — боюсь, ваш бекон совсем остыл.

— Сначала кофе, — провозгласил капитан, — а уж потом бекон, весь, сколько его есть в мире.

— Господи, Софи! — воскликнул он, поднимая крышки свободной рукой, — я что, в раю!? Яичница, бекон, котлеты, копченая селедка, почки, свежий хлеб… Как там зуб? — последнее относилось к его сыну Джорджу, чей рев сделал жизнь в доме в последнее время почти невыносимой.

— Прорезался! — воскликнула миссис Обри. — Вылез этой ночью, и сейчас он в полном порядке, бедный ягненочек. Тебе бы взглянуть на него после завтрака, Джек.

Джек засмеялся, довольный, но, после паузы продолжил озабоченным тоном:

— Я тут заехал утром перед завтраком к Хорриджам, поторопить их. Хорриджа самого не было, но его бригадир сказал, что они и не собирались приходить в этот месяц: известь еще не схватилась, но даже и без этого у них простой, потому что плотник хворает, и трубы еще не завезли.

— Что за чушь! — возмутилась Софи. — Вся их банда только вчера клала трубы в доме адмирала Хара. Мама видела их, проезжая мимо, она хотела поговорить с Хорриджем, но он спрятался за деревом. Что за странный непонятный народ — строители! Но ты очень огорчился, дорогой?

— Ну, я слегка вышел из себя, должен признаться, тем более, дело происходило на голодный желудок. Но, раз уж я там оказался, я пошел на конюшню Кэррола и купил ту кобылку. Он выторговал у меня сорок гиней, правда, но ведь, кроме жеребят, это неплохое вложение: ее будут тренировать с Хотбоем и Вискерсом, чтоб отработать эти деньги, а я готов поставить пятьдесят к одному на Хотбоя на скачках в Уоррэл.

— Просто не терпится на нее глянуть — сердце Софи при этих словах замерло, ибо она не любила лошадей, кроме, разве, самых смирных, а уж скаковых лошадей, даже если они происходили по линии Старой Плешивой Пег от Летучей Чайлдерс и самого Дарли Араба — просто терпеть не могла. Причин для нелюбви было множество, но она и умела скрывать свои чувства куда лучше мужа, а потому он, так ничего и не заметив, возбужденно продолжил:

— Ее приведут где-то в первой половине дня. Одно мне только не нравится — новые полы в конюшне. Если только вдруг солнце и добрый норд-ост, они бы живо подсушили там все. Нет ничего хуже для копыт, чем постоянная сырость. А, как твоя мама нынче?

— Вроде получше, спасибо, Джек. Еще осталась небольшая головная боль, но она съела пару яиц и чашку жидкой овсянки, а сейчас спустилась с детьми. Она слегка волнуется из-за прихода врачей, и оделась сегодня пораньше.

— Где это Бонден застрял? — поинтересовался Джек, поглядывая на задний регулятор своих астрономических часов.

— Может, опять с лошади упал? — откликнулась Софи.

— Там Киллик отправился, поддержать его. Нет-нет, десять к одному, они болтают о своих кавалерийских навыках над пивным краном в Буром Медведе, чертовы разгильдяи.

Бонден был рулевым капитанского катера, Киллик — стюардом капитана Обри. Они следовали при малейшей возможности за капитаном при всех его назначениях, оба сроднились с морем с детских лет, Бонден и родился-то меж двух орудий нижней палубы «Индифатигейбла». Но, притом, что оба были первоклассными матросами боевого корабля, ни один из них не был хотя бы сносным лошадником. Но правила хорошего тона требовали, чтобы почта, адресованная командиру Добровольного флота, доставлялась верховым нарочным — и потому ежедневно оба пересекали Даунс на мощном, коренастом уэльском пони (от земли не так высоко).

В гостиную вплыла плотная коренастая женщина, миссис Вильямс, теща капитана Обри, сопровождаемая няней с младенцем и одноногим моряком, подгоняющим двух девочек. Большинство слуг в Эшгроу были моряками, частично из-за совершенной невозможности найти горничную, способную выдержать язычок миссис Вильямс. Но шкуру моряков, долгое время внимавших увещеваниям боцмана и боцманматов, этот бич не мог даже оцарапать, тем более, зловредность его умерялась тем, что, во-первых, это были мужчины, а, во-вторых, поместье они держали в порядке не худшем, чем на королевской яхте. Возможно, чей-то взыскательный вкус выровненные по ниточке деревья и кусты в саду, и беленые камни, обрамляющие все дорожки, не устроили бы… Но найдите домовладельца, который бы не восхитился сверкающими полами, что драились песком и шваброй перед каждым рассветом, ослепительным сиянием меди на кухне, где не было ни пятнышка, чистейшими окнами и постоянно подновляемой окраской!

— Доброе утро, мэм, — поздоровался Джек, вставая. — Как ваше здоровье?

— Доброе утро, коммодор, вернее сказать, капитан. Вы же знаете, я никогда не жалуюсь. Но тут у меня список, — она помахала листом бумаги с выписанными на нем симптомами, — у докторов глаза на лоб вылезут. Надеюсь, парикмахер сподобится прийти до них? Но речь не обо мне: вот ваш сын, коммодор, вернее, капитан. И у него прорезался первый зуб!

Она вывела вперед, придерживая под локоть, няньку, и Джек вгляделся в маленькое, розовое, улыбающееся, уже совершенно сформировавшееся лицо, торчащее из пеленок. Джордж улыбнулся отцу и зевнул, демонстрируя зуб. Джек запустил палец в пеленки и вопросил: «Ну, как у нас дела? Я бы сказал, неплохо. Просто отлично, ха-ха-ха!» Громкий смех потряс, даже ошеломил малыша, нянька — и та попятилась, и миссис Вильямс не преминула с укоризной заметить:

— Как же можно быть таким шумным, капитан Обри?

Софи взяла мальчика на руки, шепча:

— Ну вот, я с тобой, мой ягненочек!

Женщины столпились вокруг маленького Джорджа, объясняя друг дружке, что у детей крайне чувствительный слух, и громкие хлопки могут даже вызвать у них припадок, а мальчики — еще более нежные, чем девочки.

Джек почувствовал моментальный укол самой постыдной ревности, при виде того, как женщины (особенно Софи) исходят слюнявой нежностью к маленькому существу, но у него было достаточно времени, чтобы устыдится и решить: «Слишком долго, видать, я был Майской Королевой» — до того, как Эймос Дрэй, в прошлом боцманмат на «Сюрпризе» и, по долгу службы, один из самых усердных и методичных бичевателей на флоте (пока не потерял ногу), прикрывая рот рукой, хриплым шепотом скомандовал:

— Подравняли носочки, мои милые.

Две круглолицые пухлощекие девчушки в чистых передничках выступили вперед до выбранной отметки на ковре, и хором, высокими визгливыми голосами крикнули:

— Доброе утро, сэр!

— Доброе утро, Шарлотта, доброе утро, Фанни, — ответил отец, наклоняясь поцеловать их так, что его бриджи затрещали. — Фанни, у тебя синяк на лбу.

— Я не Фанни, я Шарлотта, — хмуро буркнула девочка.

— Но на тебе синий передник.

— Потому что Фанни одела мой, и еще хлестнула меня тапочком, мочалка такая!

Шарлотта едва сдерживалась.

Джек с опаской покосился на миссис Вильямс и Софи, но они все еще ворковали над младенцем. В этот момент ввалился Бонден с почтой. Он бросил на пол кожаный саквояж с медной табличкой, на которой было выгравировано «Эшгроу-коттедж», и это послужило сигналом: дети с бабушкой и сопровождающими покинули комнату. Бонден извинился за опоздание, и сослался на то, что вчера был базарный день. «Лошади и скот, сами понимаете».

— Толчея была, да?

— И какая, сэр! Но я нашел мистера Мэйклджона и сказал ему, что вас не будет в офисе в субботу. Бонден поколебался, Джек взглянул на него вопросительно, и тот начал:

— Дело в том, что Киллик заключил сделку, вполне законную сделку. Но попросил меня, чтоб я первый доложил о ней, Ваша Честь…

— Вот как? — Джек возился, открывая саквояж. — Какая-нибудь кляча? Ну, желаю ему удачи с ней. Может поставить ее в старый коровник.

— Не то, чтоб совсем кляча, сэр, хоть на ней и был недоуздок. Но кроме него там еще две ноги и юбка, если позволите. Он приобрел жену, сэр.

— Да на что ему жена, Господи Боже? — завопил капитан, выпучив глаза.

— Ну, сэр, — Бонден прыснул, быстро покосившись на Софи, — точно не скажу. Но он ее купил, законно. Там, вроде, был ее муж, они поцапались, и он вытащил ее на рынок в недоуздке. Ну а Киллик, он ее купил, все по закону. Выставил тому кружку, они пожали руки при всем народе. Там можно было выбирать из троих.

— Но ведь нельзя продавать жен, нельзя относиться к женщине, как к скотине! — воскликнула Софи. — Фи, Джек, это просто варварство какое-то!

— Ну, это может показаться странным, но ведь это обычай, ты знаешь, очень древний обычай.

— Но ведь вы никогда не санкционируете такую дикость, капитан Обри?

— Ну, мне бы не хотелось идти против обычаев, да и против общественных законов, сколько я знаю. Ибо это было бы принуждением, незаконным воздействием, как это называется. Да и что будет с флотом, коль мы перестанем чтить наши обычаи? Позови его, пусть войдет.

— Ну, Киллик, — начал Джек, когда перед ним встала парочка: его стюард, безобразный худощавый субъект средних лет, старательно изображающий стеснительность, и молодая женщина с бегающими черными глазками, «мечта матроса».

— Ну, Киллик, я надеюсь, ты не бросился жениться, очертя голову, без должных раздумий? Женитьба — дело серьезное.

— О нет, сэр! Я думал об этом, чуть не десять минут думал! Там их было три, и это, — он взглянул с восторгом на свое приобретение, — лучшая в партии.

— Но Киллик, я сейчас подумал об этом, у тебя же была жена в Махоне. Она стирала мои рубашки. Ты же знаешь, двоеженство — противозаконно. Ну точно, у тебя была жена в Махоне.

— Вообще-то, у меня было две, Ваша Честь, вторая — в Уоппинге, но ведь это так, это не по закону, если вы меня понимаете. Никто не давал мне в руки их недоуздок.

— Ну что же, полагаю, ты хочешь включить ее в судовую роль? Но сначала тебе придется уладить дело у священника, так что давай, ступай в приход.

— Так точно, сэр. В приход!

— Боже, Софи, — простонал Джек, когда супруги вновь остались одни, — ну и клубок!

Он открыл саквояж:

— Так, одно из Адмиралтейства, еще одно из департамента по болезням и увечьям, вот это, судя по виду, от Чарльза Йока, да, точно, его конверт, для меня лично, а два — для Стивена, твоего подопечного.

— Хотелось бы мне и правда иметь возможность позаботится о нем, бедняге, — вздохнула Софи, глядя на письма.

— Тоже от Дианы.

Она сложила их на столик у стены, дожидаться адресата в компании других, адресованных также Стивену Мэтьюрину, эсквайру, доктору медицины, и подписанных тем же твердым почерком, и молча разглядывала стопку.

Диана Вильерс была кузиной Софи, чуть моложе ее, и отличалась весьма дерзким поведением. Многие отдавали черноволосой красавице с темно-синими глазами предпочтение перед миссис Обри. Когда капитан и Софи были разлучены незадолго до их женитьбы, и он, и Стивен Мэтьюрин боролись за благосклонность Дианы. В результате Джек чуть было не разрушил и свою карьеру и свою женитьбу, а Стивен был поражен в самое сердце, когда женщина, на которой он собирался жениться, отдалась под покровительство некоего мистера Джонсона, и уехала с ним в Америку. Рана его душевная была столь серьезна, что он почти утратил вкус к жизни. Он до конца надеялся, что она выйдет за него, хотя его здравый смысл подсказывал, что женщина с такими связями, красотой, гордостью и честолюбием — не пара незаконнорожденному отпрыску ирландского офицера на службе Его Католического Величества и каталонской леди. Тем более, если этот отпрыск — невысокий, простецкого вида человечек, чье видимое положение так и не поднялось выше должности судового хирурга.

Однако, вопреки всем резонам, сердце Стивена принадлежало миссис Вильерс, и голова его ничего не могла с этим поделать.

— Даже когда она еще была в Англии, я знала, что с головой бедного Стивена что-то не так, — заявила Софи. Она привела бы доказательства нелепости поведения Стивена: новый парик, новые пальто, дюжина батистовых сорочек, но, поскольку она любила Стивена больше, чем можно любить всех своих братьев разом, она не могла допустить в его адрес ничего двусмысленного. Посему миссис Обри только сказала:

— Джек, ну почему ты не найдешь ему подходящего слугу? И в худшие времена Киллик никогда бы не позволил тебе выйти в рубашке чуть не двухнедельной давности, непарных чулках и в таком жутком старом пальто. Почему он никак не найдет себе надежного, обстоятельного камердинера?

Джек прекрасно знал, почему Стивен никогда не нанимал слуг надолго, не держал камердинера, что мог выучить его привычки, а обходился случайными (предпочтительно неграмотными) денщиками из морских пехотинцев, либо корабельными юнгами или недалекими ютовыми: доктор Мэтьюрин, успешно исправляя обязанности корабельного хирурга, одновременно был одним из наиболее ценных агентов разведывательной службы Адмиралтейства. Ясно, что секретность была совершенно необходима как для сохранения его собственной жизни и жизней огромного количества его конфидентов в занятых Бонапартом землях, так и просто для продолжения его деятельности. Джеку все это было известно, благодаря совместной со Стивеном службе, но он вовсе не собирался разглашать данные сведения, даже Софи. Поэтому он ответил в том роде, что проще убедить в чем-либо толпу «свинохвостых ослов»[1], чем сдвинуть с занимаемой позиции одного Стивена.

— Диане для этого достаточно было бы лишь махнуть веером, — не выдержала Софи. Лицу ее не слишком шло сварливое выражение, но сейчас на нем отражался целый спектр раздраженных чувств: возмущение за Стивена, огорчение вновь возникающими сложностями, а также неодобрение (или даже ревность) женщины с довольно скромной сексуальностью по отношению к товарке, у которой данное качество било через край. Впрочем, все это оттенялось боязнью выразиться (даже в мыслях) неподобающим образом.

— Это точно, — согласился Джек, — и, если бы она этим смогла сделать его счастливым снова, я бы благословил этот день. Было ведь время, знаешь ли, — начал Джек, отведя взгляд за окно, — когда я считал, что мой долг, как друга, ну, я считал, что будет правильно, если я буду держать их на расстоянии. Я считал, что она, очевидно, злобная, дьявольски просто, этакая разрушительница — и что она его прикончит. А сейчас я не знаю: может, на эти вещи не стоит и пытаться влиять, слишком они тонкие… С другой стороны, если видишь, как кто-то, ослепленный, идет прямиком к погребу… Я хотел как лучше, глядя со своей колокольни, конечно. Но сейчас думаю, что моя колокольня — не самая высокая.

— Я уверена, что ты был прав, — заметила Софи, кладя руку мужу на плечо, чтоб его успокоить. — В конце концов, в итоге она сама себя выставила, я бы сказала, легкомысленной женщиной.

— Чем старше я становлюсь, — задумчиво ответил Джек, — тем меньше разбираюсь в этих штуках. Люди такие разные, даже если это женщины. Есть ведь женщины, которые к этому относятся скорее как мужчины — женщины, для которых прыгнуть в постель к мужчине ничего не значит и ни к чему не обязывает — и при этом они не являются шлюхами… Прошу простить меня, дорогая, за грубое слово.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — супруга не обратила внимания на последнюю ремарку капитана, — что для мужчин нарушение заповеди — ерунда?

— Кажется, я ступил на опасную почву, — Джек смешался. — Я имел в виду… Я прекрасно знаю, ЧТО я имел в виду, но я не настолько умен, чтоб выразить это словами. У Стивена объяснить это вышло бы куда лучше, понятнее.

— Надеюсь, ни Стивен, ни кто другой не смогут объяснить мне, что нарушение супружеской верности — ерунда.

Критическую ситуацию разрядило появление среди нагромождений бутового камня жуткого животного, низенького, иссиня-черного, которое вполне сошло бы за пони, будь у него хоть какие-то уши. На спине оно несло маленького человечка с большим квадратным ящиком.

— Парикмахер! — воскликнул Джек. — Дьявольщина, хуже опоздать он не мог. Твоей матери придется завиваться после консультации — доктора должны быть через десять минут, а сэр Джеймс точен, как часы.

— Даже пожар в доме не заставит маму появиться с не уложенными волосами. Придется поводить их по саду. Да и Стивен, в любом случае, опоздает.

— Но она же может одеть чепец?

— Конечно, она ОДЕНЕТ чепец, — Софи глянула на мужа с жалостью. — Как она может принять незнакомых джентльменов БЕЗ чепца? Но под ним ее волосы должны быть уложены.

Консультация, ради которой почтенные джентльмены собирались в Эшгроу-коттедже, касалась здоровья миссис Вильямс. Ранее она перенесла операцию по удалению доброкачественной опухоли с поразившей доктора Мэтьюрина стойкостью, и это притом, что его обычным контингентом были безропотные моряки. Но теперь дух ее был подорван депрессией, и оставалась надежда, что авторитет нескольких выдающихся врачей все-таки убедит ее отправиться на воды в Бат, Мэтлок-Вэллз или еще дальше к северу.

Сэр Джеймс прибыл вместе с доктором Леттсомом в его экипаже, и совместно же они категорически отклонили предложение капитана Обри осмотреть сад. Джеку, которого вызвали, чтобы принять барышника, доставившего его новую кобылу, пришлось оставить их наедине с графином.

Врачи уже обратили внимание на крылья новых пристроек Эшгроу-коттеджа, на двойной сарай для экипажей, длинную линию конюшни и сверкающий купол обсерватории на удаленной башне. Теперь они обратили натренированный взор на гостиную, ее новую массивную мебель, картины с изображением кораблей и морских сражений кисти Покока и других знаменитостей. Висел тут и портрет самого капитана Обри кисти Бичи — в полной форме капитана первого ранга, с красной орденской лентой на широкой груди, Джек бодро смотрел на мортирную бомбу, на которой покоились руки капитана, дополненные парой голов мавров, ибо Джек добавил к владениям Британской Короны Маврикий и Реюньон. Геральдическая Коллегия насчет этих дополнений четкого мнения не выразила, но было решено, что мавританские головы будут к месту.

Врачи смотрели на это великолепие, попивая вино, и с видимым удовольствием предчувствовали солидные гонорары.

— Позвольте налить вам еще вина, дорогой коллега? — промолвил сэр Джеймс.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвался Леттсом, — прекрасная мадера! Капитану, похоже, повезло с призовыми?

— Мне говорили, он отбил два или три корабля Ост-Индской компании на Реюньоне.

— Где это — Реюньон?

— Его раньше называли Бурбон — рядом с Маврикием, если помните.

— В самом деле? — и доктора вернулись к обсуждению своей пациентки: благотворному действию операции; удивительному побочному эффекту бессмертника, когда его дают в лошадиных дозах; отказу от валерианы; предшествующим многократным беременностям, как правило, имевшим место в этом и большинстве подобных случаев; пиявкам за ушами, ухудшающим течение болезни; мягчительным средствам и их влиянию на сплин; шишкам хмеля; холодным обтираниям с пинтой воды натощак; строгой диете; слабительной микстуре. Доктор Леттсом упомянул и о своем успешном применении опиума при подобных случаях.

— Мак делает мегеру розой! — провозгласил он. Ему понравилось собственное выражение, и он громким голосом провозгласил:

— И из мегеры мак сделает розу! — но сэр Джеймс, нахмурившись, ответил:

— Ваш мак хорош на своем месте, но, когда я вспоминаю злоупотребления им, опасность привыкания, когда пациент становится его рабом, мне порой думается, что его место — на клумбе. Я знаю весьма способного человека, который так злоупотреблял им, в виде настойки лауданума, что в итоге дошел до дозы не менее восемнадцати тысяч капель в день — половина этого графина! Он смог побороть эту привычку, но нынче, когда его дела в кризисе, он опять вернулся к этому утешению, и, хотя его нельзя назвать «любителем опиума», но, по заслуживающим доверия свидетельствам, трезвым его также не назовешь, погружен в себя чуть не две недели уже и… О, доктор Мэтьюрин! Здравствуйте! Вы ведь знакомы с коллегой Леттсомом?

— Ваш слуга, джентльмены, — Стивен вошел в комнату. — Надеюсь, вам не пришлось меня ждать?

Доктора заверили его, что вовсе нет, все равно их пациентка еще не готова, и могут ли они предложить доктору Мэтьюрину бокал этой великолепной мадеры? Доктор Мэтьюрин не возражал, и, попивая вино, живописал, как вздорожали нынче трупы: он сторговал было один прямо сегодня утром, но у злодеев достало наглости потребовать четыре гинеи! Четыре гинеи — лондонская цена за провинциального покойника! Он попытался усовестить их, что их жадность душит науку, и с тем их собственный труд, но вотще: пришлось платить четыре гинеи.

На самом деле, не так уж и плохо, ибо одно из женских тел, которые он осматривал, имело интересную квазикальцификацию ладонного апоневроза. Труп свежий, и, поскольку в данный момент его интересуют только руки, может, дорогие коллеги также отберут для себя какие-то лакомые кусочки?

— Я всегда рад, если удается отхватить свежую печень для моей молодежи, — отозвался сэр Джеймс. — Мы засовываем её им в башмаки.

С этими словами он встал, так как дверь отворилась, и вошла миссис Вильямс, сопровождаемая сильным запахом жженого волоса.

Консультация шла своим чередом, и Стивен, сидя слегка в стороне, чувствовал, что серьезные внимательные врачи вполне отрабатывают гонорар, который посторонний мог бы счесть чрезмерным. У обоих был природный дар к «сценической» стороне медицины, которая ему самому совершенно не давалась, также восхищала его сноровка, с которой они управлялись с изливавшимся из пациентки словесным потоком. Ему было интересно, что заставляло миссис Вильямс нагромождать груды лжи в его присутствии: «она бездомная вдова, и с тех пор, как ее зятя понизили в звании, ей вовсе не хочется появляться на людях». Она вовсе не была бездомной — долг за ее обширное имение Мэйпс был выплачен из призовых за Маврикий, но она предпочла сдавать его внаем. Зять ее, когда командовал эскадрой в Индийском океане, получил временную должность коммодора, а когда кампания закончилась и эскадру расформировали, он вновь стал капитаном — это не было понижением. Все это не раз объяснялось миссис Вильямс, и она, конечно, понимала эти простые вещи, но явное желание этой тупой, но сильной и властной женщины выглядеть страдающей, заставляло ее снова повторять эту чушь, даже зная, что Стивен знает, что она лжет.

Но вот уже даже миссис Вильямс слегка охрипла, в манере сэра Джеймса появилось больше властности, а запах обеда становился все ощутимее. Софи бегала туда-сюда, и, наконец, консультация закончилась. Стивен вышел, чтобы вытащить Джека из конюшен, и встретил его на полпути, возле парящих куч извести.

— Стивен! Как я рад тебя видеть! — завопил Джек, хлопая обеими руками доктора по плечам и глядя радостно сверху вниз в его лицо, — Здравствуй! Как дела?

— Мы убедили-таки ее. Сэр Джеймс был неколебим: Скарборо — или мы не можем отвечать за последствия. Пациентка будет путешествовать под наблюдением санитара доктора Леттсома.

— Очень рад, что за старой леди надлежащим образом присмотрят, — Джек усмехнулся. Пошли, посмотришь на мою последнюю покупку.

— Прелестное создание, право слово — заметил Стивен, когда кобылу поводили перед ними туда-сюда, — прелестное, а как лоснится, просто блестит! Сухожилия слегка слабоваты и нет ли вислозадости? По глазам и ушам судя, норовистая. Можно проехаться?

— Времени уже нет, отозвался Джек, взглянув на часы. — Вот-вот зазвонят на обед. Но, — он обернулся, выводя Стивена из конюшни, — не великолепное ли животное? Готовится выиграть скачки в Оукс.

— Я не великий лошадник, — отозвался Стивен, — но, Джек, ты ведь потратился на нее не за тем, чтоб теперь полгода любоваться?

— Да Господь с тобой! Я к тому времени уж давно буду в море — и ты тоже, надеюсь, если твои дела позволят. А сейчас мы должны мчаться как зайцы, и у меня важные новости, расскажу тебе, когда твои медикусы уедут.

«Зайцы», пыхтя, кинулись к дому. Джек крикнул:

— Твой багаж в твоей прежней комнате, — и взбежал по лестнице сменить мундир. Вскоре он появился и вежливо указал гостям на столовую одновременно с первым ударом часов.

— Что мне нравится в Королевском Флоте среди прочего, — заявил сэр Джеймс на полпути к первой перемене, — это то, что там учат почтительному отношению ко времени. С моряками всегда знаешь, когда сядешь обедать — и пищеварительные органы с благодарностью отзываются на эту точность.

«Хотелось бы мне, чтобы кое-кто также знал, когда пора бы и выбраться из-за стола» — думал Джек два часа спустя, пока органы сэра Джеймса отзывались с благодарностью на букет его портвейна.

Джека просто распирало от нетерпения рассказать Стивену про свое новое назначение, и позвать его, если тот сможет, снова в свою команду, а также открыть секрет, как быстро разбогатеть. Также очень хотелось расспросить Стивена о его делах, не тех, что заполняли его последнюю отлучку (о них Стивен был нем, как могила), но о тех, что были связаны с Дианой Вильерс и письмами, что, наконец, были переданы Стивену.

Но вслух он произнес:

— Ну давай, Стивен, сколько можно! Бутылка ждет.

Хотя голос Джека был громким и чистым, Стивен не пошевелился, пока Джек не повторил фразу, а потом встрепенулся, словно очнувшись от размышлений, осмотрелся, и оттолкнул графин. Оба врача смотрели на него внимательно, склонив голову набок. Но и более внимательный взгляд Джека не уловил бы никаких значимых изменений: Стивен был бледен и вид имел отсутствующий, но не более, чем обычно, разве, чуть более мечтательный. Тем не менее, Джек был очень доволен, когда доктора, отказавшись от чая, послали за лакеем, и были препровождены в каретную Стивеном, тащившим пилу, в то время как лакей взваливал некий зловещий предмет, плотно упакованный, на крышу экипажа (эта крыша, как и лакей с лошадьми, перевозила подобный груз уже не первый раз). Доктора вернулись снова, распихали по карманам гонорар, попрощались и укатили. Софи сидела в гостиной в компании лишь чайника и кофейника, когда Джек и Стивен наконец присоединились к ней.

— Ты уже сказал Стивену про корабль? — спросила Софи.

— Нет еще, дорогая, но как раз собираюсь. Помнишь «Леопард», Стивен?

— Жуткий старый «Леопард»?

— Ну что ты за человек!? Сперва раскритиковал мою новую кобылу — лучшую претендентку на приз в Оукс, какую я когда-либо видел, а ведь я, Стивен, лучший лошадник на флоте…

— О, я в этом не сомневаюсь, дорогой Джек: несколько флотских лошадей я видел, ха-ха-ха. Несомненно, их можно было назвать лошадьми, они имели около четырех ног, и никакие другие члены царства животных не назвали бы их родней! Стивен блеснул остроумием, и теперь разразился серией скрипучих звуков, означавших у него смех:

— Оукс, да-да!

— Ладно. А теперь ты заявляешь: «Жуткий старый „Леопард“!» Ну да, он был черепахой, причем старой и гнилой, когда Том Эндрюс занялся им. Но на верфи его привели в порядок: перебрали весь корпус, поставили снодграссовские диагонали и железные кницы Робертса на весь набор (детали тебе неинтересны). Так что теперь это лучший пятидесятипушечник из тех, что на плаву, не исключая и «Грампуса». Точно, лучший из кораблей четвертого ранга в строю!

При этом Джек прекрасно отдавал себе отчет, что четвертый ранг — вымирающий класс, их исключили из линейных кораблей уже больше полувека, а «Леопард» и подавно никогда не считался лучшим их представителем. Как и любой на флоте, Джек отлично знал его историю: заложенный и наполовину построенный в 1776, он затем был брошен и больше 10 лет гнил под открытым небом, и, наконец, в Ширнессе он начал свою неудачливую карьеру в 1790-м. Но Джек очень внимательно осмотрел его при переборе корпуса профессиональным взглядом, и, хоть и знал, что выдающимися качествами «Леопард» никогда не обладал, но считал, что судно будет достаточно мореходным. Да, кроме того, его привлекал не столько корабль, сколько его предназначение: Джек скучал по дальним морям и островам пряностей.

— У «Леопарда», я припоминаю, несколько палуб? — спросил Стивен.

— Ну да, четвертый ранг, двухпалубный. Он просторный, почти как линейный корабль. У тебя будет куча места, Стивен, не то, что давка на фрегате. Должен сказать, Адмиралтейство неплохо удружило мне в этот раз.

— Я считаю, что тебе должны были дать первый ранг, — твердо заявила Софи. — И титул.

Джек ответил ей любящей улыбкой и продолжил:

— Мне предложили на выбор: «Аякс», новый семидесятичетырехпушечник, только со стапелей, или «Леопард». Первый — очень хорош, один из лучших в своем классе, но он назначен на Средиземное, под начало Харта. А на Средиземном сейчас не отличиться, да и с призами туго.

Джек хитрил: хотя в данный момент моряку действительно мало нашлось бы дел в Средиземном море, гораздо большее значение имело присутствие там адмирала Харта. В былые годы Джек наставил адмиралу рога, и Харт, будучи мстительным и нечистоплотным субъектом, не колеблясь, погубил бы карьеру своего недруга. За время службы на флоте Джек обзавелся большим количеством друзей, но и изрядным сонмом врагов, что было удивительно, учитывая его природное дружелюбие. Некоторые завидовали его удачливости, некоторые (это были его начальники) находили его чересчур независимым, а в молодости даже недисциплинированным, некоторые не любили по политическим причинам (капитан терпеть не мог вигов), некоторые были обижены (как Харт), или считали себя таковыми.

— Ты уже отличился так, другим о таком только мечтать, Джек! — Софи была непреклонна. — Такие жуткие раны. И денег нам хватает.

— Если бы Нельсон думал как ты, дорогая, он бы крикнул «хватит» сразу после Сент-Винцента. Не было бы Нила, и где б сейчас был Джек Обри? Лейтенант — до конца дней своих. Нет-нет, у человека не может быть «достаточно» заслуг, пока он на службе. Да и денег никогда не бывает достаточно, коль на то пошло. Но, тем не менее, «Леопард» идет в Ост-Индию. Вряд ли там будет много возможностей подраться (взгляд в сторону Софи), изюминка в щекотливой ситуации в Ботани-бэй. «Леопард» идет туда с юга, разбирается с тамошними делами, и, затем, присоединится к эскадре адмирала Друри где-то возле Пенанга, проводя по пути наблюдения. Подумай, какие возможности, Стивен! Тысячи миль практически неизвестных морей и побережий! Вомбаты на берегу для тех, кому они нравятся… Потому что, хотя это не ленивый исследовательский вояж, я уверен, что найдется время и для вомбатов с кенгуру во время стоянок, острова, которые никто не видел, надо будет нанести на карту. А на сто пятидесятой восточной долготе и двадцатой южной параллели мы окажемся в области полного солнечного затмения, если повезет со временем. Стивен, подумай о птицах, подумай о жуках! Казуары, не говоря уж о тасманийском дьяволе! Такой возможности натурфилософу не предоставлялось со времен Кука и сэра Джозефа Бэнкса!

— Звучит захватывающе, и я давно мечтал увидеть Новую Голландию. Такая фауна: однопроходные, сумчатые… Но скажи, что это за щекотливая ситуация, про которую ты упомянул, что за дела в Ботани-бэй?

— Помнишь Блая «Хлебное Дерево»?

— Нет.

— Да конечно помнишь, Стивен! Блай, его послали на Таити на шлюпе «Баунти» перед войной, доставить саженцы хлебного дерева в Вест-Индию.

— Да-да! С ним еще был выдающийся ботаник, Дэвид Нельсон, очень многообещающий молодой человек, увы. Я как раз на днях смотрел его работу про семейство бромелиевых.

— Ну, тогда ты помнишь и то, что его люди восстали и увели корабль.

— Да, смутно припоминаю. Предпочли долгу прелести таитянок. Но он ведь выжил, разве нет?

— Да, но лишь потому, что он всем морякам моряк. Его выкинули в море почти без припасов на шестивесельной шлюпке, которая сидела почти по планширь в воде — в ней было девятнадцать человек. И он провел ее по океану почти четыре тысячи миль — на Тимор. Потрясающее плавание! Но вот с подчиненными ему не везет: некоторое время его назначили губернатором Нового Южного Уэльса, и вот, пришла новость, что его офицеры возмутились против него, сместили и арестовали. Армейцы в основном, подозреваю. Адмиралтейству это совсем не понравилось, можешь себе представить, и оно шлет туда офицера с широкими полномочиями, чтоб разобраться на месте, и либо восстановить Блая в должности, либо вернуть его в Англию.

— И что за человек Блай?

— Никогда с ним не встречался, но знаю, что он ходил с Куком штурманом. Потом ему дали корабль — редкий случай производства из уоррент-офицеров, смею думать, в награду за редкостное искусство судовождения. Затем он отличился на «Кэмпердауне», захватил «Директор», шестьдесят четыре орудия, прямо посреди голландского линейного флота, а потом схлестнулся с их флагманом. Бой был — кровопролитнее некуда. И при Копенгагене он отличился: Нельсон отметил его особо.

— Возможно, еще один пример человека, испорченного властью.

— Может и так. Но, хотя я и не могу сказать тебе о нем много, я знаю, кто может. Ты помнишь Питера Хейвуда?

— Питер Хейвуд? Пост-капитан, обедавший с нами на «Лайвли»? Джентльмен, на которого Киллик пролил кипящий ягодный соус, и которого я лечил от незначительного ожога?

— Он самый.

— Как ягодный соус оказался кипящим? — спросила Софи.

— Адмирал порта обедал с нами, и он всегда говорил, что ягодный соус и в рот брать не стоит, если его не вскипятить — и мы устроили небольшую печку прямо у иллюминатора каюты. Да, тот самый: единственный пост-капитан, которого приговаривали к смерти за мятеж. Он был у Блая гардемарином на «Баунти», и был одним из схваченных затем на Таити.

— Как дошел он до жизни такой? — Стивен был поражен. — Мне он показался мягким, миролюбивым джентльменом. Он стоически перенес адмиральское брюзжание по поводу соуса, да и сам соус выдержал с такой спартанской стойкостью, что я уж начал подозревать: не актерствует ли он. Юношеская неуравновешенность, внезапная вспышка, или несчастная любовь?

— Никогда не интересовался. Все, что я знаю, что он и еще четверо были приговорены к повешению, и я видел, как троих вздернули на рее «Брунсвика» в ночных колпаках, надвинутых на глаза — я тогда был младшим на «Тоннанте». Но король заявил, что вешать молодого Питера Хейвуда — это уже перебор. Его помиловали, и нынче Черный Дик Хоув, который всегда благоволил ему, дал ему корабль. Я никогда не интересовался подноготной этого дела, хотя Хейвуд и я служили вместе на «Поксе». Таких вещей, как трибунал, лучше не касаться. Но мы, конечно, можем спросить его про Блая, когда он зайдет во вторник: важно знать, что за человек тот, с кем нам предстоит иметь дело. В любом случае, я собираюсь расспросить его о тамошних водах. Он неплохо их знает, он ведь как-то потерпел крушение в проливе Эндевор. И, более того, я хочу, чтоб он рассказал мне о «Леопарде», он ведь командовал им в пятом году… Или в шестом?

Чуткое ухо Софи уловило дальний детский рев, он был куда тише того, от которого еще недавно трещал по швам Эшгроу-коттедж, но это был рев.

— Джек, — быстро сказала она, выбегая из комнаты, — ты должен показать Стивену планы оранжереи. Стивен знает об этом все.

— Я так и сделаю, — отозвался Джек. — Но сначала… Стивен, еще кофе? В кофейнике еще много. Но сначала у меня есть план поинтереснее. Обрати свой разум в сторону леса, где есть гнездо осоедов!

— Да, да! Осоеды! — завопил Стивен, мгновенно загораясь. У меня есть будка для них!

— И на что им твоя будка? У них прекрасное гнездо.

— Это разборная будка. Я поставлю ее у края леса, и буду постепенно поднимать на высоту, превышающую высоту их дерева. И там я смогу сидеть, невидимый, защищенный от капризов погоды, наблюдая за их семейной жизнью. У нее есть ставни и все, что нужно для наблюдений.

— Да, я, помнится, показывал тебе старые римские копи — мили их тут, многие смертельно опасны, — а знаешь ли ты, что они тут добывали?

