В тот день, когда Простодурсен споткнулся о лопату, вообще многое стало совсем не так, как бывало раньше. Так уж устроена жизнь. Ходишь-ходишь одной и той же знакомой дорогой, а однажды вот так грохнешься и увидишь всё слегка, как говорится, под другим углом. Один так даже угодил в больницу. А ещё одному помог добрый прохожий. А я вот порвал штаны и впервые в жизни ставил заплатку.

Тот день, когда Простодурсен споткнулся о лопату, начинался как самый обычный день. Простодурсен проснулся от стука дятла, долбившего носом сучок на стене его дома. Дятел частенько прилетал сюда завтракать. За планками обшивки водились какие-то букашки, и от стука они в страхе вылезали наружу, прямо дятлу в клюв.

Простодурсен встал и положил одеяло на подоконник – проветрить. Постоял немного, изучая, какая за окном погода. Листья на яблоне желтели и краснели, были и коричневые, только не зелёные. Разноцветье красиво подсвечивалось солнцем. За яблоневым садом мирно и живописно текла река, чтобы после долгого путешествия влиться в море.

День, повторюсь, был прекрасный. Редкие облачка на небе и нигде ничего неприятного глазу. Скоро из пекарни Ковригсена поползёт хлебный дух, и если Простодурсену захочется, можно будет сходить купить хрусткую ржаную коврижку и поболтать с Ковригсеном. Например, о реке. Ковригсен тоже её любит, он тоже видит её из своего окна.

Простодурсен ничего не знал о том, что он вскоре грохнется, зацепившись о лопату. Он вообще не подозревал, что ещё до вечера его жизнь изменится.

И он, как обычно, отправился на кухню посмотреть, не осталось ли со вчера пудинга на сегодня. Простодурсен проголодался, и больше всего ему хотелось поесть пудинга.

И точно: в огромной коричневой миске колыхался жёлто-бежевый бугорок. Ровно как Простодурсен мечтал – удобная порция вкусного пудинга, которая ловко скользнула по языку вниз. Хорошо! Но плохо, что пудинг на этом кончился. Вдруг и совсем. Придётся днём делать новый, подумал Простодурсен. Пакетиков с сухим порошком у него припасено немало, но за остальным надо будет сходить.

Простодурсен прикинул, не заняться ли ему сперва канавой. Копать – хорошая работа, трудная как раз в меру. Бывало, покопаешь – и успокоишься, и аппетит нагуляешь, и сон хороший.

Канава начиналась от крыльца, обходила яблони и по склону спускалась к реке. Но хоть солнце в тот день и светило, в канаве чавкала грязь, а когда Простодурсен копал свою канаву в последний раз, он куда-то задевал лопату, так что теперь ему надо было для начала натянуть высокие сапоги и идти её искать. Оглянуться не успеешь – день пройдёт.

Нет, лучше отложить лопату на другой день, например, дождливый. Ему ведь ещё пудинг делать… Да и камешков для бульканья почти не осталось, надо идти искать. И если потом ещё тащиться к Ковригсену…

День опять получался полный хлопот. А Простодурсен боялся, что если ещё подумает, так ненароком и ещё какое дело вспомнит. Лучше, решил он, побыстрее уйти от беды подальше.

На берегу лежали кучкой последние бульки и блестели. Круглые ровные камешки. Впрочем, их было так мало, что кучкой это уже и не назовёшь. Три камешка всего. Один совершенно белый. И два обычных, серо-чёрных.

Простодурсен взял в руку серо-чёрный, и дятел, как всегда, вспорхнул и улетел, завидев, что кто-то тянется за камнем.

Бульк радовал руку. Он был не такой горячий, как обычно летом. Тогда даже вечером, когда солнце село, камни долго не остывают и жгутся. Но и не такой холодный, как зимние камни. Эти в секунду забирают всё тепло из ладони.

– Сейчас я кину тебя в реку, – сообщил Простодурсен. – Серый в крапинку, приготовься: вот я тебя поднимаю – раз-два, бульк!

И он бросил камень в воду, и раздался «бульк». Аккуратный приятный «бульк».

И следом Простодурсен бросил второй серо-чёрный камешек.

И только взял в руку третий, совсем белый, как на том берегу возник Пронырсен.

– Всё камни бросаешь, – сказал Пронырсен.

– Да, – кивнул Простодурсен, – бульки. Сегодня как раз хороший день, а то в дождь на реке и без того всё булькает.

– И как тебе не надоест, – фыркнул Пронырсен. – А у тебя притом есть лопата, лучше б канаву выкопал.

– Я уже начал, – ответил Простодурсен.

Он не удержался и стрельнул глазами в Пронырсена. У того была привычка нагличать, и вид он всегда имел такой, будто знал много больше остальных. Жил Пронырсен вверх по реке, но никто у него не бывал. Все его побаивались, хотя ни великаном, ни силачом он не был.

– Ладно, – проговорил Пронырсен. – Я не могу терять здесь с тобой время. Мне надо домой, у меня невпроворот разных дел и проблем.

Простодурсен подумал было спросить, что это за дела и проблемы, но решил, что чем меньше говорить, тем лучше. Тогда Пронырсен быстрее уберётся, и можно будет спокойно булькнуть последний камешек.

– Смотри не перетрудись тут, – съязвил Пронырсен, загоготал и исчез так же внезапно, как появился.

Простодурсен стоял, перекатывая в ладони камешек. Из пекарни Ковригсена густо-густо пахло хлебом. Может, пойти за коврижкой, а последний бульк припрятать на потом? Впереди ещё весь день, не хочется оставаться совсем без камешков. За новой порцией придётся идти за тридевять земель, в округе он всё давно собрал…

Простодурсен стоял у воды и размышлял. Река журчала и струилась как обычно. Дно реки усеяно его бульками. Но они лежат глубоко. Если он полезет за ними, придётся нырять, и, неровен час, до того доныряется, что его унесёт в даль дальнюю, а этого ему вовсе не хотелось. Простодурсену хорошо жилось у себя дома.

В животе заурчало. Если Ковригсен не хандрит и настроение у него не кислое, то тесто наверняка поднялось, а тогда самое время поспешить в пекарню, подумал Простодурсен, сунул камешек в карман и тронулся в путь.

По дороге он решил обойти канаву и полюбоваться на свою работу. И вот когда он стоял на краю канавы и рассматривал грязь на дне, жизнь его изменилась.

Во-первых, кто-то закричал «На помощь!». Во-вторых, Простодурсен споткнулся о лопату.

Крик о помощи прорезал воздух внезапно. Кричали с реки. Что там творится, Простодурсен не видел. Слышал он такой призыв тоже впервые. Голос как будто был немного похож на голос Октавы – дамы, жившей ниже по течению, но сходства было до того мало, что Простодурсен почти не сомневался: кричала не она.

Раз кто-то зовёт на помощь, значит, помощь ему нужна, решил Простодурсен и бегом припустил на выручку. Через канаву и прямиком по траве – это кратчайший путь к воде. Вот в траве его и подстерегла лопата.

Шмяк!

Простодурсен полетел носом вперёд и грохнулся в траву.

«Лопата, – подумал он, тормозя. – Лопату я нашёл».

Он вскочил и помчался дальше вниз, к реке.

В воде барахталась утка. Она пыталась плыть против течения, пыхтела и отдувалась.

– Помогите, – просипела она.

– Вы хотите, чтобы я вам помог? – уточнил Простодурсен.

– Что? – простонала утка.

– Какая помощь вам нужна? – спросил Простодурсен.

– Меня преследует хищная птица, огромная, страшная! Она хочет отнять у меня яйцо.

– Ни одной хищной птицы здесь нет.

– Можете помочь мне выбраться на берег?

– Подождите минуточку, я принесу свой инструмент.

Простодурсен помчался за лопатой. Как раз удобное приспособление для помощи уткам. Он опустил лопату в воду, подвёл под утку и вытащил её на берег.

Утка лежала в траве и тяжело дышала. Бедная. Видно, приплыла издалека. Но разве у птиц не кончился сезон кладки яиц? Уже осень на исходе, для птенцов поздновато.

– О, – стонала утка, – спасибо, что помогли. Никто, никто…

– Не стоит благодарностей, успокойтесь.

– О… – застонала она – и вдруг сомлела и завалилась на бок. Откуда-то из перьев выкатилось яйцо и покатилось по склону к реке.

Простодурсен молча наблюдал за ним и страшно злился. У него была гора планов на день, а теперь поперёк них разлеглась эта утка. А яйцо утки вообще катится вниз по склону к воде. Нет, вон запуталось в траве.

Яйцо оказалось голубым в мелкую чёрную крапочку. Красивое, ровно-округлое. Похожее на идеальный камешек для бульков. Простодурсен подошёл к яйцу и приложил к нему ухо. Внутри тишина. Простодурсен схватил яйцо и быстро сунул его под утку – а то ненароком забудешься да и булькнешь чужое яйцо в речку.

Подумав, он понял, что пойти к Ковригсену прямо сейчас у него не получится. Хоть хлебом по-прежнему пахло на всю округу, а живот урчал, требуя коврижку, Простодурсен решил не отлучаться от утки. Должна же она очнуться, чтобы он довёл свою помощь до конца.

Пока он так размышлял, на берег снова спустился Пронырсен. Можно подумать, он всё это время ждал в засаде за кустом.

– Уткой разжился, – заметил Пронырсен.

Он стоял на другом берегу и заявлял, что Простодурсен разжился уткой. Ну и словцо. Простодурсен даже не нашёлся что ответить.

Он вообще замечал, что на иные вопросы Пронырсена трудно дать ответ. Они какие-то скользкие. Уткой разжился, ну-ну, мы-то с тобой понимаем…

– Я видел, как ты огрел её лопатой.

– Что? – разинул рот Простодурсен.

– Мне ты сказки не рассказывай, – велел Пронырсен. – Я буду молчать как рыба. Но я уверен, что утка плыла ко мне.

– Я её не трогал, – сказал Простодурсен, – просто помог ей вылезти на берег.

– А чего она тогда не шевелится?

– Она устала. Она… плыла против течения.

– Ха-ха-ха! – захохотал Пронырсен. – Да ты прямо сказочник!

Он шагнул в кромку воды, нагнулся и сделал несколько больших глотков.

– Вкусная у тебя здесь вода, – заметил Пронырсен.

– Да. Я делаю на ней и пудинг, и соки.

– И швыряешь в неё камни.

– Бульки. От них отличный звук – «бульк».

– Хотя эта вода – моя.

Здравствуйте, приехали. Всё вдруг стало таким противным. Цвет травы и листьев и напев реки были как прежде приятны, но… вон лежит утка, а на том берегу торчит этот тип и говорит…

– Вода сначала протекла мимо меня.

– Да, но… – пролепетал Простодурсен.

– Просто отдай мне утку, и не будем углубляться в это, – велел Пронырсен.

– Утку? – удивился Простодурсен. – Она не моя, я просто помог ей выбраться на сушу.

– Оно и видно, ага, – хохотнул Пронырсен.

– Да правда же.

– Как было дело, видел только я, – заявил Пронырсен. – Или ты хочешь, чтобы мы пошли к Ковригсену и созвали собрание? И все придут полюбоваться на утку. А потом мы их спросим, чья она, на их взгляд.

Собрание? – подумал Простодурсен. Противное слово, в нём слышится «брань», и ещё «рана».

Он перевёл взгляд на утку. Полудохлая, если уже не дохлая. Неужели Ковригсен поверит, что это Простодурсен довёл её до такого? А Сдобсен? Что подумает этот крендель Сдобсен? А Октава? Это же и есть собрание? Все собираются, бранятся, рассматривают, нет ли на утке ран, и решают, кому они больше верят – Пронырсену или Простодурсену. И если все решат, что он укокошил утку своей лопатой, той самой, которую он только что снова нашёл…

– Ты долго думаешь, – сказал Пронырсен.

– Да, но… – пробормотал Простодурсен.

– Так и порешим, – подытожил Пронырсен. – Ты отдаёшь мне утку, и считаем, что ничего не было.

Простодурсен опять взглянул на утку. Теперь было видно, что она всё же дышит. Это прекрасно. Если б она ещё и очнулась, то могла бы сама рассказать, как было дело. Если б она сию секунду очнулась, то всё противное разом бы кончилось, и он пошёл бы себе спокойно за коврижкой с хрустящей корочкой.

– Кинь её мне сюда, – велел Пронырсен.

Ну вот чего она не просыпается? Лежит себе, пузыри пускает и хоть бы хны. Глупая утка!

Вдруг Простодурсена пронзила неприятная мысль: а зачем Пронырсену утка? Что он собирается с ней сделать? Когда он сказал «кинь её сюда», Простодурсен почувствовал, что дело пахнет гаденьким. Но спросил себя: Простодурсен, дорогой, зачем тебе снулая утка? Какое тебе вообще до неё дело? Ещё утром никакими утками здесь не пахло. И тебе, друг мой Простодурсен, жилось хорошо. Честно сказать, тебе жилось лучше, пока эта дурацкая утка не притащилась сюда и не улеглась спать на твоём пригорке. Если ты отдашь её Пронырсену, то утки здесь снова не будет. Да и Пронырсен уберётся восвояси. Всё станет как поутру. И ты тихо и спокойно пойдёшь за вкусной горячей коврижкой.

Так уговаривал себя Простодурсен. И рассуждения эти казались очень верными. Но что-то в них было не так. Потому что когда он тащил на лопате из воды красивую утку и её красивое яйцо, он вдруг почувствовал, что теперь ему будет невкусно есть коврижку в одиночку. И ему показалось даже, что ему в жизни всегда не хватало утки и утиного яйца. Хотя раньше он никогда об этом не думал. Я собирался спасти бедную утку, подумал Простодурсен, а теперь…

– Ага, – сказал Пронырсен. Он поднял утку за лапы, потом взял яйцо и рассмотрел его.

– А это мне не нужно, – заявил Пронырсен и швырнул яйцо назад через речку.

– Но оно уткино! – закричал Простодурсен. – Она приплыла сюда, чтобы…

– Три ха-ха! – прохохотал Пронырсен. – Это бред – откладывать яйца по осени, из таких яиц выводятся только бредни и бредятины. Замешай его в свой пудинг. А увидишь на реке ещё уток – не мешай им спокойно плыть ко мне.

Для чего Пронырсену утка? Как бы это узнать?

Пока что тот мчался вверх по тропинке, держа утку за лапы. Она болталась лапами вверх, пересчитывая головой кусты и ветки вдоль дороги и обтираясь о траву.

Яйцо?

Яйцо, подумал Простодурсен. Разбилось, понятное дело. Валяется где-то в траве и вытекает.

Оно лежало у камня. Слишком большого, чтобы быть камнем-бульком. И даже для камня-бдэмса великоватого. Из земли торчал наружу только край. Когда-то Простодурсен хотел этот камень выкопать, но не сумел. Камню не было конца. Наверно, он просто верхушка горы. И вот теперь приткнувшись к этой подземной горе лежало яйцо. Красивое и на вид целое.

Непорядок, конечно, чтобы маленькое хрупкое яйцо валялось в тени огромного камня. Если в яйце кто-то есть, он задубеет ночью от холода. Когда небо такое синее и прекрасное, как сегодня, ночью жди заморозков. В горах зима уже расчехлила свою амуницию и при случае пускает её в ход.

К тому же здесь его может сожрать хищная птица. Хищные птицы любят яйца. Вкусы ведь у всех разные. Простодурсен любит пудинг и всё, что выпекается в пекарне Ковригсена. А хищной птице нравятся яйца.

Но Простодурсену не нравится, чтобы она лакомилась яйцом у него под окном. Ещё войдёт во вкус и останется здесь. Будет ждать, не появится ли новое яйцо. Или вообще решит, что они здесь у Простодурсена из земли растут.

Простодурсен покрутился на месте. Посмотрел по сторонам. Всё было как раньше. До чего странно, удивился Простодурсен. Странно, что всё точно как раньше, а не совсем иначе.

Потом он взял яйцо и понёс его домой.

Пол и стены были облеплены солнечными пятнами. Солнце светило в окно и во все щели и расклеивало по всему дому свои тёплые жёлтые метки.

Куда кладут такие яйца? – задумался Простодурсен. Это должно быть место, где он на него не наступит. Там, где он не ходит и не сидит.

Кровать?

Простодурсен притащил с подоконника одеяло. Положил яйцо на кровать и накрыл одеялом. Но одеяло наверняка холодное. Простодурсен знает, как под ним холодно, когда его только принесли с воздуха. Пришлось Простодурсену лечь в кровать рядом с яйцом, чтобы помочь ему нагреть одеяло.

Всё-таки очень симпатичное яйцо. Простодурсен приложил к нему ухо. Ни звука, как и раньше.

– Теперь тут тепло и хорошо, – прошептал Простодурсен яйцу. – Ты тут полежи, а я схожу к Ковригсену. У меня, понимаешь, много дел, я не могу весь день лежать с тобой. А если ты будешь молодцом и вылупишься, я покажу тебе, что стало с большим га-га-га. Он очень сильно устал и лёг на отдых в горном приюте. Ну не совсем приюте, скорее постоялом дворе, но…

Так он поутешал яйцо на прощание, а потом вылез из кровати.

Ему ужасно хотелось, чтобы Ковригсен оказался в разговорчивом настроении. Потому что Простодурсену надо было о многом с ним поговорить.

– Только бы мне не забыть, что ты здесь лежишь, когда я приду укладываться спать, – сказал он яйцу. А потом отогнул край одеяла, чтобы яйцо лучше слышало его (если там вообще кто-то есть), и сказал всё ещё раз. И сам же своих слов испугался.

«А если я и правда о нём забуду? Я ведь не привык, чтобы в моей кровати спало живое яйцо», – подумал Простодурсен с тревогой.

Выходя из дому, он сунул руку в карман – проверить, есть ли у него монетка на коврижку. Нащупал белый камень-бульк. Но в другом кармане отыскалась монетка.

Простодурсен полюбовался, как красиво сияют на солнце и камешек, и монетка. Потом положил их снова в карман и пошёл в пекарню Ковригсена.

В лавке Ковригсена пахло горячо и вкусно, как всегда. За столом поодаль от прилавка сидели Октава и Сдобсен и с хрустом жевали коврижку.

Сдобсен прислонил свою палку к стене, а Октава держала свою огромную шляпу на коленях. Простодурсен подошёл к прилавку и стал ждать, когда выйдет Ковригсен. Было слышно, как он насвистывает где-то в доме, у своей огромной печки.

– Прекрасная погода сегодня, – обратился Простодурсен к двоим посетителям.

– Да, но не для сушки белья, – отозвался Сдобсен.

Простодурсен видел, что и Октава собирается что-то сказать. Она старательно сглатывала коврижку, чтобы освободить во рту место словам.

– Как дела с канавой, Простодурчик? – спросила она наконец. – Много выкопал?

– Нет, – ответил Простодурсен. – Я задевал куда-то лопату. Но сегодня, по счастью, её нашёл. По счастью, сегодня. Нашёл, по счастью.

В третий раз сказав «по счастью», Простодурсен подумал, что выражается сегодня как-то сбивчиво. Похоже, он сбит с толку. В его кровати греется яйцо. Но Пронырсен утверждает, будто бы он, Простодурсен, убил утку лопатой.

– Хорошо, когда лопаты находятся, – заметил Сдобсен. – Не то что за границей.

– Да уж да, – ответил Простодурсен, – по счастью.

– А как у тебя с бульками? – спросила Октава.

– Спасибо, тоже хорошо, – ответил Простодурсен.

Появился Ковригсен. Посыпанный мукой, как обычно. И в белой поварской шапке, как обычно. Вообще он выглядел совершенно обычно, и Простодурсен успокоился. А когда Ковригсен спросил, завернуть ли ему свежую коврижку, то ответил:

– Да, пожалуйста.

Но Октава не сводила с Простодурсена глаз. Чего она так смотрит на него? Разве Простодурсен не выглядит тоже как обычно?

– Я, это… у меня, это… – начал Простодурсен неуверенно.

– Прекрасный день, – подхватил Ковригсен.

– …Яйцо живёт, – закончил Простодурсен.

Палка Сдобсена скользнула по стене и грохнулась на пол.

– Какое такое яйцо? – спросил Ковригсен.

– У меня дома яйцо, – сказал Простодурсен. – В моей кровати лежит яйцо.

В булочной стало очень тихо. Коврижку уже никто не жевал.

И снова настала очередь Октавы сказать что-нибудь. У неё был самый красивый голос на всю реку. Она и петь любила.

– Какая чудесная новость! Ты снёс яйцо?

Сдобсен посмотрел на Октаву. И Ковригсен посмотрел. И Простодурсен тоже. И пока они все глядели на Октаву, в булочную кто-то зашёл. Это был Пронырсен.

– Коврижками обжираетесь, – сказал он.

– О, сегодня изумительные коврижки, – отозвался Сдобсен. – Но плохо сохнет бельё.

– Насыпь-ка мне пакет чёрствого хлеба, – велел Пронырсен. – Не такого старого, чтобы с плесенью, но и не настолько свежего, чтоб деньги за него драть.

Ковригсен улыбнулся и ушёл в заднюю комнату. Пронырсен встал рядом с Простодурсеном и пару раз пихнул его, устраиваясь повольготнее.

– Ты слышал великую новость? – спросила Октава.

– Великие новости в этой лавчонке небось не поместятся, – ответил Пронырсен.

– Наш Простодурсен завёл себе яйцо. Здорово, да?

– А то нет. Он целыми днями камни бросает, самое время яйцу появиться.

– Тут ты прав, – хмыкнул Сдобсен.

– Согласна полностью, – поддакнула Октава.

Ковригсен вынес пакет чёрствого хлеба Пронырсену и свежую коврижку Простодурсену.

– Что ж, наступят и другие времена, – заявил Пронырсен.

– Да ну? Ты что-то уже слышал? – с ужасом спросил Ковригсен.

– Каждый может сделать что-то, чтобы самому изменить времена, – ответил Пронырсен. – Ко мне едет родня, мне надо навести красоту.

– Тебе? У тебя самая красивая дубовая дверь во всей долине! – сказала Октава.

– Ладно, нет у меня времени шутить с вами. Удачи в яичном деле! – с хохотом бросил Пронырсен, выскакивая за дверь.

Ковригсен обустроил здесь под горой очень милую пекарню с кондитерской. Это была кондитерская на один столик. За которым сейчас сидели Октава и Сдобсен. Позади стола к стене было приставлено пианино, так что в принципе можно было на нём сыграть. С потолка свисала на красном шерстяном шнурке жёлтая лампочка. А при двери болтался немой колокольчик, которому положено было бы трезвонить каждый раз, когда дверь открывается или закрывается. Ковригсен выпекал хлеб и булочки и даже торты на заказ. Но каждодневным шедевром была хрустящая ржаная коврижка. Полезная для зубов, желудка и настроения. Ещё Ковригсен продавал соки. Их он делал из брусники, клюквы, смородины, кудыки, понарошки, рябины и яблок. Ночью он спал в обнимку с чаном, в нём бродило и поднималось тесто для утренней выпечки.

Вокруг стола стояли четыре удобных стула. И два из них сейчас пустовали. Но Простодурсен и Ковригсен не садились, стояли у прилавка.

Простодурсену хотелось обсудить с Ковригсеном разные неожиданные происшествия сегодняшнего дня. Но поскольку Октава и Сдобсен, навострив уши, по-прежнему сидели в пекарне, Простодурсен ничего толком сказать не мог.

– Спасибо, – поблагодарил он и положил на прилавок монетку. А потом отломил кусок коврижки.

Ковригсен двинул кулаком по кассе, ящичек с деньгами выскочил наружу, он положил в него монетку и с силой толкнул его на место.

После этого в пекарне стало совершенно тихо. И было тихо, пока Октава не встала и не стукнула кулаком по столу.

– Да что это в самом деле! – громко сказала она. – Вы правда сами не понимаете? У Простодурсена завелось яйцо, и… мы должны… Во всяком случае, я хочу спеть песню и заказать торт!

– Угу, – ответил Простодурсен. Выступление Октавы показалось ему несдержанным, а пара глаз смотрела на него из-за прилавка в недоумении.

Ему захотелось оказаться в тихом месте, где нет колючих взглядов, но никто и не впадает в восторг от каждого его слова.

– Мне надо домой к яйцу, – сказал он.

Тени как-то сдвинулись, пока Простодурсен дышал в пекарне хлебными парами. Река потемнела, и солнце освещало только половину стены его дома. Он припустил со всех ног. Вбежал в дом, откинул одеяло… На простыне лежало яйцо.

– Сейчас я затоплю для тебя печь, – сказал Простодурсен. – У меня есть отличные сухие дубовые поленья. Так что вечером мы мёрзнуть не будем. А когда я протоплю, то пойду схожу за продуктами для пудинга. К утру-то мы наверняка проголодаемся.

Сперва Простодурсен запалил несколько толстых дубовых корней. Пламя получилось сильное, ровное – оно и дубовые поленья наверняка возьмёт. Простодурсен взглянул на кровать. Ни звука оттуда. Он подошёл и прижался к яйцу ухом. Тишина. Тишина…

– Понятное дело, – сказал Простодурсен яйцу. – Ты здорово устал сегодня. Погоня, хищная птица – ужас… Счастье ещё, что я там стоял с лопатой. Скоро выберешься на свободу и будешь ходить со мной в кондитерскую. Она тебе наверняка придётся по вкусу. Там даже торты пекут… Октава хотела купить тебе в подарок торт прямо сегодня. Вот ведь голова без клёпок. Подарить торт яйцу! Дурында!

От солнца остался только маленький сгусток в углу. Скоро и там воцарится чернота. Солнце имеет привычку, уходя, ничего не забывать и не оставлять. Ни крошечного пятнышка. Ни хилого лучика. Оно забирает с собой весь свет за леса, за горы, за море, когда туда уходит. Простодурсен так далеко никогда не бывал.

Огонь в печи горел крепко и славно. По комнате потекло тепло, и Простодурсен подумал: а не сделать ли ему сегодня того, чего он никогда не делал? Он чувствовал себя уставшим. А от мысли, сколько надо потратить сил, чтобы приготовить пудинг, дождаться, пока он остынет, и съесть, – от одной этой мысли у него опускались руки. И он решил поспать послеобеденный сон до обеда. Желание поменять местами сон и обед возникло у него впервые за всю его многотрудную жизнь у реки.

Он забрался в кровать и свернулся калачиком вокруг яйца. Прежде чем натянуть на них одеяло, он нежно и ласково провёл пальцем по скорлупе.

– Сперва отдохнём, а пудинг я потом сделаю. Ты там вряд ли проголодался.

Простодурсен заснул в ту же секунду. Он спал, храпел и подсвистывал. Но яйцо хранило молчание. Оно лежало, прижавшись к его груди, под тёплым одеялом. А печка топилась, и солнце рисовало всё более длинные тени.

Когда Простодурсен проснулся, всё превратилось уже в одну сплошную тень. На небе горели несколько звёзд, а музыка реки петляла между яблонь и утекала вдаль. Но Простодурсена разбудили не звёзды и не звуки реки. Он проснулся оттого, что кто-то вошёл в домик и сорвал с него одеяло.

– Ой, не могу, какая прелесть! – воскликнула Октава.

Она пришла со Сдобсеном.

– Странно, – хмыкнул Сдобсен. – Всё это чуточку странно. Хотя за границей…

– Что за глупости! – решительно перебила его Октава. – Я за весь день не видела таких миленьких пусечек! Простодурсен, да ладно, я вижу, ты не спишь… Мы заказали очаровательный тортик! Ковригсен сейчас пыхтит над ним, но скоро его принесёт. Ковригсен придёт и тортик принесёт, ой-ла-ла!

Простодурсен щурился на гостей. Октава стояла у кровати и держала в руках одеяло, а Сдобсен прислонился к печке и грел спину.

Простодурсен вспомнил, что не сделал пудинга и не поел. В животе заурчала пустота. Живот стало подводить. Но если Ковригсен принесёт торт, буря в животе уляжется.

Свеженький торт. Вот это жизнь!

Простодурсен встал. И подошёл к окну взглянуть, что там на улице.

– Да что это, в самом деле! – закричала Октава. – А оно что, будет так просто лежать?

– Оно? – удивился Простодурсен.

– Яйцо, Простодурсен. Твоё яйцо.

– А?..

– Можно пока я…

– Что?

– Могу я взять его на руки?

– Ну да. Наверно. Сдобсен, можно дать ей его в руки?

– Если она его не треснет.

– Ты его не треснешь?

– Да что это, в самом деле! – возмутилась Октава. – А кто заказал торт? А кто за него заплатил? А кто?..

– Разумеется, ты можешь подержать яйцо, – сказал Простодурсен.

Октава взяла яйцо и прижала к груди. Осторожно и очень-очень бережно.

– Какое оно прекрасное, – бормотала она, – какое оно…

Сдобсен подошёл и заглянул ей в ладони.

– Да уж, – протянул он. – Недурственное. Круглое и красивое, как заграничное прямо. И такой богатый голубой цвет.

– Оно не моё, – сказал Простодурсен. Он решил, что сейчас самое время разъяснить недоразумение, и если они по ошибке подумали, что…

– Какие глупости! – прощебетала Октава. – Оно из твоей кровати. Ты сам сказал.

– Да, но…

– Ну-ну-ну, здесь нечего стыдиться, Простодурушка. Наоборот – распахни окно и прокричи это звёздам! «Благодарю! Благодарю за моё прекрасное яйцо!»

– Думаешь, яйцо это переживёт? – спросил Сдобсен. – Если открыть сейчас вечером окно?

Так они стояли и болтали. Октава с яйцом в руке, Простодурсен и Сдобсен рядом с ней. Окно они открывать не стали, опасаясь за яйцо. Они подложили ещё дров в печку. Потом палка Сдобсена упала на пол, и вошёл Ковригсен с прекрасным тортом – сплошь из всего самого вкусного.

Они сели за кухонный стол. Стульев у Простодурсена было только два, так что он и Ковригсен устроились на чурбанах. Сдобсен аккуратно разрезал торт на четыре равные части. Буря в животе у Простодурсена перешла в шторм.

Честно сказать, тортов в этом доме не видали давно. А тут крем из кудыки, с берёзовым соком и толчёным грецким орехом. Да ещё сверху украшение из марципана – нежно-розовые розочки, голубые колокольчики, изумрудные листочки кудыки. И разные добавки – их Ковригсен держит в тайне, но какой от них аромат!

Октаве было не до торта, она нянчилась с яйцом. То носом его потрёт, то подует на него, потом погладит и снова трётся об него носом. Свою огромную шляпу Октава на этот раз не сняла, и стоило ей повернуться или потянуться, как какое-нибудь из украшений шляпы обязательно попадало Сдобсену в ухо.

– Мм, – сказал тот. – Божественный торт, божественный.

– О да, – вторил Простодурсен. – Эти твои торты – просто волшебство, слов нет.

– Неплохо получился, – соглашался Ковригсен, – неплохо.

Он ел спокойно и деликатно, его кусок убывал незаметно. Ничего удивительного, торт ему не в диковинку. Он и видит их почаще, поскольку спит у хлебной печи в обнимку с бадьёй крема.

– Представляете, вот-вот у нас народится новенький простодурик, – внезапно сказала Октава из недр шляпы.

– Хм, – хмыкнул Сдобсен, – хм.

Ковригсен покосился на Простодурсена. А Простодурсен – на Ковригсена.

– Я вам уже говорил, что яйцо не моё. Это чужое яйцо.

Он чуть было не добавил «по счастью». Но внутренний голос сказал ему, что это слово здесь некстати. Такое бывает и с хорошими словами. И если сейчас ваше слово не придётся кстати, лучше приберечь его до другого раза.

Ковригсен не спускал глаз с Простодурсена. Что он прочёл у него на лице? Или у Простодурсена слишком странный вид?

– Утром сюда заплыла утка, – начал Простодурсен с самого начала. – А я как раз стоял на берегу…

– Понятно, – сказала Октава. – Утки эти везде поспевают. Ну, не буду тебя дольше отвлекать. У тебя полно забот, надо яйцо на ночь обиходить, да и вообще. Спасибо, Простодурушка, что дал мне его подержать.

Она отдала яйцо Простодурсену и встала из-за стола. Следом поднялся Сдобсен. Но ему пришлось снова нагнуться, чтобы взять свою палку.

– Да-да, спасибо большое, – сказал Сдобсен. – Мне тоже пора идти. Вдруг завтра будет погода для сушки белья.

Они вышли, и порыв холодного ветра прорвался в комнату, пока Простодурсен закрывал за ними дверь.

– Ну наконец-то, – выдохнул он.

– Что? – спросил Ковригсен.

– Куда мне его девать?

– Яйцо?

– Да.

– А разве ты его не в постели держишь?

– Ну да. Я его туда положил, чтобы не…

– Отличное место, по-моему.

– Соглашусь, пожалуй. Там и тепло, и мягко.

Простодурсен отнёс яйцо обратно в кровать. И тайком от Ковригсена погладил его по скорлупе. Вдруг в яйце кто-то живёт. И вдруг тот, кто вдруг живёт в яйце, напуган происшествиями этого дня.

Октава до своего торта не дотронулась. И Простодурсен подумал, не съесть ли его пополам с Ковригсеном. Буря в животе улеглась, но место ещё осталось.

И наконец-то Простодурсен смог рассказать Ковригсену всё, что он хотел рассказать ему ещё днём. Как утка стала звать на помощь. Как он грохнулся, запнувшись о лопату, а потом ею же вытащил утку на берег. И как Пронырсен следил за ним, а потом сказал, что Простодурсен ударил утку лопатой и что утка его, Пронырсена, а потом швырнул яйцо и угрожал собранием.

Ковригсен умел замечательно слушать. И когда Простодурсен ему всё рассказал, то жить стало иначе – гораздо проще, чем пока он не выговорился. Единственное, чего он побаивался, это что Ковригсен не поверит про лопату. И подумает, а не оглоушил ли всё-таки Простодурсен утку. И пойдёт к Пронырсену расспрашивать его. И всё кончится этим бранным собранием. Потому что утка вряд ли что-то расскажет. Пронырсен так шмякал её о кусты…

Простодурсен кончил говорить и замолчал. Он волновался, что же Ковригсен скажет. Ему наверняка ещё не доводилось слышать таких страшилок про уток.

