ПИТЕР. Тебе не нравится?

ДЖИНН. Кто сказал? Это что-то удивительное (вновь поперхнулась).

РОЛАН. (морщась) Какое это к черту лакомство — отрава!

ПИТЕР. Чтобы это стало лакомством — надо было немного поголодать (он с аппетитом сжевал горбушку). М-мм! Вот так мы ее ели. А потом пошли в магазин для иностранцев — был такой, и накупили все, что там было. Это не так много — шпроты, селедку и шоколад. И все это ели руками, вперемежку, на глазах у прохожих. Они останавливались и глазели на нас. И вдруг Света перестала есть. Ком застрял у нее в горле. «Все это, — сказала она, — они не ели много лет».

Три недели мы шлялись день и ночь. И я решил увезти ее. К себе, в наши Альпы, в Оберленд, о котором она ничего не слышала.

Она была готова поехать со мной на край света. Никого у нее не было, никого. Все родственники погибли — кто на фронте, кто в блокаду. Три года девочкой жила она под бомбами.

Мы болтались по каналам и думали о нашей будущей жизни.

Я говорил на моем страшном французском. Она просила меня по-немецки не говорить. И я учил ее французскому. От ее произношения мы оба валились от хохота.

Я смеялся, я пел романсы, я ходил в ее огромную коммунальную квартиру, темную, захламленную корытами, ведрами и велосипедами, и ел там картошку с капустой.

И слушал, как гремел трамвай за окном, как точильщик точил ножи, как журчал ее голос… Я готовился увезти ее. Но никуда я ее не увез… Великий вождь и учитель запретил любовь. Будто узнал, что мы решили пожениться. Вскоре после нашей встречи он запретил браки с иностранцами. Вы могли любить всех граждан, до государственной границы. И даже пограничников. И даже их собак. Но не дальше. Он был большой выдумщик, этот отец народов.

ДЖИНН. И что ты сделал, Петя? Ты должен был что-то придумать!

ПИТЕР. Что я придумал?.. Я кричал, орал, махал руками, требовал, а потом вышел из этой самой партии к чертовой бабушке. Партия, где запретили любовь, была не для меня!

ДЖИНН. Ты был членом этой партии?

ПИТЕР. Кем я только не был… Если б я не стал ее членом, я б никогда не встретил Свету, никогда!.. Ну, чего тут неясного. В то время Россия была для меня великой страной. Она победила фашизм, и там жил усатый вождь, который издали казался таким привлекательным. И я решил поехать туда, поглазеть на это своими глазами. Денег у меня не было, даже на билет, а ячейка нашего города организовывала бесплатную экскурсию туда. Но для членов. Я не очень долго раздумывал, стал членом и поехал туда. И встретил Свету. Скажи, ДЖИНН, стоило из-за этого вступать в партию?

ДЖИНН. Стоило, Петя.

ПИТЕР. Я тоже так считаю… Когда я был тореро в Барселоне, меня чуть не забодал бык. Я дразнил его красной тряпкой. По-испански это звучит красиво — «мулета»! Но красное — это красное на всех языках. Я не бык, но я знаю, что такое дразнить красным. Свету дразнили долго и всовывали в ее бока бандерильи на самой большой и холодной арене мира. Но заколоть не смогли. И отрезать ухо — тоже!

Я знаю, что это такое, поэтому я на стороне быка, а не на стороне людей с красной тряпкой. Я был среди этих людей и среди быков. И я вам скажу — быки лучше!.. (он замолчал).

Мы расстались с ней на Московском вокзале, на перроне.

Шел мелкий дождь, и горячие слезы текли по ее прекрасному лицу. Никогда не забуду этих слез. …Она неслась за поездом, и ветер развевал ее волосы. А потом она пропала в тумане…

Я поклялся вырвать ее оттуда, я стучался во все двери Европы и Америки — никто не помог мне. Была холодная война, и всем было начхать на любовь. Впрочем, ее предавали не раз. Я не мог работать, учиться, просто дышать. Солнце не сияло, снег в горах стал серым, да и сами горы как-то осели. Хозяйка кафе регулярно заказывала для меня водку — я выпивал все… Потому что писем от нее не было. Ни одного! Месяц, год, три. Я писал и ничего не получал в ответ.

Я бросил все и полетел в тот город.

В квартире ее не было. Соседи как-то не замечали меня и проходили боком, а потом разлетелись по своим комнатам. В воздухе витал страх.

Мы выпили с Иваном Петровичем в какой-то прокуренной пивной, на окраине. Мы пили и пили, и он сумрачно молчал и не отвечал на мои вопросы. Он пил, плакал и целовал меня. И бил по плечу. «Мы русские — ты швейцарец», — наконец, сказал он, — ты не поймешь нашей жизни. Не ищи ее. Ее арестовали…»

«За что?!» — вскричал я.

«За любовь к тебе, Петя, — ответил он, — как врага народа».

«Почему она враг?» — не понял я.

«Я ж говорил, — ответил он, — ты швейцарец. Ты не понимаешь нашей жизни. Она враг — потому что она любит тебя. Ее арестовали из-за тебя».

«Что вы городите?!» — сказал я.

«Ты швейцарец, ты ничего не понимаешь. Мне надо идти, Петя».

«Почему?»

«Чтоб не стало одним врагом больше!» И он ушел, и его костыль еще долго стучал в моих ушах.