— Свинец.

— А знаешь ли ты, что это за округлые холмы повсюду? Один из них как раз на месте, где ты собрался ставить свою будку.

— Шлак.

— Ну а теперь, Стивен, — Джек наклонился к нему с многозначительным видом, — я скажу тебе то, что ты не знаешь. В этом шлаке полно свинца, более того, в этом свинце изрядная примесь серебра. Римский способ выплавки не позволял извлечь его полностью, оставалось намного больше. И он весь лежит тут, тысячи и тысячи тонн ценнейшего шлака, только ждущего, чтоб его прогнали через новый процесс Кимбера!

— Новый процесс Кимбера?

— Да. Ты наверняка слышал о нем — блестящий специалист. Он работает с выщелачиванием какими-то особыми химикалиями и затем с окислением расплава по принципам, открытым им самим. Свинец окупает расходы на обработку, чистая прибыль — серебро. Процесс окупится, даже если в шлаке будет хотя бы одна сто тридцать седьмая доля свинца, и одна десятитысячная серебра. А, по оценкам среднего из ста случайно выбранных порций, наш шлак содержит в семнадцать раз больше!

— Я заинтригован. Не знал, что римляне вообще добывали в Британии серебро.

— Вот и я тоже. Но вот доказательство.

Джек отпер буфет у окна, и достал оттуда свинцовую чушку, сверху которой лежал небольшой серебряный слиток длиной дюйма в четыре.

— Результат первой пробной обработки. Всего несколько тачек шлака. Кимбер установил небольшую печь в старом сенном сарае, и я видел выплавку собственными глазами. Как мне хотелось, чтоб и ты был там!

— И я бы хотел.

— Ну, конечно, потребуется довольно приличное вложение капитала — дороги, здания, соответствующие печи и так далее. Я думал использовать приданное девочек, но, похоже, тронуть его нельзя из-за юридических тонкостей, оно должно оставаться в бумагах консолидированной ренты и пятипроцентных облигациях Адмиралтейства. Хотя я доказывал математически, что доход от моего предприятия никак не может быть меньше одной седьмой — даже с беднейшей породой. Но я не собираюсь запускать все на полную катушку, пока сам не осяду на берегу на несколько лет.

— А такое возможно?

— О да. Если не получу заряд в голову или не влипну в какую-нибудь жуткую неприятность, я получу свой флаг в ближайшие пять лет. А если старичье в первых рядах списка не слишком будет цепляться за жизнь — то и быстрее. А для адмирала получить должность куда сложнее, чем для капитана — и у меня будет куча времени для племенной конюшни и для этих шахт. Но начать, пусть пока в скромных масштабах, чтоб дело шло, и можно было оценить размер добычи, я собираюсь уже сейчас. К счастью, Кимбер умерен в своих требованиях: он уступает мне в аренду свой патент, и будет надзирать за предприятием.

— За плату?

— Да, и за четвертую часть прибыли. Плата, кстати, довольно скромная, что очень мило с его стороны, ведь принц Каунитц просит и умоляет его заняться его шахтами в Трансильвании, обещая десять гиней в день и третью часть. Он показывал мне письма от больших шишек из Германии и Австрии. Но не думай, что он из прожектеров, кипящих энтузиазмом, и обещающих перуанские сокровища уже завтра. Нет-нет, он очень честный человек, скрупулезный до невозможности, и он честно предупредил меня — мы можем работать в минус около года. Я и сам это вижу, но не терпится начать.

— Но ты ведь не собираешься беспокоить моих осоедов, Джек?

— Не волнуйся, до этого еще далеко. Кимберу еще нужны и время и деньги, чтоб обосновать свой патент и для решающих экспериментов, твои пташки успеют опериться и встать на крыло до того, как мы зажжем первые печи, уверяю. Но, кроме того, Стивен, кроме того, у тебя есть шанс разбогатеть: Кимбер не хочет пускать в дело много пайщиков, но я вытянул из него обещание, что ты будешь участвовать, причем с самого основания дела.

— Увы, Джек. Все мое состояние связано и заперто в Испании. В Англии я настолько стеснен в средствах, что намеревался просить тебя одолжить мне, дай глянуть, — он заглянул в клочок бумаги, — семьсот восемьдесят фунтов.

— Спасибо, — поблагодарил Стивен, когда Джек вернулся с банковским поручением, — я твой должник, Джек.

— Я бы попросил тебя не только не упоминать, но и не думать об этом. Между нами обоими говорить о долгах по меньшей мере странно. Кстати, получить по нему ты сможешь только в Лондоне, но как раз сейчас в доме достаточно звонкой монеты.

— Нет-нет, друг мой, это на специальные цели. Что до меня лично, то я устроен так, как только может пожелать самый лучший друг.

Самый лучший друг с сомнением оглядел доктора. Стивен совсем не выглядел «устроенным» ни в плане душевного состояния, ни телесного: изнуренный, грустный, напряженный.

— Как насчет прокатиться верхом? — предложил Джек. — Я тут как бы приглашен встретиться кое с кем у Крэддока, они обещали дать мне отыграться.

— С радостью, — Стивен произнес это настолько печально (хотя явно с попыткой эту радость изобразить), что Джек не удержался от фразы:

— Стивен, если что-то не так, и если только я могу хоть чем-то помочь, ты же знаешь…

— Нет-нет, Джек, хотя спасибо. Я несколько пал духом, это так, но стыдно должно мне быть, что это столь заметно. В Лондоне я потерял пациента, но уверен, что моей вины в этом нет. Но все равно душа не на месте, я очень о нем сожалею: такой многообещающий молодой человек! А тут еще я встретил в Лондоне Диану Вильерс.

— А, — неловкая пауза, — вот оно что.

Пауза длилась, пока лошадей подводили к крыльцу. Все это время Стивен Мэтьюрин размышлял над третьей причиной его беспокойства: абсолютно идиотским инцидентом с оставлением в наемном экипаже пакета с совершенно секретными документами. Наконец, Джек нарушил молчание:

— Ты сказал «Вильерс», не «Джонсон»?

— Да, — Стивен забрался в седло, — оказалось, у того джентльмена есть еще жена в Америке, и акт о разводе, или как там это у них называется, еще не получен.

Диана Вильерс была слишком щекотливой темой для обоих, и, после того, как они проскакали уже некоторое расстояние, Джек, чтоб пустить поток своих мыслей в другое русло, спросил:

— Не думаешь ли ты, что для карточных игр вроде блэк-джека требуется какое-то особое умение? Нет, не может быть. Но ведь эти ребята обдирают меня как липку всякий раз, когда я сажусь с ними. Ну, в пикете-то это обычное дело, но тут совсем другой коленкор.

Стивен не отвечал, он гнал свою лошадь все быстрее по пустынной долине, наклонившись вперед с выражением лихорадочного беспокойства на лице, словно убегал от кого-то. И так они скакали то рысью, то галопом по твердому дерну, пока не достигли вершины Портсдаун-хилл, где Стивен натянул поводья, чтоб спуститься шагом. Они постояли какое то время, вдыхая запах лошадиного пота и кожи и глядя вниз на широко раскинувшуюся бухту, Спитхед, остров и Канал за ним: военные суда на якорных стоянках, военные суда, входящие и выходящие из гавани, втягивающийся от Селси-Билл большой конвой. Они улыбнулись друг другу, и у Джека появилось ощущение, что Стивен собирается сказать что-то важное. Тот, однако, лишь напомнил ему, что Софи просила взять рыбы у Холланда, и обязательно три камбалы-ершоватки для детей.

«У Крэддока» уже зажгли огни, когда они оставили лошадей конюху. Джек провел Стивена под рядом внушительных канделябров в игральный зал, где дал человеку, сидевшему у двери, восемнадцать пенсов.

— Будем надеяться, что игра стоит свеч, — заявил он, озираясь. Завсегдатаями заведения были преуспевающие офицеры, сельские сквайры, адвокаты, правительственные чиновники и прочая подобная публика. Наконец, Джек увидел того, кого искал.

— Вон они. Разговаривают с адмиралом Снэйпом. Тот, в парике — судья Рэй, а рядом его кузен, Эндрю Рэй, какая-то шишка в Уайтхолле, в основном занят какими-то делами с Морским министерством. Наверняка уже заняли для нас столик: вижу там рядом Кэррола, стоит, ждет, пока они закончат с адмиралом, высокий тип в небесно-голубом мундире и белых панталонах. Вот тебе человек, который уж точно понимает в лошадях. У него конюшни за Хорндином.

— Скаковые лошади?

— О да. Его дед был хозяином Поту, так что это у них в крови. Ты как, сыграешь? Мы играем по-французски.

— Думаю, нет. Но я посижу с тобой, если это позволяется.

— Был бы счастлив. Вдруг, ты принесешь мне хоть немного твоего везения. Тебе же всегда везло в карты. А сейчас пора мне выйти на палубу и прикупить фишек.

Пока Джек отсутствовал, Стивен прохаживался по комнате. Многие столы были уже заняты, и там, в тишине и с полным напряжением умственных сил, резались в вист, но чувствовалось, что вечер еще только начинается. Стивен встретил нескольких флотских знакомых, и один из них, капитан Дандас, сказал:

— Я надеюсь, он докажет этим вечером, что его не зря зовут Счастливчик Джек Обри, последний раз, когда я здесь был…

— О, Хинидж! — крикнул Джек, натыкаясь на них, — Присоединишься? Мы взяли столик для блэк-джека.

— Только не я, Джек. Куда нам, нищебродам на половинном жаловании, вставать в одну линию с набобами вроде тебя!

— Тогда пошли, Стивен, они уже садятся.

Джек провел Стивена в дальний конец комнаты.

— Судья Рэй, позвольте мне представить вам доктора Мэтьюрина, моего лучшего друга. Мистер Рэй, мистер Кэррол, мистер Дженинс.

Мужчины раскланялись с показной вежливостью, и расселись за покрытым зеленым сукном широким столом.

Судья, видимо, пытался нагнать на лицо судейскую непроницаемость, выглядел он при этом, однако, просто надутым спесивцем. Эндрю Рэй, его кузен, был несколько моложе, и, очевидно, куда умнее. Он служил у нескольких политиков, возглавлявших Адмиралтейство, и Стивен слышал о нем в связи с делами опекунского совета и казначейства. Дженинс был ни то ни се, он унаследовал большое пивоваренное дело и широкую, бледную, невыразительную физиономию. А вот Кэррол был куда более интересным человеком, такой же высокий, как Джек, но менее массивный, с длинным лошадиным лицом, но лошади, наделенной жизнелюбием и остроумием. Тасуя карты, он весело поглядывал на Стивена глазами голубыми, как у Джека Обри. Улыбка у него была неотразимая, немедленно хотелось улыбнуться в ответ, а карты текли в его руках сплошным потоком.

Каждый вытянул по карте, раздача выпала младшему Рэю. Стивен не был знаком с этой версией игры, хотя ее нехитрая основа была достаточно ясной. Некоторое время их крики — «нереальные десятки», «красное и черное», «симпатия с антипатией», «сам и компания», «часы» — развлекали его. Также доставляло удовольствие разглядывать лица игроков: важность судьи уступила место легкой удовлетворенности, а та сменилась кислой миной и злобно сжатыми губами. У его кузена показное безразличие иногда прорывалось предательским блеском глаз, оживленный Кэррол напомнил Стивену Джека, когда тот вел корабль в бой. Джек в этой компании смотрелся своим, даже с флегматиком Дженинсом, словно знал их много лет. Впрочем, со своим дружелюбным и открытым характером Джек был своим в любой компании, даже среди сельских джентльменов, говоривших исключительно о своих быках. На столе не было денег, только фишки, которые двигались с места на место, на первый взгляд, хаотично. Поскольку Стивен не знал, какие суммы за ними стоят, его интерес к игре быстро иссяк.

Форма некоторых жетонов напомнила ему про забытую рыбу Софи, он молча выскользнул на улицу и двинулся по деловитой Хай-стрит, мимо «Джорджа» к «Холланду», где купил пару жирных миног (своего любимого блюда) и ершоваток. Все это он потащил с собой вниз, к Харду, где экипаж «Ментора», только что получивший расчет, орал и горланил вокруг костра в компании все растущей толпы плотных разгульных девах, сутенеров, праздных подмастерьев и карманников. Костер далеко отбрасывал рыжие отблески, одновременно как бы сгущая окружающую темноту, над ним пролетали потревоженные чайки, их крылья отсвечивали розовым. В самой середине пламени виднелась кукла первого лейтенанта «Ментора».

— Братишка, — сказал Стивен на ухо обалдевшему матросу, которого уже почти в открытую обирала облюбованная тем шлюха, — помни о своих карманах.

И практически тотчас он почувствовал странное шевеление свертка у себя под мышкой. Его ершоватки и миноги исчезли — прыткий мальчишка едва ли больше трех футов ростом скрылся с ними в толпе. Стивену пришлось возвращаться обратно в лавку, где ему смогли предложить либо лосося по баснословной цене, либо пару высохших камбал.

Запах их становился все сильнее и сильнее, по мере того, как они нагревались у него за пазухой, и Стивен оставил рыбу на конюшне, перед возвращением на свое место за столом. Все выглядело как раньше, за исключением запаса фишек Джека, который был близок к истощению. Игроки продолжали поминать «покрытие разницы» и «антипатию», но в голосах слышалось напряжение. Бледное лицо Дженинса было покрыто каплями пота, Кэррол, казалось, сейчас заискрит от напряжения, зато оба Рэя стали еще холоднее и отстраненнее. Вытягивая карту, Джек смахнул со стола одну из своих фишек с изображением жемчужницы. Стивен поднял ее, и Джек поблагодарил:

— Спасибо, Стивен. Это «пони».

— Больше похоже на рыбу.

— Это у нас такой жаргон. Это двадцать пять фунтов, — Кэррол улыбнулся Стивену.

— В самом деле? — Стивен осознал, что игра идет на куда большие ставки, чем он мог предположить. Теперь он следил за глупой игрой с куда большим вниманием — и ему показалось странным, что Джек проигрывает так часто, много и регулярно. Эндрю Рэй и Кэррол были уверенно в выигрыше, судья оставался более-менее при своих, Джек и Дженинс проигрывались в пух, и кликнули новых фишек через полчаса после возвращения Стивена. За эти полчаса Стивен укрепился во мнении, что дело нечисто.

Что-то мешало действовать закону вероятностей. Он не мог сказать, что, но был уверен, что, разгадав эту загадку, он получит и доказательства сговора, который он чувствовал. Упавший носовой платок позволил ему осмотреть ноги игроков — обычное средство тайного общения, но он ничего подозрительного не обнаружил. Так в чем же сговор, и, главное, между кем? Действительно ли Дженинс проигрывал столько, сколько демонстрировал, или он был хитрее, чем казался? Нет, прикинуться дурачком, чтобы обдурить кого-то достаточно просто, но хорошее правило натурфилософии и политической разведки: искать очевидные вещи и начинать с самой простой части проблемы. У судьи привычка барабанить пальцами по столу, то же делал его кузен. Что может быть естественнее? Но не был ли ритм Эндрю Рэя каким-то особенным? Не обычные ритмические постукивания человека, выбивающего ритм с вариациями — и, похоже, живой «пиратский» взгляд Кэррола следит за движениями Рэя… Не решаясь на окончательное заключение, Стивен обошел стол и встал за Рэем и Кэрролом, чтобы установить связь между ритмом и картами у них на руках. Но его ход оказался бесполезен для умозаключений: не успел он занять позицию, как Рэй потребовал подать сэндвичи и полпинты шерри-и стук прекратился (рука, держащая сандвич, барабанить не может). Но, с принесенным вином закон вероятностей реабилитировал себя: к Джеку вернулась удача, и «рыба» вернулась к нему со скромным прибытком, так что он встал из-за стола даже чуть богаче.

Джек не демонстрировал неподобающего удовлетворения: джентльмены играют для удовольствия и из-за недостатка сильных эмоций, но Стивен знал, что в душе он ликовал.

— Ты вернул мне удачу, Стивен, — признался он, когда они садились в седла. — Ты прервал самую дьявольскую последовательность карточных неудач из всех, что были в моей жизни. Черт возьми, неделю за неделей!

— Я к тому же принес тебе лосося и пару камбал.

— Рыба Софи! — завопил Джек. — Боже, у меня совсем из головы вылетело! Стивен, ты всем друзьям друг!

Они ехали через Кошэм молча, объезжая пьяных матросов, пьяных солдат и пьяных женщин. Стивен знал, что фортуна вновь повернулась к Джеку лицом у Маврикия: даже за вычетом доли адмирала, гонораров поверенным и взяток чиновникам — одни лишь захваченные корабли Ост-Индской Компании помещали его на одно из первых мест в списке удачливых капитанов. Но даже в этом случае… Когда они оставили позади последние дома, Стивен решился:

— Раз так, я должен тебе сказать неприятную вещь, из тех, что могут привести к разрыву между друзьями. Поскольку я только что занял у тебя приличную сумму, вряд ли мне пристало призывать тебя к бережливости, и даже к обычной осмотрительности (по крайней мере, призывать убедительно). Я не могу иметь права голоса и могу только заметить, что лорд Энсон, чье благосостояние было заработано тем же способом, что и твое, говаривал, что обогнуть мир — не значит познать мир.

— Я уловил твой намек. Ты хочешь сказать, что они плуты, а я болван?

— Я ничего не утверждаю, но только на твоем месте я бы не садился с этими людьми снова за игру.

— Да ладно, Стивен! Судья, боже правый! И человек на столь высоком посту в правительстве!?

— Я никого не обвиняю. Но имей я факты, а не просто подозрения, должность судьи для меня значит мало. Конечно, это неправильно и недопустимо, легковесно судить о большой группе людей, но так уж вышло, что все судьи, кого я знал, были невыносимыми в компании. Мне кажется, это обусловлено как дурным влиянием власти, так и постоянным пребыванием в праведном возмущении, что еще более вредоносно. Те, что судят и приговаривают преступивших закон, обрушивают на них речи, полные такого необузданного и мстительного пафоса, что выглядел бы фальшиво даже в устах архангела! А уж когда один грешник этак обрушивается на другого, причем беззащитного… Праведное негодование на публику, ежедневно! Помню одного, так буквально пену пускал — у него между губами виднелась белая полоса. Он тогда приговорил бедного парня к заморской каторге за плотские утехи с не по годам развитой девицей, а сам в то же время был такой ходок! Холодный, бездушный распутник, сластолюбец, развратник, завсегдатай заведения Мамаши Эббот на Дувр-стрит. Другой, в чьем доме не переводились контрабандные вино, чай и бренди, страстно вещал контрабандисту, что общество должно защищать от таких, как он и его товарищи. Но не думай, что я считаю этого твоего судью обязательно плутом, его респектабельность может быть обычной маской.

— Ладно, я ими займусь. Я обещал им еще одну встречу на следующей неделе, и тут уж я буду держать ухо востро. Деликатное дельце… Не стоило бы ссориться с Эндрю Рэем.

Они проехали шагом до вершины холма, сопровождаемые вьющимися за лошадьми козодоями, облюбовавшими виселицу на перекрестке. Через полмили Джек заговорил:

— Не могу поверить. Он большой человек в Сити, это не говоря уж о прочем. Он знает все про движения капиталов, как-то раз он мне сказал, что если я вложусь в Сток-банк, я получу хороший куш еще до конца месяца. И точно, мистер Персеваль показывал отчет, некоторые заработали тысячи. Но я не настолько прост, Стивен, ценные бумаги и акции — это чистая орлянка, я лучше займусь тем, в чем разбираюсь: кораблями и лошадьми.

— Угу, и добычей серебра.

— Но это же совсем другое дело! — возмутился Джек. — Я уже говорил Софи: Лоутерсы ничего не понимали в угле, когда его нашли на их землях. Все, что от них потребовалось — слушать специалистов, смотреть, чтоб были взяты надлежащие пробы — и ездить шестерней, стать богатейшим семейством на севере, с бог знает сколькими членами парламента, а один из них вот в эту самую минуту — лорд Адмиралтейства. Но нет, она не выносит бедного Кимбера, хотя он очень вежливый, любезный маленький человечек, называет его прожектером. Мы, когда последний раз были в городе, смотрели пьесу, и там, на сцене, один малый говорил, что если у них с женой разногласия, то всякий раз оказывается, что ошибалась именно она. И, хотя все улыбались и хлопали, я подумал, что это на самом деле хорошо сказано, и прошептал Софи на ухо: «Уголь!» Но она так смеялась, что не расслышала.

Джек вздохнул, и, сменив тон, заметил:

— Боже, Стивен, как сияет Арктур! Оранжевая звезда вон там. Завтра будет изрядный ветер с юго-запада, или я — голландец. Дурной ветер, с ним каши не сваришь.

Не каша, но суп ждал их в коттедже, и с ним — Софи, румяная и сонная, как образец заботливой жены, готовая наполнить их тарелки. Пока Стивен уписывал свою порцию, Джек вышел из комнаты и вернулся с прекрасной моделью корабля.

— Вот, — провозгласил он, — работа Мозеса Дженкинса, моделиста с верфи. Вот это я называю — Искусство, куда там вашему Фидию. Узнаешь?

— Стивен наклонился, чтобы осмотреть корабль тщательнее выше ватерлинии. Носовая фигура изображала женщину в развевающейся накидке, почему-то не то открывающую закрытое блюдо, не то бьющую в литавры, и что-то в ней было знакомое… Но Стивен никак не мог назвать судно, пока не заметил что-то вроде желтой пятнистой собаки, с мордой, как луковица, на спуске форштевня ниже женщины.

— Ну, что уж там, древний-древний «Леопард».

— В точку!

Джек влюблено разглядывал модель.

— Я думал, тебя собьет с толку его измененный кормовой транец, но ты все раскусил. Новопостроенный «Леопард». Вот новые диагональные упоры, видишь? И железные кницы Робертса. Весь набор в корму от квартердека заменен. Единственное, в чем я еще не разобрался — новомодный рудерпост. Тут все соответствует масштабу, а размерения оригинала таковы: гондек — сто сорок шесть футов, пять дюймов; по килю — сто двадцать футов и три четверти дюйма, ширина по миделю — сорок футов, восемь дюймов; водоизмещение — тысяча пятьдесят шесть тонн. Отличная штука для дальнего путешествия! К корме сужение всего в пятнадцать футов восемь дюймов, а глубина трюмов аж семнадцать футов и шесть дюймов! Ты помнишь, как мы тряслись над десятипенсовыми гвоздями на старом добром «Сюрпризе»? В утробе «Леопарда» хватит места и для десятипенсовых гвоздей и для всего прочего в надлежащем количестве. И зубки у него имеются, как видишь: двадцать две двадцатичетырехфуновки на нижней палубе, двадцать две двенадцатифунтовки на верхней, пара шестифунтовок на полубаке, четыре пятифунтовки на квартердеке. Ну и кормовыми погонными будут мои любимые медные девятифунтовки. Бортовой залп — четыреста сорок восемь фунтов, более чем достаточно, чтоб снести с поверхности моря любой французский или голландский фрегат, а линейных кораблей у островов Пряностей у них нет, далековато.

— Острова Пряностей, — промурлыкал Стивен, а затем, загораясь, спросил:

— А какой экипаж?

— Триста сорок три человека. Четыре лейтенанта, три офицера морской пехоты, десять мичманов — и даже у судового врача два помощника, Стивен. Нет недостатка в обществе, нет недостатка в жилом пространстве. И еще кое-что замечательно: наконец-то у меня есть время подготовиться и набрать людей по собственному выбору. Том Пуллингс будет у меня первым лейтенантом, Баббингтон сейчас на пути из Вест-Индии, и, надеюсь, я смогу забрать Моуэтта на Мысе Доброй Надежды. Ты увидишь Пуллингса уже в четверг, вместе с Хейвудом. Тому будет, также как и нам, интересно послушать о тех водах, и про Блая, потому что ему ведь придется принять командование, я имею в виду, ему пришлось бы командовать, случись что со мной.

В четверг явился мистер Пуллингс. В своей искренней радости от встречи с Джеком и Стивеном он, казалось, совершенно не изменился и остался тем же длинноногим и длинноруким, стеснительным и дружелюбным угловатым парнем-гардемарином, что впервые встретился со Стивеном много лет назад. На самом деле, конечно, Том изрядно прибавил с тех пор в весе, и тело его и характер обрели основательность. Во всем, начиная от ловкого обращения с маленьким Джорджем, принесенным для показа, и до манеры общения с капитаном Хейвудом, проглядывал человек, умело управляющий течением своей жизни. Конечно, он был почтителен, но это было почтение офицера и моряка к более опытному собрату.

Несмотря на все проявленное любопытство, о Блае они узнали немного:

— Не хочу говорить ничего плохого про такого великолепного моряка, как капитан Блай. Но он, будучи сам очень чувствительным человеком, совершенно не осознавал, когда оскорблял других. Мог оболгать вас перед всей командой, а на следующий день пригласить на обед. С ним просто не знали, чего ждать в следующий момент. Устроил подштурману Кристиану веселую жизнь, хотя, возможно, даже любил его — на свой манер. Совершенно не чувствовал настроения людей, был крайне удивлен, когда команда «Баунти» поднялась против него. Странный, фантастический человек. Меня просто изводил, пытаясь поучать, как делать наблюдения за Луной, так что я едва не закончил свою жизнь как самый закоренелый злодей. А тиммермана своего отдал под трибунал «за дерзость», и это после того, как они выжили в том путешествии на шлюпке. Пройти с человеком четыре тысячи миль в лодчонке — и отдать его под суд в Спитхеде!

Последовавшее молчание нарушалось лишь треском разгрызаемых орехов. Хейвуд был тогда мальчишкой, пробудившись от глубокого сна, он обнаружил, что кораблем завладели вооруженные, озлобленные, решительные бунтовщики, что капитан стал пленником и к борту уже подвели шлюпку для несогласных… Он заколебался, потерял голову и убежал вниз. Это не было каким-то злостным преступлением, но и героического в этом поступке было немного — так что обсуждать его он не любил.

Джек, знающий о его чувствах, пустил бутылку по кругу, и, через некоторое время, Стивен спросил капитана Хейвуда, что он может сказать о птицах Таити?

Выяснилось, что немного: «…там были попугаи разных видов, какие-то голуби и чайки, обычные, морские…»

Стивен погрузился в воспоминания, пока моряки обсуждали особенности «Леопарда», и его вернул к действительности только крик Хейвуда:

— Эдвардс! Вот уж о ком я не собираюсь скрывать своего мнения. Мерзавец, каких мало, а моряк из него… Надеюсь, он гниет в аду!

Капитан Эдвардс командовал «Пандорой», фрегатом, посланным захватить мятежников. Ему удалось обнаружить тех, что остались на Таити. Хейвуд в мыслях видел себя вновь мальчишкой, отплывшим к кораблю, увиденному у берега, счастливым, уверенным в радушном приеме. Он выпил залпом свой бокал, и с горечью продолжил:

— Этот чертов выродок заковал нас в кандалы и запер в штуковину, которую он окрестил «ящик Пандоры». Этот ящик стоял на квартердеке, четыре на шесть ярдов. Нас всех запихнули в него, и виноватых и невиновных — и держали там четыре месяца, пока он искал Кристиана и остальных. Он их так и не нашел, тупой болван — а мы все это время сидели в кандалах в этом ящике, он никогда не позволял нам выйти, даже в гальюн. И мы были в этом ящике и в кандалах и тогда, когда этот проклятый содомит загнал свой корабль на риф у входа в пролив Индевор. И что он сделал, как вы думаете, когда мы тонули? Ничего, совсем. Не снял с нас кандалы, не выпустил из ящика, хотя корабль тонул долгие часы. Если бы капрал корабельной полиции не кинул ключи через решетку в последний момент, мы бы все утонули — но и так четверых затоптали в свалке у выхода, по шею в воде. А потом, хотя у него было четыре шлюпки, он не догадался спустить в них провизию. Немного сухарей и два или три бочонка с водой — все, что у нас было, пока мы не обнаружили в Каупанге голландский корабль, но для этого пришлось пройти тысячу миль по морю. Да и за то, что этот идиот смог хотя бы найти Каупанг, благодарить надо штурмана. Мерзавец. Это не по-христиански, а то бы выпил я за его вечное проклятие, до скончания дней.

Хейвуд, тем не менее, выпил, но молча. Затем его настроение резко изменилось, и он начал рассказывать слушателям про воды Индии, чудеса Тимора и Серама, про ручных казуаров, гуляющих среди тюков пряностей, про потрясающих бабочек Целебеса, яванских носорогов, знойных девушек Сурабайи и течения пролива Алас. Это было захватывающее повествование, и, несмотря на сообщения из гостиной, что кофе стынет, они готовы были слушать и слушать, но когда Хейвуд заговорил о дхау паломников, направляющихся в Аравию, он начал запинаться. Он начал повторять фразы по нескольку раз, обеспокоенно поглядывая по сторонам, затем ухватился за стол, поднялся на ноги, и стоял, пошатываясь, не в силах вымолвить ни слова, пока Киллик и Пуллингс не вывели его из комнаты.

— Это был бы всем вояжам вояж, — заметил Стивен, — как бы я хотел в нем участвовать, но, увы…

— О, Стивен! — воскликнул потрясенный Джек, — я же на тебя рассчитывал!

— Ты же немного осведомлен о моих делах, Джек. Я себе не хозяин, и, боюсь, когда я вернусь из Лондона (а мне нужно туда во вторник), выяснится, что мне придется отклонить твое предложение. Да и сейчас можно сказать, что это вряд ли возможно. Но в любом случае я тебе обещаю, что у тебя будет отличный врач. Я знаю очень способного молодого человека, отличного хирурга и знающего натуралиста. Он специалист по кораллам и отдаст зуб за возможность пойти с тобой.

— Это не мистер ли Диринг, кому ты послал все наши кораллы с Родригеса?

— Нет. Джон Диринг — это человек, про которого я говорил тебе днем. Он умер у меня на столе.

Когда почтовая карета въехала на окраину Питерсфилда, Стивен Мэтьюрин раскрыл свой саквояж и вытянул оттуда квадратную бутыль. Он смотрел на нее с вожделением, но при этом разумом осознавал, что, как бы он ни жаждал ее содержимого, по установленным им самим для себя правилам, кризис он должен пережить сам, без всякой помощи. Наконец, он опустил стекло и выкинул бутыль в окно.

Бутылка попала не на мягкую дерновину, а на камень, и взорвалась, словно маленькая граната, залив дорогу настойкой лауданума. Форейтор повернулся на звук, но, встретив холодный враждебный взгляд бледных глаз своего пассажира, он подчеркнуто переключил внимание на встречную двуколку, и крикнул ее кучеру, что: «…живодерня всего в четверти мили, первый поворот налево, если он хочет избавиться от своей дохлятины». В Годалминге, однако, когда меняли лошадей, он посоветовал коллеге: «…приглядывать за малым в дилижансе».

— Странный малый, то ли накинется вдруг, то ли начнет вдруг швыряться из окна пинтами крови, как тот хлыщ в Кингстоне — кому потом карету чистить?

Новый форейтор заверил, что глаз не спустит с чудика. Однако, когда карета тронулась, до форейтора дошло, что никакая бдительность не помешает джентльмену швырять бутыли с кровью из окна, если ему втемяшится это сделать. Так что парень был очень рад, когда Стивен потребовал остановиться у аптеки в Гилдфорде. Несомненно, думал он, пассажир захотел приобрести там снадобье, которое позволит ему отдыхать весь остаток путешествия.

На самом же деле джентльмен и аптекарь искали на полках кувшин с достаточно широким горлышком, чтоб засунуть туда руки покойницы, которые Стивен вез в своем носовом платке. Таковой, наконец, был найден, заполнен и залит до краев лучшим очищенным винным спиртом. Покончив с этим, Стивен заявил:

— Раз уж я здесь, почему бы мне не взять пинту спиртовой настойки лауданума.

Бутыль с лауданумом Стивен сунул в карман пальто, а неприкрытый кувшин понес в руках к карете. Форейтор увидел в стеклянном кувшине серые руки с синеватыми ногтями в чистом, как слеза, свежем спирте. Он взгромоздился на свое место, не издав ни звука, но его чувства, похоже, передались лошадям, которые понеслись по лондонской дороге, сквозь Рипли и Кингстон, вокруг Путни-Хиз, через заставу у Воксхолла, через Лондонский мост, и, наконец, к гостинице «Грэйпс» в округе Савой, где Стивен всегда снимал комнату. Скорость его прибытия поразила хозяйку, которая воскликнула:

— Доктор, я вас никак не ждала к этому часу! Ваш ужин еще даже не ставили на плиту! Но, может, миску супа с дороги? Добрая миска супа и телятина — вас устроит?

— Нет, миссис Броуд, — ответил Стивен, — я только сменю костюм и сразу должен идти. Люси, дорогая, будьте любезны, отнесите маленький саквояж наверх, мне придется нести кувшин. Форейтор, вот вам за беспокойство.

В «Грэйпс» к доктору Мэтьюрину привыкли. Ну, кувшин, ну и что? Более того, его встретили скорее с одобрением — мизинец повешенного ведь приносит счастье, штука раз в десять сильнее, чем его же веревка — а тут целых два! В общем, кувшин не вызвал особого удивления, а вот явление Стивена в модном пальто бутылочно-зеленого цвета и с припудренными волосами повергло окружающих в ступор. На него глазели, стараясь не казаться назойливыми, но не могли отвести глаз. Стивен, однако, не заметил произведенного эффекта, и молча скрылся в своей почтовой карете.

— И не скажешь, что это тот же самый джентльмен, — выдохнула миссис Броуд.

— Может, он жениться собрался, — Люси схватилась за грудь. — Вон, в гостиной один, женился по контракту.

— Не иначе, тут леди замешана, — заключила миссис Броуд. — Это ж не видано, чтоб такой неряха выходил таким пригожим — и чтоб обошлось без леди. Надо было хоть ценник с его галстука сорвать, да я не решилась, даже после стольких лет.

Стивен велел кучеру высадить его в Хэймаркете, сказав, что хочет пройти остаток пути пешком. На самом деле, ему надо было убить чуть не целый час до назначенного времени, а потому он медленно побрел через Сент-Джеймсский рынок в направлении угла Гайд-Парка, а затем сделал полдюжины кругов по Сент-Джеймсской площади. В этой части города его одежда не привлекла ничьего внимания, кроме уличных женщин, которых тут хватало: в арках, в дверях лавок, в портиках. Некоторые из них были злобные, язвительные мегеры с отвисшими грудями, видимо, на любителя; другие слишком юные, хрупкие создания. Их было столько, что было непонятно: откуда у них возьмется достаточно клиентов, даже в таком большом городе?

Одна уверяла Стивена, что накормит его завтраком (с колбасками), если он пойдет с ней. Он отклонил приглашение, сославшись на предстоящую встречу с любимой, но мысль о еде завладела его разумом настолько, что он прошел в аллею за Сент-Джеймс-стрит, переполненную праздными лакеями, и купил у какой-то старухи пирог с бараниной, с пылу с жару. Намереваясь есть на ходу, он нес пирог в руке, пока не дошел до Элмака, где давали бал. Здесь Стивен задержался в небольшой толпе зевак, разглядывающих подъезжающие кареты.

Он пару раз куснул пирог, и его аппетит (более воображаемый) пропал. Он предложил пирог большой черной собаке из клуба по соседству, что сидела рядом, глядя на него. Та понюхала подношение, сконфуженно глянула ему в лицо, облизнулась и отвернулась. Мелкий мальчишка предложил:

— Если хочешь, губернатор, я его съем.

— На здоровье, — отозвался Стивен, уходя через Грин-парк, причудливо освещенный молодым месяцем, в тусклом свете которого едва виднелись парочки и одинокие ожидающие фигуры среди ближних деревьев. Стивен не был боязлив, но парк нынче видел достаточно убийств, а этим вечером его жизнь была для него еще более драгоценна, чем обычно, так что, несмотря на опыт и попытки успокоиться, сердце его колотилось, как у мальчишки. Наконец, он вышел на Пикадилли и свернул вниз, на Клержес-стрит.

Номер семь оказался большим домом, разделенным на квартиры, с одним швейцаром у входа, отворившим дверь на стук.

— Миссис Вильерс дома? — вопрос был задан подчеркнуто безразличным тоном, но хриплый голос Стивена выдавал волнение.

— Миссис Вильерс? Нет, сэр. Она здесь больше не живет.

Тон швейцара был неприветливым, он сразу же сделал попытку захлопнуть дверь.

— В таком случае, — Стивен быстро протиснулся внутрь, — я бы хотел видеть хозяйку.