– Это, – сказал Ковригсен после некоторой паузы, – не такая весёлая история, как я думал.

– Нет, – ответил Простодурсен. – А как ты думал?

– Точно не помню. Но не так.

– А теперь думаешь так?

– Да. Теперь, когда я узнал все подробности…

– Но ты не так думаешь, что я ударил утку?

– Этот Пронырсен ведёт себя иногда непонятно, – ответил Ковригсен.

– Да. Он задаёт непонятные вопросы, говорит непонятные вещи, да ещё кидает яйцо.

– Что ты будешь делать с яйцом?

– Да, что мне с ним делать? Оно не моё, а утки…

– Может, надо сходить к Пронырсену?

– Думаешь, это нужно? Прямо идти к Пронырсену?

– Давай подумаем до завтра. Мне пора домой, к тесту.

– Да-да, понимаю.

– На улице хорошо, и небо звёздное.

И Ковригсен тоже ушёл. Шагнул за дверь в морозный звёздный вечер. Простодурсен провожал его взглядом, но Ковригсен быстро слился с горой, и лесом, и валунами, и камнями, и кустами рябины и кудыки, и всем, что окрасилось в черноту. Только плескалась река. Даже чёрной ночью река не сбивается с пути. Напевая, бодро бежит с высоких гор, где лежат и тают старые зимы, в глубокое море, где резвятся рыбы в ожидании чистой воды.

Подошло время спать. Простодурсен остался без пудинга на завтра. Но теперь уж поздно идти собирать всё, что нужно в него положить, в темноте наберёшь совсем не того, и что это будет за еда?

Нет, сейчас самое правильное место – кроватка. Мягкая и тёплая. Вдруг ему сегодня повезёт, и приснится старый добрый приречный сон. У всех, кто живёт у реки, сны полны воды, блеска, плеска, бульканья, журчания и других уютных речных мелочей.

– Давай быстренько поспим, – сказал он яйцу. – Завтра прилетит дятел и нас разбудит. И надо будет делать пудинг. Может, я схожу покопать канаву. Я ведь нашёл сегодня лопату. Да уж, нашёл так нашёл.

И он уснул, свернувшись вокруг яйца, а последние красные угли в печке ещё догорали, как припрятанные крошки старого солнца.

На другой день Простодурсен спозаранку уже лазил в кустах по окрестностям, подбирая цвет, вкус и пользу для своего пудинга. Яйцо лежало в кровати – в тепле и уюте.

В пудинге самое замечательное, что на вкус он всегда разный. Потому что рецепта для пудинга нет, есть только порошок из кондитерской Ковригсена. Порошок превращает в пудинг что угодно, важно сыпать его побольше и не лениться размешивать. Простодурсен всегда клал в пудинг можжевеловых ягодок для печени и почек, корень одуванчика для бодрости и обязательно щепотку сосновых иголок для свежего дыхания, не забывал катышек смолы (она хороша для горла), добавлял рябины и яблок для вкуса, кудыку и понарошку на всякий случай, ну и дальше по сезону всего съедобного, чем не отравишься и живот не испортишь. Сейчас, осенью, ещё не перевелись ни грибы, ни черника с брусникой, ни спросонья с конопаткой. Черника даёт красивый цвет и запирает живот, если он вздумает расклеиться от всего, что намешали в пудинг.

Дятел на солнечной стороне дома выдалбливал из стены свой завтрак. Простодурсен подумал, не вреден ли этот барабанный бой яйцу. Дом ходил ходуном. Но в матрасе отличные пружины, вряд ли стоит тревожиться.

Простодурсен стал чувствовать, что в его жизнь вошло яйцо. И всё чуточку изменилось.

И пока он собирал, что положить в пудинг, он всё время о яйце думал. Радовался, что придёт домой – а в кровати лежит яйцо. И кто-то, может быть, уже из него выбирается.

Неприятно только, что Ковригсен говорил вчера – мол, им стоит сходить к Пронырсену. Тот ведь легко может заявить, что это его яйцо. И потребует отдать его немедленно.

Пронырсен, как вы уже поняли, иногда бывает немного странный. Задаёт странные вопросы, говорит странные вещи и умудряется в секунду вывернуть любой смысл наизнанку. А Простодурсен как раз сегодня видел много смысла в том, как устроилась его жизнь. И хотел, чтобы так побыло ещё.

Он наклонился обобрать ягоды с куста понарошки, торчавшего в освещённом углу пружинистого ковра из конопатки. И когда он складывал их в миску, его накрыла сзади огромная тень.

Простодурсен в ужасе выпрямился, но это оказался всего-навсего Сдобсен – он вышел прогулять свою палку. Всего лишь Сдобсен, какое счастье. Обычно так незаметно вырастает за спиной Пронырсен.

– Хороший день, – сказал Сдобсен, щурясь в сторону леса, где на ветках и листьях висело солнце и сверкало в утренней росе.

– Отличный, – отозвался Простодурсен. – Я вот вышел набрать ягод для пудинга. Поутру самый сбор.

– Октаву видел?

– Нет, сегодня не видел. Она небось сидит у Ковригсена, коврижкой балуется.

– Нет, там её нету. Я подумал, она осталась дома – сегодня редкий день, прекрасно сохнет бельё, – но дома её нет.

– А может, ей тоже надо набрать начинки для пудинга.

– Как яйцо?

– Лежит. Хочешь – пойди взгляни.

– Я не настолько интересуюсь яйцом. А торт мы вчера весь доели?

– Да, торт весь доели.

– Весь, значит… Канаву сегодня рыть будешь?

– Думал немного покопать.

– А для чего тебе канава?

– Там видно будет.

– Да, хорошо иметь канаву про запас. Вдруг понадобится, а у тебя уже есть. Это как за границей. Вот где копают канавы так копают, скажу я тебе.

– Да, уж они копают.

– За границей копают ещё как. Надо бы тебе туда съездить.

– Надо бы.

Простодурсен раздумывал, не пригласить ли Сдобсена на сок. Вообще-то ему не хотелось приглашать, потому что день начался хорошо, и портить хорошее начало дня скрипучим настроением Сдобсена как-то не тянет. И лучше он, Простодурсен, спокойно сам приготовит пудинг, а пока тот будет остывать, возьмёт яйцо на прогулку. Они пойдут собирать камешки-бульки.

Но Сдобсен не собирался уходить. Так и торчал за спиной, накрывая своей тенью кустики понарошки.

– Да уж да, – сказал он.

– Ну да, – поддакнул Простодурсен.

– Не всегда всё хорошо одинаково, – сказал Сдобсен.

– Не всегда, – согласился Простодурсен.

– А скоро опять зима, – сказал Сдобсен.

– Ну да, – вновь поддакнул Простодурсен.

– Да уж да, – сказал Сдобсен.

И он на все лады стал повторять «нет», и «да», и «вот ведь», и «да уж», и охать. Но тут, по счастью, из леса вышла Октава, напевая песенку.

– Так ты здесь была? – спросил Сдобсен.

– Я всегда там, где я есть, – объяснила Октава. – Сегодня я вскочила ни свет ни заря, чтобы набрать свеженького снега для пудинга.

– Ты ведь не ходила одна в горы? – уточнил Сдобсен.

Он прямо засветился, когда пришла Октава. Словно бы она была фонариком, а он – старым деревом в ночной темноте. Мрачное лицо стало цвета кудыки, и палку свою он держал сейчас щегольски, совсем на другой манер.

– Караул! – завопила вдруг Октава, заметив на краю поляны Простодурсена. – Люди добрые, что же это творится?

– Собираю начинку для пудинга, – ответил Простодурсен.

– А яйцо? Как же яйцо?

– Лежит дома.

– Лежит дома?! Одно? Разве это не опасно? Простодурсен, тебе нужна помощница по хозяйству или няня, чтобы сидела с яйцом, когда ты уходишь. Неужели ты этого не понимаешь? Ты вообще, что ли, ничего не понимаешь?

Она бросила лопату, снег на которой тем временем растаял, и стрелой понеслась в дом.

– Одна ходит в горы, – сказал Сдобсен.

– Ну да, – сказал Простодурсен.

Они подняли лопату и понюхали снег: он пах точь-в-точь как прошлая зима. Пудинг из него получится необычный, это факт. Сам Простодурсен разводил порошок водой из речки – она тоже очень хороша. Как хороша всякая чистая и свежая проточная вода.

Снова раздался крик. Теперь Октава вопила в доме.

– На помощь! – кричала она.

Хотя окна в доме были закрыты из-за яйца, Простодурсен слышал призыв совершенно отчётливо. Но Сдобсен тихо стоял себе по-прежнему.

– Ты не слышал? – спросил Простодурсен.

– Плиз пардон? – переспросил Сдобсен.

– Октава кричала.

– Кричала? И что она кричала?

– «На помощь!» Слышишь, снова кричит?

Они побежали в дом. Даже Сдобсен побежал. Он заложил палку за плечи и мчался, приминая конопатку и вереск.

Октава стояла у кровати. Полоски, пятна и лоскутки солнца беспорядочно были разбросаны по всему дому, один крупный квадрат упал точно на яйцо. С которым что-то творилось.

Яйцо шевелилось. И выглядело это так, как будто внутри него действительно кто-то был, и этот кто-то вдруг решил выбраться наружу.

Они все трое сгрудились возле кровати. И молча наблюдали за этим чудом, которое совершалось внутри голубой скорлупы, подсвеченной солнцем, как по заказу.

– Ты не собираешься вмешаться? – спросила Октава.

– Вмешаться? Как?

– Это твоё яйцо. Ты разве не видишь, что оно трескается?

– Кто-то хочет из него выйти.

– Всё нормально, – заметил Сдобсен и потрепал Октаву по щёчке. – Всё идёт точно как за границей.

– Я знаю, что это нормально, – ответила Октава. – Но до чего неприятное зрелище! Было такое красивое яйцо – и на тебе. Я хочу спеть песню. Нет, я не хочу петь. Простодурсен, что ты стоишь столбом, как просто дурень?!

– Когда кто-то выходит из яйца на свет, это всегда выглядит пугающе. Я имею в виду… – сказал Сдобсен таким тоном, словно хотел утешить. – Это ровно как когда ты, Октава, вышла из леса с лопатой. Только ты и лопата растаявшего снега, и всё. Точно как… точно как за границей, короче.

Простодурсену было не по себе. Он никогда прежде не присутствовал ни при чём подобном. И он на самом деле не верил, что это вообще возможно. Что кто-то родится из яйца. Особенно из яйца, которое лежало в его кровати.

– Наверно, мы… – начал было Простодурсен.

Но оказалось очень трудно говорить, когда рядом происходит настолько странное и непонятное. И не смотреть на это тоже оказалось выше сил. Что ему делать, он не знал и мог делать только одно – стоять у кровати и смотреть.

– А-а? – переспросила Октава.

– Нет, не знаю, – сказал Простодурсен.

– Надо подложить дров в печку, – предложил Сдобсен. – Вдруг ему покажется здесь холодно.

– Да, – откликнулся Простодурсен, разыскал огромное полено и запихнул его в печку, в угли.

– Это чудовищно! – воскликнула Октава.

– Что именно? – не понял Простодурсен.

– Новый простодурик приходит в мир, а ты даже не украсил дом. Посмотри, что здесь у тебя творится!

– Не украсил? Так у меня и нет никаких украшений.

– Сдобсен, сбегай на улицу и принеси несколько веток кудыки с листьями и несколько веток рябины с ягодами. Только нужны хорошо пропитанные солнцем.

Сдобсен взглянул на неё, взглянул на яйцо и вышел.

И тут Простодурсен вспомнил о белом камешке-бульке. Он носил его в кармане со вчерашнего дня. Простодурсен вытащил его и красиво положил рядом с яйцом.

– Что ты делаешь?! – завопила Октава.

– Украшаю. Это самый настоящий бульк.

– Кошмар! И это начало жизни! О нет… В этом доме даже солнечный свет пыльный и грязный на просвет. Ну куда он подевался, этот Сдобсен, где цветы?! Нет, всё, Простодурсен, как хочешь, но мне придётся петь. Я просто не вижу другого выхода. Ты меня понял? Я вынуждена петь. Ой, видел? Ты видел, да?

Да, Простодурсен тоже видел. Яйцо сотрясалось. Кто-то внутри долбил и долбил стенку, чтобы выйти.

Октава запела:

– Простодурсен, ты слышал?! В песне нашлась рифма! Значит, малыша ждёт удача!

И тут произошло то, чего ждали. Скорлупа распалась на части, и из неё вышел крошечный утёнок.

Он стоял на кровати и качался из стороны в сторону, словно от всего, что он тут увидел, голова закружилась, сердце ёкнуло и душа ухнула в пятки.

Сдобсен вошёл в дверь и, поскольку Октава и Простодурсен стояли разинув рты, направился прямиком к кровати.

– Поздравляю, господин Простодурсен, у вас утёнок! – сказал Сдобсен и протянул ему ветку, всю в красных гроздьях рябины. – Так, а когда вы успели отложить новое яйцо? Вот это некулёмое рядом с первым?

– Это бульк, – сказал Простодурсен.

– А всё песня, – сказала Октава, – чудесная сила искусства. Я спела маленькую приветственную песенку, и малютка простодурик сразу вышел к нам. Смотри, какой он чудесный! Где ещё увидишь такую прелесть?

– Может, он голодный? – вдруг сообразил Простодурсен. – Вид у него, во всяком случае, голодный.

– Махонький чудненький пудинг – вот что ему сейчас необходимо, – сказала Октава. – Простодурсен, ну что ты стоишь и мечтаешь? Сколько можно разговаривать, неси есть!

– Пудинг ещё не готов, понимаешь ли.

– Что ты такое говоришь?! Ты даже не заготовил для малыша еду?

– Так я ведь не знал… Я не думал…

– Тогда шевелись быстрее. Возьми мой снег. Это должен быть пудинг нашей мечты. А я спою, пока ты будешь его делать.

Простодурсен попятился к двери и вышел наружу. Из пекарни Ковригсена полз хлебный дух.

То-то Ковригсен удивится, когда узнает, что произошло.

У реки оказалось неспокойно. Какой-то тип хотел перепрыгнуть с того берега на этот. Вот он подпрыгнул и плавно приземлился в траве на этой стороне. Пронырсен! Тот самый Пронырсен, который говорил, что Простодурсен лупит уток лопатой по голове. Тот самый Пронырсен, который таскает уток как брюкву, головой вниз, и околачивает этой бедной головой все кусты по дороге. Тот самый Пронырсен, который кидается утиными яйцами. И что ему тут надо, спрашивается?

«Помогите!» – тихо подумал Простодурсен. «Спасите!» – подумал он. Взял лопату Октавы со снегом, прихватил свою миску для пудинга и как можно незаметнее попятился к дому.

Он добрался уже почти до двери, когда Пронырсен окликнул его.

– Приветик! – закричал он. – Ты, что ли, торопишься?

– Да нет, – ответил Простодурсен.

– Тогда подожди. Ты разве не видишь, что у тебя гости?

– Вижу.

– Ты гостям не всегда рад?

– Всегда.

– Какая замечательная у тебя канава, как говорится в таких случаях.

– Да.

Дверь открылась. Это Октава вышла на порог посмотреть, куда подевался Простодурсен.

– Ничего себе! – заголосила она. – Стоишь тут болтаешь, а он от голода сейчас умрёт!

– Нет, – ответил Простодурсен.

– Приветик, Октава, – поздоровался Пронырсен.

– Привет, – проговорила Октава. – У нас тут сумасшедший дом. Маленький простодурик только что выбрался на белый свет.

– Нет, – сказал Простодурсен.

– Да, и ещё как, – возразила Октава.

– Да, но… – запнулся Простодурсен.

– Вот ведь мужчины, – сказала Октава. – Совершенно теряют голову от таких вещей.

– Покажите, покажите, – пророкотал Пронырсен нараспев. – Я хочу его видеть!

Взял и просто шагнул в дверь. Но Простодурсен пролез вперёд него и шмыгнул прямиком к несчастному дрожащему утёнку. Что делать, лихорадочно думал он, как быть? Не додумав, схватил склизкий комок и сунул в карман.

– Улетел! – закричал Простодурсен. – Он улетел!

Сдобсен грел клешни у печки. Он разогнулся, развернулся и недоумённо уставился на пустую кровать. Повернулся к окну – оно закрыто. Сдобсен закружил по комнате, Октава, засунув голову глубоко под кровать, искала там, а Пронырсен собирал по простыне куски скорлупы и буравил лицо Простодурсена каким-то странным взглядом.

– Загадочно, – произнёс наконец Сдобсен.

К этому времени все уже довольно долго молчали, и он подумал, что надо бы добавить ещё пару слов, но Октава прервала его.

– Загадочно? – крикнула она. – Это ужасно! Он должен быть здесь! Ты сказал, он улетел?

– Да, – подтвердил Простодурсен.

– А ты как дурак смотрел на это и только прятал кулаки поглубже в карманы?

Все посмотрели на его кулаки. Он держал их глубоко в карманах.

– Да, – сказал Простодурсен. – Он захотел свободы.

– Свобода свободой, – сказал Сдобсен, – но окно закрыто, а дом не щелястый.

– Щелястый очень даже, – возразил Простодурсен. – Здесь часто дует и завывает, а в темноте можно ступить в чёрную дыру. И я слышал, как что-то просвистело мимо меня, когда открыли дверь.

– Ты положил его в пудинг, факт, – сказал Пронырсен. Он швырнул скорлупу обратно на кровать и огляделся, словно прикидывая, что бы он переделал в доме, если бы эта избушка внезапно стала его.

– Таких… – сказала Октава, – таких гадостей я сроду не слыхала. Простодурсен принял в дом яйцо, а ты зачем-то говоришь….

И она зашипела на Пронырсена. Но этого Пронырсена шипением было не пронять. Тогда она взглянула на Простодурсена. Тут её ждал полный успех. При виде сердитого лица Октавы Простодурсен послушно побелел.

В кулаке у Простодурсена пихался утёнок. Он пощипывал его за пальцы. Это было не больно. Это было приятно.

Тем временем Октава постановила, что это ерунда и утёнок никуда из дома деться не мог. Он ещё совсем малыш, только народился, и не знает пока, как управляются с крыльями.

– Ладно, – сказала она, – вы стоите тихо, а я ищу. А вы не наступили на него часом? Так, аккуратно поднимаете одну ногу, переставляете её и осторожно поднимаете вторую ногу. Вот ведь горе моё луковое… чесночное и хреновое…

Простодурсен, Сдобсен и Пронырсен послушно сделали, как она велела. Высоко поднимая ноги, переступили на месте и замерли в молчании, ожидая, пока Октава обследует всё вокруг.

– Я хотел предупредить, – внезапно произнёс Пронырсен, – тут у нас возможны изменения. Я жду в гости родню, как вы помните.

– Да, эти разговоры мы слышали, – откликнулся Сдобсен. – Новые времена, новая мода… Как за границей… Я ничего против не имею, лишь бы у меня ничего не менялось.

– Нет, изменения будут по мелочам, – объяснил Пронырсен.

– Не морочь нам этим голову сейчас, – прикрикнула Октава, лазая на коленках по полу.

– Как известно, вода в реке, по сути, моя, – сказал Пронырсен.

– Что значит твоя? – вытаращил глаза Сдобсен.

Простодурсен был занят тем, что гладил утёнка, проводя в кармане пальцем ему по спинке от макушки до хвоста. Он не вслушивался в слова Пронырсена и мечтал поскорее от этого незваного гостя избавиться.

– Вода сперва приходит ко мне. Значит, она моя.

– Слушай, – сказала Октава из-под кухонного стола. – Просушняк – ветер южный, и начинает он с моего белья, но я же не говорю, что поэтому он мой. Стой смирно!

– Твой, конечно, спору нет. И я советую тебе собирать его в мешки и продавать нам, если он нам нужен.

– Ты нащупал интересную тему, – откликнулся Сдобсен. – За границей считается обычным делом…

– Нет, мне некогда тут с вами прохлаждаться, – вдруг заявил Пронырсен. – Меня ждут дела. Когда хочешь переделать жизнь, тебе недосуг ползать под столами и швырять камни в реку.

– Ты хочешь сказать… – начал было Сдобсен.

– Именно так, – ответил Пронырсен. – Спасибо за хлеб-соль.

И ушёл.

– Наконец-то, – выдохнул Простодурсен.

Он вытащил руки из карманов. Одну осторожно прижал к груди – в ней сидел утёнок.

– Кля, кля, – сказал он.

– Заговорил! – закричал Простодурсен.

– Но… – произнесла медленно Октава. – Ты ведь сказал, что…

Солнечный свет по-прежнему наполнял комнату. Горячие, ярко пылающие сгустки света висели в воздухе, оседая медленно-медленно. Да ещё тепло от дубовых поленьев. В комнате было ничуть не холодно, какое там. И утёнок вмиг обсох. И стал кружиться на месте, осматривая мир, куда он попал.

– Кля, – повторил он, – кля, кля!

И Простодурсен смог наконец рассказать Октаве и Сдобсену, как менялась вчера его жизнь. Сейчас они вроде были готовы его выслушать.

Он начал с того, как он нашёл лопату и услышал крик утки. Тут откуда ни возьмись нарисовался Пронырсен и уволок утку с собой, околачивая её головой все кусты по дороге.

Октава и Сдобсен молча выслушали его рассказ. Простодурсену казалось, что они вроде бы верят его словам. На лицах у них колыхалась солнечная вуаль. Сдобсен, как обычно, уронил на пол палку, а Октава разинула рот.

– Возмутительно! Забирать уток! Да как он мог, этот Пронырсен… Бедная утиная сиротка!

– Кля! – сказал утёнок.

– Икает, – подметила Октава. – У него язык от голода отнимается, и едва ли не первое, что он слышит в жизни, это что тут забирают уток.

– А теперь он ещё потребует плату за воду из реки, – вздохнул Сдобсен.

– Что за чушь! – возмутилась Октава. – У Пронырсена язык без костей. Больно много чести – слушать его болтовню. Короче, нам надо очень быстро сделать пудинг!

И работа закипела. Простодурсен сидел на кровати и нянчил малыша, а Октава со Сдобсеном в четыре руки мешали пудинг.

– Кля! – напомнил о себе утёнок. – Кля, кля!

– Ты мой хороший, – погладил его Простодурсен. – Сейчас будет тебе пудинг, и вообще.

У пудинга оказался волшебный вкус зимы, черники и голубики, клюквы и брюквы, рябины и можжевельника, кудыки и понарошки, еловой смолы и сосновых иголок, желудей и солнца, грибов и песен, и он благородно и красиво дрожал на блюде, блюдечках и ложках. Октава и Сдобсен сели за стол вместе с Простодурсеном и утёнком, которому разрешили ходить по столу и есть пудинг прямо с блюда или приглянувшейся ему ложки. Его не отругали, даже когда он, споткнувшись, рухнул в блюдо с пудингом и весь в нём извозился. Он ведь только родился и он такой милый, ему пока полагаются лишь улыбки, добрый смех и ласковушки.

А между тем было всё ещё начало дня, и Простодурсен сказал, что, когда они наедятся, надо будет сходить к Ковригсену.

– Кля, – сказал утёнок и отщипнул ещё кусочек пудинга.

Он забрался на блюдо и теперь качался на кромке, ловя равновесие.

– Осторожнее, – предупредил Простодурсен и подвинул свою тарелку под край блюда, чтобы утёнок не ушибся, если свалится.

– То-то Ковригсен обомлеет, – сказал мечтательно Простодурсен, – или перепугается, или одуреет, или как это лучше сказать? – не знаю, в общем, – когда мы заявимся к нему с живым утёнком. Только бы Пронырсен нас не выследил.

– Ерунда. Не бойся этого живоглота, – подбодрила Октава.

– Но я уже боюсь, – отозвался Простодурсен.

Сдобсен не сказал ничего. Рот у него всё время был занят пудингом. Он только водил глазами, следя за перемещениями утёнка, и подкладывал себе пудинга.

– А вот канава твоя, – спросила Октава. – Какие у тебя на неё виды?

– Придёт и её время, – ответил Простодурсен. – Вдруг выяснится, что срочно нужна канава, а она вот она, уже готова.

– Что же ты не прокопал её до реки? – сказала Октава. – Был бы бассейн. Тогда малыш мог бы плавать и резвиться прямо в саду, у тебя на глазах.

– Вот видишь, – оживился Простодурсен. – Мне уже очень нужна моя канава!

Прежде чем идти к Ковригсену, Простодурсен решил сводить утёнка к реке. Он повязал ему на шею голубой платок, а себе в карман сунул белый бульк. Сейчас этот малявка услышит первый в своей жизни «бульк». Простодурсен так радовался этой мысли, что ему сделалось щекотно от коленок до пяток.

– Смотри, – сказал он утёнку. – Вот течёт наша река. Она спускается с гор и течёт далеко к большим рыбам. А вон ту канаву на горе мы переделаем в бассейн-утюшатник, чтобы ты мог учиться плавать. А теперь смотри во все глаза – я тебе покажу такое, чего ты никогда не видел.

Река спокойно и красиво текла мимо. В прозрачной воде ясно были видны камни на дне. Их накидал туда Простодурсен. Это были горы камней. Многие тысячи, наверно. И вот он достал из кармана белый бульк. И красивой дугой запустил его в воду.

«Буль-бульк», – сказала река.

– Видел?! – вскрикнул Простодурсен.

– Кля! – ответил утёнок.

И тут случилась престранная вещь. Река внезапно изменила цвет. Она стала коричневая. И теперь уже никакого дна видно не было.

– Сюда! – закричал Простодурсен.

Октава и Сдобсен стояли под яблоней. Услышав крик, они бегом спустились на берег и увидели мутную грязь.

– Волки-ёлки-перепёлки! – выругалась Октава. – Откуда эта пакость?

– Вдруг это Пронырсен? – сказал Простодурсен. – Наверно, он уже приступил к своей серьёзной перестройке.

Они взглянули на дорогу, в конце которой стоял дом Пронырсена. Дома, правда, не было видно. На полпути к нему зеленел еловый лес и загораживал дом. А вода в реке портилась и портилась. Она была уже чёрная, как болотная жижа.

Простодурсен чувствовал, как чернота воды заползает к нему внутрь и расползается там, задвигая в стороны всё светлое и хорошее. Он испугался, но вместо того, чтобы сказать об этом вслух, принялся успокаивать утёнка, который ничуть не казался встревоженным.

– Ничего, – сказал Простодурсен. – Всё пройдёт. Немного подожди, и дно снова появится.

– Кля! – отозвался утёнок.

Что внутри, что снаружи он был в пудинге по самый нос и уже гораздо твёрже держался на ногах. Простодурсен спустил его на траву. Возможно, утёнок хочет походить. Тот и правда хотел.

Когда они подошли к пекарне Ковригсена, утёнок шёл уже так уверенно, что они вполне могли гордиться им.

Ковригсен сидел в одиночестве за столиком рядом с прилавком. Маленькая жёлтая лампа раскачивалась под потолком, лишь изредка освещая сидящего.

– Добрейший денёк, добрейший денёк! – защебетала Октава.

– Предположим, – ответил Ковригсен.

– Как торговля? – спросил Сдобсен.

– У меня сегодня был лишь один покупатель – Пронырсен. Он, как всегда, взял чёрствый хлеб и не стал за него платить.

– Тебе пора отказаться от этого невыгодного чёрствого хлеба, – сказал Сдобсен.

– Но мы пришли, ля-ля, пришли! – запела Октава. – И будем коврижку и сок на всех!

– А дверь что не закрыли? – спросил Ковригсен.

Снаружи было холодно, а Сдобсен, Октава и Простодурсен уже грелись внутри.

– Ну просто ещё не все вошли, – ответила Октава.

– С вами ещё кто-то? – спросил Ковригсен.

Настроение его поднималось на глазах. И он встал, чтобы обслужить гостей. Он стоял и смотрел на дверь. Смотрел, смотрел – и вдруг через порог перевалился внутрь малыш, которого он никогда раньше не видел. Кроха с голубым платком на шее.

– Кля! – сказал малыш.

– Это кто? – спросил Ковригсен.

– Как кто? – изумилась Октава. – Ты с ним вчера знакомился.

– Я с ним знакомился?

– Да. Он сидел в своём яйце.

– Не может быть… Он уже вышел?!

– Уже вышел, уже съел свой первый пудинг, а теперь хочет попробовать коврижку в черничном соке, – сказала Октава.

– Ну и ну… – только и сказал Ковригсен. – Ну и ну… – только и повторил он.

– Кля, – включился в разговор утёнок.

– И тебе кря-кря! – ответил Ковригсен.

Простодурсен ничего не говорил. Он стоял, окутанный вкусным хлебным запахом, вдыхал его и старался забыть ужасный цвет реки. Если забыть его начисто, то и река, быть может, станет такой же чистой и красивой, как раньше, надеялся он.

Они сидели и с хрустом грызли коврижку. Её вкуснота медленно размазывалась по горлу и опускалась внутрь. Утёнок коврижку, конечно же, не грыз. Он её полоскал в соке.

И тогда Сдобсен рассказал про реку. Что она стала грязная и наводит тоску. Если называть вещи своими именами, то она стала похожа на болото.

– Это ведь не навоз и не птичий помёт? – уточнил Ковригсен.

– Непонятно, – ответил Сдобсен. – Но вид отвратительный.

– Я готовлю на воде и коврижки и торты, а если это теперь навоз с помётом, то…

Тут в Простодурсене проснулось наконец желание разговаривать.

– В коврижках есть вода? – спросил он.

Это совершенно невозможно. Как может быть вода в коврижках с их такой твёрдой и хрусткой корочкой?

– Конечно, – ответил Ковригсен. – Нет воды – нет хлеба. А с грязной водой… Пойдёмте посмотрим.

Они захватили пакет коврижек для перекуса и пошли по дороге мимо дома Простодурсена. Если утёнок устанет, подумали они, положим его у Простодурсена спать. Простодурсен уже нёс его на руках. Утёнку нельзя ходить так много в первый день жизни.

Потом они спустились к месту кидания бульков. Простодурсен ещё надеялся увидеть всё в прежнем порядке. Не как было до появления утёнка, но как было, пока вода не стала мерзкой. Тщетные надежды. Сейчас реку нельзя было назвать даже болотом. Потому что вода исчезла. Совсем.

Русло было пусто. Пусто и безводно. Они стояли на бывшем берегу. В полной тишине. Над головами проплыла вереница драных облаков. Луна поднималась из-за ёлок, но тихой воды, которая задумчиво плескалась бы перед глазами, не было. Как если бы кто-то украл её. Прихватил с собой. Забрал всю и унёс.

– Смотрите, – сказал Простодурсен. – Теперь я могу… теперь можно… бульки, да?

Он разглядывал реку, вытаращив глаза. Правду говоря, назвать это сейчас рекой было никак нельзя. Разве что канавой. Но на дне огромной кучей лежали все бульки, какие он перекидал в реку за свою жизнь. Да, некоторые из них стащили совы, некоторые укатились вниз по течению, но… Он даже и не мечтал получить их обратно. Не думал, что один и тот же камень можно булькнуть второй раз или третий. А теперь вот…

Простодурсен вспомнил, каким богачом чувствовал себя каждый раз, спускаясь на берег с полным карманом камешков. Чёрные, коричневые, белые, серые. Некулёмые и ровные. Круглые и продолговатые. Не бывало двух одинаковых, и булькали они все по-разному, и фонтан брызг тоже менялся. Но раз от разу за камешками приходилось ходить всё дальше и дальше. Тут поблизости он на коленях всё излазил в поисках бульков. Зато спускаясь к реке с набитыми карманами, он чувствовал себя настоящим богачом. И был ужасно счастлив, бросая первый камень. А самый лучший оставлял напоследок. Такой, что булькнет чудеснее всех.

И так день за днём. Вечер за вечером. Бульк, бульк. А днём дальний поход за камнями. Если только ему их не дарили. Да, случалось, что, приходя к нему, гости приносили в подарок бульки.

А теперь вон они. Все. Лежат прямо у него под ногами. Он может купаться в них как в золоте. Тут горы прекрасных камней, залежи и россыпи.

У него скрутило живот. Он почти позабыл об утёнке. Забывшись, чуть было не кинул его в канаву, как мусор, прилипший к ладони. Но, к счастью, вспомнил, что он держит в руках. Что это утёнок. И тогда он представил, как прекрасно они заживут теперь. Они только и будут делать, что булькать камни. Всё время, когда не спят и не едят пудинг. А когда камни кончатся, Простодурсен просто сходит за ними вниз да принесёт.

Он не мог больше сдерживаться.

– Ура-а! – завопил он.

Потом аккуратно посадил утёнка на валун, чтобы освободить руки для камней, и побежал вниз.

Выбраться со дна на берег оказалось непросто, Простодурсен покатился вниз, но со второго раза залез, а что перепачкался, это его не огорчило. Зато у него полный кулак идеальных бульков.

Он стал на краю бывшего берега и кинул первый камень.

Чпок!

Простодурсен попробовал бросить не на камни.

Шмяк!

Остатки воды текли по самому дну, и Простодурсен подумал, что если попасть туда, то дело пойдёт лучше. Но камень снова угодил в жижу.

Чпффу!

Наконец Простодурсен попал-таки в воду. Но камень не булькнул.

Шлёп, – сказал камень. Мерзкий, короткий шлепок. Всё, на что сподобилась эта якобы речка.

Тогда он увидел всех, кого на время забыл. Сдобсена, Октаву, Ковригсена. Утёнка он не забывал всё же.

– Река! – закричал он. – Река исчезла!!!

Никто из них не ответил. Ведь они поняли это раньше Простодурсена. Они стояли в траве, повернувшись носом к старой доброй реке. Смотрели, глазели, таращились. И поняли. Река исчезла, её здесь больше нет.

Но поскольку они все трое стояли молча и неподвижно, Простодурсен набрал побольше воздуха и завопил ещё громче:

– Река! Она больше не булькает! Потому что её тут нет! Неужели это правда?!

