— Тосты остынут! — крикнул мне из кухни Раймон.

Я сложил письмо и, сунув его в карман пижамы, сел за стол напротив него, перед целым ассортиментом домашних варений, окружавших налитую до краев чашку кофе.

— Я составлю вам компанию, — извинился он, вытряхивая из маленькой коробочки разноцветные таблетки. — Не сердце, так печень, вечно что-нибудь не слава богу.

Сочувственно кивая, я съел «вкуснейший бутерброд» — подгоревший хлеб, прогорклое масло и заплесневелый джем. Я был на седьмом небе. Даже бурда из железного кофейника показалась мне в это утро нектаром, смешавшись с воспоминанием о ласкающей себя Полине. Ее письмо было чистым счастьем. Я сам не знал почему. Она не открывала мне никакой перспективы, не давала никаких надежд и ни о чем не просила — разве что сменить одеколон и посылать открытки заключенному. Но я был без ума от нее, без ума от желания и от дружбы, — да, она права, это чувство куда богаче, куда многограннее и отраднее, чем собственническая любовь, делающая человека глупым, несчастным, отравленным, — во всяком случае, меня. Две безответные страсти — к преподавательнице сравнительной литературы в университете и к секретарше гаража «Рено» в Тионвилле — выжгли мое сердце. Сейчас — возможно, впервые с отроческих лет — я был в ладу с собой и смотрел в будущее с надеждой. Я послужил sextoy[10] изумительной женщине, которая просила у меня прощения и побуждала соблазнять других с помощью более подходящего запаха, пока не настанет день, когда мы — она со своим оксфордским дипломом, а я с Гонкуровской премией (как знать?) — сможем вновь связать нить сексуальной дружбы, проморолик которой она показала мне. Что до Максима, я думал, он умрет в тюрьме. Я встречусь с Полиной на его похоронах, и мы объединим наши силы, чтобы отомстить и добиться его посмертной реабилитации. Жизнь улыбалась мне.

— Совсем с ума посходили, — сказал отставной железнодорожник, пододвигая ко мне номер «Эко дез Альп».

С полным ртом я пробежал глазами отчет о моем приезде в Сен-Пьер. «Литературная премия следственного изолятора: запрограммированное фиаско». Тут обвиняли скопом и достойный сожаления выбор «парижской ложной ценности» в ущерб крупным местным авторам, и общественное движение тюремного профсоюза, перекрывшего заключенным «доступ к культуре», и нерасторопность снегоуборочных служб, помешавшую «ни в чем не повинным» читателям прийти в книжный магазин Вуазен, и, конечно же, присутствовала извечная полемика в адрес главы Генерального совета, чей «протеже», обвиняемый в убийстве, связанном с наркотиками, возглавлял жюри, которое сочло нужным увенчать лаврами «сомнительный роман», выпущенный издателем, опубликовавшим в свое время книгу о Шарле де Холле, предисловие к которой написал некий… Робер Сонназ! «Все сходится, и все объясняется» — заключал журналист, заклеймив таким образом «могильщиков литературы и общественной морали».

— Сожалею, — сказал я Раймону, возвращая ему газету, закапанную вареньем.

В другое время подобная статья обеспечила бы мне изжогу и бессонницу на неделю. Но сейчас мне было на нее плевать с высокой колокольни. Спасибо, Полина Сорг.

— Он настоял на том, чтобы лично проводить вас к поезду, в порядке извинения, — сообщил мне Раймон торжественным тоном.

— Журналист? — удивился я.

— Нет, президент. Я вас не тороплю, но поезд в 10.43. У вас осталось пять минут, если хотите принять душ.

Я отодвинул стул. Он удержал меня. Глаза его блестели, улыбка подрагивала.