Хозяйке, которая топталась за занавешенной остекленной дверью, выходящей в коридор, тоже хотелось его видеть, и, наверняка, она была склонна поделиться с ним любой информацией: «… Я ничего не знаю о ее делах, это неслыханное и небывалое дело, никогда до этого полицейский офицер не перешагивал порог этого дома! Мне просто больно думать, что все обитатели дома теперь под подозрением, а ведь я никогда не одобрила бы даже малейшего отступления от закона! Все соседи, вся паства Сент-Джеймсского собора, все торговцы подтвердят: миссис Мун — никогда не одобрит отступления от закона!»

В ходе дальнейшей беседы, затрудненной постоянными попытками подтвердить высочайшую репутацию хозяйки, выяснилось, что речь идет о нескольких неоплаченных счетах. Стивен заявил, что готов немедля исправить это упущение, если ему дадут возможность просмотреть их. Ибо он врач миссис Вильерс (доктор Мэтьюрин, к вашим услугам), и некоторых членов ее семьи, и вполне уполномочен на подобные действия.

— Мэтьюрин!? — воскликнула миссис Мун, — у меня письмо для джентльмена с таким именем. Сейчас принесу.

Она внесла свернутый и запечатанный лист, подписанный таким знакомым Стивену почерком, в купе с пачкой счетов, свернутых в трубку и перевязанных лентой. Стивен сунул письмо в карман и уставился на счета. В чем-чем, а в скромности Диану он никогда не подозревал, равно и в том, что она будет жить по средствам, но и даже при этом некоторые бумаги вызывали оторопь.

— Ослиное молоко!? Но у миссис Вильерс нет чахотки мадам… А если б, Боже упаси, и была — столько ослиного молока не выпил бы и целый полк за месяц!

— Это не для питья, сэр. Некоторые леди любят принимать ванны из ослиного молока — для улучшения цвета кожи. Хотя я никогда не видела леди, которой бы это требовалось меньше, чем миссис Вильерс.

— Ну, а теперь, мадам, — Стивен выписал суммы и подвел черту под ними, — может, вы будете так добры и коротко объясните мне, почему миссис Вильерс съехала столь внезапно? Ведь квартира, насколько мне известно, оплачена до Михайлова дня.

Рассказ миссис Мун не был ни кратким, ни связным, но из него было ясно, что некий джентльмен, сопровождаемый внушительными помощниками, спросил миссис Вильерс. Когда ему сказали, что она не может принять незнакомого джентльмена, он поднялся наверх, приказав швейцару именем закона оставаться, где он есть, а его помощники достали жезлы с коронами — и никто не посмел стронуться с места. Она так и не узнала, были ли это полицейские[2], но некоторые из них охраняли заднюю дверь, а другие прошли в кухню — и сказали слугам, кто они есть. Кроме того, они сказали, что джентльмен — посланный из офиса Государственного секретаря или чего-то в этом роде. Сверху послышался разговор на повышенных тонах, и джентльмен с двумя полицейскими свели вниз миссис Вильерс и ее камеристку-француженку и посадили их в карету. Они были вежливы, но тверды, не позволили миссис Вильерс поговорить с миссис Мун или кем-нибудь еще, и, уходя, заперли ее квартиру. А потом джентльмен вернулся с двумя клерками и вынес оттуда кучу бумаг.

Никто не мог понять, что все это значило, но в четверг камеристка, мадам Гратипу, неожиданно вернулась и упаковала их вещи. Она не говорит по-английски, но миссис Мун показалось, что она говорила что-то об Америке. К несчастью, позже днем миссис Мун не было дома — когда явилась миссис Вильерс с джентльменом, которого она называла «мистер Джонсон». Джентльмен — американец, у него типичный говор, старомодный и гнусавый, будто через нос, но очень хорошо одет. Миссис Вильерс была необычайно возбуждена, много смеялась, прошлась по своим комнатам, проверив, все ли упаковано, выпила чаю, щедро оделила слуг чаевыми, оставила письмо доктору Мэтьюрину, и в четыре укатила в карете — и только ее и видели. О месте назначения ее ничего не известно, слуги не посмели расспрашивать столь важную леди, и такую щедрую.

Стивен поблагодарил хозяйку и выдал ей чек на всю сумму, заметив, что он никогда не носит с собой такую сумму наличными.

— Ну конечно, — согласилась миссис Мун, — это было бы верхом неосторожности. Вот только третьего дня на этой самой улице джентльмена обчистили на четырнадцать фунтов и часы, незадолго после заката. Может, Вильяму вызвать вам коляску или кэб? На улице темно, как в смоляной бочке.

— Простите? — мысли Стивена были далеко.

— Не желаете экипаж, сэр? На улице темно, как в бочке, — повторила хозяйка.

В душе у Стивена царила такая же тьма, ибо он знал — что содержит письмо: прощание, отставка, крушение надежд.

— Думаю, не надо, — отозвался он. — Мне всего-то несколько шагов пройти.

Эти шаги привели его в кофейню на углу Болтон-стрит — и правда, всего несколько. Он толкнул входную дверь, сел за столик и заказал кофе. Множество мыслей, тем не менее, успело пронестись у него в голове: идеи, воспоминания формировались быстрее, чем приходили слова, которые, пусть несовершенно, могли бы рассказать историю его отношений с Дианой Вильерс, отношений, в которых долгие периоды ненастья перемежались редкими моментами сверкающего счастья — и последний, как он надеялся до нынешнего вечера, должен был завершиться счастливым финалом. И если до этого момента он был чересчур осторожен, чтобы безоглядно поверить в свой успех, то теперь у него не хватало решимости признать свое полное поражение. Он выложил письмо на стол и смотрел на него. Неоткрытое письмо ведь могло содержать и назначенное свидание, пока оно неоткрыто — оно питало надежду.

Наконец он вскрыл конверт.

«Мэтьюрин, я снова отвратительно обхожусь с вами, хотя в данном случае это не только моя вина. Случились крайне неприятные события, у меня нет времени объяснять, но вышло так, что один из моих друзей повел себя крайне неосмотрительно. Дальше больше, меня преследовала банда вороватых негодяев, которые перерыли все мои вещи и бумаги, а затем допрашивали несколько часов. Я не могу сообщить, в совершении какого преступления меня обвиняют, но сейчас, пока я на свободе, я решила немедленно вернуться в Америку. Мистер Джонсон здесь сейчас, и он все устроит. Я понимаю, что я чересчур поспешна в своем решении: мне уже не вернуться в Англию простой страстной и своевольной девушкой — эти проблемы с законом (и это к лучшему) потребуют терпения и выдержки. Я больше не увижу вас, Стивен. Простите меня, пусть без ответа. Думайте обо мне, ваша дружба чрезвычайно дорога мне».

В краткой вспышке возмущения, гнева и разочарования он подумал о небывалом напряжении всех своих душевных сил в последние несколько недель, о том, как росла в нем надежда, которую он холил и лелеял вопреки разуму, об их частых бурных разногласиях — но пламя угасло, оставив не столько сожаление, сколько немое темное отчаяние.

Когда он шел по улице к кофейне, его взгляд, натренированный на подобные вещи, автоматически засек двух мужчин, следовавших за ним. Они все еще вертелись у входа, когда он вышел, но он продемонстрировал абсолютное безразличие к их присутствию. Они, тем не менее, оберегли его от неприятной встречи в Грин-парк, где он бродил задумчиво среди деревьев, пока его ноги не вынесли его к гостинице. У себя в номере он провалился в сон, глубокий и тяжелый, как свинец.

От медленного пробуждения с воспоминаниями о вчерашнем он был избавлен грохотом сапог по входной двери и криком, что явился официальный посыльный, который должен передать письмо доктору лично в руки.

— Пусть войдет, — подал голос Стивен.

Это была короткая записка с просьбой, а точнее, с указанием Стивену быть в Адмиралтействе в полдевятого (а не как было назначено ранее, в четыре). Тон записки был необычным.

— Ответ будет, сэр? — поинтересовался посыльный.

— Да, сейчас.

И Стивен написал в той же холодной казенной манере: «Доктор Мэтьюрин с наилучшими пожеланиями адмиралу Сиврайту сообщает, что будет ждать его в полдевятого утра сегодня».

Без четверти девять адмирал все еще ждал доктора Мэтьюрина, и, наконец, в девять ровно, Стивен, торопящийся по плацу, встретил бывшего шефа флотской разведки, сэра Джозефа Блэйна, страстного энтомолога и своего искреннего друга, только что вышедшего с раннего заседания Кабинета. Они обменялись лишь парой слов, ибо Стивен опаздывал, но договорились встретиться позже в этот день, а затем Стивен поспешил на встречу, а сэр Джозеф направился в Сент-Джеймс-парк.

— Эгей, доктор Мэтьюрин! — воскликнул адмирал, когда Стивен вошел в кабинет. — Что это за дьявольщина? Люди из управления притаскивают пару шлюх, занятых сбором информации, и в их бумагах находят ваше имя!

— Не понимаю вас, сэр, — Стивен холодно воззрился на адмирала. Это был первый раз, когда они встречались без действующего главы департамента, мистера Уоррена.

— Не буду ходить вокруг да около. Есть две женщины: миссис Вильерс и миссис Уоган, в секретариате кабинета давно положили глаз на обеих, особенно на Уоган — у нее связи с сомнительными персонами из французских роялистов и с американскими агентами. Наконец, секретариат решил действовать, и вовремя, честью клянусь: в доме Уоган они нашли интереснейшие бумаги, многие пришли на имя Вильерс и были ей переданы Уоган. А на квартире Вильерс они нашли письма, включая и вот это.

Адмирал открыл конверт, и Стивен узнал собственный почерк.

— И вот вы здесь, — адмирал не дождался от Стивена ответа. — Все мои карты на столе. Кабинет настаивает на объяснениях. Что мне им сказать?

— Одной карты не хватает, — парировал Стивен. — Как вышло, что кабинет обратился за объяснениями к вам? Надо ли так понимать, что характер моей деятельности разглашен третьей стороне без моего ведома? Против всех моих договоренностей с нашим департаментом? Против всех законов конспирации?

Работа Стивена на разведку была для него главным делом жизни, ибо он всей душой ненавидел тиранию Наполеона, и считал (совершенно справедливо), что способен таким образом наносить ей чувствительнейшие удары в этой области. Но также он знал о непостижимом разнообразии британских разведывательных служб и шокирующей дилетантской открытости многих из них. Нарушение же секретности могло стоить ему как возможности действовать и далее на своем поприще, так и самой жизни.

Стивен не знал (да и разум его был сегодня не в лучшей форме), что адмирал лжет. У миссис Уоган среди прочего были найдены бумаги одного из младших лордов Адмиралтейства. Кабинет уведомил об этом адмирала, и это именно сам адмирал требовал разъяснений. Это был с его стороны чистый блеф, но он подействовал на расстроенного Мэтьюрина, внезапно почувствовавшего, как вместо апатии в нем поднимается красная волна гнева — его секрет выдан!

— Клянусь душой, — голос Стивена окреп, — это МНЕ надо настаивать! Я требую, чтоб вы прямо сказали мне, как вышло, что люди из кабинета назвали вам мое имя?

Адмиралу теперь пришлось думать, как отступить, не теряя лица. Он попытался замять вопрос, и, смягчив тон, заявил:

— Ну, во-первых, позвольте мне изложить меры, которые были приняты. Все возможные каналы утечек перекрыты, можете быть уверены. Мы содержали женщин по отдельности, и Уоррен вскоре вытащил из Уоган вполне достаточно для виселицы. Но у нее имеются высокопоставленные, или, по крайней мере, довольно влиятельные защитники (она очень красивая женщина), и, учитывая как это, так и вообще нежелательность казни, и еще то, что она добровольно назвала несколько полезных имен, мы заключили сделку: она будет приговорена только к заморской ссылке, не более. Мы могли бы выдвинуть куда более внушительный список обвинений, включая попытку убийства (она пулей сбила парик с головы посланного), но мы решили молчать. Что до Вильерс, тут мы решили не давать делу хода. Ее объяснения, что она передавала письма просто по дружбе, считая, что это интрижка Уоган с женатым мужчиной, было трудно опровергнуть. А она к тому же стала американской гражданкой, и тут возникают непреодолимые сложности с законом. Правительство не желает дальнейшей конфронтации с Америкой на данном этапе войны. Достаточно наших захватов людей на их кораблях, не хватало нам еще захватов их женщин. Да и в самом деле она может быть невиновна. А, глядя на нее, я подумал: то, что она заявила о помощи в любовной интриге, вполне в ее характере. Она удивительно хорошо держалась, она еще прекраснее Уоган, прямая, как стрела… Смотрела на нас дикой кошкой, красная от гнева, осыпала служащего Кабинета такими словами — солдату впору, а какая грудь, хе-хе! Я подставился под пару бортовых залпов от нее, ах, как бы хотелось сойтись поближе, хе-хе-хе!

— Вы грубиян, сэр. Вы забываетесь. Я настаиваю на ответе на свой вопрос, и не собираюсь вместо него выслушивать болтовню в хамской манере.

Расслабившийся в своих сладострастных воспоминаниях адмирал действительно забылся, но эти слова грубо вернули его к действительности. Он побледнел, и, приподнявшись из кресла, завопил:

— Позвольте напомнить Вам, доктор Мэтьюрин, что в нашей службе есть такое понятие, как дисциплина!

— А мне позвольте напомнить вам, сэр, что здесь есть такое понятие, как верность слову. И, к тому же, вынужден заметить, что ваша манера говорить о данной леди пристала бы скорее похотливому сопляку — подручному кабатчика. Из ваших же уст это звучит грязным оскорблением. Клянусь причастием, сэр, я прищемлял носы и за меньшее. Доброго дня, сэр. Если вам понадобится, вы знаете, где меня найти.

Стивен вышел, отпихнув входящего клерка.

— Пошлите за морскими пехотинцами! — взревел адмирал, чья физиономия теперь была ярко-алой.

— Да, сэр — пролепетал клерк. — Тут сэр Джозеф, спрашивает, куда запропастился доктор Мэтьюрин. Сию минуту позову морских пехотинцев.

Выйдя через секретную зеленую дверь к парку, Стивен почувствовал, что его гнев затухает, и вместо него накатывает усталость, словно завесой укрывая и мысли и чувства. Пройдя уже чуть не четверть мили к востоку, он осознал, что колени его и руки дрожат, и что нервы его расходились хуже некуда — и пошел быстрее, к «Грэйпс», где ждала его квадратная бутыль на каминной полке.

Миссис Броуд, выглянувшая из своей двери на солнышко, увидела его на дальнем конце улицы. Она разглядела лицо Стивена, когда он был еще довольно далеко, и, когда он вошел, окликнула его своим глубоким, бодрым голосом:

— Вы как раз вовремя для позднего завтрака, сэр. Прошу, идите в гостиную и садитесь за стол. Там как раз растопили огонь. Ваши письма на столе, Люси принесет вам бумагу. Кофе будет сию же минуту. Вам не помешает завтрак, сэр, вы ведь ушли в такую рань нынче, сэр, да на пустой желудок, а еще и на улице так сыро.

Стивен пытался возражать, но без толку: нет, он не может пойти наверх, в его комнате убираются, там метлы и ведра, он может споткнуться в темноте! И он сидел, уставившись на огонь, пока запах свежесваренного кофе не наполнил комнату и не заставил его повернуться к столу. Почта состояла из «Монографии о сифилисе» с дарственной надписью автора и «Философских трудов». После двух чашек крепкого кофе, унявших колотивший его озноб, он машинально съел все, что Люси поставила перед ним, ибо все его внимание поглотила статья Хамфри Дэви про электрические свойства ската. «Преклоняюсь перед этим человеком», — пробормотал он, принимаясь за очередной бифштекс. Дальше опять этот шарлатан Мэллоуз со своей убогой теорией, что чахотку вызывает избыток кислорода. Он прочел эту чепуху, разбивая аргументы автора один за другим.

— Разве я уже не ел бифштекс? — спросил он, увидев перед собой новую кастрюлю с подогревом.

— Только один, маленький, сэр, — Люси положила еще один на его тарелку.

— Миссис Броуд говорит, что нет ничего лучше бифштекса для улучшения крови. Но его обязательно надо есть, пока горячий.

Люси говорила вежливо, но твердо, как с человеком слегка не в себе, ибо они с миссис Броуд знали, что он ничего не ел в поездке, не ужинал и не завтракал, да еще и спать лег в сырой рубашке.

Вгрызаясь в гренки с мармеладом, Стивен разнес в пух доводы Меллоуза снизу доверху, и, заметив, с каким негодованием рука его подчеркивает предложения с пустопорожней болтовней, сделал вывод: «Я пока еще не умер».

— Сэр Джозеф Блэйн хочет увидеться с вами, сэр, если вы не заняты, — миссис Броуд лучилась довольством от того, что у ее постояльца столь респектабельные друзья.

Стивен поднялся, придвинул к камину стул для сэра Джозефа, и предложил ему кофе.

— Вы ведь от адмирала, полагаю?

— Да, но надеюсь, что я явился в роли миротворца. Дорогой мой Мэтьюрин, вы не слишком сурово с ним обошлись?

— О да, — отозвался Стивен, и был бы счастлив обойтись с ним еще суровее — где и как он пожелает. Я полагал, что встречу его секундантов сразу по возвращении, но, возможно, он оказался таким трусом, что захотел посадить меня под арест. Это бы меня не удивило, я слышал, как он орал что-то в этом роде.

— В его состоянии это было естественно. Он, вероятно, более подходит для физической, чем для интеллектуальной стороны своих обязанностей, и, как вы знаете, задумано было, что к последней его и не подпустят…

— И о чем же думал мистер Уоррен, поручая ему подобные дела? Извините, я вас перебил…

— Он болен! Он неожиданно заболел, да так, что вы бы его и не узнали!

— Что с ним?

— Удар. Сильнейший паралич. Его прачка (у него кабинет в Замке), нашла его внизу лестницы. Речь потеряна, правые рука и нога парализованы. Ему пустили кровь, но слишком поздно. Говорят, надежды мало.

Оба соболезновали мистеру Уоррену, своему надежному, пусть и невыдающемуся коллеге, но в данный момент, однако, оба понимали, что его удар — это усиление позиций адмирала Сиврайта.

После паузы сэр Джозеф продолжил:

— Просто счастье, что я вошел в Адмиралтейство именно в тот момент: а я забыл сказать вам, что Общество Энтомологии устраивает внеочередное заседание нынче вечером. Адмирала я застал в невообразимом гневе, а оставил спокойным и, как это ни невообразимо для человека его звания, почти признавшим свою ошибку.

Я объяснил ему, что, во-первых, вы наш абсолютно добровольный сотрудник, и уж никак не его подчиненный по службе в нашем подразделении, что ваша самоотверженная работа, выполняемая с большим риском для жизни, позволяет нам достигать удивительных результатов — я перечислил ему несколько, а заодно несколько полученных вами ран.

Я заявил, что миссис Вильерс — дама из весьма уважаемой семьи с большими связями и объект вашего … — он поколебался, встревожено взглянул в ничего не выражающее лицо Стивена, — глубочайшего уважения и восхищения в течение многих лет, а вовсе не новая знакомая, как он думал. Что лорд Мелвилл заявлял, что вы один в любой день стоите линейного корабля — сравнение, которое я бы оспорил — ни один линейный корабль, даже первого ранга, не смог бы преподнести нам испанский флот с золотом в четвертом году. И если Сиврайт неосторожным разговором об этом нелегком деле оскорбил вас так, что вы откажетесь от дальнейшей службы, то, несомненно, первый лорд потребует отчета, каковой пройдет через мои руки. Между нами, моя отставка в итоге оказалась фиктивной, в должности советника я каждую неделю участвую в совещаниях, и были завуалированные предложения принять отдел с весьма широкими полномочиями — и Сиврайт об этом наслышан. Так что, если желаете, он готов принести извинения.

— Нет, нет. У меня нет желания унижать его, да это и неразумно. Но изображать сердечность при встречах с ним мне будет нелегко.

— То есть, вы не уходите? Вы не покинете нас? — сэр Джозеф сжал руку Стивена и потряс ее. — Очень рад! Это по-нашему, Мэтьюрин!

— Нет, не ухожу. Но, как вам прекрасно известно, наша работа не может выполняться без абсолютного взаимопонимания. Как долго адмирал пробудет с нами?

Сэр Джозеф был откровенен:

— Добрую часть года. Если я не утоплю его раньше.

Стивен кивнул, и, после паузы, заметил:

— Ну и, конечно, меня обозлила эта неуклюжая попытка манипулирования: тупой «сапог» убаюкивает предполагаемого двойного агента, рассказывая ему о предпринимаемых шагах, бог ты мой! И я должен был проглотить эту чушь вместе с нарочитым вздором — да это бы не обмануло и мальчишку умеренных умственных способностей! Он ведь сам все это устроил, в меру своего разумения, да? А ссылка на коллег из Министерства — это такой примитивный флотский трюк, верно?

Сэр Джозеф кивнул с тяжелым вздохом.

— Ну конечно, я должен был бы догадаться сразу. Непостижимо, где были мои мозги?! Впрочем, они блуждают где-то уже давно… Взять эту непростительную ошибку с сообщениями Гомеса.

Стивен оставил его в почтовой карете, и этот случай был прекрасно известен сэру Джозефу: классический ляп утомленного перегруженного агента.

— Ну, их же нашли в течение суток, конверты были нетронуты — попытался успокоить Стивена сэр Джозеф. — Никакой беды не приключилось. Но вы, и правда, не в форме. Я говорил бедняге Уоррену, что вояж в Виго сразу после Парижа — это слишком для человеческих сил. Дорогой мой Мэтьюрин, вы утомлены, вы должны простить меня за эти слова, но вы действительно переутомились. Как ваш друг, я вижу вас лучше, чем вы сами. Ваше лицо заострилось, глаза запали, цвет кожи нездоровый. Хотел бы дать вам совет, как врач.

— Ну конечно, — Стивен прощупал свою печень, — не стоит игнорировать свое здоровье. Я бы никогда не сорвался на адмирала, владей я собой в должной степени. Я сейчас принимаю курс лекарства, позволяющего мне как-то перебиваться со дня на день — но ведь это средство сродни Иуде, и, хотя я могу остановиться, когда пожелаю, оно может сыграть со мной дурную шутку. Подозреваю, что именно оно ослабило мой разум в том случае, когда я потерял своего пациента, и это тяжко гнетет меня.

Стивен редко доверялся кому-либо, но к сэру Джозефу он испытывал большую симпатию и не меньшее уважение, и сейчас, терзаемый душевной болью, он спросил:

— Скажите, Блэйн, насколько Диана Вильерс вовлечена в это дело? Вы знаете, как для меня это важно…, вы знаете почему…

— Хотелось бы мне дать простой и ясный ответ, но, говоря по чести, я могу лишь изложить свои впечатления. Я думаю, миссис Уоган в большой степени навязала ей это дело, но миссис Вильерс — не дура, а тайная любовная переписка редко имеет форму полноформатного документа в сорок страниц. Да и поспешный отъезд: скачка четверо суток напролет до Бристоля, шестивесельная шлюпка и двадцать фунтов, обещанные гребцам, если догонят «Сан-Суси», уже поймавшую ветер в проливе Ланди… Это добавляет цветов в картину с нечистой совестью.

Правда, я склонен связывать спешку с мистером Джонсоном, таким образом, это чисто личные мотивы. Хотя, будучи американцем, он не может не интересоваться информацией, весьма ценной для его страны. Мы не обнаружили никакой связи между ним и миссис Уоган, кроме общей знакомой — миссис Вильерс, и, конечно, американских интересов. Ведь, в любом случае, в выигрыше от этой деятельности Соединенные Штаты, не Франция. Миссис Уоган — это их Эфра Бен. Да, Эфра Бен.

— Это распутница прошлого века, писавшая пьесы?

— Нет-нет, Мэтьюрин, вы не о том, — сэр Джозеф был доволен, — вы совершаете распространенную ошибку. Что до ее морали, тут мне сказать нечего, но она была первым и выдающимся среди агентов нашей разведки. Я держал в руках несколько ее сообщений из Антверпена как раз на неделе, когда мы разгребали бумаги Тайного Совета, и они великолепны, Мэтьюрин, просто великолепны! Вообще, красивая женщина с острым умом в разведке незаменима. Она ведь сообщила, что де Рюйтер собирается сжечь наш флот. Правда, ничего так и не было сделано, и корабли сожгли, но сообщение — просто образец отличной работы. Да, да.

Последовала долгая пауза, во время которой Стивен разглядывал сэра Джозефа, задумчиво уставившегося на огонь. Лицо Блэйна, приятное и добродушное, напоминало скорее деревенского джентльмена, чем чиновника, проведшего за письменным столом большую часть своей жизни. На лице бродила дружеская улыбка, но для Стивена было очевидно, что где-то в глубинах разума собеседника формируется мысль: «Если Мэтьюрин становится бесполезен, лучше бы избавиться от него, пока он не совершил ошибку, которая дорого обойдется».

Мысль, несомненно, была обставлена приличествующими сожалениями, дружескими и гуманными, а также благодарностями, и, возможно, содержала пункт, что если вдруг Мэтьюрин поправится, то его с его возможностями, его связями и его несравненным знанием ситуации вполне можно будет вернуть на службу… Но в данных обстоятельствах, из-за многих факторов (в число которых входит и позиция Адмиралтейства) мысль об избавлении от становящегося опасным агента, даже и без оговорок, была бы разумной и уместной для официальной части натуры сэра Джозефа. У хорошо устроенной разведки всегда есть система избавления от тех, чьи лучшие дни миновали, кто оступился — и все еще слишком много знает: либо живодерня той или иной степени жестокости (в зависимости от склонностей шефа), либо временное заточение.

Сэр Джозеф почувствовал на себе тяжелый взгляд бледных глаз, но отнес его на счет разговора про Эфру Бен.

— Да, она была блестящим агентом, просто блестящим. И мы могли бы назвать миссис Уоган «филадельфийской Бен». Она тоже пишет изящные вирши и неплохие пьесы, и это прикрытие ничуть ни хуже натурфилософии, может, даже лучше. Но, в отличие от миссис Бен, она попалась — и отправится первым кораблем, идущим в Новую Голландию. И пусть радуется, что ее не повесят, поскольку в ее судьбе заинтересовался «Ди из Си», как наш адмирал его называет. Кажется, они успели переспать не так давно. По этой же причине у нее будет собственная каюта на борту, и, наверное, служанка. И по прибытии в Ботани-бей ее не ждут каторжные работы, хотя она и проведет там остаток своих дней. Ботани-бей! Что за цель для натуралиста и искателя приключений! Мэтьюрин, вы нуждаетесь в передышке, и вы ее заслужили, вам нужен отдых, чтоб привести себя в порядок. Почему бы вам не устроиться на этот корабль?

Вы сможете держать руку на пульсе и прощупать мысли этой дамы — а она, уверен, знает куда больше, чем нам удалось из нее вытянуть. Может быть, то, что она сообщит, поможет вам разрешить ваши сомнения относительно миссис Вильерс. А чтобы сделать мое предложение более заманчивым — кораблем командует ваш друг Обри, хотя об этой части своего задания он пока не осведомлен. «Леопард», именно «Леопарду» отдан приказ на отплытие в Ботани-бей, дабы разобраться со злосчастным мистером Блаем — это вы уже знаете. После выполнения этого задания и доставки миссис Уоган и еще нескольких заключенных, добавленных для маскировки, корабль присоединится к нашим силам в Ост-Индии, а вы, восстановив свои силы, приступите к службе. Прошу, обдумайте это предложение, Мэтьюрин!

Пристрастие Стивена, временно ослабленное чувством сытости, вновь завладело им с еще большей силой — и ему пришлось уйти в спальню за заветным глотком. Возвратившись, он спросил:

— Эта ваша миссис Уоган… Вы говорили о ней, как о второй Эфре Бен, и, следовательно, эта женщина играет заметную роль?

— Ну, возможно, меня слегка занесло, ибо надо бы было добавить «с учетом времени и места». Американская разведка пока еще находится в младенчестве, вы должны бы помнить молодого красавчика, прибывшего с их миссис Джей, а природная проницательность, даже когда она есть — не заменит сотен лет практики. Но и даже при этом наша молодая дама неплохо подготовлена, она знает — какие вопросы задавать, и успела узнать немало ответов. Я был удивлен, что за всем этим не стояло французских связей, но, обнаружить таковые нам не удалось. Но сравнение мое хромает, ибо миссис Бен, известная мне по архивным записям, демонстрировала редкое благоразумие и владение ситуацией, которое сделало бы честь любому политику. А миссис Уоган — обычная женщина, полагающаяся на интуицию и порыв там, где ей бы требовалось простое следование инструкциям без лишних умствований.

— Пожалуйста, опишите ее.

— Возраст — от двадцати пяти до тридцати, но выглядит все еще как в расцвете молодости. Черные волосы, голубые глаза, примерно пять футов восемь дюймов, но выглядит выше — держится очень прямо, посадка головы великолепная. Фигура худощавая, формы безупречны, хотя, как вы понимаете, это-то может быть следствием некоторых ухищрений. Очаровательна, ничего нарочитого или показного. Пишет, как курица лапой, каждое третье слово зачеркнуто, орфография хромает. Прекрасно говорит по-французски, отлично ездит верхом, других следов образования не выявлено.

— Вы словно миссис Вильерс описываете, — заметил Стивен с болезненной улыбкой.

— Да, в самом деле. Я был так поражен сходством, что предположил какие-то родственные связи, но таковых не обнаружилось. Подробности происхождения миссис Уоган ускользнули из моей памяти, но они есть у нас в бумагах, и я прослежу, чтобы вы все эти бумаги получили. Нет, никакого родства, но сходство, и правда, поразительное.

Сэр Джозеф мог бы добавить, что и в деле миссис Уоган фигурировал отвергнутый любовник, молодой человек, безуспешно увивавшийся вокруг. Он столь мало значил в ее жизни, что его оставили на свободе. Тот, кто разбирался с ним, заключил, что он не знает ничего лишнего, и пусть себе гуляет. Сэр Джозеф запомнил о нем лишь то, что он глубоко несчастен, и обладает странным именем Майкл Хирепат.

— И все же когда я говорю о ее бросающейся в глаза простоте — я, вероятно, попадаю в многочисленную когорту обманутых женщинами. Изрядный клубок в этом деле остался не распутанным. Как я сказал, вам бы неплохо приложить к этому руку, Мэтьюрин, и, возможно, вы раскопаете настоящее сокровище. Прошу, подумайте об этом.

Во время своего путешествия обратно в Хемпшир Стивен старался думать о предложении, но ничего не выходило — разум его томился, воскрешая в памяти черты Дианы, ее голос, движения, изъяны ее морали, ее легкомыслие и экстравагантность, его переполняло желание и непонятная нежность. Что до предложения сэра Джозефа — так или иначе особого выбора у него не было. Он поедет, и пусть его ведет прошлое, но натуралист в нем оживет снова. Он соберет обширную коллекцию, необъятные пространства откроются перед ним — и сердце его вновь забьется при взгляде на новые виды растений, птиц, млекопитающих, а Индия предоставит возможности схваток с врагами, упоение которыми очистит его разум. Да и ведет ли его прошлое? Лондонская лихорадка покидала его по мере удаления от города, и безразличие овладевало им.

В этом сумрачном состоянии разума он прибыл в Эшгроу-коттедж, и там, поскольку его состояние не распространялось на заботы о его друзьях, он немедленно заметил, что что-то стряслось. Его приняли с обычной сердечностью, но битая ветрами и врагами физиономия Джека была куда краснее обычного, он словно еще раздался в плечах и вырос, а в поведении его, нет-нет, но проскальзывали следы недавно отбушевавших бурь.

Стивен был не особо удивлен, узнав, что новая кобыла демонстрирует странное нежелание бежать быстрее других после первых трех фарлонгов, что она грызет ясли, норовистая, лягается, постоянно норовит встать на дыбы — и вообще с запалом. Сверх того он узнал, что банда кимберовских работничков забросала камнями гнездо его осоедов, и что сам Кимбер нынче в опале, ибо затеял непредвиденную и очень дорогостоящую проверку своих измерений… Но удивился Стивен лишь тогда, когда Джек отозвал его в сторону и заявил, что он вдрызг поругался с Адмиралтейством, и готов бросить к чертям службу — и пусть его грядущий адмиральский флаг катится к дьяволу.

Он уже привык к мерзостям этих господ — он страдал от них ровно с тех пор, как на него легло проклятие Адамова рода, но ТАКОГО он от них не ожидал, просто не мог ожидать, что они способны на ТАКОЕ: сказать ему, без всякого предупреждения, что «Леопард» будет использован для транспортировки!

— Для сухопутной крысы, — заметил Стивен, — это может показаться основной функцией кораблей, причиной их существования.

— Да нет же, я имел в виду транспортировку!!!

— Да я тебя понял…

— Транспортировку ЗАКЛЮЧЕННЫХ!!! Заключенных, Стивен! Боже правый!!! Я получил письмо лично, черт возьми, в руки, в котором сообщается, что я должен принять тендер с блокшива, с блокшива, Святый Боже!!! С двумя десятками осужденных убийц, которых я должен разместить на борту и доставить в Ботани-бей. В доки отправлен приказ устроить в форпике тюрьму и помещения для тюремщиков. Господи, Стивен, предположить только, что офицер моего ранга превратит свой корабль в тюрьму, а сам станет надзирателем! Я им пишу ТАКОЕ письмо! Ты, кстати, поможешь мне с эпитетами. И что меня действительно злит, это что Софи совершенно не в состоянии постигнуть, насколько чудовищно их поведение. Я ей говорил, что это совершенно неподобающее предложение, но хотелось бы мне глянуть на их конфуз, ибо я буду требовать «Аякс» — новый семидесятичетырехпушечник, отличный корабль, в трюмах которого и духу не будет постояльцев Ньюгейта. Но нет — она вздыхает, говорит, что мне, конечно, виднее, а через пять минут восклицает: «„Леопард“, какой бы это был замечательный вояж, такой приятный — и со всеми твоими старыми сослуживцами!»

Другой бы кто подумал, что его стараются спровадить из дома — и как можно скорее. Ведь приказы для «Леопарда» получены, и он уходит в субботу на той неделе.

— Для непредвзятого наблюдателя довольно странно видеть твое достоинство настолько оскорбленным парой десятков заключенных. Ты, который так охотно набивал свои трюмы французскими и испанскими пленными — с чего вдруг такое исключение для собственных соотечественников, которых ты всегда ставил много выше любых иностранцев? При этом тебе, в любом случае, не придется с ними общаться — для этого будут специальные люди.

— Это разные вещи. Пленные и уголовники — есть же разница.

— Свободы лишены и те, и другие, и тех и других считают низшими существами. Мы оба с тобой были и пленными и заключенными долговой тюрьмы. Мы оба плавали с людьми, осужденными за самые чудовищные преступления. Я бы на твоем месте не чувствовал, что мое достоинство сильно пострадало, хотя, конечно, тебе лучше судить. Но я только замечу, что синица в руках лучше, но и она не будет сидеть в руках вечно. «Аякс» пока — лишь голый киль на стапеле. Кто знает, может, ко времени его спуска нужда в нем отпадет? Может, он будет ходить только с визитами вежливости, салютуя французскому флагу холостыми залпами и дружескими криками?

— Ты, надеюсь, не имеешь в виду, что есть опасность заключения мира!? — возопил пораженный Джек. — Нет, то есть, я хотел сказать, мир это благословение Божие, и вообще великолепно, нет ничего лучше… Но хотелось бы знать о нем заранее.

— Нет, я ничего не знаю об этом. Я только пытаюсь донести до тебя, что «Аякс» не будет на плаву ранее, чем через шесть месяцев (и это в лучшем случае), а железо хорошо ковать, пока оно горячо, и под лежачий камень вода не течет.

— Да, да, все верно, — Джек согласился с мрачной миной. — Но тут еще одна закавыка. Шесть месяцев — это очень неплохо для моих дел с шахтой, чтоб все шло своим чередом, ну, ты понимаешь… Но есть кое-что поважнее… Помнишь, ты предупреждал меня о Рэях?

Стивен кивнул.

— Я едва мог в это поверить в тот момент, но ты был прав. Я ходил к Крэддоку, пока тебя не было: судья стоял рядом, а за стол сели Эндрю Рэй, Кэрролл, Дженинс и пара их друзей из Винчестера. Я пристально следил за ними после твоих слов, и, хотя я не смог точно понять, как у них получается, но всякий раз, когда Рэй начинал барабанить пальцами особым образом, я проигрывал. Я пропустил шесть таких ситуаций, чтобы убедиться, и в шестой раз на кону был изрядный куш, а признак был яснее ясного. Я имитировал стук Рэя, чтоб привлечь его внимание, и сказал, что в таких условиях я играть не буду.