– Нет, – ответил Сдобсен. – Это не может быть правдой. Это невозможно.

– И тем не менее, – сказал Ковригсен, – это фактический факт.

– Но это никак невозможно! – взвился Простодурсен. – Скажи, Сдобсен, ведь это даже и не получится, правда? Как можно взять и унести реку? В чём ты её понесёшь?

– Вот именно, – сказал Сдобсен и посмотрел на Ковригсена исподлобья. – Раз ты намерен считать это фактом, то будь добр, объясни: как можно унести реку? Ну как?

Утёнок ковылял по траве. Иногда он падал, наступив на свой платок или запнувшись о палочку. Но только крякал и вставал.

Октава взяла его на руки и зарылась носом в мягкий пушок. И сказала, стоя так:

– Это Пронырсен. Наш бандит из-за леса.

Простодурсен и сам готов был так думать. Только он не мог понять, как Пронырсен мог это сделать. Не выпил же он её всю? Или он стоит у себя там на берегу и вычерпывает её? Это довольно утомительно. Тогда он должен иногда отдыхать, и во время перерывов река текла бы как обычно. Но она не течёт.

– Надо провести собрание, – сказал Ковригсен.

Собрание? Это ужасное слово Простодурсен уже однажды слышал от Пронырсена. Тот проходил мимо с этим словом. А домой пошёл уже с уткой. Несчастной уткой, попросившей о помощи. И он тащил её головой вниз и околачивал ею все кусты по дороге. Собрание…

Что это за штука такая – собрание? И откуда она взялась? Не иначе Ковригсен раскопал в одной из своих книг.

– Проведём его у тебя, – сказал Ковригсен.

– У меня? – опешил Простодурсен.

– К тебе ближе всех, – объяснил Ковригсен.

– И пудинг у тебя самый свежий, – добавил Сдобсен.

Так Простодурсен узнал, что такое собрание. Это не больно и не противно. А очень просто: Сдобсен, Октава, Ковригсен, он сам и утёнок садятся за круглый стол и говорят о реке. Естественно, они говорили о реке много раз и до того. Чуть ли не каждый день. Но их разговоры о реке никогда не были такими серьёзными. А сегодня стали, потому что река исчезла. И сегодняшний разговор называется собранием.

Сначала говорил один Сдобсен. Он был не просто серьёзный, но и грустный. И вспоминал, как было хорошо, пока у них была река.

В ней можно было отражаться, как в зеркале, говорил Сдобсен. И даже луна отражалась в воде. А иногда по ней проплывала рыба. Чудесная маленькая рыбка, которая собралась в горы посмотреть на зиму. И вода всегда оставалась чистой и прозрачной. Сколько бы Сдобсен ни отражался в ней, а рыбка ни плавала бы, воде ничего не делалось. Потому что вода не изнашивалась. Это была прекрасная река. Таких непортящихся рек не встретишь даже за границей.

И он много ещё чего говорил в том же духе. Простодурсен и не подозревал, что Сдобсен так обожает реку. Что он ходил к ней постоять, смотрелся в неё, что она подарила ему палку.

– Ну хорошо же, – сказала Октава. – Река была и такая, и сякая, и распрекрасная. Все мы это знаем. Но что нам делать, как нам быть? Вот что надо решить.

– Именно, – согласился Ковригсен. – Для этого мы и созвали собрание. Мы должны что-то делать.

– Предлагаю поесть пудинга, – сказал Сдобсен. – И коврижки, которые мы захватили из пекарни. Утёнок наверняка голодный.

– Я думаю, – сказал Ковригсен, – у нас нет другого пути, кроме как идти к Пронырсену.

– А перед походом – маленький пудинг. И крохотная коврижечка на сладкое, – добавил Сдобсен.

Его палка, прислонённая к стулу, вдруг упала. Утёнок, который с важным видом расхаживал по столу, подошёл к самому краю, вытянул шею и стал высматривать, что там грохнулось на пол.

– Бедный ты, бедный, – сказал ему Простодурсен. – Прекрасная чистая речка, канава с утюшатником, эх!.. Да что говорить…

– Кля! – согласился утёнок.

– Пожалуй, лучше я останусь дома и присмотрю за этим шпротом, пока вы ходите к Пронырсену, – сказал Простодурсен.

– Шпротом? – переспросила Октава.

– Ну да, за утёнком, – объяснил Простодурсен.

– Лучше я с ним побуду, – вызвался и Сдобсен.

– Идти должны все, – сказал Ковригсен.

Простодурсен встал и подошёл к окну. Солнце ещё только думало садиться за лес, а пока собирало полоски света, пятна и прожилки. А лес выпустил побродить между ёлками огромные тени.

– Если всё так, как думаю я… – сказал Ковригсен.

– То? – спросила Октава.

– То, похоже, мне надо захватить кое-что из пекарни, – ответил Ковригсен.

– Печенье?

– Если всё так, как я думаю, то мы будем делать огромный пудинг, – ответил Ковригсен.

– Ура! – сказал Простодурсен.

Сдобсен тоже хотел было сказать «ура!», но раз Простодурсен опередил его, то он лишь молча поднял свою палку.

– Ладно, это будет завтра, – сказал Ковригсен. – А сейчас нам пора греть собой подушки и простынки.

– Чтобы греть, надо подкрепиться, – сказал Сдобсен.

– Надо так надо, – отозвался Простодурсен. – Я только сбегаю к реке – посмотрю, не вернулась ли она.

Нет, река не вернулась. Внизу под горой было всё так же пустынно, тоскливо и тихо.

Простодурсен не выспался. Легли они вроде не поздно, но утёнок долго крутился и вертелся в кровати, клякал и пищал. А когда он наконец уткнулся носом в подушку и уснул, Простодурсен почувствовал, как изменилась жизнь без прекрасного напева реки. Ему словно бы перестали петь колыбельную. И ночь показалась ему дырявой, у неё на месте реки – большая противная дыра без звуков и без стен и без дна.

Куда она делась, река?

Целая полноводная река?

– Бедный ты, бедный, – сказал он утёнку, который смешно устроился на подушке и спал. – Бедняжечка, – сказал он.

И наконец уснул.

Утром его разбудил не стук дятла. Он проснулся оттого, что утёнок стоял на нём и щипал за ухо.

– Кля! – бодро сообщил утёнок.

– Ладно, понял, – сказал Простодурсен и выпрыгнул из кровати.

Обычно он просто вставал. Но сейчас подпрыгнул и бросился к окну. У него появилась крохотная надежда. Она перекатывалась внутри, как маленькое яйцо в большой кровати, и спрашивала, а не приснилась ли ему вся эта чудовищная история с пропажей реки. И если история окажется чушью и бредом, а река как прежде будет течь, петь, булькать, плескать, журчать и переливаться между яблонями, тогда это маленькое яйцо внутри Простодурсена скинет скорлупу и брызнет во все стороны светом и счастьем. Примерно так.

Короче, Простодурсен проснулся с надеждой. Или это вместе с ним проснулась мечта, что река окажется на своём старом месте.

Но если бы ты увидел лицо Простодурсена сейчас, когда он стоял у окна, разлепив сонные глаза, рядом с утёнком, который скатился с кровати следом за ним, шмякнулся на пол, прикатился к его ногам, пристроился рядом и теперь тянул шею в надежде дотянуться до окна, – ты бы сразу понял, что река назад не вернулась.

Простодурсен взял утёнка на руки. И они ещё постояли, глядя в окно. Там всё равно было на что посмотреть. Трава всех цветов – от зелёного до жёлто-коричневого. Листья на яблонях. Сочные облака. Толстое красное солнце, выкатившееся из-за горы. Сама гора. Высоченная тёмная вершина с пятнами снега. Еловый лес. Понарошка. Кудыка. Рябина. Октава. Сдобсен. Ковригсен.

Трое последних при полном параде как раз шли по дороге. Октава в огромной шляпе. Сдобсен с палкой. Ковригсен с мешком на спине.

– Кля! – сказал утёнок.

– Да, – согласился Простодурсен. – Давай-ка быстренько, чтоб нам ещё поесть пудинга на дорожку.

Утёнок ел хорошо. И накладывал себе добавку за добавкой. Пудинг исчезал на глазах. А как сделать новый? Где взять воду? Реки-то нет…

Простодурсен туго повязал утёнку голубой платок, и они вышли к троим друзьям, ждавшим их на улице в этот ранний утренний час.

– Ну что же, – сказал Ковригсен. – На горе за лесом живёт похититель реки. Вперёд?

– Так ты думаешь, что это всё-таки Пронырсен умыкнул реку? – скорбно спросил Простодурсен.

– Посмотрим, – ответил Ковригсен.

– А что у тебя в мешке?

– Порошок для пудинга.

– Целый мешок?

– Вдруг мы проголодаемся в пути. К тому же пора начать прикармливать Пронырсена пудингом, чтобы он размяк немного. А то совсем зачерствел от долгой жизни на сухарях.

Трава была мокрая, и Простодурсен посадил утёнка в карман. Тот высунул наружу голову и глазел на удивительные вещи, мимо которых его нёс Простодурсен, покачивая в такт шагам. Вокруг было не то, что прежде в яйце. Он ничуть не жалел, что выбрался оттуда сюда. Да и здесь тоже, судя по всему, яйцо, только скорлупы не видно. Это какое-то огромное яйцо, в него помещается уйма всего интересного. Высоко над большой горой висит ни к чему не прицепленный желток. Что и требовалось доказать, довольно крякнул утёнок, он попал в новое яйцо, только и всего. Огромнющее яйцо номер два. Но когда-нибудь он вырастет, пробьёт клювом и его скорлупу и перейдёт в яйцо номер три. Так устроена жизнь, подумал он. Удивительная вещь. Но пока ему хватало места.

– Кля! – сказал он.

– Что? – переспросил Простодурсен.

– Ему нравятся дальние прогулки, – заметила Октава. – Смотри, как он тихо сидит и внимательно смотрит по сторонам.

Простодурсен побаивался. Непонятно, что они увидят у Пронырсена. А если это окажется что-то ужасное, что им тогда делать? Пропала целая река с музыкой и бульками, а они своими ногами идут в логово к этому Пронырсену.

– Ничего, ничего, – зашептал он утёнку. – Как-нибудь всё устроится, как-нибудь обойдётся.

И погладил его бережно по пушистой головёнке.

Ни Октава, ни Сдобсен, ни Ковригсен ничего не говорили. У них было заведено, что если один сказал всё, что хотел, то слово берёт другой. Но сейчас было не так. Они просто шли вереницей. Ковригсен с мешком на спине. Октава в шляпе. Следом Сдобсен с палкой. Замыкающим – Простодурсен с утёнком.

Они всё время шли вдоль реки. То есть не вдоль реки, потому что она теперь не текла, но вдоль места, где она текла раньше. Поэтому они и молчали. Но то и дело бросали печальный и тревожный взгляд на пустое русло. Оно выглядело как канава посреди леса с лужицами воды то там, то тут.

Несколько раз Простодурсен порывался остановиться. Внизу в грязи встречались россыпи прекрасных бульков, и его так и тянуло набить ими карманы. Дурсен он и есть дурсен, всегда думает об одном. И хотя у него перед домом на дне бывшей реки сейчас громоздились горы бульков, он думал только о том, как бы набрать их ещё больше. Но он не останавливался, а тащился в хвосте понурой процессии, вступившей в зелёно-коричневый мрак елового леса.

Вдруг кто-то всё же заговорил. Это оказался Сдобсен:

– Октава, спой нам песню.

– Песню? – переспросила Октава. – Ты думаешь, сейчас время петь песни?

– Этого я не знаю, – ответил Сдобсен. – Но послушать песню было бы кстати.

– Не бывает времени не для песен, – поддержал его Ковригсен.

– Но разве мы не должны неслышно подобраться к Пронырсену и застать его врасплох? Если я запою, нас услышат.

– Я думаю, он нас ждёт. Возможно, песня поднимет настроение и ему тоже, – ответил Ковригсен.

– В голову не идут слова, – пожаловалась Октава. – Тоже пропали вместе с рекой.

– Ты просто спой о нашей реке, – попросил Простодурсен.

И она спела короткую песенку о реке – кажется, такую:

Грустная песня утраты. Утёнок заснул, а Простодурсен ткнулся глазом в ветку, и слёзы залили лицо. Пришлось остановиться и вытереть его.

– Ты не могла бы спеть не такую грустную песню? – попросил Сдобсен. – Если мы предстанем перед Пронырсеном с такими несчастными лицами, то…

Октава взглянула на Ковригсена. Она часто делала так, собираясь спеть песню. Посмотрела-посмотрела – и запела:

Как только песенка окончилась и друзья потянулись к выходу из леса, они услышали милый сердцу звук. Это был плеск реки, как вы, конечно, догадались. Он пробивался откуда-то справа. Реку они пока не видели, но на этот звук зашагали быстрее. Вскоре они вышли из леса. И увидели всё солнце и всю гору целиком.

Они встали за большими мшистыми камнями. Раньше река протекала между ними, но теперь здесь было почти совсем сухо. И они наконец узнали, что произошло.

Пронырсен жил в модной современной норе сразу за рекой. А за норой в горе была вымоина внушительных размеров. И Пронырсен прокопал канаву от реки к этому углублению. А чтобы река свернула в его канаву, он перекрыл старое русло камнями и мхом, и вода сочилась через эту запруду в час по капле, если не меньше. Зато в самой канаве всё журчало и плескалось, как по заказу. А там, где эта вымоина или ложбина – где это углубление спускалось вниз, там канава заканчивалась и вода вытекала в траву. И уже стала собираться в небольшой прудик. А если вода сумеет растечься ещё дальше, то постепенно натечёт целый пруд. Огромный пруд. А когда и он переполнится, вода перехлестнёт через край и хлынет наружу, но в старое русло она не вернётся никогда.

– А это что такое? – спросил Сдобсен.

Он смотрел на рябину ниже по склону. Вода уже подтапливала её корни. К рябине была накрепко привязана верёвка. А к другому концу верёвки была привязана утка. На шее у неё была затянута петля.

Вот как обстояло дело. Бедная утка не умерла. А оказалась в живых. Но жила она на очень короткой привязи.

– Это утка, – сказал Простодурсен.

– Утка? – сказал Сдобсен. – Та утка?

– Та самая. Мама этого шпрота у меня в кармане.

– Думаете, он собирается её утопить? – спросил Сдобсен.

– Бедная пташка, – сказала Октава.

Пока они разглядывали из-за камней весь этот ужас, из норы вышел Пронырсен. Он заменил входную дверь на дорогую дубовую. Пронырсен грыз сухарь от Ковригсена и шёл вдоль канавы – посмотреть на утку.

– Ну давай плавай! – крикнул он утке.

Утка неподвижно стояла в траве и таращилась на ползущее к ней озеро. Время от времени она щипала верёвку, накрепко привязавшую её к этому чудовищному месту.

– Давай покажи, что ты утка, а не тряпка! – крикнул Пронырсен.

– Сам плавай, макак-переросток! – прокричала в ответ утка.

Услышав её крик, утёнок проснулся и выпрыгнул из кармана Простодурсена. Тот хотел было его поймать, чтобы он не попался на глаза Пронырсену, но утёнок проскользнул среди камней и метнулся в канаву.

– Не будешь плавать – не будешь есть, – тем временем заявил Пронырсен.

Пока он разглагольствовал, утёнок пробежал вдоль его ноги и устремился вниз по склону, а потом упал на спину и так влетел в лужу.

– Спасите! – завопила утка.

– Ой, помолчи хоть, – сказал Пронырсен.

– Ой, что это?! – верещала утка.

– Ну что? – проворчал Пронырсен.

Он утёнка так и не увидел. Тот уже забился к матери под крыло, а она только хохотала от такой щекотки. Лишь край голубого платка торчал из перьев.

– Вот оно что, – заговорил вдруг Ковригсен – так неожиданно, что все вздрогнули.

– Что? – сказал Пронырсен.

– Ты тут канаву выкопал, – сказал Ковригсен, и они все четверо вышли из-за камней.

– Да, выкопал, – ответил Пронырсен. – Здорово, правда? Первый утковод во всей долине. Надо и о красоте думать.

– Какая наглость! – завопила Октава.

– Скользкие уловки! – закричал Сдобсен. – Мы себе живём, хлеб жуём, ни о чём плохом не думаем, а ты тем временем воруешь всю воду!

– Что-о-о? – сказал Пронырсен. – Я взял только воду, которая течёт мимо меня. А ту, что течёт мимо вас, я и пальцем не трогал.

– Утка может умереть, – заметил Простодурсен.

– Никогда о подобном не слышал. Утки не тонут. Я просто держу её на привязи, пока она не одомашнится.

– Для этого тебе нужны километры верёвки! – закричала утка.

– Не слушайте вы её, – посоветовал Пронырсен. – Она по утрам не в духе. Да вы заходите на борт, заходите.

Первой зашла Октава. Она перескочила канаву и встала перед Пронырсеном нос к носу.

– Хочешь меня расцеловать? – уточнил Пронырсен.

– Вот утка правильно сказала, – ответила Октава. – Ты макак! Ты своими глупостями испортил жизнь всей долине и ещё ждёшь, что тебя поцелуют?

– Но милочка моя, – сказал Пронырсен Октаве и отстранился от её сердитого лица. – Я жду в гости родню. Ради меня они проделают долгий и длинный путь. Неужели я не могу навести к их приезду красоту?

– Красоту? – закричал теперь Сдобсен. – Ты называешь издевательство над уткой красотой?

– Дай время, – ответил Пронырсен. – Она ещё будет плавать в пруду, привлекая к себе новых уток.

– А наша вода? – сказал Простодурсен. – У нас пропала река.

– Беда, – сказал Пронырсен. – Кстати, ты рассказал им, как ты собирался пришибить утку? Я насилу её спас.

– Спас, ага, – сказала Октава. – Что-то она не похожа на спасённую. Давай теперь мы попробуем её спасти.

– Нет, вы нанесёте грязи в мой пруд с утками, – сказал Пронырсен.

– Вот оно что, – сказал Ковригсен. – Ты частенько заходишь ко мне за чёрствым хлебом. Боюсь, этому настанет конец, если ты не выпустишь воду, потому что без воды нет чёрствого хлеба.

– Что? – поразился Простодурсен. – Хлеб черствеет от воды?

– Если тебе нужна вода, можешь брать у меня, – сказал Пронырсен. – Ты как булочник можешь брать прямо сколько тебе надо, бесплатно.

Теперь Ковригсен снял со спины мешок. Он глубоко вздохнул; было видно, что он думает о серьёзном.

– Что ж, сделаем пудинг, да? – сказал Ковригсен.

– Я предлагаю, – ответил Сдобсен, – скинуть этого поганца в канаву, пусть сам побудет уткой!

– Ха-ха-ха, – расхохотался Пронырсен. – Приятно слышать, что у старика Сдобсена хорошее чувство юмора! Но, может, нам всё же лучше сделать пудинг и полюбоваться, как будет подниматься вода?

– Да, – сказал Ковригсен, – так и сделаем.

– Но… – сказал Простодурсен.

Он хотел сказать больше, но не нашёл, что именно сказать.

– Пойду принесу посуду, – сказал Пронырсен.

– Хорошо, – ответил Ковригсен.

Пронырсен зашёл в красивую дверь, а Простодурсен подошёл к склону взглянуть, не видно ли утёнка. Утка заметила, что он стоит и смотрит на неё, и закричала:

– Это ваш малыш тут меня щекочет?

– Нет, это ваш, – ответил Простодурсен. – Я принёс лопату и помог вам в тот день, когда…

– Так этот мелкий вылез из моего яйца?

– Да. И он уже отлично сам ест.

Утка сунула голову поглубже под крыло. Потом покачала ею и стала теребить верёвку.

Пронырсен принёс пять тарелок и ложки.

Видимо, хотел, чтобы они поели на улице и не топтали его ковры.

Простодурсен не чувствовал голода. У него сводило бурчащий живот, но сводило не от голода. Просто ему слишком сильно хотелось, чтобы всё это странное стало чуть менее странным. Чтобы проснуться утром – а всё примерно как раньше. А то сейчас всё было совсем не так, как раньше. И к тому же совсем неправильно.

А теперь ещё они будут угощаться пудингом, глядя на пруд с утками.

Ему хотелось спуститься и утешить утёнка. Но, похоже, сейчас утёнок не нуждался в утешениях.

– Итак, – сказал Ковригсен, – наступает время пудинга.

– Ага, – оживился Сдобсен. – Давайте быстренько его намешаем.

– Мы сделаем экспресс-пудинг, – сказал Ковригсен. – Он не самый изысканный, зато его не надо ни варить, ни остужать. Господин Пронырсен, могу я взять вашей драгоценной воды?

– Сколько угодно, – ответил Пронырсен.

Ковригсен подтащил мешок к воде, прорезал ножом дырку и высыпал всё содержимое в реку. Это оказался розовый порошок, который в секунду окрасил воду.

– Но… – сказал Пронырсен.

– Спокойствие, – ответил Ковригсен. – Сейчас всё застынет.

И вот так и был сделан тот сказочный пудинг. Сначала река в канаве стала красивого цвета «кисель с молоком». Потом они увидели, что эта розовая вода потекла по траве – и розовым стал пруд рядом с уткой. А потом всё это начало застывать – и застыло. И теперь пудингом была до краёв наполнена река и будущий пруд, покрыт склон и заполнена вымоина. Пудинг был красивого кораллового цвета, он переливался на солнце.

– Приятного аппетита, – сказал Ковригсен.

– Что это? – в страхе закричала утка.

– Это пудинг, – ответили ей из-под крыла.

– Пудинг?

– Да, попробуй. Он очень вкусный.

Утка с утёнком подошли к своему краю пудинга. Постояли, вдыхая его запах. И принялись угощаться.

Но те пятеро, что стояли у верхнего края пудинга, за еду не принимались. Они молчали. Они смотрели, как поднимается вода за плотиной.

В канаву ей теперь было не затечь. Но вода струилась и плескалась, как реке и положено. Она притекла от старых зим высоко в горах и торопится вниз в море, где рыба ждёт чистую воду.

И запруда рухнула. Камни и мох разлетелись по сторонам.

– Слышали? – спросил Простодурсен.

– Что? – откликнулась Октава.

– Утёнок заговорил!

– Приступим? – предложил Сдобсен.

– Пожалуй, – ответил Ковригсен. – Надо только оставить пудинга гостям Пронырсена тоже.

Простодурсен почувствовал, что всё-таки проголодался. И раз Пронырсен всё равно убежал и в сердцах захлопнул за собой модную дубовую дверь, то они без церемоний могли налопаться пудинга от пуза.

Ой, нет, простите. Сперва-то они должны были ещё спасти утку, конечно же.

Простодурсен и Ковригсен скатились по запудингованной горке и отвязали утку.

– Утёнок умница, – сказал Простодурсен. – Он хорошо спит ночью и будит меня спозаранку.

– Угу, спасибо за помощь, – сказала утка.

– Он вырыл мне отличную канаву для плавания, – сказал утёнок. – Под яблонями, и вообще.

– Правда?

– Там места наверняка хватит и тебе, если захочешь. Раз я вылупился из твоего яйца, и вообще… Ещё он готовит объеденский пудинг.

– Вкуснее этого?

– Гораздо. Но порции у него меньше.

Две утки стояли и болтали. Один в голубом платочке, вторая без платка. А река отыскала старый добрый путь и уже наполняла страшное сухое русло восхитительной журчащей водой.

– Можно наконец поесть? – спросил Простодурсен.

– Можно и нужно, – ответил Ковригсен.

И они ели розовый пудинг до обеда, а тогда уже двинулись в обратный путь. Он пролегал вдоль реки, идти было красиво. А солнце освещало всё, до чего могло дотянуться.

В маленькой приречной стране наступила зима. Тяжёлый белый снег покрыл взгорки, норки и дома. Река потемнела, как глухая ночь. Она норовила утечь от зимних морозов, не застывать на месте. Но они упрямо желали сковать её льдом. В приречной стране было тихо. Все шумные зарылись в снег, а голосистые улетели в тёплые края. Только изредка проснётся, бывало, ветер да стукнет друг о друга большие ветки, выбивая сухую скрипучую музыку и обтрясая снег.

Простодурсен и Утёнок коротали время у себя в дому, радуясь, что близится великий марципановый праздник. Они устроились у печки. Открыли дверцу и всматривались в добрые, жаркие языки пламени. Они обсуждали, как бы им получше оголодать к этому пиршеству. То ли есть пудинг через день, то ли каждый раз съедать половину обычной порции.

Им было невдомёк, что в вечерней темноте кто-то стоит под окном и смотрит на них. Кто-то бесшумно стоял и молча смотрел, как тёплые и уютные отсветы пламени ложатся на две физиономии – с клювом и без.

– На марципановом празднике мы будем есть только марципаны? – спросил Утёнок.

– Да, – ответил Простодурсен. – Очень вкусные марципаны.

– И мы сначала поедим марципаны, потом съедим ещё марципанов и дальше закусим снова марципанами?

– Да. Мы будем есть сколько влезет.

– А когда больше не влезет?

– Марципанов больше не влезет? – переспросил Простодурсен. – Такого не бывает.

– Это потому что они очень вкусные?

– Да.

– А на вкус они какие?

– Вкусные.

– Нет, но на что они похожи?

– Они ни на что не похожи. Ковригсен лепит их в форме коз, или диковинных лягушек, и ещё разных троллей, и какие-то длинные яйца. Они бывают синие, жёлтые, зелёные, белые, красные и в полоску. И вкус у всех фигурок разный. Язык не устаёт их пробовать, живот требует добавки.

– А как он требует?

– Кричит «Дайте ещё!».

– Живот кричит?

– Не криком кричит, но… Это всё равно что съесть утренние облака, полные солнечного света.

– Разве облака едят?

– Не едят, нет. Но я просто объясняю тебе, какие прекрасные марципаны бывают на празднике марципанов.

– Слышишь? Мой живот, мне кажется, уже начал кричать.

– Ну вот видишь.

– Но когда живот перестанет кричать? Когда мы так наедимся, что в нас больше и крошки не засунуть? Тогда мы просто побредём домой спать – и всё?

– Нет. Сперва Октава споёт песню. А Сдобсен расскажет о жизни за границей. А Ковригсен прочитает стихи.

– А я?

– Что ты?

– Я буду сидеть и слушать?

– Тебе не хочется?

– Хочется. Только я тоже хотел бы выступить. Показать фокус или сыграть сценку.

– Это наверняка можно.

– Здорово! Теперь я буду радоваться празднику ещё больше. Представляешь, вот я выхожу, сытый по самый клюв, и начинаю выступать…

– Да.

– Сколько чудесного в нашей стране!

– Ты считаешь?

– Конечно. Например, мы можем радовать друг друга песнями или стихами. Или радоваться тому, что ещё только будет потом. Вот как марципановому празднику.

– Ты прав. А если завтра будет хорошая погода, можем пойти покидать в речку снежки-бульки.

Так они проводили вечер. Что-то говорили по очереди. Обычно всего несколько слов. Потом замолкали. А ещё потом вдруг, как по волшебству, находились новые слова, и разговор продолжался.

Но тот, кто тёмным холодным вечером подсматривал в окно, стоял тихо-тихо. И ел глазами двоих у печки. Это был Пронырсен. Он опирался на лопату. И думал, что это как-то очень странно. Потом задумался, что именно кажется ему странным. И понял: по-настоящему странно, что он тихо стоит на месте.

Пронырсен не стоял на месте никогда. Ноги даны ему, чтобы ходить или бегать, считал он. А руки – чтобы хватать, поднимать и двигать вещи или рубить дрова.

Но сейчас он просто не мог сойти с места.

То, что он видел в окне, не отпускало его.

Во-первых, само окно. Снаружи мороз что есть силы мостил его льдом. Но тепло изнутри дома всё время перетапливало иней в капли воды. И получилось, что домик – как сонный зверь, лежит и щурится в темноту приоткрытым глазом.

А в окне виднелись Простодурсен с Утёнком. И вы знаете, что они делали? Пронырсен просто отказывался верить своим глазам. Причём эта парочка занималась своим чудовищным делом уже давно. Они сидели и разглядывали огонь. Пронырсен с ужасом видел, что они не отворачивались, не качали головой и не рвали на себе волосы от отчаянья. Нет, они с улыбкой наблюдали, как их собственные дрова прогорают щепка за щепкой! Неужели можно улыбаться, когда твои драгоценные полешечки превращаются в золу? Или они забыли, сколько труда стоит заготовить их на зиму?

Сам Пронырсен всегда садился к печке спиной, чтобы не видеть, как сгорают дрова.

– Фуф! – сказал он вдруг. И сам вздрогнул от этого шустрого словца, которое вырвалось у него без спросу. Других слов на улице в этот холодный и тёмный зимний вечер не было. А это походило на всхлип. Короткий вздох, одиноко нырнувший в снег над рекой и тихо пропавший.

«И что вообще происходит? – подумал он. – Что за дурь несусветная? Я правда стою тут по пояс в снегу, ещё и с лопатой?»

«Да, – пробормотал в ответ внутренний голос. – Стоишь».

«И наплевать, – продолжал внутренний голос, – что в этом такого?»

Бормотание бормотало всё громче и уже почти забормотало Пронырсена до потери пульса и головы. К счастью, тут у него страшно замёрзли кулаки и нос.

– Спасибо, – сказал Пронырсен.

Он сказал это морозу, который так вовремя его заморозил и тем пресёк бормотание.

Пронырсен отвернулся от окна. И уставился на чёрный еловый лес. Ему надо пройти его весь, чтобы дойти до своей норы. Холодной стылой норы в морозной черноте.

Внезапно Пронырсен вспомнил, зачем пришёл к Простодурсену. Он принёс лопату, он брал её взаймы.

Лопатой он выкопал отличную тётеловушку. У них тут в стране процветает сумасбродство, праздношатание, дуракаваляние и ничегонеделание, и Пронырсен хотел оградить себя. Прежде всего от внезапного вторжения. А вдруг неизвестно кто постучится в дверь и спросит, можно ли войти?

Что такое тётя, Пронырсен не знал, но Сдобсен однажды обмолвился, что за границей тёти кишмя кишат. И у них есть повадка нагрянуть в гости без предупреждения. Кошмар ходячий, короче говоря.

Чтобы копать, надо иметь чем копать. Одалживаться у Простодурсена было Пронырсену поперёк души. Но по воле случая он оказался в этой книге. А тут всего одна лопата, и принадлежит она Простодурсену.

Простодурсен ни разу не напомнил ему, что пора возвращать лопату. Даже не вспомнил. Простодурсен только тем и занят, что булькает в реку камешки. Такой он дурень, этот простофиля. Стоит себе на берегу вместе с уткой своей и швыряет камни. Расшвыривается временем, короче говоря.

Но сегодня Пронырсен сам принёс лопату назад. Тётеловушка наконец-то доделана. Она получилась глубокая, под конец он сам еле из неё вылезал и потому сколотил себе лесенку. А теперь он вытащил лесенку наверх и спрятал подальше.

Ловушка – это мрачная тёмная яма прямо перед дверью в его нору. Пронырсен прикрыл её ветками и мхом, а потом лёг снег и заровнял дырки.

Бедная та тётя, которая нагрянет к нему. Небось засобирается домой быстрее, чем придумает новое сумасбродство.

Пронырсен был горд своей ловушкой. Хотя никакой заслуги лопаты в том, конечно, нет. Лопата у Простодурсена скверная, это мягко говоря. Древко слишком длинное, а клинок тонкий и узкий – хилый, короче. Всё это он и собирался втолковать сегодня Простодурсену. Открыть глаза на правду.

Ну и подошёл к окну с потёками оттаявшего льда. И остался стоять.

Да и на что Простодурсену лопата, когда у него дома уже есть целый утёнок?

– Нет, – сказал Пронырсен лопате. – Иди-ка ты со мной назад, домой. Тут у Простодурсена ты будешь только ржаветь в углу без дела.

Лопата не ответила. Пронырсен пошёл в обратный путь. Он проваливался в снег, замёрз и дрожал. Размера он был небольшого. А по сравнению с большим тёмным вечером он был так ничтожно мал, что почти и не был вовсе.

Пронырсен покрепче сжал холодную лопату. Повернул голову. Ещё раз посмотрел на окно неказистого домика Простодурсена. Интересно, о чём они там говорят? Странно, что люди живут под одной крышей так долго, а им всё ещё есть о чём поговорить. И они не кричат друг на дружку. И не затевают ссор, чтобы выгнать другого из дома.

Он прокладывал себе путь в снегу. Было чудно и тихо. На слух казалось, что река наконец встала. Превратилась в лёд и не течёт.

Как хорошо, когда не надо помнить ни о ком, кроме себя, думал Пронырсен. Вот мне не надо всё время думать о Сдобсене, например. Поэтому голова у меня занята только мыслями о дровах и сливовом варенье. И я не должен непременно держать в уме ещё и Сдобсена. Этого противного типа. Сидит сейчас, конечно же, в пыли и грязи и читает книгу про заграницу. Транжирит время, валяет дурака и бьёт баклуши. Нет, увольте, сами заботьтесь об этом старом кренделе. Надо радоваться тому, что есть. Не отнимают сливовое варенье – уже хорошо. Радуйся. Вот я и радуюсь. Темно и холодно? Но могло быть гораздо хуже. Могло небо рухнуть. Или хотя бы луна. А вот не рухнули. Всем спасибо. И о Сдобсене мне думать не надо. Снова спасибо. Фуф!

Так он и шёл, думая, как хорошо устроил свою жизнь. В голове роились пока не додуманные мысли. Погрузившись в них, Пронырсен не заметил, что он уже дома почти. Он радовался, что жизнь не хуже, не холоднее, не тяжелее и не горше, чем она есть.

Внезапно земля ушла из-под его ноги.

Пронырсен пошатнулся.

Ещё миг – и всё: жизнь стала бы так ужасна, что хуже не бывает. Пронырсен почувствовал, что падает в собственную тётеловушку. И всё же в последнюю секунду он извернулся и плюхнулся на спину.

Он лежал в снегу. А за ближайшей ёлкой кто-то стоял и издевательски хохотал над ним. Неужели эти заграничные тётушки прознали, что он тут строит, и… Что же они, совсем сумасшедшие?