— Знаете, моя Жанна, с ней не всегда легко, но она настоящая чародейка. Фея. Она чувствует скрытые в людях обещания. Полина и Максим — ее дети, должны были бы ими быть вместо этого паршивца, который… ну да ладно… Ну вот, и она так счастлива, что они к вам прониклись. И потом, вот что я вам скажу, не сочтите за похвальбу: все, что она сделала для меня, мсье Фарриоль, она может сделать и для вас. Она такая — превращает тыквы в прекрасных принцев. Вас ждет большое будущее.

Я поблагодарил его и побежал под холодный душ: бак успели изрядно опустошить, пока я спал.

— Раймон, упакуй пока его подарок!

Пять минут спустя я в своей вчерашней одежде, зажав между ног мой жуткий портрет в прозрачном пластике, томился ожиданием перед витриной между чародейкой и ее старым прекрасным принцем. Лучезарное солнце заливало безупречно расчищенную стоянку, ослепительные горы вырисовывались на фоне безоблачного неба, и мне было почти жарко в теплой парке.

— Вы уверены, что я не опоздаю на 10.43? — спросил я, глядя на часы.

— Если опоздаете, он отправит вас в Париж на машине, уж это-то он может для вас сделать, — отозвалась Жанна Вуазен. Она стояла, скрестив руки на груди, в позе потерпевшей, ожидающей обещанного возмещения ущерба.

У меня вытянулось лицо. Весьма приятное искушение не давало мне покоя последние четверть часа. Допустим, я опаздываю на поезд до Бург-ан-Бресс и — перст судьбы — перебегаю на соседний перрон, чтобы вскочить в экспресс до Гренобля. «Галери Лафайет», парфюмерный отдел, здравствуйте, Полина, у вас есть Habit Rouge от Герлен? Это все, что я запомнил из вашего письма, уж не обессудьте.

В 10.31 длинный бутылочного цвета автомобиль, горделиво поблескивая решеткой радиатора, подкатил и остановился перед нами.

— «Даймлер Соверен Дабл Сикс», модель 1972 года, — шепнул мне на ухо Раймон с неподдельным почтением.

Я и сам узнал. Только хромированная решетка радиатора цвета корицы позволяет опытному глазу отличить его от менее утонченного «Ягуара ХЛ2» с тем же мотором и кузовом. Когда-то в Тионвилле я долго пытался отреставрировать отцовский «Рено 4CV» и остался с тех пор подписчиком «Авторетро». Я спросил Раймона, увлекается ли он, как и я, старыми машинами.

— Нет, просто вспомнилось, — улыбнулся он, взяв за руку свою Жанну. — Максим возил нас обедать в казино в Эксле-Бен — в прошлом году, на нашу пятую годовщину.

Новый водитель выскочил из лимузина и поспешил открыть левую заднюю дверцу передо мной, а правую — перед моей хозяйкой.

— Счастливого пути! — крикнул Раймон, махая рукой.

Обивка из бежевой кожи погрузила меня в атмосферу английского бара с лакированными панелями и хрустальными бокалами. Робер Сонназ — очки сдвинуты на седую гриву, в углу рта зажата трубка — приветствовал нас сердечным прищуром, не переставая орать в телефон, зажатый между ухом и воротником кашемирового пальто.

— А я вам говорю, это безобразие, старина! Право на ответ можете засунуть себе в задницу! Я требую немедленного увольнения автора, хвалебного и обстоятельного отзыва на книгу лауреата, портрета мадам Вуазен и трех бесплатных колонок на рекламной полосе. Иначе сами знаете, какие плачевные последствия это будет иметь для вашей редколлегии. Я не желаю вам всего доброго, Шамбер.

Президент протянул трубку водителю — машина в этот момент входила в поворот, — приказав ему распутать провод, прежде чем вешать, — невыносимо, что приходится каждый раз повторять одно и то же.

— Если бы вы знали, как мне не хватает Максима, — вздохнул он, закончив, и похлопал по локтю мою хозяйку.

— Мне не очень понравилось ваше выступление в местных новостях, — буркнула она в ответ.