«Я не понимаю вас, сэр» — ответил он, и, мне кажется, хотел пройтись по некоторым, кто не любит проигрывать, но решил воздержаться. Я ответил, что могу объяснить подробнее, когда он только пожелает, хотя, честное слово, я не мог бы сказать — кому адресованы его сигналы. Это мог быть любой из игроков. Жаль, если это Кэрролл, мне он нравится. Но у него вид был, будто он отравился. Впрочем, у всех за столом был такой вид. Но ни один не ответил, когда я спросил, не хочет ли еще кто-нибудь из присутствующих объяснений. Это был чертовски неприятный момент, и Хинидж Дандас поступил, как настоящий друг, пройдя через зал, и встав за мной. Чертовски неприятный момент.

Стивен Мэтьюрин живо представил себе сцену, но вообразить всю глубину эмоций участников он вряд ли мог: бешеную злость Джека Обри, обнаружившего, что он был простаком, болваном, которого ощипали, как куренка, и вдобавок — праведное негодование от потери изрядной суммы денег. Но он представил молчание всего игрового зала, заполненного людьми в больших чинах и с немалым положением, когда одного из самых влиятельных присутствующих открыто, громовым голосом обвинили в карточном жульничестве. Молчание, в котором многие, осознав серьезность ситуации, приняли отсутствующий вид, и которое было нарушено натянуто-оживленным разговором, когда Джек и Дандас покинули собрание.

— Сейчас Рэй отправился в поездку по верфям, ищет случаи коррупции, и его не будет довольно долго. От него не было известий до отъезда, что странно, но вряд ли он будет просто сидеть с таким обвинением — и мне не хотелось бы отсутствовать, когда он вернется. Не хочу, чтобы все выглядело так, будто я сбежал.

— Рэй не будет драться с тобой. Если он упустил двенадцать часов после такого афронта, он уже драться не будет. Он попытается получить сатисфакцию другим способом.

— Я примерно так же думаю, но я не позволю ему отмыться, заявив, что он не смог меня найти.

— Ну, Джек это в любом случае зашло уже очень далеко. Все знают, что приказы по службе имеют приоритет над всем остальным — и дела вроде твоего вполне могут подождать и год и больше. Мы оба знаем подобные случаи, и отсутствующие люди никак не считались запятнанными.

— Даже если так, я скорее дам ему то время, которое ему нужно, чтобы сделать свой ход и…

Шквальный ветер с норд-веста поднимал злую волну в Бискайском заливе. День и две ночи «Леопард» под одним лишь зарифленным грот-марселем держался носом к северу, спустив на палубу бом-брам-стеньги и фор-марса-рей. Высокие валы колотили в левую скулу, сбивая корабль с курса так, что нос смещался на норд-норд-ост, хлестали по закрепленным двойными найтовами шлюпкам и запасным снастям, в чернильном мраке ночи пенные гребни летели через борта на палубу. Но каждый раз судно вновь приводилось на прежний курс — четыре румба к ветру, а вода стекала через шпигаты. «Леопард», тяжело переваливаясь, карабкался на волну за волной — и каждый на борту знал, что неподалеку, за подветренным бортом, притаился скалистый берег Испании: черные рифы и черные скалы, о которые бьется чудовищный прибой. Как далеко до него не знал никто, так как никакие астрономические наблюдения под низкими летящими облаками были невозможны, но близость земли чувствовали все и множество испуганных глаз вглядывалось в темноту на юге.

Кораблю доставалось, доставалось даже по меркам Биская, его швыряло и болтало, словно ялик, особенно в начале шторма, когда норд-ост с воем понесся над идущей с запада волной, вызвав беспорядочную толчею волн, в которой корпус стонал и скрипел, а сквозь разошедшиеся швы хлынуло столько воды, что подвахтенные не отходили от помп. Но «Леопард» был хорошим кораблем, мореходным и послушным рулю, хотя его командир уже не рискнул бы назвать его «сухим».

Но испытания уже подходили к концу: вой ветра в снастях снизился на пол-октавы, в нем уже не слышалось истерической злобы, а в облаках стали заметны просветы. Капитан Обри последние двенадцать часов простоял на корме, у самого транца, в штормовом плаще, с которого потоками текла вода. Капитан искал пути выхода из передряги и держал под рукой секстан. Теперь секстан был направлен в примерном направлении на Антарес, в надежде уловить проблеск звезды в разрывах туч — и вот, не прошло и часа, как благородное светило явилось, словно несущееся к северу по длинному узкому облачному ущелью. Оно явилось на достаточное время, чтобы зафиксировать его в окуляр и привести к горизонту. Горизонт был так себе, больше похожий на горную цепь, чем на идеальную линию, но даже так результат оказался лучше, чем ожидал капитан: «Леопард» имел в своем распоряжении достаточно пространства для маневра.

Он вернулся к штурвалу, цифры продолжали крутиться у него в мозгу, проверяемые и перепроверяемые, и результат получался все тот же: все в порядке. Затем капитан был вынужден отойти к релингам, дабы извергнуть из себя только что проглоченные стакан марсалы и черствую булочку Бат-Оливье. Эта жертва морю принесла привычное облегчение, и Джек обратился к вахтенному офицеру:

— Мистер Баббингтон, полагаю, вы можете ложиться на курс. Корабль вполне выдержит фор-и грот-стаксели. Курс юго-запад и еще полрумба к западу.

Произнося эту фразу, Джек заметил заросшую физиономию квартирмейстера, мелькнувшую в свете нактоузного фонаря: тот пытался рассмотреть содержимое склянки, в которой верхнюю колбу уже покидали последние песчинки.

Колба опустела, квартирмейстер пробурчал: «Пошел, Билл» и закутанная в брезентовую робу фигура, пригнувшись навстречу дождю и брызгам, заторопилась к носу, крепко держась за страховочный линь, протянутый вдоль палубы, чтобы отбить семь склянок полуночной вахты — полчетвертого утра.

Баббингтон потянулся к мегафону командовать «свистать всех наверх» к постановке парусов.

— Стой, — остановил его Джек. — Полчаса погоды не сделают. Начни в восемь склянок — и булини по левому борту оставь, как есть.

Ему очень хотелось остаться до смены вахты и посмотреть за выполнением маневра, но в лице Баббингтона он имел прекрасно подготовленного лейтенанта (он сам вырастил этого офицера), и остаться на палубе значило проявить недоверие, и тем унизить подчиненного. Он постоял еще пять минут, и спустился в каюту, где кинул штормовку на бочонок и вытер лицо, залитое смесью соленой морской и пресной дождевой воды специально приготовленным полотенцем.

В спальном отделении злющий Киллик, выдернутый из объятий своего сокровища всего лишь через неделю с небольшим, перестилал койку, насквозь промоченную течью с подволока, и бормотал: «Проклятые конопатчики с верфи… хоть бы чуть знали свое долбанное дело… уж я б их проконопатил… я б им молотки раскалил докрасна — и забил бы в их…» Представленная картина развеселила его, насупленная физиономия разгладилась, и он почти вежливо произнес:

— Ну, наконец-то, сэр. Сейчас будет готово. И вы не высушили волосы.

Последняя фраза звучала укором: волосы Джека висели вдоль спины мокрыми желтыми сосульками. Киллик отжал их, словно мокрую одежду, бормоча, что ведь не так это сложно, и вот по нескольку раз на дню приходится, заплел в тугую косицу и вышел.

Обычно Джек засыпал моментально, не обращая внимания на такие мелочи, как непогашенная свеча, но сейчас со своей раскачивающейся койки он не отрывал взгляда от контрольного компаса над своей головой. Ждать пришлось недолго, и вот низкий гул, что складывался из рева шторма, ударов волн в борт «Леопарда» и передающегося корпусу звучания на ветру бесчисленных натянутых до предела снастей, усилился и стал глубже — открылся кормовой люк, выпуская вахту левого борта (средний и носовой будут закрыты еще четыре часа). Почти немедленно картушка компаса пришла в движение, вращаясь по мере того, как «Леопард» уваливался под ветер. Северо-северо-восток, северо-восток, и, все быстрее, юго-восток (шум ветра почти стих), юго-запад (вращение картушки замедлилось), и, наконец, она замерла на курсе запад-юго-запад. «Леопард» завершил поворот фордевинд, и теперь шел правым галсом вдоль волн, раскачиваясь, словно на гигантской спирали. Глаза Джека закрылись, рот открылся, и из него (он лежал на спине, и рядом не было жены, чтоб ткнуть его в бок) понеслись глубокие, скрежещущие, гортанные рулады невиданной мощи.

Скрипы, крики, свистки боцманских дудок и беготня на юте, в нескольких футах от головы спящего, совершенно его не беспокоили, его лицо оставалось безмятежным, иногда по нему блуждала улыбка, а один раз он засмеялся во сне. Но какая-то часть разума моряка бодрствовала, так, что, когда в две склянки дневной вахты капитан Обри пробудился, то сразу знал, что: волнение за остаток ночи еще ослабело, ветер склонялся к югу, а «Леопард» делает добрых пять узлов.

— Этот кофе разогревали. Его вообще кипятили! — капитан с отвращением смотрел на красноватую жижу. Физиономия Киллика приобрела выражение ущемленного достоинства, на ней крупными буквами читалось: «Если некоторые валяются в койках часами, пока другие трудятся, не покладая рук — то пусть получают потом, что заслужили!» Но поскольку кофе и правда кипел, а в глазах капитана это почти тянуло на повешение, то Киллик ограничился демонстративным фырканьем и словами:

— Сейчас подам другой кофейник.

— Где доктор? И убери палец из масла.

— Работает с шести склянок утренней вахты, ваша честь, — сказал Киллик со значением, затем понизил голос:

— Не стоит оно того.

— Тогда беги на нос и скажи ему, что тут есть злодейски вскипяченный кофе, если он в состоянии это вынести. И мои приветствия мистеру Пуллингсу, и я рад буду его видеть.

— Доброе утро, Том, — воскликнул Джек при появлении первого лейтенанта. — Сядь, выпей чашечку. По твоему виду это не помешает.

— Доброе утро, сэр. Совсем не помешает.

— Вижу, известия довольно паршивые? — на лице офицера сквозили беспокойство и озабоченность.

— Именно так, сэр.

— Надеюсь, мачты не треснули?

— Ну, не настолько, сэр. Но осужденные забили своего надзирателя, а их врач упал в трюм и сломал себе шею. Сейчас все заключенные помирают от морской болезни, одна женщина в истерике. Ну и все там в дерьме, можете не сомневаться. Я поставил у люка морских пехотинцев, на всякий случай, но они сейчас и с мухой не справятся, лежат пластом — даже стонать у них сил нет. Но в остальном, сэр, ну, кроме забитой носовой помпы, перетертых фалов фор-марселя и ватервулингов все в порядке, в полном порядке.

— Забили, говорите? — присвистнул Джек. — Он мертв?

— Мертвее не бывает. Его мозги разлетелись по всей палубе. Не иначе, своими кандалами воспользовались.

— Врач их тоже мертв?

— Тут точно не скажу, сэр: доктор забрал его в лазарет.

— А, ну, доктор приведет его в порядок. Помнишь, он вскрыл черепушку констапелю на «Софи», чтобы вправить ему мозги? А, вот и ты, Стивен! Доброе утро! Вот блюдо с неплохой рыбой! Но осмелюсь спросить, ты привел их врача в порядок?

— Нет, — отрубил Стивен. — Я не умею сшивать перебитый спинной мозг. Он был мертв, как подстреленный кролик, еще до того, как его принесли ко мне.

Они молча посмотрели на Стивена: он был в совершенном расстройстве, таким они редко его видели, обычно все ограничивалось лишь повышенной сварливостью. И уж точно не из-за пары «шпаков», которые (хотя никто не скажет такого вслух над непогребенным телом) были парой гнуснейших подонков, что когда-либо рождались на свет. Конечно, ни Джек, ни Пуллингс не знали, что все существо Стивена томится по своей обычной дозе, но видели, что ему чего-то не хватает, но у них не было ничего, кроме своего расположения, кофе, тостов, апельсинового мармелада, что они и предложили, вкупе с табаком. Ничего из этого не могло утолить специфическую жажду, но все вместе произвело успокаивающий эффект, и, когда Пуллингс сказал:

— Да, сэр, забыл сказать: когда мы вытаскивали их врача из трюма, то нашли «зайца»!

Стивен, весьма заинтригованный, воскликнул:

— «Заяц», на военном корабле? Никогда о таком не слышал.

Вообще-то, на военных кораблях встречалось много чего, о чем доктор Мэтьюрин не слышал, но он недавно все же ухитрился выучить, в чем разница между шкаториной и слаб-линем. Теперь он не без гордости заявлял о себе: «Я становлюсь неплохим водоплавающим», чем доставлял изрядное удовольствие своим товарищам.

Потому они поспешили согласиться, что «заяц» вещь на военном корабле необычная и вообще неслыханная. Джек слегка поклонился Стивену и предложил:

— Перед тем, как мы приступим к своим печальным обязанностям в форпике, давайте взглянем на эту «rara avis in mara, maro».

«Заяц», худосочный молодой человек, был введен сержантом морской пехоты, который скорее поддерживал его, чем держал. Тот был очень бледен, очень грязен, даже недельная щетина не могла сделать его кожу темнее. Одет он был в рубашку и рваные бриджи. Он шаркнул ногой и произнес:

— Доброе утро, сэр.

— Не сметь говорить с капитаном! — крикнул сержант командирским голосом, тряхнув за локоть задержанного. Тот немедленно упал, и сержанту пришлось его поднимать.

— Сержант, посадите его вот сюда, на рундук, и можете идти, — распорядился Джек.

— Итак, сэр, как вас зовут?

— Хирепат, сэр, Майкл Хирепат, к вашим услугам.

— Ну, хорошо, мистер Хирепат, и чего ради вы спрятались на борту этого корабля?

Тут «Леопард» черпанул подветренным бортом, зеленая вода с тошнотворной неторопливостью потекла по остеклению люка, Хирепат позеленел ей в тон, прижал руки ко рту, и зашелся в мучительном сухом рвотном позыве. Между сотрясающими его тело спазмами он смог лишь вымолвить:

— Прошу прощения, сэр. Прошу прощения. Мне нехорошо.

— Киллик, — крикнул капитан, — устрой этого человека в гамаке в кубрике.

Киллик, жилистый, похожий на обезьяну, без видимых усилий поднял Хирепата, и, словно куль, уволок его, приговаривая:

— Осторожней приятель, тут косяк.

— А я его видел раньше, — заметил Пуллингс. — Он явился на борт сразу после того, как осужденных провели в трюм, хотел завербоваться. Ну, я видел, что он не моряк, он это и сам подтвердил — и я сказал, что у нас нет мест для «салаг», и выставил его, посоветовал записаться в армию.

Каждый день в полдень, когда небо было ясным, «Леопард» определял свою позицию по солнцу, и каждый день солнце все выше поднималось на юге. С приближением решающего момента, когда оно достигнет зенита, капитан, штурман, все вахтенные офицеры и молодые джентльмены настраивали инструменты, задерживали дыхание, совмещали положение солнца с горизонтом и записывали результат. Штурман сообщал вахтенному офицеру: «Полдень, сэр». Вахтенный офицер пересекал квартердек, подходил к капитану, снимал шляпу и говорил: «Полдень, сэр, с вашего позволения», — а капитан, прекрасно это знавший по собственному секстану, даже если и не слышал голоса штурмана, стоявшего в нескольких ярдах от него, говорил: «Отбить двенадцать склянок, мистер Баббингтон» (или Грант, или Тернбулл, в зависимости от обстоятельств), проводя, таким образом, границу между одним морским днем и следующим.

Измерения Джека обычно до секунд совпадали с измерениями штурмана и Гранта, но иногда, когда утренняя резь слепила мистеру Ларкинсу глаз, появлялось некое несоответствие, и в этом случае Джек предпочитал заносить журнал собственные измерения. Знающему взгляду этот резкий, лаконичный отчет, обычно содержащий только числа и случайные происшествия, выдавал нечто схожее с экстазом в устойчивой последовательности: «Ясная погода, свежий ветер», в великолепных расстояниях, пройденных за сутки — зачастую по двести морских миль, и быстро уменьшающейся широте: «42°05′ N, 12°41′ W; 37°31′ N, 14°49′ W; 34°17′ N, 15°03′ W; 32°17′ N, 15°27′ W».

В последней точке в полдень справа по борту проплыла вдалеке Мадейра, на следующий день миновали скалы островов Селваженш. Стивен завистливо взирал на них с грот-марса: в прошлые времена он просил бы Джека остановить судно, прекратить эту дикую, бездумную гонку на зюйд-зюйд-вест, и позволить ему небольшую паузу — всего на полдня, чтобы изучить популяцию насекомых и паукообразных этих интересных скал, но теперь не тратил на это слов. Не заикнулся он и когда тень Канарских островов час за часом ползла вдоль восточного горизонта: вздымающийся белоснежный пик Тенерифе далеко по левому борту. Из давнего и печального опыта Стивен знал, что, как только установился заведенный военно-морской порядок, со всей его постоянной спешкой, никакая из просьб не будет иметь ни малейшего значения.

Этот установленный порядок сложился задолго до островов Селваженш. Несмотря на вопиющий грабеж коменданта порта, необычно высокий процент команды «Леопарда» составляли военные моряки: к моменту, когда Мыс Финистерре скрылся за кормой, они уже приспособились к знакомому образу жизни, и тянули за собой всех новичков. Великолепный переход от высоты мыса Финистерре к линии тропика с сильным и устойчивым попутным ветром почти все время (только один единственный безветренный день) сделал привыкание проще, и не успели дважды оснастить церковь, как сырые портсмутские туманы уже отошли в другой мир.

Еще до рассвета палубы бывали вымыты, выскоблены и высушены, гамаки подняты наверх. Джек завтракал со Стивеном, и зачастую с офицером утренней вахты и одним из мичманов, затем наставлял молодежь в исчислении долготы по Маккею[9]. Стивен и Мартин прогуливались по палубе, заключенных выводили на прогулку. Получасовые песочные часы переворачивались снова и снова, склянки отбивались, вахты сменялись, четыре обеда сменялись поочередно: матросы, заключенные, кают-компания и кормовая каюта. День тянулся до первой собачьей вахты, команда «все по местам», а затем, перед сигналом спустить гамаки — вечерняя пальба из пушек: поскольку Джек являлся сравнительно богатым капитаном, то прибавил запасов к официальной сотне зарядов на ствол, и редко так бывало, чтобы «Леопард» заканчивал день без дикого рева парочки залпов, выплевывающих в сумерки оранжевые сполохи.

Джек начал плавание, имея командира почти для каждого орудия и больше половины умелых расчетов, но, будучи глубоко убежденным, что все судовождение в мире, все умение маневрировать в зоне досягаемости врага, имеет мало значения, если пушки не могут разить метко и быстро, хотел пересечь экватор с превосходными полными расчетами для всех пятидесяти.

Скоро жизнь стала столь рутинной, что те, чьи обязанности не требовали делать записи, могли припомнить только дни, когда посещали церковь, стирали (тогда «Леопард» от носа до кормы натягивал тросы и чистая одежда, вывешенная для просушки, делала его вид странно невоинственным, особенно потому, что некоторые предметы одежды были женскими), или когда дудки мрачно свистели «всем присутствовать при наказании», означая, что это суббота, поскольку на «Леопарде» наказывали только раз в неделю.

День за днем миссис Уоган гуляла на юте, иногда со своей горничной, зачастую с доктором Мэтьюрином и всегда с собакой и козой. Учитывая уровень волнения, вызываемый ее присутствием, она могла быть призрачной невидимкой, проходящей через квартердек, поскольку капитан Обри не только отдал строжайшие приказы на предмет косых взглядов, жестов или разговоров, но также в кают-компании, на главной палубе и на корабле в целом пришли к мысли, что миссис Уоган частная собственность доктора, а ссориться с ним никто не хотел.

Все же невидимка — сказано слишком сильно: с увеличением расстояния от земли общая тяга к женскому полу усилилась, и необычайно красивая женщина — а внешность Луизы значительно улучшилась по сравнению с ее первым появлением — не могла не притягивать множества тайных взглядов и не вызывать страстных вздохов.

И все же, дни были не лишены событий. На корабле, мчащемся по морю под командованием капитана, особенно любящего именно эту сторону стремительности, напряжение не спадало: в любой момент могли проявиться какие-то недоделки верфи. И на самом деле — однажды без малейшего предупреждения лопнул фал ракс-бугеля, а в другом случае плохо скрепленные фиши грот-марса-рея выскочили так, что рей второпях пришлось спускать на палубу. Хотя с момента прекращения замеров глубин[10] путешественники не видели ничего, за исключением отдаленной шебеки далеко с наветренной стороны, всегда существовала возможность, что в любой момент в поле зрения может появиться враг: сражение, если это военный корабль, или потенциальная добыча, если это купеческое судно. Радостное возбуждение присутствовало даже в единственный безветренный день.

Была суббота, Судный день, и в шесть склянок утренней вахты боцман и его помощники просвистели свою мрачную трель. Все матросы столпись в кормовой части, каждая вахта сбилась в аморфную кучу на соответствующей стороне квартердека. Ничто, кроме построения по подразделениям, не могло побудить их сформировать организованную группу или вынуть руки из карманов. Они расслабленно стояли и пялились на морских пехотинцев — построенное на юте алое совершенство с примкнутыми штыками, на крышку люка, установленную напротив среза полубака, на офицеров и молодых джентльменов, собравшихся позади капитана: все в шляпах с золотыми галунами и саблями или кортиками. Профос[11] привел провинившихся наверх: три случая пьянства — на неделю приостановлена выдача грога и предписана работа на помпах на четыре, шесть и восемь часов во время отдыха. Турок, пойманный на краже четырех фунтов табака и серебряных часов, принадлежавших Джейкобу Стайлсу, смотрителю парусной кладовой: вещи предъявлены, засвидетельствованы, случай доказан, обвиняемый безмолвствует.

— Офицеры могут что-либо сказать в его защиту? — спросил Джек.

Мистер Байрон выдвинул замечание, что матрос является евнухом, а часы — не ходят.

— Это не имеет значения, — сказал Джек. — Его… его супружеские перспективы ни причем, то же самое относится и к состоянию часов. Раздевайся, — бросил он турку. Потом повернулся к старшине-рулевому. — Привяжи его.

— Привязан, сэр, — доложил тот.

Турка распластали на крышке люка, Джек и все офицеры сняли шляпы, клерк передал книгу, и Джек зачитал статью тридцатую Свода законов военного времени:

— Кража, совершенная любым человеком на флоте, наказывается смертью, — гнетущая пауза, — или иначе, если военный трибунал сочтет возможным после рассмотрения всех обстоятельств. Джек снова надел шляпу и продолжил. — Девять ударов. Скелтон, выполняйте свои обязанности.

Помощник боцмана достал из красного суконного мешка кошку: девять ударов от души, девять диких вскриков фальцетом, пронзительности и громкости достаточной, чтобы отметить этот день как довольно необычный, и удовлетворить ту часть команды, которая получала удовольствие от травли быка или медведя, бокса, позорного столба и наказаний — возможно, девять десятых из присутствующих. Затем настала очередь Хирепата, марсового вахты правого борта, не явившегося на перекличку, когда вахту подняли в пятницу ночью. Он был бледен, бледнее обычного, поскольку с момента проступка сотрапезники упражнялись в остроумии: это худшее преступление на корабле, с замогильным видом говорили ему, и наказанием тому — пять сотен плетей, с последующем протягиванием под килем, если выживешь. Более того, впервые в жизни (так как за исключением воровства Джек порол редко) он только что видел и слышал впечатляющие последствия порки кошкой.

— У вас есть, что сказать в свою защиту? — спросил капитан.

— Ничего, сэр, за исключением того, что я чрезвычайно сожалею о своем проступке.

— У офицеров есть, что сказать в защиту?

Баббингтон заявил, что Хирепат прежде не допускал проступков, старался, был послушен, хотя и неловок, и, несомненно, проявит себя в будущем. Джек объяснил Хирепату глупость и опасность его поведения, заметил, что, если бы каждый ему подражал, корабль находилось бы в состоянии анархии, приказал запомнить слова мистера Баббингтона и проявить себя, и с тем отпустил. Позже днем, когда «Леопард» с верховым ветром, лишь едва наполняющим бом-брамсели, крался по гладкому морю, Джек приказал спустить четырехвесельную гичку, чтобы проплыть вокруг судна, оценить его состояние и искупаться.

Почти в то же самое время Майкл Хирепат, у которого отлегло с души, решил проявить себя и изучить основы ремесла. По причине худобы и легкости его назначили на фор-марс, точнее говоря, на рей выше этой точки, но до настоящего времени Одноглазый Миллер, старшина фор-марсовых, никогда не посылал его выше марса, чтобы оттуда тянуть по команде трос, вложенный ему в руку. Теперь Майкл приблизился к Миллеру, когда тот сидел на баке, мастеря себя брюки из парусины, окруженный другими матросами, делающими то же самое, либо изготавливающими соломенные шляпы или заплетающими косички, готовясь к завтрашнему построению по подразделениям и церковной службе. У Миллера было свободное от вахты время, и Майкл сказал:

— Мистер Миллер, с вашего позволения, я хотел бы подняться на бом-брам-рей.

Миллер приходился Бондену кузеном, а Бонден по-доброму отозвался о Хирепате как о «бедном, жалком, но безвредном ублюдке». В любом случае, Миллер был добродушным: он повернул свое жуткое лицо, сильно рябое от взорвавшегося заряда с порохом, с видом доброжелательного презрения оглядел Хирепата единственным блестящим глазом и сказал:

— Хорошо приятель, я найду кого-нибудь, кто сопроводит тебя наверх. Ты не мог выбрать более удачного дня. Сомневаюсь, что даже новорожденный ягненок сможет навернуться. Но тебе следует позаботиться о руках: командир не любит следов крови на стоящем такелаже.

И в самом деле, от разлохматившихся тросов мягкие ладони Хирепата покрылись глубокими ссадинами, и существовала опасность оставить преступные следы. Миллер огляделся на пары, занятые взаимным заплетанием косиц, и его взгляд упал на молодого парня, последователя новой моды коротких стрижек.

— Джо, сопроводи Хирепата наверх. Покажи, куда ему ставить ноги и как. Покажи, как пробежать на рею. И без твоих гребаных скачков и ужимок, — и мягко прибавил, — и тогда осмелюсь сказать, ты получишь часть его вечернего грога.

Они поднимались все выше и выше, выше марсов — к краспицам и даже выше, — и по мере подъема горизонт распахивался все шире. Джо двигался легко и, когда они на какое-то время сделали паузу на ноке рея, чтобы позволить нескольким прыгающим по вантам молодым джентльменам промчаться мимо, со смешком сказал:

— Показываю Хирепату такелаж.

Затем Джо показал Майклу, как пробежать по рею.

— Теперь к вымпелу. Только смотри в оба, приятель, выбленок здесь нет.

А вот и сам бом-брам-рей — шести дюймов в поперечнике на топенантах и прекрасная опора, по обе стороны невероятная морская ширь.

— Это великолепно, — закричал Хирепат. — Даже и не представлял.

— Смотри, как я взбегу до клотика, — сказал Джо.

— Я пробегу по рею, — сказал Хирепат.

Это он и проделал, и Джо, достигнув клотика, как раз посмотрел вниз, чтобы увидеть, как Майкл сорвался. Джо видел, как лицо товарища уменьшалось с ужасающей скоростью, видел полные ужаса, устремленные вверх глаза. Хирепат врезался в брам-стеньгу скользящим ударом, заставившим его отскочить от фор-марселя, и с мощным всплеском погрузился в море. Джо сорванным голосом издал пронзительный визг: «Человек за бортом», немедленно подхваченный на палубе. Моряки столпились на баке, их длинные волосы развевались, морской пехотинец бросил куда-то в район всплеска ведро и швабру.

Джек уже стоял в чем мать родила, когда услышал крик и увидел всплеск. Он соскользнул с планшира в воду, различил на немалой глубине размытый силуэт, нырнул, выловил его и поплыл к кораблю, уже находившемуся на расстоянии ярдов в сто, потребовал трос, передал безжизненного Хирепата на борт, затем последовал за ним сам.

— Мистер Пуллингс, — сердито крикнул он. — Немедленно положите конец этой дьявольской какофонии. Случись человеку упасть за борт и всегда бедлам. Проклятье на всю эту толпу безумных сумасшедших. Проходите вперед. Тишина на корабле. — Затем обычным тоном, — Позовите доктора.

Стивен стоял на юте с миссис Уоган и Джек, оглядываясь вокруг в его поисках, поймал пристальный удивленный взгляд миссис Уоган, во все глаза разглядывавшей его.

Джек вспыхнул как мальчишка, загородился полностью одетым Пуллингсом как щитом и нырнул вниз, в главный люк. Происшествие вызвало некоторое количество похабщины и немалое число наказаний, лишивших моряков грога за эти игры в дурачков — преступление, предусмотренное статьей тридцать шесть Свода Законов Военного времени: «Все другие малозначительные преступления, совершенные любым человеком или людьми на флоте, не упомянутые в этом Своде Законов, или за которые не предусмотрено никакого наказания, должны быть наказаны согласно законам и обычаям, применяемым в таких случаях на море». Статья также была известна как «плащ капитана» или «всеохватная». В любом случае, воспринималось как должное, что капитан Обри должен спасти тонущего: на флоте отлично знали, что он уже спас множество, и большинство из них, по его собственному признанию, были довольно никудышные людишки.

Двое из ранее спасенных находились на борту «Леопарда» прямо сейчас, один — не говорящий ни на каких иных языках финн, второй — грубый, тупой матрос по фамилии Болтон. Финн ничего не сказал, но Болтон затаил смертельную ревность к Хирепату и заговорил о его глупой безрассудности, скверном характере и презренном телосложении крайне нелицеприятными словами:

— Он будет жить, попомни мои слова, — сказал Болтон. — Будет жить, пока его не повесят за шею: лучше было бросить его, скотину, и тем избавить от виселицы.

— Конечно, он будет жить, — сказал его сотрапезник. — Разве доктор не выкачал его досуха, и не затолкал в него снадобий?

Как данность воспринималось и то, что доктор Мэтьюрин должен вылечить всех, кто попал в его руки: он был врачом, а не одним из обычных хирургов — вылечил принца Билли от воспаления хитрости, болезни гортани, пятидневной лихорадки, поставил пиявок адмиралу Кейту и тем положил конец его подагре, — но на суше не взглянет на тебя за гинею, пять гиней, десять гиней с головы.

Инцидент не вызвал большого оживления и не нашел отражения в журнале. Джек не упомянул про него, когда взялся за продолжение письма к Софи.

«Леопард», гавань Порто-Прая.

Вот мы и здесь, моя дорогая, не на Мадейре, не на Гран-Канарах, а на Сантьягу, Кабо-Верде! Полагаю, это изумит тебя. Ветер был настолько хорошим и устойчивым с момента, как мы покинули гавань, что я не мог себе позволить максимально его не использовать, и, в самом деле, мы захватили северо-восточный пассат намного выше, чем я ожидал, и достигли тропика Рака через двадцать шесть дней, считая утомительную болтанку в Канале и нахождение в дрейфе. «Леопард», несмотря на новомодный ахтерштевень и крепления, доставившие нам некоторое беспокойство, нравится мне чрезвычайно. Бег у него почти как у «Сюрприза», резвый ходок в бейдевинд, хорошо слушается руля и, как только мы съедим еще пару тонн провизии, будет поворачивать через фордевинд не хуже любого судна на флоте — в настоящее время слишком сидит кормой, что делает его немного вялым. Одним словом, «Леопард» — лучше, чем я надеялся, а я надеялся на многое.

Большинство новичков справляется неплохо, а мои старые товарищи по плаванию, как и всегда, настоящие моряки, добросовестно исполняющие обязанности, и только слишком подвержены напиваться каждый раз, когда смогут. На этом острове есть винокурня, увы, но я сделаю все, что смогу, чтобы удержать их.

Том Пуллингс содержит корабль в полном порядке: освобождает меня почти от всей работы, я разжирел и обленился, а со Стивеном мы сыграли немало прекрасных концертов. Стивен, кажется, приходит в себя, и ему подходит эта жара: меня же она почти доконала, когда я надел полную парадную форму и отправился представляться губернатору, потея на протяжении всей гнусной тропинки, прорезанной в скале, со стадами ящериц, разевающими пасти на солнце, «Что за ящерицы, Джек» — спросил он. «Lizardi percalidi»[12] — ответил я, имея в виду не ящериц.

Думаю, что ошибался, когда сказал, что наша преступница — точная копия Дианы. Стивен, несомненно, сразу же заметил различие, теперь это ясно и мне. Хотя, с другой стороны, она в точности как одна из женщин, виденных нами на скачках в окружении леди Конингем, и чью одежду ты отметила, и, возможно, — одна из них.

Как Диана в расцвете сил, не иначе. С одной стороны — не такая высокая, с другой — не накидывается на тебя так резко, а с третьей — у нее такой низкий, грудной смех, который длится и длится, так, что я видел, как весь квартердек расплывается в улыбках, и я сам вынужден отворачиваться в наветренную сторону, чтобы скрыть свою собственную. Не то, чтобы у нее, бедняжки, имелось много причин для радости, и все же, когда Стивен прогуливается с ней на юте, она заливается смехом так, чтобы даже доктор издает странные скрипящие звуки, обозначающие у него смех. Припоминаю, я никогда не слышал, чтобы Диана смеялась. По крайней мере, так же искренне, как миссис Уоган. Таким образом, полагаю, он не слишком поглощен Дианой. Хотя в настоящее время довольно обеспокоен, разрываясь между желанием прогуляться по Сантьягу и другим островам, один из которых славится специфическим видом буревестника, и своими обязанностями по отношению к этим несчастным созданиям, которых мы обязаны транспортировать. Некоторые из них продолжают болеть, и он не может понять, что с ними.

Однако, оставаясь на борту, Стивен потерял немного, поскольку, будучи вулканического происхождения, эти острова на самом деле по большей части необычно черны и пустынны и склонны снова превратиться в вулканы. Когда мы вошли в бухту, то увидели Фогу, лежащий приблизительно в двадцати лигах отсюда на зюйд-вест, и испускающий превосходное облако дыма. Вчера я сошел на берег размять ноги и посмотреть, смогу ли подстрелить парочку перепелов на обед, а, возможно, и каких-нибудь необычных птиц или обезьян для Стивена. Я взял с собой Гранта в надежде повысить шансы. Но, боюсь, это принесло больше вреда, чем пользы. Мы плелись через мили и мили пемзы и лавы с малой толикой зелени, но ничего не принесли домой, за исключением двух плохих настроений: сильно перегрелись и пропылились, вымотались и умирали от жажды — ни капли в высохших ручьях, — и все это время он указывал на места, где видел дроф и цесарок, когда был здесь в прошлый раз.

Грант постоянно предлагал новые тропинки, как будто владел этим островом, и мимоходом отметил, что на моем месте встал бы на якорь ближе к месту забора воды. Все же, несмотря на его знание местности, в конце мы потерялись, и пришлось спуститься к берегу и ползти через эти сверкающие валуны, чтобы найти деревню. Он уронил ружье и повредил замок, помрачнел от жары, но я приложил все усилия, чтобы вытерпеть его. Ты бы поаплодировала мне, Софи. Грант старше меня на десять-пятнадцать лет, прекрасный навигатор, и с ним ужасно обошлись. С нашей первой встречи на борту флагмана, я был уверен, что из этого добра не выйдет: на корабле не может быть двух капитанов, а его долгое независимое командование, примечательное путешествие на «Леди Нельсон» и знание этих вод подталкивают к нарушению им субординации.

Капитан из него, возможно, вышел бы неплохой, но он слишком стар и слишком высоко себя ценит, чтобы быть вторым лейтенантом. О, если бы только Адмиралтейство удовлетворило мою просьбу о Ричардсоне или Неде Саммерхейсе! Но, как говорят, если бы у свиней были крылья, у нас не было бы нужды в мастеровых. Полагаю, Стивен придерживается того же мнения, хотя, конечно, я не могу обсуждать с ним своих офицеров, потому что он — их сотрапезник. Я вообще не могу обсуждать их ни с кем, кроме тебя, моя дорогая: и в твое ушко скажу, что буду рад, когда избавлюсь на Мысе от Тернбула и снова получу молодого Моуэта. Но, господи, какой же я неблагодарный товарищ: да, у меня есть несколько лейтенантов, штурман и боцман, которые мне не по нутру, но, с другой стороны, у меня есть Пуллингс и Баббингтон, два приличных подштурмана, четыре или пять достойных мичманов, первоклассные тимерман и констапель[13], и примерно половина команды того типа моряков, который мне по душе.

Не так много капитанов могут сказать то же самое при новом назначении. Кроме того, это такой отдых, что после обязанностей коммодора — с неловкими капитанами, с которыми нужно управляться, и каждый следующий больше смахивает на Вельзевула, чем предыдущий — здесь прямо-таки пикник на море.