Но нет. Никто не хохотал. Кругом глухая тишина. Так тихо, как сейчас, не бывало ещё никогда.

Барахтаясь, он перекатился на четвереньки. С трудом встал на дрожащие колени.

– Не волнуйся, – сказал он лопате. – Не надо бояться. Я должен был проверить, работает ли ловушка. Всё прошло удачно. Всё в порядке.

Пронырсен покачал лопату, чтобы её успокоить. И тут ему в голову пришла странная идея взять лопату в дом. Обычно она всегда стояла за дверью. Но в тот вечер он занёс её в дом и приставил к стене рядом с ледяной печкой.

– Ну вот, – сказал Пронырсен. – Если станет достаточно холодно, мы затопим. Но немного помёрзнуть – только на пользу.

Он едва видел лопату. Огарок сальной свечи, стоявшей на полу, еле тлел, слабое пламя грозило вот-вот погаснуть. В крыше была щель, сквозь которую обычно и сочился свет. Но сейчас в неё только падал снег и задувал холодный воздух.

– Фуф, – сказал Пронырсен. – И чего ты хочешь?

Он обращался к лопате. Вообще он твёрдо знал, что разговаривать с лопатой ненормально. Но разговаривал. А лопата просто стояла себе и наудачу бросала тень на стену.

– Вот что я тебе скажу, – снова заговорил Пронырсен. – В этом краю скоро будет праздник марципанов. Такие нравы в этой жалкой стране. Теперь они примутся замешивать марципановое тесто, делить его на шарики, лепить из шариков фигурки. Наведут грязь и свинство. Скажу тебе больше. У них ещё достанет наглости пригласить меня на это их дуракавалянье. Ну уж я им отвечу. Марципаны, да? И что теперь? Развлекаться ничегонеделаньем? Терять время? Валять дурака, бить баклуши и сумасбродничать? Я уж не говорю о бедном утёнке. Они наверняка потащат его с собой. Раскормят, конечно, и он никогда не будет летать.

Бормоча так, Пронырсен достал чёрствый хлеб, совершенно смёрзшийся. Он хотел разбить его на куски и размочить в сливовом варенье, но вдруг замолчал на полуслове и резко повернулся к лопате.

– Что ты сказала? – набросился он на неё. – Ты сказала, что я завидую? Что я завидую Простодурсену? Что я ревную это чучело к его утёнку?

С этими словами он схватил лопату и вышвырнул её на снег. Тут и свечка погасла.

– Пропади всё пропадом! – выругался Пронырсен. – Дурацкая лопата, и вообще. Все кругом бездельники и сумасброды!

Морозная темнота вела себя как и любая другая темнота. Она не отвечала. И не исчезала от любого вздоха, как пламя свечки.

– Ладно, – сказал угрюмо Пронырсен. – Хорошо же. На эту ночь, так и быть, пущу тебя.

Он спустился в снег, достал лопату и внёс её в дом. Зажёг свет, чтобы она могла немного побросать тень на стену.

Замороженный хлеб не оттаивал. И вёл себя как лопата. Лежал без дела и пускал тени, когда повезёт.

– Зато у меня много дров, – сказал Пронырсен на всё это. – И вы там можете сколько угодно таращиться на огонь, только меня не трогайте.

Внезапно лопата стремительно съехала по стене, грохнулась на пол и легла неподалёку от хлеба.

Пронырсен вздрогнул. Он вскочил и замер посреди норы.

Сначала он вздрогнул, потому что упала лопата. А потом ещё раз – от мысли, что он вздрагивает от такой малости.

– Фуф! – грозно сказал он лопате. – Ты думаешь, ты можешь меня напугать, да? Ага! Ты думаешь, я тут дрожу от страха, а ты можешь надо мной издеваться? Так, да?

И он снова вышвырнул лопату на снег.

Пронырсен уже не знал, что и думать. За всё время, что лопата была у него в пользовании, он и слова ей не сказал. А сегодня весь вечер так с ней ссорится, что уже дважды выставлял её за дверь.

Не валяет ли он дурака? Чего это он праздно шатается с лопатой туда-обратно?

Он снова вернулся в нору. Покружил по ней, погладил поленья по тёмным спинкам. Подумал, не затопить ли всё-таки. Но огонь ещё настоятельнее напомнит ему о Простодурсене, а этого Пронырсен вовсе не хотел.

Под ноги ему попались камешки, лежавшие на полу. Три кусочка слюды очень красивой расцветки. Такие называют сорочье серебро. Он сам принёс их с горы, чтоб навести немножко красоты.

И вдруг ему в голову пришла ещё одна странная мысль. Он положил один камешек рядом со свечкой, а сам пошёл на двор за лопатой.

– Прости, – буркнул он. – Я не хотел, чтоб ты тут мёрзла. У меня зимой мозги стынут. Всё заносит снегом, все сидят по своим норам, ну и… сумасбродничают. А видишь этот красивый блестящий камень? Видишь, конечно. Такие редко встретишь. Думаешь, кое-кто засмущается, если ему такой отдадут? Немного смущения полезно в тёмное время. Ладно, пойдём, нам обоим надо выспаться.

И Пронырсен лёг спать вместе с лопатой. Ужас какие холодные у неё ноги, подумал он. Но не стал прогонять её. А думал только о том, какой завтра будет прекрасный день и как он смутит кое-кого.

Новый день начался, как только кончилась ночь. Так были устроены день и ночь в этой стране. Никто из них не пропускал свою очередь из шалости или из лености, и каждый любил поразить жителей приречной страны собственными дарами.

Этот день сохранил весь снег ушедшего дня, но украсил себе небо новыми облаками и то и дело подпускал к всеобщей белизне брызги солнечного света.

Ковригсен, как всегда, проснулся самым первым во всей стране.

Он заботился о том, чтобы в задней комнате пекарни не выстыло тепло и никто не остался без ковриг.

К тому же утро этого дня было не как все остальные. Сегодня на его крыльце должна стоять маленькая зелёная лягушка – Марципановый Лягух – и ждать, когда он откроет дверь. Ковригсен давно предвкушал, как он в этом году расскажет Лягуху, что у него появилась золотая рыбка. И ему не терпелось поразить рыбку тем, что в гости пришёл Марципановый Лягух. Если у него найдётся время, он сможет поплескаться с рыбкой в аквариуме, пока Ковригсен приступает к праздничным марципанам для великого пира.

Но я вынужден напомнить, что это был совершенно новый день. А вовсе не старый день годичной давности, вернувшийся сегодня. Ковригсен увидел это, едва он распахнул широкую дверь пекарни. Эти пушистые зимние сугробы, похожие на безбрежный торт. Эти новые облака.

Но Лягуха, который должен был стоять на своём месте и улыбаться, не было. На крыльце виднелись только заледеневшие следы вчерашних покупателей.

И что прикажете делать? Ковригсен закрыл дверь и снова распахнул её. Напрасные хлопоты. Искрящийся новенький день есть, а Лягуха нет как нет.

– Фу ты ну ты! – опечалился Ковригсен. – Ширли-мырли! Фигли-мигли! Трали-вали! Чтоб не сказать хухры-мухры! За что такой шурум-бурум на мою бедную голову?!

За этими нежданными неприятностями нам с вами надо не забыть старого кренделя Сдобсена. Из всех времён года он не любил зиму. Поэтому зимой бедняга спал сколько хватало сил, лишь бы подольше не открывать глаза на своё пыльное, захламлённое жилище. Но, как назло, стоило ему захотеть поспать подольше – и он вскакивал ни свет ни заря. И ничего с этим поделать не мог. Такова его несчастная жизнь.

Первое, что попалось ему на глаза, когда он их открыл, – опрокинутый молочный стакан. Понять, что он молочный, было уже непросто. Пыль, которая непрестанно множилась в воздухе, осела на стакан и на стол, они сделались ровного липкого серого цвета. Горлышко стакана наполовину затянул паутиной маленький паучок, какавший прямо там, где он коротал дни в ожидании весны и жирных мух.

Окно тоже не блистало чистотой. Снаружи застыли грязные дождевые разводы, а изнутри к нему был прислонён сохлый букет колосьев, осыпавшийся трухой.

Всё это можно было бы перетерпеть до той поры, пока на улице не потеплеет и не посветлеет. Когда бы нахальное солнце не высунуло свою бледную физиономию, зачем-то осветив всю эту пакость.

И печка у Сдобсена была не очень. Поскольку хороших просушенных дров у него не водилось, считай, никогда, то железные части печки заржавели. Правда, ржавчину на печке гармонично дополняли собой ржавые гвозди, торчавшие из стен, и ржавый ящик под столом.

По всему дому пахло старыми, наполовину потраченными днями и двумя прокисшими от воды башмаками. Случалось, что другие запахи пытались пробиться сквозь эти два и утвердиться, но обычно быстро оставляли напрасные попытки.

Нелегко быть мной, думал Сдобсен тем утром. И никто не понимает, как это трудно. Вечером, ложась спать, я Сдобсен. И утром, когда пора вставать, тоже Сдобсен. Весь день я Сдобсен, а башмаки мои не просыхают уже четыре года. А скоро марципановый праздник. Великий день, когда все светятся радостью. А во мне радости нет. Не могу я идти на праздник в таком настроении.

Пожалуй, пора броситься в реку с криками «Спасите! Помогите!». Наверняка в приварок к помощи и спасению получаешь разные другие радости. Например, тёплый кисель из понарошки и слова утешения от всех. Глядишь, настроение исправится. А заодно и сам ополоснусь, и одежду освежу.

Ему показалось, что план гениальный, и с ним всё изменится к лучшему.

Но ведь возможны осложнения? На улице зима. Речка очень холодная. И он наверняка простудится. И будет лежать один в кровати, пока остальные станут веселиться и есть марципаны. Бедный я, несчастный, думал Сдобсен. Вот лежу я, лежу, а они себе празднуют и пируют, пируют и празднуют. Я ведь могу до того заболеть, что даже не захочу марципанов?

Остаётся заблудиться в лесу и звать на помощь. Но придётся зайти страшно глубоко в лес. А если зайти так далеко, как надо, чтобы заблудиться, то там кричи не кричи – никто не услышит. И всё пройдёт впустую. Или он, неровен час, заблудится по-настоящему.

Ох, нет, думал он. Нет, нелегко быть Сдобсеном. Тем более в этой стране. Надо бы мне переехать за границу, там о таких, как я, заботятся.

Он завидовал своим соседям. Октава поживает так отлично, что даже насвистывает, когда колет дрова. Ну разве могут быть проблемы у тех, кто колет дрова со свистом, думал Сдобсен.

Не то что я, бедный, тут же подумал он. Дрова рублю в сырых башмаках. Пока нарублю, насажаю заноз в руки. А поленья сыплются во все стороны и отшибают пальцы на ногах.

Ему стало до того себя жалко, что захотелось себя побаловать. Но ничего вкусненького у него не было. А готовить – сплошная морока, к тому же непременно или пригорит, или выкипит.

Бедный я, снова подумал он.

Какое несчастье непрестанно быть Сдобсеном. Ни тебе баловства, ни хоть капли утешения.

Тут-то и раздался стук в дверь.

Это ещё кого принесла нелёгкая мучить меня? – подумал Сдобсен. Зачем они отвлекают меня от моих глубоких мрачных дум? Неужели мне не дано даже погоревать о себе в тишине и покое?

О ужас, пришёл Пронырсен.

Конечно, вздохнул Сдобсен, если вдруг кто придёт, то обязательно самый противный из всех.

Что этому червяку здесь надо? По какому поводу он притащился собачиться на этот раз?

– Фуф, – сказал Пронырсен.

– Да, – ответил Сдобсен.

– Сидишь тут у себя и наслаждаешься жизнью?

– Нет, – ответил Сдобсен. – Я никогда не получаю от жизни наслаждения.

– Фуф, – ответил ему Пронырсен.

– Ты что-то ещё хотел? – спросил Сдобсен.

– Я только хотел дать тебе вот это вот. Я подумал – вдруг ты такое собираешь?

Пронырсен покопался в кармане и вытащил что-то. Оно блестело. Это было сорочье серебро.

Сдобсен застыл от ужаса. Пронырсен, можно сказать, ни разу к нему не заходил. Он вообще не из тех, кто ходит по гостям. Наоборот, он носу не кажет из своей норы за лесом, разве что спускается в пекарню Ковригсена за чёрствым хлебом.

Как понять, что он вдруг заявился сюда с красивым камешком?

– Ты хочешь отдать мне этот камень? – спросил Сдобсен.

– Да, – ответил Пронырсен. – Это, в сущности, пустяк. Но если ты хочешь.

– Спасибо, хочу, – сказал Сдобсен. – Это бесплатно?

– Да, – ответил Пронырсен. – Полностью бесплатно.

– Понятно. Тогда стоит, пожалуй, взять.

– Фуф, – ответил Пронырсен.

– Зато тебе теперь не придётся тащить эту тяжесть назад домой, – сказал Сдобсен.

– Да, большое спасибо, – ответил Пронырсен.

– Это я должен благодарить, – исправился Сдобсен. – Спасибо.

– На здоровье, – ответил Пронырсен.

Они стояли в дверях, кланялись, маялись, глядели по сторонам.

– Снега много, – сказал Пронырсен.

– Снега? – спросил Сдобсен. – Да, много. Ладно, тебе пора, у тебя дела стоят.

– Фуф, – кивнул Пронырсен. – Времена такие, что дел невпроворот.

– Тогда не буду дольше отвлекать тебя, – сказал Сдобсен. Вошёл в дом и закрыл дверь.

Он хотел покоя. Пронырсен оторвал его от важного дела, и теперь он мечтал снова вернуться к прежнему занятию.

Пронырсен стоял за дверью и был собой недоволен. Фуф, думал он, что это за сумасбродство? Что на меня нашло, чего это я потащился к Сдобсену и отдал ему камень? Как мне вообще пришло в голову отвлекать кого-то в рабочий полдень? Это всё надоеда лопата Простодурсена. Плохонькая, да дурная. Сию секунду пойду прямо домой и вышвырну её вон. Дальше так продолжаться не может. Расшвыриваюсь ценными камнями. Да ещё кому отдал? Чумазому неряхе Сдобсену. Фуф. Лучше б настучал ему этим камнем по ленивой башке, всё была бы польза.

Пронырсен злился на себя. У него не было привычки стоять под чужими дверями и рассуждать, как сейчас. Наоборот, его принцип был «не шастай по чужим дверям». Всё! Надо срочно бежать домой, выкинуть эту сумасбродку лопату, чтоб не смущала его покой, и быстрее в лес за дровами.

Но не прошёл он и нескольких шагов, как кто-то окликнул его по имени. К этому он тоже не был привычен. Обычно никто его имя не трогал. Да что же это сегодня за напасть! Неужто заграничные тётушки идут по его следу? А он тут в снегах, вдали от своей ловушки… Нет, это Октава неслась к нему на всех парах, вздымая вихри снега.

– Пронырсен, дорогуша! Какое счастье, что я тебя встретила! – заголосила она издали.

– Фуф, – буркнул Пронырсен. – Я спешу.

– Ты всегда спешишь, – сказала Октава. – Впрочем, сейчас под праздник спешка у всех.

– Потому что у них головы нет. Ах, марципан, ах, праздник… Не жалеют времени на ничегонеделанье и дуракаваляние.

– Вот именно, Пронырсен, лапушка. Ничегонеделанье – важная часть жизни. И в этом году мы будем валять дурака у тебя в норе.

– Чего?!

– Мы всегда устраивали марципановый пир у Ковригсена. Но мы боимся загнать нашего единственного пекаря вконец. А много места только у тебя.

– Фуф… Так ты собираешься выгнать меня из собственной норы?

– Выгнать? Да что ты! Конечно, ты останешься, ведь ты же будешь у нас метрдотель.

– Вы ещё и отель устроите?!

Ещё немного, и Пронырсен потерял бы сознание. Октава вылила на себя столько крепких духов, что Пронырсена одурманило. В разгар зимы от неё пахло летом, весной и осенью одновременно. Пронырсен почувствовал, что дрожит. Он только не мог понять, дрожит ли он от запаха, от холода или ещё от чего. И ему всё больше хотелось поскорее попасть домой, к лопате. Да-да, он вдруг поймал себя на мысли, что хочет очутиться у себя в норе и затопить печь, чтобы им с лопатой согреться. И он рассказал бы ей, какой несносный дурень оказался этот Сдобсен. А ещё он рассказал бы лопате, что Октава зверски надушилась и нацепила огромную шляпу. Бедная лопата, подумал Пронырсен, стоит там одна в холодной норе.

– Метрдотель, – объяснила Октава, – встречает гостей и провожает их на места, больше ничего тебе делать не придётся. Ковригсен лепит марципаны, я сделаю сок из кудыки и фрукты в глазури. Потом культурная программа и всё прочее.

– Всё прочее? – спросил Пронырсен.

– Ну да. Всё такое, что делает жизнь в тёмные трудные времена чуть легче.

– Нет, – твёрдо сказал Пронырсен. – Сумасбродства и дуракаваляния в моей норе не будет. У меня там дрова. И я занят по горло. Если вам непременно надо бить баклуши, бейте их у пекаря. Фуф! Наше вам с кисточкой!

В этом весь Пронырсен. Сказал «фуф» и ушёл. А Октава осталась одна благоухать в снегу. А ей тоже было чем заняться. Но она дала Ковригсену слово, что в этом году праздник будет не у него.

К счастью, голова у Октавы была так устроена, что в ней всё время ходил по кругу поезд гениальных идей. И одна из них как раз блеснула на повороте. В следующую минуту Октава уже бежала к Сдобсену. Она постучала в дверь и вошла.

– Вот как? – сказал Сдобсен. – Решила всё-таки проверить, жив ли твой сосед?

– Да я была уверена, что ты плесневеешь тут как обычно, – ответила Октава.

– Плесневею не плесневею, но всё к тому идёт, – ответил Сдобсен.

– Зато у меня для тебя хорошая новость, – сказала Октава.

– Да? Ты принесла мне сладенького?

– Никакого сладенького до марципанов! Но в этом году Пронырсен сказал, что мы можем провести праздник у него. А хорошая новость в том, что ты должен пойти помочь ему всё украсить.

– Пронырсен? Да ты что! И почему это я, в мокрых башмаках и с больными ногами, должен…

– Ты должен. Если ты не пойдёшь ему помогать, праздника в этом году не будет.

– Но, Октава…

– Именно так. Я побежала домой глазировать фрукты и ягоды и разучивать новую песню. А ты поторапливайся побыстрее.

В то утро Простодурсен с Утёнком проснулись поздно. Вечером они засиделись у печки, разговаривая о празднике. А поскольку дятел улетел на юг, их никто не разбудил.

Утёнок открыл глаза уже с мыслью о празднике. Причём думал он не о марципанах. Какой номер он покажет – вот чем была занята его голова. Он мечтал сразить всех фокусом, каких здесь, у реки, ещё не видали. Бесподобный номер с исчезновением. Снип-снап-снибеда, Утёнок исчезает без следа. Все хлопают в восторге и трут глаза! Мурра-снурра-снибедам, Утёнок вернулся к нам, к восторгу господ и дам! Так примерно виделось ему выступление.

Всё пройдёт как по маслу: он исчезнет волшебным образом.

Это будет потрясающий фокус.

О нём станут слагать легенды.

Оставалась лишь маленькая загвоздка. Исчезнуть у Утёнка пока не получалось. Но он верил, что получится. Главное – терпение и труд.

Не сдаваться, а тренироваться. Сказано – сделано. Не тратя времени даром, Утёнок немедленно юркнул под одеяло. Теперь его никто не видит, верно? Потом он осторожно высунул голову… Оп-ля, его видно!

Он повторял и повторял номер, пока не проснулся Простодурсен.

– Что такое? – спросил он. – Ты заболел?

– Нет, я бодр и здоров. Готовлюсь к своему выступлению. Я же буду показывать фокус на празднике!

– Надо затопить печку и съесть пару ложек пудинга.

– Слушай, Простодурыч…

– Да?

– Ты меня видишь?

– Тебя? Вижу, ну да. Вон ты стоишь.

Утёнок и правда стоял на подушке. Но внезапно юркнул под одеяло.

– А теперь? – закричал он.

– Теперь ты залез под одеяло.

– Нет, не говори так! Ответь, ты меня видишь?

– Нет, я тебя не вижу.

Утёнок вылез наружу.

– Класс, да? Сначала ты меня видел, а потом – нет.

– Ты спрятался под одеялом.

– Это был фокус. Номер с исчезанием.

– Холодно что-то, – поёжился Простодурсен.

– Подожди, сейчас я покажу этот номер красиво!

– Надо печку затопить, – ответил Простодурсен.

Пока Простодурсен растапливал печь, Утёнок искал, где бы показать фокус так, чтобы сразить зрителей наповал. Один ящик комода был наполовину выдвинут. Утёнок запрыгнул туда.

– Смотри опять! – закричал он.

– Я занят печкой, – ответил Простодурсен.

– Нет, посмотри! Мне надо тренироваться к празднику!

– Давай, давай.

– Но ты должен смотреть! Как я стану невидимым, когда на меня никто не глядит?

– Хорошо, исчезай, я смотрю. Только быстро.

– Нет, ты неправильно с Утёнком разговариваешь.

– Неправильно? А как надо?

– «Великий маг и волшебник Утёнок, – должен ты сказать, – представьте публике ваш знаменитый трюк с исчезанием».

– Великий маг и волшебник, представьте скорее, пожалуйста.

Утёнок встал на краю ящика. Он взмахнул крыльями, проговорил «фокус-покус-бумс», плюхнулся в ящик на спину и замер. И тихо лежал две секунды, ожидая аплодисментов. Но не услышав их даже после трёх секунд, высунул голову посмотреть, в чём дело. Простодурсен стоял на коленках перед печкой и дул, раздувая пламя.

– Бессовестный! – закричал Утёнок.

– Что такое? – удивился Простодурсен.

– Зачем ты не хлопаешь?

– Чем я не хлопаю?

– В ладоши не хлопаешь! Или ты не видел великого трюка с исчезанием меня?

– Чему же мне хлопать, если ты пропал? Мне тогда плакать надо.

– А ты не плакал. Ты возился с печкой.

– Я замёрз и хотел поскорее затопить.

– А вдруг бы я пропал насовсем? И не появился бы?

– Тогда бы я пошёл искать тебя в ящике комода.

– Какой ты противный! Вечно тебе надо всё испортить…

– Да что я испортил?!

– Всё! Я на ваш дурацкий праздник не пойду. Марципаны, очень интересно. Все будут развлекаться, показывать номера. А на меня всем наплевать, никто обо мне не думает.

– Все только о тебе и думают. Просто мне надо было сначала затопить печку.

– Даю тебе последний шанс, смотри хорошо. Сейчас я исчезну за стулом, это очень трудно.

– После завтрака можем сходить к Ковригсену, ты потренируешься вместе с его золотой рыбкой.

– Этой лупоглазой? Да что рыбы понимают в трюках!..

И пока они так проводили утро, Сдобсен месил снег своими мокрыми башмаками. День был погожий, с розовыми и фиолетовыми облаками и проблесками солнца. Идти к Пронырсену душа у него не лежала. Уж больно этот парень странный, думал Сдобсен. Честно говоря, даже противный. Поэтому Сдобсен тащился в горку так небыстро, что иди он ещё медленнее – просто примёрз бы к месту.

Хоть он и плёлся медленнее некуда, а всё-таки неуклонно приближался к норе Пронырсена. И вскоре уже стоял у него под дверью.

Массивная дверь была заперта. Надо бы постучать, но Сдобсен тянул время. Хотя… Раз Пронырсен согласился отдать свою нору для праздника, он наверняка ждёт, что придут помогать её украшать. Быть может, он печку затопил. И даже, как знать, повеселел и подобрел.

Сдобсен стоял в нескольких шагах от двери и думал. В доме кто-то был, это Сдобсен слышал. Вроде бы голос Пронырсена? И он, похоже, разговаривает с мелкой домашней зверушкой?.. Тогда это не так опасно. Главное – нахваливать хозяйские дрова.

Смелее, подбодрил себя Сдобсен, марципаны уже лепятся. Давай, крендель, твой выход.

Он сделал широкий шаг к двери.

Потом ещё один.

И тут же, проломив снег, ветки и мох, ухнул под землю. Так глубоко он ещё не падал.

Сдобсен очутился в мерзкой норе. Здесь было ещё более сыро и гадко, чем даже у него дома. Да что там говорить, по сравнению с этой грязной дырой его дом – прямо-таки торт с розочками.

Так вот чего он всех позвал, подумал Сдобсен. Гости придут на праздник, а угодят в западню. В холодную, мокрую яму.

Выход светлел далеко вверху. По краю из него торчали обломки веток и целились в Сдобсена. Не переставая падал снег.

Что теперь делать – позвать на помощь?

Разумно ли звать на помощь?

Услышать его может только Пронырсен. А он не сказать чтобы спешил прийти на выручку или поддержать попавшего в беду. Яму эту он копал явно с другими намерениями.

В дыре было темно, как ночью. Что-то тонкое и мягкое выпирало из стенок. Корни деревьев, наверное.

Больше всего Сдобсен боялся, что скоро поймёт, как ему страшно. Пока он только перепугался. Он был оглоушен падением. Было больно и холодно. Но страх едва дотягивался до него из-за спины, где угнездилось недоброе.

Э-эх, что ему стоило остаться дома! Он мог бы поднять упавший стакан и вазу. Протереть окно и любоваться красивым свежим видом. Радоваться скорому празднику. Наконец, почитать книгу о загранице. Как прекрасно он мог бы провести время, останься он дома! У него так пыльно и неприятно, что даже от небольшой уборки станет гораздо уютнее.

Вместо этого он лежит в земле. Внутри земли. Будем надеяться, что это не земляные внутренности и кишки выпирают из стенок? И не земляной живот урчит от голода?

Неожиданно он услышал, что наверху средь бела дня открылась дверь. Чего ему ждать? То ли Пронырсен даст ему по башке, то ли просто закроет дыру мхом и ветками?

Но зачем, вдруг подумал Сдобсен, для чего он сперва пришёл ко мне в гости и принёс кусочек сорочьего серебра, а потом заманил в яму? Вот ведь семь пятниц на неделе, сам не знает, чего хочет.

Наверху стояла тишина. Сдобсен осторожно повернулся лицом к свету. Вдруг сошла лавина снега, а вслед за тем в проломе показалось лицо Пронырсена.

– Меня вы врасплох не застанете, поняли? – строго спросил он. – Я наслышан о вас, как вы без спросу являетесь досаждать людям. Дудки! Не на такого напали!

– Но, дорогой Пронырсен, – робко промямлил Сдобсен, – я не собирался досаждать, наоборот…

– Что наоборот? – спросил Пронырсен. – Наоборот – ты кто?

– Сдобсен, – ответил Сдобсен. – Всего-навсего. Я просто хотел помочь…

– Фуф! – ещё больше завёлся Пронырсен. – Помочь? Ты валяешься там, как ведро в колодце, и заявляешь, что помогать надо мне? Фуф!

– Не-ет, – ответил Сдобсен, – я пришёл из-за праздника марципанов. Октава сказала, что тебе, наверно, надо помочь всё украсить. Ты ведь такой хороший. И никто у нас тут не живёт так роскошно, как ты. Потому что один ты на все руки мастер.

Пронырсен не отвечал. Он смотрел вниз на Сдобсена. Потом огляделся по сторонам и снова посмотрел вниз.

– Отличную яму ты себе выкопал, – подластился Сдобсен.

– Фуф!

– Никогда таких глубоких не видел. У тебя талант копать.

– Фуф! – повторил Пронырсен.

– Жалко, если я её замурзаю, – притворно вздохнул Сдобсен.

– Красивое солнце сегодня, – ответил Пронырсен.

– Да, только ноги у меня закоченели.

– Вот! Видишь? Помогать надо тебе, а не мне.

– Да, это ты прав.

– Ладно. Заходи ко мне, помёрзни.

– Я… я не зайду… мне отсюда не вылезти.

– Ну вот видишь. Тебе самому помогать и помогать. Пойду принесу лестницу.

Пронырсена не было недолго, потом он вернулся вместе с лестницей и опустил её в яму.

– Спасибо тебе, – сказал Сдобсен.

– Ты замурзал мою тётеловушку, – заявил Пронырсен.

– Разве? Да нет… Я не хотел.

– Тебе пора научиться смотреть под ноги, – сказал Пронырсен.

– Как ты её назвал? Тётеловушка?

– Да. Но тсс. Нос в чужие дела не суём.

– Ты прав. Спасибо тебе. Я пойду домой.

Сдобсен снова стоял в снегу. Он не помнил, когда ещё ему было так больно, грязно и холодно. Надо поскорее попасть в тепло. Вопрос только, успеет ли он дойти до дома раньше, чем превратится в ледышку.

– Так что, зайдёшь немного помёрзнуть? – спросил Пронырсен.

– Спасибо, я уже помёрз. Пожалуй, пойду домой и помёрзну там.

– Фуф! У меня похолоднее будет, чем у тебя. Шагай внутрь.

– Э… А… Хорошо. А у тебя гости? Я слышал, ты с кем-то весело болтал, как раз когда я… то есть прежде чем я…

– Гости? Я одинок, как за́мок. Дрова берегу. Летом дрова коплю, зимой берегу.

Сдобсен зашёл в нору. В лицо дохнуло холодом. С потолка свисали сосульки, под дырой в крыше намело сугроб. Чтобы сделать хоть шаг, надо было протиснуться между штабелями аккуратных поленниц из сухих отборных дров. Но тепло давала только хилая сальная свечка на полу. Она горела неровно – видно, дрожала от холода. Тепла от неё не хватало даже на то, чтобы с сосульки прямо над ней скатилась хоть капля.

– Праздник, марципаны… всё это сумасбродство, – буркнул Пронырсен. – У тебя ноги согрелись?

– Не-ет, – ответил Сдобсен, дрожа от холода.

– Встань поближе к свечке, – разрешил Пронырсен.

– Хор-р-рошо, – ответил Сдобсен, стуча зубами.

Ему хотелось домой. В свой неприбранный дом к своим беспросветным печальным мыслям. У него там тоже не жарко. Его мокрые дрова не горят, а чадят. Но тепла от них всё же хватает, чтобы ботинки были мягкие, а не стояли колом на ноге, как тут. Может, Октава пошутила, что праздник будет у Пронырсена?

– Что ты не протопишь чуточку?

– Фуф, – фыркнул Пронырсен. – Ты хочешь, чтобы я жёг свои дрова? Ещё чего! Пока холодно, мечтаешь о тепле. А если согреть нору, надо будет думать, о чём мечтать тогда.

– Ты мечтаешь о тепле? – спросил Сдобсен.

– Иногда бывает, – признался Пронырсен.

– Я тоже, – сказал Сдобсен.

– Понятно, – ответил Пронырсен. – Фуф.

– Нам было бы неплохо украсить тут всё, – сказал Сдобсен.

– Украсить? – возмутился Пронырсен. – Что за глупости! Если они хотят съесть свои марципаны у меня, пусть сидят на дровах.

– Но мы всегда к празднику всё украшаем. И топим, чтоб стало тепло. Потом Октава поёт красивую песню, и мы все едим восхитительные марципаны.

Пронырсен опёрся о ледяную печку. Бросил взгляд на лопату, прислонённую к стене. Взглянул сверху вниз на Сдобсена. Тот скрючился на полу рядом со свечкой и дрожал от холода. Пронырсен вообще-то решил сегодня затопить печь. Он думал сжечь два полешка, чтобы они с лопатой уютно посидели перед печкой, глядя в огонь. Но заявился этот Сдобсен и всё нарушил. Что за невезенье – стоило выбрать наконец день, чтобы погреться и отдохнуть, как тут же является незваный гость. Нет, надо отделаться от него побыстрее.

– Во сколько этот праздник? – спросил Пронырсен.

– Завтра в это же время, – ответил Сдобсен.

– Фуф! – только и сказал Пронырсен.

– Знаешь, видно, не будет в этом году праздника, – сказал Сдобсен. – Пойду скажу Октаве, что придётся нам обождать с марципанами до следующего года. Надо мне идти, пока я не примёрз к полу.

Сдобсен встал, хрустнула ледяная корочка вокруг него.

– Я… я сейчас истоплю пару полешек, – сказал Пронырсен.

– Нет, не надо, – возразил Сдобсен. – Тогда ты потеряешь свою мечту о тепле. Лучше я уйду.

– Но… я могу выйти, стоять за дверью и мечтать, как тебе тут тепло.

Теперь Сдобсен невольно поднял глаза на Пронырсена. Тот отвернулся. Взгляд, которым смотрел на него Сдобсен, напугал хозяина норы до смерти. Потому что он уразумел, что только что сказал. Он предложил Сдобсену растопить печь, вместо того чтобы гнать этого Сдобсена взашей. Что за сумасбродство? И почему он думает одно, а говорит и делает другое?

– Ну если ты так хочешь, – сказал Сдобсен.

– Фуф, – ответил Пронырсен. – Слову место.

Так оно и вышло, что из трубы Пронырсена впервые за всю зиму показался дымок. В печке легко и весело горел огонь, и скоро с сосулек и со Сдобсена стало капать. А в снегу снаружи стоял Пронырсен и мечтательно думал, как хорошо и тепло в доме. Он стоял и стоял. Замёрз и дрожал. Надо бы делом заняться, подумал он. Вот хоть тётеловушку починить.

Но у него щекотало в пузе от любопытства, как там греется Сдобсен и что творится в норе. В конце концов он открыл дверь и крикнул:

– Как дела?

– Превосходно! Тепло получилось крепкое, вкусное, оно уютно ползёт по комнате. Чудесный запах. Прямо как за границей.

– Как я и мечтал, – сказал Пронырсен.

– Ещё немного, и я смогу идти без хруста и скрипа! – прокричал Сдобсен.

– Ты хочешь уйти? – прокричал Пронырсен.

– Да! Раз ты не любишь марципаны и праздники, незачем тебя и мучить. Поищем себе другое пристанище.

Пронырсен решительно шагнул в дверь.

