Произведения Эллери Квина, знаменитого американского мастера криминальных головоломок н тайн, давно и по праву обосновались на вершинах успеха. В романе «Девять месяцев до убийства», впервые выходящем на русском языке, передана тревожная атмосфера созревающего преступления, неотвратимой смерти. Искусно сплетенная интрига, магическая символика детективной тайны прочно удерживают читательское внимание. Роман «Шерлок Холмс против Джека Потрошителя»
Книга адресуется всем почитателям Эллери Квина, Шерлока Холмса, поклонникам криминальных загадок, острого ума, любителям магически очаровательных детективов.
1.0
«И сказал По: да будет детектив. И возник детектив. И когда По сотворил детектив по образу и подобию своему и увидел, что создал, он сказал: и это весьма хорошо. Ибо создал он сразу классическую форму детектива. И форма эта была
Эллери Квин
«Пока он сидел перед темным камином, его охватила легкая дрожь. Брать на себя роль Бога, подумал он, не очень-то благодарное занятие».
Эллери Квин («Дверь в мансарду»)
«Он печатал очень быстро. Потом остановился и прочел, что у него получилось. «Ибо хороший домкрат, — сказал Ники, — угоден Богу».
— Вот и славно, — пробормотал он, — еще одна глава готова!»
Эллери Квин («Шерлок Холмс против Джека Потрошителя»)
За шутливой интерпретацией Священного Писания Эллери Квином кроется не только почтительное признание великих заслуг отца детективного жанра — Эдгара По, но и искренняя преданность классическому детективу, ставшему для двух кузенов — Фредерика Дэннея и Манфреда Беннингтона Ли, взявших общий псевдоним Эллери Квин, делом всей жизни. Относились они, надев маску Эллери Квина, к классическому детективу далеко не по-школярски, а скорее как демиург-творец новой детективной Вселенной, населенной произведениями и героями — звездами первой величины. Начав с того, что Эллери Квин превратился в «божественную троицу» — сам писатель, затем герой романов, писатель Эллери Квин, одновременно он же — сыщик-любитель — братья сделали Эллери Квина теоретиком детективного жанра и прекрасным редактором детективного журнала, выходившего на шести языках, составителем 70 антологий детектива.
Романы Эллери Квина, часто построенные с нарастающим ощущением иррациональной тревоги, страха, мистической завороженностью таинственных преступлений, тем не менее, всегда содержат в конце объяснение происходящих кошмаров. «Мир разумен, и все, что в нем происходит, должно иметь разумное объяснение», — полагает Эллери Квин как герой романа «Божественный свет». Сам же Эллери Квин, «Бог-Отец» детектива об американском писателе-сыщике, иронически относится к своему герою, популярному автору, проницательному сыщику, но слишком уж рационалистичному человеку (здесь видится пародия на Шерлока Холмса). Поэтому все логические объяснения Эллери Квина-героя не могут до конца развеять атмосферу ирреальности, мистический туман, витающий и после сногсшибательных разоблачений гениального сыщика. И слава Богу…
Пожалуй, ключом к пониманию всего богатства феерических выдумок, витиеватых интриг, криминальных головоломок Эллери Квина, смешивающего Священное Писание, энциклопедию, японскую культуру и учебник по акушерству в гремучую смесь детектива, может быть фраза Макса Фриша, сказавшего в ответ на вопрос «Чувствуете ли вы себя всесильным в момент создания литературных образов?» — «А как же иначе? Драматург играет в создателя!», и «формула» Федерико Феллини — «конкурировать с господом Богом!».
Первый роман этой книги — «Девять месяцев до убийства» — демонстрирует ироническое погружение Эллери Квина в мир магических цифр, которые отнюдь не спасают от смерти, тем более что вся магия мистера Импортуны — фальшивая. Как говорится, не зарекайся и не искушай судьбу… Второй роман «Шерлок Холмс против Джека Потрошителя» впервые выходит в полном, несокращенном варианте, без адаптаций к цензурным требованиям. В сокращенном издании, предпринятом в недавнем прошлом, были изъяты именно те страницы, на которых описывались всяческие антипедагогические вещи: то, что на свете существуют проститутки, а также технология убийств ужасного Потрошителя. В результате роман сильно пострадал (мы не говорим о качестве перевода, где язык героев XIX века совершенно не отличается от языка, и часто сленга, героев XX века). По «журнальному варианту» вообще невозможно понять — кого же именно умертвлял Потрошитель. Девушек убивал. И все. Более того, правила хорошего тона не позволяли упомянуть, что Потрошитель расчленял трупы (и было непонятно, почему же он, собственно, назывался Потрошителем). По этой «веской» причине никак нельзя было сказать, что он отрезал, и даже унес у одной из жертв, некий орган, впоследствии найденный Холмсом в квартире — логове Потрошителя. При внимательном чтении явствует, что пролетарский пуританизм разрушил даже построение детективной интриги. Парадоксально и смешно, что ревнители пролетарской чистоты нравов оказались достойными наследниками пуритан викторианской Англии, опасавшихся упоминать даже о ножке курочки, дабы не вызывать непристойные ассоциации…
Роман вообще можно оценить тогда, когда поймешь, какими глазами смотрит на него западный читатель, которому он был адресован. И этот читатель посвящен во все детали действительных преступлений Джека Потрошителя и его поисков. Джек Потрошитель — живучий миф западной цивилизации, прочно вошедший в массовую культуру, оживляемый (или оживающий?) всякий раз, когда очередной маньяк-убийца заливает город или страну волной ужаса. И Эллери Квин заставляет своего героя, писателя-сыщика Квина, расследовать хорошо известное дело, искусно вписываясь в запротоколированную реальность. Чтобы оценить, с каким искусством это проделано, надо знать все детали истории Джека Потрошителя. Поэтому сообщим их вам, читатель, чтобы уравнять в информированности с читателем западным.
Лондон 1888 года, когда в нем происходили описываемые события, был крупнейшим городом мира. В нем жило почти четыре с половиной миллиона человек. Из них 450 тысяч ютились в трущобах Ист-Энда, который являл собой сущий лабиринт из запутанных узеньких улочек. В перенаселенных домах порой ютились по пять человек в одной комнатенке. Каждый четвертый лондонец в то же время был безработным, количество тех, у кого не было крыши над головой, доходило до сорока тысяч, и это без учета тех, кто жил в приютах для бедняков, подобных тем, который описан в романе Эллери Квина.
6 августа 1888 года в 23.45 констебль Барр проходил по Коммер-шел Роуд, наблюдая при слабом свете уличных фонарей обычную жизнь Ист-Энда. В пивной «Брауне Инн» неподалеку еще вовсю заказывали бренди, на улице было достаточно много народу. Барр свернул на темную Пламбер Роуд и здесь, в подворотне, наткнулся на тело убитой женщины, рядом с ней уже натекла большая лужа крови. Хотя лицо убитой было искажено гримасой ужаса, Барр опознал ее — за неделю до этого он допрашивал после облавы на вокзале некую Марту Тернер, ей было 35 лет и принадлежала она к числу многочисленных проституток Уайтчапеля. По прибытии сержанта с нарядом полиции труп был отправлен в морг, а место происшествия было тщательно обследовано. На нем ничего не осталось, кроме лужи крови.
Расследование в Скотланд-Ярде шло размеренным ходом. Коронер, т. е. следователь по делам об убийствах, Винни Бэкстер, обладавший, в отличие от большинства коллег, медицинскими и анатомическими познаниями, занес в протокол: «Органы нижней части живота разделены уверенными разрезами тренированным человеком». Ни один из органов при этом не поврежден. Преступник, без сомнения, разбирается в медицине и обладает хирургическими навыками. Направление разрезов указывает на то, что он — левша. Орудием преступления мог быть большой анатомический скальпель, который используют хирурги, солдатский штык или острый нож. Допустима любая из этих возможностей, но однозначно определить, какая именно, нельзя. Тщательно проведенное обследование показало, что отсутствует один орган внизу живота».
Коронер задал вопрос Барру относительно этого органа (ни один из современных источников не называет его более конкретно), но полицейский объяснил, что на месте преступления не осталось ничего. Стало быть, убийца забрал его с собой.
На следующий день были проведены допросы по всему району, где произошло убийство. Никто ничего не видел и не слышал: ни крика, ни чего-то подозрительного. Опросы в нескольких гостиницах и пивных поблизости ничего не дали. Марту Тернер знали многие, но уже несколько дней ее никто не видел.
Прошел август, и дело Марты Тернер пополнило список нераскрытых. Десять минут первого ночи 31 августа 1888 года у Финсбери Серкус — на границе между Сити и Ист-Эндом — был найден труп проститутки Мэри Энн Николс. Голова ее была отделена от тела, низ живота вскрыт. Все указывало на то, что здесь действовал тот же преступник. Он вытер руки куском ткани, который вырезал из юбки жертвы. Эту кровавую тряпку кто-то из констеблей нашел в нескольких сотнях метров от места преступления. Дело попало под правительственный контроль. Новый руководитель полиции Джеймс Монро объявил о премии в сто фунтов стерлингов за сведения, которые могли бы способствовать поимке преступника. Одновременно он распорядился усилить наряды полиции в ночное время. Деньги были обещаны немалые, поэтому сообщений поступило много, но все оказались ложными. Несколько задержанных были отпущены через несколько часов. Неделя прошла без всякого успеха в деле.
8 сентября совершилось третье убийство. Жертвой снова оказалась проститутка из Уайтчапеля. Энни Чэпмен была изрезана еще сильнее, чем две предыдущие жертвы. Ее труп был найден неподалеку от того места, где произошло второе убийство. Лондонские газеты под огромными заголовками поместили подробные отчеты обо всех трех убийствах, основанные на сообщениях сотрудников Скотланд-Ярда, а большей частью — на домыслах журналистов. Тираж газет резко возрос, их рвали из рук.
В Лондоне началась паника. С наступлением темноты ни одна женщина не отваживалась в одиночку появляться на улице. Одновременно росло возмущение бессилием Скотланд-Ярда. Монро в ответ на нападки прессы заявил: «Убийца, по всей видимости, — садист со склонностью к половым извращениям и скрывается в Уайтчапеле».
Коронер Винни Бэкстер не разделял этой версии. Он внимательно исследовал все три трупа и сделал свои выводы; он сообщал в докладной руководителю полиции: «Мы видим, что преступник вырезал из тела жертвы внутренний орган. По размерам он таков, что может поместиться в кофейной чашечке. Предполагают, что преступник— сумасшедший, движимый болезненными побуждениями. Может быть, так, а может и нет; во всяком случае, цель преступления достаточно хорошо выясняется благодаря фактам, так что никоим образом не является необходимым предполагать душевную болезнь — ведь на отсутствующий орган есть спрос. Чтобы доказать вам это, упомяну один факт. Несколько часов спустя после того, как я прочел в утренних газетах известие об экспертизе, произведенной на последнем заседании, я получил от сотрудника одного из наших ведущих медицинских учреждений сообщение, что они располагают информацией, которая, вероятно, обладает ценностью для нашего следствия. Я сразу же направился к ним и узнал от директора Патологического Института, что у них всего лишь несколько месяцев назад был один американец и просил их обеспечить его определенным числом экземпляров органа, который отсутствовал у убитой. Посетитель предлагал заплатить за каждый экземпляр по двадцать фунтов стерлингов. Он якобы занят научной работой и намерен прилагать к каждому печатному оттиску своих трудов экземпляр (данного органа) в натуре. Его просьба была отклонена, но он настаивал на своем требовании. Он хотел, чтобы органы консервировались не в спирте — обычной среде, а в глицерине, чтобы они сохранялись в мягком состоянии; их следовало посылать прямо в Америку. Известно, что он повторял свои предложения и в другом институте. Не исключено, что какой-то опустившийся субъект узнал об этих требованиях и таким образом пришел к мысли заполучить один экземпляр. Кажется почти невероятным, чтобы столь отвратительный и ужасный план мог родиться в голове человека; к сожалению, история криминалистики показывает, что возможно любое преступление». В подтверждение своих слов Бэкстер привел несколько случаев, когда вырезались органы у похищенных после похорон трупов и осуществлялись похожие серии убийств — пятьдесят лет назад. Дело в том, что до 1832 года британские врачи не имели возможности законным путем получать для исследований и для изучения медицины трупы, а потому некоторые ученые по ночам крали с кладбищ свежепохороненные трупы, другие же покупали их у воров, которые специализировались на этом.
Бизнес этот процветал. Чтобы получить за труп от восьми до четырнадцати фунтов стерлингов, изобретались все новые и новые возможности. Дельцы забирали из приютов для бедных трупы умерших, объявляя, что являются родственниками покойных, и продавали их в Институт анатомии. На следующую ночь они взламывали Институт, крали труп и предлагали на продажу в другое место. Достаточно часто профессора, развернув принесенный им узел, констатировали, что купили не труп, а какого-то в стельку пьяного типа.
В 1828 году Уильям Хейр, который содержал в Эдинбурге пансион, был чрезвычайно возмущен, когда его постоялец, задолжавший четыре фунта стерлингов, внезапно умер. Посоветовавшись со своим другом Берком, он решил вернуть деньги, продав труп. Пораженные размерами вырученной суммы, друзья поставили дело на поток — предлагали бездомным кров по предельно низкой цене, поили жертву до бесчувствия и затем убивали. Всего за несколько недель они умертвили таким образом пятнадцать человек.
Два года спустя похожие серии убийств осуществили Уильям и Бишоп. И только когда в 1932 году нижняя палата парламента официально разрешила врачам работать с трупами, ужасному бизнесу был положен конец.
Коронер Винни Бэкстер напомнил об этих случаях в судебной практике, поскольку констатировал — у всех убитых проституток отсутствовал один и тот же орган. Стало быть, предположил он, убийца продолжил мрачную традицию торговли трупами.
Хотя имелся детальный портрет американца, его так и не нашли, потому что Монро не счел предположения Бэкстера серьезными. Начатые было поиски американца полиция быстро прекратила.
Между тем со дня убийства Энни Чэпмен прошло чуть более трех недель. Волнение в Лондоне пошло на убыль. Однако 29 сентября убийца снова дал о себе знать. В почтовый ящик управления полиции был незаметно подброшен запечатанный конверт, адресованный в Скотланд-Ярд, и, разумеется, без обратного адреса.
Монро прочел в письме следующее:
«Я, как и прежде, занимаюсь разборкой со шлюхами, и не остановлюсь, пока не сяду. Последнее дельце выгорело просто великолепно. Я не дал этой бабе даже пикнуть. Как, интересно, вы сможете меня поймать? Я люблю свою работу, и я перейду к новым делам. Вы скоро обо мне услышите. Когда пойду на следующее дело, отрежу бабе уши и пришлю в полицию. Мой нож остер. Всего хорошего.
В ответ на дерзость преступника, который осмелился разгуливать у самых ворот полицейского управления, ночные патрули в подозрительных районах были снова усилены. Кроме того, туда же были направлены переодетые сыщики. На следующий день, 29 сентября, лондонские газеты по указанию Монро опубликовали факсимильные копии письма, чтобы кто-либо из читателей опознал почерк. С этого дня убийца получил кличку — «Джек Потрошитель».
В тот же вечер многочисленные патрульные услышали полицейский свисток и немедленно перекрыли треугольник, образуемый улицами Чарлз-Стрит, Хай Бромли и Коммершел Роуд Ист. В зоне оцепления оказался Арбоур Скьюер. Там была найдена очередная жертва Потрошителя, снова проститутка. Труп ее представлял аналогичное зрелище. В оцепленном районе был задержан какой-то человек, который не был сотрудником полиции. Но и на этот раз не было никаких следов убийцы. Полицейские продолжили патрулирование. Сержант Грэхэм и констебль Мини вернулись к Сидней-Стрит, в час тридцать ночи дошли до угла Уолси-Стрит, медленно прошли до Нельсон Стрит и вернулись назад. В час сорок пять ночи на Уолси-Стрит они обнаружили пятую жертву Джека Потрошителя.
Женщина была убита под газовым фонарем. Вызванный сержант смог установить личность покойной. Это была снова проститутка из Уайтчапеля. Когда 30 сентября газеты сообщили о двойном убийстве, паника охватила Лондон с новой силой. Газеты умело раздували ее, увеличивая тиражи. Позднее выяснилось, что злополучное письмо Джека Потрошителя на самом деле написал один из журналистов, поскольку убийца чересчур долго не давал о себе знать. Неизвестно, спровоцировало ли его письмо на новые преступления, но такой вывод напрашивался. После публикации письма из всех концов Лондона стали приходить многочисленные сообщения о Джеке Потрошителе — его личности и местопребывании. Проверка этих многочисленных «сигналов» кончилась ничем.
Несколько депутатов парламента сделали запросы по делу о Потрошителе министру внутренних дел. Либералы, три года находившиеся в оппозиции, решили расшатать таким образом позиции консервативного правительства. «Сегодня убивают проституток, а завтра доберутся до наших жен. Что вы собираетесь предпринять, чтобы восстановить порядок в Лондоне?» — вопрошал один из них.
В ответ министр внутренних дел повысил вознаграждение за поимку убийцы со ста до тысячи фунтов стерлингов. Сообщникам убийцы, если они выдадут Потрошителя, была обещана полная амнистия по всем их делам. Джек Потрошитель вновь дал о себе знать, прислав открытку — таким же образом, как и письмо.
«На этот раз их было двое. Первая чуточку покричала — не смог ее кончить сразу. Не нашлось времени, чтобы отрезать уши для полиции. Дошлю в следующий раз. С наилучшими пожеланиями
Открытка была передана в газеты, вызвав новый поток ложных сообщений. Следствие топталось на месте.
Однако неделю спустя, 9 ноября, Джека Потрошителя в первый раз видели. Проститутка Мэри Джейн Келли, подрабатывавшая также исполнением песенок в захудалой пивной на Дорсет-Стрит, закончила в этот день (точнее, в эту ночь) свое выступление, но не поднялась в свою комнату наверху, а вышла на улицу. Было десять часов ночи. На Лондон опустился густой туман. Проститутка свернула с Дорсет Стрит на Криспин Стрит и, наконец, вышла на Белл Лени. Там с ней заговорил незнакомец. На его недвусмысленное предложение Мэри Джейн назвала цену.
— Куда мы пойдем?
— Следуй за мной!
Подойдя к сомнительной гостинице с пивной, мужчина пробормотал проклятие. Дверь в пивную была открыта. Незнакомец некоторое время стоял в полосе света, которая рассекала туманную пелену. Один из посетителей, вышедших в это время на Дорсет Стрит, увидел спутника Мэри Джейн Келли. Он видел их обоих, пока не закрылась боковая дверь в гостиницу, в которую они вошли.
Проститутка разделась при свече и погасила ее. И тут стальная рука зажала ей рот. Ослабить ее хватку так и не удалось. Между тем последние посетители покинули пивную. Хозяин убирал посуду на предпоследнем столе, когда на руку ему капнуло что-то теплое. Он поднял взгляд и увидел на потолке громадное пятно. В ужасе он выскочил на улицу и принялся кричать: «Констебль! Убийство! На помощь!» на всю округу.
У входа в Департамент Восточной Индии он влетел из тумана прямо в руки патруля. Свистки созвали подкрепление, и одиннадцать полицейских бегом поспешили на Дорсет Стрит. Разумеется, преступника уже и след простыл.
Той же ночью коронер прибыл на место преступления. «Столь жестоко изрезанного тела я еще никогда не видел», — таковы были его первые слова.
В Скотланд-Ярде развернулась лихорадочная деятельность. На следующее же утро были допрошены все посетители, которые были накануне в гостинице и в пивной. Ценными оказались только показания того человека, который ушел незадолго до полуночи и видел Мэри Джейн с ее спутником. В протокол были занесены следующие его слова: «Возраст этого типа я оцениваю примерно в тридцать пять лет. Он — среднего роста, при ходьбе слегка сутулится. Продолговатое лицо его обрамляют черные волосы. Нос и рот бросаются в глаза из-за их чрезмерной величины. Кончики усов подкручены вверх».
Кем же был Джек Потрошитель? На этот счет высказывались самые различные предположения. Самым невероятным представлялось то, которое позднее выразил Роберт Андерсон, руководитель криминальной полиции Великобритании: «Не следовало быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что преступник — сексуальный маньяк опаснейшего рода, что он живет где-то в непосредственной близости от мест, где совершил убийства, и что, если только он не живет совсем один, его окружение знает о преступлениях, но не желает передать его в полицию. Во время моего отсутствия полиция произвела обыски с целью найти его, осматривая один дом за другим, и обыскала в районе каждую квартиру, из которой можно было приходить и уходить незамеченными и в которой можно было смыть кровь. И мы пришли к выводу, что он и его окружение — опустившиеся польские евреи; ведь факт, что люди этого класса в Ист-Энде никогда не выдают своих полиции.
Наш успех доказал, что такой диагноз был правильным во всех деталях. Ведь, позволительно заметить, нераскрытые убийства в Лондоне редки, и преступления Джека Потрошителя — к ним не относятся. И если бы лондонская полиция имела те полномочия, которыми располагает французская, убийца предстал бы перед судом. Скотланд-Ярд может гордиться тем, что даже низшие офицеры здесь умеют держать язык за зубами, храня профессиональную тайну, и я тоже не могу нарушить этого неписаного закона. Могу добавить только одно — письмо Джека Потрошителя, которое хранится в Полицейском музее Скотланд-Ярда — дело рук предприимчивого лондонского журналиста.
Учитывая большой интерес, который вызвало это дело, я чуть было не попытался назвать убийцу и журналиста, написавшего письмо. Но такой шаг не послужил бы общественному благу и представлял бы собой нарушение старых традиций моего департамента. Я хочу только сказать, что единственная персона, которая видела убийцу в лицо, без колебаний опознала подозреваемого. Но она отказалась свидетельствовать против него. Если я скажу, что подозреваемый был польским евреем, то это будет только лишь окончательной констатацией факта».
Кристиан Херман, автор великолепной книги о Скотланд-Ярде, на которую мы опираемся, не без основания называет эту версию сказкой Андерсона, призывая не путать ее с андерсеновскими. Он же приводит и еще одну большую цитату, которая принадлежит перу друга Андерсона, инспектора британских тюрем Артура Гриффитса:
«Может быть, у публики создалось впечатление, что личность Джека Потрошителя так и не была установлена; однако полиция в ходе сзоих расследований после последнего из убийств достигла результатов, возбуждающих серьезнейшие подозрения против некоторых лиц. Все эти лица были известны как душевнобольные убийцы. Их было трое. Один был польским евреем, известным полиции душевнобольным, который в момент убийства находился в районе Уайтчапс-ля и, когда он позднее явно продемонстрировал склонность к убийствам, был отправлен в сумасшедший дом.
Второй, подозревавшийся в убийстве, был тоже душевнобольным. Это русский врач, который понес в Англии наказание за различные преступления. У этого человека была привычка носить в карманах скальпель и другие хирургические инструменты; предыдущая жизнь его была отвратительна и ко времени убийств в Уайтчапеле он скрывался; по крайней мере, местопребывание его так и не было установлено.
Третья персона — того же рода, однако подозрения в этом случае были значительно серьезнее. Этот человек в молодости тоже был врачом, считался сумасшедшим или на грани того и исчез непосредственно после последнего убийства 9 ноября 1888 года. В последние дни этого года, то есть семь недель спустя, его труп выловили из Темзы; он примерно один месяц пробыл в воде. Предполагают, что он после своего последнего дьявольского преступления сошел с ума и покончил с собой. По крайней мере, многое говорит в пользу предположения, что Джек Потрошитель умер после последнего убийства или оказался под замком. В этом третьем случае интересно было бы знать, был этот человек левшой или левшой и правшой одновременно, так как медэксперты пришли к выводу после обследования трупов, что преступник был левшой».
И та и другая версии, несмотря на расхождения, были близки в одном — преступник ни в коем случае не мог оказаться англичанином! Евреем, русским, кем угодно — только не англичанином! Пресса, однако, не удовлетворилась такого рода догадками и разрабатывала свои.
Одна из них сводилась к тому, что Джек Потрошитель — сумасшедший, заразившийся от проституток венерической болезнью и мстивший им. Убийством 9 ноября он разделался с последней из шести проституток, клиентом которых был. Утверждение, что он и сам вскоре после этого покончил с собой, в известном смысле подтверждает версию номер 3 майора Гриффитса.
Некоторые другие газеты выставляли Потрошителя жертвой литературы. В 1886 году Роберт Л. Стивенсон в своем рассказе о мистере Джекиле и мистере Хайде, весьма популярном в Англии, описал историю человека, страдавшего шизофренией. Раздвоение личности привело к тому, что он вел двойную жизнь, днем выступая в роли доктора Джекила, а ночыо — в роли преступного мистера Хайда. «Раздвоение личности» в то время было в Лондоне едва ли не самым популярным словом. Предполагалось, что рассказ подвиг кого-то из психически неустойчивых людей к подражанию, и убийцей был «психически раздвоенный» врач из аристократического Зест-Энда.
Но еще больше домыслов и предположений вызвало то, что Скотланд-Ярд так и не назвал преступника. Традиционная в таких случаях логика рассуждений привела к выводу, что Джек Потрошитель был связан с самыми влиятельными кругами Великобритании, которым под силу замять такое дело. На его роль предлагались самые высокопоставленные аристократы. Под подозрение попал даже внук королевы Виктории, который принимал самое активное участие в розысках Потрошителя.
Не будучи пойман и разоблачен, Джек Потрошитель сделался легендой, мифом, ничуть не менее известным, чем Шерлок Холмс. И тогда неизбежно встал вопрос: если Шерлок Холмс действительно существовал и был в зените своей славы в 1888 году, как объяснить, что нет ни одного рассказа о его участии в поисках Джека Потрошителя? Он просто обязан был включиться в расследование дела, взбудоражившего весь Лондон.
Ликвидировать это белое пятно в биографии великого сыщика как раз и призван роман Эллери Квина, который известен под разными названиями: в США — «Этюд в жестоких тонах» — по аналогии с «Этюдом в багровых тонах» Конан Дойла, в Великобритании — «Шерлок против Джека Потрошителя». Нам представляется, что это самая удачная стилизация «под Конан Дойла». А читатель может сам убедиться В ЗТОМІ
Уолсон Райерсон Уайт вышел на балкон с уверенностью астронавта, что законы Вселенной везде одинаковы и не подведут. Так и оказалось. Сейчас он стоял высоко над Ист Ривер, и земля была скрыта от него смогом: день был сырой и похолодало. Узкий балкончик пентхауза — надстройки на самом верху дома, с каменными желобами для воды являл собой каприз какого-то архитектора-модерниста, который, видимо, выразил таким образом подсознательную гомосексуальную неприязнь к легкомысленным современницам. Однако сейчас Уолсону Райерсону Уайту было не до размышлений об архитектуре. Он оперся на перила балкона и долго стоял в неподвижности.
Он картинно курил трубку «Шератон» за двести пятьдесят долларов, начиненную самым изысканным табаком — доллар за унцию. На бархатный отворот его моднейшей коричневой куртки из трубки упала искра. Потом еще одна. Но Уайту было не до того. Он пытался угадать, зачем его вызвал Импортуна. В его узковатых, почти восточных, глазах отражалась напряженная работа мысли. Сейчас эти близко посаженные глаза напоминали глаза загнанного животного. Иллюзию усиливала загрубевшая кожа лица, состояние ее объяснялось образом жизни на свежем воздухе, который Уолсон вел, будучи членом «Кантри-клуба». Он был большим и тяжелым мужчиной, элегантным, но при этом небрежным — чувствовался недостаток великосветских манер и умения держаться солидно. За фасадом происхождения и обветшалым набором добродетелей своего класса он умел скрыть недю-шинный интеллект. Отец лишил его наследства, создав тем самым чуть ли не первый прецедент в истории рода с незапамятных времен — Уайту пришлось зарабатывать себе на хлеб исключительно собственным трудом.
Он пускал дым и продолжал размышлять.
Как видно, его вызвали по серьезному делу. Ему не раз доводилось бывать в апартаментах на верхних этажах этого дома «99 Ист» — и по делам фирмы, требовавшим особой конфиденциальности, и по личным делам. Однако Нино Импортуна еще ни разу не приглашал его, своего управляющего, к себе в пентхауз во внерабочее время — ни на деловую беседу, ни для того, чтобы отдохнуть и поразвлечься.
Уайт ощутил нервную дрожь.
Видимо, Нино раскрыл его махинации.
Нет, это сам Бог раскрыл его махинации…
И вот — настал день возмездия.
Уайт выколотил свою трубку о перила балкона, поглядел, как гаснут на лету искры, думая, что же теперь делать, если все действительно так, и тут из комнаты донесся елейный голос: «Сэ-эр?» Голос этот, бесконечно долго тянувший «э-э-э», принадлежал слуге Нино, изрядному балбесу Крампу. Крамп был одним из немногих настоящих английских лакеев в Манхеттене и обладал, как и все это сословие, развитым чувством интуиции.
— Мистер Импортуна сейчас примет вас, с-э-э-р. Извольте следовать за мной, с-э-э-р.
Уайт поплелся за слугой, пытаясь не обращать внимания на плохо скрытую издевку в его голосе. Он вдруг подумал, что ему по происхождению гораздо больше, чем Импортуне, пристало бы иметь эти гобелены, этот величественный мраморный камин и окна в готическом стиле.
Крамп, подойдя к дверям кабинета, отпрянул в сторону, пропуская Уайта, и тут же исчез без следа — будто прошел сквозь толстую стену.
В кабинете за флорентийским столом, принадлежавшим некогда самому папе римскому из рода Медичи, что удостоверялось специальным сертификатом, восседал его святейшество глава концерна.
Нино Импортуна был мужчиной коренастым и плотным. Фигуру его сформировали крестьянские гены и детство, проведенное на макаронах — заурядный выходец из Южной Италии. Однако мощная его голова не оставляла впечатления заурядной. Нос выдавался вперед, будто форштевень, тонкие губы, казалось, говорили о некоторой изнеженности — но без всяких к тому оснований. Стоило ему засмеяться и продемонстрировать оскал своих больших белых зубов — что, впрочем, случалось нечасто— как всякая изнеженность разом улетучивалась, зато ощущалась грозная сила этого человека. Оливкового цвета кожа на тщательно выбритых щеках хорошо сочеталась с черными (крашеными, чтобы скрыть седину) волосами. Выразительные глаза под густыми черными бровями имели цвет мутного кофе. Смотрели они бесстрастно, хладнокровно. Даже враждебно, пожалуй.
Взор Импортуны был направлен прямо на управляющего, а руки подпирали подбородок, как на дюреровских портретах. Глаза Нино были полузакрыты.
«Дело, похоже, и в самом деле обстоит скверно», — подумал управляющий.
— Садитесь сюда.
Произнесено это было с чудовищным итальянским акцентом, свойственным Импортуне. Чтобы понять его, приходилось напрягать все внимание.
Управляющий опустился на указанное ему кресло, столь же громоздкое, сколь и сам хозяин кабинета. К тому же кресло было украшено резьбой, которая превращала сидение на нем в пытку.
«Да, плохи дела…» Нино называл этот свой кабинет Логовом Льва. Кабинет был и в самом деле похож на логово: темный, без единого окна, пропахший духом своего хозяина — его табаком, его дорогим мужским одеколоном и помадой, которой Нино мазал свои волосы. Для полноты впечатления недоставало только терпкого запаха крови свежей жертвы.
Управляющий усмехнулся этим своим мыслям.
— Что вы так развеселились? — осведомился Импортуна.
— Как вы сказали?
— Чему улыбаетесь? Наверное, пришли сюда прямо с приятного свидания с дамой?
— Нет, Нино. Я пришел сюда прямо из своего кабинета, как только вы меня вызвали.
— Чему же вы тогда улыбаетесь?
Известный прием Импортуны — обескуражить.
— Да так, пришла в голову одна глупость.
Известный ответный прием — уклончивый ответ начальству.
— Небось, какой-нибудь анекдот?
— Ну, в общем, вроде бы да. Впрочем, нет.
— Что за анекдот, интересно? Расскажите-ка мне. Хотел бы я, чтоб меня кто-нибудь повеселил нынче.
«Да, вот влип», — подумал управляющий, попирая своими туфлями роскошный ковер конца семнадцатого века, место которому, собственно, было не под ногами, а на стене. Он давно уже перестал улыбаться, даже рассердился. Так дело дальше не пойдет. Особенно с Нино. Надо как-то преодолеть его холодность.
Он попытался взять себя в руки.
— Нет, в самом деле, это сущая ерунда, — повторил он. — Давайте перейдем к делу, Нино, как обычно. Что вас заботит?
«Плохо, ой плохо, — подумал он, совсем падая духом. — Выдал свой страх. Перед Нино ни в коем случае нельзя выказывать страх».
— А вы, конечно, не догадываетесь, зачем я вас вызвал?
— Нет, Нино.
На этот раз улыбнулся уже Импортуна. «Бабушка-бабушка, а зачем тебе такие большие зубы…»
— «Сыоперба — продукты питания»! — вдруг воскликнул Импортуна. — «Л.М. Т.-электроника»! «Херрис-Уоллер-фармацевтические приборы»! «Ультима-горные разработки»!
— Что-что? — Уайт был очень доволен собой — он даже бровью не повел и продолжал дышать совершенно спокойно. — Что вы хотите этим сказать, Нино?
— Прикидываетесь, что не понимаете меня? Или так глупы? Нет, вы отнюдь не глупы! Я не держу глупых менеджеров. Итак, мой вице-президент разыгрывает роль невинного ангела. Но разыгрывать из себя святую невинность— значит признаваться в своей вине!
— Я и в самом деле хотел бы знать, на что вы намекаете, Нино.
— На ваши прегрешения, — произнес Импортуна, обнажив в улыбке свои огромные зубы. От этого оскала у Уайта пробежали мурашки по коже. Но он постарался не подать виду и сохранил на лице прежнее выражение крайнего недоумения.
— Что за прегрешения, Нино? Перед кем я провинился?
— Перед «Л. М. Т.», «Ультимой», «Сьюпербой», «Хер-рисом и Уоллером».
— Я уже слышал, но так и не понимаю, какой смысл вы вкладываете в эти слова.
— Это названия предприятий, входящих в концерн?
— Естественно.
— И вы являетесь менеджером, который ими руководит?
— Не пойму, куда вы клоните, Нино.
— Стало быть, вы все же глупы.
Импортуна закурил новую сигарету и откинулся на спинку кресла.
— Вы глупы хотя бы потому, что еще надеетесь выйти сухим из воды. Надеетесь, что никто не разоблачит ваши хитрые махинации с бухгалтерскими книгами, мистер управляющий, мистер вице-президент, мистер плейбой, сутенер и прожигатель жизни! Нет, с цифрами вы манипулировали достаточно хитро. Тут вы настоящий фокусник, я всегда это говорил. Так, сущая ерунда — чуть-чуть берем отсюда, чуть-чуть добавляем туда, со счета одного предприятия на счет другого, а со счета другого — па счет третьего. И вы думали, что годами можно водить меня за нос таким образом? Да, может это была чистая случайность— мне повезло, а вам нет, — но я все понял!
Он закурил сигару и пустил через стол струю едкого дыма.
— Что вы на это скажете?
— Я совершенно согласен с вами, — ответил Уайт. — Только настоящий глупец осмелился бы проделать все то, в чем вы меня обвиняете. Он просто не понимал бы, что у него нет ни малейшего шанса на успех.
Импортуна медленно покачал своей львиной головой.
— А вот теперь вы надо мной уже просто издеваетесь. Вы продолжаете разыгрывать оскорбленную невинность. Наверное, думаете, что я беру вас на пушку, потому что у меня нет доказательств? Вы снова ошибаетесь, amigo. Я поручил эксперту проверить бухгалтерские книги. Разумеется, негласно.
Управляющий проговорил:
— Понятно. Этому новому работнику — Герцу…
— Вот-вот. Он и сообщил мне, что мой ловкий управляющий обокрал меня и моих братьев за прошедшие три года на триста тысяч долларов. Более того, он представил мне доказательства. Стоит мне передать их окружному прокурору или финансовому ведомству, и вы проведете остаток дней в тюрьме, мистер вице-президент. А вот в какой — зависит от того, кто до вас раньше доберется — власти штата Нью-Йорк или федеральное правительство. Что вы на это скажете?
— Скажу, что вы могли бы предложить осужденному сигару.
Импортуна удивленно поднял глаза. Затем подвинул коробку с дешевыми сигарами.
— Не эти, если позволите. Мне больше по вкусу гаванские, которые вы держите для больших людей.
— У вас, однако, губа не дура, — сказал капитан индустрии и усмехнулся в третий раз. — Ну что ж…
Старинным флорентийским кинжалом, которым Импортуна имел обыкновение вскрывать почту, он подвинул к Уайту кожаную коробку великолепной работы. Управляющий открыл ее, захватил целую горсть больших, толстых, пахучих зеленых сигар, закурил одну из них, а остальные заботливо положил в нагрудный карман. Затем откинулся на спинку стула и с наслаждением затянулся…
— Не знаю, сколько вы заплатили тому, кто привез их контрабандой с Кубы, но им просто цены нет. Не пойму, как вы можете отравлять воздух этими отвратительными черными сигарами, если у вас есть такое чудо? Одно хочу спросить — если бы на уме у вас было только сдать меня в полицию, вы бы меня сюда не приглашали. Это же ясно. Я, правда, вначале сомневался. Могло, наверное, показаться, что я немного растерялся. Да так оно, пожалуй, и было. Но теперь я уверен, что прав. Эти ваши так называемые доказательства — просто способ надавить на меня. Вы, видимо, что-то хотите получить от меня взамен ваших денег.
— А вот это уже рассуждение не глупца, а человека разумного, — проговорил Импортуна с мягкой улыбкой, четвертой по счету.
— Я, пожалуй, все больше и больше убеждаюсь, что при вашей скрупулезности и основательности вы все время следили за моей деятельностью, вплоть до мелочей. Значит, вы знаете, куда ушли те деньги, которые я будто бы утаил, и знаете, что себе из них я не оставил ни гроша. Даже завяз по горло в долгах. А потому совершенно бессмысленно требовать у меня вернуть что-то. Так чего же вы хотите, Нино? Что у меня есть такого, чего бы вы могли желать?
— Вирджиния.
На какое-то мгновение Уайт замер, только глаза его потемнели и обрели цвет морской синевы.
— Вирджиния… — повторил он таким тоном, будто произносит это имя впервые в жизни.
— Вирджиния, — еще раз произнес Импортуна с наслаждением.
Уайт вынул гаванскую сигару изо рта и весь окутался дымом.
— Ну, я не знаю, Нино. Мы все-таки не у вас на родине, в Италии. И не в девятнадцатом веке. Впрочем, скажите мне — вы намерены жениться на моей дочери? Или хотите просто поразвлечься с ней в постели?
— Maiale! Е figlio d’un maiaie!
Кажется, на Уайта не произвела большого впечатления та ярость, которую он увидел в глазах Импортуны. Он только слегка удивился столь бурной реакции. Похоже, старый козел действительно имеет относительно девушки серьезные намерения.
Импортуна между тем с трудом взял себя в руки.
— Да, она должна стать моей женой. И не сердите меня снова, не советую. Я вам ясно сказал: вы убеждаете Вирджинию выйти за меня замуж, а я не отдаю вас под суд за махинаиии и даже заплачу ваши долги — 46 000 долларов, не так ли?
— 48 000 и еще чуть-чуть, — скромно ответил Уайт.
— Ведь вы не станете моим тестем. Моим suocero, как это называют у меня на родине. Членом семьи. А вы знаете, как мы привязаны к нашей семье.
— Мне кажется, я несколько молод для роли вашего тестя, — пробормотал управляющий. — Но, как говорят, пойманный вор — хуже нищего. Не так ли, Нино?
Он снова вставил сигару в зубы.
— Кроме того, я не уверен, правильно ли я понял вас. Вы сказали, что хотите жениться на Вирджинии. Но я знаю вас — вы всегда идете к цели кратчайшим путем. Почему же вы не сделали это предложение самой Вирджинии? Или сделали?
— Неоднократно делал.
— Выходит, она вас отвергла.
— Каждый раз, как…
Импортуна чуть было не разговорился, но загасил сигару и умолк.
— И как же, спрашивается, я должен ее переубеждать? Она получила американское воспитание, а дочери, которые выбирают мужа по воле отца, и браки по расчету здесь давно вышли из моды.
— Ничего, найдете аргументы… Например, вы могли бы сказать ей о деньгах, которые взяли у нас без нашего ведома. Или, может, вы предпочитаете жесткий тюфяк в Синг-Синге? Скажете ей, что станете позором вашей старинной семьи. Надеюсь, вы сумеете выбрать правильную тактику. Помня о своей судьбе, вы наверняка добьетесь успеха.
— Что-то вы изъясняетесь, как в пошлом бульварном романе, — скрипнул зубами Уайт, однако его мозг уже принялся просчитывать возможные варианты.
— Знаете, Нино, это не так просто. У Вирджинии свои взгляды на жизнь…
— Но она любит вас, — ответил Импортуна. — Хотя, убей меня бог, не пойму за что.
— И еще одна загвоздка. Вы разных вероисповеданий…
— Ничего, она примет католичество. Это само собой. Проще простого.
— Так уж и проще простого! А если она не согласится, Нино? Никакой гарантии нет. Вдруг не подействует даже угроза отправить меня в тюрьму?
— Это ваши проблемы. Не забывайте об одном: вы ответите за растрату, если не выполните условий нашего договора.
Гаванская сигара погасла. Уайт вытащил ее изо рта, с сожалением поглядел на нее и положил в пепельницу.
— Сколько времени вы мне даете?
— Ага! — оживился Импортуна. — Это другое дело. Пу что же, сегодня девятое августа. Я даю вам ровно месяц на то, чтобы убедить Вирджинию. Ровно месяц, и ни днем больше. Я намерен жениться на Вирджинии девятого сентября.
— Ясно, — сказал Уайт и надолго замолчал. Потом, испытывая последний приступ порядочности, сказал:
— Знаете, Нино, хотя я и подлец, но Вирджиния — моя маленькая девочка, моя дочь, и стоит мне подумать о том, что придется использовать ее любовь ко мне, чтобы отдать в руки мужчины, который ее в три раза старше…
— Мне что же, разрыдаться на этом месте? — издевательским тоном спросил Импортуна. — Бросьте. Это мне уже начинает надоедать. Вы продали бы Вирджинию любому арабу, предложи он достаточную сумму. Да, я родился девятого сентября 1899 года, и через месяц мне стукнет шестьдесят три. Вирджинии — двадцать один. Стало быть, мне ровно в три раза больше лет, чем ей, как вы уже успели верно заметить. Самый идеальный день для свадьбы. Числа складываются весьма благоприятно.
— Но в три раза…
— Я же сказал — хватит об этом! — рявкнул Импорту на.
Уайт сразу сник.
— Все в порядке, Нино. Все в полном порядке.
Импортуна помягчел и пробормотал что-то по-итальянски. Затем поднял взгляд.
— И не пытайтесь ставить мне палки в колеса. Я хочу ее получить, и я ее получу. Ясно? Можете прямо сказать ей, что она будет иметь, когда выйдет за меня замуж. Клянусь памятью собственной матери, у нее будет все, что только пожелает ее сердце. Виллы, замки, дворцы — вы знаете, чем я владею. Одна из самых больших яхт в мире, больше, чем у Онассиса и Ниархоса. Собственный самолет. Драгоценности — фунтами, стоит ей только пожелать. Наряды, какие душе угодно — от Кутюрье. Все. Я сказал.
— Все, кроме молодого мужа в постели, — возразил Уайт. Он сам не мог понять, зачем сказал это, и тут же пожалел о своей браваде, потому что в глубине глаз Им-портуны сверкнул нехороший огонек. Но затем его рука, стиснувшая рукоятку флорентийского кинжала, снова ослабла.
— Неужели жертва столь уж велика, — холодно спросил Импортуна, — если взамен приобретается так много? Избавьте меня от этой вашей отцовской сентиментальности, amigo. Не верю. Ведь я знаю вас как облупленного.
«Может, знаешь, а может и нет», — подумал Уайт. А вслух сказал:
— Значит, все решено?
Импортуна молча покачал головой.
— Что, еще есть какая-то загвоздка?
— Вот именно. Перед свадьбой Вирджиния должна будет подписать один договор.
— Какой еще договор?
— Что она в течение пяти лет не будет заявлять никаких притязаний на мое имущество в случае развода.
Но если она выполнит условия договора — если девятого сентября 1967 года она все еще будет моей женой и будет жить вместе со мной, то она станет моей наследницей. Моей единственной наследницей, suocero. Как вам это правится? Может ли быть более честная сделка?
— Ну, знаете ли, муж с женой должны и без того доверять друг другу, — начал было будущий тесть, но не выдержал и засмеялся. — Нет, разумеется, вы вправе предусмотреть определенные меры, чтобы защитить себя в подобной… м-м-м… ситуации.
Он снова потянулся через стол за гаванской сигарой и закурил ее.
— Но вот что, Нино…
— Что?
— Девятого сентября 1967 вам ведь будет уже шестьдесят восемь. Коли мы играем в открытую, я вынужден напомнить вам об одной неприятной возможности — к этому времени вы можете уже переселиться в мир иной. Что же будет с моей дочерью, если вы умрете до истечения иятилетнего срока? Она останется у разбитого корыта?
— Да, — сказал Импортуна. — И вы вместе с ней.
— Но, Нино, ведь это значит, что она может потерять пять лет своей молодости впустую. Это непорядочно…
— Может. Но это — ваш риск. Тут, как говорится, игра ва-банк. Пан или пропал. Кроме того, попробуйте взглянуть на это дело моими глазами.
— О, я пытаюсь, я все время пытаюсь, Нино. Однако Вирджиния — это все, что у меня есть. Мать ее умерла, как вы знаете. Ни одного родственника у нас не осталось ни с какой стороны. Во всяком случае, мы не знаем, чтобы у пас была какая-то родня.
— Бедный, бедный! Сердце мое просто разрывается от твоих слов. Ну что же, как говорится в таких случаях, ты не потеряешь дочери, а приобретешь еще и сына.
— Как это верно! — кивнул Уайт. — Ладно, Нино, я обещаю сделать все возможное. А что касается тех улик против меня…
— Что будет с ними?
— Да так, ничего…
— Я хозяин своему слову, — сказал Импортуна. — Вы что, сомневаетесь в моем честном слове?
— Разумеется, нет…
— И вы останетесь на вашем посту управляющего и вице-президента. Приведете в порядок дела, а я, может быть, даже повышу вам оклад, дам вам акции. Но должен раз и навсегда предупредить вас.
— О чем, Нино?
— Все махинации вы прекратите раз и навсегда. Capita?
— Конечно. Разумеется.
— И никаких фокусов с бухгалтерскими книгами. Герц будет присматривать за вами.
— Нино, я обещаю…
— И не вздумайте предлагать Герцу взятки, чтобы он направлял мне ложные донесения — кому-нибудь я поручу наблюдать за вами обоими. Если бы речь шла только о вас, я бы и пальцем не шевельнул, чтобы уберечь вас от тюрьмы. Но вы — отец моей будущей жены. Это обязывает. Извините.
Он взял трубку зазвонившего телефона.
— Слушаю, Питер.
— Мистер Е. только что вернулся из Австралии.
— Мистер Е.? Он уже пришел?
— Он ждет.
— Ладно, Питер. Я сейчас приму его.
Импортуна сделал красноречивый жест, давая Уайту понять, что разговор окончен. Он ничуть не стеснялся своей уродливой руки, на которой было всего четыре пальца: указательный и средний срослись, как сиамские близнецы.
Нрав Импортуны был весьма покладистым.
— Чао, suocero, — мягко сказал он на прощание.
Я спрашиваю себя, почему до сих пор не брошу эту писанину. Все это бессвязное описание сумбура моих чувств — надежд, разочарований, страха, радости… Неужели это доставляет мне удовольствие? Видимо, у меня в жизни их слишком мало — удовольствий. Откуда это неудержимое желание изливать свои чувства на бумаге? Описывать радости в надежде еще раз испытать их? Но ведь я пишу и о плохом в своей жизни? Порой я думаю, что не стоит так рисковать. Если Н. когда-нибудь найдет тебя, дневник… И что он тогда сможет сделать?
Многое.
И сделает, не задумываясь. Причем не только папе.
Смотри правде в глаза, Вирджиния. Ты всецело у него в руках.
Итак, что у меня на душе… Сегодня был проклятый день! Отвратительный! Каждое утро я просыпаюсь с надеждой в душе, потом она так удивительно сменяется страхом, а потом снова приходят мечты, такие сладкие… О, когда же ты перестанешь так увлекаться, как наивная девочка! В твои-то двадцать пять! И замужем!
А ведь это так. Я увлеклась и готова была на все, лишь бы остаться наедине с П. Я так и не решилась поднять на него глаза в присутствии этого противного Крампа, который все время следит за мной, не сводит с меня своих рыбьих глаз, а его рыбий ротик произносит «мадам» так, словно хочет меня обслюнявить.
Вдобавок эта старая Эдитта со своим малиновым носом. Я могла бы поклясться, что она так и встала в охотничью стойку, когда Питер и я сегодня утром случайно встретились в холле перед моей гардеробной. Или это все мне только кажется, потому что я чувствую, что виновата. Бояться служанки, которая и на родном-то языке не способна сказать что-то вразумительное!
Нет, я просто с ума сойду. Бедняжка схватила грипп, и ей впервые пришлось позволить мне самой принять ванну и раздеться на ночь. Я еле убедила Эдитту, что способна на это, и она может не присматривать за мной. Не пойму, почему Нино так настаивает, чтобы она раболепно прислуживала мне, словно я какая-нибудь султанша. Если уж на то пошло, то султан здесь — он, а я просто должна создавать его имидж — принимать гостей, изображать хозяйку дома, когда приходят его друзья, подчиненные и деловые партнеры. Я — просто украшение, этакая шикарная пятизвездочная экономка — так меня и в самом деле зовет П. (Разумеется, в отсутствие Н.)
Но вот, наконец, сегодня я избавлена от этой опеки. Пришлось долго уверять Эдитту, что сеньор никогда, никогда не узнает об этом. Как знать, может в будущем мы с Эдиттой сумеем найти общий язык и договориться. Нет, это было бы слишком хорошо. Она так сильно боится Нино, что на нее сразу нападает медвежья болезнь, стоит ему сурово взглянуть на нее. Бедная Эдитта!
Нет, это я бедная и несчастная. Какой сегодня был ужасный день, повторю еще раз. Крышей моей, как говорят шпионы (впрочем, может, я что-то и путаю, надо будет спросить у Питера, он знает все!), — в общем, алиби и предлогом у меня сегодня была поездка за покупками к рождеству. Я хотела таким образом уйти из-под надзора Крампа и Эдитты с ее собачьим чутьем, чтобы окунуться в благословенную грязь Пятой авеню. И пусть Н. за тысячи миль отсюда, в Западном Берлине, или в Белграде, или в Афинах, или еще где продолжает себе строить планы, как ему заработать все больше миллионов. Сколько, сказали вчера Джулио и Марко, стоит сейчас концерн? Кажется, чуть ли не полмиллиарда долларов. Даже невозможно представить себе такую сумму. Он на целый день задержался там, на другой стороне Атлантики — и вот у меня был целый день свободы, чтобы провести его вместе с Питером! Да, я была даже безрассудной сегодня — и сейчас тоже, когда пишу полностью его имя.
О, Питер, любимый мой…
Мы наверняка вели себя безрассудно, просто отчаянно. К счастью, пронесло. По крайней мере, я надеюсь на это. Не знаю, как все кончится… Вдруг все раскроется, и Питер… Я не знаю. Разве можно знать, откуда придет беда? Кто может знать, откуда она подкрадется, когда и почему? Может, я уже схожу с ума? Питер говорит, что жизнь в Нью-Йорке — непрерывная игра в русскую рулетку, и к ней либо привыкаешь, либо сходишь с ума. Но если привыкаешь, то уже не можешь без нее, без постоянной угрозы смерти, и рискуешь, рискуешь, хотя далекодалеко в глубине души все время живет просто неописуемый страх.
Убийца, затаившийся в темноте с ножом, вызывал бы у меня значительно меньший ужас, чем постоянная жизнь во власти такого демона, как Н.
Какая пугающая мысль… Тысячи раз я просыпалась утром, страстно надеясь, что мое замужество окажется сном — и убеждалась, что это правда.
Я знаю — тот, кто услышал бы, что я говорю так о Н., испугался бы за мой рассудок. В своем ли ты уме, милочка, ведь это самый доброжелательный, самый щедрый — и самый богатый — человек на четырех континентах! И он восхищается тобой, любит тебя страстно. Это Н.-то меня любит страстно? Любит… Знали бы они, что значит для него это слово. И что это значит для женщины, когда целых четыре года она…
Милый мой дневник, мне надо выпить.
Вот уже лучше.
Уже поздно, а я так и не приступила еще к описанию событий сегодняшнего дня. Ну И ЧТО? Кто меня гонит? И вообще, кому это интересно? Прости меня еще раз, дневник, но я, пожалуй, приму еще порцию.
У тебя есть все, чего только может пожелать женщина. Так говорят те, кто завидует мне. О-ля-ля, не пожелала бы я вам оказаться на месте этой женщины… Вот, а бутылку можно оставить и под рукой. Бренди-тренди. Что-то не могу придумать другую рифму.
Иногда мне кажется, что Нино похож на Савонаролу. Я как-то видела портрет этого славного старого патера из Феррары. Бьюсь об заклад, в профиль они похожи.
Нино в самом деле напоминает собой отвратительный, очень злой шарж на Федерико Феллини. И я прикована к этому стареющему Феллини, которому достаточно взмахнуть руками — жирными, потными — чтобы создать множество иллюзий. Руками, на которых девять пальцев… Как противно…
Может, это неблагородно с моей стороны. Я — действительно безжалостная. Ведь Нино так же неповинен в своем уродстве, как Минотавр. Или Квазимодо. Впрочем, я не испытывала бы никакого отвращения к человеку с заячьей губой — пусть бы он даже пытался поцеловать меня. Ну и что! Ради бога! Но вот при виде этих сросшихся пальцев, которые шевелятся, я испытываю приступ дурноты. А когда он касается меня ими…
А взять его идиотские суеверия! Просто немыслимо. Ну, можно ли представить себе магната, одного из воротил бизнеса, действительно крупную величину на Уолл-Стрит и на бирже, который вдруг решает отбросить две последние буквы своей фамилии, да еще и закрепить это официальным документом — только по той причине, что фамилия, которую он носит от рождения, не согласуется с его счастливым числом. Настолько он верит в счастливые числа! Какая чушь! Даже Марко, который привязан к Нино, будто мальчишка, не смог простить ему этого, хотя и мужественно пытался. Поведение Марко и Джу-лио в этой истории с фамилией — едва ли не единственное, чем они мне симпатичны. Эдитта рассказывала мне, как на них давил Нино, старший брат. Хотел, чтобы они тоже отказались от последнего слога в фамилии Импортунато. Но они так и не пошли на это.
Нынче вечером я, кажется, то и дело отклоняюсь от темы. Никакой дисциплины. Смешно. Может, тебе не дают покоя лавры Эмили Дикинсон? Хочешь стать королевой дневникового жанра? В двадцатом-то веке? Интересно, что в таком случае перевесит — любовь к изящной словесности или третья часть полумиллиарда долларов, положенная единственной наследнице Нино? Не говоря уж о моих обязательствах перед отцом, который не смог держать руки подальше от чужих денег и загнал меня в это безвыходное положение. О, папа, если бы я не любила тебя так, черт меня подери, я бы бросила тебя там, где тебе, собственно, и место. И ты попрощался бы со мной, обаятельно улыбнулся бы и поцеловал в щечку…
Мы с Питером то и дело спорим, где назначить свидание. Почему-то это кажется нам жизненно важным. Ему точно так же тошно, как и мне, только он винит во всем не себя самого, а Нино.
Вот и в этот раз он снова был в том настроении, в которое впадал часто — то и дело грозился «рассчитаться с проклятым Нино». На этот раз он заявил, что поднимется с громкоговорителем на крышу самого высокого отеля в городе и объявит о нашей любви, ниспосланной нам свыше, всем и каждому, включая репортеров. Я пишу об этом, чтобы было понятно, почему он настаивал на нашем визите в «Павильон» или в «Двадцать один» или еще какой-нибудь совершенно немыслимый ресторан, где бывает весь свет. Я решительно отказывалась, потому что знала — в таких местах есть своя тайная моментальная связь, и уже через два часа весть о нашем появлении здесь настигла бы Нино где-нибудь в Аддис-Аббебе или где он там еще находится. В ответ на эти мои доводы Питер только говорил: «Ну и пусть! Чем скорее он узнает, тем лучше». Он такой отчаянный, просто безрассудный. Рискует головой.
В конце концов мы пришли к компромиссу. Я согласилась пойти в ресторан, но выбрала один малоизвестный и старомодный, куда меня однажды брал с собой папа. Вероятность встретить там кого-нибудь из знакомых была просто ничтожна. Зато кормили значительно лучше, чем во многих роскошных местах, где в счет вам занесут даже взгляд, брошенный вашим приятелем в глубокий вырез платья девицы, которая продает сигареты между столиками.
Не знаю, но первое появление с Питером на публике отчего-то ужасно угнетало меня. Я, разумеется, была не в лучшей форме. Во-первых, я сама не могла понять, почему решила выбрать платье от Поццуоли. Я ненавидела его, потому что выглядела в нем так, словно скрываю беременность. Нет, в самом деле, такие платья идут только тем, кто уже на девятом месяце или у кого слоновьи бедра. К тому же на пальто с большим воротником из русской рыси — самом скромном из того, что позволил мне купить мой щедрый супруг — спереди красовалось отвратительное пятно. Чтобы не демонстрировать его всем, мне приходилось ходить нараспашку, из-за чего опять-таки всем открывалось ненавистное платье. Это была просто катастрофа.
Во-вторых, от страха, что нас, несмотря на все наши предосторожности, все-таки увидит и узнает кто-нибудь из знакомых, у меня все время были просто ватные ноги.
В-третьих, Питер снова принялся приставать ко мне с разговорами о разводе, вместо того, чтобы почувствовать мое состояние и помочь, поддерживая ненавязчивый застольный разговор. Как будто я сама не хотела развестись с Нино, и меня надо было убеждать в этом!
— Питер, к чему снова начинать эту волынку? — сказала я, стараясь сохранять выдержку. — Ты же знаешь, что это невозможно. Будь добр, закажи глинтвейн, пожалуйста.
— Глинтвейн? В этой гнусной дыре, которую ты выбрала? — сказал Питер и усмехнулся. — Да они и не поймут, о чем ты просишь, милочка моя. Давай-ка лучше закажем пива, это они знают. А вообще говоря, на свете нет ничего невозможного, в том числе и развод. Просто должен быть какой-то выход, его только надо найти.
— Я замерзла и хочу выпить чего-нибудь горячего, — ответила я. — Не пытайся быть циничным, это тебе не идет. Повторяю, это невозможно. Я не могу развестись с Нино, Питер, он меня не отпустит.
— Может быть, тебе заказать обычный грог? Тут хоть есть мизерный шанс, что им знаком такой напиток. Откуда ты, собственно, знаешь, что он не даст тебе развода, если ты даже ни разу не просила об этом?
— Нет, Питер, даже если ты и бываешь с ним рядом целыми днями, это еще отнюдь не значит, что ты его знаешь. Я тебе говорю — нет никакой надежды, что он меня отпустит. Даже малейшей надежды, уже совсем не говоря о том, что у католиков развод невозможен. О, как жаль, что мы сегодня ведем себя так легкомысленно. Я чувствую, мы еще поплатимся за это.
— Неужели он действительно нагнал на тебя такой страх? Что ж! Зато меня ему не запугать.
— Я знаю, любимый, ты храбр, как лев, а я просто клуша. К тому же мне приходится думать о папе.
Уголки чувственных губ Питера опустились. Папа — это тема, которой мы предпочитаем не касаться. Питер знает, как я его люблю, и он делает все, что может, чтобы не задеть моих чувств. Но это никогда ему не удается. Питер привык быть незаметным, человеком на втором плане, как и подобает личному секретарю. Но на самом деле он для этого чересчур высок, широкоплеч, светловолос, идеальный американец, а глаза его в зависимости от настроения меняют свой цвет с серого на голубой и даже на зеленый — словом, его просто нельзя не замечать долго. Во всяком случае, я научилась определять его настроение с такой же легкостью, как цвета на светофоре. Он как раз сейчас переключился на красный.
Видимо, я, чтобы выбраться из создавшейся ситуации, чересчур сильно нажала на газ и разболтала то, о чем никому еще не рассказывала — даже Питеру. Причем сделала это наихудшим образом — как бы в шутку, словно это самое забавное в моей жизни.
— Ах, лучше оставим моего отца в покое, — лукаво сказала я. — Знаешь, я придумала ласкательное имя для своего муженька.
Питер дернулся так, как будто я выстрелила в него в упор.
— Ласкательное имя? Для Нино?
— Да. Уменьшительное от Импортуны.
— Уменьшительное? «Импорт», что ли? Знаешь что, Вирджиния, ты просто хочешь увести разговор в сторону.
— Оно еще короче.
Я не знаю, что заставило меня продолжать. Черт подтолкнул, не иначе. Ничем другим просто не объяснить.
— Еще короче, чем «Импорт»?.. «Имп» [1] что ли? Это ему просто не подходит.
— Нет, нечто среднее между тем и этим, — ответила я игриво, как будто мы играли в угадайку. Неужели он до сих пор не догадался?
— Нечто среднее между «Импорт» и «Имп»? — Питер сдвинул свои шелковистые брови. — Ты просто разыгрываешь меня. Между «Импортом» и «Импом» ничего быть не может.
— Ничего? — меня просто распирало. — А как тебе нравится «Импо»?
Когда у меня это вырвалось, я тут же пожалела, что вовремя не прикусила язык. Потому что это дало Питеру новую надежду. Я заметила, как сверкнули его глаза.
— Импо! — повторил он. — Не хочешь ли ты сказать, что Нино — великий Нино — неспособен…
— Не стоит говорить об этом, — быстро перебила его я. — Я не знаю, как у меня язык повернулся. Ты не находишь, что нам пора сделать заказ?
— Не стоит говорить об этом? А о чем же тогда стоит говорить вообще?
— Тише, Питер, умоляю тебя.
— Ради бога, малышка, неужели ты не понимаешь, что это значит? Если брак фактически не состоялся, то он просто недействителен. Это хорошая причина, чтобы его аннулировать.
В крайнем возбуждении Питер не стал дальше обсуждать мою супружескую жизнь. И хорошо. Я уже и думать боялась, что могло из этого выйти. И без того все уже складывалось достаточно скверно.
Тем не менее мне пришлось еще раз повторить ему все доводы, которые я уже не раз приводила. А именно — то, что, аннулировав брак, ничего не изменишь, что Нино держит меня в руках из-за истории с отцом, и сейчас еще больше, чем раньше, потому что его управляющему— прожигателю жизни — не пошел на пользу урок, преподанный ему в 1962 году — урок, за который я заплатила почти пятью годами своей жизни. Нино регулярно сообщает мне с точностью до цента, как растут долги отца, так что я знаю — отцу грозит тюрьма.
— Как я могу допустить такое, Питер? Ведь он мой отец. И он по-своему любит меня. Мы с тобой просто не сможем построить свое счастье такой ценой. Я уверена, что не смогу, и надеюсь, что ты не сможешь тоже.
— В этом я не столь уверен, — грубо ответил Питер. — Твой отец что — с ума сошел? Почему он тогда не обратится к психиатру, черт побери? Он не понимает, что губит твою жизнь?
— Он фанатичный игрок, просто не может остановиться.
— И к тому же дамский угодник. Вирджин, твой отец фанатичен во всем, чем ни займется.
С некоторых пор Питер стал называть меня наедине «Вирджин».
— Твой отец говорит, что любит тебя. Будь проклята такая любовь, которая заставляет отца продавать единственную дочь какому-то евнуху, лишь бы спасти свою несчастную шкуру!
— Папа слабый человек, Питер, и очень любит удобства в жизни. К тому же свадьба с одним из богатейших людей мира вовсе не кажется столь уж трагичной судьбой. Конечно же, он не знает, что Нино… в таком состоянии.
Откуда-то появился официант, и я специально громко сказала:
— Я голодна. — Хотя это и было неправдой. — Ты что, хочешь заставить меня поститься?
Мы кое-что заказали. Мне досталась телячья котлета, обмазанная каким-то клеем — видимо, их восхитительный шеф-повар как раз был в отлучке. Питер с дотопь ностью провинциального адвоката стал выпытывать частности договора, который мне пришлось подписать перед свадьбой. Я просто думаю, что мой любимый в отчаянии был способен на все. Ведь мы уже десятки раз наталкивались на эту непреодолимую степу и тщетно искали в ней какую-то лазейку. Мне пришлось снова сказать ему, что на протяжении пяти лет я не имею никаких прав на имущество Нино, и если до истечения этого срока перестану делить с ним стол и кров, то не просто окажусь на бобах — он натравит на моего отца полицию и упрячет его за решетку. Да-да, именно так бы он и поступил, без сомнения.
— Тебе так нужны его деньги?
Как презрительно искривились губы Питера!
— Ненавижу их. И его самого. Ради бога, Питер, ведь ты не думаешь, что причина в деньгах! Я же тебе уже все объяснила, Я бы с удовольствием отдала все, что у меня сейчас есть, за нормальную человеческую жизнь. Не важно, какой бы трудной она ни оказалась, раз уж…
— Стало быть, все опять-таки упирается в любимого старого папочку, — скрипнул зубами Питер. — Ну и черт с ним! Когда кончается установленный срок? Ваш брачный договор хранится среди тех личных бумаг Нино, к которым он меня не подпускает на пушечный выстрел.
— Какое сегодня число? Девятое декабря. Значит, срок истекает ровно через девять месяцев, в день, когда Нино исполнится шестьдесят восемь. Это совпадет с пятой годовщиной нашей свадьбы. Девятое сентября будущего года.
— Ровно через девять месяцев… — с какой-то странной интонацией проговорил Питер.
Вначале я и не обратила внимания на особый смысл этой его фразы, но Питер еще раз повторил ее. Я поняла и развеселилась. Но Питер вовсе не был склонен шутить, и стоило мне увидеть выражение его лица, как я сразу посерьезнела.
— Что случилось, Питер? Что с тобой?
— Ничего, — ответил ом.
Но надо было слышать, как он это сказал!
Я поняла сразу — какое уж там «ничего»! Он что-то задумал. Что-то ужасное. В его светловолосой голове от отчаяния и злости явно родился какой-то план. Я даже боялась думать, какой. Мне просто хотелось забыть обо всем этом как можно скорее. Я сказала себе, что мой Питер не может строить такие чудовищные планы, в каком бы гневе он ни был.
И все-таки я догадывалась, что может.
И вообще, можно ли до конца знать другого человека — не исключая и мужчину, который любит тебя. Я подумала, что в это мгновение совсем не знаю мистера Питера Энниса, тридцати лет от роду, выпускника Гарвардского университета тысяча пятьдесят девятого года, личного секретаря всех трех братьев — Нино Импортуна, Джулио и Марко Импортунато, личного поверенного во всех их делах… Я знала его в этот миг не больше, чем любого встречного на улице.
Он напугал меня.
Я все еще боюсь.
Но злоключения, так отравившие сегодняшний день, на этом не кончились. Когда я глядела через стол на Питера, стиснув салфетку, я вдруг увидела у него за спиной моего отца, который как раз входил в ресторан. В тот же миг я заметила рядом с ним какую-то расфуфыренную курицу, но так н не поняла, с ним она пришла или сама по себе. Я боялась только одного: как бы он не заметил нас с Питером. Конечно, он специально не выдал бы меня Нино. Но отец порой бывает чересчур пьян, а Нино — это просто ходячий детектор лжи, радар какой-то — получает информацию просто из воздуха. Я не могла так рисковать.
Я шепнула Питеру:
— Питер, там мой отец… Нет, не оглядывайся, он не должен видеть нас вместе!
Благослови тебя Бог, Питер. Он совершенно небрежно уронил на стол двадцать долларов и незаметно ускользнул вместе со мной в заднюю часть зала, повернувшись к отцу спиной. Мы сделали вид, что идем освежиться, и вышли на улицу через кухню под изумленными взглядами ее персонала.
Это был рискованный трюк, даже чересчур, и на улице я сказала Питеру, что мы больше не будем позволять себе видеться на людях. Он посмотрел в мои испуганные глаза, поцеловал и посадил в такси.
Но мой любимый все еще не успокоился. О нет! Перед тем как захлопнуть дверцу, он тихо, по взволнованно сказал:
— Мне остается только одно, и видит бог, я это сделаю, когда придет время.
Таковы были последние слова, которые я услышала от него сегодня.
Эта фраза до сих пор не выходит у меня из головы. Она — и еще выражение его лица перед тем, как в ресторан вошел папа.
Ровно через девять месяцев, день в день…
Казалось, сегодня был какой-то совершенно особый момент времени, когда у него зародился некий замысел. Надеюсь и молю Бога, чтобы я оказалась неправой. Ведь если я действительно увидела в глазах Питера то, что мне показалось, если его прощальные слова значили именно то, что могли значить, то этот сегодняшний зародыш превратится в монстра.
Какая нездоровая мысль. У меня голова идет кругом. Надо же, я уже выпила больше полбутылки. Тем не менее чувствую себя прекрасно! Напилась от души, чего я никогда себе не позволяла, потому что можно приучиться к этому. Ну и черт с ним со всем! Лучше уж я закончу и поползу к себе в постельку.
Ремонтируя свой кабинет, Эллери Квин распорядился облицевать его сплавным лесом — эта идея тогда весьма воодушевляла его. Шероховатая поверхность дерева выглядела так, будто ее многие годы полировали волны. Кроме того, на нее был специально нанесен налет морской соли. Когда Эллери смотрел на облицовку стен, ему казалось, что у пего под ногами ходит палуба, а на лицо падают брызги. Если под потолком еще установить вентилятор помощнее, можно было бы без труда представить себе, что ты на палубе яхты, идущей Зундом.
Это однако серьезно изменило атмосферу в кабинете. Вместо строгого делового кабинета у Эллери получился почти что аттракцион. Эллери всегда считал, что для писателя необходима обстановка фундаментальной запущенности и неприкаянности. Ведь огонь творчества всегда ярче пылал в самых темных и пыльных мансардах. Зачем же тогда он расстался со столь милыми сердцу грязными обоями и шкафами, в которых теснились старые фолианты? Он снова тупо уставился на четыре с половиной предложения, которые напечатал на листе. В комнату заглянул отец и устало спросил:
— Все еще работаешь?
Но быстро ретировался, увидев страдальческий взгляд сына.
Тем не менее пять минут спустя Старик появился снова, уже слегка освежившись холодным коктейлем зеленого цвета, стакан с которым держал в руках. Эллери между тем уже боролся со сном.
Инспектор Квин уселся на диван и сделал изрядный глоток из своего стакана.
— Зачем ты себя так мучаешь? — осведомился он. — Брось, мальчик мой. Все равно топчешься на месте.
— Что-что? — встряхнулся Эллери, открывая глаза.
— Хватит сегодня работать.
Эллери огляделся.
— Я не могу. У меня жесткий цейтнот. Не успеваю.
— Ничего, нагонишь.
Эллери скептически усмехнулся.
— Папа, если ты ничего не имеешь против, я все-таки попытаюсь поработать.
Инспектор поуютнее расположился на диване, поднял стакан и стал рассматривать жидкость на свет.
— Может, тебе смешать тоже?
— Что?
— Я спрашиваю, — повторил инспектор терпеливо, — не хочешь ли ты тоже бокал «Типперери». Специальное изобретение доктора Праути.
— И что же входит в его состав? — осведомился Эллери, поправляя вставленный в машинку лист. — Я уже как-то пробовал одну специальную смесь доктора Праути. Они почему-то все отдают его лабораторией судебной медицины. Ладно, если уж ты заделался таким страстным барменом, налей мне «Джонни» со льдом.
Его отец принес шотландский виски. Эллери поблагодарил кивком, отхлебнул половину, осторожно поставил бокал рядом с пишущей машинкой и застучал по клавишам. Отец, сидя на диване с плотно сжатыми коленками, будто благочестивый викарий во время визита, еще отпил своего «Типперери» и снова стал рассматривать его. Не успел Эллери снова притронуться к клавишам машинки, Старик сказал:
— Что за проклятый день был сегодня.
Сын вздохнул и опустил руки. Затем откинулся на спинку кресла и взял бокал.
— Ну ладно, — сказал он. — Я тебя внимательно слушаю.
— Нет, что ты, что ты. Это у меня просто невольно вырвалось, мальчик мой. Так, пустяки. Мне очень жаль, что я прервал твою работу.
— Мне тоже жаль. Но что случилось, то случилось. Теперь я уже не смогу выжать из себя ни строчки, сколько бы пи старался.
— Я же сказал, что сожалею, — раздосадованно ответил инспектор. — Мне, пожалуй, лучше уйти.
— О, нет! Теперь уж сиди. Ты ведь нарочно явился, чтобы прервать мою работу. Говори, что тебе нужно. Если помочь в каком-то деле — сразу предупреждаю, что не смогу. Совершенно не успеваю, полная запарка. Но если ты хочешь от меня просто совета… В чем там у тебя дело?
— Дельце ни больше, ни меньше как на треть от по-лумиллиарда долларов, — усмехнулся инспектор. — Так что ты зря потешаешься над этим.
— Не обращай внимания, просто такая у меня нервная писательская работа. Я не ослышался, действительно, полмиллиарда?
— Не ослышался.
— Бог ты мой! И чьи же они?
— Это стоимость концерна «Импортуна». Тебе знакома эта семейка.
— Я знаю только, что в этот концерн входит несколько фабрик и компаний разной величины в стране и за рубежом. И все это принадлежит трем братьям по фамилии Импортуна.
— Вот и неверно. Одному брату по фамилии Импортуна. У двух других фамилия Импортунато.
— Сводные братья?
— Насколько мне известно, родные.
— Почему же тогда разные фамилии?
— Старший, Нино, невероятно суеверен, он просто какой-то маньяк по части чисел. Все время думает о том, какие числа счастливые, а какие нет. По этим соображениям и сократил фамилию — счастливое число букв. Братья отказались последовать его примеру.
— Понятно. И что же дальше?
— А, совершенно гиблое дело. Оставим это, — сказал отец и сделал отчаянно большой глоток. — Предупреждаю тебя, Эллери, это просто чудовищная головоломка. Я не прощу себе, если взвалю ее на тебя, когда у тебя столько своей работы…
— Заранее даю тебе индульгенцию, отец. Если хочешь, дам в письменном виде. Продолжай!
— Ну, ладно, — сказал инспектор со вздохом облегчения. — Эти три брата живут в огромном доме в Истсайде, с видом на реку. Дом старый, десять этажей и надстройка — пентхауз, спроектирован каким-то знаменитым архитектором в конце девяностых годов прошлого века. Когда Нино Импортуна купил его, он распорядился реставрировать здание, возвратив ему первоначальный вид, модернизировать отопление и оборудование, установить новейшие кондиционеры — короче, он сделал дом самым шикарным в округе. Мне доводилось слышать, что всех, кто снимает там квартиры, подвергают более серьезной проверке, чем работников службы безопасности президента.
— Ну, думаю, тут ты несколько преувеличил, — заметил Эллери.
— К этому мы еще вернемся. Здание представляет собой одну из черт знает скольких резиденций, которые братья — особенно Нино — имеют по всему свету. Но дом «99-Ист», как его называет Импортуна, кажется, самая главная из них. Оттуда братья управляют концерном — во всяком случае, его американской ветвью.
— У них что, нет специального офиса?
— Офиса? Да у них несметное множество офисов! Но самые главные решения принимаются в доме «99-Ист». Вот так-то, Эллери. А теперь, если перейти к убийству…
При этом магическом слове ноздри Эллери сразу нервно затрепетали.
— Ты не мог бы мне сказать для начала, кого убили? Как? Где?
— Имей терпение хоть на минуту, мальчик мой. Дом распределен между братьями следующим образом. Нино живет на самом верху, в пентхаузе. Его братья Марко и Джулио живут в апартаментах самого верхнего этажа, прямо под ним. На этом этаже две роскошные квартиры огромных размеров. Ты ведь знаешь эти чопорные старые дома. На всех трех братьев один личный секретарь, некий малый по фамилии Эннис, Питер Эппис. Хорошо выглядит, по-видимому, весьма умен, иначе не держали бы его на таком месте…
— Личный секретарь может иметь необычайно большое значение. Каков круг обязанностей у этого Энниса?
— Главным образом он занимается личными делами братьев, как утверждает, хотя я не понимаю, как его можно держать в неведении относительно всех сделок, которыми братья руководят прямо из своей квартиры. Во всяком случае, сегодня ранним утром…
— Все братья женаты?
— Только Нино. Двое других — холостяки. Ты мне позволишь, наконец, перейти к убийству или нет?
— Я уже весь обратился в слух.
— Когда сегодня утром Эннис пришел на работу, он, как обычно, прошел по апартаментам всех трех братьев, чтобы оговорить с ними, как ему распределить свой день. Он и нашел Джулио, самого младшего брата, мертвым. Мертвее не бывает.
— Где он его обнаружил?
— В апартаментах, которые тот занимал, в библиотеке. Ему размозжили голову. Ударили, видимо, только раз, но что за удар, ты бы видел! Мозги — в кашу. По крайней мере, с одной стороны. Ужасное убийство, Эллери. А если учесть, что убитый принадлежит к династии Импортуны, то дело обещает быть щекотливым. Уже пошла волна паники…
Инспектор Квин отхлебнул из бокала.
— Какая волна?
— Ты что, не слышал сообщений по радио?
— Я уже целую неделю его не включаю. Что там случилось?
— Убийство Джулио Импортунато потрясло весь рынок акций. И не только Уолл-стрит, но и финансовые рынки всей Европы. Это было первое последствие убийства. Второе последствие — лихорадочная активность шефа полиции. Он взял в оборот всех, кто ведет следствие, да еще мэр добавил жару, оба мотают нам нервы, требуя закончить это дело как можно скорее. Мне не повезло, я оказался среди тех несчастных, кому поручено расследование этого дела.
— Черт подери! — Эллери сурово посмотрел на свою строптивую пишущую машинку. — И что же?
— В общем, я сейчас тебе рассказал все это и подумал — а чем ты мне, собственно, сможешь помочь? Нет, все без толку, Эллери. Давай занимайся своими делами. — Инспектор поднялся и собрался было уйти, но сделал это достаточно театрально. — Я уж как-нибудь справлюсь сам.
— Ты и в самом деле невероятно действуешь мне на нервы, — сердито воскликнул Эллери. — Что значит: все без толку? Я и в самом деле не в состоянии помочь, пока ты держишь меня на голодном пайке, и не даешь никакой информации. Есть улики?
— Конечно, есть. По крайней мере, две. — Инспектор вернулся на диван. — Собственно, обе однозначно указывают на убийцу.
— В самом деле? И на кого же?
— На Марко.
— На его брата?
— Именно.
— Так в чем же тогда проблема? Я не понимаю, папа, ты ведешь себя так, будто зашел в тупик, и тут же говоришь, что есть улики, которые однозначно доказывают, что убийца — брат.
— Точно.
— Но ради всего святого, что это за улики?
— Абсолютно достоверные. Совершенно стопроцентные. Даже, я бы сказал, старомодные. Такие встречаются скорее в ваших криминальных романах, чем в реальной жизни.
— Ну хорошо, тебе уже удалось пробудить во мне просто жгучий интерес, — воскликнул Эллери с яростью в голосе. — Хватит интриговать, переходи к делу! Что это еще за неопровержимые старомодные улики?
— В библиотеке все перевернуто так, будто там шла ожесточенная борьба. Даже валялся нож. Правда, прекрасно? Мы также нашли на месте преступления пуговицу…
— Какую пуговицу?
— Из чистого золота. С монограммой М. И.
— Марко Импортунато?
— Да. На ней даже остались нитки. Это улика номер один.
— Пуговица… — повторил Эллери. — Фи, пуговицы убийцы на месте преступления уже давно вышли из моды. А другая улика?
— Еще более несовременная.
— Что?
— След ноги, — ответил инспектор Квин.
— След ноги? Голой ноги?
— Нет. Отпечаток мужского ботинка.
— Где он был обнаружен?
— На месте преступления, в библиотеке убитого.
— Но… Вы уже определили, что это след ноги Марко?
— Точно.
— Надо же — пуговица и след ноги! — поцокал языком Эллери. — И это в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году! Ну что ж, бывает всякое. Но если все так ясно, что же тебя тревожит, папа?
— Не так уж тут все и ясно.
— Но ты же вроде сказал…
— Я сказал тебе, что дело очень запутанное.
— Почему же запутанное? Из-за чего?
Старик поставил пустой стакан на пол, у самых своих ног. Как видно, чтобы легче было его опрокинуть. Эллери с недоверием следил за его манипуляциями.
— Мне жаль, что я затеял все это, — уже искренне сказал его отец и поднялся. — Давай забудем обо всем этом, мальчик мой. То есть я хочу сказать, забудь ты.
— Вот уж спасибо, так спасибо. Как же я теперь забуду! Это наверняка один из крайне запутанных случаев, которые на вид кажутся совершенно простыми, а потому…
— А потому? — нетерпеливо подхватил инспектор.
— А потому я уже чувствую, что меня, к сожалению, неотвратимо свалит моя старая кишечная лихорадка. Ты ведь знаешь, отец, это последствия ужасного ранения, когда, я получил пулю из афганской винтовки, которая в битве при Мэйванде попала мне в шейную артерию и раздробила плечо.
— Постой, постой, какое плечо? Какая еще пуля тебе попала в артерию? В каком таком сражении?
— По всем вышеперечисленным причинам я, к сожалению, буду вынужден сообщить своим издателям, что состояние здоровья не позволяет мне сдать книгу в срок. Да и какая, собственно, разница. В их каталоге новинок она все равно затеряется. Ни один издатель никогда не ценит по достоинству автора детективов — за исключением тех случаев, когда кладет себе в карман прибыль от его презренных сочинений. Мы — пролетарии литературы.
— Эллери, я не хочу быть причиной того, что ты…
— Ты это уже говорил. Разумеется, причиной ты все равно будешь. Не могу же я тебя оставить без присмотра. Ты, чего доброго, попадешься на удочку и однажды просто не вернешься домой. Почему бы и нет? Тут в игру вовлечены колоссальные деньги. Задеты жизненные интересы. В городе такое творится! Ты у меня не становишься моложе. И я тебя никогда не брошу в подобной ситуации. Так что давай займемся делом!
— Ты в самом деле хочешь этого, мальчик мой?
— Мне кажется, я выразился достаточно определенно.
С инспектором Квином вдруг произошло удивительное превращение.
— В таком случае, — воскликнул он, — бери свою куртку.
Эллери послушно поднялся:
— Куда мы едем?
— В лабораторию.
Сержант Джо Войтершейк, один из самых надежных сЬтрудников в отделе экспертизы, работал сверхурочно. Это сразу же дало Эллери понять, какое значение придает этому делу его начальник, обычно педантично следящий за распорядком рабочего дня. Сержант исследовал пуговицу с помощью лупы. Пуговица была золотая, вырванная «с мясом».
— Что в ней такого сложного, Джо? — осведомился инспектор Квин. — Я думал, вы уже закончили с этой пуговицей.
— Я тоже так думал.
— Тогда почему вы снова занялись ею?
— Потому что я чертовски ею недоволен, — кисло ответил сержант Войтершейк. — Вот не пойму чем, только чем-то эта пуговица мне не нравится. И у вас, инспектор, она тоже не вызывает энтузиазма, как вижу.
— Наверное, Эллери хотел бы взглянуть на нее.
— Привет, Джо, — сказал Эллери.
— С удовольствием покажу, — сержант передал лупу и пуговицу.
Эллери пристально начал ее разглядывать.
— Ты вроде говорил, отец, что эта пуговица была оторвана во время борьбы?
— Разве я говорил такое?
— Прямо не говорил. Но я понял так.
— Думаю, ты скоро убедишься, мальчик мой, что в этом деле любые предположения весьма рискованны. Я только сказал тебе: в библиотеке все было перевернуто вверх дном так, будто там шла ожесточенная борьба. И это действительно факт. Сущая правда также и то, что мы нашли на месте преступления золотую пуговицу. Но я вовсе не утверждал, что одно необходимо связано с другим. Ну-ка, шутки ради скажи нам, Эллери, что ты там видишь.
— Я вижу нити одинаковой длины с довольно ровными концами. Если бы пуговицу оторвали во время драки, нитки были бы разной длины, концы разлохмачены, а вовсе не столь аккуратны. Вывод: пуговица была отрезана каким-то острым инструментом. Вероятно, ножницами.
— Верно, — согласился сержант Войтершейк.
— Верно, — подтвердил инспектор.
— Ее нашли в руке убитого?
— Нет, на полу.
Эллери пожал плечами.
— Даже если бы ее нашли в руке убитого, это бы ничего не значило. Налицо факт — одна из пуговиц, некогда пришитых к одежде Марко Импортунато, была отрезана. И — не более того. То, что она была найдена н, а месте преступления, наводит нас на мысль — кто-то намеренно подложил ее, чтобы навести нас на ложный след. Кто-то, кому не очень симпатичен братец Марко.
— Вот именно. Ты попал в самое яблочко, — проговорил Старик. — Этот милый ненавязчивый намек на Марко— попытка устроить для него западню. Теперь понимаешь мои сомнения? На вид очень просто, а на самом деле — необычайно сложно.
Эллери нахмурил лоб. Он взял пуговицу и повертел ее в руках. На ней был выдавлен достаточно распространенный рельеф — перекрещенные якоря и канат. Между ними выделялись инициалы «М. И.».
Эллери положил пуговицу на стол и обратился к эксперту.
— Вы сфотографировали след? Мне хотелось бы взглянуть на него.
Войтершейк кивнул, но спросил удивленно:
— Разве инспектор не описал его вам?
— Я ему ни слова не сказал, — заметил Старик. — Не хотелось, чтобы у него заранее сложилось мнение.
Сержант протянул Эллери несколько фотографий. На них был снят крупным планом в различных ракурсах один и тот же след.
— На чем это он отпечатался? — спросил Эллери. — Похоже, это пепел?
— Пепел и есть, — ответил Войтершейк.
— А от чего пепел?
— От сигар.
Пепла была целая кучка. На другом снимке была видна большая стеклянная пепельница в оправе из слоновой кости, которая лежала вверх дном сантиметрах в тридцати от кучки пепла.
— От каких сигар пепел? — осведомился Эллери. — Вы не пытались установить?
— От тех, что лежат в футляре на письменном столе убитого, — ответил сержант. — Сигары кубинские, первый сорт.
— Пепельница, видимо, была полна до краев, если из нее высыпалось столько.
— Все говорят, что Джулио был заядлым курильщиком, — заметил инспектор Квин. — Выяснилось также, что горничная в то утро еще не успела сделать уборку в библиотеке и вытряхнуть пепельницу.
— Она, по всей вероятности, была сброшена со стола во время драки?
— Похоже на то. Джо покажет тебе фотографии комнаты. Стулья, лампы перевернуты, старинная китайская ваза разбита вдребезги. Подставка с принадлежностями для камина опрокинута. Орудие — убийства — массивная кочерга с тремя зубьями. Старинный табурет буквально разнесен в щепки, как будто на него кто-то упал. В общем, как я тебе и описывал дома, просто невероятный кавардак. Что ты скажешь о следе, Эллери?
— След правого ботинка, мужского, размер небольшой, максимум восьмой, наверное, даже седьмой. Подошва рифленая. Наверное, спортивная обувь. Через всю подошву по диагонали идет что-то, похожее на глубокий разрез. Это — явно не рифление подошвы. Разрез под острым углом пересекается четырьмя бороздками. В общем, папа, идентифицировать этот башмак сущий пустяк. Разумеется, если мы найдем его.
— О, ботинок мы уже нашли. Спортивный ботинок для парусного спорта. Нашли в шкафу для обуви в гардеробной восточных апартаментов. Размер — семь с половиной. Тютелька в тютельку совпадает с отпечатком в пепле. На подошве разрез, под острым углом пересекающий четыре бороздки.
— Апартаменты, конечно, принадлежат Марко Им-портунато. И ботинок тоже его.
— Совершенно верно.
— Джо, ботинок у вас?
Сержант Войтершейк принес его. Это был обычный голубой спортивный ботинок с толстой подошвой. Эллери внимательно исследовал разрез.
— Дайте мне, пожалуйста, пинцет и щипцы, Джо. В общем, что-нибудь, чтобы отогнуть края разреза.
Войтершейк подал ему инструменты и лупу. Оба полицейских наблюдали за действиями Эллери совершенно бесстрастно. Эллери развел края разреза и стал изучать через лупу его внутренность.
— Сомнений быть не может. Подошва совершенно новая. Не понимаю, как можно было сделать на подошве такой длинный и совершенно равномерный по глубине разрез. Разве что долго балансировать, стоя на лезвии топора одной ногой. Нет, разрез на подошве явно был сделан специально. Ведь такой спортивной обуви выпускается масса, и купить ее можно где угодно. Поэтому разрез сделан, чтобы облегчить нам идентификацию ботинка. Чтобы нам было легче убедиться, что отпечаток на сигарном пепле оставлен ботинком Марко Импортунато.
Словом, тоже для того, чтобы обвинить Марко в убийстве брата. А Марко уже допрашивали?
— Очень осторожно, — ответил инспектор Квин. — Так сказать, мимоходом. В данном случае спешить ни к чему. Мы пока только зондируем почву.
Эллери поставил ботинок Марко Импортунато на стол. Сержант Войтершейк снова его тщательно упаковал.
— И это все, что есть против Марко? — осведомился Эллери. — Золотая пуговица и отпечаток ботинка?
— И еще то, что он левша, ответил Старик.
— Левша? Ну, просто немыслимо! Сегодня на убий-цу-левшу уже никого не купишь.
— Но видимость такая, что убийство совершено левшой.
— И, конечно, все остальные подозреваемые правши?
— Насчет всех других подозреваемых я не знаю. Мы еще скользим по поверхности. Во всяком случае, Джулио и Нино — правши.
— Почему убийство обязательно было совершено левшой? У тебя что, есть доказательства?
Инспектор Квин кивнул сержанту. Войтершейк молча передал Эллери папку с фотографиями. Инспектор показал на самую верхнюю.
— Вот. Если судить по этому, он был левшой.
На фотографии был снят угол комнаты. Снимок, вообще говоря, не относился к числу шедевров фотоискусства. На нем, однако, был хорошо виден явно феодальных времен письменный стол из дуба — тяжелый, длинный, богато украшенный резьбой. За ним на вертящемся кресле сидел мужчина, или, вернее то, что когда-то было им. Фотограф снимал труп спереди, со стороны письменного стола. Верхняя половина тела и голова лежали на нем. Половина черепа была размозжена.
По столу были разбросаны большое пресс-папье и какие-то бумаги, не залитые кровыо — разбитая часть головы пришлась на газету, впитавшую кровь и мозги. С этой стороны все — и голова, и плечо, и письменный стол — являло собой картину тотального разрушения.
— Судя по ране, один-единственный удар — и сразу наповал.
Эллери сказал это, скептически усмехнулся и указал на фото.
— Непонятно одно: если уж между жертвой и убин-цей развернулось столь ожесточенное сражение, в ходе которого оказались сокрушены и ваза, и мебель, то как оказалось, что в результате убитый мирно сидит за письменным столом?
— Нам остается предполагать, что он был побежден, — пожал плечами инспектор. — После чего убийца заставил его сесть за стол силой или уговорил сделать это. Нашел какой-нибудь предлог или обманул — словом, каждый волен объяснять, как ему захочется. Может, убийца предложил сесть и спокойно обсудить возникшие разногласия. Как бы то ни было, ему удалось нанести удар кочергой. Это единственная теория, которая не противоречит здравому смыслу.
— Можно определить время, когда произошло убийство?
— По мнению судмедэксперта, вчера вечером около десяти часов.
— Кто-нибудь слышал шум борьбы?
— Комнаты прислуги находятся далеко. А стены такие, что в комнатах хоть сотня детей скачи разом — ничего не слышно. В те времена, когда был построен «99-Ист», еще делали настоящие стены. Нет, никто не слышал никакого шума.
Эллери положил фотографию на стол. Сержант Вой-тершейк хотел было прибрать ее, но Эллери вдруг взял ее снова и стал рассматривать.
— А доктор Праути не мог бы более точно определить время?
— Какой ты нетерпеливый, мальчик мой, — сказал Старик. — Правда, это дело не того уровня, к какому ты привык. Нет, доктор Праути не сможет этого сделать — по крайней мере, сегодня. А может, и вообще.
— Ты, кажется, не особенно веришь в успех расследования.
— А ты, кажется, не особенно веришь в нашу версию о левше.
Эллери нахмурил лоб и стал пристально вглядываться в снимок. Стол на нем стоял параллельно стене, которая находилась за спиной у убитого, и боком примыкал к другой.
— Тут, конечно, определить левшу не ахти какая задача, — ответил Эллери. — Достаточно одной этой фотографии. Если убийца стоял вот здесь и бил под таким углом — конечно, при условии, что Джулио сидел действительно в этом кресле, — то удар явно нанесен левшой.
Инспектор и сержант без особого воодушевления кивнули.
— Это все, что ты можешь сказать? — осведомился инспектор Квин.
— Нет, для меня вопрос далеко не исчерпан, — возразил Эллери, — во всяком случае, пока. Проблема вот в чем. Если кто-то пытается навести подозрение на Марко, и если пуговица и отпечаток ботинка — ложные улики — что нам мешает предположить в таком случае, что у пас специально стараются создать представление, будто убийца — левша. Может, все это тоже подстроено? Я хотел бы получше осмотреть место преступления, отец. И еще — ты не мог бы устроить, чтобы нас ждал там личный секретарь братьев — как его — Питер Эннис?
Было девять тридцать пять вечера, когда оба Квина на специальном лифте поднялись на верхний этаж «99-Ист» и вошли в довольно просто обставленный холл, куда выходили восточные и западные апартаменты девятого этажа. На первом этаже им пришлось продираться сквозь осиный рой репортеров и фотографов, поэтому оба были несколько потрепаны.
— Открывайте, — скомандовал инспектор полицейскому, который охранял вход в восточные апартаменты. Тот стукнул в дверь три раза, и другой полицейский открыл ее изнутри.
— Там внизу, небось, жарко, инспектор? — поинтересовался он.
— Сущее побоище. Все в порядке, дальше мы найдем дорогу сами.
Эллери последовал за отцом, рассматривая на ходу высокие потолки и отделку комнат в стиле рококо. Мебель была массивной и происходила, по всей видимости, из Италии, тем не менее в апартаментах дышалось удивительно легко и свободно. Обстановка не была выдержана в каком-то определенном стиле, она скорее отражала каприз архитектора, которого звали, несомненно, Джу-лио Импортунато. Видимо, убитый был человеком легким, добросердечным, любил красиво пожить, размышлял Эллери. Портрет хозяина во весь рост, выполненный маслом, еще более утвердил его в этом мнении. На нем был изображен высокий, рыхловатый мужчина с болыни-ми усами и глазами, выдающими тайную страсть. Художник, видимо, рисовал с таким же чистосердечием, каким отличался и портретируемый.
Наконец, они добрались до места преступления. Библиотека пребывала в том же состоянии, в каком ее застал Питер Эннис, обнаруживший убитого: стулья перевернуты, разбитые лампы — на полу, подставка для каминных принадлежностей опрокинута, и даже обломки древнего табурета по-прежнему лежали там, где он был разломан. Не было только тела Джулио Импортунато — на залитом кровью столе мелом были обведены контуры его головы и верхней части туловища.
— След, надо думать, был там?
Эллери концом туфли указал на дыру диаметром сантиметров в шестьдесят, вырезанную в голубом индийском паласе перед письменным столом.
Инспектор Квин кивнул.
— Да. След зафиксировали.
— Эннис здесь?
Инспектор сделал знак дежурному полицейскому. Тот открыл дверь в дальнем конце библиотеки. Вошли двое. Человек, который шествовал первым, ни в коем случае не мог быть Эннисом. Он выступал величественно, словно капитан корабля. За ним быстрыми мелкими шажками поспешал, как и подобает секретарю, Питер Эннис. Мелкие шажки позволяли ему скрыть заметное преимущество в росте перед своим патроном.
— Мистер Нино Импортуна, — удивительно высоким тенором, которого трудно было ожидать от мужчины его размеров, торжественно провозгласил Питер Эннис. Никто не обратил внимания на этот фанфарный глас. Эннис стушевался и отступил на шаг.
Импортуна остановился около стола убитого брата и с бесстрастным лицом стал смотреть на высохшую кровь.
— Впервые вижу это, — сказал он, описав правой четырехпалой рукой нечто вроде овала, — меня сюда не впускали.
— Вам и сейчас не следовало бы приходить сюда, мистер Импортуна, — сказал инспектор. — Мне бы очень хотелось избавить вас от этого зрелища.
— Очень мило с вашей стороны. Но в этом не было никакой необходимости, — сказано это было сухим тоном, хотя в нем все же был слышен отдаленный отзвук угрызений совести. — Итальянские контрадини привыкли к виду крови… Вот, значит, как выглядело убийство брата. Omicidio a sangue freddo.
— Почему вы сказали — «хладнокровное», мистер Импортуна? — спросил Эллери.
Нино поднял взгляд.
— Кто вы такой? Вы не полицейский?
— Мой сын Эллери, — поспешил представить инспектор. — У него профессиональный интерес к преступлениям, мистер Импортуна, хотя он и не полицейский. Он пишет о работе полиции.
— Ах, вот как! Стало быть, убийство моего брата Джулио послужит вам материалом…
— Я здесь вовсе не за этим, — ответил Эллери. — Просто мы считаем это дело чрезвычайно сложным, мистер Импортуна. И я пришел, чтобы помочь в расследованиях. Однако вы так и не ответили на мой вопрос.
— Вы понимаете по-итальянски?
— Немного. Так почему вы сказали «хладнокровное»?
— Потому что брат был убит одним ударом, нанесенным со страшной силой и большой точностью. Если бы убийца
— В вас умер великий детектив, мистер Импортуна, — сказал Эллери. — Вы сделали чрезвычайно важное замечание.
Нино Импортуна пожал плечами.
— Пользуясь случаем, господа, прошу извинить мою жену за то, что она не может к вам выйти. Миссис Импортуна очень любила Джулио. Его смерть так потрясла ее, что мне пришлось категорически запретить ей входить в эту комнату.
— Нам, разумеется, надо будет поговорить с ней, — сказал инспектор. — Но это не к спеху. Поговорим, когда будет удобно вашей жене, мистер Импортуна.
— Благодарю вас. Я узнал, что вы хотите еще раз допросить моего секретаря мистера Энниса.
— Мой сын хотел бы задать ему несколько вопросов.
— Питер, расскажите мистеру Квину все, что он захочет узнать.
Нино Импортуна прислонился к ближайшей стене. Рядом было кресло, но он предпочел стену. Его чувственные, почти девичьи, губы были сейчас плотно сжаты, суровый взгляд направлен на Энниса,
— Видимо, мне следует повторить всю историю — как я обнаружил его… — сказал Питер Эннис Эллери.
— Нет, — ответил Эллери.
— Нет?
— Я хотел бы, чтобы вы описали мне свои первые впечатления — те, которые возникли сразу после шока.
— Сожалею… — пролепетал белокурый секретарь. — Сожалею, но не совсем понимаю, что вы имеете…
Эллери улыбнулся.
— Я отнюдь не упрекаю вас. Вы, разумеется, сбиты с толку и растеряны. Я и сам еще точно не знаю, что пытаюсь у вас- узнать, потому что двигаюсь ощупью. Но давайте-ка попытаемся вспомнить вот о чем. Скажите, не бросилось ли вам в глаза тогда в этой комнате что-то необычное? Мне известно, что вам хорошо знакомы здесь все апартаменты. Знаете, порою бывает какое-то смутное ощущение — будто что-то не так, хотя все вокруг хорошо знакомо. Может, чего-то нет, или наоборот что-то добавилось лишнее, или что-то передвинуто на другое место.
— Ну, конечно, многое перевернуто, сломано, разбито…
— А кроме этого, мистер Эннис?
— Ну…
— Минуточку.
Инспектор Квин заметил: Эллери что-то обнаружил и сразу стал похож на ищейку, как это с ним часто бывало. Он чуть ли нс дрожал от возбуждения, замерев на месте. Взгляд его был прикован к ковру и стене за ним.
Внезапно он бросился туда, куда смотрел, опустился на колени и стал что-то пристально рассматривать. Затем метнулся к другому месту, уже за письменным столом, и стал изучать что-то там. Потом вскочил, подбежал к столу спереди и стал заглядывать под него почти посередине, немного ближе к боковой стене.
Поднявшись на этот раз, он подозвал дежурного полицейского.
— Не смогли бы вы мне помочь?
Он поручил полицейскому приподнять письменный стол спереди, за тот угол, который был у боковой стены.
— Всего на два сантиметра, не больше. Еще чуть-чуть повыше. Вот так, хорошо. Подержите минутку.
Он склонился и стал рассматривать палас там, где только что стояла ножка стола.
— Прекрасно. А теперь то же самое проделаем здесь.
Дежурный полицейский повторил всю процедуру с другим углом стола.
Исследования, производимые Эллери у этого дальнего угла, примыкавшего к боковой стене, затянулись чуть дольше. Наконец он кивнул полицейскому и поднялся.
— Ну что?
Голос инспектора по-прежнему был бесстрастным.
Эллери указал глазами на Энниса и Импортуну. Отец ответил ему легким кивком. Эллери тотчас же вернулся к тому месту на паласе, которое осматривал сначала.
— Если вы приподнимете здесь стол, то увидите на паласе углубление от ножки, однако не на том месте, где она сейчас стоит, а чуть в стороне. Если же вы поднимете другую ножку стола и поглядите на палас под ней, то обнаружите нечто странное. Углубление есть, но оно неизмеримо меньше, чем на том меоте, где ножки сейчас нет.
— Вот здесь, — Эллери перешел к месту своих исследований позади письменного стола, почти у самой стены, — точно то же: очень глубокий отпечаток там, где сейчас нет ножки, но где она явно стояла долгое время. А там, куда упирается ножка сейчас, отпечаток на паласе гораздо менее глубокий.
— Если мы теперь подойдем к столу спереди и заглянем под него ближе к боковой стене, мы опять-таки увидим глубокий отпечаток, тогда как палас под ножкой продавлен лишь слегка. Если же мы теперь внимательно рассмотрим палас под задней ножкой, которая ближе всего к боковой стене, то нам придется сделать интересную констатацию: там вовсе нет более слабого отпечатка, как под тремя другими ножками. Отпечаток там еще глубже, чем отпечатки в других местах — старые, глубокие. Как будто стол поворачивали вокруг этой ножки. Единственно возможный вывод, который вытекает из этого, — стол был повернут. Причем недавно.
— И что же дальше? — осведомился инспектор с прежней невозмутимостью.
— Давайте будем исходить из прежних глубоких отпечатков на паласе — вахмистр, будьте добры, возьмитесь за этот угол стола и чуть-чуть поверните его относительно задней ножки, к боковой стене, чтобы поставить в прежнее положение… Нет, еще чуть подальше. Вот так. Итак, стол сейчас стоит так, как стоял обычно, — как видите, немного наискосок. И кресло оказывается практически зажатым в маленьком треугольном пространстве за ним. Пройти и сесть в кресло достаточно трудно. Полагаю, что мистеру Импортунато при его внушительных размерах доставила бы немало мучений попытка протиснуться к креслу за столом и сесть в него, если бы он того захотел. Правда, мистер Эннис?
Питер Эннис казался необычайно смущенным.
— Я и в самом деле не знаю, что мне сказать, мистер Квин. Разумеется, стол всегда стоял именно так. Я даже представить не могу, как это я не заметил, что его переставили. Если бы не шок…
— Может быть, может быть, — дружелюбно ответил Эллери. — А вы, мистер Импортуна? Вы что же, тоже не заметили этой перестановки?
— Мистер Импортуна редко заходит сюда… — поспешил сказать Эннис.
— Я могу и сам ответить, Питер, — сказал Нино Импортуна, и молодой человек покраснел снова. — Я сразу, как только вошел, заметил, что стол переставлен, мистер Квин. Но я думал, что это полиция сдвинула его во время первого осмотра места происшествия.
Взгляд Нино был совершенно непроницаем.
— Разве это что-то меняет? Вы что, видите в этом какой-то особый смысл?
— Любое несоответствие что-то меняет, — ответил Эллери. — Да, я вижу во всем этом особый смысл, мистер Импортуна. Точно так же, как в пуговице и в отпечатке ботинка…
— В пуговице? В отпечатке ботинка? — мультимиллионер уставился на Эллери. — Какой еще пуговице? Каком ботинке? Мне никто ничего не рассказывал.
Инспектор с готовностью принялся объяснять.
— Пуговица и отпечаток ботинка были ложными уликами. Их сфабриковали с целью бросить тень на вашего брата Марко, — подвел он итог.
— Видимо, перестановка стола преследовала ту же цель, — продолжил Эллери. — Марко — левша. Если стол стоит так, как стоял, когда мы пришли — параллельно стене — то просто напрашивается вывод: удар по голове Джулио был нанесен левшой. Это должно было бы стать в наших глазах еще одним доказательством виновности Марко. Или, по крайней мере, не приходило бы в противоречие с той версией, которую нам пытаются навязать, подбрасывая пуговицу и фабрикуя след.
Однако теперь мы знаем, что стол передвинули нарочно. Ведь что получится, если поставить его в обычное положение, в каком он был к моменту удара? Получается, что левша просто не сможет ударить Джулио по той стороне головы, на которой находится смертельная рана. У него просто-напросто не получится размахнуться здесь кочергой. И убийца понимал это. Чтобы навязать нам версию, что удар был нанесен левшой, ему пришлось переставить стол. Значит, теперь нам следует распрощаться не только с пуговицей и отпечатком ноги, но и с ударом, который нанес левша. Короче, абсолютно все улики против Марко сфабрикованы. Марко, разумеется, это сильно облегчит жизнь, а вот нам теперь абсолютно не за что зацепиться.
Эллери поглядел на отца.
— Ты знал про письменный стол?
Инспектор Квин кивнул.
— Потому я и хотел, чтобы ты побывал здесь сам. Эти ловкие трюки больше в твоем духе. В жизни они встречаются реже, чем в романах.
— Мне кажется, я не совсем понимаю вас, — прохрипел Импортуна.
— Кому-то надо было свести счеты не только с Джулио, мистер Импортуна, но, видимо, также и с вашим братом Марко, — пояснил Эллери. — Во всяком случае, он специально постарался и сфабриковал ложные улики против Марко. Скажите нам — кто так ненавидел Джулио и, по-видимому, Марко, что одного убил, а другого попытался выставить убийцей?
— На этот вопрос я уже отвечал и объяснил все про Марко инспектору Квину и другим полицейским чинам. Что до Джулио, то я даже представить себе не могу, кто мог его ненавидеть. Знаете, он был похож на этакого толстого и веселого щенка сенбернара. Легко запутывал все дела, но сердиться на него было невозможно — он просто обезоруживал своим добродушием. Никогда не был подлым и никому не стремился навредить. Наоборот, всегда веселился, шутил, любил людей, был щедрым и всегда готовым прийти на помощь. Он был очень кротким человеком…
— Вы нарисовали портрет святого, мистер Импортуна, — проговорил Эллери. — Но портрет, который висит у него в апартаментах, выдает, что у этого святого были кое-какие грешки. Быть может, азартные игры.
— Если вы хотите таким образом намекнуть, что он мог оказаться в трудном финансовом положении из-за проигрыша, то это просто смешно, мистер Квин. Я уверяю вас, это не соответствует действительности. А если бы даже и было правдой, то Марко и я всегда выручили бы его.
Теперь губы Нино растянулись в действительно нежной улыбке.
— А может, то была страсть к женщинам, — предположил Эллери.
— Женщины? Да, у Джулио было много подружек. Но когда он их покидал, у них не было оснований его ненавидеть— они только становились от этого богаче и счастливее.
— У женщин иногда бывают мужья, мистер Импорту-иа. Ревнивые мужья.
— Джулио не связывался с замужними женщинами, — отрезал мультимиллионер. — У нас в семье на это было строгое табу. Отношение к браку как к святыне было воспитано в нас с детских лет. Переспать с замужней женщиной для Джулио было все равно что изнасиловать монахиню.
— А как насчет бизнеса, мистер Импортуна? Вряд ли вы трос смогли подняться так высоко, никому не перейдя дорогу и даже не поломав пару-тройку жизней. В делах Джулио тоже оставался святым?
Чувственные губы Нино снова растянулись в улыбке.
— Вы не особенно почтительны к покойному и чересчур любопытны, мистер Квин.
— Только потому, что произошло убийство.
Мультимиллионер кивнул.
— Вы просто одержимы этим делом, как я вижу. Нет, мистер Квин, Джулио никогда особо не интересовался крупными сделками. Он часто говаривал, что был бы гораздо счастливее, если бы мог целыми днями продавать в лавочке помидоры и сыр. Ваше утверждение, конечно, я нс могу безоговорочно опровергнуть. Чтобы делать большие деньги на международном рынке, надо быть человеком бесчувственным. Бесчувственными были Марк о и я, раз уж это так необходимо. Но Джулио я никогда не просил участвовать в подобных делах. Да он и сам отказался бы. Он бы улыбнулся, услышав это, и признал, что я охранял его душевный покой. Как я уже говорил, он был благочестивым и добрым человеком. Каждый, кто его знал, любил его.
— К сожалению, не каждый, — возразил Эллери. — Есть по крайней мере один человек, про которого этого не скажешь. А как насчет Марко, мистер Импортуна? Марко любят все?
Нино покачал мощной головой. Эллери так и не понял, был ли это знак отрицания или признак досады, которую вызвал его вопрос. Он быстро и мягко что-то сказал по-итальянски, и Эллери так и не понял, что. Но, поглядев в необыкновенные глаза Импортуны, он подумал: «Тем лучше».
— Мне кажется, — вдруг сказал инспектор Квин, — мы сейчас двинемся дальше и побеседуем с Марко. Это уже давно пора сделать.
Насколько можно судить о человеке по обстановке в его квартире, думал Эллери на ходу, Марко был эксцентричным интеллектуалом. Его апартаменты отличались от комнат Джулио так же, как эра модернизма от Флоренции времен Микеланджело. Вес украшения позднего викторианского стиля были либо устранены, либо переделаны, либо скрыты. Они прошли через совершенно пустую абсолютно белую комнату, напоминавшую больничную палату. Только пол был покрыт кричаще-яркими красками. Затем в глаза им бросился шедевр — какой-то скрюченный предмет мебели из совершенно невероятного материала. Вслед за ним — отдельное собрание модернистских скульптур. С одной из стен в комнату выдавался насос фирмы «Тексако», грозящий свалиться на голову любителям поп-арта. Другая комната, как видно, была предназначена для того, чтобы осуществлять в ней психоделические светомузыкальные композиции. Эллери увидел здесь дуговую лампу, прожектор, колесо для фейерверков и софиты, которые можно было включать с пульта, играя, как на органе.
Владельца этого великолепия — самого новейшего искусства— они нашли в гимнастическом зале, который служил в то же время комнатой для игр и примыкал к его апартаментам. На Марко был красно-коричневый спортивный костюм. Он сидел, скрестив ноги, на подкидной доске и держал в руках стакан виски. Блестящий бар черного дерева поблизости был явно принесен в зал откуда-то из другого места. На нем были видны следы многочисленных попоек.
— А, это ты, Нино, — Марко с трудом слез с подкидной доски, чуть не выронив при этом из рук стакан. — Слава богу! Знаешь, я уже целую вечность пытаюсь тебя найти. Даже не знаю, сколько раз звонил Вирджинии. Где ты скрывался? Боже, Нино, ты никогда не был мне так нужен, как сегодня. Сегодня самый ужасный день в моей жизни.
Марко Импортунато упал в объятия своего брата, облив его и себя виски. Нисколько не стесняясь окружающих, он зарыдал.
— Питер, — сказал Импортуна, и по его интонации, как обычно, нельзя было определить, что он чувствует. В ней не было ни гнева, ни смущения, ни сочувствия.
Питер Эннис поспешил к братьям. Он и Нино усадили Марко на кресло. Импортуна забрал у него стакан. Эннис взял в баре полотенце и принялся вытирать его куртку.
— Ничего, не обращайте внимания, — сказал мультимиллионер. — Как видите, инспектор Квин, он пьян. Надеюсь, вы отложите допрос до следующего раза.
— Нет, сэр. Я хотел бы поговорить с ним сейчас, если вы не против, — сказал инспектор и наклонился к рыдающему Марко. — Мистер Импортунато, вы знаете, кто я такой?
— Разумеется, знаю, — угрюмо ответствовал Марко. — Что за вопрос. Вы — сущая пиявка. Инспектор Какой-то-там.
— Инспектор Квин. Это мой сын, Эллери Квин. Весьма сожалею, что вам пришлось ждать нас целый день.
— Вы чертовски правы. Вот, Нино, потому-то я и напился. Все ждал и ждал ваших проклятых вопросов и не мог думать ни о чем другом, только о бедном старине Джулио. Он ведь в жизни мухи не обидел. Отдай мой стакан!
— Не стоит тебе больше пить, Марко, — возразил его брат.
Марко встал, шатаясь, и потянулся за стаканом. Импортуна загородил ему дорогу. Младший брат зарыдал и судорожно схватился за него, чтобы не упасть.
— Что вы надеетесь выведать у него в таком состоянии? — спросил Импортуна инспектора.
— Этого никогда не знаешь заранее. Но я не могу ждать, пока он протрезвеет, — ответил инспектор.
— Ну что ему может быть известно о смерти ДжуЛИО:
— Этого я не могу вам сказать, мистер Импортуна. Я как раз и хотел узнать у него об этом.
Пока шел этот разговор, Эллери воспользовался возможностью и не спеша рассмотрел мужчину в тренировочном костюме. Если Нино был коренастым и мощным, а Джулио — высоким и рыхловатым, то средний брат был изнеженным, почти худосочным и хилым. Его оливкового цвета кожа выглядела бледной, будто Марко никогда нс бывал на солнце. Вокруг рта наметились глубокие складки— явно от переживаний, а сосудики в глазах кое-где лопнули.
Видимо, Марко Импортунато в жизни очень сильно зависел от своего старшего брата и был к тому же явным невротиком. Эллери смотрел на его бледное, искаженное страхом и горем лицо, думая, что этот человек сейчас напоминает испуганного ребенка, готового спрятать лицо на груди отца. Это, впрочем, было минутное впечатление, не больше, и отнестись к нему следовало со всей осмотрительностью. Он перевел взгляд на Нино, ожидая увидеть на его лице выражение легкого презрения. И не ошибся. Нино Импортуна, как видно, был не из тех людей, которые уважают слабость, к тому же — проявленную их родными. Ои явно был неприятно задет.
Импортуна сделал знак Эннису, и секретарь снова подскочил, чтобы усадить Марко на стул. Сам Нино тем временем зашел за стойку бара, вылил из бокала большую часть виски, а ту малость, которая осталась, протянул брату. Марко судорожно проглотил содержимое бокала. Импортуна прошептал ему что-то на ухо, и он ответил кивком.
— Теперь он может говорить, — сказал мультимиллионер и взял у брата бокал.
— Мистер Импортунато, — взял быка за рога инспектор Квин, — помните, вам сегодня утром показывали золотую пуговицу с монограммой «М.И.»?
— Какую пуговицу?
— Инспектор Макай из манхеттенской полиции показывал ее вам, мистер Импортунато, и вы признали ее своей. Вспоминаете?
— О, конечно. Ясное дело! Пуговица была от моей куртки, в которой я хожу на яхте. Я так ему и сказал. Милый старикан. Только отвратительный дух у него изо рта. Передайте его друзьям, пусть они деликатно посоветуют ему последить за собой.
— Марко… — укоризненно сказал старший брат.
— Знаете, где была найдена эта пуговица?
Марко покачал головой.
— На полу библиотеки вашего брата Джулио.
— Вы этого мне не говорили!
— Можете объяснить, как она оказалась там, мистер Импортунато? И когда?
Міарко Импортунато не отвечал. Только моргал.
Инспектор Квин подошел к подкидной доске, подвинул ее и сел. Затем фамильярно хлопнул рукой Марко по волосатому колену.
— Я, пожалуй, погрешу против правил, принятых у нас в полиции, Марко — можно, я буду звать вас просто Марко? — и расскажу вам, что нам удалось выяснить относительно вашей золотой пуговицы. Вы слушаете, Марко?
— Да.
— Сначала мы думали, что именно вы были тем человеком, у которого вышла ссора с Джулио. И что пуговица оторвалась во время драки.
— Н-нет, — Марко почти энергично замотал головой.
— Но при более детальном обследовании мы обнаружили, что пуговица была не оторвана, а скорее всего отрезана ножницами. Из этого мы сделали вывод, что кто-то пытается свалить на вас убийство вашего брата. Понимаете меня, Марко?
— Конечно, понимаю, — с достоинством ответил Марко. — И знаете, что я вам отвечу? Ваше предположение просто смехотворно!
— Что вы хотите этим сказать?
— Я могу вам сказать, кто отрезал пуговицу с моей куртки.
— Можете? Кто же?
— Я сам.
— Вы?
— Чик — и готово. Отрезал маникюрными ножницами. Она еле держалась, и я не хотел потерять ее. Все-таки золотая. Импортунато всегда были бережливой семьей. У нашей семьи просто не было иного выхода. Нельзя швыряться деньгами, если их у тебя нет, правда, Нино?
Марко поглядел на брата.
Импортуна никак не прореагировал на его улыбку.
— Когда это случилось, мистер Импортунато? — спросил Эллери. — Когда вы отрезали пуговицу?