Любимая, как только я написал эти слова, в гавань из-за жесткой нехваткой воды вошла «Феба», идущая домой с Мыса. Я передам эти письма Франку Гири, командующего ею теперь (бедняга Диринг и половина команды перемерли от желтой лихорадки, когда «Феба» стояла на станции на Подветренных островах), и ты получишь их, любимая, намного раньше, чем я надеялся. Прежде чем я забуду, прилагаю доверенность, чтобы ты получала мою плату, и письмо для Кимбера (ты можешь прочесть его, если захочешь) — ему следует ограничиться самым минимумом, как мы и договаривались; и еще одно для Коллинза, касающееся лошадей. Не позволь ему забыть купить сена у Вилкокса, сложить его и хорошенько прикрыть соломой (Кери как раз подойдет, чтобы это сделать) в углу между новыми конюшнями и каретным сараем.

Благослови тебя Господь, Софи, и поцелуй за меня дорогих деток. Как подумаю, что Джордж уже будет носить штанишки, прежде чем я снова его увижу, на меня находит грусть: но если мы продолжим в том же темпе, я буду дома как раз, чтобы впервые усадить его на пони, возможно, показать гончих мистера Стэнхоупа.

Спешу, моя дорогая, боцман уже кипит у двери каюты. Осмелюсь сказать, каналья уже продал наши канаты какому-то жулику на берегу и хочет, чтобы я представил дело так, чтобы нам выдали их снова. Его воровство зашло слишком далеко, и я должен поставить его на место.

Еще раз с любовью и нежностью, навеки твой Джон Обри. Гавань Порто-Прая

Пока Джек писал все это, Стивен находился на берегу с мистером Фишером. Они посетили церковь, и, встретившись там со священником, завязали с ним разговор. Его звали отец Гомес — короткий, толстый, пожилой метис с темным лицом. Из-за седых волос его тонзура выглядела почти черной. Преподобный излучал добродушие, и, несомненно, был горячо любим и уважаем прихожанами. По просьбе отца Гомеса один из них подрядился найти Стивену три мешка орехов ятрофы, которые остров производил в редкостном изобилии, орехов нового урожая, еще не попавших на открытый рынок, в то время как другой предложил сопроводить его в дом кузена, где часто видел птицу, описанную доктором: кузен бочками продавал молодых белых буревестников — засоленных птенцов, разрешенных в Великий пост — и прибил к двери взрослую птицу в качестве вывески.

Стивен оставил капеллана и священника в прохладе паперти: английский акцент латыни Фишера делал часть сказанного непонятным португальцу, а благочестие отца Гомеса настолько превосходило его образованность, что он частенько затруднялся подобрать слово, но, несомненно, они нашли общий язык, тараторя с большой скоростью. Стивену казалось, что понимание достигалось в меньшей степени словами, больше с помощью симпатии и интуиции.

Орехи ятрофы оказались превосходного качества, а буревестник — истинный белым буревестником, а не большим бакланом или чайкой, как опасался Стивен. Великолепное приобретение, хотя в сильно разложившемся состоянии, поэтому пришлось поторопиться обратно на корабль, пока оно не развалилось на куски. После краткого визита к своим пациентам и беседы с Мартином, Стивен забрал птицу в свою каюту, составил точное описание оперения и внешних органов в своем журнале, а затем, задыхаясь от зловония, залил спиртом для позднего препарирования.

Стивен раскурил сигару, немного подумал и продолжил:

«Благодаря этому любезному священнику теперь я могу с легким сердцем отказаться от белого эквадорского буревестника. Замечательно, что я повстречался с ним, возможно, это третий святой человек, встреченный мной. Какой же он излучает свет, самое редкостное из качеств! Фишер в этом очень уверен. Бедняга в печали, я чувствую, но в чем заключается проблема, не могу сказать. Будет очень жаль, если это что-нибудь столь банальное вроде скрытого сифилиса, хотя, Боже святый, как часто я видел это во всех чинах и сословиях, ведь старина Адам в нас силен и невоздержан. Вопрос: будет ли такой человек, как Грант, переделан отцом Гомесом? Если время позволит, я проведу эксперимент. Крайне озлобленный человек, с долгой, тяжелой и невознагражденной службой — за почти двадцать пять лет все надежды испарились. Как же он обижен на Д. О.!

Как я понимаю, он не участвовал ни в одном сражении, тогда как тело Джека крест-накрест испещрено их отметками: Макферсон указал на это, когда Джек разделся для купания, молодые джентльмены с благоговением рассматривали шрамы, а Грант страстно вскричал: „это все удача, все удача — никто не может быть ранен по своему выбору — у человека может быть вся храбрость и решительность в мире и никаких ран, чтобы доказать это“. Он связывает отсутствие своего продвижения с общим заговором в Уайтхолле или где-нибудь еще, ревностью и тем фактом, что его происхождение неясно. „Если бы мой отец был помещиком, генералом и членом Парламента (увесистый камень в сторону Д. О.), я бы, возможно, получил звание кэптена лет пятнадцать назад и даже раньше“. Хотя несостоятельность этого аргумента должна быть очевидна даже для него самого, поскольку он служил под командованием адмирала Троубриджа, сына пекаря.

Как и большинство моряков, помимо своей профессии Грант мало что знает. Прочел, конечно, некое количество книг — больше, чем большинство ему подобных, но позднее чтение — бесполезная основа для чего-либо. Убежден, что никто больше не делал так, как он, и просто фонтанирует бесплатными инструкциями. Недостаток скромности, прекрасный образчик самодовольства. Конечно, он совершил замечательнейшее путешествие, но, слушая его рассказы, можно предположить, что это именно он без посторонней помощи обнаружил и Новую Голландию, и Землю Ван Димена, что вовсе не так. И все же, даже Д. О., стандарты которого весьма высоки, признает, что Грант — превосходный моряк и крайне добросовестный и сознательный человек: содержит старуху мать и двух своих незамужних сестер на лейтенантском жаловании — восемь гиней в месяц. Не говорит непристойностей и старается прекратить глупую болтовню офицеров морской пехоты.

Точный и формализованный человек, лишенный любезности. Он в хороших отношениях с Фишером, выслушивающим его замечания о пелагианской[14] ереси с примечательной выдержкой. Грант же претендует на то, что знает Библию не хуже Свода Законов Военного времени. Я не богослов, и мало знаю об основах этих недавних сект, за исключением отрицания ими того, что сами они называют отвратительным суеверием мессы, но, как подсказывает мой опыт, прежде всего эти еретики обеспокоены вопросами этики: мистицизм и древнее благочестие кажутся чуждыми им и их респектабельным, а иногда великолепным, современным строениям. Не уверен, способен ли хоть один из таких убежденных последователей прочувствовать отца Гомеса?

Не могу сказать. Также не могу сказать и о том, что принесут мне следующие несколько дней в лазарете с заключенными: ранние симптомы таковы, что я должен быть уверен в своих суждениях — увы, слишком ясных, — если бы не этот латентный период, вопреки всем авторитетам от античности до наших дней.

После столь многого, чего не знаю, приятно написать, что я поставил на ноги несчастного Хирепата, тайком проникшего на борт из любви к миссис Уоган. И когда я раскрыл его тайное прибежище, небольшую щель между двумя бочками, в котором тот продержался неделю, и судьбу, к которой он себя приговорил, то не знаю, чем больше восхищаюсь: его преданностью, силой духа или безрассудством. Неприлично с моей стороны осуждать его фатальное упрямство, хотя я и могу сожалеть о нем. Она же, несомненно, не осталась глуха к этим… убедительным доказательствам привязанности, что объясняет любопытную сценку, когда я впервые привел ее на ют, сценку, которой я долгое время не мог найти объяснения.

Ответ начал складываться в моем уме, когда я обнаружил его в полутьме коридора, ведущего к каюте миссис Уоган: он стоял на коленях и — как второй Пирам[15] — говорил с нею через отверстие для передачи пищи и прочего. Я отступил за переборку, то есть временную стенку, чтобы удостовериться в своем предположении: другие тоже пытались вступить с ней в незаконное общение, а мичманы вообще проделали из кокпита отверстия, чтобы подглядывать за ее прелестями, но это был Хирепат. С его стороны разговор состоял по большей части из выражений привязанности, не особо оригинальных, но довольно трогательных в своей очевидной искренности, и восклицаний. С её стороны я мало что различил, кроме этого струящегося странного смеха — исключительное счастье радости на сей раз, но стало ясно, что они давно знакомы, их отношения близки, и ей приятно иметь друга в этой изоляции. Они так сильно увлеклись беседой, соединив руки через отверстие, что Хирепат не услышал, как подошел мичман, спешащий из кокпита.

Я кашлянул, чтобы предупредить, но напрасно. Его обнаружили. Будучи спрошен, что он тут делает, Хирепат с мучительным затруднением ответил, что хотел помыть внизу руки и заблудился. Мичман, молодой Байрон, оказался весьма добр — сказал, что Хирепат должен помнить о своих обязанностях: разве он не знает, что вахта сменилась, и, даже если он побежит, то несомненно пропустит перекличку?

Поведение миссис Уоган, когда я навестил ее сразу после случившегося, было полным подтверждением, если подтверждение вообще требовалось. Она достаточно хорошо скрывала свою радость, но выдал пульс: но даже без непослушного пульса, считаю, что она — всего лишь посредственный агент. Несомненно, одаренный для получения информации из определенных источников, решительный и целеустремленный, но впавший в прискорбное замешательство, оставшись без руководящих указаний. Никто не научил ее огромной ценности тишины: она будет болтать (частично из хороших манер), и иногда ее выдумки ненамного лучше, чем у бедняги Хирепата.

Наше знакомство развивается вполне успешно. Ей известно, что я — ирландец, желающий видеть свою страну независимой, ненавидящий всё доминирующее и культивирование колоний. А когда я заговорил о своем негодовании действиями этого самого „Леопарда“, напавшего в седьмом году на нейтральный американский фрегат „Чезапик“, убившего нескольких из его команды, и изъявшего пару американских моряков ирландского происхождения — действие, почти вызвавшее то, что я назвал бы допустимым поводом для объявления войны, полагаю, что она была готова раскрыть себя. Глаза вспыхнули, она подняла голову, но я сошел на банальности. Festino lento[16], как сказал бы дорогой Джек. Сомневаюсь, может ли она сообщить мне что-то, кроме имени своего шефа — прямого руководителя, но этого стоит подождать. Даже если нет никакой связи с французами, за этим джентльменом и его друзьями нужно понаблюдать.

И если британское правительство своим глупым, недружелюбным обращением с американцами, удушением торговли, досмотром судов и принудительной вербовкой матросов вынудит их объявить войну, то эта связь почти обязательно возникнет, тогда этот руководитель, конечно, должен быть арестован. Постепенно, постепенно может так произойти, что я смогу неплохо использовать Хирепата. Иногда моя деятельность весьма одиозна. Временами я вынужден размышлять о чудовищной, бесчеловечной тирании, которой Бонапарт разрушает Европу, чтобы вернуть самообладание и оправдаться перед наивным молодым человеком, каким я был когда-то.

О Луизе Уоган: убежден (как же мало я себя знаю) в определенной, так сказать, нежности или теплоте, возникшей в наших отношениях, и исчезнувшей после появления ее возлюбленного. Ничего грубого, о, нисколько, только нехватка чего-то неприметного.

Когда у нее вообще не имелось союзника в этом мрачном, замкнутом и тошнотворном плавучем мире, естественно, что она цеплялась за предложенное, и очень любопытными способами пробовала усилить хватку. Исчезновение этой теплоты, полагаю, явление временное, так как своего возлюбленного она сможет видеть редко, да и мало кого еще, кроме своей горничной (а у миссис Уоган нужда в женском обществе не больше, чем у Дианы Вильерс). Поэтому мне стоит быть начеку. Есть невыносимо глупые самодовольные хлыщи, заявляющие, что женщины их преследуют: они не встречают ничего, кроме заслуженного презрения и недоверия. И все же, может произойти что-то в этом духе, и в течение какого-то времени я полагал, что развитие отношений с моей стороны не будет безжалостно отвергнуто. Более того, глубинные желания моей персоны совершенно отсутствуют: последствия моего воздержания, опиум во всех его формах, являющийся антиафродизиаком, противодействующим любовному желанию. Требует ли долг, чтобы я продолжал? Умеренно, конечно, и ни в коем случае не как потачка, а скорее как часть процесса расследования, в котором необходим ясный, целомудренный ум. Дьявольская мысль.

В этих случаях считается, что, отказываясь, человек совершает смертельное преступление. Может и так, но это — вне моего опыта, и я обязан помнить, что все подобное рассказано мужчинами, которые любят приписывать другому полу мужскую похоть и поспешность. Лично я сомневаюсь: ненавидела ли темновласая Сафо своего Фаона[17]. В любом случае, ко мне это не относится. Я не Фаон, не златокудрый юнец, но потенциально полезный союзник, источник существующего материального комфорта, некая небольшая гарантия на будущее. По крайней мере, не отталкивающий компаньон там, где невозможно найти кого-то другого. И все же, льщу себе, есть определенная неподдельная симпатия: небольшая, что и говорить, но для меня достаточно, чтобы почувствовать, что ей не приходится сильно принуждать себя, изменять своим принципам, завлекая меня в постель. Мне кажется, она из женщин, кого эта забава не слишком влечет, но которые способны предаться ей ради удовольствия, дружбы, милости и даже — при наличии некоторой симпатии — из деловых соображений.

Для таких женщин сексуальная верность значит столь же мало, сколь и сам акт — с равным успехом можно принуждать их пить вино только с одним мужчиной. Знаю, подобное отношение сильно осуждается: их называют шлюхами и другими некрасивыми словами; в этом случае, не думаю, что это влияет на мою симпатию».

Стивен сделал паузу, посмотрел на папку, присланную сэром Джозефом, и продолжил:

«Вижу, у нее было три основных связи: одна — с Г. Хэммондом, членом парламента от Холтона, другом Хорна Тука и литератором, другая — с богачом Бердетом и третья — с еще более богатым Бридлбэйном, не учитывая связи с лордом Адмиралтейства, которая и привела к текущей ситуации. Однажды как секретарь упомянут некий Майкл — видимо, Хирепат. Эти связи более или менее известны, но ее репутация не пострадала; по крайней мере, это касается ее посещений леди Конингэм и леди Джерси, где она, несомненно, и познакомилась с Дианой. Некогда также был несколько призрачный мистер Уоган из Балтимора, сначала прикомандированный к миссии мистера Джея, а затем к другой — в Санкт-Петербурге, где он все еще может находиться.

Под псевдонимом Джон Доу издала комедию „Несчастные любовники“ и томик стихов „Мысли о свободе“ за подписью „Леди“. Почему, почему Блэйн не нашел мне копии? Ничто так не выдает человека, как его книга. Средства к существованию неизвестны: нерегулярные денежные переводы из Филадельфии. Морганом и Леви, а также основными лондонскими ростовщиками считается несостоятельным и рискованным заемщиком. По-видимому, объединяет проституцию в высших кругах с разведкой».

Чернильница вздрогнула от громоподобного треска. Стивен затолкал кусочки воска поглубже в уши, но бесполезно. Подошли последние лодки с водой для «Леопарда»: большие бочки загружались через главный люк в трюм и там перекатывались на свое место, с грохотом тонна за тонной рядами и штабелями выстраиваясь в отзывающемся эхом трюме. В это же время команда готовилась к отплытию, и вскоре после подъема последней шлюпки восемнадцатидюймовые канаты, впитавшие много воды и характерный для Порто-Прая запах ила, начали сворачивать в бухты, что, по крайней мере, внесло изменение в застоявшееся зловоние орлоп-дека. Мало какие военно-морские операции выполняются в тишине, и теперь укладчики сворачивали канат под ритмичные завывания с вкраплениями ругательств, в то время как флейтист на барабане шпиля старался изо всех сил, человек с луженой глоткой призывал матросов на вымбовках «упереться и навалиться», а с квартердека и бака эхом отзывались приказы и поверх всего громкий голос неистово кричал: «Ты не отдашь эти сезни?»

И в самом деле, шума было больше обычного, поскольку, несмотря на все усилия Джека, команду не удалось удержать вдали от винокурни. И если многие из них были несколько заторможены, то другие настолько навеселе, что вели себя игриво, опрокидывали приятелей, принимали придурковатые позы, изображали хромоту или даже паралич и дико ржали.

И все же шум стих, а когда Стивен вышел на палубу, то обнаружил, что все леопардовцы, за исключением шестерых, заняты сворачиванием канатов в бухты и выхаживанием якоря. Означенные шестеро лежали в проходе левого борта, и уборщик флегматично направлял на них шланг, в то время как его приятели качали помпу.

Трезвая часть команды поставила паруса, шкоты на брамселях выбрали еще час назад, и небольшой город виднелся уже далеко за кормой. Над головой по ярко-голубому небу на юго-запад постепенно перемещались белые облака, дул теплый, но порывистый ветер. После застоявшегося запаха якорной стоянки воздух приятно освежал, и когда Стивен огляделся вокруг, то увидел первую тропическую птицу за время их плавания — сияюще-белая от солнца тропическая птица с желтым клювом частыми сильными взмахами крыльев быстро летела прочь, на юг, длинный хвост застыл сзади. Стивен наблюдал за ней, пока та не скрылась из виду, и прошел в лазарет с заключенными.

Вид на вулкан Фуэго (о-ва Зеленого Мыса).

Там сильно пахло уксусом, с которым вымыли помещение. Свежая белая краска делала помещение довольно светлым, и оно было настолько чистым, настолько могли сделать уборщики, чистый морской воздух через виндзейль поступал вниз. С пациентами все было по-прежнему: трое с небольшой лихорадкой, прострацией, нитевидным неустойчивым пульсом, зловонным дыханием, сильной головной болью, сузившимися зрачками.

У всех троих одна и та же болезнь, но какая? Её течение не соответствовало никаким описаниям, известным ему, Мартину или обоим хирурга «Феба». Все же, когда он, пристально глядя, склонялся над ними, то чувствовал, что лихорадка вскоре проявит себя, кризис не так далеко, и немного позже он не только узнает врага, но и сможет ввести в бой всех своих союзников.

— Продолжайте заборы слизи, Сомс, — сказал дежурному, и перешел в кормовую часть, в другую секцию. Кроме Хирепата, там был только старый соплаватель, поляк Якруцки — снова в глубокой алкогольной коме.

— Как же их тела это выдерживают? Не могу сказать. Могу только предположить, что морской воздух, хороший прием пищи раз в день, более-менее непрерывная влажность, тяжелый труд, не более четырех часов непрерывного сна за раз и все это вместе взятое в тесно скученной толпе немытых потных тел, хуже, чем в дублинской ночлежке — должно быть то, что действительно нужно человеческому телу, чтобы сохранять его крепким и здоровым, а наши понятия о гигиене довольно ошибочны. Хирепат, как поживаете?

— Намного лучше, сэр, благодарю вас, — сказал Хирепат.

Стивен всмотрелся в глаза, потрогал голову, пощупал пульс и сказал:

— Покажите мне руки. Вижу пока еще больше незажившей плоти, чем неповрежденной кожи. Вы должны будете носить рукавицы, когда снова будете тащить канаты: рукавицы из парусины, пока не нарастут мозоли. Теперь снимите рубашку. Вы странно изнурены, Хирепат, и должны наесть немного мяса, прежде чем вернетесь к своим трудам: наша диета может и не утонченная, но полезная, и как видите, мужчины могут быть в отличной форме без всякого остального. Это никуда не годиться — быть слишком разборчивым. Брезгливость — не лучший вариант, Хирепат.

— Верно, сэр, — ответил Хирепат и пробормотал что-то «о превосходном сухаре — без конца ел сухари в свободное время», перед тем, как сказать: — Могу я просить у вас совета, сэр? — Стивен бросил на него вопрошающий взгляд, и тот продолжил: — Я хотел бы поблагодарить капитана за то, что вытащил меня из воды, но не знаю, должен ли обратиться через непосредственного начальника, и правильно ли это вообще — я в затруднении.

— Полагаю, в вопросах службы первый лейтенант, мистер Пуллингс, стал бы посредником, но поскольку ваши отношения с капитаном имели место один на один и в океане, а не на борту, мне кажется, что прямая благодарность с вашей стороны абсолютно подойдет. И, если эта записка предназначена капитану, то обязуюсь быть вашим посыльным.

Неся записку, Стивен открыл дверь миссис Уоган, и, перекрикивая шум плотников, прибивающих лист жести снаружи ее каюты, предложил, если она не занята, сопроводить на ют. Отметил, что она выглядит менее сдержанно, чем обычно, а на тихом квартердеке, пока протискивались сквозь него, проявилась странная напряженность. Для Луизы соорудили небольшой навес, и поскольку его тень падала посреди корабля, туда она и направила свои шаги, прохаживаясь вокруг светового люка в крыше каюты, а через некоторое время нерешительно спросила:

— Надеюсь, ваш пациент в порядке, сэр?

— Какой пациент, мадам?

— Молодой человек с длинными вьющимися волосами, молодой человек, которого капитан так героически спас, когда тот упал в море.

— Молодой Икар? Не замечал, что его волосы вьются. О, идет на поправку: перелом пары ребер, а что есть пара ребер? У всех нас двадцать четыре, независимо от того, что говорит Книга Бытия. Мы вытащим его из этого неловкого положения, но иногда боюсь, что сделаем это только для того, чтобы увидеть его умершим от обычного истощения и голода — пустая трата сил. Это напомнило, у меня его послание капитану. Прошу извинить.

По трапу он спустился с юта к двери каюты, но там его остановил часовой из морских пехотинцев: сейчас будет принят только капитан Мур. Стивен вернулся как раз, чтобы увидеть другую тропическую птицу, и с теплотой говорил об их привычках гнездования, когда часовой под ним отсалютовал мушкетом, открыл дверь и выкрикнул «Капитан Мур, сэр».

— Капитан Мур, — сказал Джек, — я послал за вами, поскольку мне стало известно, что некоторые офицеры сочли возможным нарушить мои прямые приказы и пытались вступить в связь с заключенной, чья каюта находится за канатными бухтами.

Лицо Мура покраснело как его мундир, а затем стало желто-белым:

— Сэр?

— Полагаю, вы знаете о последствиях неповиновения приказам, капитан Мур…

— Похоже, нам лучше уйти, — сказала миссис Уоган. Но это было бесполезно: громкий голос Джека Обри, хотя и неслышимый на квартердеке из-за прослойки кают и обеденных помещений, проходил через световой люк в крыше и наполнял весь ют.

— Более того, — продолжил ужасный голос, — один из ваших подчиненных пытался подкупить оружейника, чтобы сделать ключ к ее каюте.

— О! — вскричала миссис Уоган.

— Если это преступное положение дел — результат всего лишь месячного плавания с этой демонической женщиной, то что будет к концу плавания длиной в полгода или больше? У вас есть, что сказать, капитан Мур?

Очень застенчиво, очень робко, капитан Мур упомянул внезапную тропическую жару — к ней скоро привыкнут — и большие количества свежего мяса и омаров в Сантьягу.

— Я обдумаю это, — сказал капитан Обри, отмахнувшись от высокой температуры, говядины и омаров, — может мой долг возвратиться на Сантьягу, высадить этих ненадежных людей на берег и продолжить плавание с теми, кто способен держать в узде свои страсти.

— Прямо турок какой-то, — в сторону пробормотал Стивен.

— Нет ни тени сомнения, что любой военный трибунал, взглянув на книгу приказов, подписанную всеми упомянутыми офицерами, разрушил бы их карьеру немедленно: защита попросту невозможна — дан простой приказ, и ему не повиновались. Однако я не желаю ломать карьеру людей из-за того, что, возможно, явилось сумасшедшей прихотью. Но, говорю вам, капитан Мур, — сказал Джек с шокирующей холодной яростью, — мой корабль не бордель, у меня все будет строго. Я заставлю исполнять мои приказы. И при малейшем намеке на повторение, Богом клянусь, я их уничтожу без всякой жалости. А теперь, сэр, после этой позорной выходки со стороны ваших офицеров, если среди ваших людей есть хоть кто-то, понимающий, что означают приказы, будьте так добры, поставить у двери леди часового. И сообщите мистеру Говарду, что я хочу видеть его немедленно.

Говард не заставил себя ждать. Получив весточку об этом деле задолго до спящего капитана Мура, он, по меньшей мере, час готовился к разговору: заглотил четыре стакана бренди с водой, выбрился до синевы, его мундир сиял, ремень затянут. То, что Говард говорил, не достигло юта, но характер сказанного можно было предположить из рева Джека:

— Это заслуживает презрения, сэр, пре-зре-ния! Самое жалкое, постыдное и неджентльменское оправдание, которое я когда-либо слышал. Даже самому ублюдочному, подлому неудачнику, когда-либо рожденному в сточной канаве, должно быть стыдно… Киллик, Киллик, сюда, — трезвоня в колокольчик, — позови часового и проводи мистера Говарда. Он заболел. И позови мистера Баббингтона.

Баббингтон получил ожидаемый вызов, бросил жалостный взгляд на Пуллингса, облизал губы, выглядя также нелепо, как и его взволнованная, настороженная собака, и, согнувшись, побрел в корму.

Но Баббингтона наказывали на кормовой галерее, где кормовой выступ приглушил звуки и, поскольку «Леопард» шел в крутой бейдевинд, чтобы обогнуть Фогу, даже их унесло ветром.

— Тот дым, — сказал Стивен, — это вулкан Фогу.

— Вот это да, — сказала миссис Уоган, — потрясающе. — Она сделала паузу, потом продолжила. — Итак, теперь я один вулкан видела, а другой слышала. — Это замечание противоречило их молчаливо согласованным правилам общения, но миссис Уоган явно была расстроена, и показала это мгновение спустя неуместным возвращением к Хирепату. — Так ваш пациент умеет читать и писать? Это, конечно, необычно в простом матросе?

Стивен на мгновение задумался. Хотя Луиза произнесла это с похвальной ноткой рассеянного любопытства, время выбрано крайне неосмотрительно, и он склонялся заставить ее заплатить за недостаток профессиональных навыков. И все же ощущал милосердие, к тому же ее только что обозвали «той дьявольской женщиной» и некоторыми другими нелицеприятными словами, поэтому ответил:

— Он не обычный матрос — думаю, молодой человек из хорошей семьи, образованный, ушедший в море из-за каких-то неудач или отчаяния, видимо любовного характера. Возможно, сбежал от жестокой любовницы.

— Какая романтичная мысль. Но если ему не хватает леди, почему он должен погибнуть? От любви не умирают, вы же знаете.

— Разве нет? Знавал людей падших довольно низко, избравших странный путь, разрушивших свое счастье, карьеру, перспективы, репутацию, честь, состояние и ум, порвавших с семьями и друзьями, сошедших с ума. Но в этом случае, боюсь, он может погибнуть не столько от пронзенного сердца, сколько от пустого живота. Вы просто не можете представить себе неразборчивость моряков в интимных связях, катастрофическое отсутствие личной жизни. В целом, моряки очень достойная компания, но воспитанному в другой среде их общество может оказаться в тягость. Например, то, что они едят и сам способ приема пищи — шум, чавканье, примитивные жесты, порченье воздуха, отрыжка, громогласные шутки, — не буду продолжать, но уверяю, у образованного человека, не имеющего стойких жизненных принципов, не знающего о море ничего, кроме, возможно, дуврского пакетбота, жившего уединенно, чей дух пал от невзгод, все это вместе может вызвать болезненное состояние, анорексию и, образно говоря, он буквально может голодать посреди изобилия.

Бедный Хирепат — так его зовут — уже кожа да кости. Я откармливаю его бульоном, да капитан послал ему цыпленка со своего стола, но, полагаю, его, точнее его кости, похоронят прежде, чем он сможет им насладиться… Склянки! Склянки! Идемте, нельзя терять ни секунды.

Морской пехотинец уже стоял на посту у двери, и поэтому миссис Уоган очень тихо сказала:

— Поскольку я присутствовала при спасении молодого человека, то испытываю к нему определенное любопытство. У меня огромное количество припасов. Можете ли вы в качестве жеста милосердия позволить мне передать ему эту упаковку неаполитанского печения и язык?

Стивен вернулся в каюту, и на сей раз ему позволили войти. Джек выглядел уставшим и постаревшим.

— У меня был чертовски неприятный полдень, Стивен. Как же злость выматывает! Эти похотливые содомиты посылали миссис Уоган любовные записки, подкупая людей направо и налево. Как кобели — не могут удержать свои штаны.

И этим вечером отлуплю старших мичманов — весь кокпит. Никакой мягкой порки, нет. Привяжу к пушке и от души по голому заду. Боже, прокляни их всех. Можешь ли поверить, Стивен, они проделали отверстия в переборке каюты и выстраивались в очередь, чтобы увидеть ее в ночной рубашке! Гнусная девка, как бы мне хотелось избавиться от нее! Никогда терпеть не мог женщин: с головы до ног, со всеми потрохами, целиком и полностью. Говорил же, что так и будет, помнишь, я противился с самого начала. Черт бы с этой сплетницей и потаскушкой. Без нее мы бы плыли так здорово как, как… — Никакого подходящего сравнения на ум не приходило, и он сердито прорычал, — как лебеди. Чертовы лебеди.

— Тебе послание от Хирепата.

— Что? От Хирепата? Благодарю. Извини.

Джек прочитал послание, улыбнулся и сказал:

— Неплохо изложено. Сам бы не написал лучше. Самые любезные слова от кого-либо из мной спасенных, и хорошо написано, изящный почерк. Очень приятно. Ему следует послать еще одну курицу. Киллик! Боже, он глух как Вельзевул. Киллик, холодная курятина еще осталась? Пошли её Хирепату в лазарет. Стивен, ему можно немного вина? Киллик, Хирепату вина не нужно, но откупорь нам бутылку хереса.

— Послушай, — сказал Стивен, когда бутылка наполовину опустела, — в отношении этой леди ты перебарщиваешь, и ты несправедлив. Конечно, на ней грех Евы, но в остальном упрекнуть ее не в чем. Ни завлекающих взглядов, ни подмигиваний, ни оброненного носового платка. И хочу просить предоставить мне свободу рук в отношении миссис Уоган.

— И ты туда же, Стивен? — вскричал Джек, краснея. — Ей-Богу, я…

— Прошу, не заблуждайся в отношении меня, Джек, — сказал Стивен, придвигая стул ближе и говоря прямо в ухо. — Это слова не плоти. Скажу не больше, не меньше: на самом деле арест связан с разведкой. Именно поэтому в инструкциях надзирателя есть строки «все условия размещения должны быть согласованы с доктором Мэтьюрином». Я не разъяснял это до настоящего времени, потому что в таких делах, чем меньше говоришь, тем лучше. Но позволь заметить, что лучше бы морской пехотинец ходил по проходу взад-вперед, а не слушал у двери. Думаю, и ему будет не так скучно. А через какое-то время убрать его вообще.

— Чем меньше говоришь, тем лучше, — сказал Джек. — Именно так. Как скажешь.

Капитан шагал взад-вперед, сцепив руки за спиной: он безгранично доверял Стивену, но в глубине души оставалось чувство, что если его не обманывают, нет, и не манипулируют, то, возможно, «управляют» — вот верное слово. Это не сильно озаботило, но неприятно поразило. Джек поднял скрипку, и стоя перед открытым кормовым окном и глядя на кильватерный след, извлек низкую ноту на струне «соль» и, начав с нее, сыграл импровизацию, выразившую все, что у него творилось в душе, но что невозможно передать словами. Но когда позади него Стивен перекрывая звуки скрипки, сказал:

— Прости меня, Джек: иногда я просто вынужден хитрить, и делаю это не по собственной воле, — музыка оборвалась, закончившись резком, жизнерадостным пиццикато, и Джек снова сел.

Допивая бутылку, говорили о тропических птицах, летающей рыбе, съеденной ими на завтрак, крайне любопытном феномене перистых облаков высоко в небе, двигающихся в том же направлении, что и более низкие кучевые, чего Джек никогда раньше не видел в зоне пассатов, где верхний и нижний ветры всегда дуют в противоположных направлениях, необычном состоянии самого моря.

— Знаешь, я с вами завтра обедаю, — после паузы сказал Джек. — Но после сегодняшнего злополучного разбирательства подумываю отказаться.

— Это огорчит Пуллингса, — сказал Стивен, — и Макферсона, взявшего на себя организацию обеда: он подготовил фаршированный бараний желудок и какой-то необычайный кларет. Также это разочарует Фишера, и, несомненно, мичмана Холса, который также приглашен.

— Холс съест все предложенное, если я не смогу, — сказал Джек. — Но, возможно, мне следует прийти: в противном случае это будет выглядеть жалко и злопамятно с моей стороны. Хотя сомневаюсь, что это будет тот жизнерадостный обед, на какой Том Пуллингс втайне рассчитывает.

И в самом деле, хотя «Леопард» только что совершил один из лучших своих переходов в этом, а может и в любом другом плавании (с наполняющим брамсели великолепным ветром в бакштаг корабль просто рвался вперед: после каждых склянок бросали лаг, который всякий раз показывал десять-одиннадцать узлов, что наполняло команду радостным возбуждением), обед в кают-компании поначалу тяготил капитана. Возможно, фаршированный бараний желудок был не вполне подходящим блюдом, а может, не так то просто оказалось полностью отделить вопросы служебные от приятельских. Говард все еще был слишком потрясен, чтобы преуспеть в этой части, зато Баббингтон и Мур прилагали все усилия, самым любезным образом выпивая с Джеком. Большим подспорьем служили забавные байки казначея, в то время как капеллан рассказал о необычно хорошо изученном призраке, да и сам капитан дружелюбным общением внес небольшую лепту, а когда дряблые останки желудка уступили место любимому блюду Джека — маринованному свиному рылу, создалась атмосфера настоящей веселой морской пирушки.

Но теперь Грант загорелся не особенно уместным исследованием правильной точки пересечения экватора и утверждал, что двенадцать градусов западной долготы являются единственным верным меридианом: западнее — унесет к скалам Св. Рока, восточнее — во встречные течения, сильное волнение и предательские ветры Африки. Поскольку Джек ясно объявил свое намерение пересечь экватор на двадцать первом или двадцать втором градусах, то всем было ясно, что эти слова несвоевременны, но когда Макферсон попытался пустить разговор по другому руслу, Грант поднял руку и сказал:

— Тишина, я говорю, — и его резкий методичный голос долбил и долбил, терзая беспокойную аудиторию, и, наконец, Пуллингс не выдержал.

— Как часто вы пересекали экватор, мистер Грант?

— Дважды, я же говорил, — сбившись, ответил Грант.

— Полагаю, что капитан Обри, должно быть, пересек его бесчисленное количество раз. Не так ли, сэр?

— Не так, — отозвался Джек. — Не совсем так. Не более восемнадцати, поскольку я не думаю правильным учитывать крейсирование в устье Амазонки. Мистер Холс, стаканчик с вами.

— Тем не менее, — сказал Ларкин, штурман, немало выпивший во время утренней вахты — его одурманенный разум все еще дрейфовал в начале рассуждений Гранта, — можно многое сказать и о долготе менее двенадцати градусов.

— Заткнись, — прошептал его сосед, и повисла мертвая тишина, нарушенная посыльным:

— Мистер Мартин просил извинить, но хотел бы видеть доктора, как только это будет удобно.

— Господа, извините меня, — сказал Стивен, сворачивая салфетку. — Надеюсь снова присоединиться к вам перед тем, как подадут сыр, козий сыр с Сантьягу.

— Итак, сэр? — сказал он Мартину в лазарете для заключенных. Мартин не ответил, ткнув пальцем. — Иисус, Мария и Иосиф, — прошептал Стивен.

Все три пациента покрылись багровой сыпью, зловеще темной и необычайно обильной: не осталось никаких сомнений — это тюремная лихорадка, причем самой смертоносной разновидности. Он понял это сразу, как увидел, но для очистки совести проверил остальные симптомы — петехии[18], явственно прощупываемую селезенку, сухой коричневый язык, запекшиеся губы, крайне высокую температуру — налицо имелись все.

— Теперь мы знаем, что это, — выпрямляясь, сказал Стивен. — Мистер Мартин, я уверен, вы вели самые скрупулезные записи: когда мы объединим наши наблюдения, то без сомнения внесем существенный вклад в описание этой болезни. До сегодняшнего дня это был самый примечательный набор аномалий, теперь так убедительно разрешившийся. Немного шпанской мушки, будьте добры: пусть Сомс приготовит три turpentine enemata[19]. И передайте ножницы. — А пациентам, которые теперь почувствовали себя лучше, на английском сказал: — Теперь мы совладаем с корнем зла: не унывайте.

Пациенты улыбнулись: самый сильный из них сказал, что они снова увидят Англию, и ему бы хотелось добыть еще одного зайца на землях мистера Уилсона. Врачи взглянули на него с благодарностью.