— Все улажено, — отрезал политик, повернувшись к картине, зажатой между моими коленями.

Он сравнил портрет с оригиналом и крепко пожал мне руку:

— Здравствуйте, молодой человек, очень рад и весьма сожалею. Местная пресса воздаст вам должное завтра же, а если потребуется, я подключу наших друзей из «Фигаро».

Вместо ответа я поинтересовался, сколько бензина потребляет его двенадцатицилиндровый. Его, похоже, восхитили такие познания, неожиданные у парижанина без гроша в кармане, одетого из супермаркета «Карефур».

— Двадцать пять литров в городе, — приосанился он. — Но спешу вас успокоить: по примеру нашего генерала[11] я считаю долгом чести оплачивать из своего кармана топливо на мои личные нужды. А когда мои противники упрекают меня, что я-де не покупаю французскую продукцию, я отвечаю, что в свое время Свободная Франция в Лондоне ездила на продукции английской, тогда как французское автомобилестроение было под пятой немецкого оккупанта.

До меня уже дошли самые лучшие отзывы о вашем выступлении. Максим был в восторге.

Я вздрогнул.

— Вы с ним говорили?

— Я знаю, как на него давят, и глубоко ценю его верность, он, должно быть, и сам вам об этом сказал. Но я не из тех, кто сидит сложа руки. Скотч? Да, знаю, еще рано, но в поезде отоспитесь. А мне предстоит открывать ясли.

— Я не буду, спасибо, — отказалась мадам Вуазен. — У меня работа.

Он достал бутылку «Гленфиддиша», спрятанную в кармане дверцы с моей стороны, и наполнил два хрустальных бокала на откидном столике, оказавшемся в спинке сиденья передо мной.

— За литературу! — провозгласил он с лирической ноткой. — И за правосудие.

Мы чокнулись. Тут зазвонил телефон. Он наклонился вперед, чтобы снять трубку. Речь шла о будущем технополисе и подъездной дороге, которую дорожно-строительная компания отказывалась строить по предложенной цене. Сонназ надел очки, достал калькулятор и решил вопрос в свою пользу за три минуты, отделявшие нас от вокзала.

— Я много вкладываю в микропроцессоры, — доверительно сообщил он мне, повесив трубку. — За ними будущее. Мой технополис будет французской Кремниевой долиной. Необходимо помешать утечке молодых талантов, таких как Полина.

В его взгляде, когда он произносил эти три слога, отразилось так много чувств, что я отвел глаза, допивая скотч. И чуть не поперхнулся, когда он добавил:

— Она звонила мне сегодня, рассказала о вашем замысле книги.

— Пойду поменяю билет, — сказала мадам Вуазен, открывая дверцу.

Я собрался было последовать за ней, но Сонназ удержал меня:

— Ваш поезд опаздывает на десять минут. Без вас он все равно не уедет.

Гааза за стеклами очков в роговой оправе блестели, взгляд был спокойный и твердый, — взгляд человека, которому ни в чем не отказывают.

— Идите возьмите корзину с завтраком в «Герцоге Савойском», — велел он водителю.

Тот выключил зажигание и порысил в ресторан напротив.

Когда мы остались одни, президент повернулся ко мне вполоборота и ткнул пальцем в мое колено, словно показывая место на карте.

— Ну что, молодой человек, вас все это вдохновляет?

Дым трубки и блики хрусталя на тонированных стеклах очков придавали его лицу трибуна зловещую расплывчатость портрета Дориана Грея.

— Я говорю не только о политическом контексте, этаком Клошмерле[12], что всегда интересует людей. Максим — чудный персонаж, не так ли? А его подруга просто восхитительна.

Современная Пенелопа. Никогда не забуду, как он ее подобрал, в Каннах или в Биаррице, запамятовал, был какой-то съезд. Он спросил, можем ли мы взять ее с собой. Я дал свое благословение. В каком-то смысле я крестный отец их любви.