Он не подумал, понравится это ему или гостю, просто взял и сделал.

– Мне надо взять лопату, – объяснил он.

– Какие у тебя отличные сухие дрова, – сказал Сдобсен.

– Да ладно, – смущённо отмахнулся Пронырсен, – дрова как дрова. Пойду снег почищу.

И он снова вышел за дверь. Он не хотел уходить, но ушёл. И вовремя, потому что в голове уже завозились нехорошие мысли. Они говорили: не уходи, посиди тут с гостем. И до того это были неправильные мысли, что Пронырсену только и оставалось нажаловаться на них лопате.

– Фуф, – сказал он лопате. – В моём доме сидит этот Сдобсен и нежится в моём тепле. Ничего себе! Явился ко мне и как нечего делать говорит: у нас тут праздник будет! Ага. Вот такие у них тут нравы. Лишь бы бить баклуши, ничего не делать и валять дурака. Сумасброды! Сейчас пойду его шугану, а мы с тобой сами посидим уютно у огонька.

Лопата промолчала.

– Вот именно, – сказал Пронырсен. – Они хотят нас надуть. Обдурить. Не на таких напали. Если он сейчас же сам не уберётся, я его в речку кину.

Утёнок и Простодурсен позавтракали малюсенькой порцией пудинга, и Утёнок тут же убежал работать над своим трюком с исчезновением. На поверку это оказался не такой простой фокус, как он думал поначалу. Куда бы он ни исчез, Простодурсен всякий раз находил его. Другой бы уже плюнул и выучил для праздника песенку, например, но Утёнок упрямо продолжал тренироваться.

– Главное – не сдаваться, – сказал он.

– Да, – поддержал Простодурсен.

– В конце концов я раз – и пропаду, – обнадёжил Утёнок.

– Ой, – напугался Простодурсен.

– А когда вы в прошлый раз праздновали марципаны, меня ведь ещё не было, да? – сказал Утёнок.

– Не было.

– Вот я думаю: а где я тогда был?

– Ты правда об этом думаешь?

– Да. Пока я ещё не завёлся в яйце и не вышел из него, ты уже по мне тосковал?

– Нет.

– Ни капельки?

– Да я же о тебе не подозревал даже.

– И ты обо мне нисколько не думал?

– Как же я мог думать? Я же не знал.

– Простодурыч, ты ранил моё сердце. Значит, когда в прошлом году ты веселился на празднике марципанов, ты ни минутки не помечтал об утёнке?

– Нет. Но я часто думал, что в моей жизни чего-то не хватает. Что дни моей приречной жизни не полны… – ответил Простодурсен.

– И тут появился я, да? Нашёлся и заполнил собой твою пустоту, да? И сказал тебе «кря-кря».

– Сначала ты только пищал «кля-кля».

– Да, потому что я не простая птица. Я незаурядная. Хочешь жить с великим мастером бульканья камней господином Простодурсеном – изволь выделяться из толпы.

– Оказалось, что мне не хватало именно тебя, Утёнка. Тогда я об этом не подозревал. А теперь знаю точно.

– Вот сейчас ты очень хорошо сказал, Простодурсен. Иногда ты чеканишь фразы прямо как мастер слова.

– Не сходить ли нам нагулять аппетит? Праздник уже завтра. Ты же помнишь?

– Да, давай погуляем для оголодания. А я дорогой потренируюсь исчезать.

Одеваясь, они утеплились, как могли. Утёнок завернулся в тёплый платок и надел свою красивую шапочку. А Простодурсен надел своё большое, длинное и широкое пальто, варежки и яркую шапку и уже взялся за ручку двери. И тут они услышали вопль.

– Кто-то вопит, – сказал Простодурсен.

– Да, – ответил Утёнок, – причём это Ковригсен.

– Который никогда не вопит, – заметил Простодурсен.

– Потому что тесто не любит шума, – повторил Утёнок вечную присказку Ковригсена.

– Давай подождём, не закричит ли он ещё разок, – предложил Утёнок.

Они стояли на крыльце и только дышали. Каждый вдох и выдох превращался в белое облачко.

И снова раздался вопль. Он доносился из-под горы, от Ковригсена.

Это было странно.

– Надо бы сходить посмотреть, – сказал Утёнок.

– Да, – согласился Простодурсен.

Река была на месте и текла неспешно, более-менее как обычно. Но всё же менее в тех местах, где лёд умудрился сковать её плотнее.

Снова завопил Ковригсен.

– Глупый Лягух! – голосил он.

Утёнок обмер. Лягух – это лягушка? А он, Утёнок, как-то раз играл лягушку в спектакле. И до сих пор его оперение отливает изумрудом от зелёнки, которая заменила ему костюм.

Утёнку тогда очень понравилось быть актёром. Он надеялся, что и на празднике дело до театра дойдёт.

– Лишь бы никто не сгрыз миндаль, – озабоченно сказал Простодурсен.

Хоть он и не разбирался в тонкостях кулинарии, но знал, что для настоящих марципанов надо много-много миндаля.

Они дошли до пекарни Ковригсена и остановились. Обычно они прямиком заходили внутрь, спеша зарыться и ртом, и носом в сдобный хлебный запах. Но сейчас за дверью слышались вопли-сопли и крикли-рыкли. Поэтому Утёнок с Простодурсеном топтались под дверью.

Вдруг дверь с шумом распахнулась. На пороге стоял Ковригсен.

– Это катастрофа, – простонал он.

– Что случилось? – спросил Простодурсен.

– Марципановый Лягух!

– Не понял, – удивился Простодурсен.

– Заходите! – сказал Ковригсен.

– Нет-нет, – поспешно стал отнекиваться Простодурсен.

– Это почему?

– Мы надышимся хлебным запахом и что-нибудь купим, а завтра к празднику будем недостаточно голодными, – объяснил Простодурсен.

– Везёт тебе, – завистливо ответил Ковригсен.

– Почему?

– У тебя такие милые, такие крошечные проблемки.

– И ещё я в кармане, – добавил Утёнок из кармана, где как раз сидел.

Ковригсен сдул мучную пыль с носа и шагнул из двери на холод. Вид у него был сердитый и грозный. Казалось, он сию секунду завопит или заголосит снова. Но вместо того он просто рассказал, что стряслось.

– Каждый раз накануне марципанового праздника я оставляю на крыльце три свежие ковриги. Ночью приходит лягушка по имени Марципановый Лягух и съедает их. А утром Лягух уже ждёт под дверью. Я выношу ему стакан свежего сока из кудыки. Он выпивает сок, запрыгивает мне на плечо и шепчет на ухо рецепт.

– Рецепт? – переспросил Простодурсен.

– Именно. Секретный рецепт марципана.

– Но, – удивился Простодурсен, – ты же делал марципаны не один раз?

– Милый мой, – сказал Ковригсен, – кто из нас кондитер – ты или я?

– Ты, – сказал Простодурсен. – К счастью.

– Золотые слова, – сказал Ковригсен. – Марципаны я делаю часто, но это простые марципаны. Просто вкусные. Просто мягкие. Просто ароматные. Отличные марципаны на каждый день. Но праздничный марципан – это совсем другое дело. Он тает во рту, он пахнет ласковым ветром и он сражает своим великолепным видом. Я думал, ты это успел заметить.

На самом деле Простодурсен знал, что обычный и праздничный марципан – это совсем не одно и то же. Но он не догадывался, что дело в секретном рецепте.

– Рецепт Лягуха до того секретный, что я каждый раз даю обещание забыть его. Как только бывает съеден последний марципан, рецепт сразу же улетучивается из моей головы. И до следующего года я не могу его узнать.

– А ты не забыл положить под дверью три ковриги? – спросил Простодурсен.

– Конечно, я их положил. И утром их на крыльце не было. Как и Лягуха.

Ковригсен пошатнулся и ухватился за стенку. Вид у него был скорбный. Простодурсен стал его утешать. Говорил, что можно ведь сделать обычные марципаны и чем-нибудь их сверху присыпать. И тогда их можно уже считать праздничными марципанами.

– Простодурсен! – воскликнул Ковригсен. – Я когда-нибудь учил тебя, как правильно булькать камни?

– Нет, – ответил Простодурсен, – ты не учил.

– Тогда почему ты решил поучить кондитера, как делать марципаны?

– Я не хотел тебя обидеть. Наоборот, я думал тебя развеселить.

– Найди Марципанового Лягуха, и я сразу развеселюсь.

– Но как его найти? У тебя есть зацепки? Он оставил записку?

– Зацепка одна, – сказал Ковригсен. – Наш Лягух – зелёная лягушка, которая знает секретный рецепт праздничного марципана.

Простодурсен огляделся по сторонам. Потом покачал головой. Ни лягушки, ни следа от неё, ни намёка.

Ковригсен захлопнул дверь, мучное облако выпало на снег и осело на реку. Дверь распахнулась снова.

– Так что, – спросил Ковригсен. – Вы нашли этого зелёного балбеса?

– Нет. Вот если бы мы знали, где его искать…

– Для начала сходите к Пронырсену. Любой сыщик начал бы с разговора с ним.

– Мы не сыщики, – напомнил Простодурсен.

– В том-то и беда, – совсем приуныл Ковригсен. – Вот кого явно не хватает на берегах нашей старой жалкой реки. Нет сыщика – не будет праздничных марципанов.

– Не обязательно во всём виноват Пронырсен, – заметил Простодурсен.

– Не обязательно. Но обыкновенно, если стряслось странное или пропало важное, дело пахнет Пронырсеном.

– И то правда, – согласился Простодурсен.

Сам Ковригсен не мог отлучиться из пекарни. В печи сидят плюшки, булки, сдоба и ковриги, объяснил он. Как ни мечтает он отправиться на поиски сам, но стоит ему уйти – всё сгорит. Чаду будет до заграницы, если не дальше.

Простодурсен с Утёнком спустились к реке. Накатали снежков. Простодурсен стал кидать их в реку. Это, конечно, не шло ни в какое сравнение с бульканьем камней. Снежки не булькали и даже не чмокали, падая в снег. Простодурсен занимался этим только для тренировки, чтобы не потерять форму до весны, когда река снова станет шире, глубже и быстрее и выставит напоказ дно с камнями-бульками.

– Ну что, идём? – спросил Утёнок.

– Ты знаешь, я что-то не люблю ходить к этому Пронырсену, – ответил Простодурсен.

– Я тебя провожу.

– Честно?

– Да.

– Но это я из нас старший и взрослый.

– Вот и хорошо. Я залезу к тебе в карман и провожу тебя до самой двери.

– Ты правду говоришь?

– Ну пошли, – сказал Утёнок.

Пронырсен стоял за дверью и принюхивался к тёплому запаху из своей норы. И вдруг обнаружил у себя в голове странную мысль. Сдобсен сейчас уйдёт, а с чем останется он, Пронырсен? Вот такая была мысль. Обдумав её, Пронырсен пришёл к странному выводу: он понял, что ему не хочется отпускать Сдобсена. К такому повороту своих мыслей Пронырсен был не готов. И сперва понадеялся, что эта глупая сумасбродная мысль сама выветрится из головы. Так нет же – она, представьте, породила ещё одну мысль, даже более нелепую. Пронырсену вспомнилась вчерашняя сцена в домике Простодурсена, и он закричал:

– Эй, Сдобсен!

– Что такое?

– Хотел спросить кое-что.

– Знаешь, – ответил Сдобсен, – если ты зайдёшь в дом, мне станет лучше слышно тебя.

И Пронырсен зашёл в дом. Как ни крути, а нора это моя, напомнил он себе.

– Представляешь, вчера я видел Простодурсена с Утёнком. Они вели себя подозрительно.

– Да?

– Они сидели перед своей печкой. Открыли в ней дверцу, чтобы пламя их освещало…

– И?

– Они по очереди говорили. Просто открывали рот или клюв и говорили слова.

– Да? Очень мило, судя по твоим словам.

– Мило не мило, но вид у них был довольный.

– Ещё бы.

– Может быть… раз у нас уже топится печь, то мы могли бы… э-э…

– Ну конечно, – закивал Сдобсен.

– Вроде как в шутку, – добавил Пронырсен.

У него голова шла кругом. Он не привык к гостям в своей норе. Сейчас ему казалось, что с гостем всё здесь изменилось до странности. Было страшновато даже. И Пронырсен торопливо, пока до него не дошло, что он валяет дурака, открыл дверцу и плюхнулся перед ней на попу.

– Ты первый, – сказал он.

– Что первый? – спросил Сдобсен.

– Говори слова.

– А-а… – сообразил Сдобсен. – Спасибо за подарок – сорочье серебро.

– На здоровье.

– Он очень красивый.

– Да.

– Между прочим, ты проделал неблизкий путь, чтобы отдать его мне. Почему ты решил так сделать?

– Я не помню.

– Угу.

– Ты должен говорить больше.

– Ладно. Было бы неплохо украсить твою нору.

– Фуф.

– Мы могли бы, например, убрать дрова и украсить всё ветками и мхом.

– Пожалуй, – сказал Пронырсен. – Целое дерево я сюда вносить не дам, но ветки – можно.

– Прекрасная идея, кстати. Если принести целое дерево, то больше можно и не украшать.

– Деревом дом не украсишь.

– Почему нет? Все гости рты бы разинули, увидев дерево посреди норы. Можно, кстати, на ветки что-нибудь повесить.

– Да, удивятся-то они точно. Фуф!

И пошло-поехало. Они поговорили, как украсить нору, и какое пламя красивое, и о реке весной, и о птицах осенью, и снова о том, как обуютить нору к празднику. Беседа текла увлекательно и порою прерывалась смехом. Они договорились до того, что даже придумали для праздника игру. Все должны будут взяться за руки и ходить вокруг дерева, разговаривая о погоде. А лучше даже петь – например, о снеге. Или о метели и морозе.

– Фуф, – радостно сказал Пронырсен. – Это было здорово.

– Ещё как! – согласился Сдобсен.

– А не подкрепиться ли нам чёрствым хлебом со сливовым вареньем?

– Самое время, – согласился Сдобсен.

Пронырсен принёс чёрствый хлеб и варенье. По пути ему на глаза попалась лопата, стоявшая почти у двери. Она словно хотела ему что-то сказать. Наверняка станет мораль читать, подумал Пронырсен. Выслушивать от неё мораль ему совершенно не хотелось, и он поспешил назад к огню, пока праздничное настроение не развеялось.

– Угощайся вот, – сказал он Сдобсену.

– Спасибо, – сказал Сдобсен. – Я всё думаю: вот притащим мы целое дерево, а они напугаются. Нет?

– Послушай, а кто вообще придумал праздники? – спросил Пронырсен.

– Октава, конечно. Это она главная выдумщица.

– Так что – заморим червячка и притащим дерево?

– Ты серьёзно хочешь тащить в дом дерево?

– Ну да. И пока мы будем там на холоде рубить дерево, мы можем мечтать, что скоро вернёмся в тепло. Это будет нам в радость. А потом можем ещё поиграть в эту игру, когда по очереди говорят слова.

Оба они были напуганы тем, как ловко каждый из них обращается со словами, когда они играют в паре. Раньше они за собой таких талантов не знали. А Сдобсен не знал и другого – что чёрствый хлеб вполне съедобная еда, стоит только размочить его в сливовом варенье. Ну а теперь они пойдут на улицу, срубят дерево и притащат его в дом для праздника. Вот до чего они додумались!

– За границей, – сказал Сдобсен, – многое устроено на зависть прекрасно. Но размачивать в сливовом варенье чёрствый хлеб – до этого они не додумались.

– Фуф, – согласился Пронырсен. – Пойдём рубить дерево.

И они вышли в снег. Но перед уходом подложили в печку дров, чтобы получше разгорелся огонь, которому они будут радоваться.

– Я знаю несколько отличных ёлок у реки, – сказал Пронырсен.

– То-то они удивятся, – гнул своё Сдобсен, – что мы поставим в доме ёлку в честь праздника марципанов!

Пронырсен выбрал отличную ёлочку – в меру высокую, аккуратную и густую. Он обтряс с неё снег и принялся рубить под корешок. Но едва топор коснулся тонкого ствола, раздался жалобный крик. Они присмотрелись и увидели, что к стволу прилепилась зелёная лягушка.

– Слушай, лягушка, – сказал Пронырсен. – Прыгай отсюда, мы собираемся унести эту ёлку домой.

– Масла три кило! – проквакала лягушка.

– Что-что?

– Масла три кило!

– Тебя, что ли, в речку сунуть? Сдобсен, пойди послушай, чего она пузырит?

– Масла три кило, – задумчиво повторил Сдобсен. – А я думал, зимой лягушки убираются на юг… Проще всего сунуть её в реку. Спроси её ещё разок.

– Так, лягушка, отвечай! – спросил Пронырсен. – В речку хочешь?

– Масла три кило! – чётко ответила лягушка.

В этот самый миг из-за ельника вышли Простодурсен с Утёнком. Любители красивых зрелищ порадовались бы, глядя на них. На Простодурсене было широченное пальто и куча всего вязаного ярких цветов. Утёнок торчал из кармана пальто, упакованный в платок и с шапкой на макушке вместо бантика.

– Внимание, внимание! – заверещал Утёнок. – Мы ведём поисковые работы. А вы дрова рубите?

– Мы готовили сюрприз вам, – сказал Сдобсен, – но напоролись на сюрприз сами. Вон сидит под ёлкой, весь зелёный.

Простодурсен не верил своим глазам. Пока они шли через лес, он мечтал только об одном – чтобы лес не кончался. В животе урчало, поджилки тряслись; Утёнок всё время открывал клюв, но слова пролетали мимо Простодурсена. Он боялся встречи с Пронырсеном. И до смерти боялся спрашивать его про марципановую лягушку. От ужаса он не мог ответить даже на самые простые вопросы Утёнка.

И вот пожалуйста – Пронырсен на пару со Сдобсеном. Каждый из них хорош, что ни говори. Встретишь такого перед обедом – и кусок в горло не полезет. Но вдвоём они не стали вдвое противнее. Наоборот, они были похожи на пару счастливых птиц, согласно хлопочущих над постройкой гнезда.

– Мы тут просто лягушку ищем, – сказал Простодурсен.

– Фуф, – ответил Пронырсен. – Лягушку? Эта не подойдёт?

Простодурсен как раз подошёл к ёлочке. И увидел зелёную лягушку, которая сидела прислонясь к тонкому стволу и дрожала от холода.

– Привет, – сказал Простодурсен. – Ты заблудился, да?

– Масла три кило, – ответила лягушка.

– О! – обрадовался Простодурсен. – Приятно слышать. Мы сейчас отнесём тебя к нашему пекарю, он будет плакать от счастья.

– Это лягушка Ковригсена? – заинтересовался Сдобсен.

– Нет, это Марципановый Лягух, – объяснил Простодурсен. – Один он знает секретный рецепт праздничных марципанов.

– Да? – удивился Сдобсен. – Он всё время говорит только «масла три кило». Разве в марципаны кладут масло?

– Понятия не имею, – ответил Простодурсен. – Я лично разбираюсь только в бульканье камней.

– Какие вы пусечки! – сказал вдруг Утёнок.

– Кто? – спросил Сдобсен.

– Вы с Пронырсеном. У вас такие щёки красные.

– Фуф, – смутился Пронырсен. – Мы играли в игру – по очереди открывали рот и говорили слова.

– Вы тоже готовите сюрприз? – заинтересовался Утёнок.

– Да. Мы сидели, открывали по очереди рты – и вдруг вылетела прекрасная идея. Вот подождите до праздника и увидите. В этом году всё будет не так, как всегда.

Простодурсен поднял Лягуха, и Утёнок пригласил его в карман. Вдвоём даже веселее. Они заторопились назад к пекарю, пока он там не лопнул от досады.

Да и солнце уже клонилось к закату. В эти морозные зимние месяцы оно выходит посветить ненадолго. А им надо было успеть к Ковригсену до темноты.

– Слышишь, как тихо шепчет река? – спросил Простодурсен, пока они шли лесом.

– Нет, я слышу только «масла три кило». Её заело. Или у этой лягушки не все дома, или это не та лягушка. Нам нужна марципановая, а не для масляного крема.

– Лягушка, думаю, правильная, но рецепт очень странный. Не могу представить, как Ковригсену удаётся забывать масла три кило каждый год.

– У неё слишком быстро бьётся сердце. Я попробую её успокоить, но ты не переваливайся с ноги на ногу, Простодурыч, иди ровно.

Простодурсен ускорил шаг. В ельнике это было нетрудно, потому что кое-где под деревьями не было снега. Но спускаясь дальше под горку, он ступил на наст и стал вязнуть в снегу, то и дело проваливаясь глубоко.

К дверям пекарни Простодурсен подошёл потный и вымотанный, но не переводя духа шагнул внутрь – так ему хотелось осчастливить милого хлебопёка и кондитера.

– Это ты, Простодурсен? – встретила его Октава. – Наш бедный пекарь в отчаянье. Я пытаюсь его утешить, но всё попусту.

Простодурсен понял бы это и без пояснений. Ковригсен распластался по столу и молотил кулаками по столешнице с въевшейся мукой, а Октава стояла рядом и гладила его по спине.

– Я его нашёл! – сказал Простодурсен. – Я его принёс!

Он сунул руку в карман и вытащил Лягуха. И попросту не заметил в ту секунду, что в кармане чего-то не хватает. Это он обнаружил позже.

– Простодурсен! – воскликнул Ковригсен. – Мой спаситель! Наш великий герой!

– Масла три кило, – проквакал Лягух.

– Что? – изумился Ковригсен.

– Масла три кило, – охотно повторил Лягух.

– Не дразни меня. В марципаны масло не кладут. А секретный рецепт надо шептать на ухо.

Ковригсен пересадил Лягуха себе на плечо. Тот дрожал. Посидел, помолчал и сказал:

– Масла три кило.

– Понятно, – сказал Ковригсен, – теперь всё ясно. Он забыл рецепт и не хотел попадаться мне на глаза.

– Ты послушай, как у него сердце колотится, – сказала Октава. – Он влюблён, это за километр видно. От любви он потерял голову вместе с рецептом.

– А про три кило масла помнит, – хмуро сказал Ковригсен. – Короче говоря, наш воз и ныне там, если не дальше.

– Выход один – найти его любимую. Если мы её разыщем, Лягух выкинет любовь из головы, и там всплывёт рецепт. С любовью так всегда. Пока любимой рядом нет, пылкий влюблённый только о ней и мечтает. Но стоит ей появиться, и он опять готов думать о пирогах и рецептах. От любви легко проголодаться.

– О нет! – простонал Ковригсен. – Неужто мы сейчас в потёмках должны идти искать другую лягушку? И где?

– Три кило масла выведут нас на след, – сказала Октава. – Что тебе известно о трёх кило масла?

– Я выставил их в снег охлаждаться, – сказал Ковригсен.

Все вместе они пошли смотреть на масло. Они надеялись найти здесь ключ к разгадке зелёной тайны.

Первое, что бросилось им в глаза, – от масла не было и следа. Туесок для масла стоял на месте, но масла там было не наскрести и на одну коврижку.

А потом они услышали тихий стон. Это стонала лягушка. Зелёненькая, кругленькая, она уютно устроилась в лунке, вытопившейся под ней в снегу. Изо рта выползло облачко маслянистого пара.

– Взгляните на Лягуха, взгляните, – сказал Простодурсен.

Лягух по-прежнему сидел на плече Ковригсена. Он раскачивался, мотал головой и заливался слезами. Зелёная окраска пошла фиолетовыми и красными пятнами. Лягух был безнадёжно влюблён.

– Масла три кило, – сказал он.

– Всё понял, – подытожил Ковригсен. – Попросту хватила через край масляного. Надо пустить её в аквариум к моей золотой рыбке. Та её погоняет и приведёт в норму, а Лягух успокоится и вспомнит рецепт.

– Масла три кило, – проквакал Лягух. – Масла три кило.

– До чего тихий сегодня Утёнок, – подивилась Октава. – Он спит?

– Утёнок? Нет, – ответил Простодурсен.

Он сунул руку в карман. И вот тогда обнаружил ужасное. В кармане было пусто. Утёнок пропал.

– Он… его нет, – пролепетал Простодурсен.

– Что?

– Он сидел в кармане. А сейчас его там нет.

Простодурсен почувствовал, как эти слова соскользнули у него с языка, а потом он услышал их своими ушами и похолодел, внутри него всё опустело и выстыло, как от залезшего под пальто ветра.

Он ещё раз ощупал карман.

Нет, Утёнка в нём не было.

– Утё-ё-ёнок! – крикнул он в пекарню и на улицу.

Ни слова в ответ. Полная тишина. Такая же полная тишина была до появления Утёнка. Тогда тоже никто не отвечал на зов Простодурсена. И не звал его. Но тогда Простодурсен ни капли не грустил без Утёнка. Теперь же он привык жить с Утёнком и сразу заметил, какая рваная, занозистая и бессмысленная стала жизнь с его пропажей.

Но он же никуда не делся, да?

Не сгинул навек?

И не совершил свой великий исчезательный фокус?

– Простодурсен, – строго сказала Октава, – ты умудрился в своём беспорядке куда-то задевать Утёнка?

– Я – задевать? – разинул рот Простодурсен. – Это он у нас главный беспорядник и всё теряет, а последние два дня только и ищет, как бы ему задевать себя куда подальше, – готовит фокус на праздник.

– Тогда что ты с ним сделал?

– Я сделал? Я ничего с ним не делал. Он сидел у меня в кармане вместе с Марципановым Лягухом. Боюсь, Лягух вытолкнул его из кармана. И теперь он лежит где-то, дрожа от страха, совсем один в холодной непроглядной тьме, да ещё сгорает от стыда.

– О нет! – простонала Октава. – Разве мы сможем праздновать, когда такая беда с Утёнком? Когда небо высветится звёздами, мы пойдём его искать. Но ты хорош, Простодурсен! Носить малыша в кармане!

– Ему нравится мой карман. Это его любимое место. Но что мне делать, если я его не найду?!

И это был вечер накануне великого марципанового пиршества. Небо развесило гирлянды золочёных звёзд и для пущей красоты прикнопило тонкий и яркий серебряный месяц. Река почти не двигалась, сдавленная бездонным безмолвным льдом. Музыка ослабела, но её мягкая нежность была большим утешением для тех, кто вышел сейчас из тепла на поиски.

Сдобсен и Пронырсен притащили в дом ёлку. Но не для того, чтобы она провела вечер в тёплой компании и погрела иголочки. А для того только, чтобы принарядить нору Пронырсена. И теперь её было не узнать.

Свисавшие с потолка сосульки от тепла растаяли, как и сугроб под дыркой в крыше. Сдобсен всё время собирал натёкшую с них воду тряпкой и выходил на крыльцо отжать её.

Пронырсен перекладывал дрова. Одну поленницу он сделал ниже и длиннее, чтобы она служила столом. Из второй сложил красивую затейливую фигуру. Ёлку он подпёр четырьмя большими поленьями, а вокруг расчистил просторное место.

Их со Сдобсеном посетила гениальная идея: на празднике они будут все вместе ходить вокруг дерева. Возьмутся за руки и на ходу будут разговаривать о погоде или петь песни о белом снеге, о морозе, о метели. Кто съел столько мягких сладких марципанов, не откажется от физкультуры у ёлки.

Но, хлопоча в норе, Сдобсен и Пронырсен не прекращали свою новую игру. Они по очереди открывали рот и говорили вслух, что пришло в голову.

– Пол уже почти сухой, – говорил, например, Сдобсен.

Теперь была очередь Пронырсена.

– Фуф, – отвечал он. – Хорошая у меня тряпка для пола, правда?

– Впитывает влагу замечательно. Качество отличное. Не уступает лучшим заграничным тряпкам, – говорил в свой черёд Сдобсен.

– Когда мы покончим с делами, ты мог бы рассказать о загранице подробно. Мы сядем, будем любоваться, как мы украсили дом, и есть чёрствый хлеб. А ты мог бы рассказать о загранице.

– С радостью, – сказал Сдобсен, – с великой радостью. Заграница – страна очень большая. Там происходит множество интересных событий.

– Как ты считаешь, не надо ли украсить ёлку? У меня есть красивые красные носки, я их почти не носил.

– Если тебе хочется, конечно. Кстати, мне скоро пора домой.

– Домой?

– Скоро наступит ночь.

– Да?

– Да.

– У тебя в дому сейчас холодно?

– Холодно, как в болоте. Точно так.

– Но мне одному не нужно всё это тепло.

– Очень мило с твоей стороны, но это уже слишком… Как жаль, что его нельзя унести с собой.

– Фуф. Ты мог бы поспать на дровах.

– Думаешь, можно?

– Если высушить тряпку, ты положил бы её под голову вместо подушки.

– Я ужасно храплю.

– Меня это не трогает.

Так они играли. Отличная оказалась игра. Не надо ни кубики кидать, ни спешить первым дойти до цели. Причём они могли ходить, стоять и делать что угодно. Поэтому они переделали кучу дел, не прерывая игры.

Между прочим, они не забыли закрыть тётеловушку досками. Оба несколько раз чуть не сверзились в неё, пока клали доски. Пронырсен почти уверил себя, что никаких тётушек у него нет. Но если паче чаяния одна объявится, у него наготове ловушка, проверенная в деле, а не так просто…

А на улице бродил под звёздами Простодурсен, искал Утёнка. Октава ходила вместе с ним и тихо, нежно утешала его. Они почти не разговаривали. Засовывали руки в снег и шарили под настом в поисках бедного пернатого младенца, выпавшего из кармана Простодурсена. А в кармане только и осталось, что платок и шапочка, которые должны были уберечь Утёнка от холода.

– Мы его не найдём, – сказал Простодурсен.

– Что ты, – откликнулась Октава.

В голове Простодурсена строем маршировали гнусные мрачные мысли. Мысли о том, какими станут дни без Утёнка. Больше не будет вопросов, почему луна круглая, и о других круглых предметах вопросов тоже не будет. Никаких радостных криков над ухом по утрам. И не на кого поворчать, когда устанешь от всех этих вопросов и радостных криков. И не с кем постоять на берегу и побулькать камешки, например.

Нет, надо срочно Утёнка найти!

Простодурсен вспомнил, как Утёнок научил его смотреть в небо. Это было одно из любимых занятий Утёнка – стоять у реки и тихо глядеть вверх на бесконечное и безначальное небо.

Вот что мне надо сейчас сделать, понял Простодурсен. Он выпрямился. Они стояли на берегу, но в этом месте ёлки росли так густо, что ему пришлось отойти вбок, чтобы увидеть небо.

– Простодурсен, ты что? – спросила Октава. – Ты думаешь, Утёнок залез на дерево?

– Нет, но Утёнок научил меня всегда любоваться небом. Он говорил, что это помогает от всего.

Небо было красивое. С посыпкой из звёзд. С тонким белым месяцем, похожим сейчас на пустую колыбельку. И Утёнок как будто всё равно смотрел сейчас на небо вместе с ним. Непостижимым образом небо утешило Простодурсена. Небо без начала и без конца. Небо, которое было такой радостью для Утёнка. И теперь оно обещало Простодурсену сохранить для него всё, что было прекрасного при Утёнке.

Простодурсен стоял, задравши голову в небо, и тут что-то коснулось его спины. Как будто что-то живое шевельнулось у него на спине под пальто.

– Помоги! – раздался оттуда крик. – Я исчез! Фокус удался! Помоги мне, Простодурыч!

– Что?! – вскрикнула Октава. – Он был всё это время в кармане?

– Октава, – крикнули из пальто. – Октава! Я сделался невидимкой! Это я, Утёнок. Ну-ка найди меня!

Простодурсен скинул своё большое пальто и помог Утёнку выбраться. Тот путался в меху, дёргался, ползал, но наконец пробрался назад в карман.

– Ты в своём уме? – набросился на него Простодурсен. – Что ты устроил? А если бы я сел на тебя, олух в перьях?

– Я хотел потренироваться… Нашёл дыру в кармане и решил устроить фокус с исчезновением от этого трикиломасла. И залез в дыру. И заснул. Теперь я тут?

– Тут, – насупился Простодурсен. – Мы с Октавой уже несколько часов бродим у реки и в лесу, ищем тебя, а ты… Голова твоя безмозглая.

– Я ужасно голодный.

– И хорошо. Я тоже голодный.

– Правильно, – сказала Октава. – Мы должны проголодаться к завтрашнему пиршеству.

– Ах да, – вспомнил Утёнок, – завтра праздник марципанов. Простодурыч, пойдём скорее домой спать, тогда время добежит быстрее!

Наступила ночь. Река глухо бормотала лесу песню в утешение. Месяц бросал тусклые отсветы на лёд и на снег.

Сдобсен крутился на лежанке из дров. И вспоминал, как он хотел броситься в реку, чтобы его пожалели, спасли и утешили. Сейчас он чувствовал себя и спасённым, и утешенным, да ещё и сухим. Причём таким сухим, каким не был уже несколько лет. Он прислушался к похрапыванию Пронырсена и улыбнулся, вспомнив, какая несусветная мысль посетила их сегодня – украсить нору живой ёлкой. А потом заснул на лежанке из поленьев.

Октава стояла у своего окна и смотрела на ночь. Она никогда не укладывалась спать, не рассказав ночи, как прошёл день. Чтобы и ночь была в курсе всех невероятных событий в жизни маленькой приречной страны.

Простодурсен лежал в своей кровати под своим одеялом и спал. Утёнок лежал рядом и думал, как он завтра на празднике будет показывать свой фокус. Потом он стал думать, как всё-таки странно, что в прошлом году во время праздника его совсем не было. Нигде. Понять это было очень трудно. Ну и не надо, подумал он. Непонятные вещи всегда занятные, о них он с удовольствием подумает потом. И тут он наконец уснул, высунув клюв из-под одеяла.

У Ковригсена тишиной и не пахло. Он же пекарь и кондитер, и завтра ему кормить марципанами всю компанию. Отравленную маслом лягушку он посадил в банку к золотой рыбке, и та нещадно и неутомимо гоняла гостью, чтобы вытопить из неё масло.