Стивен и Мартин испробовали все возможные средства, все известные им способы облегчения страданий: обтирание губкой, холодные обливания, обривание головы, но прогрессирование болезни сменилось от чрезвычайно медленного к чрезвычайно быстрому. Поскольку приближалось время ежедневных учений, Стивен направил записку с просьбой не стрелять из пушек, хотя к этому времени двое больных уже находились в бодрствующей коме с широко распахнутыми глазами, но их сознание было где-то настолько далеко, что никакие пушки никогда их не пробудят. Когда прозвучала команда спустить гамаки, третий впал в бормочущий бред, а когда зажгли огни — в кому.

В лазарете горели лампы, и в блестящих глазах пациентов Стивен прочел крайнее разочарование, потерю доверия и глубокий упрек. Между двумя и четырьмя утра все трое скончались. Они закрыли им глаза, и Стивен приказал санитару с рассветом позвать парусного мастера, после чего лег спать, а пока шел в корму, в свою каюту, то заметил, что корабль не движется: бесчисленные звуки, говорившие о движении, стихли, а плеск воды, обычно проносящийся прямо у него над головой, замер.

«Леопард» потерял северо-восточный пассат на 12 градусах 30 минутах северной широты, намного раньше, чем ожидал Джек. Капитан, как мог, противился чувству горечи, но в настоящее время был вынужден признать факт, что в этом году полоса штиля сместилась на север дальше обычного, и его корабль попал в эту полосу, попал глубоко, до последнего дуновения использовав умирающее дыхание настоящего ветра. День за днем безжизненный корабль с обвисшими парусами лежал, безвольно вращаясь во все стороны. Иногда от беспорядочной бортовой качки большая часть матросов снова страдала от морской болезни, а иногда «Леопард» раскачивался так сильно, что Джек приказывал спустить брам-стеньги прежде, чем те сами отправятся за борт, а иногда лежал неподвижно, и весь день доканывала жара от солнца, скрытого в дымке. Даже в утренние часы было душно, вдоль всего ночного горизонта сверкали молнии, и иногда ночью, но чаще днем, теплый дождь обрушивался сплошной стеной так, что на палубе с трудом можно было дышать, а вода хлестала из шпигатов обоих бортов как из мощного шланга.

Иногда после этих ослепляющих ливней как будто возникал ветерок, и Джек разворачивал с помощью шлюпок нос «Леопарда» в надежде поймать хоть что-то. Но редко бывало, когда ветер подхватывал корабль — намного чаще морщинил поверхность моря в полумиле или дальше, и шлюпки (по два матроса на банке) напрягались, чтобы дотянуть туда двухпалубник до того, как тот стихнет: тщетный, утомительный труд в девяти случаях из десяти. И эти ветры, в том виде, в каком появлялись, могли дуть с любого направления и стремились скорее вернуть корабль назад, чем продвинуть вперед. Почти все время «Леопард» находился в том же участке в несколько квадратных миль, окруженный собственными отходами, пустыми бочками и бутылками из кают-компании. Все же сам по себе этот уголок моря находился в движении. Каждый раз, когда удавалось, Джек определял местоположение двумя способами: измерением меридиональной высоты Солнца находил широту, а долготу вычислял способом лунных расстояний. Точные наблюдения Луны и Альтаира показали, что используемые им хронометры — превосходная пара, гордость производителя — показывают время, всего на несколько секунд отличающееся от гринвичского, а море, в котором барахтался «Леопард», очень медленно дрейфует на запад и немного на юг круговым движением, требующим столь значительного времени для завершения, что он бросил расчеты.

Как всякий моряк, Джек слышал о судах, попавших в полосу штиля, беспомощно лежащих в дрейфе в течение недель и даже месяцев, поедая припасы и обрастая водорослями. У него самого хватало печального опыта, и, исследуя небо, море, плавающие водоросли, птиц, рыб, движение воздуха и все те мелкие детали, так много значащие для того, кто на море с юных лет, ему представлялось, что «Леопард» в крайне неприглядной ситуации: унылый корабль под гнетом жары, болезни и страха будущего.

Однажды мимо прошла стая китов: кашалоты, пускающие фонтаны, уверенно плывущие под водой, ныряющие, всплывающие снова — около пятидесяти огромных, безмятежных, быстро перемещающихся туш. Некоторые настолько приблизились к кораблю, что он мог разглядеть их дыхала. Одна из них была самка с детенышем не больше «леопардовского» баркаса. Хотя на борту находилось полдюжины китобоев, не прозвучало ни звука: команда, напуганная тюремной лихорадкой, удрученная, измотанная буксировкой, просто бросила за борт взгляд, безразличный взгляд, не более. В другой раз появилось множество водорослей — возможно, какое-то медленное течение из далекого Саргассового моря, а с ним множество птиц, ранее Джеком никогда не виденных.

Бесполезно посылать за Стивеном в любом случае: тот заперт в носовой части, превращенной в один большой лазарет, отделенный переборками — запретная территория, которую доктор покидал только ради ежедневных похорон. В начале эпидемии Стивен окурил все судно, секцию за секцией, большим количеством серы, отослав матросов в шлюпки или на мачты, и удалился со всеми пациентами, пожелав, чтобы Джек заткнул и просмолил переборки в надежде остановить распространение инфекции.

Тщетная надежда. В течение первой недели в журнале появились отметки о похоронах четырнадцати заключенных, двух оставшихся тюремщиков и санитара: все жили или работали в носовой части, и их имена выбили на прекрасной нидхэмской медной табличке. Теперь ежедневный список жертв писала намного более грубая рука Джека, поскольку его клерк тоже отправился за борт с двумя ядрами и гамаком вместо савана: первая жертва болезни с кормовой части.

Не считая постоянного притока свежей дождевой воды, ситуация была хуже некуда. Удушающая жара, подавленная, унылая атмосфера, чрезмерный страх и отчаяние, довлеющие над командой. А когда болезнь поразила нижнюю палубу, то стала косить людей быстрее чумы. Команда оставила всякую надежду, и иногда Стивену казалось, что больные скоро откажутся принимать его лекарства, желая, чтобы все закончилось поскорее: и во многих случаях так и произошло — головная боль, слабость, температура и сразу отчаяние, еще даже до сыпи и ужасающей лихорадки, еще усугубляющейся из-за удушающей жары, а потом, по его мнению, необязательная смерть. С тех пор, как радикальное применение хинной коры и сурьмы дало эффект, Стивен сильнее поверил в лекарства. На данный момент одиннадцать человек, переживших кризис, уже выздоравливали и все же, несмотря на это явное свидетельство, были те, кто умрет, кто почти с благодарностью подчинялся смерти в момент, когда их только вносили в лазарет.

— Я верю, — сказал он Мартину, — что, некоторые наши больные самоизлечатся, как только увидят приближающееся французское судно, как только услышат барабанный бой и грохот пушек, а поступление новых значительно сократится.

— Полагаю, вы правы, — ответил Мартин, поднимая книгу. — Бодрый дух — три четверти успеха, как отмечает Рази[20]. Но кто может измерить силу духа? — он прижал руки к глазам и продолжил, — вы действительно назначили Робертсу двадцать драхм? Я должен это отметить.

— Так и есть, двадцать драхм: убежден, он выдержит. И прошу, в самом деле, отметьте это. Наши заметки будут иметь огромное значение. Полагаю, вы вели их очень подробно?

— Так и есть, — устало сказал Мартин.

— Мистер Пуллингс, сэр, — произнес новый санитар.

— Пусть войдет. Итак, мой дорогой лейтенант Пуллингс, вы страдаете от дикой головной боли, чувствуете явный холод, озноб в животе и конечностях?

— Именно так.

— Вы обратились по адресу, — сказал Стивен, улыбаясь. — Вы немного заражены, но мы быстро приведем вас в порядок. У нас есть отличное лекарство, подходящее вашему случаю: уложит вашу болезнь на лопатки, и, заметьте, Том, ставлю сто к одному, что в должное время вы поднимете свой флаг. Не вешать носа, Пуллингс!

Час спустя Мартин попросил, доктора Мэтьюрина померить ему пульс: что тот и сделал Они переглянулись, и Стивен сказал:

— Не уверен. Есть куча других возможных причин — вы ничего не ели со вчерашнего вечера. Возьмите немного супа и оставайтесь внизу. На сей раз, я выйду на палубу.

Он снял с кофель-планки свой лучший сюртук и надел его, поскольку на «Леопарде» подобные приличия все еще соблюдались в должной мере. Стивен шел по проходу к линейке тел, зашитых в гамаки, когда на квартердеке показался белый стихарь Фишера. Стивен не пошел в корму дальше блока грота-галса, а остался на месте и простоял все время, держа в руке шляпу, пока шла служба и тела умерших моряков сбрасывали в воду.

После этого он поговорил с Джеком с расстояния примерно в десять ярдов, что легко возможно при слабом ветре и притихшем корабле, и немного погулял по баку. Ко времени возвращения в изолятор не осталось никаких сомнений относительно состояния Мартина.

— Примешь наши обычные двадцать драхм?

— Отважусь даже на двадцать пять, — ответил Мартин, — и мои заметки изнутри отобразят развитие болезни.

С этого дня Стивен остался в носовой части один. У него имелось два грамотных помощника: Хирепат и, в некоторой степени, Фишер, но ни один из них не являлся медиком, не мог ни составлять лекарства, ни назначать их, да и никому он не мог доверяться, когда возросшие потребности исчерпали его аптечку настолько, что пришлось прибегнуть к плацебо — главным образом порошкообразному мелу, окрашенному в синий или красный цвет. День и ночь слились воедино, разделяясь только паузами, когда Фишер одевал стихарь и шел на палубу, чтобы похоронить мертвецов. Хотя даже перед смертью Мартина доза лекарства стала уже номинальной, не более, оставалась еще сама по себе забота о телах и душах, уход за пациентами, и этому Стивен посвятил себя, уча Хирепата всему, чему мог, поскольку, как заметил Стивен, надлежащий уход — залог успеха. Это спасло Мартина, на самом деле умершего от пневмонии, поразившей его спустя несколько дней после благоприятного разрешения кризиса и после того, как тот на безупречной латыни составил точное описание болезни от начала до первой стадии выздоровления.

Это казалось нескончаемой битвой, хотя по календарю до того момента, когда во время утренней вахты ливень, еще более сильный чем обычно, принес северный ветер, увлекший «Леопард» вниз, до границы области юго-восточных пассатов, прошло только двадцать три дня.

Из лазарета Стивен заметил оглушительный ливень — на палубах по колено воды, стекавшей каскадом через носовой гальюн, и в последовавшей тишине услышал сигнал «всем ставить паруса», но это происходило так часто, что он обратил мало внимания. Даже когда он почувствовал, что тяжелый, сильно обросший корпус рванулся вперед и услышал нарастающее шипение форштевня, разрезающего волну, утомление было слишком сильным, чтобы порадоваться. Также, как не ощущал он и реального удовлетворения от уменьшившейся в последние несколько дней смертности и отсутствия новых случаев.

Он спал сидя, иногда просыпаясь от жажды или чтобы помочь едва заметному помощнику привязать бредившего к гамаку. Все же, проснувшись утром, он почувствовал, что корабль находится в другом мире, и сам являет собой другой мир. Свежий, чистый, пригодный для дыхания воздух лился вниз через виндзейль, и вся сущность Стивена заряжалась жизненной энергией.

Эта толчея пробуждающейся деятельности подтвердилась на палубе. «Леопард» установил брам-стеньги — уменьшившейся команде потребовалось три четверти часа вместо обычных семнадцати минут и сорока секунд — и корабль под облаком парусов мчался со скоростью пяти или шести узлов на вест-зюйд-вест. Новый восхитительный день, обновленное здоровое море, прозрачный освежающий воздух, ожившее судно. Киллик уже заступил на вахту, и теперь бежал с кофейником и сухарем, аккуратно сложил их в бухту троса в назначенном месте за пределами запретной зоны, отошел и крикнул:

— Доброе утро, сэр. Вот о чем мы молились.

Стивен кивнул, сделал глоток и осведомился о капитане.

— Он только ушел, — сообщил Киллик, — смеясь, как мальчишка. Сказал, что мы вырвались из полосы штиля: истинный благословенный пассат, и нет нужды прикасаться к парусам, пока не дойдем до Мыса.

Опираясь на поручень, Стивен пил кофе, макая в него сухарь. На борту корабля произошли невероятные изменения: матросы бегали, разговаривали веселыми приглушенными голосами, выглядели абсолютно другими созданиями, а с бушприта доносился смех. Во время эпидемии на корабле поддерживался установленный порядок, а приказы исполнялись, хотя моряки были почти полумертвы — медлительные и вялые автоматы. Теперь же «Леопард» как будто только что отплыл от Порто-Прая, за исключением факта малолюдных палуб. Изменения в лазарете были еще более удивительными. Моряки, еще накануне вечером находившиеся на пороге смерти, теперь поднимали головы из своих гамаков, нетерпеливо пищали слабыми тонкими голосками. Один очень слабый выздоравливающий почти добрался до лестницы и пытался выползти. В глазах, выражениях, словах, с которыми Стивен столкнулся, делая обход, горела жажда жизни, не виденная им в течение многих недель, жажда, его самого почти покинувшая.

— Сомневаюсь, что сегодня будет много новых больных, — сказал Стивен Хирепату, и не ошибся: больше никаких новых больных, и только три смерти — во всех случаях кома длилась неестественно долго.

Тем не менее, прошла целая неделя, прежде чем он открыл свой чумной дом, позволив более крепким выздоравливающим подняться на бак или вернуться на нижнюю палубу, а сам снова переместился в корму.

— Джек — сказал он, — я пришел посидеть с тобой немного, а затем, если возможно, попросил бы позволения воспользоваться одной из твоих небольших кают. Я жажду дня и ночи непрерывного сна в роскоши, покачиваясь в удобном гамаке под открытым световым люком. Не бойся: я облился свежей дождевой водой и вымыт с мылом с головы до пят, и полагаю, эпидемия окончена. Если произойдет что-либо непредвиденное, Хирепат разбудит меня. Он уже знает все признаки, как немногие знают их. Хирепата не обманешь. Теперь, сэр! — вскричал Стивен, сердито нахмурившись незнакомцу, лицо которого отразилось в маленьком зеркале. — Господи Иисусе! Это же я, за этой бородой.

Трехнедельная борода вкупе с запавшим, истощенным лицом, придавала ему вид Эль Греко только недорослого.

— Борода, — сказал он, подергав ее. — Возможно, я должен сохранить бороду… Пытка бритвой — просто воспоминание, не более того. Римские императоры отращивали бороды во время войны.

В любое другое время Джек указал бы на пропасть, отделяющую римского императора от хирурга Королевского флота, но теперь только сказал:

— Полагаю, Хирепат проявил себя очень хорошо?

— Очень хорошо, несомненно: хороший, спокойный, умный молодой человек, на которого можно положиться. И поскольку я теперь один, хочу, чтобы ты сделал его моим помощником. Он не изучал ни медицину, ни хирургию, это верно, но умеет читать на латыни и французском, на которых написана большая часть моих книг, и его не нужно переучивать, как это имеет место быть с большинством жалких шарлатанов, поднимающихся на борт с такими ценностями, как бумажка из Общества Хирургов, бредни старых бабок и старая пила.

— Полагаю, я не могу сделать человека помощником хирурга. О чем ты думаешь, Стивен? Департамент больных и увечных ни на мгновение этого не одобрит. Но скажу, как могу поступить: назначить его мичманом, поскольку у меня, увы, имеется три вакансии и тогда он сможет быть твоим исполняющим обязанности помощника.

Джек пустился в объяснение метафизики постоянно назначенных и временно исполняющих обязанности, но, обнаружив, что Стивен крепко уснул — подбородок покоился на груди, открытый рот зиял в бороде, под веками виднелись только тонкие полумесяцы желтоватых белков, — удалился на цыпочках.

Ясный и внезапный рассвет разорвал темноту, яркое солнце поднялось точно в шесть часов, дул свежий ветер с зюйд-оста, и в начале утренней вахты «Леопард» пересек экватор: пересек без малейших церемоний, и не было ничего, чтобы отметить это событие, за исключением свинины вместо сушеного гороха в «постный день»[21] и сливового пудинга.

В шесть склянок Хирепат принес госпитальные бумаги и сообщил о непрекращающемся процессе выздоровления. Прежде, чем погрузиться в мрачные отчеты, Джек сказал:

— Хирепат, доктор Мэтьюрин высоко отзывается о вашем поведении и хочет, чтобы вы продолжили работать как его помощник. Правила службы не позволяют мне внести вас в судовую роль как помощника хирурга без надлежащих сертификатов, таким образом, я предлагаю назначить вас мичманом. Это позволит вам действовать в качестве его помощника, жить в кокпите со старшими мичманами и гулять на квартердеке. Это вам подходит?

— Я очень признателен доктору Мэтьюрину за его доброе мнение, — сказал Хирепат, — и крайне обязан вам, сэр, за предложение. Но, полагаю, должен заметить, что я американский гражданин, в случае, если это может воспрепятствовать.

— В самом деле? — спросил Джек, посмотрев в судовую роль, которую открыл, чтобы изменить ранг Хирепата. — Так и есть. Родились в Кембридже, Массачусетс. Что ж, боюсь, что это препятствие на пути к должности кадрового офицера в Королевском флоте. Мне жаль сообщать вам, но продвижение выше должности подштурмана для вас закрыто.

— Сэр, — сказал Хирепат, — я постараюсь пережить это.

Джек внимательно посмотрел на него. Никто, кроме Стивена, не мог безнаказанно пошучивать над капитаном Обри: но был ли Хирепат на самом деле повинен в дерзости? Лицо молодого человека оставалось спокойным и серьезным. На лице Стивена также ни намека на улыбку.

— У Вас нет нежелания драться с французами, полагаю? — продолжил он. — Либо с какой-нибудь другой страной, с которой Англия в состоянии войны?

— Ни в малейшей степени, сэр. В девяносто восьмом, мальчишкой, я был под ружьем против французов под командованием генерала Вашингтона. И рад сделать то, что смогу, против любого другого вашего врага, если, конечно, Боже упаси, Англия не вступит в войну со Штатами.

— Аминь, — сказал Джек. — Ну, буду рад приветствовать вас на моем квартердеке. Мистер Грант представит вас молодым джентльменам: вот записка для него. И поскольку бедняга Стокс был примерно вашего размера, вы можете купить его мундир, когда его будут продавать у грот-мачты.

Хирепат ушел. Друзья вместе разобрали бумаги и сверили с бортовым журналом, Джек написал «ВС» — «выбыл по смерти», напротив имен ста шестнадцати мужчин, начиная с Уильяма Макферсона, лейтенанта морской пехоты, и Джеймса Стокса, подштурмана, и кончая Джейкобом Хоули, юнгой, третий класс. Это была болезненная процедура, поскольку снова и снова встречались имена бывших соплавателей, с которыми ходили в Средиземном море, Канале, Атлантике или Индийском океане — с некоторыми во всех тех местах — и чьи качества знали очень хорошо.

— Одна из самых печальных штук в этом перечне, — сказал Джек, — то, что болезнь намного сильнее поразила наших добровольцев, чем прочих. Когда-то я знал добрую треть экипажа. Теперь и близко не так. А невероятное число новобранцев, присланных по квоте, выкарабкались: как ты это объясняешь, Стивен?

— Рискну только предположить. Легкое заражение оспой дает иммунитет, а эти люди, из которых многие уже сидели в тюрьме, возможно, уже переболели тюремной лихорадкой в ослабленной форме, приобретя, таким образом, сопротивляемость, который не было у остальных. Все же должен признать, что мои рассуждения весьма шаткие, потому что из наших заключенных выжило не более трех мужчин, и один из них не доживет до старости. Женщин я учитываю обособленно не только потому, что те обладают исключительной крепостью, свойственной их полу, но еще потому, что, по крайней мере, одна из них беременна, а это состояние, кажется, дает иммунитет от множества болезней.

Джек покачал головой, просмотрел оставшиеся бумаги и сказал:

— Полагаю, это твои выздоравливающие? Как считаешь, когда они будут пригодны для исполнения своих обязанностей?

— Увы, я не могу дать надежду на скорое возвращение к обязанностям, кроме как в случае нескольких юнг. У этой болезни очень неприятные осложнения и, боюсь, не только неприятные, но и длительные. В отношении шестидесяти пяти из моего списка: в других обстоятельствах на какую-то часть, ты, возможно, мог бы рассчитывать в течение месяца, на другую — через более длительный срок, в то время как оставшиеся двадцать пять едва-едва выжили, и при любых обстоятельствах должны быть вообще не на корабле, а в хорошем госпитале.

Джек записал свои вычисления и присвистнул, увидев результат.

— В лучшем случае, — резюмировал он, — у меня около двухсот человек. Я могу поставить на вахту сто двадцать или около того. Шестьдесят человек в вахте: Боже помоги нам! Шестьдесят человек, и это-то на пятидесятипушечном корабле!

— Ну, все же мы слышим о торговых судах, доставляющих товары на край земли с экипажем, едва достаточным, чтобы управляться с парусами.

— Плыть под парусом, да. Но чтобы еще и сражаться, это совсем другая штука. Мы всегда считали, что орудийные расчеты составляются из нормы пять английских центнеров на человека. Наши длинные двадцатичетырехфунтовки весят чуть более пятидесяти центнеров, а двенадцатифунтовки — тридцать четыре. Таким образом, для ведения огня одним бортом нам нужно сто десять человек на нижней палубе и семьдесят семь на верхней, не говоря уже о другом борте или карронадах и длинных девятифунтовках, и, как ты знаешь очень хорошо, множество людей требуется, чтобы управлять кораблем во время сражения. Это — дьявольски неприятное дельце.

— Все хуже, чем ты думаешь, Джек. Дела всегда обстоят хуже, чем думаешь. Поскольку ты считаешь, будто мои выздоравливающие, мои шестьдесят пять выздоравливающих, уже набрались сил: ты не заметил, что я говорил «в других благоприятных обстоятельствах». А существующие обстоятельства неблагоприятны: должен сказать, что моя аптечка пуста. У меня нет ни хинной коры, ни лекарственной кашки, ни сурьмы, ни … короче говоря, у меня только противовенерическое и немного белой микстуры или примочек для глаз — очень немного белой микстуры, — и поэтому вообще не могу ничего сказать в пользу шестидесяти моих выздоравливающих. Поскольку у них нет лекарств и диеты, которую корабль явно не сможет обеспечить посреди океана, их может добить целая куча болезней. Это относится в большей мере к моему первому списку, справа от тебя, начинающегося с имени Томаса Пуллингса, списку тех, кому требуются немедленное облегчение.

— Они не смогут протянуть до Мыса?

— Нет, сэр. Даже в такую мягкую погоду уже имеется дюжина случаев опухоли ног, крайне опасное истощение, серьезные нервные припадки. При холодных ветрах и неспокойной погоде к югу от тропика Козерога, без капли лекарств, мои выздоравливающие, или большая их часть, приговорены. И даже если бы аптечка была полна, те, что в первом списке, имели бы крайне малый шанс увидеть Африку.

Джек ответил не сразу. Его ум взвешивал преимущества и недостатки захода в бразильский порт: потерю пассатов у берега, свойство зюйд-оста заходить сразу за тропиком к осту на несколько недель, так что кораблю придется лавировать галс за галсом, помалу продвигаясь вперед, или, в другом случае, плыть далеко на юг, чтобы попасть в полосу западных ветров. Многое нужно обдумать. Его лицо, и раньше бывшее печальным, теперь стало строгим и холодным, и когда Джек заговорил, то не сказал Стивену, что намеревается делать, но спросил, можно ли Пуллингсу и матросам в лазарете уже позволить вино: он собирается их навестить и хочет взять с собой пару дюжин.

Когда он принял решение, никто не знал, но это должно было случиться до первой собачьей вахты. Стивен сопроводил миссис Уоган на ют, где ему пришлось отражать опасное нападение Поллукса — ньюфаундленда Баббингтона. Поллукс не узнал Стивена с бородой и, будучи привязан к миссис Уоган, чувствовал своим долгом защищать ее. Даже когда она захватила его за ухо, оттащила и попросила не быть проклятым дураком — джентльмен является другом, — животное не доверяло ему и держалось позади, издавая органоподобное рычание, как на вдохе, так и на выдохе. Баббингтон находился внизу, поэтому Луиза упрекнула собаку и даже безрезультатно ударила по любящей голове, а потом обернула ей вокруг шеи сигнальный фал, а другой конец привязала к кофель-планке. Сами они передвинулись на корму, посмотреть на кильватерный след, и, стоя там, услышали как пожилой тимерман, занятый с правым кормовым фонарем, спросил одного из помощников:

— Что за суета, Боб?

Мистер Грэй был немного глуховат, и помощнику пришлось прошептать: «Мы идем в Ресифи», — громче, чем, возможно, хотелось.

— А? — переспросил тимерман. — Не мямли, Бог с трудом тебя терпит. Члено-раз-дельней, Боб, члено-раз-дельней.

— Ресифи. Но только зайдем и выйдем. Ни пополнения запасов воды, ни скота. Только зелень, видимо.

— Надеюсь, будет время заполучить говорящего попугая для миссис Грэй, — сказал тимерман. — Она горевала после кончины своего последнего говорящего попугая. Посмотри на это, внимательно на этот кусок, Боб. Возможно ли поверить, что даже Верфь могла пропустить такую гнилую древесину? И весь чертов ахтерштевень такой же. Гнильё. Инцест и воскресное путешествие — ничто по сравнению с ними[22]: выпихнули нас в море в древнем решете, долбаные ублюдки.

Боб со значением кашлянул, дал мистеру Грэю сильный тычок локтем и сказал:

— Мы не одни, Альфред, не одни..

Слух о месте назначения «Леопарда», как и большинство корабельных слухов, был довольно точен: нос указал дальше на запад, прочь от Африки, корабль поймал ветер прямо в корму и начал устанавливать верхние и нижние лисели. Но теперь он двигался намного тяжелее, поскольку тащил за собой широкий шлейф водорослей. Уменьшившая вахта тратила намного больше времени, выбирая шкоты, матросы едва успевали свернуть канаты в бухты, когда барабан бил «все по местам», а жидкий неуверенный орудийный огонь сильно отличался от полноценного мощного рева месяц назад.

Вечером Джек сказал Стивену, что решил зайти в ближайший бразильский порт и попросил подготовить список лекарств.

— Мы хорошо обеспечены запасами, и водой, и я хочу лечь на внешнем рейде на время, достаточное для получения твоих лекарств, и, если ты утверждаешь, что это имеет первоочередную необходимость, чтобы сгрузить названных тобой больных на берег. Если этот ветер продержится, мы минуем мыс св. Рока завтра, и, если с побережья не придет непогода, Ресифи последует вскоре после. Когда я вместе с Грантом закончу составление новых вахтенных списков, то начну писать домой. У тебя есть, что передать?

— Любовь, разумеется, — ответил Стивен.

На следующий день, прогуливаясь туда-сюда, Стивен сказал:

— Мистер Хирепат, капитан рассказал мне, что мы остановимся в Ресифи, в Бразилии, где сможем пополнить нашу аптечку. Я проведу большую часть времени, составляя список необходимого и сочиняя письма. Могу я поэтому просить вас сопроводить на ют миссис Уоган, несчастную леди, заключенную на орлоп-деке позади канатных бухт?

— Сэр?

— Вижу, вы еще не совсем знакомы с нашими морскими терминами, — сказал Стивен с большим самодовольством. — Имею в виду один этаж ниже этого, примерно посередине, дверь находится справа от вас. Или, как мы говорим, по штирборту. Нет, бакборту, так как вы будете идти назад. Ну, не берите в голову: не будем педантичными, Бога ради. Это маленькая-маленькая дверь с квадратным отверстием внизу — люком — вдоль прохода, где одно время ходил туда-сюда морской пехотинец. Но, возможно, вы никогда ее не найдете. Помню, годы тому назад, прежде чем я стал столь земноводным животным, я блуждал в глубинах судна, намного меньшего, чем это, и мой ум был странно озадачен. Идемте, я покажу вам дорогу и представлю вас леди.

— Не беспокойтесь, сэр. О, прошу, не беспокойтесь, — вскричал Хирепат, внезапно прервав свое молчание. — Я знаю дверь отлично. Я часто, я часто отмечал про себя эту особую дверь — она находится на пути отсюда к кокпиту, где я теперь повесил свой гамак. Прошу, не создавайте себе проблему.

— Вот ключ, — сказал Стивен. — Передайте мои приветствия, пожалуйста.

Появление миссис Уоган в сопровождении помощника хирурга вызвало на квартердеке некоторое количество осторожного любопытства и намного больше зависти. Старшие мичманы все еще жаждали ее — капитана они боялись, но, несмотря на это, многие из них сочли необходимым посетить ют и удостовериться, что кормовой флагшток и гакаборт все еще на месте. Сочли, что она выглядит превосходно, хотя и довольно подавленной, как того и требовали сами обстоятельства плавания «Леопарда». Казалось, что и она и ее компаньон имели многое, что сказать друг другу. Трижды слышался ее беспричинный булькающий смех, и трижды весь квартердек: от вахтенного офицера до мрачного древнего старшины-рулевого, держащего курс, лыбились как идиоты.

На третий раз звук открывающейся двери каюты стер улыбки с их лиц. Отрезвев, все перешли на подветренную сторону, поскольку среди них находился капитан, который посмотрел на небо, паруса, нактоуз, и начал свое обычное вышагивание взад-вперед, поднимая, в ожидании окрика, взгляд на топ мачты при каждом повороте. И снова донесся смех, негромкий, но очень близко, от поручней юта: смех длился и длился, переливаясь, рассыпая чистое веселье, и Джек не мог ему противиться, хоть убей: несогласный с ситуацией, в которой находился, и, напрягая мозг, он почувствовал ответный смех, зародившийся в районе живота, и развернулся перпендикулярно подветренному борту.

— Хотя почему, ради Бога, я должен вести себя как мрачный старый стоик, сказать трудно, — заметил Джек сам себе, затем, обнаружив, что колебания внутри не утихли, шагнул вперед к вантам грот-мачты, положил свой сюртук на пушку, перешагнул через фальшборт, через коечную сетку, и неторопливо полез вверх по выбленкам.

— Господи, — сказал он, поднявшись, — я вряд ли забирался наверх хоть раз за это плавание. Именно так капитаны становятся толстыми и злобными, сварливыми, тошнотворными Юпитерами Громовержцами.

Джек был уже достаточно стар, чтобы не спешить и не пытаться перегнать двадцатилетнего марсового, и это тоже хорошо, поскольку, сделав остановку на марсе, обнаружил, что уже задыхается. Взглянул на живот, покачал головой, и затем посмотрел вниз на квартердек.

— Мистер Форшоу, — позвал капитан, выбрав самого молодого мичмана, совершающего первое плавание, медлительного, глупого и несчастного ребенка, — принесите мою подзорную трубу.

Он подождал, ничего не предпринимая, пока не появилась встревоженное лицо мальчика: сильным, рискованным вывертом Форшоу перекинул короткие ноги через бортик, приземлился на марсе и молча предложил подзорную трубу. Джеку уловил, что в настоящий момент парень не сможет произнести ни слова связно, несмотря на внешнее спокойствие.

— Мне сейчас пришла мысль, мистер Форшоу, — сказал он. — Что-то я не видел вас ползающим по такелажу с другими мальчишками. Вы боитесь высоты, не так ли?

Он говорил довольно любезно, тоном дружеской беседы, но даже в этом случае лицо Форшоу заалело, и он дал безнадежно запутанный ответ: «это было ужасно, сэр, он вообще об этом не думал».

«Нельсон мог управиться с подобным», — подумал Джек, — «но сомневаюсь, смогу ли я». Тем не менее, он продолжил.

— Самое важное — не смотреть вниз, пока у тебя нет достаточной ловкости, и обеими руками держаться за ванты, а не за выбленки. Теперь давайте вместе прогуляемся до брам-салинга. Мы легко с этим справимся.

Все выше и выше к небу.

— Вы обнаружите, что это очень похоже на домашнюю лестницу, а сейчас — все время смотрите вверх, не цепляйтесь слишком сильно, дышите легко — потихоньку вокруг футоксов, теперь, всегда выбирайте внешние брам-ванты, теперь, положите руку на шпор бом-брам-стеньги — это бом-брам-стеньга. Мы иногда ставим ее за брам-стеньгой, пропуская через эзельгофт, но это означает больший вес наверху. Присядьте здесь, эти снасти служат, чтобы развести бом-брам-ванты. Ну, разве это не здорово? — он осмотрел огромное пространство океана на западе, и там, точно там, где и должна быть, лежала темная масса, более плотная, чем любое облако. Джек разложил телескоп, и, увеличившись, мыс св. Рока принял хорошо знакомую форму: идеальный выход в место назначения.

— Там, — сказал он, кивнув в сторону мыса, — Америка. Теперь можете спуститься и сообщить мистеру Тернбуллу. Спускаться намного легче благодаря силе тяжести: но вы все время должны смотреть вверх.

Время от времени он мельком поглядывал на круглое лицо, истово смотрящее вверх, а за ним видел палубу: длинную, тонкую, и удивительно далекую — окаймленную белой пеной щепку в море, с небольшими фигурками, двигающимися по ней. Но большую часть времени он смотрел на мыс.

— Молю Бога, что Стивен позволит Пуллингсу остаться, — пробормотал Джек вслух. — Год или около того с Грантом в качестве первого лейтенанта будет…

Окрик впередсмотрящего прервал ход его мыслей, поскольку теперь мыс был виден с рея, находящегося ниже:

— Эй, на палубе, два румба справа по носу земля.

С этого времени семейные «леопардовцы» взяли перья и чернила, а те, кто не умел писать, диктовали свои образованным друзьям, иногда простецким языком, но чаще в словах и выражениях настолько высокопарных и официальных, какие только могли изобрести, и изложенных возвышенным слогом. Сдержав обещание, Стивен передал просьбу миссис Уоган добавить свое письмо к быстро прибывающему потоку.

— Будет интересно узнать, что в нем содержится, — сказал он, и, как и ожидал, Джек отвернулся, отвернулся быстро, но недостаточно быстро, чтобы скрыть выражение крайнего отвращения, и чего-то, очень похожего на презрение.

Капитан Обри приложил бы все усилия, чтобы обмануть врага, воспользовавшись фальшивыми флагами и ложными сигналами, чтобы тот поверил, что корабль является безвредным купцом, нейтралом или соотечественником, а также любой другой уловкой, которая могла прийти в его плодотворную голову. На войне все честно, все, кроме вскрытия писем и подслушивания за дверью. С другой стороны, если Стивен, вскрывая письма, сможет подтолкнуть Бонапарта на один дюйм ближе к границе ада, то он с радостью растерзает всю почтовую карету.

— Ты прочтешь перехваченные депеши, открыто радуясь и ликуя, — сказал он, — считая, что это публичные документы. Если ты ценишь искренность, ты должен тогда признать, что любой документ, имеющий отношение к войне, также является публичным документом: ты должен очистить ум от этих глупых предрассудков.

В глубине сердце Джек остался при своем убеждении, но письмо Стивен получил и сидел, держа его в руках в неприкосновенной приватности кормовой каюты. Было раннее утро, «Леопард» лежал невдалеке от Ресифи, довольно далеко от рейда — риф, охраняющий внутреннюю якорную стоянку, находился в доброй половине мили. Первый же взгляд на письмо совершенно неожиданно поразило его, поскольку адресовалось Диане: никогда Мэтьюрин не думал о такой возможности, предполагая, что их знакомство поверхностное, и прошло несколько минут, прежде чем он смог собраться с мыслями и заняться печатью. Печати и сопутствующие ловушки не представляли для него сложности, а эта потребовала всего лишь тонкого раскаленного ножа: и все же, несмотря на это, ему дважды пришлось останавливаться из-за дрожи в руках. Если письмо содержит доказательства вины Дианы, это убьет его.

При первом прочтении в письме не обнаружилось ничего подобного. Миссис Уоган чрезвычайно оплакивала внезапную разлуку со своей дорогой миссис Вильерс — случай сам по себе слишком ужасный и неприятный, чтобы вспоминать, — а в один момент даже подумала, что их разделит расстояние между этим миром и лучшим, поскольку в своем раздражении при виде тех одиозных грубиянов, миссис Уоган выпалила из пистолета или даже двух — другой выстрелил сам по себе, и это, как оказалось, повернуло дело из разряда просто проявления храбрости в преступление, караемое смертной казнью. Но поскольку ее адвокаты очень умно обтяпали дельце, а добрые друзья пришли на помощь, то их отделяет только расстояние в половину этого мира, и то, возможно, не очень надолго. Пусть миссис Вильерс передаст приветы всем их друзьям в Балтиморе, особенно Китти ван Бюрен и миссис Тафт, и будет очень любезно с ее стороны сообщить мистеру Джонсону, что все хорошо и никакого непоправимого вреда не случилось, а более подробную весточку он получит от мистера Коулсона.