Я кивнул. «Любовь» в его устах звучала не так уместно, как «крестный отец».

— Итак, если вы видите в их истории материал для книги, знайте: заказ не туристических изданий не входит в компетенцию Генерального совета, но я лично могу вам гарантировать, что все расходы будут оплачены. Через три дня вы получите «дружеское» предложение, не связанное ни с какими структурами и основанное на взаимном доверии. Что до раскрутки книги, в завтрашнем «Эко» вы сможете в полной мере оценить мои возможности. Деголлевские связи все еще действуют, друг мой, и многие сочтут своим долгом поддержать ваш идеал истины.

Я поставил стакан на столик. Щеки у меня пылали, но не из-за скотча. Так, значит, все это: присуждение мне премии, признания Максима, бойкот, обеспеченный снегоуборочной службой, несоразмерная шумиха, поднятая вокруг меня в прессе, — и даже, может быть, моя близость с Полиной, как знать? — было всего лишь постановкой, операцией с целью повязать меня с жертвой судебного заговора?

— Разумеется, речь идет всего лишь о романе. Вы измените имена, и всякое сходство будет случайным. Но скандал, который вы, моими стараниями, спровоцируете, позволит в случае необходимости повлиять на ход судебного процесса на основании сомнения в беспристрастности прокуратуры. Когда высшие интересы нации не позволяют нам доказать нашу добрую волю, бывает полезно бросить тень на тех, кто чернит нас. Не правда ли? Счастливого пути в Париж.

Он протянул мне руку, давая понять, что мы в принципе договорились. Я непринужденно пожал ее, уточнив, что связан эксклюзивным контрактом с моим издателем.

— Он мой друг. Вы будете свободны, это я беру на себя. Вам нужно куда более широкое распространение, в идеале через три месяца. Нет нужды добавлять, что этого разговора не было. Я знаю, что в душе вы близки к левым, тем выше будет оценена ваша непредвзятость.

По движению его подбородка водитель распахнул передо мной дверцу и вручил корзину с местными деликатесами. В висках у меня стучало, когда я на негнущихся ногах подошел к мадам Вуазен под табло с расписанием, где было объявлено об опоздании поезда на Бург-ан-Бресс.

— Он, конечно, акула, но душа у него широкая, — высказалась старая дама, компостируя мой билет. — И уж если он что-то обещал, слово сдержит.

Она проводила меня на перрон. Когда экспресс въезжал на вокзал, сунула мне под мышку картину и сказала:

— Слушайте только свое сердце и чутье писателя. В случае чего скажите себе, что принять конверт не значит продать душу дьяволу. Особенно если дело правое. Как бы то ни было, Полина вам доверяет, а я делаю ставку на ваше будущее в литературе. Вы далеко пойдете, Куинси.

Мы расцеловались, и я сел в вагон второго класса.

Три дня спустя я нашел в почтовом ящике конверт без адреса, в котором были ключ с номерком и рекламный листок оздоровительного центра на Трокадеро.

Это был обычный пыточный клуб, где люди обливаются потом, бегая по движущимся дорожкам и не продвигаясь ни на метр, а другие, с перекошенными лицами, выбиваются из сил, толкая чугунные снаряды. В раздевалке, в шкафчике с номером, значившимся на полученном мною ключе, меня ждали еще два конверта.

В первом оказалась пачка ксерокопий: судебное досье по делу Де Плестера, написанное от руки письмо на бланке кабинета министра юстиции, гарантирующее следовательше Максима полную свободу действий и личную поддержку, выписки из банковских счетов этой самой следовательши с обведенными красной ручкой строчками, отчеты о прослушке телефонов, осуществлявшейся из Елисейского дворца, где политиканы всех мастей искали оптимальный способ избавиться от Робера Сонназа, и подробный доклад частного детектива о прошлом, привычках и круге знакомств его доверенного лица. К докладу прилагалась сделанная телеобъективом фотография, на которой Максим — скульптурное тело, длинные волосы белокурого индейца, ниспадающие до поясницы, — брал ее сзади в студенческого вида комнатушке.