Увидев, что лягушка жива и здорова, Марципановый Лягух наконец пришёл в себя и нашептал Ковригсену секретный рецепт. И тот немедленно принялся за дело. Пинта здесь, полпинты там, щепотку сюда и ложечку туда, полстакана тут, четверть стакана там, пудра на рабочий стол и пудра на готовые марципаны… Ковригсен носился по своей удобной, основательной пекарне как угорелый.

А на улице был мир и покой. Луна светила, река струилась, а снег лежал такой же, каким его высыпало из себя небо.

Когда ночь отночевала своё, небо выкатило наверх хилое зимнее солнце и разбросало редкие розочки кремовых облаков.

Время в этот день тянулось так медленно, что Утёнку казалось – оно останавливается. Проснувшись утром, он обнаружил у себя в голове прекрасный план. Тот угнездился там, пока Утёнок спал. Теперь он в точности знал, с чем выступит на празднике.

Впрочем, сначала должно было пройти всё утро до полудня. Потом от полудня до обеда. Но и этого мало, потому что после обеда надо пережить послеобеденные часы. И тогда только сможет наступить вечер и начаться праздник.

Простодурсен и не думал поторапливать время. Он ходил по дому, прихорашивался, выбирал себе наряд, причёсывался и перекладывал вещи с места на место.

– Долго ещё? – спросил Утёнок.

– Мы только встали, – ответил Простодурсен.

– Ты так же ответил, когда я спрашивал в прошлый раз.

– Но ты спрашивал минуту назад.

– А сколько ещё ждать?

– Прилично.

– А прилично – это сколько?

– Займись чем-нибудь. Тогда время идёт быстрее.

– Я не могу ничем заниматься. Мне нужен покой, чтобы вечером быть в форме и показать фокус.

– Посиди тогда.

– Я сижу.

– Вот и хорошо.

– А долго ещё?

И так сто раз.

Утёнок сидел на стуле и клювом подпихивал каждую следующую секунду. Что будет на празднике? Как он выступит? Нет сил дождаться. У него даже голова закружилась от восторга – какой гениальный номер он придумал. И он упал со стула. Пришлось Простодурсену поднимать его, гладить и успокаивать.

– Я тоже хочу быть красивым, – сказал Утёнок.

– Ты очень красивый, – ответил Простодурсен.

– Но ты должен меня украсить. Сам вон в белой рубашке и вообще. Надо меня чем-то посыпать или приклеить к перьям блёстки, например.

– Думаешь?

– Да! Я хочу быть звездой вечера. Сиять, блестеть, мерцать и переливаться, когда я выйду к публике.

– Понятно, – сказал Простодурсен. – Ну давай посмотрим, что у нас есть.

Оказалось, это способ обмануть время. Если время тормозит, надо наряжаться. Эту хитрую мудрость Утёнок теперь запомнит на будущее.

У Простодурсена нашлись два тюбика кондитерской краски – красный и зелёный. Утёнок сказал, что хочет шотландскую красно-зелёную клетку от макушки до крыльев.

Потом они перевернули вверх дном весь дом в поисках чего-нибудь эдакого, что дом утаил от них. Нашли много клубков пыли и три камня-булька. Нашли маленькие твёрдые штучки: прежде они были мягкими – например, яблочными огрызками. И ещё разные предметы, которые Простодурсен давно искал. А за комодом, где быть ничего не должно, обнаружились шляпа и галстук. Их, видно, оставили птицы, когда прилетали посмотреть великое представление приречного театра.

– Гип-гип-ура! – крикнул Утёнок.

– Да, – согласился Простодурсен. – Великовата и пыльная, но отлично тебе подойдёт.

– Я её надену! Я её надену! Эх, жаль, блёсток нет.

– Есть, смотри.

Простодурсен достал из кармана стакан. Он был наполовину полон отличным блескучим порошком. Простодурсен посыпал им Утёнка.

– Подними меня скорее! Хочу посмотреть на себя.

Простодурсен поднял его и поставил на комод. Теперь Утёнок мог любоваться собой, таким великолепным, в зеркале.

– Даже не верится, – сказал Утёнок, – что этот красавец – я.

– Да, – сказал Простодурсен, – ты бесподобен.

– Тебе не кажется, что шляпу лучше сдвинуть набекрень?

– Не кажется.

– Нет, сдвину. Так вид более молодецкий. Мне бы только на галстук не наступить, выходя к публике.

– А что ты публике покажешь?

– Этого я тебе сказать не могу. Это секрет.

– Знаешь, исчезнуть во всём этом снаряжении может оказаться нелегко.

– Мало что даётся нам легко, Простодурыч. Главное – не сдаваться.

– Ты прав.

– Теперь мы оба такие франты!

– Да. Но ты вообще неотразим – блёстки, клетка, шляпа, галстук…

– Остался только красивый запах.

– Запах?

– Октава же надевает на себя запахи.

– Октава пахнет за всех, другим запахам места нет. К тому же и нет у нас ничего такого.

– А вроде в шкафу валялось несколько изюминок.

– И?

– Можно для красоты вставить их в уши.

– В уши? Тогда мы ничего не услышим.

– Да, не годится. Мы должны послушать песню Октавы. И стихи Ковригсена. И вообще всё. Какой я всё-таки красавец. Видел, Простодурсен?

– Видел.

– Только надо шляпу сдвинуть набекрень.

Утёнок крутился на комоде. С него сыпались блёстки. Он репетировал поклоны, чтобы раскланяться после выступления. И разучивал вступительную речь:

– Уважаемая публика! Дорогие жители нашей приречной страны! Для меня большая радость…

– Не мог бы ты помолчать минутку? – попросил Простодурсен.

Он стоял и смотрел в окно. Там лес, река, снег – всё погружалось в новый вечер.

– Что такое? – крякнул Утёнок.

– Ничего. Тебе же не трудно немного помолчать.

– Понимаешь, я в ударе. Я пенюсь и пузырюсь. А ты что-то нет?

– Я хочу тишины, чтобы спокойно подумать.

– А о чём ты будешь спокойно думать?

– Ни о чём.

– Ты хочешь спокойно подумать ни о чём?

– Да.

– Нет, я чую, что ты будешь думать о другом.

– Да нет… я просто тоскую по камешкам, по весне и…

– И что?

– Я расстраиваюсь, что праздник будет у Пронырсена. Я его недолюбливаю.

– Вот, твоё «ни о чём» – это куча всего.

– Ну да.

– Пронырсен сегодня не опасный. Сдобсен сидит с ним и обычнит его.

– Обычнит?

– Делает обычным. Мы же с тобой их видели. Помнишь, они готовили сюрприз к празднику, они улыбались, они радовались. Как обычные приречные жители.

– Ой-ла-ла, Утёнок… Нам пора идти. Даже бежать!

– Так сразу? Мне надо хотя бы ещё разок крутануть шляпу.

– Давай быстро.

– А весна придёт, Простодурыч. Вдруг раз – и кругом весна, и бульки…

– Какой ты красавчик, Утёнок!

– Да, мы смотримся отлично. Потому что мы идём на мой первый марципановый бал.

Приветствовал гостей сам Пронырсен. Он стоял перед дверью с можжевеловой веткой в руке. На досках, которыми закрыли тётеловушку, они со Сдобсеном соорудили снежный фонарь. В нём радостно и ярко светила сальная свечка.

Простодурсен не знал, что и думать. Интересно, к чему этот снежный фонарь? И эта ветка у Пронырсена в руке… Увидев её, Простодурсен решил поворачивать обратно. Он не сомневался, что ветка нужна Пронырсену для какой-нибудь гадости. Но в последнюю секунду передумал и просто подтолкнул вперёд Октаву. Она лучше разбирается в Пронырсене.

Тут и стало ясно, зачем Пронырсену ветка.

– Фуф, – сказал он. – Можно заходить.

А потом можжевеловой веткой отряхнул снег с ботинок Октавы.

Что-то странное с этим парнем, подумал Простодурсен. Неужели Сдобсен так его вышколил? Ловкий он крендель…

– Здравствуйте, Простодурсен и Утёнок, – сказал Пронырсен. – У меня ваша лопата. Спасибо, что одолжили. Она мне очень пригодилась. Вот она стоит в доме. И клинок, и черенок тёплые и невредимые. Вы сможете забрать её, когда пойдёте домой после праздника.

– Спасибо, – ответил Простодурсен.

– А вот и Ковригсен со своей золотой рыбкой. Заходите, заходите…

Поглаживая в кармане Утёнка, Простодурсен зашёл в нору. Он едва поверил своим глазам. Во-первых, в норе было очень тепло. Во-вторых, дрова. Из них были сложены стулья, табуретки и стол. Причём стол из дров был длинный и удобный. Хозяйственная тряпка всего с одной едва заметной дырочкой была постелена вместо маленькой скатерти посередине стола, а края его закрывали наволочка и простыня, можно сказать, совсем не мятые. По всей норе, на полочках и на диковинных дровяных конструкциях, были расставлены разноцветные свечки. Все они горели. Выглядело всё очень красиво, даже щегольски.

Посреди комнаты, в крестовине из четырёх больших чурок, стояла – вы не поверите! – ёлочка. Два красных носка на верхних ветках украшали её.

Ковригсен обошёл всю нору, чтобы показать своей золотой рыбке всё-всё-всё. Рыбка от восторга чуть не выплескала воду.

– Какая красота! – щебетала Октава. – Какой тонкий вкус! Сколько выдумки! И даже ёлка… Я знала, Пронырсен, что на тебя можно положиться. А теперь пора повеселиться!

– Фуф, – сказал Пронырсен. – Фуф, фуф. Это просто игра, которую выдумали мы со Сдобсеном.

– А-а… – вступил Сдобсен. – Но ведь нам чего-то не хватает?

– Не хватает? – встревожился Пронырсен. – Я вешал оба носка, я точно помню.

– Марципаны, – напомнил Сдобсен. – Разве мы не будем угощаться марципанами?

– Тут такое дело, – откликнулся Ковригсен и поставил банку с рыбкой на дровяной стол. – В этом году Марципановый Лягух витал в облаках. Так что праздничный марципан тоже получился заоблачного вкуса.

– Марципана не будет? – уточнил Простодурсен.

– Праздничный марципан в этом году вышел не как всегда, а гораздо, гораздо лучше, – сказал Ковригсен.

– Что? – возмутился Сдобсен. – Ты его уже съел?

– Фуф, – успокоил Пронырсен. – Ничего страшного, у меня большой запас чёрствого хлеба и есть сливовое варенье.

В норе стало тихо. Свечи мерцали. Утёнок блестел. Октава пахла. Все выглядели настолько торжественно, насколько принарядились. Вот только тишина была гулкая, необычная.

– Угу, – сказал Ковригсен. – Отвечаю. Я сегодня навещал мудрую каменную куропатку. Ту, которая помогла мне найти мою рыбку. И подарил ей огромное марципановое яйцо. Кстати, вам всем от неё поклон. Она съела марципан с большим удовольствием. А остальные марципаны лежат на санках. Санки стоят за кустом у реки.

Вот шутник этот Ковригсен. Он хотел их просто подразнить! Все ринулись за марципанами. Их оказалось четыре ящика! Праздничный запах уже растёкся между гор.

А потом они ящики открыли.

В одном приехало триста четырнадцать мелких фигурок синего и бирюзового цвета. Всё это были звери. Саблезубые, беззубые и с молочными зубами. С длинными, короткими и тонкими шеями. С хоботами и крыльями, хвостами и шипами… и дальше придумайте сами.

Во втором ящике оказались марципаны с кислинкой – девятьсот восемнадцать разных фруктов и ягод. Некоторые из них гости знали, о некоторых слыхали, но многие даже фантазии не хватало вообразить. Они были тёмно-красные, густо-зелёные, празднично-фиолетовые, королевско-синие и канареечно-жёлтые. С небольшими вкраплениями поразительных оттенков. У каждого цвета свой вкус, и от каждого вкуса невозможно оторваться.

В третий ящик Ковригсен свалил чёрствый хлеб. Во всяком случае, выглядело это именно так. Но, конечно же, и это оказались марципаны с глубоким, приторным, радостным и диковатым вкусом. При виде этого ящика Пронырсен чуть не лишился чувств. Из всех постоянных покупателей только он ходил к Ковригсену за чёрствым хлебом. А теперь получил его в виде сочного марципана с крепким вкусом.

А в четвёртом ящике были рядами, один к одному, сложены камни-бульки. Золотые и серебряные, кругляши и плоские шайбы, белые, серые и обычные. Только всё это были не камни, а марципаны.

Теперь Простодурсен в свой черёд едва не хлопнулся без чувств. Бог мой, что только не творит Ковригсен, чтобы порадовать их и поддержать в добром здравии и хорошем настроении!

Простодурсен тут же попробовал камешек на вкус. Весенний дух разошёлся по телу и забил нос. Конечно, это был марципан. Но от его лёгкого, радостного вкуса Простодурсен почувствовал себя так, словно стоял на берегу громко поющей весенней реки и булькал камешки.

Они выложили всю эту вкуснотищу на стол. Разложили – веером, пирамидой, заборчиком. Построили из марципанов поезда. Для принесённых Октавой коробок с фруктами в глазури и четырёх кувшинов сока из кудыки едва хватило места.

Мне жаль, что это не у вас разбегались глаза от яркого великолепия.

Мне жаль, что это не у вас кружилась голова от дурманящих запахов.

– Ну что же, – сказал Ковригсен. – Не хотите ли снять пробу?

– Снять пробу? – спросил Простодурсен. – Уже можно есть?

– Да. Разве нельзя? – спросила Октава.

Можно, можно, ещё как. Они сели за стол, они открыли рты и клюв. Нет-нет, словами этого не описать. Диковинные звери один за другим исчезали внутри гостей, а потом бродили в них. Чёрствый хлеб проскакивал стоймя. Они ели бульки вместе с фруктами и ягодами, заливая их соком.

– Скоро нам придётся сделать перерывчик, – простонал Сдобсен. – Нельзя ли объявить марципановую паузу?

– Фуф, господин пекарь, – сказал Пронырсен. – Хлебушек вам сегодня удался.

– Мы с Пронырсеном придумали, что надо бы нам всем походить вокруг дерева. Это будет такая игра. И мы снова проголодаемся.

– Да! – оживилась Октава. – Мы можем петь мою песню, пока ходим.

– И получится, как будто мы гуляем в лесу, не выходя из дома, – добавил Простодурсен.

Они встали, взялись за руки и за крылья и пошли вокруг ёлки. Вернее, все шли, а Утёнок болтался между Простодурсеном и Октавой.

– Я лечу! – кричал он. – Смотрите, я лечу в галстуке и шляпе!

Пронырсен вспомнил про лопату. Он сбегал принёс её, и теперь они со Сдобсеном держали её с обоих концов во время этого тихого хождения по кругу.

– Что же, – мягко сказала Октава. – Я готова представить вам свою новую песню.

У ёлки грянуло троекратное «ура!». И Октава запела совсем новую песню:

Аплодисменты и крики восторга наполнили нору Пронырсена. К тому времени компания сделала немало кругов вокруг ёлки и вполне готова была к новой порции марципанов.

– Какая ты чудесная, Октава! – восхищённо сказал Утёнок. – Какие из тебя вылетают красивые стаи слов!

– Ничего особенного, – смутилась Октава.

– У меня есть подобие стишка, – сказал Ковригсен. – Если это вдруг кстати.

– Да, фуф, – сказал Пронырсен. – Я только хотел сказать, что не буду произносить речь, если кто-то её ждёт. Вместо речи я собирался сказать совсем другое, но хорошо, что забыл. Фуф. Спасибо.

– Итак – стихотворение, – сказал Ковригсен.

После криков «браво!» и «ура!» в честь Ковригсена наступила очередь Сдобсена. Он, как обычно, повёл рассказ о далёкой стране под названием заграница. Территория её огромна, сказал он. Но самое удивительное то, что в ней нельзя поселиться. Потому что стоит тебе обосноваться за границей, как она внезапно перемещается в другое место.

– Это точно как мы с Пронырсеном, – объяснил он. – Пока мы с ним не изобрели нашу игру, меня пугала даже мысль о том, чтобы пойти к нему. А теперь меня пугает мысль, что придётся идти домой. Получается, что всё выворачивается навыворот, стоит только найти что-то кроме того, что было наоборотным раньше. К тому же за границей есть туннели в горах и парашютисты. А у нас, к счастью, нет. Спасибо.

– А теперь, – сказал Утёнок, – моя очередь.

– Ты тоже хочешь выступить? – удивился Сдобсен.

– Да! С моим коронным номером. Я его единственный исполнитель в мире. Итак – волшебное и невероятное…

– Не тяни время, – оборвал его Простодурсен.

Утёнок запрыгнул на стол. Вскочил на жестянку из-под печенья, стоявшую рядом с золотой рыбкой. Осмотрел публику. Все постарались и выглядели сегодня превосходно. А некоторые ещё и пахли так же.

Он посмотрел на Ковригсена. Тот наконец-то отряхнул с себя муку. Сбрызнул волосы кондитерским золотом, а вихор начесал и подколол сосновыми иголками, и он стоял на голове красивым рыжим гребнем и благоухал.

Утёнок взглянул на Октаву. Она пришла в новой шляпе, украшенной в духе мечтаний о долгом летнем отпуске за границей, и расточала приятный аромат.

Он оглянулся на Простодурсена в белой рубашке, с подобием галстука, который тот соорудил из красного шерстяного шнура.

Затем перевёл взгляд на Пронырсена со Сдобсеном, которые загадочным образом сблизились перед лицом зимы. Оба они припорошили волосы снегом, но теперь он растаял и потёк.

Пять дивных созданий. Пять небесных сводов. Пять вселенных, пять судеб – нестройных, некулёмых – сейчас сидели тихо.

И оставалась ещё сияющая золотая рыбка. Она высунула голову из воды и сказала два слова, которые знала.

– Тьфу-тьфу, – сказала она.

– Будешь начинать? – спросил Простодурсен.

– Я уже давно начал, – сказал Утёнок. – Отвечайте не задумываясь. Что вы видите перед собой?

Гости заёрзали на дровяных сиденьях. Посмотрели на Утёнка. Он был прямо у них перед глазами. Так они и ответили.

Простодурсен заволновался. Неужели Утёнок собирается исчезнуть? А продумал ли он, как потом вернуться обратно? С этим малышом никогда не знаешь, о чём он забыл подумать.

– Отлично, – сказал Утёнок.

Он дважды склонил голову в поклоне.

– Это всё? – спросил Простодурсен.

– Разве мало? – удивился Утёнок.

– Ну… – неуверенно протянул Простодурсен.

– Я хотел показать вам что-то невероятное, что могу показать только я. А это невероятное – это я. Твой Утёнок, Простодурыч, часть твоей жизни. На празднике год назад меня ещё не было. Никто обо мне не слышал, никто меня не ждал, и ты жил, как будто я и не должен никогда появиться. Но вдруг к тебе приплыли в руки утка и яйцо. А из этого яйца вышел я собственной персоной. А теперь я встал на жестянку и дал вам на меня посмотреть. На твоего меня, Простодурыч. Это же невероятно, что всё устроено так. В этом больше магии, чем на небесах.

После этой длинной речи наступило молчание. Словно бы слова Утёнка обживались во всех головах, суетились, вертелись, метались, чтобы донести свой смысл.

И вдруг все как будто разом поняли, что они стали свидетелями великого превращения. Потрясающего фокуса. Необычайного чуда. А именно: на жестянке стоит Утёнок. А раньше его и в помине не было.

Тогда они захлопали. Они кричали «ура!» и громко били в ладоши.

– Невероятно! – кричала Октава. – Этот Утёнок – он такой выдумщик!

– Фуф, – попросил Пронырсен. – Ничего себе! Ты не повторишь номер на бис?

Утёнок повторил. Раз за разом он напоминал им, что он здесь, вот он. Напоминал, чтобы они не забывали, сколь невероятна, загадочна и волшебна жизнь.

Они ещё отведали красочных праздничных марципанов. Поводили хоровод вокруг ёлки. Они изо всех сил старались радоваться жизни вместе.

Тем временем пришла ночь со своими тихими шалостями. А тщедушный ручеёк тихо и упрямо катил себе вперёд сквозь зиму.

В маленькой приречной стране с ночью дружила Октава. Когда остальные спали, она частенько стояла у окна и секретничала с ночью.

– Как бы мне хотелось, чтобы рядом был любимый, – прошептала Октава.

Она принарядилась ради ночи. И полила себя духами с печальным ароматом. А губы стали интересно-красного цвета от помады из кудыки.

– Но кто, – прошептала Октава ночи, – кто бы мог им стать?

Приречная страна была очень небольшая. И жителей в ней тоже было немного.

Больше всего Октаве хотелось бы влюбиться в Ковригсена. Он в этой стране был пекарем и кондитером. Кроме того, он умел сочинять стихи, а когда отряхивался от муки, оказывался ещё и симпатичным.

Но Ковригсен всё время хлопочет с тестом. И у него есть золотая рыбка, о ней тоже надо заботиться. Похоже, у него нет времени влюбляться – ни по уши, ни так просто.

Тогда, может, Простодурсен? Он взял к себе Утёнка. Он любит пудинг и обожает булькать в реку камни. Это всё прекрасно у него получается, но выйдет ли из него хороший любимый?

– Ой, я прямо не знаю, – прошептала Октава. – Разве я так много хочу – немножко любимого на немножко, вот и всё… Днём мы могли бы прогуливаться. И нашёптывали бы друг дружке тайны. А все бы говорили: «Тили-тили-тесто, жених и невеста! Шепчутся о своём, ходят всегда вдвоём». О-ой. И что в этом хорошо – тогда я хотя бы в Сдобсена не влюблюсь.

Сдобсен был её соседом. Самым лучшим и единственным. Как с соседом с ним не было хлопот, но сосед – это вам не любимый. Сдобсен страшный неряха и беспорядник. Он всем недоволен и ворчит по любому поводу. Так что терпеть долго его почти невозможно, только каждый раз по чуть-чуть. И у него всегда мокрые ноги.

И вот ей придётся гулять с ним вдоль реки, может быть даже за ручку, и шептать всякие любовные глупости. Да все со смеху помрут, глядя на них. Птицы попадают с веток, а цветы завянут посреди лета.

Нет уж, дудки! Зануда Сдобсен. Вот только этого не хватало.

Остаётся Пронырсен. У него самая большая нора во всей стране. В ней он живёт со своими сухими дровами, чёрствым хлебом и сливовым вареньем. Если его спросить, не прочь ли он завести роман, то вместо ответа он наверняка треснет тебя поленом по башке.

Октава боится темноты только когда известно, что Пронырсен ещё не ушёл к себе спать, а где-то бродит.

Вот что значит жить в маленькой приречной стране. Надумаешь влюбиться, так изволь сначала десять раз всё хорошенько обдумать.

Если честно, не иметь рядом любимого, в сущности, тоже совсем неплохо, подумала Октава. Когда я одна, то могу держать окно нараспашку, пока сама не захочу его закрыть. И можно спеть посреди ночи печальную песню, никого не потревожив. Например, такую:

Она не знала, что ей делать. Как узнаешь, если речь о том, чего ты ещё не пробовал и не испытал?

Не пойти ли посоветоваться к каменной куропатке, подумала Октава. Она птица мудрая, у неё на любой вопрос готов совет.

Так и сделаю, решила Октава. Соберу завтра узелок и пойду с утра пораньше к куропатке. Увлекательное, должно быть, путешествие – уйти в глубь леса, чтобы найти ответ на вопрос о странностях любви.

Простодурсен с Утёнком жили ближе всех к реке.

У них в домике была и печка, и кровать, и миска для пудинга. Ещё у Простодурсена было пальто, а у Утёнка – платок, чтобы ходить гулять, если захочется подышать воздухом в холод или слякоть.

Начавшийся день казался таким же холодным на ощупь, как и тот, с которым они покончили вчера. В маленькой стране трещала зима. И она трещала давно. Белая и трескучая холодная зима замостила реку толстым крепким льдом, а сверху навалила толстый слой снега.

– О-о-о-о, – вздохнул Простодурсен.

Он смотрел в окно. Посмотрел и снова простонал:

– О-о-о-о-о…

– Что такое? – спросил Утёнок. – Что ты стонешь?

– Зима, – простонал Простодурсен, – проклятая зима. Почему она не кончится уже?! О, как мне хочется побулькать камешки!

Простодурсен был главным камнебульком приречной страны. День за днём проводил он на берегу, булькая маленькие камешки в реку, которая журчала, плескалась и пела, струясь мимо его домика. Это была его работа в приречной стране – привносить тихий звук булькнувшего в воду камня.

Но сейчас зима закупорила реку льдом и снегом, и сколько он ни бросал камни, извлечь красивый бульк не удавалось.

Как-то раз Простодурсен даже набрал снега и льда в миску для пудинга и принёс в дом. Когда всё растаяло, Простодурсен кинул в миску несколько камешков. Они булькнули. Но на настоящий речной бульк это не тянуло никак.

– О-о-о-о, – снова сказал он.

– Ты вообще-то помнишь, что у тебя есть маленький утёнок? – спросил Утёнок.

– Что за странный вопрос, – удивился Простодурсен.

– Те, у кого есть маленькие утята, должны придумывать разные занятия, которые утятам интересны, а не стонать, уставившись в окно.

– Ты уже не такой маленький, – ответил Простодурсен.

– Что это значит? – удивился теперь Утёнок.

– Ты теперь гораздо больше, чем когда вылупился из яйца. И уже отнюдь не маленький утёнок. Посмотри на себя – ты крупный и довольно упитанный пернатый. Ничего себе, Утёнок, до чего ты огромный!

– Правда, Простодурыч?

– Правда, правда.

– Я тоже чувствую, что я как будто… Простодурыч, а кем я стану в конце концов?

– В конце концов? Ты, наверно, станешь уткой. Будешь нырять, строить гнёзда и освоишь прочие утиные премудрости.

В голове Утёнка мгновенно забегали разные беспокойные мысли. Значит, ему надо учиться нырять? И строить гнёзда? А гнездо строят, чтобы откладывать яйца… Утёнку прямо дурно стало.

Простодурсен так и стоял у окна, не отводя взгляда, хотя за окном была всё та же самая, давно уже старая зима.

Утёнок запрыгнул на комод, к зеркалу. Он хотел посмотреть, правда ли он вырос. И правда ли он станет ещё другим. Мысль эта его пугала. Он привык быть маленьким. Только недавно к этому приспособился. Поэтому он не спешил смотреться в зеркало. Наоборот, он стоял зажмурившись изо всех сил. Чем больше он думал о том, что сейчас увидит, тем сильнее пугался.

Ага, вдруг подумал он. Если я боюсь посмотреть на себя в зеркале, наверняка я ещё не большой. Взрослый таких штук бояться не станет.

Так постепенно он себя уговорил. А когда открыл глаза, всё оказалось, как он втайне надеялся и верил. Из зеркала на него смотрел он сам. А вовсе не упитанный пернатый. Повезло.

– Хочешь – сходи к каменной куропатке, – сказал Простодурсен.

– Каменной куропатке? – Утёнок разинул рот.

– Да, ты ведь её помнишь? – спросил Простодурсен.

– Ещё как помню, – ответил Утёнок. – Я старался её забыть, но не смог.

– Ты старался её забыть? Почему?

– Она противная.

– Противная?

– Да. Она лежит ночью в чаще леса… Простодурыч, по-моему, я ещё не стал большим. По-моему, я такой же маленький.

– Да нет же. Ты растёшь день ото дня.

– Будь я большой, я бы не боялся куропатки!

– Можно быть взрослым – и бояться. Я и сам её побаиваюсь, честно говоря.

– Правда?

– Да.

– Зачем же ты посылаешь меня к куропатке? Потому что сам её боишься?

– Вовсе не поэтому. Я предлагаю тебе сходить к ней, потому что она птица, и к тому же мудрая, и наверняка понимает во всех этих птичьих делах, которые тебя волнуют.

Утёнку хотелось, чтобы Простодурсен взял его на руки и крепко к себе прижал. Ему хотелось, чтобы Простодурсен понял, что ему хочется как раз этого. Но Простодурсен стоял столбом у окна и стонал.

И вот тогда Утёнок почувствовал себя одиноким. Он начинается где-то внутри себя и заканчивается кончиками перьев. А дальше всё совсем другое. И он маленький. Каким бы большим он ни вырос, по сравнению со всем остальным он останется совсем-совсем маленьким.

А Простодурсен по-прежнему только стоит у окна и стонет.

– Ну что ж, – сказал Утёнок. – Значит, придётся мне одному идти в опасный лес.

– Платок надеть не забудь, – сказал Простодурсен.

Утёнку сделалось горько и обидно.

– Так-то ты разговариваешь с маленьким утёнком, который, скорей всего, вот-вот заблудится навсегда!

– Хороший мой, – сказал Простодурсен. – Я тебя никуда не гоню. Хочешь – оставайся тут. Просто развлекать тебя я не в силах. В это время года я всегда такой скучный. Если хочешь, сходи к каменной куропатке. Я соберу тебе узелок с едой. Или ещё к кому-нибудь сходи.

Утёнок сглотнул, потом ещё и ещё. Во рту ничего не было. А он всё сглатывал и сглатывал. Потому что всё вдруг стало слишком серьёзным. Словно бы ясное и понятное внезапно решило переделаться в непонятное.

– Ладно, Простодурыч, – сказал Утёнок. – Видно, лучше мне сходить к каменной куропатке. Я хотел бы взять в дорогу стаканчик пудинга и несколько изюминок.

– Это я тебе дам, – ответил Простодурсен. – Поедите там с куропаткой в лесу. И спроси её за меня, есть ли у этой зимы конец.

– Постараюсь, Простодурыч, – отвечал Утёнок. – Соберу всё своё мужество и спрошу её.

Утёнок подумал, не из-за Простодурсена ли всё так переменилось вокруг. Ведь он всё время стоит у окна и только и делает, что глядит в него. Не шутит, не говорит приятностей. Едва вспоминает, что надо протопить печь.

Надо мне найти ему подарок в лесу, подумал Утёнок. На память о моём великом походе я могу принести ему, например, камешек для бульканья. Вдруг мне даже попадётся бульк из настоящего фонарного золотца.

Он достал длинный красный платок и несколько раз обернул вокруг своей тощей шеи.

Мысли о том, что ждёт его дома, помогали. Вот он возвращается на родной порог после долгого-долгого пути, а тут… Поход в лес пугал его меньше, когда он представлял себе, как хорошо всё может кончиться.

И Утёнок вступил под полог леса. И успел углубиться далеко от опушки, прежде чем обнаружил это.

Кто это ходит тут зимой в чаще леса один-преодин, подумал Утёнок. Огромные тёмные деревья безмолвно стояли вокруг. Иногда с ветки внезапно сходила снежная лавина.

Деревья молчали. Словно знали ответы на все достойные ответа вопросы. Но вместо того, чтобы, как сороки, выбалтывать их, деревья просто молча стряхивали на землю снег. Чтобы тот, кто отважился прийти к ним за советом, чувствовал себя дураком.

Та-ак, подумал Утёнок. Кто же это ходит тут один в таком страшном мрачном месте, подумал Утёнок. Это ведь не я, да? Я маленький утёнок. А маленькие утята не ходят одни по тёмному лесу, да?

Но постепенно он понял, что это всё-таки он. И испугался. Он испугался так сильно, что словно бы окаменел.

Я окаменел от страха, подумал Утёнок. Он где-то слышал, что такое случается.

Помогите, подумал он, помогите! Неужели никто мне не поможет?

Утёнок стал вспоминать, как так вышло, что он очутился в чаще леса. Сначала он стал большим, и вот из-за этого пришлось идти к мудрой куропатке, чтобы расспросить её и о том, и о сём.

Ещё вопрос, стал ли он большим на самом деле. Или Простодурсен просто так сказал, чтобы побыть в покое.

Помогите! – снова подумал он. Да помогите же! Не хочу я знать ни о том, ни о сём. Я хочу домой.

Он решил зажмуриться, чтобы потом открыть глаза и сразу сделаться страшно храбрым. Он долго-долго стоял посреди леса, зажмурившись.

– Что это ты делаешь? Тренируешься?

Голосок был маленький и странный, Утёнок его раньше не слышал.

– Между прочим, я тоже умею не дышать, – сказал голос.

– Я не не дышал – я зажмуривал глаза, – ответил Утёнок.

– Тоже мне фокус. А зачем?

И правда, зачем я зажмурился! – запоздало пожалел Утёнок.

Второй раз за сегодняшний день он боялся открыть глаза, чтобы не увидеть слишком страшную картину. Но не может же он стоять так целый день. Придётся их открывать.

– Тебе долго ещё этим заниматься? – спросил голос.

– Я уже закончил, – ответил Утёнок.

И увидел, с кем столкнула его жизнь. Это была маленькая зимняя улитка. Знаете, такая белая с жёлтым пятнышком на спинке.

Утёнок не знал, радоваться ему или бояться. Он никогда ещё не встречал зимних улиток.

– А я большой, – сказал он.

– Точно побольше меня, – ответила маленькая улитка.

– Да уж, – сказал Утёнок. – Если захочу, могу тебя съесть.

– А ты хочешь?

Было слышно, что улитка испугалась. Это Утёнку в голову не приходило. Что зимняя улитка испугается, как бы Утёнок её не съел.

– Бё! – сказал Утёнок.

Он хотел проверить, правда ли улитка его боится.

– Спасите! – пискнула улитка.

– Боишься? – сказал Утёнок.

– Да, – сказала улитка. – Пожалуйста, не ешь меня.

Утёнок совсем запутался и потерялся. Впервые в жизни кто-то его испугался. Неужто он правда такой большой и противный?

– Бё! – сказал он снова. – Бё! Бё! Бё!

– Зачем ты хочешь меня напугать? – спросила улитка.

– А зачем ты так нахально со мной разговаривала, пока я не открыл глаза? – ответил Утёнок. – Я стою тренируюсь, а ты приходишь и давай нахально мне мешать. Всякий разозлится.

– Ты стоял на моём домике, – ответила улитка. – И до сих пор стоишь.

Утёнок посмотрел себе под ноги. Никакого домика там не было. Один только снег.

– Он в снегу, прямо под тобой, – сказала Улитка. – Это ямка с тремя сосновыми семенами, и ещё остаётся место для меня.