Путешествие началось самым отвратительным способом, у них на борту случилась чума, но теперь уже некоторое время дела идут лучше. Погода стояла восхитительная: ее припасы хорошо сохранились, и она подружилась с хирургом — некрасивым маленьким человечком, который, возможно, знает об этом, поскольку теперь позволил отвратительный бороде покрыть лицо — зрелище довольно ужасное для лицезрения, но можно привыкнуть к чему угодно, а общение с ним приятно скрашивает день. Доктор ведет себя вежливо и вообще добр, но может быть раздражительным: дать односложный ответ, хотя до настоящего времени Луиза не осмеливалась быть дерзкой, нет, только совершенно кроткой. Доктор не из тех, кому нужно «давать отпор», как говорят матросы, отнюдь нет, и Луиза полагает, что сердце его разбито. Как она поняла, он не женат.

Ученый человек, но, как и другие, ей знакомые мужчины, довольно нелепо беспечный во многих обычных аспектах жизни: отправился в море в двенадцатимесячное плавание без единого носового платка! Она сшила ему дюжину из имевшегося у нее куска батиста и полагает, что должна проявлять tendre[23] об этом человеке. И, конечно, была разочарована, когда вслед за стуком в дверь появился не доктор, а священник — рыжеволосый как Иуда и косолапый тип, уделявший ей много крайне нежелательного внимания, сидя с ней и читая вслух о благочестивых деяниях. Со своей стороны, миссис Уоган просто ненавидела комбинацию из начинающихся ухаживаний и Библии, много, слишком много подобного видела в Штатах: миссис Уоган уже не школьница только что из класса, и знает, что за этим следует. В остальном ее жизнь не являлась слишком неприятной: монотонной, конечно, но это не та невыносимая скука прошлых лет в женском монастыре.

Её горничная знает забавные рассказы о низкой, насколько только можно представить — а может даже и нельзя, — жизни в Лондоне. Есть еще милая глупая собака, которая разгуливает с ней взад-вперед по юту и коза, иногда снисходящая до того, чтобы проблеять «добрый день». У нее имеется хороший запас книг, и она прочла «Клариссу Харлоу» и даже не повесилась (хотя иногда только из-за отсутствия подходящего крюка), не подсмотрев, как дурочка спасется от этого мерзкого хлыща Ловеласа — как же миссис Уоган презирает этих самовлюбленных хлыщей, — и не пропустив ни строчки: подвиг, почти невозможный в женском мире. Если милая миссис Вильерс окажется в подобном затруднительном положении, миссис Уоган не может посоветовать ничего лучше полного собрания сочинений Ричардсона, вкупе с Вольтером в качестве противоядия, и неограниченным запасом неаполитанского печенья, но верит, что у миссис Вильерс все наоборот — жизнь, полная свободы, в компании хорошо воспитанного умного человека — таково постоянное желание ее самой нежной подруги, Луизы Уоган.

Первое прочтение не выявило никакой вины Дианы: скорее наоборот. Письмо явно имело целью оставить ее в тени. Сердце уже простило Диану, но ум настоял на втором прочтении, более медленном, и третьем, крайне тщательно анализируя слова и ища те мелкие отметки и повторения, которые могли бы выдать код. Ничего.

Он откинулся назад, вполне удовлетворенный. Конечно, письмо искренним не было, и самая большая неискренность — отсутствие Хирепата — чрезвычайно ему понравилась. Миссис Уоган знала, что есть некоторый риск того, что письмо будет прочитано капитаном (она, несомненно, не разделяла его глупые предрассудки), и если у нее и имелась для передачи информация деликатного свойства, то она намеревалась передать ее через Хирепата. Весьма вероятно, что она желает сказать нечто большее, чем «никакого непоправимого вреда», и сообщить своему руководителю, скольким ей пришлось пожертвовать, чтобы спасти свою шкуру. Любой агент, хоть сколько-нибудь стоящий, сделал бы то же самое. Любой неперекупленный агент, а миссис Уоган не была перекуплена. Более того, Стивен предоставил ей кучу времени, чтобы подготовить своего любовника.

Скопировав письмо для сэра Джозефа, чьи шифровальщики могли найти код там, где тщательное изучение, нагревание им бумаги и химикалии не обнаружили ничего, вернул печать на место и положил письмо обратно в мешок, одновременно просматривая недавно добавленные послания в поисках конверта, написанного узнаваемым почерком Хирепата — ничего.

— Джек, — сказал он, — кого-нибудь отпустят на берег?

— Нет, — сказал Джек. — Я нанесу визит губернатору, соблюду приличия и посмотрю, не смогу ли достать в порту пару матросов. В любом случае, единственные, кто сойдет на берег, будут ты и те инвалиды, в чьей отправке на берег ты абсолютно настаиваешь. — При этих словах Джек убедительно посмотрел Стивену в лицо и продолжил. — Я имею в виду, что нельзя терять ни минуты и не хочу, чтобы дезертировал хоть один человек. Ты же знаешь, как они бегут, если им дать хоть полшанса.

— Вот имена тех, которых нужно отправить, — сказал Стивен. — Я обследовал их очень тщательно менее часа назад.

— Не знаю, как я скажу Пуллингсу, — сказал Джек, глядя в список. — Это разобьет ему сердце.

Убитым горем тот и казался, когда его перекидывали через борт в парусиновом мешке, чтобы присоединить к остальным в нанятом тендере — слишком ослабел, чтобы даже сидеть, и хорошо, потому что он мог лежать, скрыв лицо. Некоторые также были подавлены, и все выглядели жалко, а многие капризничали как невоспитанные дети. Один из них, Эйлифф, которому Стивен помогал забраться в люльку, завопил:

— Поосторожней, поосторожней, ты, бородатое дерьмо: нельзя ли поосторожней?

Стивен, возможно, спас ему жизнь, но ножницы хирурга откромсали и косицу, которую пациент десять лет растил и лелеял, а теперь, когда солнце припекало лысую белую голову, эта потеря была весьма чувствительна для капризного настроения Эйлиффа.

— Запишите имя этого человека, — прокричал новый первый лейтенант.

— Запиши сам, ты, старый французский пердеж, — ответил моряк. — А, вообще, заткнись. Порки больше нет.

Другие больные перебирались через борт, храня неодобрительное молчание, хотя с учетом крайне болезненного состояния, неожиданной спешности или опьянения тоже могли бы попрать дисциплину, но все же случившееся было намного-намного больше, чем дозволяла ситуация: в конце концов, нет ни пожара, ни кораблекрушения и Эйлифф не пьян. Стивен собирался последовать за ними, когда Хирепат спросил:

— Могу я пойти с вами, сэр?

— Нет, мистер Хирепат, — ответил Стивен. — Приказано никого не пускать на берег, а копирование наших записей займет все ваше время и силы. Вы ничего не потеряете: Ресифи — в вышей степени неинтересный порт.

— В таком случае, могу я просить вас о любезности передать это консулу Соединенных Штатов? — Он вынул письмо, и Стивен положил его в карман.

Поздно, поздно ночью, на притихшем корабле — только тихое пение пассата в такелаже, случайные шорохи вахты на якорной стоянке, склянки и крик часовых «все в порядке» за каждым ударом, отмечающем полчаса, — Стивен снял нагар со свечи, прижал руки к воспаленным, покрасневшим глазам, взял дневник и стал писать:

«Я видел, как Джек засиял от удовольствия, сделав прекрасный подход к берегу, вычислив свои течения, приливы, изменчивые ветры: это событие доказало его правоту. Так же и мое предсказание было настолько точным, насколько я мог желать. Бедная леди, она, должно быть, усердно трудилась с кодированием, и, как должно быть, от всего сердца проклинала Фишера, когда тот читал ей про смирение. Учитывая, что времени на кодировку у нее не оставалось, полагаю, что эксперты сэра Джозефа получат удивительно полную картину, и он будет вознагражден зрелищем только что созданной разведки: младенческие шаги, возможно, но многообещающего, даже выдающегося младенца.

Я сочувствую ей: этот добрый человек пережевывает одно и то же, а драгоценные секунды мчаться мимо. Ее печать, хотя и довольно искусная, с двойным волоском, выдает очевидное нетерпение. Когда мы встретимся завтра, не сомневаюсь, что наши глаза будут весьма похожи, как у пары хорьков-альбиносов, поскольку, хотя мои копии и письма сэру Джозефу сделаны в двойном экземпляре и, возможно, были длиннее, но я к этому более привычен. Мне не нужно высчитывать код на пальцах, черкать и писать снова с небольшими вычислениями на краешке, не нужно и бороться с чрезвычайным раздражением. Тем не менее, я должен стереть торжество из своих сияющих глаз: возможно, стоит надеть зеленые очки».

Он закрыл дневник, сам по себе памятник криптографии, и растянулся в гамаке. Сон поднимался, чтобы затопить разум, но в течение некоторого времени все еще сохранялась ясность. Стивен размышлял как об удовлетворении от своего ремесла, так и о его неприглядных чертах: постоянной скрытности, постоянной лжи, пропитывающей лжеца до костей, однако лжи во благо, о жертвовании, как он знал в некоторых случаях, не только жизнью агента, но и личной жизнью, о китах, о любопытном разделении кают-компании на два лагеря — Грант, Тернбулл и Ларкин на одной стороне, а Баббингтон, капитан Мур и Байрон, новый исполняющий обязанности четвертого лейтенанта, на другой, с казначеем Бентоном и малозначительным лейтенантом морской пехоты Говардом между обоими лагерями.

И, возможно, Фишером, хотя в последние дни его дружба с Грантом усилилась. Странное создание этот капеллан, возможно, несколько мелочный человек, колеблющийся, его поведение во время пика эпидемии разочаровало Стивена, насколько у него хватало времени, чтобы разочаровываться: больше обещаний, чем работы, слишком поглощен собственными проблемами? Более склонный получать утешение, чем давать его? И, разумеется, абсолютно не желающий иметь дело с грязью. И эта преувеличенная забота о миссис Уоган… Враждебность их не разделяла, по крайней мере, очевидная враждебность, скорее, они представляли собой разные типы взаимоотношений, которые, вероятно, могли быть обнаружены по всему судну — между старыми соплавателями и добровольцами Джека с одной стороны, и остальной частью команды с другой. Последняя четкая мысль: «Найдет ли он еще матросов?».

Следующий день дал ответ: двенадцать черных португальцев, и Джек попробует еще разок днем, последний шанс, прежде чем «Леопард» отплывет с вечерним отливом.

— Но, — заметил Бонден, работая веслами, чтобы доставить Стивена к аптекарю для окончательной загрузки, — сомневаюсь, что найдет хотя бы еще одну душу.

— Разве он не может принудительно завербовать нескольких с только что вошедшего английского судна?

— О нет, сэр, — рассмеялся Бонден, — не может, только не в иностранном порту. Кроме того, это — китобой из Южных Морей, поэтому у большинства матросов будет протекция, даже если мы встретим его далеко в открытом море. И с него не будет добровольцев, только не на старый «Леопард», если только они не плавали с ним прежде. Нет-нет, на «Леопард» по собственной воле не пойдут, только не на это старое корыто с поганой репутацией.

— Но разве «Леопард» — не прекрасный корабль? Лучше нового, как сказал капитан.

— Ну, — сказал Бонден, — я не считаю себя царем Соломоном, но знаю то, что скажет себе обычный парень, привыкший к морю: на старом «Леопарде» может и хороший капитан, а не, как мы говорим, скотина, любящая проповедовать и сечь плеткой, но корабль очень стар, и с жутким некомплектом команды: мы будем работать не покладая рук. Так к черту «Леопард»! Почему? Да потому, что это плавучий гроб, и неудачливый вдобавок.

— Нет, Бонден, капитан ясно говорил мне, и я точно припоминаю его слова, что весь корпус тщательно перебрали, поставили снодграссовские диагонали и железные кницы Робертса, так что теперь это — лучший пятидесятипушечник из тех, что на плаву.

— Что касается лучшего пятидесятипушечника из тех, что на плаву, что же, это достаточно справедливо. Но почему? Потому, что есть еще только «Грампус», кроме еще двух или трех, которых мы зовем «Балтийские Катафалки». Что же касается книц и диагоналей… Минуточку, сэр, — сказал Бонден, оборачиваясь через плечо и вклинивая шлюпку в промежуток между толпой маленьких лодок и внешним бакеном. Какое-то время помолчал, а потом продолжил упрямым, задиристым голосом. — Мне могут рассказывать о капитане Сеймуре и лорде Кокрейне и капитане Хосте и остальных, но я говорю, что наш капитан — самый лучший боевой капитан на флоте, а я служил под командованием лорда виконта Нельсона, не так ли? Хотел бы я видеть человека, отрицающего это. Кто на четырнадцатипушечном бриге захватил испанский фрегат и заставил его спустить флаг? Кто дрался на «Поликресте», пока тот не затонул прямо под ним, и не обменял его на корвет, выхваченный прямо под дулами французских пушек?

— Знаю, Бонден, — мягко произнес Стивен. — Я был там.

— Кто вступил в бой с французским семидесятичетырехпушечником на двадцативосьмипушечном фрегате? — вскричал Бонден, еще сердитее. — Но, — продолжил он совсем другим тоном, тихим и конфиденциальным, — когда мы на берегу, иногда мы все еще немного в море, если вы понимаете меня, сэр. Это значит, что мы прямые как стрела, иногда верим им, смертельно честным быстроговорящим парням, с их патентованными кницами и диагоналями, и чертовыми серебряными рудниками, прошу прощения, сэр. Для любого капитана естественно думать, что он командует самым прекрасным кораблем, из когда-либо существовавших: но иногда, захваченные кницами и диагоналями, мы можем думать о нем лучше, чем есть на самом деле, и верим в это, и говорим это, без обмана.

— «Леопард», — крикнул шкипер этого прекрасного американского барка «Золотая Лань», узнавший шлюпку.

— «Золотушная рвань», — ответил Бонден, вызывающе исказив название и презрительно засмеявшись.

— Вам люди не нужны? У нас тут на борту три ирландца из Ливерпуля, и старшина-рулевой, дезертировавший с «Элелампуса». Почему бы вам не прийти и принудительно не завербовать их? (Веселье на барке и крики «Проклятый старый „Леопард“»).

— Глядя на ваши борта и швартовку в порту, — ответил Бонден, поравнявшись с «Золотой Ланью», — у вас на борту нет ни единого моряка, достойного, чтобы его завербовали. Мой вам совет, дряхлые бостонские бобы, убирайтесь прямо в Содом, штат Массачусетс, пешком и постарайтесь найти парочку настоящих моряков. (Общий рев с «Золотой Лани», ведро помоев, выплеснутое в направлении шлюпки).

Бонден, так и не взглянувший на американца, сказал:

— Это прочистит им мозги. Теперь, куда сначала, сэр?

— Мне нужно к аптекарю, в госпиталь и к американскому консулу. Прошу, выбери точку равноудаленную от всех трех.

В эту точку, не позднее, чем Бонден, основываясь на большом опыте, ожидал его, Стивен и вернулся, неся попугая для тимермана. Его сопровождали два раба с грузом лекарств, достаточным, чтобы лечить экипаж всего корабля в течение восемнадцати месяцев, и две монахини с замороженным пудингом, обернутым в шерсть.

— Спасибо десять тысяч раз, дорогие матушки, — сказал он. — Это для ваших бедняков, и, прошу, помолитесь за душу Стивена Мэтьюрина.

Потом он повернулся к рабам:

— Господа, вот вам за беспокойство, и передайте поклон уважаемому аптекарю.

Бондену:

— Теперь, пожалуйста, домой, и греби как Нельсон на Ниле.

Когда они вышли из внутренней гавани и открылся весь рейд, Стивен сказал:

— Какая-то странная посудина рядом с нашим «Леопардом». — Бонден ответил дружелюбным мычанием, не более, и спустя четверть мили Стивен продолжил. — Исходя из моего мореходного опыта, никогда не видел настолько странной лодки.

При мысли о мореходном опыте доктора Мэтьюрина Бонден улыбнулся:

— Что там, сэр?

— Понимаешь, это похоже на бриг с двумя мачтами. Но они шиворот-навыворот.

Бонден оглянулся через плечо. Выражение его лица изменилось. Он сделал два сильных гребка, и пока шлюпка скользила вперед, посмотрел снова.

— Это — один из наших фрегатов, потерял фок-мачту на уровне пяртнерса, бушприт временный, да и вся носовая часть не в порядке. «Нимфа», тридцати две пушки, если не ошибаюсь, прекрасный ходок.

Он не ошибся. «Нимфа», капитан Филдинг, идущая с депешами с Мыса на Ямайку, а потом домой, в ослепляющем ливне столкнулась с голландским семидесятичетырехпушечником «Ваакзамхейд», к северу от экватора. Произошла короткая стычка, в ходе которой фок-мачта «Нимфы» получила повреждения, но, поставив все паруса, какие только осмелилась, она скрылась от своего намного более тяжелого противника в ходе двухдневного преследования. К тому времени «голландец» привелся к ветру и прекратил преследование, «Нимфа» приблизилась к берегу, а немного позже непредсказуемый порыв ветра с мыса Бранко ударил в лоб, отправив фок-мачту за борт. К счастью, «голландец» уже скрылся из поля зрения: в последний раз его заметили плывущим на зюйд и бросившим погоню, а капитан Филдинг, перед тем как продолжить вояж, привел свой корабль в Ресифи для ремонта.

По старшинству Филдинг находился впереди Джека. По его мнению, ничего хорошего из затеи на скорую руку соорудить временную фок-мачту и выйти в море в компании с «Леопардом» для поисков «Ваакзамхейда», выйти не могло. Помимо того факта, что «Нимфа» несла депеши, что запрещало ей заниматься сумасбродствами, «голландец» ходит быстрее «Леопарда», хотя и не так быстро как «Нимфа», и Филдинг не горел желанием быть растерзанным семидесятичетырехпушечником в ожидании, пока приковыляет «Леопард», от которого, с таким некомплектом команды, все равно будет мало проку, даже когда доберется. Также он не может поделиться с «Леопардом» матросами: Обри найдет их на Мысе во множестве. И, будучи, на месте Обри, Филдинг издалека бы обогнул «Ваакзамхейд»: тот отличный ходок, под командованием решительного парня, хорошо знающего свое дело, и корабль имеет хорошо обученную команду — немногим более чем за пять минут дал по «Нимфе» три бортовых залпа. Расстались довольно холодно, хотя Джек угостил его большей частью пудинга, принесенного Стивеном, событие, как про себя отметил Джек, имевшее мало аналогов в военно-морской истории, с учетом жары и всех прочих обстоятельств.

— Со своей стороны я рад, — сказал Стивен, когда «Леопард» взял на фиш правый становой якорь, и Америка растаяла на фоне западного неба. — У меня были сообщения, имеющие немаловажное значение, и эта быстроходная, осторожная «Нимфа» доставит мои копии намного быстрее оригиналов.

Дуэль кораблей в ревущих сороковых(1) Дуэль кораблей в ревущих сороковых(2) Дуэль кораблей в ревущих сороковых(3)

Зная о присутствии вражеского линейного корабля в этом же океане, «Леопард» удвоил внимание к артиллерийской подготовке. Хотя это присутствие и являлось весьма отдаленным и, скорее, теоретическим — поскольку, по мнению «Нимфы», «Ваакзаамхейд» должен находиться где-то в пятистах милях к юго-западу, — орудия «Леопарда» после команды «все по местам» грохотали каждый вечер, а частенько и в утреннюю вахту.

— Поскольку, как ты понимаешь, — сказал капитан, — теперь, когда мы забрали обратно Маврикий и Реюньон, голландский корабль в этих водах может означать только одно: усиление Ван Дэнделса на Островах Специй. А чтобы добраться туда, он должен плыть почти тем же курсом, что и наш, по крайней мере, до высоты Мыса.

У Джека не имелось ни малейшего желания повстречаться с голландцем. По ходу карьеры ему доводилось играть и по более высоким ставкам, но «Ваакзаамхейд» был «голландцем», а Джек Обри был при Кампердауне мичманом на нижней палубе шестидесятичетырехпушечного «Ардента». Тогда «Фрайхайд» убил или ранил сто сорок девять его соплавателей из четырехсот двадцати одного и почти превратил «Ардент» в развалину: это, а также все, что ранее Джек слышал о голландцах, наполняло его уважением к их мастерству судовождения и боевым качествам.

— Можешь звать их «масленками», но еще не так давно они крепко нам врезали и сожгли верфь в Чатэме, и Бог знает сколько судов в Мидуэе.

Даже при равных шансах Джек вел бы себя осмотрительно в ситуации, где замешаны голландцы: теперь же соотношение и вовсе составляло семьдесят четыре против пятидесяти двух в пушках, и намного больше в численности команды, поэтому Джек приложил все усилия, чтобы уменьшить неравенство, увеличив скорость и точность огня «Леопарда». Но он не мог стрелять из всех пушек и одновременно маневрировать, пока на Мысу не укомплектуется сто тридцатью матросами, что намного меньше числа, необходимого, чтобы взять на абордаж и расправиться с решительным врагом калибра «Ваакзаамхейда».

Из первоклассных моряков, плававших с ним прежде и знавших взгляды Джека на то, как надо управляться с пушками, набиралось достаточно наводчиков и расчетов для полноценного бортового залпа верхней палубой. Нижняя палуба на данный момент времени старалась справиться, как могла, с остальными пушками, имея настолько жидкие расчеты и без того разбавленные морскими пехотинцами, что не оставалось солдат для стрельбы из ручного оружия. До тех пор, пока не поправятся больные, эти расчеты располагались так, чтобы наименее эффективные находились посреди корабля — места, известного как «бойня», поскольку в сражении большая часть вражеского огня сконцентрирована на ней. Более слабые расчеты — на нижней палубе: хотя двадцатичетырехфунтовки и могли укусить сильнее, пробивая два фута цельного дуба с семисот ярдов, орудийные порты нижней палубы «Леопарда» располагались от поверхности воды не выше, чем у других судов его класса, и если сражение произойдет при сильном волнении, они обязательно должны быть закрыты с подветренного борта, а, возможно, и с наветренного тоже.

Джек обнаружил хорошего канонира в лице констапеля Бартона, который полностью согласился с капитанской практикой реальной стрельбы, вместо того, чтобы ограничиваться просто накатыванием пушек. Капитан располагал дюжиной превосходных командиров расчетов, и на нижней палубе ему здорово помогали Баббингтон, а также Мур из морской пехоты. Да и старшие мичманы, любившие этот вид учений с их грохотом, динамичностью, возбуждением и соревновательностью, уделяли большое внимание своим подразделениям. Но Грант оказался мертвым грузом. Вся его служба ограничивалась транспортами, суетой в гавани и исследованиями, и, думалось, не его вина в том, что никогда не довелось ему участвовать в сражении. Хороший навигатор, знать скрытую природу морской битвы он не мог, и не выказывал готовности учиться. Как будто не верил взаправду в возможность сражения или необходимость чего-либо помимо формальной подготовки к нему, и его отношение, довольно очевидное, заразило многих тех, чьи представления о сражения были столь же туманными, как и его собственные — повсюду дым и пальба в упор, и Королевский флот побеждает как само собой разумеющееся.

После одной-двух встреч с Грантом наедине, не преуспев в том, чтобы встряхнуть упрямое самодовольство пожилого человека, несмотря на его постоянное «да, сэр» при каждой многозначительной паузе, Джек записал его как еще одно бремя, которое нужно нести, ни в коем случае не малозначительное, но намного менее важное, чем стадо сухопутных на нижней палубе. И он продолжил превращать «Леопард» в боевую машину, эффективную, насколько позволяли средства, полностью изменив методы и приспособив их к необычайно малочисленной команде и, как сам выражался, «по одежке протягивал ножки».

Утренние учения проходили в кормовой каюте. Здесь стояли собственные бронзовые девятифунтовки Джека, принайтовленные обычно вдоль бортов, чтобы занимать меньше места. Они являлись частью добычи с Маврикия — легкие и красивые пушки, которые аккуратно рассверлили, чтобы подходили английские девятифунтовые ядра, и окрасили в темный шоколадно-коричневый цвет, чтобы избавиться от бесконечной полировки, занимавшей так много времени на корабле — времени, которое можно потратить намного эффективнее. Но это гуманное, разумное действие противоречило некоторым глубинным военно-морским инстинктам: Киллик и его помощники, воспользовавшись крохотными сколами краски вокруг замка и запального отверстия, постепенно увеличивали область сияющей бронзы, пока пушки снова не засверкали от дульного среза до винграда. Теперь Джек испортил красоту кормовой каюты, заставив мистера Грэя построить аналог высокого винтранца, с пересекающимися кницами достаточно мощными, чтобы выдержать отдачу этих бронзовых девятифунтовок, и убрать кормовые окна, как будто намереваясь поставить глухие иллюминаторы, а также часть пышной резьбы на галерее, чтобы использовать девятифунтовки в качестве ретирадных пушек, стреляющих с более высокой позиции, по сравнению с обычными портами в кают-компании.

Стрельбой Джек и занимался почти каждый день, непосредственно руководя ей, используя различные расчеты: иногда только из офицеров, сам возглавляя их (как же он любил лично навести орудие!), иногда из мичманов, но чаще всего — беря две крайности нижней палубы: первых и вторых наводчиков на одной и придурков и полных увальней на другой, в надежде, что лучшие могут стать еще лучше, а худшие, по крайней мере, достаточно хорошо изучат процесс, чтобы стать хоть немного полезными. Эта пальба из кормовых ретирадных пушек имела большое преимущество, позволяя расстреливать пустые бочки, качающиеся далеко в кильватерном следе, так, чтобы те, кто целился по ним, видел результат наводки при разной дальности, и все это не останавливая корабль для буксировки мишени шлюпками.

С другой стороны, это привело каюту в состояние разрухи. Большинство капитанских стюардов зарыдали бы, видя, как их труды по созданию уюта открыты всем ветрам, а лелеемая медь, покраска, клетчатая парусина, палуба, окна закопчены, как после сражения. Киллик, закосневший в неповиновении и немой дерзости, потворствуемый по старой памяти и ставший законченным тираном, являлся, возможно, самым придирчивым стюардом на ранговых кораблях, Аттилой для уборщиков и корабельных юнг, находившихся в его распоряжении, и источником беспокойства капитана.

Но Джеку удачливо пришло в голову пригласить его сделать первый выстрел, и после этого блеск каюты можно было крушить: опорные кольца и металлические люльки могли портить клетчатые скатерти, сетки оббитых ядер, мокрые банники и закопченные клинья могли разрушать неизменную симметрию гостиной, украшенной саблями на одном борту и подзорными трубами на другом, пистолетами, пускающими прихотливые солнечные зайчики, со стульями и столами, всегда стоящими в определенном порядке. Артиллеристы орудовали от стойки для вина красного дерева до двери кормового балкона правого борта, и все провоняло пороховым дымом — Киллик стоял там, следя за запальными фитилями, как терьер следил бы за крысой или жених за невестой. Единственный выстрел делал его любезным и даже вежливым на целую неделю.

Кроме утреннего грохота и изрыгания пламени, жизнь на борту быстро вернулась к приятной монотонности военного корабля в походе. Джек и Стивен снова обратились к музицированию, играя время от времени на кормовой галерее теплыми ночами, с кильватерным следом, оставляющим фосфоресцирующую линию далеко позади них в бархатном море, испещренном искаженными отражениями южных звезд, в то время как устойчивый пассат пел над головой. Иногда птицы, которых изредка можно было идентифицировать, бросались на кормовые фонари, а иногда целый акр поверхности моря как будто взрывался короткой вспышкой фейерверка — это стая летающих рыб спасалась от какого-то неведомого врага. Ежедневная рутина продолжалась, и хотя на палубах было довольно малолюдно, это, вкупе с присутствием столь значительного количества вялых и бритых налысо больных, скоро стало казаться в порядке вещей: тем более что головы, обритые при лихорадке, сперва покрылись короткой щетиной, а затем плотным ежиком волос, и выглядели более естественно. Стивен ближе познакомился с пораженными кариесом зубами и вялым пищеварением первого лейтенанта, лихорадкой боцмана, полученной на «Валхерене», и изгнал глистов у всей мичманской каюты.

Тогда же, возобновив практику прошлых дней, он вернулся к прогулкам с миссис Уоган, в то время как выжившие преступники выводились на воздух на баке. Теперь это происходило с меньшими ограничениями, чем ранее: мужчины добровольно работали на помпах и помогали в простых заданиях — они больше не принадлежали абсолютно чужеродному миру отверженных, и иногда незаконно получали подачки табака.

Небольшой запас свежей провизии из Ресифи вскоре исчез, замороженные пудинги стали нереальной мечтой, кают-компания вернулась к обычным блюдам, менее однообразным, чем на нижней палубе, но все же довольно утомительным, и к неуклюжей готовке молодого мистера Байрона, чье представление о пудинге менялось только от свиного к сливовому и обратно. В кают-компании Грант начал утверждать свой авторитет председателя кают-компании, прилагая все усилия, чтобы прекратить богохульства и непристойности, положить конец картам и вступил в конфликт с Муром, веселой душой, опасающимся, что придется довольствоваться гробовой тишиной и бездельем.

В течение двадцати четырёх часов неизменно сменялись вахты, бросался лаг, записывались ветры, курс и суточный пробег — ничего выдающегося: ветры, хотя в целом и устойчивые, повернули на зюйд-ост так, что «Леопард» постоянно шел в максимально крутой бейдевинд — булини туго вибрировали — и все еще тащил за собой массу наросших водорослей.

Череда дней без каких-либо событий, привычная монотонность, оживляемая ударами колокола, в том числе звонком судового санитара у фок-мачты для тех, кто, почувствовав слабость, желал обратиться к хирургу.

— При существующем темпе мы также исчерпаем наш запас лекарств от венерических болезней, — сказал Стивен, моя руки. — Сколько случаев, мистер Хирепат?

— Хоулендс седьмой, сэр, — ответил помощник.

— Тюремная лихорадка могла меня одурачить, — сказал Стивен, — но lues venerea[24] — никогда: сифилис во всех его проявлениях так же знаком морскому медику, как простуда его сухопутному коллеге. Это всё недавние заражения, мистер Хирепат, и поскольку наша цыганка — сама сдержанность, уверен, что единственный источник — Пег, служанка миссис Уоган. Ибо стоит заметить, что хотя длительное путешествие и может вызвать значительное увеличение случаев гомосексуализма, но это точно раны Венеры. Брандер среди нас, и его имя — Пегги Барнс.

Стивен обдумывать мысль: «Как они вступают с ней в связь? И как Пегги могла бы сохранить целомудрие? Serricunnium[25] не входит в припасы кораблей четвертого ранга, а, возможно, и прочих рангов. И это, когда размышляешь о количестве женщин на некоторых судах с капитанами различного склада характера, выглядит странным пробелом. Наш капитан, однако, с радостью повинуется букве закона, поскольку утверждает, что женщины — источник бед на корабле. Возможно, парусный мастер или оружейник, этот изобретательный человек… Стоит поговорить с капитаном».

Стивен и в самом деле поговорил с капитаном, и так случилось, что сделал это в момент, когда Джек был особенно настроен против слабого пола.

— Женщины делают сердца несчастными и уязвляют разум, вызывают печаль в сердце, слабость в руках и дрожь в коленях, — сказал Джек оцепеневшему от удивления Стивену. — И все это сказано в Библии: я сам прочел. Будь все они прокляты. На борту только три женщины, но с тем же успехом это мог быть отряд василисков.

— Василисков?

— Да. Ты должен знать все о василисках: они распространяют заразу взглядом. Эта твоя Пегги, если ее не запечатать в бочку без дырки, сведет команду корабля к сборищу безносых, беззубых, лысых паралитиков. Есть еще мерзкая цыганка-ведьма, сказавшая одному из португальцев, что корабль неудачлив, настолько неудачлив, что двухголовый призрак убитого шерифа обитает у сетки бушприта. Байку все слышали, а утренняя вахта видела, как эта призрачная задница сидела на лисель-спирте, гримасничая и кривляясь — все матросы с бака помчались на корму, налетая друг на друга как стадо телят, и не останавливались, пока не достигли квартердека, и Тернбулл не мог заставить выбрать передние паруса. И есть еще твоя миссис Уоган. Мистер Фишер посетил меня прямо перед тобой. Он считает, что намного приличнее гулять с ней на корме священнику, а не хирургу или его молодому помощнику. Его проповеди, дескать, имели бы больший вес, если бы капеллан один контролировал ее передвижения, и репутация ее больше бы не страдала от неких циркулирующих слухов, да и большинство офицеров придерживается того же мнения. Как тебе это нравятся, Стивен, а?

Стивен развел руками.

— Я могу не видеть насквозь первого встречного, — продолжил Джек, — но чертовски хорошо понимаю, что, несмотря на черное одеяние, этот человек хочет забраться в ее постель — я говорю тебе это, Стивен, только потому, что ты непосредственно замешан в этом вопросе. И поскольку я уважаю сан, то я лишь ответил, что мне не нравится, когда мои приказы обсуждаются в кают-компании или где-либо еще. На службе не принято ни оспаривать решения капитана, ни приносить грязные сплетни в капитанскую каюту, и чего я жду, так это того, что мои указания будут быстро исполнены.

— Человек рождается для того, чтобы страдать, как искры для того, чтобы устремляться вверх: все это тоже в Библии, Джек, — сказал Стивен. — Я сделаю, что смогу, чтобы покончить с сифилисом и призраком. Я также принес некоторое утешение, брат. Молодой лейтенант морской пехоты, Говард, играет на флейте.

— Немецкая флейта была флотской отравой еще в мою бытность юнгой, — ответил Джек. — В каждой мичманской берлоге, в каждой кают-компании, на каждой главной палубе, где я когда-либо обитал, имелось с полдюжины придурков, пищащих первую часть «Ричмонд Хилл». И после своих слов о миссис Уоган Говард не тот человек, которого я когда-либо охотно захочу развлекать или приглашу к своему столу — за исключением служебных вопросов.

— Когда я говорю, что он играет, то имею в виду, что он играет так, что может укрощать волны и ярость диких зверей. Такой контроль! Такая модуляция! Такой legato arpeggios![26] Альбиони не сыграл бы лучше — не так хорошо. Как человека я не могу его с чистым сердцем рекомендовать, но его легкими и губами я восхищаюсь. Когда он играет, это тупое солдафонское лицо, этот взгляд устрицы… — но не стоит выражаться недоброжелательно, — все исчезает за чистым потоком звуков. Это в нем есть. Когда же кладет флейту, сияние уходит, взгляд снова мертв, вульгарное выражение лица возвращается.

— Уверен, все так, как говоришь, Стивен, но прости меня: я не могу получать удовольствие, играя с человеком, который способен так плохо отзываться о женщинах.

«Женщины, однако, не беззащитны», — подумал Стивен, идя в носовую часть орлоп-дека, чтобы выразить Пегги и миссис Босуэлл протест за их беспечное поведение. Хирепат недавно увел Луизу Уоган с юта вниз, и через отверстие в двери ее каюты доносились ужасно знакомые звуки, свидетельствующие, что Майкл попал в оборот.

Хотя и страстный, голос был тихим. На быстром французском Хирепата убеждали, что тот дурак, ничего не понимает, вообще ничего — и никогда ничего не понимал. У него нет ни малейшего чувства такта, осторожности, деликатности или времени. Он злоупотребляет своим положением крайне одиозно. Что он вообще о себе возомнил?

Стивен пожал плечами и пошел дольше.

— Салюбрити Босуэлл, — произнес он, — о чем вы думаете? Как такой здравомыслящей женщине, как вы, могло прийти в голову действовать настолько неосмотрительно и сказать моряку, что тот служит на проклятом корабле? Разве вы не знаете, мадам, что моряк — одно из самых суеверных существ, когда-либо рожденных? И говоря ему, что корабль проклят, даже населен призраком, вы заставили его пренебречь своими обязанностями, скрыться в темноте, когда он должен работать с парусами и тащить тросы? Тогда корабль и в самом деле становится проклятым — наскакивает на скрытую скалу, взрывается, выходит из ветра. А вы на чем плывете, мадам? И ваш ребенок, скажите?

Ему было сказано, что тот, кто золотит ей ручку фальшивым серебром, должен ожидать услышать в уплату за свое коварство предсказание дурной судьбы. Стивен оставил ее угрюмой и отстраненной, раздраженно бормочущей над колодой карт, но знал, что его слова попали в цель, и она сделает все то малое, что сможет, чтобы покончить с призрачным помощником шерифа. Этого, наверное, будет недостаточно: призрачная задница, вероятно, будет сопротивляться изгнанию нечистой силы.

— Бонден, — сказал он, — напомни мне, где бушпритная сетка?

— Что ж, сэр — сказал Бонден, улыбаясь, — эт там, куда убираем фор-стеньга-стаксель и кливер.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сопроводил меня туда после учений и пальбы.