Во втором конверте было пятьдесят тысяч франков наличными. Я положил его обратно в шкафчик, а первый отослал без подписи в редакцию «Канар аншене»[13], оставив себе только непристойную фотографию. Совесть моя была чиста. Я выполнил свой долг, чтобы обелить Максима, сообщив кому следовало об интригах, направленных через него на президента Генерального совета. Скандал разразится без моего участия и неизбежно пойдет на пользу невинной жертве, преследуемой правосудием по причинам, до которых пресса не преминет докопаться. В наши времена бурного сосуществования, когда правые силы бушевали вокруг Франсуа Миттерана, эти откровения не могут не подлить масла в огонь в противостоянии Жака Ширака и Эдуара Балладюра, да и главе государства достанется, тем более что год назад «Канар» уже выступала с разоблачением его службы прослушивания телефонов. Но такой ценой надо было заплатить за то, чтобы Полина получила обратно своего Максима.

Моя роль на этом закончилась. Я решил сдержать обещание, о котором она просила меня в своем письме. Я не стану писать ей первым. Не стану искать с ней встречи. Лишь тайно дам знать Максиму, кто был источником этой утечки в прессу. Когда он будет на свободе, ей останется только выразить свою благодарность.

Что произошло — сработала самоцензура, документы приберегли на будущее или кто-то перехватил конверт и он не попал в редакцию?

Насколько мне известно, в сатирическом еженедельнике, выходящем по средам, так и не было ничего напечатано. Зато неделю спустя у меня появилось четкое ощущение, что в моей квартире кто-то побывал. Замок не был взломан, ничего не пропало, но разбросанные листки моей незаконченной рукописи, руку готов дать на отсечение, были не на своих местах. Кто рылся в моих бумагах? Частный детектив, политическая группировка, полицейские, мафия? Решительно, лучше было мне отмежеваться от Максима и его клики.

Через три месяца, когда начался суд, я послал ему в следственный изолятор открытку без подписи, просто с коротким пожеланием: «Ни пуха ни пера!» Как актеру в день премьеры. Он прислал ответ: «Береги себя» — в чистом конверте внутри другого, побольше, с логотипом адвокатской конторы.

Я следил за ходом процесса, читая протоколы судебных заседаний в «Франс суар», единственной газете, мало-мальски интересовавшейся этой историей. Левые молчали, правые осторожничали. Президента Генерального совета никто не упоминал. Не было больше речи и о разоблачении системы Сонназа — дело представили как банальное сведение счетов в среде наркоторговцев, выведя на авансцену сына футболиста-алкоголика, связавшегося с преступным миром.

Максим не защищался. На суде он и рта не открыл. Единственное заявление для прессы сделал его адвокат: «Мой подзащитный полагается на решение судебных инстанций, о злоупотреблениях которых предпочитает молчать». Присяжным хватило отпечатков на оружии и отсутствия алиби. С учетом его прошлого, он получил пятнадцать лет строгого режима.

Я был убит. Обстоятельства освободили меня от моего обещания, и я написал ободряющее письмо Полине, не смея даже надеяться на ответ.

В конце лета, когда мой издатель подтвердил вердикт своей редколлегии («Недостаток жизненного опыта») и отверг мою рукопись о войне 1914 года в Лотарингии — лишив тем самым аванса, — я оказался на мели. Банк грозил аннулировать мою кредитную карточку. Стало не до щепетильности, и я вернулся в фитнес-клуб. Конверта с моими «расходами на роман» в шкафчике не было.

Загнанный в угол и задетый за живое, я понял, что час настал. Де Плестер был приговорен к максимальному сроку, и я не рисковал усугубить его положение литературной неудачей. Отныне я был волен. Волен написать без последствий, по своему разумению и только в своих интересах, ту книгу, о которой просила меня Полина. Роман с ключом, который можно будет использовать в дальнейшем, если герой окажется достаточно правдоподобным и привлекательным, чтобы ходатайствовать о смягчении наказания. Я сообщил радостную новость Полине, отправив еще одно письмо в Оксфордский университет.