– Тремя сосновыми семенами?

– Да.

Похоже на правду, подумал Утёнок и переступил на другое место. Ему вовсе не хотелось раздавить чей-то дом.

– А тебе не страшно в лесу, такой маленькой? – спросил Утёнок.

– Нет, – ответила улитка. – Я в лесу живу.

– Я тоже ничего не боюсь, – сказал Утёнок. – Вот иду к каменной куропатке, например.

– О, вот ты куда собрался! – сказала улитка.

– Хочу выяснить, что из меня выйдет в конце.

– О-о.

– А из тебя что выйдет в конце?

– Не знаю, – ответила улитка. – А в каком конце оно выйдет?

– Ты глупая, да? – спросил Утёнок.

– Не знаю. В меня такое не помещается.

– Ну понятно. Ладно, мне пора бежать. Посторонись!

– О-о.

– Счастливо оставаться.

– О-о.

Каменная куропатка была птица странная и тёмная, жила она на отшибе всех историй приречной страны. Делать она, можно сказать, ничего не делала, но в умении изводить себя долго и мучительно равных ей не было.

Каменная куропатка жила не за печкой и не у печки. Нет, она жила так далеко от всех печей, печек и буржуек, что только чудом изредка могла унюхать запах печного дыма.

Каменная куропатка лежала на огромном, холодном, как лёд, камне в чаще леса. Просто лежала – и всё.

Она залезала на большой камень ранней осенью. Когда солнечного тепла камням уже не хватало на всю ночь. И они промерзали ещё до рассвета. Тогда каменная куропатка забиралась на один из них. И всем теплом своего сердца грела камень холодную ночь напролёт.

Никто не знает, зачем каменная куропатка так делает. Никто не ведает, как она выбирает себе камень.

Но когда её несколько раз всё же спросили об этом, она ответила просто: я же каменная куропатка. Видно, в том и было всё дело.

Когда солнце поднималось на небо, куропатка спрыгивала с камня в брусничник и клевала ягоду за ягодой, спеша наесться.

Но едва солнце пряталось, как она снова залезала на камень.

Дни становились короче. Ночи становились длиннее. Все брусничники в округе были уже почти объедены.

А потом пришла зима.

И солнце думать забыло о камнях.

Теперь куропатке приходилось греть свой камень и днём и ночью. В мороз, метель, снег, дождь и холод она лежала на камне и грела его теплом своего сердца.

Иногда в воздухе что-то мелькало. Капли дождя, снежинки или сухой листок. Тогда куропатка разевала клюв в отчаянной надежде утолить страшную жажду и чудовищный голод, сводившие всё её тело как судорогой.

Вот такой она была кремень, эта каменная куропатка.

И так насиживала она камень день за днём, ночь за ночью всю зиму напролёт. Зимний стылый камень под ней грелся от её сердечного тепла, а саму её грели радостные летние воспоминания и тонкий жирок под крыльями (а что ещё нагуляешь на ягодах и прочей мелочёвке?).

Бывало, у неё лопалось терпение, и она начинала ругаться:

– Всё, с меня довольно! Я по уши сыта этими глупостями! Сам себя грей, жалкий замшелый корявый бульк-переросток!

Накричавшись, она расплывалась в улыбке. А потом устраивалась поудобнее, чтобы вся её теплота и сердечность доставались камню.

Как я уже сказал, зима началась в приречной стране давно и тянулась уже очень долго. Каменная куропатка замечала это по себе. Почти все радостные летние воспоминания уже растратились. Жирка под крыльями не осталось совсем. Куропатка была чуть жива. Она ещё лежала на камне, но сил ругать его уже не было. Если не случится чуда, скоро от неё останутся одни воспоминания. Она свалится с камня замертво, сгниёт и сделается сырой землёй под снегом.

Она лежала в забытьи и открывала глаза только если что-то падало поблизости. Это случалось нечасто. Но изредка дерево стряхивало с себя шапку снега или сухую ветку, а то зверёк, бывало, ронял шишку.

– Ох-ох-ох, – вздыхала куропатка тогда.

И засыпала снова.

В один белый туманный день в чащу кто-то забрёл. Каменная куропатка так давно не слышала шагов, что сначала даже не поняла, что это за звук.

– Ох-ох-ох, – сказала она, решив, что это просто шишка упала. Но тут раздался голос.

– Привет, – сказал голос.

– Что-о-о? – встрепенулась куропатка.

– Мне нужна каменная куропатка, – сказал голос.

– Это я, – сказала куропатка. – А вот ты кто?

– Утёнок, – сказал голос. – Всего-навсего. Но мне немного страшно.

– Ты шёл в такую даль, чтобы рассказать, что тебе страшно?

– Нет, – ответил Утёнок. – Я принёс пудинг и пять изюминок.

– Пудинг? – спросила куропатка и разинула рот от изумления.

Сначала она даже не поняла, о чём речь. А потом вспомнила – и грохнулась в обморок. Последний раз она ела снег, тогда белая плюха упала ей прямо на клюв. Это было много дней назад. Так много дней назад, что одна мысль о пудинге оказалась непомерно тяжёлой для её маленькой, замученной голодом головы.

– Э-эй, – окликнул её Утёнок. – Ты спишь?

Он подошёл к куропатке вплотную. Ему было страшно. Если подумать, страшно ему было до смерти. Поэтому он решил, что думать лучше не стоит.

Вид у куропатки был не ахти. Одни кости да перья.

– Послушай, куропатка, – сказал он. – А ты правда знаешь всё на свете?

Тихий вздох был ему ответом.

– Если ты сумеешь накормить меня пудингом, – слабым голосом сказала куропатка, – я, быть может, сумею потом помочь тебе.

Утёнок огляделся по сторонам. Ещё две секунды назад он на это не отважился. Неужели он теперь вырос? И возмужал? И повзрослел? А вдруг он заодно научился летать? О-ой, а вдруг он теперь отложит яйцо? Ёлки-иголки, как ему тогда быть?!

И что скажет Простодурсен, если так внезапно окажется дедушкой? И как нести яйцо домой? И что с ним потом делать? Но неужели можно снести яйцо, не разбив его?

Ой-ла-ла, подумал Утёнок, ну и дела. Вот стою я тут посреди леса в своём красном платке, а во мне, наверно, десяток яиц уже. Или больше. И что мне теперь делать?

Делай, что сказано, посоветовал он себе. Накорми куропатку пудингом. Вот коробочка с пудингом, вот пять изюминок завёрнуты в ленточку, а она обмотана вокруг шеи.

У Октавы был в доме подпол. Маленькая, тёмная, холодная комната под гостиной. Здесь было много-много полок, а на них рядами стояли скляночки, баночки и ящички с заготовками на зиму – краски, запахи, вкусы, польза и здоровье, собранные давно миновавшим летом и осенью. Рано утром Октава спустилась в подпол по старой узкой лесенке и отыскала желе из кудыки и понарошку в сахаре. Она не знала, простая душа, что жизнь приготовила ей сюрприз. Даже предположить не могла, что сюрприз загонит её за камень.

Знай Октава, что её ждёт, она залезла бы обратно под одеяло и поскорей заснула, чтобы спать дальше. А так она в своём неведенье распевала весёлые песенки и строила мечты о суженом в красивой шляпе.

Октава собиралась в путь: она решила сходить к каменной куропатке и попросить совета в любовном деле. А из угощенья взять с собой скляночки с чем-то сладеньким и чем-то кисленьким. Дело, конечно, станет ясным как день, стоит куропатке хорошенько его обдумать.

Куропатка указала Ковригсену путь к его золотой рыбке, так уж наверно она сможет указать Октаве путь к самому Ковригсену.

То есть Октава, конечно, знала, как дойти до пекарни Ковригсена, но не может же она просто заявиться к нему и спросить, не хочет ли он стать её кавалером? Вот входит она, вся такая влюблённая, щёки пылают, а тут Ковригсен:

– Что хочешь сегодня? У меня коврижки со скидкой.

А она в ответ:

– Хочу любимого дружка. Давай ты им будешь!

Нет, нет, нет. На это она не решится никогда. По крайней мере, пока каменная куропатка не посоветует ей сделать именно так.

Вот если куропатка скажет – дело другое. Ковригсен тоже уважает её мнение и считает премудрой птицей.

Октава радовалась.

И даже заранее чувствовала себя счастливой.

И рисовала себе картину, как они с Ковригсеном – влюблённая парочка – упоённо кружат в танце по пекарне, вздымая вихри муки.

Она оделась. Положила в сумку скляночки с угощеньем. И вышла навстречу белому туманному дню. Но за порогом её как раз и поджидал сюрприз.

Сюрпризом этим был её сосед Сдобсен. Некулёма и неряха, зануда и растеряха. У него не дом, а хламовник, позорище всей страны, а хозяину и дела нет, его заботит лишь одно – как бы заполучить гостей, чтобы те его утешали и дарили сладости.

Сейчас он стоял перед своим домом и ковырял в носу. Странно, зачем он вскочил в такую рань? Обычно он спит сколько влезет. Октава часто слышит его храп, уже садясь полдничать.

Короче. Сдобсен стоял перед своим замшелым домиком, засунув палец в нос. И тут – сюрприз: Октава прячется за большой камень, она потрясена, она трепещет, она боится, как бы Сдобсен не увидел её.

Что это со мной, думает она. Я много раз видела, как он сморкается и ковыряется в носу.

Да, видеть она видела, но никогда не замечала прежде, какой необыкновенный у него нос. И как фасонисто Сдобсен умеет стоять, и до чего у него при этом обаятельный вид. Словно бы он стоит и думает о чём-то прекрасном. Стоит на снегу, ковыряет в носу и обворожительно о чём-то думает.

Вот такой сюрприз ждал Октаву.

Она влюбилась в Сдобсена. В две секунды втюрилась по уши.

Из-за этого она и спряталась за большой камень. Хотела переждать, пока наваждение пройдёт.

Не могла же она всерьёз влюбиться в глупого, противного Сдобсена, верно? Она же ведь не такая дурочка, да? Просто от всех этих размышлений о кавалерах у неё в голове случился беспорядок.

Октава просидела за камнем долго. Так долго, что сердце совершенно успокоилось. Тогда она наконец поднялась на ноги.

Перед ней стоял он. Теперь он ковырялся в другой ноздре. Бедняжечка, подумала она, как же тяжко ему живётся, что он так мучает собственный нос.

Ей страсть как захотелось помочь ему. Пощекотать в носу, угостить кудыкой и понарошкой, рассказать, как её покорил его вид. Как мило он смотрится, когда стоит в мокрых башмаках перед своим замшелым домиком.

Что это? – строго подумала Октава. Что я такое думаю?

Наваждение не прошло, ей стало только хуже.

Октава снова присела за большой камень. Она не хотела, чтобы Сдобсен её увидел. Ведь она не нарядилась и красоту на себя не навела.

Нет, тут же подумала она, хватит с меня этих глупостей. И распрямилась во весь рост.

Сдобсена перед домом уже не было.

Октава расстроилась. Его не было видно нигде, а она всё равно думала только о нём одном. И ей так хотелось его увидеть!

Ой, подумала она, ой-ой-ой…

И бегом припустила в лес – совет каменной куропатки нужен был ей срочно.

Ковригсен не знал, как ему быть. Он в смятении ходил кругами по своей пекарне и топал так, что в банке у золотой рыбки штормило.

Что происходит? – спрашивал он себя. Что за напасть такая? Почему я бегаю кругами по собственной пекарне? Разве я не спокойный и рассудительный труженик квашни и печи?

А дело было в том, что Ковригсен потерял покой. Внезапно и пока бесповоротно. Он приготовился к приходу покупателей – выложил на прилавок свежие ковриги, ссыпал в корзину на полу вчерашний чёрствый хлеб. И посреди этих хлопот покой вдруг раз – и улетучился. Как будто бы в правильного Ковригсена вселился другой Ковригсен – взволнованный и беспокойный. И если прежний Ковригсен сейчас бы с радостью посидел с книгой, спокойно наслаждаясь новым рецептом торта, то этому второму хотелось только бегать кругами по пекарне.

А потом и бегать надоело, а захотелось открыть дверь и выглянуть наружу. Но за дверью был только снег и туман, снег и туман, и больше ничего. Наконец Ковригсен заметил Октаву: она шла, вихляя бёдрами, по протоптанной в снегу тропинке.

– Привет, Октава! – закричал он.

Ему хотелось поговорить с Октавой. Рассказать, что им вдруг овладело беспокойство. Октава наверняка сможет ему помочь. Она умеет разобраться, если внезапно тебе на голову свалилась новая забота.

Но едва его крик достиг Октавы, как она резко затормозила и тут же свернула в другую сторону.

– Октава! – ещё раз крикнул он.

Октава вместо ответа спряталась за камень.

Что за новости? Неужто и с ней что-то странное творится? Может, это вирус?

Внезапно на глаза ему попался Сдобсен. Он карабкался вверх по самой скользкой в стране дорожке, на которой Ковригсен уже лишился двух банок сока из кудыки. Это была не дорожка, а настоящая ледяная горка, Простодурсен с Утёнком иногда приходили сюда покататься.

– Не ходи по ней! – закричал Ковригсен.

– Ужасно чешется в носу! – ответил Сдобсен.

– Там скользко! – закричал Ковригсен. – Осторожно!

– У меня так сроду не чесалось. Ты не знаешь, что от чесотки помогает? Помогите!..

– Ну вот, – сказал Ковригсен в воздух, – что я и говорил.

На его глазах Сдобсен хлопнулся на лёд и с воем пролетел всю горку до самого низа.

И тут же из леса, тяжело ступая, вышел Пронырсен со своей большой пилой.

– Что там с хлебом? – спросил он.

– С хлебом? Это Сдобсен был! – ответил Ковригсен.

– Сдобсен?

– Ну да. Это он упал с горки.

– Ты думаешь, мне есть дело, кто откуда упал? Меня это не колышет, потому что у меня своё дело – валить большие деревья. Чуешь? А сейчас я пришёл за хлебом. Мне как всегда – вчерашнего чёрствого, ещё без плесени, но уже без денег.

Ковригсен и Пронырсен зашли в пекарню. Покой к Ковригсену так и не вернулся, но насыпать Пронырсену пакет чёрствого хлеба это ему ничуть не помешало.

– Значит, – спросил Ковригсен, – у тебя всё хорошо?

– Нет. У меня всё всегда нехорошо. И это хорошо. Потому что если всё долго будет хорошо, к этому недолго и привыкнуть, а когда потом всё снова станет нехорошо, то…

– То что? – спросил Ковригсен.

– Вот именно – что тогда?

– Не знаю, – ответил Ковригсен.

– Вот и я не знаю, – сказал Пронырсен. – Но в середине зимы у меня всё было хорошо. Тогда мы со Сдобсеном играли у меня в норе в ту отличную игру…

– Вы перестали в неё играть?

– Ну… мы… да… вот… ну…

– Как ужасно чешется в носу! – простонал Сдобсен.

Да, он тоже зашёл в пекарню. Он был весь в снегу и сосульках и истово тёр нос.

– Если бы нос не чесался так ужасно, я бы не говорил!

– Так наоборот, хорошо, что нос чешется. Зато тебе было что сказать, – откликнулся Пронырсен.

– Ой, здравствуй. Это ты? Ты не знаешь, что за почесуха такая? У тебя нос не чешется?

– Нет, – ответил Пронырсен.

Ковригсен подал своим покупателям два стакана сока из кудыки и две коврижки со смешливой пудрой. Он старался радовать их, чтобы они приходили снова.

– Я сегодня места себе не нахожу, – пожаловался Ковригсен. – Хожу весь день взад-вперёд. Только дойду вперёд – сразу назад. Ещё я нарезаю круги и закладываю виражи. Вчера так не было.

– Да, – сказал Пронырсен. – Это что-то в воздухе. День очень странный. Я и в лесу это почувствовал. Как будто… нет…

– Оно похоже на нет? Или нет? – уточнил Сдобсен.

– Нет, – ответил Пронырсен. – Просто всё как-то странно. Хотя мне до этого дела нет. Моё дело – валить деревья!

Они пили сок и гадали, что же происходит. Почему в лесу всё вдруг стало странным? Отчего у Сдобсена так зверски чешется нос? Для чего в Ковригсена вселился ещё и другой, беспокойный Ковригсен? Они сжевали пятнадцать, если не двадцать коврижек со смешливой пудрой.

Когда они в конце концов догадались, что им совершенно не под силу разгадать, что же происходит, в пекарню вошёл Простодурсен, громко топая башмаками. Вообще-то эта книжка должна быть о нём. Его имя стоит на обложке и всё такое. Но заявился в компанию он самым последним, да и слова из него было теперь не выжать. Он встал у дверей и смотрел на них.

– Что такое? – спросил Ковригсен. – Что-то случилось или болит?

– Когда-то давным-давно у нас была река, – сказал Простодурсен.

– Ага, – откликнулся Пронырсен. – Ты ещё обожал швырять в неё камни. Теперь всё, извиняйте.

– Мы с речкой подходили друг другу. Но теперь она, похоже, никогда не вернётся. А для этой страны без речки я не подхожу.

– Да для неё сейчас никто не подходит. Здесь теперь один снег, маета, дуракаваляние и ничегонеделание, – заметил Пронырсен.

В крохотной пекарне резко стало тихо. Все коврижки, как назло, были уже съедены, а то хотя бы хрустел хлеб и сыпались на пол крошки. Теперь же было совершенно тихо – и так тихо не бывало ещё никогда.

– Раз так, – сказал внезапно Сдобсен, – я уезжаю за границу.

– Что? – спросил Простодурсен. – Ты же не бросишь нас сейчас, когда мы все так нуждаемся в утешении?

– Это я нуждаюсь в утешении, – ответил Сдобсен. – У меня чешется нос. Я мечтал, чтобы Октава пришла пожалеть меня. А она увидела меня издалека и спряталась за камнем. Поэтому всё – я уезжаю. Без меня всем будет легче и не потребуется так много утешения, потому что самая большая порция утешения нужна как раз мне.

– Фуф, – фыркнул Пронырсен. – Ты прав, Сдобсен. Если ты уедешь, мы избавимся от главного нытика нашей страны. К тому же твои башмаки воняют.

– Прекрасно, – ответил Сдобсен. – Можете помахать мне на прощанье. Пока-пока.

– Да, но как ты собираешься попасть в заграницу? – спросил Простодурсен. – До неё ведь страшно далеко?

– Вот именно, – кивнул Сдобсен. – Страшно-престрашно далеко, чудовищно просто. Прощайте. За всё спасибо.

Сдобсен ушёл. Пронырсен, Простодурсен, Ковригсен и золотая рыбка молча таращились на дверь, которой он хлопнул.

Утёнок стоял рядом с каменной куропаткой на большом холодном камне. Он уже отдал ей и пудинг, и пять изюминок.

Каменная куропатка считается птицей мудрой, толковой и в делах искушённой. Но много ли мудрости в том, чтобы улечься на холодный камень и не слезать с него всю зиму? Теперь вон она чуть живая. И где здесь толковость, где искушённость в житейских делах?

Утёнок давно взял за правило: когда всё усложняется и становится непонятным, надо разглядывать небо. Он находил утешение в этом огромном куполе, который нигде не начинается и тем более нигде не кончается.

Но сегодня и небу как будто было недосуг утешать Утёнка. Опять же, и само небо было едва видно сквозь туман. А о том, что оно когда-то было голубым, и вовсе оставалось только вспоминать.

Утёнок чувствовал себя до того маленьким и одиноким, что хоть плачь. Ему опять сделалось страшно. Он не знал даже, хватит ли у него духу пискнуть или хоть вздохнуть. Он стоял и только дрожал.

– Что такое? – спросила куропатка.

– Что? – переспросил Утёнок. – Я просто тут стою.

– Просто здесь стоишь?

– Да.

– Что ты хочешь узнать?

– Не знаю. Кажется, я хочу знать, кем я стану.

– А зачем?

– Если б я знал сейчас, то мог хотя бы потренироваться.

– У тебя уже отлично получается быть собой. Разве нет?

– Но ведь я расту. Становлюсь всё больше и больше.

– Разве это плохо?

– Но кем же я стану в конце концов?

– Ты не положишь мне изюминку в клюв?

Утёнок положил ей изюминку в клюв.

Куропатка по-прежнему едва подавала признаки жизни. Пудинг она проглотила с огромным трудом. Но теперь всё же приоткрыла клюв ради изюминки, чёрной, как её глаза.

– Ты боишься?

– Да.

– Это хорошо.

– Хорошо?

– Боясь, ты тренируешь силу духа.

– Правда?

– Да.

– Слушай, куропатка, а зачем всё-таки ты лежишь на этом камне?

– Я же каменная куропатка, мне так положено.

– Но зачем? Для чего каменной куропатке положено так делать?

– Этого я не знаю. И знать не хочу, пожалуй.

– Но разве не ты сама мудрость?

– Я всего-навсего каменная куропатка. А из того, что я знаю, самое важное – что я очень многого не знаю. Как ни странно, знать это очень приятно.

– Неужели приятно знать, что ты ничего не знаешь?

– Кое-что я знаю, хоть и немного. Например, я знаю, что изюм вкусный. Очень.

– Тебе не бывает страшно?

– Отчего же – бывает.

– А чего ты боишься?

– Как бы камень не стал слишком холодным.

– Камень?

– На котором я лежу, горемычная.

– Разве это опасно?

– Не знаю. Но я этого боюсь.

– Ну и ну. Я тебе сейчас помогаю? Тем, что стою тут.

– Хочешь, я расскажу тебе историю? Небольшую. Давай?

– Да, давай, давай, – закивал Утёнок.

– Была на свете птичка.

– И?

– Разве это не прекрасная история?

– Но… Это вся история?

– А разве недостаточно?

– Но что с птичкой случилось? Как она поживает?

– Этого я не знаю.

– Почему тогда ты стала рассказывать, что она была?

– Потому что так оно и было.

– Да, но… С ней стряслась беда?

– Ты думаешь?

– Возможно. Нет! С ней, конечно, ничего не случилось! Да?

– Может, я лучше расскажу другую историю?

– Да.

– Была на свете речка.

– Нет! – закричал Утёнок.

– Да, – сказала куропатка.

– Да, но… Ты глупая, вот что! У тебя мусор в голове. И всё не так.

– Так.

– Ты съела весь мой пудинг. И весь изюм. Так что будь добра, расскажи мне настоящую историю.

– Новую?

– Да!

– Была на свете шишка.

– Шишка?

– Да.

Утёнок смотрел на куропатку, он ждал продолжения истории. Ждал долго, пока не понял, что и эта история того же свойства, что и две предыдущие.

– Нет!!! – завопил тогда Утёнок.

– Да, – сказала куропатка.

– И птичке попало шишкой по макушке – и она свалилась в речку, да?

– Ты думаешь?

– Я не знаю! Я маленький утёнок, я ничего не знаю, понимаешь? Наверно, наоборот – птичка схватила шишку и бросила её в речку. Она играла, что шишка – это лодка, а тогда прилетела ещё одна птичка и стала спрашивать, во что это шишка с птичкой играют.

– Ого! И что?

– Не знаю я!

– А я уже так увлеклась, – вздохнула куропатка.

– Я и сам увлёкся, – ответил Утёнок. – А как это пришло мне в голову, не знаешь?

– Просто, – ответила куропатка, – просто ты необыкновенно геройский утёнок.

– Необыкновенно геройский?

– Да. Ты такой храбрый, что тебе даже хватает смелости бояться. И ты так хотел узнать две истории, что сочинил их. Потому что ты необыкновенный. У тебя пудинга больше нет?

– Нет.

– Вот это глупо.

Утёнок с куропаткой представляли собой прелюбопытную картину. Вообразите себе россыпь больших и мелких камней в чаще зимнего леса. Почти все камни облеплены мхом и снегом. И только один совсем голый. На нём лежит каменная куропатка и стоит Утёнок. А вокруг спят голые деревья, растопырив ветки.

– Интересно, что стало с теми двумя птичками? – вдруг спросил Утёнок.

– И я о них думаю, – ответила куропатка.

– Шишка теперь уже в воде, – напомнил Утёнок, – и одна из птичек пробыла в истории подольше, чем другая.

– Да.

– Они скоро придумают, чем заняться.

– Наверно. Утёнок, а расскажи мне, чем они займутся.

– Я пока не знаю.

– Раз ты можешь так запросто выдумать целую птичку, то наверняка придумаешь, что они там делают.

– Чего-то не знать тоже интересно, куропатка. А как-нибудь, когда я буду в ударе, я придумаю про них дальше. Кстати, ты не знаешь, фонарного золотца в лесу нет?

Куропатка давно уже устроилась, положив клюв в пустую коробочку из-под пудинга. Теперь она устремила тёмный взгляд на мелкого пернатого, у которого не кончались вопросы.

– Фонарное золотце? – Куропатка раскрыла от удивления рот. – Что это такое?

– Ты даже этого не знаешь?

– Нет.

– Это такие камешки. Они светятся, если их потереть.

– Звучит как страшно редкий камень.

– Да, они такие редкие, что их почти совсем нет. А может, совсем и нет. Такие они редкие.

Птицы замолчали на пару секунд. Видимо, каждая по-своему думала о фонарном золотце. Густой туман вокруг них слоился на большие текучие клочья.

Внезапно Утёнок обнаружил нечто странное. Сперва он даже не поверил, что это правда. Поэтому хорошенько перепроверил. И уверился, и сказал:

– Знаешь…

– Что? – откликнулась куропатка.

– Я вдруг перестал бояться.

– Вот видишь. Ты натренировал силу духа.

– И я теперь вообще ничего не буду бояться?

– Не волнуйся. Сильный духом всегда найдёт чего бояться.

– Да. Я и сам вспомнил один страх.

– Какой?

– Я вспомнил: я боюсь, что вдруг снесу яйцо, а как мне потом тащить все эти яйца домой?

– Яйца?

– Ну да, если я вдруг снесу яйца. Они ведь ужасно хрупкие, не то что камни.

– Но разве ты не утёнок?

– Утёнок.

– Тогда не морочь себе этим голову. Яйца откладывают утицы-девочки.

– Честное слово? Как здорово!

– Ты уже влюблялся?

– Влюблялся? Это ещё что такое? – разинул рот Утёнок. – Если влюбился, то яйцо уже не снесёшь?

– Тсс, – прервала его куропатка. – Слышишь – кто-то вроде идёт?

Птицы разом замолкли. И в тишине стало слышно: кто-то, пыхтя и отдуваясь, пробирается по лесу.

– Ой-ла-ла! Утёнок, это ты? Ой-ла-ла? И ты совсем один в лесу развлекаешь куропатку беседой?

Это явилась Октава. Она вылезла из-за кустов в своей роскошной зимней шляпе. Она пробиралась по глубокому снегу. Она вспотела и замёрзла одновременно.

– Да! – закричал Утёнок. – Это я!

Как же он обрадовался! Какое счастье, что Октава решила прогуляться в лес как раз сегодня. Теперь они смогут вернуться домой вдвоём. И бояться сегодня уже больше совсем не придётся. Утёнок сильно веселился и радовался – он даже сам удивлялся, что можно так радоваться.

Но вдруг он вспомнил важное.

– Слушай, Октава, – сказал он, – а ты уже влюблялась?

– Но Утёнок, милый, как раз поэтому я и пришла к нашей каменной куропатке. Со мной случилось чудовищное несчастье. Но оно до того нелепое, что я даже стесняюсь о нём говорить.

– Ты ушиблась? – спросил Утёнок.

– Нет-нет-нет. Я влюбилась.

– А что это такое?

– Что это такое?

– Да!

– Это… У меня… Я начинаю скучать по нему, как только его не вижу.

– Да?

– Я мечтаю, что мы идём, взявшись за руки, вдоль речки, шепчемся, я трусь носом о его носик, а потом я срываю цветок и вплетаю ему в волосы.

– Как мило! Он здесь, в лесу?

– Нет. Но мне надо… мне надо попросить у куропатки совета.

Куропатка лежала тихо и внимательно слушала. Что она умела делать действительно хорошо, так это лежать тихо. Сейчас она молча лежала и жмурилась, вдыхая ароматы, расползавшиеся из скляночек в сумке Октавы.

– Дорогая куропатка, – сказала Октава, – что мне делать?

– Ничего, – сказала куропатка.

– Ничего?

– Вот так всегда! – заголосил Утёнок. – Куропатка ничего не знает!

– Наверно, ты права, куропатка, – сказала Октава, – всё бесполезно.

Октава открыла сумку и достала разноцветные скляночки. Она прихватила из дому блюдечки – выложить угощенье, чтобы куропатке легче было лакомиться.

– О-о, – сказала куропатка. – О-го-го. Можно угощаться?

– Пожалуйста, – сказала Октава.

И тут в глубине леса что-то резко сдулось. Или лопнул какой-то крепёж зимы. И на небе вдруг показался голубой уголок. А снежные нашлёпки на камнях стали таять. И с камней, гор и кустов закапала капель. А из зазоров между камнями и снегом ударил вверх крепкий запах земли.

– Так я и думала, – спокойно сказала куропатка. Она то щипала понарошку в сахаре, то залезала клювом в баночку с желе из кудыки.

– Как ты думала? – спросила сбитая с толку Октава.

– Это просто весна.

– Весна? – разинул рот Утёнок. – Что это такое?

– Весна выживает зиму, – объяснила куропатка, – щекочет ей пятки и подмышки; зима сжимается и уходит в землю. Возвращаются птицы, весна ударяет всем в голову, и все кругом голову теряют, но приходят из-за этого в хорошее настроение, и надолго. И постепенно камень подо мной так прогреется, что однажды я смогу впервые прогуляться по вереску. К тому же давно подмечено, что как раз весной маленькие утята ищут ответы на разные вопросы, а многие другие чувствуют себя влюблёнными, и от этого радуются, беспокоятся и грустят одновременно. Понимаешь?

– Нет, – сказал Утёнок. – Я ничего не понимаю.

Когда весна наконец решила прийти в маленькую приречную страну, она и не подумала поначалу несмело намекнуть на своё приближение – немножко здесь, немножко там. Она вам не пугливая тихоня, которая застенчиво крадётся по лесу и прячется от любого звука.

Нет, весна не робкого десятка. Она р-раз – взяла зиму за ушко, два – вытянула её на солнышко, а сама заняла собой всё. «Буфф!» – сказала весна и наступила. Везде.

– Гип-гип-ура! – закричал Ковригсен.

Он всё ещё сидел в пекарне вместе с Простодурсеном и Пронырсеном. С тех пор как Сдобсен внезапно решил уехать за границу и ушёл от них, с грохотом закрыв за собой дверь, они так и продолжали смотреть на неё.

– Это всё-таки чересчур – кричать «гип-гип-ура», – сказал Простодурсен. – Может, мы никогда больше его не увидим. И пусть он нытик и жалобщик, но всё же наш.

– Я кричал «гип-гип-ура!» не из-за Сдобсена. Посмотри в окно. Неужели ты не видишь? Видишь? Теперь я понимаю, почему я места себе не нахожу.

Пронырсен и Простодурсен посмотрели в окно и увидели сосульку. У них на глазах она стала таять. «Кап-кап-кап» – раздалось за окном.

– Что это? – спросил Простодурсен.

– Ты не понял? – спросил Ковригсен. – Это же весна! Добрая старая весна. Сейчас она вскроет тебе речку. Посыплет поля цветами. Наполнит лес птичьим пением и запахами. Кыш на улицу! Мне надо написать первое весеннее стихотворение года! Гип-гип-ура!

В общем, в приречную страну пришла весна. Красивая, чудесная, она перетопила лёд и снег в воду, а сухой ломкий треск в лесу заменила на бодрое, упругое пенье птиц.

Но с весной та же загвоздка, что и со многим другим. На всех она действует по-разному. Взять того же Сдобсена. Который только что хлопнул дверью и ушёл из пекарни-кондитерской Ковригсена, решив уехать за границу. Сначала он долго стоял за кустом и ждал, что Простодурсен и прочие станут звать его. Будут кричать во всё горло, чтобы он возвращался и никуда не ехал. Что они не хотят оставаться в этой книжке, если он уедет навсегда.

Но они не стали звать его. Хотя бы распахнуть дверь и посмотреть, что с ним, – так и того они не сделали.

Пока Сдобсен стоял, ноги совершенно закоченели, и он всерьёз стал подумывать вернуться назад в пекарню.

Но он отчего-то не мог так сделать.

Оставалось только идти. И Сдобсен побрёл по снегу, сворачивая то туда, то сюда. Как-то не было похоже, что он идёт курсом на заграницу. Больше казалось, что он стремится заблудиться.

И тут пришла весна. Само собой, она пришла и к Сдобсену тоже, как и ко всем остальным. Теперь и он мог прыгать и кричать «гип-гип-ура!». Но он не стал ни кричать, ни прыгать. Он бессильно прислонился к столбику и тихо заплакал.

– Бедный я, бедный, – жаловался он сам себе. – Сейчас бы мне самое время радоваться. Да как же мне радоваться, когда я никому не нужен? Никто по мне не скучает, я ухожу из страны насовсем, а никто и не думает звать меня обратно. И мне приходится уезжать от весны и от всего-всего, какая уж тут радость…

Столбик обломился. Сдобсен рухнул в снег. Лёжа так, он обнаружил, что в носу перестало чесаться. Но даже и это его не обрадовало. Он мрачно думал, какой новой напасти ждать, раз прошла почесуха в носу.

Так страдал Сдобсен. Знай он, где находится заграница, он бы пошёл в заграницу. Но он не знал дороги. И поэтому побрёл наобум. Сдобсен надеялся, что всё как-то уладится само собой. И что он вдруг поймёт, что вообще-то дела у него обстоят лучше некуда, и ноги сами понесут его в пекарню Ковригсена отпраздновать такое открытие.

Сдобсен имел привычку все свои проблемы решать таким манером. Шёл себе наобум – и всё.

Через какое-то время такой бесцельной ходьбы он нашёл себя на краю леса. Ёлки вокруг него ждали птиц, берёзы ждали листьев, а кудыка – ягод.