— Не знаю. Какой сегодня день? Вчера. Точно. Так и не собрался сказать Тибальдо, чтобы он пришил ее обратно.
— Тибальдо?
— Это его слуга, — пояснил Импортуна.
— Куда вы дели пуговицу, мистер Импортунато?
— А что я должен был с ней делать? — обиженным тоном ответил Марко. — Естественно, положил в карман. Что же еще? Как вы сказали, кто вы?
— Моя фамилия — Квин. В какой карман вы ее положили? В карман куртки, от которой отрезали ее?
— Да, сэр. Так точно, мой капитан!
— Куртка у нас, отец? Кажется, эксперты из лаборатории взяли ее с собой.
— Да, она в лаборатории.
— Мне надо было додуматься и осмотреть ее. Можно позвонить от вас, мистер Импортуна?
— В спальне моего брата есть аппарат.
— Вы позволите, мистер Импортунато?
Марко радушно закивал.
— Звоните хоть в Токио. Или куда вам угодно.
Несколько минут спустя Эллери вернулся, озадаченно
теребя себя за нос.
— В этом деле действительно множество сюрпризов, отец. Мне только что сообщили, что в левом кармане куртки небольшая дырка, совсем незаметная, но вполне достаточная, чтобы через нее могла выпасть пуговица.
Оба Квина обменялись взглядами, полными красноречия.
— Ох уж этот тупица Тибальдо, — сокрушенно покачал головой Марко. — Лучше б ты горел огнем, а нс шел служить в мой дом. О, слышали? Я и нс знал, что я поэт.
— Скажите мне еще вот что, — проговорил инспектор Квин. — Знаком ли вам ботинок, который мы увезли сегодня? Тот, спортивный?
— Можете оставить его себе, — великодушно предложил Марко. — И второй возьмите, чтоб была пара. У меня обуви больше, чем в двух обувных магазинах.
— Вам известно, что через подошву ботин. ка проходит глубокий разрез?
— Что значит — «вам известно»? Разумеется! Это произошло — когда же? А? Впрочем, неважно. Несколько дней назад.
— Что? — озадаченно спросил инспектор. — Что произошло несколько дней назад?
— Я хотел взять в Ларчмонт одну подружку — специально, чтобы ходить под парусом. Там у меня одна из моих яхт. Подружка приехала откуда-то из провинции, и я ездил встречать ее на вокзал. И что же? Я наступил там на идиотскую жвачку, которую выплюнул какой-то пачкун. Она приклеилась и совершенно свела меня с ума. Ну, я спустился в туалет, снял ботинок и взял у тамошней служительницы ножик. Когда я выковыривал резинку из углубления в подошве, лезвие соскочило — и раз — получился такой славненький разрезик. Чистая хирургия. Впрочем, вы видели сами. Точно.
— Почему же вы раньше не сказали нам о том, что вы отрезали пуговицу от куртки и сделали разрез на подошве? — проворчал инспектор.
— А вы меня об этом не спрашивали, — парировал сердито Марко. — Никто меня не спросил. Нино, дай мне еще выпить! Эти глупые вопросы уже встали мне поперек горла!
— Нет, — отрезал брат.
Что-то в его голосе заставило Марко стушеваться. Он заморгал в смущении и решил обратить все в шутку.
— Вам следует знать, что Нино — не любитель острых ощущений. Он во всем знает меру. Так, чуть-чуть иногда, и не больше. Такой уж у меня брат. Никто и никогда нс видел его пьяным. Чересчур хитер. А, Нино?
— Думаю, — сказал Импортуна инспектору, — что мой брат ответил на ваши вопросы. Вы задали их достаточно.
— Я почти закончил, мистер Импортуна.
— Я не хотел бы препятствовать вашей работе, но если вы будете продолжать в том же духе, мне придется пригласить нашего адвоката. Мне следовало бы, собственно, сделать это с самого начала. Вы видите, в каком состоянии Марко, инспектор. Для всех нас это был тяжелый день…
— Что? — вскричал Марко. — В каком это я состоянии?
Он, пошатываясь, встал и начал боксировать, размахивая костлявыми руками.
— Попробуйте только сказать, что я пьяница! Я выдержу любой тест на трезвость.
Импортуна сделал знак, и Питер Эннис снова подскочил, чтобы помочь ему обуздать расходившегося брата. Пока они успокаивали его и насильно усаживали в кресло, Квины воспользовались случаем и посовещались.
— Если Марко отрезал пуговицу, — негромко сказал инспектор сыну, — и сам случайно сделал разрез на подошве, то наша теория о том, что из него пытаются сделать козла отпущения, рушится, как карточный домик. Пуговица случайно выпала через дырку в кармане, а отпечаток ноги на пепле — законная косвенная улика. Учитывая сделанные признания, можно предположить, что Марко действительно был в библиотеке.
— Позволь мне и после всех этих несуразиц, которые здесь на нас обрушили, сомневаться в этом.
Эллери оставил в покое свой нос и принялся теребить подбородок.
— Посмотри-ка, отец, в этом деле сплошные противоречия. Давай проясним хотя бы некоторые. Ты возьмешь Марко в оборот или я?
— Лучше я. Имцортуне взбрело в голову угрожать нам своей мощью. Выставить отсюда меня ему будет сложнее… Вы, похоже, несколько вышли из себя, мистер Импортунато? Не думаю, что в данный момент вы можете себе это позволить. Дела для вас складываются неважно.
Марко вздрогнул. Его и без того бледная кожа приобрела какой-то зеленоватый оттенок.
— Не позволяй себя заводить, Марко, — решил успокоить его брат. — Что вы имеете в виду, мистер Квин?
— Все проще простого. Теперь нам известно, что подозрения на Марко никто специально не наводил. Он сам уничтожил эту версию своими показаниями. Тем не менее мы нашли его пуговицу и отпечаток его ботинка в библиотеке Джулио. Как принято у нас выражаться, это означает, что ваш брат определенное время пребывал на месте преступления. Пока дело не дошло до окружного прокурора, я бы очень советовал Марко дать свои объяснения, если таковые у него имеются.
— Он вовсе не обязан ничего объяснять, — грубо ответил мультимиллионер. — Постепенно мне начинает казаться, что все это переходит всякие границы…
— Нино… — Марко поднял лицо, которое закрывал дрожащими руками. — Я предпочел бы сказать…
— А я предпочел бы, чтобы ты молчал, по крайней мере до того, как я приглашу Эмерсона Ланди.
— Почему я должен апеллировать к адвокату, Нино? — Марко как-то вдруг протрезвел. — Неужели я в чем-то виноват? Нет, моя совесть совершенно чиста. Если эти люди полагают, что я мог убить Джулио… Великий Боже, да ведь Джулио был famiglia — мой родной брат! Это верно, я был вчера вечером в библиотеке Джулио, инспектор Квин. И мы поссорились. Но…
— В котором часу это было, мистер Импортунато? — как бы походя осведомился инспектор Квин, словно Марко и нс сказал ничего особенного.
— Не могу точно сказать. Это было до девяти, потому что я помню — когда я уходил, девяти еще не было.
Его глаза встретились с глазами инспектора.
— Когда я оставил его, он был жив и здоров.
— А в каком состоянии была комната? Разломанная мебель, опрокинутые лампы…
— Об этом я не имею ни малейшего понятия. Когда я уходил из библиотеки, все было на своих обычных местах. У нас не было никакого рукоприкладства — видит Бог, обычный спор, ис больше. Немножко горячий разговор между братьями. Джулио и я часто спорили. Спросите Нино. Спросите, если хотите.
— Марко, я требую, чтобы ты попридержал язык, — сказал его брат. — Я просто приказываю тебе молчать. Слышишь?
— Нет! — в запале ответил Марко. — Они думают, что это я убил Джулио. Я должен убедить их, что это был не я. Задавайте вопросы, инспектор! Давайте, спрашивайте.
— О чем вы поспорили?
— О бизнесе. У нас в семье есть такой закон: все важные решения о капиталовложениях должны приниматься Нино, Джулио и мной единогласно. Если кто-то против, договор не заключается. Обычно мы легко находим общий язык. Однако недавно Нино предложил ось вать новую компанию и скупить половину канадской Арктики, потому что наш лучший геолог полагает, что там можно найти большое месторождение нефти — нет, Нино, я не буду держать язык за зубами! — еще больше, чем в Техасе и в Оклахоме. Завтра мы смогли бы заработать там по пятьдесят долларов'на каждый вложенный. Стало быть, больших капиталовложений не потребовалось бы.
Мы перепроверили сообщения и решили с Нино, что это хороший бизнес. Но Джулио никак не соглашался. Стало быть, от этого плана надо было отказываться. Нино был сердит, и я тоже. Но убивать из-за этого…
Голова его как-то странно затряслась, как у младенца или старика. Непонятно, что это было — знак отрицания или просто слабость шеи?
— Продолжайте, мистер Импортунато.
— Я думал, что, быть может, сегодня вечером он будет более покладистым, и мне удастся переубедить его. Но нет, он по-прежнему был категорически против — он вбил себе в голову, что либо кто-то подкупил нашего геолога, чтобы облегчить наш карман на кругленькую сумму, либо, даже если данные геолога верны, все равно попытка организовать добычу и транспортировку нефти за тысячу километров в ледяной пустыне приведет к экономической катастрофе. Слово за слово, и мы скоро дошли до отборных итальянских ругательств.
Марко поднял опухшее от слез лицо.
— Но Джулио не мог долго злиться. Он вдруг сказал: «Черт возьми, брат, стоит ли из-за этого ссориться? Что, мы не можем позволить себе выбросить на ветер двадцать семь или двадцать восемь миллионов? В конце концов, что — деньги? Тлен». Он засмеялся, и я засмеялся тоже. Мы обнялись с ним через стол, я пожелал ему спокойной ночи и удалился. Вот и все, инспектор. Клянусь вам.
На лбу у него выступили капли пота.
— Не хочешь ли ты сказать, Марко, что Джулио согласился на реализацию проекта? — с интересом спросил Нино Импортуна. — Ты мне еще не говорил об этом!
— У меня просто не было случая.
— Минуточку, мистер Импортуна, — перебил инспектор. — Значит, до оскорблений действием дело не дошло. Ничего из вещей вы не бросали на пол, ничего не ломали.
— Джулио и я? Да никогда в жизни!
— Мистер Импортунато, — спросил Эдлери, заметив, что отец глянул на него и тотчас же отошел, — вы и ваш брат случайно не роняли с письменного стола пепельницу?
Услышав это, Марко резко вскинул голову, но тут же втянул ее в плечи, будто черепаха.
— Что-то не помню, чтобы было такое.
— Где именно находился Джулио, когда вы уходили? Я имею в виду — в каком месте библиотеки?
— Он сидел за столом.
— И стол стоял на своем обычном месте? Наискосок?
— Верно.
— Вы или ваш брат передвигали стол, пока были в комнате?
— Передвигали? Зачем? Не думаю, что я даже прикасался к нему. А Джулио сидел за ним, не вставая.
— Вы утверждаете, что покинули библиотеку до девяти. Вы уверены в этом, мистер Импортунато? Почему?
Марко начал терять терпение.
— Пресвятая дева! Для вас что, слово мужчины ничего не стоит? В моих апартаментах меня ждала одна голубка — мы должны были пойти с ней на танцевальный вечер в четверть десятого. Уходя от Джулио, я глянул на часы. Было без нескольких минут девять. У меня как раз оставалось время переодеться. Довольны?
Он выпятил нижнюю губу.
— Что за одежда была на вас, когда вы пошли переодеться? В чем вы были у Джулио?
Губы Марко сжались. Руки его вцепились в спинку стула так, что побелели костяшки пальцев.
— Вы были в куртке, в которой ходите под парусом, мистер Импортунато? И в спортивных ботинках?
— Все, я больше не отвечаю на ваши вопросы. С меня хватит, мистер Кто-Бы-Вы-Там-Ни-Были. Вон из моей квартиры!
— О! — удивился Эллери. — Почему это вы вдруг так сразу замкнулись?
— Почему, почему. Я вижу, вы уже вбили себе в голову, что я преступник. Надо было мне послушать Нино и попридержать язык. Если хотите узнать от меня еще что-нибудь, обратитесь к моему адвокату, черт подери!
Марко Импортунато поднялся и, пошатываясь, направился к бару. Брат заступил' ему дорогу. Тот резко оттолкнул Нино, схватил бутылку виски и стал пить прямо из горлышка, закинув голову. Импортуна и Эннис подхватили его.
Воспользовавшись этим, инспектор тихо спросил:
— Что ты думаешь на сей счет, Эллери? Пуговица вполне могла незаметно выпасть у него из кармана. Пепельница могла свалиться со стола, и Марко мог наступить на кучку пепла.
— Но подумай о повернутом столе, папа. Если Марко— убийца, делать это было совершенно бессмысленно. Предположим, что он лжет, и он сам передвинул стол. Для чего? Чтобы создать видимость, что убийство совершено левшой? Но Марко сам левша. Что же он, сам себе враг?
Эллери покачал головой.
— Я просто в растерянности. В данный момент я склонен поверить ему. Стол сдвинул кто-то другой. Если только не…
Он внезапно смолк.
— Если только не что, мальчик мой?
— Понимаю… — проговорил Эллери. — Кажется, понимаю… Есть один вариант, при котором…
— Что-что?
— Папа, давай вернемся в библиотеку Джулио. И поручим своим людям принести все необходимое для дактилоскопии.
Нино Импортуна и Питер Эннис пришли следом за Квинами в библиотеку немного спустя. Они задержались в апартаментах Марко, чтобы успокоить его. Инспектор отдыхал в
— Нам, наконец, удалось его уложить. — Эннис был слегка растрепан и теперь резкими движениями оправлял одежду. — Надеюсь, он не встанет. Марко — сущее бедствие, когда пьян.
— Тибальдо приглядит за ним, — отрезал мультимиллионер. — Мистер Квин, мы когда-нибудь закончим или нет? Я чувствую себя вконец измученным. Что там у вас опять?
— Надо прояснить эту загадку с письменным столом, мистер Импортуна.
Эллери поглядел на злополучный стол, который стоял наискось, как они его и поставили.
— Если письменный стол стоит наискосок и если мы предположим, что Джулио сидел за ним в вертящемся кресле лицом к убийце, то он бы не мог нанести левой рукой удар по той стороне головы Джулио, где была рана. Может, конечно, убийца-левша бил правой, «не своей», так сказать, рукой. Теоретически это допустимо. Но у меня сильные сомнения на этот счет. Чтобы кто-то сумел «не своей» рукой так сильно размахнуться и ударить наверняка, насмерть! Тем более если учесть, что удар был один! Нет, из этого скорее следует: если бы Марко был убийцей, то рана оказалась бы на другой стороне головы.
Эллери вдруг резко повернулся.
— Но давайте предположим, что наша гипотеза неверна, и Джулио не был в момент удара лицом к убийце.
— Я не понимаю… — начал было Импортуна.
— Момент! — вздохнул инспектор. — Как ты это представляешь себе?
— Допустим, что Джулио видел замах, сидя лицом к нападавшему и за какую-то долю секунды до удара попытался уклониться. Но в результате только развернулся в кресле на сто восемьдесят градусов. Следовательно, в этот момент он был спиной к убийце, лицом в угол, и удар был нанесен по голове сзади, а не спереди. И кочерга пришлась, следовательно, на другую сторону головы.
Эллери начал сердито расхаживать по комнате.
— Куда, к бесам, запропастился этот эксперт по отпечаткам пальцев?
— Разрази меня гром, — ругнулся инспектор. — Разрази меня гром.
Он покачал головой.
— И ведь никто не заметил, никто! Но зачем тебе дактилоскопия?
— Чтобы проверить одну догадку. Допустим, что Джулио, защищаясь от удара, инстинктивно выбросил вперед руки. Но его развернуло в кресле. И тогда он просто не мог не коснуться руками стены — вон там, в углу.
Эллери с трудом пробрался за стол.
— Где-то тут, я думаю. А, вот и он! Вот, взгляните здесь, будьте добры — Магли, если я не ошибаюсь?
— Но ведь мы тут уже сняли каждую пядь, инспектор Квин? Что же тут неясного?
Эксперт был небрит, в несвежей белой рубахе, без галстука. Судя по его физиономии, его оторвали от телевизора и бутылочки пива.
Старик, как бы извиняясь, махнул рукой.
— Вон, в том углу, Магли. На стенах. Эллери вам покажет.
Несколько минут спустя после обработки стен всеобщему взору открылись отпечатки двух ладоней на уровне плеч сидящего человека, каждый сантиметрах в тридцати от угла. Пальцы рук были направлены навстречу друг другу.
Никто не сказал ни слова, пока эксперт не собрал свой чемоданчик и не вышел.
— Вот это действительно подарок, — проговорил, наконец, инспектор, который безуспешно пытался скрыть довольную улыбку. — Выходит, все так и было. Если Джулио в момент удара был спиной к убийце, то рана у него на голове — как раз там, где ее нанес бы левша. Никаких противоречий больше нет. Никаких «но». Убийца — левша, и это совершенно достоверно, так же, как и золотая пуговица и след на пепле: ничего тут не сфабриковано, и все это — улики против вашего брата Марко, мистер Импортуна. И подозрения против него теперь — гораздо более сильные, чем раньше.
— Постойте, — пробормотал Нино Импортуна. — Но у-вас остался без ответа один существенный вопрос. Почему Джулио не оставили в прежнем положении… Я имею в виду — лицом в угол, в той позе, в какой он умер? Зачем было поворачивать его тело так, чтобы голова его оказалась на столе?
— Если бы вы не были так взволнованы, мистер Импортуна, — ответил Эллери, — вы легко ответили бы на этот вопрос сами. Основываясь на уликах, мы теперь выдвигаем версию, что убийца — ваш брат Марко. Марко нанес смертельный удар и увидел, что после неожиданного поворота кресла голова оказалась пробита именно там, где ее мог пробить только левша. А Марко — левша. Ни один убийца не хочет быть пойманным, мистер Импортуна. Иногда он заметает следы чисто машинально, даже не задумываясь. Спроси его в этот момент, он не всегда сможет объяснить, зачем он это делает. Ему подсказывает какой-то инстинкт. Вот Марко и повернул кресло там, будто Джулио был в момент удара лицом к убийце. В таком положении ударить его левой рукой было просто невозможно. Разве это не причина, чтобы не оставлять Джулио в прежней позе?
— Да, но зачем тогда Марко было переставлять письменный стол? — выдвинул следующий аргумент Импортуна. — Если бы он оставил стол так, наискось, а Джулио был бы к нему лицом, это и в самом деле выглядело бы так, будто бил правша. Но если именно Марко убил Джулио, у него были все основания оставить стол на прежнем месте. И я повторяю свой вопрос, мистер Квин: зачем ему было двигать стол и перечеркивать свой собственный план? Факты — упрямая вещь. Вы не можете вертеть ими, как захотите!
— Он прав, Эллери, — сказал инспектор, и снова устало опустился в кресло.
Эллери потянул себя за нос и пробормотал в некотором замешательстве, обыкновенно ему не свойственном:
— Н-да. Это верно. Если Марко столь хитер, что повернул кресло, то у него хватило бы ума не двигать стол. Черт, какое запутанное дело, это же надо… Надо еще раз побеседовать с Марко. Может, он сумеет это объяснить.
Но еще раз поговорить с Марко им не удалось. Ни в эту ночь, ни в другую. Они нашли его повесившимся на гимнастическом канате в спортивном зале. Он сделал петлю на нижнем конце, просунул в нее голову, затем, видимо, забрался по канату до потолка и бросился оттуда головой вниз, свернув себе шею.
Слуга Тибальдо храпел, развалившись на подкидной доске с почти пустой бутылкой бренди в руке. Много позднее, когда его привели в чувство и почти отрезвили, он заявил, что его cugino Марко — шестиюродный брат, который из родственных чувств выписал его с родины, не считаясь с расходами — неожиданно встал с постели, куда был уложен, и вызвал его на соревнование — кто кого перепьет. Как настоящий мужчина, он принял вызов, старался не отстать от Марко, а потом — ничего не помнит. Последнее, что помнит, повторял он, всякий раз крестясь, — глаза шестиюродного брата Марко, которые горели, как два адских огня.
— Эх, парень, при таком прыжке не промахнешься, — проговорил инспектор, когда они наблюдали, как Марко вынимают из петли. Эксперты из лаборатории взяли на исследование большую часть каната, а также петлю.
— Не казнись, Эллери. Я ведь так же, как и ты, не хотел верить во все эти улики, которые уж больно прямо указывали на Марко. И все же дело было ясно с самого начала. Вес было за то, что Марко — убийца: потерянная пуговица, след, удар слева. А теперь вот еще и самоубийство. Оно равносильно признанию вины… Ну что с тобой, Эллери. Почему у тебя такая кислая мина? Ты что, все еще не удовлетворен?
— Что ж, прямой вопрос — прямой и ответ. Нет, не удовлетворен.
— Почему же. Что тебя еще смущает?
— Многое. Почему Марко не оставил стол стоять так, как он был? Факт самоубийства вовсе не означает признания вины, хотя его можно толковать и таким образом. Он мог повеситься просто потому, что чересчур много выпил. Мы же видели, какой он был нервный и потерянный, временами даже начинал городить откровенную чушь. Он мог убить себя, даже будучи невиновным, из страха, что подозрения все равно падут на него.
Эллери помолчал и продолжил:
— Папа, мы должны также задать и вопрос: Cui bo-no? Кому все это выгодно? Кто выигрывает от смерти братьев Импортунато?
— Знаешь, что я тебе скажу? — взорвался инспектор. — Ты просто ищешь предлог, чтобы и дальше отлынивать от своей книги. Ну, ладно, пойдем и допросим Импортуну!
— Позволь, я буду задавать ему вопросы, папа.
Инспектор только пожал плечами.
Когда эксперты принялись за работу, он отослал Импортуну и Энниса в спальню Марко. Они застали секретаря прикорнувшим в кресле, а Импортуна застыл, как каменный истукан, в метре от кровати. Ее спинка закрывала одну его ногу, и потому Импортуна производил комичное впечатление — походил на аиста, поджавшего лапу. По мультимиллионеру было незаметно, что ему пришлось за сутки потерять двух родных братьев. Грубые черты его лида по-прежнему ничего не выражали. Оно казалось отлитым из бронзы.
— Почему вы не сядете, мистер Импортуна? — спросил Эллери.
Каким бы самообладанием ни отличался этот человек, все равно было трудно глядеть на него без сострадания.
— Мы выражаем вам соболезнование, мистер Импортуна.
Нино Импортуна никак не прореагировал на эти слова и спросил с еще большей твердостью в голосе:
— Что вам угодно?
Его темно-карие глаза враждебно глядели на Эллери. По выражению их и по интонации было ясно, что теперь между ними появилось что-то отдающее холодом и смертью, но именно оно и ликвидировало разделяющую их пропасть, крепко привязав друг к другу. Наверное, это появилось не только сейчас. «Может быть, я с самого начала был его противником?»
— Кто наследует вашему брату Джулио, мистер Им-портуна? И кто — Марко? Ведь оба они не были женаты.
— Никто.
— Как — никто?
— Концерн.
— Единственным владельцем которого теперь являетесь вы?
— Разумеется. Я — последний из братьев. Последний из всей семьи.
— Я думал Тибальдо — какой-то дальний родственник… Шестиюродиый брат…
— А… Это старая шутка Марко, в которую сам Тибальдо уже почти что поверил. Как-то после одного из визитов Марко в Италию, Марко сделал сестре Тибальдо ребенка. Это было уже несколько лет назад. Чтобы успокоить Тибальдо, Марко определил его к себе в слуги и в то же время много сделал для девочки. Этот пьяный болван вовсе нам не родня. А если вы хотите выяснить, кому выгодна смерть Джулио и Марко, мистер Квин, так ответ один — мне и больше никому.
Они некоторое время неотрывно смотрели друг на друга.
— Отец, — сказал Эллери, не отводя глаз, — в какое время умер Джулио по заключению доктора Праути?
— Около десяти часов. Плюс-минус полчаса.
— Мистер Импортуна, — вежливо осведомился Эллери. — Не могли бы вы нам сказать — разумеется, если не захотите воспользоваться своим правом не отвечать на вопросы — где вы были вчера вечером между половиной десятого и половиной одиннадцатого?
То, что Эллери не повышал голоса и говорил безукоризненно вежливо, в отличие от грубого тона Импортуны, дало ему заметное превосходство, которое миллионер сразу же ощутил. Поэтому он заговорил так же спокойно.
— Питер.
Эннис вскочил на ноги, разбуженный громкими голосами.
— Позвоните наверх и попросите миссис Импортуна сейчас же присоединиться к нам. Поскольку я вижу, куда клонится допрос, вы, господа, явно не будете против, если я приглашу сюда мою жену.
Все это было сказано с такой интонацией, с которой он мог бы поддерживать ничего не значащий разговор где-нибудь в клубе.
Не прошло и трех минут, а бледный как смерть Ти-бальдо объявил о приходе Вирджинии и удалился, слегка пошатываясь.
Вирджиния Уайт-Импортуна направилась прямо к своему мужу и встала рядом с ним.
Эллери, наблюдавший за ней, с интересом отметил, что она не взяла мужа под руку, не обняла-его и вообще даже не притронулась. Она встала рядом с ним прямо-таки по стойке смирно, как солдат в присутствии командира. Между ними чувствовалась невидимая стена. Она явно не испытывала желания прикоснуться к нему и не находила нужным, чтобы он прикасался к пей.
У нее были натуральные светлые волосы и умные глаза цвета фиалок, скандинавские скулы и маленький прямой нос. Эллери нашел ее просто обворожительной. В ее красоте чувствовалось что-то воздушное, неземное, почти поэтическое. Тем не менее он ощутил, что несмотря на кажущуюся хрупкость, она облачена в невидимый панцирь и постоянно готова отразить нападение. Да. Именно такую женщину только и можно было представить рядом с Импортуной. Она была с>дета в очень модное платье, сшитое нарочито просто и выгодно подчеркивавшее ее длинные ноги и стройную фигуру. Ростом она превосходила мужа, хотя тот был в туфлях на каблуках, а она нет. Это явно он запретил ей ходить на каблуках.
Эллери подумал, что ей, наверное, около двадцати пяти. Ее можно было принять за внучку Импортуны.
— Вирджиния, это инспектор Квин из главного управления полиции и его сын Эллери Квин. Мистер Квин — любитель криминалистики. Он заинтересовался нашими трудностями. Да, кстати, любовь моя, у меня еще не было случая сообщить тебе, что Марко покончил с собой.
— Марко?.. — еле слышно повторила она и больше нс произнесла ни слова. Жестокая новость, сообщенная мужем, явно потрясла ее, но она моментально взяла себя в руки. Только опустилась на стул, стоявший рядом. Им-портуна, казалось, гордился ее самообладанием. Он оделил ее полным любви и горечи взглядом.
— А сейчас, чтоб ты была в курсе дела, мистер Квин подозревает меня в убийстве. Он прямо спросил, где я был вчера вечером между половиной десятого и половиной одиннадцатого. Ты не могла бы сказать ему, где?
Вирджиния Импортуна тут же ответила:
— Мой муж и я вместе с четырьмя нашими гостями были в опере.
Голос ее, необыкновенно мелодичный, странно сочетался с ледяной сдержанностью. Эллери был просто очарован ею. Он слышал, что Импортуна боготворит свою жену, и теперь вполне понимал его. Вирджиния была достойной спутницей столь незаурядного человека.
— Мы были в нашей собственной ложе, мистер Квин, — пояснил Импортуна. — Слушали «Парсифаля». Вы, несомненно, будете шокированы, но я считаю «Парсифаля» ужасно скучным. Итальянскому крестьянину, который обожает Пуччини и Россини, вынести его необыкновенно трудно. Я никогда не был в восторге от Вагнера — в том числе и по идеологическим соображениям, несмотря на всю любовь Муссолини к Гитлеру. Но Вирджиния— почитательница Вагнера. Правда, любовь моя? А все потому, что она — истинная женщина. Я заслуживаю медали за храбрость, потому что выдержал все представление до конца. Или я не прав, любовь моя?
— Да, Нино.
— Итак, мистер Квин, в десять часов — именно это время вас интересует, не правда ли? — в десять часов, и не плюс-минус тридцать минут, а плюс-минус два часа мы пребывали вместе с миссис Импортуна в обществе четырех достойных особ. Не отлучаясь. Никто из нас не покидал ложи, кроме как в антрактах, и даже в это время мы держались вместе. Не так ли, Вирджиния?
— Да, Нино.
— Вы, наверное, хотите знать фамилии людей, которые были с нами? Извольте. Сенатор Генри Л. Фейстор с супругой, епископ Тамелти из Нью-Йорка и раввин Виикельман из синагоги на Парк-авеню. Надеюсь, раввин наслаждался «Парсифалем» в той же степени, что и епископ. У тебя тоже было такое впечатление, любовь моя? Ваш отец может перепроверить мое алиби у сенатора и у обоих духовных особ — и, конечно, не преминет сделать это, мистер Квин. Удовлетворены ответом?
— Да, — ответил Эллери.
— Хотите знать еще что-нибудь?
— Очень многое, мистер Импортуна, но у меня такое ощущение, что я трачу впустую ваше и свое время.
Коренастый крепыш-мультимиллионер только пожал плечами.
— А вы, инспектор Квин?
— Нет, сэр.
Однако при всей своей демонстративной вежливости Импортуна проявил настойчивость.
— Может быть, сейчас, когда здесь присутствует моя жена, вы зададите еще несколько вопросов ей, инспектор?
— Нет, — ответил Старик. — На сегодняшний вечер все вопросы закончены.
— Benone! Allora rivederla.
Он обернулся к жене и к Эннису, позвав их так, как зовут маленьких детей:
— Andiamo, andiamo! У нас сегодня еще есть работа по молочным предприятиям Среднего Запада, Питер. К тому же я не могу заставлять ждать вечно мистера Е., который уже поднялся наверх.
Оба Квина молча стояли и смотрели, как мимо них шествует чета Импортуна. Питер Эннис следовал за нею с опущенным взглядом. Последний из братьев вдруг остановился, а его жена пошла дальше, ничуть не замедлив темпа, и скоро скрылась из виду. Эннис чуть не налетел на внезапно остановившегося патрона.
— О, мистер Квин, мне как раз пришло в голову…
— Да-да? — откликнулся Эллери.
— Можно, я буду звать вас по имени?
Эллери улыбнулся.
— Так же, как, например, Питера?
Он увидел, что шея между светлыми волосами и воротничком Питера побагровела, и добавил:
— Это вовсе не шпилька в ваш адрес, мистер Эннис. Я просто пытался представить себе наглядно пример подобных отношений.
— Нокаут, мистер Квин! — Импортуна вернул Эллери улыбку. Зубы его были чересчур велики и приводили в некоторое замешательство. — Ищете, должно быть, для себя стоящее дело? Разумеется, на руководящем посту? У меня бы нашлась работа для человека с вашим интеллектом и темпераментом.
— Благодарю, мистер Импортуна, однако вынужден отказаться. Предпочитаю оставаться независимым.
— Ах, вот как. Ну что ж, очень жаль. Если измените свое решение, мистер Квин, вы знаете, где меня искать.
— Я вот все спраш-иваю себя… — проговорил Эллери, когда они возвращались домой в полицейской машине.
— О чем? — спросил инспектор Квин сквозь дрему.
— Спрашиваю себя — в связи с этим последним выпадом Импортуны — знаю ли я, где его искать? Я думаю — знает ли вообще кто-нибудь, включая его жену, где искать Нино Импортуну? И кто он таков? Сильный человек. Опасный человек! Раз уж мы заговорили о его жене — тебе ничего не бросилось в глаза в Питере Эннисе, отец?
— Чего это тебя болтает, как бревно в проруби? Раз уж мы заговорили о миссис Импортуна — потрясающая особа, правда? — то причем здесь Питер Эннис? И что в нем примечательного — тем более в ее присутствии? Он не обращал на нее ни малейшего внимания.
— Вот это-то и бросается в глаза! Нет, конечно, Эннис может быть вылеплен из другого теста, но я в это не верю. Просто не возьму в толк, как мужчина из плоти и крови, находясь в обществе столь обворожительной женщины, может не смотреть на нее постоянно и вообще не обращать на нее никакого внимания?
— Ну, над такими головоломками ты уж думай как-нибудь без меня. А я — пас. Дело об убийстве Джулио Импортунато для меня закончилось в тот момент, когда повесился Марко. И вот что, мальчик мой…
— Что, папа?
— Держись подальше от Импортуны. Послушай моего совета. Он тебе не по зубам. Ты на нем обожжешься… Что? Что ты сказал?
— Мистер Е., — пробормотал Эллери.
— Кто-кто?
— Мистер Е. Разве ты не слышал, что сказал Импортуна? Он не может заставлять ждать мистера Е. И я спрашиваю, кто, черт подери, такой этот мистер Е. А, пап?
Но инспектор уже спал.
Они находились в «логове» Импортуны. Эннис, склонившийся над блокнотом, примостился на стуле рядом с флорентийским столом. Ему приходилось писать на коленях, да еще и придерживать рукой стопку деловых- бумаг, к его великому раздражению. Правда, у Энниса был свой кабинет в апартаментах, но Импортуне никогда нс приходила в голову мысль оборудовать ему постоянное место в «логове» для рабочих заседаний, которые регулярно проходили здесь уже на протяжении многих лет. Да, я действительно необычайно скромный личный секретарь, подумал Эннис, и привык довольствоваться малым во всем, включая тайную связь с женой шефа. Ну почему он не распорядился пробить хотя бы одну наружную стену и устроить большое окно, чтобы в «логове», наконец, было достаточно света? К тому же не повредил бы и новый вентилятор. Этот не справляется с постоянным сигарным дымом, даже, наверное, уже сам провонял им насквозь.
Ни одна из этих мыслей, однако, не отразилась у Энниса на лице. Он сидел и терпеливо ждал, застыв, как китайский болванчик.
Импортуна расхаживал по комнате из угла в угол. Энниса очень занимали складки на его лбу. Это были вовсе не те складки, которые появлялись, когда он хмурился, вызывая трепет управляющих и членов наблюдательных советов. Нет, эти складки выражали недовольство чем-то таким, что происходило внутри его самого.
Эннис неожиданно подумал — а может, это у него страх?
Может ли могущественный Импортуна чего-то бояться?
Ворчливый голос патрона вывел его из состояния раздумья.
— На чем мы остановились, Питер?
— На меморандуме относительно сбыта на фирме «Е.И.С.» в Цюрихе. Правление должно удвоить усилия, чтобы как можно быстрее добиться позитивного баланса.
— Вот именно, — сказал Импортуна. — Еще будет записка для миссис Импортуна. «Любовь моя, распорядись, чтобы миссис Лонгвелл свернула в моем «логове» ковер на лето и отдала его в чистку и на хранение в магазин Бажабатьяна. Я еще два дня назад просил это сделать, но не сделано до сих пор». Подпишите, как обычно.
— «С огромной любовью — Нино», — произнес вслух то, что писал, Эннис. Затем поднял глаза от блокнота и спросил:
— Что-то не так, мистер Импортуна?
— Что вы имеете в виду?
Зрелище Нино, с равномерностью маятника расхаживающего из угла в угол, просто зачаровывало. Он делал девять шагов в одном направлении и девять — в обратном. Девять и девять, ни шагом больше. Интересно, он считал при этом шаги, или его одержимость девяткой, фанатично обожаемым числом, уже сделалась у него инстинктивной, бессознательной?
— Да так, ничего конкретного. Просто сегодня утром вы выглядите так, будто чем-то обеспокоены.
— А я и в самом деле обеспокоен. Рано утром, еще до вашего прихода, мне звонили из Европы. Лопнуло наше дело в Плоешти.
— Но я думал, что там все надежно!
— Так оно и было! Я просто в толк не возьму, что там могло случиться. Без всякого предупреждения, совершенно неожиданно — пуф! — и лопнуло! Что-то не сложилось в самый последний момент. Я уже задаю себе вопрос, не изменило ли мне мое счастье… Знаете, в какой день это произошло?
— Сегодня пятница.
— Девятого числа.
— О! — воскликнул Питер Эннис. — Да. Ну, вероятно, есть счастье и в несчастье. Помните, как говаривал ваш брат Джулио? Самые сладкие дела начинались кисло. Может, то, что дело в Плоешти лопнуло именно девятого числа — это знак вам, что вы вообще не должны были начинать его?
Лоб Импортуны разгладился. Немыслимо! Мужчина такого интеллекта — и столь невероятная приверженность суеверию!
— Вы так думаете, Питер?
— Кто знает, мистер Импортуна? Если вы верите в существование магического порядка более высокого ранга…
О, господи, ну сколько еще можно выносить всю эту несусветную чушь?
Они снова принялись за работу.
Девять шагов, которые с постоянством маятника отмерял Импортуна по кабинету, регулярно приводили его к стеллажу у боковой стены. Там он поворачивался на каблуке и делал девять шагов назад. Но порой, диктуя Эннису, он останавливался, задумывался, опирался левой рукой на полку стеллажа, воздевал четырехпалую правую, глядя куда-то вниз, на ковер. Во время одной из таких пауз Импортуна вдруг поднял глаза. Взор его остановился на книгах, стоявших на полке на высоте его глаз.
На лице его вдруг отразился ужас.
— Питер! — гневно возопил он.
Эннис испуганно поднял глаза.
— Да, сэр?
— Подите сюда!
Эннис вскочил.
— Что случилось?
— Я сказал — подите сюда!
— Что-то не так, мистер Импортуна?
— Вот эта полка… Эти книги…
Он был настолько разгневан, что лишился дара речи.
— Книги? А что с ними? Они вроде в полном порядке…
— Вот именно что не в порядке! Вот эти три — эта, эта и эта — перевернуты! Что, неправда разве? Нет! Точно перевернуты!
Эннис только пролепетал:
— Ну, если вы так говорите, мистер Импортуна…
— Нет, вы сами знаете, что я говорю правду! — продолжал гневаться громовержец. — Кто вас просил их трогать? Ведь это вы их перевернули, Питер! Отвечайте!
— Вроде бы что-то такое припоминаю… Погодите, мистер Импортуна, сейчас. Нет, названий я вспомнить не могу. Просто я увидел, что некоторые из книг стоят вверх ногами. И, само собой, поставил их правильно.
— Что значит — «само собой»? Вовсе не само собой! Для чего вы это сделали?
— Ну, потому что…
— Вы что, не помните, что я категорически запретил вам прикасаться к книгам на этой полке?
Эннис стал бледным, как мел.
— Мне очень жаль, мистер Импортуна, но я запамятовал. Или спутал полку. Во всяком случае, я всего лишь…
— Вы просто не можете понять, что натворили! — рявкнул Нино Импортуна, переворачивая книги на полке. — Ничего удивительного, что сорвалось дело в Плоешти! Отныне не трогайте здесь ничего из того, что я запретил! Ясно? Свяжите меня по прямому телефону с управлением!
Эннис подбежал к столу, схватил телефон и поднес Импортуне.
— Соедините меня с Грейбшейвом… Джон! Импортуна. Собирайте совещание. Сейчас же. И подготовьте все к радиосовещанию с нашими управляющими в Европе. Отыщите Слонима в Бухаресте… Да, я знаю, что дело в Плоешти лопнуло! Но теперь я знаю почему, и думаю, что все еще можно спасти. У меня есть новое предложение по гарантиям… Да. Я буду у вас ровно…
Он поглядел на часы и тотчас же широко улыбнулся.
— …Ровно через девять минут.
Он бросил трубку, и Эннис тут же принял у него аппарат.
— Машину, Питер!
— Я уже известил Мак-Кумбза. Он ждет вас с машиной у подъезда, мистер Импортуиа. Я могу что-нибудь сделать для вас за время вашего отсутствия?
— Нет. Остальные дела мы закончим завтра утром. Займитесь пока тем, что я велел вам записать. И скажите миссис Импортуна, что по поводу нынешнего вечера я позвоню ей позднее. Я не знаю, как долго буду занят с румынами.
Импортуна улыбнулся еще раз и дружелюбно ткнул Энниса в грудь.
— Сожалею, что накричал на вас, Питер. Но вы сами рассердили меня.
Казалось, он покидал «логово» в прекрасном расположении духа.
Эннис упал в кресло Импортуны. Руки его дрожали. Он стиснул подлокотники, чтобы унять эту дрожь. Грудь его побаливала — там, где ее коснулись сросшиеся пальцы Импортуны.
Две прохладные руки сзади закрыли ему глаза.
Эннис попытался их отвести.
— Вирджиния, я не слышал, как ты подошла. Он, наверное, еще здесь…
— Он уже уехал, милый, — ответила миссис Импортуна. — Горизонт чист. Я убедилась.
Она обошла кресло, села к нему на колени и обвила обнаженными руками его шею.
— Милая, а если Эдитта или Крамп…
— Я отослала Эдитту с поручением. Час как минимум ее не будет. А Крамп с миссис Лонгвелл в кладовой. Чистят столовое серебро к сегодняшнему вечеру.
— Может, сегодня ваша вечеринка еще и не состоится. Он поручил мне передать, что позвонит тебе позже. Он намерен скупить половину Румынии и в связи с этим, возможно, задержится. Ты уверена, что…
— Ну не будь таким трусишкой, — шепнула она ему на ухо. Никто не застанет нас за чем-то недостойным. А? Как ты думаешь?
Они обнялись как всегда страстно, прямо в кресле ее супруга.
— Знаешь что, Питер, — промурлыкала Вирджиния через какое-то время.
— Что, Вирджиния?
— Не могли бы мы заняться любовью прямо здесь?
— Здесь? Где здесь?
— На столе у Нино. Он так гордится им. Только потому, что он принадлежал Медичи. Держу пари, этот стол видывал сцены и почище!
Она, смеясь, покусывала его за ухо.
— Как ты думаешь, милый?
— Предложение просто фантастическое. Но дай мне минутку передохнуть, малыш. Я еще не вполне пришел в себя.
— О! — она выпрямилась и поглядела на него. — Что-то случилось?
— Перед тем как уйти, он чуть было не оторвал мне голову. И тебе ни за что не догадаться, по какой причине.
— Наверное, ты отказался поцеловать его папскую туфлю. Или отравленное кольцо.
— Я не шучу! Как-то уже давно он строжайше запретил мне трогать книги, которые стоят вон там, на полке. Даже прикасаться к ним. Черт, я совсем забыл об этом. Все это звучало как-то слишком несерьезно. Ну совершенно ничего особенного в них нет. Книги как книги. Вчера я зачем-то пришел сюда — Нино не было — и заметил, что некоторые из них перевернуты. Стоят вверх ногами, понимаешь? Ну, ты же знаешь, как я люблю порядок во всем. Я, не раздумывая, перевернул их в правильное положение. И даже не вспомнил при этом, что он запретил мне прикасаться к ним.
— И он заметил?
— Заметил ли он? Ха! Да он чуть ли не до потолка взвился! Можно было подумать, что я совершил государственное преступление. Он снова перевернул их и пригрозил спустить с меня шкуру, если я ослушаюсь еще раз. Я еле удержался, чтобы не заехать ему по физиономии. Вирджиния, мне с каждым днем все трудней выносить его. Я не знаю, сколько еще мне придется пресмыкаться перед ним, чтобы иметь возможность время от времени ловить твои взгляды.
— Бедный мой, любимый мой…
— Нет, ты подумай — специально для чего-то держит книги перевернутыми! Клянусь тебе, Вирджиния, он тронулся с тех пор, как Марко убил Джулио и повесился.
— Да. Интересно, что это еще за новости с книгами? — задумчиво проговорила Вирджиния. Она соскользнула с колен Питера и направилась к полке. Он последовал за ней.
— Это наверняка как-то связано с его проклятыми девятками, Питер.
— Как?
— Я не знаю. Но всегда, когда у него какие-то странности, причиной тому девятки. Вот эта полка?
— Эта.
Она наклонила голову и стала читать на корешках названия — снизу вверх. «Основание Византии»! Автор — некто Маклистер. В высшей степени захватывающее чтение… «Конец Помпеи», А. Сантини. Настоящий триллер… Третья — «Ку-клукс-клан — как он есть», И. И. Боу-регар.
— Завлекательно.
— Нет, Питер. С девятками эти книги, видимо, никак не связаны. Может, все дело в остальных книжках на полке? Хотя они и стоят как положено?
— Ты имеешь в виду «Высадку пилигримов», милая? Или бестселлер из бестселлеров — «Великая хартия вольностей в Раннимеде»? Несомненный хит сезона. А теперь— у тебя просто дух захватит, малыш. Держись за что-нибудь, чтоб не упасть — «Основание Римской империи»!
Питер Эннис засмеялся. Потом огляделся по сторонам, поднял на руки Вирджинию Уайт-Импортуна и понес ее на письменный стол Медичи.
В этот день Нино был полон шарма, почти что обворожителен. Вирджиния чуть было не влюбилась в него. Нельзя было, впрочем, сказать, что ей стоило большого труда обуздать себя. Но тем не менее.
Было 9 сентября. Торжественная годовщина. Шестьдесят восьмой день рождения Нино и пятая годовщина их свадьбы, что было неизмеримо важнее. И для Вирджинии Уайт-Импортуна и для Питера Энниса. Срок, определенный в брачном контракте, истек. До этого дня Вирджиния не имела никаких прав на наследство. Теперь— поскольку она до сих пор состояла в браке с Им-портуной и жила с ним под одной крышей — она становилась его единственной наследницей.
Пентхауз еще никогда не видел такого наплыва гостей. Весь день сюда тянулись посетители с подарками и цветами: отец Вирджинии; управляющие предприятий Импортуны, расположенных в Нью-Йорке; приятели Им-портуны по клубам; послы и другие официальные лица из иностранных представительств при ООН, которые придерживались умной тактики и заручались лишний раз благосклонностью Импортуны; коллеги из финансового мира; политики, без которых никогда ничего не обходится; даже представители церкви. Курьеры приносили целые коробки поздравительных телеграмм и приветствий от деловых партнеров Импортуны по всей стране и за рубежом.
Особое впечатление на Вирджинию произвел тот факт, что Нино впервые со дня их свадьбы посвящал все время исключительно ей. Питер Эннис неоднократно докладывал, что звонит мистер Е. и срочно желает поговорить, на что получал от Нино шутливый ответ, что дела могут подождать до завтра, а сегодняшний день принадлежит исключительно его жене. Вирджиния с трудом верила своим ушам, так как знала, что мистер Е. имел беспрепятственный доступ к Импортуне и днем и ночью.
После обеда наплыв гостей пошел на убыль и к ужину прекратился. Супруги Импортуна остались одни. Этого момента Вирджиния опасалась с самого утра, несмотря на все приятные сюрпризы этого дня. Пятилетняя супружеская жизнь все же не закалила ее в достаточной мере.
К ее изумлению, Импортуна сказал:
— Знаешь, любовь моя, Питер все еще работает за письменным столом — как я ни хотел, не удалось и его освободить на этот день. Есть кое-какие срочные дела. Я чувствую себя немного виноватым перед ним. Ты не будешь против, если я приглашу его поужинать с нами?
— Конечно нет, Нино. Какой ты внимательный! — ответила Вирджиния, стараясь говорить безразличным томом. Да, нам с Питером пока удается водить его за нос, подумалось ей. Конечно, вечер будет нелегким, как всегда, когда они оставались втроем. Но, с другой стороны, было бы еще хуже остаться вдвоем с Нино.
— Разумеется, я не буду против. Раз это доставит тебе удовольствие.
— А тебе это не доставит удовольствия, Вирджиния?
Почему он спросил? Поразительное у него все же умение — вселять в нее постоянное чувство опасности! «Нет, нет. Ничего не должно случиться такого, сказала она себе. — Я слишком долго терпела и слишком много вынесла, чтобы потерять все сейчас, в самый миг победы».
Она пожала плечами.
— Делай, как знаешь.
— Тогда я приглашу его.
Питер дал ей знать знаком, известным только им двоим, что внезапное приглашение Нино и ему тоже не доставляет особого удовольствия. Тем не менее они втроем составили за столом светскую компанию. Цезарь, шеф-повар из Швейцарии, который специализировался на итальянской кухне, превзошел сам себя, приготовив самые любимые блюда Вирджинии. Столовое вино было безупречным, шампанское — изысканным. Питер произнес тост в честь дня рождения ее мужа и годовщины их свадьбы, что вызвало у нее тихое веселье, а потом привело в возбуждение, особенно когда она подумала о том, что ее еще ждет. Она ненавидела себя в этот момент за хроническое лицемерие. Однако многолетние упражнения в притворстве помогли ей сохранить деланное спокойствие.
Питер извлек на свет божий свои подарки. Ко дню рождения Импортуны он откопал на каком-то аукционе письмо Габриэля Д’Аннунцио к его возлюбленной Элеоноре Дузе. Письмо было вставлено в массивную рамку из сусального золота, украшено изображениями лаврового венка, из-за которого выглядывали сатиры, а кроме того было снабжено фотографиями этого поэта-воииа и самой актрисы. Письмо относилось к 1899 году. Импортуна прочитал его Вирджинии вслух, а потом перевел на достаточно корректный английский. Затем пояснил суть развитой Д’Аннунцио философии страсти — «Чувственные радости — единственное, что придает ценность жизни». Импортуна явно был рад подарку.
— Питер! Как вам это удалось — найти такое сокровище, да еще написанное в мой год рождения! Я тотчас же повешу его на стену в моем «логове».
Вирджиния тоже оценила, насколько умело был подобран подарок, но сочла, что он слишком рискованный для Питера, если принять во внимание смысл письма.
Ко дню свадьбы Питер преподнес им украшенную лебедями вазу венецианского стекла, середины девятнадцатого века. Вирджиния, как и Нино, очень любила венецианское стекло, и пентхауз был полон настоящими шедеврами из vetro di trina, вазами, среди которых та, что была подарена Питером, была относительно недавней. Коллекция Импортуны включала редкостные экземпляры, относящиеся к пятнадцатому столетию. Промышленник долго благодарил за подарок, Вирджиния присоединилась к нему, следя, чтобы ее изъявления благодарности соответствовали избранной ею линии — вести себя вежливо, доброжелательно, но — не более того.
Теперь очередь дошла до нее. Она долго обдумывала свой подарок и за несколько месяцев заказала его специальному агенту в Италии. Вирджиния хлопнула в ладоши — и Крамп, важный, как генерал, вкатил в столовую сервировочный столик. На нем стояло девять больших запечатанных флаконов из превосходного хрусталя. Каждый из них был украшен монограммой «Н.И.» и наполнен бесцветной жидкостью.
— Как я всегда говорила, тебе трудно подобрать подарок, Нино, — улыбаясь, сказала Вирджиния. — Это — подарок человеку, у которого уже есть все. Прими мои пожелания счастья ко дню рождения и к годовщине свадьбы, любимый.
Ей удалось произнести это последнее слово с максимальной естественностью.
Импортуна с огромным любопытством принялся рассматривать флаконы. Вдруг его лицо просветлело.
— Irazie, sposa, — пробормотал он. — Ты вспомнила об этом. Я тронут. Irazie di nuovo.
— Но что же это? — спросил Питер. — По виду вроде вода.
Он, конечно, знал, что это. Они вместе обсуждали ее подарок.
— А это вода и есть, — ответила Вирджиния. — Во время нашего свадебного путешествия пять лет назад Нино повел меня на Пьяцца ди Спанья и показал мне колодец Бернини, вода которого обладает необычайными свойствами и необыкновенно вкусна. И в самом деле, пока мы стояли рядом с ним, к нему постоянно шли люди из квартала художников, который по соседству — Виа Маргутта и Виа дель Бабуино. Как вам нравится на-званьице? Павианская улица! Шли с кувшинами, с ведрами и наполняли их из колодца, который был сделан триста пятьдесят лет назад.
— Придумано было специально назло всем римским зубоскалам, — сказал Импортуна. — Цезарь расцелует меня, если я ему отолью этой воды. Говорят, если сварить в этой воде артишоки и цуккини, они приобретают просто необыкновенный вкус. И это правда. Сколько фантазии в твоем подарке, Вирджиния, сколько чувства. Благодарю тебя еще раз. И особенно за то, что ты посчиталась с моим маленьким суеверием — ровно девять флаконов! Я просто не знаю, что и сказать. Для меня это уже почти слишком.
— А сейчас, любовь моя, мой черед подарить тебе подарок, — сказал он и полез в нагрудный карман.
Ну вот, наконец-то. Наконец. Вот она, кульминация дня. Кульминация всех пяти этих ее лет, всех ее мучительных ночей. Под столом, под скатертью работы Ассизи, она вонзила ноготь себе в ладонь. На лице ее при этом осталась приветливая улыбка и выражение терпеливого ожидания.
— Не думаю, — продолжил ее муж, достав голубую бумагу из жилетки, — что ты забыла особое значение этой годовщины нашей свадьбы, Вирджиния.
— Нет, Нино, не забыла, — ответила она спокойно, хотя сердце ее готово было выскочить из груди.
— Пять лет назад ты поставила свою подпись под этой бумагой. По условиям договора, ты на пять лет отказывалась от всех прав на мое наследство. Что ж, этот срок истек. Ты по-прежнему моя жена и делишь со мной стол и кров.
Взгляд Импортуны, направленный на нее, преисполнился откровенной гордостью собственника. Лицо красавицы-северянки, нежная кожа, стройная фигура, плечи, открытое декольте. Она вдруг увидела, как у него в глазах зажегся огонек, которого она так боялась, и вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.
— Уговор есть уговор, Вирджиния. Время, отведенное на испытание, кончилось. Экзамен выдержан. Эта бумага утратила всякую цену. Можешь разорвать ее, можешь сжечь, можешь сохранить на память — теперь это не играет никакой роли, любовь моя. Питер, передайте, пожалуйста, эту бумагу в полное распоряжение миссис Им-портуна!
И он протянул Эннису голубой лист, который тот молча передал Вирджинии.
— Ты поймешь меня, если я ее прочитаю, Нино?
Он махнул четырехпалой рукой и улыбнулся, показав свои большие зубы, — в знак согласия.
— Было бы глупо не сделать этого. А ты, слава Богу, не глупа. Почему ты должна доверять человеку, который некогда заставил тебя подписать этот договор? Проверь все сама.
Если это была ирония с его стороны, она все равно не остановилась бы.
— Прошу прощения, Питер.
— Разумеется, миссис Импортуна. Читайте.
Она углубилась в изучение договора, внимательно проверила все, даже дату, подписи и печать нотариуса.
Потом кивнула, свернула бумагу и сунула за вырез платья.
— Мне хотелось бы сохранить это, Нино. На память. А как обстоит дело со вторым пунктом соглашения?
Импортуна хихикнул.
— Объясните ей, Питер.
— Что-что? Не понял…
— Объясните ей, как обстоит дело с завещанием, при подписании которого вы недавно присутствовали как свидетель. То, новое завещание, которое я давал вам прочесть.
— А! Мистер Импортуна недавно поручил своим адвокатам составить новое завещание, миссис Импортуна. Меня пригласили в роли свидетеля, чтобы я поставил свою подпись под ним вместе с другими двумя. Мистер Импортуна попросил меня ознакомиться с ним. Я должен пересказать миссис Импортуна его содержание?
— Будьте так любезны.
— В сущности, документ очень прост, хотя адвокат, дабы уменьшить налоги, расписал все по сложной системе трестов. Вы — наследница всего имущества мистера Импортуны.
Питер откашлялся.
— Разрешите высказать вам мои наилучшие пожелания, миссис Импортуна.
— Благодарю.
Вирджиния поднялась, подошла к мужу и поцеловала его в лоб, к его нескрываемому удивлению и удовольствию.
— Благодарю тебя еще раз от всего сердца, Нино.
— Я сделал тебя счастливой, — пробормотал Импортуна. — Ты не знаешь, с какой охотой я бы… я бы…
Он захрипел и смолк. Вирджиния воскликнула:
— Что с тобой?
Лицо его пожелтело, затем на глазах приобрело землистый оттенок. Он скорчился — явно от приступа боли.
Эннис вскочил.
— Чем вам помочь, мистер Импортуна?
Тот только махнул рукой.
— Ничего не надо. Расстройство пищеварения. Спазмы. И голова кругом идет — я сегодня слишком много выпил, а не привык к этому.
На лице его выступили капли пота. Он попытался пошутить.
— Решил сегодня позволить себе — не так часто доводится праздновать пятую годовщину свадьбы с такой женщиной, как моя жена.
— Прекрати разговаривать, — сказала Вирджиния и поднесла к его губам стакан воды. — Вот, выпей это. Питер, позвоните лучше доктору Маззарини…
— Нет-нет, он только отравит мне жизнь бесконечными обследованиями и анализами. Я лучше приму аспирин и желудочные таблетки, да пойду спать. Утром все снова будет в порядке. Вот, уже отпускает.
Импортуна с трудом поднялся.
— Любовь моя, прости, пожалуйста. Я тебе испортил такой день…
— Я помогу вам дойти до комнаты, — сказал Эннис, беря его под руку.
— Не стоит. Я уже вполне могу дойти сам, Питер. Благодарю вас. Прошу вас, вернитесь за стол и составьте компанию миссис Импортуна. Цезарь будет просто безутешен, если вы не уделите должного внимания его десерту. Увидимся за завтраком, сага.
Он еще раз помахал рукой и удалился, пошатываясь.
Питер и Вирджиния остались там, где стояли — очень близко, почти касаясь друг друга. Но стоило Питеру протянуть руку, чтобы обнять ее, и открыть рот, чтобы что-то сказать, как Вирджиния отступила на шаг, покачала головой и приложила палец к губам.
— Ну что ж, Питер, — громко сказала она. — Давайте сядем и закончим с ужином. Пожалуйста, позвоните, чтобы пришел Крамп. Или он уже и так идет?
Лишь много позднее, оставшись наедине уже совсем в другом месте, где никто не мог их подслушать, они смогли поговорить свободно.
— У тебя тоже такое подозрение, что он знает обо всем? — проговорил вполголоса Питер. — Но если так, почему он не ведет себя как обманутый муж? Не мстит? Как ты думаешь, Вирджин?
— Ты просто мастер выдумывать мне ласковые имена, — отозвалась Вирджиния, прижимаясь к его груди.
— Нет, я серьезно.
— Я не знаю, что происходит в голове у Нино. Он — сущий сфинкс.
— А почему он только несколько дней назад дал мне прочитать повое завещание? Почему пригласил меня сегодня на ужин?
— Все-таки ты трусишка! — Вирджиния засмеялась. — Успокойся. Ведь завещание в полном порядке? И больше никаких уловок? Никаких хитрых условий?
— Вообще никаких условий. После его смерти ты наследуешь полмиллиарда долларов. Везет же некоторым! — Так, как нам! — Вирджиния глубоко вздохнула. — Но, Питер…
— Да, малыш…
— Мы должны быть отныне особенно осторожны.
— Почему?
— Завещание ведь можно и изменить.
— О! На этот счет не заботься. Я думаю, все беды уже позади.
На следующее утро, когда Вирджиния Уайт-Импортуна уже садилась за стол завтракать, а Крамп подвигал ей стул, она спросила:
— А где пропадает мистер Импортуна?
— Он еще не выходил из спальни, мадам.
— Нино еще спит? В это время? Это на него не похоже.
— Я полагаю, что вчера у него было много волнений…
— Это верно. К тому же за ужином он почувствовал себя плохо и сразу пошел спать, — ответила Вирджиния, нахмурившись. — А что говорит Винченцо?
— Слуге мистера Импортуны строго-настрого запрещено беспокоить хозяина, пока он не позовет сам, мадам.
— Я знаю об этом. Но запреты иногда просто нельзя не нарушать, Крамп. Этим человек и отличается от робота!
— Да, мадам. Мне следует пойти и посмотреть, что с мистером Импортуной?
— Я сама схожу.
Ее пеньюар развевался, когда она быстро шла через просторные апартаменты, и она подумала: «Держи я сейчас в руке свечу, буду точь-в-точь леди Макбет».
Дверь в спальню Импортуны была закрыта. Она взялась за ручку. Та повернулась. Вирджиния подняла руку, поколебалась и тихонько постучала.
— Нино?
С некоторых пор, когда Вирджиния вскоре после свадьбы ощутила на себе прелести некоторых пунктов их брачного договора, у них были разные спальни. Ты шантажом вынудил меня выйти замуж, то кнутом, то пряником склонял терпеть твои извращения, — сказала она ему тогда. Но в брачном договоре ничего не сказано насчет того, чтобы мне спать с тобой в одной постели, после того, как ты удовлетворишь свои желания. Я требую, чтобы у меня была своя собственная спальня.
Он сразу согласился на это.
— Но ведь ты пока всего лишь выполняла свой долг, sposa, — сказал он с насмешливым поклоном…
— Нино! — Вирджиния постучала еще раз.
И все-таки он никогда не проявлял к ней физической жестокости, подумала она. Только унижал. Только! Часто она думала, что предпочла бы жестокое оскорбление мучительному унижению ее женского достоинства. Как будто она виновата, что он — импотент, и должна расплачиваться за это!
— Нино!
По-прежнему никакого ответа.
Вирджиния распахнула дверь и замерла. Крик застыл у нее в горле. Она попыталась крикнуть еще раз, и у нес получилось — громко, так, что было слышно по всему дому. Сломя голову принесся Крамп, за ним — Эдитта, Винченцо и другая прислуга, даже великолепный Цезарь и, наконец, Питер. Питер смотрел в спальню Импортуны минут пять, затем вышел из оцепенения, взялся за ручку и решительно закрыл дверь. Затем раскинул руки, оттеснил от двери всех и крикнул, перекрывая их вопли и причитания:
— Хоть раз в жизни будьте людьми! Позаботьтесь о миссис Импортуна. Полицию… Мне надо позвонить в полицию.
Расследование невероятной череды смертей в семье Импортунато-Импортуна — а все, кто занимался им, были единодушны в том, что убийство, самоубийство и убийство были звеньями одной цепи, — только начиналось, как считал Эллери. Необычайность всего происходящего вызвала у него такие головные боли, о которых он только вспоминал изредка, когда был на гребне успеха. Испытывая эти приступы мигрени, он порой думал, что зря не избрал для себя какого-нибудь хобби попроще — например, пе попытался найти убедительное объяснение той загадки, которую представляла собой лента Мебиуса.
Из фактов, касающихся убийства Нино Импортуны, можно было извлечь немного. Вечером праздничного дня, в который он праздновал шестьдесят восьмой день рождения и пятую годовщину свадьбы, промышленник ужинал в компании жены и секретаря. Во время еды неожиданно пожаловался на боли в желудке, но позвать врача отказался, потому что, дескать, недомогание пе слишком серьезно. Он отказался от всякой помощи и сам ушел к себе, пообещав принять аспирин и желудочные таблетки и лечь спать.
Придя в спальню, он вызвал своего слугу Винченцо Риччи, чтобы тот помог ему раздеться и лечь в постель. Затем отпустил Риччи на ночь. Уходя, Винченцо успел увидеть, как его хозяин открывал в ванной аптечку. Слуга, очевидно, был последним, кто видел Нино в живых — разумеется, за исключением убийцы. Нет, мистер Импортуна пе выглядел сильно больным, ему просто слегка нездоровилось.
Миссис Импортуна показала, что в ту ночь она не входила в спальню мужа и даже не заглядывала туда, боясь разбудить его. Если бы ему стало хуже, сказала она, оп бы позвал Винченцо или меня сам. А поскольку не звал, я решила, что ему полегчало, и он заснул.
Питер Эннис, личный секретарь, сразу же после ужина покинул пентхауз и уехал к себе на квартиру — в нескольких кварталах к западу.
Склянки с аспирином и желудочными таблетками стояли открытыми в ванной на мраморной полке рядом с умывальником.
Тело Нино Импортуны в шелковой пижаме, которую приготовил для него накануне вечером Винченцо Риччи, лежало на кровати, укрытое легким летним одеялом. Из-под одеяла была видна только голова, вернее то, что от нее осталось. На подушке и на спинке кровати около нее было множество крови, в других местах — очень немного. Джулио убили одним ударом. По голове Нино били множество раз. Полицейский врач насчитал девять проломов-черепа. Очевидно, Импортуна был убит во сне. Никаких признаков борьбы не было. Из комнаты ничего не пропало. По словам слуги, все вещи остались на своих местах.
Бумажник Импортуны, в котором было несколько тысяч долларов наличными и целое множество кредитных карточек, лежал нетронутым на ночном столике рядом с кроватью.
Одним из ударов были разбиты ручные часы на запястье покойного. Видимо, вечером, недомогая, Нино забыл снять их. Это были платиновые часы итало-швейцар-ского производства, очень дорогие.
Орудие убийства — тяжелая абстрактная фигура, отлитая из чугуна, валялась на испачканной кровью кровати рядом с трупом. Ни на ней, ни где-либо в спальне не осталось никаких отпечатков пальцев, кроме тех, которые принадлежали Импортуне, слуге Риччи и горничной-пуэрториканке, в обязанности которой входило вытирать пыль в комнате. По-видимому, убийца был в перчатках.
Вопрос о том, как убийца мог проникнуть в дом незамеченным, так и остался без ответа. Старый ночной сторож, отставной полицейский из Нью-Йорка, по фамилии Галленджер, клялся и божился, что никто мимо него в дом не проходил. С другой стороны, дом был велик, и уследить сразу за всеми он просто не мог. Полицейские посовещались и пришли к выводу, что решительный и быстрый человек, терпеливо выждав удобный момент, вполне мог незамеченным проскользнуть мимо Галленджера.
Войти в пентхауз убийца мог только в том случае, если у него был сообщник, впустивший его, либо заранее изготовленный ключ — так решили полицейские, внимательно осмотрев здание. Расследование они начали с предварительного допроса прислуги. Кроме того, затеяли широкий опрос в слесарных мастерских — не изготовлялся ли где-нибудь дубликат ключа.
Убийство Джулио и самоубийство Марко поколебали финансовый мир, убийство Нино — потрясло его до основания. Скачки курса акций были отмечены повсюду — в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Франкфурте, Антверпене, Цюрихе, Вене, Афинах, Каире, Гонконге, Токио, даже в южной и западной Африке, где были вложены значительные капиталы Импортуны. Не прошло и трех недель, как две биографии убитого промышленника уже наводнили книжный рынок. Телевидение собрало за круглый стол финансистов и ученых-экономистов, чтобы обсудить предполагаемые последствия смерти Импортуны. Воскресные приложения к газетам смаковали туманные аспекты его жизни: как он начинал, детали личной жизни, подробности его стремительного взлета. Вымыслам нс было границ.
Вдова Импортуны за одну ночь стала самой известной женщиной мира, о которой говорилось и писалось больше, чем про кого бы то ни было. И не только потому, что зверское убийство сделало Вирджинию (которая, по выражению одной фривольной журналистки, упала в обморок девять раз) чуть ли не самой богатой женщиной за всю историю мира. Она, бесспорно, была и одной из самых фотогеничных женщин мира. Ее скулы отбрасывали под софитами тени, придававшие лицу выражение особой печали. А большие светлые глаза делали Вирджинию на некоторых фотографиях просто нрземной красавицей.
Но если обворожительная вдова стала жертвой назойливых репортеров, спекуляций и достаточно злых сплетен, то достойный всяческого сожаления усопший, столь внезапно покинувший этот мир, оказался еще более желанным объектом любопытства всего общества. Человек, который при жизни избегал рекламы в прессе, после смерти обрел международную известность. Настоящей сенсацией стало его суеверие, которое во всех деталях ежедневно смаковали пресса, радио и телевидение. Еще бы! Оказывается, Нино Импортуна, реалист из реалистов, на протяжении всей своей жизни, всецело посвященной добыванию долларов, фунтов, франков и лир, был во власти необъяснимой веры в силу какой-то абстракции — числа девять. Для покойного число девять было осью, вокруг которой вращалось колесо его жизни.
— О’кей, — сказал вдруг инспектор Квин, — давай поговорим об этом. Выкладывай, что у тебя на уме, но не жди, что я буду слушать, раскрыв рот, Эллери. В этом деле я уже увяз по уши и вовсе не желаю, чтобы меня окончательно записали в ослы. А ведь запишут, поверь я в магию этого числа.
— Слово «магия» применительно к девятке использовал не я, — возразил Эллери. — Я только сказал, что газеты на этот раз правы. Правы в том смысле, что подчеркивают всю ту возню Импортуны с девятками. Как ты можешь закрывать на нее глаза, папа? Девятка действительно была нервом его жизни.
— Меня интересует только одно — поможет она нам арестовать убийцу или нет.
— Не знаю. Может, в перспективе и поможет.
Инспектор страдальчески поднял глаза к небу.
— Ну ладно, продолжай! Я обещал тебя выслушать.
— Начнем с самого начала, со дня рождения Нино. Когда он родился? 9 сентября 1899 года. Значит, девятого числа девятого месяца.
— Тонко подмечено!
— И девятка два раза встречается в числе— 1899.
— Добавь еще, что 1899 делится на девять. Ну и что с того?
— А чему равна сумма цифр числа 1899? 1 плюс 8 плюс 9 плюс 9? Будет 27. И 27 тоже делится на девять. А если взять сумму цифр числа 27, тоже будет девять.
— Эллери, ради бога…
— Что, разве не так?
— Не может быть, чтобы ты это всерьез…
— Для Импортуны все это было всерьез. Что заразило его на всю жизнь одержимостью девятками, наверное, сегодня не объяснит никто. Может, дата его рождения. Может, то, что он родился с девятью пальцами на руках. Может, пережил какое-нибудь психическое потрясение в день девятилетия. Все может быть. Но раз поверив в девятки, он уже не мог от них отделаться.
— Папа, ты зря недооцениваешь власть девятки над ним. Заметь, из-за нее он даже изменил фамилию. Фамилия, семья и все, что к пей относится — великая гордость итальянских контадино. Тем не менее Нино отбросил две последние буквы своей фамилии и стал Импортуной. Братья категорически воспротивились этому и не последовали его примеру. Почему Нино Импортуна вместо Нино Импортунато? Да потому, что в этой фамилии вместо одиннадцати девять букв!
Ну, что ты все качаешь головой, папа? Во всем этом кроется что-то важное, я чувствую. Я просто чувствую — и все. Давай возьмем его имя. Как оно звучало?
— Нино, разумеется.
— Вот и неправильно, Туллио. Я дал себе труд справиться. Когда он обратился в суд с просьбой о перемене фамилии, он одновременно попросил сменить имя — Туллио на Нино. Туллио его назвали, когда крестили в маленькой церкви в его родном городе, в Италии. Чтобы получить эту информацию, пришлось связаться с частным детективным бюро в Риме. Туллио. Спрашивается — зачем ему было менять это имя на Нино.
— Нино, — повторил инспектор, невольно задумываясь. — Нино. «Нино» — по-итальянски «девять»?
— Нет. Нино — это по-итальянски «дитя». Девять по-итальянски «нове».
— А есть в Италии имена, которые начинаются с «нове»?
— Нет, наверное. Иначе, я убежден, он взял бы такое имя. Так почему же «Нино»? Потому, что это имя по звучанию очень похоже на его любимое число? Не думаю. Я тут провел кое-какие исследования, папа. Только не думай, ради бога, что я свихнулся или что я пьян.
— Увы. Это мне кажется уже давно, — махнул рукой отец. — Продолжай.
— Мы никогда не докажем этого, но, кажется, Туллио Импортунато углубился в тайны девятки по макушку, прежде чем решил стать Нино Импортуной. И тут есть куда закопаться, потому что с древних времен девятка считалась числом магическим.
Ларе Порсена клялся девятью богами. В аду — девять рек. Иисус умер на кресте на девятом часу. В скандинавской мифологии говорится о девяти землях. У гидры было девять голов. Продолжать?
Инспектор было открыл рот, но Эллери, не дожидаясь, что он скажет, продолжил:
— В народной поэзии, в фольклоре полно девяток. Абракадабру носят девять дней, прежде чем бросить в реку. Чтобы увидеть народ эльфов, надо положить девять зернышек пшеницы под листик клевера. Продолжать еще?
— Пожалуй, достаточно, — простонал старший Квин. — После всех этих твоих примеров я уже верю, что девятка — просто чертово число. Но что с того, Эллери?
— Для Импортуны это значило, наверное, так много, что я готов побиться об заклад — он обращался к какому-нибудь древнему халдейскому или древнееврейскому алфавиту и ставил в соответствие каждой букве по числу. Может, тебе это покажется бессмыслицей, папа, но я просто убежден — Туллио принял имя Нино потому, что когда-то в древности кто-то разработал такую систему подсчета, по которой буквы переводятся в цифры, и имя Нино в результате дает девятку.
Инспектор Квин слушал, раскрыв рот. Наконец^ собрался с мыслями и сказал:
— О’кей, мальчик мой. Я рискну согласиться с тобой. Что мне, собственно, терять? А с другой стороны — что я выиграю? Что это нам дает?
— Вопрос надо ставить по-другому: что это давало Нйио? Видимо, немало, если его дела столь стремительно пошли в гору. Хочешь знать, до какой степени он почитал своего бога — Девятку? О том можно судить по некоторым моментам его жизни, с которыми я познакомился за последние два дня и которые, наверное, никто не воспримет всерьез.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Все договоры и другие важные документы Импортуна подписывал только по девятым числам, или по восемнадцатым, потому что 1 да 8 — это 9, или по двадцать седьмым, потому что 2 да 7 — тоже 9. Никогда — повторяю никогда! — новые договоры предприятий концерна не заключались, а существующие не расторгались в иные числа, кроме девятого, восемнадцатого и двадцать седьмого.
— Возьмем теперь свадьбу Импортуны, — продолжал Эллери. — Заметь, он назначил свадьбу с Вирджинией Уайт на 9 сентября 1962 года. Девятый день девятого месяца в году, сумма цифр которого дает восемнадцать, а значит, опять-таки делится на девять. К тому же число 1962 делится на девять. Наш покойный приятель не рисковал жениться в неблагоприятный день. А неблагоприятным был любой день, не благословленный девяткой.
— Но если вспомнить, что случилось пять лет спустя, — заметил инспектор, — не скажешь, что эти девятки принесли ему счастье.
Эллери с любопытством посмотрел на отца.
— Уж не хочешь ли ты намекнуть, что его жена…
— Кто на что намекает? — перебил его инспектор. — Давай, продолжай, Эллери, я уже начал увлекаться всем этим. Какие еще девятки были у него в жизни?
— Дом, который Импортуна купил несколько лет назад, имеет номер 99. У него девять этажей. Разве можно хотя бы на миг усомниться, что он купил дом из-за этих девяток? Последовательность этого человека в поступках достойна уважения.
— Сказать, что он был просто одержим этим числом, — значит сказать правду, — торжественно провозгласил Эллери. — Знаешь, как он ходил по кабинету? По словам Питера Энниса, Импортуна, когда диктовал или рассуждал, размышляя вслух, делал именно девять шагов в одну сторону, и девять — в другую. Ни больше ни меньше. Эннис сказал, что его всегда поражала какая-то размеренность в движениях Импортуны. Он все понял, когда однажды сосчитал шаги.
— Импортуна просто свихнулся!
— Конечно. Только абсолютно безумный человек мог загребать столько денег по всему миру. Знаешь, он покупал только те собрания сочинений или серии книг, в которых было либо девять, либо восемнадцать, либо двадцать семь томов. В его апартаментах можно найти все что угодно — от серии «Вымершие птицы Гебридских островов» до «Истории гинекологии». Содержание для Импортуны роли не играло, как видно — главным было число томов.
— Гляди-ка, — сказал его отец, — бедняга, оказывается, был сумасшедшим. Ну, ладно. Но по-прежнему хочется знать, как цифра девять поможет нам выйти на преступника. Как связаны девятка и убийство?
— Ах, — сокрушенно вздохнул Эллери, — я не знаю, как девятки выведут нас на убийцу. Но я совершенно уверен в одном — с убийством они как-то связаны.
— Конечно, ты прав, — пробормотал инспектор. — Например, время убийства…
— И это тоже, да. Удар, остановивший часы Импортуны в девять часов девять минут. Я никогда бы не поверил, если бы не увидел своими глазами…
— И число ударов, — вставил инспектор Квин.
— Верно. Девять четко различимых проломов черепа. Девять ударов. Доктор Праути полагает, что Импортуна был мертв уже задолго до девятого удара.
— Вроде мы вспомнили все девятки, связанные с убийством.
— Не все, отец. А орудие убийства? Абстрактная фигура из литого чугуна, с такими хитрыми завитушками! Ты разве не заметил, что она похожа на девятку? Если так, то в самом убийстве целых четыре девятки — смерть в девять часов девять минут от удара чугунной фигурой в форме девятки, которой убитого ударили девять раз. Это уже чересчур.
Эллери покачал головой.
— Есть только одно удовлетворительное объяснение всему этому: убийца, который был отлично информирован о священной вере Импортуны в девятки, постарался нагромоздить их вокруг убийства как можно в большем количестве, чтобы отвлечь все внимание на них. Я чуть было не сказал — чтобы скрыть все под грудой девяток. Подумай хотя бы о том, что Импортуну вовсе ни к чему было бить по голове девять раз — он был мертв значительно раньше.
Может, убийца таким образом решил показать свою собственную страсть к гротеску. Так сказать, проявил болезненную фантазию? Решил, что если Импортуна жил верой в девятки, так и умереть должен в окружении их?
— Не думаю, — усмехнулся инспектор. — В таком случае убийца оказался бы таким же сумасшедшим, как Импортуна. А два сумасшедших в одном и том же деле— это уже слишком. Тут я с тобой никогда не соглашусь, Эллери.
— Признаю твою правоту.
— Ты? Признаешь? Мою правоту? Что это с тобой? — изумленно спросил отец.
— Разумеется, признаю. У человека, который спланировал такое головоломное убийство Джулио, осуществил его, а затем, когда повесился Марко, убил Нино — у этого человека никак нельзя отнять разума. Он бесспорно умен — может, ум и извращенный, но при всем при том необыкновенно острый. Обставляя убийство Нино, он специально засыпал нас девятками. Я прямо вижу, как он усмехается, предвкушая наши будущие затруднения. И тем не менее у меня странное чувство, будто…
— Он сумасшедший!
— Ты только что сказал, что он не может быть сумасшедшим.
— Значит; я изменяю свое мнение, — воскликнул Старик. — Дельце вроде этого может свести с ума целбе управление полиции.
Он и не подозревал, что настоящее сумасшествие еще только начинается.
Первое из анонимных посланий (можно было бы, конечно, называть их и анонимными письмами, но некоторые не содержали ни строчки текста) принес посыльный во вторник утром, 19 сентября.
Оно было отправлено накануне из района, который обслуживается почтамтом Большого Центрального вокзала. Почтовый штемпель от 18 числа. Конверт — обычный, средней величины, который можно купить на любой американской почте от штата Мэн до Гаваев. Адресован инспектору Ричарду Квину, управление полиции Нью-Йррка, Центр-стрит, Нью-Йорк, Н.И.10013. Адрес надписан от руки, шариковой ручкой — одной из миллиардов, ежедневно используемых во всех цивилизованных странах и, по словам знатоков, даже в некоторых нецивилизованных. К тому же буквы были печатные, так что почерковедческая экспертиза исключалась.
Первая реплика инспектора Квина, увидевшего конверт и его содержимое, была такой: «Ну почему это на мою долю!» Таким образом, она слегка отличалась от страстной молитвы Иова, добавившего к этим словам — «О, Господи!». В расследовании дела участвовали мощные полицейские силы, и среди них были чины поважнее инспектора Ричарда Квина. «Ну почему это на мою долю?» Никто не мог ответить на данный вопрос, пока Эллери не разгадал эту и другие загадки.
На почтамте Большого Центрального вокзала не удалось выяснить ничего интересного. Хотя позднее, когда Эллери обратил внимание, что индекс этого почтамта 10017 и предположил, что, видимо, последующие анонимные послания будут отправляться с почт, суммы цифр в индексах которых кратны девяти, появилась слабая надежда, что наблюдательные посты в таких почтовых отделениях смогут что-нибудь заметить. И действительно, последующие анонимки пришли с почтамта Триёоро 10035, с почтамта вокзала на Черч-стрит 10008 и с почтамта на-Мониигсайд-стрит 10026. Однако отправителя анонимок установить не удалось.
Никаких отпечатков пальцев или чего-то примечательного на конверте не было.
Когда занятые расследованием чины сошлись во мие, — нии, что анонимное послание отправлено убийцей, сверху пришло распоряжение держать в тайне содержание послания, версию, что оно отправлено убийцей и даже сам факт его получения. Руководство полиции объявило, что любое нарушение этого приказа, следствием которого стала бы утечка информации в прессу, на радио и телевидение, повлечет суровое наказание. Когда пришли очередные анонимные послания, недвусмысленный этот приказ был повторен в еще более категоричной форме.
Что же извлек инспектор Квин утром 19 сентября из обычного конверта со штемпелем почты Большого Центрального вокзала? Часть жесткой, совершенно непользо-ваиной игральной карты с красной рубашкой. Самое примечательное в ней было то, что она была разорвана строго посередине.
Это была половинка крестовой девятки.
Стоило инспектору увидеть на уголке карты цифру девять, как в его мозгу молнией блеснул образ перазор-вапной крестовой девятки. Он так осторожно взял половинку карты, будто она была пропитана ядом контактного действия, убивающим мгновенно.
— Прислано убийцей Импортуиы! — веско сказал он Эллери, который примчался в кабинет отца по его звонку. — Доказательство — то, что это именно девятка.
— И не только это!
— Что же еще? — обиженно надул губы инспектор, явно ожидавший похвалы за хорошо усвоенный урок.
— Когда было отправлено это послание?
— По почтовому штемпелю — 18 сентября.
— Сентябрь — девятый месяц. И сумма цифр числа восемнадцать — тоже девять. Кроме того, не забывай, что Импортуна был убит девятого сентября — то есть за девять дней до того дня, когда это было отправлено.
Инспектор хлопнул себя по лбу.
— Да… Тут все время надо быть начеку! Ну да ладно. Итак, половина разорванной крестовой девятки. Девятка уже говорит сама за себя. Я согласен со всеми твоими замечаниями. Я вообще согласен со всем! Несомненно, это связано с делом Импортуны. Ну и что с того, мальчик мой? Что это нам дает?
В серых глазах младшего Квина запрыгали бесенята.
— Ты никогда еще не пытался узнать свое будущее у гадалок на Кони Айленд?
— На Кони-Айленд? — проговорил Старик, чуя какой-то подвох. — Будущее?.. Нет.
— Да-да, узнать свое будущее! Разве тебе не известно, что каждая из пятидесяти двух карт колоды имеет у гадалки свой смысл, который не повторяется? Бубновая пятерка, к примеру, означает срочную весть. Валет червей — священника. Пиковый туз…
— Спасибо, просветил. Достаточно, — раздраженно перебил инспектор. — И что же означает крестовая девятка?
— Последнее предостережение.
— Последнее предостережение? — лицо инспектора Квина изумленно вытянулось.
— Нет, не последнее предостережение, папа, извини.
— Что ты путаешь меня! То последнее предостережение, то не последнее! Эллери, я сегодня не расположен к шуткам!
— А я и не шучу. Это целая крестовая девятка означает последнее предостережение. Но данная карта разорвана пополам. Если же есть только половинка карты, правило гласит, что смысл меняется на прямо противоположный.
— На прямо противоположный? — инспектор был окончательно сбит с толку. — То есть ты хочешь сказать— первое предостережение?
— Это же очевидно!
— А от чего нас хотят предостеречь?
— Не могу сказать.
— Почему не можешь?
— Потому что не знаю.
— Не знаешь? Ну, Эллери, так дело не пойдет! Ты целый час расхаживаешь тут по моему кабинету, читаешь лекции по гаданию, а в итоге — нуль! Я слушаю тебя, разинув рот, как балбес, а потом ты говоришь, что ничего не знаешь. А мне ведь писать докладную начальству!
— Папа, я очень хочу тебе помочь. Но я и в самом деле не знаю, от чего он тебя предостерегает. Впрочем, какая разница — первое это предупреждение или последнее.
С криком «Господи, дай мне силы!» инспектор выбежал из кабинета, держа в руках таинственное послание. Поздно ночью, ворочаясь в постели, он был одолеваем воспоминаниями о событиях минувшего дня. Половина карты… Первое предупреждение… Что это значит, Квин?.. Не знаю, сэр… А этот ваш шалопай — я хочу сказать, ваш сын — у него еще нет никакого мнения на этот счет? А, Квин? Что за проклятое дело!.. Нет, сэр, Эллери не знает, как объяснить… Господи! Сколько еще кошмарных снов с физиономией разъяренного шефа мне предстоит?
Второе послание пришло в таком же конверте и тоже было адресовано инспектору Квину. На этот раз, однако, там была не половина карты и даже не целая карта. Там был маленький листочек дешевой белой бумаги, на краю которого под микроскопом можно было разглядеть остатки клея и красной ткани. Водяных знаков на листке не было.
Заключение криминалистов из лаборатории гласило:
«Данный лист бумаги вырван из обыкновенного блокнота, который продается в любом магазине за десять центов. Невозможно указать, где блокнот произведен и куплен, а если бы даже и было можно…» Словом, можно не продолжать.
Содержание записки, написанной большими буквами шариковой ручкой, проясняло дело не более, чем заключение криминалистической лаборатории.
ОДИН ДРУГ МОЛОДОСТИ НИНО СТАЛ СУДЬЕЙ В ВЕРХОВНОМ СУДЕ.
И — все. Подпись отсутствовала.
Даже высшие полицейские чины решили положиться в отношении этой новой улики на суждение Ричарда Квина. Тот, в свою очередь, изложил им мнение сына — мол, послания намекают на некую девятку, хотя более точно ничего сказать нельзя. Итак, один из друзей молодости Нино якобы сделал карьеру и стал членом Верховного суда США. Остается только порадоваться за него, если это действительно так, отметил заместитель шефа полиции по правовым вопросам.
— Но я спрашиваю вас — что с того? Что из этого следует?
Характерно, что никому даже в голову не пришло, что речь может идти о Верховном суде штата Нью-Йорк. Всем сразу пришел на ум Верховный суд США с его девятью членами.
В самом послании было ровно девять слов.
— Знаете, что я скажу? — заявил шеф полиции. — Гори оно все ясным огнем!
Тем не менее принятый в полиции порядок требовал провести розыск друга молодости Нино и выяснение деталей его карьеры.
Третье послание напоминало первое: в конверте снова была совершенно новая игральная карта с красной рубашкой.
На этот раз она была целой.
Девятка червей.
— Я скоро свихнусь! — проворчал инспектор. — Что означает девятка червей у гадалки?
— Обыкновенно она означает разочарование, — ответил Эллери.
— Разочарование? Что это значит? Разочарование для кого?
— Наверное, он всего лишь хочет сказать, что разочарование ждет нас с тобой, — сказал Эллери и так сильно потянул себя за нос, что из глаз у него брызнули слезы.
Следующее анонимное послание отличалось прямотой содержания и поддавалось пониманию гораздо легче.
РАНЬШЕ НИНО БЫЛ ПОЛУПРОФЕССИОНАЛЬНЫМ БЕЙСБОЛИСТОМ В БИНГХЭМПТОНЕ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК.
— Что, Импортуна когда-нибудь играл в бейсбол в полупрофессиональной команде? — удивленно спросил инспектор.
— Ты спрашиваешь об этом меня? — воскликнул Эллери. — Я не знаю!
В последнее время он отвечал очень громко, как будто постепенно становился глухим. Или мир становился все более глух к нему.
— Успокойся, мой мальчик. Это я просто размышляю вслух. В команде по бейсболу на поле выходят…
— Да, девять игроков, ты прав. Я уже обратил на это внимание. Спасибо.
— …снова девять слов. Это я тоже заметил. Не пойму только, что все это значит. Куда он клонит?
Меморандум, направленный инспектору Р. Квину от заместителя шефа полиции Лью В. Малавана: «Справьтесь о занятиях бейсболом Нино Импортуно или Туллио Импортунато».
— Черт меня подери совсем! — возопил инспектор. — Здесь ведь тоже девять слов!
Далее события развивались по прежней схеме. В еле-дующем конверте опять была карта, видимо, из той же колоды.
Только на этот раз девятка пик.
— Пустые хлопоты, — сказал Эллери.
— Сам понимаю, что пустые! — раздраженно буркнул инспектор. — Ты мне лучше скажи, что значит пиковая девятка.
— То и значит. Пустые хлопоты.
— И больше ничего?
— Ну, видимо, хлопоты, связанные с кем-то.
— Ас кем?
— Представления не имею. Впрочем, знаю, с кем. Скорее всего, пустые хлопоты с Вирджинией Импортуна. В конце концов, ведь это она, по-вашему, столь мерзким способом отделалась от своего супруга.
— Но ведь все эти послания совершенно бестолковы!
— Знаю. Но я и не думаю, что убийца шлет все это, чтобы указать нам какой-то путь. Разве что в психушку.
— Вот именно. Шлет просто для потехи.
— С этим я не соглашусь.
— Но ведь ты только что сам сказал!
— Мало ли что говорят люди! Все эти послания преследуют гораздо более разумную цель — точнее, более практичную: поводить за нос всю нью-йоркскую полицию и подкинуть ей работенки. Трудность в том, что… О, черт, папа, лучше уж я пойду засяду за свой роман и забуду обо всем.
— Ты что, все еще не закончил его? — холодно осведомился инспектор.
Эллери выскользнул из его кабинета.
НА РАНЧО НИНО В ПАЛМ-СПРИНГС ЕСТЬ ПЛОЩАДКА ДЛЯ ГОЛЬФА.
Тот же конверт, та же бумага, те же печатные буквы, написанные той же шариковой авторучкой.
Зацепиться не за что.
— Напоминает рекламное объявление маклера по продаже земельных участков, — проворчал Эллери. — Ты, конечно, понимаешь, на что он намекает?
— Ребенку ясно, на что, — угрюмо ответил инспектор. — На частных площадках для гольфа обычно бывает девять лунок.
— Даже если у Нино на площадке их восемнадцать…
— Знаю, Эллери. 1 плюс 8 будет 9.
— И в письме опять девять слов, черт бы его подрал, — ругнулся Эллери без стеснения. — Я хотел бы… я бы хотел знать, зачем он делает все это?
Если это письмо напоминало рекламу маклера, то следующее было совсем из другой оперы.
ИМПОРТУНА БИЛ СВОЮ МИЛУЮ ГОЛУБКУ КОШКОЙ С ДЕВЯТЬЮ ХВОСТАМИ.
— Да, — проговорил Эллери, — мне интересно только одно: неужели на покойном теперь так и будет ярлык извращенца-садиста?
— Будь уверен, пресса, узнай она об этой клубничке, так и начала бы смаковать ее, — покачал головой инспектор. — Думаешь, это правда?
— Откуда мне знать? Постельные тайны Импортуны мне неведомы. Впрочем, почему бы и нет? Человеку, который привык рисковать, располагая пятьюстами миллионами долларов, обычные супружеские радости могут показаться пресными.
— Кто это додумался назвать эту плетку из сексшопа девятихвостой кошкой?
— Ничего тут непонятного нет. Следы от девяти ее концов на коже очень похожи на царапины от кошачьей лапы. Разумеется, я знаю об этом только понаслышке.
— Ну и черт с ним.
Инспектор направился докладывать начальству о дальнейшем развитии событий.
— Постой! — крикнул ему вслед Эллери. — Есть еще такая поговорка: «У кошки — девять жизней»! Не забудь упомянуть о ней!
Прошла почти неделя, но писем больше не было.
— Все, конец, — сказал воспрянувший духом инспектор. — Ему надоело водить меня за нос.
— Нет, отец, — возразил Эллери. — Он просто решил помучить тебя ожиданием. Ты сам не замечаешь, что уже сидишь у него на крючке.
— Но откуда ты знаешь, что еще что-то придет?
На следующее утро среди прочей почты на столе инспектора лежал конверт с письмом:
НИНО
— Очко в твою пользу, — пробормотал инспектор. — Музы? Может, это какой-то намек на мафиози?
— Нет, папа, — устало ответил Эллери. — Музы — это не мафиози. Музы — это девять муз. Девять дочерей Мнемозины и Зевса: Каллиопа, Клио, Эрато — и так далее. Это из греческой мифологии.
Инспектор дрожащей рукой прикрыл глаза.
— И, разумеется, снова девять слов. У Импортуиы на самом деле есть вилла в Италии? — спросил Эллери.
— Что? А… Полагаю, есть. Даже уверен. Но какая нам разница? Это просто кошмарный сон какой-то! Неужели он никогда не кончится?
Вопрос был, в сущности, чисто риторическим. Тем не менее Эллери ответил.
— Нет, — сказал он. — Будет еще только одно. Последнее.
И два дня спустя на стол инспектора снова лег конверт. Он вскрыл его, и оттуда выпала еще одна новая карта с красной рубашкой.
Крестовая девятка.
— Но ведь он уже присылал мне крестовую девятку! — запротестовал инспектор Квин, будто неведомый его корреспондент нарушил какие-то правила. — В первом послании!
— Он присылал тебе половинку крестовой девятки, — поправил Эллери. — А это нечто совершенно иное. Кроме прочего, это доказывает, что ему пришлось купить еще одну колоду с красной рубашкой, чтобы послать тебе целую девятку крестей — ведь одну он уже разорвал.
— Это что-то меняет? — опасливо спросил отец.
— Абсолютно ничего, — ответил Эллери. — Так-, про-сто к слову пришлось. Прекрасно, господа. Вы, разумеется, понимаете, что это должно означать?
— Что? — вырвалось разом у нескольких присутствующих полицейских чинов.
— Помнишь, папа, я тебе уже объяснял значение целой крестовой девятки?
Инспектор густо покраснел.
— Прости, я запамятовал, что она значит.
— Последнее предостережение.
— Верно. Последнее предостережение. Именно. Последнее предостережение для кого? И о чем, Эллери?
— Понятия не имею.
Инспектор слабо улыбнулся, как бы извиняясь перед начальством за неудачный ответ своего отпрыска.
Тут шеф полиции взревел:
— Неужели в этом проклятом заведении никто так и не сможет объяснить, что значат эти идиотские послания?
Молчание было ему ответом.
— Можно мне высказать одно соображение? — спросил Эллери.
— Вы у нас не работаете, Квин.
— Это верно, сэр. Однако я могу заверить вас, что это было последнее послание.
— Откуда вы знаете?
— Потому что оно девятое, сэр, — ответил Эллери и загнул все пальцы на руках, кроме большого на правой.
Шли дни. Больше посланий не поступало. Как ни был ничтожен триумф Эллери, он слегка польстил его самолюбию. Сам он все эти дни отирался в управлении и собирал крохи информации. К примеру, он принадлежал к числу тех привилегированных особ, которых посвятили в тайну, что все девять посланий пришли в течение двадцати семи дней.
А двадцать семь делится на девять.
И сумма цифр числа двадцать семь равна девяти.
Все это время у Эллери в голове постоянно вертелась одна мысль: «Как-то он хочет нас одурачить, нагромождая эти девятки одна на другую. Но как?»
Инспектор Квин снова и снова перечитывал все послания'и добился того, что выучил их наизусть. Тем не менее это так и не смогло пролить свет на загадку убийства.
Ранее существовавшая версия, что Нино Импортуну вначале отравили, а уже потом убили ударами по голове, была опровергнута токсикологической экспертизой. Причиной расстройства его желудка оказалась роковая ошибка его темпераментного шеф-повара. Самым худшим ее последствием могло быть только увольнение последнего.
За день до юбилея миссис Импортуна попросила Цезаря приготовить Caccuicco alia Livornese, рагу, которое готовят, в Ливорно из даров моря. В обязательном порядке в это рагу входили отварные омар и каракатица. Цезарь настоял на том, что итальянские блюда следует готовить из итальянского же сырья. В итоге омара и каракатицу привезли из Италии самолетом. Цезарь вначале приготовил соус, в котором стал варить омара и каракатицу. Когда он попробовал, что получилось, он прямо взвыл от отвращения. По его мнению, каракатица была просто отвратительна на вкус. Он заявил, что он не будет готовить это рагу, что его честь шеф-повара будет поставлена под угрозу из-за столь отвратительного продукта. Импортуна лично поспешил на кухню, чтобы уговорить его не подавать тотчас же в отставку.
Пробуя каракатицу, он съел немалый ее кусок и без колебаний принял сторону Цезаря, который был польщен и взял назад свое заявление об отставке. Рагу было вычеркнуто из меню. Цезарь этим вечером почувствовал легкое расстройство желудка, примерно в то же время, когда у Импортуиы начались желудочные колики. К несчастью, рагу не удалось подвергнуть анализу, поскольку оно было выброшено на помойку. Следы непереваренной каракатицы правда были обнаружены в желудке Им-портуны, и исследование показало, что именно она была причиной легкого пищевого отравления. Протухшая каракатица не имела никакого отношения к убийце.
Существовала другая версия, что Нино Импортуна и его брат Джулио — а может, и все три брата — были связаны с мафией. Ее поддерживали те полицейские чины, которые утверждали, что анонимные послания — это дело рук просто какого-то сумасшедшего, а к преступлению они не имеют никакого отношения. Сторонники мафиозной версии, козыряя сицилийским происхождением Им-портунато, утверждали, что мафия проникла в некоторые отрасли концерна Импортунато и что убийство братьев — это следствие неизбежной борьбы за власть над огромной индустриальной империей.
Но и эта версия не выдержала проверки. Не удалось найти ни одного доказательства связи Нино, Марко и Джулио, а также фирм концерна с мафией. Таково было общее мнение полиции и ФБР.
Если для инспектора Квина и его коллег отсутствие продвижения в этом деле вызвало просто разочарование, то Эллери воспринял это как личное оскорбление. Роман, от которого его издатель уже давно отказался, истлевал недописанным на его письменном столе. Эллери плохо спал, по ночам вскакивал от ночных кошмаров, в которых решающая роль принадлежала девятке, за столом едва притрагивался к еде, теряя фунт за фунтом, которые отнюдь не помешали бы его и без того стройной фигуре. Он стал раздражителен и грубил даже своему отцу и экономке, бедной миссис Фабрикант, которая в эти дни постоянно ударялась в слезы.
— Что за радость увидеть хоть раз за день живое лицо, — сказал судебный медик доктор Праути, — даже несмотря на то, что у вас необычайно тоскливое настроение. Здесь меня окружают одни трупы. Как дела, Эллери? Что я могу для тебя сделать?
Судебный эксперт Праути принадлежал к поколению инспектора Квина и так же, как инспектор, являл собой ходячий музей ископаемого юмора.
— Да, ты прав. Твой диагноз подтвердился. Можешь ли ты мне что-нибудь сказать о том, в котором часу наступила смерть Импортуны?
Эллери старался не смотреть на медика, который жевал сэндвич с арахисовым маслом и тунцом, не гнушаясь соседства трупов. Эллери из этого заключил, что Сэм Праути предпочитает брать с собой обед на работу.
— В котором часу был убит Импортуна?
Доктор поднял на него глаза, не переставая жевать.
— Уж больно давно это было.
— Я знаю, что от удара наручные часы Импортуны остановились в девять часов девять минут. Я только хотел узнать, действительно ли это время совпадает с результатами вскрытия.
— Да ты знаешь, сколько вскрытий я сделал с тех пор?
— Ах, не рассказывай! Я же знаю. Ты же можешь в деталях вспомнить любое вскрытие, которое произвел хоть двадцать лет назад.
— Результаты я изложил в своем заключении, Эллери. Ты что, не читал его?
— Я его не видел. А может, ты просто не хочешь отвечать?
— Время на часах было самое идиотское. По нашему мнению, Импортуна был убит около полуночи — и даже чуть позже. Почти на три часа позже, чем показывали часы.
В глубине глаз Эллери затеплились слабые проблески интереса к жизни.
— Уж не хочешь ли ты этим сказать, что его наручные часы специально были установлены на девять часов девять минут, чтобы ввести нас в заблуждение относительно времени смерти?
— Специально или неспециально, меня не касается. Это не входит в мою компетенцию. Во всяком случае, я всю жизнь не могу понять, что это я предоставляю свою служебную информацию, как какое-то чертово справочное бюро, случайным штатским. Хочешь сэндвич? Старуха опять сэкономила на масле и на тунце.
— Я лучше умру с голоду, чем лишу тебя последнего куска. Могу ли я из сказанного тобой сделать вывод, что ты при вскрытии не нашел ничего, что противоречило бы первоначальному мнению, будто ударов было девять.
— Я же сказал, девять, значит и было девять.
— Прекрасно. Спасибо, доктор. Я покидаю тебя, оставляя наслаждаться в покое поеданием трупа тунца.
Эллери обернулся.
— И еще одно. Я буду прав, если предположу, что удар, разбивший часы Импортуны, был одним из этих девяти? Ударили по голове, но фигура соскользнула и пробила часы на запястье? Он, наверное, инстинктивно поднял руку, чтобы закрыть голову.
— Разве я говорил что-то подобное? — осведомился доктор Праути, слизывая убегающее арахисовое масло. — Тот удар по запястью, который разбил часы, был отдельным. Ни на часах, ни на запястье нет ни крови, ни мозга. Я полагаю, что удар по часам был нанесен даже другим оружием.
— Об этом написано в заключении, доктор?
— Конечно, нет. Я патологоанатом, а не сыщик. В моем заключении написано, что на часах и на запястье нет ни крови, ни волос с головы, ни мозга. Это чисто медицинское наблюдение. А все остальное уже ваша работа.
— Я с ума сойду, — пробормотал Эллери и хлопнул себя по лбу. — Почему я не настоял, чтобы мне дали прочитать твое заключение?
Он едва не бежал, оставляя врача с хрустом доедать труп яблока.
Вирджиния Уайт-Импортуна приняла Эллери в своих личных покоях. Его поразило то, что комната была обставлена, как и сотни тысяч американских квартир, в раннем колониальном стиле. Он скорее ожидал увидеть обстановку в роскошном стиле Людовика-Короля-солнца или старинном венецианском стиле.
В том, что сначала показалось ему хорошими репродукциями с известных картин, он скоро узнал оригиналы в безупречном состоянии. В комнате стоял инкрустированный шкаф семнадцатого века. Эллери готов был поклясться, что он похищен из Музея Метрополитен. Еще тут были солидного возраста стулья, которые выглядели так, будто на них когда-то сидел сам губернатор Братфорт. Вся обстановка в комнате молодой вдовы состояла из антиквариата необычайной ценности.
— Я вижу, вы удивлены моими антикварными вещами, мистер Квин, — сказала Вирджиния.
— Удивлен — не то слово, миссис Импортуна. Я потрясен до глубины души. Я полагаю, ваш муж был очень щедрым по отношению к вам.
— О да, — поспешила ответить Вирджиния.
Не чересчур ли поспешила? Эллери обратил внимание на то, как она сразу же сменила тему, будто не хотела больше говорить о Нино.
— Выражаю вам свое сожаление — вам потребовалось столько усилий, чтобы проникнуть ко мне, мистер Квин. Порой мне кажется, что я принцесса в темнице, которую охраняет свирепый дракон. Сейчас я владею бог знает сколькими домами по всему миру, причем большинство из них я никогда не видела, а сама не могу и носа высунуть на улицу из этого дома. Я уже начинаю тихо ненавидеть 99 Ист. Как долго еще это будет продолжаться?
— Думаю, пока дело не будет раскрыто, — ответил Эллери. — Простите, что занимаю ваше время…
— Бога ради. Времени у меня сейчас более чем достаточно. — Вирджиния вздохнула и поглядела на свои руки, лежащие на коленях. — Хотя адвокаты приносят мне сейчас тысячи бумаг на подпись, дел у меня не так уж много. Такое удовольствие — поговорить с кем-нибудь кроме полицейских.
— Вынужден вас разочаровать, как это ни прискорбно, — улыбаясь заметил Эллери.
Почему она так нервничает? Ей пора бы уже привыкнуть к таким беседам.
— Хотя я и не служу в полиции, миссис Импортуна, мне хотелось бы задать несколько вопросов из тех, которые обычно задают полицейские.
— О!..
Ее удивленный и огорченный тон показался Эллери наигранным. Она должна бы догадываться, что он добрался до нее с таким трудом вовсе не ради разговоров об антиквариате.
— Вас это огорчает?
Она пожала плечами.
— Мне следовало бы уже привыкнуть, но я что-то не могу. Разумеется, огорчает, мистер Квин. И даже сильно. Но ведь мне это все равно не поможет, не правда ли?
Это был хитрый ход с ее стороны. Эллери почувствовал выброс адреналина, подумав о перспективе потягаться с ней умом.
— Раз уж мы так откровенны друг с другом, миссис Импортуна, скажу, что не поможет. Разумеется, вы вправе отказаться отвечать на мои вопросы, но в таком случае я не смогу понять — почему вы так поступили бы. Мне пришлось бы допустить, что вам есть что скрывать.
— И о чем же вы хотели бы узнать? — резко спросила она.
— Та чугунная фигурка, которой воспользовался убийца, обычно стояла в спальне мистера Импортуны?
— Она никогда не стояла в его спальне. Он ее терпеть не мог.
— Вот как? И где же она стояла в таком случае?
— В гостиной.
— Этого я не понимаю, миссис Импортуна. То, что вы говорите, может оказаться важной новостью. Я прочел все протоколы ваших допросов и что-то не припомню, чтобы вы уже говорили об этом факте. Почему?
— Потому что никто до сих пор не спросил меня об этом.
Голубые глаза ее теперь засверкали, как море под солнцем. На щеках выступил румянец, и она стала похожа на детскую куклу.
— Я предполагаю, что… Впрочем, ладно, будем считать, что я просто не подумала об этом, и все.
— И очень жаль. Вы же видите, куда это нас завело, миссис Импортуна. Кто бы ни был убийцей, ему пришлось сделать довольно большой крюк, чтобы на пути в спальню вашего мужа выбрать орудие убийства. С собой он явно ничего не приносил. Или принес, но специально выбрал чугунную фигурку из гостиной. Естественно напрашивается интересный вопрос: почему именно эту фигурку? Я видел дюжину предметов в гостиной — не говоря уже о спальне мистера Импортуны, — которые точно так же могли послужить орудием убийства, если не лучше. Если не ошибаюсь, вовсе не обязательно было идти через гостиную, чтобы попасть в спальню вашего мужа. Значит, убийца специально сделал крюк, чтобы взять эту фигурку. Почему? Что в ней такого особенного?
— Откуда мне знать?
— У вас нет никаких предположений на этот счет, миссис Импортуна?
— Нет.
— А вот что касается формы этой фигурки… вам в ней ничто не показалось примечательным? Она вам что-нибудь напоминает?
Она покачала головой.
— Ну ничего, ничего, пустяки, — сказал Эллери и улыбнулся. — Расскажите мне о ней, миссис Импортуна. Вы говорите, что она не стояла в спальне мистера Импортуны, потому что он ее терпеть не мог?
— Нет. Этого я не утверждала. Я просто констатировала два совершенно разных факта. Во-первых, что она не стояла в спальне мужа, а во-вторых, что он ее терпеть не мог. Оба эти мои утверждения не соединяются словами «потому что».
— О, понимаю. Откуда она взялась?
— Это подарок.
— Мистеру Импортуне?
— Нет.
— Вам?
— Да.
— И обычно она стояла в гостиной, вы сказали?
— Да. На полочке из слоновой кости.
— Можно поинтересоваться, по какому случаю ее подарили вам? И кто?
— Два года назад мне подарили ее ко дню рождения. Что же касается человека, который ее подарил, я не вижу никакой связи между ним и убийством.
— Я по опыту знаю, — сказал Эллери непринужденно, — что никогда нельзя быть уверенным наперед, что имеет отношение к делу, а что нет. Но я вижу, что вы не хотите отвечать, миссис Импортуна, и это разжигает мое любопытство. Даже если вы не скажете мне, кто подарил вам эту фигурку, я смогу это узнать, уверяю вас. Я намерен именно так и поступить.
— Хорошо, я отвечу. Это Питер Эннис.
Сказано это было совершенно безразличным тоном, как будто Эллери не пришлось буквально выжимать из нее ответ.
— Благодарю вас, — проговорил Эллери. — Понимаю, почему вы не хотели признаваться, кто подарил вам эту фигурку. Эннис, как доверенное лицо вашего мужа и его братьев, практически проводил в этом доме большую часть дня. Мужчина он видный, привлекательный и гораздо больше подходил бы молодой и очень красивой хозяйке дома, чем ее низенький, безобразный старик-муж. Если бы выяснилось, что молодой секретарь делает дорогие подарки молодой хозяйке дома, могли бы пойти сплетни, среди слуг уж точно пошли бы. А мистер Им-портупа, он знал, что эту фигурку вам подарил его секретарь?
— Нет. Я что-то наврала ему. Сказала, что купила ее сама.
Ее блестящие волосы вдруг показались ему растрепанными, и вообще она выглядела в этот момент как-то на редкость беззащитно.
— Вы жестокий, мистер Квин. Вы знаете об этом? Нино был ревнив. Не могу сказать, что у меня была легкая семейная жизнь. В моем замужестве были некоторые обстоятельства, которые… — Она смолкла.
— Да, да, я слушаю, — Эллери попытался вытянуть из нее продолжение, но она только улыбнулась и покачала головой.
— Вы такой же хитрец, как и все остальные. Все, отправляйтесь, мистер Квин. Мне не хотелось бы продолжать этот разговор с вами.
Она поднялась и пошла к двери.
— Крамп проводит вас.
Она дернула за шнурок звонка.
— Сожалею, что расстроил вас, миссис ИмпОр^уна. Если бы вы знали меня лучше, вы убедились бы, что на самом деле я вовсе не жестокий, просто до смерти не люблю лжи. Не могли бы вы сказать мне еще кое о чем?
— Все зависит от того, о чем именно вы хотите знать.
— Такие фигурки, как и картины, обычно имеют название. Как называется эта?
— Как-то называется… Как-то сложно… Там снизу приделана такая маленькая табличка с названием. — Она наморщила лоб, но затем лицо ее прояснилось. И в этот момент нельзя было даже мысли допустить, что эта женщина может быть хоть в чем-то виновна. — Вспомнила! «Рождение ребенка на свет».
«Ну ты и злодей, Эннис», — подумал Эллери.
Крампу не удалось проводить Эллери к выходу. Правда, он двинулся было британским строевым шагом в том направлении, всем своим видом демонстрируя, что сделает это, но Эллери остановил его уже шагов через десять.
— Прежде чем уйти, мне хотелось бы поговорить с мистером Эннисом. Он на месте?
— Я могу посмотреть, сэр.
По тому, как это было сказано, Эллери вдруг понял, что дворецкий нашел эту идею блестящей.
— Будьте добры.
Значит, Крампу было известно о связи Вирджинии и Энниса, и он ее не одобрял. Нет людей более щепетильных, чем старомодные слуги с дворецким во главе.
— Мистер Эннис велел передать, что он слишком занят, сэр.
— Какое совпадение, тоже слишком занят. Так что мы сможем заняться вместе. Как к нему пройти, Крамп?
— Мистер Эннис просил передать, сэр… — На этот раз тон Крампа выражал сожаление.
— Всю вину я возьму на себя, Крамп. Где он?
— Благодарю вас, сэр. Прошу сюда, мистер Квин.
С нескрываемым удовольствием он провел Эллери в «логово» Нино Импортуны. Там, в кресле своего покойного шефа, за столом Медичи, восседал негодяй личный секретарь, погрузившись в различные документы. Оторвав глаза от бумажек, Питер Эннис поглядел на них с явным раздражением.
— Я велел Крампу передать вам, что я слишком занят, чтобы принять вас, Квин. У меня просто нет времени толочь воду в ступе, все равно ничего нового мы не добьемся. Крамп, я буду вынужден сообщить миссис Им-портуне, что вы не исполняете своих обязанностей.
— И в результате накажете невиновного, — сказал Эллери с необычайной любезностью. — Крамп как истинный англичанин исполнял свой долг. Я прорвался к вам, только применив грубую силу. Вы разрешите мне сесть? Ведь наш разговор продлится некоторое время. Нет? У меня такое ощущение, что вы не особенно хотите говорить со мной.
— Хорошо, — сказал Эннис и пожал плечами. — Я вовсе не собираюсь уступать вам, Квин. И если я согласен поговорить, то только для того, чтобы поскорей избавиться от вас.
Эллери сел в кресло для посетителей, украшенное глубокой резьбой, и тут же пожалел об этом.
— Тот, кто купил это кресло, должно быть, сохранил в себе дух инквизиции. Полагаю, это был Импортуна. Раз уж речь зашла о нем, скажите, у него был друг молодости, который позднее стал членом Верховного суда США?
— Может и был, но Импортуна мне никогда о нем не рассказывал.
— Тогда поставлю вопрос иначе: Импортуна когда-либо связывался с членом Верховного суда — по телефону, телеграфу, как угодно, хоть голубиной почтой?
— Насколько мне известно, нет.
— А получал ли он когда-либо письма от члена Верховного суда?
Питер усмехнулся.
— Вам не откажешь в настойчивости. Нет, ни о чем таком я не знаю. А что там случилось с этим судьей?
— Играл ли Импортуна в молодости в бейсбол за полупрофессиональную команду?
Губы Питера еще сильнее растянулись в усмешке.
— В бейсбол? Нино Импортуна? Если б вы его знали близко, Квин, вы бы поняли, насколько смешной вопрос задаете.,
— Смешной или нет, а вы на него не ответили.
— Он упустил возможность посвятить меня в столь ужасный грех молодости. И среди его бумаг я что-то не находил ничего, указывающего на этот факт. — Усмешка исчезла. — Вы что, серьезно?
— Бингхэмптон, штат Нью-Йорк. Вам это о чем-нибудь говорит?
— В связи с Импортуной? Бингхэмптон? Ни о чем не говорит.
— Владеет ли… владел ли он ранчо в Палм Спрингс, штат Калифорния?
— Владеет… владел.
— В самом деле? Может, я в конце концов все-таки напал на след?
Эллери подался вперед.
— На ранчо есть площадка для гольфа?
— Площадка для гольфа? Бог мой, да кто вам рассказал такое?
— Есть или нет на ранчо в Палм Спрингс площадка для гольфа?
— Можете оторвать мне голову, но вам от этого легче не станет. Импортуне так же не могло прийти на ум поиграть в гольф, как добропорядочной матери семейства записаться в герлскауты и уйти в поход. Он считал гольф преступной тратой времени. Нет, у Нино не было площадки для гольфа: ни в Палм Спрингс, ни еще где-либо. У него никогда не было даже клюшки для гольфа. Да он, наверное, и не знал, как играют в этот гольф.
Эллери схватил себя за нос и дернул, чтобы болью заглушить разочарование.
— Среди вещей Нино не попадалась ли вам случайно девятихвостая кошка?
— Что-что?
— Девятихвостая кошка. Плетка, проще говоря. Нам намекнули, что Нино Импортуна любил ею пользоваться. Что вы на это скажете, господин личный секретарь?
Питер вскинул голову.
— Заверяю вас, что отношения наши не были столь близкими, чтобы я мог вам что-нибудь сказать на этот счет.
Питер расхохотался, откинувшись в кресле.
Потом он вдруг перестал смеяться.
— А если вы имеете в виду интимную сферу его жизни, то обращаетесь не по адресу. Тут лучше было бы обратиться прямо к его жене. Но я надеюсь — собственно, я даже уверен в том, что она просто плюнет вам в физиономию.
— Я только что говорил с миссис Импортуна, и между прочим она сказала, что ее супружеская жизнь не так уж…
— Я не стану рассуждать с вами о вещах, которые меня не касаются, — высокомерно ответил Питер. — И вас не касаются тоже.
— Был ли Импортуна любителем женщин? Уж об этом-то вы наверняка знаете.
— Любителем женщин? Но ведь он же был имп… — Питер в ужасе замолчал.
— Импотентом?.. — мягко спросил Эллери.
— Мне не стоило это выбалтывать! Это касается только миссис Импортуна и никого больше. Пожалуйста, забудьте о том, что я вам сказал. Хотя, конечно, вы не забудете.
— Разумеется, не забуду. Откуда вы знаете, что мистер Импортуна был импотентом? Он что, сам вам рассказал?
— Нет, ни один мужчина не скажет об этом другому, тем более если тот моложе его. А уж такой маленький Наполеон, как Нино Импортуна, и подавно.
— Значит, вы узнали об этом от его жены. Верно?
— Я больше ни слова не скажу.
Эллери тут же любезно переменил тему беседы.
— У меня еще есть вопрос, ответ на который никак не обременит вашу совесть. Заказывал ли Импортуна кому-нибудь скульптуры девяти муз для своей виллы в Лугано? И вообще, есть ли у него вилла в Лугано?
— Вилла есть. Но о заказе на скульптуры я ничего не знаю. Хотя именно я должен был бы знать, потому что как раз в мои обязанности входило бы заниматься этим проектом. Ни одного попадания, Квин. Все в «молоко». Вы что, действительно хотите продолжать эту игру?
— Я начинаю думать, что кто-то нарушает правила этой игры, — проворчал Эллери. — Еще один вопрос, Эннис, и я оставлю вас в покое. Импортуна любил карты? Я имею в виду покер, бридж, канасту — словом, какую-нибудь карточную игру?
— Его абсолютно не интересовали карты и вообще азартные игры. Только игра на бирже. Но когда он играл там, это было скорее искусство, чем ставка на случай.
— А как насчет гадания на картах?
— Нет, положительно, вас кто-то сегодня попотчевал ЛСД. Нино Импортуна не гадал насчет своего будущего— он предпочитал делать его своими руками.
— Кто такой мистер Е?
— А вы резвый молодой человек, Квин, — посетовал Эннис. — Мистер Е? Сейчас, когда империя Импортуна рушится, я могу вам сказать об этом. Мистер Е был его личным экспертом по вопросам рынка — своего рода экономическим шпионом. Когда босс интересовался каким-нибудь новым предприятием, когда чувствовал, что оно на подъеме или ему грозит спад и его можно купить по дешевке— короче, при каждой многообещающей сделке, — он предварительно отправлял мистера Е прозондировать почву. Мистер Е практически жил в самолетах, причем даже верблюды не являются для него непривычным видом транспорта. Свои сообщения он всегда присылал мистеру Импортуне лично и никому больше: ни Джулио, ни Марко.