— О, сэр, к тому времени стемнеет, — ответил Бонден, более не улыбаясь.

— Ладно. Добудь мне маленький фонарь. Мистер Бентон с радостью одолжит его тебе.

— Сомневаюсь, что это следует делать, сэр. Эт прям там, за носовой фигурой, прям над морем, если вы понимаете, о чем я, не за что схватиться, лееров нет. Это слишком опасно для вас, сэр: вы, несомненно, поскользнётесь. Самое опасное место, с этими акулами, шныряющими сразу под сеткой.

— Ерунда, Бонден. Я — старый морской волк, четырехрукий. Мы встретимся здесь — как это называется?

— Недгедс[27], сэр — ответил Бонден тихим, подавленным голосом.

— Именно так — недгедс. И не забудь фонарь, будь добр. Я должен присоединиться к своему коллеге.

На самом деле, ни Бонден, ни доктор Мэтьюрин не явились на рандеву, не говоря уже о фонаре. Старшина-рулевой передал с юнгой свое почтение: состояние капитанской гички таково, что Бонден вообще не располагает временем. А беседа Стивена с его коллегой Хирепатом затянулась далеко за полночь.

— Мистер Хирепат, — начал он, — капитан приглашает нас завтра отобедать с ним, вместе с мистером Байроном и капитаном Муром. Давайте, мы должны спешить. Нельзя терять ни минуты.

Спешная дробь барабана «все по местам» заставила его буквально прокричать последние слова, и вместе они поспешили в корму, на свой боевой пост в кокпите. Там и сидели, пока высоко над их головой длился этот ритуал, и сидели в молчании. Хирепат пару раз попытался что-то сказать, но так и не сказал. Стивен смотрел на него, прикрыв глаза рукой: даже при скупом свете единственной казначейской свечи молодой человек казался крайне бледным: бледным и удрученным. Безжизненные волосы висят патлами, взор потуплен.

— Вот и тяжелые орудия, — наконец сказал Стивен. — Полагаю, мы можем идти. Давайте выпьем по стаканчику в моей обители: есть немного виски из моей страны.

Он усадил Хирепата в одном углу треугольной каюты, среди склянок с заспиртованными кальмарами, и заметил:

— Литтлтон, грыжа, вахта правого борта, поймал прекрасную coryphene[28] сегодня пополудни. Намереваюсь потратить дневное время, препарируя её, чтобы плоть осталась еще съедобной, когда я закончу. Поэтому снова попрошу вас позаботиться о нашей прекрасной заключенной.

У Стивена имелись своеобразные нравственные границы — он не намеревался приглашать молодого человека ни с целью развязать ему язык алкоголем, ни втереться в доверие. Но даже если и намеревался, то не преуспел бы лучше. Закашлявшись от непривычного напитка — «очень хорош, благороден как лучший коньяк, но если добавить немного воды, стал бы еще лучше», — Хирепат сказал:

— Доктор Мэтьюрин, помимо моего отношения и уважения к вам, я перед вами в неоплатном долгу, и мне крайне неловко быть неискренним и постоянно лицемерить. Должен сказать, что я давно знаком с миссис Уоган. Я спрятался, чтобы последовать за ней.

— В самом деле? Рад узнать, что у нее есть друг на борту: было бы мрачно путешествовать в полном одиночестве, и еще хуже после высадки. Но, мистер Хирепат, действительно ли благоразумно всем рассказывать о вашей связи? Разве это не скомпрометирует леди и не сделает ее положение еще более уязвимым?

Хирепат полностью согласился: миссис Уоган убеждала его проявлять предельную осторожность, сохранить это в тайне, и пришла бы в ярость, узнав, что он открылся доктору Мэтьюрину, который, однако, является единственным человеком на корабле, кому Майкл мог вообще довериться. Так он сейчас и сделал: частично оттого, что постоянная скрытность вызывает у него отвращение, частично потому, что хотел бы отказаться от прогулок с ней в настоящее время — у них произошла крайне болезненная размолвка. Луиза считает, что он ее домогается, используя свое положение.

— И все же, вначале она была очень рада меня видеть. Это походило на наши первые дни вместе, давным-давно.

— Полагаю, ваше знакомство довольно продолжительное?

— Так и есть. Мы повстречались во время мира, на борту дуврского пакетбота из Кале. Я как раз закончил свою работу с Пьером Буржуа.

— Пьером Буржуа, китаистом? Китайским миссионером?

— Да, сэр. Я возвращался в Англию, намереваясь сесть на судно, направляющееся в Штаты после недели или двух в Оксфорде. Я видел, что Луиза одна и в бедственном положении — какие-то грубияны вились вокруг нее — и она с радостью приняла мою защиту. Очень скоро мы обнаружили, что оба американцы, у нас есть несколько общих знакомых, оба в основном обучались во Франции и Англии, и ни один из нас не богат. Незадолго до этого у нее произошли разногласия с мистером Уоганом — насколько мне известно, тот соблазнил ее горничную — и она путешествовала без каких-либо определенных целей, с несколькими драгоценностями и очень небольшим количеством денег. К счастью, содержание за полгода ожидало меня у отцовского агента в Лондоне, поэтому мы зажили вместе в коттедже неподалеку от города, в Челси.

Я даже не берусь описать те счастливые дни, и не буду пытаться этого сделать из страха разрушить воспоминания. У коттеджа имелся сад, и мы подсчитали, что, если будем там что-то выращивать, то, несмотря на стоимость мебели, сможем протянуть по крайней мере до тех пор, пока не получим весточки от моего отца, на великодушие которого я возлагал все надежды. Вместе со мной из Парижа прибыли мои книги, и по вечерам, после огородничества, я преподавал Луизе элементы литературного китайского. Но наши вычисления оказались ошибочными, поскольку, хотя все зеленщики в округе оказались крайне любезны, давая нам саженцы и даже показывая правильный способ вскапывания, мы не собрали и первого урожая бобовых, а Луиза не изучила и сотню корней, когда пришли люди и забрали ее маленький спинет[29]. Не знаю, как так случилось, но казалось, что деньги испаряются, несмотря на все наши усилия.

Мистер Уоган жил на широкую ногу, в щедром стиле южан, и возможно, Луиза никогда не училась экономно вести хозяйство: она тоже родилась в Мэриленде с роем чернокожих вокруг, а в этих штатах не следят за каждым шиллингом так, как мы в Массачусетсе, нет там и почти религиозного страха перед долгами. С другой стороны, имея друзей в Лондоне, и англичан, и американцев, Луиза нуждалась в нарядах, чтобы принимать их — все, что были, пришлось бросить. Гости приходили все чаще и чаще, и приводили своих друзей, в наш, по их словам, «сельский домик». Интересные мужчины вроде Коулсона, мистера Лоджа из Бостона, Хорни Тука, общение с ними — просто восторг. Но даже самый простой обед дело дорогостоящее в Англии, по сравнению с Францией или Америкой, и наши трудности все росли и росли.

— И, боюсь, я был скучным компаньоном, — продолжал Хирепат. — Я мало что видел, всегда вел очень тихую жизнь, и, хотя она чувствовала красоту моих поэтических трудов, но не могла разделить со мной страсть к Китаю эпохи императоров Тан. Как не мог я разделить ее страстное стремление к республиканским доктринам. Мой отец был лоялистом во время войны за Независимость, а мать, будучи родственницей генералу Вашингтону, приняла другую сторону. Им нелегко жилось вместе, каждый пытался переубедить другого, и ребенком я слышал так много разговоров о политике, что, будучи не в состоянии урегулировать их конфликт, отверг обоих. Мне казалось, что и король, и президент одинаково неприятны, незначительны и неважны, и меня поразило отвращение ко всем политическим беседам. Во всяком случае, Луиза пристрастилась все чаще и чаще встречаться со своими радикальными друзьями в Лондоне: некоторые из них были богатыми и высокопоставленными, и в порыве откровения она сказала, что ей нравится стиль их жизни.

К тому времени, когда я получил весточку от отца, наши дела приблизились к кризису: я бы не выдержал еще неделю назойливостям торговцев, в действительности, если бы не один крайне терпеливый пекарь, мы были бы голоднее, чем на самом деле. Но письмо отца принесло не больше, чем поручение его агенту оплатить мои расходы до Америки и прямой приказ возвращаться немедленно. Я честно описал ему ситуацию, и он с равной откровенностью ответил. Я льстил себе, что описание моих чувств к Луизе, их долговечный характер, могут преодолеть суровость его епископальных принципов. Я ошибался. Отец не одобрял саму связь: во-первых, по моральным основаниям, во-вторых, потому что леди оказалась паписткой, и, в-третьих, из-за ее политических взглядов, которые ему отвратительны.

Он оказался на удивление хорошо информирован своими лондонскими корреспондентами, и навел справки в Балтиморе среди наших общих знакомых. Даже если бы леди была не замужем, он никогда бы не согласился на такой мезальянс. По зову долга, мне следовало возвращаться немедленно. В постскриптуме отец добавил, что, когда я обращусь к его агенту с векселем, тот вручит мне пакет, который я предельно аккуратно должен доставить в Штаты.

Я знал, что будет в пакете. Как лоялист, отец понес тяжелые финансовые потери из-за своей поддержки короля Георга: был вынужден уехать в Канаду на несколько лет, и только благодаря ходатайствам моей матери и ее связям с генералом Вашингтоном ему разрешили вернуться. Британское правительство обязалось возмещать убытки лоялистов, и после долгих-долгих отлагательств требования отца частично удовлетворили. Время от времени от его агента я слышал о ходе дела, и теперь наступил срок выплаты. Я вскрыл пакет, дисконтировал векселя, и мы перебрались в сам Лондон, арендовав меблированные апартаменты на Болтон-Стрит.

Денег отца хватило чуть больше чем на полгода: мы жили очень весело, в стиле, так нравившемся Луизе, развлекались. Круг ее знакомств стал еще шире. Когда осталось не больше сотни фунтов, она написала две пьесы и несколько стихов, которые я размножил для театров и книгопродавцев. Хороший ход — это имело некоторый успех. В то время я надеялся на назначение в миссию в Кантон в качестве переводчика: знание китайского языка было единственным способом зарабатывать на жизнь, хотя и довольно необычным, и обещали хорошую плату. Но идею с миссией забросили, а литературный успех едва найдет себе пару среди предметов первой необходимости. Последняя гинея истаяла, исчезла и Луиза. Она часто говорила мне, что по литературным и политическим причинам ей необходимо поддерживать отношения и посещать некоторых мужчин, которых ни Луиза, ни я особенно не уважали: она часто наносила эти визиты, иногда на неделю или больше, и я слышал, что она жила под покровительством одного из них — мистера Хэммонда.

Я не берусь описать свое несчастье, не буду ничего рассказывать и о чрезмерных страданиях. Но Луиза была весьма добра: недоброжелательность или злоба не в ее характере. Спустя какое-то время она узнала, где я живу, и послала мне денег. В течение того года, и последующего, она много путешествовала, но, когда бывала в Лондоне, находила меня и иногда встречалась со мной в парке или даже у меня в комнате, рассказывала о своих различных связях с искренностью друга — всегда, кроме ситуации нашего расставания, Луиза относилась ко мне как к другу, и нам было очень хорошо вместе. В одну из таких встреч, она обнаружила меня сильно больным и сказала, что я мог бы сопровождать ее в качестве секретаря, но не должен упоминать о нашей близости. Луиза тогда жила в небольшом, неприметном, но крайне изящном доме позади Беркли-стрит, и держала салон, где я видел множество мужчин, примечательных умом, должностью, или богатством, а иногда и всем сразу.

Общение было оживленным, гораздо ближе к французским обычаям, нежели мне представлялось возможным в Англии: непристойности случались редко, но в целом, считаю, это было сборище людей, привыкших жить привольно. Припоминаю мистера Бердетта, толстого печального герцога, лорда Бридлбейна. Но были и другие: помню мистера Кольриджа и мистера Годвина, хотя оба не входили в обычное сборище. Приходили не только мужчины — частенько бывала миссис Стэндиш и леди Джерси с кучкой своих друзей. И все же мужчины преобладали, и именно в своем будуаре она имела привычку принимать самым близких, таких как Джон Харрод, банкир, Джон Аспен из Филадельфии, которого обошел мистер Джей, и старший Коулсон — этот являлся их шефом. У них вошло в привычку входить через дверь другого дома, стоявшего позади сада.

«Для заговорщика ты — самый неудачный компаньон из всех возможных», — подумал Стивен, подливая еще виски, — «Если, конечно, ты не образец хитрости и изворотливости». Вслух же сказал:

— Я знавал мистера Джозефа Коулсона, американца, в Лондоне. Он рассказывал мне о политике, ирландских притязаниях на независимость, ирландцах в Штатах, и ирландских офицерах, служащих британской короне. Но главным образом о политике, европейской политике.

— Это он и есть, и у него есть брат Захария, намного младше его, с ним я учился в школе. Джозеф говорил о политике постоянно: я не мог слушать. И часто спрашивал меня о настроениях в стране — говорил, это касается товаров и акций. Но я никогда не мог ответить, хотя он просил, чтобы я обращал внимание на то, что говорят люди. Очень умный человек, если не касаться политики: я узнал его очень хорошо — он поручал мне копировать бесконечные бумаги, и разносить по городу письма. От созданной им атмосферы тайны и просьб удостовериться, что за мной не следили, я предположил, что он сластолюбец, как и многие, часто посещавшие этот дом. — Майкл заглянул в свой стакан.

— Боюсь, ваше положение причиняло невыразимые страдания, — предположил Стивен.

— Грустные стороны имелись. Но я достиг главного: я часто находился в той же комнате, что и Луиза, и желал лишь немногим большего. То, что называют обладанием, для меня было важно, но ее дружба значила намного больше. Дружба и присутствие рядом. Иногда я задавался вопросом, почему она выбирала таких покровителей, но кроме пары редких исключений в первое время, я не испытывал к ним ненависти, и мне не хватало духу осуждать ее, что бы она ни делала. Возможно, это моя суть: думаю, я бы презирал это в ком-то еще. Все же, не сомневаюсь, что, если бы потребовалась еще большая низость, я бы пошел и на неё.

— Я бы скорее говорил о силе духа. Могу я предположить, что вас не потревожили слухи, соединившие миссис Уоган и меня? Вы, должно быть, слышали их в мичманской каюте.

— Нет. Частично, потому что я не верю им, но еще больше, потому что слово «обладание» очень глупо по отношению к такой совершенной женщине, как Луиза. Что касается силы духа… да, поначалу это действительно требовало некоторой силы духа, несмотря на все мои рассуждения: но у меня был друг с… полагаю… более мощным оружием, чем философия. В начале изучения китайского языка я встретил человека, познакомившего меня с радостями опиума, наслаждением и утешением опиума. Я сполна вкусил его мощь, прежде чем встретил Луизу, и когда мои страдания давили уж слишком сильно, мне приходилось выкуривать две-три трубки, чтобы просветлеть, чтобы обеспокоенный разум воспринял философию, и спокойное, всеобъемлющее понимание проникло в мою сущность. Опиум также утолял сексуальный и физический голод: с трубкой под рукой мне легко было быть стоиком.

— Разве вы не испытывали неудобств? Я читал о потере аппетита, истощении, жажды жизненной силы, привыкании, и даже крайне разрушительном порабощении.

— В целом нет, но тогда я потворствовал себе не более, чем раз или два в неделю, как и мой учитель и самые искусные курильщики, которых я знал — раз или два в неделю, как люди ходят на концерт или спектакль, за исключением того, что, считаю, мои концерты и мои спектакли были богаче, безусловно, глубже и разнообразнее, чем какие-либо из объективной жизни: мечты, фантомы и такие прояснения очевидной мудрости, которые не описать никакими словами. Что касается жажды жизни, то я мог работать по двенадцать-четырнадцать часов подряд без всякого неудобства. В части потенции, что же, сэр, если бы не считал это непочтительным по отношению к Вам, то я бы рассмеялся. Но, с другой стороны, в бездне своего несчастья я злоупотреблял трубкой, и тогда все то, что вы говорили о падении, все намного хуже, поскольку в дополнении к рабству и деградации жизнь становится кошмаром наяву. Мечты вторгаются в день, и из прелестных становятся ужасными: так происходит через какое-то время, незначительное изменение тональности, ужасающее разум.

И то же самое происходит с цветом — поскольку, должен сказать вам, что мои мечты были бесконечно наполнены цветом, и цвета также наполняли персонажей, о которых я читал или писал, придавая им большую значимость, которой я не мог ни осознать, ни назвать. Теперь же эти цвета, изменившись на четверть тона, стали более зловещими, угрожающими и мрачными. Они пугали меня. Например, мое окно выходило на глухую стену, и на потрескавшейся штукатурке маленький фиолетовый отблеск рос и пылал с такой дьявольской значимостью, что я вжимался в пол. И я находился в этом состоянии ужаса наяву, когда Луиза взяла меня домой в качестве своего секретаря. Там, почти каждый день с ней рядом, я выздоровел. Привычка, в самом деле, требовала определенных доз, и некоторое время моя потребность казалась почти невыносимо сильной. Но, к счастью, в то время не имелось никаких усугубляющих обстоятельств, и я держался. В настоящее время я воспринимаю трубку спокойно и с нежностью; это больше не злобный, дьявольский, неотвратимый монстр, как когда-то, и я беру её или, следует сказать, брал, поскольку это было приблизительно пять тысяч миль назад, примерно раз в неделю. Как ремесленник кружку пива, просто для удовольствия, или когда мне нужен прилив бодрящей выносливости для какого-то необыкновенного задания или для расслабления в чрезвычайной ситуации.

— Вы хотите сказать мне, мистер Хирепат, что, поборов привычку, смогли вернуться к умеренному и приятному использованию наркотика?

— Да, сэр.

— И в интервалах, разве не было тяги? Она не возвращалась?

— Нет, сэр, после полного отказа этого не случилось. Опиум снова стал моим старым проверенным другом. Я мог обращаться к нему, когда хотел, или воздержаться. Если бы у меня имелся запас сейчас, я бы использовал его в качестве воскресной слабости и чтобы вынести скуку проповедей мистера Фишера: те протекали бы как приятное цветное дуновение, поскольку, несомненно, вы знаете, опиум проделывает странные трюки со временем, или, скорее, с его восприятием. Я также покурил бы в данный момент, чтобы смягчить страдания от сложившегося недопонимания между Луизой и мной. Мне причиняет сильную боль мысль о ее подозрении в том, что я настолько неделикатен и навязываюсь ей. И еще большую боль причиняет воспоминание, когда во внезапной горячке я накинулся с неистовыми упреками, довольно несправедливо обвиняя ее в моей жажде простой доброты и привязанности, и оставил Луизу в слезах. Как она будет в дальнейшем выносить мою компанию, не могу даже представить.

— Возможно, мистер Хирепат — сказал Стивен, — если вы сейчас вернетесь, признаете свою вину и отдадитесь на ее милость, то может быть, в интимной обстановке ее каюты, обретете прощение. Вот ключ. Прошу, не забудьте вернуть его завтра: он будет в вашем распоряжении, когда пожелаете. И может, вы сочтете разумным, мистер Хирепат, никогда, ни при каких обстоятельствах, никому не рассказывать об этом разговоре. Ничего не разозлит женщину сильнее, даже явные измены. Я не расскажу никому.

Забрезжил рассвет, и снова Джека разбудил стук в дверь, и снова его вырвали из объятий воображаемой миссис Уоган сообщением о корабле прямо по скуле левого борта. На этот раз брамсели «Леопарда» убрали, но то была не более чем дань условностям войны, потому что на этот раз «Ваакзамхейд» оказался на добрые три мили ближе. Прекрасно узнаваемый, несмотря на туман, повисший над холодным молочно-светящимся морем, «голландец» скрывался и появлялся в этом легком ветерке с оста. Иногда, казалось, он исчезал почти полностью, а иногда, когда поднимался на волне, расправляя паруса, выглядел неестественно большим. И направлялся он к «Леопарду».

Они уже находились на границе западного течения, и ветер вздувал рябь на бледной морской глади, но это была ерунда — ничего похожего на огромные валы и ложбины, так благоприятствующие более тяжелым кораблям. И к полудню «Леопард», установив все паруса, что мог нести, и взяв курс на зюйд-вест, оставил «Ваакзамхейд» за горизонтом.

— Можем ли мы праздновать победу? — спросил Стивен за обедом. — Уже два часа, как он исчез, кипя от бессильной ярости.

— Я вообще ничего не собираюсь праздновать, пока мы не бросим якорь в Саймонс-бей, — воскликнул Джек. — При Тернбулле и Холлсе я не хочу ничего обсуждать за завтраком, но не знаю, видел ли я во всей моей жизни нечто столь же шокирующее, как этот «голландец» на рассвете, с наветренной стороны, прямо между нами и Мысом. Как будто он смотрел мне через плечо вчера вечером, когда я прокладывал курс. И я считаю, что нельзя недооценивать утренний спектакль. Расстояние было слишком велико, чтобы быть уверенным, дымка, но у меня нехорошее чувство, что он гнался за нами не в полную силу. Не было трюмселей, как ты, смею предположить, заметил. Может быть, его брам-стеньги не выдерживают нагрузки, но мне показалось, что он не столько стремился догнать нас, сколько оттеснить к югу, в подветренную сторону. На его месте, и с таким превосходством в численности экипажа, я бы скорее попытался взять корабль на абордаж, чем разнести его в щепки — вдруг он потом затонет прямо подо мной? Какой триумф для него привести с собой в Ост-Индию отличный пятидесятипушечник! И он, должно быть, ждет своего шанса. Тем не менее, я сделаю все, что в моих силах, чтобы сегодня ночью пересечь его кильватерный след, и если только смогу занять наветренное положение, с ветром хоть сколько-нибудь заходящим с оста на зюйд, постараюсь побороться с ним в бейдевинд. Мы способны держать круче к ветру, а у этих плоскодонных кораблей снос под ветер всегда больше, чем у наших. Так что при любом волнении, которое сможет вынести «Леопард», мы, полагаю, могли бы оставить «голландца» далеко за кормой, идя галсами, оставить раз и навсегда, и, надеюсь, оказаться завтра с наветренной стороны от него.

Тщетная надежда. План Джека пересечь курс противника ночью расстроил штиль, и во второй половине следующего дня, когда вся команда крепила на реях новые штормовые паруса, идущий по ветру «Вакзамхейд» был замечен на северо-востоке. Впечатляющее зрелище — ярко белеющие под облачным небом лиселя снизу доверху, пирамида из парусов, сияющих ярче, чем обычно, и как будто озаренных внутренним светом, потому что там тоже готовились к ветрам, что ожидаются южнее. Но «леопардовцы» не могли восхищаться этой красотой. Все они видели ядро, повредившее носовую фигуру, и знали, что за портами нижней палубы приближающегося «Ваакзамхейда» ждет длинный ряд голландских тридцатидвухфунтовок, выбрасывающих почти вполовину больше металла, чем их собственные орудия. Большая часть корпуса «Леопарда» была скроена из твердого дуба, как и большая часть экипажа, но не было на борту человека, который скрыл бы свою радость, когда ветер достиг и «Леопарда», наполнив новые крепкие паруса, и вода забурлила под кормой, по мере того как корабль набирал ход. Чуть позже капризные ветра стали покидать «Ваакзамхейд», положивший руль к ветру и открывший пальбу издалека, которая весьма эффективно прикончила даже тот слабый ветерок, который еще оставался там.

Медленная, планомерная стрельба с верхней палубы, пушка за пушкой: одиночные выстрелы с увеличенным зарядом пороха. Зачастую недолеты, но наводка на удивление точная, а некоторые снаряды рикошетом попали в «Леопард». Джек не надеялся добиться многого на таком расстоянии — после первого отскока от воды его двенадцатифунтовки верхней палубы не могли причинить и половины того ущерба, что двадцатичетырехфунтовки «голландца», но всегда оставался шанс сбить рангоут или перебить ванты, а это было бы неплохо, учитывая, что «Ваакзамхейд» находился в пяти или шести тысячах миль от ближайшего источника снабжения. А еще шальное ядро могло попасть в пороховой заряд или фонарь между палубами, вызвав пожар, и даже взорвав пороховой погреб. Вероятность была крайне мала, но он знал, что такое случалось. В тоже время имелись и другие, гораздо более важные соображения. Поскольку капитан «Леопарда» любил артиллерийское дело и был довольно богат, то на «Леопарде» в избытке имелось пороха и ядер, и, если Джек, провоцируя «Ваакзамхейд», побудит его отвечать выстрелом на выстрел, отправляя большую их часть в море, то окажется в относительном выигрыше. К тому же, он очень хорошо знал, что даже самые бесстрашные герои не испытывают большого удовольствия, молча снося вражеский огонь, а многие из не нюхавших ранее моря «леопардовцев» не были героями вообще. Кроме того, опыт научил его, что никакая мишень на земле не может возбудить такого рвения, такой тщательной и аккуратной наводки, как свои же собратья: прекрасная возможность для расчетов стараться изо всех сил. «Леопард» использовал это на полную катушку: один раз столб воды от падения ядра плеснул на борт голландцу, а дважды, под восторженные возгласы, хорошо наведенная пушка номер семь угодила в цель, в то время как «Ваакзамхейд» не добился ничего, кроме единственного попадания в коечную сетку «Леопарда». Но в Джеке зрело неприятное убеждение, что у его коллеги в голове было ровно то же самое: что он тоже выигрывает от ситуации, доводя навыки своей команды, ужасно многочисленной команды, до еще более высокого уровня. Джек мог ясно видеть его через свою подзорную трубу — высокий мужчина в голубом сюртуке с медными пуговицами, иногда стоявший на квартердеке и покуривавший короткую трубку, изучая «Леопард», иногда расхаживавший по верхней орудийной палубе. И, несмотря на радостные крики и бодрую атмосферу на борту, Джек от души порадовался, когда легкий порыв ветра, оставивший «Ваакзамхейд» в зоне штиля, позволил ему выйти за пределы досягаемости голландских пушек.

В ту ночь, ночь новолуния, они, покачиваясь, понемногу двигались вперед, пока в утреннюю вахту с запада не налетел холодный дождь, и умеренная зыбь заставила «Леопард» кланяться волнам, когда он взял курс на далекий Мыс, теперь уже оказавшийся на более значительном расстоянии как к северу, так и востоку.

На этот раз никто не будил капитана — закутавшись в бушлат, он стоял у подветренного борта юта еще задолго до восхода солнца. Как Джек и ожидал, первый же луч света явил ему вдалеке «Ваакзамхейд», прямо между ним и Африкой, идущий курсом, который пересечет его собственный через несколько часов. Джек пошел в крутой бакштаг, «голландец» проделал то же самое, но не более — приблизиться он не пытался. Так под дождем они и шли весь день параллельными курсами, всё дальше и дальше на юг. Время от времени шквал скрывал их друг от друга, но каждый раз, когда прояснялось, «Ваакзамхейд» оставался на позиции так же четко, как если бы был консортом «Леопарда», внимательно наблюдающим за сигналами флагмана. Иногда один выигрывал милю-другую, иногда другой, но к вечеру они фактически остались на изначальной дистанции, пройдя по счислению сто тридцать миль — в полдень солнца не было, только бегущие облака. После наступления темноты Джек начал двигаться галсами, с обеими вахтами на палубе, надеясь избавиться от «Ваакзамхейда», который не мог держать столь же круто к ветру, а затем спуститься под ветер на норд и пересечь кильватерный след «голландца» вне поля его зрения. Так бы он и сделал, если бы не подвел ветер. Скорость «Леопарда» настолько упала, что тот едва слушался руля и дрейфовал по течению на запад, так что утреннее солнце еще раз явило эти отвратительно знакомые очертания, прямо как при рандеву.

В ночь после целого дня маневрирования при слабых ветрах, обежавших всю картушку компаса, «Ваакзамхейд» предпринял попытку абордажа. Солнце зашло при ясном небе, что обещало хороший бриз утром и звезды, прежде чем взошёл молодой месяц, достаточно хорошо освещали подкрадывающегося под трюмселями голландца, хотя на маслянистой поверхности моря не было даже ряби. Сперва это движение было едва заметным, и только исчезновение звезд у края горизонта выдало его бдительному оку впередсмотрящего. Семидесятичетырехпушечник, должно быть, поймал самые первые дуновения ветра. Когда тот подвел его на дистанцию выстрела, «голландец» лег в дрейф и разразился впечатляющей серией раскатистых бортовых залпов. На «Леопарде» все уже находились на боевых постах: фонари боевого освещения мерцали за открытыми портами левого борта, оба ряда орудий выкачены, запах горящих фитилей плыл вдоль палуб, но пока корабли не сблизятся, Джек не собирался отдавать приказ открыть огонь. Он стоял на юте, оглядывая водную поверхность через ночную подзорную трубу — не верил, что это основная атака, и искал шлюпки, которые отправил бы сам на месте «голландца». Никаких признаков, ни малейших: но позже, когда Джек почти сдался, он уловил блеск весел — много дальше от корабля, чем рассчитывал. Голландский капитан направил шлюпки, полные людей, к его противоположному борту под прикрытием темноты, и по меньшей мере еще полчаса назад. Они быстро плыли по широкой дуге, чтобы взять «Леопард» с правого борта, в то время как «Ваакзамхейд» отвлечет его команду на другой борт стрельбой с дальней дистанции.

— Ну и лиса, — сказал Джек, и отдал приказ натянуть абордажные сетки, выкатить и перезарядить картечью пушки, всем морским пехотинцам покинуть места у орудий и взять мушкеты.

Попытка захвата провалилась, потому что попутный ветер повлек «Леопарда» на юг быстрее, чем шлюпки могли грести. Впереди плывущих подловили и с двухсот ярдов выкосили картечью. «Ваакзамхейд» потерял слишком много времени, подбирая уцелевшие лодки и людей, и поэтому не смог воспользоваться ветром. Но атака вполне могла удасться: корабль Джека не мог защищать сразу оба борта, а экипажи шлюпок превосходили его команду числом.

— На такой риск я больше пойти не могу, — сказал Джек. — Какой бы ни был ветер, я буду идти против него, даже если это будет означать удаление от Мыса в течение нескольких дней подряд. По всем признакам и приметам, ветер должен задуть с оста, и чем сильнее, тем лучше. Если повезет, — продолжил он, постучав по деревянной ручке секстана, — остовый ветер донесет нас прямо до сороковых, где мы можем быть уверены, что нас не застигнет штиль. «Голландец» должен дать спокойную ночь после сегодняшних шалостей.

В течение дня «Леопард» шел только под фор-марселем, и в течение дня барометр поднимался. Ветер, как заметил Джек перед потоплением «Ваакзамхейда», продолжал слабеть, но некоторое время волны по-прежнему оставались высокими или даже еще выше, и не было никакой возможности изменить курс больше, чем на один румб, а тем более лечь в дрейф.

Джек лежал в кровати в странном оцепенении. Он знал, что корабль держит курс и находится в хороших руках, знал, что помпы откачивают воду, тимерман управился с разбитыми глухими иллюминаторами, а Киллик и его помощники теперь восстанавливают кормовую каюту, где уже установили печку; знал, что, вероятнее всего, шторм понемногу утихает, и корабль успешно выдержал испытание, сохранив при этом все орудия. Если бы голландец не потонул в тот момент, они, должно быть, последовали бы за борт вслед за пресной водой. Все эти вещи взаимосвязаны. Он знал это, но не переживал. Вид «Ваакзамхейда» в безвыходном положении, погребенного той страшной волной, снова и снова представал перед его внутренним взором. Это война, «голландец» искал битвы и сделал все от него зависящее, чтобы уничтожить «Леопард», но попался, который кусался. Корабль Джека совершил подвиг, имеющий большое значение для Королевского флота в дальней Ост-Индии. Но это наполняло его своего рода печалью, странной, непреходящей печалью.

Появился свет, и он закрыл глаза.

— Так, мой дорогой, — произнес Стивен, — тебе не нравится свет, так и есть. — Он поставил лампу за книгу, и они некоторое время тихо разговаривали. Его, как Джек и предполагал, ранила щепка — двухфутовый кусок дуба с острой режущей кромкой, отправленный в полет голландским ядром.

— Полагаю, что из-за неё у тебя будет несколько дней болеть голова, — продолжил Стивен. — Сама по себе рана впечатляющая, и попортит твою красоту, но у тебя бывали и похуже. Как рана лорда Нельсона, знаешь ли — кусок твоей кожи со лба свисал прямо над глазом. — Джек улыбнулся: осталось лишь потерять руку для полного сходства. — Тем не менее, мне не совсем нравится, как ты грохнулся плашмя. Видимо, наличествует в некоторой степени сотрясение мозга. Но это ничто по сравнению с тем, если бы ты попал под отдачу орудия. Но с интерпозиции Святого Иоанна это просто мякоть, малоинтересная даже для анатомии. У меня большие надежды на твою ногу. Сейчас, чувствуешь в ней что-нибудь?

— Нога? Какая нога? Она онемела! Клянусь честью, онемела.

— Не волнуйся, мой дорогой, я видел, как сохраняли намного более уродливые конечности.

После паузы, во время которой Джек, казалось, потерял всякий интерес к своей ноге, он спросил:

— Стивен, что это у тебя вокруг шеи? Надеюсь, ты не ранен?

— Это шерстяной шарф от холода, связанный миссис Уоган. Ярко красный цвет предназначен увеличить ощущения тепла, по ассоциации идей. Я крайне ей обязан.

— Мистер Грант спрашивает разрешения сделать доклад, — хриплым шепотом сказал Киллик, просунув голову в дверь.

Стивен вышел и сообщил Гранту, что пациента не следует беспокоить, нарушение режима может взволновать его раз​​ум.

— Вы имеете в виду, что у него не все в порядке с головой? — воскликнул Грант.

— Этого я не говорил, — сказал Стивен. Ему чрезвычайно не понравился радостный тон Гранта, его очевидное желание верить в худшее. В любом случае, Стивен почти падал от недосыпа, и, когда вернулся в спальную каюту, взгляд стал злым и холодным как у рептилии. Но Джек его отстраненности не заметил и сказал:

— После любой схватки у меня всегда хандра и на этот раз намного хуже. Я вижу, как тот корабль разворачивает лагом к волне и весь его экипаж людей, пять или шесть сотен человек. Вижу снова и снова. Можешь ли ты объяснить это, Стивен? Похоже это на физическую расплату?

— В некоторой степени, думаю, так и есть, — ответил Стивен. — Двадцать пять капель этого — произнес он, аккуратно наливая из находящейся в тени бутылки — поправит твои жизненные силы настолько, насколько способна медицина.

— Оно не такое противное, как твои обычные лекарства, — удивился Джек. — Забыл спросить, как прошла ночь? Как справилась твоя цыганка?

— Не могу говорить за миссис Босуэлл: кесарево сечение нелегкое дело, даже в отсутствие урагана. Но если ребенка смогут покормить, он останется жив, бедняжка. Это, как ты и предсказывал, девочка, и потому выносливая. Я сначала не знал, что с ней делать.

— Есть еще девушка, которая прислуживает миссис Уоган.

— Есть. Но, как ты помнишь, её высылают за детоубийство, повторное детоубийство. Она немного странно ведет себя в том, что касается детей, и я не думаю, что это правильный выбор. Тем не менее, я поделился тревогами с миссис Уоган, и она очень любезно предложила свои услуги. Она держит младенца сейчас в корзинке, устланной шерстью, и просит побаловать её подвесной печью.

— Господи, Стивен, как бы мне хотелось, чтобы Том Пуллингс оказался здесь, — произнес Джек, проваливаясь в сон.

«Среда, 24 декабря. Курс Е 15° S. Координаты счислимые: 46°30′ ю.ш., 49°45′ в.д. Первая половина дня — свежий ветер с вест-норд-веста, вторая половина дня — штиль. Экипаж занят на помпах и шпигованием блинда для нового пластыря. Полтора фута воды на орлоп-деке по носу, один фут — по миделю и в корме».

«Четверг, 25 декабря. Курс E 10° S. Широта обсервованная 46°37′ ю.ш. Долгота счислимая 50°15′ в.д. Ветер легкий и переменчивый с дымкой и дождём. Море спокойное с небольшими островками льда. После полудня подтянули фок, чтобы скорректировать курс корабля, вытравили плавучий якорь, и протащили пластырь вперед от кормы к ахтерштевню, втугую его натянули от фашенписа до путенс-вант бизани. Пластырь держит, и помпы откачали пять футов в день».

Они и в самом деле спали так крепко, что Стивен, поднявшись в три часа поутру на свою вахту на помпе правого борта, сначала не смог найти путь на этот знакомый пост, пока, по счастью, сонный мичман не привел его туда за руку. А потом доктор был не в силах восстановить события вчерашнего дня, пока не покачал помпу с полчаса — тогда физическая активность и непрерывный полуледяной дождь развеяли остатки похожего на транс сна.