Вдруг он услышал разговор. Это Октава с Утёнком нашли полянку уже без снега и нежились на солнышке. Сдобсен спрятался за понарошку, чтобы поразвлечь себя разговором этих двоих солнцепоклонников, пока они не обнаружили его.

Утёнок с Октавой оставались у каменной куропатки, пока та не наелась до отвала. Напоследок она прошептала что-то Октаве на ухо и заснула.

Октава разрешила Утёнку ехать обратно в своей сумке. Они шли долго, пока наконец не пришли на прогалину, поросшую конопаткой и спросоньей. Весна как раз эту прогалину полностью отмыла от снега и красиво осветила чистым горячим солнышком.

Они уселись на мягкую спросонью и чуть пружинистую конопатку передохнуть на солнышке. Утёнку-то и вся дорога далась легко, ему было интересно ехать в сумке, полной запахов Октавиной еды и её душистых вод.

– А что она тебе нашептала? – спросил Утёнок.

– Да так, – вздохнула Октава.

– Это секрет?

– Да нет. Но она мне предсказала.

– Ого! А что предсказала? Октава, мне ты можешь сказать, я ведь уже большой утёнок. С тех пор как я был крохотным утёнком, прошла целая зима, и я никогда уже не стану снова таким маленьким, как был. Кстати, это странно, но так оно и есть.

– Вот именно, – согласилась Октава, – так оно и есть. Стоит наконец понять, как надо было себя вести в эту минуту, как она проходит и никогда не возвращается.

– Так что же всё-таки сказала куропатка?

– А ты дашь слово, что никому не расскажешь?

– Это такой большой секрет?

– Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, потому что мне стыдно.

– Ну хорошо. Я не скажу.

– Каменная куропатка предсказала, что станет или лучше… или хуже.

– О?

– Да.

– И как оно?.. В смысле – хуже или лучше?

– Хуже. Можно сказать, ужасно. Язык чешется, потому что мне безумно хочется прошептать ему на ушко что-нибудь трогательное. И у меня дёргаются ноги, так мне хочется прогуляться с ним вдвоём. И ломит нос, так мне хочется потереться носом о его носик.

– Потереться о его носик? – в ужасе переспросил Утёнок.

– Да, – заплакала Октава.

– Неужели так плохо? – Утёнок даже клюв разинул от ужаса.

– Да. А может стать ещё хуже. Что ж мне тогда делать?

Конопатка и спросонья, на которых они сидели, приятно пахли распаренными солнцем конопаткой и спросоньей. Но ничто, видно, не могло утешить Октаву. Она откинулась на спину и заплакала, чтобы выплакать своё бездонное горе. Она рыдала и отчаянно всхлипывала.

Утёнок не мог придумать, как бы ему побыстрее Октаву утешить. Он уже соскучился и хотел домой, к Простодурсену. Ему не терпелось рассказать одну из новых историй. Но если он хочет доехать в сумке Октавы до самого дома, то надо поднять её на ноги.

Вдруг его осенило, как ей помочь, и он закричал:

– Октава, я знаю, знаю, что тебе делать! Пойди к нему и попроси разрешения потереться носом о его нос!

Октава замолчала, услышав, что у Утёнка есть идея, но теперь зарыдала ещё пуще прежнего.

Тут они услышали, что кто-то, пыхтя от усердия, спускается к ним по скользкому склону. Кто-то спотыкается, падает и снова встаёт. Тужится изо всех сил, чтобы добраться до их тёплого солнечного пятнышка.

Это оказался Сдобсен.

– Чего это она? – спросил он.

– Ей хуже.

– В смысле?

– Стало хуже, чем днём. Хотя и днём было уже плохо.

– А с чем стало хуже?

– Вроде с носом.

– С носом?

– Да.

– Она простудилась?

– Кажется. Она что-то говорила похожее.

Сдобсен наклонился к Октаве и погладил её по щеке. Она замолкла на полузвуке.

– Тебе так худо, да? – спросил Сдобсен.

Октава не ответила. Она делала всё точно как велела куропатка, а именно – ничего не делала. Она просто лежала и смотрела на Сдобсена в надежде, что в её глазах он станет ничем не примечательным. Но он делался всё прекраснее, прекраснее и прекраснее. И от него уже почти исходило сияние. А его красивый нос стал не просто красивым. Он был бесподобным.

– А сейчас стало хуже или лучше? – спросил Утёнок.

Октава по-прежнему не могла ничего делать, кроме как не делать ничего. Она лежала на коврике из спросоньи с конопаткой и только сглатывала время от времени.

– Похоже, у неё и горло тоже болит, – сказал Сдобсен.

– Наверняка, – ответил Утёнок.

– Я вообще-то шёл за границу, – сказал Сдобсен. – Но не могу же я вот так взять и бросить совсем больную Октаву. Бедняжка, как бы она в обморок не грохнулась.

Она и вправду выглядела полуобморочно. И повисла безжизненной тряпочкой на руках Сдобсена, когда он попытался её приподнять.

– У тебя что-нибудь болит? – спросил он.

Она осторожно помотала головой. По сути, больно ей не было. Просто она была чудовищно растеряна, или ужасно влюблена, или ещё что-то страшно непонятное.

– Хочешь, отведу тебя домой? – спросил Сдобсен.

Октава кивнула. Ещё бы она не кивнула. Если Сдобсен будет поддерживать её всю долгую дорогу до дома, она, конечно, успеет шепнуть ему на ухо секретик. И ненароком задеть его нос своим. А если кто-нибудь вздумает поднять их на смех, то Сдобсен всё растолкует. Объяснит, что она заболела, а он ведёт её домой.

Сейчас на небе должна бы появиться большая белая луна. Это будет так романтично, мечтала Октава. Сдобсен провожает её домой при полной луне, а в сумке она несёт Утёнка.

Но луна не вышла. Зато пошёл снег. Он сыпал прямо на прогалину, припорошил конопатку, присыпал спросонью. Несколько снежинок упало Сдобсену на голову, и они засияли в волосах на солнце как алмазы и жемчуга. Он был так божественно красив с этим сиянием в шевелюре, что Октава чуть не лишилась чувств. Но она не собиралась терять сознание сейчас, когда вместо этого можно пройти рука в руке со Сдобсеном до самого дома.

Да и Сдобсену сейчас не на что было пожаловаться. Коль скоро Октава до того расхворалась, что не может без его помощи дойти до дома, то какая уж ему заграница.

Возможность отлынить была очень большой радостью сама по себе. Но тут произошло ещё и чудо. Сдобсен вдруг почувствовал, что, утешая Октаву, утешается сам. Как будто бы утешение действует утешительно в обе стороны и достаётся равно и утешаемому, и утешителю. Поэтому Сдобсен повторял «ой, бедняжка», и «ничего, ничего, всё пройдёт», и «очень тебе сочувствую» много, много, много раз, пользуясь редким случаем.

Октава вскинула руки, обняла его и так сказала:

– Сдобсен! – сказала она.

– Да? – сказал Сдобсен.

– У тебя красивый нос, – сказала она.

– Вот беда, – озабоченно отозвался Сдобсен, – у тебя ещё и жар, похоже. Надо нам поскорее довести тебя до дома, пока тебе ещё чего не привиделось.

Каменная куропатка впервые за эту зиму наелась.

Она лежала на большом камне, смаковала послевкусие всех вкусностей, перепавших ей сегодня.

Вспомнив малыша-утёнка, она рассмеялась про себя. Похож на желтопёрую рогатку, а пришёл сам в чащу леса, чтобы узнать, кем он в конце концов станет.

– Этого никто не знает, – сказала она камню, – даже ты не знаешь, чем закончишь, хотя лежишь тут сотни лет. Возможно, мха на тебе прибавится. Возможно, убавится.

Так она лежала и болтала с камнем под собой обо всём, о чём ничего не знала. Щёлкала клювом. И радовалась, что весна уже идёт к ней по лесу.

Куропатка предвкушала первый день лета. День, когда от болот, омутов и ям с водой поднимется пар, а камень прогреется настолько, что она сможет отлучиться от него ненадолго. Первый раз полечу к морю, подумала куропатка. Далеко-далеко к морю. И лягу на спину на горячем пляже.

– А ты уж тогда сам себя тут грей, – сказала она камню. – Ты уж тогда…

Тут солнце закрыли облака. Ледяные серебряные облака. И вместо обещанного приближения весны пошёл снег.

Сначала среди деревьев заплясали лёгкие хлопья. Потом они стали тяжелее и гуще.

– Ну нет! – сказала куропатка. – Пожалуйста, ну будь добреньким! – попросила она небо, огромное безбрежное небо над головой, которое теперь снова засыпало её белым снегом.

– Кончай! – закричала куропатка. – Прекрати немедленно!

Но снег валил вовсю. Куропатка, отогревшаяся было после сытной еды, снова задрожала от холода.

– Проклятый камень! – вопила куропатка. – Окаянное небо! Ненавистный снег! Кончится эта зима когда-нибудь или нет?!

Сдобсен провожал Октаву домой, и это было в тот самый день, когда началась весна. Шли они не быстро. Впрочем, Сдобсен никуда не спешил. Давно в его жизни не случалось ничего столь же прекрасного: он кому-то оказался небезразличен вплоть до разрешения проводить этого кого-то домой. Не так трудно жить, когда можешь запросто кому-то помочь. А если этот кто-то оказывается Октавой, то жизнь улучшается ещё вдвое.

Хотя это был день, когда пришла весна, но падал снег, густой и белый.

У речки они встретили Простодурсена. Он стоял на четвереньках и дышал на лёд, надеясь разморозить хоть лунку.

– День добрый, – сказал Сдобсен.

– Что это с Октавой? – спросил Простодурсен.

– То же, что и с тобой, – ответил Утёнок. Он сидел у Октавы в сумке, но, увидев Простодурсена, выпрыгнул из неё и тоже принялся дышать на лёд.

– Со мной? – удивился Простодурсен. – Я в порядке.

– Вот и нет, – ответил Утёнок. – Ты тоскуешь по тому, чего нет, и мечтаешь, как хорошо тебе будет, когда оно будет.

– Да, но…

– Ты стоишь на четвереньках и хочешь дыханием протопить дырку в зиме, а Октава мечтает о носе и не может дойти до дома без поддержки.

– Вот-вот, – кивнул Сдобсен. – Мне придётся довести её до дома. А всё эта весна – кружит головы всем подряд.

Октава со Сдобсеном побрели дальше к её дому. На головах у обоих были белые шапки. Сдобсен понимал, что они дойдут довольно быстро. А следующего шанса проводить кого-то домой ему потом ждать не дождаться. Поэтому он исправно спотыкался на каждом шаге, чтобы потянуть время. Наконец он сильно запнулся о торчавшие из снега корни, и они с Октавой упали на небольшом пригорке.

– Ой, запнулся я, – извинился Сдобсен.

– Я не простужена, – сказала Октава.

– Вот как? Тебе стало лучше?

– Нет. Я влюбилась.

– Ой-ой. Что, правда?

– Да.

– Так мне не надо тебя дальше провожать?

– Нет-нет, провожай меня.

Они выбрались из снега, и Сдобсен прошёл вместе с Октавой остаток пути. Отворив дверь, Октава пригласила Сдобсена зайти.

– Так ты, значит, влюбилась? Бедная. За границей тоже полно народу несчастливо в любви. Они стоят на мосту и роняют слёзы в реку.

– Правда? – изумилась Октава.

– Да. В моей книге о загранице много пишут о любви. А в одном месте – внизу страницы – сказано, что при любви помогает поговорить о ней. Так что если хочешь поговорить, я вот сяду на стул и буду тихо слушать.

– У него красивый нос, – сказала Октава.

– Это у них у всех, – откликнулся Сдобсен.

– Стоит мне закрыть глаза – я сразу вижу его.

– Так часто бывает.

– Мне хочется… мне очень хочется прогуляться с ним, болтая обо всём, что встретится на пути.

– Именно. Точно так пишут в книге о загранице. Но это проходит.

– Проходит? Так написано в книге?

– Да. Они пишут, что человек может быть как не в себе от счастья несколько дней кряду. Но потом всё снова делается обычным, и тогда многие не выдерживают.

– Не выдерживают?

– Да. Носы снова кажутся ничем не примечательными, и влюблённые начинают думать, как было прекрасно раньше, пока они только мечтали, как хорошо всё будет.

Сдобсен вытащил платок и основательно высморкался. Тем не менее нос его по-прежнему казался Октаве божественным. Но в то же самое время она уже сейчас чувствовала, что ей может захотеться постоять у окна в одиночестве, пересказывая луне всё, что приключилось с ней за день. Ей отчасти даже хотелось, чтобы Сдобсен ушёл.

Но он вдруг сказал:

– Октава!

– Да?

– Спасибо, что разрешила проводить тебя домой.

– Что?

– Спасибо за прекрасную прогулку. Я могу составить тебе компанию и завтра, если хочешь.

– Ты серьёзно?

– Мы можем захватить с собой перекус и уйдём далеко, а потом ты вдруг ослабеешь, а я тебя поддержу.

– По вечерам я стою у окна и мечтаю о нём.

– О ком?

– Ну о том, в кого я влюблена.

– А, о нём. Разве это плохо?

– Да нет.

– Ты можешь поговорить со мной об этом, пока мы будем гулять.

– Правда?

– Конечно. Я могу прогуливать тебя каждый день, пока это не пройдёт.

– Тебе пора идти.

– Мне пора уходить?

– Да. Я хочу побыть одна. Постоять у окна в грёзах о нём.

– Тогда не буду тебе мешать, – сказал Сдобсен и пошёл домой.

А в тот же день, когда пришла весна, Простодурсен стал дышать на лёд, чтобы надышать в нём дырку. И выпустить на свободу старую речку. Потому что теперь он и правда слышал её, придавленную холодом и твердью.

Утёнок тоже дышал на лёд. Они стояли вдвоём на смёрзшейся воде. И хоть оба они дышали изо всех сил, ветерок получался легче самого лёгкого в приречной стране.

– Нет, – сказал наконец Простодурсен. – Это бесполезно.

К этому времени уже наступил вечер, и между деревьев заклубилась чернота.

– Ничего страшного, – сказал Утёнок.

– В каком смысле? – уточнил Простодурсен.

– Ничего страшного, что бесполезно.

– А это как понять?

– Я точно не знаю. Но я выучил это от каменной куропатки в своём долгом путешествии.

Тут Простодурсен как будто очнулся.

– Что? – спросил он. – Ты ведь не ходил один в лес к каменной куропатке?

– Ходил.

– Тебя же Октава несла в сумке?

– Это на обратном пути. Октава тоже ходила к куропатке насчёт носа.

– Ничего себе… – сказал Простодурсен. – Ну ничего себе, Утёнок! Что ж ты – ушёл один в лес и не боялся?

– Боялся. Я очень сильно боялся. Так сильно, что осмелел и стал сильнее духом.

– Пора домой, – сказал Простодурсен. – Пойдём-ка в дом, съедим вечерний пудинг, и ты расскажешь о своём путешествии.

Маленький домик с мисочками для пудинга уже заждался их. У него была крепкая крыша, а внутри было тепло и хорошо.

– Ты ведь знаешь куропатку, – сказал Утёнок. – Она лежит на камне.

– Да, она терпеливая.

– Но это бесполезно.

– Как бесполезно? – удивился Простодурсен.

– Она про пользу не думает, – сказал Утёнок. – Но она лежит на камне, потому что она каменная куропатка. А ты тоскуешь без речки потому, наверно, что ты Простодурсен. А я…

– Вот именно, – перебил Простодурсен. – Она тебе рассказала, кем ты станешь и вообще?

– Нет, она сказала, что я уже кто-то, и что у меня хорошо выходит им быть.

– А кто ты?

– Утёнок, конечно.

– Ну да, но… Больше она ничего не сказала?

– Она сказала, что нести яйца мне не придётся. Я больше всего этого боялся. Но сперва я встретил огромную улитку, которая хотела испугать меня насмерть.

– В лесу?

– Да. Здоровенная такая улитка, она меня всяко пугала и стращала.

– Какой ужас! Это правда?

– Нет.

– Нет?

Утёнку очень хотелось рассказать всё. Но когда он дошёл до того, как страшно ему было, то захотел, чтобы Простодурсен обнял его покрепче. Но если он прямо об этом попросит, то снова окажется маленьким. Или нет? Эти мысли докучали Утёнку очень. Проще всего было бы немножко заболеть. Простодурсен всегда его больного жалел.

Утёнок стоял у блюда с пудингом и немножко перепачкался в нём. Он стоял тихо, но внезапно из глаз его покатились слёзы.

– Что случилось? – спросил Простодурсен.

– У меня… глаза заболели, – ответил Утёнок.

Простодурсен взял Утёнка на колени. Он вытер пудинг с перьев и слёзы со щеки.

– Бедный, – сказал он. – Так вдруг сильно заболели?

– Да, – ответил Утёнок. – Ты должен очень крепко меня обнять.

– Я крепко обнимаю тебя, Утёночек.

– Я неправду сказал. Улитка меня не пугала, она была маленькая и красивая. Но я всё равно очень испугался. А куропатка сказала, что, когда я пугаюсь, я тренирую силу духа. Но я не хочу быть совсем смелым, Простодурыч. И я не хочу быть всё время только взрослым. Мне хочется оставаться и маленьким утёнком тоже. Но теперь я почти забыл, как бывают маленькими утятами.

– Так ведь сейчас ты и есть маленький утёнок.

– Да. Но всё же я стал постарше.

– Это правда.

– Я хотел найти для тебя фонарное золотце.

– Да?

– Но я его не нашёл. Я ничего толком не нашёл… А хочешь, расскажу тебе историю?

– А ты можешь?

– Да. Был на свете пудинг, например.

– И? Это вся история?

– Да. Но я очень устал. Мне надо поспать.

– Завтра пойдём к Ковригсену есть весенний крендель.

– А что это такое?

– Это такой крендель, которым он угощает нас каждую весну за то, что мы тихо сидим и слушаем его первое весеннее стихотворение.

Простодурсен подоткнул одеяло вокруг Утёнка. Потом посидел, гладя его по пёрышкам. И сидя так, он услышал: весна выпустила тёплый сильный ветер и превратила снег в дождь, чтобы он всю ночь отмывал приречную страну после зимы. В окно домика застучали капли.

От этого звука на глаза Простодурсена навернулись слёзы. Как же давно он не слышал текущую воду! И он знал, что если весна взялась за дело и шкурит лёд ураганным ветром с дождём, то речка быстро освободится.

От этой мысли он и плакал. От мысли, что речка скоро вернётся и они с Утёнком уже на днях будут стоять на берегу и булькать в воду камни – ровно как он долго-долго мечтал.

– У тебя тоже глаза заболели? – спросил Утёнок.

– Я думал, ты спишь.

– Не совсем. Значит, можно быть маленьким, даже если уже такой большой, как ты, Простодурыч?

– Видать, можно.

– Это хорошо. Спокойной ночи тебе, – сказал Утёнок и заснул.

И как раз в ту ночь, когда пришла весна, Октава стояла у окна и мечтала. Она рассказывала дождю и ветру, какой прекрасный нос у Него. И как галантно Он вёл её домой. Она кинула в ночь несколько сладких ягодок, чтобы ночь тоже полакомилась.

– Как прекрасна жизнь! – сказала она ночи. – В ней случается много разного. А в довершение всего ещё и наступает весна. И завтра Ковригсен испечёт весенний крендель. И знаешь, ночь, один человек говорит, что будет поддерживать меня. Я влюблена! Какое наслаждение! И оно будет длиться, пока влюблённость не пройдёт. А когда пройдёт, у меня снова будет просто старый добрый сосед… Ну ты знаешь, кого я имею в виду. Надеюсь, всё будет именно так.

Она высунулась подальше в окно, чтобы ветер и дождь поиграли с лицом и волосами. И ей мечталось, что она прижимается к Сдобсену, а ветер любви подхватывает их и несёт ввысь. Она высунулась в окно ещё сильнее – и упала в свой же сад. Но как ни в чём не бывало встала и вернулась в дом, чтобы мечтать дальше.

Сдобсен лежал в это время в своей кровати. Он радовался, что ему не придётся уезжать за границу. Он ведь обещал поддержку Октаве на всё время, что ей так трудно.

Ему было чуточку любопытно, в кого это так влюбилась Октава. Но сколько он ни перебирал в уме – не мог придумать, кто бы ей подходил. Она была слишком хороша для всех, кого он знал.

Сдобсену оставалось только радоваться, что это не по нему Октава сохнет. Потому что наверняка очень трудно быть тем, кто до того небезразличен Октаве, что она даже ночью встаёт о нём помечтать. Тогда уж нельзя ходить в мокрых башмаках, чесать нос и сморкаться. Нет, тогда небось надо стоять целыми днями на камне и тихо сиять.

Но думать об этом долго Сдобсен не мог. Надо же выспаться, чтобы завтра быть в отличной форме. Ему предстоит сопроводить Октаву на весенний крендель к Ковригсену. Он с радостью предвкушал это.

Весна рвала и драла зиму всю ночь. Великая зима, бескрайняя, белая, которая гордо и вольготно раскинулась по всей крохотной приречной стране, превратилась к утру в серые ошмётки и капающие сосульки. Повсюду белое и холодное растворял поднимающийся от земли пар и журчащая на всю страну речка.

С утра пораньше Простодурсен побежал на берег, чтобы впервые в этом году побулькать камешки. На бегу он стирал с губ пудинг, из-под ног летели комья глины.

– Гип-гип-ура! – кричал он мокрому насквозь утру. В кармане стукались три камешка-булька. Он носил их в кармане всю зиму, и всю зиму они призывно постукивали. Однажды Простодурсен даже попробовал булькнуть их в тазике дома. И вот теперь они наконец булькнут в старой доброй речке.

– Подожди меня! – закричал Утёнок.

Он вприпрыжку бежал за Простодурсеном. Но то и дело останавливался, чтобы рассмотреть ночную работу весны во всех подробностях. Вдруг он увидел старые добрые холмы такими же, какими они были до снега. Кочки, палочки, обломки старых веток, скрытые зимой, снова были видны повсюду.

– Ну и ну! – закричал Утёнок.

– Представляешь?! – откликнулся Простодурсен. – Здорово, да? И теперь очень долго будет только теплее и светлее!

– Караул! – вдруг крикнул Утёнок.

– Что такое?

– Иди посмотри.

– Нет, это ты иди сюда. Сейчас я буду булькать первый камень.

– Нет! – закричал Утёнок. – Иди ко мне!!!

Он стоял на маленькой помойной куче и плакал.

– Смотри, – сказал Утёнок.

– Что такое? – не понял Простодурсен.

– Разве ты не видишь? – горестно воскликнул Утёнок. – Здесь побывала девочка-утица, но её яйцо разбилось. Наверно, это случилось, когда мы дома уютно грелись у огня. А она стояла тут несчастная, и ей было так плохо…

– Но родной мой, – сказал Простодурсен. – Это просто скорлупа яйца, из которого ты появился.

– Что-о? Я вылез из такой маленькой штучки?!

– Ну да. Я скидываю сюда всё подряд, скорлупки тоже скинул.

– Я бы в неё никак не поместился.

– Ты же вырос. Ты стал большим. Вон ты совсем один ходил к куропатке, и вообще…

– Да, но… Я это просто я.

– Ну да, мы всегда бываем собой. Так устроено. Тебе куропатка как раз это и сказала, верно?

– Но я уже не помню, что я лежал в яйце.

– Да, потому что мы не можем помнить всё. Но оно никуда не девается, оно хранится внутри нас, и мечты, сны и всё остальное могут прийти туда и напитаться этим всем, когда нужно.

В конце концов Утёнок поднял самый маленький кусочек скорлупы и сказал:

– Я возьму себе на память и спрячу в секретное место, чтобы не забывать, каким маленьким и испуганным я когда-то был. А если я встречу девочку-утицу, то пусть увидит, как примерно выглядит яйцо.

– Да, – сказал Простодурсен, – согласен с тобой. Пожалуй, не стоит выбрасывать всё, что тебе не нужно. Ладно, мне пора бежать и булькнуть наконец камешки.

Утёнок никак не мог отвернуться от скорлупки. Он изо всех сил старался вспомнить, каково было ему внутри яйца. И с чего вдруг он решил выбираться наружу? Он ведь никого здесь тогда не знал. Он и себя самого не знал тоже. Но вспомнить это теперь всё равно не удалось. Возможно, ему просто-напросто стало тесно в яйце.

«Бульк!» – вдруг раздалось от реки.

– Слышал? – радостно закричал Простодурсен. – Ты слышал этот прекрасный бульк? Речка и в этом году в голосе!

– Да, Простодурыч, я слышу.

– Я готовлюсь булькнуть второй. Иди сюда поближе, чтобы лучше слышать.

Только Простодурсен собрался бросить второй камешек, как появились Октава со Сдобсеном. Октава дала сильный крен. Она шла полулёжа на Сдобсене, который пытался поддержать её.

– Бедная, она по уши влюблена, – объяснил Сдобсен.

– Ужас, – откликнулся Простодурсен. – Хорошо, что ты ей помогаешь.

– Да, добрые соседи – важная вещь. Сейчас мы идём к Ковригсену слушать первые весенние стихи.

– И мы тоже придём, – сказал Простодурсен. – Вот только булькну ещё пару камешков – и пойдём.

– А где Утёнок?

– Бегает где-то здесь. Он так вырос, что бегает без присмотра, – ответил Простодурсен.

Утёнок внезапно вспомнил важную вещь. Он как раз стоял у речки и радовался, что Простодурсен вернулся в хорошее настроение. И вдруг у него мелькнула мысль, и он помчался в лес.

Он бежал, прыгал и жадно вдыхал новые запахи. В маленькой тёплой ямке между ёлками и горной стеной он увидел уже расцветающие цветы. Какие-то зелёные стрелы с жёлто-белыми наконечниками решительно торчали из земли наружу.

Наконец он добежал куда хотел. Он бывал здесь раньше, в тот день, когда пришла весна. Вчера то есть. Но он с трудом узнавал всё вокруг.

Внезапно на глаза ему попались сосновые семена, и он понял, что это то самое место.

– Зимняя улитка, привет! – закричал он. – Привет! Э-эй!

Ему надо кое-что сказать зимней улитке, понял Утёнок. Слова, которые нет смысла говорить кому-то другому.

– Цып, – сказал Утёнок.

Он подумал, что улитка могла и напугаться, и поэтому надо говорить потише.

– Цып-цып, – позвал он ещё раз.

– Ну? – отозвался кто-то.

Это таки была зимняя улитка. Она тихо лежала под прелыми листьями и хвоей.

– Ты зачем спряталась? – спросил Утёнок.

– Мне надо спать.

– Ты, что ли, устала?

– Да. И должна поспать до зимы. Послушай, а ты не поможешь мне закопаться поглубже?

Утёнок помог улитке зарыться поглубже. Работа оказалась совсем лёгкой для него, и в пять минут была готова лунка нужной глубины.

– Спасибо, – сказала улитка, – теперь здесь очень удобно. А зачем ты приходил?

– Я хотел попросить прощения.

– За что?

– Я стоял на твоём домике и я хотел напугать тебя. Это всё от страха – я боялся.

– А теперь не боишься?

– Тоже боюсь, но теперь я тренирую силу духа и боюсь мужественно. Я просто хотел предупредить: ты можешь не опасаться, что я снова приду в лес и начну говорить тебе «бё».

Улитка посмотрела на него с прищуром.

– Странная ты птица, – сказала она.

– Да, – согласился Утёнок, – всё иногда бывает странным. Спокойных снов! Может быть, встретимся зимой.

Зимняя улитка задом заползла в щель, которую помог выкопать Утёнок. Засыпала себя сверху мхом, хвоей, листьями и ветками. И пропала.

Утёнок подобрал сосновое семечко и пошёл назад.

И скоро он был уже в маленьком домике, где жил вместе с Простодурсеном.

Он стоял у окна и наблюдал, как Простодурсен рыщет по саду в поисках камешков-бульков. А весеннее солнышко раскладывает для него ломтики прогретого света во все щели между облаками.

Утёнок радовался. Он заметил, что стал собирать вещи. Необычные вещи, в которых для него был смысл. У него их было уже две. И стоило ему взглянуть на такую вещь, как он вспоминал целую историю. Он спрятал их в коробочку для пудинга. И хотел посмотреть на них ещё разок, прежде чем идти на весенний крендель к Ковригсену.

Первой вещью было сосновое семечко. Оно всегда будет напоминать Утёнку о его первом походе в лес в одиночку и о том, как он пытался напугать зимнюю улитку, потому что сам умирал от страха.

А вторая вещь, кусок скорлупы его яйца, – знак того, что в мире много непостижимого и поразительного и что всякий удивительным образом всегда остаётся самим собой, как бы он ни менялся.

Во всяком случае, Утёнок думал, что эти две вещи будут напоминать ему именно об этом, но уверенности у него не было, поэтому он побыстрее закрыл коробочку, заранее предвкушая, как откроет её в следующий раз.

И он открыл её опять. На самом деле, он хотел проверить, осталось ли в коробочке ещё место – на случай, если в его жизни возникнут другие маленькие важные вещи. Место было. А кусок скорлупы и семечко напоминали ему, что надо поспешить к Простодурсену. И всю дорогу радоваться, что потом он опять откроет коробочку.

В пекарне Ковригсена посреди стола красовался весенний крендель. Великолепное произведение кондитерского искусства, украшенное листьями кудыки и обрамлённое пятнышками спросоньи и островками конопатки.

За столом сидели Пронырсен, Октава и Сдобсен. Пронырсен ждал, пока Ковригсен досочиняет своё первое весеннее стихотворение, чтобы можно было приступить к кренделю. Октава смотрела на Сдобсена. А Сдобсен поддерживал Октаву.

Тут пришли Простодурсен с Утёнком.

– А где Ковригсен? – спросил Простодурсен.

– Репетирует своё стихотворение, – ответил Пронырсен.

Но он ошибся. Ковригсен ничего не репетировал, потому что стихи у него не сочинялись. Он стоял за книжной полкой, комкая в руках пустую бумажку, и стыдился. Наконец он решился выйти к остальным.

– К сожалению, – сказал он, – весеннее стихотворение не сочинилось. Я не сумел. Я думал, это будет прекрасное стихотворение о нашей речке и крошках коврижки, но…

– Ничего страшного, – ответил Утёнок, – теперь я тоже научился сочинять. Хотите послушать красивую маленькую историю?

– Да, – сказал Ковригсен, – если тебе не лень.

– Было на свете яйцо, – сказал Утёнок.

– Как прекрасно! – откликнулась Октава.

– У-у, занимательно, – сказал Сдобсен.

– И что там за история? – спросил Ковригсен.

– Я не знаю, – ответил Утёнок.

– А кто же будет знать? – возмутился Пронырсен. – Что было в этом яйце? Кто из него вышел? Что из него вышло?

– Вышла, конечно же, принцесса. Она была страшно влюблена. И всё искала чего-то, пока не нашла зеркальце, чтобы посмотреть, прекрасна ли она, – сказала Октава.

– Принцесса из яйца?! – задохнулся от негодования Пронырсен. – Давайте говорить серьёзно. Пусть уж вылезла черепаха.

– Нет-нет, – сказал Сдобсен. – Я уверен, что из яйца вышел повар из-за границы, специалист по соусам. Он шёл ко мне, чтобы я снял с соусов пробу.

– Ты только о еде и думаешь! – сказала Октава.

Так она не разговаривала со Сдобсеном давно. И сама сразу это заметила, а потом и остальные. Она сидела тихо и опиралась о Сдобсена, как будто впервые в жизни обрела настоящую поддержку, которой ей не хватало.

Что такое? – подумала Октава. Неужели влюблённость прошла?

Она побыстрее взглянула на его нос.

– Что такое? – вслух спросил Сдобсен. – Что ты на меня уставилась?

– Нос, – сказала Октава, – у тебя совершенно обычный нос.

– Нос? – переспросил Сдобсен.

– Тебя он наверняка устраивает, – продолжала Октава, – он у тебя посреди лица, но я смотрю на него со стороны и вижу, что он ничем не примечателен.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Сдобсен.

Никто ничего не понимал. Все поэтому молчали.

– Мой старый добрый сосед, – сказала Октава, – позволь поцеловать тебя. И пригласить утром на завтрак.

– Она влюблена, – объяснил Сдобсен, – в этом всё дело. Она тоскует по своему любимому.

– Нет, – ответила Октава. – Я больше не влюблена, всё прошло. И я хочу отпраздновать это с тобой вкусным парадным завтраком.

– Понятно, – как-то сник Сдобсен. – Значит, мне не надо больше поддерживать тебя?

– Не надо.

– Та-ак… – протянул Сдобсен. – Что ж, спасибо вам за всё, придётся мне уезжать за границу, раз здесь я никому не нужен.

– Нет-нет! – вскрикнула Октава. – Ты мне нужен! От всего сердца говорю: ты нужен мне как сосед, чтобы гулять с тобой, чтобы слушать твоё нытьё и ворчание, чтобы мне было куда пристроить заботу и слова утешения, которые копятся во мне и ждут случая. Ой-ла-ла, до чего жизнь удивительна!

– Да, – подтвердил Утёнок, – жизнь удивительна, велика и полна памятных вещей.

– Да, – согласился и Простодурсен, – по крайней мере, пока речка свободно течёт мимо нас.

– А рядом хорошие соседи и есть вкусная еда, – добавил Сдобсен.

– Если бы у меня всё-таки сочинились бы весенние стихи, жизнь стала бы и вовсе прекрасна, – сказал Ковригсен.

– Кстати, – сказал Пронырсен, – что там с яйцом? Я всё-таки хочу узнать.

– Это мы можем, пожалуй, придумать, – сказал Сдобсен. – Но я всё жду, не скажет ли наш добрый пекарь «приятного аппетита», чтобы мы могли попробовать его чудесный весенний крендель.

– Приятного аппетита, – сказал Ковригсен.

Дальше крендель стал быстро уменьшаться в размерах, а история про яйцо – увеличиваться. Она получилась очень странная, совсем не похожая на эту. И пока за столом история обретала всё новые повороты, Утёнок соскользнул под стол и притаился там со своей коробочкой с памятными вещами, прикидывая, открыть ли её сразу или ещё немножко подождать.