— Как его зовут на самом деле, ведь он же не просто мистер Е?
— Нет. Е — это только первая буква. Но больше я совершенно ничего не знаю. Мистер Импортуна никогда не выдавал его имени, и он не значится ни в каком списке сотрудников. По работе я ни разу с ним не сталкивался, за исключением тех случаев, когда мне поручалось организовать его встречу с шефом.
— Если Импортуна хотел установить контакт с мистером Е, как он с ним связывался?
— Они использовали определенное кодовое слово, назвав которое можно было получить телеграмму. Адреса для таких телеграмм были практически во всех больших городах мира. Обо всем этом я уже информировал полицию. Думаю, там вам должны были сообщить обо всем этом.
— Вовсе не обязательно.
Эллери вздохнул.
— Этот мистер Е, вероятно, весьма таинственная личность?
— Крупные сделки всегда были покрыты тайной. Во всяком случае для меня, — ответил Питер Эннис. — Но раз уж мы заговорили о тайнах, и раз уж вы отняли у меня так много времени, не могли бы вы разгадать одну загадку? Она просто не выходит у меня из головы с тех пор, как все это приключилось. А вы как раз знамениты подобными штучками.
— Мои достижения в этом деле до сих пор не оправдали такой моей репутации, — возразил Эллери. — О чем, собственно, речь?
— Это было прошлым летом. Кажется, в июне. Мистер Импортуна диктовал мне письмо в этом кабинете. При этом он расхаживал и внезапно остановился и уставился вон на ту книжную полку. А когда повернулся, чуть шкуру с меня не спустил, как будто схватил меня за руку при попытке украсть кошелек. Я как-то заметил, что некоторые книги стоят вверх ногами. А поскольку человек я очень аккуратный, я поставил их правильно. Вот за это-то он чуть не свернул меня в бараний рог. Он снова перевернул книги и напомнил мне, что запретил раз и навсегда касаться книг на этой полке. Он даже обвинил меня в том, что из-за перестановки книг у него лопнула одна сделка. Что, черт возьми, такого особенного в этих книгах? И почему они должны приносить несчастье, если стоят как положено?
Эллери подскочил к перевернутым книгам.
«Основание Византии» — прочитал он заголовок, перелистал первые страницы. Точно так же поступил с двумя остальными: «Ку-клукс-клан как он есть» и «Конец Помпеи».
Поставив их в прежнем положении, Эллери перелистал некоторые из тех томов, которые стояли правильно.
Потом повернулся к Питеру и покачал головой.
— Нет, Импортуна определенно был малость сумасшедшим. Какой филателист в нем пропал, подумать страшно! Он что, интересовался историей?
— Ничуть. Вряд ли он читал что-нибудь кроме биржевых сводок и деловых писем. Я не знаю, почему он купил эти книги. Может быть, просто потому что эта комната считается библиотекой, а какая библиотека без книг?
— Эти три книги стоят тут не просто для виду, Эннис. Вы же знаете, что он был одержим числом девять. В этой книге на основании археологических исследований автор доказывает, что Византия была основана в 666 году до рождества Христова.
— В 666 году до рождества Христова? — какое-то мгновение Питер Эннис, казалось, был в замешательстве, но потом пачал понимать. — А если 666 перевернуть, то получится 999…
Эллери кивнул.
— А когда вы поставили книгу правильно, вы снова сделали 666. Это наверняка было страшным оскорблением святыни для этого мистика и поклонника девятки. Аналогичным образом обстоит дело и с книгой Сатини. Она повествует о разгроме Помпеи парфянским царем Митридатом в 66 году до рождества Христова. Перевернув книгу, Импортуна превратил 66 в 99. С отвагой неведенья вы перевернули ее снова — ничего удивительного, что он так вышел из себя.
Питер только рукой махнул.
— Мне кажется, что я во сне. Этот тип определенно был сумасшедшим.
— Однако кто-то сказал — ах да, помнится, это из «Тристама Шенди» Лоренса Стерна, — что безумие всегда действует логично, чего не скажешь о разуме. Хотите знать, насколько последовательно было безумие Импортуны? — спросил Эллери. — Здесь, на этой же полке стоит книга «Высадка отцов пилигримов». И стоит правильно. Есть ли для этого особые основания? Есть. Они высадились в Плимутроке в 1620 году. Сумма цифр, обозначающих этот год, дает все ту же девятку. 1620 делится на 9, причем дает при этом 180. 180 — это 1+8 + 0, то есть опять же девятка. Можете себе представить, как довольно потирал руки Импортуна.
— Честно говоря, не могу, — пробормотал Питер.
— Вы просто не компанейский человек, Питер, если не хотите поддержать игру. Ну так вот, Питер, — кстати, можно мне называть вас просто Питером? У меня такое ощущение, что я знаю вас с незапамятных времен, — факт в том, что на этой полке все книжки расставлены в соответствии с мистической верой Импортуны в свое счастливое число 9 — не важно, стоят они правильно или вверх ноґами. Потому-то он и запрещал вам касаться их. И потому же он пришел в такую ярость, когда вы нарушили его запрет.
— Я знал, что девятка — его счастливое число, — проговорил Питер. — Но это… это просто вздор какой-то!
— Не знаю, не знаю. Вот вы сказали, что он обвинил вас, что вы расстроили какое-то дело, перевернув книги. А скажите, после того как он поставил эти три исторические тома в благоприятное для девятки положение, все опять уладилось? Бьюсь об заклад, что когда он узнал, почему расстроилось дело, он не смирился с этим.
— Вы правы. Он сразу же связался по телефону с Европой и сделал серию новых предложений.
— И что же?
— Договор был заключен.
— Вот видите! — торжествующе сказал Эллери и пожал руку Питеру на прощанье.
Придя в управление полиции, Эллери узнал, что в расставленные ими сети не попала ни одна рыбка. Несмотря на негласный розыск в кулуарах Верховного суда, вызывающих просто благоговение, друг молодости Нино так и не был найден. И четвертое послание, уведомлявшее о том, что покойный мультимиллионер в молодости играл в бейсбол в полупрофессиональной команде города Бингхэмптона, штат Нью-Йорк, не нашло в Бингхэмптоне никакого подтверждения.
Ни на самом ранчо Импортуны в Палме Спрингс, ни поблизости не было никакой площадки для гольфа, и никогда не бывало. В послании сообщались просто ложные сведения.
Насколько удалось установить, то же самое можно сказать и про седьмое послание. По крайней мере, доказать его истинность было невозможно. Был ли Нино садистом или мазохистом — неизвестно, но о том, чтобы он использовал плетку, ничто не свидетельствовало. А миссис Импортуна, которая могла знать ответ на этот вопрос лучше, чем кто бы то ни было, решительно отказалась обсуждать свою семейную жизнь. Что же касается девятихвостой кошки, она раздраженно заметила: «Если это касается меня, то это просто гнусная клевета».
Далее выяснилось, что на вилле Импортуны в Лугано не было никаких скульптур, изображающих муз. Не удалось также разыскать скульптора, который получил бы заказ на их изготовление.
— Мне кажется, что все это нам шлет просто какой-то сумасшедший, — в сердцах бросил инспектор. — Это ж надо, как специально придумано — ведь мы теперь только и делаем, что проверяем ту информацию, которую он нам подбрасывает. А больше ничего не успеваем — не хватает сил.
— Я считаю это мнение не особенно умным, — ответил Эллери, — но не спрашивай меня, почему. О, еще два момента, папа. Я хотел бы узнать все в деталях о доме 99 Ист: о его покупке, копии договора и прочее.
— Зачем тебе?
— Считай, что у меня возникло кое-какое подозрение. Это — во-первых. А во-вторых… Нет, об этом я должен позаботиться сам.
— О чем?
— Мне надо телеграфировать в бюро частных детективов в Италии, с которым у меня постоянный контакт, чтобы они сделали для меня выписку из церковной книги, в которой регистрируются крещения, — когда крестился Туллио Импортунато и когда он появился на свет. И пусть они пришлют это авиапочтой.
— Зачем? А, все едино, — проворчал инспектор. — Можешь спокойно назвать все это еще одним подозрением и ничего не объяснять. А что тебе удалось выяснить в пентхаузе?
Эллери пристально поглядел на отца.
— А откуда тебе известно, что мне там удалось что-то выяснить?
— Видишь ли, я не зря все эти годы смотрел на твое глуповатое лицо и научился немножко читать на нем.
— Я и в самом деле не выяснил ничего особенного. Тем не менее у меня есть нечто большее, чем просто подозрение. По здравому рассуждению я пришел к выводу, что Вирджиния Импортуна и Питер Эннис наставили бедняге Нино развесистые рога. Готов поклясться, что они не просто время от времени обменивались страстными взглядами, но и позволили себе нечто большее. А теперь выкладывай ты, что тебя так приободрило?
— Приободрило? Меня?
— Ну да. Несколько дней тому назад ты уже чуть было не решил сдать дела и отправиться в дом престарелых. А сегодня вид у тебя пободрее. Что случилось?
— Ну, в общем, мы идем по следу, — осторожно намекнул инспектор. — Он с самого начала был у нас на виду… Все держится в большом секрете, Эллери. Меня могут отправить на пенсию, если станет известно, что я рассказал об этом.
— Но ведь ты еще ничего не рассказал!
— Ну ладно, ладно, мальчик мой. Там все еще только начинается, рассказывать особенно не о чем. Мы движемся ощупью — но кое-что уже нащупываем. Скажу тебе только одно: будем действовать лишь тогда, когда получим санкцию окружного прокурора. Кстати, его весьма заинтересует то, что ты сообщил мне. Это отлично подтверждает нашу версию.
— Но что это за версия?
Инспектор только пожал плечами. Никакая лесть Эллери не заставила старого дракона смягчиться.
Эллери был близок к тому, чтобы свихнуться на девятках. Он автоматически начинал рисовать их, стоило ему чуть задуматься. Девятки снились ему по ночам. Вермишель в супе тоже сварачивалась в девятки. Он снова и снова штудировал девять анонимных посланий и в сотый раз выискивал в них какой-то особый смысл — С упорством обезьяны, ищущей в голове у детеныша. Он уже подумывал о том, не обратиться ли к специалистам по шифрам.
Только в одном он был уверен — девятки что-то означают. Все остальное было совершенно неясно. Убийца* выбирал девятки. Это на что-то указывало. Он, видимо, надеялся, что при размышлении на эту тему должна родиться какая-то идея.
Родиться?
Родиться…
Почему-то это слово застряло у него в памяти.
Беременность перед родами — 9 месяцев. Опять девять.
9…
Или 99?.. 999?.. 9,999?.; 99,999…
Нет, это дело еще сведет его с ума.
Управление полиции тем временем продвигалось вперед черепашьим шагом. Некоторые версии были проверены и отброшены, что можно было оценить как определенный прогресс. Вернее, могли бы оценить кто угодно, но только не шеф полиции и его ближайшее окружение. К изумлению Эллери, все анонимные послания списали в архив и решили впредь не обращать на них ни малейшего внимания. Результатом изнурительных допросов конкурентов Нино Импортуны стали только многотомные протоколы и усталость допрашивающих. До сих пор не было найдено и следа таинственного мистера Е. Он как в воду канул. Его пока не сбрасывали со счетов, — как сбросили анонимки, но только так — на всякий случай; для пущей предосторожности.
Как-то в конце октября инспектор Квин возвестил:
— Мальчик мой, время пришло!
— Для чего это, интересно? — сказал Эллери себе под нос. Он вообще очень много говорил себе под нос в последнее время.
— Помнишь, какую затейливую чушь ты навыдумывал про убийство Джулио Импортунато? Кто-то у тебя там стол передвигал, чтобы навести подозрение на левшу Марко. Все это было просто великолепно, но оказалось, к сожалению, пустой игрой ума. Когда Марко сам признался в убийстве Джулио, покончив с собой, все твои фантазии рухнули.
— Спасибо, папа, — ответил Эллери. — Беседы, проведенные с тобой в кабинете, как видно, придали тебе убежденности.
— И прекрати впредь высасывать версии из пальца. На этот раз никому не интересен полет фантазии. Мы все просто отвлеклись от самого очевидного, что лежит у нас перед носом!
— Не знаю, папа, наверное, я стал слепнуть. Убей, не вижу, что это лежит у нас перед носом?
— Ну, во-первых, мотив.
— Мотив?
— Мотив для убийства Импортуны, — терпеливо пояснил испектор. — Что-то ты сегодня не на высоте, Эллери. Туго соображаешь. Бывало, ты ослеплял нас всех знанием латыни. Дескать, cui… не помню дальше.
— Cui bono?
— Вот именно. Кому выгодно? Ну, а это ясно как день! Единственный человек, кому это выгодно, — Вирджиния Уайт-Импортуна. Полмиллиарда долларов — это, черт возьми, не кот начхал. А когда речь идет о таких деньгах, — продолжал философствовать Старик, — люди просто с ума готовы сойти. Она благодаря этому убийству наследует полмиллиарда. К тому же Импортуна был убит сразу же после того, как объявил ее единственной наследницей. Не успели чернила высохнуть на новом завещании. Верно?
— Верно, — ответил Эллери, — но…
— Никаких «но». Итак, мотив для убийства у нас есть. Теперь посмотрим, был ли у нее удобный случай? Ребенку ясно, был. Кто как не жена может пройти ночью в спальню мужа, не вызывая никаких подозрений? Согласен?
— Согласен, — ответил Эллери. — Но это тем не менее еще не доказательство. Я по-прежнему утверждаю…
— Третье — это орудие убийства. Что это? Идиотская фигурка из чугуна, принадлежавшая ей.
— Да, и при этом преступник… прости, преступница сделала большой крюк, чтобы зайти за ней в гостиную. Остается только удивляться, как это она не написала записку с признанием в убийстве и не приколола ее к ночной сорочке Импортуны.
— Может, ты и правильно вначале сказал — «преступник».
— Кого ты имеешь в виду?
— Секретаря.
— Питера Энниса? Не исключено. Но прежде прокурор должен доказать, что между ними были какие-то отношения. С другой стороны, правда, у него железное алиби. После ужина он уехал из дома 99 Ист к себе на квартиру. Вообще, есть какое-то доказательство, что Эннис хотя бы косвенно причастен к этому преступлению?
— Может и есть.
— Что-то ты темнишь!
— Я вообще не должен был что-либо тебе рассказывать. Но, допустим, что есть свидетель, который утверждает, будто Эннис незадолго до девяти вечера ушел из дому, и еще один свидетель, который утверждает, что он вернулся домой только около трех утра.
— А Энниса спрашивали об этом?
— Да.
— Что он говорит?
— Отрицает, что выходил из дома. Говорит, посмотрел немного телевизор и лег спать. Все, кто присутствовал на допросе, клянутся, что он лжет. Он просто не умеет врать.
— А насколько надежны ваши свидетели?
— Прокурор так уверен в них, что решил передать дело в суд присяжных. Убийство первой степени, без смягчающих обстоятельств.
Эллери молчал.
Потом сказал:
— Выходит, игра закончена?
— Выходит.
— Достаточно простое дело, оказывается.
— А что, разве во многих делах об убийстве можно надеяться, что были очевидцы? Ведь нет! Очень многие требовали как можно быстрее покончить с этим делом, даже очень большие «шишки». Но, может, будет легче, чем кажется. Если они вместе выбирали время для убийства Импортуны, их, должно быть, мучает совесть. Прокурор надеется, что хотя бы одного из них расколет.
— А что с этим множеством девяток?
— Ничего. Это просто порождение больного ума. Или просто какая-то уловка. Так или иначе, а они не имеют никакого значения.
— Как-как ты только что выразился?
— А как?
— Ты сказал — «уловка»?
— Да. Но что с тобой?
— Уловка! — Эллери взволнованно повторил это слово.
Отец удивленно уставился на него.
— Знаешь, папа, а ведь ты, наверное, попал в точку! Так и есть, наверное. Просто уловка.
— Об этом я только что и сказал.
— Да. Но все ли они были только уловкой? — пробормотал Эллери. — Все-все эти девятки? И каждая в отдельности?
Он вскочил с огромного черного кожаного кресла, на котором сидел во время подобных совещаний уже многие годы, и начал размахивать своими длинными руками.
— Папа, мне кажется, я понял!
— Я тебе скажу, что ты понял, — усмехнулся отец. — Опять какую-то ерунду.
— Нет, ты послушай!
Но в этот момент в дверях возник сержант Томас Велье, размахивающий конвертом.
— Что вы на это скажете? — воскликнул он. — Снова письмецо от нашего дружка. На этот раз прислано с курьером.
— Невозможно! — воскликнул Эллери. — НЕВОЗМОЖНО!
Тем не менее это была правда. Послание гласило:
С КЕМ ВИРДЖИНИЯ БЫЛА В РЕСТОРАНЕ 9 ДЕКАБРЯ 1966-го?
— Письмо действительно от нашего сумасшедшего, — сказал инспектор с отвращением, — те же самые большие буквы, написанные от руки, тот же цвет пасты в авторучке, такой же конверт…
— И снова девять слов, — взволнованно добавил Эллери, — Знаешь, отец, а это, может быть, очень интересный поворот. Если у того, кто пишет тебе письма и не все дома, он все же чертовски хорошо информированный сумасшедший. Я спрашиваю себя, с кем Вирджиния была в ресторане 9-го декабря 1966-го? Мне действительно хочется это знать. Можно узнать об этом?
— Я не могу тебе сказать, где я сам был 9 декабря 1966 года, — раздраженно ответил отец. — Откуда, интересно, мне знать, где она была в этот день?
— Вот я и предлагаю, чтобы ты узнал.
— Узнавай сам. Ты сущий разбойник, и без того уже пустил по ветру уйму денег налогоплательщиков.
— Значит, ты разрешаешь, чтобы я поговорил с Вирджинией наедине? А ты, может, в это время поедешь к прокурору и потянешь время, чтобы отложить обсуждение его потрясающей теории? Ладно? Спасибо, папа!
Эллери опрометью выбежал вон.
— Что у вас на этот раз на душе, мистер Квин? — Вирджиния встретила его слабой улыбкой. — То есть я хотела сказать, что знаю — на душе у вас одно и то же. Но, наверное, появилось что-то новое.
— Миссис Импортуна, вас должно беспокоить не то, чем я сейчас занимаюсь, — туманно заявил Эллери, как дельфийский оракул, — а то, чем заняты прокурор и полиция.
Ее очаровательные глаза расширились.
— Что вы имеете в виду?
— Я скажу вам кое о чем таком, что поставит меня в очень сложное положение, если об этом узнают в городе, миссис Импортуна. В настоящий момент прокурор готовится выставить вас перед судом присяжных, потому что надеется осудить вас за соучастие в убийстве.
— За соучастие?..
— Видите ли, стало известно, что происходило между вами и Питером Эннисом за спиной у вашего мужа.
Она сидела с таким спокойствием, что ему показалось, что она вдруг оглохла и ничего не слышит. Только бледность оказалась реакцией на нанесенный им удар.
— Миссис Импортуна…
Щеки ее порозовели.
— Извините, просто я подумала о своей ужасной жизни. Я не могу осудить вас за ваши предположения относительно моих злодеяний. Я не убивала Нино, мистер Квин. Это сущая правда. Но с моей стороны было бы наивно предполагать, что вы мне поверите.
— О, даже не знаю. Я от рождения такой доверчивый, мои недоброжелатели говорят, что у меня душа нараспашку. — Эллери улыбнулся ей. — Но я, в отличие от штатного полицейского, не обязан достигать каких-то результатов. Так что не судите чересчур строго этих бедняг. Вы должны по крайней мере согласиться, что хотя бы по видимости теория правдоподобна.
— Почему вы мне об этом рассказываете, мистер Квин?
— Ну, скажем, потому что я не согласен с официальной версией. Она меня не удовлетворяет ни на йоту, миссис Импортуна. О, я совершенно не сомневаюсь, что у вас с Питером была связь, но я вовсе не убежден, что вы можете кого-нибудь хладнокровно убить. Это было очень хладнокровное убийство. Разумеется, я могу ошибаться в вас, и очень сильно. Такое со мной случалось раньше, и не раз. Но на этот раз я бы предпочел, признаюсь, оказаться правым.
— Благодарю вас, — в голосе Вирджинии сквозило удивление.
— Теперь перейдем к тому, ради чего я пришел сюда. Ответите вы на мой вопрос или нет, зависит от того, насколько вы мне доверяете. Надеюсь, вы решитесь доверять мне. С кем вы обедали в ресторане 9 декабря прошлого года, миссис Импортуна?
Она прыснула.
— Что за странный вопрос, да еще после такого долгого вступления. Вы действительно ждете от меня, что я несколько месяцев спустя вспомню о чем-либо настолько тривиальном, как обед?
— Пожалуйста, попытайтесь тем не менее. Это может оказаться жизненно важным для вас.
Торжественность его тона, казалось, произвела на нее впечатление.
— Может быть, это глупо, но я вам верю и не думаю, что вы пытаетесь меня обмануть.
Эллери счел, что лучше промолчать.
— По чистой случайности я могу ответить на ваш вопрос, мистер Квин. Уже много лет я веду дневник и не пропустила ни дня с четырнадцати лет.
Когда-то я была твердо уверена, что стану современной Эмилией Дикенсон. Но вас, вероятно, совершенно не интересуют мои девичьи мечтания. Как бы то ни было, а все, что происходило со мной, я записывала изо дня в день.
— Да, — проговорил Эллери, — да. Этого наверняка будет достаточно.
Он встал, так же, как она, у него перехватило дух.
— Я сейчас, — сказала Вирджиния.
Казалось, ее не было целую вечность.
Наконец она вернулась с очень толстой тетрадкой в переплете из черной марокканской кожи с золотым обрезом. Тетрадка запиралась на замок. Эллери стоило труда удержаться и не схватить ее тотчас же.
— Это мой дневник 1966 года.
— И в самом деле.
— Садитесь же, мистер Квин.
Она села на диван, а он — напротив нее в кресло, пытаясь ничем не выдать, насколько ему интересно, что написано в этом дневнике. Она достала золотой ключик на золотой цепочке и открыла замок.
— Ну, посмотрим. Какого декабря, мистер Квин?
— 9.
— Так, 9… Вот здесь. О! Это был тот самый день.
— Вот как? — спросил Эллери как бы невзначай. — В тот день случилось что-то особенное, миссис Импортуна?
— Пожалуй, можно сказать и так. Это было первый раз, когда мы с Питером решились на столь бесстыдный поступок, как свидание, да к тому же еще на людях. Припоминаю, что у Нино вроде были дела в Европе или где-то там еще. Мы легкомысленно решились подвергнуть себя опасности. Однако это был маленький, совершенно неприметный ресторанчик, куда не ходил никто из моих знакомых…
Эллери чуть было не попросил заглянуть в дневник, но вовремя удержался. Он подумал, как задела бы ее такая бестактная просьба. Он вообще удивлялся, что она призналась ему в существовании дневника и даже принесла его. Попади он не в те руки, несдобровать… А попади он в его руки?
Тут она, к его изумлению, сказала:
— Впрочем, зачем я вам все это рассказываю, мистер Квин, лучше прочтите сами.
И вот наконец он был в руках у Эллери. Этот дневник.
— Миссис Импортуна, — сказал Эллери, — сознаете ли вы, что предлагаете мне? Вы предоставляете мне информацию, которую я вынужден буду довести до своего отца, если окажется, что она поможет расследованию дела. Мой отец инспектор полиции, он ведет расследование. Только благодаря его указанию портье пускает меня к вам в дом. Пока я не в силах прекратить всякие разговоры о вас и едва ли смогу уберечь вас от суда. Да и вообще, я, по всей видимости, не смогу повлиять на развитие событий. Понимаете?
— Да.
— И тем не менее вы разрешаете мне прочитать записи в этом дневнике?
Под глазами у нее от тревоги и напряжения легли тени. Но сами глаза оставались ясными.
— Я не убивала своего мужа, мистер Квин. Я также не была ничьей сообщницей. И Питера Энниса я полюбила не только потому, что он красив, но и потому, что у него доброе сердце. Раз уж вы знаете, что мы любим друг друга, мой дневник уже не может ничем повредить нам.
Он осторожно открыл тетрадь.
И начал читать.
«9 декабря 1966 года.
Я спрашиваю себя, почему до сих пор не брошу эту писанину. Все это бессвязное описание сумбура моих чувств — надежд, разочарований, страха, радости… Неужели afo доставляет мне удовольствие? Видимо, у меня в жизни их слишком мало — удовольствий…»
Он продолжал читать, погружаясь в мир ее мыслей и чувств и анализируя информацию о событиях того дня: свидание Вирджинии с Эннисом в маленьком ресторане, непрерывные уговоры Энниса развестись и так вплоть до самых последних слов: «Лучше уж я закончу и поползу к себе в постельку».
Он захлопнул тетрадь в кожаном переплете и протянул ей. Вирджиния вставила ключик в замок, повернула его, а цепочку надела на шею и спрятала ключик за вырезом платья.
Запертый на ключ дневник остался у нее на коленях.
— Вы не будете против, если мы теперь минутку помолчим?
Не дожидаясь ответа, Эллери поднялся и стал расхаживать по комнате из угла в угол. Тянул себя за нос, хватал за мочки ушей и наконец подошел к высокой ка-мийной решетке и прижался к ней лбом. Вирджиния глазами следила за ним. Казалось, она полностью покорилась судьбе и теперь терпеливо ждала, испытывая к Квину полное доверие.
Спустя некоторое время эта аура спокойствия распространилась вокруг нее, достигла Эллери и прервала его напряженные размышления. Он отвернулся от камина и взглянул на нее.
— Где вы храните свои дневники, миссис Импортуиа?
— В одном очень надежном месте. Не спрашивайте где — все равно не скажу.
— Кто-нибудь знает, где ваш тайник?
— Ни одна живая душа в этом мире, — сказала она и добавила: — И в том, который нас ждет.
— Даже Питер Эннис?
— Никто, мистер Квин.
— А не было ли у кого-нибудь случая прочесть эту тетрадь? Вдруг она кому-нибудь попала в руки?
— Ни у кого такой возможности не было. Клянусь всей своей жизнью. — Она улыбнулась. — Собственно, я сейчас ставлю на карту всю свою жизнь, мистер Квин. Нет. Есть один-единственный ключ от дневника, и я ношу его на цепочке у себя на шее, даже когда иду в ванную. И, разумеется, не снимаю на ночь.
— А ваш муж? Он не мог?..
— Я никогда не спала в одной постели со своим мужем, — сказала Вирджиния убийственным тоном. — Никогда. Всегда, когда он получал от меня все, что хотел, я уходила к себе в спальню. И запирала за собой эту поганую дверь.
— Миссис Импортуна, должен задать вам один щекотливый вопрос…
— Пожалуйста, не надо.
— Простите, у меня нет иного выхода. Не использовал ли случайно мистер Импортуна плетку?
Она закрыла глаза, словно хотела забыться. Но почти сразу же открыла снова.
— Ответ будет такой: случайно нет. Но если вы хотите знать, что он предпочитал ей по ночам, лучше не трудитесь спрашивать. Я все равно не отвечу. Никто, никто, мистер Квин, никогда не узнает этого от меня. А тот, кто единственный, кроме меня, мог рассказать об этом, мертв.
Эллери сжал ее руку. Она подала ее доверчиво, как ребенок.
— Вы чрезвычайно незаурядная молодая дама, — сказал он. — И мне угрожает необычайная опасность влюбиться в вас.
Затем, однако, он выпустил ее руку и сказал другим тоном:
— Я еще не знаю, что из всего этого выйдет. Но как бы ни повернулись события, мы с вами видимся не в последний раз.
Он представлял собой совершенную посредственность: не был ни большим, ни маленьким, ни толстым, ни тонким, пи блондином, ни брюнетом, ни старым, ни молодым, ии длинноволосым, ни лысым. Лицо мистера Е вполне могло быть сделанным из теста или пластилина. Он обладал способностью к мимикрии — сливался с непосредственным окружением так, что становился совершенно неотличим от него.
Одет он был ни элегантно, ни неряшливо. Костюм нейтрального серого цвета не выглядел поношенным. Под пиджаком была не особенно новая белая рубашка и серый галстук с чуть более темным узором. Черные английские полуботинки матово поблескивали и были немножко стоптаны на каблуках. В одной руке у него была темно-серая шляпа, в другой — видавший виды черный дипломат.
Нет, положительно, главное, что бросалось в нем в глаза, — это его способность совершенно в глаза не бросаться. И в глаза его, глядящие столь честно, вам ничуть не захотелось бы заглянуть еще раз.
Тем не менее явление это было далеко не заурядное, и инспектор Квин оглядел мистера Е с ног до головы с необычайным вниманием. Это доверенное лицо Нино Им-портуны сопровождали к нему в кабинет на Центр-стрит два сотрудника уголовной полиции. Они задержали его у трапа прилетевшего в аэропорт «Кеннеди» самолета компании «Эль-Аль». Он спокойно и равнодушно выносил критические взгляды инспектора, будто хорошо знал себе цену. Инспектор предложил ему сесть. И он сел как-то так, что никто не заметил самого момента, когда он сел: секунду назад еще стоял, а в следующую — уже сидел, сложив руки на дипломате у себя на коленях.
Он ждал.
— В доме 99 Ист вы известны как мистер Е, — начал допрос инспектор Квин. — Во всяком случае, в этом самолете вы путешествовали под фамилией Кемпински. Ваше настоящее имя, как мы только что выяснили, Эдвард Ллойд Меркенталер. Меня интересует, как мне к вам обращаться?
— Как вам будет угодно. — У мистера Е был мягкий вкрадчивый голос. Он как будто боялся кого-нибудь побеспокоить разговором. Если даже он и нервничал из-за того, что два детектива встретили его у трапа и препроводили в полицию, то совершенно не показывал этого.
— В моем положении я всегда находил предпочтительным использовать несколько имен, инспектор. Ни к одному из них я не питаю особенной привязанности.
— Я тоже. Так что будем называть вас настоящим именем. Мистер Меркенталер, у вас есть возражения против допроса?
— Ни малейших.
— Вы знаете свои права?
— О, да.
— Не предпочли бы вы разговаривать в присутствии вашего адвоката?
Губы мистера Е растянулись в улыбке, как будто инспектор необычайно тонко пошутил.
— В этом нет ни малейшей необходимости.
— Несколько секунд назад вы сказали «в моем положении». Чем, собственно, вы занимаетесь, мистер Меркенталер?
— Уже много лет я работаю для Нино Импортуиы, но не для концерна. Мистер Импортуна платил мне из своего личного фонда — как разъездному специалисту по промышленному шпионажу, или как золотоискателю. А может быть, он рассматривал меня как того и другого вместе.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я занимался обследованием предприятий, которые мистер Импортуна намеревался приобрести, анализировал их стабильность, рентабельность и тому подобное. К тому же я — дипломированный специалист в области машиностроения, геологии, экономики и финансов. Почти все, чем владел Импортуна, он приобрел по моим советам.
— Зачем же тогда такая необычайная таинственность?
— Ну, если бы вдруг стало известно, что Нино Им-портуна заинтересовался каким-нибудь делом, это могло бы дать повод для всякого рода очковтирательства, обмана и приукрашивания реального положения. Во всяком случае от этого обязательно поднялась бы цена того, что он намеревался купить. Все происходило быстрее и лучше, если я действовал под псевдонимом, не сообщая, чьи интересы представляю.
— Вы уже на протяжении нескольких лет пользовались доверием Импортуны, — сказал вдруг инспектор. — Может быть, уже лет девять, а?
Мистер Е удивленно поднял брови.
— А, я вижу вы знаете о его суеверии. Нет, инспектор, уже пятнадцать лет.
Инспектор покраснел и стал говорить резче, чем намеревался.
— Мы получили вашу телеграмму всего несколько часов назад. Где вы скрывались все это время? О смерти Импортуны газеты всего мира сообщили на первых полосах. Как получилось, что вы вплоть до сегодняшнего дня не давали о себе знать концерну Импортуны?
— Я не знал, что мистер Импортуна мертв, пока не прилетел вчера вечером в Рим. С начала сентября я не держал в руках ни одной газеты и не слушал радио.
— В это трудно поверить, мистер Меркенталер.
— Поверить будет легче, если вы узнаете, при каких обстоятельствах это происходило, — любезно возразил мистер Е. — Я лежал при смерти. В одной из больниц Тель-Авива. Туда меня доставили без сознания из пустыни Негев. Один деловой инцидент, о котором я ничего не могу вам сообщить, пока не отправлю о нем донесение в дом 99 Ист. Наверное, теперь уже миссис Импортуна. Двустороннее воспаление легких с осложнениями. Израильские врачи говорили мне позже, что они уже два раза считали меня совершенно безнадежным. Они сказали, что выкарабкаться без антибиотиков у меня не было никаких шансов.
— Разумеется, мы это проверим.
Мистер Е, казалось, был польщен.
— Должен ли я понимать это так, что вы подозреваете меня в убийстве Нино Импортуны?
— Где вы были ночью 9 сентября — около полуночи, мистер Меркенталер?
— Ах, простите.
Промышленный агент жестом фокусника извлек невесть откуда ключ и открыл свой дипломат. Он лишь чуть приподнял крышку, словно не хотел показывать содержимое дипломата чужим глазам, достал записную книжку, тут же запер дипломат и стал перелистывать страницы.
— Я понимаю так, что вы имеете в виду ночь с 9 на 10 сентября по нью-йоркскому времени, инспектор.
Инспектор озадаченно поглядел на него.
— Да.
— Видите ли, если находишься на другой стороне планеты, тебе все время надо принимать в расчет разницу во времени. Когда 9 сентября в Нью-Йорке была полночь, я находился по делам в Израиле. Когда так много путешествуешь, как я, не так-то легко помнить о различиях во времени. Итак, в интересующее вас время, как записано у меня в записной книжке, я сидел в частном самолете, принадлежащем компании «Меиахэм Лип-ски» — Общество по развитию пустыни Негев. И летел, направляясь в определенное место этой пустыни. Точно назвать это место я не могу, потому что дал слово держать наши переговоры в строгой тайне, а вся моя работа строится на доверии.
Во всяком случае, вскоре после приземления я заболел, и тем же утром меня доставили в клинику Тель-Авива. У меня была температура за сорок, как мне потом сообщили. Компания и клиника, разумеется, смогут подтвердить мои показания. Ах да, — скромно добавил мистер Е, — если будете проверять, учтите, что я был там под именем Мортимера Гинзберга, а то они там не поймут, о ком вы спрашиваете.
Место и дату очной ставки Эллери выбрал сообразуясь с эстетическим аспектом дела и требованием высшей справедливости: девятого числа, в, спальне Импортуны, где промышленник нашел свою смерть.
Инспектор Квин согласился на это, но был полон недобрых предчувствий. Во всяком случае он настоял, чтобы на очной ставке присутствовал кто-нибудь из представителей окружного прокурора.
— Не пойму, что у нас может сорваться? Чего ты переживаешь? — спрашивал Эллери без своей обычной скромности. Он был просто в эйфории, надеясь на полный успех. — Ты же меня знаешь, папа. Дело было действительно нелегкое, но мы наконец подошли к финалу. Я никогда не расставляю ловушку, если не уверен на все сто, что в ней будет добыча.
— Знаю, мальчик мой, знаю, — ответствовал отец, покусывая кончики усов. — Просто пойми, я лишний раз подстраховываю свои тылы.
— Ты что же, выходит, ничему не доверяешь?
— Это дельце научило меня не верить ни во что.
Помощником окружного прокурора оказался молодой человек по фамилии Рэнкин. Эллери не был знаком с ним. Рэнкин пристроился в углу комнаты, откуда ему было хорошо видно все происходящее. На его лисьей физиономии было написано, что он, конечно, желал бы от всей души успеха этому неслыханному, если не сказать противозаконному предприятию, но, будучи реалистом, все же не верит в него. Эллери не обращал на него ни малейшего внимания.
Кроме него и Квинов, присутствовали только Вирджиния Импортуна и Питер Эннис. Вдова выказывала почти что нетерпение, как будто сидела в своей ложе, ожидая начала премьеры. Эннис, однако, был бледен и нервничал. Очень нервозный молодой человек. Эллери улыбнулся им обоим.
— Разгадка этого необычайного дела, — начал он, — заключается в цифре девять. На протяжении всего времени расследования я был убежден, что девятка играет решающее значение в убийстве Нино Импортуны и что мы, знай мы об этом значении, тут же постигли бы и саму тайну. Однако это оставалось невозможным до тех пор, пока ты, папа, невольно не дал мне ключик, назвав девятку уловкой.
«Сезам, сезам, откройся». Вокруг жертвы так и роились девятки. Напрашивался вопрос: не сфабрикованы ли некоторые из них специально?
Уловки употребляются, чтобы сбить кого-нибудь с верного следа. Не служили ли девятки в деле Импортуны именно этой цели?
Я стал исходить из этой версии. Допустим, что они действительно были предназначены именно для этого. Тогда какие из них специально сфабрикованы для того, чтобы замести след, осложнить розыски преступника, если не сделать их вообще невозможными?
Помощник окружного прокурора, казалось, заинтересовался. Во всяком случае, он достал блокнот и ручку.
— Я сильно продвинулся вперед только тогда, когда вспомнил один из рассказов Г.-К. Честертона — «Неведение отца Брауна». Там отец Браун спрашивает Фламбо, которого наставляет на путь добродетели: «Где умный человек прячет камушек?» Фламбо отвечает: «На морском берегу». — «Где умный человек прячет лист?» — продолжает отец Браун. Фламбо отвечает: «В лесу, — и спрашивает: —Не хотите ли вы этим сказать, что умный человек прячет настоящие бриллианты среди фальшивых?»
Вспомнив это место, я обрел ключ, который искал. Я задал вопрос на манер Фламбо: «Не хотите ли вы этим сказать, что умный человек, убийца, прячет настоящую улику среди фальшивых?» И мне сразу же стало ясно, в каком затруднительном положении находился убийца и какой план он придумал. Была настоящая улика, связанная с девяткой, которая однозначно разоблачала его и которую никак нельзя было устранить. Он не мог оставить это дело так, хотя бы из инстинкта самосохранения. А потому он, как и отец Браун, решил скрыться в целом лесу девяток, которые были ложны все до единой. Среди них, рассчитывал он, никто не заметит одну-единствен-ную, подлинную. Во всяком случае он надеялся на это и действовал соответствующим образом, формируя ложные улики; терять ему было нечего, а в случае удачи он приобрел бы достаточно много для собственной безопасности.
Единственное, что я мог предпринять против него, — проверить все девятки, одну за другой, на предмет их подлинности. И тут нас ждут редкостные открытия.
Эллери повернулся к Вирджинии Импортуна.
— Убежден в том, что девятка — счастливое число Импортуны, явно исходит из даты его рождения, во всяком случае той, на которую он претендовал — 9 сентября 1899 года. Я, стало быть, начал проверять, верна ли она.
Как поступил и со всеми девятками в этом деле. Я запросил в Италии копию его свидетельства о рождении. И конечно же, выяснилось, что родился он не в 1899 году, а годом раньше. И не в девятом месяце, а в пятом. И не девятого числа, а шестнадцатого. Как видите, 16 мая 1898 года сильно отличается от 9 сентября 1899. Ни о каком счастливом числе девять тут не могло быть и речи. Таким образом Нино просто перенес свой день рождения на 9-й день 9-го месяца, чтобы это как нельзя лучше согласовывалось с девяткой.
Говоря иначе, девятки в его метрике были просто уловкой. Как и его фамилия Импортуна, состоящая из девяти букв. Настоящая его фамилия — Импортунато — насчитывала одиннадцать букв. Посмотрим на его имя Нино. Ложь! На самом деле его звали Туллио. Стало быть, все — и Нино, и Импортуна — сплошная ложь.
Перейдем к этому зданию, 99 Ист.
Мой отец распорядился проверить, и обнаружилось, что первоначальный номер дома был не 99, а 97. На этой улице никогда не было дома под № 99. Чтобы удовлетворить свою прихоть, Нино, когда купил этот дом, добился смены номера — с его финансовыми возможностями и властью это не составляло никакой проблемы. Теперь следующее: в доме якобы девять этажей. Здесь, конечно, фальсификация не столь очевидна. Но вообще-то все здания, в которых девять этажей, а над ними надстройка — пентхауз, принято считать десятиэтажными.
— Я ничего не знала про настоящий день рождения Нино и про то, что он изменил номер дома, — сказала Вирджиния. — А ты, Питер?
Эннис вздрогнул, когда к нему обратились, и отдернул ото рта палец, который грыз.
— И то и другое для меня новость.
— Но все это были не столь важные фальсификации, — продолжал Эллери. — Пойдем дальше. Возьмем время смерти. Наручные часы вашего мужа были разбиты ударом и остановились, указывая время убийства: девять часов девять минут. И это ложь. Судебный медик установил, что смерть наступила чуть позже полуночи, то есть на три часа позже, чем показывали стрелки часов. Следовательно, он хотел тем самым направить нас на ложный след, чтобы мы бились на нем до скончания века. Попутно замечу, что вскрытие тоже показало, что день смерти — не девятое, а десятое сентября.
Теперь в этой связи рассмотрим, орудие убийства — эту абстрактную статуэтку из чугуна, в выкрутасах которой мы — в особенности я — так ревностно видели девятку; убийца специально сделал крюк на своем пути, чтобы заполучить ее в руки. Может ли вообще быть сомнение в том, что он выбрал ее потому, что она напоминала девятку? Однако судя по названию, скульптор имел в виду вовсе не девятку, а рождение ребенка.
— Но она и в самом деле похожа на девятку, — возразил Питер.
— В одном положении — да, но если ее перевернуть вверх ногами — хотя черт знает, где у абстрактной скульптуры верх, а где низ, — то она напоминает, шестерку. Снова ложный след.
И еще одно. Число ударов, нанесенных не столь уж тупым орудием убийства. Мы все время говорим, что их было девять. Но это не так. На самом деле убийца ударил десять раз. Удар по запястью, остановивший часы в столь характерный момент времени, по мнению доктора Праути, вовсе не был результатом того, что девятый удар пришелся вскользь. Это был десятый удар, нанесенный специально, да к тому же, по его мнению, еще и другим орудием. Снова ложный след.
Инспектор Квин пробормотал:
— Есть еще целое множество девяток. — Затем испуганно огляделся.
— Ладно, папа, вовсе не обязательно теперь держать все в тайне. Итак, перейдем к анонимным письмам.
— Остановитесь, Квин! — вскричал помощник окружного прокурора. Он вскочил и стоял за спиной Вирджинии и Питера, указывая на них пальцем.
— Ничего, мистер Рэнкин. Должен заявить вам, — продолжал Эллери, повернувшись к Вирджинии и Питеру, — что мой отец получил несколько анонимных писем, о которых знали только считанные наши сотрудники.
— Теперь вы разболтали об этом, — сердито сказал Рэнкин. — Я с самого начала был против этого. Час назад я говорил об этом окружному прокурору.
Эллери не обратил на него ни малейшего внимания.
— Обыгрывание числа девять в некоторых посланиях явно указывало, что их присылает убийца Импортуны. В некоторых конвертах были игральные карты, целые или разрезанные пополам. Их использовали для передачи определенного сообщения. Как известно, каждая карта при гадании имеет свое значение. Я интерпретировал эти карты, следуя обычной системе гадания. Правда, есть различные системы, и тот, кто присылал карты, никогда не объяснял, какую из систем следует применить. Таким образом, моя интерпретация весьма произвольна, а потому вовсе не обязательно верна. Добавлю, что в заблуждение должны были вводить даже почтовые индексы, которые тоже намекали на девятку.
Даже число конвертов было уловкой. Могу сказать наверняка, что вначале их было девять. Но затем пришел десятый, что нарушило магическое число. И снова ложный след.
В пяти конвертах были словесные сообщения. В одном из них говорилось, что друг молодости Импортуны стал судьей в Верховном суде. О том, какую роль играет девятка в Верховном суде США, знает каждый первоклассник. Обстоятельные поиски, предпринятые нами, ни к чему не привели. Сообщение было совершенно ложным, насквозь ложным.
То же самое оказалось и с четырьмя другими словесными посланиями. Одно из них гласило, что Импортуна в молодости играл за полупрофессиональную команду в бейсбол в Бингхэмптоне, штат Нью-Йорк. К сожалению, это не соответствовало истине. Другое послание — простите, что я вспоминаю о нем здесь, миссис Импортуна, — извещало о пристрастии Импортуны к девятихвостой кошке. Миссис Импортуна заверила меня, что это неправда, к тому же не было никаких доказательств того, что Нино был склонен к такого рода извращениям.
Затем также было сообщение, что Импортуна заказал скульптуры девяти муз для своей виллы в Лугано. Вы, Питер, настойчиво отрицали это и объявили нам, что поручения такого рода относились к вашей компетенции. Но вам об этом ничего не известно. У вас не было никакого основания для лжи, так как самые примитивные расследования моментально позволили бы найти скульптора.
Таким образом, девять посланий оказались либо совершенно ложными, либо не важными. Как я уже говорил, я попытался отбросить ложные, чтобы найти подлинную девятку. И тут я пришел к констатации, которая меня буквально уничтожила: все девятки были ложными, во всяком случае, безусловно все те, которые имели хотя бы малейшее значение. Нино мог подписывать договоры либо девятого, либо восемнадцатого, либо двадцать седьмого числа каждого месяца, мог назначить свою свадьбу на девятый день девятого месяца, потому что рассчитывал таким образом обрести счастье. Он мог и исказить дату своего рождения, чтобы там были одни сплошные девятки. Но все это была сущая правда. Это делал Импортуна, а не его убийца. Я затеял все это, чтобы найти одну девятку, на которую указывал бы убийца, а в результате оказался с пустыми руками.
Настал момент, когда я устранил все девятки кроме одной, — сказал Эллери.
Наступила кульминация его тщательно срежиссированного спектакля, и Эллери играл свою роль так, как играются аналогичные кульминации в аналогичных же инсценировках. Он зачаровывал зрителей сверканием своих глаз, использовал свой голос как шпагу, которой наносят смертельные удары. Он царил на сцене, он угрожал зрителям своим воздетым перстом.
— Кроме одной, — повторил он. — И одна девятка была подлинной. Только одна.
Это была последняя девятка в десятом послании. Это неожиданно поступившее последнее письмо, которое нарушило магию цифры девять, и побудило меня задать вопрос, который я поставил перед вами, миссис Импортуна. О ленче с Питером Эннисом 9 декабря 1966 года.
Вирджиния вздрогнула и оцепенела в гневе.
— Сожалею, но у меня нет другого выхода. Я сказал вам, что не могу обещать, что буду держать в тайне от полиции и властей записи в вашем дневнике в том случае, если информация покажется важной.
— Информация? Какая информация? — Инспектор Квин в гневе вскочил. А помощник окружного прокурора застрочил с небывалой скоростью в своем блокноте.
— Миссис Импортуна с юношеских лет ведет дневник, папа. Она была столь любезна, что разрешила мне прочесть запись от 9 декабря 1966 года. Из этой записи я узнал, что в тот день, во время ленча с Эннисом всплыла еще одна девятка. Вот какая.
Эллери наклонился вперед.
— Договор, заключенный Вирджинией и Нино перед свадьбой, должен был действовать еще ровно девять месяцев— девять месяцев с того дня, с 9 декабря 1966 года до 9 сентября 1967 года. Даты, когда миссис Импортуна согласно договору становилась единственной наследницей своего мужа.
Вот эти девять месяцев никто не изобретал специально, они не были уловкой или каким-то ложным следом. Эти девять месяцев были фактом, притом фактом важным. Если кто-то хотел, чтобы Вирджиния унаследовала полмиллиарда долларов, ему оставалось подождать еще девять месяцев, прежде чем ее притязания на наследство окажутся правомочными.
Эти девять месяцев ожидания, ей-богу, очень походили на беременность — сравнение циничное, зато верное. 9 декабря 1966 года произошло, так сказать, зачатье. Последовали девять месяцев вынашивания, а потом —9 декабря 1967 года родился ребенок: монстр по имени убийство. Да, и даже орудие убийства, использованное при этом, имело надпись, сделанную скульптором, — «Рождение ребенка на свет».
Эллери сделал паузу, чтобы перевести дух. Все принялись уговаривать его продолжать повествование, даже Рэнкин из своего угла.
— Рассмотрим момент, который я сравнил с зачатием, — трапезу в уединенном ресторанчике 9 сентября прошлого года. Как вы помните, я искал хотя бы какой-то намек, который указывал бы на убийцу. Мне пришлось задать себе вопрос, не случилось ли во время этой трапезы чего-нибудь, чего убийце следовало не без основания опасаться? Что вы скажете относительно этой встречи самой по себе? Допустим, стало бы известно о срвмест-ном появлении Вирджинии и Питера на людях — об этой единственной допущенной ими неосторожности. Если известно, что Вирджиния Импортуна и Питер Эннйс, личный секретарь ее мужа, состоят в связи, если известно, что Вцрджиния по условиям соглашения не может покинуть своего мужа, не потеряв при этом всего, если известно, что Питер должен ждать еще девять месяцев, пока Вирджиния станет наследницей Импортуны, то есть известны все эти простые факты, то любой может домыслить себе остальное — план убийства Импортуны, его вынашивание и, наконец, рождение преступления. Вот это-то и составляло смертельную опасность для того, кто создал этот план. Эта девятка, которую он хотел было скрыть среди множества ложных девяток, которыми он так и бомбардировал нас после убийства.
Лицо инспектора Квина приобрело страдающее выражение и чуть ли не позеленело. Было такое впечатление, что он тщетно пытается проглотить что-то крайне неприятное на вкус.
— Чтобы пояснить это еще лучше, — продолжал Эллери, послав отцу ободряющую улыбку, — позвольте мне еще немного остановиться на том, что я имею в виду, говоря о фазе вынашивания. Придумавший этот план, как уже было сказано, должен был ждать девять месяцев, пока Вирджиния станет наследницей Импортуны. После этого он смог бы его убить. Спрашивается, почему бы он не постарался использовать эти девять месяцев самым наилучшим образом? Ведь Нино Импортуна обладал 9 декабря прошлого года всего лишь третью богатства семьи. Но если бы его братья тем временем покинули этот свет, то… вот он и убил Джулио, навел подозрения на Марко и таким образом добился того, что обоих не стало.
Бросить подозрение так, чтобы оно было неоспоримым, правда, не удалось. Но Марко проявил необычайную предупредительность и покончил с собой. Полиция расценила это как признание вины, так что общий результат для того, кто строил планы, был совершенно удовлетворительным. Оба младших брата были мертвы. На него самого не падало ни тени подозрения, а состояние Нино утроилось. Так что медленно приближавшийся сентябрьский день, в который Вирджиния Импортуна становилась законной наследницей, приносил убийце половину миллиарда долларов. Разумеется, не напрямую, а окольным путем. Через вас, Вирджиния. Ведь я уверен, что вы и он уже давно строите планы насчет свадьбы…
— Не напрямую? Свадьбы? — Питер Эннис вдруг испугался. — На что это, черт возьми, вы тем самым намекаете, Квин?
Эллери нахмурил лоб. Вирджиния улыбнулась.
— Если вы дадите мне договорить, Питер, — сказал Эллери, — то сможете убедиться, что здесь речь идет о гораздо большем, чем простые намеки.
— Вы можете говорить прямо, старина. Все, что вы здесь делаете, или во всяком случае намереваетесь сделать, нацелено на то, чтобы обвинить меня, будто бы я, перед тем как убить мужа Вирджинии, устранил с дороги Джулио и Марко, чтобы утроить состояние Вирджинии, верно? И я, стало быть, проделал все это в надежде жениться на ней и приобрести таким образом контроль над всем имуществом Импортуны?
— Прекрасно сформулировано, Питер, — ответил Эллери. — Именно в этом я вас и обвиняю.
Питер усмехнулся. Он мельком бросил взгляд на Вирджинию, которая вначале улыбалась, а теперь уже начала хихикать.
— Весьма сожалею, мистер Квин, — сказала она, — это очень невежливо с моей стороны. А вы действительно сделали все, что могли.
— Что это значит? — краснея спросил Эллери. — Неужели я сказал что-то смешное?
— Совершенно определенно, — ответил Питер. — Просто чрезвычайно веселое. Полагаю, если я докажу, что не мог убить Нино Импортуну, мне удастся вырваться из вашей западни?
— Питер, ну не надо, в самом деле, — оборвала его Вирджиния. — Это не лучший тон, каким следует говорить с мистером Квином. Он наверняка сделал все, чего можно было от него ждать.
— Это делал и змей в раю. Я просто не особенно воодушевлен перспективой быть подозреваемым в убийстве, дорогая. Ну хорошо, можно мне предъявить свои доказательства, Квин?
— Разумеется. — Эллери стоял с видом маленького мальчика, который только что видел чудесный сон и вдруг обнаружил, что обмочился.
— Когда точно был убит Нино, инспектор Квин? — осведомился Питер Эннис. — Скажите-ка нам еще разок. В каком часу ночи?
— Вскоре после полуночи. С девятого на десятое сентября. — Инспектор видел, что Эллери взглядом молит о сострадании и отвернулся жестокосердно. — Десятого сентября в 0 часов 15 минут.
— Будьте внимательны, мистер Рэнкин, и ничего нс упустите, запишите все. Это должно уничтожить силу вашего ордера на арест, который, видать, уже прожег вам карман… Нино Импортуна, Вирджиния и я вместе ужинали в пентхаузе девятого числа, о чем мы уже давно рассказали вашим коллегам и вам. Когда ужин подходил к концу, Нино пожаловался, что плохо себя чувствует, и пошел слать, распорядившись, чтобы мы ели десерт без него. Вирджиния и я повиновались, и сразу же после десерта я отправился домой. Единственное, что я не сказал — так это то, что, приехав к себе на квартиру, я переоделся, бросил в свой портфель пижаму и зубную щетку и. вернулся, остановив машину неподалеку бт дома 99 Ист. Вирджиния ждала меня в условленном месте.
— Как она могла это сделать, если никто не видел, как она вышла из дому? — усмехнулся Эллери.
— Позволь, я отвечу, Питер, — сказала Вирджиния. — Это было действительно очень просто, мистер Квин. Соседний дом примыкает к нашему и ниже всего на один этаж. На крыше нашего дома есть пожарная лестница, которую в случае необходимости можно опустить на соседнюю крышу. Я оделась в черный брючный костюм, вышла на крышу, опустила лестницу и перебралась на крышу соседнего дома, спустилась на лифте и вышла. В соседнем доме нет ночного портье или вахтера. Таким же путем я позднее вернулась в пентхауз и подняла за собой лестницу.
Эллери опустился на кровать Импортуны — скорее упал, чем сел.
Питер Эннис с великим наслаждением сказал:
— Мы поехали в Нью-Милфорд, штат Коннектикут, Квин, и записались там в мотеле как мистер и миссис Анджело. Вирджинии это казалось романтичным. Я доехал туда за два часа. Не думаю, что кто-то сможет это сделать быстрее. Мы приехали в мотель около одиннадцати вечера — в их книге записи постояльцев должно быть указано точное время, потому что они пользуются контрольными часами, которые отбивают время на листе. Даже если предположить, что мы тут же покинули мотель и вернулись в город, мы бы не смогли никоим образом достичь дома 99 Ист раньше, чем в час ночи — часом позже того времени, когда было совершено убийство. На самом деле мы поехали обратно только в половине второго — точное время вы сможете найти там же, у них в книге. Я высадил Вирджинию в половине четвертого у входа в соседний дом и поехал к себе на квартиру.
— Пожалуй, я должен добавить к этому, — продолжил Питер, поглядев на Вирджинию, — почему мы скрывали правду про эту ночь, пока вы прямо-таки не вынудили открыть ее, Квин. Мы не могли ожидать, что кто-нибудь поймет, как давно и сильно мы любим друг друга и что для нас обоих поступить так было бы единственно правильным— мы не перенесли бы дальнейшего погружения в эту грязь.
Теперь, когда я все выложил, — сказал Питер, — вы наверняка захотите знать название мотеля.
— Мы знаем название мотеля, — ответил инспектор Квин. — Все проверено, Эллери. Не только время приезда и отъезда. Мы даже провели опознание Энниса и миссис Импортуны по фотографиям, которые предложили ночному портье. Просто сегодня в спешке у меня не было возможности сообщить тебе об этом, мальчик мой.
— Но ведь ты же должен был знать, на что я рассчитывал, когда затевал все это! — в отчаянии закричал Эллери. Обеими руками он схватился за край кровати, как будто сидел на краю пропасти.
— Догадывался, но не совсем. Ты напустил столько таинственности. Я думал, что ты, как обычно, достанешь Кролика из шляпы, продемонстрируешь какой-нибудь йз своих головокружительных трюков, которые дадут делу совсем другой оборот. Эллери, если ты не сможешь опровергнуть их алиби, то они оба невиновны. А ты не сможешь. Почему, как ты думаешь, мы не привлекли их? Да потому, что факты доказывают: ни миссис Импортуна, ни Эннис не могли быть здесь в момент убийства.
— Я действительно сожалею от всей души, мистер Квин, честно вам говорю, — сказала Вирджиния так, будто предпочла бы признаться в убийстве, лишь бы не ставить Эллери в столь смешное положение. — Я твердо верю, что скоро вы найдете правильное решение.
Эллери не слушал. Он говорил сам с собой. Он шептал:
— Эти девятки! Эти чертовы девятки. Разгадка в них!
— Ты ошибся, мальчик мой, — сказал инспектор тем же вечером, когда они ели пастрами с сельдереевым соком, — потому что не заметил большой дыры в своей аргументации.
— Дыры? — Эллери жевал румынские сладости чисто механически, не ощущая вкуса. — Какой такой дыры?
— Если Питер Эннис не был убийцей, он, пожалуй, десять раз подумал бы, прежде чем послать последнее анонимное письмо — письмо № 10. Но если уж он был убийцей, то он не сделал бы этого ни при каких условиях. Ведь это послание намекало нам, с кем тогда Вирджиния была в ресторане. В тот день, когда, как ты выражаешься, начался девятимесячный срок вынашивания.
Убийца хотел скрыть от нас именно это. Он специально все время тыкал нам в глаза своими девятками. Ты недостаточно хорошо продумал все, Эллери. Как я уже сказал, единственным человеком в мире, который никогда и ни за что не послал бы это десятое письмо, был Питер Эннис. Если бы он действительно совершил убийство.
— Ты прав! Тысячу раз прав! — пробормотал Эллери. — Как я мог так ошибиться? Просто смешно!.. Но тут, папа, есть кое-что такое, что Вирджиния записала в своем дневнике, — мне кажется, она подумала об этом, когда Питер усадил ее по выходе из ресторана в такси. Нечто такое, что вышибло меня из колеи, стоило мне прочитать дневник.
— Что именно?
— Она написала, что он сказал: «Мне остается только одно, и видит бог, я это сделаю, когда придет время». Вирджиния совершенно ясно представляла себе, что имел в виду Питер. И я тоже. Питер хотел убрать с дороги Импортуну, как только закончится девятимесячное ожидание и Вирджиния по завещанию станет наследницей.
— Эллери, парень, наверное, просто думал, что ему надо собрать все свое мужество и поговорить со стариком. Он, видимо, хотел как мужчина бороться за любимую женщину, признаться во всем, что случилось, и попытаться уговорить Импортуну дать Вирджинии развод. Вирджиния просто дала волю своей фантазии, и ты тоже.
У Эллери сделалось такое лицо, будто по его тарелке пробежал таракан.
Он положил надкушенный пастрами обратно на тарелку и сказал:
— Что-то не хочется. Я не голоден. Пойдем отсюда, папа.
Коврижка, как и его теория, погибла в мусорном ведре.
То скорое решение проблемы, которое предвещала Вирджиния Импортуна, случайно пришлось на девятое число следующего месяца. Он так и не смог угадать, было ли это простой случайностью или же хитрым ходом его собственного подсознания, да собственно и не желал гадать на эту тему. Так или иначе, а то была суббота, девятое декабря. Он как раз изо всех сил старался забыть об этой дате, когда разгадка пришла ему на ум.
Месяц, прошедший после сокрушительного фиаско в спальне Нино Импортуны, стал для Эллери настоящим испытанием характера. Он мог вспомнить и другие провалы, из которых по крайней мере один или два были столь же болезненными, но в этот раз он испытывал разом стыд, презрение к самому себе, неуверенность в своих способностях, да еще и пережил то, что сделался посмешищем в глазах прекрасной и достойной почтения женщины.
Тем не менее он сумел пережить это, и ему удалось вытеснить воспоминания о своем провале в подсознании, работая над своим заброшенным романом по восемнадцать часов в сутки и закончив его, к полному своему удивлению (а также к полному удивлению своего литературного агента и издателя). И в то же время в его подсознании продолжался какой-то магический процесс, который привел в конечном счете к разгадке дела Импортуны-Им-портунато.
Сначала он долго ходил вокруг да около нового решения, словно кошка вокруг горячей каши, что, впрочем, было вполне понятно при данных обстоятельствах. Он осторожничал, потому что помнил, чем кончилась первая попытка. Он позвонил по телефону, представился и договорился встретиться во второй половине дня.
Тот принял его с абсолютным самообладанием, чего Эллери, собственно, и ожидал.
— Хотите выпить, мистер Квин?
— Что-то не хочется, — ответил Эллери. — Насколько я вас знаю, вы предусмотрительно отравили все напитки, какие у вас есть, мудро предвидя дальнейшее развитие событий.
— А вы, разумеется, принесли с собой припрятанный диктофон, — с мягкой улыбкой ответил убийца. — Садитесь, мистер Квин. Мои стулья полностью безопасны. За всю свою жизнь я еще не отравил ни одного человека.
— Люди вашего склада все равно рано или поздно начинают делать то, чего раньше не делали, — сказал Эллери, не улыбнувшись в ответ. — Вы совершенно уверены, что не сделали из этого стула электрический? Ну хорошо, будем считать, что это уже слишком, даже для вас.
Он сел, и к его облегчению ничего особенного с ним не произошло.
— Что вы хотите поставить мне в вину, мистер Квин? Нет, разумеется, меня ничуть не беспокоит все, что вы мне сейчас скажете. Все это чистые теории. Никаких доказательств у вас нет. Но я сознаюсь вам — нет, не смотрите на меня, пожалуйста, с такой надеждой, — я созна-. юсь только в том, что есть за мной грех любопытства.
— О, как только полиция узнает, кого и что ей следует искать, — сказал Эллери, — все доказательства будут найдены гораздо быстрее, чем вы полагаете. Во всяком случае, Сэм Джонсон однажды сказал, что строить догадки о полезных вещах — вещь полезная. А что в этом мире может быть полезнее, чем освободиться от вашего присутствия?
— Прошу прощения, но вынужден вам резко возразить. Надеюсь, вы не сочтете меня невоспитанным, если я выпью в одиночку? — осведомился убийца и налил себе изрядную дозу шотландского виски, положив в него несколько кубиков льда. — Продолжайте, Квин, развлеките меня беседой.
— Не могу обещать, что создам вам хорошее настроение, — ответил Эллери, — хотя думаю, что пару раз нагоню на вас страху.
И он изложил теорию, месяц назад развернутую им в спальне Нино Импортуны. Потом рассказал, что у Питера Энниса и Вирджинии есть алиби, что во время убийства они были в мотеле, а это освобождает их от всяких подозрений. Честно признался, что этот факт расстроил все его расчеты.
— Но я вовсе не желал останавливаться на этом, — продолжил Эллери. — Я унаследовал ирландское упрям. — ство. Мой мозг продолжал думать об этом, и вот теперь оно у меня есть.
— Что именно?
— Доказательство, которого мне не хватало.
— Чушь! — ответил убийца. — Никаких доказательств нс существует.
— Напротив, существует и очень простое. Настолько простое, что я поначалу упустил его из виду. А оно содержится в дневнике Вирджинии, в записях о ее выходе в ресторан с Питером девятого декабря прошлого года, да, кстати, сегодня исполнился ровно год с этого момента. Все-таки есть высшая справедливость. Вы, конечно, знали, что Вирджиния ведет дневник?
— Разумеется.
— Она никому не разрешала читать его, и если бы вы захотели сделать это, вам не удалось бы его найти. Она заверила меня, что хранила все тетради с дневниковыми записями в совершенно надежном месте. Так что вы не могли знать, что Вирджиния написала про тот день. А на>-писала она много и подробно. Я имею в виду, что она описала все в деталях. И вот одна из этих деталей как раз и представляет собой доказательство, о котором я вам сказал. В этом смысле вам не в ч. ем себя упрекнуть — нельзя же считать вашим промахом то, о чем вы не знали и не могли знать. Вы — хитрый противник, один из самых хитрых, которые встречались мне в жизни.
— Лесть вам тоже не поможет, Квин, — сказал убийца. — Давайте рассказывайте вашу сказку дальше.
— Во всяком случае сказочка эта будет пострашнее, чем у братьев Гримм. Все, в чем я обвинял Питера, на самом деле относилось к вам. Вы, а не Питер, были тем человеком, которому пришлось ждать еще девять месяцев, пока Вирджиния станет наследницей своего мужа. Вы, а не Питер, были тем человеком, который понял, что он может утроить наследство Вирджинии, если исключит из игры обоих братьев Нино. Стало быть, вы, а не Питер, были тем человеком, который убил Джулио и умело направил все подозрения на Марко.
Я, безусловно, не могу доказать наверняка, что вы специально подбросили на пол в кабинете Джулио золотую пуговицу от куртки Марко — она могла выпасть у него из кармана совершенно случайно. Но я что-то слабо верю в случай, если этот случай на руку убийце. Я абсолютно уверен, что вы тщательно сфабриковали след на пепле и разорили всев комнате, чтобы создать впечатление, будто в комнате была драка. Ах да, и, конечно же, переставили письменный стол Джулио, о чем я подробно говорил в ходе следствия и не дам себе труда повторять это вам за ненадобностью. Мне кажется, все произошло так: вы до мелочей продумали, как сделать так, чтобы подозрение пало на Марко. Подбросили пуговицу, отпечатали подошву его ботинка на пепле. Вы себе так это представляли: удар слева по голове Джулио будет нанесен спереди через стол, за которым он будет сидеть лицом к вам. Но Джулио расстроил весь ваш план, когда инстинктивно попытался отклониться и повернулся в кресле на сто восемьдесят градусов, когда вы замахнулись на него кочергой. Короче, в момент удара он был к вам затылком, и кочерга пришлась на другую сторону головы.
Прежде чем вы поняли, что теперь разбитой оказалась не та сторона головы, по которой должен бы бить левша, если Джулио сидел лидом к нему, вы уже повернули кресло и опустили голову Джулио на письменный стол. Его кровь залила бумаги и пресс-папье. Тут до вас дошло, что теперь все выглядит так, что убить Джулио мог только правша. Развернуть кресло снова уже было нельзя, потому что стол был залит кровью и сразу стало бы заметно, что стол перемещали. Что оставалось делать, чтобы создать впечатление, будто бил левша? Вы решили эту проблему, оставив тело Джулио в том же положении, головой на столе, но передвинули стол и кресло с трупом несколько вбок так, чтобы стена не мешала левше размахнуться.
— Все это весьма изощренно, — проговорил убийца и опять улыбнулся.
— А у вас достаточно изощренный ум, — ответил Эллери. — Как и у меня. Да, а кроме того вы попытались направить подозрение на Марко, разорив все в комнате, будто в ней была драка. Разумеется, никакой драки не было, как нас в том и уверял Марко. Но вам пришлось ее имитировать, чтобы объяснить, почему оказалась перевернутой пепельница, куча пепла из которой нужна была вам, чтобы сфабриковать след. Драка между Джулио и Марко все объясняла. Вы знали о разногласии между братьями Нино, знали, что Джулио не одобрял покупку канадской территории. А от расхождения во мнениях до рукоприкладства, казалось вам, один шаг. И вы были уверены, что полиция считает так же.
Истина состоит в том, — продолжал Эллери, вытягивая свои длинные ноги так далеко, что кончики его туфель едва не коснулись убийцы, — что фабрикация улик против Марко оказалась самым неумелым из того, что вы сделали. Ну ничего, первый блин комом. Однако при всей вашей неумелости вам повезло. Марко был, так сказать, самым слабохарактерным из братьев. Он не смог противостоять вашему мощному нажиму, в первую очередь потому, что был совершенно пьян. Он исполнил за вас задуманное вами: послушно повесился и дал полиции соломинку, за которую та и уцепилась, — мол, Джулио убил Марко и от угрызений совести покончил с собой. Вот именно та версия, которую вы хотели внушить полиции.
Как вы незамеченным проходили в здание 99 Ист, — столь же любезно продолжал Эллери, — мне остается только догадываться. Но при ваших особых отношениях с шефом вам был открыт доступ почти повсюду, и ваши приходы и уходы едва ли кем-то отмечались. К тому же до того, как вы убили Джулио, в доме 99 Ист не совершалось никаких преступлений, и почти ни у кого не было повода для особой бдительности. Словом, ни ваш приход, ни ваш уход не замечали. Вам как-то удалось проскользнуть мимо ночного портье.
Другое дело было — проникнуть в дом 99 Ист для того, чтобы убить Нино Импортуну. В доме уже произошло одно убийство и одно самоубийство, все были начеку. Может быть, вы все же опять смогли незаметно проскользнуть мимо ночного портье, но я склонен допустить, что есть более простое объяснение — просто вам улыбнулся случай. Накануне вечером, около девяти, Вирджиния опустила с крыши верхнего этажа лестницу на крышу соседнего дома, чтобы незаметно выбраться на свидание с Питером Эннисом. Разумеется, она ее так и оставила. Вам ничего не было известно о ее свидании с Питером, вы просто искали способ незаметно проникнуть в пентхауз и, естественно, поднялись на крышу соседнего здания. Было это уже несколько часов спустя после того, как Вирджиния опустила лестницу, незадолго до полуночи.
К своему удивлению вы обнаружили, что лестница стоит наготове для вас, и вам не потребовалось то, что вы там принесли с собой, чтобы забраться в пентхауз с крыши соседнего дома. Вы поднялись в пентхауз по лестнице, убили Нино Импортуну и ретировались тем же путем, задолго до половины четвертого, когда Вирджиния вернулась из Коннектикута. Боюсь, это не показалось бы вам таким счастливым совпадением, если бы вы знали, что Вирджиния пользовалась лестницей, чтобы улизнуть к Питеру.
Теперь убийца совершенно протрезвел.
— Вы проникли в апартаменты Марко и Джулио, а также в пентхауз к Нино, используя свой дубликат ключа. То, что вы стали членом семьи, облегчило вам его получение. Я больше склонен думать, что у вас был дубликат ключа, чем какой-то сообщник в доме, который впускал вас, ведь вы слишком умны, чтобы отдать себя на произвол какому-то типу, который мог бы потом шантажировать вас, зная, какое огромное богатство поставлено на карту.
— Ничего удивительного, что вы зарабатываете себе на жизнь сочинением детективов, — заметил убийца. — У вас необычайно развито воображение. К тому же оно работает сразу на нескольких уровнях параллельно.
— Благодарю за комплимент, — сказал Эллери. — В'ы как раз подтвердили сейчас тот вывод, к которому я при-шел перед тем, как организовать эту встречу. Вы отлично разбираетесь в людях, и к тому же отлично изучили особенности моего характера. Отсюда и такие верные суждения. Ну давайте, говорите же! Это-то хоть вы можете признать или нет?
— Я из принципа ничего не стану признавать, — буркнул убийца. — Весь спектакль, который вы здесь разыграли, Квин, почище тех, что показывают на Бродвее, к тому же значительно дешевле.
— Когда вы узнаете, сколько вам придется заплатить за Него, — парировал Эллери, — то охотники за скальпами покажутся вам сущими гуманистами. По крайней мере, я на это надеюсь. Однако что касается исследования особенностей моего характера, то тут все было следующим образом. В тот момент, когда вы узнали, что я включился в расследование убийства Джулио, — правда, вы не присутствовали на месте преступления при осмотре, но вы ведь порасспросили старину Питера, не так ли, — вы решили основательно познакомиться со мной. Вы почитали мои книги, в чем я не сомневаюсь, и изучили некоторые дела из тех, которые я расследовал и описал. Вы пришли к правильному выводу, что меня, как сороку, так и влечет к себе все яркое. Все, что выделяется на фоне однотонной рутины. Вы поняли, что я предпочитаю все тонко продуманное и не люблю грубого, что мне больше нравятся сложности, чем простота. И вы спланировали для меня сложный путь по лабиринту, верно рассчитав, что я буду гнаться за вами и заливаться лаем, и в конце концов все равно прибегу туда, куда вы предусмотрели.
Главное доказательство — то, что наследство предстояло ожидать девять месяцев, — вы намеренно связали с суеверием Нино Импортуны. Это именно вы нагромоздй-ли такое множество девяток, чтобы все запутать и все покрыть мраком. Это был смертный грех, как выразился бы отец Браун. Вы знаете отца Брауна, моего любимого священника— и в книге, и в жизни? Он спрашивал: «Где умный человек прячет лист?» — «В лесу». — «Но что он делает, если леса нет?» — «Он садит лес, чтобы спрятать в нем лист». Да, это смертный грех. И в этот-то грех вы и впали. Вы посадили целый лес из девяток.
Чтобы сбить меня с толку, вы послали инспектору Квину анонимные письма. Вы знали, что я рано или поздно догадался бы, что вы прячете лист в лесу, если вы достаточно долго будете бомбардировать меня всеми этими милыми фантастическими девятками. Не могу похвалиться, что не плясал под вашу дудку. Нет, я действительно был марионеткой в руках умелого кукловода. Когда я выяснил, чего вы хотели от меня, что абсолютное большинство девяток ложные, и, несмотря на все свои усилия, так и не узнал еще, что Питер девятого декабря 1966 года был в ресторане с Вирджинией, вы позаботились, чтобы информация об этом попала ко мне. Вы послали десятое и последнее письмо моему отцу, чтобы навести меня на след.
Это, — продолжал Эллери в своей размеренной многословной манере, — и вывело меня на настоящую девятку, на которой я и должен был построить, по вашему замыслу, мою версию. Я должен был прийти к мысли, что Питер Эннис, будучи убийцей, намеревался скрыть от меня девять месяцев ожидания и поэтому осыпал меня девятками.
Но ваше последнее намерение было еще более тонким. В своей тактике «лист в лесу» вы продвинулись еще на шаг. Вы не только спрятали самый главный лист, даже сам факт такого припрятывания вы использовали для того, чтобы натолкнуть меня на ложное решение. Вы заставили меня отбросить все девятки до одной, так что я, уцепившись за последнюю, счел убийцей человека, которого вы наметили для меня с самого начала.
И вот они смотрели друг на друга в упор. На лице убийцы уже давно не было усмешки. Только настороженность затаившегося зверя, который ощущает близкую опасность.
— Ваша ошибка состояла в том, — сказал Эллери, с полной откровенностью, — что вы посадили чересчур густой лес. Последнее анонимное послание переполнило всю чашу. Оно послужило причиной того, что я сделал ложные выводы, но, к несчастью для вас, я не остановился там, где должен был бы по вашему замыслу. Вы не знали, как я уже отметил это несколько минут назад, что Питер и Вирджиния невольно создали себе железное алиби, и это заставило меня признать неверным то решение, на которое вы наталкивали меня. И мне, естественно, пришлось обратить внимание на вас.
Ведь если Питер, — Эллери заговорил чуть побыстрее, — не говоря уже о Вирджинии, был невиновен, то должен же быть настоящий убийца, однако такой, который отвечал бы тем же самым условиям: во-первых, он должен был знать, что Вирджиния и Питер договорились встретиться 9 декабря 1966 года, а во-вторых, к нему точно так же должен был бы относиться вопрос «кому выгодно?», как и к Питеру.
Возьмем первое обстоятельство: откуда убийца мог знать о встрече в ресторане? Ответ на этот вопрос, как жемчужина, находился в конце записи в дневнике Вирджинии. Она увидела, как вы вошли в ресторан. Она испугалась, что вы, обнаружив ее с Питером, догадаетесь об их связи, и заставила Питера обратиться в бегство, ускользнуть через кухню. Все складывается просто прекрасно, правда? Ведь если Вирджиния и Питер могли вас увидеть, то и вы могли увидеть их обоих. А вы видели их, в противном случае вы не могли бы отправить десятой анонимки.
Возьмем второе обстоятельство: кому это выгодно. Вам? Конечно. И примерно так же, как и Питеру, через Вирджинию. А вы — единственная личность из всех, о ком это тоже можно сказать. Больше того, если бы что-то помешало вам установить контроль над полумиллиардом долларов через Вирджинию — например, этому стал бы мешать Питер или сама Вирджиния, вы наверняка были бы готовы к тому, чтобы убрать одного из них или обоих. Вероятно, именно это и было в конечном счете вашим намерением, так как смерть Вирджинии и Питера — при том условии что они поженились бы, сделала бы вас единственным наследником Вирджинии и, значит, всего состояния Импортуны.
Ах, какие оргии вы могли бы устраивать, какие азартные игры ждали бы вас, какие женщины и власть! Кто знал, какие вы строили планы на будущее, какой жаждали славы, вы, униженный Нино Импортуной, презираемый им и живущий исключительно благодаря его милости. А вы, наверное, хотели бы стать вторым графом Монте Кристо?
Эллери подобрал ноги, встал и сверху посмотрел на холеное лицо отца Вирджинии.
— Ну что, хотели ведь, признавайтесь?!
— Ну, во всяком случае, чего-то подобного, — ответил Уолсон Райерсон Уайт.
Эллери сидел и раздумывал.
И уже довольно давно.
Потом вскочил со своего кресла за пишущей машинкой, схватил десять неудачных страниц рукописи и разорвал в мелкие клочья.
Проделав эту операцию, он хмуро уставился на бессловесную машинку. Та насмешливо оскалилась в ответ.
Зазвонил телефон, и Эллери схватился за трубку, как утопающий за соломинку.
— Уж на меня-то ты мог бы и не рычать, — раздался в трубке обиженный голос. — Я тут старательно развлекаюсь, как ты мне и предписал…
— Папа! Неужели я грубо ответил тебе? Прости. У меня просто никак не получается повесть. Как там на Бермудах?
— Голубые небеса, синее море и песок, песок, песок — докуда простирается взор. Я уже страшно хочу домой.
— Нет уж, — решительно сказал Эллери. — Я заплатил за эту твою поездку уйму денег и теперь тоже хочу кое-что получить взамен.
Вздох, который испустил инспектор Квин, был красноречивей всяких слов.
— Всю жизнь ты тиранил меня. Ты что же думаешь, я совсем уже старая развалина?
— Ты переработал.
— Может, я верну тебе часть денег и уеду отсюда пораньше? — предложил инспектор Квин со слабой надеждой в голосе.
— Тебе было дано поручение отдохнуть — хорошо отдохнуть, расслабиться, и при этом ни о чем не думать.
— Ну хорошо, хорошо. Тут напротив моей хибарки режутся в местную игру — кидаю подкову. Пойду, может меня примут.
— Так-то лучше, пап. Позвоню тебе завтра и узнаю, кто выиграл.
Эллери положил трубку и с тихой яростью посмотрел на машинку. Новых идей так и не появилось. Он осторожно выбрался из-за стола и принялся расхаживать по комнате. Судьба снова смилостивилась над ним: зазвонил колокольчик у входной двери.
— Оставь на столике в прихожей, — крикнул Эллери. — Деньги возьми там же.
Пришелец, однако, не последовал этому указанию. Его шаги неотвратимо приближались по коридору, и вот он предстал на арене, где принимал великие творческие муки гений пера.
— А, это ты? — проворчал Эллери. — Я думал, мальчишка из гастрономического магазина.
С непреклонностью зануды — зануды, стоившего, однако, не один миллион долларов — Грант Эймз Третий, в костюме от Братьев Брук, устремился прямо к бару Эллери. Там он положил большой коричневый пакет, который держал в руках, и взял бокал и бутылку шотландского виски.
— Ничего. Я тоже принес тебе кое-какой товар, — объявил он. — Думаю, поважнее, чем твои гастрономические деликатесы.
Он уселся в кресло.
— У тебя весьма недурственный виски, Эллери!
— Рад, что он тебе нравится. Возьми с собой всю бутылку и уходи. Мне надо работать.
— Ну знаешь, как поклонник твоего таланта, я имею право на некоторые поблажки. Я просто глотаю все твои книги.
— Предварительно стянув их у зазевавшихся друзей, — проворчал Эллери.
— Не очень-то любезно с твоей стороны, — заметил Грант, наливая. — Ты еще пожалеешь, что оказал мне такой прием, когда узнаешь, с каким я пришел поручением.
— Что еще за поручение?
— Я пришел, чтобы кое-что передать тебе.
— И что же?
— Вон, конверт. Рядом с бутылкой джина.
Эллери собрался было взять конверт, но Грант остановил его жестом.
— Маэстро, я настаиваю на том, чтобы предварительно посвятить тебя в обстоятельства этого дела.
Во второй раз звякнул колокольчик у входной двери. На сей раз действительно принесли сандвичи. Эллери вышел в коридор и вернулся, жуя.
— Почему ты, собственно, не работаешь, Грант? Подыскал бы себе местечко на холодильных фабриках отца. Или, например, поезжай убирать овес. Да чем угодно займись, только отстань от меня, ради бога. Мне надо работать— ты даже не представляешь, как. Просто позарез.
— Не отклоняйся от темы нашего разговора, — строго сказал Грант Третий. — Это у тебя что, не кошерные ли огурчики? Я просто без ума от кошерных огурчиков.
Эллери предложил ему огурец и в изнеможении упал в кресло.
— Ну хорошо, черт подери. Давай, выкладывай, что там у тебя. Во что ты там должен меня посвятить?
— В обстоятельства дела. Вчера пополудни у нас был пикничок в Вестчестере.
— Пикничок… — завистливо повторил Эллери.
— Мы поехали искупаться. Немножко поиграли в теннис. И все такое прочее. Народу там было немного.
— Большинство людей имеет отвратительную привычку работать в будние дни.
— Если ты надеешься устыдить меня такими глупыми замечаниями, то тебе не удастся, — парировал плейбой. — Тем более, что я оказываю тебе любезность. Я самым таинственным образом получил этот конверт и вот привез его тебе, как мне и было поручено.
— Поручено кем?
— Понятия не имею. Когда я вернулся с пляжа, он лежал на сиденье в моем «ягуаре». Кто-то написал на конверте: «Прошу передать Эллери Квину». Думаю, этот кто-то испытывает к тебе такое почтение, что просто не решается лично предстать пред твои очи. К тому же ему известно о нашей бессмертной дружбе.
— Ты употребляешь просто пугающие выражения. Признайся, Грант, ты сам придумал эту шутку? Я точно буду гореть в аду ясным пламенем, если поддамся в такой день на твои розыгрыши. Надо мной, как дамоклов меч, висит срок сдачи рукописи. Будь так добр, если тебе не терпится пошутить, пойди разыграй кого-нибудь из своих подружек.
— Итак, вам пакет, — Грант по-спортивному вскочил, взял конверт и подал Эллери. — Вот он. С доставкой на дом. Вручен лично в руки. Можешь делать с ним, что хочешь.
— И что я должен с ним делать? — с вызовом спросил Эллери.
— Понятия не имею. Это рукопись. Достаточно старая, я бы сказал. Наверное, тебе следует прочитать ее.
— Ты, значит, не преминул сунуть свой нос в конверт?
— Я просто счел это своим долгом. В конце концов, там могла оказаться анонимка дерзкого и оскорбительного содержания. Или даже порнография какая-нибудь. А я-то знаю, насколько у тебя чувствительная и ранимая душа, старый ты мой дружище. Потому и проявил осторожность.
Эллери нехотя прочитал надпись на конверте — правда, не без некоторого интереса.
— Почерк женский.
— В конечном итоге я пришел к выводу, что содержание послания для тебя опасности не представляет, — продолжил Грант, снова наливая. — Опасности не представляет, но вполне заслуживает внимания.
— Такие конверты продаются на каждом углу, — сказал сам себе Эллери. — Рассчитаны на стандартный лист: восемь с половиной на одиннадцать дюймов.
— Должен тебе заметить, Эллери, что у тебя душа бухгалтера. Ты что, не хочешь посмотреть, что там внутри?
Эллери открыл конверт и извлек из него тетрадку, на которой большими старомодными буквами было начертано: «Дневник».
— М-да, — заметил он. — Видимо, рукопись действительно старая.
Грант, улыбаясь своим мыслям, наблюдал, как Эллери раскрывает тетрадь, как, вытаращив глаза, изучает первую страницу, перелистывает, читает, перелистывает снова и читает опять.
— Бог ты мой, — заявил он в конце концов. — Да ведь это, если верить тому, что здесь говорится, не что иное как приключения Шерлока Холмса, оригинальная рукопись, собственноручно написанная доктором Ватсоном!
— Думаешь, она подлинная?
Серо-голубые глаза Эллери сверкнули.
— Выходит, ты уже прочитал ее?
— Признаюсь, не мог противостоять такому искушению.
— Тебе знаком стиль доктора Ватсона?
— Я — фанатик жанра, сказал Грант, любуясь цветом виски в своем бокале. — Шерлок Холмс, Эллери Квин, Эдди По. Да, я взялся бы утверждать, что она подлинная.
— Что-то чересчур бойко ты раздаешь свои сертификаты, дружок.
Эллери нахмурил лоб и еще раз поглядел на пишущую машинку. Та, казалось, отодвинулась далеко-далеко.
— Я думал, тебя это обрадует.
— И обрадовало бы, если бы хоть чуть-чуть походило на правду. Но неизвестная история из жизни Холмса — это уж…
Он продолжал листать дальше.
— Да еще, похоже, целый роман! Неизвестный роман!
Он недоверчиво покачал головой.
— Ты, выходит, не веришь.
Грант, я уже в трехлетием возрасте перестал верить в Санта-Клауса. А в тебе вера во всякие чудеса просто неискоренима.
— Ты думаешь, это подделка?
— Я еще ничего не думаю. Но шансы на то, что это — подлинник, мизерны.
— Но зачем, спрашивается, кому-то было делать впустую такую огромную работу?
Да по той же причине, по которой альпинисты лезут на гору. Просто забавы ради.
— Ты мог бы прочитать по крайней мере первую главу.
— Грант, у меня нет на это времени.
— Нет времени на новый роман о Шерлоке Холмсе?
Эймз подошел к бару и налил себе еще шотландского
виски.
— Я пока сяду тут, посижу и подожду. Не буду тебе мешать.
Он вернулся на диван и с удовольствием вытянул свои длинные ноги.
— А, гори все ясным огнем!
Эллери поглядел на дневник долгим сердитым взглядом. Потом вздохнул — совсем как его отец, бывало — откинулся на спинку кресла и принялся читать.
— В этом вы совершенно правы, Ватсон. Потрошителем вполне могла быть и женщина.
Стояло свежее осеннее утро 1888 года. В то время я уже не жил на Бейкер-стрит, 2216. Ведь после того, как я женился, возложив на себя тем самым обязательство доставлять содержание существу женского пола — в высшей степени приятное, впрочем, обязательство — мне пришлось заняться врачебной практикой. Моего друга мистера Шерлока Холмса, с которым нас некогда связывали столь тесные узы дружбы, я видел теперь весьма редко.
Сам Холмс называл эти мои нечастые визиты к нему «спекуляцией на моей отзывчивости» — причем без всяких на то оснований. Визиты мои случались тогда, когда я мог быть полезен ему в роли помощника или доверенного лица.
— Вы такой благодарный слушатель, дорогой мой, — обыкновенно говаривал он в таких случаях, и эта вступительная фраза еще ни разу не обманывала моих ожиданий. За ней всегда следовало невероятно радостное и лестное для меня приглашение отправляться с ним вместе по следу, подвергаясь всевозможным опасностям и испытывая невероятный азарт. Стало быть, узы дружбы, связывающей меня с этим великим сыщиком, сохранили свою крепость.
Жена моя, являя собою высокий образец все понимающей супруги, спокойно отнеслась к этому. Те, кто следит за моими скромными записками о делах, которые расследовал мистер Шерлок Холмс, припомнят, наверное, ее как урожденную Мэри Морстэн, знакомство с которой было уготовано мне судьбой в ту пору, когда я вместе с Холмсом расследовал дело, названное мною «Знак четырех». Исполненная самопожертвования супруга моя никогда не пеняла мне на те столь частые долгие вечера, которые ей приходилось проводить в одиночестве, поскольку я был занят разбором своих беглых заметок о прошлых делах Холмса.
Как-то утром за завтраком Мэри сказала мне:
— Пришло письмо от тетушки Агаты.
Я отложил газету.
— Из Корнуэлла?
— Да, от нее, бедняжки. Она никогда не была замужем и всю свою жизнь прожила в одиночестве. А теперь врач прописал ей постельный режим.
— Надеюсь, у нее ничего серьезного.
— В письме она ничего не написала об этом. Но ей уже под восемьдесят. Всякое может случиться. Кто знает.
— Она что, живет совсем одна?
— Нет, с ней живет Бет, которая нянчила меня когда-то, и еще у нее есть садовник.
— Визит ее любимой племянницы, вероятно, будет для нее лучшим лекарством, какое только может прописать врач.
— Собственно, письмо можно рассматривать как приглашение, даже как просьбу приехать, но я, право, не знаю…
— Думаю, ты должна ехать, Мэри. И тебе самой не повредили бы недельки две в Корнуэлле. Ты что-то немного бледная в последние дни.
Я, разумеется, говорил то, что думал, но была у меня и еще одна мысль, гораздо более серьезная, которая не давала мне покоя. Думаю, не ошибусь, если скажу, что в те дни 1888 года всякий сколько-нибудь ответственный мужчина в Лондоне не преминул бы отправить в провинцию свою супругу, сестру, возлюбленную, если бы у него была подходящая возможность. По одной-единствен-ной причине: по ночным улицам и темным переулкам большого города бродил Джек Потрошитель.
Правда, наш мирный дом в Паддингтоне был не только в топографическом смысле очень далек от Уайт-чапеля, где творил свои злодеяния этот сумасшедший. Но разве в таких делах можно быть в чем-то уверенным? Всякая логика теряет силу, если речь заходит о злодеяниях такого чудовища.
Мэри в раздумье теребила конверт.
— Я не хотела бы оставлять тебя здесь одного, Джон.
— Ну, обо мне можешь не беспокоиться, я как-нибудь тут справлюсь.
— Впрочем, ты тоже можешь немного развеяться. Тем более что пациентов у тебя сейчас немного.
— Это ты намекаешь, чтобы я поехал с тобой?
Мэри засмеялась.
— Боже праведный, спаси и сохрани! Ты помрешь со скуки в Корнуэлле. Нет, я просто хотела предложить тебе собрать саквояж и посетить твоего друга Шерлока Холмса. Я же знаю, что тебе всегда рады на Бейкер-стрит.
Признаюсь, что я не особо сопротивлялся. Предложение было слишком заманчивым. Короче говоря, Мэри поехала в Корнуэлл, с врачебной практикой я все уладил и перебрался на Бейкер-стрит — к радости Холмса — как могу с полным правом заметить — равно как и к моей собственной.
Меня даже поразило, с какой легкостью мы вернулись к нашему привычному образу жизни. Я, правда, ощущал, что прежняя эта жизнь уже никогда не сможет удовлетворить меня, но все-таки было просто чудесно снова оказаться в обществе Холмса.
И вот он снова буквально огорошил меня своим замечанием.
— Вы правы. Возможность, что Джек Потрошитель — женщина, ни в коем случае исключать нельзя.
Он опять таинственным образом прочитал мои мысли, и, надо признаться, это меня несколько рассердило.
— Холмс! Ради всего святого! Ведь я не сделал ни малейшего намека на то, что мне пришла в голову такая мысль!
Холмс улыбнулся: эта игра доставляла ему удовольствие.
— Нет, Ватсон. Но признайтесь — именно такая мысль вам в голову и пришла.
— Ну хорошо. Но ведь…
— Вы заблуждаетесь, полагая, будто по вам не было заметно, что вы подумали об этом.
— Но ведь я сидел здесь в полной тишине — даже не пошевелился — и читал свой «Таймс»!
— Ваши глаза и ваша голова вовсе не были неподвижны, Ватсон. Когда вы читали газету, ваш взгляд был направлен на крайнюю левую колонку — туда, где заметка о Джеке Потрошителе и его последнем убийстве. Спустя некоторое время вы оторвали взгляд от газеты и нахмурились. Как это чудовище может до сих пор безнаказанно ходить по улицам Лондона — вот какая мысль, без сомнения, посетила вас в этот момент.
— Верно.
— Затем, дорогой мой, глаза ваши скользнули вниз и случайно остановились на «Пляжном журнале», который лежит рядом с вашим креслом. Он оказался раскрыт на той странице, где помещена реклама фирмы «Бельдель»: вечерние дамские платья по вполне доступным — как там сказано — ценам. И картинка — манекенщица как раз демонстрирует одно из этих платьев. Тут выражение вашего лица изменилось — оно стало задумчивым. Вам пришла в голову какая-то мысль. Не меняя выражения лица, вы перевели взгляд на портрет Ее Величества, который висит у камина. Миг спустя складки на вашем лбу разгладились, и вы кивнули. Вы убедились в правильности своей мысли. Здесь-то я с вами и заговорил. Да, вполне возможно, что Потрошитель — женщина.
— Но Холмс…
— В самом деле, Ватсон. Вы удалились от наших дел, и это повредило вашей способности к восприятию.
— Но ведь когда я смотрел на картинку в «Пляжном журнале», мне вполне могла прийти в голову целая дюжина других мыслей. Каких угодно!
— Тут я не могу согласиться с вами. Все ваши мысли без остатка были заняты статьей о Джеке Потрошителе, а картинка с манекенщицей, рекламирующей вечернее платье, чрезвычайно далека от ваших обычных интересов, чтобы привлечь ваше внимание. Стало быть, напрашивается вывод — идея, пришедшая вам в голову, должна быть как-то связана с вашими размышлениями о Потрошителе. И вы утвердили меня в этом убеждении, поглядев на портрет королевы.
— Позвольте поинтересоваться, каким же образом, поглядев на королеву, я выдал эту свою мысль? — спросил я запальчиво.
— Ватсон! Ну разумеется, вы вовсе не собирались подозревать ни манекенщицу, ни королеву. Они заинтересовали вас только потому, что принадлежат к слабому полу.
— Это верно. Но не логичнее ли было предположить, что глядя на женщин, я подумал не о Потрошителе, а о его жертвах?
— В таком случае у вас на лице отразилось бы сострадание. А тут вы напомнили мне ищейку, которая вдруг напала на след.
Мне ничего не оставалось, кроме как признать поражение.
— Холмс, однако, вы всегда сами себе все портите своей разговорчивостью!
Брови Холмса сошлись на переносице.
— Что-то не пойму, на что вы намекаете.
— А вы только подумайте, какое бы вы производили впечатление, если бы не объясняли логики своих рассуждений!
— Это так. Но тогда бы разом было покончено с вашими мелодраматическими рассказами о моих пустячных приключениях, — с некоторой холодностью заметил Холмс.
Я поднял руки в знак капитуляции, и Холмс, который редко позволял себе большее проявление веселья, чем сдержанную улыбку, на этот раз присоединился к моему искреннему смеху.
— Раз уж речь зашла о Джеке Потрошителе, — сказал я, — то разрешите мне задать следующий вопрос. Почему вы до сих пор не занялись расследованием этого жуткого дела, Холмс? Вы непременно должны заняться им — хотя бы объявите об этом, чтобы вселить надежду в сердца жителей Лондона!
Холмс протестующе поднял свою узкую руку с длинными пальцами.
— Я был занят. Как вам известно, я только недавно вернулся с континента, где бургомистр одного из городов поручил мне разгадать одну в высшей степени курьезную загадку. Насколько я знаю вас, вы бы назвали ее «Дело безногого велосипедиста». Придет день, когда я подробнее расскажу об этом.
— Что доставит мне величайшее наслаждение! Однако теперь вы снова в Лондоне, Холмс, а это чудовище наводит страх на весь город. И вы просто должны чувствовать себя обязанным…
— Я никому ничего не обязан, — отрезал Холмс.
— Не поймите, ради бога, меня превратно…
— Сожалею, мой дорогой Ватсон, но вы должны достаточно хорошо знать меня, чтобы понимать — дело вроде этого мне абсолютно безразлично.
— Холмс, я опасаюсь, что вы сочтете меня гораздо более глупым, чем полагает большинство остальных моих сограждан, но…
— Нет, вы подумайте хотя бы немного! Если у меня был выбор, разве я не предпочитал всегда решать задачи интеллектуального свойства? Разве не притягивали меня всегда противники сильные, личности крупного масштаба? А что Джек Потрошитель? Какой вызов может бросить мне этот слабоумный убийца? Кретин, который бродит по городу по ночам и убивает без всякого плана.
— Лондонская полиция не знает, что и думать о нем.
— Отважусь предположить, что этот факт доказывает скорее несостоятельность Скотланд-Ярда, чем мощь интеллекта Потрошителя.
— Но тем не менее…
— Дело Потрошителя и без того скоро будет закончено. Думаю, однажды ночью Лестрейд набредет на Потрошителя, как раз когда этот сумасшедший совершит очередное убийство, и с триумфом арестует его.
Холмс постоянно досадовал, что Скотланд-Ярд оказывается не на высоте положения: при всей его гениальности, он тут был наивен, как дитя. Я как раз собрался об-яснить ему истинное положение вещей, но тут мне помешал звон колокольчика внизу, у входной двери. Прошло несколько секунд — и мы услышали, как миссис Хадсон поднимается по лестнице. Когда она вошла, я посмотрел на нее с немалым удивлением. Она несла коричневый сверток в одной руке и ведро воды в другой. На лице у нее был написан откровенный страх.
Во второй раз за это утро Холмс рассмеялся.
— Не бойтесь, миссис Хадсон. Этот сверток с виду совершенно безобиден. Я уверен, что вода нам не потребуется.
Миссис Хадсон вздохнула с облегчением.
— Как скажете, мистер Холмс. Но после того недавнего случая я предпочитаю не рисковать.
— И заслуживаете только похвалы за вашу предусмотрительность, — сказал Холмс, забирая у нее из рук сверток.
— Тут недавно, — пояснил он, когда великомученица-экономка снова оставила нас вдвоем, — миссис Хадсон принесла пакетик. Это было связано с одним небольшим делом, которое я успешно довел до конца, и пакетик этот прислал джентльмен, настроенный отомстить, но недооценивший моего тонкого слуха. Тиканья часового механизма я просто не мог не расслышать, а потому попросил принести ведро воды. Этот маленький инцидент так напугал миссис Хадсон, что она никак не может его позабыть.
— И это меня не удивляет!
— Да… Но что же нам пришло на этот раз? Хм… Примерно пятнадцать дюймов на шесть. Четыре дюйма в толщину. Тщательно упаковано в обычную коричневую оберточную бумагу. Отправлено, судя по штемпелю, из Уайтчапеля. Фамилия и адрес написаны, как я рискнул бы предположить, женщиной, которой не часто доводится браться за перо.
— Судя по этим каракулям, вы недалеки от истины. И почерк, без сомнения, женский.
— Тогда, значит, мы сходимся во мнении, Ватсон. Отлично! Попробуем разобраться в этом деле досконально?
— Непременно!
Таинственный пакет вызвал у него интерес, а у меня и подавно; его глубоко посаженные серые глаза даже засветились, когда он удалил оберточную бумагу и извлек на свет плоский кожаный футляр. Он протянул его мне, чтобы я смог рассмотреть.
— Вот что нам прислали, стало быть. Что скажете, Ватсон?
— Это набор хирургических инструментов.
— Вам и карты в руки — кто, кроме вас, лучше разбирается в таких вещах? Вам не кажется, что это довольно дорогой хирургический набор?
— Разумеется. Кожа на футляре необыкновенно хорошей выделки. Великолепная ручная работа.
Холмс поставил футляр на стол, открыл его, и мы молча стали разглядывать содержимое. В футляре был обычный набор инструментов. Каждый из них лежал в специально сделанном для него углублении футляра, устланного изнутри пурпурным бархатом. Одно из углублений было пустым.
— Какого инструмента не хватает, Ватсон?
— Большого скальпеля.
— Анатомического скальпеля, которым делают вскрытия, — кивнул Холмс и достал свою лупу. — О чем нам может сказать этот ящик? Ну, начнем с самого очевидного, — сказал он, тщательно осматривая футляр и его содержимое. — Инструменты принадлежали медику, который оказался в сложном финансовом положении.
Как обычно, я был принужден признать свою совершенную слепоту, сказав:
— Боюсь, что для вас это очевиднее, чем для меня.
Холмс, занятый своими исследованиями, рассеянно ответил:
— Если вам круто придется в жизни, Ватсон, что из своих вещей вы снесете в ломбард в последнюю очередь?
— Мои инструменты, естественно. Но…
— Вот то-то и оно.
— А откуда вы знаете, что этот ящичек сдавали в ломбард?
— У нас сразу два доказательства тому. Поглядите через лупу — вот сюда.
Я посмотрел на место, которое он указал.
— Белое пятно.
— Политура для чистки серебра. Ни один врач никогда не стал бы чистить свои инструменты такой жидкостью. Кто-то, кому был важен только внешний вид, чистил эти инструменты так, будто это простые столовые ножи.
— Сейчас, когда вы мне указали на это, Холмс, я могу только согласиться с вами. А какое второе свидетельство?
— Вот эти следы мела у шарнира. Их едва можно разглядеть теперь, но если постараться, можно разобрать, что здесь некогда был номер. Номер, который обычно ставят в ломбарде. Это, без сомнения, был номер квитанции.
Я ощутил, как кровь бросилась мне в лицо.
— Так значит, набор был украден! — воскликнул я. — Кто-то украл его у врача и сдал в ломбард.
Уверен, читатели поймут меня и простят мне горячность. Мне просто необыкновенно тяжело было представить себе иное: что какой-то медик даже в стесненных обстоятельствах окажется способен расстаться с инструментами своей благородной профессии.
Но Холмс лишил меня моих иллюзий.
— Боюсь, дорогой Ватсон, — сказал он, приходя в наилучшее расположение духа, — что вы без должного тщания осмотрели представленный вам материал. Владельцы ломбардов — люди очень осмотрительные. В их профессиональные обязанности входит не только оценка приносимых вещей, но и оценка людей, которые их приносят. Если бы у того из них, кто принимал этот операционный набор, возникла хотя бы тень подозрения, что он украден, он ни за что не выставил бы его на витрину. А именно это он и проделал, как вам, конечно, уже бросилось в глаза.
— Как мне, конечно, ничуть не бросилось в глаза! — сказал я несколько раздраженно. — Ради всего на свете, скажите, с чего вы взяли, что этот ящик был выставлен в витрине?
— Присмотритесь-ка получше, — сказал Холмс. — Этот ящичек открытым стоял в таком месте, где на него падали прямые солнечные лучи. Разве не такой вывод напрашивается при виде выцветшего бархата на внутренней поверхности крышки. А то, что он выцвел столь сильно, говорит нам, что ящичек простоял под солнечными лучами достаточно долго. Разве нельзя на этом основании сделать вывод, что он стоял в витрине?
Мне оставалось только кивнуть. Как всегда, когда Холмс пояснял, как он пришел к столь ошеломляющим результатам своих наблюдений, все казалось простым и понятным даже ребенку.
— Жаль только, — сказал я, — что мы не знаем, где искать этот ломбард. Такой редкостный подарок, пожалуй, заслуживает того, чтобы мы выяснили, откуда он взялся.
— Пока не знаем, Ватсон, — сказал Холмс с язвительным смешком. — Но уже можно сказать, что искомый ломбард находится где-то на окраине. Окно его выходит на юг, на узкую улочку. Дела в ломбарде идут неважно. А владелец — иностранец. По крайней мере это-то вы заметили?
— Ничего подобного я не заметил, — сказал я, снова начиная сердиться.
— Мой дорогой Ватсон, — сказал он, свел ладони и приложил друг к другу кончики пальцев, в то же время дружелюбно поглядывая на меня. — Вы видите все, просто вам не удается правильно воспринять то, что вы видите. Следите за моими рассуждениями. Ни один из студентов, изучающих медицину в городе Лондоне, не воспользовался случаем, чтобы купить в ломбарде этот набор, а я уверяю вас, что такое было бы просто немыслимо, если бы ломбард находился где-то в центре, на оживленной улице. Отсюда и мой вывод о том, что ломбард расположен где-то на окраине.
— Но почему он непременно должен находиться на южной стороне узкой улочки?
— А вы посмотрите, где выцвел этот ящик. Равномерная полоса вдоль верхнего края футляра, и больше — нигде. Таким образом, солнечный свет попадал на открытый футляр только тогда, когда светило солнце в зените, и лучи могли падать почти отвесно, так, что им не мешало здание напротив. Следовательно, ломбард находится на южной стороне узкой улочки.
— А каким образом вы пришли к выводу, что хозяин этого ломбарда — иностранец?
— Поглядите, как написана мелом цифра семь на этой стороне. На косой палочке — маленький поперечный штрих. Ни один англичанин свои семерки с таким штрихом не пишет.
Я, как обычно, почувствовал себя, словно школьник четвертого класса, который, будучи спрошенным, никак не может вспомнить слова национального гимна.
— Холмс, Холмс, — сказал я, качая головой, — вы снова и снова поражаете меня…
Но он уже не слушал. Он снова склонился над ящиком и подцепил пинцетом край бархата. Тот легко отошел.
— Ага! И что же мы видим? Кто-то пытался что-то скрыть.
— Скрыть, Холмс? Что же? Пятна? Царапину?
Он показал мне длинным, тонким пальцем:
— Вот что.
— Так ведь это же фамильный герб!
— Герб, который, признаюсь, мне незнаком. Будьте так добры, Ватсон, дайте мне «Книгу пэров» Берка.
Пока я ходил к стеллажу, чтобы выполнить его поручение, он продолжил свое исследование герба, бормоча себе под нос.
— Вытиснен на коже ящичка. Выглядит как новенький.
Он выпрямился.
— Это многое может сказать нам о хозяине этого ящичка.
— Вероятно, то, что он человек, который привык заботливо относиться к своим вещам?
— Вероятно. Но я-то имел в виду совсем другое…
Он вдруг умолк. Я протянул ему справочник Берка, и он быстро стал листать страницы.
— Ага, вот и он.
Холмс недолго разглядывал герб, потом захлопнул книгу, положил на стол и упал в кресло. Проницательные его глаза уставились в какую-то воображаемую точку вдали.
Я просто не смог далее сдерживать свое нетерпение.
— Герб, Холмс! Чей это герб?
— Прошу прощения, Ватсон, — сказал Холмс, сразу возвращаясь к действительности. — Кеннет Осборн, герцог Шайрский.
Это имя было знакомо мне. Точнее, знакомо всей Англии.
— Знаменитая фамилия.
Холмс рассеянно кивнул.
— Родовое поместье герцогов Шайрских расположено, если я не ошибаюсь, в Девоншире. На краю болот — охотничьи угодья, которые высоко ценятся благородными спортсменами. Усадьба — которая, собственно, представляет собой скорее феодальный замок — довольно древняя. Замку добрых четыреста лет. Классический пример готической архитектуры. Я мало знаком с историей этого рода, но уверен, что никто из них никогда не имел ничего общего с преступным миром.
— Таким образом, Холмс, — сказал я, — мы опять вернулись к тому, с чего начали.
— Так оно и есть.
— Мы вернулись к вопросу, который звучит так: почему вам послали этот хирургический набор?
— Возможно, это своего рода вызов.
— Может быть, письмо с пояснениями задержалось и придет позднее?
— Если так, то вы без труда получите ответ на свой вопрос, Ватсон, — сказал Холмс. — А потому предлагаю дать отправителю данной посылки немного времени — ну, скажем…
Тут он остановился, чтобы заглянуть в свой потрепанный справочник Брадшо, где были указаны все расписания британских железных дорог.
— …Скажем, до десяти тридцати завтрашнего утра. Если к тому времени мы не получим никаких пояснений, то отправимся на Паддингтонский вокзал и скорым поездом поедем в Девоншир.
— А почему, Холмс?
— По двум причинам. Во-первых, небольшая поездка по английской провинции именно в это время года, когда столь совершенна игра красок природы, была бы в высшей степени приятна и полезна для двух скучающих лондонцев.
— А во-вторых?
По его серьезному лицу вдруг пробежала весьма странная улыбка.
— Было бы весьма достойным и похвальным шагом, — сказал мой друг Холмс, — вернуть герцогу Шайр-скому его собственность, не так ли?
С этими словами он вскочил и схватил свою скрипку.
— Погодите, Холмс! — воскликнул я. — Вы что-то недоговариваете!
— Нет, дорогой мой Ватсон, — сказал он и быстро заводил смычком по струнам. — Но интуиция подсказывает мне, что мы собираемся впутаться в высшей степени темную историю.
Эллери оторвался от рукописи. Грант Эймз Третий наливал себе очередную порцию виски.
— Если ты будешь продолжать в этом духе, кончишь циррозом печени, — сказал Эллери.
— Старый ты зануда, — ответствовал Эймз. — Как ты не поймешь, что в данный момент я ощущаю себя причастным к мировой истории! Вот так-то, парень. Я — комедиант на великой сцене жизни!
— Ты очень хорош на ней в роли запойного пьяницы.
— Нет, ты просто ханжа и пуританин. Я говорю об этой рукописи, а ты никак не поймешь. В 1888 году Шерлок Холмс получил таинственный набор хирургических инструментов. Это был вызов, брошенный его великолепному интеллекту, и началось одно из его великих приключений. И вот три четверти века спустя другой известный детектив тоже получает некий пакет…
— Куда ты клонишь? — проворчал Эллери, который явно разрывался между рукописью доктора Ватсона и пишущей машинкой, поджидавшей его.
— Стоит нам, ведомым интеллектом современного детектива, пуститься в современные же приключения, как параллель с Холмсом станет просто идеальной. За дело, дорогой мой Эллери. Я буду твоим Ватсоном.
Эллери содрогнулся от такой перспективы.
— Разумеется, ты вправе усомниться в моей квалификации. Однако в свое оправдание я могу сказать, что самым внимательнейшим образом следил за жизненным путем учителя и наставника.
Эллери недоверчиво поглядел на гостя.
— В самом деле? Ну, хорошо, юный эрудит, вот тебе цитата: «Весной 1894 года у всего Лондона перехватило дух: у большинства от страсти к сенсациям, у верхних десяти тысяч — от негодования…»
— «…Был убит один из представителей высшего света, Рональд Адэр.» Конец цитаты, — не задумываясь, продолжил Эймз. — «Пустой дом», из «Возвращения Шерлока Холмса».
— Цитата: «С этими словами она достала маленький блестящий револьвер и несколько раз выстрелила с расстояния…
— …не более двух шагов в грудь Милвертону». Конец цитаты. «Взломщик во фраке».
— Вы сами себя превзошли, Ватсон! Цитата: «Они — разбитые, но не сломленные. Оскорбленные, но не обесчещенные».
— Конец цитаты. — Плейбой вздохнул. — Все эти попытки поставить меня в тупик — просто детская забава, дорогой Эллери. Тут ты процитировал самого себя — «Противник в игре».
Эллери хмуро поглядел на него. Все-таки у этого парня есть в голове еще что-то, кроме пышных блондинок и дорогого виски.
— Туше, туше. Полная победа. Ты положил меня на лопатки. Но мы еще поглядим. Я еще загоню тебя в угол…
— Наверняка загонишь, если будешь приставать ко мне достаточно долго. Но я тебе не дам. За дело, мистер Квин. Ты прочитал первую главу рукописи. И уже из нее ты должен сделать парочку твоих знаменитых кви-новских умозаключений — если не сможешь, я никогда больше ни у кого не зачитаю ни одной твоей книги.
— Все, что я тебе могу сказать в данный момент — рукопись, которая якобы написана Ватсоном, отличается точностью и энергичностью стиля. В ней нет никаких излишеств и стремления сделать изложение поцветистее.
— Да, до Холмса тебе далековато, дружище. Вопрос-то ведь стоит иначе: это рукопись Ватсона или нет? Да или нет? За дело, Квин! Покажи, на что ты способен.
— Ладно, помолчи, — сказал Эллери и снова углубился в чтение.
В поздние свои годы мой друг Шерлок Холмс, как я уже имел случай сообщить в другой связи, удалился от бурной лондонской жизни в Саут Даунз, чтобы там всецело посвятить себя пчеловодству. Таким образом, он без всякого сожаления оставил свою стезю детектива и предался этому сельскому занятию с той же целеустремленностью, которая позволяла ему выводить на чистую воду самых изощренных преступников мира.
Однако в то время, когда по улицам и переулкам Лондона бродил Джек Потрошитель, Холмс был еще с головы до ног горожанином. Большой город сформировал все его привычки, весь образ жизни. Все его органы чувств были отлично приспособлены для того, чтобы распознать опасности. Лондона как на рассвете, так и в сумерках. Обычная вонь какого-нибудь переулка в Сохо была способна заставить его ноздри нервно затрепетать, зато сельские весенние ветерки, приносящие с собой чудесные запахи, способны были, скорее, нагнать на него Дрему.
Поэтому я с удивлением и с удовольствием наблюдал в то утро, как он глядит на пейзажи, проплывающие за окном скорого поезда, который стремительно увозил нас в Девоншир. Он долго смотрел в окно с необычайной сосредоточенностью, а затем расправил свои узкие плечи.
— Ах, Ватсон! Свежий воздух приближающейся зимы. Сущее благодеяние для организма.
Сам я в этот момент держался иного мнения, поскольку невоспитанный шотландец, севший в поезд вместе с нами, заполнил все купе дымом отвратительной сигары, которую как раз держал в зубах. Но Холмс, казалось, не замечал этой вони. Листья за окном пожелтели, и яркие краски осени проносились мимо нас.
— Это — Англия, Ватсон. Второй Эдем. Почти что рай.
Цитата из Шекспира в устах Холмса еще усилила мое удивление. Разумеется, мне было известно, что друг мой — человек достаточно сентиментальный, хотя рациональная его натура позволяла проявляться этому лишь в очень редких случаях. Однако гордость за отечество всегда жила в душе англичанина, а Холмс в этом отношении не был исключением из правила.
Чем ближе мы подъезжали к цели нашего путешествия, тем больше с лица его исчезало беззаботное выражение. Он приобретал все более задумчивый вид.
Мы ехали сейчас среди болот — среди илистых трясин, которые, будто родимые пятна, выделялись на лике Англии. Природа будто задалась целью сделаться кулисами для нашего действия. Солнце исчезло за тяжелыми тучами, и, казалось, в этих местах царят вечные сумерки.
Вскоре мы вышли на перрон маленькой провинциальной станции. Холмс засунул руки в карманы, и глубоко посаженные глаза его засветились, как это бывало часто, когда он был занят решением какой-то проблемы.
— Помните историю Баскервилей, Ватсон? Проклятие, которое лежало на их роде?
— Ну, конечно же, помню!
— Их родовое поместье расположено здесь неподалеку. Правда, мы направляемся сейчас в противоположную сторону.
— Ну и слава богу. Эта адова собака до сих пор преследует меня во сне.
Я был немного сбит с толку. Обычно Холмс, занятый расследованием очередного дела, не замечал ровно ничего вокруг; ни одна обломленная веточка не укрывалась тогда от его взгляда, но пейзажи, открывавшиеся кругом, оставались вне поля его зрения. Столь же мало он был склонен в такие минуты предаваться воспоминаниям. А сейчас он даже нетерпеливо прохаживался из стороны в сторону с таким видом, будто уже сожалеет, что поддался минутному порыву и решил поехать сюда.
— Ничего, Ватсон, — сказал он, — сейчас мы наймем кабриолет и покончим со всем этим делом.
Пони, ангажированный нами, без сомнения, принадлежал к той породе, которая привольно живет на здешних болотах, однако оказался достаточно прирученным экземпляром и равномерно затрусил по дороге от деревни к поместью герцога Шайрского. Немного спустя показались башни его замка, что придало окрестному виду еще больше невыразимой тоски.
— Охотничьи угодья расположены позади замка, — сказал Холмс. — У герцога тут обширные владения.
Он изучающим взглядом обвел пейзаж и добавил:
— Что-то я сильно сомневаюсь, Ватсон, что за этими мрачными стенами мы найдем радушного краснощекого весельчака-хозяина.
— Что наводит вас на такую мысль?
— Люди обычно несут на себе отпечаток окружающей их природы. Вы же помните — в Баскервилль-Хол-ле не было ни одного веселого лида.
Спорить с этим было трудно, и я стал разглядывать замок герцога Шайрского, какой-то неприветливо-серый. Раньше он был обнесен рвом и оснащен подъемным мостом, но последующие поколения для защиты своей жизни и имущества предпочли полагаться на местный полицейский участок. Ров был засыпан, а цепи моста уже давным-давно не громыхали, поднимая его.
Дворецкий провел нас в скупо обставленную и холодную гостиную, попросил назвать свои имена. И вел себя так, будто он — Харон собственной персоной, желающий удостовериться в наших правах на пересечение вод Стикса. Я скоро убедился, что предсказание Холмса верно. Герцог Шайрский оказался самым холодным и отталкивающим человеком из всех, кого я когда-либо встречал.
Он был худ и вообще имел вид чахоточного больного. Однако первое впечатление было обманчивым. Стоило взглянуть на него вблизи, и сразу было видно, что цвет его лица довольно свеж, а хрупкое на вид тело жилисто и отличается незаурядной силой.
Герцог не предложил нам сесть. Вместо этого он довольно сухо сказал:
— Вам повезло, что вы застали меня здесь. Приехали бы часом позже — я бы уже отбыл в Лондон. Я редко появляюсь здесь, в деревне. Чем обязан?
Тон Холмса никоим образом не соответствовал скверным манерам этого аристократа.
— Ваша милость, мы ценим ваше время и не займем ни минутой больше, чем необходимо. Мы явились только затем, чтобы принести вот это.
С этими словами он достал операционный набор, который мы завернули в коричневую оберточную бумагу и запечатали.
— Что это? — спросил герцог, не двинувшись с места.
— Предлагаю вам, ваша милость, открыть и посмотреть самим, — ответил Холмс.
Герцог Шайрский нахмурил лоб, потом развернул бумагу.
— Откуда это у вас?
— Сожалею, но прежде чем ответить, я вынужден просить вашу милость опознать это как вашу собственность.
— В первый раз вижу. Ради всего святого, как вам вообще пришло в голову принести это мне?
Герцог открыл футляр и уставился на инструменты с нескрываемым удивлением.
— О причине, которая привела нас сюда, вы сможете узнать, если отогнете край бархата.
По-прежнему хмурясь, герцог последовал совету Холмса. Он удивленно посмотрел на герб, а я при этом не сводил с него глаз. Взгляд герцога внезапно изменился. На тонких губах появилась слабая тень улыбки, в глазах мелькнул огонек. Он рассматривал ящик с такой миной, которую трудно было истолковать как-то иначе, чем выражение полного удовлетворения, почти что триумфа. Однако выражение это исчезло с лица герцога так же быстро, как и появилось на нем.
Я поглядел на Холмса, в надежде, что получу разгадку столь странной мимики, поскольку знал, что реакция аристократа от него не укрылась. Однако проницательные глаза моего друга были полуприкрыты, а лицо было совершенно непроницаемым. Как маска.
— Если я не ошибаюсь, вы получили ответ на свой вопрос, ваша милость, — сказал Холмс.
— Ну разумеется, — сказал герцог таким тоном, как будто произошло пустяковое недоразумение, и теперь все разъяснилось. — Набор не принадлежит мне.
— Может быть, ваша милость сможет дать нам какие-то сведения, которые указали бы на владельца?
— Я думаю, владелец — мой сын. Без сомнения, инструменты принадлежали Майклу.
— Набор побывал в лондонском ломбарде.
На губах герцога появилась сардоническая усмешка.
— Меня это не удивляет.
— Быть может, вы могли бы сообщить нам адрес вашего сына?
— Тот сын, о котором я говорю, мистер Холмс, мертв. Мой младший сын, сэр.
— Выражаю вам свои соболезнования, ваша милость, — сказал Холмс мягко. — Он умер от болезни?
— От тяжелой болезни. Он умер полгода назад.
То, что герцог все время выделяет слова «мертв», «умер», показалось мне странным.
— Ваш сын был врачом? — спросил я.
— Он учился на врача, но не окончил курс — как, впрочем, не окончил в жизни вообще ничего из того, за что брался. А потом он умер.
Снова эта странная интонация. Я многозначительно поглядел на Холмса, но его, казалось, в этот момент больше интересовала громоздкая мебель и сводчатый потолок — во всяком случае, глаза его бесцельно блуждали по залу, а руки свои с нервными тонкими пальцами он скрестил за спиной.
Герцог Шайрский протянул ему ящичек.
— Поскольку это не моя собственность, я отдаю ее вам. А теперь вынужден принести вам свои извинения — мне пора собраться в дорогу.
Поведение Холмса просто удивило меня. Он ни словом не обратил внимания герцога на его недопустимо высокомерное поведение. Обычно не в правилах Холмса было позволять так бесцеремонно обходиться с собой. Но тут он поклонился чуть ли не заискивающе и сказал:
— Мы не займем больше вашего времени, ваша милость.
Тем не менее герцог продолжал вести себя просто вызывающе. Он и не подумал вызвать звонком дворецкого. Нам пришлось, таким образом, самим искать дорогу к выходу под его недоверчивым взглядом.
Правда, это привело к счастливой случайности. Когда мы шли по огромному холлу к выходу из замка, через боковую дверь вошли двое — мужчина и девочка.
В отличие от герцога, они безусловно вызывали симпатию. Девочке было лет девять-десять. На бледном ее личике появилась при виде нас приветливая улыбка. Глаза худощавого мужчины, который сопровождал ее, смотрели внимательно, вопрошающе, но не враждебно — просто с любопытством. Он был темноволос, и сходство его с герцогом Шайрским просто трудно было не заметить. Перед нами, без сомнения, был старший из его сыновей.
Мне не показалось, будто эта встреча — такой уж невероятный сюрприз. Но моего друга Шерлока Холмса она буквально потрясла. Он остановился, как вкопанный. Хирургический набор вылетел у него из рук и ударился об пол так, что инструменты со звоном рассыпались по залу.
— Как это неуклюже с моей стороны! — воскликнул он и еще усугубил свою неловкость — встал так, что загородил мне дорогу: я просто не мог подступиться к рассыпавшимся инструментам.
Улыбаясь, мужчина поспешил нам на помощь.
— Разрешите мне, сэр, — сказал он и опустился на колени.
Девочка, не раздумывая, устремилась вслед за ним.
— Я помогу тебе, папа.
Улыбка на лиде мужчины сделалась еще шире.
— Ну конечно же, сокровище мое, мы вместе поможем этому господину. Ты можешь подавать мне инструменты, а я буду складывать. Но смотри, осторожней, а то порежешься.
Мы молча наблюдали, как девочка один за другим протягивает отцу блестящие инструменты. Нескрываемая его нежность к дочери была просто трогательной. Он ни на мгновение не сводил с нее своих глаз, а сам не глядя раскладывал инструменты по своим местам в ящичке.
Сложив все инструменты, которые подала дочь, он выпрямился. Однако девочка продолжала искать.
— А где еще один, папа? Одного не хватает.
— Наверное, его и не было, золотко мое. Я что-то не вижу его нигде на полу.
Он поднял на Холмса вопросительный взгляд, и тот, наконец, вышел из состояния глубокой задумчивости, в котором, казалось, пребывал.
— Совершенно верно, один отсутствовал, сэр. Я благодарю вас от всего сердца. Извините, пожалуйста, мою неуклюжесть.
— Не стоит благодарности. Надеюсь, инструменты не пострадали.
Он протянул ящичек Холмсу. Тот с улыбкой взял его.
— Вероятно, я имею честь говорить с лордом Кар-факсом?
— Совершенно верно, — сердечно сказал брюнет. — А это моя дочь Дебора.
— Разрешите мне представить моего коллегу — доктора Ватсона. Мое имя Шерлок Холмс.
Это имя, казалось, произвело на лорда Карфакса большое впечатление. В его глазах отразилось удивление.
— Доктор Ватсон, приветствую вас, — пробормотал он, не сводя взгляда с Холмса. — А вы, сэр… Для меня большая честь видеть вас. Мне доводилось читать о ваших приключениях.
— Вы льстите мне, Ваше Лордство, — поклонился Холмс.
Глаза Деборы так и сияли. Она сделала книксен и сказала:
— И для меня это тоже большая честь — составить знакомство с вами, господа.
Все это прозвучало необычайно трогательно.
Лорд Карфакс смотрел на дочь с гордостью, но чувствовалось: во всем, что он делает и говорит, сквозит какая-то печаль.
— Дебора, — сказал он с абсолютной серьезностью, — это великое событие в твоей жизни, которое тебе следует хорошенько запомнить. Сохрани в своей памяти день, когда ты познакомилась с этими двумя господами.
— Я сделаю это, папа, — торжественно произнесла маленькая девочка, и по всему было видно, что она исполнит свое обещание.
Она — ив этом у меня не было никаких сомнений — яв*но никогда не слышала о нас раньше.
Холмс закончил обмен любезностями.
— Ваше Лордство, мы явились сюда, чтобы вернуть этот ящичек герцогу Шайрскому, которого я считал его законным владельцем.
— И вам пришлось убедиться в своей ошибке.
— Именно так. Его милость высказал предположение, что ящик, вероятно, принадлежал Майклу Осборну, вашему покойному брату.
— Он умер? — Судя по интонации, это скорее был не вопрос, а сомнение в сказанном.
— Так нам было сообщено.
Теперь на лице лорда Карфакса отражалась уже неприкрытая печаль.
— Может быть, это правда, а может, и нет. Мой отец, как вы без сомнения уже имели случай убедиться, мистер Холмс, — человек строгий и непреклонный. Для него превыше всего доброе имя Осборнов. Именно поэтому он столь страстно печется о том, чтобы родословное древо герцогов Шайрских оставалось без малейшего изъяна. Когда он отрекся от моего младшего брата, примерно полгода назад, Майкл для него все равно что умер.
Он вздохнул.
— Боюсь, что для отца Майкл умер, даже если он еще жив.
— А вы сами не знаете, жив ли еще ваш брат? — спросил Холмс.
Лорд Карфакс наморщил лоб, что придало ему особенное сходство с герцогом. Мне показалось, что он хочет уйти от прямого ответа.
— Выразимся так, сэр: у меня нет никаких доказательств, что он умер.
— Понимаю, — ответил Холмс.
Потом он поглядел с высоты своего роста на девочку и улыбнулся. Дебора Осборн подошла ближе и вложила свою ручку в его ладонь.
— Вы мне очень нравитесь, сэр, — сказала она торжественно.
Это был просто восхитительный миг. Столь откровенное признание, кажется, необычайно смутило Холмса.
— Ну хорошо, лорд Карфакс, — сказал он, не выпуская ручку девочки из своей. — Пусть ваш отец — человек суровый. Но выгнать из дому сына, отречься от него! Решиться на такое нелегко. Ваш брат явно совершил какой-то тяжелый проступок.
— Майкл женился вопреки воле отца. — Лорд Карфакс пожал плечами. — Не в моих правилах обсуждать с чужими людьми семейные дела, мистер Холмс, но Дебора…
Он провел рукой по блестящим волосам дочери.
— Дебора не ошибается в людях, и я полагаюсь на нее.
Я все время ждал, что Его Лордство спросит, чем вызван интерес Холмса к Майклу Осборну, но он так и не сделал этого.
Однако Холмс сам ответил на этот невысказанный вопрос. Он протянул лорду Карфаксу футляр с хирургическими инструментами.
— Вероятно, я вправе передать это вам, Ваше Лордство.
Лорд Карфакс взял ящичек с молчаливым поклоном.
— А теперь нам пора в путь — боюсь, поезд нас ждать не станет.
Холмс снова поглядел с высоты своего роста на девочку.
— До свидания, Дебора. Ни я, ни доктор Ватсон уже давно не испытывали столь приятных чувств, какие вызвало наше знакомство с тобой.
— Надеюсь, что вы скоро приедете снова, сэр, — ответила девочка. — Здесь так одиноко, когда нет папы.
На обратном пути до деревни Холмс был крайне молчалив. Он едва откликался на мои замечания по поводу произошедшего в замке. Только в вагоне поезда, стремительно уносившего пас в Лондон, он сделался разговорчивее. На его худом лице появилось хорошо знакомое мне отсутствующее выражение, и он сказал:
— Интересный все-таки человек. Как полагаете, Ватсон?
— Может быть, — ответил я сердито. — Но притом еще и самый антипатичный из всех, кого я видел. Именно такие люди — слава богу, их не так много на свете — создали английскому дворянству дурную репутацию.
Мой гнев, казалось, позабавил Холмса.
— Я имею в виду сына, а не отца.
— Сына? Меня, конечно, тронула привязанность лорда Карфакса к своей дочери…
— Но вам показалось, что он чересчур говорлив?
— Именно это впечатление у меня и возникло, Холмс, хотя я бы и затруднился объяснить, как вы догадались об этом. Я ведь не принимал участия в разговоре.
— На вашем лице отражается все, мой дорогой Ватсон, — ответил он.
— Он ведь и сам признал, что слишком откровенно говорит о семейных делах.
— Но соответствовало ли это действительности? Давайте для начала предположим, что он глуп. В этом случае перед нами был любящий отец со склонностью к болтливости.
— А если мы допустим более сложный вариант: он считает глупцами всех остальных?
— Тогда он произвел на нас именно то впечатление, которого и добивался; и я лично склонялся бы скорее ко второму мнению. Ему знакомо мое имя и моя репутация, Ватсон, и ваша тоже. Он вряд ли поверил в ту роль добрых самаритян, которую мы разыгрывали, делая вид, будто готовы ехать хоть на край света только затем, чтобы вернуть старый хирургический набор его законному владельцу.
— Но почему он в таком случае был с нами излишне откровенен?
— Но дорогой мой! Ведь он не сказал нам ничего такого, чего бы я уже не знал или не мог бы без труда узнать из подшивки любой лондонской газеты.
— А что он нам не сказал?
— Жив его брат Майкл или нет. Поддерживает ли он связь с братом или нет.
— Кажется, он ничего не знает о брате — судя по тому, что мы от него слышали.
— А вот это, Ватсон, как раз тот вывод, который вы, вероятно, и должны были сделать.
Не успел я вставить и слова, как он продолжил:
— Вам следует знать, что я поехал к герцогу Шайр-скому не без некоторой предварительной подготовки. У Каннета Осборна было двое сыновей, когда он унаследовал герцогский титул. Младшему, Майклу, титул, разумеется, по наследству не переходил. Я не могу знать, в какой мере это возбудило у него ревность и зависть; во всяком случае, он повел себя так, что лондонские журналисты стали звать его развратником и кутилой. Вот вы только что говорили, что отец его просто нечеловечески жесток, Ватсон. Но та информация, которой я располагаю, говорит о противоположном — герцог был явно снисходителен к своему младшему сыну. Однако в конце концов терпение отца лопнуло — когда сын женился на женщине, которая была представительницей древнейшей профессии в мире — проституткой.
— Я начинаю постепенно понимать, — пробормотал я. — По злобе или из ненависти он хотел опозорить титул, который не мог получить по наследству.
— Быть может, — сказал Холмс. — Во всяком случае, для герцога это объяснение так и напрашивалось.
— Я этого не знал, — пристыженно проговорил я.
— Просто это так по-человечески, дорогой мой Ватсон, — принимать сторону пострадавшего. Но для начала было бы неплохо точно выяснить, кто именно пострадал на самом деле. Что до герцога, то я готов признать — он человек тяжелый. Но ему приходится нести свой крест.
— Тогда наверное, — разочарованно проговорил я. — и моя оценка лорда Карфакса так же далека от истины.
— Не знаю, Ватсон. У нас очень мало зацепок. Во всяком случае, он совершил две ошибки.
— Я ничего не заметил.
— Точно так же, как и он сам.
Но мои мысли уже занимали вещи более принципиальные.
— Холмс, — сказал я, — все-таки тут что-то не так. Неужели мы на самом деле предприняли всю эту поездку только для того, чтобы вернуть этот набор законному владельцу? Или…
Мой друг в задумчивости продолжал глядеть в окно купе.
— Набор инструментов принесли нам на квартиру. Я не думаю, что нас просто спутали с бюро находок.
— Но кто прислал его нам — вот вопрос?
— Кто-то, кто хотел, чтобы мы его получили.
— Выходит, нам остается только ждать дальнейших известий?
— Ватсон, я не хочу сказать, что в этом деле есть что-то весьма темное. Но тем не менее чутье подсказывает мне, что ваше желание еще вероятно исполнится.
— Мое желание?
— Если я не ошибаюсь, вы недавно выражали мнение, что мне следует предложить свою помощь Скотланд-Ярду в раскрытии дела Джека Потрошителя.
— Холмс!..
— Разумеется, у нас нет никаких доказательств, что существует какая-то связь между Потрошителем и этим хирургическим набором. Но тем не менее анатомического скальпеля в нем недостает.
— А я-то сразу и не понял, что это означает! Наверное, уже сегодня ночью он вонзится в тело несчастной жертвы!
— Исключить такую возможность нельзя. Может быть, именно на нее и хотел намекнуть нам таинственный отправитель набора, изъяв из него скальпель.
— Почему же он не указал своего имени и адреса?
— На то могло быть несколько причин. Вероятнее всего самая главная из них — обыкновенный страх. Думаю, что со временем мы выясним истину.
Холмс погрузился в то состояние, которое так хорошо было знакомо мне. Я знал, что дальше приставать к нему с расспросами не имеет смысла. Я откинулся на спинку дивана и хмуро стал обозревать окрестности, а поезд между тем несся в сторону Паддингтона.
Эллери оторвался от чтения.
Грант Эймз, занятый опустошением невесть какого по счету бокала виски, жадно спросил его:
— Ну что?
Нахмурив лоб, Эллери поднялся и направился к книжной полке. Там он достал какую-то книгу и принялся ее перелистывать. Грант ждал. Эллери снова поставил книгу на свое место и вернулся.
— Стало быть, Кристиансон.
Грант недоумевающе поглядел на него.
— Как мне удалось выяснить сейчас из справочника, Кристиансон был в то время владельцем известной бумажной мануфактуры. Вот ее водяной знак на бумаге дневника.
— Стало быть, все ясно как день!
— Вовсе не обязательно. Ясно только одно — нам больше не стоит сомневаться в подлинности рукописи. Раз так, могу сказать определенно: если мне предлагают ее купить, я отказываюсь. Если это подлинник, я не могу себе позволить таких расходов. Если же это все-таки подделка…
— Не думаю, чтобы речь шла о продаже рукописи, старина.
— А о чем же тогда?
— Откуда мне знать? Думаю, что кто-нибудь просто хотел, чтобы ты прочитал ее.
Эллери подергал себя за нос — верный признак того, что он — в раздумьях.
— Ты уверен, что тебе подложили дневник в машину именно во время пикника?
— Нигде в другом месте этого произойти не могло.
— Конверт надписан женским почерком, Сколько женщин там было?
Грант пересчитал по пальцам.
— Четыре.
— Были среди них какие-нибудь библиофилки, коллекционерки, любительницы антиквариата! Какая-нибудь старая дама, пропахшая лавандой и пылью?
— Да нет же, черт побери. Четыре молодых финтифлюшки, у которых на уме одно — как бы подцепить себе мужчину. Я имею в виду — мужа. Если честно, Эллери, то я просто не представляю себе, что хотя бы одна из них оказалась способной отличить Шерлока Холмса от Аристофана. Другое дело — ты со своими необычайными талантами. Тебе должно быть достаточно вечера, чтобы определить, кто это сделал.
— Вот что, Грант, в любое другое время я бы с удовольствием принял участие в этой игре. Но я ведь уже объяснял тебе — надо мной, как дамоклов меч, висит срок сдачи рукописи. Так что я просто не могу позволить себе такой роскоши.
— Только-то и всего, маэстро? Бог мой, парень, так ты, выходит, всего лишь ничтожный щелкопер? Я прихожу и приношу тебе замечательную, таинственную историю…
— А я, — сказал Эллери, положив дневник Гранту на колени и прихлопнув его для пущей убедительности рукой, — даю тебе от ворот поворот! Впрочем у меня есть к тебе предложение. Ты сейчас же испаряешься отсюда— бутылку, впрочем, можешь прихватить с собой — и занимаешься поисками подкинувшей дневник дамы.
— Это я и в самом деле попытаюсь осуществить, по мере своих скромных сил, — без особого подъема проговорил миллионер.
— Вот и прекрасно. Сообщай мне о своих успехах.
— Стало быть, рукопись не произвела на тебя впечатления?
— Разумеется, произвела.
Эллери будто против воли снова потянулся к дневнику и стал листать его.
— Так-то оно лучше, старина.
Эймз поднялся.
— А почему бы мне, собственно, не оставить его здесь? В конце концов, пакет был адресован тебе. А я и в самом деле мог бы тебе время от времени сообщать, как идут мои поиски…
— Но будь так добр — сделай интервалы между своими донесениями побольше.
— Слушаю и повинуюсь. Постараюсь как можно меньше обременять тебя.
— И даже еще меньше, пожалуйста. А сейчас отправляйся, Грант, я говорю абсолютно серьезно.
— Экий ты суровый, дружок. Ты вообще не способен понять шутки. Впрочем, — Эймз еще раз повернулся в дверях, — тебе надо заказать еще одну бутылку шотландского виски. В этой уже все кончилось.
Оставшись снова один, Эллери с минуту стоял в нерешительности. После недолгой борьбы с собой, положил тетрадку на диван и сел за письменный стол, уста-вясь на клавиши пишущей машинки. Та состроила ему ответную гримасу. Эллери покатался туда-сюда в своем вращающемся кресле на колесиках. Ему явно не сиделось на месте. Потом опять подъехал к машинке и принялся сосредоточенно тянуть себя за нос.
Тетрадка по-прежнему лежала на диване.
Эллери вставил в машинку чистый лист бумаги, простер над клавиатурой пальцы, подержал их так, раздумывая, и начал печатать.
Он печатал очень быстро. Потом остановился и прочел, что у него получилось; «Не судите, да не судимы будете, — сказала Ники».
— Вот и славно, — пробомотал он, — еще одна глава готова!
Ом вскочил, подбежал к дивану, схватил дневник, раскрыл его и принялся запоем читать третью главу.
— Кстати, Холмс, а какова судьба Уиггинса? — этот вопрос я задал назавтра, незадолго до полудня, пребывая вместе с Холмсом в квартире на Бейкер-стрит.
Накануне вечером, после нашего возвращения из замка герцога Шайрского, мы перекусили в ресторане на вокзале.
— Юный американский пианист Бэнтон играет сегодня в Альберт-Холле, — сказал мне Холмс, — могу порекомендовать его вашему вниманию, Ватсон.
— Что-то я раньше не слыхал, будто в Штатах есть какие-то заслуживающие внимания пианисты.
Холмс рассмеялся.
— Но-но, дорогой мой, вы просто несправедливы к американцам. В конце концов, они существуют на свете как нация уже больше века, и за это время один пианист у них все-таки появился.
— В таком случае буду счастлив сопровождать вас на его концерт.
— К моему сожалению, вынужден предложить вам сходить на этот концерт в одиночестве. А мне сегодня вечером еще предстоит поизучать кое-какие вещи, заниматься которыми лучше в темноте.
— В таком случае я предпочту кресло перед камином и одну из ваших восхитительных книг.
— Могу порекомендовать вам одну, которую я приобрел совсем недавно, — «Хижина дяди Тома» некоей американской дамы по фамилии Стоу, очень грустная история, которая должна встряхнуть эту нацию и заставить ее исправить одну большую несправедливость. Она, мне кажется, была одной из причин гражданской войны там. А я должен откланяться. Быть может, впрочем, я еще составлю вам компанию поздним вечером. Посидим и чего-нибудь выпьем на сон грядущий.
Но вернулся Холмс очень поздно. Я уже лег в постель. Он не стал меня будить, так что мы увиделись только за завтраком. Я надеялся, что он поведает о своих ночных делах, но он и не подумал. Больше того — Холмс, казалось, вообще не спешил заняться всем этим делом. В своем мышиного цвета халате он неподвижно сидел в задумчивости над чашкой чаю, не прекращая заполнять комнату густыми клубами дыма из своей любимой глиняной трубки.
Тут вдруг на лестнице раздался дружный топот, и в комнату вторглась дюжина самых грязных и оборванных мальчишек в Лондоне. Это была та самая холмсова невероятная банда уличных мальчишек, которых он называл то «Тайной полицией, отделением Бейкер-стрит», то «Подпольной армией», то «Партизанами с Бейкер-стрит».
— Смирно! — скомандовал Холмс.
Мальчишки выстроились каким-то немыслимым зигзагом. На чумазых их мордашках застыло то выражение, которое они сочли подобающим иметь по команде «смирно».
— Ну что, вы нашли его?
— Да, сэр, нашли, — ответил один из них.
— Это я его нашел, сэр, — перебил его другой и, улыбнувшись, обнаружил отсутствие сразу трех зубов.
— Очень хорошо, — сказал Холмс строго, — но не забывайте, что мы работаем вместе, парни. Мы одна команда, и не годится выпячивать свое я. Один за всех, все за одного.
— Так точно, сэр, — крикнули они дружно.
— Докладывайте.
— Это в Уайтчапеле.
— Вот как!
— На Грэйт-Хэптон-стрит, у моста. Улица там очень узкая, сэр.
— Очень хорошо, — сказал Холмс во второй раз. — Вот ваша плата. Ну, а теперь отправляйтесь.
Он дал каждому из мальчишек по блестящему шиллингу. Они удалились с тем же шумом и топотом, с которым пришли, и скоро их пронзительные детские голоса донеслись до нас с улицы.
Холмс выбил свою трубку.
— Уиггинс, вы спрашиваете? О, он делал это просто прекрасно. Сейчас служит в армии. Последнее известие от него пришло из Африки.
— Славный парень, насколько я припоминаю.
— Они все славные. А запасы маленьких нищих в Лондоне неисчерпаемы. Однако мне надо навести справки. Давайте собираться в путь.
Не надо было обладать даром ясновидца, чтобы догадаться, куда мы направляемся. Поэтому я ничуть не удивился, оказавшись перед витриной небольшого ломбарда на Грэйт-Хэптон-стрит в Уайтчапеле. Улица была, как это выявил с помощью дедуктивного метода Холмс и как подтвердили мальчишки, очень узкой. На противоположной ломбарду стороне стояли высокие дома. Когда мы подошли, на витрину как раз упали лучи солнца. На пей было написано: «Джозеф Бэкк, ломбард».
Холмс указал в угол витрины:
— Вот там и лежал набор, Ватсон. Видите, куда падают лучи солнца?
Я смог только кивнуть в знак согласия. Мне уже давно нужно было бы привыкнуть к безошибочности его умозаключений, но доказательства, вновь и вновь приводимые им, все равно потрясали меня.
В ломбарде мае приветствовал пухленький человек средних лет, усы которого топорщились и были подкручены на солдатский манер. Джозеф Бэкк был типичным немцем-предпринимателем, и его попытки подчеркнуто демонстрировать свой прусский дух были комичны.
— Чем могу быть полезен, господа? — сказал он с акцентом.
Мы, вероятно, были немножко повыше рангом, чем его обычные клиенты в этом квартале. Быть может, он надеялся взять у нас в залог какую-нибудь дорогую вещицу. Во всяком случае, хозяин встал перед нами навытяжку и щелкнул каблуками.
— Недавно мне преподнесли в подарок набор хирургических инструментов, — сказал Холмс. — Он был куплен у вас.
Выпуклые маленькие глазки господина Бэкка лукаво прищурились:
— И что же?
— Но один из предметов отсутствует. Мне бы хотелось иметь полный набор. У вас есть хирургические инструменты, среди которых я, быть может, найду недостающий?
— Сожалею, сэр. Но здесь я вам, пожалуй, ничем помочь не смогу.
Разочарование владельца ломбарда было просто безмерным.
— Вы припоминаете этот набор? То есть я хочу сказать — помните, когда вы его продали?
— Конечно, сэр. Только на прошлой неделе. Такие вещи попадают ко мне очень редко. Но когда эта женщина его выкупила и забрала, комплект был полным. Она сказала вам, что один из инструментов отсутствовал?
— Я уже не помню, — ответил Холмс небрежно. — Вы, значит, в данный момент не можете мне ничем помочь?
— Сожалею, сэр. У меня нет ни одного хирургического инструмента, о котором бы стоило вести речь.
Холмс притворился раздосадованным:
— Вот уж не везет так не везет! Все один к одному! Вы доставили мне большую неприятность, Бэкк.
Владелец ломбарда был явно сбит с толку.
— Вы несправедливы ко мне, сэр. Как я могу отвечать за то, что случилось с ящиком, если его уже унесли от меня?
Холмс пожал плечами:
— Наверное, вы правы, — сказал он вскользь. — Но все равно досадно. Конец не близкий. Я добирался до вас через весь город.
— Но, сэр, разве не проще было справиться у той несчастной, которая выкупала этот набор…
— Несчастной? Что вы хотите этим сказать?
Строгий тон, которым это произнес Холмс, перепугал торговца. Он, как большинство своих собратьев, был навязчив в своем стремлении услужить и тут же принялся извиняться:
— Простите, сэр. Та женщина вызвала у меня сострадание. Поэтому я и отдал ей ящичек за бесценок. От шрама все ее лицо перекосило. Кошмар. С тех пор оно мне даже по ночам снится.
— А, — пробормотал Холмс. — Если вы об этом, то понимаю вас.
На лице его отразилось разочарование. Но потом оно вдруг просветлело:
— Мйе пришла в голову одна идея. А что, если я попытаюсь связаться с тем, кто заложил у вас этот ящичек.
— Сомневаюсь, что это возможно. С тех пор прошло уже довольно много времени.
— Как давно это было?
— Сейчас я погляжу в своих книгах.
Наморщив лоб, Бэкк достал из тумбочки какой-то журнал и принялся листать его.
— Вот здесь написано. Почти четыре месяца назад. Как быстро летит время, сэр.
— Верно, — согласился с ним Холмс. — У вас есть фамилия и адрес этого джентльмена?
— Это был не джентльмен, это была дама.
Холмс и я переглянулись.
— Понимаю, — сказал Холмс, — но даже четыре месяца спустя, наверное, стоит попытаться. Как зовут ее, скажите, пожалуйста?
Владелец справился по своей книге:
— Янг. Мисс Салли Янг.
— А ее адрес?
— Приют для бедняков на Монтегю-стрит.
— Странный адрес, — заметил я.
— И вправду, сэр. В самом центре Уайтчапеля. Весьма опасное место сегодня.
— Так оно и есть. Желаю вам всего хорошего, — вежливо сказал Холмс. — Вы были весьма предупредительны.
Когда мы отошли от ломбарда, Холмс тихо засмеялся:
— Надо знать, как обращаться с типами вроде этого Джозефа Бэкка. Если держать его на длинном поводке, с ним можно делать все что угодно, стоит надавить на него открыто — не сдвинешь ни на дюйм.
— Мне показалось, он изо всех сил старался нам помочь.
— Так и есть. Но стоило нам задать наши вопросы хотя бы чуточку более официально — мы бы из него ничего не вытянули. Он даже не сказал бы нам, который час.
— Ваша догадка, Холмс, что скальпель намеренно был изъят из набора, чтобы на что-то намекнуть, подтверждается.
— Может быть. Но это открытие ничуть не продвигает нас вперед. Следующим пунктом в нашем списке, кажется, будет посещение мисс Салли Янг в приюте для бедняков на Монтегю-стрит. Предполагаю, вы уже составили представление об этих двух особах слабого пола, которых мы разыскиваем?
— Конечно. Та, что заложила набор явно испытывала финансовые затруднения.
— Возможно, Ватсон. Но вовсе не обязательно.
— Но если у нее не было затруднений, зачем закладывать инструменты?
— Я склоняюсь к мысли, что в данном случае речь шла об услуге, которую она оказывала третьему лицу. Кому-то, кто был не в состоянии пойти в ломбард или не хотел, чтобы его там видели. Думаю, что хирургический набор вообще едва ли мог принадлежать даме. Хирургия— дело не женское. А что вы думаете о женщине, которая выкупила набор?
— Единственное, что мы знаем о ней, — ее лицо было перекошено вследствие какого-то ранения. Может быть, она — жертва Потрошителя, которой удалось уйти от смертельного удара?
— Великолепно, Ватсон! Просто потрясающая гипотеза. Она достойна восхищения. Однако наблюдения, которые сделал я, лежат в несколько иной сфере. От вас наверняка не укрылось, что господин Бэкк называл ту особу, которая выкупила ящичек, «женщиной», тогда как ту, которая закладывала его, уважительно именовал «дамой». Мы можем, следовательно, с уверенностью предположить, что мисс Салли Янг — личность, заслуживающая некоторого уважения.
— Само собой, разумеется, Холмс. Правда, должен признаться, я не вполне понимаю глубокий смысл этого наблюдения. Просто вторая женщина, несомненно, более низкого общественного положения. Быть может — проститутка. Я уверен, что таких несчастных созданий в этом районе предостаточно.
Монтегю-стрит оказалась неподалеку — меньше двадцати минут пешком от ломбарда. Как выяснилось, она представляла собой короткую улочку, связывающую Перди Корт и Олмстед-серкус, последняя из которых была широко известным прибежищем несметного множества лондонских нищих. Мы свернули на Монтегю-стрит и едва успели сделать несколько шагов, как Холмс резко остановился.
— Ба! Вот так сюрприз!
Я проследил направление его взгляда и увидел в подворотне вывеску, на которой было написано единственное слово «Морг». Я не считаю себя особо впечатлительным человеком, но стоило мне глянуть в темную глубину этого узкого, похожего на туннель прохода, как настроение мое упало точно так же, как накануне, когда я впервые увидел перед собой замок герцогов Шайрских.
— Холмс, — сказал я, — это не приют для бедняков. Может быть, они иносказательно называли так приют для мертвых?
— Давайте не будем спешить с выводами и заглянем внутрь.
С этими словами он вошел в подворотню и толкнул дверь, за которой оказался вымощенный дворик.
— Без сомнения, здесь пахнет смертью, — сказал я.
— Причем, это свежий запах, Ватсон. Иначе, зачем бы здесь оказался наш друг Лестрейд.
В противоположном конце двора стояли всецело поглощенные разговором двое мужчин, и одного из них Холмс узнал быстрее, чем я. В самом деле, это был инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда. Он отощал еще больше и приобрел еще большее сходство с хорьком.
Лестрейд обернулся, заслышав наши шаги. На лице его отразилось изумление.
— Мистер Холмс! Что вас привело сюда?
— Необычайно рад встрече с вами, Лестрейд! — воскликнул Холмс с приветливой улыбкой. — Бальзам на душу — видеть, как Скотланд-Ярд ревностно исполняет свой долг и идет по следу преступника, куда бы ни вел его этот след.
— Не вижу никаких оснований для сарказма, — обиженно сказал Лестрейд.
— Что-то вы очень обидчивы сегодня. Должно быть, вас что-то вывело из себя?
— Если вам не известно, что здесь случилось, значит, вы просто не читали утренних газет, — отрезал Лестрейд.
— И в самом деле, не читал.
Полицейский повернулся ко мне, чтобы поприветствовать.
— Доктор Ватсон! Что-то давненько нас не сводила судьба.
— Даже очень давно, инспектор, надеюсь, что у вас все в порядке?
— Замучил прострел в поясницу. Но ничего, как-нибудь перетерплю, — пожаловался Лестрейд.
Затем мрачно добавил:
— По крайней мере до тех пор, пока не увижу, как этот садист из Уайтчапеля будет болтаться на виселице.
— Что, опять какие-то дела Потрошителя? — резко спросил Холмс.
— Разумеется. Пятое убийство, мистер Холмс. Вы наверняка читали о нем. Хотя я что-то не припоминаю, чтобы вы предлагали Скотланд-Ярду свою помощь в расследовании этого дела.
Холмс даже не стал парировать выпад. Он посмотрел на меня горящими глазами.
— Мы все ближе к сути дела, Ватсон.
— О чем это вы там говорите? — спросил Лестрейд.
— Вы сказали — пятое убийство, инспектор? Вы, наверное, имели в виду, что это — пятое убийство, о котором стало известно?
— Стало известно или нет, Холмс…
— Я просто хотел сказать, что нет никакой уверенности, что их было пять. Вы нашли трупы пяти жертв Потрошителя. Остальные, вероятно, разрезаны на куски и запрятаны более основательно.
— Веселенькая идейка, — пробормотал Лестрейд.
— Можно взглянуть на труп этой «пятой» жертвы?
— Он лежит там, внутри. О, простите, я не представил. Это доктор Мюррей. Он здесь главный.
Доктор Мюррей был хил и очень бледен лидом. Он, казалось, излучал спокойствие, что сразу расположило меня к нему. Такое спокойствие часто встречаешь в тех людях, которым по роду занятий приходится подолгу быть в окружении мертвых.
В ответ на представление Лестрейда он поклонился и сказал:
— Я действительно заведую этим моргом, но предпочел бы сохраниться в памяти потомков и как директор приюта для бедных. Там, в приюте, я могу хотя бы кому-то помочь. А тем несчастным, которые поступают сюда, уже ничто не поможет.
— Ничего, это мы еще поглядим. Негодяй ответит за все! — прервал его Лестрейд и повел нас к дверям.
В нос нам ударил сильный запах фенола, столь хорошо знакомый мне со времен пребывания на службе Ее Величеству в Индии. Помещение, в которое мы вошли, наглядно свидетельствовало, насколько мало люди заботятся о сохранении достоинства мертвых. Это, собственно, была даже и не комната, а, скорее, длинный, широкий коридор, на стены и потолок которого не пожалели извести. По одну сторону, во всю длину стены тянулось некоторое возвышение из досок, на котором стояли грубо сколоченные деревянные столы — на определенном расстоянии друг от друга. Добрая половина этих столов была занята недвижными телами, с головой закрытыми простынями. Однако Лестрейд повел нас не к этой, а к противоположной стене.
Там было еще одно возвышение, на нем — стол, а на столе — покрытые простыней человеческие останки. Можно было догадываться, что над этим столом следовало бы повесить табличку — «Новое поступление».
— Энни Чэпмен, — мрачно сказал Лестрейд. — Последняя жертва убийцы.
С этими словами он откинул простыню.
Когда речь заходила о преступлениях, едва ли был человек более деловитый и бесстрастный, чем Холмс; но в этот раз и на его лице появилось выражение сострадания. Должен был признаться, что и мне тоже стало не по себе, хотя я навидался смертей — и в постели, и на поле брани. Эта девушка была истерзана так, как будто побывала в лапах хищного зверя. Но, к удивлению моему, сострадание на лице Холмса сменилось чем-то вроде разочарования.
— А лицо-то у нее вовсе не порезано, — пробормотал он, и это прозвучало чуть ли не как упрек.
— Потрошитель обыкновенно не трогает лиц своих жертв, — сказал Лестрейд. — Он ограничивается более интимными областями тела.
Холмс уже обрел свою выдержку и холодную рассудительность. Теперь он был готов, не моргнув глазом, наблюдать даже вскрытие. Он коснулся моей руки.
— Обратите внимание, с каким искусством была проведена вся эта ужасная работа, Ватсон. Все это подтверждает то, что мы прочитали в газетах. Этот негодяй орудует своим ножом вовсе не как на душу бог положит.
Инспектор Лестрейд хмуро поглядел на тело.
— Вот по этому разрезу внизу живота не чувствуется никакого особого умения. Убийца мог сделать его кухонным ножом.
— А потом он аккуратно анатомировал низ живота и, вероятно, с помощью скальпеля, — негромко сказал Холмс.
Лестрейд пожал плечами.
— И вот эта вторая рана, прямо в сердце. Она тоже от кухонного ножа.
— Левая грудь была ампутирована по всем правилам хирургического искусства, Лестрейд, — сказал я, и по спине у меня пробежал холодок.
— Потрошитель изрезывает свои жертвы то больше, то меньше. Видимо, все зависит от того, сколько у него есть времени. В некоторых случаях он не успевает сделать почти ничего.
— Это те случаи, когда ему кто-то мешает за его дьявольской работой.
— Как вижу, я вынужден взять назад некоторые свои скоропалительные выводы.
Холмс, казалось, сказал это больше себе, нежели нам.
— Без сомнения, это сумасшедший. К тому же интеллигентный. Вероятно, даже гений.
— Значит, теперь вы убедились, что Скотланд-Ярд в данном случае имеет дело вовсе не со слабоумным, мистер Холмс?
— Ну конечно, Лестрейд. Для меня становится делом чести помочь вам — разумеется, насколько позволят мои скромные силы.
Лестрейд так и вытаращил глаза. Он никогда не слышал, чтобы Холмс столь скромно оценивал свои таланты.
Он даже не нашелся, что ответить — настолько обескуражило его это замечание.
Вскоре, однако, он все же оправился — по крайней мере настолько, что оказался способен повторить свою обычную просьбу:
— Если вам посчастливится сцапать этого дьявола…
— Я не притязаю вовсе ни на какие почести, Ле-стрейд, — ответил ему Холмс. — Все лавры в этом случае достанутся Скотланд-Ярду.
Он запнулся, а потом добавил с хмурым видом:
— Если мы вообще пожнем какие-то лавры.
Он повернулся к доктору Мюррею.
— Может быть, вы разрешите нам осмотреть ваш приют для бедных, доктор?
Доктор Мюррей поклонился.
— Почту за честь, мистер Холмс.
В тот же момент открылась дверь, и вошло существо весьма жалкого вида. В этом жалком подобии человека сострадание вызвало многое, но более всего мне запала в душу совершенная пустота его глаз. Лицо без всякого выражения, полуоткрытый рот были явными признаками сумасшествия. Волоча ноги, существо взобралось на возвышение и воззрилось на доктора Мюррея пустым взглядом, как будто безмолвно спрашивало какого-то разрешения. Тот улыбнулся в ответ так, как улыбаются детям.
— Да, Пьер, ты можешь прикрыть тело.
На лице, дотоле бесстрастном, отразилось крайнее усердие. Я невольно подумал, что так себя ведет верный пес, которому хозяин бросает со стола добрые куски. Доктор Мюррей подал нам знак, и мы спустились с возвышения.
— Мне, пожалуй, пора, — сказал Лестрейд и еще раз потянул воздух своим носиком хорька, чувствуя запах фенола.
— Если вам понадобятся еще какие-то справки, мистер Холмс, — дружелюбно сказал он, — то без церемоний обращайтесь ко мне.
— Благодарю вас, Лестрейд, — сказал Холмс столь же приветливо.
Оба сыщика явно заключили перемирие вплоть до раскрытия этого ужасного дела. И это было, надо сказать, первое перемирие между ними на моей памяти.
Когда мы покидали морг, я еще раз обернулся и увидел, как Пьер заботливо накрывает простыней труп Энни
Чэпмен. От меня не укрылось, что Холмс тоже поглядел на этого несчастного и в его серых глазах промелькнула какая-то мысль.
— Конечно, делается все, что можно, — сказал доктор Мюррей немного спустя, — но в таком большом городе, как Лондон, это все равно, что пытаться вычерпать ложкой море. Море нищеты и отчаяния.
Мы вышли из морга и как раз пересекали вымощенный камнем внутренний двор. Сюда выходила еще одна дверь из приюта. За ней оказалось столь же убогое, хотя и несколько менее мрачное царство. Низкое, длинное каменное здание приюта было очень старым. Первоначально в нем располагалась конюшня, и до сих пор можно было различить на стенах следы от бывших перегородок между стойлами. И здесь тоже все было побелено толстым слоем извести.
Однако запах фенола уже не царил здесь безраздельно— он смешивался с не столь неприятными запахами лекарств, а также с тяжелым духом варева из овощей и запаха немытых тел.
Помещение, в котором мы оказались, было длинным, будто вокзал. По несколько бывших боксов для лошадей здесь объединяли, ломая перегородки, и получались большие отсеки, приспособленные к различным их нынешним целям. Таблички, написанные готическим шрифтом, указывали на месторасположение спален для мужчин и для женщин. Имелось также помещение для врачебных осмотров, а перед ним — комната ожидания с каменными скамьями. Таблички прямо перед нами указывали: «К молельне», «К столовой». Входы в женские спальни были занавешены. Зато входы в мужские спальни были открыты и через них можно было наблюдать, как несколько жалких личностей спят на железных нарах.
Трое пациентов сидели в ожидании приема перед этим «медицинским кабинетом». В самом «кабинете» расположился огромный мужчина, который, кажется, весь день работал трубочистом и явился сюда прямо с крыши. С мрачным видом он сидел, не сводя взгляда с симпатичной молодой дамы, которая как раз заканчивала перевязывать его огромную ногу, покоившуюся на небольшой скамеечке. Она выпрямилась и убрала со лба темную прядь.
— Глубокий порез осколком стекла, — сообщила она доктору Мюррею свой диагноз.
Доктор наклонился, чтобы осмотреть повязку. Ноге громилы он уделил никак не меньше внимания, чем это было бы сделано в самом лучшем кабинете на Харли-стрит. Потом выпрямился и приветливо заговорил с мужчиной.
— Завтра вы должны прийти снова на перевязку, друг мой. Но приходите непременно.
Громила не выразил ни малейшей благодарности.
— Сейчас мне и сапог не надеть, не налезет. Как же мне прийти?
Это было сказано таким тоном, будто во всем виноват врач. Я просто не мог сдержаться.
— Если бы вы были трезвы, милейший, то, вероятно, не наступили бы на это стекло.
— Это еще не самый большой грех, — сказал он, осклабившись, как дракон. — Неужели человеку уже и стаканчик нельзя себе позволить?
— Что-то я сомневаюсь, чтобы дело у вас ограничивалось одним стаканчиком.
— Пожалуйста, подождите минуту здесь, — сказал доктор Мюррей. — Пьер принесет вам костыль. У нас всегда есть несколько в запасе, специально для таких случаев.
Затем повернулся к юной даме.
— Салли, эти господа — мистер Холмс и его коллега, доктор Ватсон. Господа, позвольте мне представить вам мисс Салли Янг. Мисс Салли Янг — моя племянница и правая рука. Я просто не знаю, что бы стало с приютом, если бы не она.
Салли Янг протянула каждому из нас свою тонень-кую руку.
— Это честь для меня, — сказала она со всей сдержанностью и скромностью, — ваши имена мне известны. Но я никогда не думала, что доведется лично свести знакомство с двумя такими знаменитостями.
— Вы чересчур добры к нам, — пробормотал Холмс.
Она проявила необычайное великодушие и такт, поставив мое имя в один ряд с именем Холмса, а ведь я был его тенью — не более. Я учтиво поклонился.
Доктор Мюррей тем временем сказал:
— Я принесу костыль сам, Салли, не могла бы ты проводить мистера Холмса и доктора Ватсона по приюту и показать им все? Может быть, они пожелают посмотреть молельню и кухню?
— Конечно же, могу. Я целиком в вашем распоряжении, джентльмены.
Доктор Мюррей быстро пошел куда-то в направлении морга, а мы двинулись дальше в сопровождении мисс Янг. Однако прошли совсем немного — не успели мы дойти до двери, как Холмс сказал со всей непосредственностью:
— Сегодня у нас очень мало времени, мисс Янг. Быть может, все остальное мы осмотрим в следующий раз. Нас привел сюда чисто профессиональный интерес.
Девушка, казалось, ничуть не удивилась.
— Понимаю, мистер Холмс. Чем я могу быть вам полезна?
— Надеюсь, что можете. Некоторое время назад вы. заложили в ломбард на Грэйт-Хэптон-стрит некий предмет. Припоминаете?
— Ну конечно, — ответила она, ни секунды не задумываясь. — Это ведь было не так давно.
— Не могли бы вы нам сказать, как вы стали обладательницей этого ящичка и почему вы его заложили?
— Разумеется, могу. Он принадлежит Пьеру.
Это известие прямо-таки потрясло меня, но Холмс и бровью не повел.
— Этому бедняге, который сошел с ума?
— Как это ни прискорбно, но его поразило безумие, — ответила девушка.
— И помешательство его безнадежно, смею предположить, — продолжал Холмс. — Мы только что его видели. Не могли бы вы сказать нам что-либо о его происхождении?
— Мы совершенно ничего не знаем о том, кем он был, прежде чем оказаться здесь. Правда, его появление было достаточно примечательным. Однажды вечером, уже довольно поздно, я проходила через морг, а он там стоял возле одного из тел.
— И что он делал с ним, мисс Янг.
— Ровно ничего. Просто стоял рядом с трупами и был в том болезненном состоянии, которое вы наверняка заметили. Я заговорила с ним и отвела к своему дяде. С тех пор он здесь. Полиция его, кажется, не разыскивает — ведь инспектор Лестрейд не выказал к нему ни малейшего интереса.
Мисс Салли Янг еще больше выросла в моих глазах. Можно было просто подивиться ее храбрости. Девушка, которая одна ночью идет через морг, видит такого странного типа, как Пьер, около трупов, и не убегает от него в ужасе!
— Из этого еще ничего не следует, — сказал вдруг Холмс и замолчал.
— Что вы сказали, сэр?
— Так, просто было одно соображение. Рассказывайте, пожалуйста, дальше, мисс Янг.
— Мы решили, что кто-то, должно быть, привез Пьера в приют и оставил — примерно так, как матери-одиночки подкидывают своих детей к воротам домов призрения. Доктор Мюррей обследовал его и установил, что он незадолго до этого перенес тяжелую травму головы. У него создалось впечатление, что Пьера кто-то жестоко избил. Раны на голове уже зажили, но ничто не может снять пелены с его разума — она осталась навсегда. Он оказался безобидным и так трогательно старается помогать нам во всем, что бы мы ни делали. Мы уже считаем его совсем своим. Разумеется, у нас и в мыслях нет выгонять его обратно в этот жестокий мир, где ему просто не выжить.
— А хирургический набор?
— Он держал в руках узелок. Ящичек был завернут в одежду и представлял собой единственную более или менее ценную вещь.
— Он что-нибудь рассказывал вам о себе?
— Ничего. Он вообще способен говорить только с трудом — отдельные слова, которые очень сложно разобрать.
— Но откуда же вам известно, что его зовут Пьер?
Она засмеялась и слегка покраснела, что очень шло к ней.
— Это я окрестила его на свой страх и риск. На некоторых вещах из одежды, которые у него были с собой, оказались французские этикетки. С собой у него был пестрый носовой платок, на котором были вытканы французские слова. Только по этой причине и ни по какой другой я стала звать его Пьер, хотя и уверена, что он никакой не француз.
— А как получилось, что вы заложили набор? — осведомился Холмс.
— Это же совершенно естественно. Как я уже сказала, у Пьера с собой почти ничего не было, а средства у приюта невелики. Мы были просто не в состоянии приобрести Пьеру что-либо из одежды. Поэтому мне и пришло в голову заложить хирургический набор. Он, без сомнения, представлял определенную ценность, а Пьеру все равно бы больше не понадобился. Я сообщила ему свой план, и, к удивлению моему, он энергично выразил свое согласие.
Тут она вдруг запнулась, а потом засмеялась.
— Вся сложность ситуации состояла в том, что он никак не хотел брать вырученные деньги, а был намерен пожертвовать их на содержание приюта.
— Это значит, что благородные чувства у него по-прежнему сохранились. По крайней мере — чувство благодарности.
— Ах, еще бы! — от всей души согласилась Салли Янг. — А теперь, сэр, быть может, вы позволите мне самой задать вам вопрос? Почему вас так интересует этот хирургический набор?
— Кто-то прислал его мне.
Ее глаза удивленно округлились.
— Значит, кто-то его выкупил?
— Выходит так. Как вы думаете, что имело в виду это не известное нам лицо, посылая набор мне?
— Представления не имею.
Она подумала секунду и добавила:
— Вовсе не обязательно набор выкупили специально, чтобы послать вам. Я думаю, что кто-то мог чисто случайно наткнуться на этот ящик и купить его, соблазнившись дешевизной.
— Когда ящик попал ко мне, одного из инструментов не хватало.
— Это странно. Что бы это могло значить?
— Набор был полным, когда вы его закладывали?
— Конечно.
— Благодарю, мисс Янг.
В этот момент дверь перед нами открылась и вошел мужчина. Было бы, наверное, преувеличением сказать, что я никого не ожидал встретить здесь менее, чем лорда Карфакса. Но он не был и первым из тех, кого я был готов здесь увидеть.
— Ваше Лордство! — воскликнул Холмс. — Вот наши дороги и пересеклись снова.
Лорд Карфакс, казалось, был совершенно потрясен встречей. Возникла неловкая пауза.
Наконец, Салли Янг нарушила воцарившееся молчание:
— Вы уже знакомы с обоими господами, Ваше Лордство?
— Только вчера мы имели удовольствие познакомиться, — сказал Холмс. — В резиденции герцога Шайрского.
Лорд Карфакс вновь обрел дар речи:
— Мистер Холмс имеет в виду загородную резиденцию моего отца.
Потом он повернулся к Холмсу и сказал:
— То, что вы встретили меня, объяснить гораздо легче, чем ваше собственное присутствие здесь, господа. Я провожу в приюте немалую часть своего времени.
— Лорд Карфакс — наш добрый ангел, — сказала Салли Янг. — Он жертвует нам так много своего времени и своих денег, что приют принадлежит ему в той же степени, что и нам. Без него приют просто прекратил бы свое существование.
Лорд Карфакс зарделся:
— Вы преувеличиваете, любовь моя!
Она одарила его сияющим взглядом и коснулась его руки.
— Лорд Карфакс! В морг привезли новую жертву. Вы слышали об этом?
Он хмуро кивнул.
— Я думаю, будет этому конец или нет? Мистер Холмс, вы вероятно уже используете весь свой богатый опыт, включившись в охоту за Потрошителем?
— Посмотрим, что из этого выйдет, — коротко ответствовал Холмс. — Мы и так уже злоупотребили вашим временем, мисс Янг. Думаю, что мы непременно увидимся снова.
С этими словами мы откланялись и вышли через морг, в котором не было ни души.
Спустилась ночь. Фонари Уайтчапеля отбрасывали свой неверный свет на пустынные улицы, еще более сгущая тени, вместо того, чтобы прогонять их.
Я поднял воротник пальто.
— Должен сказать, Холмс, что сейчас за славный огонь в камине и чашку горячего чая…
— Осторожно, Ватсон! — вскричал Холмс, обладавший несравненно более быстрой реакцией, и уже в следующий миг мы отчаянно сражались за свою жизнь.
Три негодяя выскочили из подворотни и напали на нас.
Я увидел, как сверкнул нож. Один из них крикнул:
— Вы двое — берите на себя длинного!
Таким образом, моим противником оказался третий бандит, и мне пришлось всерьез схватиться с ним, если учесть, что он был вооружен.
Он бросился на меня так яростно, что едва ли приходилось сомневаться в его намерениях. Я увернулся, и должен сказать, что опоздай я на секунду, было бы поздно. Ведь моя трость вылетела у меня из рук, и я непременно получил бы удар ножом в бок от этого негодяя, если бы, он, в своей отчаянной попытке достать меня, не поскользнулся сам. Он упал вперед, и удар ножом пришелся в пустоту, а я инстинктивно отпрянул и выставил колено. Ощутив боль, я с радостью понял, что моя коленная чашечка угодила прямо в лицо нападавшему. Он заревел от боли и, перевернувшись, упал на спину. Кровь ручьем полилась у него из носа.
Холмс сохранил при себе как трость, так и полное самообладание. Краем глаза я успел увидеть, как он стал защищаться. Действуя тростью, как шпагой, он сделал выпад и поразил того из негодяев, который был ближе к нему, в пах. Острый стальной наконечник вонзился довольно глубоко, и бандит, испустив крик боли, упал, схватившись за живот.
Больше я ничего не успел увидеть, потому что мой противник снова оказался на ногах и бросился на меня. На этот раз лезвие было нацелено мне в шею, но я сумел перехватить его запястье.
Между нами завязалась отчаянная борьба. Сцепившись, мы упали на мостовую. Противник мой был тяжелым, сильным мужчиной, и хотя я изо всех сил пытался отвести его руку с ножом, лезвие постепенно приближалось к моей шее. Я уже совсем было собрался распрощаться с жизнью, но вдруг глаза моего противника остекленели— это Холмс изо всех сил ударил его тростью по голове. Мне стоило немалых трудов выбраться из-под его грузного тела. В тот же момент один из противников Холмса вскрикнул от боли и ярости.
Другой рявкнул:
— Сматываемся, Батч! Эти нам не по зубам.
Они подхватили моего противника, и все трое исчезли в темноте.
Холмс опустился на колени рядом со мной.
— Ватсон! Все в порядке? Он не задел вас ножом?
— Ни царапины, Холмс. Цел и невредим, — заверил я его.
— Никогда не простил бы себе, если бы с вами что-нибудь случилось.
— А вы, старина? Вы-то не пострадали?
— Так, пустяки. Один удар по бедру.
Помогая мне встать на ноги, он хмуро добавил:
— Но какой же я глупец! Даже не посчитаться с возможностью такого нападения! Дело быстро принимает новый оборот.
— Не казнись, Холмс. Кто бы вообще мог знать заранее…
— Моя специальность как раз и заключается в том, чтобы знать заранее.
— Во всяком случае, вы все же были настороже и только благодаря вам мы обратили их в бегство, хотя они и располагали всеми преимуществами.
Но Холмс все не успокаивался.
— Я действовал слишком медленно, Ватсон, — сказал он. — Слишком медленно. Но теперь нам пора поторапливаться. Пойдем, найдем кэб, чтобы отвезти вас к столь желанному огню в камине и горячему. чаю.
Экипаж вскоре был найден, и мы отправились, грохоча по мостовой, в направлении Бейкер-стрит.
— Хотел бы я знать, кто их послал, — проговорил Холмс.
— Без сомнения, тот, кто предпочел бы видеть нас мертвыми, — отозвался я.
— Однако противник наш, кто бы он ни был, ошибся в выборе исполнителей. Ему следовало бы нанять молодцов посерьезнее. Эти чересчур горячились, что негативно сказалось на силе их ударов.
— К счастью для нас, Холмс. К счастью для нас.
— Одного они добились, во всяком случае. Если у меня до последнего момента и оставались еще какие-то сомнения относительно этого дела, то теперь я ни за что не отступлюсь от него.
Холмс сказал это тоном, не предвещавшим ничего хорошего, и больше не проронил ни слова до самого завершения нашей поездки. Лишь когда мы уже сидели перед пылающим камином, а миссис Хадсон заваривала нам чай, он снова обратился ко мне.
— Оставив вас вчера в одиночестве, Ватсон, я внес ясность в некоторые второстепенные аспекты этого дела. Известно ли вам, что в Национальной Галерее есть картина, изображающая обнаженную натуру — и недурная картина, замечу! — принадлежащая кисти Кеннета Осборна?
— Я не ослышался? Кеннета Осборна? — воскликнул я.
— Да. Кеннета Осборна, герцога Шайрского.
Он пропечатал всю ночь напролет и встретил рассвет за столом — с красными глазами, щетиной на подбородке и голодным желудком.
Эллери направился на кухню, где достал из холодильника бутылку молока и три сандвича, оставшихся еще с вечера. Он проглотил их, выцедил до последней капли содержимое бутылки, промокнул рот салфеткой, вздохнул, потянулся и взялся за телефон.
— Доброе утро, папа. Ну, кто победил?
— В чем победил? — недовольно спросил инспектор Квин на Бермудах.
— В метании подковы.
— Ах, вот ты о чем… Они продули мне пару этих гнутых железок. Как погодка в Нью-Йорке? Отвратительная, надеюсь.
— Погодка? — Эллери бросил взгляд в окно, но жалюзи оказались закрытыми. — Честно говоря, пап, не знаю. Я проработал всю ночь напролет.
— А меня отправил мучиться от безделья! Сын мой, почему бы тебе самому не приехать сюда?
— Не могу. Мне надо во что бы то ни стало домучить книгу, к тому же добавилось еще кое-что. Вчера вечером заходил Грант Эймз. Выпил весь бар и оставил взамен пакет.
— Вот как? — с интересом спросил инспектор. — Что за пакет?
Эллери рассказал.
Старший Квин вздохнул.
— Сущий вздор. Кто-то хочет над тобой подшутить. И что же, ты прочел?
— Пару глав. Должен признать, сделано довольно неплохо. Захватывающе написано, можно сказать. Но когда я читал, мне явилась муза, и я снова сел за машинку. А какие у тебя планы на сегодня, папа?
— У меня скоро солнечный удар будет на этом проклятом пляже! Эллери, я так скучаю, что скоро волком взвою. Может, ты разрешишь мне все-таки вернуться домой?
— Нет, — ответил Эллери. — Получи сперва солнечный удар. Впрочем, знаешь что? Может, ты почитаешь развлечения ради этого неопубликованного Шерлока Холмса?
Судя по интонациям инспектора Квина, он задумал какую-то хитрость.
— Вот что! Мне пришла в голову замечательная идея. Я сейчас позвоню в аэропорт, закажу билет и мигом прилечу за этой тетрадью в Нью-Йорк…
— Э, нет. Так дело не пойдет. Я сам пришлю тебе рукопись.
— К черту твою рукопись! — рявкнул отец.
— Пока, папа! — ласково попрощался Эллери. — Не забывай свои солнечные очки, когда идешь на пляж. Хорошо кушай, ничего не оставляй в тарелке.
И поспешил положить трубку.
Сощурившись, он поглядел на часы. Он еле видел их сквозь розовую пелену перед глазами, как и пишущую машинку.
Тогда он отправился в ванную, принял душ и вернулся уже в пижаме. Первое, что он сделал по возвращении— выдернул из розетки телефонный шнур. Затем взял в руки дневник доктора Ватсона.
Почитаю разве что на сон грядущий, может, быстрей засну, подумал он, лукавя с самим собой.
Поутру, когда я проснулся, Холмс уже был на ногах и расхаживал по комнате из угла в угол. Он ни словом не помянул наше вчерашнее приключение, зато сказал:
— Ватсон, смею ли я просить вас о небольшом одолжении — сделать для меня некоторые записи?
— С удовольствием.
— Должен принести вам свои извинения, что низвожу вас до степени секретаря, но у меня есть на то особая причина, по которой все детали этого дела надлежит записать в максимально связной форме,
— Особая причина?
— Конечно. Если у вас нет иных планов на сегодняшний вечер, мы посетим моего брата Майкрофта в его клубе. Консультация с ним могла бы быть весьма полезной. Как вам известно, аналитические способности Майкрофта в определенном отношении превосходят мои.
— Я знаю, что вы очень высокого мнения о нем.
— Он, конечно, кабинетный теоретик, поскольку для него нет ничего более неприятного, чем сниматься с насиженного места. Если бы кто-нибудь изобрел специальное кресло, которое доставляло бы человека из дома на работу и обратно, то Майкрофт первым купил бы его.
— Я припоминаю — в размышлениях он всегда строго следует своей методе.
— А в результате оказывается, что все загадки — включая загадку человеческой жизни — сводятся у него к комбинациям наподобие шахматных. На мой взгляд, метода эта имеет достаточно ограниченное применение. Но для упорядочения обширного материала она подчас бывает очень полезна.
Холмс потер руки.
— Ну, а теперь составим список наших действующих лиц. Первым из них, хотя и не обязательно главным, будет герцог Шайрский…
На протяжении часа Холмс сводил воедино все, что нам известно, а я записывал. Потом он принялся мерить большими шагами нашу квартиру, а я приводил записи в некоторое подобие порядка. Закончив, я передал Холмсу нижеследующее резюме. Разумеется, в нем отразилась и та информация, которая дотоле была мне неизвестна — факты, которые Холмс выяснил накануне вечером.
В настоящий момент является обладателем титула и земель, которыми его род владеет с 1420 года. Двадцатый герцог по прямой линии. Ведет спокойный образ жизни, иногда — в своих поместьях, иногда — в городском доме на Беркли-стрит, где занимается живописью. Имеет двух сыновей, супруга, их мать, умерла десять лет назад. Второй раз не женился.
Старший сын Кеннета. Ближайший наследник герцогского титула. Отец Деборы. Трагическая смерть супруги при родах. Ребенок воспитывается гувернанткой в поместье в Девоншире. Между отцом и дочерью существует очень большая привязанность. Лорд Карфакс демонстрирует явную склонность к благотворительной деятельности. Щедро жертвует деньги и тратит много своего времени на лондонский приют для бедняков на Монтегю-стрит — прибежище для тех, кто остался без средств.
Второй сын Кеннета. Принес отцу много стыда и горя. По свидетельским показаниям, Майкла удручало то, что он был ущемлен в правах — положение младшего сына, не имеющего прав наследования. Потому он предавался порочной жизни. В довершение всего, как говорят, женился на уличной шлюхе, движимый постыдным намерением опозорить тот титул, который не мог унаследовать, н, как кажется, сделал такой шаг исключительно по этой причине. Столь достойный всяческого порицания брак он заключил, видимо, в те времена, когда изучал в Париже медицину. Вскоре после этого его выгнали из Сорбонны. Дальнейшая его судьба и местопребывание в настоящее время неизвестны.
Владелец ломбарда, расположенного на Грэйт-Хэп-тон-стрит. Роль его в этом деле, судя по тому, что мы знаем в настоящее время, достаточно темна.
Исполненный самопожертвования врач, осуществляющий надзор за анатомическим театром на Монтегю-стрит и посвящающий всю свою жизнь без остатка соседнему с этим заведением приюту для бедняков, который основал сам.
Племянница доктора Мюррея. Все свое время отдает приюту. Самоотверженная попечительница о больных и бедных: это она заложила хирургический набор в ломбард Бэкка. На все вопросы отвечала с готовностью, как кажется, ничего не скрывала.
Явно безобидный сумасшедший, которого взяли в приют и который выполняет там несложные работы. Хирургический набор был найден среди его вещей и заложен мисс
Янг, чтобы доставить ему средства. До этого, кажется, пребывал во Франции.
О ней ничего не известно.
Холмс пробежал глазами все резюме, нахмурил лоб и явно остался недоволен.
— Если весь этот перечень и не открывает нам ничего нового, то он, по крайней мере, показывает, сколь мизерных результатов мы достигли и сколь много нам еще предстоит сделать, — сказал он. — Я уже не говорю о жертвах Потрошителя. Это — еще одна причина, чтобы поторопиться. Мы знаем уже о пяти жестоких убийствах, и нет никаких сомнений, что каждая минута наших раздумий и колебаний может стать роковой — произойдет еще одно. Если вам будет угодно одеться, Ватсон, мы найдем экипаж и отправимся в клуб Диогена.
Пока мы тряслись по мостовой, Холмс был, казалось, всецело погружен в свои мысли, но я, тем не менее, решился отвлечь его — мне вдруг пришла в голову одна идея.
— Холмс, — сказал я, — когда мы возвращались из загородной резиденции герцога Шайрского, вы обмолвились, что лорд Карфакс совершил две ошибки. Об одной из двух, сдается мне, я догадался.
— В самом деле?
— Мне бросилось в глаза, что он даже не спросил, как у вас оказался хирургический набор. Напрашивается вывод, что он уже знал, как.
— Отлично, Ватсон.
— Принимая во внимание это упущение, мы, вероятно, вправе предположить, что он сам прислал его вам?
— Во всяком случае, у нас есть некоторое право предполагать, что он знал, кто отправитель.
— А это означает, что лорд Карфакс, вероятно, сможет помочь нам установить, кто эта женщина со шрамом на лице. Он даст нам ключ.
— Весьма возможно, Ватсон. Но найти ключ — еще не значит открыть им дверь.
— Второй промах Его Лордства от меня, признаюсь честно, укрылся.
— Припомните — когда я в присутствии лорда Кар-факса намеренно уронил ящичек так, что инструменты рассыпались по полу, он был столь учтив, что собрал их для нас.
— И что же?
— То, что от вас укрылось, вероятно — это привычность действий, с которой он складывал их в ящичек — каждый инструмент сразу на свое место, почти не глядя и ни секунды не раздумывая.
— Ну конечно же!
— А теперь, когда вы припомнили, что вы можете сказать о Его Лордстве на основании этого наблюдения?
— Что он отлично знаком с хирургическими инструментами, хотя и утверждает, что никогда не учился медицине и не имел никакого врачебного опыта.
— Вот именно. Запомним это: придет время — пригодится. Однако мы уже приехали, и Майкрофт ожидает нас.
Клуб Диогена! Я хорошо помнил его, хотя доныне всего лишь раз побывал здесь, в тишине его комнат. Тогда Майкрофт переложил на плечи своего более деятельного брата таинственное дело грека-переводчика — дело, которое я имел удовольствие и честь описать, к радости немалого числа поклонников Холмса.
Клуб Диогена был основан теми достойными мужами, которые посреди суетного большого города искали уединения, и устроен он был в совершенном соответствии с их запросами. Завсегдатаи могли найти здесь роскошную обстановку, мягкие кресла с высокими спинками и отличную кухню. Все правила, принятые здесь, ориентированы на выполнение главной задачи клуба и выполняются строжайшим образом. Правила эти ограничивают, даже запрещают любые проявления общительности. Всякие разговоры за пределами комнаты для посетителей, куда мы были бесшумно препровождены, строжайше запрещены. Членам клуба вообще воспрещается обращать внимание на других его членов. Одно из преданий клуба — явно, впрочем, вымышленное — гласит: какой-то его член умер в своем кресле от сердечного приступа, и это было замечено лишь тогда, когда другому члену клуба бросилось в глаза, что «Таймс», который был в руках у покойного — трехдневной давности.
Майкрофт Холмс ожидал нас в комнате для посетителей: он, как я узнал позднее, отдыхал от напряженных трудов правительственного консультанта — Уайтхолл был здесь очень неподалеку, буквально за углом. Смею добавить, что работа для правительства была неслыханным отступлением от его прежде непоколебимых привычек.
Ни один из братьев после взаимных приветствий не спешил переходить к делу. Майкрофт имел весьма малое сходство со своим младшим братом. Это был высокий добродушный человек с густой седой шевелюрой и грубыми чертами лида. При встрече он раскрыл брату объятия и воскликнул:
— Шерлок! Ты великолепно выглядишь. Тебе, вероятно, идут на пользу твои постоянные разъезды по Англии и путешествия на континент.
Затем он протянул свою мощную руку мне и сказал при этом:
— Доктор Ватсон! Как я слышал, вы бежали из когтей Холмса под крылышко супруги. Как вас угораздило снова попасть к нему в лапы? Что случилось?
— Я весьма счастлив в браке, — заверил я его. — Моя жена в настоящее время поехала навестить тетю.
— А вы тотчас оказались в западне у Холмса!
Майкрофт засмеялся от всего сердца. Для человека необщительного он обладал просто удивительным талантом сообщать другим хорошее настроение. Он приветствовал нас, стоя в дверях, а теперь подошел к окну, из которого открывался вид на одну из самых оживленных деловых улиц Лондона. Мы тоже подошли к нему, и оба брата стояли сейчас рядом, наблюдая за уличной суетой.
— Шерлок! — сказал Майкрофт. — Со времени твоего последнего визита я больше ни разу не переступал порог этой комнаты. Но лица людей там, за окном, ничуть не изменились. Кажется, это одни и те же люди. Поглядишь на них — и думаешь, будто наша встреча была только вчера.
— И все же, — негромко сказал Холмс, — изменения произошли. Старые злодейства похоронены, зато пришел черед новых.
Майкрофт указал на улицу.
— Вон те двое, которые стоят у сточной канавы. Они, по-твоему, тоже составляют сейчас какой-нибудь зловещий заговор?
— Кто? Фонарщик и бухгалтер?
— Вот-вот, именно они.
— Едва ли. Фонарщик сейчас утешает бухгалтера, который недавно потерял свое место.
— Тут я с тобой соглашусь. Бухгалтер, без сомнения, найдет новое место, но столь же быстро потеряет его и снова очутится на улице.
Я просто не мог не прервать их.
— Стоп, стоп! — сказал я и добавил, как обычно: — Для меня это уже слишком.
— Эх, Ватсон, Ватсон, — пожурил меня Майкрофт. — Я не думал, что вы такой ненаблюдательный — после стольких лет, проведенных в обществе Шерлока. Разве вы не можете даже на таком удалении разглядеть на пальцах этого человека следы от чернил — черных и красных? А ведь это надежный признак, что человек трудится бухгалтером, не правда ли?
— Обратите также внимание на кляксу, которую он ухитрился посадить себе на воротничок, — добавил младший Холмс, — а также примите во внимание жалкое состояние его костюма, который некогда был очень приличным и недешевым.
— По всему этому не так трудно догадаться, дорогой мой Ватсон, — снова подал голос Майкрофт, — что этот человек столь же неаккуратен и во время работы. Представьте теперь, что у него строгий работодатель…
— И не просто строгий, — а такой, который не спустит ни малейшей оплошности, — сказал Шерлок. — Свидетельство тому — газета с объявлениями о вакансиях, которая торчит у бухгалтера из кармана. Он, стало быть, лишился работы.
— Но вы почему-то сделали вывод, что он найдет себе место, — запальчиво сказал я Майкрофту. — Если этот тип такой уж негодный работник, почему, спрашивается, его кто-то должен нанять снова?
— Большинство работодателей этого и не делают. Но поглядите, как много объявлений в газете он уже зачеркнул— видимо, он там уже побывал и побеседовал. Тот, кто с такой энергией берется за поиски места, в конце концов добивается успеха.
Мне оставалось только махнуть рукой.
— Признаю свое поражение, как всегда! Но вот то, что второй — фонарщик… Это уже из сферы чистой фантазии!
— Тут мы имеем дело с более сложным случаем, — ответил мой друг Шерлок Холмс. — Но обратите внимание на характерную потертость его правого рукава — от обшлага вверх.
— По этому признаку вы всегда безошибочно определите фонарщика, — кивнул Майкрофт.
— Когда он поднимает свою палку со свечкой, чтобы зажечь газовый фонарь, — пояснил Холмс, — он всякий раз елозит нижним ее кондом по рукаву — в одном и том же месте. В самом деле, это элементарно, Ватсон.
Не успел я задать еще какой-то вопрос, как хорошее настроение Холмса вдруг улетучилось, и он отвернулся от окна, нахмурив лоб.
— Как бы я хотел, чтобы та загадка, которая сейчас перед нами, разрешалась столь же легко и просто. Потому мы и здесь, Майкрофт.
— Тогда — ближе к делу. Во второй половине дня у меня нет ни минуты свободного времени.
Спустя двадцать минут мы сидели в молчании, погрузившись в глубокие мягкие кресла комнаты для посетителей.
Майкрофт нарушил воцарившееся молчание.
— Ты ясно обрисовал мне положение вещей, Шерлок. Но ведь такую загадку ты можешь решить и без моей помощи.
— Я тоже так полагаю. Однако время торопит. Прежде всего — надо предотвратить дальнейшие покушения. К тому же — ум хорошо, а два лучше — ты можешь подать такую мысль, до которой я смогу дойти, только потратив столь ценный сейчас день, а то и два.
— Тогда давай еще раз зафиксируем, что тебе удалось сделать. Или, лучше сказать, что тебе не удалось. Сведения твои весьма неполны.
— Признаю твою правоту.
— Но в каких-то вещах ты напал на след — об этом достаточно ясно говорит попытка убить тебя и Ватсона. Или ты считаешь это случайностью?
— Ничуть!
— Ия тоже не считаю. — Майкрофт ущипнул себя за мочку уха. — Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы определить, кто этот таинственный Пьер.
— Разумеется, нет, — согласился Холмс. — Это —
Майкл, второй сын герцога Шайрского.
— Отец, вероятно, не знает о тяжелой травме, которую перенес его младший сын. Лорд Карфакс, напротив, знает наверняка, что Майкл живет в этом приюте для бедняков — ведь совершенно невозможно, чтобы он не узнал младшего брата.
— От меня не укрылось, — сказал Холмс, — что лорд Карфакс был не вполне откровенным с нами.
— Интересный человек. Филантропия — хорошее прикрытие для всякого рода постыдных дел. Лорд Кдрфакс вполне мог п сам позаботиться о том, чтобы Майкл оказался в заведении доктора Мюррея.
— Равно как и о том, чтобы он получил травму головы, — мрачно добавил Холмс.
— Может быть. Однако ты должен найти недостающие камешки от этой мозаичной картины, Шерлок.
— Но время не ждет, Майкрофт! Время! Вот в чем проблема. Во всей этой путанице я должен найти ту ниточку, которая поведет меня дальше, и найти ее я должен очень быстро.
— Я думаю, ты должен найти какой-нибудь способ оказать давление на Карфакса.
Я прервал их.
— Можно задать вопрос?
— Разумеется, Ватсон. Мы вовсе не думали исключать вас из разговора.
— Едва ли я буду особенно полезен вам, но хочу сказать: найти Джека Потрошителя — это, несомненно, наша важнейшая задача. А потому я спрашиваю: как вы думаете, среди тех, с кем мы успели познакомиться, был убийца?
Шерлок Холмс улыбнулся.
— А вы сами, Ватсон, кому бы отвели эту сомнительную честь?
— Если бы от меня потребовали непременно назвать кого-нибудь, то мое подозрение упало бы на сумасшедшего. Хотя, признаюсь, я уже один раз обманулся в нем, не догадавшись, что он — Майкл Осборн.
— Почему вы остановили свое подозрение на нем?
— Боюсь, что у меня нет к тому конкретных причин. Но у меня до сих пор стоит перед глазами картина — как он закрывал простыней тело той несчастной в морге. Разумеется, впечатление такого рода не может служить доказательством, но поверьте — он делал это так, что у меня волосы встали дыбом. Вы ведь помните, Холмс, — доктор Мюррей велел этому «Пьеру» закрыть тело убитой. Когда он расправлял простыню, его руки просто с какой-то нежностью оглаживали холодное тело. Мне даже показалось, что он просто влюблен в жертву.
Наступила минутная пауза — братья обдумывали сказанное мною. Затем Майкрофт сказал с полной серьезностью:
— Чрезвычайно важное замечание, Ватсон. Правда, вам известно, разумеется, насколько трудно толковать действия, направляемые больным рассудком. Но ваша инстинктивная антипатия, может статься, гораздо более ценна, чем вся наша логика.
— Без сомнения, это наблюдение стоит того, чтобы над ним поразмыслить, — добавил Холмс.
Мне, правда, все-таки показалось, что ни один из них так и не придал моим словам большого значения. Они просто проявили вежливость — и не более того.
Майкрофт поднялся со своего кресла, давая понять, что разговор окончен.
— Ты должен собрать побольше улик, Шерлок.
Его брат сжал кулаки.
Мне вдруг пришло в голову, что во время всего этого визита к Майкрофту мой друг был так не похож на себя— на того уверенного в себе, спокойнрго Холмса, которого я привык видеть. Я еще раздумывал о причине этого, когда Майкрофт спокойным голосом сказал:
— Мне кажется, я знаю, отчего ты испытываешь трудности, Шерлок. К этому делу ты примешиваешь собственные чувства. А этого следует избегать.
— Не знаю, на что ты хочешь намекнуть, — ответил Холмс достаточно холодно.
— Пять ужаснейших убийств нашего столетия — и, наверное, этим дело не ограничится. Некоторые из них ты смог бы предотвратить, если бы приступил к расследованию раньше. Эта мысль и не дает тебе покоя. Чувство вины— сущая кислота, способная разъесть даже самый острый интеллект.
Возразить на это Холмсу было нечего. Он только покачал головой и нетерпеливо сказал:
— Пойдем-ка, Ватсон, охота открыта. Мы направляемся по следу опаснейшего зверя.
— По следу, на который еще предстоит напасть, — сказал Майкрофт, и в его голосе прозвучало явное предостережение. Потом он добавил:
— Шерлок, ты ищешь женщину со шрамом на лице. Кроме того, тебе недостает еще одной ключевой фигуры— многогрешной супруги Майкла Осборна. Какой напрашивается вывод?
Холмс метнул на брата сердитый взгляд.
— Ты, должно быть, и в самом деле решил, что с моим искусством покончено, Майкрофт! Естественно, напрашивается вывод, что речь идет об одной и той же женщине.
С тем мы и покинули клуб Диогена.
Кнопка звонка у двери в роскошные апартаменты представляла собой бутон розы в окружении листьев — и все это из слоновой кости. Грант Эймз нажал на розу. Дверь отворилась, и на пороге возникла девушка в ядовито-зеленом домашнем облачении.
— Привет, Мэджи. Я тут случайно проезжал мимо — и вот, заглянул.
Она просияла. По причудливой ассоциации узкое аристократическое лицо Гранта отчего-то всегда напоминало ей тот знак, которым обыкновенно обозначается доллар.
— Значит, проезжал — и подумал: дай-ка зайду!
Она произнесла это таким тоном, будто сделала открытие, не уступающее эйнштейновскому, и распахнула дверь так, что та грохнула о стену.
Грант решил держаться той же хитроумной стратегии.
— У тебя, погляжу, здесь уютное гнездышко.
— Всего лишь разумных размеров квартира для современной деловой женщины. В поисках ее я обошла весь Ист-Сайд. Ну буквально каждый дом. И в конце концов— вот, нашла. Ужасно дорого, но, разумеется, я и мысли не допускаю, что можно жить где-нибудь, кроме как в Аппер-Ист.
— Я и не знал, что ты деловая женщина.
— А как же! Я даю консультации. Ты, наверное, выпьешь шотландского виски? Или еще что-нибудь?
Если я хочу быть настоящей ищейкой, подумал Грант, мне следует разнюхать все, до последней мелочи.
— И кого же ты консультируешь? — весело осведомился он.
— Сотрудников отдела рекламы на фабрике.
— На фабрике собственного папы, ясное дело.
— Разумеется.
Мэджи Шорт была дочерью владельца фирмы «Шикарная обувь Шорта», однако кроме нее в семье насчитывалось еще две сестры и три брата, которым тоже причиталась их доля наследства. По этой причине, наливая Гранту шотландского виски, она постаралась эффектно встряхнуть великолепной рыжей гривой.
— И расположена эта фабрика…
— …в Айове.
— Ты что, каждый божий день туда ездишь?
— Какие глупости! У нас бюро на Парк-авеню.
— Ты удивила меня, малышка. Я-то тебя представлял совсем в другой роли.
— В роли невесты?
От переживаний она задышала столь интенсивно, что великолепная грудь заходила под ядовито-зеленой материей.
— О боже, нет! — поспешил охладить ее пыл Грант. — Я представлял тебя такой… интеллектуалкой… близкой к литературной богеме.
— Ты шутишь!
Грант уже успел оглядеть комнату, обнаружив полное отсутствие в ней книг и даже журналов. Он знал, однако, что на основании наблюдений вовсе не следует делать скоропалительные выводы.
— Я почему-то думал, что ты много читаешь, золотко. Этакий маленький книжный червячок, так сказать.
— Много читать? Это сейчас-то? Откуда, спрашивается, я возьму время на чтение?
— Ну, знаешь, время при желании можно и выкроить.
— Нет, иногда я читаю, конечно. «Секс и незамужние», например. Недавно читала. Интересная книга.
— А я больше люблю всякие детективы. Отец Браун, там, епископ Кушинг и прочие сыщики.
Он напряженно ждал, заметит ли она хитроумную западню. Тщетно. С таким же успехом можно было ждать реакции от славного розового поросеночка.
— Да, детективы я люблю тоже.
— А еще, — окончательно распоясываясь, продолжал Грант, — люблю читать всяких философов — Бартона, Шерлока Холмса…
— Один из тех парней, что были с нами на пикнике, хорошо знает дзен-буддизм…
Было видно, что разговор на эту тему дается ей нелегко, и она даже растерялась. Грант поспешил сменить пластинку.
— А голубое бикини, которое на тебе было — очень смело и очень красиво!
— Рада, что тебе понравилось, дорогой. Еще виски?
— Нет, спасибо, — сказал Грант и поднялся. — Время мимолетно, скоротечна жизнь, в вихре удовольствий… Не помню, как там дальше. Словом вот, значит.
Это у него была прощальная фраза.
Он обессиленно плюхнулся за руль своего «ягуара».
Нет, интересно знать, как такие дела получаются у всяких великих сыщиков? У Холмса? У Квина?
В этот момент на другом конце города что-то придавило Эллери нос, и ему стало нечем дышать. Он сразу же проснулся и констатировал, что причиной всему — дневник, с которым он неосторожно задремал. Эллери положил тетрадь на пол и сел, уперев локти в колени. Дневник теперь располагался на полу меж его ног. Он нагнулся, подпер тяжелую голову руками и снова принялся за чтение.
На следующее утро, признаюсь, я очень сильно рассердился на Холмса.
Когда я проснулся, он уже был одет и с головой ушел в работу. По его покрасневшим глазам я сразу понял, что спал он мало. Может, и вовсе не ложился. Я так и не спросил.
По счастью, он пребывал не в том состоянии крайней сосредоточенности, когда продолжительное молчание прерывается у него отдельными бессвязными звуками. Скорее, он был даже склонен поговорить.
— Ватсон, — начал он без обиняков, — в Уайтчапеле есть одна гостиница с довольно дурной репутацией.
— Там таких сколько угодно.
— Совершенно верно; но та, которую я имею в виду, — «Ангел и Корона» — может дать фору всем остальным. Там вовсю предаются самым грубым порокам, столь распространенным в этом районе. Она расположена в достаточно мрачном квартале, где творит свои злодейства Потрошитель, причем трех из убитых им проституток незадолго до смерти видели в пивной при этой гостинице. Я внимательно наблюдаю за «Ангелом и Короной» и сегодня вечером намерен слегка выпить там.
— Великолепно, Холмс! Я уже давненько хотел посидеть на людях с кружечкой доброго пива…
— Вы остаетесь здесь, дорогой мой Ватсон. Я до сих пор с ужасом вспоминаю, как вы по моей вине оказались на волосок от смерти…
— Но послушайте, Холмс…
— Мое решение неизменно, — сказал он твердо. — Мне не хотелось бы расстраивать вашу милую супругу по возвращении, отправляя ее на поиски вас в морг.
— Мне кажется, я дрался неплохо, — возмущенно заявил я.
— Несомненно, несомненно. Не будь вас, я бы, вероятно, и сам уже лежал на столе в заведении доктора Мюррея. Но это не дает мне права во второй раз ставить на карту вашу жизнь. Я буду занят весь день. Вероятно, вы бы могли посвятить это время своей практике.
— Спасибо за заботу. С практикой моей все в полном порядке: я договорился, и меня временно заменяет очень компетентный специалист.
— Тогда, быть может, я смогу порекомендовать вам концерт или хорошую книгу?
— Я и сам в состоянии выбрать, чем занять свое время, — холодно ответил я.
— Вы совершенно правы, Ватсон, — сказал он. — Ну, мне пора отправляться. Не знаю, когда я снова вернусь сюда. Но обещаю, что немедленно дам вам знать, когда вернусь.
С этими словами он быстро вышел, оставив меня в гневе, наедине с чашкой чая, которую только что принесла миссис Хадсон.
Постепенно у меня зародился план, который совершенно расходился с указаниями Холмса. Я еще не закончил завтрака, а план этот уже принял отчетливые очертания. День я скоротал за чтением уникальной брошюры, которую нашел в книжном шкафу Холмса — о роли пчел в убийствах — их либо заставляли продуцировать отравленный мед, либо провоцировали к тому, чтобы они всем роем набрасывались на жертву. Брошюра была напечатана без указания имени автора, но четкий и точный стиль выдавал авторство Холмса. Дождавшись сумерек, я приступил к осуществлению своего замысла.
Я собирался, изображая любителя развлечений из высшего света, отправиться в «Ангела и Корону», и был вполне уверен, что вовсе не буду там выглядеть белой вороной — ведь многие из записных великосветских гуляк в Лондоне регулярно посещают пивные такого рода — ради острых ощущений. Я поспешил домой и облачился в вечерний костюм. Цилиндр и накидка придали моему гардеробу окончательный лоск. Я производил — в чем убедился, поглядев в зеркало, — даже значительно более элегантное впечатление, чем ожидал. Я сунул в карман заряженный револьвер, вышел на улицу, остановил кэб и сказал, куда ехать — в «Ангела и Корону».
Холмса я там не увидел — вероятно, он еще не пришел. Действительно, притон был ужасен. Длинный пивной зал наполнял такой чад от множества масляных светильников, что начинали слезиться глаза. Облака табачного дыма колыхались в воздухе. Никогда раньше мне не доводилось видеть более разношерстной публики, чем та, которая сидела тут за грубо сколоченными столами. Мрачного вида ласкары с многочисленных грузовых барж, караванами шедших по Темзе, подозрительные выходцы с Востока, шведы, африканцы, опустившиеся европейцы. Я уж не говорю о цвете местного общества. Словом, притон в изобилии собрал все то, что варилось в огромном котле величайшего города в мире. Сомнительного свойства припр. авой в этом котле были женщины — самого различного возраста и конституции. Большинство из них находилось в достойном всяческого сожаления состоянии увядания. Лишь немногие сохраняли некоторую привлекательность— самые молодые, едва ступившие на дорогу, ведущую к пропасти.
Одна из них сразу же направилась ко мне, стоило мне найти место и заказать пинту крепкого портера. Она присела за мой столик и принялась без всякого стеснения разглядывать меня.
Это была симпатичная миниатюрная особа, но ее дерзкий взгляд и бесцеремонное поведение не оставляли никаких сомнений относительно питаемых ею намерений.
— Привет, дорогуша. Как насчет того, чтобы угостить девушку вермутом с джином?
Я собрался было отвергнуть эту честь, но тут стоявший рядом кельнер, с внешностью вышибалы, воскликнул:
— Джин с тоником для дамы! — и стал проталкиваться к бару.
Без сомнения, этот человек получал свою долю от продажи того алкоголя, на который девица заставляла раскошелиться свои жертвы.
Девушка уселась на кресло против меня и положила грязноватую руку поверх моей. Я отдернул свою. На ее густо накрашенных губах появилась было неуверенная улыбка, но она все же сказала вкрадчивым голосом:
— Ты такой застенчивый, дорогуша. Стоит ли так скромничать?
— Собственно, я пришел выпить наскоро стаканчик — и не более того, — сказал я.
Все это приключение уже не казалось мне таким увлекательным, каким виделось поначалу.
— Конечно, конечно, милый ты мой, такие аристократы, как ты, всегда заходят только за тем, чтобы пропустить стакашек, а потом, разумеется чисто случайно, обнаруживают, что здесь есть и кое-что еще.
Вернулся кельнер с запотевшим бокалом. Он долго осуществлял какие-то манипуляции с кучкой мелочи, выложенной мною на стол, причем я уверен, что он взял на несколько пенсов больше, чем следовало. Но я решил нс заострять на этом внимания.
— Меня зовут Полли, дорогуша. А тебя как?
— Хоукинс, — сказал я не моргнув глазом. — Сэм Хо-укинс.
— Значит, Хоукинс, сказала она и засмеялась. — Ну-ну. Это совсем другое дело, чем, скажем, Смит. Просто диву даешься, сколько сюда приходит Смитов. Смит на Смите.
Ответить мне не пришлось, даже если бы я и нашелся, что ей сказать: общее внимание привлек безобразный дебош в противоположном углу пивной. Гориллоподобный моряк вдруг заревел от злости и перевернул стол — так он торопился схватить другого посетителя, щуплого китайца, который, видимо, чем-то насолил ему. Какое-то мгновение казалось, что азиату больше не жить — так был разъярен этот моряк. Но тут их бросился разнимать какой-то человек. У него были кустистые брови, бычий затылок, а руки — что твое бревно. Внушительные размеры разгневанного моряка не произвели на него ни малейшего впечатления. Этот человек, столь неожиданно пришедший на помощь китайцу, нанес матросу мощный удар в солнечное сплетение. Удар вышел сокрушительным, и крик моряка, который словно переломился пополам от боли, разнесся по всей пивной. Коренастый человек подскочил к великану и нанес второй удар, на этот раз — в подбородок. Голова нарушителя спокойствия откинулась назад, а глаза утратили осмысленное выражение. Противник его подставил плечо и взвалил великана на себя, будто мешок с мукой. Затем выпрямился и в абсолютной тишине двинулся к выходу; он нес бесчувственное тело так, будто моряк был не тяжелее ребенка. Затем открыл дверь и выбросил его на улицу.
— Это Макс Кляйн, — произнесла дама, составившая мне компанию, и голос ее был полон благоговения. — Он силен, как бык. Макс недавно купил эту лавочку. Четыре месяца он здесь хозяин и потому следит, как бы тут кого не убили. Во всяком случае, не у него в пивной.
Зрелище было действительно впечатляющее. Однако почти в тот же миг внимание мое привлекло кое-что другое. Не успел Кляйн закрыть дверь за выброшенным моряком, как вошел новый посетитель, причем из числа наших новых знакомцев. Я даже привстал, чтобы получше разглядеть его сквозь чад и дым, и убедиться, что мои глаза меня не обманывают. Но никаких сомнений не было. Джозеф Бэкк, владелец ломбарда, тоже расположился за одним из столиков. Я подумал, что об этом непременно надо будет сообщить Холмсу и снова повернулся к Полли.
— У меня тут есть миленькая комнатка, дорогуша, — сказала мне эта искусительница.
— Боюсь, что у меня нет интереса к таким делам, мадам, — ответил я самым любезным тоном, на какой только был способен.
— Это я-то — мадам?! — возмущенно вскричала она. — Для мадам я еще не так стара, господин. Можете мне поверить. Я молодая и содержу себя в чистоте. Со мной можете ничего не опасаться.
— Однако есть кое-кто, кого следует опасаться тебе, Полли, — сказал я и проницательно поглядел на нее.
— Мне? Но я же никому не сделала ничего дурного!
— Я имею в виду Джека Потрошителя.
В ее голосе зазвучали жалобные нотки.
— Ты просто хочешь напугать меня. Но я не боюсь.
Она сделала большой глоток из своего бокала и быстро огляделась по сторонам. Затем ее взгляд остановился на ком-то у меня за плечом. Я вдруг осознал, что Полли все время, пока сидела рядом со мной, смотрела в этом направлении. Я оглянулся и увидел самого отвратитель-ного типа, какого только можно было себе представить.
Он был просто невероятно грязен. Лицо его перекосило от шрама, причиной которого, вероятно, стал удар ножом. Шрам приподнял губу, и на лице застыла какая-то отвратительная ухмылка, а рубцы вокруг левого глаза еще более усиливали и без того ужасное впечатление. Никогда раньше я не видел такой зловещей физиономии.
— Он зарезал Энни, этот Потрошитель, — прошептала Полли. — Всю изувечил ее, бедняжку, а ведь Энни в жизни мухи не обидела.
Я снова повернулся к ней.
— Кто? Вот тот негодяй? Который там со шрамом?
— Кто же может знать, тот или не тот? Но почему он делает такие ужасные вещи? — воскликнула она. — Что ему за радость — пырнуть бедную девушку ножом в живот, отрезать ей грудь или вырезать еще что-нибудь?
ЭТО БЫЛ ОН.
Трудно объяснить, почему я сразу уверился в этом. В молодые годы я одно время предавался азартным играм, что, впрочем, не редкость среди молодых людей, и тогда у меня порой случались прозрения, с точки зрения рассудка совершенно не объяснимые. Инстинкт, шестое чувство, как его ни называй, все равно существует, и невозможно не принимать его во внимание.
Это-то чувство и возникло во мне, когда я украдкой поглядывал на физиономию у себя за плечом. Он не сводил глаз с Полли, и я видел, как из кривой его пасти капала слюна.
Но что мне было делать?
— Полли, — сказал я спокойным голосом, — ты когда-нибудь видела этого человека?
— Я, дорогуша? Да никогда в жизни. Какой ублюдок, прямо сил нет.
Вдруг настроение Полли резко изменилось, что было, впрочем, характерно для девиц вроде нее, столь подвластных минутным порывам. Ее беззаботная натура снова взяла верх, да к тому же подействовала чересчур большая доза выпитого алкоголя. Она вдруг подняла свой бокал.
— Выпьем за счастье, милый мой. Не хочешь моего лилейно-белого тела — так и не надо. Но ты — порядочный парень, и я желаю тебе всего хорошего.
— Благодарю.
— Ты не думай. Просто девушке всегда хочется знать, как она… Ну и вообще… Я уже ухожу. Может, как-нибудь в другой раз?
— Может быть.
Она встала и пошла прочь, покачивая бедрами. Я смотрел ей вслед, ожидая, что она подойдет к какому-нибудь другому столику, чтобы попытать счастья там. Но она этого не сделала — просто окинула взглядом всю пивную и поспешила к выходу. Наверное, решила, что этим вечером в «Ангеле и Короне» она едва ли найдет что-нибудь подходящее и что ей стоит заняться своим промыслом на улице. Я только собрался было перевести дух, как отвратный тип, который сидел за мною, вскочил и бросился вслед за ней. Нетрудно представить мой ужас. Мне не оставалось ничего другого как набраться смелости и выйти вслед за этим человеком на улицу, сжимая в кармане револьвер.
После освещенного зала пивной мои глаза должны были привыкнуть к темноте — какое-то мгновение я ровно ничего не видел. По счастью, человек со шрамом еще не скрылся из виду, когда, я, наконец, обрел способность различать что-либо в темноте. Я увидел, как он прижался к стене в конце улицы, и у меня не осталось никаких сомнений в том, что я ввязался в рискованное предприятие. Да, передо мной был Потрошитель собственной персоной. Он крался за девушкой, которая всего несколько минут назад собиралась завлечь меня в свою комнату. И вот теперь я был единственным, кто мог уберечь ее от ужасной смерти. Я изо всех сил сжал рукоять своего револьвера.
На цыпочках, как индеец в американских лесах, я осторожно двинулся за ним. Вот он свернул за угол. Я поспешил следом, одинаково опасаясь и потерять и на-шать его. С трудом переводя дыхание, я достиг угла и осторожно выглянул на улицу, которая освещалась од-ним-единственным фонарем. Я напрягал свои глаза, как только мог. Но моя дичь ускользнула. От страха у меня пересохло в горле. Вдруг этот зверь уже успел затащить бедную девушку в подворотню, и она уже простилась со своей молодой жизнью под ударами его ножа. Ах, почему я не догадался взять с собой фонарик? Я бросился в темноту, и только топот моих ног нарушал тишину, которая царила на улице.
Даже при плохом освещении мне было видно, что улица в конце сужалась, образуя неширокий проход. Я не раздумывая сбежал в него, и сердце у меня застучало где-то прямо в горле при мысли о том, что мне сейчас предстоит увидеть.
Вдруг я услышал приглушенный вскрик, наткнувшись на что-то мягкое. Дрожащий голос взмолился:
— Пощадите! Пожалуйста, пощадите!
Это была Полли, которая прижалась в темноте к стене дома. Я испугался, что ее крики спугнут Потрошителя, а потому закрыл ей рот рукой и прошептал:
— Все в порядке, Полли. Не бойтесь меня. Я — тот господин, который сидел рядом с вамп за столиком. Я пошел следом…
В этот момент кто-то сильно ударил меня сзади, и я, шатаясь, отступил на несколько шагов по проходу. Но голова моя продолжала соображать. Выходит, этот ушлый дьявол, которого я преследовал от «Ангела и Коропы», все-таки перехитрил меня. Он прижался к стене где-нибудь в темном углу и дождался, когда я пробегу мимо. Взбешенный тем, что добыча от него ускользает, он набросился на меня, словно дикий зверь.
Я отплатил ему той же монетой и отчаянно стал отбиваться, пытаясь достать из кармана свой револьвер. Мне следовало бы, конечно, держать его в руке, но когда я находился на службе Ее Величества в Индии, я был грачом, а не солдатом, и у меня не было никаких навыков рукопашного боя.
Поэтому я и не смог справиться с чудовищем, которому попал в лапы. Под его ударами я опустился на землю; по счастью, я еще успел увидеть, что девушка обратилась в бегство. Я ощутил, как руки негодяя сомкнулись у меня на горле, и одной рукой отчаянно наносил удары куда ни попадя, другой же все еще пытался достать из кармана оружие.
Тут, к полному своему изумлению, я вдруг услышал хорошо знакомый голос:
— Сейчас поглядим, что за дичь нам попалась!
И не успел вспыхнуть фонарь, как мне уже стало ясно, какую глупость я совершил. Ведь за отталкивающей личиной грязного оборванца, который сидел у меня за спиной в гостинице, скрывался не кто иной, как Холмс!
— Ватсон! — он был поражен не меньше, чем я.
— Холмс! Слава тебе господи! Я ведь мог застрелить вас, если бы мне удалось достать револьвер.
— Наверное, это было бы лучше — я того заслужил, проворчал он. — Все, Ватсон, списывайте меня в утиль — я глупец!
Он поднялся и подал мне руку, чтобы помочь мне встать на ноги. Даже сейчас, зная, что передо мной — мой старый друг, я не переставал дивиться его утонченному искусству изменять внешность. Он казался мне совершенно другим человеком.
Для дальнейшего самоунижения времени не оставалось. Еще когда Холмс помогал мне подняться на ноги, тишину ночи прорезал крик. Холмс выпустил мою руку, и я снова оказался на мостовой. Он изверг проклятие, употребив одно из тех немногих малопочтенных слов, которые я всего раз или два слышал из его уст на протяжении всей нашей совместной жизни.
— Я позволил себя перехитрить! — рявкнул он и бросился в темноту.
Пока я поднимался на ноги, крики ужаса, которые испускала женщина, становились все громче. Затем они вдруг оборвались, и к звуку шагов Холмса добавился топот убегающего человека.
В этот момент, должен признаться, я не покрыл себя особенной славой. Бывали времена, когда я становился чемпионом нашего полка по боксу в среднем весе, но дни эти давно минули, и вот я стоял, прислонившись к каменной стенке, пытаясь справиться с головокружением и дурнотой. В этот миг я не мог бы поспешить на помощь, даже если бы меня звала сама наша любимая королева.
Наконец, в ушах у меня перестало звенеть, и окружающий мир прочно встал на свое место. Весь в напряжении, как и в момент своего появления здесь, я двинулся тем же путем обратно. Стояла мертвая тишина, предвещавшая несчастье. Не прошел я и двухсот шагов, как спокойный голос заставил меня остановиться.
— Сюда, Ватсон.
Свернув влево, я обнаружил пролом в стене.
И снова услышал голос Холмса.
— Я где-то выронил свой фонарь. Окажите любезность, помогите мне в поисках, Ватсон.
От его спокойного голоса у меня по спине побежали мурашки. Ведь я знал, что он пытается скрыть таким образом свои ужасные душевные терзания. В поисках фонаря мне сопутствовала удача. При первом же шаге я споткнулся о него. Я зажег фонарь снова и тут же отпрянул, поскольку мне редко доводилось видеть картину более тягостную.
Холмс стоял на коленях, согнув спину и опустив голову, — картина полного отчаяния.
— Я ничего не смог сделать, Ватсон. За мою преступную глупость меня следует предать суду.
Я едва слышал, что он говорил, — настолько потрясло меня увиденное. Джек Потрошитель снова совершил свое ужасное злодеяние, и бедная Полли стала его жертвой. Он разорвал на ней одежду и наполовину обнажил тело. Одним грубым разрезом он вскрыл низ ее живота, и разрезанные на куски внутренности были открыты глазу, как у забитого животного. Второй жестокий разрез почти отделил ее левую грудь от тела. Все завертелось у меня перед глазами. К горлу подкатил ком.
— Но ведь у него же было так мало времени. Когда же он успел…
Но Холмс уже вернулся к жизни. Он вскочил на ноги.
— Бежим, Ватсон! Быстро за мной!
Он с такой скоростью бросился по улице, что я едва поспевал за ним. Я мобилизовал последние резервы, которыми человеческое тело обладает специально для таких отчаянных случаев, и сломя голову ринулся за ним. Расстояние между нами не уменьшалось, но я не терял его из виду.
Когда я, наконец, догнал его, он барабанил в дверь ломбарда Джозефа Бэкка.
— Бэкк! — грозным голосом кричал он. — Выходите! Я требую, чтобы вы немедленно вышли.
Он непрерывно барабанил в дверь кулаками.
— Открывайте, или я взломаю дверь!
Над нами засветилось окно. Оттуда высунулась голова Джозефа Бэкка.
— Вы что там, перепились? Кто там еще?
В свете лампы, которую держал в руках Бэкк, я увидел, что на нем ночной колпак с красной кисточкой и ночная сорочка.
Холмс отошел на несколько шагов от двери и крикнул ему:
— Я Шерлок Холмс, сэр, и если вы не спуститесь сейчас же, я взберусь прямо по стене и вытащу вас за волосы.
Бэкк, как нетрудно понять, перепугался не на шутку. Ведь Холмс, в конце концов, все еще был в своем облачении бродяги, а увидеть спросонья столь отвратительную физиономию грязного оборванца, который среди ночи ломится в дверь вашего дома… Словом, это было немалое потрясение, тем более — для лавочника.
Я попытался успокоить его:
— Господин Бэкк, но меня-то вы узнаете, не правда ли?
Он так и застыл с раскрытым ртом.
— Ведь вы один из тех двух джентльменов, которые…
— Совершенно верно. А мой спутник — хотя в это трудно поверить — мистер Шерлок Холмс, который приходил со мной.
Лавочник поколебался, а потом сказал:
— Хорошо, я спускаюсь.
Холмс в нетерпении мерил длинными шагами улицу, пока в ломбарде не зажегся свет, и не открылась дверь.
— Выходите сюда, Бэкк! — грозно скомандовал Холмс, и запуганный немец повиновался.
Друг мой выбросил вперед руку, торговец попытался было уклониться, но был недостаточно быстр. Холмс схватил его за ночную рубашку и разорвал ее. Обнажилась голая грудь, на которой от холода тут же появилась гусиная кожа.
— Что же вы делаете, сэр, — дрожащим голосом сказал владелец ломбарда. — Не понимаю, чего вы хотите?
— Попридержите язык! — прикрикнул на него Холмс и в свете лампы принялся внимательно изучать грудь Бэкка.
— Джозеф Бэкк, куда вы направились, покинув «Ангела и Корону»? — спросил он, наконец, немного ослабляя железную хватку.
— А куда же мне было идти? Разумеется, домой, да ложиться спать, — немного смелее заявил Бэкк, уловив, что тон Холмса смягчился.
— Да, — задумчиво сказал Холмс, — кажется это и в самом деле так. Возвращайтесь в свою постель, сэр. Сожалею, что нагнал на вас страха.
Холмс без дальнейших церемоний повернулся и пошел прочь, а я последовал за ним. Обернувшись на углу, я увидел, что господин Бэкк все еще стоит перед своей лавочкой, высоко подняв над головой лампу, и в своей ночной рубашке являет собой злую карикатуру на исполненную благородства статую Свободы, освещающую мир, которую французский народ некогда подарил Соединенным Штатам — ту огромную полую статую из бронзы, которая сегодня стоит в порту Нью-Йорка.
Мы вернулись к месту преступления и увидели, что труп бедной Полли уже обнаружен. Большая толпа зевак перегородила всю улицу, и темнота отступила перед фонарями блюстителей порядка.
Холмс, глубоко засунув руки в карманы, хмуро созерцал эту сцену.
— Не вижу смысла в нашем пребывании здесь. Еще узнают, — негромко сказал Холмс. — Единственное, что из этого вышло бы — совершенно бесполезная беседа с Ле-стрейдом.
Меня отнюдь не удивило, что Холмс предпочел утаить нашу роль в кровавых событиях этой ночи. Не только потому, что у него был свой собственный план действия. В данном случае речь шла еще и о его самолюбии, по которому был нанесен чувствительный удар.
— Давайте-ка потихоньку удалимся отсюда, Ватсон, — сказал он с горечью, — как и подобает двум бестолочам, которыми мы сегодня себя показали.
— Вы не заметили, Ватсон, как Джозеф Бэкк, завернувшись в плащ, вышел из пивной как раз в тот момент, когда девушка собралась поискать счастья где-нибудь в другом месте. Вы не сводили глаз с меня.
К великому моему прискорбию, мне было совершенно ясно, что именно я, а вовсе не Холмс, был причиной нашей неудачи. Пусть даже Холмс ни словом не обмолвился об этом. Я предпринял попытку признаться в своей вине, но он прервал мои извинения:
— Нет, нет, — сказал он, — именно из-за моей глупости этот негодяй ушел от нас, а вовсе не по вашей вине.
Он помолчал и удрученно продолжил:
— Когда я вышел из гостиницы, девушка как раз сворачивала за угол. Бэкка нигде не было видно, и мне оставалось только предполагать, что он либо направился в другую сторону либо укрылся в какой-то темной подворотне.
Я исходил из того, что более вероятно последнее. Я последовал за девушкой, которая уже свернула за угол, слышал ее шаги и постепенно нагонял ее. Тут я заметил, что следом за нами идет какой-то человек в накидке. Я и мысли не допускал, что это можете быть вы — боюсь, что очертаниями фигуры своей вы не так уж непохожи на Бэкка, и я конечно подумал, что за нами увязался наш знакомый торговец. Я затаился, и вы прошли мимо. Потом я услыхал крики девушки и был в полной уверенности, что на нее напал Потрошитель. Потому я и атаковал вас, и лишь потом заметил свою непростительную ошибку.
Мы только что допили свой утренний чай в квартире на Бейкер-стрит, и Холмс с хмурым видом расхаживал из угла в угол. Я сопровождал все его передвижения меланхолическим взором, отчаянно желая вычеркнуть из своей жизни все происшедшее накануне, — не только затем, чтобы вернуть к жизни бедную Полли, но и ради того, чтобы мой друг обрел наконец душевное спокойствие.
— А потом, — с горечью воскликнул Холмс, — Потрошитель напал на девушку — пока мы с вами разъясняли недоразумение. Представляю себе, как теперь зазнается этот негодяй! Какое хладнокровие, какая безграничная самоуверенность, с которыми он совершает эти дьявольские убийства! Поверьте мне, Ватсон, я рассчитаюсь с этим чудовищем, даже если это будет последнее, что мне доведется сделать в моей жизни.
— Мне кажется, — сказал я, в надежде отвлечь его от горьких мыслей, — что мы, по крайней мере, можем исключить из списка подозреваемых в убийстве прошлой ночыо Джозефа Бэкка?
— Совершенно. Это просто немыслимо, чтобы Бэкк успел вернуться домой, смыть с себя кровь, раздеться и надеть ночную рубашку, прежде, чем мы явились к нему.
Холмс взял было свою трубку вишневого дерева и персидскую туфлю, в которой держал табак, но положил снова.
— Все, чего мы достигли за прошедшую ночь, Ватсон, — сказал он, — так это исключили одного-единственного подозреваемого из списка, в который, в принципе, можно записать едва ли не каждого из миллионов лондонцев. Если мы будем продвигаться такими темпами, этого негодяя удастся поймать не раньше, чем в следующем столетии.
Холмс был совершенно прав. Крыть было нечем.
Однако тут он вдруг расправил свои узкие плечи и устремил на меня стальной взгляд своих глаз.
— Хватит об этом, Ватсон! Возьмем пример с птицы
Феникса— возродимся из пепла. Одевайтесь. Нанесем второй визит в морг доктора Мюррея.
Не прошло и часа, как мы уже стояли у входа в это мрачное заведение на Монтегю-стрит. Холмс оглядел улицу.
— Ватсон, — сказал он, — я был бы не прочь узнать побольше об окрестностях. Будьте так добры, осмотрите соседние улицы, а я тем временем загляну внутрь.
Я с готовностью согласился, изо всех сил стараясь загладить свой промах прошедшей ночью.
— Как закончите, найдете меня в приюте.
С этими словами Холмс вошел в морг.
Рядом с моргом на Монтегю-стрит, как выяснилось, не было никаких магазинов и лавочек, какие обычно встретишь повсюду, — только несколько складов, с закрытыми на замок воротами.
Когда я свернул за угол, мне открылась более оживленная картина. Я увидел овощную лавку, у которой какая-то домохозяйка торговалась с владельцем из-за цены на капусту. Рядом находилась табачная лавочка, за пей — маленькая, подозрительного вида гостиница.
Вдруг внимание мое привлекла подворотня на противоположной стороне улицы: оттуда донеслось ужасающей громкости хрюканье и отчаянный визг. Было такое впечатление, что там режут целое стадо свиней. Так оно и оказалось на самом деле. Я прошел под ветхую каменную арку и увидел во дворе бойню. Четыре тощих свиньи ожидали своей участи. Пятую забойщик, грубо скроенный парень в залитом кровью кожаном фартуке, как раз подцеплял крюком. Он поднял свинью и закрепил на крюке ее связанные задние ноги. Ржавый блок противно заскрипел, когда он принялся тянуть за веревку. Свинья визжала и дергалась, будто догадывалась о своей участи.
Я не мог отвести взора и, как зачарованный, наблюдал за происходящим. Забойщик взял длинный нож и без малейшего промедления вонзил его свинье в горло. Визг сменился каким-то булькающим звуком, и парень отскочил, чтобы его не окатило струей темной крови. Затем он, уже не обращая особого внимания на кровь, вошел прямо в лужу ее, перерезал свинье горло и вспорол ей живот сверху донизу.
Но не эта спорая работа забойщика приковала мой взгляд. Мое внимание привлекло нечто, показавшееся мне еще более ужасным: поведение сумасшедшего, того самого, в котором Шерлок Холмс и его брат Майкрофт признали Майкла Осборна. Он сидел в углу двора на корточках и, не отводя глаз, наблюдал за движениями парня. Он, казалось, был всецело захвачен его работой и смотрел на залитые кровью туши животных с восхищением, которое я не мог не счесть извращенным. Заколов свинью, забойщик отступил на шаг и улыбнулся мне.
— Ищете хорошенький кусок свининки, хозяин?
— Нет, спасибо. Я просто случайно проходил мимо…
— И услышали свинячий визг. Вы верно нездешний, хозяин, а то не обратили бы на это никакого внимания. Все местные уже попривыкли к их проклятому визгу.
Он повернулся и задорно посмотрел на Майкла Осборна.
— Верно, дружок?
Сумасшедший улыбнулся и кивнул.
— Этот слабоумный — единственный, кто его спокойно переносит. Кабы не он, я б вообще пребывал в полном одиночестве.
— А на бойне у вас не слишком-то чисто, — колко заметил я, почувствовав себя несколько задетым.
Парень еле сдержал смех.
— Чисто! Скажете тоже! Здешний народ, хозяин, видал виды. Его, в отличие от вас, не стошнит даже, если он увидит немножко дерьма на своем мясе. Он это переживет.
Он подмигнул мне.
— Особенно девки. У них сейчас другая забота — как бы самим не оказаться в роли этой свиньи, особенно ночью.
— Полагаю, что вы делаете намек на Потрошителя.
— Разумеется, хозяин. Он последнее время нагнал страху на местных потаскух.
— Вы знали ту девушку, которую убили этой ночью?
— Знал, как же. Сам недавно выложил ей восемь монет за удовольствие на скорую руку. Бедной маленькой шлюшке было нечем заплатить за свой угол, а я человек щедрый, потому как считаю — погано, когда ей приходится выходить по ночам на улицу, в туман, только потому, что у нее нет денег заплатить за ночлег.
Что-то заставило меня продолжать этот вульгарный разговор.
— А у вас есть какие-нибудь догадки относительно личности Потрошителя?
— Да боже ты мой! Как думаете, хозяин, уж не Его ли это Лордство собственной персоной, а? Ведь он — еще та штучка, точно вам говорю. Или вы не согласны?
— А почему вы подозреваете лорда Карфакса?
— Да, в общем, так. Работа у меня кровавая, дело это мне знакомо, вот в голову и лезут разные мысли.
— Не пойму, куда вы клоните?
— Хозяин, да ведь если резать так, как режет Потрошитель, будешь весь в крови — с головы до ног. Но никто никогда не видел, чтобы с места убийства убегал кто-нибудь, перемазанный в крови. Верно?
— По крайней мере, я об этом ничего не слышал, — ответил я несколько обескураженно.
— А почему не слыхал, хозяин? Да потому, что такие тонкие штучки, как лорд, надевают сверху длинную накидку, чтобы кровь не попала на одежду! Верно говорю, а? Ну ладно, мне пора приниматься за своих свиней.
Я поспешил покинуть его зловонное, залитое кровью место, но в памяти у меня так и отпечаталась картина: Майкл Осборн сидит в углу, не сводя горящих глаз со свиньи, которую режут. Холмс может говорить все, что угодно, и тем не менее это отвратительное и жалкое подобие человека казалось мне подозрительным в первую голову.
Я обошел квартал кругом и вошел в морг с Монтсгю-стрит, намереваясь пройти через него в приют. В морге никого не было. Я оказался наедине с мертвыми. Пройдя через все длинное помещение, я поднялся на возвышение к столу для вновь поступивших покойников. На нем лежало тело, покрытое белой простыней. Какое-то мгновение я колебался, но затем желание взглянуть на несчастную девушку еще раз заставило меня откинуть простыню с ее лица.
Выражение, застывшее на нем, говорило, что все земные страдания для Полли уже позади, и она готова принять все, что ждет ее по ту сторону небесных врат. Я не считаю себя человеком сентиментальным, но все же убежден — есть в смерти что-то возвышенное, и не важно, где и как она настигла свою жертву. Даже не будучи особенно религиозным, я наскоро прошептал слова молитвы во спасение души этого несчастного ребенка и пошел дальше.
Холмса я застал в столовой приюта в обществе лорда Карфакса и мисс Салли Янг.
Последняя приветствовала меня с улыбкой:
— Позвольте предложить и вам чашечку кофе, доктор Ватсон.
Я с благодарностью отказался, а Холмс сказал без предисловий:
— Вы пришли вовремя. Ватсон, лорд Карфакс как раз намерен сообщить нам что-то важное.
Его Лордство, как мне показалось, недовольно поморщился.
— От моего коллеги вы можете ничего не скрывать, Ваше Лордство.
— Ну хорошо. Как я собирался сказать вам перед самым приходом доктора Ватсона, мистер Холмс, Майкл два года назад покинул Лондон и отправился в Париж. Можно было ожидать, что в этом развратнейшем из городов он предастся самой что ни на есть распутной жизни. И все же я старался не прерывать с ним связи и был настолько же удивлен, насколько и обрадован, когда узнал, что он записался в Сорбонну, чтобы изучать медицину. Мы обменивались письмами, и я уже начал было видеть его будущее в розовом свете. Казалось, он решил начать жизнь заново.
Его Лордство опустил глаза. На тонких чертах его лица отразилась печаль.
— Но затем грянула катастрофа. Я просто потерял дар речи, когда узнал, что Майкл женился на уличной женщине.
— Вы познакомились с ней, милорд?
— Разумеется нет, мистер Холмс. Признаюсь вам, что встречу лицом к лицу с ней я бы просто не вынес. Но должен добавить, что не стал бы уклоняться от такой встречи, если бы возникла крайняя нужда в ней.
— Откуда же вы тогда знаете, что она — уличная женщина? Едва ли ваш брат так и написал вам, извещая о своей женитьбе.
— Мой брат ничего не сообщил мне. Меня известил письмом его товарищ по университету, человек, правда, мне не достаточно хорошо знакомый, но, если судить по письму, искренне озабоченный судьбой Майкла. Этот господин сообщил мне также о роде занятий Анджелы Осборн и настоятельно рекомендовал немедленно приехать в Париж, если меня хоть сколько-нибудь заботит будущее брата, чтобы навести порядок в его делах, пока окончательно не будет поздно.
— Вы сообщили о письме отцу?
— Я не сделал бы этого ни при каких обстоятельствах, — отрезал лорд Карфакс. — К несчастью, человек, написавший мне, позаботился и об этом. Он отослал сразу два письма — видимо, на тот случай, если одно из них останется без внимания.
— Что сказал по данному поводу ваш отец?
— Этого вы могли бы и не спрашивать, мистер Холмс.
— Не счел ли герцог за лучшее вынести свое суждение лишь после того, как ему будут представлены доказательства?
— Нет. Чистосердечие, с которым было написано письмо, не оставляло никаких сомнений в подлинности сообщаемых фактов. Да и у меня самого их не возникло. Что же касается отца, полученное известие вполне соответствовало тому, чего он ожидал от Майкла.
Лорд Карфакс умолк. На его лице застыла печаль.
— Не так-то легко забыть, как отец отрекся от него. Я опасался, что отец тоже получит такое письмо, и сразу поспешил к нему, в его лондонский дом. Я нашел его занятым живописью. Натурщица прикрыла свою наготу, когда я вошел в мастерскую, а отец отложил кисть. Смерив меня спокойным взглядом, он спросил: «Что тебя привело ко мне в это время дня, Ричард?» Конверт с французской почтовой маркой, который я увидал на столе, сразу выдал мне истину. Я указал на него.
— Вот это, ваша милость. Предполагаю, письмо из Парижа?
— Совершенно верно.
Он взял конверт, однако письмо доставать не стал.
— Они выбрали не тот конверт, который следовало бы. Надо было с черной каемочкой.
Лорд Карфакс пожал плечами.
— Не понимаю вас, — сказал я.
С выражением полного безразличия он положил письмо назад.
— Неужели им не известно, что сообщение о смерти принято присылать в конверте с траурной рамкой? Ричард, после этого письма Майкл для меня мертв. Я уже прочел в сердце своем заупокойную молитву по нем, и предал его тело земле.
Эти ужасные слова поразили меня как громом. Зная, что всякие попытки перечить ему бессмысленны, я удалился.
— И вы не сделали никаких попыток связаться с Майклом? — спросил Холмс.
— Нет, сэр. Я решил, что его уже не спасти. Правда, месяца два спустя я получил анонимное письмо, где сообщалось, что я найду кое-что интересное для себя, если осмотрю этот приют для бедняков. Я пришел сюда и, думаю, нет смысла говорить, что я здесь нашел.
— А вы сохранили письмо, Ваше Лордство.
— Нет.
— Жаль.
Было заметно, что лорд Карфакс изо всех сил пытается сохранить обычную сдержанность. И вдруг он не выдержал:
— Мистер Холмс, вы и представить себе не можете, какой ужас я испытал, когда нашел здесь Майкла в том состоянии, в котором он пребывает сегодня, когда увидел, что он был зверски избит и превратился в жалкое существо, в котором едва ли осталась хотя бы искорка рассудка.
— И что же вы предприняли дальше, если мне позволительно спросить?
Лорд Карфакс пожал плечами.
— Приют для бедняков — ничуть не худшее место, чем любое другое для него.
Мисс Салли Янг молчала, не отрываясь глядя на лицо Его Лордства. Она явно была потрясена до глубины души. От лорда Карфакса это не укрылось. С печальной улыбкой он сказал:
— Уверен, что вы простите, любовь моя, что я не сказал вам обо всем раньше. Мне казалось, что этого не нужно. Даже — нежелательно. Я хотел, чтобы Майкл мог оставаться здесь, и должен признаться, мои планы не включали в себя открыть вам и вашему дяде, кто он на самом деле.
— Понимаю, — спокойно сказала девушка. — Вы были вправе сохранять при себе эту тайну, милорд, хотя бы уже потому, что ваши пожертвования для приюта были столь щедрыми.
Кажется, ее слова задели аристократа.
— Я делал свои пожертвования, совершенно не принимая этого в расчет, любовь моя. Но не буду лукавить — то, что Майкл нашел здесь кров, заставило меня уделять приюту большее внимание. Стало быть, мною двигали и эгоистические, и филантропические мотивы сразу.
Холмс пристально следил за лордом Карфаксом на протяжении всей его речи.
— А вы не предпринимали никаких попыток помочь вашему брату?
— Я предпринял одну попытку, — ответил Его Лордство. — Я связался с парижской полицией, а также со Скотланд-Ярдом, чтобы выяснить нет ли у них в делах каких-либо сведений, которые могли бы указать, кто и как избил моего брата. Но они ничего не нашли.
— И вы сочли, что с делом покончено?
— Да! — воскликнул с мукой на лице аристократ. — Что же я мог еще?!
— Негодяи должны предстать перед судом.
— Но как, как этого добиться? Ведь Майкл безнадежно болен. Не думаю, что он оказался бы в состоянии опознать тех, кто его избил. А если б и мог, его показания не признал бы действительными ни один суд.
— Понимаю, — серьезно сказал Холмс.
Но я заметил, что он вовсе не удовлетворен услышанным.
— А что же его жена, Анджела Осборн?
— Я так и не нашел ее.
— У вас не возникло подозрений, что это она написала анонимное письмо?
— Я с самого начала был уверен в этом.
Холмс поднялся.
— Ваше Лордство, позвольте выразить вам благодарность за то, что вы были так откровенны с нами при обсуждении столь нелегкой для вас темы.
Лорд Карфакс ответил с грустной улыбкой:
— Смею заверить вас, сэр, что сделал я это вовсе нс по доброй воле. Просто у меня не было никаких сомнений, что вы все равно узнаете обо всем, только из других источников. Ну, а теперь наверное можно и забыть об этом деле?
— Боюсь, что нет.
Лорд Карфакс пристально посмотрел на нас.
— Клянусь честью, сэр, Майкл совершенно непричастен к ужасным убийствам, которые взбудоражили весь Лондон!
— Принимаю ваши уверения с благодарностью. Вы успокоили меня, — ответил Холмс, — обещаю Вашему
Лордству, что приложу все силы, чтобы впредь не доставлять вам излишних страданий.
Лорд Карфакс молча поклонился. На том мы и распрощались. Но когда Холмс и я покидали приют, у меня перед глазами так и стояла картина — затаившийся в углу отвратительной бойни Майкл Осборн, будто пьяный от вида крови.
Грант Эймз Третий в полном изнеможении лежал на софе у Эллери, стараясь не расплескать стакан, поставленный на живот.
— Я уходил от тебя бодрый и жизнерадостный, как молодой пес, а вернулся абсолютной развалиной.
— И всего-то после двух розыскных экспедиций?
— Розыскных экспедиций? Знаешь, одно дело — на вольном воздухе. Там можно затаиться где-нибудь в кустах и наблюдать. Но в комнате, один на один… Тут же не отмолчишься.
Эллери сидел за пишущей машинкой, все еще в пижаме и в задумчивости скреб щетину на подбородке, из которой в скором времени обещала вырасти окладистая борода. Потом напечатал еще четыре слова и снова замер в раздумье.
— Стало быть, все твои усилия не принесли никаких плодов?
— Плодов было предостаточно. Предо мной предстали два райских древа, одно — еще в весеннем цвету, другое — уже в золоте увядания. Но вот беда — на корзинах с обильными плодами сих древ была вывешена табличка с чересчур высокой ценой.
— Понимаю — женитьба! А что, и женился бы!
Несмотря на крайнее изнурение, Эймс вздрогнул.
— Если ты проповедуешь мазохизм и сам склонен к нему, давай поговорим об этом твоем грехе как-нибудь позже. Я еще недостаточно пришел в себя.
— Ты уверен, что ни одна из этих двух дам не подложила тебе дневник?
— Мэджи Шорт полагает, что Шерлок Холмс — это название новой модной прически. Кэтрин Лемберт… Ну, Кэт в полном порядке — начиная от шеи — и вниз. Занимается живописью, да будет тебе известно. Только что закончила заниматься ремонтом своей виллы. Просто необыкновенной энергии женщина. Вся как взведенная пружина. Сидишь рядом и ждешь, что она вот-вот сорвется, и конец прилетит тебе в лоб.
— Вероятно, она кокетничала с тобой до самозабвения, — сказал Эллери, не принимая в расчет чувств Гранта. — И при желании нетрудно было навести разговор на интересующую нас тему.
— Я достаточно сделал для того, чтобы исполнить свой долг, — с достоинством ответил Грант. — Я ставил перед ней самые хитроумные вопросы, раскидывая дьявольские сети, проникал в самое сокровенное и потаенное…
— Какие вопросы, например?
— Ну, например: «Кэт, когда мы последний раз ездили на пикник, ты не положила мне в машину рукопись для Эллери Квина?»
— И что же она ответила?
Грант пожал плечами.
— Она ответила вопросом на вопрос: «Эллери Квин? Это еще что за тип?»
— Я что, давно не выставлял тебя за дверь? Ты хочешь снова вынудить меня?
— Надо быть добрее и более чутким к старому другу, дорогой.
Грант сделал большой глоток.
— Я же не сказал, что совсем уж ничего не достиг. Половину подозреваемых мы теперь можем вычеркнуть из списка. А я с новой энергией примусь за поиски. За Бронксом расположена Нью-Рошель.
— И кто же живет там?
— Рэйчел Хагер, третья в моем списке. И остается Пэгги Келли, котеночек из Беннингтона, которого можно найти повсюду, где только затевается какой-нибудь марш протеста — лишь бы он был достаточно идиотским.
— Итак — двое подозреваемых, — сказал Эллери. — Но не торопись. Не пори горячку. Вначале сядь где-нибудь, посиди, подумай, как тебе лучше действовать.
— Ты что, хочешь, чтобы я сидел сложа руки?
— А разве в этом искусстве ты не достиг сияющих вершин? Но, ради всего святого, займись этим не у меня в квартире. Мне надо закончить книгу.
— Ты дочитал дневник? — спросил плейбой, нс двигаясь с места.
— Я был занят — писал.
— Но ты, по крайней мере, прочел достаточно, чтобы определить, кто убийца?
— Братец, — ответил Эллери, — я еще не знаю, кто убийца в моем собственном романе.
— Тогда я оставляю тебя — так и быть, предайся самозабвенно работе. О-хо-хо. Что-то будет, если мы так и не выясним, кто прислал тебе рукопись?
— Я думаю, что смогу пережить этот удар.
— Просто в толк не возьму, почему все считают тебя таким великим? — дерзостно спросил молодой человеки удалился.
Рассудок у Эллери совершенно оцепенел. Машинка, кажется, удалилась за линию горизонта и окуталась там туманом. Одолевали всякие праздные мысли. Интересно, как там отец на Бермудах? Как расходится последняя книжка? Он так и не задал себе вопроса — кто же послал ему с Грантом Эймзом Третьим эту рукопись. Он уже знал, кто. А зная это, совсем нетрудно угадать, кто же был загадочным визитером из Парижа, явившимся к Холмсу (Эллери уже заглянул в начало следующей главы рукописи).
После непродолжительной борьбы с самим собой, которая была им проиграна, Эллери направился в спальню. Поднял дневник Ватсона с пола, где оставил его в прошлый раз, растянулся на кровати и принялся за чтение.
Последующие дни были просто мучительны. За все годы, которые я знал Холмса, он никогда еще не был столь беспокойным, и никогда с ним не было так тяжело.
После нашей беседы с лордом Карфаксом Холмс впал в какое-то оцепенение, из которого ничто не могло его вывести. На мои попытки вызвать его на разговор он не реагировал. Постепенно мне стало ясно, что это дело захватило меня несравненно больше, чем все те расследования, в которых мне доводилось сопутствовать Холмсу. Стоило только вспомнить, какую неразбериху я внес во все, как становилось ясным — меня следовало наказать презрением. Словом, я отступил на свои привычные позиции пассивного наблюдателя и стал ждать дальнейшего развития событий.
А они развивались неспешно. Холмс, как и Потрошитель, перешел на ночной образ существования. Каждый вечер он покидал квартиру на Бейкер-стрит, возвращался на рассвете, а день проводил в совершенном молчании. Я оставался в своей комнате, так как знал, что в такое время он нуждается в одиночестве. Порой до меня доносились невыразимо грустные мелодии, которые он играл на скрипке. Когда душа моя разрывалась от них, я выходил в толчею лондонских улиц, надеясь рассеяться.
На третье утро меня привел в ужас вид, в котором вернулся Холмс.
— Господи, боже ты мой! Холмс! — воскликнул я. — Что с вами произошло!
На правой его скуле расплылся большой кровоподтек. Левый рукав его куртки был разорван. Рана на запястье сильно кровила. Он хромал и был настолько грязен, будто принадлежал к числу тех уличных мальчишек, которым столь часто имел обыкновение поручать разные секретные дела.
— Так, произошел небольшой конфликт в одном из темных переулков, Ватсон.
— Позвольте мне перевязать ваши раны!
Я быстро принес из своей комнаты саквояж с инструментами. С хмурым видом он протянул мне руку со сбитыми в кровь костяшками пальцев.
— Я пытался выманить нашего противника из его укрытия, Ватсон, и мне это удалось.
Я силой усадил Холмса в кресло и стал осматривать.
— Удалось, но мне не повезло.
— Вы подвергали себя ужасному риску!
— На мою наживку клюнуло двое бандитов.
— Тех самых, которые охотились за нами?
— Точно. Я только собирался уложить одного из них, но у меня револьвер дал осечку — трижды невезение! — и они ушли от меня.
— Пожалуйста, расслабьтесь, Холмс. Откиньтесь в кресле. Закройте глаза. Наверное, я должен дать вам успокоительного.
Он нетерпеливо отмахнулся.
— Об этой царапине не стоит и говорить. Меня гораздо более мучает неудача. Я был так близок к цели… Протяни руку — и достанешь. Но — не достал. Если бы мне удалось захватить одного из этих негодяев, я бы вытянул из него имя того, кто их послал напасть на нас. Это уж вы мне поверьте.
— Вы думаете, что эти типы как-то связаны с Потрошителем? Причастны к его убийствам?
— Конечно, нет! Это — вполне благопристойные и здравомыслящие уличные бандиты. А нам нужен сумасшедший.
Холмс беспокойно дернулся, пытаясь высвободиться из моих рук.
— Тот, кто нам нужен, — это тип совершенно другого пошиба. Это — кровожадный тигр, который так и рыщет в поисках жертвы по джунглям Лондона.
Тут мне вспомнилось одно имя, наводящее страх.
— Профессор Мориарти?
— Нет, профессор здесь ни при чем. Я навел справки — чем он занят сейчас и где он находится. Он сейчас в другом месте. Нет, это не профессор. Есть четыре человека, на которых могло бы пасть подозрение, и он — один из четырех. В этом я убежден.
— А кто остальные три?
— Какое это имеет значение, если мы все равно не можем схватить его с поличным.
Постепенно сказалось то колоссальное напряжение, которое ему пришлось испытать. Холмс откинулся на спинку кресла и стал смотреть в потолок, с трудом удерживая тяжелые веки. Однако рассудок его еще далеко не исчерпал своих возможностей.
— Если он такой, как вы говорите, что за смысл ему убивать несчастных уличных девчонок?
— Все обстоит далеко не так просто, Ватсон. В этот лабиринт ведут сразу несколько нитей, и они переплелись так, что не разделишь.
— Ох, не нравится мне этот сумасшедший в приюте, — пробормотал я.
Холмс улыбнулся, но довольно невесело.
— Боюсь, милый мой Ватсон, что вы тянете не за ту ниточку.
— Не могу поверить, что Майкл Осборн не имеет к этому никакого отношения!
— Он наверняка имеет к этому отношение. Но…
Холмс не продолжил, поскольку внизу у входа зазвонил колокольчик. Через некоторое время миссис Хадсон кого-то впустила.
— Я ждал одного посетителя, — сказал Холмс. — Он пунктуален. Пожалуйста, останьтесь, Ватсон. И дайте мне, пожалуйста, мою куртку. А то он, чего доброго, примет меня за уличного забулдыгу, который пришел к вам лечиться.
Он едва успел накинуть домашнюю куртку и раскурить трубку, как миссис Хадсон ввела в нашу гостиную высокого симпатичного блондина. Я решил, что ему около тридцати пяти. Он, без сомнения, был человеком воспитанным: если не считать единственного недоуменного взгляда, он и виду не подал, что заметил, в каком состоянии Холмс.
— А, — сказал Холмс. — Мистер Тимоти Уэнтуорт, я предполагаю. Рады вас приветствовать, сэр. Садитесь вот сюда, в кресло, поближе к огоньку. Воздух сегодня утром холодный и сырой. Это — мой друг и коллега, доктор Ватсон.
Мистер Тимоти Уэнтуорт поклонился и сел в предложенное ему кресло.
— Вы — известный человек, сэр, — сказал он. — И доктор Ватсон — тоже. Это честь для меня—.составить знакомство с вами. Но у меня очень напряженная жизнь в Париже, очень много деловых встреч, я с трудом смог высвободиться — только потому, что мне небезразлична судьба моего друга Майкла Осборна. Для меня так и осталось загадкой его исчезновение из Парижа — совершенно внезапно, без всякого предупреждения. Он никого не поставил в известность. Но если я смогу сделать для него хоть что-нибудь, хоть чем-то помочь Майклу, это оправдает все неудобства, доставленные мне необходимостью пересекать пролив.
— Редкая ныне верность дружбе, — сказал Холмс. — Вероятно, у нас есть небезынтересные новости друг для друга, мистер Уэнтуорт. Если вы изъявите готовность сообщить нам то, что знаете о жизни Майкла в Париже, я расскажу вам конец всей этой истории.
— Согласен. Я познакомился с Майклом примерно два года назад, когда мы оба записались в Сорбонну. Я думаю, он нравился мне именно потому, что мы были такими разными. Сам я довольно сдержанный человек, мои друзья считают меня даже робким. У Майкла, наоборот, был кипучий темперамент — иногда он действовал безоглядно, а порой — даже жестоко, если полагал, что с ним обошлись несправедливо. На какую бы тему ни заходил разговор, он стремился непременно высказать свое мнение. И все же мы очень хорошо подходили друг к другу, ведь каждый из нас позволял другому иметь его слабости. Я просто благодарю Бога, что у меня был он.
— И, разумеется, — а в этом у меня нет никаких сомнений— он тоже должен был благодарить Бога за то, что у него были вы, — сказал Холмс. — Ну, а теперь расскажите мне, пожалуйста, что вы знаете о его приватной жизни.
— У нас не было никаких тайн друг от друга. Я скоро узнал, что он — второй сын в семье британских аристократов.
— Его сильно удручало, что он как второй сын не унаследует никакого титула?
Лоб мистера Тимоти Уэнтуорта прорезали морщины, когда он раздумывал, как ответить на этот вопрос.
— Наверно, можно сказать — «да». Но, с другой стороны, можно сказать и «нет». У Майкла была склонность к весьма разнузданной, если можно так выразиться, жизни. Его происхождение и воспитание не позволяли вести такую жизнь, и в результате у него возникло чувство вины. Ему нужен был клапан, чтобы выпустить это чувство вины наружу, и его положение второго сына как бы дало ему повод для недовольства, а это, в свою очередь, превратилось в оправдание его поведения.
Наш молодой гость запнулся.
— Кажется, я нс слишком-то хорошо объясняю.
— Напротив! — заверил его Холмс. — Вы излагаете все на удивление ясно. Позвольте высказать предположение, что Майкл не питал никакой злобы ни к своему отцу, ни к своему-брату.
— Я уверен, что нет. Но, в свою очередь, не могу попять, почему герцог Шайрский испытывал к нему прямо противоположные чувства. Я представляю себе герцога человеком гордым, даже высокомерным— человеком, для которого честь семьи — превыше всего.
— Вы ничуть не ошибаетесь. Но продолжайте, пожалуйста, ваше повествование.
— М-да. Ну, а потом началась история с Майклом и этой женщиной.
Ошибиться было невозможно — в голосе Тимоти звучала явная неприязнь, даже отвращение.
— Майкл познакомился с ней в какой-то крысиной норе на площади Пигаль. Мне рассказал на следующий же день. Я счел это просто мимолетным увлечением и НС придал особого значения. Но скоро понял, что Майкл с каждым днем становится все дальше и дальше от меня. Тогда мне'казалось, что происходит это постепенно. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что все случилось просто стремительно. Минуло совсем немного времени с того дня, как он в первый раз сказал мне о ней и до того, как он пришел собирать вещи на нашу квартиру и сообщил, что женится на этой женщине.
Я позволил себе заметить:
— Вы, наверное, были шокированы, сэр.
— Шокирован — не то слово. Ошеломлен, потрясен, лишился дара речи. Когда нашел, наконец, слова, чтобы образумить его, он только огрызнулся на меня — дескать, надо заботиться о своих собственных делах, и ушел.
В голубых глазах молодого человека, глядевших прямо и открыто, появилось выражение глубокой печали.
— Так и кончилась наша дружба.
— Вы больше не виделись? — негромко спросил Холмс.
— Я пытался встретиться с ним, и мне удавалось ненадолго увидеть его дважды. Разумеется, молву не остановишь— и вскоре Майклу указали на дверь в Сорбонне. Когда я услыхал об этом, решил пойти к нему. Как оказалось, жил он в каком-то неописуемом хлеву на левом берегу Сены. Он был один, когда я посетил его, но полагаю, что жена его жила там же, вместе с ним. Я застал его полупьяным и враждебно настроенным — совсем другой человек, ничуть не похожий на того, которого я знал раньше. Вызвать его на разговор мне не удалось. Я просто положил сколько-то денег на стол и удалился. Четырнадцать дней спустя я встретил его на улице, неподалеку от Сорбонны. Он был в таком состоянии, что у меня просто слов нет, чтобы описать его. Он напоминал какой-то призрак, над которым довлеет проклятие. Совершенно отсутствующий взгляд. Я попытался было заговорить с ним, но он только обругал меня и ушел.
— Если я верно понял вас, вы, стало быть, так ни разу и не видели его жену?
— Нет, но слухов о ней ходило предостаточно. Поговаривали, что у этой женщины есть сообщник, с которым она жила до заключения брака и не прерывала связи даже в замужестве. Правда, больше я об этом ничего не знаю.
Он смолк. Казалось, вся трагическая судьба его друга еще раз проходит перед его внутренним взором. Потом сказал решительно:
— Думаю, что в этой несчастной истории с браком Майкл просто стал игрушкой в чьих-то руках, и все, содеянное им, вовсе не имело целью опозорить дом своих благородных предков.
— Полагаю, что в этом отношении могу всецело согласиться с вами, — сказал Холмс. — Недавно я оказался обладателем ящичка с хирургическими инструментами, принадлежавшими Майклу. Когда я обследовал футляр, выяснилось, что Майкл Осборн тщательно скрыл родовой герб, украшавший его, с помощью куска бархата.
Тимоти Уэнтуорт был поражен до глубины души.
— Ему что, пришлось даже расстаться с инструментами?
— Из чего я умозаключаю, — продолжал Холмс, — что попытка скрыть герб свидетельствует не только о стыде, который он испытывал, но и о стремлении уберечь доброе имя рода, которое он якобы намеревался втоптать в грязь.
— Просто непростительно, как его отец не желает этого видеть. Но теперь, сэр, когда я рассказал все, что знаю, я с нетерпением жду, что поведаете мне вы.
Нельзя было не заметить, что Холмс тянет с ответом. Он поднялся с кресла и стал расхаживать по комнате. Наконец, остановился и сказал:
— Вы больше ничем не сможете помочь Майклу, сэр.
И Уэнтуорт тоже, казалось, с трудом удерживается, чтобы не вскочить.
— Но ведь мы же уговорились!
— Через какое-то время после вашей последней встречи с Майклом случилось несчастье. К настоящему времени он совершенно лишился рассудка, мистер Уэнтуорт. Он ничего не может вспомнить из своего прошлого и, вероятно, память уже никогда не вернется к нему. Однако он — в заботливых руках. Повторю — вы ничего не сможете для него сделать, и если я вам решительно не советую видеться с ним, то лишь потому, что хочу избавить от дальнейших душевных мук.
Тимоти Уэнтуорт в глубокой печали смотрел себе под ноги и обдумывал совет, данный ему Холмсом. Я почувствовал облегчение, когда он сказал, наконец, со вздохом:
— Хорошо, мистер Холмс, будем считать, что с этим делом улажено.
— Уэнтуорт поднялся и протянул моему другу руку.
— Но если я когда-либо смогу что-то сделать для него, сэр, то дайте мне знать, пожалуйста.
— В этом вы можете смело на меня положиться.
Когда молодой человек откланялся, Холмс долго глядел ему вслед из окна, а когда, наконец, заговорил снова, голос его был столь тих, что я с трудом разбирал слова.
— Чем более тяжкие ошибки мы совершаем в жизни, Ватсон, тем преданнее нам истинный друг.
— Как вы сказали, Холмс?
— Так, пришла в голову одна мысль.
— Во всяком случае, после того, что нам сообщил Уэнтуорт, мое мнение о Майкле Осборне совершенно переменилось.
Холмс снова сел к камину и пошевелил кочергой угли.
— От вас, разумеется, не укрылось, что слухи, пересказанные им, значительно более важны, чем факты?
— Должен признаться, что не вполне понимаю, куда вы клоните.
— Слух, что эта женщина, жена Майкла, имеет сообщника, проливает совершенно новый свет на все дело. Кто же, как ни он, являет собой недостающее звено в цепочке? Тот самый тигр, подославший к нам наемных убийц.
— Но откуда же он узнал обо всем?
— Ах, вот вы о чем. Откуда он узнал, что я иду по его следу, когда я и сам еще не знал об этом? Думаю, нам следует нанести герцогу Шайрскому еще один визит. На этот раз — к нему в дом на Беркли-Сквер.
Не успел я подумать, что наносить такой визит было бы нескромностью с нашей стороны, как внизу снова зазвонил колокольчик, и миссис Хадсон опять кого-то впустила. Тут же раздался адский топот — посетитель ринулся мимо нашей экономки и побежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Дверь распахнулась, и он предстал перед нами — худощавый юнец с угреватым лицом, с которого не сходило выражение дерзости. Поведение его невольно заставило меня взяться за кочергу.
— Кто из господ будет мистер Шерлок Холмс?
— Это я, мальчик мой, — ответил Холмс.
Юноша протянул ему пакетик из коричневой бумаги.
— Здесь то, что я должен вам передать.
Холмс взял пакет и тут же вскрыл его.
— Недостающий скальпель! — воскликнул я.
Холмс не успел ответить. Посыльный опрометью бросился вон, а мой друг — устремился следом.
— Подожди! — крикнул он. — Мне надо поговорить с тобой! Не бойся!
Но юноши уже и след простыл. Холмс выскочил следом за ним на улицу. Я поспешил к окну и увидел, как юноша несется, сломя голову, по улице, как будто за ним гонятся все демоны ада, а Шерлок Холмс преследует его по пятам.
— Рэйчел!
Она обернулась.
— Грант! Грант Эймз!
— Вот, подумал, еду мимо — дай зайду, — сказал плейбой.
— Очень мило с твоей стороны.
Рэйчел Хагер была одета в голубые джинсы и облегающий пуловер. Длинноногая и стройная, она отнюдь не была лишена и некоторых приятных округлостей. Пухлые губы, карие глаза, курносый нос. Словом, она напоминала мадонну, которая налетела носом на дверной косяк.
Столь милый парадокс не укрылся и от Гранта Эймза Третьего. Еще недавно она выглядела совсем иначе, подумал он, а сам спросил, указывая на клумбу, которой она как раз занималась:
— Я и не знал, что ты выращиваешь розы.
Она улыбнулась, показав великолепные зубки.
— Пытаюсь выращивать. Бог мой, кто бы знал, скольких трудов это мне стоит. Но выходит что-то неважно — видать, растения меня не любят. Что это тебя занесло в такую глушь как Нью-Рошель?
Она сняла перчатки и откинула со лба прядку волос. Грант был уверен — если бы существовал краситель, способный придать волосам такой же каштановый цвет, девицы выстраивались бы за ним в очередь за квартал.
— Да просто проезжал мимо. На пикнике я и словом с тобой не успел перекинуться.
— Чистая случайность, что я вообще оказалась там. И оставаться долго не могла — было некогда.
— Я обратил внимание, что ты не пошла купаться.
— Ах, Грант! Какой славный комплимент. Большинство девушек обращают на себя внимание как раз тогда, когда идут купаться. Может, пойдем посидим на веранде? Я принесу тебе чего-нибудь выпить. Шотландский виски, не правда ли?
— Да, именно шотландский виски я пью всегда, но в данный момент я предпочел бы чаю со льдом.
— Правда? Сейчас принесу.
Она вернулась, и Грант заметил, как ей пришлось скрестить свои длинные ноги, чтобы сесть на неудобное, чересчур низкое садовое кресло. Почему-то это его растрогало.
— Милый у тебя садик.
И снова эта ослепительная улыбка.
— Видел бы ты, во что его превращают дети!
— Дети?
— Да, дети из сиротского приюта. Раз в неделю мы приглашаем нескольких к себе, и тогда тут все стоит вверх дном. Розы они, правда, берегут. Одна малышка просто сидит и смотрит на все происходящее. Вчера я дала ей в ручку мороженое — так она держала его, пока оно не растаяло и не потекло. А один цветок — вон там — понравился, и она решила его поцеловать. Можешь себе представить, каково ей пришлось от его колючек.
— Я и не знал, что ты занимаешься детьми.
Если начистоту, Грант вообще понятия не имел, чем занимается Рэйчел, и до сего момента ему, в общем, были глубоко безразличны ее занятия.
— Я уверена, что мне это приносит больше пользы, чем детям. Я сейчас доделываю свою выпускную работу, и еще остается немного времени. Я уже было подумывала, не поступить ли мне в Корпус Мира. Но потом решила, что есть так много дел и в самой Америке. Даже здесь, в городе.
— Ты просто великолепна, — вдруг услышал Грант собственный голос и не поверил своим ушам.
Девушка вскинула на него глаза, как будто решила убедиться, не ослышалась ли.
— Что ты такое несешь?
— Да вот подумал, который раз я вообще тебя вижу. В первый раз это было на горных лыжах, не правда ли?
— Кажется, да.
— Джилли Харт — вот кто нас познакомил.
— Припоминаю. В той поездке я еще сломала себе лодыжку. Но я что-то в толк не возьму — как ты вообще способен вспомнить про меня? Это при твоем-то многочисленном гареме.
— Ну, не такой уж я плохой, — потупился Грант.
— Я хочу сказать, зачем тебе вдруг понадобилось меня вспоминать? Именно меня? Ведь ты никогда…
— Хочешь сделать мне приятное, Рэйчел?
— Это как же? — недоверчиво спросила девушка.
— Пойди снова в сад и продолжай заниматься тем, чем занималась до моего прихода. Ухаживай за своими розами. А я посижу здесь и погляжу на тебя,
— Это что, твой новый трюк?
— Что-то я и сам ничего не пойму, — пробормотал он.
— Грант! Зачем ты приехал? Говори прямо!
— Что-что?
— Я спрашиваю, зачем ты приехал сюда?
— Понятия не имею.
— Будь добр, вспомни, — сказала она, начиная сердиться. — Постарайся.
— Погоди, погоди… А, вспомнил! Я хотел спросить тебя, не ты ли положила во время пикника на сиденье моего «Ягуара» коричневый пакет? Но — черт с ним, с пакетом. Скажи лучше, чем ты удобряешь розы?
Рэйчел присела на корточки. Гранту она казалась сейчас манекенщицей из журнала «Вог».
— У меня нет никакого особого рецепта. Просто смешиваю всякую всячину. Грант, да что с тобой происходит?
Он смотрел, не отрываясь, на необыкновенно красивую загорелую руку, которая легла на его запястье.
ГОСПОДИ, БОЖЕ ТЫ МОЙ! ЭТО СВЕРШИЛОСЬ!
— Если я вернусь к семи, — спросил он, — ты успеешь переодеться?
Рэйчел поглядела на него долгим взглядом и, кажется, начала понимать, что с ним происходит.
— Ну конечно, Грант! — сказала она мягко.
— И ты не будешь против, если я представлю тебе одну теплую компанию?
Ее рука слегка сжала его запястье.
— Ты милый!
— Эллери! Я нашел ее! Я ее нашел! — завопил Грант Эймз Третий в телефонную трубку.
— Кого ты там нашел?
— Ту женщину, которую искал!
— Ту, которая положила пакет в машину? — недоверчиво спросил Эллери.
— Что-что она сделала?
— Положила пакет. В смысле — дневник.
— О… — На некоторое время в трубке воцарилось молчание. — Знаешь, Эллери?
— Не знаю. Что?
— Ни думать забыл про пакет.
Эллери пожал плечами и снова принялся читать доктора Ватсона.
Мне оставалось одно — ждать. Холмс заразил меня своим лихорадочным нетерпением, и чтобы скоротать часы в ожидании его, я стал обдумывать наше нынешнее положение, стараясь применить тот метод, к которому так часто на моих глазах прибегал Холмс.
Немалая доля моих размышлений была связана, естественно, с замечанием Холмса, что под подозрением — четверо, и каждый из них может оказаться Потрошителем. Озадачивали меня и другие фрагменты этой затейливой мозаичной картины: замечание Майкрофта, что брат его собрал еще не все камешки, из которых она должна складываться, было памятно мне, равно как и слова Холмса, что он страстно желает поймать тигра, который бродит по лондонским закоулкам. Хорошо. Допустим, что Потрошитель — один из этих четверых. Знает ли сам Холмс, кто именно, коли отправился его ловить? И почему необходимо вначале поймать его, чтобы понять, кто именно из четырех Потрошитель?
Какое счастье я испытал бы, доведись мне в тот миг найти разгадку этого дела! Но я был поражен слепотой и ничего не понимал, чувствуя себя полным ничтожеством.
Так текли час за часом. Единственный раз произошло нечто, внесшее некоторое разнообразие в их монотонность. Посыльный — мальчишка в красивой униформе — принес письмо, адресованное нам на Бейкер-стрит.
— Депеша от мистера Майкрофта Холмса мистеру Шерлоку Холмсу, сэр.
— Мистер Холмс в настоящий момент отсутствует, — ответил я. — Но письмо можете вручить мне.
Я отпустил посыльного и стал рассматривать конверт. Он предназначался для посланий из Министерства иностранных дел, куда был приглашен на работу Майкрофт, и был не запечатан. Меня так и подмывало открыть его, но я, разумеется, не позволил себе ничего подобного. Я положил письмо в карман и снова принялся расхаживать по квартире. Час за часом, а от Холмса не поступало никаких известий. Время от времени я подходил к окну и смотрел в туман, который опустился на Лондон. Ночь как по заказу для Потрошителя — подумал я, едва сгустились сумерки. Но ведь та же самая мысль могла прийти в голову и кровожадному безумцу! Не успел я об этом подумать, как тотчас же, будто в театре, вошел уличный мальчишка с письмом от Холмса. Он терпеливо дождался, пока я дрожащими руками вскрою конверт.
«Мой дорогой Ватсон!
Дайте этому мальчишке полкроны за его труды и приходите как можно быстрее ко мне, в морг на Монтегю-стрит.
Мальчишка, заспанный и взъерошенный, наверняка никогда еще в жизни не получал чаевые в таком размере. Но я испытал такое облегчение, что дал ему целую крону.
Через минуту я уже сидел в кэбе и погонял возницу, который опасался быстро ехать сквозь густой туман, превративший улицы Лондона в некое подобие прачечной. По счастью, у него был какой-то инстинкт, выводивший на верный путь, — как у почтового голубя. Не прошло много времени, когда я услышал:
— Дверь справа, хозяин. Потом прямо. Да смотрите, как бы вам не заехало по носу этой проклятой дверью.
Я ощупыо нашел дверь, вошел, пересек двор и оказался в морге, где за столом на возвышении увидел Холмса.
— Новая жертва, Ватсон, — сказал он мне вместо приветствия замогильным голосом.
Доктор Мюррей и слабоумный тоже присутствовали при сем: доктор стоял молча за столом, а Майкл-Пьер прислонился к стене с лицом, искаженным от страха.
Доктор Мюррей пребывал в каком-то оцепенении. Холмс поднял брови и резко спросил:
— Доктор Мюррей, как вы полагаете, доктору Ватсону не станет дурно?
— Нет, — ответил Мюррей и откинул покрывало.
В самом деле — то, что открылось моим глазам, вполне могло повлечь приступ дурноты. Едва ли можно было, сохраняя здравый рассудок, описать это жестоко изрезанное человеческое тело. Потрошитель жестоко исполосовал его с тем же дьявольским искусством. Нормы приличия не позволяют мне описывать в деталях содеянное им. Скажу только, что яше удержался и простонал:
— Но ведь у нее отсутствует одна грудь, Холмс!
Холмс мрачно кивнул.
— На этот раз наш безумец решил оставить ее себе — как трофей.
Созерцать это было выше моих сил. Я поторопился сойти с возвышения.
— Ради Бога, Холмс, — воскликнул я. — С этим чудовищем надо покончить немедленно.
— Вы не первый, кто выразил это желание, Ватсон.
— Скотланд-Ярд сможет чем-нибудь помочь вам в дальнейшем расследовании?
— Вам, Ватсон, скорее следовало бы спросить, — хмуро ответил он, — смогу ли я быть чем-то полезным Скотланд-Ярду? Боюсь, что нет.
Мы простились с доктором Мюрреем и со слабоумным и вышли на улицу, в туман. Меня передернуло при воспоминании об увиденном.
— Эта развалина, которая некогда была Майклом Осборном… Холмс, мне показалось, что он — словно преданный пес Мюррея, и ждал только знака, чтобы броситься исполнять какое-то грязное дело?
— Скорее, преданный пес, которому передался ужас хозяина. Относительно Майкла Осборна вы заблуждаетесь, Ватсон.
— Может быть, может быть.
Мне стоило труда подумать о чем-то еще.
— Вы догнали того посыльного, которого преследовали, Холмс?
— Несколько кварталов я гнался за ним, не отставая. Но он знает все закоулки и проходные дворы в Лондоне не хуже меня. Ему удалось уйти.
— А как вы провели остальное время, могу я поинтересоваться?
— Часть дня просидел в библиотеке на Боу-стрит, где пытался представить себе ход мыслей того безумца и найти в них определенную логику.
Холмс чуть ли не ощупью брел сквозь густую пелену тумана, а я держался за ним.
— Куда мы идем, Холмс?
— В одно место, тут, в Уайтчапеле. В библиотеке я начертил схему, Ватсон: отметил на карте района места всех убийств Потрошителя, которые нам известны. Я не один час размышлял над ней, и пришел к выводу, что у Потрошителя есть в центре круга, который получился на карте, какое-то прибежище, откуда он отправляется творить свои черные дела. Комната, квартира, словом, какой-то угол, где он переодевается перед убийством и куда возвращается после него.
— Это прибежище мы и разыскиваем сейчас?
— Вот именно. Поглядим, не помогут ли нам подметки наших башмаков, коли не помогла спинка кресла.
— По такому туману найти нам будет не просто.
— Разумеется, но есть и определенные обстоятельства, которые облегчат нам поиски. К примеру, я тщательно опросил бы свидетелей.
Слова его просто обескуражили меня.
— А я и понятия не имел, что есть какие-то свидетели, Холмс!
— В известном смысле есть, Ватсон. В известном смысле! Не раз Потрошителю удалось скрыться буквально за несколько минут до того, как была найдена его жертва. У меня даже появилось подозрение, что он специально совершает убийства с таким расчетом, чтобы выказать свое презрение к роду человеческому и пощекотать себе нервы. Вы же помните, как близко от него мы были тогда.
— Конечно.
— Как бы то ни было, а я попытался выяснить, в каком направлении он постоянно уходит, и пришел к выводу, что он движется от окружности, на которой лежат места совершенных им убийств, к центру. Вот в центре круга мы и будем его искать.
Мы пробирались в ночной тьме, сквозь пелену тумана, по Уайтчапелю — по той сточной яме, куда собирались человеческие отбросы большого города. Уверенность, с которой двигался Холмс, показывала мне, как хорошо он изучил это зловонное место. Мы оба молчали. Только один раз Холмс остановился и спросил:
— Впрочем, Ватсон, вы не забыли положить в карман револьвер?
— Это была последняя моя мысль перед выходом.
— Я тоже вооружен.
Вначале мы отважились войти в один притон, где, как оказалось, собирались курильщики опиума. От дыма, который стоял в нем, у меня перехватило дыхание. Я последовал за Холмсом и тоже прошел вдоль длинного ряда нар, на которых предавались своим грезам жертвы порока. Холмс останавливался то рядом с одним, то рядом с другим и пристально вглядывался в их лица. С некоторыми он заговаривал. Порой ему отвечали. Потом мы вышли. Судя по его виду, он явно нс получил сведений, сколько-нибудь заслуживающих внимания.
Затем мы обошли несколько обшарпанных гостиниц, где были встречаемы по большей части настороженным молчанием. И здесь Холмс тоже вполголоса побеседовал с некоторыми типами, причем у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что они знакомы. Время от времени одна-две монеты перекочевали из его рук в другие, давно нс мытые. После этого поиски наши продолжались в другом месте.
Выйдя из третьей гнусной дыры, еще более убогой, чем две предшествующие, я больше не смог сдерживаться.
— Холмс, Потрошитель — не преступник. Он — жертва.
— Жертва, Ватсон?
— Продукт той ужасной среды, которую мы здесь наблюдаем.
Холмс пожал плечами.
— Неужели вас не возмущает, в каких условиях живут эти люди?
— Разумеется, я бы только приветствовал капитальную чистку здесь, Ватсон. Видимо, она будет возможна когда-нибудь в просвещенном будущем. Но до тех пор я буду все-таки оставаться реалистом. Утопия — это роскошь. У меня нет времени на мечтания.
Прежде чем я успел что-то возразить, он открыл следующую дверь, и мы вошли в публичный дом. У меня едва не закружилась голова от удушливого запаха дешевой парфюмерии. Мы оказались в салоне, в котором полдюжины почти обнаженных женщин сидело в картинных позах и поджидало того, кто заглянет к ним на огонек из густого тумана.
Должен признаться, что всячески пытался отводить взор от зазывных улыбок и соблазнительных жестов, которые демонстрировались нам со всех сторон. Но Холмса и здесь не покинуло его обычное хладнокровие.
— Добрый вечер, Дженни!
С этими словами он обратился к одной из девиц — бледной, симпатичной, невысокого роста, одетой в халат, под которым ясно ничего не было и который разошелся просто невозможно широко.
— Добрый вечер, мистер Холмс.
— Ты была у того доктора, адрес которого я тебе дал?
— Была, сэр. Он осмотрел меня и выписал справку о здоровье.
Занавес из шнурков с нанизанными на них бусинками раздвинулся, и перед нами предстала жирная «мадам». Ее глазки-пуговки пристально оглядели нас.
— Что выгнало вас в такой вечер из дому, мистер Холмс?
— Уверен, что вы догадываетесь, Леон.
Лицо ее помрачнело.
— Как вы думаете, почему я не выпускаю своих девочек на улицу? Потому что не хочу потерять кого-нибудь из них!
Одна из девиц, накрашенная сверх всякой меры, сердито бросила:
— Просто стыд, да и только — шагу не может уже ступить бедная девушка, чтобы за ней не увязался бобби.
— Ты что, предпочитаешь получить нож в живот? — осведомилась еще одна девица.
— Я уже считай подцепила одного — ну, того джентльмена, который живет в Паквине. Он поднимался к себе по лестнице — ну, все при нем — белый галстук, накидка и все такое. Он меня увидел, остановился — ждет. И надо же — именно в этот момент высовывает из тумана свое идиотское рыло бобби. Иди, говорит, к себе в гнездышко, малышка, вечер нынче не для тебя.
Девица даже плюнула на пол с досады.
Голос Холмса оставался совершенно спокойным, когда он спросил:
— А джентльмена, надо думать, тем временем и след простыл?
— Поднялся наверх к себе в комнату, куда же ему еще деться? Но меня с собой не пригласил!
— Странный у него адрес для джентльмена, ты не находишь?
Девица вытерла рот тыльной стороной ладони.
— Пусть живет, где ему угодно. Хоть у черта на рогах, если хочет!
Холмс уже направился к двери. Проходя мимо меня, он шепнул:
— Пойдемте, Ватсон, да побыстрее, побыстрее!
На улице он схватил меня под руку и буквально потащил за собой.
— Все, Ватсон, он у нас в руках! Я уверен в этом! Вот так все и бывает — поглядишь по сторонам, спросишь о том, о сем, кто-нибудь вдруг обронит словечко — и вес! Дьявол попался! Он способен на многое, это верно. Но в невидимку превратиться не может.
Каждое слово выдавало торжество Холмса, продолжавшего увлекать меня за собой. Не прошло и нескольких минут, как я уже взбирался за ним по узкой лестнице, которая вела на верхний этаж дома снаружи, прямо у деревянной стены:
Напряжение наших нервов достигло предела. Даже Холмса с его чрезвычайной выдержкой охватил охотничий азарт. Пока мы поднимались по лестнице, он прерывающимся голосом пояснил мне:
— Этот Паквин — захудалый дом, в котором сдаются квартиры, Ватсон. Таких домов в Уайтчапеле множество. Счастье еще, что мне запомнилось его название.
Я глянул вверх и заметил, что дверь, к которой мы приближаемся, приоткрыта. Лестница кончилась, и Холмс ворвался в квартиру. Я — за ним.
— Какое чертовское невезение! — воскликнул он. — Кто-то побывал здесь перед нами!
За все годы, проведенные вместе, Холмс никогда еще не оказывался во власти более жестокого разочарования. Он застыл, как вкопанный, посреди маленькой, бедно обставленной комнаты, с револьвером в руке. Серые его глаза метали молнии.
— Если это и было логово Потрошителя, — вскричал я, — то он уже оставил его.
— Причем навсегда. В этом нет сомнений.
— Может быть, Лестрейд преследует его по пятам?
— Что-то не верится. Лестрейд в данный момент бродит где-нибудь по темным переулкам.
Потрошитель, собираясь в спешке, основательно опустошил квартиру. Я еще подыскивал слова, долженствующие утешить Холмса в его разочаровании, как вдруг он схватил меня за руку:
— Если вы еще сомневаетесь, что эта дыра — квартира маньяка, Ватсон, взгляните сюда.
Взгляд мой устремился в указанном направлении, и я увидел то, о чем он говорил: ужасный трофей — грудь той несчастной, которая лежала сейчас в морге на Мон-тегю-стрит.
Мне часто доводилось созерцать раны и смерть, но это оказалось худшим из всего, что я видел до сих пор. Я не ощущал ничего — один только безмерный ужас. Мне стало дурно.
— Холмс, я выйду и подожду вас внизу.
— У меня тоже нет причин оставаться здесь. Все, что можно увидеть тут, можно увидеть быстро. Человек, которого мы ищем, чересчур искушен, чтобы оставить хотя бы малейшую улику.
В этот миг — быть может, потому, что рассудок мой жаждал отвлечься от ужасной картины — я вспомнил о письме.
— Между прочим, Холмс, сегодня пополудни посыльный принес письмо от вашего брата Майкрофта на Бейкер-стрит. Я от волнения совсем забыл сказать.
С этими словами я протянул ему конверт, и он распечатал его.
Если б я ждал от него благодарности, меня постигло бы жестокое разочарование. Он прочел послание и поглядел на меня ледяным взором.
— Хотите узнать, что пишет Майкрофт?
— Прошу вас, прочтите.
— Здесь написано: «Дорогой Шерлок! Благодаря обстоятельствам, о которых извещу тебя позже, мне стало известно нечто, возможно, небесполезное для тебя. Некий Макс Кляйн — владелец пивной в Уайтчапеле под названием «Ангел и Корона». Правда, Кляйн приобрел это заведение лишь недавно, говоря точнее — четыре месяца назад.
— Верно, Холмс! Об этом мог сказать вам и я. Я узнал то же самое от девицы, с которой толковал во время моего посещения «Ангела и Короны».
— В самом деле? — спросил Холмс и в голосе его зазвучали угрожающие нотки.
— Он очень неприятный тип, этот Кляйн. Я еще подумал, что ему не потребуется много времени, чтобы наложить свой отпечаток на все заведение.
Холмс не смог сдерживаться дальше и потряс кулаками.
— Боже праведный! Куда бы я ни ступил, везде меня окружают одни идиоты!
Меня, ничего не подозревавшего, эта вспышка гнева застигла врасплох. Я застыл с раскрытым ртом и только пробормотал:
— Холмс, я не понял, что вы имеете в виду.
— Если еще не поняли, оставьте всякую надежду, Ватсон! Вы получаете сведения — именно те, которые позволили бы мне раскрыть это дело — и, дружески улыбаясь, держите их при себе, ни словом не обмолвившись о них. А потом забываете передать мне письмо, где содержатся те же сведения, имеющие решающее значение. Ватсон! Ватсон! На чьей вы стороне, собственно?
Если я и до этого был сбит с толку, то теперь и подавно пребывал в полной растерянности. Я не мог сказать пи слова в свое оправдание, чувствуя себя совершенным ничтожеством.
Но Холмс был человеком отходчивым.
— К «Ангелу и Короне», Ватсон! — воскликнул он и бросился к выходу. — Нет, вначале в морг! Предъявим этому дьяволу его жертву!
В дверь позвонили.
Эллери в сердцах хлопнул дневником по столу. Без сомнения, опять явился этот пьяница и бездельник. Эллери подумал, открывать или нет, бросил на пишущую машинку взгляд, полный раскаяния, и пошел к двери.
Вопреки ожиданиям, за дверью стоял не Грант Эймз, а посыльный телеграфной компании. Эллери расписался в получении и прочел телеграмму, под которой не было имени отправителя.
«МОЖЕТ ТЫ МНОГОТОЧИЕ ВКЛЮЧИШЬ НАКОНЕЦ ТЕЛЕФОН В РОЗЕТКУ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК ХОЧЕШЬ ЧТОБЫ Я ТУТ СПЯТИЛ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК»
— Ответа не будет, — сказал Эллери, дал посыльному на чай и тут же выполнил указание инспектора.
Затем, бормоча что-то, включил в сеть электробритву и принялся прореживать многодневную щетину на подбородке. Зазвонил телефон, и он подумал, что это уж точно отец с Бермудских островов. Если б он побыл там еще недельку…
Телефон, вновь пробужденный к жизни, отчаянно надрывался. Эллери выключил бритву и снял трубку. Его славный Старик — на проводе.
Но это оказался вовсе не его славный Старик. Он услышал дрожащий голос пожилой дамы. Даже весьма и весьма пожилой.
— Мистер Квин?
— Слушаю вас.
— Я, собственно, ожидала, что вы сами дадите о себе знать.
— Должен принести вам свои извинения, — сказал Эллери. — Я хотел заехать, но дневник доктора Ватсона попал ко мне в крайне неудачное время. Я с головой погружен в работу над собственной рукописью.
— Сожалею.
— Поверьте мне, это я должен сожалеть.
— Стало быть, у вас не было времени прочитать дневник?
— Нет, почему же? Такому искушению я противостоять не смог, хотя срок сдачи моей книги уже на носу. Во всяком случае, я делил время между тем и другим. Мне осталось прочесть еще две главы.
— Если у вас такой недостаток во времени, мистер Квин, я предпочла бы подождать, пока вы завершите свою работу.
— Нет, нет, прошу вас. Самые сложные эпизоды я уже закончил. И очень рад беседе с вами.
Дама, судя по манере говорить — явная аристократка — усмехнулась.
— Стоит ли говорить, что я, как обычно, заранее заказала ваш новый роман. Или, может быть, мои слова покажутся вам расчетливой лестью? Надеюсь, что нет!
— Рад слышать их от вас.
Изысканное произношение и светский тон дамы не могли скрыть от Эллери ее нетерпения. Собеседница его, казалось, больше не могла справляться со своим волнением.
— Был такой момент, когда вы сомневались в подлинности рукописи, мистер Квин?
— Честно говоря, поначалу, когда Грант привез ее мне, я подумал, что это — подделка. Но мое мнение быстро изменилось.
— Способ, каким я отправила Вам рукопись, видимо, показался чересчур экстравагантным?
— Нет. Во всяком случае, я все понял уже после первой главы.
Старческий голос дрогнул.
— Мистер Квин, он не делал этого. Он не был Потрошителем!
Эллери попытался успокоить ее.
— Полноте, с тех пор прошло уже столько времени. Какое сегодня все это имеет значение?
— Конечно, имеет, и очень большое. Несправедливость остается несправедливостью, сколько бы ни минуло лет. Многое уходит с годами бесследно. Но такое — никогда!
Эллери напомнил, что еще не успел дочитать рукопись до конца.
— Но вам уже удалось что-то обнаружить, я чувствую.
— Я уже понял, куда все клонится.
— Тогда дочитывайте до конца. Но знайте — это не так, мистер Квин! На сей раз Шерлок Холмс обманулся. Доктор Ватсон, конечно, не виноват. Он всего лишь записывал, как разворачивалось расследование дела. Записывал под диктовку мистера Холмса. Но мистер Холмс совершил ошибку и причинил тем кое-кому большую несправедливость.
— Но ведь рукопись не публиковалась…
— Это не имеет никакого значения, мистер Квин. Его суждение стало известно, и клеймо навеки легло на невинного.
— Но что я могу сделать? Никто не волен сделать бывшее небывшим. Над прошлым мы не властны.
— Рукопись, сэр, — это все, что у меня есть. Эта рукопись— ужасная, невероятная ложь. Шерлок Холмс вовсе не был непогрешимым. Кто бы мог сказать о себе, что он никогда не ошибается. Непогрешим один Бог. Где-то в этой рукописи сокрыта истина. Заклинаю вас, мистер Квин, найдите ее!
— Я посмотрю, что смогу сделать для вас.
— Благодарю вас, молодой человек. Премного, премного вам благодарна!
Уверившись, что она повесила трубку, Эллери выдернул шнур из розетки. Изобретение дьявола. Все. Он был необычайно мил со всеми, совершил множество добрых дел, позаботился об отце родном, а теперь — еще и это.
У него не было никакого желания призывать чуму на головы доктора Ватсона и всех ему подобных льстецов и подлипал (почему, собственно, у него до сих пор еще нет ни одного такого?). Он вздохнул, вспомнив, как дрогнул голос почтенной дамы, и снова взял в руки дневник доктора Ватсона.
— Мне остается только надеяться, дорогой мой, что вы примете мои извинения.
Никогда еще я не слыхал от Холмса слов более желанных, чем эти. Мы снова вышли на улицу и почти ощупью пробирались сквозь туман — естественно, во всем Уайтчапеле не было ни единого кэба.
— Вы были совершенно правы, Холмс.
— Отнюдь нет. Я поддался детскому приступу гнева, который совершенно не к лицу взрослому человеку. Ничто не может извинить попытки переложить свои собственные ошибки на других. Мне следовало бы быть гораздо умнее и уже давно самому раздобыть те сведения, которые вы с такой легкостью смогли вытянуть у юной Полли. Вы на деле доказали, что можете справиться с моей работой гораздо лучше, чем я.
Разумеется, это прозвучало не убедительно, но тем нс менее похвала Холмса мне польстила.
— В ваших словах чересчур много чести для меня, Холмс, — сказал я. — Мне бы и в голову не пришло, что недостающий член в цепочке — Кляйн.
— Лишь потому, что вы не посмотрели достаточно внимательно в нужном направлении, — сказал Холмс, снова проявляя безмерное великодушие. — Мы ищем сильного, склонного к насилию и не испытывающего ни малейших угрызений совести человека. После всего, что вы мне рассказали, это описание просто идеально подходит к Кляйну. Из виденного мною в гостинице тоже вытекает такой вывод. Разумеется, в Уайтчапеле может быть не один такой тип, но вторая улика однозначно указывает на Кляйна.
— Факт, что он лишь недавно приобрел гостиницу? После ваших объяснений все кажется достаточно простым.
— Теперь мы можем с достаточной точностью восстановить картину происшедшего, причем вероятность ошибиться будет мизерной. Кляйн понял, какие возможности ему предоставит использование Майкла Осборна. Майкл был слабохарактерным, и, по всей видимости, проститутка Анджела, в которую он влюбился, — тоже; для человека, склонного к насилию, было нетрудно подчинить их своей воле. План Кляйна состоял в том, чтобы заключить неравный брак ради разорения Майкла Осборна.
— Но для какой цели?
— Шантаж, Ватсон! Но план потерпел крах, когда в Майкле возобладало доброе начало, и он воспротивился его замыслам. Я уверен, Кляйну удалось возобновить свои интриги только благодаря счастливой для него случайности. Ему удалось таким образом выманить достаточно денег, чтобы обзавестись «Ангелом и Короной», и с тех пор он, без сомнения, уютно устроился в этом грязном притоне.
— Но много вопросов остается без ответа, Холмс. Кто-то отделал Майкла так, что он навсегда остался сумасшедшим. Кто-то оставил на лице у Анджелы, его жены, — которую, позволю себе напомнить, мы так и не нашли — ужасный шрам.
— Дойдем и до этого, Ватсон, дойдем и до этого.
Самоуверенный тон Холмса только усилил мою растерянность.
— Майкл отказался исполнять ту роль, которая была отведена ему шантажистскими планами Кляйна, и вы можете быть уверены, что незавидная судьба обоих — следствие гнева Кляйна. Нет сомнений, именно Кляйн избил Майкла до потери рассудка. Менее ясно, как появился шрам на лице у Анджелы, но я предполагаю, что она попыталась прийти на помощь Майклу.
В этот миг мы достигли некоторого просвета в тумане и увидели перед собой двери морга. Меня передернуло.
— Вы что, на самом деле собираетесь доставить в «Ангела и Корону» труп бедной девушки, Холмс?
— Едва ли стоит это делать, Ватсон, — сказал он рассеянно, занятый какими-то своими мыслями.
— Но ведь вы хотели предъявить Кляйну его жертву.
— Что мы и сделаем, обещаю вам.
Я покачал головой и последовал за Холмсом через морг в приют. Мы застали доктора Мюррея за обработкой затекшего глаза какого-то забулдыги, который явно получил огромный синяк в придачу к кружке пива в какой-то забегаловке.
— Майкл Осборн здесь? — спросил Холмс.
Доктор Мюррей выглядел измученным. Изматывающая работа и неблагодарная задача — помогать тем, у кого нет никаких средств, — отразились на его внешности.
— Еще недавно, — сказал он, — это имя ничего мне не говорило.
— Прошу вас, доктор Мюррей, — перебил его Холмс, — поспешите. Мы должны взять его с собой.
— Сегодня вечером? Прямо сейчас?
— Да. Кое-что пришло в движение, доктор. Еще до восхода солнца с Потрошителем будет покончено. А мы тем временем должны посчитаться с чудовищем, на котором лежит вся ответственность за кровавую бойню в Уайтчапеле.
Доктор Мюррей был так же обескуражен, как и я.
— Не понимаю, сэр. Уж не хотите ли вы сказать, что Потрошитель — сам орудие в руках еще большего негодяя?
— В известном смысле — да. Инспектор Лестрейд сегодня уже заходил сюда?
— Час назад был здесь. Бродит где-то в тумане.
— Если появится снова, скажите, пусть идет вслед за нами в «Ангела и Корону».
— Но почему Майкл Осборн должен непременно идти с вами?
— Хочу предъявить его жене, — нетерпеливо сказал Холмс. — Ну, говорите же, сэр, где он. Мы теряем драгоценное время.
— Вы найдете его в комнате, которая расположена в конце морга. Там у него лежанка.
Мы обнаружили сумасшедшего в указанном месте, и Холмс разбудил его, мягко потрепав по плечу.
— Анджела ждет тебя, — сказал он.
В пустых глазах не отразилось ровно ничего, однако Майкл доверчиво, как ребенок, встал и пошел вслед за нами. Туман тем временем стал таким густым, что мы могли ориентироваться только благодаря инстинкту Холмса, сильному, как у ищейки. Атмосфера Лондона в этот вечер была такой зловещей, что я едва ли не каждый миг ожидал удара ножом меж ребер.
Тем не менее любопытство мое ничуть не пошло на убыль, и я'решился задать вопрос:
— Предполагаю, Холмс, вы надеетесь найти Анджелу Осборн в «Ангеле и Короне»?
— Я уверен в этом.
— Но чего вы хотите добиться, показывая ей Майкла?
— Вероятно, в противном случае женщина откажется говорить. Я рассчитываю на известный шок, который вызовет у нее неожиданное появление мужа.
— Понимаю, — сказал я, хотя, собственно, понимал не так много, и замолчал снова.
В конце концов я услышал постукивание трости по дереву и голос Холмса:
— Мы пришли, Ватсон. Теперь примемся за поиски.
Слабый свет из окошка указывал на то, что мы пришли к какому-то жилью. Я спросил:
— Это что, дверь гостиницы?
— Конечно. Но нам надо поискать боковой вход. Я бы хотел незамеченным подняться в комнаты верхнего этажа.
Мы ощупью двинулись вдоль стены, за угол. В тумане зажегся какой-то свет: как оказалось, Холмс догадался взять у доктора Мюррея фонарь. Пока мы шли по улицам, он не зажигал его, поскольку мы легко могли бы привлечь внимание уличных грабителей. Теперь же фонарь сослужил нам добрую службу, и мы нашли черный ход, который явно использовался поставщиками спиртных напитков и бочкового пива. Холмс прислонился к стене у дверей и осторожно заглянул внутрь.
— Эту дверь только недавно кто-то взломал, — сказал он, и мы проскользнули в дом.
За дверью оказался склад. Из пивной глухо доносился шум, но наше вторжение видимо осталось незамеченным. Вскоре Холмс нашел лестницу на второй этаж. Мы осторожно поднялись по ней, пробрались через люк и оказались в конце слабо освещенного коридора.
— Подождите с Майклом здесь, — шепнул Холмс и оставил нас, но отсутствовал недолго. — Пойдем!
Мы последовали за ним к одной из дверей. Та была заперта. Из-под нее нам на ноги падала полоска света. Холмс прижал нас к стене и постучал. В комнате раздались быстрые шаги. Дверь открылась и женский голос спросил:
— Томми?
Рука Холмса, будто змея, стремительно появилась из тьмы и зажала рот женщине под вуалью.
— Не кричите, мадам, — сказал он шепотом, но твердо. — Мы не желаем вам зла. Но нам надо поговорить с вами.
Холмс осторожно ослабил хватку. Испуганный — надо думать! — женский голос спросил:
— Кто вы?
— Я — Шерлок Холмс. Я привел с собой вашего мужа.
Она даже вскрикнула от ужаса.
— Вы привели… сюда Майкла? Во имя господа, зачем?
— Кажется, на то есть причина.
Холмс вошел в комнату и дал мне знак следовать за ним. Я взял Майкла за руку и тоже вошел.
В комнате горели две керосиновые лампы, а в этом свете я увидел женщину под тонкой вуалью, которая, однако, не могла скрыть ужасного шрама. Сомнений не было — передо мною была Анджела Осборн.
Увидев сумасшедшего — своего мужа — она стиснула подлокотники кресла, в которое упала перед тем, и подалась вперед. Но затем снова отпрянула и застыла, будто мертвая, скрестив руки.
— Он не узнает меня, — пробормотала она в отчаянии.
Майкл Осборн неподвижно стоял рядом со мной и смотрел на нее пустыми глазами.
— Для вас это не новость, мадам, — сказал Холмс. — Однако у нас слишком мало времени. Вы должны все рассказать нам. Мы знаем, что Кляйн избил вашего мужа до потери рассудка и изуродовал вас. Расскажите мне, что произошло в Париже.
Женщина заломила руки.
— Не буду тратить времени в попытке оправдать себя, сэр. Оправданий мне нет. Вы, вероятно, понимаете, что я отличаюсь от тех бедных девочек внизу, в гостинице, которые занялись своим постылым делом от нищеты и неведения. В том, что я стала такой, повинен этот негодяй Макс Кляйн.
Вы хотите знать, что произошло в Париже. Я поехала туда, потому что Макс заключил насчет меня соглашение с одним богатым французским купцом. Пока была там, познакомилась с Майклом Осборном, и он влюбился в меня. Поверьте, сэр, у меня не было ни малейшего намерения опозорить его; но едва Макс Кляйн появился в Париже, он увидел шанс обратить себе на пользу его любовь. Наша свадьба была первой частью его плана, и он заставил меня склонить к ней Майкла. Мы поженились, хотя я со слезами упрашивала его отказаться от этой мысли.
Когда Майкл оказался всецело в его руках, Макс прибег к самому примитивному шантажу, мистер Холмс. Он заявил нам, что поставит обо всем в известность герцога Шайрского и будет угрожать ему объявить публично, кто на самом деле жена его сына. Он намерен был выставить меня перед всем светом, и тогда герцог, чтобы избежать позора, будет готов заплатить любую сумму.
— Но из этого ничего не вышло, — сказал Холмс с горящим взором.
— Да, не вышло. Майкл оказался не таким бесхребетным, как ожидал Макс. Он пригрозил убить Макса и даже попытался. Это было ужасно! Майкл, конечно, нс имел никаких шансов против Макса с его бычьей силой. Тот сбил Майкла с ног первым же ударом. Но после этого Макса охватило бешенство — вся его звериная натура, вся тяга к насилию выплеснулась наружу, и он избил Майкла так ужасно, что Майкл превратился в то, чем является сегодня. Он, вероятно, забил бы его до смерти, если б я не бросилась между ними. Макс схватил столовый нож — и вы видите, что он со мной сделал. Хорошо, что припадок гнева у него прошел, а то бы он убил нас обоих.
— Но хотя он избил до полусмерти Майкла и изуродовал вас, он не отказался от своего плана?
— Нет, мистер Холмс. Если б отказался, оставил бы нас в Париже — я уверена. Вместо этого он привез нас назад, в Уайтчапель и купил на немалые деньги, украденные у Майкла, эту гостиницу.
— Значит, эти деньги не выманены шантажом?
— Нет. Герцог Шайрский был щедр, пока не отлучил Майкла от дома. Макс забрал у Майкла все до единого пени. Потом он запер нас здесь, в «Ангеле и Короне» и, без сомнения, намеревался даже осуществлять свои гнусные планы — уж не знаю, какие они были.
— Вы сказали, что он привез вас назад в Уайтча-пель, миссис Осборн, — спросил Холмс. — Разве Кляйн родом отсюда?
— О, да, он здесь родился. Он знает здесь каждый закоулок. Его боится весь квартал. Только очень немногие отваживаются противостоять ему в чем-то.
— Вы знаете, чего именно он хотел?
— Добиться денег путем шантажа. Но что-то ему помешало. Я так и не смогла доискаться, что именно. А затем… Макс однажды утром пришел ко мне страшно важный и заносчивый. Он заявил, что теперь достиг видного положения в обществе, не нуждается больше в Майкле п собирается устранить его. Я стала умолять о пощаде. Может, мне удалось затронуть в его душе какую-то струнку, какие-то остатки человечности — во всяком случае, он заявил, что уступает мне и отвез Майкла в приют доктора Мюррея; он же знал, что Майкл совершенно потерял память.
— Что же привело Кляйна в великодушное настроение? Миссис Осборн, что это было?
— Я так и не смогла узнать. Я спросила его — неужели герцог Шайрский согласился заплатить большую сумму? Но он только ударил меня в ответ и заявил, чтоб я не совала нос в его дела.
— И с тех пор вы живете как затворница?
— По доброй воле, мистер Холмс. Верно, Макс запретил мне покидать эту комнату, но в действительности мое изуродованное лицо — лучшая гарантия, что я и сама этого не сделаю.
Сквозь вуаль было видно, как женщина потупила взор.
— Это все, что я могу сказать $ам, сэр.
— Не совсем, мадам!
— Что же еще? — спросила она.
— Остаются некоторые неясности в истории с хирургическим набором. А также с анонимным посланием, из которого лорд Карфакс узнал местопребывание своего брата Майкла.
— Сэр, я не знаю, о чем вы…
— Пожалуйста, не уклоняйтесь от ответа, мадам. Я должен знать все.
— Наверное, от вас невозможно иметь секретов, — воскликнула Анджела Осборн. — Кто вы, человек или сатана? Если Макс узнает, он, не задумываясь, убьет меня!
— Мы — ваши друзья, мадам. От нас он ничего не узнает. Как вам стало известно, что футляр с инструментами заложен в ломбард Джозефа Бэкка?
— У меня есть друг, который рискует своей жизнью, посещая меня здесь; он составляет мне общество и заботится обо мне.
— Без сомнения, это тот самый Томми, которого вы ожидали, когда я постучал в дверь?
— Прошу вас, не выпытывайте, мистер Холмс! Заклинаю вас!
— Я вовсе не выпытываю. Просто мне хотелось бы узнать о нем больше.
— Томми сейчас помогает доктору Мюррею в его приюте для бедных.
— По вашему поручению?
— Да. Я хотела знать, как дела у Майкла. После того, как Макс увез его в приют, я однажды, рискуя жизнью, ускользнула отсюда и отправила письмо лорду Кар-факсу. По меньшей мере это-то мне следует сделать для Майкла, подумала я. Я была уверена, что Макс никогда не узнает про письмо; ведь Майкл ничего не помнит, и мне казалось, у лорда Карфакса не будет никакой возможности отыскать меня.
— А операционный набор?
— Томми услышал, как Салли Янг предложила доктору Мюррею заложить его. Мне пришло в голову, что с помощью такого средства можно подвинуть вас, мистер Холмс, со всеми вашими талантами, отправиться на охоту за Джеком Потрошителем. Я еще раз ускользнула отсюда, выкупила набор и послала вам домой.
— Вы специально оставили скальпель у себя?
— Да. У меня не было никаких сомнений, что вы поймете намек. Когда не поступило никаких известий, что вы взялись за расследование дела, я отчаялась и послала вам недостающий скальпель.
Холмс подался вперед, на его орлиных чертах отразилось крайнее напряжение.
— Мадам, когда вы пришли к выводу, что Потрошитель— Макс Кляйн?
Анджела Осборн провела руками по вуали и простонала:
— Ах, я не знаю, ничего не знаю!
— Почему вы решили, что он — Потрошитель? — безжалостно настаивал Холмс.
— Потому что эти убийства были такими жестоки-ми! Я даже представить себе не могла, что кто-то, кроме Макса, способен на такие изуверства. Его ярость. Его приступы бешенства…
Это были последние слова, услышанные нами от Анджелы Осборн. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Макс Кляйн. Лицо его искажалось неудержимой яростью, а палец лежал на спусковом крючке револьвера.
— Если кто-нибудь из вас хотя бы пальцем пошевелит, — проревел он, — я отправлю вас обоих в пекло!
Не оставалось никаких сомнений в серьезности его угрозы.
Прозвенел колокольчик у входной двери. Эллери даже не шелохнулся.
Зазвонил снова. Он продолжал читать.
Третий звонок.
Он дочитал главу и только тогда пошел открывать.
Когда он, наконец, дошел до двери, посетитель уже оставил свои попытки дозвониться и ушел. Правда, перед уходом он успел подсунуть под дверь телеграмму:
«ДОРОГОЙ ДРУГ МНОГОТОЧИЕ В ПОИСКАХ ШИПА ТВОЙ СЫСКНОЙ ПЕС ОБРЕЛ РОЗУ ТЧК ОХОТА ЗАКОНЧЕНА ТЧК ЕЕ ЗОВУТ РЭЙЧЕЛ ХАГЕР ОДНАКО НИ ОДНО ИМЯ НЕ ПЕРЕДАСТ ЕЕ КРАСОТЫ ТЧК ГРУДЬ РАСПИРАЕТ ГОРДОСТЬ ДВОЕТОЧИЕ ОНА ЗАЕЗЖАЛА НА ТОТ ПИКНИК ТОЛЬКО ЧТОБЫ УВИДЕТЬ МЕНЯ ТЧК СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ — БРАКОСОЧЕТАНИЕ ТЧК МЫ ХОТИМ ДЕТЕЙ ТЧК ПРИВЕТ ТЕБЕ ОТ НАС ОБОИХ ТЧК
ГРАНТ»
— Слава тебе господи, — громко сказал Эллери. — Наконец-то я от него отделался.
И вернулся к Шерлоку Холмсу.
Думаю, Холмса не испугал бы револьвер Кляйна, если б следом за владельцем «Ангела и Короны» в комнату миссис Осборн не вошел еще один тип, в котором я узнал бандита, нападавшего на нас с Холмсом. Оказавшись под дулами двух револьверов сразу, Холмс почел за лучшее выждать.
Ярость Макса Кляйна перешла в сатанинское злорадство.
— Вяжи их, — бросил он своему клеврету. — А ежели кто попробует сопротивляться, получит пулю в лоб.
Мне пришлось беспомощно созерцать, как бандит оборвал шнуры от штор и несколькими умелыми движениями связал Холмсу за спиной руки. Меня он подверг аналогичному обхождению, но Кляйн потребовал большего.
— Посади-ка нашего славного доктора вон там и привяжи ему ноги покрепче к ножкам кресла.
Я не мог взять в толк, почему Кляйн видит во мне большую опасность, чем в Холмсе. Невеликое мужество, которым я обладал, подавлялось страстным желанием провести на белом свете без остатка все годы, которые отмерил мне всемогущий господь.
Не дожидаясь, пока его прислужник закончит вязать узлы, Кляйн обратился к Холмсу.
— Вы что же, и в самом деле думаете, что ваше вторжение в мой дом могло остаться незамеченным, мистер Холмс?
Холмс ответил совершенно спокойно:
— Любопытно, как вы узнали о нем.
— Один из моих работников хотел выкатить во двор парочку пустых бочек, — ответил Кляйн с ехидной улыбкой. — Не ахти как сложно, мистер Холмс, признаюсь. Зато конец всей игры — за мной: я вас поймал.
— Поймать меня, как вы выразились, Кляйн, и удержать меня — совершенно разные вещи, — сказал Холмс.
Мне было ясно — он пытается выиграть время. Но — безуспешно. Кляйн проверил путы на моих йогах и руках, остался доволен и сказал:
— Вы пойдете со мной, Холмс. Побеседуем с глазу на глаз. Впрочем, если вы ждете, что к вам подоспеет помощь с улицы, вынужден вас разочаровать. Я выставил всех из моего заведения. Все закрыто и заперто.
Бандит с озадаченной миной указал на Анджелу Осборн.
— Мы что, оставляем ее с ним? Она же развяжет его!
— Не посмеет, — сказал Кляйн и снова разразился смехом. — Во всяком случае, до тех пор, пока цепляется за свою жалкую жизнь!
К несчастью моему, он оказался прав. Холмса и Майкла Осборна увели, а оставшаяся со мной Анджела Осборн была глуха ко всем моим просьбам. Мое красноречие не дало никаких результатов. Она в отчаянии глядела на меня и жалобно повторяла:
— О, мне нельзя, мне нельзя.
Так минуло несколько самых долгих минут в моей жизни; мне оставалось только напрягать мускулы в надежде ослабить путы да убеждать себя, что Холмс сумеет как-то выручить меня.
И тут наступил самый ужасный миг из всех, когда-либо пережитых мной.
Дверь отворилась.
Кресло, к которому я был привязан, стояло так, что мне невозможно было видеть вошедшего. Но Анджеле Осборн с ее места была видна дверь. По выражению ее лица я попытался догадаться, что меня ждет.
Она вскочила с кресла. При этом вуаль соскользнула, и я увидел шрам, который она скрывала, во всей красе. Все фибры моей души содрогнулись при виде этой ужасной отметины, которой наградил ее Макс Кляйн. Но еще в большее содрогание меня привело дикое выражение лица, с которым она смотрела на пришельца. Затем к ней вернулся дар речи.
— Потрошитель! О великий боже! Это Джек Потрошитель!
К великому своему стыду должен признать — первой реакцией моей было все же чувство облегчения. Человек вошел в комнату, и, увидев стройную фигуру аристократа в цилиндре, в безупречном вечернем костюме и в накидке, я воскликнул с благодарностью:
— Лорд Карфакс! Само небо посылает мне вас!
Но уже в следующий миг ледянящая душу истина вдруг явилась мне — в руке его сверкнул нож. И под личиной благородства мне открылось безумие, ненасытная кровожадность дикого зверя.
Анджела Осборн уже не могла кричать от ужаса. Она сидела, оцепенев, когда аристократ-убийца бросился к ней и в мгновение ока сорвал с нее одежду. Она едва успела промолвить несколько слов молитвы, прежде чем лорд Карфакс вонзил нож в ее обнаженную грудь. Рассказывать о последующем — о его неумелых попытках вскрыть грудную клетку — у меня не поворачивается язык. Скажу только, что в этот раз он оказался далеко не на уровне — НЄСОіМНЄННО, потому, что времени у него было в обрез.
Тело Анджелы Осборн, истекая кровью, осело на пол. Безумец схватил керосиновую лампу и погасил ее. Затем стал поливать из нее все вокруг. Намерения его были очевидны. Как демон, вырвавшийся из ада, он бросался из одного угла комнаты в другой, оставляя за собой мокрый след на полу; затем он выскочил в коридор, откуда скоро вернулся с опустошенной лампой. Он бросил ее на пол, и она разлетелась на тысячи осколков.
Затем он взял вторую лампу и зажег ею керосин у себя под ногами.
Поразительно, но после этого он не обратился в бегство. Даже в тот миг — самый ужасный в жизни моей — я удивился его поведению. Мания величия, которой он был одержим, стала спасением для меня и погибелью для него. Когда языки пламени заплясали по полу и выбежали в коридор по керосиновому следу, он бросился ко мне. Я закрыл глаза и предоставил душу свою воле создателя. К изумлению моему, он не вонзил в меня нож, а всего лишь разрезал веревки. Потом поднял на меня безумный взор и потащил сквозь огонь к ближайшему окну. Я хотел было сопротивляться, но чудовищная сила безумца превзошла мою. Он страшно ударил меня спиной о раму, так что вылетели стекла. А затем громовым голосом прокричал слова, которые я и поныне слышу в кошмарных снах.
— Сообщите на весь свет, доктор Ватсон! — воскликнул он. — Скажите всем: Джек Потрошитель — лорд
Карфакс!
И выбросил меня на улицу. Платье мое местами загорелось, и я вспоминаю, как смешно пытался сбить пламя, падая со второго этажа. Я с силой ударился о мостовую, успел услышать, как кто-то бежит ко мне, и тут чувства, смилостившись, покинули меня.
Я провалился в пустоту небытия.
Первым, что я увидел, придя в себя, было лицо Радьярдса — моего друга, на которого я оставил свою врачебную практику. Я был на Бейкер-стрит, в своей комнате.
— Могло быть и хуже, Ватсон, — сказал он, держа руку у меня на пульсе.
Воспоминания разом нахлынули на меня.
— Как долго я спал, Радьярдс?
— Двенадцать часов. Я дал вам снотворного, когда вас привезли сюда.
— Как мои дела?
— При данных обстоятельствах — отлично. Сломанная лодыжка, вывихнутая рука и ожоги — правда, болезненные, но не тяжелые.
— А Холмс? Что сталось с ним? Он…
Радьярдс указал на другую сторону кровати. Там сидел Холмс с необычайно серьезным лицом. Он был бледен, но, кажется, цел и невредим. Волна благодарности затопила меня.
— Ну, мне пора идти, — сказал Радьярдс. И добавил обращаясь к Холмсу. — Позаботьтесь, чтобы он не разговаривал слишком много, мистер Холмс.
Радьярдс попрощался, обещал зайти перевязать мои ожоги и предостерег еще раз, чтобы я не перенапрягался. Однако неудобство моей позы и испытываемая боль не могли сдержать моего жгучего любопытства. Холмсу просто ничего не оставалось, как удовлетворить его, хотя он и принимал во внимание мое состояние. Итак, я без обиняков сообщил ему, что произошло в комнате бедной Анджелы Осборн после того, как его увел Кляйн.
Холмс кивал, слушая, но я видел — его что-то мучает. Наконец, он сказал:
— Боюсь, дружище, это было последнее наше совместное приключение.
— Почему вы говорите так? — спросил я, и отчаяние охватило меня.
— Потому что ваша милая супруга вряд ли доверит еще раз вашу драгоценную жизнь такому авантюристу, как я.
— Холмс! — воскликнул я. — Я ведь не ребенок!
Он только покачал головой.
— А теперь вам снова надо уснуть.
— Вы же знаете, что я не смогу, пока не узнаю, что сталось с Кляйном. После снотворного мне приснился кошмар — вы, мертвый…
Я содрогнулся, и он положил свою руку на мою — столь редкое для него проявление сердечной склонности.
— У меня появился шанс, когда огонь охватил лест-ницу. Кляйн торжествовал свою победу. Он как раз намеревался поднять свой револьвер, когда все кругом заполыхало. Дом вспыхнул, как спичка. И он, и его приспешник погибли в пламени. От «Ангела и Короны» остались одни стены.
— Но что случилось с вами, Холмс? Как же вы?..
Холмс улыбнулся и пожал плечами.
— Все зависело от того, сумею ли я освободиться от пут. Вы знаете, насколько я преуспел в этом искусстве. Майкла Осборна, к сожалению, спасти не удалось. Бедняга, кажется, желал смерти. Он противился моим попыткам вывести его наружу. Он прямо-таки бросился в огонь, и мне пришлось выпустить его, чтобы спасти собственную жизнь.
— В сущности, так распорядилось провидение, — пробормотал я. — А Джек Потрошитель, это чудовище?
Серые глаза Холмса заволокла печаль. Он, казалось, думал совсем о другом.
— Лорд Карфакс тоже погиб. Я уверен, что тоже по своей воле, как и его брат.
— Разумеется. Смерть в огне он предпочел петле палача.
Мысли Холмса, кажется, по-прежнему витали где-то вдали. Он сказал торжественно:
— Ватсон, давайте будем уважать выбор достойного человека.
— Достойного человека? Вы шутите! А, понимаю — вы, верно, хотите сказать — достойного, пока им не овладело безумие? А герцог Шайрский?
Холмс опустил голову.
— И о герцоге у меня только скверные новости. Он покончил с собой.
— Понимаю. Не перенес удара, когда открылись ужасные злодеяния старшего сына. Как вы узнали об этом, Холмс?
— От горящей гостиницы я сразу отправился на его квартиру — на Беркли-Сквер. Меня сопровождал Лестрейд. Но мы опоздали. Он уже знал про лорда Карфакса. Он бросился на шпагу, которую носил в трости.
— Смерть, достойная истинного дворянина!
Мне показалось, Холмс кивнул в знак согласия. Во всяком случае, он слегка опустил голову. Видимо, был сильно подавлен случившимся.
— Неудовлетворительное окончание дела, Ватсон.
В высшей степени неудовлетворительное, — сказал он и надолго замолчал.
Я чувствовал — ему хочется закончить тягостный разговор, но жгучее любопытство не позволяло мне это сделать. Я даже забыл про сломанную лодыжку и боль от ожогов.
— Не знаю, почему вы так говорите, Холмс. Ведь Потрошитель мертв.
— Это правда, — сказал он. — Но вам действительно следует поспать, Ватсон.
Он сделал попытку подняться.
— Просто не смогу заснуть, — сказал я хитро, — прежде чем все камешки в этой мозаике не будут на месте.
Повинуясь судьбе, Холмс снова присел на кровать.
— Даже мне по силам проследить цепь последних событий, которые привели в конце концов к пожару. Безумный Потрошитель, каковым оказался лорд Карфакс, скрывавшийся под личиной филантропа, не знал ни того, как выглядят Анджела Осборн и Макс Кляйн, ни того, где они находятся. Я прав?
Холмс не ответил.
— Когда вы нашли его прибежище, — не сдавался я, — вы уже знали, кто он, не так ли?
Здесь Холмс ответил мне кивком.
— Затем мы пошли в приют и не встретили его там, но он-то наверняка видел нас и подслушал разговор. Или пришел вскоре следом за нами в приют и узнал про «Ангела и Корону» от доктора Мюррея — ведь у того не было никаких оснований что-то скрывать. Лорд Карфакс бросился догонять нас и точно так же, как мы, нашел черный ход.
— Лорд Карфакс пришел туда раньше нас, — сказал Холмс твердо. — Вспомните — когда мы пришли, дверь уже была взломана.
— Тогда я внесу поправку: у него, видимо, была какая-то возможность опередить нас, срезав путь, пока мы шли сквозь сплошную пелену тумана. Следующей жертвой должна была стать Анджела Осборн, но мы спугнули его своим появлением. Он, видимо, спрятался где-то в коридоре, когда мы прошли к миссис Осборн.
Холмс не возразил мне.
— А когда он понял, что вы разоблачили его, он решил покончить со своей полной злодеяний жизнью во всепожирающем пламени — этого требовала безумная его натура. Последние слова, с которыми он обратился ко мне, были такими: «Сообщите всему свету, доктор Ватсон! Скажите всем: Джек Потрошитель — лорд Кар-факс!» Только безумный эгоцентрист, одержимый манией величия, мог додуматься до такого!
— Как бы то ни было, а Джек Потрошитель больше не будет рыскать ночью по лондонским улицам, Ватсон. Ну, а теперь не будем пренебрегать предписаниями вашего врача. Я просто настаиваю, чтобы вы заснули.
С этими словами он покинул меня.
Эллери отложил рукопись доктора Ватсона и впал в глубокую задумчивость. Он даже не услышал, как щелкнул дверной замок, как открылась и закрылась входная дверь.
Когда он поднял глаза, в дверях кабинета стоял его отец.
— Папа!
— Привет, сын, — сказал инспектор с торжествующей улыбкой. — Я просто не мог усидеть там ни минутой больше. Вот, стало быть, вернулся.
— Добро пожаловать домой.
— Значит, ты не сердишься на меня?
— Ты и так выдержал дольше, чем я рассчитывал.
Инспектор облегченно вздохнул, бросил шляпу на софу и подошел к сыну. Но на лице его тотчас же появилось озабоченное выражение.
— Ты ужасно выглядишь. Что с тобой, Эллери?
Эллери не ответил.
— А как выгляжу я? — хитро спросил инспектор.
— Много лучше, черт подери, чем в тот день, когда я отослал тебя отсюда.
— А ты? Ты уверен, что у тебя все в порядке?
— Я чувствую себя вполне нормально.
— Это ты можешь мне не рассказывать. Ты все еще не закончил свой роман?
— Почти. Все идет великолепно.
Однако Старик не удовлетворился полученными ответами. Он сел на софу, закинул ногу на ногу и сказал:
— Рассказывай мне все.
Эллери пожал плечами.
— Я совершил большую ошибку, родившись в семье полицейского. Но ладно, тут есть что порассказать. Давг но прошедшие и нынешние события тут переплелись воедино. А сейчас весь этот узел развязывается.
— Выражайся яснее.
— Заявился как-то Грант Эймз.
— Ты уже говорил.
— Приволок с собой рукопись. И пошло одно за другим. Вот я и сижу.
— Совершенно не пойму, о чем ты.
Эллери вздохнул.
— Тогда придется рассказывать все сначала.
Он рассказал все подробно и обстоятельно.
— …Вот так обстоят дела, папа. Она убеждена в его невиновности. Всю жизнь прожила с этой мыслью. Наверно, просто не знала, как поступить, пока на закате лет ее не осенила идея обратиться ко мне. Неплохая идея, надо сказать!
— И что ты намерен делать?
— Я как раз собирался навестить ее, но тут заявился ты.
— Значит, так! — инспектор поднялся и взял у Эллери из рук дневник. — Поезжай. Насколько я понимаю, у тебя просто нет иного выхода, мальчик мой. В конце концов, она просила тебя об этом.
Эллери поднялся на ноги.
— Можешь прочесть рукопись, пока я езжу.
— Именно этим я и займусь.
Эллери поехал на север, в сторону Уэстчестера, по автостраде № 22 до Соммерза. На центральной развязке мелькнул мимо деревянный слои, напоминавший о том, что некогда здесь перезимовал цирк Барнулла и Бэйли. Проезжая Патнэм Каунти, он вспомнил героев революции, надеясь в душе, что все они пребывают в раю, в специальном героическом отделении.
Эти мысли пронеслись в голове у Эллери, не оставив следа. Единственное, что занимало его всерьез, — пожилая дама, к которой он ехал.
Предстоящая встреча не радовала.
Наконец, он свернул к одному из нарядных маленьких домиков, похожих на кукольные, вышел из машины и нерешительно направился к двери. На его стук дверь открылась сразу, будто пожилая дама стояла за ней и прислушивалась. А он-то слегка надеялся, что не застанет ее дома.
— Вы, должно быть, Дебора Осборн Спейн, — сказал он. — Здравствуйте.
Конечно, она была очень стара. По расчетам Эллери ей должно было быть под девяносто. Рукопись Ватсона не позволяла точно определить возраст, в каком она была тогда — в день, когда Холмс и Ватсон нанесли визит в замок герцога Шайрского. Ей вполне могло быть и девяносто с лишним.
Как и многие очень старые дамы, в особенности маленькие и круглые, она слегка напоминала печеное яблоко. Щечки ее мило порозовели от волнения. Ростом она была по грудь Квину — казалось, годы пригнули ее к земле. Только глаза так и сияли. Светлые и ясные, они просто не могли не сиять.
— Входите, мистер Квин.
— Вы не хотите называть меня просто Эллери, миссис Спейн?
— Я так и не смогла к этому привыкнуть, — сказала она, сопровождая его в уютную маленькую гостиную, столь же викторианскую, сколь турнюр под платьем королевы Виктории. Ему показалось, что он перенесся в Англию девятнадцатого века. — Я имею в виду, что так и не смогла привыкнуть к американскому обычаю быть запанибрата с первой минуты. Но если вам угодно, пусть будет — Эллери. Садитесь вот там, в кресло, пожалуйста.
— Да, мне так угодно.
Он сел и обвел взглядом комнату.
— Как вижу, вы бережно сохранили здесь собственный стиль.
Она села в мягкое кресло с высокой спинкой, которое, казалось, полностью поглотило ее.
— А что же еще остается старой англичанке? — сказала она с легкой улыбкой. — Я знаю, вам это покажется ужасным англофильством. Но так тяжело отрываться от собственных корней. Хотя, собственно, я хорошо чувствую себя здесь. Постоянно езжу к Рэйчел в Нью-Рошель и любуюсь ее розами. У меня есть все, что мне нужно.
— Значит, это была Рэйчел.
— Да, это она. Я попросила помочь мне.
— А мисс Хагер — это…
— …Моя внучка. Разрешите предложить вам чай?
— Пока не надо, миссис Спейн. Благодарю вас. Я просто переполнен вопросами. И самый первый…
Он сидел на самом краешке кресла, стараясь не помять обшитый кружевами чехол.
— Вы видели его. Вы были знакомы с ними обоими. Холмс. Ватсон. Как я вам завидую!
Дебора Осборн Спейн обратила мысленный взор в далекое прошлое.
— Это было давным-давно. Но я, конечно, вспоминаю о них. О взгляде мистера Холмса, остром, как бритва. Он был таким сдержанным и тактичным. Я уверена, ему было неловко, когда я взяла его за руку. Но он отличался необычайным вниманием к людям. И оба были такими джентльменами. Конечно, я, тогда еще маленькая девочка, запомнила их великанами, ростом под небеса. В известном смысле они такими и были.
— Можно спросить — как к вам попала рукопись?
— После того, как доктор Ватсон завершил ее, мистер Холмс передал дневник семье Осборнов. Он доверил ее нашему семейному адвокату. Добрая душа, с какой преданностью он пекся о моих интересах! Незадолго до смерти своей, когда я стала уже взрослой, он сообщил мне об этой рукописи. Я попросила, и он прислал ее. Фамилия его была Доббс. Альфред Доббс. Я очень часто вспоминаю его.
— Почему вы так долго колебались, миссис Спейн, прежде чем сделать тот шаг, который вы сделали?
— Называйте меня, пожалуйста, бабушка Дебора. Так меня зовут здесь все.
— С удовольствием, бабушка Дебора.
— Я и сама не знаю, почему так долго ждала, — сказала старая дама. — Идея моя заключалась в том, чтобы попросить знающего человека доказать то, в чем я была убеждена. Этот замысел родился давно, но конкретных очертаний долго не приобретал. В последнее время у меня появилось чувство, что нужно поторопиться. Кто знает, сколько мне еще отмерено? А я хотела бы умереть со спокойной душой.
Просьба, прозвучавшая в этих словах, заставила Эллери тотчас же перейти к делу.
— Причина, по которой вы решили послать мне рукопись, как я полагаю, заключена в самой этой рукописи?
— Верно. Между прочим, мистер Эймз признался Рэйчел, что вы послали его на поиски.
— На поиски, — улыбаясь, сказал Эллери, — которые увенчались успехом, хотя и не тем, которого я ожидал.
— Благослови его, Господи! Пусть они будут счастливы, оба! Я знаю, что он ничем не помог вам, Эллери. Но я была убеждена, что вы меня найдете с той же легкостью, с какой мистер Холмс нашел владельца хирургического набора. Но мне бы все же хотелось узнать, как именно вам это удалось.
— Очень просто, бабушка Дебора. Мне с самого начала было ясно, что отправитель — человек, лично заинтересованный в раскрытии этого дела. Потому я позвонил одному из своих друзей, специалисту по генеалогии. Он быстро выяснил, что вы, уехав из замка герцога Шайрского, отправились в Америку, под покровительством той ветви вашего рода, которая живет в Сан-Франциско. От Гранта я узнал фамилии четырех юных дам, и был уверен, что одна из них рано или поздно объявится. В 1906 году вы вышли замуж за Берни Спейна, а дальше мой эксперт по генеалогии проследил все до свадьбы вашей дочери. Я глянул и просто поразился — оказывается, ваша дочь нашла себе мужа по фамилии Хагер. Что и требовалось доказать.
Улыбка его вдруг сменилась выражением озабоченности.
— Вы устали. Мы можем поговорить и в другой раз.
— Да нет же! Я чувствую себя хорошо!
Молодые глаза ее умоляюще поглядели на Эллери.
— Он был удивительным человеком, мой отец. Доброжелательным, мягким. Он не был чудовищем! Наверняка не был!
— Может быть, вы хотите прилечь?
— Нет, нет. Не лягу, пока вы не скажете мне…
— Тогда откиньтесь поудобнее в вашем кресле, бабушка Дебора. Расслабьтесь. А я буду рассказывать.
Эллери взял морщинистую старческую руку в свои и начал повествование. Его речь текла плавно и монотонно, под мерное тиканье больших часов в углу.
Маленькая слабая рука время от времени сжимала руку Эллери. Потом ослабла и недвижно замерла хмежду пальцами Эллери, будто осенний листок.
Какое-то время стояла тишина. Потом открылась дверь, и в гостиную еле слышно вошла немолодая женщина в белом домашнем платье.
— Она заснула, — прошептал Эллери.
Он мягко опустил морщинистую руку бабушки Деборы ей на грудь и на цыпочках выШел из комнаты.
Женщина проводила его до дверей.
— Меня зовут Сьюзен Бейтс. Я забочусь о ней. В последнее время она засыпает так все чаще.
Эллери кивнул.
Он вышел из домика, сел в свою машину и поехал назад, в Манхэттен, чувствуя, что неимоверно устал. Да. Он ощущал себя очень старым.
Я не понял Холмса. Должен признаться — пока он долгое время пребывал за границей, я, не заручившись его предварительным согласием, привел в порядок свои записки по делу Джека Потрошителя, изложив все в виде связного повествования. Двадцать лет минуло с той поры. Уже девять лет как новый наследник, дальний родственник, принял титул герцога Шайрского. Причем, смею добавить, наследник этот проводит в Англии лишь ничтожно малую часть своего времени, и высокий титул, кажется, особенно его не заботит, равно как и достославная история его рода.
Во всяком случае, мне показалось, что сейчас самое время рассказать миру правду о деле Потрошителя — о деле, занимающем в истории криминалистики место ничуть не менее достославное, — разумеется, если позволительно так выразиться, а также об усилиях Холмса, направленных на то, чтобы покончить с кровавым террором этого чудовища в Уайтчапеле.
По возвращении Холмса в Англию я постарался привлечь его внимание к этой теме, причем использовал все отпущенное мне создателем красноречие. Но получил твердый отказ.
— Нет, Ватсон. Не станем тревожить мертвых. Человечество ничего не выиграет от публикации этой истории.
— Но, Холмс! Вся моя работа…
— Сожалею, Ватсон. Но таково мое решение.
Мне с большим трудом удалось скрыть гнев.
— Тогда, быть может, вы позволите мне презентовать рукопись вам? Будете крутить из нее фитили— раскуривать трубку.
— Это — большая честь для меня, Ватсон. Я тронут до глубины души, — сказал он, пребывая в самом наилучшем настроении. — Позвольте мне реваншироваться и преподнести вам взамен во всех деталях одно небольшое дело, только что успешно завершенное мной. Здесь вы можете проявить в полной мере свое пристрастие к писанию мелодрам. И немедля предложите рукопись издателям. Я поведаю вам историю моряка из Южной Америки, который чуть было не провел целый консорциум европейских финансистов, намереваясь всучить им «подлинное» яйцо птицы Рух. Надеюсь, «Дело перуанского Синдбада» сможет в известной мере утешить вас в вашем жестоком разочаровании.
Таково положение вещей на сегодняшний день.
Эллери вернулся как раз вовремя. Инспектор Квин только что дочитал рукопись Ватсона о Потрошителе и теперь взирал на дневник с явно неудовлетворенным видом.
— Холмс был прав, Эллери. Хорошо, что это не увидело света.
— У меня такое же ощущение, — сказал Эллери, направляясь к бару. — Чертов Грант! Я забыл заказать новую бутылку шотландского виски.
— Как прошла встреча?
— Лучше, чем я ожидал.
— Значит, ты солгал, как подобает джентльмену. Это делает тебе честь.
— Я не лгал.
— Что-что?
— Я не лгал. Я сказал ей правду.
— В таком случае, — ледяным тоном сказал инспектор Квин, — ты просто изверг. Дебора Осборн любила своего отца, она верила в него. И она верила в тебя. А у тебя даже не хватило такта чуть-чуть отклониться от истины.
— В этом не было никакой нужды.
— Но почему? Почему ты так решил? Несчастная пожилая дама…
— Потому что лорд Карфакс не был Джеком Потрошителем, папа, — сказал Эллери, падая в свое вертящееся кресло. — Да, мне не было никакой необходимости лгать. Отец Деборы не имел ничего общего с чудовищным убийцей. Она с самого начала была права. Она это знала, и я $то знал…
— Но…
— И Шерлок Холмс знал тоже.
Наступила долгая пауза — старший Квин пытался осмыслить сказанное младшим Квином. Что ему так и не удалось.
— Но ведь здесь же черным по белому все написано, Эллери!
— Вот именно.
— Ричард Осборн, этот лорд Карфакс, с ножом в руках… Ватсон же присутствовал сам при убийстве последней жертвы и все описал здесь!
— Значит, если я верно тебя понял, ты полагаешь, что Ватсон — падежный источник?
— Думаю, да. Кроме того, он же видел произошедшее собственными глазами, в конце концов!
Эллери поднялся, подошел к отцу, взял у него дневник и вернулся к себе в кресло.
— И Ватсон был тоже всего лишь человеком. Он видел все чересчур субъективно, причем так, как того хотел Холмс. Он записывал лишь то, что ему находил нужным сообщать Холмс.
— Тем самым ты хочешь сказать, что Холмс вводил его в заблуждение?
— Именно это я и хочу сказать. Глядя на это дело, я сомневаюсь, всегда ли он говорил полную правду. Во всяком случае, то, о чем он умалчивал, имеет гораздо более важное значение.
— Может, ты и прав. И о чем'же он умалчивал?
— Ну, к примеру; он ни разу не сказал, что Джек Потрошитель — это Ричард Осборн или лорд Карфакс.
— Ты просто цепляешься к мелочам, — вздохнул инспектор.
Эллери перелистал пожелтевшие страницы.
— Разве тебе не бросилось в глаза, что в этом деле не сходятся концы с концами, пап? История с шантажом кажется довольно странной, правда?
— С шантажом? Дай подумаю…
— Макс Кляйн, как пишет Ватсон, понял, что угроза огласки брака между Майклом Осборном и проституткой Анджелой даст ему огромные возможности для шантажа. Для Кляйна это была сущая находка — вспомни, как гордился герцог Шайрский своим добрым именем и честью рода. Но почему-то никакого шантажа не вышло. О свадьбе стало известно всем.
— Но ведь Кляйн признался Анджеле, что его план не удался.
— Не совсем так. На самом деле он сказал вовсе не это. Он сказал, что после того, как он привез обоих в Лондон, брак Майкла для его шантажистских планоіз больше не имеет особого значения. Он нашел гораздо лучшее средство для давления на герцога. Кляйн полностью утратил интерес к Майклу и Анджеле, стоило ему отыскать это новое средство для шантажа — гораздо более эффективное, чем женитьба Майкла.
— Нов рукописи ведь ни словом…
— Кто был Кляйн, папа? Что это был за человек? Холмс с самого начала был убежден, что Кляйн играл важную роль в деле — убежден еще до того, как он вообще вышел на этого человека — на отсутствующее звено в цепочке, как он его называл. А когда Холмс затем встретился с Анджелой, он получил от нее решающую информацию. Позволю себе процитировать ее слова: «О, да, он здесь родился. Он знает здесь каждый закоулок. Его боится весь квартал. Только очень немногие отваживаются противостоять ему в чем-то».
— И что же?
— Спрашивается: какую такую великую тайну узнал Кляйн?
— Он узнал, кто был Джеком Потрошителем? — постепенно дошло до инспектора. — Такой человек, как он, знавший досконально Уайтчапель и его жителей…
— Верно, папа. Так — и никак иначе. Кляйн разбогател, потому что узнал, кто именно — Джек Потрошитель. И кого же он шантажировал?
— Лорда Карфакса.
— Наверно! Ты ведь припоминаешь — лорд Карфакс сам отчаянно пытался найти Кляйна и Анджелу. А шантажисты поддерживают связь со своими жертвами.
— Может, Карфакс уже давно знал, где их искать.
— Почему же он тогда не нанес удар раньше? Нет, он только в ту ночь в морге узнал, что Кляйна и Анджелу можно найти в «Ангеле и Короне»!
— И все же последней жертвой Карфакса стала Анджела, а не Кляйн.
— Лишнее доказательство, что не он подвергался шантажу. Он заблуждался, видя в жене брата ту злую силу, которая погубила дом Осборнов. Потому и убил ее.
— Но ведь таких доказательств недостаточно…
— Сейчас перейдем к следующим. Давай еще раз проследим за Холмсом и Ватсоном в ту ночь. Тебе уже известна версия происшедшего, которую приводит Ватсон. Теперь выясним, что случилось на самом деле. Первое: в ту ночь по следу Потрошителя шли двое — Шерлок Холмс и лорд Карфакс. Я уверен, что у Карфакса уже были достаточные подозрения.
— А как ты пришел к выводу, что Карфакс шел по следу Потрошителя?
— Я рад, что ты задал этот вопрос, — сказал Эллери елейно. — После того, как в публичном доме мадам Леоны Холмсу невольно подсказали, где скрывается Потрошитель, он перешел к последнему этапу поисков. Он вместе с Ватсоном нашел квартиру в Паквине…
— И войдя туда, Холмс сказал: «Если это и было логово Потрошителя, то он уже оставил его».
— Холмс не говорил ничего подобного. Сказал это Ватсон. А Холмс воскликнул: «Кто-то побывал здесь перед нами!» Разница, как видим, огромная. Первое суждение— суждение отвлеченного мечтателя, привыкшего витать в эмпиреях, второе же — высказанное Холмсом — принадлежит человеку, чувства которого натренированы воспринимать место происшествия с фотографической точностью.
— Да, это аргумент, — признал Квин-старший.
— Причем решающий. Но за ним последуют и другие.
— Факт, что Холмс и лорд Карфакс практически в одно и то же время наткнулись на убежище Джека Потрошителя?
— И то обстоятельство, что Карфакс видел, как Холмс и Ватсон подошли к Паквину. Лорд Карфакс ждал их снаружи и проследил до морга. Иначе быть не могло.
— Почему ты так решил?
— Судя по дальнейшему поведению лорда Карфакса, мы знаем, что ему требовалось узнать две вещи. Во-первых, ему требовалось знать, кто Потрошитель, и он узнал это в Паквине. Во-вторых, ему требовалось знать, где найти Анджелу и Кляйна — а это он мог узнать, только подслушав разговор в морге.
Инспектор Квин поднялся и снова взял дневник. Он перелистал несколько страниц и прочел:
— «А Джек Потрошитель, это чудовище?» Это вопрос Ватсона к Холмсу. А тот ответил: «Лорд Карфакс тоже погиб…»
— Погоди, — сказал Эллери. — Нельзя вырывать из контекста. Прочти все целиком.
— Цитирую: «Серые глаза Холмса заволокла печаль; он, казалось, думал совсем о другом. — Лорд Карфакс тоже погиб. Я уверен, тоже по собственной воле, как и его брат».
— Так-то оно вернее. А теперь скажи-ка — стал бы Шерлок Холмс печалиться о Джеке Потрошителе?
Инспектор Квин покачал головой и стал читать вслух дальше:
— «Разумеется. Смерть в огне он предпочел петле палача».
— Это говорит Ватсон, а не Холмс. Холмс же сказал-«Ватсон, давайте будем уважать выбор достойного человека».
— На что Ватсон ответил: «Достойного человека? Вы шутите! А, я понимаю — вы, наверное, хотите сказать — достойного, пока им не овладело безумие? А герцог Шайрский?»
— Ватсон неверно истолковал слова Холмса. Послушаем, что говорит сам Холмс: «От горящей гостиницы я сразу отправился прямо на его — т. е. герцога — квартиру на Беркли-сквер… Он уже знал про лорда Карфакса. Он бросился на шпагу, которую носил в трости».
— Что Ватсон и сопроводил возгласом: «Вот смерть, достойная истинного дворянина!»
— И снова Ватсон впал в заблуждение, потому что не понял намеренно двусмысленных слов Холмса — оп слышал только то, что хотел услышать. Понимаешь, пап, когда Холмс вошел в городской дом герцога Шайрского, герцог был уже мертв. Но Холмс сказал Ватсону: «Он (то есть герцог) уже знал о лорде Карфаксе». Как интересно, я спрашиваю, герцог мог «уже знать о лорде Карфаксе»? Ответ может быть только один: герцог находился в своем убежище в Паквине, а лорд Карфакс застал его там. Сразу после этого герцог вернулся домой и покончил с собой.
— Так значит, герцог был Потрошителем! А сын его, знавший об этом, принял позор на себя, чтобы спасти честь своего отца!
— Ты все понял, — мягко сказал Эллери. — А теперь вспомни слова лорда Карфакса, которые он сказал напоследок Ватсону — пусть, мол, доктор сообщит всему свету, что это он, лорд Карфакс — Потрошитель. Он хотел быть абсолютно уверенным, что вина падет на него, а не на отца.
— В таком случае то, что сделал Холмс, было абсолютно правильным, — задумчиво сказал инспектор Квин. — Он не хотел, чтобы жертва лорда Карфакса оказалась напрасной.
— И вера Деборы в отца оправдалась — три четверти века спустя.
— Черт меня подери!
Эллери снова выхватил дневник доктора Ватсона из рук отца и открыл страницу с последней записью.
— «Дело перуанского Синдбада», — пробормотал он. — «Яйцо птицы Рух»…
Его глаза блеснули.
— Послушай-ка, пап, тебе не кажется, что Холмс снова хотел обвести Ватсона вокруг пальца?
Джордж Халькис умер от сердечного приступа. Никто и не предполагал, что это событие вызовет целый ряд преступлений и убийств. Быть может, Эллери Квин и вообще не обратил бы внимания на смерть Джорджа Халькиса, если б на третий день после пышных похорон старого слепого человека его внимание не привлекли намеренно.
Впрочем, в пространных некрологах, которые газеты посвятили Джорджу Халькису, отсутствовало упоминание о странном месте, где был погребен покойный, — месте, которое наверняка заинтересовало бы иных любителей истории старого Нью-Йорка. Старинный, довольно мрачный дом, принадлежавший семейству Халькисов, располагался на 54-й улице рядом с той овеянной сагами церковью, фасад которой выходил на 5-ю авеню. Между церковью и виллой Халькисов находилось кладбище— одно из древнейших в старом городе. На этом кладбище и должны были погрести бренные останки усопшего.
Погребение прошло без особых слез и волнений. Покойный лежал в большом роскошном гробу в салоне виллы, предназначенном для приемов. Преподобный отец Джон Генри Элдер служил по нему панихиду.
По ее окончании члены семьи, а также немногие друзья и служащие покойного подошли к гробу и простились с усопшим. Дельфина, сестра покойного, плакала, но делала это аристократически сдержанно. Деметриос, которого все в доме звали просто Демми, уставился своим пустым идиотским взглядом на гроб и, казалось, был удивлен холодным, отсутствующим выражением лица мертвого двоюродного брата. Гильберт Слоун поглаживал мясистую руку своей супруги. Аллан Чейни, сын Дельфины от первого брака, засунул руки в карманы пиджака и мрачно смотрел прямо перед собой. В углу с измученным видом стоял Начио Сюиза, директор картинной гелереи Халькиса. Вудрафф, присяжный поверенный покойного, в соответствии с обстановкой изображал на лиде печаль.
Владелец похоронного бюро Стерджес не преминул собственноручно завинтить крышку гроба. Аллан, Демми, Слоун и Сюиза подставили свои плечи под гроб, преподобный отец Элдер пробормотал молитву, и траурная процессия медленно тронулась.
Она не пошла на кладбище через главный вход, а двинулась к задней калитке за маленьким садиком, который примыкал к кладбищу. Любопытные зеваки, наблюдавшие за происходящим с 54-й улицы, казалось, были тронуты этим спектаклем. Они, как голуби, стаей облепили железную решетку и уставились сквозь нее на маленькое кладбище. Среди них были газетчики и фотографы. Траурная процессия не удостоила их вниманием. Процессия остановилась перед прямоугольником в кладбищенской земле, с которого сняли дерн. Там ее ожидали два могильщика, церковный служка Хониуэлл и маленькая пожилая дама, вытиравшая платочком свои полные слез глаза.
Дальнейшее произошло так, как ему и положено было произойти: один из могильщиков склонился над стальной плитой, которая виднелась под тонким слоем земли, и поднял ее. Все присутствующие явственно ощутили затхлый дух подземелья. Гроб медленно опустили в яму, выложенную камнем.
Преподобный отец Элдер вернулся на виллу Халькисов, чтобы произнести принятые в таких случаях слова утешения. Церковный служка Хониуэлл, всегда ревностно выполнявший возложенные на него обязанности, следовал за ним как тень. Маленькая пожилая дама, которая поджидала траурную процессию на церковном дворе, тоже вдруг оказалась в салоне для приемов и с любопытством разглядывала печальные декорации, сооруженные для похорон, пока Стерджес и его люди быстро и абсолютно бесшумно ликвидировали следы своей безрадостной деятельности. Никто не помешал маленькой пожилой даме войти, никто, кажется, не обратил на ее присутствие никакого внимания, за исключением разве что слабоумного Демми, который устремил на нее недовольный взгляд. Все остальные либо расселись по креслам, либо слонялись по комнате. Видно было, что присутствующие лихорадочно пытаются завести подобающую случаю беседу, но при этом явно не знают, как ее начать и о чем говорить.
Майлз Вудрафф, который чувствовал себя так же, как и остальные скорбящие, постарался ускользнуть в библиотеку покойного и таким образом избежать глупых разговоров. Дворецкий Уикс так и подскочил на своих старых ногах, обнаружив полное замешательство, когда присяжный поверенный вошел туда. Он явно задремал. Вудрафф успокоительно махнул рукой, мол, ничего не нужно. Все еще погруженный в свои печальные мысли, он бесцельно прошелся к той нише, между двумя книжными шкафами, где стоял сейф, в котором Халькисы хранили деньги и ценные бумаги.
Как позднее не уставал заверять Вудрафф, исключительно из потребности отвлечься от мрачных раздумий он стал вертеть циферблат на замке сейфа до тех пор, пока тот не принял положение, которое позволяло открыть тяжелую, круглую стальную дверь. Он уверял, что у него и в мыслях не было смотреть, где небольшая стальная коробка, которую он видел за пять минут до того, как траурная процессия покинула дом. Как бы то ни было — случай так распорядился или провидение божье, — а Вудрафф обнаружил, что коробка эта исчезла! Созерцательность с Вудраффа как рукой сияло. Он подскочил к Уиксу, который подумал было, что видит приступ буйного помешательства, и закричал ему прямо в ухо:
— Вы не прикасались к этому сейфу?
Уикс только головой замотал.
У Вудраффа перехватило дыхание, он стал жадно ловить ртом воздух.
— С какого времени вы здесь сидите?
— С той минуты, как траурная процессия вышла из дома и направилась на кладбище.
— Кто-нибудь заходил в эту комнату, пока вы были здесь?
— Ни одна живая-душа, сэр.
Уикс был заметно напуган. Вудрафф, подобно библейскому судье, встал в величественной позе перед дрожащим стариком, готовым вот-вот разразиться слезами, и возопил:
— Вы спали… вы спали, когда я вошел сюда!
Уикс только и смог прошептать срывающимся голосом:
— На секундочку лишь закрыл глаза, сэр, всего на секундочку, но ни на минуту не засыпал. Разве я не вскочил сразу, едва услышал, как вы вошли, сэр?
— Ну хорошо, — Вудрафф заметно смягчился. — Я не собираюсь разводить здесь споры с вами. Позовите Слоуна и Чейни.
Оба названных господина так и выпучили глаза от удивления, когда увидели Вудраффа в позе ангела-мстителя рядом с сейфом. Он молча мерил их взглядом, будто судебный следователь. Со Слоуном что-то было не так, это он заметил сразу, но что именно было не так, он не мог понять. Аллан, по обычаю насупившись, смотрел прямо перед собой. Когда он приблизился к Вудраффу, поверенный унюхал сильный запах виски. Вудрафф громоподобным голосом обрушил на обоих господ страшную новость, меча вокруг молнии глубокого недоверия. Слоун покачал своей львиной головой. Аллан промолчал и просто пожал своими узкими плечами.
— Прекрасно, — сказал Вудрафф. — Как вам будет угодно, господа. Но вот что я вам скажу: в этом деле я докопаюсь до сути. Причем — немедленно!
Вудрафф без промедления ударил в набат и собрал всех, кто был в доме. Невероятно, но факт: ровно через четыре минуты после окончания похорон все общество, вернувшееся на виллу Халькисов, включая владельца похоронного бюро Стерджеса и его помощников, собралось в библиотеке (которая одновременно была кабинетом покойного) и испытало сомнительное удовольствие быть обруганным мистером Вудраффом. Все как один решительно отрицали, что брали что-либо из сейфа или вообще приближались к нему в этот день.
В момент этой драматической кульминации Джоан Бретт, секретарше покойного, и Аллану Чейни в голову пришла вдруг одна и та же мысль. Оба рванулись к двери и бросились по лестнице к главному входу. Вудрафф с охотничьим кличем кинулся за ними вслед. Он вдруг почувствовал ужасное подозрение, не сознавая, впрочем, какое именно. Аллан и Джоан вместе пытались открыть громадную бронзовую дверь. Когда это им наконец удалось, они предстали перед удивленными людьми, все еще толпившимися возле дома. Вслед за ними появился Вудрафф с явными признаками возбуждения. Джоан крикнула своим чистым альтом:
— Скажите, когда траурная процессия была на кладбище, кто-нибудь входил в дом?
Дерзостного вида молодой человек, без сомнения, репортер, который прислонился к закрытой садовой калитке, сказал твердо:
— Нет.
Аллан воскликнул:
— А кто-нибудь выходил из дома?
И снова последовал ответ:
— Нет.
Вудрафф сердито загнал обоих молодых людей в дом и тщательно запер за ними дверь. Поднявшись наверх в библиотеку, он продолжил начатое в том же духе. Он задавал один вопрос за другим, допрашивал то одного, то другого и выругался, как ломовой извозчик, когда выяснилось, что почти все в доме знали секретное ключевое слово, с помощью которого открывался сейф.
— Тут пытаются дурачить меня! — закричал он сердито. — Пытаются лгать мне в лицо. Ну погодите — я быстро докопаюсь до истины! Это я вам обещаю, господа хорошие! Я видел людей и похитрее. Я в данной ситуации только исполняю свой долг. Это вам понятно?
Все они закивали, как собрание китайских болванчиков.
— Каждого в этом доме нужно обыскать и — немедленно!
Тут все разом прекратили кивать.
— О, вы думаете, я шучу? Нет, это не шутки. Меня ничто не остановит. У меня украли коробку с завещанием прямо из-под носа!
Несмотря на всю серьезность ситуации, Джоан Бретт не сдержалась и хихикнула. Больно уж длинным представился ей нос Вудраффа.
Начио Сюиза, блистательный, элегантный, как с витрины, осмелился улыбнуться:
— Не придавайте этому такого значения, Вудрафф. Может, все прояснится достаточно просто.
— Ага! — Вудрафф просверлил его инквизиторским взглядом. — Что-то идея персонального обыска вам не нравится, Сюиза. Вы не могли бы объяснить мне — почему?
Сюиза приглушенно засмеялся.
— В конце концов, вы ведь не судебный следователь, Вудрафф. И потом, может быть, вам только показалось, что вы видели коробку на месте за пять минут до выхода траурной процессии.
— Ах, вот как?! Ну, вы увидите, показалось мне или нет, когда выяснится, кто из вас вор.
— Во всяком случае, — сказал Сюиза и обнажил в очаровательной улыбке свои ослепительно белые зубы, — я не стал бы допускать столь бессовестные предположения. Только рискните обыскать меня, дорогой вы наш.
Тут произошло неизбежное. Вудрафф утратил остатки самообладания.
— Да господи боже мой! — проревел он. — Вот я вам всем покажу, что тут совестно, а что бессовестно.
Он рванул к себе телефон, дрожащей рукой набрал номер, поговорил с кем-то и снова бросил трубку на рычаг.
— Вот теперь мы и посмотрим, понравится вам персональный обыск или нет, — торжествующе сказал он Сюизе и затем объявил всем: — Окружной прокурор Сампсон приказывает, чтобы никто не покидал этот дом, пока не прибудут его люди!
Помощник прокурора Пеппер был молодым человеком приятной наружности. С того момента, как он появился на вилле Халькисов, все, казалось, пошло как по маслу. Ибо он обладал драгоценным даром — разговаривать людей. Впрочем, пока никто не знал, что за луноликий господин, куривший сигару, сопровождал его. Как выяснилось позже, это был детектив Коалан из прокуратуры. Вудрафф поспешно утащил Пеппера в угол и насильно втолковал ему свою историю.
— Вот как обстоит дело, Пеппер. За пять минут до того, как здесь в доме составилась траурная процессия, я вошел в спальню Халькиса, — тут он неопределенным жестом указал на одну из дверей, — взял ключ от стальной коробки, вернулся сюда, открыл сейф, затем открыл коробку — и оно было в ней. Я видел его собственными глазами!
— Что «его»?
— А разве я вам еще не сказал? Боже мой, это, верно, я от волнения… Новое завещание Халькиса! Пожалуйста, обратите внимание — новое завещание! Не может быть никаких сомнений в том, что это завещание находилось тогда в стальной коробке. Я достал его и убедился, что на нем стоит моя собственная печать и все в порядке. Я снова положил его в коробку, закрыл на ключ, запер сейф и вышел из кабинета.
— Минуточку, мистер Вудрафф. — Пеппер обходительно остановил его. — А еще у кого-нибудь имеется ключ от этой стальной коробки?
— Совершенно ни у кого, Пеппер, абсолютно ни у кого! Халькис еще много лет назад сказал мне, что от этой коробки есть один-единственный ключ. Я нашел его в спальне Халькиса — в его пиджаке. Когда я снова запер коробку, я взял ключ с собой. Если быть точным, я присоединил его к собственной связке ключей.
Вудрафф достал из бокового кармана пиджака связку, дрожащими пальцами отцепил от нее маленький ключик и передал его Пепперу.
— Я могу присягнуть, что он все это время находился здесь, у меня в кармане.
Пеппер серьезно кивнул.
— Едва я покинул кабинет, — продолжал поверенный, — сразу же начались похороны. Когда я вернулся — один бог знает, что заставило меня пойти в эту комнату, — и коробка, и завещание пропали.
Пеппер участливо поцокал языком.
— У вас есть какая-нибудь версия? Кто бы мог взять это завещание?
— Версия? — Вудрафф окинул комнату грозным взглядом. — У меня целая уйма версий и никаких доказательств. Вам, Пеппер, надо учесть следующее: во-первых, все люди, которые находились в доме, когда я еще видел завещание в коробке, находятся тут до сих пор. Во-вторых, все принимавшие участие в траурной процессии покинули этот дом вместе и вернулись тоже все вместе. Никто из посторонних не присоединялся к ним, за исключением тех нескольких персон, которые поджидали на кладбище. В-третьих, когда участники траурной процессии возвращались назад, к ним примкнули и те люди, которые ждали у могилы. Они, стало быть, тоже находятся в доме сейчас.
Глаза Пеппера блеснули.
— Чертовски интересное дело. Другими словами: если бы одному из участников похорон потребовалось украсть завещание и незаметно передать его кому-нибудь из посторонних, то он ничего не выиграл бы от этого. Потому что коробку все равно нашли бы у этого сообщника, правда, при условии, что он не смог спрятать ее на пути от кладбища до дома. А кто эти «посторонние», как вы их называете?
Вудрафф указал на маленькую пожилую даму в черной шляпке.
— Вот эта, например. Некая миссис Сьюзен Морс, соседка. — Затем Вудрафф указал нацерковного служку, который задрожал от его грозного взгляда и спрятался за спиной священника. — Это Хониуэлл, церковный служка. И вон еще двое рабочих, помощники Стерджеса из похоронного бюро, того, что стоит прислонившись к стенке. И еще дополнение — в-четвертых, пока мы были на кладбище, никто не выходил из дома и никто не входил в дом. Это мне подтвердили газетчики, которые толпились у ограды.
— Вы и в самом деле подумали обо всем, мистер Вудрафф, — уважительно сказал Пеппер. Но тут у него за спиной раздался возглас, полный негодования. Он повернулся и увидел перед собой молодого Аллана Чейни. Аллан направил на Вудраффа свой указательный палец, как будто держал его под дулом револьвера.
— Это кто? — спросил Пеппер.
— Не верьте ни единому его слову, — закричал Аллан. — Ему бы и в голову не пришло спросить репортеров! Это сделала Джоан Бретт. Она здесь — мисс Бретт. Правда, Джоаночка?
Джоан Бретт умела, если хотела, выглядеть ужасно неприступной; у нее было все необходимое для этого: стройная фигура, высокий рост, волевой подбородок, пара зорких голубых глаз и чувственные ноздри.
Она посмотрела на молодого Чейни так, будто это было пустое место, и сказала стальным, но благозвучным тоном:
— Вы, пожалуй, опять несколько перебрали, мистер Чейни. Сделайте одолжение, никогда больше не называйте меня Джоаночкой. Я этого не выношу.
Аллану не оставалось ничего иного, кроме как смотреть на нее взглядом печальным, как у побитой собаки. Вудрафф пояснил Пепперу:
— Это Аллан Чейни, племянник Халькиса… — он хотел было продолжить, но Пеппер извинился и подошел к Джоан.
— Это и в самом деле была ваша мысль — спросить репортеров, мисс Бретт?
— Разумеется! — Два маленьких красных пятнышка выступили у нее на щеках. — Впрочем, мистеру Чейни пришла та же мысль. Мы вместе выбежали из дома, а мистер Вудрафф последовал за нами.
— Ага, значит, вот как обстояло дело, — улыбнулся Пеппер. — А кто вы в этом доме, мисс Бретт?
— Я была личным секретарем мистера Халькиса.
— Большое спасибо. — Пеппер снова повернулся к Вудраффу. — Итак, вы хотели мне сказать, мистер Вудрафф, что…
— Что вы должны поставить все с головы на ноги, Пеппер, и больше ничего. — Вудрафф откашлялся. — Я забыл еще сообщить вам, что только двое людей оставались во время похорон в доме. Это миссис Симз, экономка, у которой из-за смерти Халькиса случился нервный срыв и которая пока не встает с постели, и дворецкий Уикс — что самое непостижимое во всей истории — находился здесь, в библиотеке, пока мы были на кладбище. Он клянется, что никто не входил в библиотеку и что он не спускал глаз с сейфа все это время.
— Прекрасно, это дает нам возможность продвинуться дальше, — жизнерадостно сказал Пеппер. — Если верить Уиксу, у нас появляется возможность четко установить временной интервал, в котором совершили кражу. Она могла произойти только на протяжении тех пяти минут, которые прошли с момента, когда вы в последний раз видели завещание, и до того момента, когда траурная процессия двинулась из дома.
Чтобы поскорее закончить с расследованием, Пеппер позвонил прокурору.
— Шеф посылает нам на помощь криминальную полицию, — сказал он и довольно потер руки. — Я поручаю вам, мистер Вудрафф, следить за тем, чтобы никто не покидал этой комнаты, пока Коалан и я будем искать коробку в саду и на церковном дворе. Прошу на секунду вашего внимания, дамы и господа! — Все взоры устремились на него. Чувствовалось, что все небольшое общество постепенно впадает в глубокое беспокойство и расстройство. — Я дал мистеру Вудраффу официальное поручение и прошу вас не создавать ему никаких трудностей. Никому не разрешается покидать эту комнату, — с этими словами Пеппер вышел и вместе с Коа-ланом принялся за поиски.
Когда четверть часа спустя они вернулись с пустыми руками, в библиотеке уже появилось несколько новых лиц. Там был Томас Велье, необычайно высокорослый сержант из штаба инспектора Квина. Там были Флинт и Джонсон, два детектива, которые работали под началом у Велье, и женщина-полицейский, пышные материнские формы которой внушали к ней самое полное доверие.
Пеппер и Велье удалились в угол посоветоваться.
Велье казался совершенно холодным и неприступным, как обычно.
— Стало быть, вы обыскали сад и кладбище, — пророкотал он.
— Да, по я считаю, что будет лучше, если вы с вашими людьми еще раз прочешете все кругом, — сказал Пеппер. — Нельзя полагать, что мы осмотрели все до конца.
Велье отдал приказ. Флинт и Джонсон удалились. Велье, Пеппер и Коалан принялись систематически обыскивать дом. Они начали с библиотеки — кабинета Халькиса — и затем занялись примыкающей к ней спальней, ванной комнатой и спальней Демми, которая граничила с комнатами его двоюродного брата. Потом Велье снова вернулся в библиотеку и не говоря ни слова перевернул все вверх дном еще раз. Ничего не укрылось от его глаз, даже маленький поднос, на котором стояли чайные приборы, и кипятильник. Он не преминул даже поднять крышку кипятильника и заглянуть внутрь. Затем, ворча, тяжелыми шагами вышел из библиотеки. Не было ни пяди пространства от подвала до чердака, которое не обследовали бы детективы.
Прислонившись к стропилам крыши, Пеппер сказал устало:
— Боюсь, что самая неприятная работа нам еще предстоит, сержант. Я бы предпочел, черт возьми, чтобы мы были избавлены от необходимости лично обыскивать всех.
— После всего этого дерьма, — сказал Велье и мрачно поглядел на свои испачканные руки, — это для меня будет просто райское удовольствие.
Они спустились вниз, где встретили Флинта и Джонсона.
— Что-нибудь нашли, парни? — пробурчал Велье.
Джонсон, тщедушный седой человечек, потер свой нос и печально сказал:
— Ничего.
— На кладбище никаких следов?
— Ничего, — подтвердил Флинт и понурил голову.
— А вы, Коалан?
Коалан покачал головой.
— Слушать сюда, — грозно заявил Велье стальным тоном. — Украденное завещание может быть спрятано только в одном-единственном месте: а именно у одной из присутствующих здесь персон. Коалан, Флинт и Джонсон, вы приметесь за мужчин. А вы, — он повернулся к кряжистой полицейской чиновнице, — вы отправляйтесь с дамами в гардероб. Если ничего не найдете, идите к больной экономке и поставьте всю ее комнату на попа.
Вудрафф торжествующе сплетя кисти рук на животе, повертел большими пальцами и благостно поглядел на Начио Сюиза. Тот осклабился и предложил себя Коала-ну в качестве первой жертвы. Велье схватил телефон.
— Управление полиции!.. Джонни?.. Эдмунд Кру должен немедленно прибыть на 54-ю улицу, дом № 11. Поторопи его!
После этого он облокотился на письменный стол и наблюдал холодным взглядом, как три детектива с чудовищной основательностью обыскивают одного человека за другим. Найти ничего не удалось.
Некоторое время спустя вернулась и женщина-полицейский с разочарованным выражением лица. Дамы — миссис Слоун, миссис Морс, миссис Вриленд и мисс Джоан Бретт — шли следом за ней.
— У толстухи в комнате наверху тоже ничего нет, — сказала она.
В кабинете повисло глубокое молчание. Велье и Пеппер хмуро посмотрели друг другу в глаза. У Велье, который видел перед собой неразрешимую задачу, в душе явно закипал гнев. Светлые проницательные глаза Пеппера отражали интенсивную работу мысли.
— Что-то все это дело отвратно пахнет, — заявил Велье с плохо скрываемым раздражением.
Пеппер взял его за локоть.
— Вы совершенно правы, сержант, — сказал он, пытаясь смягчить гнев Велье, — здесь что-то не увязывается, но в конце концов, не стоит от этого терять самообладание. Быть может, в доме все-таки есть какой-то тайник, которого мы не заметили. Кру, наш полицейский специалист по архитектуре, непременно обнаружит его, если таковой имеется. Мы сделали все, что могли. Во всяком случае, нам нельзя задерживать здесь всех этих людей. И прежде всего тех, кто не живет в этом доме.
Велье переступал по ковру с ноги на ногу, как лошадь.
— Инспектор прогонит меня ко всем чертям, — пробурчал он.
Пеппер в самых вежливых выражениях объявил, что все посторонние могут быть свободны, тогда как все обитатели дома не вправе покидать его без официального разрешения полиции. Велье расставил своих людей на посты у всех выходов из дома.
Эдмунд Кру оказался настолько похожим на карикатурную фигуру рассеянного профессора, что Джоан Бретт с трудом удержалась от смеха. Но когда он заговорил, столь неподобающий приступ смеха как рукой сияло. Голос его был таким трескучим, как будто в нем все время проскакивали электрические искры.
— Черт бы его побр… — тут Велье поправился и сказал деликатно: — Хозяином дома был покойный.
— Может быть, я смогу вам помочь? — спросила Джоан, немного смутившись.
— Сколько лет этому дому?
— Я не знаю.
— Тогда вы можете быть свободны. Кто знает?
Миссис Слоун манерно высморкалась в свой носовой платочек.
— Ему ровно восемьдесят лет.
— Его как-то перестраивали, — с готовностью вставил Аллан. — Дядя мне рассказывал. ^ Страшно давно.
— Это неточные сведения. — Любопытство Кру не так-то легко было удовлетворить. — Где строительные планы?
Все в растерянности переглянулись. Джоан подошла к письменному столу покойного шефа и рылась в ящиках до тех пор, пока не нашла пожелтевший от времени рулон из картона, откуда она извлекла выцветшие строительные чертежи.
— Это — то, что требуется?
Вместо ответа Кру выхватил у нее листы, развернул на письменном столе и уткнулся в них своим острым носом. Время от времени он кивал сам себе. Потом вдруг подскочил и без всяких объяснений выбежал из комнаты с чертежами в руках.
Велье в сопровождении Пеппера подошел к Вудраффу и взял его за руку.
— Послушайте-ка хорошенько, Вудрафф, — пророкотал великан. — Завещание кто-то стибрил, и на то, как видно, была причина. Вы не объясните нам, что это за новое завещание вы составили? Вероятно, в результате кто-то оказался обделенным?
— С другой стороны, — перебил его Пеппер, — ситуация, если не принимать во внимание криминалистический факт похищения, не представляется мне достаточно серьезной. Последнюю волю покойного можно выполнить и обратившись к копии завещания в вашем бюро.
— Черта с два можно! — гневно воскликнул Вудрафф. — Вот именно последнюю-то волю старика как раз и нельзя установить! Это-то и есть самое головоломное во всей этой истории. Первоначальное завещание было в силе до прошлой пятницы. Его формулировки были достаточно просты. Гильберт Слоун наследовал галерею Халькиса, а также художественный салон и антикварный магазин. Кроме того, предусматривались выплаты племяннику Халькиса Аллану Чейни и двоюродному брату покойного — слабоумному Демми. Дом и все личное имущество отходили сестре— миссис Слоун. Небольшие суммы были завещаны домашним, ну и так далее.
— Кто был назначен ответственным за исполнение завещания?
— Джеймс Дж. Нокс.
Пеппер даже присвистнул, а Велье поднял взгляд и прищурился.
— Вы имеете в виду Нокса — того, который мультимиллионер? Того помешанного коллекционера картин?
— Именно его. Он был лучшим клиентом Халькиса и почти что его другом.
— Хорошенький друг, — сказал Велье. — Почему же его не было на похоронах?
— Вы, кажется, не читаете газет, мой милый сержант, — заметил Вудрафф. — Мистера Нокса сегодня утром вызвали в Вашингтон. Как пишут газеты, по настоятельному приглашению президента.
— А когда он вернется? — продолжал упорствовать Велье.
— Этого не знает никто.
— Это к делу не относится, — сказал Пеппер. — Так что с новым завещанием?
— Ммда, новое завещание… — Вудрафф посмотрел на всех хитро, как старый лис. — Все это дело весьма таинственное. В прошлый четверг ночью мне позвонил Халькис. Он поручил мне на следующее утро, то есть в пятницу, представить ему законченный проект нового завещания. Новое завещание должно было в точности повторять старое, за одним-единственным исключением: имя Гильберта Слоуна как наследника галереи Халькиса нужно было опустить и оставить пустое место, куда можно было бы вписать другое имя. Около полудня в пятницу я приехал к Халькису и застал его в одиночестве. Он всегда казался мне сухарем, предельно деловым человеком, которого ничто не может вывести из равновесия. Но в это утро я заметил, что он весьма взволнован. Напустил туману, что обычно было ему не свойственно, устроил все так, чтобы никто не узнал имени будущего владельца его сокровищ из галереи. Мне велено было положить перед ним документ так, чтобы ему было удобно вписать имя на это пустое место. Он попросил меня отойти в другой угол комнаты. Я увидел, как он нацарапал каї<:ое-то имя и быстро прикрыл завещание листом бумаги. Затем в качестве свидетелей были приглашены мисс Бретт, Уикс и миссис Симз. Он подписал завещание, запечатал, положил в маленькую стальную коробку, отнес ее в сейф и собственноручно запер его. Ни один человек, кроме Халькиса, не знал, таким образом, кто будет новым главным наследником.
Всем потребовалось некоторое время, чтобы переварить эту новость. Наконец Пеппер спросил:
— Кто знал условия старого завещания?
— Каждый в доме. Халькис не делал из этого никакой тайны. Впрочем, он не брал с меня обязательства не разглашать факт составления нового завещания. Да и не было никакого смысла, потому что, имея трех свидетелей, я не смог бы сохранить это в тайне.
— Значит, Слоун тоже был в курсе? — проворчал Белье.
Вудрафф кивнул.
— Да уж, думаю, что был! Вчера он позвонил мне в бюро и спросил, коснулись ли его лично, изменения в завещании. Я сказал, что вместо его имени вписано чье-то другое, но никто, кроме Халькиса, не знает, чье именно.
В глазах Пеппера сверкнула молния.
— Черт побери, мистер Вудрафф! Вы не имели права говорить об этом!
Вудрафф попытался оправдаться:
— Быть может, это и была оплошность с моей стороны, Пеппер, но, видите ли, мне взбрело в голову, что новой правопреемницей будет миссис Слоун, то есть сестра Халькиса. В этом случае Слоуны все равно получали бы галерею в собственность, только другим путем. И в принципе ничего не теряли.
— Вы можете рассуждать как вам угодно, это ваше дело, — резко сказал Пеппер. — Но вы грубо нарушили принципы вашей профессиональной чести. Впрочем, что было, то было, дело прошлое. Когда вы держали в руках новое завещание — за те пять минут до выхода траурной процессии, — вы ведь, без сомнения, поглядели, кто новый наследник?
— Нет, я собирался распечатать завещание только после похорон.
— Вы совершенно уверены, что держали в руках подлинный документ?
— Совершенно уверен.
— В новом завещании были оговорки относительно отмены старого?
— Да.
— Что за оговорки? — недоверчиво пророкотал Велье.
— Такие, что это только добавит нам головной боли, — ответил Пеппер. — Там было сказано, что все прежние завещания отменяются. Это означает, что старое завещание утрачивает силу даже в случае, если мы не найдем новое. Следов. ательно, если мы не найдем новое завещание и не сможем установить имя нового главного наследника, которому достается художественная коллекция, то суд решит, что Халькис умер, не выразив своей последней воли. Чертовски неудобная ситуация.
— Тогда, значит, имущество Халькиса будет поделено между его родственниками, — добавил Вудрафф.
— Теперь я понял, — проворчал Велье. — Этот пострел Слоун везде поспел — пока не нашли новое завещание, разумеется.
К ним присоединился Эдмунд Кру.
— Как дела, Эдди? — спросил Белье.
— Ничего не смог найти. Никаких пустот за обивкой стен, никаких потайных ниш. Никаких тайников между стенами. Вообще ничего.
— Черт побери, — сказал Пеппер.
— Если завещание не находится у кого-либо из присутствующих здесь при себе, то можете мне поверить на слово — его больше нет в этом доме, — заверил полицейский архитектор.
— У меня есть одна идея, — сказал Пеппер. — Но это уж самая последняя. Впрочем, вначале я хотел бы переговорить об этом с шефом.
Велье засунул свои огромные руки в карманы и окинул взглядом поле битвы.
— Внимание, все присутствующие! — громоподобным голосом провозгласил он. — Прошу всех покинуть эту комнату, потому что я сейчас уйду и запру ее, а также две прилегающие к ней комнаты. Понятно? Никому не разрешается что-либо искать здесь. И еще! Вы можете выходить из этого дома и возвращаться в него, но вы будете под постоянным надзором полиции.
— Мне кажется, что… — кто-то сказал это глухим голосом, как из могилы. Велье медленно обернулся.
Доктор Уордз сделал шаг вперед. Это был человек среднего роста, с длинной бородой пророка. Он поглядывал на сержанта Велье близко посаженными карими глазами с нескрываемым лукавством.
— Вам что-нибудь нужно? — раздраженно осведомился Велье.
Врач улыбнулся.
— Ваши указания не доставят особых неприятностей постоянным обитателям этого дома. Но для меня они весьма обременительны, сержант. Я в доме только гость и не хотел бы без надобности продлевать свое пребывание здесь после столь печального события.
— Скажите-ка сначала, кто вы такой? — Велье подошел к нему.
— Моя фамилия Уордз. Я британский подданный, — ответил бородатый человек, весело подмигивая. — Я врач, или, если точнее, врач-окулист. На протяжении нескольких недель я наблюдал мистера Халькиса.
Велье хмыкнул. Пеппер подошел к нему и что-то шепнул на ухо. Велье кивнул.
— Мы не хотели бы создавать сложности вам или вашим гостеприимным хозяевам, — учтиво сказал Пеппер. — Вы можете покинуть этот дом, когда вам будет угодно. Правда, мы будем вынуждены просить вас, прежде чем вы уедете, еще раз предоставить для осмотра свою персону и свой багаж.
— Ах, останьтесь же, доктор! — пронзительно воскликнула миссис Слоун. — Не покидайте нас в столь ужасный момент.
— Да, пожалуйста, доктор, останьтесь, — это произнес новый голос. Он принадлежал высокой статной женщине, смуглой брюнетке, красота которой бросалась в глаза. Врач поклонился, пробормотал нечто невнятное, а Велье нахмурился и проворчал:
— А вы кто, дорогая дама, позвольте узнать?
— Я миссис Вриленд. Мой муж — коммивояжер мистера Халькиса, точнее — был им. Сейчас он в Канаде, в деловой поездке.
— Мы попробуем связаться с ним, — вмешался Гильберт Слоун. — Последнее известие от него поступило из Квебека. Где он в настоящий момент — мы не знаем. Мы послали телеграмму в последний отель, где он останавливался. Вероятно, он уже узнал о смерти моего шурина из газет.
— А может, и не узнал, — бросил Велье. — Хорошо. Вы останетесь в доме, доктор Уордз?
— Раз уж меня так любезно просят об этом, я с удовольствием останусь.
Доктор Уордз слегка поклонился.
Велье поглядел на него, как бы сомневаясь в чем-то, потом кивнул Пепперу и вышел.
На следующий день, в мрачный и безрадостный четверг седьмого октября, прокурор Сампсон собрал большой военный совет. Только благодаря этому Эллери Квин, умный сын инспектора Ричарда Квина, и оказался посвященным в таинственные хитросплетения, которые впоследствии превратились в знаменитое дело Халькиса.
До этого Эллери не слышал ни о смерти Джорджа Халькиса, ни об украденном завещании. А потому он докучал прокурору, перебивая его вопросами, на которые хорошо знал ответ каждый из присутствующих. Сампсон дал волю своему негодованию. Инспектор тоже не сдержался и заметил, что Эллери не плохо было бы предварительно почитать газеты.
— Вот к чему мы пришли, господа, — сказал Сампсон. — Масса подозрительных деталей, но ни одной зацепки. Вы нашли еще что-нибудь, Пеппер?
— Ничего, что имело бы значение, — ответил Пеппер озабоченно. — Конечно, я еще раз допросил этого Слоуна. Ведь, в конце концов, он единственный, кто обделен новым завещанием. Он молчал как рыба. Так и не удалось разговорить его. А что я мог сделать? У нас же нет против пего никаких улик.
— Было бы желание, а путь найдется, — глубокомысленно сказал инспектор.
— Мы с Велье поняли, что пока проигрываем партию. Но все же мы были не вправе отрезать дом от окружающего мира. Поэтому Велье вчера снял оба поста. Я, в свою очередь, скрытно проник на виллу и провел там ночь, никем не замеченный.
— Удалось что-нибудь разведать? — полюбопытствовал Кроунин.
— Я видел кое-что. Но… — он помолчал и вдруг пылко заговорил: — Не думаю, что это имеет особое значение. Не может же такая милая девушка…
— О ком, собственно, вы говорите, Пеппер? — спросил Сампсон.
— О мисс Бретт… Джоан Бретт, — нехотя ответил Пеппер. — Я видел, как она в час ночи искала что-то в библиотеке Халькиса. Разумеется, она не имела права делать эго. Велье недвусмысленно запретил доступ во все комнаты Халькиса…
— Ха! — сказал инспектор.
— Она немного повозилась около сейфа, — запинаясь продолжал Пеппер. — Но, думаю, ничего не нашла, потому что постояла потом в раздумий, топнула ногой и ушла.
Сампсон сухо сказал:
— Вынужден просить вас, Пеппер, забыть о своем пристрастии к хорошеньким личикам, когда вы на службе. Я требую, чтобы вы допросили ее.
Пеппер хотел что-то возразить, но покраснел до корней волос и счел за лучшее промолчать.
— Еще что-нибудь?
— Обычная рутина…. — сказал Пеппер. — Коалан составил список людей, которые входили в дом начиная со вторника.
Он достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, который Сампсон тут же вырвал у него из рук.
— Преподобный отец Элдер, миссис Морс, эта сумасшедшая старая дева, не так ли? Джеймс Дж. Нокс… Значит, он вернулся. Репортеры Клинток, Айлерс и Джексон. Прекрасно. Сампсон бесцеремонно скомкал бумажку в кулаке. — Итак, Пеппер, у вас есть какие-нибудь версии относительно расследования этого дела?
Пеппер откашлялся.
— Да. Вся путаница возникла от того, что Вудрафф заявил, будто он видел завещание в сейфе за пять минут до выхода траурной процессии. Вероятно, мы еще недостаточно отдаем себе отчет в том, что это — не что иное, как просто утверждение Вудраффа. Вы понимаете, куда я клоню?
— Вы хотите сказать, — задумчиво проговорил инспектор, — что Вудрафф лгал, утверждая, что видел завещание? Другими словами, документ могли украсть и раньше, и вор спокойно и без проблем мог спрятать его где-то вне дома?
— То-то и оно, инспектор. Завещание не могло раствориться в воздухе…
— А почему бы не предположить, что завещание все-таки было украдено за те пять минут, как сказал Вудрафф, — возразил Сампсон. — Пять минут вполне достаточно, чтобы сжечь или разорвать его на кусочки, или еще что-нибудь сделать с ним.
— Но мистер Сампсон, — мягко сказал Эллери, — ведь стальную коробку не сожжешь и не разорвешь на кусочки…
— Это верно, — проворчал прокурор. — Куда, к черту, делась эта коробка?
Пеппер с триумфом оглядел всех.
— Потому-то я и говорю, что Вудрафф лгал. Завещания и стальной коробки уже не было в сейфе, когда он туда заглядывал!
— Но зачем Вудраффу лгать? — воскликнул инспектор.
Эллери, казалось, развеселился.
— Ни один из вас до сих пор не посмотрел на проб-лему с правильной стороны, господа хорошие, — сказал он.
— Может быть, вы сможете указать нам верный путь? — насмешливо спросил Сампсон.
— В самом деле. И этот путь привел меня к весьма интересным умозаключениям. — Эллери, улыбаясь, выпрямился. — Завещание не нашли ни в доме, ни у кого-либо из лиц, присутствовавших в доме, ни в саду, ни на кладбище. Прошу вас, господа хорошие, ответить на следующий познавательный вопрос: какова та единственная вещь, которая была вынесена из дома, не возвращена туда и не была обыскана после того, как выяснилось, чго завещание пропало?
— Не говорите вздора, молодой человек, — сердито сказал Сампсон. — При обыске ничего не пропустили.
— Царица небесная! — простонал Эллери. — пропустили ничего — кроме гроба, в котором лежал труп Халькиса.
Первым пришел в себя Пеппер.
— Великолепно, мистер Квин, — сказал он. — В самом деле великолепно!
Сампсон покашлял в носовой платок.
— Погляди-ка на своего дарнишку, Квин! Беру назад все свои упреки. Продолжайте, молодой человек!
— Мне доставляет необычайное удовольствие выступать перед столь внимательной публикой, — заявил Эллери. — Считаю свой аргумент существенным. В той суматохе, когда траурная процессия готовилась к выходу, вору легче легкого было незаметно открыть сейф, взять небольшую стальную коробку и засунуть ее в гроб, прикрыв покрывалом.
— Все просто, как колумбово яйцо, — проворчал инспектор Квин. — Похоронить завещание вместе с трупом — все равно что уничтожить его.
— Совершенно верно, папа. Поскольку Халькис умер естественной смертью, преступник не имел ни малейших оснований опасаться, что гроб будут открывать, вплоть до Страшного суда. Кроме того, есть и еще одно — психологическое обоснование моей гипотезы. Вудрафф носил при себе единственный ключ, которым отпирается коробка. Естественно, вор не мог всего за пять минут взломать ее. Но для него было бы чересчур опасным носить эту коробку при себе. Ничего не было логичней, чем засунуть ее в гроб. А теперь за дело, господа!
Инспектор Квин вскочил.
— Мне кажется, есть все основания немедленно произвести эксгумацию.
Сампсон кашлянул и поднял взгляд на инспектора.
— Полной уверенности в том, что завещание лежит в гробу, у нас нет, это признает и сам Эллери. Возможность того, что Вудрафф солгал, остается. Но просто наш долг — вскрыть гроб. Что вы скажете, Пеппер?
Пеппер улыбнулся.
— По-моему, мистер Квин попал прямо в яблочко.
— Ну хорошо. Готовьтесь, эксгумацию трупа проведем завтра, рано утром.
Сампсон схватил телефонную трубку и позвонил на виллу Халькисов.
— Коалан, это Сампсон… Скажите всем обитателям дома, чтобы они обязательно были на месте завтра утром… Можете прямо сообщить им, что предстоит эксгумация трупа Халькиса… Кто у вас там?.. Да, я очень хотел бы поговорить с ним. — Он зажал трубку рукой и шепнул инспектору: — У них там Нокс, великий Нокс! — Затем опять в трубку: — Алло, мистер Нокс, говорит окружной прокурор Сампсон… Да, весьма печально… Да, к сожалению, у нас есть веские основания для эксгумации трупа… Нет, без этого никак не обойтись, мистер Нокс… Что вы сказали?.. Ну конечно, мы будем предельно осторожны.
Он повесил трубку и сказал:
— Сложная история. Нокс, кажется, очень рассержен тем, что не может приступить к своим обязанностям и проследить за исполнением завещания, ибо завещания-то как раз и нет. Если мы не найдем коробку в гробу, надо будет постараться, чтобы он был избран распорядителем наследства от имени государства. Нокс сейчас вместе с Вудраффом занят предварительной описью имущества. Он говорит, что этим придется заниматься еще целый день. Я считаю, очень мило с его стороны, что он так самоотверженно взялся за это дело.
— Он будет присутствовать при эксгумации трупа? — спросил Эллери. — Я уже давно мечтал своими глазами увидеть мультимиллионера.
— Нет, завтра рано утром он должен уехать.
Была пятница, восьмое октября, когда Эллери Квин лично познакомился с действующими лицами трагедии, разыгранной в доме Халькисов, и с ареной, где она разыгрывалась. Все собрались в салоне для приемов. Настроение у всех было явно подавленное. В ожидании приезда инспектора и Пеппера, Эллери с удовольствием побеседовал с любезной молоденькой дамой, которая держалась так, будто была воплощением гордости и надежности всей Британской державы.
— Вы мисс Бретт, если не ошибаюсь?
— Вы не^ ошибаетесь, сэр, — сказала она серьезно, хотя ее ясные синие глаза улыбались.
Молодой Аллан Чейни, который стоял позади нее, так и метал на Эллери взгляды, исполненные презрения.
Не успели войти инспектор и Пеппер, как детектив Флинт втолкнул в комнату низенького господина, который невероятно потел и был таким толстеньким, что казалось, будто Флинт толкает перед собой бочку.
— Это еще кто? — проворчал Велье, стоявший на вахте у двери.
— Он утверждает, что тоже из этого дома, — сказал Флинт. — Что прикажешь с ним делать?
Инспектор бросил пальто и шляпу на кресло и подошел поближе.
— Вы кто?
Толстяк, казалось, был совсем сбит с толку. Он надувал свои розовые щеки и нервно приглаживал густые седые волосы. Гильберт Слоун пришел ему на помощь.
— Все в порядке, инспектор. Это мистер Иен Ври-ленд, наш коммивояжер.
— Так, так, значит, Вриленд…
Инспектор рассматривал его, словно какую-то диковину.
— Правда… в общем… так меня и зовут, — прокряхтел Вриленд. — Что тут, собственно, происходит, Слоун? Чего хотят все эти люди? Я думаю, Халькиса уже похоронили?.. Где моя жена?
— Я здесь, милый, — раздался приторно-сладкий голос. Миссис Вриленд стояла в дверях. Маленький человечек подбежал к ней и страстно поцеловал в лоб.
Инспектор спросил:
— Как так вышло, что вы вернулись только сейчас, мистер Вриленд?
— Прошлой ночью я возвратился в свой отель в Квебеке, — сказал Вриленд с легким вздохом. — Нашел там телеграмму. До этого я не слышал и не читал ни слова о смерти Халькиса. Ужасно, ужасно… А что здесь за собрание?
— Мы хотим эксгумировать труп мистера Халькиса.
На кладбище они нашли церковного служку Хониу-элла. Тот очертил границы могилы, двое мужчин взялись за лопаты и начали энергично копать.
Никто не говорил ни слова. Дамы остались в доме. Из господ при процедуре решили присутствовать Слоун, Вриленд и Вудрафф. Оба Квина, сержант Белье и тощий, нескладный человек с огромной черной сигарой в зубах с интересом наблюдали за работой могильщиков.
Скоро лопаты заскребли по металлу. Оба могильщика удвоили усилия, как будто обнаружили клад. Сгребли со стальной плиты остатки земли и подняли ее.
В этот момент широкие ноздри господина, который жевал свою сигару, нервно задвигались. Он шагнул вперед, к колоссальному удивлению всех присутствующих упал на колени и, принюхиваясь, наклонился к открытой могиле. Затем оперся на руку, поднялся и бросил инспектору:
— Все это дело скверно пахнет!
Инспектор Квин по собственному опыту знал, что Самюэль Праути, полицейский врач, не любит поднимать ложные тревоги. Эллери почувствовал, как у него чаще забилось сердце.
Могильщики осторожно спустились в черный провал. Сейчас уже все ощутили тошнотворный трупный запах, который с каждой секундой усиливался.
Наконец сняли крышку гроба.
Поверх набальзамированного тела Джорджа Халькиса лежало уже начавшее разлагаться тело второго мужчины. Второй труп!
— Убит… задушен…
Результат обследования доктора Праути не поразил никого. Он перевернул труп с помощью сержанта Велье. Теперь можно было увидеть лицо.
— Черт меня побери, а парень, кажется, мне знаком.
Пеппер, который с напряженным интересом выглядывал из-за плеча Старика, сказал:
— Мне тоже, инспектор. Погодите, сейчас припомню, как его звали.
— А стальная коробка с завещанием там? — спросил Эллери Квин странно дрогнувшим голосом.
Велье и доктор Праути обследовали гроб.
— Нет, — сказал Велье.
— Кому теперь до этого дело? — фыркнул инспектор. — Твои умозаключения привели к удивительному результату, Эллери. Поистине удивительному! Откройте гроб и найдите завещание… Как бы не так! — Он зажал нос. — Тьфу, черт! Какая вонь, мальчик мой.
Не прошло и пяти минут, как дом вновь стал напоминать осажденную крепость. Салон для приемов волей-неволей превратился в лабораторию. Гроб со всем его содержимым поставили на пол. Всех обитателей дома собрали в библиотеке, все выходы охраняли. Доктор Праути занялся исследованием второго трупа. Пеппер затеял долгий разговор по телефону. Эллери Квин с отцом обменивались понимающими взглядами. Они улыбались друг другу, хотя оба были бледны.
— Это я тебя должен благодарить, — сказал инспектор. — Если б тебе в голову не пришла эта сумасшедшая идея, убийство так и осталось бы нераскрытым.
— Эта кошмарная физиономия теперь будет являться мне по ночам, — тихо произнес Эллери.
Инспектор взял изрядную понюшку табаку.
— Расположите его получше, доктор, — сказал он Праути. — Мне нужно провести его опознание.
— Делаю все, что в моих силах, инспектор.
После того как приготовления были закончены, всех обитателей дома стали поодиночке вызывать в салоп. Никто не знал покойника. Никто не видел его раньше.
— Вы, Слоун?
— О, нет! — Слоун чувствовал себя очень плохо. При виде трупа его затошнило.
Джоан Бретт с удивительным самообладанием рассмотрела труп, внимательно и задумчиво. Миссис Симз, доставленная Уиксом и одним из детективов прямо из цостели, громко вскрикнула и тут же упала в обморок. Потребовалось четверо мужчин, чтобы отнести ее наверх, в ее комнату. Инспектор и Эллери зашли в библиотеку, и все собравшиеся, бледные и потрясенные, замерли в ожидании дальнейших событий. Пеппер нетерпеливо двинулся им навстречу.
— Я раскусил этот орешек, инспектор, — страстно сказал он. — Я же знал, что где-то уже видел этого парня. Могу даже сказать вам, откуда его знаете вы… Вы помните дело Роджеса?
— Что-то такое припоминаю. Кто это?
— Я только что позвонил Джордану, моему старому компаньону, вы же знаете, что я раньше был адвокатом До того, как перешел на государственную службу. Джордан помог мне освежить воспоминания. Этого парня звали Альберт Гримшо.
— Гримшо?.. — Инспектор невольно застыл на месте. — Постойте-ка… Тот, что занимался подделками?
Пеппер улыбнулся.
— Вот именно, инспектор. Но этим его таланты не исчерпывались. Я был его адвокатом примерно лет пять назад, когда еще работал на фирму «Джордан и Пеппер». Мы проиграли дело, и он загремел на пять лет. Джордан полагает, что его как раз накануне выпустили из тюрьмы.
— Где он сидел? В Синг-Синге?
— Да.
Инспектор сказал одному из детективов:
— Пулей в архив, Гессе, и пусть вам выдадут дело Альберта Гримшо, который отсидел пять лет в Синг-Синге за подделку документов.
Гессе исчез.
— Томас!
Велье предстал перед Стариком.
— Я хочу точно знать, чем этот тип занимался после освобождения. Прежде всего установи, когда его выпустили из тюрьмы.
Эллери поймал взгляд Джоан Бретт.
— Мисс Бретт, — спокойно сказал он, — я только что внимательно наблюдал за вами — когда вы рассматривали труп… Вы же знаете этого человека. Почему вы сказали, что никогда не видели его?
Джоан закусила нижнюю губу.
— Это чертовски длинная история, и я не понимаю, зачем это вам, ведь я даже не знаю его имени…
— Это уж предоставьте полиции решать, — веско сказал Пеппер. — Помните, что вы можете и ответить за уклонение от дачи свидетельских показаний.
Она гордо вскинула голову.
— Но я вовсе не уклоняюсь, мистер Пеппер. Я только не могла поначалу точно припомнить, когда видела его. Лицо так ужасно изменилось… — Она содрогнулась. — Но сейчас я вспоминаю, что все-таки видела его однажды. Скорее, даже дважды…
— Где? — спросил инспектор.
— Здесь, в этом доме.
— Когда?
— Первый раз — неделю назад, в четверг вечером.
— Тридцатого сентября?
— Да. Он пришел около девяти вечера. Но я даже не знаю, как его звали… — Она вдруг отклонилась от темы.
— Его звали Гримшо, Альберт Гримшо. Продолжайте, мисс Бретт!
— Горничная как раз впустила его, когда я проходила через холл…
— А что произошло потом?
— Ничего особенного, инспектор. Точно, горничная провела этого Гримшо в кабинет мистера Халькиса и сразу же вышла. Больше в этот вечер ничего не случилось.
— Вы заметили, когда этот человек ушел? — спросил Пеппер.
— Нет, мистер Пеппер.
— А когда вы видели его во второй раз, мисс Бретт, — спросил инспектор.
— Во второй раз я видела его на следующий вечер… Значит, в прошлую пятницу.
— Разрешите дополнительный вопрос, мисс Бретт? — перебил ее Эллери. — Вы ведь были секретарем мистера Халькиса?
— Конечно.
— И Халькис был слепым и беспомощным?
Лицо ее слегка вытянулось.
— Слепым — да, но вовсе не беспомощным. Почему вы так решили?
— Разве Халькис в четверг ничего не сказал вам об этом визите? Он не поручал вам условиться о нем?
— Нет, он не сказал ничего. Я была совершенно удивлена, когда этот человек появился в четверг. Другое дело — в пятницу. После ужина мистер Халькис пригласил меня в библиотеку и дал совершенно точные указания…
— Продолжайте, мисс Бретт, — нетерпеливо попросил инспектор.
— Мистер Халькис сообщил мне, что ждет этим вечером— причем очень поздно — двух посетителей. Один из них, как он заявил, будет инкогнито. Он поручил мне устроить так, чтобы никто не видел, как они войдут в дом.
— Странно, — заметил Эллери.
— Правда, странно? — сказала Джоан. — Значит, мне нужно было лично впустить их и затем отправляться спать… Эти господа пришли в одиннадцать ночи. Один из них — его я узнала сразу — тот человек, который приходил накануне вечером, то есть этот Гримшо. Другой — таинственный незнакомец — пришел с завязанными глазами. Я не смогла разглядеть его лица. Как мне показалось, он был средних лет или чуть старше. Но это все, что я могу сказать о нем, инспектор.
Инспектор Квин высморкался.
— Этот таинственный гость нам необычайно интересен, мисс Бретт. Не могли бы вы описать его подробнее? Во что он был одет?
— На нем было легкое пальто, и он не снимал шляпу. Но я даже не помню цвета и покроя пальто…
Инспектор покачал головой.
— И не случилось ничего такого, что могло бы дать нам хоть какую-то зацепку?
Она рассмеялась.
— Ну, если вы считаете, что вам чем-то поможет инцидент с кошкой миссис Симз…
Эллери поглядел на нее с напряженным интересом.
— Кошка миссис Симз? Может, все это имеет большее значение, чем вы полагаете.
Джоан вздохнула.
— Словом, было так. Когда я открыла дверь, этот высокий незнакомец с завязанными глазами вначале вошел в холл. Гримшо следовал за ним справа. Тут на дороге лежала кошка миссис Симз. Незнакомец высоко занес ногу, чтобы не наступить на нее. Причем, я увидела кошку только в тот момент, когда этот человек уже проделал свой акробатический трюк. Кошка испугалась и убежала. Гримшо подошел ко мне и сказал: «Мистер Халькис ждет нас», и затем я проводила их обоих в библиотеку. Вот и весь инцидент с кошкой.
— Не особенно богатая информация, — согласился Эллери. — А что сказал человек с завязанными глазами?
— Ах, это был совершенно невоспитанный тип, — бросила Джоан, нахмурившись. — Он не сказал ни единого слова и обращался со мной так, словно я какая-то домашняя рабыня. Я хотела постучать в дверь библиотеки, по он оттолкнул меня и сам открыл, без стука. Он и Гримшо вошли туда и захлопнули дверь у меня перед носом.
— Ужасный тип, — пробормотал Эллери. — Значит, не сказал ни слова?
— Ни единого, мистер Квин. Я разозлилась и пошла в холл, потому что услышала, как кто-то пытается открыть собственным ключом входную дверь и не может попасть в замочную скважину… — Джоан нахмурилась и перевела взгляд на Аллана Чейни, который устало прислонился к стене. — И когда я вышла в холл, смотрю: кто это бредет, шатаясь, мне навстречу? Аллан Чейни собственной персоной! Он был пьян до изумления.
— Джоан! — с упреком воскликнул Аллан.
— Это правда, Чейни? — спросил инспектор.
Аллан осмелился улыбнуться.
— Наверное, так оно и было, инспектор. Когда выпью лишку — ничего не помню. И про это тоже — не помню. Но если Джоан говорит, значит, так оно и было.
— Можете мне поверить, инспектор, — гневно сказала Джоан. — Он был безобразно пьян. А поскольку мистер Халькис настоятельно предупредил меня, чтобы не было никакого шума и чтоб никто не мешал им, мне ничего иного не оставалось, кроме как взять мистера Чейни под белы рученьки и утащить в его комнату, в постель.
— Джоан Бретт! — воскликнула миссис Слоун вне себя. — Аллан! Ты сейчас же должен подтвердить, что ничего такого не было!
— Я не раздевала его, миссис Слоун, — заверила Джоан ледяным тоном, — если вы это имеете в виду. Но когда
он лег в постель, ему стало по-настоящему плохо…
— Мы отвлекаемся, — проворчал инспектор. — Заметили ли вы еще какую-то особенность в поведении этих двух посетителей?
— Нет. Спустя некоторое время я пошла на кухню за сырыми яйцами, которые затребовал мистер Чейни. Проходя мимо кабинета, я заметила, что из-под двери не виден свет. Я решила, что оба господина уже покинули дом, пока я находилась наверху.
— Как долго вы там пробыли?
— Трудно сказать, инспектор. Ну, может полчаса. Или чуть больше.
— И вы потом не видели этих мужчин?
— Нет.
Эллери встрял в допрос, который вел отец.
— Кто еще находился в доме вечером в ту пятницу, мисс Бретт?
— Не могу вам точно сказать, мистер Квин… Обеих служанок я к тому времени уже отправила спать. Миссис Симз была у себя в комнате. А Уикс, мне кажется, куда-то уходил. Кроме мистера Чейни, я не видела никого.
— Это мы сейчас выясним, — буркнул инспектор. — Мистер Слоун, где вы были вечером в прошлую пятницу?
— В галерее, — поспешил ответить Слоун. — Я работал допоздна. Я часто работаю до самого утра.
— Кто-то был вместе с вами?
— О нет, я был совершенно один.
— Гм… — Старик взял понюшку табаку. — А во сколько вы вернулись домой?
— Далеко за полночь.
— Вы знали что-нибудь о двух посетителях, которые приходили к Халькису?
— Я? Разумеется, нет.
— Странно, — сказал инспектор и опустил табакерку в карман пиджака. — Мистер Халькис, похоже, был человеком весьма скрытным. А вы, миссис Слоун? Где вы были вечером в прошлую пятницу?
— Я спала у себя в комнате, наверху. Я ничего не знала о том, что к моему брату кто-то приходил.
— И во сколько вы легли спать?
— Около десяти. У меня… у меня разыгралась мигрень.
Инспектор неожиданно повернулся к миссис Вриленд.
— А вы? Где и как вы провели вечер прошлой пятницы?
Миссис Вриленд кокетливо улыбнулась.
— В опере, инспектор.
— Одна?
— С одним знакомым. После этого мы были на званом ужине в отеле «Карлтон», и я вернулась домой около часу ночи.
— Вы не видели света в кабинете Халькиса?
— Не помню…
— Вы никого не встретили в доме, когда вернулись?
— Было темно, как в могиле. Я никогда не видела привидений, инспектор.
Инспектор потеребил свои усы. Подняв глаза, он встретил полный негодования взгляд доктора.
— Ах, доктор Уордз, — любезно сказал он. — А вы?
Доктор Уордз запустил руку в свою большую бороду.
— Я был в театре, инспектор.
— В театре? Значит, вы вернулись домой до полуночи?
— Нет, инспектор. После театра я зашел еще в один-два кабачка, чтобы поразвлечься. А потом уже вернулся домой.
— Вы провели вечер в одиночестве?
— О, конечно.
Старик хитро прищурился. За свою многолетнюю службу он допросил тысячи людей, и у него уже выработалось особое чутье на правду и ложь. Он почувствовал какую-то фальшь в чересчур гладких ответах доктора Уордза и в некоторой напряженности миссис Вриленд.
— Мне кажется, вы не совсем придерживаетесь истины, доктор, — бросил он как бы невзначай. — Я, конечно, все понимаю, но… Вы провели вечер пятницы в обществе миссис Вриленд, не правда ли?
Женщина громко вздохнула, а доктор Уордз изумленно поднял свои густые брови.
Иен Вриленд удивленно перевел взгляд с врача на свою жену, и его маленькое пухленькое личико подернулось печалью.
Вдруг доктор Уордз приглушенно хохотнул.
— Вы отлично умеете расставлять ловушки, инспектор. — Он слегка поклонился миссис Вриленд. — Вы позволите, дорогая?
Та нервно кивнула.
— Я не хотел бы, чтобы та любезность, с которой миссис Вриленд подарила мне этот вечер, предстала в ложном свете, инспектор. Да, я действительно сопровождал ее в «Метрополитен-опера» и позднее — в «Карлтон»…
— Однако! Вам придется объясниться… — возбужденно перебил его коротышка Вриленд.
— Но, милый мой мистер Вриленд, более невинного развлечения вы себе даже представить не можете.
Инспектор призвал Вриленда к порядку и потребовал успокоиться. И вдруг его взгляд остановился на слоняющемся по комнате Деметриосе Халькисе…
Если не обращать внимание на выражение лица слабоумного Демми, то его можно было посчитать отвратительной, неудачной копией двоюродного брата, Джорджа Халькиса.
Его большие пустые глаза были устремлены куда-то в пространство; толстая нижняя губа тяжело отвисла; затылок был скошенный, и весь череп имел отвратительную форму. Во все время допроса он бесшумно расхаживал туда-сюда, ни с кем не разговаривая, и только иногда, близоруко щурясь, заглядывал в лицо присутствующим.
— Алло, мистер Халькис! — крикнул инспектор.
Демми невозмутимо продолжал разгуливать по кабинету.
— Он что, глухой? — недовольно сказал Старик, не обращаясь ни к кому конкретно.
Джоан Бретт ответила:
— Нет, инспектор, просто он не понимает по-английски. Он грек.
— Все равно мне надо с ним поговорить, — сварливо пробурчал инспектор. — Миссис Слоун, он ведь ваш двоюродный брат, не так ли?
— Да, инспектор.
— Вы можете говорить по-гречески?
— Достаточно сносно, чтобы объясняться с ним.
— Пожалуйста, спросите его, где он был в прошлую пятницу?
Миссис Слоун вздохнула, встала, схватила слабоумного за руку и сильно тряхнула ее. Он медленно обернулся и испуганно заглянул ей в лицо. Затем улыбнулся и взял ее за руку. Она громко сказала:
— Деметриос! — и добавила что-то на иностранном языке.
Он громко засмеялся и еще крепче схватил ее руку своей огромной лапой. Потом что-то ответил, шепелявя и сюсюкая.
Миссис Слоун обернулась к инспектору:
— Он говорит, что Джордж в пятницу около десяти вечера отправил его спать.
— Его спальня находится рядом со спальней мистера Халькиса?
— Да.
— Спросите его, не слышал ли он какой-нибудь шум в библиотеке, после того как лег в постель?
Снова последовал вопрос и ответ на иностранном языке.
— Нет, он говорит, что ничего не слышал. Он заснул сразу и не просыпался всю ночь.
Старик кивнул.
— Большое спасибо, миссис Слоун. Пока это все. — Он подошел к письменному столу и снял телефонную трубку. — Алло! Говорит Квин… Послушай-ка, Фред, как зовут этого нашего переводчика с греческого?.. Как?.. Триккала?.. Хорошо. Пусть берет ноги в руки и сейчас же отправляется на 54-ю улицу, дом № 11, а там пусть спросит меня. — Он положил трубку. — Вынужден просить вас подождать меня здесь и не покидать этого помещения, — сказал он всем, сделал знак Эллери и Пепперу, кивнул сержанту Велье и вышел.
Они поднялись по ступеням лестницы, покрытым ковром. И по знаку Пеппера повернули направо. Инспектор постучал.
— Кто там? — испуганно отозвался всхлипывающий женский голос.
— Инспектор Квин. Можно к вам на минуточку, миссис Симз?
— Кто?.. Ах да. Подождите секунду, сэр. — Наконец из-за двери раздалось: — Входите, сэр, теперь можно!
Инспектор открыл дверь, и все они вошли. Миссис Симз сидела в старомодном высоком кресле, завернувшись в шаль. На ее больших ногах были вышитые домашние тапочки.
— Как вы себя чувствуете, миссис Симз? — участливо спросил инспектор.
— Ах, ужасно, сэр… Кто был этот отвратительный мертвец в салоне? Он меня доконал окончательно.
— Значит, вы никогда не видели этого человека живым?
— Я?! — закричала она. — Да упаси меня господь! 11ет, нет, никогда!
— Ну хорошо, хорошо, — поспешил успокоить ее инспектор. — Не могли бы вы вспомнить, что происходило в доме в прошлую пятницу, миссис Симз?
Она прижала к носу мокрый носовой платочек, взгляд ее немного оживился.
— В прошлую пятницу вечером? Вы имеете в виду ту ночь — перед смертью мистера Халькиса?
— Конечно, конечно…
— Я этого никогда не забуду.
— Это радует, миссис Симз. Я слышал, что вы рано легли. Это правда?
— Правда. Мистер Халькис отправил меня спать.
— Он еще давал вам какие-нибудь поручения?
— О, ничего особенного, сэр. — Миссис Симз беззвучно высморкалась. — Он позвал меня к себе в кабинет и…
— Во сколько это было?
Она нахмурила лоб.
— Должно быть, где-то без четверти одиннадцать. Мистер Халькис велел принести туда кипятильник, три чашки, несколько яиц к чаю, сливки, лимоны и сахар…
— Он был один, когда вы вошли в библиотеку?
— Разумеется, сэр. Совершенно один.
— И что произошло дальше?
Она поднесла платок к глазам.
— Я принесла кипятильник и поставила его на сервировочный столик рядом с письменным столом. Он еще переспросил: все ли я принесла из того, что он просил…
— Это довольно странно, — пробормотал Эллери.
— Почему же, сэр? Он же ничего не видел. А потом он сказал резко: «Сейчас же отправляйтесь спать, миссис Симз! Вы меня поняли? Я ответила: «Да, мистер Халькис» и сразу же поднялась к себе в комнату. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что он был немного взволнован…
— Он не говорил вам, что ждет гостей?
— Мне? О нет, сэр. Естественно, я догадывалась, что он кого-то ждет, потому что он велел подать три чашки и вообще… Но мне и в голову бы не пришло спрашивать…
— Конечно, конечно. Вы в тот вечер не видели никаких гостей, которые приходили в дом?
— Нет, сэр. Я пошла к себе в комнату и сразу легла спать, как я уже сказала.
— Большое спасибо за помощь, миссис Симз, — поблагодарил инспектор.
Все трое немедленно покинули комнату. У Эллери было задумчивое лицо, когда он спускался по лестнице.
Они уже собрались было войти в библиотеку, но услышали голоса из салона по ту сторону холла. Они направились в салон и застали там, кроме доктора Праути, еще одного, незнакомого господина, который тоже занимался исследованием трупа Гримшо. Праути представил его:
— Доктор Фрост, домашний врач мистера Халькиса.
Доктор Дункан Фрост пробормотал какие-то вежливые слова, потом снова с интересом склонился над трупом.
— Я просто не понимаю, — сказал он, — как этот труп попал в гроб к Халькису?
— Мы бы тоже хотели это знать, доктор, — ответил инспектор и тут же задал вопрос: — Вы знаете этого человека? Когда-нибудь лечили его?
Доктор Фрост покачал головой.
— Он мне совершенно неизвестен, инспектор. А вот с Халькисом я был знаком много лет. Я живу в доме наискосок. Мы, так сказать, были соседями.
— Как давно умер этот человек? — спросил Эллери.
— Мы с Фростом как раз говорили об этом, когда вы вошли, — угрюмо сообщил доктор Праути. — После такого поверхностного исследования, сказать трудно…
— Многое зависит от того, — заметил доктор Фрост, — где хранили труп, прежде чем засунуть в гроб к Халькису.
— Так, значит, он мертв уже больше трех дней? — быстро спросил Эллери. — Он, выходит, умер еще до вторника, когда были похороны?
— В этом можете не сомневаться, — сказал доктор Фрост, и доктор Праути кивнул в знак согласия. — Судя по состоянию трупа, он был убит минимум три дня назад.
— Итак, доктор, распластайте сего достойного господина по всем правилам своего искусства, — распорядился инспектор, — и скажите нам точно, когда он отдал концы.
— А что с Халькисом? — внезапно спросил Пеппер. — С ним все в порядке? Я думаю, нет никаких сомнений в том, что он умер естественной смертью?
Инспектор уставился на Пеппера, потом хлопнул его по плечу и воскликнул:
— Молодчина, Пеппер! Хорошая идея!.. Доктор Фрост, это вы констатировали смерть мистера Халькиса, не правда ли?
— Да.
— И вы выписывали свидетельство о смерти?
— Разумеется.
— И не заметили ничего подозрительного?
Доктор Фрост вдруг выпрямился, будто лом проглотил.
— Я не допускаю мысли, — сказал он холодно, — что вы можете предположить, будто я способен указать причиной смерти сердечный приступ, если на самом деле это не так.
— Это у него был результат каких-то осложнений? — спросил доктор Праути.
— К моменту смерти никаких осложнений не было. Но мистер Халькис много лет был тяжело болен. Уже двенадцать лет он страдал от всех последствий увеличения сердца, которое развилось из-за порока сердечного клапана. Три года дело усугубляла язва желудка. Сердце было неоперабельно, пришлось ограничиться терапевтическим лечением. Желудочные кровотечения и привели к его слепоте и полной потере зрения.
— Это что, всегда взаимосвязано? — полюбопытствовал Эллери.
Доктор Праути сказал:
— Не всегда, но бывает сплошь и рядом.
— Во всяком случае, — добавил доктор Фрост, — доктор Уордз, окулист, согласился со мной, что слепота в данном случае — явление временное. Довольно часто бывает, что у пациентов при определенных условиях зрение восстанавливается так же внезапно, как и исчезает. Хотя, разумеется, Халькис умер слепым.
Инспектор сделал знак доктору Праути.
— Все же был бы рад, если бы вы провели вскрытие и трупа Халькиса, — сказал он.
Доктор Фрост взял свою шляпу, пальто и весьма холодно попрощался.
В кабинете Халькиса инспектор застал специалиста по отпечаткам пальцев.
— Что-нибудь нашел, Джимми? — тихо спросил инспектор.
— Нашел массу чего, но едва ли это многое обещает. Отпечатков полно по всей комнате, но это и не удивительно, потому что здесь всю неделю народ толпился, как в пивной.
— Делай, что сможешь, — вздохнул инспектор. — Для начала сходи-ка в салон, сними отпечатки пальцев у трупа. Мы думаем, что это Гримшо. Ты взял с собой контрольные отпечатки из архива?
— Разумеется. — Джимми выбежал из комнаты.
Спустя пять минут он вернулся удовлетворенный.
— Это Гримшо, тут комар носу не подточит, — заверил он.
В дверь громко постучали. Сержант Велье приоткрыл сс, кивнул и впустил мужчину. Инспектор узнал в этом толстячке переводчика с греческого Триккалу и поручил ему без обиняков расспросить Демми о том, что он делал вечером в прошлую пятницу.
В глазах Демми мелькнуло осмысленное выражение. Он не привык быть в центре внимания и теперь вдруг почувствовал нечто вроде тщеславия. Во всяком случае, он улыбнулся до ушей и залопотал гораздо старательнее, чем раньше.
Триккала сообщил, что Халькис в тот вечер отправил Демми спать, и тот ничего не видел и не слышал.
Инспектор пристально поглядел на позу слабоумного, на то, как он дрожит от возбуждения, и сказал переводчику:
— Спросите его, что произошло на следующее утро, когда он проснулся… То есть в субботу, в день смерти его двоюродного брата…
— Он говорит, что в то утро проснулся, потому что услышал, как его звал Джордж. Тот кричал его из своей спальни. Он встал, оделся и пошел в спальню к брату, чтобы помочь ему осуществить утренний туалет.
— Спросите, во сколько это произошло, — потребовал Старик.
— Он говорит, что это было в половине девятого.
— Как так вышло, что Демми помогал брату осуществлять утренний туалет? — резко спросил Эллери. — Разве вы, мисс Бретт, не говорили до этого, что Халькис, несмотря на свою слепоту, не был беспомощным?
Джоан пожала своими изящными плечиками.
— Вы должны знать, мистер Квин, что Халькис очень тяжело пережил потерю зрения. Он всегда был человеком гордым и никому, даже самому себе, не хотел признаться, что слепота как-то повлияет на его жизнь. По этой причине он настоял, чтобы никто ничего не переставлял и не перекладывал с места на место ни в его кабинете, ни в спальне — ни малейшей вещи. В результате он абсолютно уверенно ориентировался в своих комнатах, почти как зрячий.
— Вы так и не ответили на мой вопрос, мисс Бретт, — любезно настаивал Эллери. — Из ваших слов следует, что он вполне мог бы справиться с такой простой задачей — встать с кровати и одеться.
— А я и не думаю, что Демми ходил за своим братом, как нянька, — заявила Джоан. — Однако было кое-что, с чем мистер Халькис не мог справиться в одиночку.
— С чем, например?
— Например, выбрать себе одежду, — сказала она торжествующе. — Он был необычайно разборчив в одежде. Поскольку он был слепым, он не мог сам подбирать костюм и галстук так, как он привык. Это за него делал Демми.
Во время этого разговора Демми вдруг почувствовал себя обделенным вниманием. Он неожиданно обрушил на переводчика целую лавину слов. Триккала перевел:
— Он все повторяет и повторяет, что одевал Джорджа в полном соответствии со схемой…
Оба Квина одновременно переспросили:
— В соответствии со схемой?
Джоан засмеялась.
— Тут все обстоит так, инспектор. Демми был просто не в состоянии упомнить все тонкости подбора костюма для его брата. Халькис имел обыкновение каждый день недели надевать другой костюм и подходящую к нему рубашку. Чтобы облегчить задачу Демми, он по-гречески написал ему схему на целую неделю. Как только мистеру Халькису казалось, что костюм поизносился, его портной шил ему абсолютно точную копию. То же самое касалось рубашек и прочего. Таким образом, схема оставалась одйа и та же.
— Спросите, что было потом, Триккала, — проворчал инспектор.
Демми снова расцвел и стал отвечать так пространно, что Триккала, у которого от напряжения выступил пот на лбу, прервал его:
— Он постоянно повторяет, что одел своего брата Джорджа по схеме. Около девяти, по его словам, они с Джорджем пошли из спальни в библиотеку.
Джоан вмешалась в разговор:
— Мистер Халькис имел привычку каждое утро в девять, у себя в кабинете совещаться с мистером Слоуном. Когда эти деловые разговоры заканчивались, он диктовал мне распоряжения.
— Деметриос этого не говорил, — уязвленно заметил Триккала. — Он сказал только, что довел брата до письменного стола, а сам вышел из дома и отправился гулять.
— Спасибо, Триккала. Попросите его остаться здесь. Быть может, он еще понадобится нам.
Инспектор повернулся к Гильберту Слоуну.
— Вы явно были следующим, кто видел Халькиса утром в прошлую субботу, после Демми. Вы, как обычно, встретились с ним для беседы в девять?
Слоун нервно откашлялся.
— Не совсем так, — сказал он срывающимся голодом. — Обычно я пунктуален, но именно в прошлую субботу проспал — я накануне до утра работал в галерее. Я постучал к нему в четверть десятого, и Джордж сильно рассердился, что я заставил его ждать. Последнее время он часто бывал груб и пребывал в скверном расположении духа. Наверное, в нем росло чувство беспомощности.
Инспектор Квин достал из табакерки изрядную щепоть, понюхал и спросил:
— Вы не заметили, в комнате что-нибудь изменилось?
— Как это?.. Конечно, нет. Все было как обычно…
— Он был один?
— Да.
— Расскажите мне поточнее, как протекала ваша беседа.
— В ней не было ничего особенного, инспектор. Уверяю вас, что…
Инспектор прервал его:
— Это не ваше дело — судить, что важно, а что не важно, мистер Слоун.
Слоун повиновался.
— Ну, мы наскоро пробежались по всем хозяйственным делам, — сказал он тихо. — При этом у меня сложилось впечатление, что в голове Джорджа совсем другие заботы, отнюдь не коллекции и покупки.
— Ага!
— Он был очень груб со мной, чудовищно груб. Вероятно, он и сам почувствовал, что зашел слишком далеко, и внезапно переменил тему разговора. Он ощупал свой красный галстук и сказал мне: «Кажется, он совсем выцвел, Гильберт?» Я успокоил его и заверил, что все в полном порядке. «Нет, — сказал он, — я совершенно уверен, что он старый, Гильберт. Напомни мне, пожалуйста, перед тем как уйдешь, чтоб я позвонил в магазин Бэрета и заказал несколько новых». Бэрет — это владелец галантерейного магазина.
— А вы напомнили ему об этом, перед тем как уйти? — быстро спросил Эллери.
Слоун опустил глаза.
— Разумеется. Мисс Бретт может вам подтвердить. Вы ведь припоминаете, мисс Бретт? — он неуверенно посмотрел на молодую даму.
Джоан солидно кивнула.
— Вот видите, — сказал Слоун торжествующе.
— А кроме этого между вами и Халькисом ничего не произошло в то утро? — спросил инспектор.
— Все было в точности, как я вам рассказал, инспектор, и ничего больше. Потом я не сразу отправился в галерею— вначале прогулялся по городу. А когда примерно два часа спустя пришел к себе в кабинет, то узнал, что Джордж умер вскоре после моего ухода из дома. Мистер Сюиза уже отправился выразить соболезнование родственникам. Я сразу же последовал за ним. Галерея всего лишь в паре кварталов отсюда, на Мэдисон-авеню.
Пеппер что-то зашептал инспектору. Эллери приблизил к ним свою голову, и таким образом состоялась тайная конференция. Инспектор кивнул и снова повернулся к Слоуну.
— Я спросил вас, не заметили ли вы в то субботнее утро каких-либо изменений в этой комнате. Вы ответили отрицательно. Как вы сами могли понять из свидетельских показаний мисс Бретт, накануне смерти вашего шурина посетил некто Гримшо, в сопровождении высокого незнакомца, который был явно заинтересован в том, чтобы остаться неузнанным. Пожалуйста, соберитесь с мыслями, может быть, вы все-таки вспомните, не видели ли вы здесь в библиотеке, в особенности на этом письменном столе, чего-нибудь такого, что обычно здесь не находилось? Чего-либо такого, что может дать нам хоть какую-то зацепку?
Слоун покачал головой.
— Я и в самом деле не помню. Я сидел у самого письменного стола и наверняка заметил бы даже самый мелкий предмет, не относящийся к вещам Джорджа.
— Халькис говорил что-нибудь о ночном визите?
— Ни слова, инспектор.
— Благодарю вас, мистер Слоун…
Слоун со вздохом облегчения упал в кресло рядом со своей женой. Инспектор кивнул Джоан Бретт.
— Вы были доныне так любезны и так помогали нам, моя милая… Я всю жизнь мечтал о таком свидетеле. Мне очень хочется познакомиться с вами поближе. Расскажите мне что-нибудь о себе.
Джоан обворожительно улыбнулась инспектору.
— Меня зовут Джоан Бретт. Я работала у мистера Халькиса больше года. Мой британский акцент выдаст мое происхождение. Я родилась в обедневшей дворянской семье. К мистеру Халькису я поступила по рекомендации сэра Артура Юинга, известного британского торговца произведениями искусства, у которого я работала в Лондоне. Халькису как раз нужна была надежная помощница, и он пригласил меня на должность личного секретаря, предложил весьма солидное содержание. Мои познания в области торговли произведениями искусства, видимо, имели решающее значение…
Инспектор знаком прервал ее.
— Мне хотелось бы только узнать, что здесь произошло утром в прошлую субботу?
Она подумала немного и начала:
— Я вошла в кабинет, когда мистер Халькис и мистер Слоун заканчивали свою деловую беседу. Я еще успела услышать, как мистер Слоун напомнил моему шефу про галстуки. Затем Слоун ушел, и я четверть часа стенографировала поручения мистера Халькиса. Когда мы закончили, я спросила: «Мне, быть может, позвонить Бэрету и заказать галстуки, мистер Халькис?» Он ответил: «Нет, я сам сделаю это». Потом он подал мне запечатанный конверт с наклеенными марками и поручил отнести его на почту. Я немножко удивилась, ведь вся его корреспонденция и так проходила через мои руки…
— Письмо? — задумчиво спросил инспектор. — И кому же оно было адресовано?
Джоан наморщила лоб.
— Сожалею, инспектор, но я не помню, это меня не особенно интересовало. — Она пожала плечами. — И еще я заметила, когда выходила из комнаты, что мистер Халькис снял трубку с телефона и стал звонить Бэрету.
— Сколько времени тогда было?
— Примерно без четверти десять.
— И вы больше не видели Халькиса живым, когда вернулись?
— Нет, инспектор. Примерно полчаса спустя я находилась в своей комнате и вдруг услышала крик снизу. Я прибежала в кабинет и увидела, что миссис Снмз лежит без чувств на полу, а мистер Халькис как-то неестественно навалился на письменный стол. Он был мертв. Следом за мной прибежали миссис Слоун и миссис Вриленд, они сразу же начали неистово причитать. Я попыталась привести их в чувство и позаботиться о бедной миссис Симз, я позвонила доктору Фросту и в галерею. Появился Уикс, следом за ним — доктор Уордз и доктор Фрост. Фрост составил свидетельство о смерти, а остальные тем временем отнесли миссис Симз в ее комнату и постарались привести ее в сознание.
— А как вы провели ночь со среды на четверг, то есть позавчерашнюю?
Джоан заколебалась. Она прекратила безмятежно качать ногой. Однако сказала непринужденным тоном:
— После всех этих чересчур бурных событий, которые произошли за последние дни, я почувствовала, что пора отдохнуть. И я пошла вечером в среду в центральный парк подышать свежим воздухом. Поужинала как обычно и сразу же поднялась к себе в комнату. Потом и еще с час почитала в постели и около часа ночи погасила свет. Вот и все.
— Вы всю ночь спали? Не просыпаясь?
— Конечно.
Инспектор дотронулся до руки Пеппера и сказал:
— А как вы тогда объясните нам тот факт, мисс Бретт, что мистер Пеппер в ту ночь около часа видел вас? Вы вошли в библиотеку и что-то делали у сейфа…
Все затаили дыхание. Чейни посмотрел на Джоан, на инспектора, потом на Пеппера с таким выражением, что просто не передать. Казалось, Джоан не удалось вывести из равновесия. Она улыбнулась и обратилась прямо к Пепперу:
— Вы видели, как я входила в библиотеку, мистер Пеппер? И вы заметили, что я что-то делала у сейфа? Вы абсолютно уверены в том, что говорите?
— Милая мисс Бретт, — сказал инспектор Квин и похлопал ее по плечу, — я бы не советовал вам играть в кошки-мышки. Истина все равно выплывет наружу, как ни крути. Что вы искали здесь той ночью?
Джоан озадаченно покачала головой.
— Я и в самом деле не знаю, о чем, собственно, вы говорите, инспектор.
Инспектор искоса поглядел на Пеппера.
— Вы же должны были разобраться, Пеппер, кого видели здесь той ночью — привидение или юную даму.
Детектив хмуро посмотрел себе под ноги.
— Это была мисс Бретт… Голову даю на отсечение, — негромко сказал он. — Я сидел вот тут в кресле, в самом углу, и уже дремал. Меня невозможно было заметить. Мисс Бретт осторожно вошла, бесшумно прикрыла дверь и зажгла маленькую лампу на письменном столе. При се слабом свете я смог разглядеть все. Мисс Бретт открыла сейф и перерыла бумаги.
Последнее предложение Пеппер буквально выпалил, словно желал поскорее покончить с неприятным сообщением.
С каждым его словом девушка становилась бледнее и бледнее. Она закусила губу, на глаза навернулись слезы.
— Это правда, мисс Бретт? — спокойно спросил инспектор.
— Нет, нет… Это не правда! — воскликнула она, закрыла лицо руками и отчаянно зарыдала.
С приглушенными проклятиями Аллан Чейни бросился на Пеппера, схватил его за горло и сдавил безупречно чистый воротничок.
— Проклятый лжец! — проревел он. Пеппер побагровел и стал отчаянно вырываться из лап Чейни. Сержант
Белье, как молния, метнулся к ним и так крепко схватил юного Чейни за руку, что тот сложился пополам, как перочинный ножик.
— Черт побери вас всех! — закричал Аллан и повернулся, безуспешно пытаясь высвободиться из стальной хватки Белье.
— Садитесь, юный герой! — прогремел инспектор. — Томас, свяжите этого бешеного пса и приведите его в чувства, вон там, в углу.
— Возьмите себя в руки, Аллан, — это сказала Джоан. Ее голос звучал тихо, как-то приглушенно, так что всем пришлось прислушиваться. — Мистер Пеппер сказал правду. В ночь со среды на четверг я была здесь, в библиотеке.
— Ну вот видите, милая моя… Все-таки гораздо приятнее говорить правду, — с чувством сказал инспектор. — Что вы искали здесь?
Она заговорила быстро, не повышая голоса.
— Я подумала, что не смогу объяснить, и потому попыталась солгать… Я проснулась около часу. Вдруг я сообразила, что мистер Нокс, который назначен надзирать за исполнением завещания, возможно, потребует завещательное распоряжение по залоговым свидетельствам, которыми располагал мистер Халькис. Поэтому я спустилась вниз — чтобы составить перечень.
— В час ночи, мисс Бретт? — только и спросил Старик.
— Разумеется, но когда я нашла в сейфе все необходимое, мне вдруг пришло в голову, что будет довольно странно, если я займусь такой работой в столь необычный час. И я снова отправилась в кровать. Да, все было именно так, инспектор.
Инспектор вдруг почувствовал тихое прикосновение. Это Эллери взял его за локоть.
— Что случилось, мой мальчик? — спросил инспектор тихо.
Но Эллери ответил так громко, что его услышали все:
— Объяснение совершенно разумное! — и торжествующе улыбнулся.
Отец на мгновение замер и погрузился в размышления.
— Да, — повторил он машинально, — объяснение совершенно разумное… Для разнообразия, мисс Бретт, поднимитесь, пожалуйста, наверх и спросите мисс Симз, не сможет ли она прямо сейчас спуститься к нам?
— С удовольствием сделаю это, — ответила Джоан тоненьким детским голоском. Соскользнула с письменного стола, благодарно глянула на Эллери и стремительно вышла из комнаты.
Миссис Симз появилась в ночном халате кричащих цветов. Джоан опустилась на стул рядом с дверью — рядом с молоденьким Алланом, который намеренно не замечал ее.
— Пожалуйста, миссис Симз, садитесь, — предложил инспектор. — Не помните ли вы события того утра прошлой субботы, когда умер мистер Халькис?
— Помню, — сказала она с отвращением. — Я пришла сюда в четверть одиннадцатого, чтобы прибрать в комнате, унести чайную посуду, которую приносила вечером накануне. Ну и вообще сделать обычную работу по дому. И когда я вошла в кабинет, то увидела, что бедный мистер Халькис лежит на столе… Я хотела сказать, голова его лежит на столе. Мне показалось, он задремал, но что-то заставило меня дотронуться до его руки, ах, она была холодная, такая холодная… Я попыталась потормошить его… а потом сразу закричала, и больше ничего не помню, клянусь Библией… Когда я снова пришла в себя, — продолжала она, — рядом со мной стояли Уикс и одна из служанок, она держала у меня под носом нюхательную соль… Тут я огляделась и сообразила, что уже лежу в кровати у себя в комнате.
— Другими словами, — подытожил Эллери, — вы так и не убрали ни здесь, в библиотеке, ни в спальне.
— Нет, сэр.
Эллери пошептался с инспектором. Выслушав его, Старик кивнул и спросил:
— Кроме мисс Бретт, мистера Слоуна и Деметриоса, кто-нибудь еще из обитателей дома видел мистера Халькиса перед его смертью, утром в субботу? Говорил с ним?
Все ответили дружным отрицанием.
— Миссис Симз, всю неделю, с момента смерти мистера Халькиса, вы все так же ни к чему не притрагивались здесь? — поинтересовался Эллери.
— Я же была больна, сэр, — ответила экономка с легкой обидой.
— А вы, Уикс?
Седые локоны на висках Уикса задрожали.
— Нет, сэр. Вплоть до вторника, до дня похорон, все оставалось как было, а во вторник полиция запретила нам заходить в эти комнаты.
— Отлично! — воскликнул Эллери.
Инспектор повернулся к английскому врачу с каштановой бородой.
— Доктор Фрост сказал мне, что вы вместе с ним обследовали труп Халькиса вскоре после наступления смерти. Это правда?
— Разумеется.
— Что, по-вашему, послужило причиной смерти?
— Доктор Уордз поднял густые брови.
— Я полностью разделяю мнение коллеги.
— Очень хорошо. Теперь несколько вопросов личного характера, доктор.
Инспектор взял понюшку табаку и предупредительно улыбнулся.
— Не могли бы вы пояснить мне, какое отношение вы имеете к этому дому?
— Боюсь, что вынужден разочаровать ваше любопытство, — равнодушно сказал доктор Уордз. — Я окулист из Лондона, а в Нью-Йорк приехал, чтобы провести свой отпуск в Америке. Мисс Бретт разыскала меня в отеле, где я поселился…
— Разве вы были знакомы раньше?
— Да, через сэра Артура Юинга, бывшего шефа мисс Бретт, — пояснил врач. — Она прочитала в газетах о моем прибытии в Нью-Йорк и разыскала меня, чтобы уговорить обследовать мистера Халькиса. Халькис принял меня очень любезно и пригласил быть его гостем на то время, пока я нахожусь в Штатах. Я наблюдал его чуть больше двух недель, до самой его смерти.
— Совпадает ли ваш диагноз с диагнозом доктора Фроста?
— Вполне. Феномен полной потери зрения после кровотечения в желудке еще слабо исследован. Я сделал несколько попыток в этом направлении, но, к сожалению, безуспешно. Последнюю попытку воздействия я предпринял в прошлый четверг, но реакции, на которую я рассчитывал, не последовало.
— Вы уверены, доктор, что никогда не встречали этого Гримшо? Я имею в виду того второго мужчину, труп которого нашли в гробу?..
— Нет, конечно, — нетерпеливо ответил Уордз. — Я не имел ни малейшего понятия о личной жизни мистера Халькиса, о его делах, друзьях и тому подобном, что может оказаться важным для вашего расследования.
Инспектор пожевал свой ус.
— Черт возьми, Эллери, — проворчал он сердито, — что ты там делаешь?
Сын не ответил ему сразу. Он нашел нечто особенное и пока, как видно, не собирался объяснять остальным, что к чему.
В великой задумчивости он смотрел внутрь кипятильника, который стоял на сервировочном столике в нише.
Эллери Квин во время бесплодного допроса в библиотеке расхаживал туда-сюда. Достал какую-то книгу, постучал по ее деревянному переплету. И уже несколько раз прошел мимо маленького чайного столика на колесиках, не обращая на него ни малейшего внимания. И вдруг он как-то совершенно инстинктивно ощутил, что нарушена гармония вещей; ему на глаза попался кипятильник, он подошел к нему и поднял крышку. И что же он там увидел?.. Только лишь воду. Остаток воды.
Он оставил вопрос отца без ответа и обратился к миссис Симз.
— Где располагался этот сервировочный столик утром в субботу, когда вы нашли Халькиса мертвым?
— Рядом с письменным столом, сэр. Не там, где он сейчас стоит! Рядом с письменным столом, куда я его поставила накануне вечером.
— Спасибо. — Эллери обратился ко всем присутствующим: — Кто откатил столик в нишу?
И снова ответила Джоан Бретт:
— Это я, мистер Квин.
Инспектор нахмурил было лоб, но Эллери, улыбнувшись, взглядом успокоил его.
— Значит, вы, мисс Бретт. Можно поинтересоваться: когда и зачем?
Она засмеялась, тихо и как-то непринужденно.
— В самом деле, выглядит так, будто тут все делала я одна… После похорон здесь все суетились, потому что искали потерянное завещание. Чайный столик стоял как раз рядом с письменным столом и всем мешал, я откатила его в нишу. Надеюсь, в этом нет ничего страшного?
— Разумеется, нет, — мягко сказал Эллери и снова обернулся к экономке: — Миссис Симз, когда вы в пятницу вечером принесли сюда кипятильник… сколько было яиц к чаю?
— Шесть штук, сэр.
Инспектор и Пеппер подошли поближе и с новым интересом стали осматривать сервировочный столик. На нем был большой серебряный поднос с электрическим кипятильником, тремя чашками, сахарницей и тарелкой, на которой лежали нетронутые, высохшие кружочки лимона. На второй тарелке лежали три нетронутых яйца, а рядом стоял серебряный кувшинчик со сливками. На краях и на дне чашек были видны желтоватые следы от чая. Пятна остались и на трех серебряных ложечках.
Эллери снова снял крышку с кипятильника, заглянул внутрь, потом достал из кармана маленькую стеклянную трубочку, наполнил ее несколькими каплями воды, закупорил и бережно, как что-то ценное, положил в карман. Под удивленными взглядами присутствующих он снял поднос со столика и поставил на письменный стол.
— Вы ничего не трогали на подносе, когда во вторник откатили столик, мисс Бретт? — спросил он значительно. — Отлично. — Он удовлетворенно потер руки. — Дамы и господа, у нас было утро, полное напряженных трудов. Разрешите предложить вам немного освежиться…
— Эллери, в конце концов, всему есть предел. Здесь не место для твоих глупых шуточек… — возмутился инспектор.
Достаточно было одного взгляда Эллери, чтобы успокоить рассерженного отца. Инспектор отошел в сторонку, как бы говоря: слово дебе, мой мальчик, делай, что задумал.
У Эллери, казалось, был четкий план действий. Он повелительно бросил миссис Симз:
— Прошу принести к чаю три новых яйца, шесть чистых чашек и что там еще надо…
Экономка, раскачиваясь на ходу, как утка, вышла из комнаты. Между тем Эллери нашел розетку рядом с письменным столом и включил электрический кипятильник. Когда миссис Симз вернулась из кухни, вода в небольшом стеклянном сосуде уже закипела. Эллери повернул краник и стал разливать по шести чашкам, не опуская туда яйца к' чаю. Он уже почти наполнил пятую чашку, и тут вода в кипятильнике кончилась. Пеппер, с искренним удивлением наблюдавший за всей операцией, не мог удержаться от замечания:
— Но вода ведь старая, мистер Квин, она же простояла здесь не меньше недели. Ее наверняка уже нельзя пить…
Эллери улыбнулся.
— В самом деле. Как глупо с моей стороны. Миссис Симз, не могли бы вы наполнить кипятильник свежей водой и принести еще шесть чашек?
Миссис Симз взяла кипятильник и поковыляла прочь. Пока она ходила, Эллери взял три старых, уже пожелтевших яйца и опустил их в чашки, наполненные кипятком. Затем он разбил еще три яйца и постучал по ним ложечкой, чтобы из них вытекло все без остатка. В этот момент снова появилась миссис Симз, с огромным подносом, на котором стояли двенадцать чистых чашек и кипятильник, и сказала ехидно:
— Надеюсь, что теперь вам хватит, мистер Квин. В шкафу для посуды уже, считай, пусто.
— Тысячу благодарностей, миссис Симз, вы просто сокровище!
Он вернулся к своей странной чайной церемонии. Несмотря на все его старания, старые чайные яйца лишь дали желтоватый оттенок напитку, весьма отдаленно похожему на чай. Эллери только улыбнулся и кивнул, как будто нашел важное подтверждение каким-то своим мыслям. Затем он дождался, пока закипит свежая вода, и наполнил ею шесть чашек доверху.
— Боюсь, милая миссис Симз, вам придется еще раз наполнить кипятильник. У нас такое многочисленное общество…
Но славная экономка оказалась избавленной от этого. Все единодушно отказались последовать примеру Эллери, который деловито прихлебывал свежий чай и при этом задумчиво взирал на письменный стол, уставленный фарфором и серебром, словно это был кухонный стол, на который снесли всю грязную посуду. [2]
Эллери промакиул губы салфеткой, поставил пустую чашку и, все еще улыбаясь каким-то своим мыслям, отправился в спальню Халькиса. Инспектор и Пеппер покорно последовали за ним.
Спальня Халькиса была большой и темной. В ней не было окон. Эллери включил свет и огляделся. В спальне царил беспорядок. Постель была смята, на ней лежала куча всякой одежды. Эллери подошел к старомодному комоду на высоких ножках и принялся обыскивать ящики. В самом верхнем он нашел два исписанных листка, наклеенных на картон, в изучение которых он тотчас же углубился.
— Нашел что-нибудь? — проворчал инспектор, встал на цыпочки и заглянул через плечо Эллери.
— Это всего лишь схема, в соответствии с которой слабоумный брат помогал Халькису одеваться, — сказал Эллери.
Эллери порылся в остальных ящиках, но, кажется, нс замечал ничего достойного внимания, пока не нашел в самом нижнем длинный, плоский запечатанный пакет. Он был адресован Джорджу Халькису, на 54-ю улицу Нью-Йорк-Сити. Пакет был украшен товарным знаком фирмы «Бэрет». Эллери вскрыл его. Там было шесть одинаковых красных галстуков.
Инспектор и Пеппер вернулись в библиотеку. Эллери еще раз обыскал всю спальню Халькиса. Он понапрасну обшарил карманы темно-синего костюма, который был небрежно брошен на спинку кресла, а потом открыл платяной шкаф. Рядом с двенадцатью повседневными костюмами висели три смокинга и фрак, дюжина галстуков. Внизу стояло множество ботинок.
Странно, но выбор шляп был несравненно меньше. На полке сбоку лежали мягкая фетровая шляпа, котелок и цилиндр.
Эллери закрыл шкаф, вынул из комода пакет с галстуками и вернулся в кабинет, где застал Велье, который вел неспешный уважительный разговор с инспектором. Старый Квин вопросительно поглядел на него. Эллери успокаивающе улыбнулся ему и подошел к письменному столу, чтобы позвонить по телефону. На его быстрые вопросы невидимый собеседник, казалось, отвечал тоже моментально. Когда Эллери положил трубку, его лицо лучилось радостью. Он говорил с владельцем похоронного бюро Стерджесом и констатировал, что все принадлежности одежды, которые он нашел на кресле рядом с кроватью Халькиса, полностью соответствуют перечню одежды, которую Стерджес и его помощники сняли с покойного, прежде чем бальзамировать его. В гробу покойный Халькис лежал в одной из двух фрачных пар, которые у него были.
Эллери повертел в руках пакет и сказал возбужденно:
— Есть здесь кто-нибудь, кому эта вещь кажется знакомой?
Двое из присутствующих отозвались: Уикс и, разумеется, Джоан Бретт. Эллери ободряюще улыбнулся девушке, но обратился вначале к дворецкому.
— Что вам известно об этом, Уикс?
— Это пакет от Бэрета, сэр. В прошлую субботу его привезли сюда через несколько часов после смерти мистера Халькиса.
— Вы сами получили его?
— Да, сэр.
— И что вы сделали с ним?
Уикс удивленно поглядел на него.
— Я положил его на круглый стол в холле, у входа, если правильно припоминаю.
Улыбка на лице Эллери погасла.
— На стол в холле, Уикс? Вы вполне уверены? Позднее вы не брали его оттуда? И не перекладывали куда-либо?
— Нет, сэр. Я вполне уверен, что не делал этого.
— Странно… А вы, мисс Бретт? Что вы знаете об этом пакете?
— Я заметила его во второй половине дня в прошлую субботу — он лежал на столе в холле, мистер Квин.
— Вы дотрагивались до него?
— Нет.
Эллери вдруг сделался очень серьезным.
— Нет никакого сомнения в том, что кто-то из присутствующих здесь взял этот пакет со стола в холле и положил его в нижний ящик комода в спальне покойного, где я только что нашел его. Кто это был?
Никто не ответил.
— Видел ли еще кто-нибудь, кроме мисс Бретт, как этот пакет лежал на столе у входа в холл?
Все промолчали.
— Хорошо, — только и сказал Эллери. Он передал вещественное доказательство инспектору. — Я считаю необходимым, папа, отнести этот пакет с галстуками к Бэрету и выяснить, кто его заказал и кто его доставил.
Инспектор кивнул и сделал знак одному из своих детективов:
— Вы слышали, Питготт, что сказал мистер Квин? Исполняйте.
Питготт спрятал пакет под пиджаком и исчез.
Инспектор призывно захлопал в ладоши, и по этому знаку все присутствующие сели прямо, как школьники за партами.
— На сегодня это все. Но, прежде чем мы простимся, хочу обратить ваше внимание на одно обстоятельство. На прошлой неделе мы искали здесь украденное завещание. Сейчас ситуация изменилась. Над каждым из вас без исключения висит подозрение в убийстве. Те из вас, кто занимался какими-то делами, как, например, вы, Слоун, и вы, мистер Вриленд, могут продолжать свои дела, как обычно. Но я обязываю вас, господа мои, по первому вызову предоставить себя в мое распоряжение. Вы, мистер Сюиза, можете отправляться домой… Впрочем, все остальные тоже могут быть свободны. Вас, Вудрафф, я исключаю из числа подозреваемых. Всем остальным дозволяется покидать дом только с особого разрешения и при условии точного осведомления о цели своего выхода!
Инспектор завернулся в свое пальто и пошел из комнаты, не прилагая ни малейшего усилия для того, чтобы как-то утихомирить рассерженную публику. Эллери последовал за ним, улыбаясь сам себе.
Вечерняя трапеза в доме Квинов протекала в тот незабываемый день в молчании. Их плохое настроение ничуть не улучшилось с приходом гостей. Эллери пригласил отужинать прокурора Сампсона и Пеппера. Они появились с озабоченными физиономиями и никоим образом нс могли повысить тонус честной компании.
Сампсон заговорил лишь после того, как отложил салфетку в сторону.
— Опять дело, в котором сам черт ногу сломит, Квин. Что ты думаешь по этому поводу?
Инспектор прищурился.
— На этот счет спроси моего сына. — Он уткнулся носом в чашку с кофе. — У него снова прорезался нюх необычайный.
— Ты и в самом деле воспринимаешь все слишком серьезно, папа, — сказал Эллери. — Здесь, конечно, есть свои сложности и заковырки, но… — Он пустил табачный дым через нос. — Я бы вовсе не стал утверждать, что это безнадежное дело.
— Что-что? — Все трое пораженно уставились на него.
— Убедительно прошу вас не приступать ко мне с ножом к горлу, — проворчал Эллери.
Сампсон сказал с вызовом:
— Я требую, чтобы вы прекратили темнить, Эллери! Что вам известно?
Эллери взял кофейную чашку.
— Еще слишком рано, мистер Сампсон. Вы должны дать мне время…
Сампсон подскочил и забегал по комнате.
— Снова эти пустые отговорки. «Слишком рано»!! 1 — Он взвился, как жеребец. — Что нового, Пеппер?.. Мне кажется, тут вообще не намерены что-либо говорить!
— Но, шеф… — уязвленно ответствовал Пеппер. — Белье установил много нового. Ну, например, Хониуэлл, церковный служка, показал, что калитка на церковный двор после похорон все время оставалась незапертой, но ни он, ни те, кто ему помогал, не заметили ничего подозрительного.
— Это еще ни о чем не говорит, — проворчал инспектор. — Церковный двор, садик между домами оставались без наблюдения. Сущий пустяк — проникнуть туда незамеченным. И особенно ночью.
— А что говорят соседи?
— Ничего интересного, — ответил Пеппер. — Велье и там потрудился. Выяснилось, что все дома этого небольшого квартала имеют задний выход в этот дворик с садом. Дом № 14, на углу Мэдисон-авеню, принадлежит Сюзанне Морс, сумасшедшей старой перечнице, которая так неожиданно появилась на похоронах. В доме № 12 живет доктор Фрост, рядом стоит дом священника, примыкающий к церкви. Напротив них, через двор, располагаются дома, которые выходят на 54-ю улицу. Сначала № 15-й, где обосновался Рудольф Ганс.
— Фабрикант мясных консервов?
— Совершенно верно. Между этим домом и виллой Халькиса, который под № 11-м, находится, вполне естественно, дом № 13… Пустая вилла, в которой уже давно никто не живет.
— Кому она принадлежит?
— Она принадлежит нашему известнейшему мультимиллионеру, а именно — Джеймсу Дж. Ноксу, которого
Халькис назначил надзирать за исполнением его завещания. Много лет назад Нокс жил в этом доме, пока не переехал в свой новый дворец. С тех пор вилла пустует.
Сампсон спросил:
— А между прочим, где сейчас находится Нокс?
— Сегодня утром он уехал из города, куда — неизвестно, — ответил инспектор. — Я приказал Велье получить ордер на обыск его дома. Мы не можем ждать, пока Ноксу заблагорассудится снова вернуться в Нью-Йорк. Я считаю, что срочно необходимо обыскать пустую виллу и установить за ней надзор полиции.
— Инспектор считает вероятным, — пояснил Пеппер прокурору, — что труп Гримшо прятали на пустой вилле, пока не предоставилась возможность спровадить его в гроб к Халькису.
— Вовсе не так плохо, Квин.
— Если Халькис умер раньше, чем был убит Гримшо, — заметил инспектор, — то, учитывая место, где находился труп, могу предположить, что убийца с самого начала рассчитывал сплавить тело Гримшо в гроб к Халькису. Замечаете, куда я клоню? В этом случае пустой дом и был тем местом, где труп хранили до похорон.
— Ты можешь посмотреть на дело и с другой стороны, Квин, — сказал Сампсон. — Поскольку данные вскрытия нам еще не известны, мы с тем же основанием можем предположить, что Гримшо убили раньше, чем умер Халькис. И в этом случае убийца не мог рассчитывать ни на внезапную смерть Халькиса, ни на удобный случай спрятать труп в его гробу. В таком случае ему пришлось бы закопать труп на месте преступления. Но если убийство произошло на пустой вилле Нокса, мы сейчас можем только гадать на кофейной гуще. Нет смысла ломать себе голову и строить догадки, пока мы не узнаем, когда именно Гримшо отправился в страну теней.
На следующее утро солнечного октябрьского дня мир снова показался инспектору радостным и приветливым. В кабинете Старика вдруг возник доктор Самюэль Прау-ти. Пеппер, присланный прокурором для обсуждения срочных дел, сержант Велье и оба Квина уже истомились в ожидании его.
— Что нового, доктор?! — воскликнул инспектор с детским любопытством.
Праути не торопился отвечать. Вначале он нашел кресло поудобнее, неспешно уселся и устало вытянул руки и ноги.
— Докладываю по порядку, господа мои, — сказал он наконец, предварительно пожевав свою черную сигару. — Во-первых, Халькис имел честь умереть естественной смертью. За его сердце я не дал бы и понюшки табаку. Свидетельство о смерти, которое составил доктор Фрост, не вызывает ни малейшего сомнения.
— Никаких следов яда?
— Нет. Во-вторых, в случае с Гримшо все указывает на то, что он умер раньше Халькиса. Этот славный парнишка задал нам работы. Но я довольно уверенно могу утверждать, что Альберта Гримшо убили за шесть с половиной дней до того, как мы открыли гроб вчера утром.
— Другими словами, — сказал инспектор, — Гримшо убили либо поздно ночью в прошлую пятницу, либо рано утром в субботу.
— Совершенно верно. Однако мне показалось, что на естественный процесс разложения что-то слегка повлияло. Я бы не удивился, если бы оказалось, что труп, прежде чем попал в гроб к Халькису, лежал в каком-то сухом, непроветриваемом месте.
— Причиной смерти Гримшо однозначно было удушение? — спросил инспектор, следуя какой-то своей внезапной мысли.
— Совершенно однозначно. Его удушили голыми руками.
— Вы проанализировали пробы воды, которые я вам дал? — поинтересовался Эллери.
— A-а, вы об этом…
По всей видимости, полицейский врач был не особенно доволен результатами своих исследований.
— Я обнаружил там некоторые соли — в первую очередь известковые, которые типичны для жесткой воды. Вы же знаете, что наша питьевая вода жесткая. При кипячении эти соли осаждаются. Проба воды из кипятильника, которую вы мне дали, указывает на то, что это была кипяченая вода, в нее, безусловно, не доливали сырой.
— Примите выражение глубочайшего поклонения перед вашим искусством, доктор, — любезно сказал Эллери.
— А, не кривляйтесь. Хотите узнать еще что-нибудь?
— Нет. Большое спасибо, доктор, — ответил инспектор.
Доктор Праути потянулся, встал и удалился бесшумно, словно призрак.
— Теперь самое время прикинуть, что мы имеем, — начал Старик и энергично потер руки. Он перелистал бумаги, лежавшие перед ним. — Вот возьмем, например, этого Вриленда. Его поездка в Квебек неопровержимо подтверждается билетами, счетами из отелей, ну и тому подобным. Дальше идет Деметриос Халькис. В субботу, когда умер его двоюродный брат, он был у доктора Бел-лоуза — психиатра, который экспериментирует с ним уже много лет… Поиски отпечатков на вилле Халькиса не привели нас ни к чему. На письменном столе в кабинете покойного обнаружены отпечатки пальцев Гримшо, а также всех остальных обитателей дома… Что Питготт узнал у Бэрета, Томас?
— Питготт говорил с тем служащим, который принимает заказы по телефону, — ответил Велье. — Служащий клянется, что Халькис лично говорил с ним по телефону. Утром в субботу он заказал у него полдюжины красных галстуков. Время, которое называет служащий, совпадает. В книге доставки есть роспись Уикса в получении пакета.
— А как обстоит дело с пустым домом, сержант? — спросил Пеппер. — Вы обыскали дом?
— Рыцарь, облеченный доверием, — сумрачно начал Велье, — тотчас отправился в путь и перерыл всю эту юдоль печали. Но не обрел ничего. А ведь перерыл эту халабуду вплоть до трухлявого сундука в подвале.
Инспектор взял со стола очередную бумагу.
— Теперь перейдем к самому Гримшо, — сказал он. — Славненький послужной списочек. Во вторник на той неделе, когда он был убит, стало быть, двадцать восьмого сентября, его отпустили из Синг-Синга. Вы же знаете, что он схлопотал пять лет за подделки документов. В тот раз после совершения преступления его смогли поймать только через три года. До этого он был просто неуловим. Впрочем, пятнадцать лет назад он уже отсидел два года. Тогда в одном из музеев Чикаго, куда Гримшо нанялся вахтером, он украл картину.
— Это я и имел в виду, когда говорил, что подделками его репертуар не исчерпывается, — заметил Пеппер.
Эллери навострил уши.
— Кража из музея? Какое счастливое совпадение… С одной стороны, торговец произведениями искусства, с другой — музейный вор…
— Может быть, в этом что-то есть, — сказал инспектор, — но вернемся к тому, как он провел время после освобождения. Он вышел из тюрьмы, поехал в отель «Бенедикт», заведение третьего разряда на 49-й улице, и записался там под своей настоящей фамилией — Гримшо.
— Вы допрашивали персонал отеля? — осведомился Эллери.
— Никого не удалось найти, кроме дневного портье и хозяина, — сказал Велье. — Но я послал за ночным портье. Он должен сейчас подойти, может, он что-то расскажет.
— Ваши люди выяснили еще что-нибудь, инспектор? — спросил Пеппер.
— Разумеется, милый вы мой. Грямшо видели с какой-то женщиной в кабачке на 49-й улице. Это было в среду вечером, через день после его выхода на свободу. Шик уже пришел, Томас?
— Ждет за дверью. — Велье поднялся и вышел.
— Кто такой Шик? — спросил Эллери.
— Хозяин кабачка. Еще один тип из тех добрых старых времен…
Велье вернулся с коренастым мужчиной, на красной физиономии которого было написано, что он коротал долгую жизнь за бутылочками водки и пива.
— Доброе утро, инспектор. Славный денек сегодня, а?
— Подходящий, — усмехнулся Старик. — Присаживайтесь, Шик. Хотелось бы задать вам несколько вопросов. Мы знаем, что один трудновоспитуемый — по имени Альберт Гримшо — в среду вечером на прошлой неделе заявился на вашу адову кухню. Это верно?
— Вроде так, инспектор, — неуверенно ответил Шик. — Это тот парень, которого они убили, да?
— Вы всегда начеку, Шик… Его тогда видели с какой-то женщиной. Как на этот счет?
— Об этом я вам точно не могу сказать, инспектор, — отв. етил Шик и доверительно подвинулся поближе. — Я имею в виду, что никогда раньше не видел эту бабу.
— Как она выглядела?
— Ну, такая крутая, высокая блондинка, фигурка что надо. Я бы сказал, около тридцати пяти лет.
— И как они себя вели?
— Они пришли около девяти. Самый наплыв у меня бывает позже. — Шик кашлянул. — Ну, они сели, и Грим-шо заказал себе бутылочку пива, дама не захотела ничего. Они сразу же начали цапаться. Настоящая битва, я бы сказал. Мне, правда, не было слышно, о чем там спор, но, по крайней мере, я услыхал имя дамы — он называл ее Лили. Она была упрямая, как ослица. Вдруг встала и смылась. Гримшо чуть не лопнул от злости. Он посидел еще минут пять-десять, потом тоже ушел. Больше ничего не знаю, инспектор.
— Значит, Лили, высокая блондинка? — инспектор погладил себя по узкому подбородку и, казалось, задумался. — Хорошо, Шик. После того вечера в среду Гримшо еще приходил к вам?
— Исключено… Клянусь вам, инспектор, — сказал Шик.
— Мне поискать эту высокую блондинку? — спросил Велье.
— Задержи ее, Томас, может, она была его подружкой еще перед тем, как он попал в кутузку.
Велье вышел, но тут же вернулся с каким-то молодым человеком, на белом как мел лице которого остановились от ужаса широко раскрытые глаза.
— Это Белл, ночной портье из отеля «Бенедикт», сэр.
Инспектор кивнул Велье, чтобы тот отошел в сторону.
— Не бойтесь, Белл, — сказал он благосклонно. — Вы в кругу друзей. Я хочу только получить от вас пару справок. Как давно вы дежурите по ночам в отеле?
— Уже четыре с половиной года, сэр.
Молодой человек непрерывно мял в руках шляпу, так что она уже стала напоминать мокрую пеленку.
— Вы дежурили двадцать восьмого сентября?
— Так точно, сэр. Я уже давно не был в отпуске.
— Помните постояльца по имени Альберт Гримшо?
— Так точно. Это же как раз тот мужчина, о котором писали в газетах, что его нашли мертвым на кладбище, на 54-й улице.
— Очень хорошо, Белл. Меня радует, что вы в курсе. Вы поселяли Гримшо?
— Нет, сэр. Мой коллега — дневной портье.
— Тогда откуда вы знаете его?
— Да тут была одна странная история, сэр. — Белл явно понемногу успокаивался. — Во-первых, ночью, когда я дежурил, происходило всякое такое, чего я просто не мог не запомнить, потому что мне показалось, что тут дело не особенно чисто.
— В какую ночь это было? — живо спросил инспектор.
— Через два дня после того, как он приехал в отель. В ночь с четверга на пятницу… В эту ночь к нему в гости приходило сразу пятеро. И все за полчаса.
Инспектор повел себя странно. Он откинулся в кресле и взял понюшку табаку, как будто показания Белла не имели особой ценности.
— Продолжайте, Белл.
— В четверг, около десяти вечера я увидел, как Гриміло вошел с улицы с каким-то господином. Они как-то торопливо разговаривали, мне показалось, что они страшно спешили. О чем они говорили — я не расслышал.
— Как выглядел спутник Гримшо? — спросил Пеппер.
— К сожалению, не могу вам точно сказать. У него был поднят воротник и шляпа надвинута на самые глаза. Явно, чтобы его не узнали. Они пошли к лифту, и я потерял их из виду.
— Минуточку, Белл. — Инспектор обратился к Белье. — Томас, распорядитесь привезти сюда лифтера.
— Уже распорядился, шеф, — сказал сержант. — Гессе с минуты на минуту должен подъехать с ним.
— Хорошо, продолжайте, Белл.
— Почти в ту же минуту — Гримшо и его спутник еще стояли и ждали лифт — к моей конторке подошел человек и спросил Гримшо. Он хотел узнать, в каком номере тот поселился. Я сказал, мол, вон он там стоит, сэр. В этот же миг Гримшо исчез в лифте. «У него комната № 314», — сказал я. Господин, который спрашивал, посмотрел на меня как-то странно; казалось, он был очень взволнован. Но он пересек холл и стал ждать, когда снова придет лифт.
— И что же?
— Немного погодя я заметил женщину, которая так и металась перед входом то туда, то сюда. В конце концов она зашла ко мне и спросила: «У вас есть пустой номер рядом с 314-м?» Я сразу понял, что она подслушала номер комнаты, когда я назвал его тому господину. Странно все это, подумал я, что-то тут не ладно, тем более, что у дамы не было никакого багажа. На ее счастье, номер 316-й, рядом с комнатой Гримшо, был свободен. Я взял ключ и позвал горничную. Но дама сказала, что найдет номер сама и провожать ее не стоит. Я дал ей ключ, и она пошла к лифту, на котором как раз уже поднимался тот другой господин.
— И как она выглядела?
— Такая маленькая коренастая женщина средних лет.
— Под какой фамилией она записалась у вас?
— Миссис Дж. Стоун. Но я сразу понял, что она пытается изменить свою подпись. Она специально расписалась неразборчиво.
— Она блондинка?
— Нет, сэр. Брюнетка с проседью.
— Вы говорили, что их было пятеро. Кто были еще двое?
— Через минут пятнадцать-двадцать пришли два господина и спросили, живет ли у нас Альберт Гримшо и в какой комнате.
— Они что, пришли вдвоем?
— Нет, сэр. Сначала один, а потом, минут через пять или десять — другой.
— Как вы думаете, вы сумеете их опознать?
— Совершенно уверен, — сказал Белл и добавил доверительно — Я сразу же насторожился, потому что все люди, которые спрашивали Гримшо, вели себя так, словно не хотели, чтобы видели их лица. И к тому же все они сильно нервничали.
— А вы заметили, когда эти люди покинули отель?
Лицо Белла вытянулось.
— Готов казнить себя, сэр. Конечно, мне нужно было отнестись к этому более внимательно. Но тут прибыла целая компания артистов, которых я должен был поселить… и пока я это делал, так и не заметил, куда делись те люди, которые приходили к Гримшо.
— А что стало с женщиной, которая снимала номер?
— Тут тоже все странно. Когда я на следующий вечер снова заступил на смену, коллега сказал мне, что кровать в номере 316-м нетронута. Горничная доложила ему об этом. Ключ торчал в замке. Все указывало на то, что женщина исчезла вскоре после того, как сняла номер.
— А как было в другие дни: во вторник, в среду, в пятницу? К Гримшо кто-нибудь тоже приходил?
— Этого я не могу вам сказать, сэр, — ответил ночной портье. — Его больше никто не спрашивал. Вечером в пятницу он велел подать свой счет и ушел, не оставив своего будущего адреса.
— Я с удовольствием поглядел бы на этот номер, — проворчал инспектор. — После Гримшо жил кто-либо в номере 314?
— Так точно, сэр. Жили три разных постояльца.
Пеппер огорченно покачал головой.
— Если вообще там и были следы, инспектор, то теперь они наверняка стерты и смазаны до неразличимости.
Тут вдруг подал голос Эллери:
— У Гримшо была комната с ванной?
— Так точно, сэр.
Вернулся Велье:
— Там за дверью ждет Гессе с лифтером из отеля «Бенедикт».
— Впусти его.
Лифтером оказался молодой негр, кожа которого от страха приобрела фиолетовый оттенок.
— Как тебя зовут, сынок?
— Уайт, сэр.
— Господи — боже ты мой, — проворчал инспектор. — Ну хорошо, Уайт так Уайт…[3] Ты помнишь мужчину по имени Гримшо? Который на прошлой неделе жил у вас?
— Джентльмен, которого задушили, сэр?
— Вот именно.
— Да, да… Я припоминаю его совершенно точно.
— Тогда, выходит, ты знаешь, что в прошлый четверг вечером, около десяти, он поднимался на лифте в сопровождении какого-то господина.
— Да… это я знаю.
— И как выглядел тот другой?
— Не знаю, сэр… Не знаю, как он выглядел.
— Может, ты еще вспомнишь о чем-нибудь? Ты ведь поднимал на этаж к Гримшо и других людей.
— Целую толпу, сэр. Снова и снова новые люди… Все, что я знаю, — это то, что мистер Гримшо со своим другом приехал на лифте на четвертый этаж… А потом я увидел, как они пошли к 314-му номеру… А затем они закрыли дверь. Номер 314 как раз напротив лифта, сэр.
— А о чем они говорили в лифте?
Негр простонал:
— У меня сейчас совершенно пустая голова, сэр… Я не знаю… не знаю.
— Ну хорошо, ты можешь идти.
Уайт исчез как дым.
Инспектор поднялся и надел пальто. Беллу он сказал:
— Ждите меня здесь. Я покажу вам несколько людей, среди которых могут оказаться ваши старые знакомые, — с этими словами он вышел из комнаты.
Пеппер уставился на стенку.
— У меня не выходит из головы украденное завещание, мистер Квин, — сказал он Эллери. — Прокурор заявил, что от того, как решится этот вопрос, будет зависеть моя дальнейшая карьера… Но порой у меня такое чувство, что мы никогда не найдем это завещание…
— Дорогой мой Пеппер, — Эллери заговорил успокаивающим тоном, — я могу сказать вам, у кого в данный момент находится завещание, если оно вообще еще сохранилось.
— Вот как? — спросил Пеппер, не веря услышанному. — У кого?
Эллери вздохнул.
— У кого? Ни у кого иного, как у того, кто положил тело Гримшо в гроб к Халькису.
Инспектор Квин имел достаточно причин, чтобы позднее не раз вспомнить то прекрасное, солнечное октябрьское утро. Беда началась с исчезновения молодого Аллана Чейни.
Поначалу никто и не заметил отсутствия Чейни. Инспектор снова собрал все общество в библиотеке на вилле Халькиса. Белл, распираемый гордостью, стоял рядом со стулом высокого судии, который инспектор велел установить для себя в самом центре комнаты. Все входили один за другим: Гильберт Слоун и Начио Сюиза, как обычно, безупречно одетый директор галереи Халькиса, миссис Слоун, Демми, чета Врилендов, доктор Уордз и Джоан. Вудрафф вошел чуть позже. Уиксу и миссис Симз пришлось расположиться в самом дальнем углу. При виде каждого из тех, кто перешагивал через порог, Белл так и вперивался своими маленькими глазками, взмахивал руками и беззвучно двигал губами. Иногда многозначительно качал головой. Короче говоря, вел себя так, что пробудил во всех максимальное беспокойство.
Инспектор с удовольствием причмокнул губами.
— Садитесь, пожалуйста. Ну, Белл, слово за вами…
Узнаете ли вы среди собравшихся кого-нибудь из тех, кто посетил Альберта Гримшо в ночь с четверга на пятницу?
Белл обвел всех придирчивым взглядом, как фельдфебель новобранцев. Наконец указал на Гильберта Слоуна.
— Вот этот был там.
— Так… — инспектор взял понюшку табаку. — Примерно так я и думал. Стало быть, мы поймали вас на некоторой неискренности, мистер Гильберт Слоун. Вчера вы утверждали, что не знаете Альберта Гримшо. А теперь ночной портье отеля, в котором жил Гримшо, опознал вас как одного из тех посетителей, которые приходили к Гримшо в ночь перед его смертью. Что вы на это скажете?
Слоун в растерянности покачал головой:
— Я и в самом деле не знаю, что имеет в виду этот человек, инспектор. Тут явно какое-то недоразумение.
— Недоразумение? — инспектор благостно покивал, но в его глазах загорелись сатанинские искорки. — Белл, а вы не ошибаетесь? Вы абсолютно точно узнали этого господина?
— Это был он, сэр, — твердо ответил Белл.
— Итак, мистер Слоун?
Слоун резко закинул ногу на ногу.
— Ведь это просто смешно. Я понятия не имею, чего вы от меня хотите.
Инспектор улыбнулся и повернулся к Беллу:
— Каким по счету он пришел, Белл?
Белл поглядел как-то неуверенно.
— Этого я точно не скажу, сэр. Но голову даю на отсечение, он был одним из пяти посетителей в ту ночь.
— Вот видите… — начал было Слоун.
— Об этом мы с вами позже поговорим, мистер Слоун, — инспектор махнул рукой. — Продолжайте, Белл. Еще кто-то?
Белл снова принялся высматривать дичь, "затем ударил себя в грудь и сказал:
— И вот она была там, берусь утверждать под присягой! — он указал на Дельфину Слоун.
— Хм… — инспектор скрестил руки на груди. — Я предполагаю, что вы тоже не имеете ни малейшего понятия, о чем идет речь, мадам?
Белые как мел щеки мадам окрасил нездоровый румянец.
— Разумеется нет, инспектор. Я не понимаю…
— А ведь вы тоже утверждали, что никогда раньше не видели Гримшо.
— А я и не видела, — взвизгнула она. — И не видела!
Инспектор опечаленно покачал головой.
— Может, узнаете еще кого-нибудь, Белл?
— Так точно, сэр. — У Белла исчезла вся неуверенность, когда он шагнул к доктору Уордзу и тронул его за плечо. — Вот этого господина я узнал бы и через тысячу лет. Его кустистую каштановую бороду забыть просто невозможно.
Казалось, инспектору доставляло глубокое удовлетворение то, как развиваются события. Он поглядел на английского врача.
— А каким приходил он, Белл?
— Последним, — сказал Белл решительно.
Уордз отреагировал холодной усмешкой.
— Это просто невероятно. Какое отношение я имею к этому американскому висельнику? И какой мотив вы можете мне приписать — зачем бы мне было посещать такого типа?
— И это вы спрашиваете у меня, доктор Уордз? — Старик улыбнулся. — Я считаю более целесообразным спросить об этом у вас. Человек, который научился помнить в лицо тысячу людей, опознал вас. И вы должны согласиться, что Белл прав, когда утверждает, что ваша физиономия запоминается особенно легко.
Уордз вздохнул.
— Собственно, мне не следовало бы даже объяснять вам, что как раз этот пункт не в вашу пользу, инспектор. Вы сами должны признать, что в мире нет ничего легче, чем подделаться под меня…
— Весьма остроумно, доктор! — воскликнул инспектор, хлопая в ладоши. — И очень кстати. Мы учтем это ваше замечание и будем предполагать отныне, что у вас есть двойник. Я просто ради формальности хочу попросить: укажите точно, что в таком случае вы делали в интересующее нас время вечером тридцатого сентября.
Доктор Уордз наморщил лоб.
— Вечером в четверг… весьма сожалею, инспектор, едва ли вам стоит ожидать от меня, чтобы я точно вспомнил, как провел каждые полчаса на прошлой неделе.
Вдруг все обернулись туда, где сидела Джоан Бретт — она сказала спокойно, не сводя глаз со знаменитого окулиста:
— Милый доктор, мне кажется, ваша галантность вам изменяет… Только вчера вы как истый рыцарь защищали миссис Вриленд… Почему же вы сегодня не удостоите такой чести меня?
— В самом деле, — тотчас же воскликнул Уордз, и его карие глаза засветились, — мне действительно нет извинения, Джоан. В четверг вечером я выходил в город вместе с мисс Бретт.
— Выходили в город? — Инспектор медленно перевел взгляд с врача на Джоан. — Мило, очень мило…
— Да, — быстро сказала Джоан. — Это было после того, как я увидела, что Гримшо пришел к мистеру Халькису. Я вернулась в свою комнату, и тут ко мне постучался доктор Уордз и спросил, не желаю ли я немножко прогуляться с ним.
— Совершенно верно, — подтвердил англичанин. — Вскоре мы вышли из дома и отправились в маленькое кафе на 57-й улице. Это был восхитительный вечер. Домой мы вернулись, должно быть, уже около полуночи. Не так ли, Джоан?
— Примерно так, доктор.
Старик буркнул что-то себе под нос.
— Белл, вы по-прежнему уверены, что перед вами последний посетитель Гримшо?
Белл ответил упорно:
— Это он, и никому меня не переубедить.
Доктор Уордз ухмыльнулся. Инспектор вскочил на ноги.
— Итак, мы установили личности мистера Слоуна, миссис Слоун и доктора Уордза. А как с теми двумя личностями, которых нам недостает, Белл?
Белл покачал головой.
— Там больше никого не было из присутствующих здесь людей, сэр. Тогда приходил один очень высокий мужчина, я бы даже сказал, настоящий великан. У него были волосы с проседью, багровое лицо, и говорил он, как ирландец. Я уже точно не помню сейчас, каким по счету он приходил — то ли между этой дамой и этим господином— тут он указал на миссис Слоун и доктора Уордза, — то ли он был одним из первых двух посетителей.
— Итак, высокий ирландец? — проворчал инспектор. Он сердито оглянулся. Его серые глаза, казалось, пронизывали собравшихся насквозь. Было ясно, что он ищет того несчастного, которого не мог припомнить Белл. Вдруг его взор озарился, он воскликнул:
— А ведь здесь кое-кого нет! Я все время чувствовал, что кого-то не хватает!.. Чейни! Где этот юный борзой пес Чейни?
Все уставились на него недоуменно.
— Томас, кто сегодня дежурит внизу у входной двери?
Белье сделал виноватое лицо и ответил тоненьким голоском:
— Флинт, шеф.
— Приведи его сюда.
Велье исчез так стремительно, что при виде этого инспектор даже смягчился. Но вся его благостность разом испарилась, стоило появиться Флинту, ростом почти не уступавшему сержанту.
— Входите-ка, Флинт, — сказал инспектор, и в голосе его зазвучали угрожающие нотки. — Входите, не стесняйтесь.
Флинт пробормотал.
— Как прикажете, шеф.
— Вы видели, как Аллан Чейни выходил из дома, Флинт?
Флинт судорожно сглотнул.
— Так точно, шеф.
— Когда?
— Прошлой ночью, шеф. В одиннадцать пятнадцать, шеф.
— Куда он пошел?
— Сказал, что идет в свой клуб.
Инспектор спокойно спросил:
— Ваш сын является членом какого-нибудь клуба, миссис Слоун?
Дельфина Слоун заломила руки:
— Нет, инспектор. Я не понимаю…
— Когда он вернулся, Флинт?
— Он не вернулся, шеф.
— Он не-вер-нул-ся? — голос инспектора был пугающе спокоен. — Почему же вы не доложили об этом сержанту Велье?
Флинт был ни жив, ни мертв.
— Я как раз собирался доложить, шеф. Вчера я заступил на пост в одиннадцать, а сейчас как раз через несколько минут должен был сменяться, а потом как раз хотел прийти и доложить. Я думал, что Чейни просто где-то приятно проводит вечер, к тому же при нем не было никакого багажа, шеф.
— Подождите за двёрью. Я еще поговорю с вами, — сказал Старик.
Флинт вышел, пошатываясь, как приговоренный к смерти.
— Миссис Слоун, у вашего сына есть счет в банке?
— Да, инспектор, — прошептала она. — В торговом банке.
— Томас, позвони в торговый банк и спроси, не снимал ли сегодня деньги Аллан Чейни?
В порыве служебного рвения сержант Белье даже бесцеремонно отстранил Джоан Бретт, которая оказалась на пути к письменному столу. Он пробормотал какие-то извинения, но она, похоже, вообще ничего вокруг не замечала. Даже сконфуженный Велье был потрясен жалобным выражением ее глаз. Он отвернулся, чтобы скрыть волнение, и схватил телефонную трубку.
— Может быть, вы догадываетесь, куда мог податься ваш сын, мадам? — инспектор с ледяной вежливостью обратился к матери Аллана Чейни.
— Нет… вы же не думаете, что…
— А что вы на это скажете, мистер Слоун? Молодой человек не говорил вам, что намерен покинуть дом?
— Не сказал ни слова, могу вам поклясться.
Велье положил трубку.
— Птичка улетела, шеф. Сегодня в девять утра он снял со своего счета все деньги, все без остатка.
— Черт! — ругнулся инспектор.
Дельфина Слоун вскочила, дико озираясь, но тут же села, стоило мужу коснуться ее руки.
— Сколько денег было у него на счету?
— Четыре тысячи двести долларов, сэр. Он потребовал выдать их мелкими купюрами. Он был с маленьким чемоданчиком, по виду совершенно новым, наверное, только что купленным. Банковским служащим он ничего не объяснил.
Инспектор подошел к двери.
— Хагстрем!
Детектив, явно со скандинавскими чертами лица, вошел в комнату.
— Аллан Чейни скрылся. Сегодня утром он снял со счета в торговом банке четыре тысячи двести долларов.
Вы должны найти его. Вам нужно установить, где он провел ночь. И получите ордер на его арест.
Хагстрем исчез, вслед за ним стремительно вышел Велье.
Инспектор повернулся к компании. Когда он на этот раз обратился к Джоан Бретт, из его взора исчезло все благодушие.
— До настоящего момента вы, мисс Бретт, прилагали руку ко всему, что здесь происходило. Вы знали что-нибудь о бегстве Чейни?
— Нет, инспектор, — тихо ответила она.
— Может, кто-нибудь из присутствующих знал? — сердито спросил Старик. — Я хочу выяснить, что за этим кроется.
Он повернулся на каблуках: сержант Велье возник в двери, как ангел-мститель с карающим мечом.
— Что у вас, Томас?
Велье держал в руке листок бумаги, явно вырванный из записной книжки. Инспектор схватил его. Быстро подошли Эллери и Пеппер, и все трое стали читать тороп ливые каракули на листке.
— Я хотел бы кое-что зачитать вам, дамы и господа. Это записка, которую Велье только что нашел в доме, — сказал инспектор минуту спустя. — Она подписана Алланом Чейни. Послание гласит: «Я уезжаю. Вероятно, навсегда. В сложившихся обстоятельствах все становится бессмысленным. Все слишком запуталось, я не смогу ничего объяснить… Будьте счастливы. Наверное, мне лучше не писать больше. Это будет чересчур опасно для вас. Для вашей собственной пользы, прошу вас тотчас же сжечь эту записку. Аллан».
Миссис Слоун пыталась встать, но инспектор уже подошел и поднес записку к ее расширенным глазам.
— Это подпись вашего сына, мадам?
Ее рот судорожно открылся:
— Да. Бедный Аллан, бедный Аллан…
Инспектор громко спросил:
— Сержант Велье, где вы нашли эту записку?
— В спальне наверху;—пророкотал Велье. — Она была под матрацем.
— В чьей спальне?
— В спальне мисс Бретт.
Для всех присутствующих это было уже слишком.
Джоан закрыла глаза, чтобы не видеть враждебных взглядов и безмолвного укора в них. И не видеть тихого триумфа в глазах инспектора.
— Ну, мисс Бретт? — только и сказал он.
Она снова открыла глаза, в них стояли слезы.
— Я нашла эту записку сегодня утром. Она была подсунута под дверь моей комнаты.
— Почему вы нам сразу не заявили о ней?
Ответа не последовало.
— Почему вы не сказали о записке, когда выяснилось, что Чейни исчез?
Молчание.
— Что имел в виду Аллан, когда писал «это будет чересчур опасно для вас»?
Джоан Бретт всхлипнула.
— Ну, мисс Бретт?
Вместо ответа она вскочила, закрыла руками свое залитое слезами лицо, словно защищаясь от кого-то, и выбежала из комнаты. Было слышно, как она взбегает по лестнице.
— Сержант Велье, — холодно сказал инспектор. — С этого момента вы лично отвечаете за Джоан Бретт.
Эллери потихоньку подергал отца за рукав и шепнул так, чтобы не слышали остальные:
— Милый мой, высокочтимый папа, ты, наверное, самый лучший во всем мире полицейский. Но вот как психолог ты… — и он опечаленно покачал головой.
Доныне Эллери Квин лишь поверхностно, если можно так выразиться, вникал в дело Халькиса. Но в тот вечер достопамятного девятого октября, когда обнаружилось, что Чейни бежал, он решил выйти из резерва и заняться делом вплотную.
Для драматических разоблачений была выбрана самая удачная едена: все собрались в кабинете инспектора, сама атмосфера которого прямо-таки располагала к важным решениям. Здесь были Сампсон, бегавший из угла в угол, будто пойманный хищник, Пеппер, глубоко погруженный в свои мысли, и, не в последнюю очередь, сам инспектор, который, подобно маленькому сердитому гномику, так и подскакивал на стуле за письменным столом и метал вокруг мрачные взоры. Сампсон еще раз подытожил имеющуюся информацию по делу. Даже все его изящные выражения отнюдь не могли скрыть, что он не видит никакого выхода и блуждает в потемках. Эллери специально дождался того момента, когда выявилась полная беспомощность. И как только секретарь инспектора, стараясь не дышать, на цыпочках вошел в кабинет и известил, что за дверью ожидает Джеймс Дж. Нокс, биржевой король, Эллери почувствовал себя на головокружительной высоте своей будущей славы.
Наверное, когда-то у Нокса была располагающая внешность. Сейчас же его необыкновенно высокая фигура, казалось, как-то ссохлась и ссутулилась. От физической силы, слава о которой некогда гремела, похоже, остались одни воспоминания. Ему было уже за шестьдесят. Волосы на голове, брови, усы — все стало совершенно седым. Только серые глаза его глядели твердо и живо.
— У вас совещание? — спросил он. Голос его прозвучал неожиданно мягко. Казалось, Нокс заметил какую-то нерешительность и разочарован этим.
— Да… Так точно, мистер Нокс, — Сампсон заторопился с ответом. — Мы как раз подытоживали все по делу Халькиса. Утешительного мало.
— Разумеется. — Нокс поглядел прямо в глаза инспектору. — Есть какой-нибудь прогресс?
У инспектора Квина поистине был несчастный вид.
— Это необычайно запутанное дело, мистер Нокс. Я не взял бы на себя смелость утверждать сейчас, что мы уже видим разгадку…
Для Эллери это был самый что ни на есть подходящий момент.
— Ты совершенно напрасно скромничаешь, папа, — сказал он.
Инспектор Квин так и застыл на своем стуле. У Пеппера отвисла нижняя челюсть.
Эллери повернулся к биржевому воротиле:
— Вы должны знать, мистер Нокс, что мой отец просто не решается рассказать вам, поскольку еще не расследованы кое-какие частности, но в общем и целом дело раскрыто.
— Я не совсем понимаю, — проговорил Ноко.
Инспектор смог лишь выдавить дрожащим голосом:
— Эллери…
— Надеюсь, что я выражаюсь достаточно ясно, мистер Нокс, — бросил Эллери с наигранным безразличием. — Дело раскрыто!
Сказав это, Эллери принялся изучать изменившиеся лица присутствующих, как бесстрастный естествоиспытатель, наблюдающий за предсказанной им реакцией.
— Убийца Гримшо… — проговорил прокурор приглушенным голосом.
— Да, кто же убийца, мистер Квин? — холодно осведомился Нокс.
Эллери вздохнул и стал закуривать сигарету. Он отнюдь не торопился со своими разоблачениями. Наконец, окутавшись дымом, он скромно сказал:
— Джордж Халькис…
Позднее прокурор Сампсон признавался, что только присутствие Джеймса Дж. Нокса удержало его от того, чтобы опустить на голову Эллери один из телефонов, стоявших на столе инспектора. Он не поверил услышанному. Он не мог поверить в это. Такое могло возникнуть только в воспаленных мозгах какого-нибудь дурня… Сампсону потребовались колоссальные усилия, чтобы скрыть собственное негодование. Нокс, душа которого, казалось, уже давно подернулась безразличием ко всему, первым нашел что сказать:
— Халькис… Вот, значит, как… Это меня удивляет.
Инспектор облизнул пересохшие губы.
— Мне кажется, мы должны дать мистеру Ноксу необходимые пояснения, мой мальчик.
Эллери присел на край письменного стола.
— Ну конечно же, — сказал он с теплотой в голосе. — Тем более, что мистер Нокс лично заинтересован в этом деле. Для разрешения этой — я бы даже сказал, уникальной— проблемы у нас в распоряжении было два отправных пункта. Первый — являл собой галстук, который был на Джордже Халькисе в то утро, когда его поразил сердечный приступ. А второй — представляли собой кипятильник и чашки в кабинете у Халькиса.
Нокс недоуменно посмотрел на него.
— О, простите, млстер Нокс, — сказал Эллери, — вы ведь, конечно, не в курсе… — Он в двух словах обрисовал, как протекало расследование, и продолжил: — Вначале мне хотелось бы объяснить, что мы извлекли из размышлений над галстуком.
Эллери говорил о себе во множественном числе, ибо обладал ярко выраженной фамильной гордостью.
— В субботу на прошлой неделе, то есть в день, когда умер Халькис, Демми, как ему и было положено, составил гардероб своего двоюродного брата точно в соответствии со схемой. Какой цвет галстука предписывает схема на субботу? — Он обвел взглядом инспектора, Сампсона и Пеппера по очереди. Те не ответили. — Зеленый, — ответил Эллери на свой собственный вопрос. — А вы можете легко убедиться в этом из записки, которую нужно будет подшить к делу. После того, как Демми помог брату одеться, около девяти утра он покинул дом. Проходит пятнадцать минут, в течение которых Халькис находится в своем кабинете один. В девять пятнадцать является Гильберт Слоун, чтобы обговорить текущие дела. И что выясняется? Из свидетельских показаний Слоуна, брошенных походя и невольно, и тем более ценных, зыясняется, что в девять пятнадцать Халькис был в красном галстуке.
Теперь Эллери полностью захватил внимание своих слушателей.
— Умственное состояние Демми исключает возможность сознательной лжи. У нас нет причин сомневаться в искренности его показаний, а именно в том, что он в точности придерживался схемы и подал брату зеленый галстук. Но как можно объяснить такое противоречие? Есть только одно удовлетворительное объяснение: в те четверть часа, когда Халькис был один, он, по причине, о которой мы, вероятно, никогда не узнаем, пошел к себе в спальню и сменил галстук. Он заменил зеленый галстук, который дал ему Демми, на красный из платяного шкафа.
От Слоуна мы знаем, что Халькис, ощупав свой галстук, сказал буквально следующее: «Напомни мне, пожалуйста, перед тем, как будешь уходить, чтобы я позвонил Бэрету и заказал несколько таких же галстуков». А ведь Слоун мимоходом сообщил нам, что имелись в виду красные галстуки.
Пожалуйста, обратите внимание на следующее обстоятельство: когда некоторое время спустя мисс Бретт покидала кабинет, она услышала, как Халькис звонил, чтобы сделать заказ. Что прислал Бэрет? Шесть красных галстуков.
Эллери уверенно уселся на стол и оперся локтем.
— Подведем итог: если Халькис сообщил, что хочет заказать галстуки, подобные тому, который на нем в данный момент, и если затем прислали красные галстуки, то он должен был знать, что на нем — красный галстук. Но как же он, будучи слепым, мог определить, что на нем галстук иного цвета, чем предусмотренный схемой на субботу. Разумеется, кто-то сказал ему, какого цвета галстук на нем. Но кто? Только три человека виделись с ним утром до того, как он звонил Бэрету: Демми, Слоун, в разговоре с которым цвет галстука не назывался, и Джоан Бретт, которая, судя по ее показаниям, не имела ни малейшего повода завести речь об этой части туалета. Другими словами, никто не сообщал Халькису, какого цвета галстук он повязал на смену зеленому.
Эллери затушил сигарету.
— Господа, — продолжал он деловито, — остается
только сделать одно предположение: предположение, что он мог различать цвета своими собственными глазами — что он мог видеть! Но ведь он все же был слепым — возразите вы мне.
Здесь оказался бы опасный подводный риф для всех наших умозаключений, если бы доктор Уордз и доктор Фрост не заявили в один голос, что слепота того рода, какой страдал Халькис, может смениться моментально обретенным зрением.
После всего сказанного мы вправе утверждать, что Джордж Халькис, по крайней мере, утром в прошлую субботу был так же слеп, как вы или я сейчас.
Из этого вытекает ряд существенных вопросов. Если после долгого периода слепоты он вдруг снова обрел зрение, почему тотчас же не оповестил о такой радости весь дом? Почему не вызвал врачей? Почему???
На все эти вопросы есть только один разумный огвет: он не хотел, чтобы его снова считали зрячим, поскольку это расстроило бы какие-то его планы. Что это за планы?
Отвлечемся ненадолго от этой части расследования, — спокойно сказал Эллери, — и обратился к кипятильнику и чашкам. Судя по по'суде на сервировочном столике — чай пили трое. В трех чашках остался осадок, на трех этих чашках желтоватые круги, было использовано три яйца к чаю, три кружочка лимона, и на трех серебряных ложечках остались следы. Все вполне согласуется с заявлением Халькиса о том, что он ожидает двух посетителей. Обоих Джоан Бретт проводила в кабинет. Следовательно, там и должны были собраться три человека.
— Но… — Эллери усмехнулся, — такая поверхностная констатация не выдержит никакой критики, если мы заглянем в электрический кипятильник… Что же мы там увидели? В бачке — чересчур много воды. Когда мы вылили из кипятильника всю воду, у нас наполнилось почти пять чашек. То, что в пятой чашке немного не хватило воды доверху, объясняется тем, что чуть раньше мы взяли некоторое количество этой жидкости на анализ. То есть в самом-то деле мы имели ровно пять полных чашек. Но когда мы снова наполнили кипятильник свежей водой, и разлили, получилось ровно шесть чашек. Следовательно, каким образом возможно, чтобы Халькис разлил воду из кипятильника по трем чашкам, если при наших исследованиях выяснилось, что наполнена была лишь одна чашка? Выходит, что каждый из трех присутствовавших выпил всего по трети чашки? Это исключено. Желтые ободки, оставшиеся на стенках, доказывают, что три чашки были наполнены чаем доверху. Остается только одно предположение: из кипятильника вылили воду в три чашки, а затем в него долили две чашки свежей воды. Однако проведенный нами анализ химического состава воды из кипятильника опровергает эту возможность.
Напрашивается, таким образом, единственный вывод: с водой в кипятильнике все в порядке, а вот с тремя чашками— что-то неладно. Кто-то специально поработал с чайными приборами так, чтобы создать впечатление, будто чай пили трое. Сделавший это допустил одну-единст-венную ошибку: вместо того, чтобы наполнить все три чашки доверху, он вначале наполнил одну, затем перелил ее содержимое в две остальные по очереди.
Но зачем тогда все эти махинации, призванные создать впечатление, что у Халькиса в гостях были двое, если и на самом деле в его кабинете были трое — включая его самого? Для этого была только одна причина: требовалось создать совершенно убедительное впечатление. А почему требовалось создавать столь убедительное впечатление? Да просто потому, что на самом-то деле в кабинете было как раз и не три человека…
Эллери торжествующим взглядом обвел всех своих слушателей. Кто-то вздохнул, явно соглашаясь с ним. Эллери с глубоким удовлетворением отметил, что этот «КТО-ТО» был прокурор собственной персоной. Эллери продолжил:
— Встает вопрос: сколько же человек было тогда в комнате у Халькиса, если исключается число три, в котором нас пытались убедить?
Там не мог находиться всего один человек, ведь Джоан Бретт собственными глазами видела, как в кабинет входили двое мужчин. Что нам мешает предположить, что было два человека? Мы знаем, что один из них — Альберт Гримшо. По всем правилам теории вероятности, вторым был Джордж Халькис. Если это так, значит, человеком, который вошел в дом вместе с Гримшо, как выразилась
Эллери прикурил новую сигарету.
— Так могло быть. И вполне вероятно. Одно примечательное обстоятельство подкрепляет это предположение. Если припоминаете, по показаниям мисс Бретт, неизвестный невежливо оттолкнул ее перед дверью в кабинет. Просто ей не позволили заглянуть в комнату, чтобы она не заметила, что Халькиса там нет^
Что еще нам известно о человеке, который сопровождал Гримшо? Внешне он напоминал Халькиса — и фигурой, и манерой держаться. Это во-первых. Во-вторых, маленький инцидент с кошкой миссис Симз свидетельствует о том, что этот человек мог видеть, хотя у него и была на глазах повязка. Если б это был слепой, он обязательно наступил бы на кошку. Предположение, что он был зрячим, вполне согласуется с тем, которое мы вывели, проанализировав историю с цветом галстука. А именно — Халькис неожиданно обрел способность видеть.
Теперь у нас есть еще один ответ на вопрос, почему Халькис умолчал о том, что к нему вернулось зрение. В случае, если б обнаружилось, что Гримшо убит, и подозрение в убийстве пало на Халькиса, его слепота стала бы для него важнейшим алиби. Этот обманный маневр сам по себе не составлял никакой сложности. Халькис заказал чай, затем отослал миссис Симз в постель. После этого он надел плащ, украдкой выскользнул из дома, в условленном месте встретился с Гримшо и вместе с ним вернулся в дом под видом великого незнакомца.
Нокс замер в своем кресле. Казалось, он хотел было что-то сказать, но опустил глаза и предпочел промолчать.
— Разумеется, решение проблемы, которое я вам излагаю, — сказал Эллери, улыбаясь, — оставляет многие вопросы открытыми. И они никогда не будут прояснены до конца. Однако мне кажется существенным, что в общем и целом моя теория верна. Удастся ли нам когда-нибудь, к примеру, выяснить причины, заставившие Халькиса решиться на убийство? И в этом случае нам может помочь умение строить логические умозаключения.
Мы знаем, что накануне вечером Гримшо посетил Халькиса один. После этого визита, поздно ночью, Халькис позвонил Вудраффу, своему адвокату, и потребовал составить новое завещание. В сравнении с предшествующим завещанием, единственное изменение касалось назначения нового наследника картинной галереи Халькиса, которая представляет собой немалую ценность. Имя этого нового наследника Халькис держал в строжайшем секрете. Даже адвокату не полагалось знать, кто он. В таком случае, не кажется ли небезосновательным допущение, что это новое завещание было составлено на руку Гримшо или какой-нибудь персоне, предложенной Гримшо? А если знать характер Гримшо и учесть его прошлое, тотчас же можно допустить мысль о шантаже. Нельзя упускать из виду, что когда-то Гримшо был причастен к делам Халькиса. В одном из музеев Чикаго, устроившись сторожем, Гримшо попытался украсть картину — и был осужден. Следовательно, в данном случае предположительный мотив для шантажа угадать не трудно: вероятно, Гримшо что-то знал о темных делишках Халькиса.
Исходя из этого мотива, мы можем восстановить картину и самого преступления. Возможно, нанеся визит в четверг вечером, Гримшо выдвинул какой-то ультиматум. Халькис решил изменить свое завещание в пользу Гримшо или какого-то подставного лица. Может быть, у Халькиса были финансовые трудности и к тому времени не оказалось свободных денег, чтобы откупиться. Однако, поручив своему адвокату изменить завещание, Халькис поразмыслил и решил, что даже ценою такой жертвы не оградит себя от дальнейшего шантажа. Короче: он решил избавиться от Гримшо, чтобы избежать разорения. Впрочем, этот пункт однозначно указывает на то, что Гримшо действовал один, партнера у него не было. Для Халькиса не было бы никакого смысла убивать Гримшо, если б на заднем плане маячил второй шантажист. Так или иначе, а на следующий вечер, то есть в пятницу, Гримшо снова пришел на виллу, чтобы забрать завещание. Он вошел прямо в ловушку, которую Халькис расставил для пего, и был убит. Халькис спрятал труп где-то по соседству, в надежде дождаться удобного случая, чтобы избавиться от него совсем. Но тут вмешалась судьба. Прежде чем
Халькис сумел замести следы своего преступления, его поразил сердечный приступ. Его ослабленный организм не вынес волнений предшествующих дней.
— Да, но… — начал было Сампсон.
Эллери усмехнулся:
— Я уже догадываюсь, о чем вы хотите спросить меня. Если Халькис умер вскоре после того, как убил Гримшо, кто же тогда после его похорон поместил в гроб труп Гримшо?
Без сомнения, здесь на сцену выходит какой-то третий человек — тот, кто обнаружил труп Гримшо и решил, что гроб Халькиса будет великолепнейшим местом, где его можно спрятать. Почему этот неизвестный гробокопатель не оповестил полицию о своей находке — почему он сплавил ее втихомолку? Потому что хотел от живых и мертвых из дома Халькисов отвратить дальнейшие несчастья и похоронить все это дело в буквальном смысле слова. Частностей мы здесь касаться не будем. Этой третьей личностью, которая великолепнейшим образом вписывается в нашу теорию, является человек, который снял деньги со своего банковского счета и исчез, в тот момент, когда ему приказали постоянно быть в пределах досягаемости. Человек, который уклонился от участия в неожиданной эксгумации, ибо опасался, что его нервы не выдержат такого, и он выдаст себя. Я имею в виду Аллана Чейни, племянника Джорджа Халькиса. — С улыбкой, не свободной от тщеславия, Эллери заключил: — Думаю, господа, что как только мы найдем Чейни, дело будет окончательно раскрыто.
Во второй раз, с тех пор как Эллери начал свой доклад, подал голос инспектор:
— Но кто украл завещание из сейфа? Это был Чейни?
— Скорее всего, нет, — ответил Эллери. — Самый весомый повод для кражи завещания был у Гильберта Слоуна. Он единственный пострадал от его изменения. А кража документа, которую осуществил Слоун, не имела ничего общего с тем преступлением. Впрочем, у нас нет никаких доказательств того, что это сделал Слоун.
Сампсона уже заботило другое.
— Но как вы объясните вечерние визиты в отель к Гримшо — накануне его убийства?
Эллери сделал широкий жест:
— Суета сует и всяческая суета, Сампсон. Они не имеют совершенно никакого значения. Видите ли, Гримшо…
Постучали. На цыпочках вошел детектив Джонсон, неслышно проскользнул к инспектору и шепнул:
— Там, за дверью, мисс Бретт, шеф… Она настаивает, чтобы ее впустили.
— Она хочет видеть меня?
Джонсон сказал извиняющимся тоном:
— Она хотела бы поговорить с мистером Эллери Квином, шеф…
— Впустите ее.
Джонсон открыл дверь, и мужчины встали, приветствуя даму. Сегодня Джоан выглядела особенно экстравагантно, но под глазами у нее были тени, и она слегка пошатывалась, когда переступала через порог.
— Вы хотели бы поговорить с мистером Квином? — сварливо спросил инбйектор. — Как видите, у нас совещание.
— Я думаю, это очень важно, инспектор…
Эллери поспешил вмешаться:
— У нее есть известия от Чейни!
Она покачала головой. Эллери наморщил лоб.
— Простите, мисс Бретт. Позвольте представить вам: мистер Нокс, мистер Сампсон…
Прокурор кивнул, а Нокс заметил:
— Уже имел удовольствие….
Воцарилось неловкое молчание. Эллери предложил даме стул.
— Я не знаю, как это объяснить, — начала Джоан, нервно теребя свои перчатки. — Может, вы посчитаете, что все это просто глупости, мне и самой сейчас кажется невероятным, что я…
Эллери сказал ободряюще:
— Вы обнаружили что-то новое, мисс Бретт? Или вы что-нибудь вспомнили и теперь хотите сообщить нам?
— Да. Я имею в виду… я забыла рассказать кое-что, — она говорила тоненьким детским голоском, который так отличался от ее прежнего, самоуверенного тона, — кое-что о чайных чашках.
— О чайных чашках! — вырвалось у Эллери.
— Вот именно! В тот день, когда я откатила сервировочный столик с посудой от письменного стола в нишу — я припоминаю сейчас — с чашками все обстояло иначе. Вы обнаружили три использованных чашки, когда обследовали посуду… А мне вдруг вспомнилось, что днем после похорон, когда я отодвигала столик в сторону, на нем стояла лишь одна использованная чашка…
Эллери так и подпрыгнул. Все его ликование мигом улетучилось, вокруг рта вырисовались глубокие морщины.
— Подумайте еще раз, уверены ли вы в точности своих показаний? — проговорил он хмуро. — От ваших слов зависит теперь все. Значит, вы утверждаете, что во вторник на подносе стояли две чистые чашки и одна — со следами от чая?
— Вот именно. На этот раз я вполне уверена. Я точно помню, что в использованной чашке остался чай, а вся остальная посуда явно была нетронутой.
— Значит, это было уже после смерти Халькиса?
— Разумеется, — вздохнула Джоан. — И не то что после его смерти, а даже после его похорон — во вторник, как я уже сказала.
— Я бесконечно благодарен вам, мисс Бретт, — тихо признался Эллери. — Вы уберегли нас от непоправимой ошибки… А сейчас я попросил бы вас уйти…
Джоан встала и молча пошла к двери. Джонсон последовал за ней и закрыл дверь снаружи.
Сампсон был первым, кто снова обрел дар речи.
— М-да, мой мальчик, — произнес он, впрочем, не без теплоты в голосе. — Вот так прокол… Но вам не стоит принимать все это близко к сердцу, Эллери. Все мы порой допускаем ошибки. Даже если все и оказалось не так, ваша версия была блестящей.
Эллери устало отмахнулся.
— Говорите ошибка, Сампсон? Да это просто непростительное легкомыслие! Это ж надо! Надо просто отвесить мне пинка, как собачонке…
Джеймс Дж. Нокс выпрямился во весь свой рост и с усмешкой поглядел на Эллери.
— Ваше объяснение хромает сразу на обе ноги, мистер Квин.
— Я знаю, мистер Нокс, я знаю, — простонал Эллери. — Вам ни к чему лишний раз тыкать меня носом.
— Вы должны понять, молодой человек, — сказал биржевой король, — что без промахов не бывает и успеха. Вся ваша версия основывалась на чайных чашках. Придумано было тонко, но пришла мисс Бретт и разрушила все одним махом. И теперь вы уже не можете исходить из того, что у Халькиса в кабинете были лишь двое. Основываясь исключительно на исследовании чашек, вы пришли к выводу, что в тот вечер встречались только Халькис и Гримшо, и не было никого третьего.
— Это верно, — опечаленно согласился Эллери, — но вот…
— Это неверно, — возразил Нокс своим мягким голосом. — Потому что третий и в самом деле был. Это я могу доказать непосредственно, не прибегая к окольным путям.
— Как это? — Эллери отказывался что-либо понимать. — Как это, сэр? Как вы это докажете? Что вам известно?
Нокс хихикнул.
— Я знаю это совершенно точно, — сказал он, — потому что третьим человеком был я,
Инспектор вдруг оказался на высоте. Он буквально открыл по Ноксу беглый огонь вопросов: что произошло в ту ночь? как Нокс попал в одну компанию с Гримшо? что все это должно означать?
Нокс дал следующее объяснение.
Примерно три года назад Халькис сделал миллионеру, который считался его лучшим клиентом, уникальное предложение: Халькис заверил, что он обладает картиной небывалой ценности и готов продать ее Ноксу при одном условии — что тот никогда не будет выставлять ее. Нокс был осторожен. К чему эта таинственность?
Халькис вошел к нему в доверие и при этом изображал из себя, достаточно убедительно, безупречно честного человека. Картина, как он сказал, привезена из коллекции музея Виктории, из Лондона. Она оценена музеем в миллион долларов.
— Миллион долларов, мистер Нокс? — изумился прокурор. — Я, правда, не особо много понимаю в торговле картинами, но мне кажется, что это небывалая цена даже для произведения мастера.
По губам Нокса пробежала усмешка.
— За произведение этого мастера, Сампсон, миллион— не слишком высокая цена. Речь шла о картине Леонардо.
— Леонардо да Винчи?
— Да.
— Но мне кажется, что все его великие произведения давным-давно известны.
— Этого нельзя сказать наверняка. Во всяком случае, та картина, о которой идет речь, была обнаружена музеем Виктории лишь десять лет назад. Это эскиз маслом фресок в Палаццо Веккио во Флоренции, который Леонардо не закончил. Музей Виктории назвал свою драгоценную находку фрагментом из «Битвы за штандарт». Новая картина Леонардо — можете поверить мне на слово — была такова, что за нее не жаль было заплатить миллион долларов. Понятное дело, я потребовал от Халькиса точных сведений о том, как он оказался обладателем столь уникального произведения. Я что-то не слышал, чтобы эту картину выставляли на продажу. Халькис ограничился неопределенными выражениями. Он заявил мне, что по поручению музея ищет американского покупателя. Как он сказал, музей якобы настаивал на том, чтобы сделка не стала достоянием общественности, ибо в противном случае газеты поднимут целую бурю протеста. То было просто чудесное произведение. Когда он показал его мне, я не смог долго устоять против искушения. Я купил его за семьсот пятьдесят тысяч долларов.
Инспектор кивнул.
— Теперь я уже понимаю, в чем тут дело.
— Вот именно. Неделю назад, в пятницу, ко мне в бюро пришел человек по имени Альберт Гримшо и пожелал побеседовать со мной. При обычных обстоятельствах я бы его нс принял, но так как он передал записку с условными словами «Битва за штандарт», у меня не было выбора. Передо мной предстал какой-то темный тип с крысиными глазками. Он рассказал мне удивительную историю. Суть дела заключалась в том, что картина Леонардо, которую я купил у Халькиса, в благостной уверенности, что ее продает музей, была краденой. Пять лет назад она была украдена из музея. Он — Гримшо — осуществил эту кражу и не видит никаких оснований скрывать от меня этот факт.
Сампсон совершенно спокойно воспринимал сообщение Нокса, инспектор и Пеппер внимали с открытыми ртами. Эллери, казалось, был совершенно неподвижен, но взгляд его остановился на Ноксе. Не спеша, холодно и четко Нокс продолжал.
— Пять лет назад Гримшо устроился в музей Виктории сторожем под фамилией Грехам, похитил картину Леонардо и сбежал в Соединенные Штаты. Искусная кража, которая была раскрыта только тогда, когда Гримшо уже покинул Англию. В Нью-Йорке, чтобы сбыть свою добычу, он обратился к Халькису. В общем и целом Халькис был честным бизнесменом, но он был также страстным коллекционером и не мог противостоять искушению обладать одним из величайших шедевров всех времен. Гримшо продал его Халькису за полмиллиона долларов. Халькис еще не успел выплатить эту сумму, когда Гримшо арестовали в Нью-Йорке и посадили в Синг-Синг — за старые дела, за подделки. Пока он сидел, Халькис из-за неудачного помещения капиталов потерял большую часть своего состояния. Попав в столь затруднительное положение, он обратился к Ноксу с предложением — купить у него картину Леонардо за семьсот пятьдесят тысяч долларов. У Нокса не было никаких оснований сомневаться в правдивости рассказанной ему Халькисом истории о тайной сделке, предлагаемой музеем. О том, что картина краденая, он не подозревал. Когда Гримшо во вторник на прошлой неделе выпустили на свободу, — продолжал Нокс, — его первой мыслью было: получить те полмиллиона, которые ему задолжал Халькис. Он сообщил мне, что вечером в четверг был у Халькиса и требовал с него деньги. Халькис, финансовое положение которого ухудшилось еще больше, поклялся, что денег у него нет. Тогда Гримшо потребовал картину назад. Тут Халькис вынужден был признаться, что он перепродал ее мне. Гримшо пригрозил Халькису, что убьет его, если тот не выплатит деньги. Он ушел и на следующий день явился ко мне, как я уже говорил. Намерения Гримшо были совершенно очевидны. Он потребовал от меня те полмиллиона, которые ему должен Халькис. Я, разумеется, отказал ему. Гримшо был крайне дерзок и упорен. Он пригрозил, что сделает эту историю достоянием общественности, сообщит в газеты, что я купил краденого Леонардо. Такая наглость меня разъярила. Я был чертовски зол на Халькиса, который обманул меня и поставил в столь скверное положение. Я позвонил ему и договорился о встрече, которая и состоялась в пятницу поздно вечером. Поскольку все это дело компрометировало меня, я позаботился о мерах предосторожности. Халькис, совершенно подавленный, обещал мне отослать прислугу и поручить мисс Бретт, чтобы она лично открыла нам дверь: она не была посвящена в это дело, но на ее умение хранить тайну он мог положиться. Мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться на это. Вы знаете, что произошло потом. Дальше Нокс сообщил, что он настоял на том, чтобы Халькис сам расхлебывал кашу, которую заварил. Халькис в полном отчаянии заявил, что в любом случае не сможет достать денег, но изменит свое завещание в пользу Гримшо. Он показал Гримшо документ и заверил, что собрание его картин стоит гораздо больше, чем полмиллиона долларов. — Гримшо был не дурак, — мрачно сказал Нокс. — Он напрочь отказался, заявив, что у него нет никакого желания судиться с родственниками Халькиса из-за наследства. Ему, дескать, нужны деньги — в акциях или наличные, причем немедленно. Он утверждал, что все это дело касается не его одного. У него, мол, есть партнер, который в курсе истории с кражей картины и сделки с Халькисом. Он не скрыл, что накануне вечером, после визита к Халькису, приходил вместе со своим партнером в отель «Бенедикт» и там информировал его, что владельцем картины Леонардо в настоящее время являюсь я. Он не желает впутываться в авантюру с переписыванием завещания и тому подобные махинации. Если Халькис не в состоянии заплатить немедленно, то их устроит вексель на пятьсот тысяч долларов сроком'на четыре недели. За это время у Халькиса будет достаточно возможностей пустить свое собрание картин с молотка и наскрести необходимую сумму. При этом Гримшо засмеялся и заявил, что нам не поможет попытка что-нибудь сделать с ним, потому что его партнеру известно абсолютно все, и он не спустит нам, если хоть один волос упадет с головы его друга. Кто этот партнер, он, к сожалению, так и не уточнил… В итоге Халькис написал вексель, подписался и передал его Гримшо; тот засунул документ в старый потертый бумажник.
— Этот бумажник мы нашли, — вставил свое слово инспектор, — но он был пуст.
— Я прочел об этом в газетах. На прощание я сказал Халькису, что больше не желаю и слышать об этой истории. Когда мы его покидали, Халькис был совершенно подавленным: он сам себя перехитрил. На счастье, мы не встретили никого, выходя из дому. На улице я сказал Гримшо, что забуду об этом деле, если он не станет впутывать меня в него.
— Когда вы видели Гримшо в последний раз, мистер Нокс? — спросил инспекюр.
— В тот вечер. Я был рад, что отделался от этого негодяя. Я дошел до угла 5-й авеню, взял такси и поехал домой.
— А что делал Гримшо?
— Он остался на тротуаре перед виллой Халькиса и проводил меня взглядом. На следующее утро — я уже знал, что Халькис умер — я получил письмо, написанное рукой Халькиса. Судя по почтовому штемпелю, оно было отправлено незадолго до его смерти. Он, видимо, написал его еще в пятницу ночью, после того, как я и Гримшо ушли. Оно у меня с собой.
Нокс достал из бумажника листок и протянул его инспектору. Тот развернул и прочитал вслух:
— Мой дорогой Дж. Дж. Нокс, то, что произошло сегодня ночью, наверное, выставило меня перед вами в дурном свете. Но, к сожалению, я не могу помочь себе. Я потерял много денег, и у меня связаны руки. Я никоим образом не собирался впутывать вас в эту историю, я просто не рассчитывал на то, что этот негодяй Гримшо доберется также и до вас и будет пытаться шантажировать. Я обещаю вам, что в будущем вы никак не будете скомпрометированы этим делом. Я обещаю вам, что заткну рот Гримшо и его сообщникам, даже если мне придется продать свое дело, пустить с молотка собрание кар тин и занять деньги в счет страхования жизни. О Леонардо не знает ни один человек, кроме Гримшо — он у меня останется доволен. Я даже со Слоуном не говорил об этой картине, а Слоун в курсе всех моих дел… X.» — Это, вероятно, то письмо, — сказал инспектор, — с которым Халькис отправил на почту мисс Бретт, утром в субботу.
Эллери спокойно спросил:
— Вы никого не посвятили в это дело, мистер Нокс?
— Никого, — усмехнулся Нокс. — Ни один человек из моего ближнего и дальнего окружения не имеет ни малейшего представления о том, что у меня есть картина Леонардо. Сампсон сделал официальную мину.
— Вы, конечно, сознаете, что находитесь в очень щекотливой ситуации, мистер Нокс…
— Что вы хотите этим сказать?
— Мистер Сампсон хочет сказать, — сухо пояснил инспектор, — что вы тоже оказались втянутым в махинации.
Нокса, однако, не так легко было запугать.
— А вы что, сможете найти эту картину, господа мои?.. Без картины Леонардо все ваши доказательства не будут стоить и ломаного гроша.
Инспектор прищурился.
— Не хотите ли вы этим сказать, мистер Нокс, что нс намерены сдать картину, и даже вообще будете оспаривать, что обладаете ею?
Нокс помассировал свой подбородок и спокойно посмотрел вначале на Сампсона, а потом на инспектора.
— Мне кажется, господа мои, вы прилагаете свои старания не там, где надо. О чем, собственно, речь?.. Вы, собственно, расследуете убийство или занимаетесь какой-то сомнительной сделкой?
— Мне все-таки кажется, мистер Нокс, — сказал инспектор, поднимаясь, — что вы здесь занимаете какую-то странную позицию. В конце концов наша задача состоит в том, чтобы не упустить абсолютно ничего. Если вы посмотрите на дело именно с этой стороны, то поймете, что, вероятно, было не особенно умно с вашей стороны посвящать нас в свою тайну.
— Вы просто разрываете, мое сердце, инспектор, — сказал Нокс, явно разгорячившись. — У меня есть два основания для таких действий. Во-первых, я хотел бы помочь вам расследовать убийство, а во-вторых, мой личный интерес заставляет меня раскрыть всю темную предысторию.
— Что вы хотите этим сказать?
— Мне кажется, что я основательно вляпался в это дело. Картина Леонардо, за которую я заплатил три четверти миллиона, написана вовсе не им!
— Ты погляди! — инспектор проницательно посмотрел на него сверху вниз. — Вот, оказывается, где собака зарыта… Когда вы это выяснили?
— Вчера вечером. Я отдал картину на исследование эксперту, который работает на меня. Он полагает, что картина принадлежит кисти какого-то ученика Леонардо, а может и Лоренсо Дикреди, современнику Леонардо. Оба эти художника были учениками Вероччио. Я безоговорочно могу доверять своему эксперту. Во всяком случае, картина стоит максимум несколько тысяч… Меня чертовски провели.
— Как бы то ни было, а картина принадлежит музею Виктории, мистер Нокс, — задиристо сказал прокурор. — Вы должны отправить ее обратно в музей.
— А откуда мне знать, что она принадлежит музею Виктории? Вдруг мне всучили всего лишь копию? Я не сомневаюсь, что картину Леонардо действительно украли из музея Виктории. Но это еще не значит, что именно ее продали мне.
Эллери сказал:
— В любом случае будет разумно, если все присутствующие станут сохранять строжайшее молчание обо всей этой истории.
Всем пришлось согласиться с этим. Неоспоримо, Нокс был хозяином положения. Прокурор решил вернуться к этому делу в более подходящее время.
— Прошу извинить меня, но я, как поверженный герой, еще раз хочу вернуться на арену, — сказал Эллери с необычайным смирением. — Я хотел бы знать, что произошло с завещанием, в прошлую пятницу вечером, мистер Нокс.
— Гримшо отказался принять предложение об изменении завещания. Тогда Халькис, своей скованной походкой слепого, прошел к сейфу, вложил завещание в стальную коробку и закрыл бронированную дверь.
— Ас чайной посудой? Как было на самом деле?
— Она находилась на маленьком передвижном столике рядом с письменным столом, — пояснил Нокс. — Халькис спросил нас, не желаем ли мы чаю. Как я заметил, вода в кипятильнике уже вскипела. Мы оба отказались. Пока мы вели разговоры, Халькис приготовил чашечку чаю себе.
— Он при этом использовал к чаю яйцо и ломтик лимона?
— Да. Но поскольку наш разговор был крайне напряженным, он так разволновался, что забыл выпить свой чай. Чай совершенно остыл. Пока мы были в комнате, Халькис не отпил ни единого глотка.
— А на подносе были приборы на три персоны?
— Да. Две чашки остались неиспользованными, и, разумеется, никто не наполнял их водой.
Эллери перехватил слово:
— Считаю необходимым исправить некоторые ошибки, чтобы создать предпосылки для нашей дальнейшей работы. Без сомнения, мы имеем дело с очень искусным противником. Пожалуйста, послушайте внимательно.
Преступник с поразительным остроумием направил нас на ложный след. Он предложил нам такие зацепки, которые должны были привести нас к выводу, что убийца — Халькис. Когда мы сейчас узнаем, что еще несколько дней спустя после смерти Халькиса на подносе стояла лишь одна использованная чашка, то становится ясным, что обманный маневр, в соответствии с которым питались создать впечатление, что пили из трех чашек, был предпринят именно убийцей. Он переливал содержимое из одной чашки в каждую из двух чистых до тех пор, пока не остались явственные следы того, что все они были использованы. Тогда он вылил воду из чашки. Разумеется, он тщательно все обдумал и' решил не менять воду в кипятильнике, ведь она-то как раз и должна была стать исходным пунктом моей ложной теории, в соответствии с которой Халькис будто бы пытался заявить, что у него будет двое гостей, лишь затем, чтобы впоследствии избежать подозрения в убийстве. Чтобы подвести базу под эту ложную теорию, убийце требовалось имитировать такие обстоятельства, которые свидетельствовали бы, что Халькис не был слепым. Здесь ему на помощь пришел случай. Он обнаружил схему, в соответствии с которой одевали Халькиса, или знал об этой схеме раньше. Когда он нашел пакет от Бэрета, в холле на столе, он воспользовался противоречием в цвете и спрятал пакет в спальне Халькиса, ожидая, что мы найдем его.
По-прежнему важно одно. Преступник никак не мог повлиять на то обстоятельство, что утром в субботу, то есть в день своей смерти, Халькис был в галстуке не того цвета, что предусмотрен схемой. Все доказательство, которое строилось на том, что к Халькису вернулось зрение, каким-то образом пошатнулось. Ведь все-таки могла быть еще какая-то возможность, которая позволила бы Халькису узнать, что сегодня он в красном галстуке — узнать не от того, что ему кто-то сказал об этом, и в то же время не из-за возможности видеть цвет… Сейчас мы выясним, что это была за возможность. Прошу у вас извинения за то, что заставлю вас минуту подождать.
Эллери схватил трубку телефона и велел соединить его с виллой Халькиса.
— Миссис Слоун? У телефона Эллери Квин. Мистер Деметриос дома?.. Отлично. Пожалуйста, сейчас же пришлите его в управление полиции — в кабинет инспектора Квина… Да, я понимаю. Пусть его проводит Уикс. И еще одно, миссис Слоун. Скажите своему брату, пусть привезет один из зеленых галстуков мистера Халькиса. После
этого он распорядился найти Триккала, переводчика с греческого, и прислать его к инспектору.
— Я не совсем понимаю… — начал было Сампсон.
— Простите, но с вашего разрешения я продолжу. — Эллери закурил новую сигарету. — Сейчас мы знаем, что версия, по которой Халькис был убийцей, оказалась ложной, поскольку предположения, на которых она основывалась, а именно: что Халькис прозрел и что в пятницу вечером у него в кабинете на самом деле был только один посетитель, опровергнуты показаниями мистера Нокса и мисс Бретт. История, рассказанная Ноксом, делает более чем вероятным допущение, что Гримшо был убит из соображений, связанных с украденным Леонардо. То, что дело сводится к украденной картине, вытекает из следующего: когда Гримшо нашли в гробу, при нем не было векселя, выданного ему Халькисом. Убийца явно взял его себе. Тем самым убийца имел неограниченную власть над Халькисом, ведь нельзя забывать о том, что Гримшо был убит до того, как умер Халькис. После того как Халькис покинул юдоль земную, бумага в руках убийцы неожиданно утратила всякую ценность. Для него было бы чересчур рискованным заявлять свои притязания. Благодаря собственной смерти Халькис сэкономил своей драгоценной родне полмиллиона долларов.
В результате всего этого получается обстоятельство, имеющее гораздо более важное значение. Послушайте-ка вот о чем. Единственным человеком, заинтересованным в том, чтобы бросить тень подозрения на покойного Халькиса, был, разумеется, убийца. В связи с этим, мы можем вывести два момента, касающихся убийцы. Во-первых, он должен был иметь возможность произвести махинации с чайными чашками, а значит, должен был иметь доступ на виллу Халькиса в промежуток времени от вечера вторника, когда мисс Бретт видела две чистых чашки на подносе, и до пятницы, когда мы видели следы чая на всех трех чашках. Во-вторых, все махинации с чашками, которые имели целью натолкнуть нас на мысль о том, что у Халькиса был только один гость, имели смысл только в том случае, если мистер Нокс будет молчать о том факте, что третьим был он. Откуда убийца обрел такую уверенность, что мистер Нокс будет молчать? Есть только одно объяснение: он знает историю с картиной Леонардо. Он знает, что Нокс приобрел картину противозаконным путем. Только при этом условии убийца мог рассчитывать, что Нокс станет отрицать факт своего участия в разговоре в кабинете Халькиса в пятницу вечером.
— Браво, молодой человек! — сказал Нокс.
— Но самое главное только начинается, — продолжил Эллери. — Кто мог знать о том, что вы, мистер Нокс, как-то впутаны в дело с краденой картиной Леонардо? Мы хотим ограничить поле исследования. Халькис, как явствует из его письма, никому не говорил об этом, а сейчас он мертв. Нокс сообщил об этом одному-единствен-ному человеку, а именно своему эксперту. Но это случилось только вчера вечером, стало быть, этот факт тоже следует исключить. Кто нам остается еще? Гримшо, но он мертв. Гримшо говорил Ноксу о каком-то партнере, которому он доверил эту тайну. Тем самым у нас не остается никакого иного выхода, кроме как предположить, что тот единственный человек, который подстраивал, нам каверзы, чтобы направить нас на ложный след, только и мог быть партнером Гримшо. Следовательно, партнер Гримшо и был убийцей. По словам самого Гримшо, он был среди тех, кто накануне вечером приходил к Гримшо в отель «Бенедикт». У нас есть все основания предположить, что в пятницу вечером, после того, как Гримшо закончил свой разговор с Халькисом, он встретился с ним и узнал про все эти дела с завещанием и с векселем.
— Ты очень здорово разложил все по полочкам, — сказал инспектор одобрительно. — Но я не вижу, что нам делать в данный момент. У нас нет ни одного мало-мальски сносного описания того человека, который в четверг вечером приходил в отель вместе с Гримшо.
— Верно, но теперь нам известно, каким путем двигаться. Впрочем, я не упомянул еще об одном важном пункте. Убийца может потерпеть полнейшее фиаско лишь в случае, если Нокс не станет молчать. А почему вы не стали молчать, Мистер Нокс?
— Я ведь уже рассказывал вам, — ответил финансовый воротила. — Мой Леонардо — вовсе не Леонардо. Практически он оказался дешевкой.
— Вот именно. Так как с точки зрения Нокса картина оказалась дешевкой, у него нет никаких причин дальше скрывать эту историю. Но вплоть до настоящего момента мы, господа, единственные, кто знает об этом! Другими словами, партнер Гримшо, то есть убийца, все еще полагает, что мы не имеем никакого представления об этой картине. Он предполагает, что мы считаем убийцей Халькиса. Нам следует своими действиями подталкивать настоящего убийцу к тому, чтобы он выдал себя, нам надо добиться, чтобы он постепенно сам себя разоблачил. Поэтому предлагаю, чтобы мы сейчас разгласили в прессе версию, что убийцей был Халькис, но вскоре после этого опубликовали бы показания мисс Бретт, от которых вся эта прекрасная теория лопнула бы как мыльный пузырь. И при всем при том нам нельзя и словом обмолвиться о том, что Нокс рассказал нам всю свою историю. При всех обстоятельствах убийца должен верить, что ставкой в этой игре является картина Леонардо, которая стоит миллион долларов.
— Славная идея, Эллери, — проворчал прокурор.
— Таким образом партнер Гримшо узнает, что охота на убийцу продолжается, и попытается действовать нам наперекор и расстроить наши планы. И тем самым мы сможем избежать опасности, что наша дичь затаится, — продолжал Эллери. — Ведь убийца, который, разумеется, очень хитер, должен с самого начала учитывать, что его трюк с чайными чашками долго работать не сможет и подозрение с Халькиса спадет.
— Но как вы смотрите на бегство Чейни? — спросил Пеппер.
Эллери вздохнул.
— Мое допущение, что именно Аллан Чейни припрятал труп Гримшо, исходило из той предпосылки, что убийца— Халькис, его дядя. Наши новые расследования не допускают иного вывода, чем тот, что тело Гримшо в гроб к Халькису засунул тот же тип, который убил его. В данный момент мы не можем окончательно выяснить причину бегства Чейни. Я не думаю, что она важна для основного расследования.
Зазвонил внутренний телефон. Инспектор поднял трубку, послушал и сказал:
— Пусть он войдет, а второго придержите за дверью. — Он повернулся к Эллери. — Прибыл Деметрпос.
Эллери кивнул.
Дверь открылась, и вошел Деметриос Халькис, весь дрожа от страха. Через открывшуюся дверь было видно, что в приемной сидит Уикс, прижимая свою шляпу к груди. Из соседнего кабинета в комнату вошел толстый Триккала.
— Спросите Демми, привез ли он то, что я просил, — сказал Эллери греческому переводчику.
Триккала, при появлении которого лицо Демми просветлело, разразился своими многословными тирадами. Демми закивал и воздел над головой пакет.
— Вот и прекрасно. — Эллери снова владел ситуацией. — Спросите его, Триккала, что он должен был привезти?
После краткого обмена словами Триккала заявил:
— Он сказал, что от него требовалось привезти зеленый галстук, один из тех зеленых галстуков, которые находятся в гардеробе его двоюродного брата Джорджа.
— Великолепно. Велите ему, пусть покажет галстук.
Триккала быстро перевел Демми приказ. Тот приглушенно кивнул и начал развязывать пакет своими неловкими пальцами. Наконец он отбросил бумагу и продемонстрировал красный галстук.
Эллери одним жестом утихомирил ту небольшую бурю, которая поднялась за столом. Он порылся в ящике письменного стола. Когда он выпрямился, в руке его оказалась зеленая промокательная бумага.
— Триккала, — сказал он, — спросите Демми, какого цвета этот листок.
На своем родном языке Демми дал ясный и твердый ответ.
— Он говорит, — сообщил переводчик в тихом удивлении, — что эта бумага красного цвета.
— Великолепно. Благодарю вас, Триккала. Уведите Демми и скажите Уиксу, что они могут ехать домой.
Эллери закрыл дверь за обоими.
— Тем самым доказано, — сказал он, — что «краеугольный камень», на котором я строил все свои выводы, пошатнулся. Я же не мог учесть, что Демми страдает дальтонизмом и не различает истинных цветов.
— Значит, это доказывает, — сказал Пеппер, — что Демми, Слоун и мисс Бретт говорили правду. Во всяком случае, это уже кое-что.
Джеймс Дж. Нокс встал, как бы демонстрируя, что время миллионера дорого.
— Могу я рассчитывать на то, что вы будете сразу же сообщать мне все новости, связанные с картиной Леонардо, мистер Нокс? — спросил его старший Квин.
— С удовольствием…
Пеппер помог банкиру надеть пальто.
— Я сейчас работаю вместе с Вудраффом, — сказал Иокс. — Он оценивает стоимость наследства. Все такое старое, гнилое. Нам остается надеяться только, что новое завещание не всплывет вдруг откуда-нибудь. Вудрафф полагает, что это бесполезно усложнило бы все дело. Миссис Слоун, как ближайшая родственница, упрашивала меня распределить наследство, если не будет найдено завещание.
— Чертова писанина и крючкотворство, — язвительно сказал Сампсон. — Из этого не получится ничего, кроме длинной череды процессов по делам о наследстве.
Нокс усмехнулся, благосклонно помахал рукой и вышел. Сампсон и Пеппер встали и посмотрели друг другу в глаза.
— Знаю, о чем вы думаете, шеф, — сказал Пеппер. — Вы думаете, что история Нокса о картине Леонардо, оказавшейся вовсе не его картиной, это просто сказка.
— Меня бы это не удивило, — ответил Сампсон.
— И меня тоже, — вставил инспектор. — Это, конечно, крупный зверь, но и он играет с огнем довольно легкомысленно.
— Совершенно согласен с вашим мнением, — признался Эллери. — Только я не считаю этот вопрос особенно важным в данный момент. Этот человек — страстный коллекционер. Он будет защищать своего Леонардо, как лев.
— Да, дело совсем запуталось, — вздохнул Старик.
Сампсон и Пеппер кивнули Эллери и покинули кабинет. Инспектор последовал за ними, чтобы дать интервью репортеру уголовной хроники. Эллери остался один. Когда инспектор вернулся, Эллери был погружен в созерцание носков своих туфель и, по всей видимости, целиком ушел — В свои мысли.
— Все улажено, — проворчал Старик и упал в свое кресло. — Я в наилучшем виде расписал прессе сказочку о Халькисе как убийце Гримшо, а на десерт добавил показания Джоан Бретт, которые снова все запутают. Не пройдет и пары часов, как город будет полон разговоров на эту тему, и убийце придется выдумывать новые трюки.
Инспектор вызвал своего секретаря и продиктовал ему телеграмму с пометкой «секретно», которая была адресована директору музея Виктории в Лондоне. Секретарь стремглав отправился отсылать ее.
— Я и не думаю замалчивать историю с картиной, — сказал Старик прокурорским тоном, беря понюшку табаку. — Я и раньше, когда мы выходили, сказал об этом Сампсону. В данном случае я и гроша ломаного не дам за истинность показаний Нокса.
Длинные руки полиции, вошедшие в поговорку, протянулись и схватили Аллана Чейни вечером в воскресенье десятого октября, в аэропорту Буффало, где он как раз собирался сесть на рейсовый самолет до Чикаго. Детектив Хагстрем засунул свою тяжеловесную жертву в очередной самолет на Нью-Йорк и доставил ее.
Оба Квина, поставленные в известность об этом аресте, пожелали встретиться с беглецом утром в понедельник, в кабинете инспектора. Прокурор Сампсон и его помощник Пеппер завершили список встречающих.
— Ну, мистер Чейни, — инспектор, в наилучшем настроении, начал допрос после того, как молодой человек, который был не в состоянии держаться на ногах от слабости, сел на предложенный ему стул, — что вы хотели бы рассказать нам о своих приключениях?
Голос Аллана был необычайно хриплым.
— Я отказываюсь от дачи показаний.
Сампсон спросил его:
— Надеюсь, вам понятно, что вы своим бегством возложили на себя тяжелую вину, Чейни.
— Своим бегством? — Он попытался широко раскрыть свои покрасневшие веки.
— А, так это, выходит, было вовсе не бегство, а просто небольшая воскресная прогулка? — Инспектор хихикнул. Но затем вдруг в голосе его почувствовалось раздражение. — Мы уже не дети, чтобы тут шутки шутить. Чего это вы сорвались с места?
Аллан уткнулся взглядом в пол.
Инспектор порылся в ящике своего письменного стола.
— Вам, разумеется, совершенно нечего бояться, Чейни. Вы могли спокойно оставаться, не так ли?
Он вдруг предъявил молодому человеку записку, которую сержант Велье нашел в спальне у Джоан Бретт.
Аллан побледнел как мел.
— Откуда это у вас? — прошептал он.
— А, все-таки это немножечко вывело вас из равновесия… Мы нашли эту записку под матрацем мисс Бретт, если вы так уж хотите знать!
— Она… она не сожгла ее?
— Нет, хватит представляться, мой милый. Будете говорить сами или придется заставлять вас?
Аллан быстро провел рукой по глазам.
— Что случилось? Неужели что-то произошло с мисс Бретт?..
— До сих пор— ничего.
— Как это понимать? — Аллан так и подпрыгнул. — Вы же ее еще не..?
— Что-что?
Аллан тряхнул головой и снова сел. Он стал тереть глаза кулаками, как маленький ребенок.
Сампсон поманил инспектора в сторонку.
— Если он отказывается давать показания, — сказал он, — мы не вправе заставлять его. Также я не вижу смысла запирать его в следственный изолятор. В конце концов у нас нет ни одной улики против него.
— Ты прав. Но прежде чем мы его отпустим, я хотел бы провести еще небольшой эксперимент.
Старик подошел к двери и позвал Велье.
Велье удалился и несколько мгновений спустя вернулся с Беллом, ночным портье из отеля «Бенедикт». Аллан Чейни сидел забившись в кресло. Инспектор показал на него пальцем.
— Белл, узнаете ли вы в этом человеке одного из посетителей Гримшо? Из тех, что приходили к нему вечером в прошлый четверг?
Белл осмотрел свою жертву сзади и спереди и наконец энергично покачал головой.
— Нет, сэр, его там не было. Я никогда раньше не видел этого господина.
Инспектор разочарованно вздохнул. Аллан, который понятия не имел, что значило это представление, все-таки вздохнул с облегчением, почувствовав, что его миновала чаша сия. Белла отпустили.
— Итак, вы не хотите говорить о вашем маленьком скачке в сторону, Чейни?
Аллан провел языком по пересохшим губам.
— Вначале я должен поговорить со своим адвокатом.
— А кто ваш адвокат, Чейни?
— Майлз Вудрафф.
— Выходит, передается по наследству? — сказал инс-лектор с нотками раздражения в голосе. — Можете избавить себя от этого. Мы отпускаем вас, молодой человек.
Аллана вдруг как подменили. Он так и засиял.
— Можете идти домой, но… — Старик угрожающе склонился к нему, — обещаю вам одно: начиная с этого момента вы будете под строжайшим надзором. Я приставлю к вам тень, от которой вы уже не убежите. Хагстрем!..
Детектив встал навытяжку.
— Вы пойдете с Чейни домой. И глаз с него спускать не будете!
Хагстрем ухмыльнулся и взял молодого человека под руку. Аллан попытался высвободиться, но протестовал как-то не особенно всерьез. Он так скверно себя чувствовал, что в глубине души был даже благодарен за сопровождение.
Эллери Квин за время этой интермедии не издал ни звука. Он разглядывал свои ухоженные ногти, время от времени вздыхал, дымил как паровоз и старался заглушить свою печаль. Только когда Пеппер, проводив Чейни и Хагстрема каким-то странным взглядом, обратился к Сампсону с довольно необычным замечанием, он снова навострил уши.
— Мне кажется, Хагстрем пошел гулять с убийцей, шеф.
Сампсон спокойно ответил:
— Обычно вы такой тертый калач, Пеппер… Почему вы хотите взвалить вину на Чейни?
— Потому что в решительный момент он пытался сбежать!
— Великолепно! Но ведь до сих пор в судах было как-то не принято считать кого-либо преступником только на том основании, что он взял да и скрылся.
— Мое чутье меня никогда не обманывает, — продолжал настаивать Пеппер.
— Все это глупости, — отрезал инспектор. — Вы же совершенно точно знаете, Пеппер, что у нас нет против Чейни ни единой улики. А если с ним что-то неладно, так мы это выясним… Что случилось, Томас? Тебе, кажется, не терпится сообщить какую-то новость.
И в самом деле сержант Белье нетерпеливо глядел то на одного, то на другого, пытаясь встрять в разговор. Он затаил дыхание, а потом выпалил:
— У меня там, в приемной, сидят они оба!
— Кто?
— Та дама, с которой Гримшо ссорился в кабачке у Шика, и ее муж. Она — некая Лили Моррисон. Раньше у нее были какие-то отношения с Гримшо. Пока Гримшо сидел в кутузке, она выскочила замуж.
— Пригласи Шика!
— Уже ждет в приемной.
Мгновение спустя порог кабинета перешагнул владелец кабачка с багровым лицом. За ним неуверенно шла статная блондинка и огромнейший тип с толстым ирландским носом и колючими темными глазами.
Белье позаботился представить:
— Миссис Лили Оделл и мистер Джереми Оделл.
Инспектор указал им на стулья. Они сели, напряженно вытянувшись.
— Пожалуйста, миссис Оделл, — начал инспектор, — не бойтесь, речь идет о простой формальности. Знали ли вы Альберта Гримшо?
Их взгляды встретились, затем женщина отвела глаза.
— Вы имеете в виду того человека, которого нашли задушенным в гробу?
— Да. Вы его знаете?
— Нет. Я узнала о нем только из газет.
— Ага, значит, вот как? — инспектор повернулся к Шику, который тихо и скромно сидел рядом. — Вы узнаете эту даму?
— Ясное дело, — сказал Шик.
— Когда вы в последний раз видели ее?
— В моем кабачке на 49-й улице. Примерно неделю назад. Вечером в среду.
— При каких обстоятельствах?
— Ну… как раз с тем парнем, с Гримшо…
— И миссис Оделл ссорилась с убитым?
— Это уж точно, — засмеялся Шик.
— Видимо, это дело не такое смешное, как вы думаете, Шик. Итак, вы абсолютно уверены, что видели эту женщину вместе с Гримшо?
— Голову даю на отсечение.
Инспектор повернулся к миссис Оделл.
— И вы продолжаете настаивать, что вообще не были знакомы с Альбертом Гримшо?
Ее вздернутая верхняя губа задрожала. Оделл поспешил ей на помощь. Он оглядел всех угрожающе и процедил:
— Раз моя жена сказала «нет», хотел бы я посмотреть н<? того, кто этому не поверит.
Казалось, инспектора глубоко тронули эти слова.
— Шик, а этого задиристого господина вы когда-ни-будь видели?
Он указал большим пальцем на гиганта-ирландца.
— Нет, не могу утверждать.
— Хорошо, Шик. Возвращайтесь в свое заведение.
Хозяин кабачка тяжело поднялся и вышел.
— Как ваша девичья фамилия, миссис Оделл?
Ее беспокойство заметно возросло.
— Моррисон.
— Лили Моррисон?
— Да.
— Как давно вы замужем за мистером Оделлом?
— Уже два с половиной года.
— Так. Ну, а теперь послушайте меня, Лили Моррисон-Оделл. Вот здесь у меня кое-какие полицейские акты, которые, вероятно, заинтересуют и вас. Пять лет назад Альберт Гримшо был арестован и отправлен в Синг-Синг. С тех пор вы действительно не имели никаких отношений с ним. Это верно. Но несколько лет до этого вы с ним жили… По какому адресу, сержант Велье?
— 10-я улица, дом № 5,—отозвался Велье.
Оделл вскочил, лицо его побагровело от гнева.
— Жила с ним? — проревел он. — Задирай свою юбку, вонючее ты брехло! Я превращу твою задницу в кашу!
С поднятыми кулаками он двинулся на нее, но вдруг его голова дернулась так сильно, что все испугались: не переломился ли позвоночник. Сержант, стоявший сзади, крепко схватил его за шиворот и два раза встряхнул, как нашкодившего мальчишку. Оделл сразу обмяк и без ма* лейшего сопротивления позволил усадить себя на стул.
— Сбавь обороты, парниша, — дружелюбно сказал ему Велье. — Тебе не стоит забывать, что всякие штуки в таком роде легко могут обернуться оскорблением лица при исполнении служебных обязанностей.
Оделл все еще тяжело дышал и даже не решался высвободиться из кулака Велье, который все еще сжимал воротник его пиджака.
— Я думаю, теперь он станет умнее, Томас, — сказал инспектор скучающим тоном, как будто не случилось ничего особенного. — Ну, миссис Оделл, может, теперь мы продвинемся вперед?
Женщина, которая смотрела вокруг с безграничным мужеством, вдруг безудержно разрыдалась.
— Я ничего не знаю, — пролепетала она сквозь слезы. — Я не знаю, о чем вы говорите. Я не знала никого по имени Гримшо. Я никогда…
— Целая гора из ничего и никогда, миссис Оделл, — перебил ее инспектор. — Зачем вас разыскал Гримшо, когда его отпустили из тюрьмы две недели назад?
— Ни слова! — проворчал великан-ирландец.
— Я ничего не знаю — совсем ничего…
Инспектор зло поглядел на ее мужа.
— Вы в курсе, что я могу запереть вас в тюрьму, если вы не будете оказывать полиции помощь в расследовании убийства? Где вы живете?
— В Бруклине, в районе Флетбуш.
— А этот мужчина значится в нашей картотеке, Томас?
Сержант Белье выпустил свою жертву.
— Еще не имел дел с нами, шеф, — с сожалением сказал он.
— А как насчет его жены?
— Кажется, она вела себя прилично.
— Ну вот! — торжествующе воскликнула миссис Оделл.
Вдруг безрезультатный допрос был прерван холодным голосом Эллери:
— Сейчас, пожалуй, самое время позвать нашего всезнающего друга Белла.
Инспектор дал знак Велье, чтобы тот пригласил ночного портье из соседней комнаты.
— Бросьте-ка свой взгляд на этого мужчину, Белл, — попросил инспектор.
Адамово яблоко у Белла так и затанцевало от радости. Он навел на лицо Джереми Оделла свой указательный палец, будто револьвер.
— Это он! Это он!
— Ха! — Инспектор уже стоял на ногах. — Каким же по счету был он, Белл?
Белл секунду смотрел отсутствующим взглядом, потом закричал:
— Теперь вспомнил! Он был предпоследним. Он пришел перед бородатым доктором. Это тот высокий ирландец, о котором я говорил, инспектор.
— Вы вполне уверены?
— Готов поклясться.
— Хорошо, Белл. Сейчас можете идти домой.
Белл удалился. Оделл сжал губы. В его темных глазах мелькнуло отчаяние.
— Что вы теперь скажете, Оделл?
Ирландец потряс головой, будто боксер, который поднимается с пола после тяжелого удара.
— Ничего не скажу.
— Вы когда-нибудь раньше видели человека, который только что ушел?
— Нет!
— И вы не знаете, кто он?
— Нет!
— Это ночной портье из отеля «Бенедикт», — сказал инспектор весь сияя. — Бывали там?
— Нет!
— Он говорил, что видел вас там тридцатого сентября, между десятью и десятью тридцатью вечера.
— Наглая ложь!
— Вы спрашивали у портье, не живет ли в отеле некий Альберт Гримшо.
— Ничего подобного!
— Белл сообщил вам номер комнаты 314, припоминаете, Оделл?
Оделл встал и выпрямился во весь свой рост.
— Теперь послушайте-ка меня. Я исправно плачу налоги и живу как честный гражданин. Я не имею ни малейшего представления о том, что вы тут мне приплетаете. В конце концов, мы ведь здесь не при большевиках! — рявкнул он. — У меня точно такие же права, как и у любого другого! Пойдем отсюда, Лили… Никто не вправе нас задерживать!
Женщина послушно встала. Велье шагнул к Оделлу, какой-то миг казалось, что они набросятся друг на друга. Но инспектор сделал знак Велье, и тот остался на месте. Инспектор наблюдал, как Оделл — вначале медленно, а затем с заметной спешкой — направился к двери.
— Пусти кого-нибудь по его следам, — сказал вполголоса инспектор Квин. Велье пристроился в кильватер к Оделлу и тоже покинул кабинет.
— Самые твердолобые свидетели, которые мне когда-либо попадались, — проворчал Сампсон. — Назвать нас большевиками — это уж слишком!
— Этот Гримшо — тертый калач.
— А Оделлы чертовски подозрительны.
Инспектор беспомощно растопырил пальцы.
Молчание становилось все более тягостным.
Вечером в понедельник, как раз в тот момент, когда инспектор хотел было предложить Эллери отправиться домой вместе с ним, взорвалась бомба. Инспектор уже засунул руку в рукав пальто, когда в кабинет вдруг ворвался Пеппер — по всем признакам, необычайно взволнованный— и взмахнул письмом.
— Инспектор! Мистер Квин! Поглядите-ка! — Он бросил конверт на письменный стол. — Только что пришло почтой. Как видите, адресовано Сампсону. Но поскольку шеф ушел, вручили мне.
Эллери вскочил, подошел и встал рядом с отцом. Оба уставились на конверт. Он был из дешевой бумаги. Адрес напечатали на машинке. По штемпелю можно было определить, что письмо отправили утром с главного почтамта.
Инспектор извлек из конверта листок бумаги, столь же дешевой, как и конверт. На нем было всего несколько строк, напечатанных на машинке. Ни обращения, ни даты, ни подписи. Старик медленно прочитал вслух:
— Пишущий эти строки сделал открытие в связи с делом Гримшо, которое, быть может, заинтересует прокурора.
Поинтересуйтесь семейной историей Альберта Гримшо. Вы обнаружите, что у него есть брат. Но чего вам не узнать, так это того, что* брат тесно связан с этим преступлением. В настоящее время имя этого брата — Гильберт Слоун.
— Что вы на это скажете?! — воскликнул Пеппер.
Оба Квина посмотрели вначале друг на друга, а потом разом — на помощника прокурора.
— Если это правда, то в этом что-то есть, — заметил инспектор. — Но это может оказаться и простой уловкой.
— Даже если это и правда, — спокойно проговорил Эллери, — я не вижу в этом особой важности.
Лицо Пеппера вытянулось.
— Ну да! Слушайте, разве Слоун не утверждал, что никогда не видел Гримшо? А если он действительно его брат, то, выходит, он лжет, и по-крупному!
Эллери покачал головой.
— Поймите чисто по-человечески, Пеппер. Что же странного в том, что Слоун стыдится братца, который был просто висельником. А то, что Слоун промолчал при виде трупа убитого, объясняется тем, что он боялся утратить свое общественное положение.
— Иу, мне все тут не кажется таким уж простым, — сказал Пеппер озлобленно. — Что вы намерены предпринять, инспектор?
— Начнем с того, что поглядим на это письмо пристально— под лупой, — сухо сказал Старик. Он созвонился с экспертами-почерковедами п пригласил мисс Ламберт.
Юная дама с острыми чертами лида почти в тот же миг появилась в святая святых инспектора.
— О чем идет речь, инспектор?
Старик через стол протянул ей письмо.
— Что вы скажете об этом?
Несмотря на свой великий дар — определять человека по почерку — Уна Ламберт в этом случае не смогла найти существенных зацепок. Письмо, как установила она, было напечатано на машинке «Ундервуд» новейшей модели. Рассматривая шрифт с помощью лупы, Уна нашла мелкие признаки, характерные только для этой машинки, которые при печатании постоянно повторялись. Исходя из этого, она обещала опознать любой текст, который напечатают на этой машинке. Но больше она ничего не смогла сказать.
Затем инспектор послал Белье с письмом в криминалистическую лабораторию, чтобы там его сфотографировали и обследовали — нет ли каких отпечатков пальцев.
— Пойду сыщу прокурора, — сказал Пеппер с отчаянной решимостью. — У пего это письмо явно вызовет больше радости, чем у вас.
— Что ж, ищите, — заключил Эллери. — И сообщите ему заодно, что мы тем временем заглянем в дом № 13.
Инспектор, казалось, был так же огорошен этим заявлением, как и Пеппер.
— Что это ты задумал, парень? Риттер уже перевернул эту виллу Нокса вверх дном. У тебя что, есть какая-то особая идея?
— Мои идеи еще витают в воздухе, — ответил Эллери. — Я ценю Риттера как человека чести — так сказать, рыцаря без страха и упрека, но насчет его наблюдательности у меня есть некоторые сомнения.
Была уже ночь, когда инспектор, Эллери и сержант Белье оказались перед мрачным фасадом дома № 13.
Пустая вилла Нокса как две капли воды походила на соседнюю виллу Халькиса. Большие старомодные окна в стенах из серого камня придавали ей сходство с домом, в котором живут привидения.
— У тебя есть ключ, Томас?
Даже инспектор почувствовал какую-то глубокую тоску, которой веяло от пустого дома, и потому говорил приглушенным тоном.
Белье молча достал массивный ключ от двери. Входная дверь заскрипела и закрылась за ними. Белье включил свой карманный фонарик. Они прошли по всем пустым комнатам, вздымая пыль, и их шаги гулко разносились по всему дому.
— Ну что, ты удовлетворен? — проворчал Старик, когда они вернулись в холл при входе. Он от души чихнул.
Эллери обратился к сержанту:
— Вам разве ничего не рассказывали про какой-то древний сундук?
— Конечно, Риттер нашел его в подвале.
Подвал тянулся под всем домом. Свет фонаря падал на его потолочные балки и столбы, которые отбрасывали фантастические тени. В нескольких шагах от лестницы громоздились остатки старого сундука, доски которого, совершенно прогнившие, не распадались только потому, что были перехвачены мощными стальными лентами. Крышка слетела с петель, а замок косо висел на источенной червями доске.
— Ты здесь ничего не найдешь, — сказал инспектор. — Риттер абсолютно ясно доложил, что обследовал сундук.
— Разумеется, разумеется, — пробормотал Эллери и правой рукой, облаченной в перчатку, отбросил крышку в сторону. Внутри деревянного сундука не было совсем ничего. Эллери хотел было снова Закрыть сундук, но вдруг нагнулся и принюхался.
— Эврика! — воскликнул он наконец. — Запах все еще ощущается.
Старый Квин и Белье принюхались.
— Видит бог, — проворчал инспектор, выпрямляясь, — тот же самый запах, что и в гробу. Только слабее, значительно слабее.
Эллери отпустил крышку, она с грохотом захлопнулась.
— Вот именно. Таким образом, мы нашли то уютное местечко, — которое первоначально было уготовано бренным останкам Гримшо.
— Следует благодарить небеса за каждый малый дар, который мы получаем свыше, — благочестиво сказал инспектор. — Во всяком случае, я не понимаю, как это баранья башка Риттер ничего не унюхал.
Эллери резюмировал, обращаясь больше к самому себе:
— Вероятно, Гримшо задушили здесь. Труп его засунули в сундук. Этот брошенный дом, в принципе, был идеальным тайником для тела. Но тут умер Халькис, и убийце пришло в голову, что ему предоставляется уникальный случай скрыть следы своего преступления. Он дождался похорон, ночью, в среду или в четверг, пробрался в этот подвал и вытащил труп через вон ту дверь, — и он указал на ветхую дверь, которая вырисовывалась на задней стене, —в сад и оттуда — на кладбище. Если это и в самом деле было так, то труп Гримшо пролежал в этом сундуке четыре или пять дней.
Он осветил все углы неуютного подвала. Казалось, кроме сундука в нем ничего не было. И все же он рассмотрел еще огромный ящик с железными клапанами и какими-то монометрами.
— Отсюда шло центральное отопление по всему дому. — Эллери распахнул ржавую дверцу печи и направил луч фонаря в топку. — Здесь что-то есть. Папа, Белье, быстро сюда, — воскликнул он вдруг.
Все трое заглянули в печь. В самом низу на решетке лежала маленькая кучка пепла, из которой торчал кусочек обгоревшей белой бумаги. Эллери достал из кармана лупу, осторожненько приблизил ее к несгоревшему клочку и направил на нее луч фонаря.
— Ну? — спросил инспектор.
— Я полагаю, — медленно проговорил Эллери, выпрямляясь и пряча лупу, — я полагаю, что мы наконец нашли завещание Джорджа Халькиса.
Славному сержанту потребовалось десять минут, чтобы решить проблему, как ему выудить из кучи пепла кусочек бумаги, чтобы не повредить его, такой он был хруп-
кий. Наконец это удалось ему, когда он подцепил клочок тонким острым гвоздем, закрепленным на конце трости Эллери. Как и предсказал Эллери, клочок бумаги, без сомнения, был частью завещания Халькиса. Каким-то чудом фортуна распорядилась так, что сохранилось именно то место, где было вписано имя нового наследника галереи Халькиса. Крайне неразборчивым почерком, в котором инспектор тотчас же узнал почерк слепого Джорджа Халькиса, там было написано: Альберт Гримшо.
— Это подтверждает показания Нокса, — сказал инспектор, — и доказывает, что по новому завещанию Слоун фактически исключался из числа наследников.
— Совершенно, — сказал Эллери. — Тот, кто сжег этот документ, показал себя редкостным недотепой… Загадочно, весьма загадочно.
— Ясно одно, — удовлетворенно сказал инспектор, — Слоун постарается изо всего этого вывернуться. Анонимное письмо, теперь вот — завещание, мертвый Гримшо, который, видимо, был его братом, — все это явно послужит для него причиной нескольких бессонных ночей. Ты здесь все закончил, мой мальчик?
Эллери кивнул. Он еще раз обвел фонарем подвал.
— Полагаю, что мы нашли здесь все, что можно было найти.
Оба Квина и сержант Белье направились к вилле Халькиса и стучали, пока не открыл дворецкий. В ответ на вопрос инспектора Уикс сообщил, что все живущие на вилле в данный момент находятся дома. Трое пришедших направились в библиотеку, инспектор сурово распорядился, чтобы туда как можно скорее явился Гильберт Слоун.
Инспектор подошел к телефону, который стоял на письменном столе Халькиса, позвонил Пепперу и сообщил ему, что завещание найдено. Пеппер пообещал немедленно приехать. Второй звонок — в управление полиции — кажется, не слишком удовлетворил Старика.
— Джимми не знает, как подступиться к этому анонимному письму. Никаких отпечатков пальцев. Писавший, должно быть, очень осторожный тип… Ну, входите же, Слоун! Хочу поговорить с вами.
Слоун нерешительно вошел в комнату, озираясь, присел на краешек стула и скромно сложил руки на коленях. Эллери прикурил сигарету и сквозь клубы дыма стал рассматривать Слоуна в профиль.
— Слоун, — инспектор начал без обиняков, — мы поймали вас на лжи, и не один раз.
Слоун побледнел.
— Опять начинается… Я уверяю вас…
— Вы уверяли нас, что до эксгумации никогда не видели Альберта Гримшо, — перебил его инспектор. — Вы продолжали настаивать на этой очевидной лжи даже после того, как ночной портье из отеля «Бенедикт» узнал в вас одного из тех людей, которые посещали Гримшо ночью тридцатого сентября.
— Ну, конечно, — запинаясь, пробормотал Слоун, — он говорил неправду.
— Ах, он говорил неправду? — Инспектор подался вперед и фамильярно похлопал Слоуна по колену. — Ну, а что вы ответите, мистер Гримшо, если я скажу вам: мы знаем, что вы — брат Альберта Гримшо?
Нельзя утверждать, что Слоун, услыхавший это, представлял собой особо приятное зрелище. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег; глаза вылезли из орбит, а на лбу выступил крупный пот.
— Маленький сюрприз для вас, Слоун, а?.. Ну, давайте, выкладывайте свою подноготную!
Инспектор был очень нетерпелив.
Наконец Слоуну удалось немного прийти в себя. Он собрался с мыслями и снова обрел дар речи.
— Как, черт побери, вы докопались до этого?
— В конце концов, это наше дело. Но ведь это и в самом деле так, вы же не будете отрицать?
— Нет. — Слоун вытер пот со лба. — Нет… Но я не понимаю, как вы…
— Объяспите-ка нам все, Слоун!
— Альберт и вправду был моим братом. Когда отец и мать у нас умерли — это было много лет назад, — мы остались совсем одни на свете. У Альберта всегда был тяжелый характер. Мы крупно поссорились и расстались.
— И вы сменили свою фамилию?
— Да. Разумеется, когда-то меня звали Гильбертом Гримшо. — Он сглотнул слюну, глаза его увлажнились. — Когда Альберт в первый раз попал в тюрьму, я взял девичью фамилию своей матери, потому что думал — не переживу позора. Я начал все с нуля и сообщил Альберту, что в будущем не желаю иметь с ним ничего общего… Альберт не знал, что я сменил фамилию. Я уехал с родины. Так я появился в Нью-Йорке и открыл тут свое дело… Но я поручил следить за Альбертом, и длилось это достаточно долго. Я боялся, что он начнет меня шантажировать, если нападет на мой след. Конечно, он был моим братом, но в то же время — неисправимым бездельником и человеком никчемным.
— Значит, вы приходили в отель к Гримшо ночью в ту пятницу?
Слоун вздохнул.
— Бессмысленно продолжать запираться. Да. Он не знал, что мне известен весь его прискорбный жизненный путь. Мне было известно, где он находился после того, как во вторник вышел из тюрьмы. И вечером в четверг я отправился в отель, чтобы переговорить с ним. Мне не нравилось, что он избрал полем своей деятельности Нью-Йорк. Я хотел убедить его уехать.
— Секунду, мистер Слоун, — вмешался Эллери, — когда вы видели своего брата в последний раз — до того, как посетили его в четверг вечером?
— С тех пор как взял фамилию Слоун, я не встречался с ним.
— Отлично, — пробормотал Эллери и вновь предался созерцанию колец дыма. от собственной сигареты.
— Что произошло между вами в ту ночь? — спросив инспектор Квин.
— Ничего не произошло… Клянусь вам! Я спросил его, что он намеревается делать и попытался убедить покинуть город. Я предложил ему деньги… Это его поразило. По его ухмылке я понял, что зрелище моих унижений доставляет ему удовольствие… Скоро мне стало ясно: умнее было избежать этой встречи, тем более что он заявил, что уже долгие годы не вспоминал обо мне. Я предложил ему пять тысяч долларов за то, чтобы он никогда больше не возвращался в этот город. Я привез деньги мелкими купюрами. Он взял их и обещал выполнить все мои просьбы. Затем я ушел.
— После этой встречи вы еще раз говорили с ним?
— Нет. Я думал, что он и в самом деле уедет. Вы не можете себе представить, что я пережил, когда вскрыли гроб и я увидел там его труп.
— Во время вашей беседы вы назвали ему свою теперешнюю фамилию? — спросил Эллери.
Слоун, казалось, еще отходил от пережитого потрясения.
— Конечно, нет. Думаю, ему бы и в голову не пришло, что меня уже не зовут Гильбертом Гримшо. Поэтому я и был так удивлен, когда инспектор сообщил мне, что ему стало известно о наших родственных связях.
— Тем самым вы хотите сказать, — быстро спросил Эллери, — что никто не знал, что Гильберт Слоун — брат Альберто Гримшо?
— Совершенно верно. — Слоун снова вытер пот со лба. — Я никому не говорил вообще, что у меня есть брат. Даже своей жене. И Альберт никому не мог рассказать об этом, потому что не знал, что я теперь ношу фамилию Слоун.
— Очень странно, — проворчал инспектор.
— В высшей степени странно, — подтвердил Эллери. — Мистер Слоун, а ваш брат знал, что вы как-то связаны с Джорджем Халькисом?
— О, нет! Совершенно определенно — он не знал. Он просто по-хамски, в своей обычной манере, спросил, чем я теперь занимаюсь. Естественно, я отбрил его. У меня не было никакого желания наводить его на свой след.
— И еще одно. Вы что, в четверг вечером встретились со своим братом где-то и пошли с ним в отель?
— Нет. Я пришел туда один. Я вошел в холл отеля сразу же следом за Альбертом и каким-то другим мужчиной, который явно не хотел, чтобы его узнали…
У инспектора вырвался возглас удивления.
— Лицо того мужчины мне увидеть не удалось. Откуда пришел Альберт, я и понятия не имел. Я узнал у портье номер его комнаты и поднялся на четвертый этаж. Некоторое время пришлось ждать в коридоре, в надежде, что тот, кто сопровождал Альберта, выйдет из комнаты, и брат останется в одиночестве…
— Вы неотрывно наблюдали за дверью 314-го номера? — резко спросил Эллери.
— И да, и нет. Мне кажется, визитер Альберта выскользнул из номера как раз в тот миг, когда я отвлекся. Некоторое время спустя я постучал. Прошло секунд двадцать, а затем Альберт открыл дверь.
— И в комнате больше никого не было?
— Да. Альберт мне и словом не обмолвился, что кто-то был у него в гостях. — Слоун вздохнул. — И я тоже не стал спрашивать, кто у него был, потому что для меня было гораздо важнее закончить неприятные торги с ним. Было ни к чему задавать невежливые вопросы.
Вдруг инспектор сказал:
— У меня, пожалуй, все. Благодарю вас.
Слоун вскочил.
— Это я должен благодарить, инспектор. Вы так по-человечески обошлись со мной. И вы тоже, мистер Квин.
Они молча проводили его взглядом. Несколько мгновений спустя тяжело хлопнула входная дверь.
В тот же момент в комнату влетел Пеппер с лицом, раскрасневшимся от усердия. Прежде всего он хотел видеть то, что осталось от завещания.
— Если мы действительно сможем доказать, что этот клочок бумаги на самом деле остался от завещания Халькиса, — сказал он задумчиво, — и сможем связать эту находку с историей, которую нам рассказал достопочтенный мистер Нокс, то результатом всего этого будет целая серия сложных процессов по разделу наследства, которые так отравляют жизнь судьям.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что тогда галерея Халькиса на самом деле должна будет отойти Альберту Гримшо, то есть его наследникам, если только нам не удастся доказать, что подпись дана недобровольно, под давлением.
Они ошеломленно посмотрели друг на друга. Инспектор медленно проговорил:
— Я понимаю, а Слоун ведь явно ближайший родственник Гримшо.
Он повел плечами и рассказал Пепперу о показаниях Слоуна. В некоторой растерянности они склонились над обугленным кусочком бумаги. Затем вдруг разом подняли головы, когда за дверью послышались легкие шаги. Появилась миссис Вриленд. В своем блестящем черном платье она выглядела необычайно соблазнительно. Пеппер стремительно схватил клочок бумаги и спрятал в свой бумажник.
— Пожалуйста, подходите поближе, миссис Вриленд, — сказал инспектор любезно. — Вы хотели поговорить со мной?
— Да. — У нее был затравленный вид. — Я хочу сообщить вам кое-что важное, что раньше скрывала, — шепнула она.
— Вот как?
— Вечером в среду на прошлой неделе…
— В день после похорон? — быстро спросил инспектор.
— Да. Было уже поздно, уже была ночь, а я опять не могла заснуть… И в эту ночь я встала и подошла к окну своей спальни. Оттуда мне виден двор и сад у дома, и я заметила, как какой-то человек проскользнул через двор и открыл калитку на кладбище, инспектор.
— Это и в самом деле очень интересно, миссис Ври-ленд, — сказал инспектор любезно. — И кто же был этот человек?
— Гильберт Слоун.
Она произнесла это имя с такой горячностью, что это даже пугало.
Пеппер торжествующе сжал правый кулак. Только Эллери сохранял безразличие. Он изучал эту женщину таким взглядом, будто она была бактерией под микроскопом.
— Гильберт Слоун… Вы совершенно уверены, что это был он, миссис Вриленд?
— Голову даю на отсечение.
— Если ваши показания соответствуют истине, то они, разумеется, очень важны. Я должен просить вас дать нам максимально точные сведения. С какой стороны Слоун зашел во двор?
— Он вышел из тени под моим окном. Откуда он пришел— точно сказать не могу, быть может, вышел из виллы Халькисов. По крайней мере, у меня осталось такое впечатление.
— Как он был одет?
— Он был в шляпе с мягкими полями и в демисезонном пальто.
— Вы сказали, что было уже очень поздно, миссис Врилеид? — позволил себе вопрос Эллери.
Она повернулась к нему.
— Да. Который был час, я точно не скажу, но было далеко за полночь.
— В это время на дворе, должно быть, совсем темно, — сказал Эллери ровным голосом. — И вы могли разглядеть его лицо?
— Нет. Но я знаю фигуру Гильберта и его походку… — Она прикусила губу.
— Значит, если будет необходимость, вы готовы повторить это под присягой в суде? — спросил Старик.—
То, что в ту ночь Гильберт Слоун шел через двор и сад на кладбище?
— Да.
— Вы еще оставались у окна, когда он исчез из виду на кладбище? — спросил Пеппер.
— Да. Он вернулся только спустя минут двадцать. Быстро прошел через двор и пропал из виду как раз под моим окном. Никаких сомнений, что он снова вошел в дом.
— Больше вы ничего не видели? — настаивал Пеппер.
— Бог мой, — сказала она сердито, — неужто вам этого недостаточно?
Инспектор посмотрел на нее внимательно.
— Он нес с собой что-нибудь, когда шел на кладбище, миссис Ври ленд?
— Нет.
Инспектор повернулся, чтобы скрыть свое разочарование. Эллери продолжил допрос.
— Почему вы не сделали этого заявления раньше, миссис Вриленд?
Она сердито воззрилась на пего: явно опасаясь, что ее заманят в какую-то ловушку.
— Я не считала, что это важно! Я вообще только сейчас вспомнила об этом.
— Так, — сказал инспектор, — это все, что вы можете нам сообщить, миссис Вриленд?
— Да.
— Настоятельно прошу вас никому больше не рассказывать о том, что вы видели. Никому, понимаете? А сейчас можете идти.
Она вышла не оборачиваясь. Инспектор закрыл за пей дверь и потер руки.
— Сразу все приобретает иной вид, — довольно сказал он. — То, что эта баба говорит правду, ясно ребенку.
— Прошу тебя не забывать, — заметил Эллери, — что дама не разглядела лица этого благородного незнакомца.
— Думаете, она солгала? — спросил Пеппер.
— Я думаю, она считает правдой то, о чем рассказала нам.
— Я за то, чтобы сейчас же довести дело до логического конца, — сказал Пеппер. — Следующим нашим ша-гбм, наверное, должен быть обыск комнат, в которых живет Слоун.
— Совершенно согласен с вами, — ответил инспектор. — Ты пойдешь с нами, Эллери?
Эллери вздохнул и направился следом за инспектором и Пеппером. Его надежды на успех были небольшими.
Комнаты Слоуна на верхнем этаже представляли собой спальню и гостиную. Инспектор и Пеппер со всеми своими криминалистическими навыками и чутьем обыскали каждый уголок, тогда как Эллери отказался принять участие в обыске. Пеппер не удовольствовался тем, что выстукал стены и закатал ковры в трубочку. Когда он оперся на письменный стол, чтобы выяснить, нет ли там особенно утонченных тайников, его взгляд прямо-таки приковала к себе большая художественно оформленная табакерка. В ней был золотистого цвета табак для трубок.
— Место для табакерки выбрано не совсем обычное, — сказал он и запустил пальцы в табакерку. И вдруг замер. Он нащупал холодный металлический предмет.
— Гром и молния! — воскликнул он приглушенно.
Инспектор, который осматривал камин, поднял голову, вытер пятно сажи со щеки и подскочил к письменному столу. И безразличие Эллери разом улетучилось. Пеппер дрожащими пальцами держал ключ. Инспектор взял ключ себе и засунул в карман жилета.
— Думаю, что этого достаточно. На этом можем прекратить дальнейшие поиски здесь. Если это ключ от той двери, о которой я думаю, развернется чертова свистопляска.
Они поспешили вон из комнаты. Внизу в холле уже ждал сержант Велье.
— Я послал человека в отель «Бенедикт» за книгой записи постояльцев, — сообщил он. — Он уже должен вернуться.
— Сейчас это уже ничего не добавит, Томас, — шепнул инспектор, осторожно озираясь. Он вытащил ключ, сунул его в руку Велье и прошептал ему что-то на ухо. Велье кивнул и исчез. Миг спустя хлопнула входная дверь.
— Господа мои, — сказал инспектор радостно, взял необычайно большую понюшку табаку и оглушительно чихнул. — Это дело так же ясно и прозрачно, как самые густые чернила. Не будем кому-либо мешать здесь, пойдем в библиотеку!
Они сели в кабинете Халькиса и стали молча ждать.
Инспектор приоткрыл дверь так, чтобы оставалась маленькая щелочка, и прислушивался. Когда вернулся Белье, несмотря на свой обычный темперамент, он выказывал явственные признаки волнения.
— Ну, Томас, это он?
— Ясное дело, он!
— Клянусь бородой пророка! — торжествующе воскликнул инспектор. — Ключ из табакерки Слоуна подходит к двери подвала виллы Нокса.
Пеппер, как дородный воробей, запрыгал по комнате, тогда как Эллери напоминал мрачного ворона, который топорщит черные перья и откладывает свое карканье до более подходящего времени.
— Это дело с ключом важно в двух смыслах, — сказал инспектор. — Во-первых, мы узнали, что Гильберт Слоун, который имел вескую причину украсть завещание, имел доступ в подвал, где были найдены остатки завещания. Другими словами, именно он и сжег завещание в печи. Во-вторых, мы знаем, что труп Гримшо находился в сундуке, пока не появилась возможность засунуть его в гроб к Халькису. И для этого было важно обладать ключом от подвала.
— Да, наше дело, наконец, тронулось с места, — сказал Пеппер и потер подбородок. — Пойду-ка я сразу к Вудраффу и установлю, согласуется ли то, что написано на обрывке с его записью в завещании.
Он подошел к телефону на столе и набрал номер.
Слуга Вудраффа ответил, что господин его вышел, но, вероятнее всего, вернется домой через полчаса. Пеппер поручил ему передать, чтобы адвокат ждал его.
— Это как раз тот случай, — хихикнул инспектор, — когда твое искусство логических приплясываний на канате гроша ломаного не стоит, мальчик мой.
Эллери проворчал что-то неразборчивое.
— Ты запутываешь самые простые вещи, — продолжал инспектор с хитрым видом, — когда приписываешь всем людям самые утонченные движения души. А здесь все ясно. У Слоуна были две хорошенькие причины избавиться от Гримшо, который сидел у него на шее. Гримшо был для него опасен во многих отношениях. Вероятно, он пытался шантажировать Слоуна. Но это была еще не самая главная причина. Главной была история с завещанием. Слоун не мог перенести, что кто-то лишит его наследства. Он должен был устранить своего непрошенного братца и уничтожить документ, чтобы через жену спокойно и безопасно стать владельцем галереи Халькиса. Ты можешь что-нибудь на это возразить?
— О нет…
Инспектор улыбнулся.
— Как ты и доказал, столь убедительно, когда излагал свое ошибочное заключение о Халькисе-преступнике, убийце требовалось сфабриковать ложные улики, чтобы бросить тень подозрения на другого, в данном случае на Халькиса. Но поскольку он не мог предвидеть внезапной смерти Халькиса, ему нужна была уверенность, что слепой будет молчать. А это, в свою очередь, было возможно только в том случае, если он тоже знал о тайне украденного Леонардо. Ты сам доказал, что здесь единственно замешан неизвестный партнер Гримшо. Вот, значит, Слоун и является неизвестным партнером Гримшо.
Эллери крякнул.
— Ну, конечно, я знаю… — нетерпеливо продолжил инспектор, — это означает, что Слоун не сказал нам пи слова правды. Если действительно партнером Гримшо был он, то Гримшо был в курсе, что сейчас он носит фамилию Слоун и связан с Халькисом. Во-вторых, Слоун, вероятнее всего, и был тем человеком, который пришел в отель «Бенедикт» вместе с Гримшо, а не вторым посетителем, как он утверждает, заметившим, как Гримшо со своим спутником уехал на лифте. Он неоспоримо доказывает, что Слоун был сообщником Гримшо и что единственная личность, которую мы не смогли еще установить, — это второй посетитель, тот, что пришел вслед за Слоуном и Гримшо. Один бог знает, кто был этот таинственный незнакомец.
— Да, эго был бы очень важный пункт, — заметил Эллери. — Но вот теперь, когда ты здесь так славно изложил все причины для убийства, я хотел бы также услышать от тебя, как ты сам восстанавливаешь ход событий в этом деле.
— Нет ничего легче. Слоун похоронил Гримшо в ночь со среды на четверг в гробу Халькиса. Это была та ночь, когда миссис Вриленд видела, как он идет через двор. Я предполагаю, что он прошел этой дорогой два раза, иначе она увидела бы, как он несет труп.
Эллери покачал головой.
У меня нет сейчас достаточно веских доводов; чтобы опровергнуть твои слова, папа. Но то, что ты говоришь, ни в какие ворота не лезет.
— Чушь. Иногда ты бываешь упрям, как осел. Разумеется, Слоун похоронил своего брата и, вероятно, использовал этот случай, чтобы забрать себе завещание из гроба и окончательно его уничтожить. По этой же причине он велел Гримшо взять у Халькиса вексель — чтобы потом устранить брата. Все сходится один к одному, мальчик мой!
— Ты считаешь?
— Факты говорят сами за себя. Черт меня побери еще раз! Ключ от подвала в табакерке Слоуна — безупречное доказательство. Клочок от завещания в печи — безупречное доказательство. И, наконец, венчает дело только что открывшийся факт, что Гримшо и Слоун были братьями… Одумайся, мальчик мой! Не притворяйся, что ты глупее, чем есть.
— Пожалуйста, избавь меня от всех этих объяснений, папа, — вздохнул Эллери. — Один раз я уже обжегся, во второй раз меня не проведешь на ложных уликах.
— Не собираешься ли ты всерьез утверждать, — сказал инспектор, разозлившись не на шутку, — что Слоуну кто-то подложил ключ в табакерку, чтобы ложно обвинить его?
— Не могу тебе дать на это никакого ответа, — сказал Эллери и встал. — Во-вторых, я еще не все ясно представляю себе, чтобы пускаться в спор. Но я надеюсь на бога, который даст мне силы обмануть обманщика.
— Чистейшей воды ерунда! — воскликнул инспектор, так и подпрыгнув с кресла. — Томас, бери пальто и шляпу да позови парочку людей. Пойдем-ка нанесем визит в галерею Халькиса. Если Пеппер принесет нам повоешь, что кусок из завещания подлинный, то Слоун уже сегодня ночью будет посажен под замок и будет отвечать за убийство!
Мэдисон-авеню, на которой находилась галерея Халькиса, в поздний час, когда инспектор Квин, Эллери, сержант Велье и несколько детективов свернули на нее, была темна и безлюдна. Света в галерее не было, как можно было судить по большим стеклам витрин. Главный вход закрыли решеткой, через которую проходил ток.
Велье подошел к боковому подъезду и нажал на кнопку, рядом с которой значилось «Ночной звонок». Реакции не последовало. Велье позвонил еще раз. Прошло еще пять минут, и Велье кивнул своим людям. Они умело взломали дверь и вошли в темное фойе. В свете фонарей они взломали и вторую дверь, не обращая ни малейшего внимания на охранную сигнализацию. Они оказались теперь в длинном помещении, на стенах которого висели картины. В конце галереи через широко открытую дверь слева падала полоса света.
— Слоун! Мистер Слоун! — воскликнул инспектор. Никакого ответа.
Они быстро побежали на свет.
На пороге они остановились и затаили дыхание. Упав головой на письменный стол, лежал Гильберт Слоун, бесстрастно освещаемый торшером. И не надо было обладать тренированным взглядом криминалиста, чтобы заметить, что он находится уже по ту сторону земного правосудия. Кто-то включил верхний свет. Они беспомощно воззрились на размозженную голову, которая покоилась на зеленом сукне письменного стола. Тело обмякло в кожаном кресле, рядом с левой рукой, которая соскользнула на пол, лежал револьвер, как будто он только что выпал из разжавшихся пальцев. Не притрагиваясь к телу, инспектор осмотрел правый висок покойного. Затем Старик опустился на колени и с особой предосторожностью поднял револьвер. Барабан был полностью заряжен. Сделан был только один выстрел. Инспектор понюхал отверстие ствола и кивнул.
— Если это не самоубийство, — заявил он, поднимаясь, — я готов съесть свою шляпу.
Эллери огляделся в комнате. Она была небольшой и со вкусом обставленной. Не было заметно ни малейших следов борьбы.
Инспектор завернул револьвер в платок и отправил одного из детективов выяснить, чей он. Затем обернулся к Эллери.
— Ну, наконец, этого-то тебе достаточно или ты считаешь все еще, что это чисто театральный эффект?
— Нет, все выглядит так, как будто все подлинно, — пробормотал Эллери. — Но тем не менее я не могу понять одного. После нашего разговора со Слоуном он мог не опасаться, что подозрение падет на него. О завещании мы не сказали ни слова, ключа еще не нашли к тому времени, и миссис Вриленд еще не приходила и не рассказала обо всех своих наблюдениях. Я подозреваю, что…
Эллери подвинул к себе телефон, стоявший на столе Слоуна. Он позвонил на телефонную станцию и поговорил с дежурным… Внимание инспектора вдруг привлекли какие-то звуки. Вдали завыла сирена, по Мэдисон-авеню пронеслись и остановились перед галереей несколько машин, и сразу же затопало множество ног. Инспектор вышел в коридор галереи. Холодное презрение, которое выказал сержант Велье охранной сигнализации, дало свои результаты. Мрачного вида люди с револьверами наготове ворвались в храм высокого искусства. Инспектору пришлось потратить несколько минут на то, чтобы убедить стражей порядка, что он на самом деле знаменитый инспектор Квин, а люди, которые стоят с поднятыми руками у стен, — детективы, а не грабители. После того как те уехали, он вернулся в кабинет. Эллери сидел в еще более скверном настроении, чем раньше.
— Ну, разузнал что-нибудь?
— Мне просто не верится… Сегодня ночью звонили в галерею Халькиса один раз, — печально сказал Эллери. — А именно — в течение последнего часа. Мне также удалось установить номер телефона, с которого звонили. Звонили с виллы Халькиса.
— Ага! Кто-то подслушал нашу беседу с миссис Вриленд и сразу же поставил в известность Слоуна. Томас!
Велье появился на пороге.
— Сейчас же отправляйся на виллу Халькиса и допроси всех; я должен знать, кто был дома, когда мы обыскивали комнаты Слоуна и когда мы разговаривали со Слоуном и миссис Вриленд. Попробуй выяснить, кто сегодня ночью пользовался телефоном. В особенности спроси на этот счет миссис Слоун, понял?
— Сообщить ей новость? — пророкотал Велье.
— Почему бы и нет? Возьми с собой несколько человек. Никто не должен покидать виллу без моего разрешения.
Велье ушел.
Инспектора позвали к телефону. Детектив, которого он отослал с револьвером, сообщал, что оружие соответствует полицейскому разрешению, выданному Гильберту Слоуну. Старик довольно кивнул и позвонил в полицейское управление.
— Пусть немедленно прибудет Самюэль Праути, полицейский врач-эксперт!
Эллери между тем обследовал маленький сейф, вделанный в стену за письменным столом.
— Хей! — Он наклонился. Среди различных документов, лежавших в беспорядке, в сейфе блеснуло что-то металлическое. Инспектор схватил это. То были тяжелые старомодные карманные часы, золотая крышка которых вся была исцарапана и порядком потерта.
Инспектор нажал на кнопочку, и крышка открылась.
— Вот этого-то дам и не хватало! Наконец-то мы можем подвести черту под всем делом, Эллери!
На внутренней стороне крышки было написано имя-т-Альберт Гримшо. Гравировка, без сомнения, была старой. Эллери сделал недовольную мину, но инспектор засунул часы в карман жилета с торжествующим видом и сказал:
— Тем самым подтверждаются наши самые смелые предположения. Слоун взял не только вексель, но и часы Гримшо, когда убил его. Если рассматривать все в связи с самоубийством Слоуна, это дает достаточно веское доказательство его вины — как нельзя лучше!
Вскоре на сцене появились Майлз Вудрафф и Пеппер.
— Так, значит, это был Слоун, — сказал Вудрафф. Его круглое лицо было заметно бледнее, чем обычно. — Выходит, дело закрыто, инспектор?
— Слава богу, да.
Адвокат опустился в кресло, сваренное из стальных трубок.
— Относительно завещания: анализ бумаги показывает, что она точно такая же, как на копии у меня в канцелярии, а образец почерка — я имею в виду написание фамилии «Гримшо» — совершенно определенно почерк Халькиса.
— Вот и прекрасно. Вы привезли с собой этот клочок бумаги и копию?
— Конечно. — Вудрафф вручил инспектору большой конверт. — Я еще привез с собой несколько образцов почерка Халькиса.
Старик кивнул одному из детективов.
— Запросите в управлении адрес Уны Ламберт, нашего специалиста по почеркам. Пусть попросят ее от моего имени немедленно сравнить образцы почерка в этом конверте с почерком на обугленном клочке бумаги.
Джонсон чуть ли не столкнулся на пороге со славным доктором Праути, который, как обычно, жевал свою сигару.
— Ну, входите, доктор, — сказал инспектор, пребывая в отличном расположении духа. — Опять подвернулась небольшая работенка для вас.
Праути поставил свою черную сумку на пол, снял шляпу и пальто и принялся за работу. Пять минут спустя он положил инструменты и выпрямился.
— Самоубийство. Где оружие?
— Я уже отправил на экспертизу, — сказал инспектор.
— Вероятно, 38-й калибр?
— Правильно.
— Я спрашиваю только потому, что не нашел пули, — уточнил Праути.
— Что вы хотите этим сказать? — быстро спросил Эллери.
Доктор Праути показал выходное отверстие и указал в направлении, куда должна была полететь пуля дальше.
— Наверное, она вылетела через открытую дверь, — догадался инспектор. — Дверь была открыта, когда мы вошли сюда. Пуля должна быть где-то в галерее.
Инспектор вышел. Он прикинул примерное направление полета пули и направился к толстому старому персидскому ковру, который висел на стене напротив. Несколько уколов острием карандаша, и Старик вернулся с торжествующим видом, неся слегка расплющенную револьверную пулю. Инспектор повертел смертоносную пулю в руке.
— Так оно и есть. Он нажал на спуск, пуля прошла через голову, вышла через левый висок с ослабленной силой, вылетела в галерею и попала в ковер.
Эллери обследовал пулю и снова отдал отцу.
Тот вернулся в угол к Вудраффу и Пепперу.
Когда уносили труп, вбежал сержант Белье. Вытянулся перед инспектором и пророкотал:
— Ничего не могу поделать! Никто не звонил по телефону сегодня ночью. По крайней мере, они так говорят.
— Естественно. Тот, кто звонил, просто не сознается, — заметил инспектор. — Ставлю доллар против козьей какашки, что это миссис Слоун ввела своего супруга в курс дела.
Эллери почти не прислушивался к разговорам, он беспокойно ходил по комнате туда-сюда и еще раз обследовал сейф, затем вернулся опять к письменному столу, заваленному бумагами различного рода. Его внимание привлекла книжка в переплете из тончайшей марокканской кожи. На ней золотыми буквами было вытиснено «Дневник». Инспектор заглянул через его плечо. Страница за страницей были покрыты размашистым и весьма характерным почерком. Эллери сравнил этот почерк с тем, каким были написаны заметки, лежавшие на столе. Рука везде была одна и та же.
— Есть что-нибудь интересное? — спросил инспектор.
— Тебе это не будет интересно, папа, — сказал Эллери. — Я думаю, ты считаешь дело закрытым?
Хмурое настроение Эллери сохранялось до самого раннего утра. Инспектор тщетно использовал все свое отцовское искусство убеждения, изображая сыну прелести спа в уютной постели. Эллери сидел, сгорбившись в кресле перед слабым огнем камина, и, казалось, забыл обо всем окружающем мире. Он читал дневник Слоуна, найденный на письменном столе. Наконец, усталый инспектор отправился на кухню, сварил кофе и стал пить в полном одиночестве, отмечая свой успех. Славный кофейный запах защекотал в носу у Эллери, он как раз закончил свое чтение. Зевая, он потер слипающиеся глаза, вышел на кухню, налил себе полную чашку кофе, и они стали пить его в полном молчании. Наконец Старик бесшумно поставил свою чашку на стол.
— Не хочешь ли ты, мой мальчик, сказать своему старому отцу о том, что тебя так беспокоит?
— Очень мило с твоей стороны, что ты спрашиваешь об этом, — ответил Эллери. — Ты утверждаешь, что Гильберт Слоун убил своего брата Альберта Гримшо? А теперь я спрашиваю тебя, кто же послал анонимное письмо, которое поставило нас в известность о том, что Слоун и Гримшо — братья? Без сомнения, Слоун не писал этого письма. Он должен был оказаться сумасшедшим, чтобы собственноручно наводить полицию на свой след. Вспомни, как Слоун говорил, что никто, даже Гримшо — его собственный брат — не знал, что Гильберт Слоун и Гильберт Гримшо — одно и то же лицо. Стало быть, я спрашиваю тебя еще раз: кто написал это письмо?
— Естественно, Слоун не писал этого письма, — усмехнулся инспектор. — Но мне это совершенно все равно. Я считаю вполне возможным, что он посвятил кого-то в тайну своей родственной связи с Гримшо, взяв с него обет молчания. Скорее всего, это могла быть его жена, хотя не думаю, что очень вероятно, чтоб она написала анонимное письмо…
— К тому же миссис Слоун, по твоей теории, предупредила своего мужа о делах полиции по телефону, — дополнил Эллери рассуждения отца.
— Верно, — согласился инспектор. — Но здесь я вижу еще один выход. Может, у Слоуна был враг? Чертовски опасный, который навел нас на верный след: миссис Ври-ленд! Она написала письмо. Дело фантазии — способ, каким она узнала о том, что Слоун и Гримшо — братья. Но я спорю…
— Остановись, ты потеряешь свои деньги, папа. Тут что-то не так. Голову дам на отсечение, если… — Эллери не договорил. Оба вздрогнули, услышав телефонный звонок.
— Кто, черт побери, звонит в такой нехристианский час? — воскликнул Старик — Алло! О! С добрым утром, да, прекраснее не бывает. А теперь марш снова в постель. Работа по ночам — просто яд для симпатичных девушек… — Улыбаясь, он положил трубку.
Эллери вопросительно поднял бровь.
— Уна Ламберт. Она полагает, что почерк, которым написано имя на клочке бумаги, — явно почерк Халькиса.
Это известие, казалось, не обрадовало Эллери, настолько оно усиливало позиции инспектора.
— Бог мой, просто не могу поверить, что ты печален из-за того, что все дело закончено. Слоун мертв, а стало быть, мертв тот партнер, который знал об истории с украденной картиной Леонардо. Все это останется полицейской тайной. Мы заставим Джеймса Дж. Нокса вернуть украденную картину в музей Виктории.
— Ты получил ответ на свою телеграмму?
— Ни слова. — Инспектор нахмурил лоб. — Не понимаю, почему не отвечает музей.
Эллери помолчал. Он взял дневник Слоуна и снова перелистал страницы.
— Видишь ли, папа, — сказал он наконец. — Это верно — при поверхностном взгляде вся вина ложится на Слоуна. Но меня смущает именно то, как много улик и как хорошо они согласуются между собой. При более внимательном рассмотрении я наталкиваюсь на некоторые маленькие промахи, которые нарушают всю эту гармонию и выводят меня из равновесия. Например, здесь…
Он поднял дневник и показал его отцу. На левой стороне, где были сделаны последние записи, стояла дата: воскресенье, 20-е октября. На правой стороне, где значилось: понедельник, 11-е октября, было пусто.
— Как видишь, в ночь, которая сыграла роковую роль в жизни Слоуна, не было сделано никаких записей. Я кое-что понял из этого. Я внимательно изучил духовное содержание этого дневника. Из него следует, что Слоун был человеком необычайно обостренной чувствительности, человеком, который любил копаться в каждом малейшем движении души. Прежде всего он считал исключительно важными некоторые любовные переживания и описывал их во всех деталях и частностях, осмотрительно не называя имен своих партнерш. Вот я тебя и спрашиваю, — воскликнул он, — вероятно ли, может ли такое быть, чтобы человек, который драматизирует любое малейшее переживание, не коснулся самого важного и тяжелого шага в своей жизни — а именно решения свести счеты с жизнью только для того, чтобы избежать болезненных признаний?
Инспектор встал и положил руку на плечо Эллери.
— Звучит убедительно, мальчик мой, но ничего не доказывает… Кончай ломать себе голову, отправляйся спать.
Эллери прожил всю последующую неделю словно в тумане. Единственным утешением, которое поддерживало его в жизни, был, странным образом, тот факт, что Гильберт Слоун умер быстро и неожиданно. С этой стороны и стал потихонечку развеиваться туман.
Это началось с невинного маленького события, случившегося во вторник девятнадцатого октября, вскоре после полудня. В полицейском управлении появилась миссис Слоун в траурном платье и попросила пропустить ее к инспектору Ричарду Квину, потому что она должна сообщить ему нечто важное.
Инспектор был один, когда ее впустили к нему. Он подвинул ей стул, и она сразу взяла быка за рога.
— Мой муж не был убийцей, инспектор, — сказала она дрожащим от возбуждения голосом.
Инспектор вздохнул.
— Но факты, миссис Слоун…
Кажется, она не обратила на это никакого внимания.
— Я требую справедливости, слышите, инспектор! воскликнула она. — Скандал сведет нас в могилу, меня и моего сына.
— Но, мадам, ваш супруг сам себя казнил. Пожалуйста, подумайте все-таки о том, что его самоубийство…
— Самоубийство! — вскричала она в гневе. — Вы что, все слепые? Самоубийство! — голос ее задрожал, она еле сдерживала слезы. — Моего бедного Гильберта убили, и никто… никто…
Она зарыдала не в силах больше говорить.
Видеть это было тяжело. Инспектор отвернулся к окну. Потом сказал:
— Пока это просто ваше предположение, которое требует доказательств, миссис Слоун. У вас есть доказательства?
Она взвилась.
— Женщине доказательства не требуются! Я просто знаю, и все…
— Дорогая миссис Слоун, — сухо сказал инспектор, — я необычайно сожалею, но если мне не представляют никаких доказательств, исходя из которых можно было бы заподозрить кого-то в убийстве, я связан по рукам и ногам. Дело закончено.
Она встала и молча покинула кабинет.
На поверхностный взгляд этот досадный инцидент не имел ровно никакого значения. Тем не менее он повлек за собой целый ряд важных событий. И много лет спустя Эллери говаривал, бывало, что это дело так и сдали бы в архив, если бы инспектор не рассказал ему за ужином о визите миссис Слоун. Эллери сразу же разволновался.
— Вот как. Значит, она тоже считает, что Гильберт Слоун был убит, — сказал он потрясенно. — Очень интересно.
— Да, интересно следить за бабьей логикой. Ее просто невозможно было убедить.
Старик хохотнул и, как видно, ждал от Эллери слов согласия.
Эллери спокойно ответил:
— Мне кажется, ты недооцениваешь это дело. Я целую педелю просидел сложа руки, но сейчас я начну действовать.
На следующее утро, сразу же после завтрака, Эллери отправился на 54-ю улицу. Вилла Халькиса как будто опустела. Только после долгих звонков из-за двери донесся голос:
— Кто там?
Потребовалась уйма терпения и незаурядное искусство убеждения, пока Уикс открыл дверь, чтобы тут же захлопнуть ее за непрошеным визитером.
Миссис Слоун, как видно, забаррикадировалась в своих покоях наверху. Уикс не переставал рассыпаться в извинениях и сожалениях, утверждая, что ее абсолютно ничто не подвигнет принять мистера Квина.
Эллери, однако, не позволил долго кормить себя баснями. Он поблагодарил Уикса, но тем не менее направился по лестнице на второй этаж. Уикс сразу пал духом, растерянно поглядел ему вслед и бросился сопровождать его, заламывая руки.
План, которым воспользовался Эллери, чтобы получить доступ в гостиную миссис Слоун, был достаточно прост. Он постучал и в ответ на ее возглас: «Иу, кто там еще?» сказал, таинственно приглушив голос:
— Тот, кто не верит, что Гильберт Слоун был убийцей.
Дверь распахнулась, и миссис Слоун предстала на пороге, учащенно вздымая грудь и устремивши нетерпеливый взор на Эллери. Но стоило ей узнать визитера, как разочарованные ожидания обернулись припадком негодования.
— Вы обманщик и негодяй! Я не желаю видеть вас больше! — закричала она.
— Вы несправедливы ко мне, миссис Слоун, — мягко возразил Эллери. — Я не обманываю вас. Я говорю совершенно искрение.
В конце концов лед ее негодования удалось растопить. Она вздохнула и сказала:
— Извините меня, мистер Квин, я была немного не в себе… Входите.
Эллери положил шляпу и трость на письменный стол.
— Позвольте мне сразу же приступить к делу, миссис Слоун. Голые догадки ни к чему нас не приведут. Я намерен еще раз провести расследование по этому делу от начала и до конца, вплоть до самых туманных его аспектов. Но для этого мне нужно ваше полное доверие.
— Вы имеете в виду то, что…
— Я имею в виду, — твердо сказал Эллери, — что в первую очередь вы должны сообщить мне, зачем вы разыскивали Альберта Гримшо в отеле «Бенедикт» несколько недель назад.
Она опустила голову. Эллери ждал, не особенно надеясь на ответ. Но когда она снова подняла на него глаза, он понял, что первый раунд ему удалось выиграть.
— Я
Эллери кивнул, подбадривая ее.
— Я вообще не знала, куда я иду, потому что… — она запнулась и опустила глаза долу, — потому что в тот вечер следила за собственным мужем…
И тихим голосом она сбивчиво рассказала, что еще за несколько месяцев до смерти своего брата Джорджа стала подозревать, что ее муж находится в тайной связи с миссис Вриленд. Ей непременно надо было выяснить правду. Вечером в четверг, тридцатого сентября, она встала на тропу войны. Муж в очередной раз сказал, что у него деловая встреча, как говорил всегда, чтобы иметь предлог уйти из дома после ужина. Она отправилась следом.
Слоун, как показалось ей, бесцельно слонялся по городу. Никакой деловой встречи не было и в помине. Около десяти вечера он подался в отель «Бенедикт». Миссис Слоун с ужасом представила себе, как миссис Вриленд поджидает ее мужа с распростертыми объятиями в каком-нибудь грязном номере. Когда Слоун говорил с портье, ей удалось из-за двери подслушать номер комнаты — 314. После того как Слоун уехал на лифте, она вошла и попросила для себя соседний, 316-й номер. Там она прижалась ухом к стене, но так ничего и не смогла расслышать. И вдруг она услышала, что дверь соседнего номера открывается. Она подскочила к своей двери, приоткрыла и сквозь щелку как раз успела заметить, что ее муж вышел из 314-го номера и по коридору направляется к лифту…
Она очень осторожно выскользнула из своего номера, бросилась вниз по лестнице и увидела еще, как Слоун торопливо выходит из холла на улицу. Она продолжила слежку. К ее удивлению, он направился домой, на виллу. Вернувшись, миссис Слоун искусно порасспросила экономку миссис Симз и выведала, что миссис Вриленд в тот вечер не покидала дома.
Рассказав обо всем этом, миссис Слоун с детским нетерпением поглядела на Эллери, будто ожидая, что он тотчас сообщит ей ответы на все загадки.
— Вы слышали, чтоб еще кто-нибудь входил в 314-й номер, пока вы были в 316-м, миссис Слоун? — задумчиво спросил Эллери.
— Нет. Я только видела, как пришел Гильберт и как он ушел. Если бы за время, пока я там была, дверь открылась еще раз, я обязательно услышала бы.
— Ага. Это уже поможет нам, миссис Слоун. И раз уж вы ответили мне так смело и откровенно, я отважусь задать вам еще один вопрос: вы звонили вечером в прошлый понедельник своему мужу в галерею?
— Нет. Я и понятия не имела, что вы собираетесь его арестовать.
Эллери пристально поглядел ей в глаза. Нет, в ее искренности нельзя было усомниться.
— Последний вопрос, миссис Слоун. Ваш муж когда-нибудь говорил вам о своем брате?
Она покачала головой.
— Никогда. Я думала, что он был единственным ребенком в семье.
Эллери взял шляпу и трость.
— Прошу вас быть терпеливой, миссис Слоун, и, в первую очередь, ни с кем не заводить разговоров на эту тему.
Внизу в вестибюле Эллери услышал от Уикса новость, которая на мгновение озадачила его. Уехал доктор Уордз. После самоубийства Слоуна он собрал чемоданы и покинул столь неуютный дом. Никто и представления не имел, куда он подался.
— А Джоан Бретт… — продолжил было Уикс, но запнулся.
Эллери побледнел.
— Что с мисс Бретт? Она тоже уехала?
— Нет, сэр, еще не уехала, но уже собирается. Милостивая госпожа — я имею в виду миссис Слоун — сообщила мисс Бретт, что ее услуги более не требуются, — сказал Уикс и кашлянул, как бы извиняясь.
— Где она сейчас?
— Наверху в своей комнате, сэр. Я думаю, собирает вещи. Первая дверь направо от лестницы…
Эллери, как ветер, рванулся туда. Но на последней площадке лестницы остановился, потому что услышал голоса. Если он не ошибался, один из них принадлежал Джоан Бретт. Другой был, безусловно, мужским и прямо-таки дрожал от страсти.
— Джоан! Милая! Я люблю…
— Пьяница! — холодно ответствовала Джоан.
— Нет! Джоан! Не шути со мной сейчас. Все очень серьезно. Я люблю тебя, люблю тебя! В самом деле, я…
Последующие глухие звуки позволяли предположить, что завязалась какая-то борьба. Затем раздалось шипение, какое обыкновенно издают дерущиеся коты, и тут же громкий звук пощечины, такой хлесткий, что Эллери невольно отшатнулся, хотя до иего-то мисс Бретт дотянуться уж никак не могла.
Установилась совершенная тишина.
Эллери живо представил себе, как противоборствующие стороны, неподвижно застыв, сверлят друг друга негодующими взглядами. Он только усмехнулся, услыхав наконец, как мужской голос пробормотал:
— Тебе не следовало этого делать, Джоан. Я жещо-все не хотел тебя напугать…
— Напугать? Меня? Господи боже ты мой! Поищи кого-нибудь попугливее!
— Черт! — в отчаянии закричал мужчина. — По-твоему, так надо отвечать на серьезное предложение руки и сердца?
— Как вы только осмеливаетесь приставать ко мне с какими-то уверениями в любви, вы… вы!.. — воскликнула Джоан. — Вот дверь! Марш отсюда! Знайте свое место!
Эллери предусмотрительно укрылся в нише.
Раздался вопль ярости, грохот в сердцах захлопнутой двери, и Аллан Чейни со сжатыми кулаками пронесся вниз по лестнице.
Дождавшись, пока Аллан исчезнет в своей комнате, Эллери Квин поправил галстук, решительно поднялся на этаж и негромко постучал тростью в дверь комнаты Джоан Бретт.
Молчание было ему ответом. Он постучал еще раз. За дверью раздалось глухое рыдание, и голос Джоан сказал:
— Не смейте входить сюда снова, вы! Не то…
— Это Эллери Квин, мисс Бретт, — сказал Эллери столь будничным тоном, словно для юных дам было вполне естественно отвечать на стук в их дверь рыданиями и грозными посулами. Он терпеливо ждал ответа. В комнате энергично высморкались, затем раздался тоненький голосок:
— Входите, мистер Квин. Не заперто.
Джоан Бретт стояла рядом со своей кроватью, сжимая в руке мокрый носовой платок. По всей уютной комнате была разбросана одежда. На стульях лежали два маленьких чемодана, а рядом широко разинул пасть большой.
Когда требовалось достичь какую-то великую цель, Эллери был способен проявить просто выдающиеся дипломатические способности. Он светски улыбнулся и ненавязчиво заметил:
— Что вы подумали, когда я постучал в первый раз, мисс Бретт? Мне показалось, что я ослышался…
— О! Я… знаете, я часто говорю сама с собой. Глупая привычка, правда?
Джоан указала ему на стул, а сама села на другой.
— Вовсе не такая уж и глупая, — искренне сказал Эллери и сел. — Есть такая поговорка: кто разговаривает сам с собой, у того и денежки в банке. У вас есть в банке денежки, мисс Бретт?
Она слегка улыбнулась сквозь слезы.
— Не так много, к тому же я уже распорядилась перевести их… Я покидаю Соединенные Штаты, мистер Квин.
— Уикс сказал мне. Без вас мы будем здесь безутешны, мисс Бретт, уверяю вас.
Она расхохоталась.
— Вы изъясняетесь галантно, как француз, мистер Квин.
— Во всяком случае, ваше решение можно понять, — сказал Эллери. — Эти бесконечные смерти — одна задругой— кому угодно отравят существование. В этой связи я хотел бы успокоить вас относительно цели моего визита. Дело закрыто, полиция купается в лучах славы и счастлива безмерно. Я пришел к вам исключительно как частное лицо. Я иду своей дорогой, знаете ли, и желал бы выяснить некоторые мелочи, которые уже не имеют существенного значения для земной справедливости и правосудия. — Он серьезно посмотрел на нее. — Что у вас было на уме, мисс Бретт, когда вы той ночью рылись в библиотеке, когда вас заметил Пеппер?
Она оценивающе окинула Эллери холодным взглядом своих голубых глаз.
— Мне показалось, что в тот раз вы не проявили ровно никакого интереса к моим объяснениям, мистер Квин… Я должна признаться и сразу скажу вам, что у меня есть для вас славный сюрприз. Мистер Квин, вы видите перед собой коллегу. Я — детектив.
— Не может быть!
— Да, мистер Квин, да. Я работаю для музея Виктории в Лондоне. К сожалению, не для Скотланд-Ярда, что было бы уж чересчур для моих скромных способностей…
— Чтоб мне провалиться на месте! — пробормотал Эллери. — Однако вы говорите загадками, милая моя. Для музея Виктории? Поясните, пожалуйста.
Джоан стряхнула пепел сигары.
— История довольно тонкая и деликатная. По секретному поручению музея Виктории я поступила к Джорджу Халькису секретарем. Мне поставили задачу — расследовать кражу из музея, следы которой вели к нему
Эллери сразу забыл про свое галантное вступление. Он весь обратился в слух.
— Что за кражу вы имеете в виду, мисс Бретт?
Она повела плечами.
— Кражу фрагмента картины Леонардо да Винчи, который известен в мире искусства под названием «Битва за штандарт». Халькиса мы подозревали в скупке краденого, но у нас не было ни одной надежной зацепки. Пока я работала здесь секретарем, я непрерывно пыталась найти хоть малейший след, ведущий к этой картине. Не получилось…
Затем я вышла на Альберта Гримшо. Картину похитил музейный сторож по фамилии Грэхем, который, как выяснилось впоследствии, оказался Альбертом Гримшо. Первая моя надежда, первый ощутимый результат моих отчаянных усилий забрезжил тогда, когда вечером тридцатого сентября здесь появился человек по фамилии Гримшо. По подробному словесному портрету, которым располагала, я сразу же поняла, что этот человек и Грэхем, исчезнувший пять лет назад из Англии, — одно и то же лицо.
— Отлично!
— Я тоже так считаю. Я подслушивала под дверью библиотеки, но ничего не могла понять из разговора между Халькисом и Гримшо. На следующий вечер, когда Гримшо вернулся в сопровождении высокого незнакомца, счастье от меня отвернулось. До слез было обидно, когда, — тут она густо покраснела, — в решающий момент появился безобразно пьяный Аллан Чейни и стал слоняться по дому. Мне пришлось отводить его в постель, и я не смогла проследить, как гости уходили. От досады у меня совсем опустились руки. Во всяком случае, я твердо убедилась в одном — в том, что тайна украденной картины Леонардо связана с Гримшо и Халькисом.
— Поэтому-то вы и обследовали в ту ночь библиотеку— в надежде найти какую-нибудь новую зацепку в личных бумагах Халькиса? — спросил Эллери.
— Верно. Но и эти поиски не принесли результата, Поскольку я при каждом удобном случае обследовала в доме и в галерее каждый уголок, то была уверена, что картина Леонардо больше не принадлежит Халькису. По нервозному поведению Халькиса и стремлению незнакомца остаться инкогнито я определила, что он тоже замешан в этом темном деле. Я твердо уверена, что судьба картины Леонардо самым тесным образом связана с этим третьим типом, который тогда приходил.
— Вы не смогли установить, кто был этот человек?
Она бросила сигарету в пепельницу.
— К сожалению, нет.
Эллери, терзаемый сомнениями, поглядел на нее долгим взглядом.
— Еще один маленький вопрос, мисс Бретт. Почему вы именно сейчас собираетесь ехать домой — в тот момент, когда все дело достигло своей кульминации?
— По той причине, что я чувствую — задача мне не по зубам.
Она достала из сумочки письмо и подала Эллери. Тот быстро пробежал его глазами. Письмо подписал директор музея Виктории.
— Как видите, я немедленно информировала Лондон обо всем, происходящем здесь. Это письмо — ответ на мое сообщение о высоком незнакомце. Вы же сами прочитали: руководство музея оказалось в сложном положении. После того как инспектор Квин прислал первую телеграмму, между директором и нью-йоркской полицией завязалась активная переписка. Но с первым ответом все же вышла задержка, потому что в музее никак не могли, решиться обнародовать эту малоприятную историю.
Дирекция, как видите, поручает мне вступить в контакт с нью-йоркской полицией и действовать по собственному усмотрению. — Она вздохнула. — Мое собственное усмотрение подсказывает мне, что я не доросла до этого дела. Я решила рассказать все о себе и сообщить то немногое, что знаю, инспектору Квину и после возвратиться в Лондон.
Эллери вернул ей письмо, она аккуратно сложила его и спрятала в оумочку.
— Могу признать, — сказал он, — что охота за картиной способна измотать даже самых матерых ищеек. Она, разумеется, не по силам юной даме. С другой стороны, — тут он сделал многозначительную паузу, — я, быть может, в самое ближайшее время смогу сделать вам парочку полезных намеков.
— Мистер Квин! — Глаза ее сразу засняли.
— Музей санкционирует ваше дальнейшее пребывание в Нью-Йорке, если у вас появится перспектива найти Леонардо?
— О, да! Наверняка, мистер Квин! Я пошлю еще одну телеграмму директору.
— Посылайте! — Он улыбнулся. — На вашем месте я, пожалуй, не спешил бы отправляться в полицию, мисс Бретт. Было бы полезнее для дела, если б вы — как бы это повежливее выразиться — продолжали оставаться под подозрением.
Джоан вскочила.
— Это просто великолепная идея!
— Только это, видимо, опасно, — сказал Эллери. — Нам надо все хорошенько обдумать. Каждый знает, что вас отсюда уволили; без работы, не привлекая к себе внимания, вы в Нью-Йорке оставаться не сможете. И прежде всего, разумеется, не сможете по-прежнему жить на вилле Халькиса… Придумал! — Он схватил ее за руки. — Есть замечательное место, где вы смогли бы работать, не вызывая ни малейших подозрений.
— И где же это?
Они сели рядышком на кровать. Их головы приблизились, и Эллери шепнул на ушко Джоан:
— Вы ведь полностью посвящены в дела Халькиса, не так ли? Есть один человек, которому пришлось вникнуть в эти дела значительно глубже, чем ему хотелось бы. Я имею в виду Джеймса Дж. Нокса!
— О! Великолепно! — также шепотом произнесла она.
— Для Нокса вы будете просто неоценимым работником, — быстро продолжал Эллери. — К тому же прошлой ночью я слышал от Вудраффа, что секретарь Нокса заболела. Я проверну дело так, что Нокс лично предложит вам работу. Но вы будете молчать, как могила. Вы согласитесь принять это предложение, будто и в самом деле намерены зарабатывать деньги за пишущей машинкой. Поняли?
Он не стал дослушивать благодарности Джоан и быстро вышел из комнаты.
Внизу в вестибюле он прислушался и призадумался. Затем быстро пересек коридор и постучал в дверь Аллана Чейни.
Спальня Аллана Чейни выглядела так, словно посреди нее пронесся смерч. Аллан метался из угла в угол, как тигр, и рявкнул на ходу:
— Вечно носит тут кого не попадя!
Эллери, вытаращив глаза, застыл на пороге. Когда молодой человек узнал его, он спросил все же на полто-на ниже:
— Чем могу?..
— Пару слов… — Эллери закрыл дверь.
Аллан попытался взять себя в руки.
— Пожалуйста, садитесь, — пробормотал он.
— Сразу к делу, мистер Чейни, — начал Эллери. — Я все еще имею удовольствие заниматься убийством Гримшо и самоубийством вашего отчима.
— Никаким самоубийством там и не пахло, — ответил Аллан незамедлительно.
— Вы полагаете? Ваша мать несколько минут назад сказала мне то же самое. У вас есть чем обосновать свое утверждение?
— Нет. Я не знаю. Да это уже и не имеет значения.—
Аллан бросился на кровать. — Чего вам от меня надо, Квин?
Эллери улыбнулся.
— Хочу задать один второстепенный вопрос, на который вы, видимо, теперь уже согласитесь ответить. Почему вы устроили побег полторы недели назад?
Аллан затих, лежа на спине и уставившись в потолок. Потом вдруг подскочил и снова заметался по комнате.
— Хорошо, — проворчал он. — Я скажу. Чисто мальчишеская выходка*из-за этой чертовки.
— Мой дорогой Чейни, — мягко поинтересовался Эллери, — о ком, собственно, вы говорите?
— Я говорю о том, что я — законченный осел! Вот о чем! Не смейтесь надо мной, Квин. Я… я влюблен в эту… в Джоан Бретт. Я знал, что она уже много месяцев что-то вынюхивает в доме. Бог его знает, что она тут ищет. И словом ни разу не обмолвилась. Но когда инспектор сказал, что Пеппер видел, как она ночью после похорон рылась в сейфе моего дяди, я уже нс знал, что и делать. Я почувствовал, что выхода для меня нет… Кто-то украл завещание, подложил труп в гроб… Я уже просто не мог сомневаться, что Джоан как-то замешана в темных делах. Поэтому я сорвался… — последние слова он произнес еле слышно. — Как бы то ни было, сейчас я понял, что сделал колоссальную глупость и что она этого не стоит. Я рад, что рассказал вам обо всем и свалил с души этот камень. Постараюсь теперь забыть ее как можно скорее.
Эллери поднялся.
— Большое спасибо, мистер Чейни. Тот, кто любит, не должен отчаиваться. Прощайте!
Час спустя Эллери Квин уже сидел напротив адвоката Майлза Вудраффа в необыкновенно уютном клубном кресле и дымил одной из его отличнейших импортных сигар.
— Вы даже понятия не имеете, мой дорогой Квин, — воскликнул адвокат, — какую массу проблем создал нам этот чертов клочок бумаги. Нам теперь всерьез приходится заниматься поисками наследников Гримшо, чтобы передать им — разумеется, если они существуют на свете — их долю. Роль душеприказчика у Нокса уже в печенках сидит.
— Нокса? Ах, да. Точно. У него сейчас, должно быть, хлопот полон рот.
— И не говорите! Ужасно. Просто ужасно. Халькис оставил нам славную кучу рухляди. Ноксу уже порядком осточертела высокая честь, оказанная ему, и он перевалил все на мои плечи…
— Я слышал, у Нокса ко всему прочему заболела секретарша? — спросил Эллери как бы между прочим. — Может быть, мисс Бретт, которая сейчас все-таки осталась без работы…
Сигара даже затряслась во рту у Вудраффа.
— Мисс Бретт! У вас порой просто феноменальные озарения. Квин! Ведь она уже в курсе всех дел Халькиса… Нокс ухватится за эту идею обеими руками. Я прямо сейчас…
Эллери поспешил распрощаться. Не успел он закрыть за собой дверь, как адвокат Вудрафф уже позвонил Джеймсу Дж. Ноксу.
— Мне как раз пришло в голову, что мисс Бретт закончила свою работу на Халькиса и сейчас свободна…
— Вудрафф! Это просто великолепная мысль!..
Джоан Бретт была просто поражена, когда через столь
короткий промежуток времени ее затребовал к телефону Джеймс Дж. Нокс собственной персоной. Миллионер предложил ей просто сказочный оклад, свободные комнаты у себя на вилле и спросил вежливо, но весьма настойчиво, не смогла бы она быть в его распоряжении прямо завтра с утра.
Джоан Бретт подумала, что Эллери Квин — добрый волшебник.
В пятницу, двадцать второго октября, Джейм Дж. Нокс пригласил мистера Квина нанести ему визит. Слуга провел Эллери в великолепно обставленный салон. Он прождал недолго. Открылась дверь, и дворецкий пригласил его войти.
Кабинет Нокса был оборудован по последней моде. Своей прохладой и чистотой он напоминал некий цех предприятия из отдаленного будущего. За письменным столом напротив Нокса восседала Джоан Бретт, держа наготове блокнот для стенографии.
Нокс приветствовал Эллери почти что от чистого сердца.
— Я рад, что вы закончили с этим делом, Эллери. Наверное, удивлены тем, что видите здесь мисс Бретт?
— Удивлен, и немало, — сказал Эллери с совершенно серьезной миной. — Это счастливый поворот судьбы для Джоан.
— Нет, это счастливый поворот судьбы для меня. Мисс Бретт — бесценный работник… Она знает все, даже самые секретные дела Халькиса. Но вернемся к вашим делам, Квин…
Нокс поиграл золотистым карандашиком.
— Вчера мне пришло в голову, что я кое-что забыл рассказать, когда был с визитом в кабинете вашего отца…
— И что же? — спросил Эллери.
Нокс кратко и бесстрастно поведал, что в ночь, когда он вместе с Гримшо приходил к Халькису, кроме уже известных событий произошло следующее: Гримшо засунул вексель, выданный Халькисом, в бумажник, и тут ему, видимо, показалось, что самое время провести еще один шантаж помельче. Он потребовал от Халькиса тысячу долларов наличными на текущие расходы, раз уж он обещал не сразу предъявлять вексель к оплате.
— Но мы не нашли никакой тысячи долларов, мистер Нокс! — воскликнул Эллери.
— Дайте мне договорить, молодой человек! — сухо оборвал Нокс. — Халькис сказал, что у него в доме нет таких денег. Он попросил меня одолжить ему эту сумму, обещая вернуть на следующий день. Я как раз взял у себя в банке пять тысячедолларовых купюр на собственные нужды. Одну из них я достал из бумажника и дал ее Халькису, а тот передал Гримшо.
— А куда Гримшо дел ее? — спросил Эллери.
— Гримшо выхватил ее у Халькиса, достал из своего жилетного кармана старые золотые часы, открыл крышку сзади, сложил купюру, засунул в часы и снова закрыл крышку…
— И вы думаете, что это те часы, которые мы нашли в сейфе Слоуна?
— Я совершенно уверен в этом. Я сразу узнал их по фотографии в газете.
— Вы можете установить номера купюр, которые тогда получили в банке, мистер Нокс? Мы немедленно осмотрим часы. Даже если купюра исчезла оттуда, ее номер может навести нас на след убийцы.
— Я тоже подумал именно об этом. Сейчас узнаем номер. Мисс Бретт, соедините меня с главным кассиром моего банка.
Через несколько секунд Джоан передала ему трубку.
— Боумэн? Мне нужно узнать номера тех пяти тысячедолларовых купюр, которые я получил в банке первого октября!
Нокс подождал некоторое время, а затем стал записывать цифры на листке. Положив трубку, он улыбнулся и передал листок Эллери.
— Вот они, мистер Квин.
— Могу ли я просить вас проехать со мной в полицию и осмотреть часы, мистер Нокс? — спросил Эллери.
— С удовольствием. С некоторых пор всякие детективные истории стали развлекать меня.
Послышался звонок телефона. Джоан Бретт, полная служебного рвения, подскочила и схватила трубку.
— Вас, мистер Нокс. Директор биржи. Сказать, что вы…
— Дайте сюда. Прошу прощения, Квин.
Пока Нокс сухим деловым тоном диктовал в трубку фамилии и цифры, Эллери поднялся и подошел к Джоан Бретт, сидевшей за своим письменным столом. Он обменялся с ней многозначительным взглядом и громко сказал:
— Ах, мисс Бретт, могу ли я просить вас перепечатать номера купюр на машинке?
Это был предлог, чтобы наклониться к ней и шепнуть несколько слов. Она вставила в машинку лист и, начав печатать, шепотом упрекнула его:
— Почему вы не сказали мне, что мистер Нокс и был тем высоким незнакомцем, который приходил ночью вместе с Гримшо?
Эллери предостерегающе покачал головой. Однако Нокс был совершенно поглощен биржевыми проблемами.
— Есть новости из Лондона? — шепнул Эллери.
Она покачала головой и громко сказала:
— Никак не могу привыкнуть к машинке мистера Нокса… Это «Ремингтон», а я до этого печатала только на «Ундервудах».
Она вставила новый лист, опять начала печатать и шепнула:
— Неужели картина Леонардо у Нокса?
Эллери так сильно сжал ее плечо, что она дернулась и побледнела. С улыбкой извинения он сказал:
— Большое спасибо, мисс Бретт! — а шепотом добавил — Не впутывайтесь ни в какие истории и ничего не затевайте. Ничего не пытайтесь выведывать в доме самостоятельно, положитесь на меня. Вы — секретарь и никто больше. И никому ни слова о тысячедолларовых банкнотах…
— О, пожалуйста, всегда к вашим услугам, мистер Квин, — воскликнула она и плутовски подмигнула Эллери.
На долю Эллери выпало удовольствие прокатиться по городу в немыслимо роскошном «лимузине», сидя рядом с Джеймсом Дж. Ноксом.
В полицейском управлении он насладился некоторым триумфом — полицейские и детективы, которые попадались им навстречу в коридорах, уважительно здоровались с ним, тогда как Нокс явно не произвел здесь ни малейшего впечатления. Эллери с важным видом распорядился немедленно принести ему вещи, проходящие по делу Гримшо — Слоуна. Из небольшой стальной коробки он извлек старомодные золотые часы, подождал, пока отойдет задерганный многочисленными делами служащий, и с некоторым трудом открыл заднюю крышку.
Купюра в тысячу долларов, сложенная несколько раз, упала на пол.
Эллери был сильно разочарован. Возможность, которую он прикинул в кабинете Нокса, обратилась в совершеннейший прах, когда он разгладил купюру и констатировал, что номер на ней совпадает с одним из тех, что напечатала Джоан Бретт. Он закрыл крышку часов и положил их обратно в стальную коробку.
— Что вы на это скажете, Квин?
— Ничего особенного. Этот новый факт ничего не меняет в деле Слоуна, как оно изложено в бумагах полиции, — грустно ответил Эллери. — Спрятанные деньги доказывают только, что Гримшо хотел таким образом обжулить своего сообщника. Слоун — как предполагаемый партнер и убийца Гримшо — просто не мог знать, что в часах есть столь дорогая начинка, когда забирал их с трупа. Большего отсюда не выжмешь…
— Мне кажется, вы не так непоколебимо убеждены в виновности Слоуна, как ваш глубокоуважаемый отец, — сказал изумленный Нокс.
— Зачастую убеждения — весьма дешевый товар, мистер Нокс.
В субботу пополудни Эллери предпринял небольшую прогулку через Бруклин во Флатбуш, где милые новые домики так красиво стоят посреди ухоженных садов. Он фланировал вдоль невысоких заборчиков, покрытых белилами и лаком, поглядывал на номера домов и — вот те на! — заметил в садике среди подсолнухов статную фигуру миссис Оделл.
Человека, так уверенно открывшего калитку ее сада, миссис Оделл, как видно, приняла за страхового агента, потому что энергично замахала ему руками, предлагая удалиться. Но едва узнала пришельца, вытерла руки о передник и сказала извиняющимся тоном:
— Входите, входите, мистер Квин. Я вас сразу-то не признала.
Она провела его в прохладную уютную комнату.
— Вам, видимо, нужен Джерри… то есть, я думаю, вы хотите поговорить с моим мужем?
— Пожалуйста, если можно.
Она исчезла с быстротой молнии. Эллери с интересом огляделся. Да, брак для Лили Моррисон означал не просто смену фамилии. Этот дом, без сомнения, был царством прилежной хозяйки, у которой уже нет ничего общего с той девицей, что некогда скрашивала жизнь Гримшо.
Столь благостные размышления Эллери были грубо прерваны, когда порог переступил хозяин дома. Джереми Оделл сжал свои огромные кулаки и резким тоном спросил:
— В чем дело? Мне показалось, что вся эта ваша проклятая возня уже закончилась!
— Я здесь не по поручению полиции, я продолжаю расследовать это убийство, так сказать, в порядке личной инициативы. И я хотел бы знать, например, почему вы в свое время отрицали в разговоре с инспектором, что посетили Гримшо в отеле «Бенедикт»?
Голос Оделла загремел на весь дом:
— Ты, проклятая вонючая ищейка!..
Он хотел было употребить еще целый ряд сочных определений, но вдруг умолк, потому что жена веско положила руку ему на плечо и сказала:
— Все это бессмысленно, Джерри. Ты что, не знаешь полицию? Они затравят нас до смерти, пока не узнают всего… Расскажи мистеру Квину всю правду, Джерри.
— Хорошо, — проговорил ирландец, помолчав, — я скажу. Садись, Лили. Ты заставляешь меня нервничать. Инспектор был прав, я приходил в «Бенедикт». Я пришел через несколько минут после какой-то женщины…
— Значит, вы были четвертым по порядку, — задумчиво сказал Эллери. — Что вы хотели от Гримшо, мистер Оделл?
— Не успел этот тип выйти из каталажки, как снова стал подбивать клинья к Лили. Я… я раньше ничего о нем не знал. Она боялась, что если я узнаю, будет неизвестно что… Гримшо каким-то образом нашел ее — один бог ведает, как эта поганая собака напала на ее след! — и вынудил встретиться с ним в пивнушке у Шика. Она пошла, потому что испугалась, что иначе он наговорит про нес всякого и это дойдет до меня.
— Понимаю.
— Он думал, что она связалась с какой-нибудь бандой, и никак не хотел поверить, что она начала честную жизнь. Он требовал, чтобы она пришла к нему в номер в «Бенедикте». Она отказалась, вернулась домой и рассказала мне обо всем…
— И вы направились в «Бенедикт», чтобы поставить точку?
— Да, — Оделл мрачно поглядел на свои огромные ручищи. — Я сказал ему, чтобы он убрал свои дерьмовые лапы от моей жены, или я сделаю из него отбивную. Вот и все. Я еще постращал его, а потом ушел.
— Вы видите, мистер Квин, Джерри не сделал ничего противозаконного, — скромно сказала миссис Оделл.
Эллери многозначительно улыбнулся.
— Вы могли бы сэкономить нам много нервных клеток, если бы сразу рассказали обо всем честно и откровенно, Оделл. Тем не менее я обещаю вам, что полиция впредь не будет покушаться на вашу счастливую семейную жизнь.
Едва Эллери пришел домой, зазвонил телефон. Инспектор Квин был предельно лаконичен.
— Тут выяснились некоторые новые обстоятельства. Думаю, они могут тебя заинтересовать. Но лучше приезжай в управление, это долгая история.
Без особого воодушевления Эллери поехал.
— И в чем же состоит твоя сногсшибательная новость? — спросил он, входя в кабинет отца.
— Присядь, мой мальчик, дай отдохнуть своим усталым ногам. Я тут после обеда немного побеседовал с нашим общим другом Сюизой, и он рассказал, что был в галерее Халькиса в ту ночь, когда произошло самоубийство Слоуна.
Эллери вскочил. Всю его усталось как рукой сняло.
— Не может быть!
— Что, съел? То-то. И нечего тут скакать, стул сломаешь, — проворчал инспектор. — Сюиза сказал, что он работал над каталогом собрания произведений искусства, которыми владел Халькис, и как раз ночью отправился в галерею, чтобы сделать там некоторые записи.
— В ту ночь, когда умер Слоун?
— Да, конечно. Он отпер дверь главного входа и по лестнице пошел в выставочный зал…
— Но ведь это невозможно, когда включена охранная сигнализация!
— Она как раз и не была включена. Сюиза сразу понял, что в галерее кто-то есть. Он увидел свет в кабинете у Слоуна, вошел туда, потому что хотел спросить о чем-то, и нашел труп — в том самом положении, в каком его позднее обнаружили мы. Он испугался и бросился сломя голову вон. Он специально старался ничего не трогать, поскольку боялся, что подозрение падет на него.
— Это совершенно немыслимо! — прошептал Эллери еле слышно.
— Подумай сам, мальчик мой, — сказал инспектор. — Чего тут немыслимого? Сюиза и в самом деле вне подозрений. Когда газеты написали про самоубийство, он немного успокоился. Но хотел еще переждать и посмотреть, как повернется дело, а уже потом рассказать обо всем. Только тогда, когда он окончательно убедился, что дело закрыто, он явился ко мне — облегчить собственную совесть. Вот и вся история. Во всяком случае, она ничего не меняет.
— Это верно! — воскликнул Эллери с возросшим волнением. — Верно, что показания Сюизы, как ты мне их пересказал, пока ничего не меняют в деле Слоуна. Но у нас сейчас есть великолепная возможность задать мистеру Начио Сюизе еще один маленький вопросик и тем самым, возможно, совершенно безукоризненно доказать, что
Слоун покончил с собой… Нам придется нанести Сюизе краткий визит.
Начио Сюиза выглядел далеко не столь экстравагантно, как обычно. Он встретил обоих Квинов в коридоре напротив кабинета Гильберта Слоуна.
— Чем могу служить, инспектор? — спросил он с плохо скрытым страхом. — Я надеюсь, что вы все-таки не…
— Вам нечего бояться, — успокоил его инспектор. — Мой сын хотел бы задать вам несколько вопросов.
— Как я слышал, — начал Эллери, — в ту достопамятную ночь вы вошли в кабинет Слоуна, потому что увидели там свет. Это так?
— Не совсем. — Сюиза замялся. — Мне помнится, я хотел спросить у Слоуна кое-что в связи с каталогом, когда увидел полоску света под его дверью…
Оба Квина дернулись так, будто сидели на электрических стульях, по которым внезапно пустили ток.
— Полоску света под его дверью? — воскликнул Эллери. — Значит, дверь кабинета Слоуна была закрыта? И вы открыли ее, когда вошли?
Сюиза удивленно посмотрел на него.
— Конечно. Мне кажется, я говорил вам об этом, инспектор.
— Нет. Этого вы не сказали! — сердито воскликнул Старик. — А после этого вы убежали и оставили дверь открытой?
— Да, — заикаясь, пролепетал Сюиза, — я просто затылком чувствовал страх… Но о чем вы хотели спросить, мистер Квин?
— Вы уже ответили на все мои вопросы, — сказал Эллери.
Полчаса спустя Эллери уже сидел дома в уютном кресле перед камином, а инспектор разгуливал по комнате и рассуждал вслух.
Зазвонил звонок. Слуга подбежал к двери и впустил прокурора Сампсона и его помощника Пеппера.
— Поздравляю! — сказал Сампсон. — Что за сумасшедшая мысль посетила вас тут?
Старик кивнул на Эллери.
— Спроси его. Она пришла в голову ему первому.
— Рассказывай, Эллери.
Все взоры обратились на него.
— Господа, я рассчитываю на то, что в будущем вы с большим уважением станете относиться к потаенным интуитивным процессам, происходящим у меня в подсознании. Чтобы проиллюстрировать их немаловажность, скажу следующее: пуля, которая вошла в голову Слоуна и вышла из нее с другой стороны, пролетела через дверной проем его кабинета. Мы нашли пулю в ковре, висящем на стене выставочного зала, прямо напротив двери. Значит, в момент выстрела дверь должна была оставаться открытой. Когда мы пришли в галерею, дверь кабинета и в самом деле была открытой, и это согласовывается с тем, что пуля застряла в ковре. Но вот теперь Начио Сюиза заявляет нам, что мы были не первыми, кто вошел в галерею после того, как Слоун умер. Он, Сюиза, побывал там до нас. Но Сюиза видел, что дверь была закрыта! В момент выстрела дверь непременно должна была оставаться открытой, в противном случае пуля застряла бы в ней. Значит, нам не остается никакого другого вывода, кроме как предположить, что был кто-то, кто закрыл дверь после убийства Слоуна, до появления Сюизы.
— Но, мистер Квин, — заметил Пеппер, — почему бы не предположить, что Сюиза не был единственным, кто заходил в кабинет Слоуна в ту ночь?
— Великолепно, Пеппер. Это как раз то, что я и хочу сказать. Кто-то зашел в кабинет Слоуна раньше Сюизы — тот и есть убийца!
Сампсон озадаченно потер щеку.
— Все же остается возможность, что этот человек, побывавший здесь до Сюизы, тут так же не при чём, как и сам Сюиза, а Слоун все же покончил жизнь самоубийством.
Эллери нетерпеливо махнул рукой.
— Наверное, теоретически вероятность этого существует, но она мизерна. Нет, Сампсон, вам уже пора отказаться от версии самоубийства и начать дело об убийстве.
— Это верно, — с отчаянной решимостью сказал инспектор. — Это совершенно верно. Он всем нам натянул нос. Тут, как ни вертись, ясно одно: Слоун был убит.
Прокурор и его помощник нерадостно кивнули.
Эллери продолжил свою речь:
— Если Слоун был убит, значит, не он разделался с Гримшо. Я считаю бесспорным, что убийца Гримшо убил и Слоуна, и попытался представить это убийство самоубийством, чтобы укрепить подозрения, падавшие на Слоуна.
Из наших предшествующих размышлений мы сделали вывод, что убийца Гримшо, мог фабриковать массу ложных улик против Халькиса только в том случае, если знал, что Халькис тайно продал картину Ноксу. Несколько раньше я доказал, что убийца подстроил все так, чтобы подозрения пали на Халькиса, будучи абсолютно убежденным в том, что Нокс станет молчать. Единственный человек, который знал о сделке — это сообщник Гримшо. Значит, сообщник Гримшо и есть убийца. Так как сам Слоун убит, он не мог быть сообщником Гримшо. Значит, убийца еще жив. Пойдем дальше.
Если Слоун неповинен в убийстве, у нас нет никаких оснований сомневаться в его показаниях, касающихся событий в отеле «Бенедикт». Его уверения в том, что тогда он был вторым посетителем, в высшей степени правдоподобны. Если так, то незнакомец, который на его глазах вошел в лифт вместе с Гримшо, и был сообщником Гримшо.
Вспомните: Слоун говорил, что он — единственный человек в мире, знавший о том факте, что Гильберт Слоун — брат Гримшо. Но кто же тогда мог написать то письмо? Гримшо, который так и не узнал новой фамилии своего брата, никому не мог ее сообщить. У Слоуна было достаточно причин молчать об этом родстве. Выходит, только один человек мог открыть тайну, — тот, кто присутствовал при их встрече, тот, кто из подслушанного разговора между ними понял, что они — братья, и кто при этом знал, что брата Гримшо зовут Гильберт Слоун.
И вот тут-то и начинается самое удивительное! Слоун сказал нам, что та встреча в отеле «Бенедикт» была первой встречей братьев после многолетнего перерыва, за время которого он сменил фамилию. Из всего сказанного следует лишь один вывод: тот незнакомец, который сделал открытие, что Гильберт Слоун — брат Альберта Гримшо, должен был в ту ночь находиться в номере Гримшо. Сам ли он спрятался, или ему велел Гримшо — мы не знаем. Во всяком случае, эта версия согласуется с тем, что Слоун не видел никого выходящим из 314-го номера, когда стоял в коридоре, и что Гримшо заставил Слоуна некоторое время подождать, а не сразу же открыл дверь на его стук.
— Это и в самом деле сдвигает дело с мертвой точки, — нехотя признал Сампсон. — Это все, что вы можете объяснить нам сейчас, Эллери? Или можете еще что.-tg^ добавить?
— Только партнер Гримшо, который прятался в его номере, мог оповестить полицию о родственной связи между Слоуном и Гримшо. Анонимное письмо было написано с той же целью, с какой ключ от подвала был подброшен в табакерку Слоуна, а часы Гримшо — в его сейф. Чтобы бросить на Слоуна подозрение в убийстве. Ту же функцию должен был выполнить и клочок бумаги, который остался от завещания Халькиса.
Теперь перехожу к показаниям миссис Вриленд. Что заставило Слоуна в ту ночь тайком пойти через двор на кладбище? Здесь у меня есть одна версия, которая просто нс выходит из головы. Может быть, Слоун в ту ночь заметил что-то подозрительное, незаметно проследил за убийцей, уносившим труп, наблюдал за тайным погребением и видел, что убийца взял с собой стальную коробку с завещанием. Если мы сделаем столь фантастическое допущение, можно будет, исходя из него, реконструировать дальнейшее поведение Слоуна. Он знал убийцу и видел, как тот тайно похоронил Гримшо. Почему он сразу же не сообщил в полицию? Достаточно вероятна такая причина: в руках убийцы находилось завещание, по которому Слоун был лишен наследства. Мне кажется вполне возможным, что Слоун позднее обратился к убийце с предложением — он будет молчать, если убийца отдаст ему или уничтожит завещание. Это, видимо, дало новый толчок активности убийцы, побудило его сфабриковать множество улик против Слоуна и инсценировать его «самоубийство».
— Тем не менее мне кажется, — вставил Сампсон, — что у Слоуна была хорошая возможность заставить убийцу отдать ему завещание. Однако это приходит в противоречие с тем фактом, что мы нашли остатки завещания в печи на вилле Нокса.
Эллери вздохнул.
— Сампсон, когда вы, наконец, научитесь пользоваться большими полушариями своего мозга? Вы что же, считаете, что убийца — глупец? Да он полностью держал Слоуна в руках. Ему достаточно было сказать: «Если вы сообщите в полицию, что я убил Гримшо, то я сделаю ответный подарочек — верну завещание. Нет, мистер Слоун, завещание я вам не отдам. Я буду хранить его у себя, чтобы обеспечить ваше молчание».
И Слоуну ничего не оставалось, кроме как согласиться на это предложение. В тот самый миг, когда он решил связаться с убийцей, он предопределил свою судьбу. Бедный Слоун! Ему, видать, было не слишком-то уютно в собственной шкуре.
Во вторник, двадцать шестого октября, ровно через неделю после того, как миссис Слоун привела всю машину снова в движение, Эллери Квин телефонным звонком был вырван из нежнейших утренних объятий Морфея. Звонил инспектор, чтобы сообщить, что обмен телеграммами между Нью-Йорком и Лондоном принял весьма напряженный характер. Музей Виктории стал проявлять возрастающее нетерпение. В одиннадцать часов в кабинете Сампсона созывается совещание по этому поводу.
— Я буду пунктуален, папа, — сказал Эллери.
Когда два часа спустя он шел в святая святых Сампсона, все уже были в сборе. Инспектор, Сампсон и Пеппер явно нервничали, но старались это скрывать. Напротив них восседал Джеймс Дж. Нокс.
— Мистер Нокс! — Сампсон вскочил и стал нервно прохаживаться перед его троном, как командующий взбунтовавшейся гвардии перед королем. — Доныне я, как вам хорошо известно, не вмешивался в ход расследования. Меня замещал мой помощник, мистер Пеппер. Но теперь дело приняло такой оборот, что мне придется лично вмешаться.
— Правильно, — Нокс произнес это настороженно, по еще не выпуская когтей.
— Вот именно, что правильно! — резким тоном повторил Сампсон. — А хотите знать, почему я решил взять дело в свои руки?
Он остановился перед Ноксом и сверкнул очами.
— Потому что ваше поведение может привести к самому серьезному дипломатическому конфликту, мистер Нокс, а расхлебывать его придется нам… Вот почему!
— Мое поведение? — Нокс, казалось, развлекся.
Сампсон ответил не сразу. Он подошел к своему письменному столу и взял целую пачку бумаг.
— Мистер Нокс, я сейчас зачитаю вам телеграммы, которыми обменивались инспектор. Квин и директор музея Виктории. Две последние телеграммы исходят из иного источника, так что сами сможете убедиться, насколько можно шутить с этим. Вначале я зачитаю телеграмму, которую инспектор направил в музей после того, как мы ошибочно сочли, что убийца — Халькис. Она гласит: «БЫЛА ЛИ У ВАС ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД УКРАДЕНА ЦЕННАЯ КАРТИНА ЛЕОНАРДО ВПР».
Нокс вздохнул. Сампсон немного помедлил, но продолжил:
— Музей ответил: «КАРТИНА ЛЕОНАРДО ПОХИЩЕНА ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД ТЧК МУЗЕЙНЫЙ СТОРОЖ ГРЭХЕМ И ГРИМШО — ВЕРОЯТНО ЗПТ ОДНО И ТО ЖЕ ЛИЦО ТЧК ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В КРАЖЕ ТЧК ДО СИХ ПОР НИКАКИХ СЛЕДОВ НЕ НАЙДЕНО ТЧК ЕСТЬ ОСНОВАНИЯ ДЕРЖАТЬ КРАЖУ В СЕКРЕТЕ ТЧК ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ЗПТ НАШЛИ ЛИ ВЫ СЛЕДЫ ТЧК».
— Недоразумения, сплошные недоразумения, — с волнением сказал Нокс.
— Вы так полагаете, мистер Нокс?
Сампсон побагровел и отыскал третью телеграмму — ответ инспектора Квина.
«СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ ЗПТ ЧТО УКРАДЕННАЯ КАРТИНА ПРИНАДЛЕЖИТ НЕ КИСТИ ЛЕОНАРДО ЗПТ А СОВРЕМЕННИКУ-УЧЕНИКУ И ДОЛЖНА ПОЭТОМУ ОЦЕНИВАТЬСЯ ЗНАЧИТЕЛЬНО НИЖЕ ЦЕНЫ ЗПТ УКАЗАННОЙ В КАТАЛОГЕ ВПР».
Ответ руководства музея:
«ГДЕ НАХОДИТСЯ КАРТИНА ВПР ПЛАНИРУЕМ СЕРЬЕЗНЫЕ ШАГИ ЗПТ ЕСЛИ КАРТИНА НЕ БУДЕТ СРОЧНО ВЫСЛАНА ОБРАТНО ТЧК АВТОРСТВО ЛЕОНАРДО ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ НАДЕЖНЕЙШИМИ ЭКСПЕРТАМИ ТЧК ЦЕНА ДВЕСТИ ТЫСЯЧ ФУНТОВ ТЧК».
Ответ инспектора Квина:
«ПРОШУ ДАТЬ МНЕ ВРЕМЯ ТЧК НЕ ИМЕЮ ПОЛНОЙ УВЕРЕННОСТИ ТЧК ХОЧУ ИЗБЕЖАТЬ НЕНУЖНЫХ ОСЛОЖНЕНИЙ ТЧК СЧИТАЮ ВОЗМОЖНЫМ ЗПТ ЧТО КАРТИНА ЗПТ НА СЛЕД КОТОРОЙ МЫ НАПАЛИ ЗПТ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПОДЛИННЫМ ПРОИЗВЕДЕНИЕМ ЛЕОНАРДО ТЧК».
Ответ музея:
«НЕ ПОНИМАЕМ СИТУАЦИИ ТЧК ЕСЛИ КАРТИНА ЯВЛЯЕТСЯ ФРАГМЕНТОМ «БИТВА ЗА ШТАНДАРТ» ЗПТ ТО ЕЕ АВТОР ЛЕОНАРДО ЗПТ И ОНА
ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ ТЧК ЕСЛИ ВЫ МОЖЕТЕ ССЫЛАТЬСЯ НА МНЕНИЕ АМЕРИКАНСКИХ ЭКСПЕРТОВ ЗПТ ТО ВАМ ИЗВЕСТНО МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ КАРТИНЫ ТЧК НАСТАИВАЕМ НА ВОЗВРАЩЕНИИ КАРТИНЫ НЕЗАВИСИМО ОТ МНЕНИЯ АМЕРИКАНСКИХ ЭКСПЕРТОВ ТЧК КАРТИНА ПРИНАДЛЕЖИТ МУЗЕЮ ВИКТОРИИ И ОКАЗАЛАСЬ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ ТОЛЬКО В РЕЗУЛЬТАТЕ КРАЖИ ТЧК».
Ответ инспектора Квина:
«ПО-ПРЕЖНЕМУ НУЖДАЕМСЯ В ОТСРОЧКЕ ТЧК ПРОСИМ ДОВЕРЯТЬ НАМ ТЧК».
Сампсон сделал многозначительную паузу.
— А теперь, мистер Нокс, — продолжал он, повысив голос, — я перехожу к двум последним телеграммам, которые заставили нас ломать голову больше, чем все другие. Первая — ответ на телеграмму Квина, которую только что прочитал. Она подписана инспектором Брумом из Скотланд-Ярда. Она гласит: «ДЕЛО ПО МУЗЕЮ ВИКТОРИИ ВЕДЕМ МЫ ТЧК ТРЕБУЕМ ОТ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПОЛИЦИИ ОБЪЯСНЕНИИ ТЧК». Надеюсь, — сказал Сампсон, оторвав глаза от бумаги, — что вы постепенно осознаете серьезность положения, мистер Нокс, Вот ответ инспектора Квина: «КАРТИНА ЛЕОНАРДО НЕ У НАС В РУКАХ ТЧК ЕСТЬ ОПАСНОСТЬ ПОТЕРЯТЬ КАРТИНУ ЗПТ ЕСЛИ ОКАЗЫВАТЬ СЛИШКОМ СИЛЬНЫЙ НАЖИМ ТЧК РАБОТАЕМ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В ИНТЕРЕСАХ МУЗЕЯ ТЧК ДАЙТЕ НАМ ДВЕ НЕДЕЛИ ВРЕМЕНИ ТЧК».
Джеймс Дж. Нокс кивнул. Он слегка повернулся, чтобы видеть инспектора, и сказал чуть ли не с похвалой:
— Великолепный ответ, инспектор. Очень тонко, очень дипломатично. Поздравляю вас.
Инспектор чуть не поперхнулся. Сампсон от злости стиснул зубы и процедил:
— А теперь последняя телеграмма, которая пришл'а сегодня утром; тоже от инспектора Брума: «СОГЛАСНЫ НА ДВЕ НЕДЕЛИ СРОКУ ТЧК ДО ЭТОГО ОТКЛАДЫВАЮ ВСЕ СОБСТВЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ ТЧК ЖЕЛАЮ УСПЕХА ТЧК».
Сампсон театральным жестом бросил телеграмму на стол.
— Вот, стало быть, на чем мы остановились, мистер Нокс. Мы открыли вам свои карты. Ради бога и всех святых, сэр, будьте благоразумны! Дайте нам возможность отдать картину в руки независимых экспертов…
— Никоим образом не намерен впутываться во всю эту глупую историю, — только и ответил Нокс. — Мой эксперт говорит, что это не картина Леонардо, а он должен знать, что говорит. Пошлите к черту этот музей Виктории, Сампсон. Эти люди только и знают, что строить козни серьезным коллекционерам.
Инспектор вскочил.
— Почему бы вам не вернуть картину музею? Спишете убыток на текущие расходы. Вы же компенсируете потерю на бирже, стоит вам только глазом моргнуть.
Нокс перестал улыбаться. Он поднялся, спокойный и грозный:
— Списать на текущие расходы, говорите? Просто прекрасно! Но будьте добры, назовите мне, пожалуйста, причину, по которой я должен взять и подарить кому-то вещь, за которую отдал три четверти миллиона долларов? Ответьте на этот вопрос, Квин.
Пеппер с присущим ему дипломатическим тактом успел ответить раньше, чем последовала суровая отповедь инспектора.
— Во всяком случае, вы сами признаете, Нокс, что для вас как для страстного коллекционера это будет не слишком большая жертва, раз уж, по словам вашего эксперта, истинная ценность картины столь невелика.
Теперь уже Нокс разъярился не на шутку:
— Я утверждаю, что картина, которую я купил, не имеет ничего общего с той, которая была украдена из музея. Попробуйте доказать обратное! Если вы думаете, что сможете загнать меня в угол, господа мои, то смотрите — как бы вам самим нс оказаться в ловушке, уготованной мне!
Возникла тягостная пауза. Молчание нарушил Эллери. Он с насмешливой интонацией вдруг спросил:
— А кто, собственно, ваш эксперт, мистер Нокс?
Биржевой король на какое-то мгновение зажмурился, словно вышел внезапно из подземелья на яркий свет, а затем хохотнул:
— Это исключительно мое дело, Квин. Оно никого не касается. Я назову его имя тогда, когда сочту нужным. А если вы не успокоитесь, я вообще стану отрицать, что владею этой проклятой картиной!
Сампсон грохнул кулаком по письменному столу.
— Ваше поведение, Нокс, ставит меня и полицию в крайне неловкое положение. Если вы будете продолжать запираться, как ребенок, я окажусь перед необходимостью передать это дело в ведение генерального прокурора. Скотланд-Ярд не позволит шутить с ним и генерала ный прокурор — тоже.
Нокс взял свою шляпу и затопал к двери. Он счел допрос завершенным.
Дверь оглушительно хлопнула.
Прокурор громко застонал.
— Да. Телега наша увязла еще глубже, чем раньше. Что теперь будет, один черт знает.
Инспектор сердито пощипал себя за бороду.
— Нельзя допускать, чтобы нас и дальше считали за дураков. Если Нокс в ближайшие дни не вытащит на свет божий эту проклятую мазню, генеральному прокурору придется пойти на крайние меры.
— Мы должны будем силой вернуть картину, — озадаченно сказал Сампсон.
— А если Нокс так основательно спрятал ее, что мы не сможем ее найти? — задал вопрос Эллери.
После этих слов все надолго умолкли. Сампсон пожал плечами.
— Ну, Эллери, вы всегда все лучше всех знаете. Что бы вы предприняли на моем месте?
Эллери уставился в потолок.
— Я бы… я бы ничего не стал предпринимать. Бывают ситуации, в которых бездействие — это высшая форма активности. Если мы будем слишком давить на Нокса, то разозлим его до крайности. Но если мы дадим ему передышку, он, может быть, поймет, что неправ. Давайте подождем, по крайней мере, те две недели, которые отвел нам музей. Следующий шаг, без сомнения, сделает Нокс.
Всем ничего не оставалось, кроме как хмуро кивнуть.
Спустя два дня после того как Джеймс Дж. Нокс объявил о своем намерении вести войну с Соединенными Штатами и Великобританией, произошло то, что предсказал Эллери. Нокс дал о себе знать. Но чего он хотел при этом, понять было трудно, и телеграмма, брошенная инспектором на письменный стол, заставила Эллери поломать голову.
«ПРИШЛИТЕ ДЕТЕКТИВА В ШТАТСКОМ В ОФИС «ВЕСТЕРН ЮНИОН КОМПАНИ» НА 33-ЕЙ УЛИЦЕ ТЧК ПУСТЬ ЗАБЕРЕТ ПАКЕТИК ЗПТ ОСТАВЛЕННЫЙ МНОЙ ТЧК У МЕНЯ ЕСТЬ ОСНОВАНИЯ НЕ ВЫРАЖАТЬСЯ БОЛЕЕ ОПРЕДЕЛЕННО ТЧК ДЖЕЙМС ДЖ НОКС».
Отец и сын поглядели друг на друга.
— Очередной сюрприз, — проворчал инспектор. — Неужели ему пришлось избрать такой путь, чтобы передать нам картину, Эл?
Эллери наморщил лоб.
— Нет, — сказал он нетерпеливо, — кажется, здесь речь не об этом. Если не ошибаюсь, картина Леонардо размером полтора метра на два. Даже если свернуть ее в рулон, едва ли это можно будет назвать пакетиком. Здесь что-то другое.
Они с нетерпением стали ждать, отправив детектива по указанному адресу телефонной компании. Через час тот вернулся с небольшим пакетиком, на котором не было никакой надписи. Старик вскрыл его. Там было письмо и свернутый конверт, который явно содержал какое-то послание. В картон все это было упаковано, безусловно, для того, чтобы никто не догадался о содержании пакета. В записке Нокс собственноручно написал: «Инспектору Квину. Прилагаю анонимное письмо, которое получил с утренней почтой. Так как опасаюсь, что отправитель этого письма следит за мной, я выбрал столь необычный способ передать его вам. А что мне остается делать? Быть может, нам удастся схватить этого человека, если мы будем осмотрительны. Он явно не знает, что несколько дней назад я сообщил вам о деле с картиной Леонардо. Дж. Дж. Нокс».
Конверт, вложенный в пакет, был из плохой дешевой бумаги — такие продаются в магазинчиках при почтамтах. Инспектор извлек из него письмо, напечатанное на машинке, и прочел вслух:
— Мистер Джеймс Дж. Нокс, эсквайр! Пишущий эти строки имеет к вам предложение, которое вы примете не пикнув. Чтобы вы знали, с кем имеете дело, поглядите-ка попристальней на оборотную сторону этого листка. Вы убедитесь, что я пишу на половинке того векселя, который Халькис в вашем присутствии передал Гримшо…
Эллери громко вскрикнул, а инспектор прервал чтение, дрожащей рукой перевернув лист. Это казалось просто невероятным.
— И в самом деле — половинка векселя! — воскликнул инспектор.
— Очень странно, — прошептал Эллери. — Что там дальше в письме?
Инспектор облизнул пересохшие губы, снова перевернул листок и продолжал читать:
— Вы не так глупы, чтобы бежать с этим письмом в полицию, ведь вы — владелец краденой картины Леонардо и должны признать, что противозаконно укрываете произведение искусства, которое принадлежит британскому музею и стоит миллион. Я намерен, высокочтимый мистер Нокс, кое-что вытянуть с вас в награду за свое молчание. В ближайшие дни вы узнаете от меня более подробно о первом деле, которое нам предстоит провернуть вместе. Буду искренне огорчен, если вы пожелаете попытаться создать мне проблемы. Тогда я вынужден буду шепнуть полиции, что великий Джеймс Дж. Нокс — просто скупщик краденого.
Подписи под письмом не было.
— Любит поразглагольствовать парень, а?.. — пробормотал Эллери.
— Притом скользкий и холодный, как собачий нос, — кивнул инспектор. — Хочет шантажировать Нокса из-за того, что тот владеет краденой картиной… Верх бесстыдства!
Он осторожно положил письмо на стол и потер руки:
— Во всяком случае, парень дал о себе знать! Он уже задергался…
Эллери машинально кивнул, думая о другом.
— В любом случае было бы целесообразно сравнить образцы шрифта…
Инспектор подбежал к двери и крикнул в приемную:
— Томас, получи в архиве анонимку, в которой нам сообщили, что Слоун и Гримшо — братья. И приведи мисс Ламберт…
Не прошло и нескольких минут, а инспектор по почеркам и шрифтам уже работала за письменным столом инспектора. Обоим Квинам от нетерпения казалось, что она копается немыслимо долго. Наконец Уна Ламберт выпрямилась и объявила:
— Подпись на векселе, без сомнения, принадлежит
Халькису. Текст на оборотной стороне векселя, совершенно определенно, напечатан на той же машинке и тем же человеком, который печатал и первую анонимку.
Инспектор и Эллери кивнули.
— Есть какие-то конкретные детали, мисс Ламберт? — спросил инспектор.
— Да. Оба письма напечатаны на одном и том же большом «Ундервуде». Тот, кто писал, старался избегнуть всех индивидуальных особенностей.
Инспектор отпустил юную даму ласковым движением руки. Белье потопал в лабораторию, чтобы передать письмо для обнаружения отпечатков пальцев шантажиста. Как и ожидалось, их не оказалось. Отпечатки пальцев Халькиса на оборотной стороне, там, где вексель был подписан, подтверждали подлинность документа.
— Покажи-ка это письмецо Сампсону, — с удовлетворением сказал инспектор.
Отец и сын Квины нашли Сампсона и Пеппера в кабинете у прокурора. Анонимное письмо, которым триумфально размахивал инспектор, казалось, наполнило все вокруг светом и радостью. Впереди виделось окончательное завершение дела.
— Считаю за лучшее, — сказал Сампсон, — что тебе, Квин, пока надо держаться на заднем плане. Вдруг у пария еще сработает чутье. Мы должны приставить к Ноксу какую-нибудь не вызывающую подозрений фигуру, чтобы охранять дом и быть наготове, когда придет следующее письмо.
— Ты прав, Генри, — согласился инспектор.
— А что если этой фигурой буду я, шеф? — с готовностью спросил Пеппер.
— Просто прекрасно. Вы именно тот, кто требуется. Поселяйтесь у Нокса и ждите дальнейшего развития событий.
На следующей неделе произошло нечто удивительное — совершенно ничего не случилось.
Помощник прокурора ежедневно сообщал из дворца Нокса, что шантажист не появляется и не дает о себе знать письменно. Но и дело с картиной Леонардо не двинулось с места. Джеймс Дж. Нокс оставался замкнутым и не поддерживал никакого разговора с Пеппером на эту тему. Далее Пеппер сообщил, что он взял под особый присмотр Джоан Бретт. При этом известии Сампсон хрюкнул. Зная галантность Пеппера, он счел это выражение двусмысленным.
Только в пятницу, пятого ноября, затишье на фронте прекратилось. С утренней почтой пришло письмо, на которое Нокс и Пеппер набросились, будто голодные львы. После краткого военного совета Пеппер незаметно покинул дом через черный ход, поймал такси, забрал Сампсона из его кабинета и срочно привез в управление полиции.
Когда Пеппер и Сампсон ворвались в кабинет инспектора, оба Квина уже были в полной боевой готовности.
— Второе письмо шантажиста, — проговорил запыхавшийся Сампсон. — Пришло сегодня с утренней почтой.
— И написано на второй половине векселя, инспектор! — воскликнул Пеппер.
Точно так же, как и первое, второе письмо было без подписи. Оно гласило:
«Мистер Нокс, в качестве первого взноса от вас требуется сущая мелочь — тридцать тысяч долларов. Само собой разумеется, наличными и в мелких купюрах. Вы оставите
— Наш болтун, оказывается, юморист, — сказал Эллери. — Забавно, как он переиначил бедного Леонардо да Винчи на американский лад.
— Еще до конца нынешней ночи мы отобьем у него охоту смеяться, — проворчал Сампсон.
— Не время точить лясы, парни, — хмыкнул инспектор, затем снял трубку с внутреннего телефона. Не успел он положить ее, как в кабинете появилась Уна Ламберт, а за ней — начальник архива отпечатков пальцев. После обстоятельного исследования мисс Ламберт сказала, что последнее письмо написано не на той машинке, на которой писали два предыдущих.
— На этот раз писавший воспользовался большим «Ремингтоном», инспектор. Судя по тому, как ровно стоят буквы и насколько четко они отпечатались, машинка почти новая. Думаю, не ошибусь, если скажу, что автор последнего письма — тот же человек, который писал два первые… Здесь есть интересная деталь: опечатка на цифре «3». Когда печатал величину суммы — 30 тысяч долларов. Видимо, он сильно нервничал.
— Пальчики, Джимми? — без особой надежды спросил инспектор.
— Нет ничего, — ответил эксперт по отпечаткам пальцев.
— Хорошо. Это все, Джимми. Спасибо, мисс Ламберт.
— Присаживайтесь, господа, — сказал Эллери, пребывающий в благостном расположении духа. — У нас нет нужды торопиться. В нашем распоряжении еще целый день. Это новое письмо дает нам некоторые возможности поупражняться в логике. Так как мисс Ламберт указал нам на один интересный пункт.
Эллери взял письмо и ногтем указал на неверно напечатанную тройку.
— Когда шантажист хотел напечатать эту цифру «3», он явно недостаточно хорошо нажал кнопку переключателя, так что над тройкой появился отпечаток другого знака — «L». Если мы внимательно присмотримся, то увидим, что это знак, который используется для обозначения английского фунта стерлингов. Очень интересно…
— Не понимаю, чего уж тут особенно интересного, — хмыкнул Сампсон.
Эллери улыбнулся.
— Интересно то, что машинка «Ремингтон», о которой идет речь, имеет не совсем обычную клавиатуру. Но, наверное, я чересчур много внимания придаю этому факту.
— Необычная клавиатура? — озадаченно переспросил Сампсон. — Как вы дошли до этого?
Эллери только плечами пожал.
— Во всяком случае нам нельзя возбуждать подозрение этого негодяя, — перебил инспектор. — Нам придется подождать сегодняшней ночи, чтобы взять его в экспедиции «Таймс».
Сампсон, казалось, все еще размышлял над тем, что сказал Эллери, потому что взгляд его недоверчиво остановился на юном Шерлоке Холмсе. Но затем он отрешился от всех безрадостных размышлений и кивнул.
— Квин, ты лично хочешь взять на себя все приготовления?
— Это ты можешь спокойно доверять мне, — усмехнулся Старик. — Единственная трудность тут — как подъехать к Ноксу, чтобы этот парень ничего не заметил.
Они поехали боковыми улицами на неприметной машине и счастливо достигли заднего входа во дворец Нокса, где быстро вошли в подъезд для прислуги и поставщиков.
Нокс как раз диктовал Джоан Бретт, когда четыре господина вторглись в его кабинет. Пока они разрабатывали план сражения на сегодняшний вечер, Джоан удалилась за свой маленький письменный стол в углу.
Эллери не выказывал желания секретничать со всеми. Тихо насвистывая, он прогуливался по комнате, а потом присел рядом с Джоан, которая печатала на машинке. Он заглянул через плечо, будто бы интересуясь ее работой. И при этом шепнул:
— Сохраняйте на лице это же невинное выражение примерной ученицы, любовь моя. Оно идет вам необыкновенно. Дело наше движется…
— В самом деле? — тихо проговорила она, не поднимая головы.
Эллери, улыбаясь, выпрямился и подошел к остальным мужчинам. Сампсон чувствовал себя хозяином ситуации. Он как раз с нажимом говорил Ноксу:
— Вы должны согласиться, что дело приобретает новый оборот, мистер Нокс. Если сегодня ночью мы поймаем эту пташку, вам будет за что благодарить нас. Мы защищаем вас как частное лицо и надеемся на ответный шаг с вашей стороны: что вы наконец отдадите картину…
Нокс вдруг поднял руки вверх.
— Хорошо, господа мои, я сдаюсь, берите проклятую картину и делайте с ней, что хотите.
— Но я думаю, вы располагаете вовсе не той картиной, которая украдена из музея Виктории, — спокойно сказал инспектор.
— Именно это я и говорил! Картиной я располагаю. Но вы можете отдать ее на исследование вашим экспертам. Если выяснится, что я сказал правду, я затребую картину обратно.
— Но это же само собой разумеется, мистер Нокс, — уязвленно подчеркнул Сампсон.
Они обсудили все детали и распрощались с Ноксом, который кивнул им невесело.
— Ты разве не идешь с нами, мальчик мой? — сказал инспектор, остановившись у двери.
— Я хотел бы еще воспользоваться гостеприимством мистера Нокса, — ответил Эллери. Он улыбнулся ему, остальные тем временем покинули кабинет.
Не успела закрыться за ними дверь, как Джеймс Нокс сказал:
— Хоть я и не знаю, как вы собираетесь провести здесь время, молодой человек, но все равно я рад видеть вас. Вынужден, однако, оставить вас в одиночестве. В соответствии с договоренностью, я теперь лично должен снять у себя в банке 30 тысяч долларов. Сампсон полагает, что этот наш тип будет следить за мной. Мы должны усыпить его бдительность.
— Сампсон в самом деле все продумал, — улыбнулся Эллери. — Благодарю вас за столь любезный прием.
Эллери ждал у окна еще десять минут, не заговаривая с Джоан. Только когда машина Нокса отъехала от дома, он подошел к ее письменному столу,
— Сколько слуг в этой лисьей норе?
Она сосчитала, сгибая пальцы.
— Восемь. Да, восемь. Мистер Нокс не живет на широкую ногу.
— В последнее время никого нового не принимали на работу?
— Нет. Это противоречило бы консервативному духу этого дома. Служащий, которого приняли последним, здесь работает уже около шести лет.
— А Нокс полностью доверяет своим людям?
— Абсолютно.
Эллери кивнул.
— Еще вопрос: вы помните то утро, когда пришло первое письмо от шантажиста?
— Конечно.
— В тот день в дом приходил кто-нибудь из чужих — тех, кто обычно не ходит к Ноксу?
— Конечно. Приходили всякие люди, но никто не выходил за пределы комнаты для посетителей.
— А как насчет Майлза Вудраффа? — спросил Эллери.
— Вудрафф в последнее время не приходит в дом. Ограничивается ежедневными телефонными звонками.
— Неужели это действительно правда? — пробормотал Эллери. — Такое везение! Такое бесстыдное везение, — он крепко обхватил ее запястье. — Это было знаменательное утро, Джоан Бретт, просто знаменательное. Произошло столько важного!
Во второй половине дня Эллери появился в управлении полиции.
— Вероятно, было бы лучше всего, если бы около девяти вечера мы собрались у Нокса, — сказал он отцу без обиняков.
— У Нокса? Но почему?
— У меня есть на то свои причины. Детективы пусть спокойно наблюдают за газетным дворцом. А генералам лучше собраться на военный совет у Нокса.
Инспектор хотел было что-то возразить, но взгляд Эллери вдруг стал твердым, как сталь. Старик подмигнул ему и сказал:
— Ну, хорошо.
Он схватил телефонную трубку и известил Сампсона об изменении диспозиции…
Сержант Велье тяжело затопал из кабинета. Эллери вскочил и бросился следом. Он догнал Велье в коридоре, схватил его за рукав и стал что-то говорить с необычайно серьезным выражением лица.
Каменные черты лица сержанта Велье вдруг оживились. Казалось, он переживал необыкновенную внутреннюю борьбу. Наконец, уже не зная, как ему отбиться от Эллери, он несчастно вздохнул и пророкотал:
— Хорошо, мистер Квин. Но если это не удастся, я лишусь своей должности, — и быстро зашагал прочь.
С последним ударом часов, пробивших девять, в кабинете великого Нокса собрались все: оба Квина, прокурор Сампсон, Пеппер, Джоан Бретт и сам Нокс. Окна были плотно занавешаны, чтобы наружу не проникало ни единого лучика света.
— Пакет у вас готов, мистер Нокс? — спросил инспектор.
Нокс достал из ящика своего письменного стола маленький пакет из коричневой бумаги.
— Здесь бумага, нарезанная размером со стодолларовые банкноты…
— Чего, собственно, мы ждем? — нарушил напряженное молчание прокурор. — Думаю, нам пора идти, мистер Нокс. Мы будем следовать за вами на приличном расстоянии. Здание уже окружили, и этот парень от нас не ускользнет…
— Позволю себе заметить, — сказал Эллери гнусаво, — что уже нет никакого смысла идти сегодня вечером в здание «Таймс».
Инспектор резко развернулся на носках.
— Что это значит, Эллери? Нам нельзя терять времени.
Эллери спокойно выдержал обескураженные взгляды со всех сторон.
— Хорошо, — сказал он, — я поясню. Знаете, почему сейчас бесполезно ехать в город? Потому что этот человек никогда не придет в условленное место. Потому что нас водят за нос. — Эллери повернулся к банкиру. — Не могли бы вы позвонить дворецкому, мистер Нокс?
Старый дворецкий явился незамедлительно.
— Чего вы хотите, мистер Нокс?
Вместо Нокса ответил Эллери:
— Вас зовут…
У старика от удивления поднялись кустистые седые брови.
— Крафт, сэр.
— Вам знакома охранная сигнализация в этом доме, Крафт?
— Да, сэр…
— Пойдите и проверьте, как она функционирует.
Прошло несколько минут напряженного молчания.
Наконец Крафт вбежал в кабинет.
— Там кто-то копался, сэр… Она не работает! А еще вчера была в полном порядке, сэр!
— Что? — закричал Нокс.
Эллери сказал ледяным тоном:
— Именно этого я и ждал. Благодарю вас, Крафт… Мистер Нокс, мне кажется, я доказал вам и всем сомневающимся коллегам, что нас обвели вокруг пальца. Предлагаю вам, мистер Нокс, бросить взгляд на известную вам картину.
Нокс вздрогнул. Его серые глаза затуманились. Не произнося ни слова, он бросился вон из комнаты. Эллери рванулся за ним, все остальные — следом.
Нокс взбежал по лестнице и ворвался в зал на верхнем этаже, в котором на стенах висели в позолоченных рамах картины старинных мастеров. Он, как фокусник, нажал на обивку стены, и деревянные панели разошлись, открыв глубокое отверстие, куда Нокс сунул руку. И — застыл с безумным взглядом.
— Ее нет! — воскликнул он. — Ее украли!
— Как и следовало ожидать, — ледяным тоном сказал Эллери.
— Вы совершенно уверены в том, что картину украли, мистер Нокс? Вы лично прятали ее в этот секретный шкаф? — спросил Эллери.
Биржевой король уже взял себя в руки. Он кивнул в ответ.
— Неделю назад я в последний раз заглядывал туда, и она еще была на месте. Про этот секретный шкаф не знает никто в доме. Я распорядился сделать его много лет назад.
— Вначале следует выяснить, когда была украдена картина, — сказал инспектор. — Выяснить, как вор проник в дом, и откуда он знал, где она спрятана.
— Ее не могли украсть сегодня вечером — это совершенно ясно, — спокойно размышлял прокурор. — Но почему же тогда выведена из строя система охранной сигнализации?
Нокс пожал плечами.
— Все сейчас выяснится, — сказал Эллери. — Пожалуйста, пройдите со мной в кабинет.
В кабинете Нокса Эллери вдруг проявил необычайную деловитость. Он попросил Пеппера встать у двери и никого не впускать, чтобы не помешали. Затем занялся широкой решеткой художественной ковки, которая была вделана в стену. Он вынул ее и положил на пол. В образовавшемся проеме, будто трубы органа, открылись трубы парового отопления. Эллери ощупал их.
— Прошу заметить, — сказал он, улыбаясь, — что семь труб очень горячие, а восьмая — на удивление холодная.
Он что-то повертел на этой восьмой трубе, и она вдруг легко вынулась из стены. Эллери без напряжения, как фокусник, отвернул крышку, перед глазами у всех присутствующих повертел трубу, оказавшуюся асбестовой, и элегантным движением перевернул ее отверстием вниз. Выскользнул рулон простого холста, и Эллери ловко поймал его.
— Что это? — прошептал инспектор.
Эллери развернул рулон. Открылась картина, на которой яркими красками были изображены средневековые воины, сражающиеся за знамя.
Эллери полностью развернул картину на письменном столе Нокса.
— Хотите — верьте, хотите — нет, — сказал он, — но вы видите перед собой миллион долларов. Другими словами, это наша картина Леонардо, на поиски которой затрачено столько сил.
— Ерунда! — вдруг резко сказал кто-то. Эллери обернулся и оказался лицом к лицу с Ноксом, который стоял не отрывая взгляда от картины.
— Я, прошу простить меня за дерзость, позволил себе сегодня порыться в вашем доме и нашел этот шедевр, мистер Нокс. Вы утверждаете, что его у вас украли. Как тут свести концы с концами, а?
— Если я говорю «ерунда», значит, ерунда и есть. — Нокс хохотнул. — Во всяком случае я должен признать, что недооценил ваш ум, Квин. И тем не менее вы ошибаетесь. Я сказал правду. Подлинную картину Леонардо действительно украли. Я надеялся скрыть, что у меня две такие картины…
— Две? — растерянно спросил прокурор.
— Да. — Нокс вздохнул. — То, что вы видите перед собой — копия. Хотя копия сделана так, что до последнего мазка соответствует оригиналу, стоит она лишь мизерную долю от стоимости оригинала. Когда я купил подлинник картины Леонардо у Халькиса — да, я купил его! — у меня уже была эта копия. Я умолчал об этом, потому что намеревался вернуть в музей Виктории — если уж припрут к стенке — дешевую копию и заявить, что именно ее мне продал Халькис…
— Нам не приходится жаловаться на недостаток новостей, слушая вас, мистер Нокс, — заметил Сампсон и сверкнул очами на миллионера. — А что же с оригиналом?
Нокс продолжал упорствовать.
— Его украли.
Сампсон отвел Эллери, инспектора и Пеппера в угол пошептаться. Эллери внимательно выслушал сказанное, покивал, а затем они вернулись к Ноксу, который в печальной позе взирал на сочные краски картины Леонардо. Джоан Бретт замерла, прислонившись к стенке. Глаза ее были широко раскрыты. Дышала она глубоко и часто.
— Тут возникли некоторые расхождения во мнениях, мистер Нокс, — сказал Эллери. — Прокурор и инспектор Квин считают, что под давлением обстоятельств они не вправе принять на веру ваши утверждения о том, что эта картина — копия, а не подлинник Леонардо. Поскольку никто из нас не может притязать на роль эксперта в вопросах искусства, я предлагаю пригласить нейтрального эксперта. Разрешите…
Он не стал ждать согласия Нокса, подошел к телефону и быстро поговорил с кем-то.
— Я позвонил Тоуби Джонсу. Вы его знаете, мистер Нокс?
— Нас как-то знакомили, — буркнул Нокс.
Тоуби Джонс оказался маленьким, по важным старым господином с пронзительным взором. Эллери взял на себя необходимые объяснения.
— Речь идет о весьма серьезном деле, мистер Джонс, о деле, которое требует от всех нас полнейшей секретности.
Джонс кивнул так, что стало понятно: такие предисловия ему часто приходилось слышать.
Эллери указал на картину.
— Вы можете определить, кто написал это, мистер Джонс?
Эксперт приставил к глазу лупу, как часовщик, и с помощью Эллери и Пеппера развернул картину на полу. Затем стал включать и выключать светильники, пока не добился нужного ему освещения. Он работал около получаса, обследуя сантиметр за сантиметром.
— У этой картины особенная история, — начал Джонс торжественно. — На протяжении столетий известно, что существуют две картины, похожие как две капли воды…
Джонс увлекся и, казалось, постепенно забыл, где он находится, забыл о существовании слушателей. Он с головой ушел в глубины истории живописи. Он так и сыпал именами, вспоминал судьбы художников, живших в давно забытые времена. Штрих за штрихом вырисовывалось то, что уже было известно присутствующим: возможно, Лоренцо ди Креди скопировал фрагмент картины Леонардо. Вынести же окончательное решение, как заявил Джонс в завершение, можно будет только лишь тогда, когда перед его взором предстанут сразу обе картины.
Эллери рассыпался перед важным маленьким господином в самых восторженных комплиментах.
— К черту всю эту историю живописи! — с изрядной долей презрения воскликнул инспектор, когда Джонс ушел. — Мы засели в этом болоте еще глубже, чем раньше!
— Я не склонен видеть все в таком черном цвете, — задумчиво сказал прокурор. — В любом случае, Джонс подтвердил утверждение Нокса, что есть две совершенно похожие картины. Правда, мы и сейчас не знаем, какая из них стоит миллион. Нам не остается ничего другого, кроме как продолжать поиски вора.
— Да, Сампсон, — сказал Эллери, — вы совершенно правы. Следовательно, тот, кто украл картину и написал письма Ноксу, использовав для этого вексель Халькиса, — не кто иной, как убийца Слоуна и сообщник Гримшо, устранивший его.
— Веселенький список грехов, — саркастически проговорил Сампсон. — Остается надеяться — что вы нам сообщите еще и самое имя этого многогрешника, Эллери!
Эллери вздохнул.
— Дорогой Сампсон, вам действительно так важно знать имя этого человека?
Сампсон вдруг посерьезнел и бросил на Эллери быстрый взгляд.
— Эллери, — сказал он очень спокойно, — вы и в самом деле знаете, кто он?
— Да-да, — подхватил Нокс, — скажите нам, кто этот дьявол, Квин!
Эллери улыбнулся.
— Мило, что именно вы об этом спрашиваете, мистер Нокс. Джеймс Дж. Нокс, вы — арестованы!
Джеймс Дж. Нокс дал себя увести без малейшего сопротивления.
В субботу, шестого ноября, утром избранное общество собралось в демонстрационном зале Полицейской школы. Кабинет инспектора Квина оказался слишком мал, чтобы вместить всех участников сего собрания, в числе которых были: начальник городской полиции, один сенатор, один личный друг городского главы, а также целый рой газетных репортеров. Присутствовали также миссис Слоун, Джоан Бретт, Аллан Чейни, чета Врилендов, Начио Сюиза и Вудрафф.
Эллери как классный наставник, стоял на эстраде зала. Впечатление еще более усиливала черная школьная доска позади него. Держался он необычайно солидно.
Он подробно рассказал всем, кто не был хорошо знаком с делом, о тех ложных выводах и ошибках, на которые преступник спровоцировал полицию. Рассказав о письмах шантажиста, он сделал паузу, чтобы промочить горло.
— Итак, как я уже успел заметить, письма эти мог отправить только человек, который знал, что Джеймс Дж. Нокс владеет краденой картиной. Но кто, за исключением нескольких официальных лиц, знал об этом факте — факте, который старательно скрывали? Только двое: сообщник Гримшо, который убил и Гримшо, и Слоуна, и Нокс собственной персоной.
Тот факт что письма вымогателя были написаны на половинках векселя, доказывает, что писавший и был убийцей Гримшо, потому что только он мог забрать себе этот вексель.
Пойдем дальше. Первое письмо шантажиста было написано на машинке «Ундервуд», причем именно на той самой, на которой было написано и послание с уведомлением о том, что Слоун — брат Гримшо. Второе письмо шантажиста напечатано на «Ремингтоне». Печатавший его допустил характерную ошибку.
Эллери взял мел и нарисовал на доске точное изображение цифры «3» п над ней — отпечатавшуюся половинку какого-то знака, который он дорисовал пунктирными линиями, превратив тем самым в обозначение английского фунта стерлингов. Этого знака нет в клавиатуре американской машинки «Ремингтон». Эллери сообщил, что он случайно услышал, как Нокс дал поручение мисс Бретт, чтобы она, выписывая счет для оплаты новой машинки, учла небольшую сумму за смену одной литеры. Позднее он лично убедился, что машинку переделали именно так, что при необходимости напечатать цифру «3» на машинке Нокса нужно было нажать как раз эту клавишу с обозначением фунта стерлингов. Короче, не может быть никаких сомнений — второе письмо шантажиста напечатано на той машинке, которая стоит в кабинете Джеймса Дж. Нокса.
— Мы знаем, что Нокс с момента получения первого письма от шантажиста больше никого не принимал у себя в доме. Стало быть, напечатать второе письмо на означенной пишущей машинке могли только: а) сам Нокс, б) мисс Бретт, в) кто-то из прислуги. Но поскольку оба письма были напечатаны на половинках векселя, который забрал убийца Гримшо, то среди перечисленных лиц должен быть и убийца. Следовательно, это не мог быть кто-то из прислуги в доме Нокса.
Остаются Нокс и Джоан Бретт. Могла ли быть убийцей мисс Бретт?.. Простите меня за такое предположение, Джоан, — Эллери слегка поклонился, извиняясь. — Нет, она не могла оказаться убийцей. Правда, она находилась в доме Халькиса как раз в то время, когда убийца фабриковал ложные улики, но по целому ряду причин, которых я касался ранее, она не могла быть партнером Гримшо. Кроме того, в ходе дальнейшего расследования она сообщила мне, что она — детектив, работающий по поручению музея Виктории.
Последние его слова вызвали шквал аплодисментов всего собрания. Джоан Бретт покраснела и предпочла бы в этот миг оказаться под скамьей, на которой сидела.
— Когда мы исключили из числа подозреваемых мисс Бретт и прислугу, у нас остался только Нокс — больше никто не мог напечатать второе письмо, а следовательно, быть сообщником Гримшо и убийцей.
Теперь я перейду к картинам. Есть две возможности: либо Нокс, как он утверждает, с самого начала обладал двумя экземплярами картины, либо только одним, купленным у Халькиса. Если у него был только один экземпляр, значит, он лгал, когда утверждал, что оригинал украден. Мы не знаем, оригинал или копия — та картина, которая сейчас в распоряжении прокурора. Во всяком случае, на мой взгляд, весьма вероятно, что вторая картина, — разумеется, при условии если Нокс обладал двумя, — спрятана где-то у него в доме.
Итак, я резюмирую сказанное, — заключил Эллери. — Убийца должен отвечать трем условиям. Во-первых, он должен был иметь возможность сфабриковать ложные улики против Халькиса и Слоуна. Во-вторых, он должен был напечатать вымогательское письмо. В-третьих, он должен был находиться в доме Нокса, чтобы иметь возможность напечатать второе письмо на машинке в его кабинете. Этому третьему условию отвечали мисс Бретт, Йокс и прислуга в доме. Но ранее я доказал, почему прислугу и мисс Бретт надо исключить. Не остается никого, кроме Нокса, который отвечает всем условиям и тем самым и является убийцей.
После доклада Эллери оба Квина встретились в кабинете инспектора, где Старик дал волю своему гневу.
— Если б ты не был моим сыном, — бушевал он, — я дал бы тебе хорошего пинка и выгнал к черту! Сколько ни живу на свете, еще ни разу не слыхал столь малоубедительной болтовни, какую ты предложил этим бараньим головам. Можешь быть уверен, что адвокаты Нокса понаделают в твоих несчастных логических конструкциях столько дыр, что они будут выглядеть, как швейцарский сыр! Суд признает только доказательства и достаточные мотивы для преступления! Какая Ноксу надобность убивать Гримшо? Неужели ты считаешь своего старого отца идиотом?
Он перевел дух и разразился новой руганыо.
— Нет, ты погляди! Взял и одним махом поисключал всю прислугу в доме Нокса — она, мол, непричастна к преступлению, потому что никого из слуг Нокса не видели в доме у Халькиса. По крайней мере, ты должен бы учесть такую возможность, что кто-то из слуг Нокса мог вступить в сговор с убийцей и напечатать для него второе письмо с угрозами на машинке Нокса!
Эллери смиренно кивнул.
— Отлично, папа, в самом деле отлично. Я, по крайней мере, надеюсь, что эти соображения не придут в голову кому-то другому.
— Будь умней, Эл, — заклинал сына Старик. — Ведь ты же сам понял, как слаба логика твоих доказательств. Почему ты не пойдешь на попятную, пока не поздно?
Эллери пожал плечами и вытер пот со лба.
— Господи, до чего я устал!.. Я скажу тебе, почему не иду на попятную, о мой многострадальный отец. По той простой причине, что я не могу рисковать.
— Что это значит? Не можешь рисковать? Это разве причина?
— Папа, я сейчас и в самОхМ деле не способен сказать ни одного толкового слова, — устало проговорил Эллери. — Все, что я могу — это сказать, что дело еще не закончено, но именно сейчас, в эти часы оно близится к своему завершению.
Казалось, что в последующие часы между отцом и сыном словно черная кошка пробежала. Эллери сидел понурив голову и избегал встречаться взглядом с отцом. Только когда Старик вскочил и хотел было выбежать из комнаты, Эллери вернулся к действительности.
— Пожалуйста, не уходи… Ты непременно должен остаться, — попросил он так, как просил, бывало, в детстве.
Инспектор все же вышел. Эллери склонился к телефону, будто кот, готовый к прыжку. Но инспектор не задерживался долго. Он вернулся и, ворча, заступил на вахту вместе с сыном.
Наконец лицо Эллери просветлело, напряжение спало. С поразительной регулярностью стал звонить телефон. Инспектор не знал, кто это набирает номер, не понимал, что все это означает. Эллери хватал трубку, будто приговоренный к смерти, ожидающий сообщения о помиловании.
Когда инспектор велел позвать сержанта Велье, оказалось, что тот не появлялся в управлении с прошлого вечера. Никто не знал, где он. Старик от гнева даже заскрежетал зубами, словно намеревался съесть сержанта, когда тот появится. Но ничего не сказал. Эллери виновато понурил голову, но тоже промолчал. Выяснилось также, что самые надежные помощники инспектора — Хаг-стрем, Питготт, Джонсон и несколько других — тоже как сквозь землю провалились.
Эллери не смог дольше выносить бессильный гнев отца.
— Велье и все остальные выполняют приказ. Я отдал его, — сказал он спокойно.
Каждые полчаса Эллери отвечал на таинственные звонки. Инспектор снова взял себя в руки и погрузился в текущие дела. Но день тянулся ужасно долго. Центром всего происходящего, как и прежде, оставался черный телефон.
Наконец Эллери нарушил обет молчания. Он заговорил быстро и четко. И чем дольше он говорил, тем больше светлело лицо инспектора, и тем сильнее на этом лице появлялось безграничное удивление.
— Не могу поверить в это! Это невероятно… — прошептал он.
Когда Эллери закончил свое повествование, глаза у инспектора светились, и он всем своим видом просил прощения за разнос. Взгляды отца и сына встретились, и взаимопонимание, существовавшее между ними уже много лет, полностью восстановилось.
Инспектор вызвал секретаря и отдал ему необходимые распоряжения. Четверть часа спустя уже все управление знало, что инспектор Квин закончил свой рабочий день и отправился домой, чтобы продумать тактику борьбы с адвокатами Нокса.
Но инспектор Квин по-прежнему сидел в своем кабинете, без света, и вместе с Эллери ждал телефонных звонков. Теперь телефон переключили с коммутатора полицейского управления на прямую связь по личному каналу.
Внизу во дворе ждала машина с работающим мотором. Было уже за полночь, когда раздался решающий звонок. Эллери схватил трубку.
— Ну как? — воскликнул он.
Мужской голос что-то ответил ему.
— Едем! — крикнул Эллери и бросил трубку. — На виллу Нокса, папа!
Они выбежали из кабинета, сели в машину и понеслись к пустому дому на 54-й улице. Сирену за несколько кварталов выключили. Машина осторожно свернула на темную улицу и почти бесшумно остановилась. Эллери и инспектор выскочили и ринулись прямо на виллу Нокса..
На темном портале вдруг появилась гигантская тень Велье.
Свет затемненного фонарика скользнул по обоим Квинам и тут же погас.
— Там, — шепнул сержант. — Все оцеплено… Не уйдет. Быстрее, шеф!
Инспектор кивнул. Велье тихо открыл дверь в подвал. Из темноты вдруг возник еще один человек, который сунул в руки обоим Квинам по фонарю. Сержант быстро пошел по запутанным ходам подвала, оба Квина следовали за ним грозно, как индейские воины, вставшие на тропу войны. В вестибюле Велье обменялся несколькими словами с детективом, который выступил к ним из ниши, словно дух, а затем все они в полной мгле двинулись на верхний этаж.
Поднявшись на верхнюю площадку лестницы, они вдруг остановились как вкопанные. Под дверью вдали виднелась полоска света.
Эллери дотронулся до руки сержанта и шепнул ему несколько слов. Велье опустил руку в карман пальто. Когда он снова вынул ее, тускло блеснул револьверный ствол.
По сигналу сержанта все общество бесшумно двинулось вперед. Перед дверью остановились. Велье набрал в грудь побольше воздуха и вдруг рявкнул:
— Пошли!
Своим чугунным плечом он вынес дверь, как будто она была фанерной. Прикрытый с флангов двумя коллегами, он ворвался в комнату. Эллери и инспектор следовали за ним по пятам. Фонари залили пустую, неуютную комнату ярким светом. Посреди нее над двумя картинами, развернутыми на полу, склонился человек.
На какое-то мгновение воцарилась тишина, а затем началось сущее пекло. Преступник, застигнутый врасплох, издал приглушенный вопль, по-кошачьи отпрыгнул назад и, будто фокусник, из воздуха выхватил черный пистолет.
Его взгляд, полный жгучей ненависти, устремился на Эллери Квина. Пистолет взметнулся, но в тот же миг раздался залп из крупнокалиберных полицейских револьверов. Сержант Велье, лицо которого застыло, превратившись в стальную маску, прыгнул на преступника… Тот рухнул на пол и лежал в неестественной позе, как сломанная кукла.
Глаза Эллери Квина широко раскрылись. Он тихо застонал и опустился на руки отцу.
Десять минут спустя фонари полицейских освещали столь мирную сцену, сколь бурной была предшествующая. Доктор Дункан Фрост склонился над Эллери, который возлежал на ложе из пальто. Инспектор Квин опустился на колени рядом с врачом, избегая смотреть на лицо Эллери, в котором не было ни кровинки.
Фрост поднял голову.
— Плохо прицелился. Ничего, скоро будет как огурчик. Сквозная рана в плече, кость не задета. О, вот он уже приходит в себя.
Инспектор вздохнул, как ребенок, проснувшийся после страшного сна. Эллери открыл глаза и непроизвольно схватился правой рукой за левое плечо, уже перевязанное.
— Эллери, старина, с тобой ничего страшного. Как ты себя чувствуешь? — спросил инспектор, стараясь унять дрожь в голосе.
Эллери улыбнулся через силу. Он рывком поднялся и встал. Множество рук подхватило его.
— Я чувствую себя великолепно, — сказал он, слегка поморщившись.
Он огляделся, пошатываясь пошел вперед, оперся на руку Белье и уставился на человека, лежавшего на полу.
— Мертв? — тихо спросил он.
— В него загнали четыре пули, — хмыкнул Белье, — ему хватило бы каждой в отдельности.
Эллери кивнул. Его взгляд скользнул по обеим картинам, которые лежали в углу без присмотра.
— Значит, мы их нашли, — сказал он с грустной улыбкой и снова поглядел на мертвого. — Да, ты плохо кончил, очень плохо, милейший. Как Наполеон — выиграл все битвы, кроме самой последней.
Его стало знобить. Он повернулся к инспектору:
— Мы можем отпустить старого доброго Нокса, папа. Он добровольно согласился на такую жертву, чтобы дать нам возможность поставить точку в этом деле. Все, дело с Гримшо покончено. Вот он лежит в пыли — в одном лиде все: шантажист, вор и убийца…
Все поглядели на мертвого. Это был Пеппер, помощник прокурора.
— Я не понимаю, почему вы так долго утаивали от нас разгадку всего этого дела, мистер Чейни. Ведь вы все-таки непосредственно заинтересованы…
Эллери приветливо указал на стул. Инспектор, прокурор и Джеймс Дж. Нокс благостно кивнули. Но не успел молодой человек сесть, как в дверь дома Эллери резко позвонили.
Слуга бросился открывать. На пороге стояла Джоан Бретт.
Юная дама, казалось, была необычайно удивлена, увидев в этом обществе Аллана Чейни. Внезапно ослабев, она прислонилась к дверному косяку.
Эллери поднялся с софы и разыграл роль любезного хозяина. Он был еще бледен, но уже оживлен и склонен шутить.
— Ну, давайте-ка начинать! — нетерпеливо сказал Сампсон. — Вы все тут пришли просто поболтать, а мне по должности полагается услышать от вас некоторые объяснения, Эллери.
Эллери снова опустился на софу и одной рукой зажег спичку, чтобы закурить неизменную сигарету.
— Как вам известно, в этом деле было четыре раунда. И в каждом подозрение падало на кого-то нового, — начал Эллери. — В первом раунде под подозрением оказался Халькис. Его выиграл Пеппер, который обвел меня вокруг пальца. Второй раунд, когда подозрение пало на Слоуна, мы закончили вничью, наступило своего рода прекращение огня. Третий раунд, в котором подозрение пало на Нокса, закончился в мою пользу, потому что я провел Пеппера. Наконец, наступил четвертый раунд — Пеппер проиграл окончательно и был разоблачен.
Признаюсь честно, я тоже понятия не имел, кто преступник, пока события не достигли предельной остроты с приходом письма от шантажиста.
Хочу начать с событий во дворце у Нокса. Вспомните, я вчера утром назвал три условия, которым должен отвечать убийца. Во-первых, он должен был иметь возможность сфабриковать ложные улики против Халькиса и Слоуна. Во-вторых, он должен был написать письма с угрозами. В-третьих, он должен был побывать дома у Нокса, чтобы напечатать второе письмо с угрозами.
Для доказательства того, что у убийцы не было помощников, вначале следовало установить невиновность Нокса. Если бы Пеппер знал о решающем факте, который освобождал Нокса от всех подозрений, он никогда не пошел бы в западню.
Речь идет просто-напросто вот о чем: когда мы считали убийцей Гильберта Слоуна, Нокс добровольно и в присутствии мисс Бретт сообщил мне, что Гримшо спрятал в свои карманные часы тысячедолларовую купюру, номер которой известен. Мы отправились в полицейский архив и нашли банкноту в указанном месте. Если бы убийцей Гримшо был Нокс, он бы все сделал, чтобы эта банкнота не попала в руки полиции, ибо она бросала на него самые серьезные подозрения. Как бы ни обстояли дела, а мистер Нокс был тут совершенно не замешан.
— Слава богу, — сухо сказал Нокс.
— Коль скоро мы исключаем Нокса из числа кандидатур в убийцы или их сообщники, — продолжал Эллери, — то у него следовательно, не могло быть и векселя, на котором написаны оба письма шантажиста. Но, как я обстоятельно доказал вчера, основываясь на неверно отпечатанной цифре «3» и следах литеры, означающей фунт стерлингов, второе письмо было напечатано на машинке Нокса. Поистине удивительный факт! Не требовалось особого ума, чтобы сделать вывод — шантажист намеренно допустил опечатку, стараясь бросить тень подозрения на мистера Нокса.
Эллери задумался, наморщив лоб.
— Вот мы и подбираемся к сути дела. Совершенно очевидно, что истинный преступник мог бросить тень подозрения на Нокса только в том случае, если имел основания полагать, что в глазах полиции Нокс уже не безгрешен. А это означает, что убийца ничего не знал об истории с тысячедолларовой купюрой. Таким образом, из круга подозреваемых исключается мисс Бретт. Она не решилась бы подстраивать «разоблачения» мистера Нокса, потому что была в курсе истории с купюрой.
Убийцей не мог оказаться никто из прислуги в доме Нокса, потому что никто из этих людей не знал виллы Халькиса и, следовательно, не мог провести те обманные хманевры, которые должны были бросить тень подозрения на Джорджа Халькиса. Также легко доказать, что никто из прислуги не был сообщником убийцы. Пишущей машинке Нокса отводилась существенная роль в плане, имеющем целью бросить подозрение на Нокса, — это обстоятельство позволяет предположить, что убийца с самого начала рассчитывал использовать эту машинку. Его обман был бы удачным только в случае, если бы он смог напечатать второе письмо с угрозами на машинке Нокса. Без сомнения, убийца был бы вправе рассчитывать на успех, если б оба письма напечатал на этой машинке. Но мы знаем, что первое письмо напечатано на обыкновенном «Ундервуде». Исходя из этого, мы вправе предположить, что убийца не имел доступа к машинке Нокса, когда печатал первое письмо. А если б он завел сообщника среди прислуги, у него не было бы никаких проблем с этим. Итак, мистер Нокс, мисс Бретт и прислуга в доме Нокса исключаются: никто из них не мог быть ни убийцей, ни сообщником убийцы. Тем не менее второе письмо напечатано в кабинете у Нокса. Как это могло произойти?
Эллери бросил окурок в камин.
— Мы знаем, что со времени, когда Нокс получил первое письмо, в его комнаты не входил никто посторонний, за исключением одной-единственной личности. Если первое письмо, в принципе, мог написать любой человек с улицы, то второе — лишь тот, кто получил доступ в дом, то есть одна-единственная личность. И теперь становилось ясным кое-что другое. Я все время спрашивал себя, для какой цели было написано первое письмо. Обычно шантажисты действуют не столь прямолинейно. Они в первом же письме не пишут, что намерены заняться шантажом, и обычно только во втором требуют деньги. Ясно, что убийца, написав первое письмо, преследовал особую цель. Какую же? Да только одну — получить доступ в дом Нокса! А зачем это было необходимо ему? Чтобы напечатать второе письмо на машинке Нокса!
Кто же был той таинственной личностью, которая получила доступ во дворец Нокса в промежуток от прихода первого письма до прихода второго? Хоть это показалось мне странным, хоть эта версия была бредовой, а я ис смог исключить одного факта — наш любезный коллега Пеппер по собственной инициативе стал нести вахту в доме Нокса!
Разумеется, я всей душой вначале воспротивился этому предположению. Но чем дальше я связывал Пеппера с этим делом, тем больше убеждался в его виновности.
Пеппер опознал Гримшо как одного из своих старых клиентов, которого он защищал пять лет назад. Сделав это признание, он подстраховался, чтобы не оказаться в сложном положении, если бы позднее вскрылись его связи с Гримшо. Это вроде бы мелочь, но она доказывает, насколько осмотрителен был Пеппер. Вероятно, еще пять лет назад, когда Гримшо прибыл из Англии с краденой картиной и нуждался в совете юриста, они стали сообщниками. Гримшо, которого по другому делу осудили на пять лет, возможно, поручил Пепперу следить за судьбой картины Леонардо, которую Халькис уже забрал себе, еще не заплатив за нее. Как только Гримшо вышел из тюрьмы, он захотел получить у Халькиса свои деньги. Без сомнения, Пеппер во всей этой истории был негласным советчиком Гримшо, предусмотрительно остающимся в тени. После того совещания между Гримшо, Ноксом и Халькисом Пеппер, вполне возможно, поджидал Гримшо вблизи виллы Халькиса. Гримшо рассказал ему все о сделке Халькиса с Ноксом. Пеппер решил, что Гримшо больше не нужен ему, и он может подоить коровку сам, тем более что Гримшо создавал постоянную угрозу его собственному благополучию. И он убил своего партнера. Убийство, по всей вероятности, произошло в подвале виллы Нокса. Пеппер взял себе вексель, часы Гримшо и те пять тысяч долларов, которые накануне вечером отдал своему брату Гильберт Слоун.
Мы, разумеется, не можем знать, какие планы были у Пеппера на счет того, как избавиться от трупа. Он, вероятно, так и оставил бы его гнить в сундуке, если б внезапная смерть Джорджа Халькиса не предоставила ему уникальный случай — навеки ликвидировать следы убийства. Счастье просто улыбалось ему. В день похорон Халькиса Вудрафф позвонил в прокуратуру и попросил помощи. Если припоминаете, Сампсон, Пеппер сам вызвался расследовать дело о пропавшем завещании.
Теперь у него был свободный доступ на виллу Халькиса. Он мог спокойно осуществить задуманное. Вероятно, он провернул свое черное дело после того, как мисс Бретт нанесла ночной визит в кабинет Халькиса.
Теперь оказывается, что и показания миссис Вриленд отлично укладываются в общую канву. Поведение Пеппера в ту ночь, видимо, вызвало какое-то подозрение у Слоуна. Слоун проследил за ним и стал свидетелем ночного погребения. Он понял, что убийца — Пеппер.
Но Пеппер чувствовал себя в полной безопасности. Его жертва бесследно исчезла, так, что комар носу не подточит. Когда я на нашем утреннем совещании после похорон обсуждал возможность того, что завещание может быть спрятано в гробу и предлагал провести эксгумацию, Пеппер, вероятно, чувствовал себя весьма неуютно. Выкапывать труп Гримшо из могилы ночью он не рискнул, потому что там уже дежурили наши люди. Он стал прикидывать, нельзя ли извлечь какую-то выгоду из неизбежного обнаружения трупа Гримшо. Это и навело его на мысль сфабриковать ложные улики против Халькиса. Халькис был мертв. Если задним числом навесить на него ярлык убийцы, то, в принципе, никто не пострадал бы, а полиция с удовольствием сочла бы это дело раскрытым и списала бы его в архив.
Но бросить тень подозрения на Халькиса можно было только при том условии, что Нокс скрывал бы факт, что обладает украденной картиной Леонардо и что приходил ночью к Халькису. Трюк с чайными чашками основывался как раз на том, что в кабинете у Халькиса тогда было якобы не трое, а всего двое, включая его самого.
Когда мисс Бретт развеяла в прах версию, что убийца— Халькис, Пеппер, видимо, пережил тяжкие мгновения. Все его здание лжи рухнуло окончательно, когда Нокс признался, что он был третьим на ночном совещании. С этого момента мы понимали, что какой-то таинственный незнакомец ведет с нами свою нечистую игру. Пеппер к тому же был в самом завидном положении — ему все время был известен ход моих мыслей. Он, видать, не раз хихикал в кулачок, слушая мои остроумные догадки и версии, и затем специально подстраивал так, чтобы они выглядели еще более правдоподобными…
После смерти Халькиса вексель; который Пеппер взял у мертвого Гримшо с целью заняться шантажом, превратился в бесполезную бумажку. Каким образом Пеппер мог компенсировать эту потерю? Шантажировать Нокса, играя на том, что биржевой король незаконно владеет картиной Леонардо, стало невозможно с момента, когда тот известил полицию- об этом. Теперь оставалась одна ценность — сама картина. Правда, Нокс утверждал, что картина — только копия, которая стоит сущие гроши, но Пеппер не сильно-то верил в это. Как и все мы, он полагал, что Нокс просто водит полицию за нос, чтобы не выдавать ей ценное полотно Леонардо. Факты доказывают, что предположение Пеппера было верным.
Нокс усмехнулся и скромно потупил взор.
— Во всяком случае, у Пеппера не оставалось иной возможности разбогатеть, кроме как заполучить картину Леонардо, — продолжал Эллери. — Он должен был для этого оставаться абсолютно чистым, потому что полиция уже оказалась недалека от истины.
Тем самым мы переходим к делу Слоуна.
Слоун, без сомнения, вступил в контакт с Пеппером и предложил сделку. Он уличил Пеппера в убийстве Гримшо и обещал молчать в случае, если тот отдаст ему завещание. Пеппер был слишком хитер, чтобы пойти на это. Завещание было той цепью, на которой он держал Слоуна. Объяснив это Слоуну, он, возможно, подумал о том, что надо убрать единственного живого свидетеля, знавшего о его темных делах.
Он сжег завещание в печи — оставив только маленький клочок бумаги, по которому можно было убедиться в ее подлинности. Он спрятал ключ от подвала в табакерку Слоуна и столь умело бросил тень подозрения на Слоуна, что его «самоубийство» выглядело как естественный конец преступника.
Две недели Слоуна считали преступником, который сам совершил суд над собой. Пеппер теперь мог спокойно и без помех заняться подготовкой к краже картины Леонардо. План его, видимо, был таков: украсть картину так, чтобы создалось впечатление, будто Нокс собственноручно куда-то сплавил ее, чтобы не возвращать в музей Виктории. Но после того как Сюиза своим рассказом про дверь снова вызвал лавину, вопрос об убийце вновь оказался открытым. Пеппер, который уже два раза предоставлял нам «убийцу», и все без толку, теперь попытался свалить всю вину на Нокса. Он послал письма и столь умело шел к своей цели, что обеспечил бы Ноксу, по меньшей мере, долгое пребывание в тюрьме на время следствия, если бы невиновность Нокса не доказывалась совершенно бесспорно историей с тысячедолларовой купюрой в часах Гримшо.
— Вот, выпей-ка, мальчик мой! — добродушно проворчал инспектор. — У тебя, наверное, уже в глотке пересохло.
— Спасибо… Теперь выясняется также, почему Пеппер был вынужден печатать первое письмо где-то на стороне. Ему нужен был предлог, чтобы надолго обосноваться в доме у Нокса по поручению' полиции — якобы для защиты от шантажиста. Только таким образом он мог с полным удобством найти тайник, в котором была спрятана картина.
Он украл картину из потайного шкафа в верхнем зале во дворце Нокса и спрятал ее на пустующей вилле Нокса— на 54-й улице. Он, разумеется, не подозревал, что у Нокса есть два экземпляра «Битвы за штандарт». Украв картину, он послал второе письмо, которым надеялся бросить на Нокса подозрение в двойном убийстве.
— А затем он испортил охранную сигнализацию? — спросил Джеймс Дж. Нокс. — Я не могу понять, для чего ему это понадобилось.
— А, это! — махнул рукой Эллери. — Он ведь думал, что мы отправимся в здание «Таймс» и вернемся ни с чем. Тогда мы могли бы со всей вероятностью предположить, что целью письма было выманить нас из дома и создать впечатление, будто картину украли именно в это время. Такое объяснение напрашивается само собой. Но если бы при этом подозрение пало на Нокса, то все приобрело бы такой смысл: ага, Нокс сам испортил систему охранной сигнализации, чтобы мы подумали, будто картину Леонардо похитил взломщик. Столь сложнейший замысел делает честь интеллекту Пеппера.
— Все это мне ясно, — сказал прокурор. Он с напряженнейшим вниманием следил за аргументацией Эллери. — Но вот чего я не вполне понимаю, так это дела с картиной. И почему вы велели арестовать мистера Нокса?
В первый раз мраморное лицо Нокса тронула дружелюбная улыбка, а Эллери громко засмеялся.
— Мне уже давно следовало сказать вам, что история о двух старых картинах, похожих одна на
— Значит, вам пришлось высосать из пальца целую главу из истории живописи, Эллери? — спросил Сампсон.
— Не могу отрицать этого. Я посвятил во все Нокса. А в ответ он признался мне, что купил у Халькиса подлинного Леонардо. Он велел изготовить копию, которую и намеревался вернуть в музей в случае, если нажим властей станет невыносимым. Разумеется, каждый эксперт-искусствовед сразу определил бы, что это копия. На утверждение Нокса о том, что именно эту картину он купил у Халькиса, считая ее оригиналом, едва ли можно было серьезно возражать, в конечном счете. Другими словами, Нокс поместил копию в тайник рядом с трубами отопления, а оригинал находился в секретном шкафу, где его как раз и нашел Пеппер со своим чутьем ищейки, и украл его. Эта ситуация навела меня на отличную идею. Я договорился с мистером Ноксом, что велю арестовать его и столь убедительно обосную его вину малокомпетентной публике, что Пеппер будет убежден в полном' успехе своих затей. Мистер Нокс одобрил мой план. Мы посвятили в него Тоуби Джонса и втайне разработали историю, которую он и поведал нам, чтобы спровоцировать Пеппера на дальнейшие действия. Свою беседу мы записали на магнитофон, чтобы убедить суд в невиновности Нокса на случай, если наш план не удастся и он всерьез попадет под подозрение в убийстве.
В каком же положении оказался Пеппер, когда услышал из уст одного из компетентнейших экспертов по живописи, что обе картины — оригинал и «современная ему» копия — так похожи, что отличить их можно, только поставив рядом? Пеппер просто не мог не сказать себе:
Конечно, истинному знатоку искусства нам не удалось бы всучить за чистую монету ту историю, которую с такой великой ученостью изложил Тоуби Джонс. Но Пеппер был профан и проглотил ее.
Пока я в собственном доме Нокса обвинял его в том, что он осуществил два убийства, сержант Белье обыскивал квартиру и служебный кабинет Пеппера: не спрятал ли он картину там. Было необычайно трудно уговорить нашего доброго сержанта действовать за спиной моего отца. Вечером в пятницу я устроил так, что от Пеппера потребовали сдать в прокуратуру картину, которую я извлек из трубы отопления. Как мы теперь знаем, вчера вечером он тайком взял картину со службы и проскользнул с ней на пустую виллу Нокса, где мы и застали его за искусствоведческими штудиями. Разумеется, сержант Велье и его люди весь день ходили за Пеппером по пятам, как ищейки.
— Тот факт, что он целил мне в сердце, — Эллери легко коснулся своего плеча, — и, к счастью для потомков, немножечко промахнулся, доказывает, что в ужасную для него минуту — когда мы застали его с поличным — он понял, что я заманил его в ловушку.
Слушатели вздохнули, нарушив напряженную тишину. Слуга подал чай. Беседа приняла беспорядочный характер. Со всех сторон Эллери стали засыпать вопросами, которые он искусно ловил на лету, словно жонглер.
— А что, собственно, произошло с этим доктором Уордзом, Квин? — спросил Аллан Чейни. — Почему он исчез столь внезапно и бесследно? Он тоже впутан в это дело?
— Я думаю, что на этот вопрос сможет ответить мисс Бретт, — сказал Эллери улыбаясь.
Джоан подняла глаза и тоже улыбнулась.
— Доктор Уордз был моим коллегой. Он один из опытнейших детективов Скотланд-Ярда.
Нетрудно было заметить, насколько неприятным оказалось это известие для Аллана Чейни.
— Я не имела права говорить вам об этом, мистер Квин, — продолжала Джоан все еще улыбаясь, — потому что он запретил мне это делать. Его поручение состояло в том, чтобы выяснить, где находится картина Леонардо, и предотвратить при этом вмешательство властей, потому что музей хотел избежать скандала. Он был очень рассержен тем, какой оборот приняло дело.
— Значит, он появился в доме Халькиса благодаря вам? — спросил Эллери.
— Да. Когда я заметила, что не продвигаюсь вперед, я написала в музей. Дирекция обратилась в Скотланд-Ярд.
— И он посетил Гримшо в отеле «Бенедикт» в ту ночь?
— Конечно, он. В ту ночь я не могла проследить за Гримшо. Наспех я рассказала доктору Уордзу о ночном визите к Халькису, и он сразу же двинулся по следу. Он видел, как Гримшо встретился с каким-то мужчиной, но кто это был, установить не мог…
— Пеппер, естественно, — пробормотал Эллери.
— …и как оба вошли в отель. Он спрятался за колонной в холле отеля и слышал, как Слоун, затем миссис Слоун, а затем Оделл спрашивали о Гримшо. Разумеется, он не входил в номер Гримшо. Он видел, как все они ушли, за исключением первого посетителя. Естественно, он не мог рассказать вам обо всех своих наблюдениях, не раскрывая своей тайны, а сделать это он был не вправе…
Не зная, что предпринять дальше, доктор Уордз вернулся на виллу Халькиса. На следующий вечер, когда Гримшо и Нокс посетили Халькиса, доктор Уордз, на наше несчастье, отправился в город с миссис Вриленд, в надежде узнать что-то от нее…
Нокс и Сампсон быстро распрощались. Инспектор тоже отправился заканчивать свою работу. Он по-отечески погладил руку Джоан Бретт, панибратски хлопнул Аллана Чейни по плечу и ушел.
Джоан и Аллан поднялись, намереваясь распрощаться. Они явно чувствовали себя скованно.
— Что?! Неужели вы уже уходите? — воскликнул Эллери. Он встал с дивана и улыбнулся. — Подождите-ка. У меня есть еще один маленький сюрприз для вас, мисс Бретт.
Он исчез с такой быстротой, какую ему позволяло развить его состояние. Пока он отсутствовал, не было произнесено ни единого слова. Как двое детей, сердитых друг на друга, Аллан и Джоан стояли лидом к лицу и старались смотреть сквозь друг друга. Когда Эллери вышел из спальни, держа под мышкой увесистый рулон, они разом вздохнули.
— Здесь та самая идиотская штука, из-за которой и заварилась вся эта каша. — Эллери обратился к Джоан с подчеркнутой серьезностью. — Нас больше не интересует бессмертное полотно Леонардо. Поскольку Пеппер мертв, судебный процесс над ним не состоится…
— Вы хотите… неужели вы хотите мне… — Джоан так и не смогла сказать что-либо связное. Аллан Чейни безучастно взирал на стену.
— Разумеется, ведь вы же возвращаетесь в Лондон, не так ли? Вот я и даю вам почетное поручение собственноручно отвезти картину в музей Виктории.
— О! — губы ее вздрогнули. Казалось, она не испытала особого воодушевления. Она нерешительно повертела рулон в руках, словно не знала, что с ним делать.
Эллери подошел к шкафчику и достал оттуда бутылку. Старую, коричневого цвета. Ее содержимое так и блестело. Он что-то сказал слуге, и тот принес из кухни сифон с содовой и бокалы.
— Виски с содовой, мисс Бретт? — жизнерадостно спросил Эллери.
— О, нет.
— В таком случае, быть может, коктейль?
— Вы очень добры, но я ненавижу алкоголь, мистер Квин.
Мисс Бретт сказала это таким ледяным тоном, что у обоих мужчин по спине побежали мурашки.
Аллан Чейни бросал на бутылку взгляды, полные вожделения.
Эллери поставил перед ним бокал, как это водится у настоящих мужчин.
— Виски действительно великолепное, — проговорил Эллери. — Я ведь знаю, что вы любите глоток хорошего виски… Как? Вы не хотите?
Эллери от удивления даже прислонился к стене, чтобы не упасть. Ведь под испытующим взглядом Джоан Бретт Аллан Чейни отодвинул благоухающий напиток с гримасой отвращения.
— Спасибо, — проворчал он. — Я уже достаточно выпил в своей жизни. Не вводите меня в искушение, Квин.
Лед во взоре Джоан Бретт стал таять на глазах; пожалуй, не будет преувеличением сказать, что они так и засияли.
Картина Леоиардо, которая по всем каталогам стоила миллион долларов, выскользнула из ее рук и покатилась по полу, как самый дешевый рулон обоев.
— Жаль, — разочарованно воскликнул Эллери. — Впрочем, от вашей матери я слышал, что вы собираетесь взять на себя ведение всех дел, включая управление галереей Халькиса, мистер Чейни. Это правда?
Аллан кивнул. Эллери продолжал болтать, но вдруг остановился, заметив, что гости перестали его слушать. Джоан вдруг повернулась к Аллану. Их взгляды встретились, и весь мир вокруг перестал для них существовать. Когда Джоан, наконец, повернулась к Эллери, голос ее звучал спокойно и уверенно.
— Я не думаю, — сказала она, — что вернусь в Лондон… И с вашей стороны было бы очень мило, если бы вы…
После того как дверь за ними закрылась, Эллери долго и задумчиво смотрел на картину, которая выскользнула из рук Джоан Бретт и которая была причиной смерти трех человек. Затем он взглянул на дверь, за которой исчезла Джоан Бретт, вздохнул и улыбаясь поднес к губам бокал.
Квин Эллери
К 327 Девять месяцев до убийства; Шерлок Холмс против Джека Потрошителя; Гроб с секретом: Романы/ Пер. с англ. — Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1993.— 480 с. (Неизвестный детектив).
ISBN 5—7525–0451—1
Произведения Эллери Квина, знаменитого американского мастера криминальных головоломок н тайн, давно и по праву обосновались на вершинах успеха. В романе «Девять месяцев до убийства», впервые выходящем на русском языке, передана тревожная атмосфера созревающего преступления, неотвратимой смерти. Искусно сплетенная интрига, магическая символика детективной тайны прочно удерживают читательское внимание. Роман «Шерлок Холмс против Джека Потрошителя»
Книга адресуется всем почитателям Эллери Квина, Шерлока Холмса, поклонникам криминальных загадок, острого ума, любителям магически очаровательных детективов.
Неизвестный детектив Эллери Квин
ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ ДО УБИЙСТВА
Редактор А. В. Данилова Художник А. В. Жгирь Технический редактор А. И. Долженко Корректоры Л. В. Голава, Т. С. Валек
Сдано в набор 01.12.92. Подписано в печать 18.02.93. Формат 84ХЮ87з2- Бумага офсетная. Гарнитура литературная. Печать высокая. Уел. печ. л. 25,2. Уел. кр. — отт. 26, 44. Уч. изд. л. 28,0.
Тираж 125 000 экз. Заказ № 7195. Арт. С. 93.
Издательство Уральского университета.
620219, Екатеринбург, ГСП-830, пр. Ленина, 136.
ДО «Звезда»
614600, г. Пермь, ГСП-131, ул. Дружбы. 34.
Имп — букв. «Шельма».
«Уайт» — в переводе с англ, значит «белый». — Прим, перев,