Я назвал роман «Экстаз букашки». На эти двадцать четыре часа жизненного опыта, саспенса, зарождающейся страсти и политических интриг в провинциальном книжном магазине, увенчанных тяготами судебной ошибки, я уповал в надежде вновь пробудить энтузиазм моего издателя. Или соблазнить другого.

О моей встрече с Полиной, переименованной в Мелани, рассказывал от первого лица Максим, ставший Фредом. Я изменил только имена, место действия, события, развитие интриги и точку зрения на самого себя, автора, по совместительству механика по имени Жан. Характеры же и чувства остались подлинными.

Мой вдохновитель присылал мне по письму в месяц. Его перевели в централ Сен-Мартен на острове Ре и посадили в одиночку в цитадели, построенной Вобаном, — как век назад капитана Альфреда Дрейфуса перед отправкой на каторгу в Гвиану. Послушать Максима, он унаследовал «камеру Альфреда», которую делил еще с двумя безвинно пострадавшими, и чувствовал себя облеченным некоей духовной миссией, о которой упоминал в выражениях лирических и расплывчатых.

«Я не открыл Бога, — писал он мне, — но открыл человека, и зрелище оказалось не из приятных. Только светская молитва и искупительные действия, — заключал он, — еще могут спасти французское общество». Я отвечал, посылая ему шоколад, комиксы и кассеты с Луи де Фюнесом. На сопроводительных карточках писал коротко «Мужайся» или «Однажды одна книга воздаст тебе по справедливости». Этот намек Максим оставлял без ответа. Я надеялся, что он достаточно ясен, чтобы помочь ему продержаться. Моим истинным ответом на его письма была вымышленная жизнь, которую я ему дарил исходя из своих воспоминаний.

Я заканчивал девятую главу, когда узнал из новостей о кончине Робера Сонназа, найденного мертвым за рулем своей машины, — он покончил с собой, пустив себе пулю в лоб. По официальной версии президент Генерального совета хотел избежать последствий «долгой болезни». Три дня спустя я получил записку от Максима:

Небо обрушилось на меня. Я запер в ящик стола рукопись, которая могла навредить узнику.

И постарался, как он просил, выбросить его из головы. Так или иначе, помимо этого повествования, отныне для меня запретного, мне нечего было ждать от моих героев. Два письма, посланных Полине на адрес Оксфордского университета, вернулись. Адресат неизвестен. Надо полагать, она отказалась от своей мечты, сломленная осуждением Максима. И наверное, последовала за ним на остров Ре, а он в конце концов согласился на супружеские отношения в комнате для свиданий. Отсюда, по всей вероятности, и множественное число: забудь нас.

А вот от мадам Вуазен я получил весточку, она приглашала меня на закрытие своего магазина. «Мой сын открывает на его месте парикмахерский салон, — написала она на клочке картона. — На дружескую память об уходящем мире».

Я не ответил ей. У меня не было больше ни издателя, ни идей, ни замыслов, и не оставалось ничего другого, как зарабатывать на хлеб насущный, полный рабочий день настилая ковровые покрытия. Я должен был заставить себя забыть эту историю. Перевернуть страницу, поставить крест на несбыточных грезах о литературе и дружбе-страсти. Проститься с надеждой вновь встретить однажды Полину.

Я уже год жил в комнате для прислуги на улице Коленкур, которую сдавал мне за смехотворную цену один из наших давних монмартрских клиентов, учитель словесности на пенсии, которому было лестно, что его палас чистит автор издательства «Портанс». Чтобы угодить ему, я пришел подписывать — за неимением новинок — мою «Энергию земляного червя» на стенде «Писатели Монмартра» в это воскресенье, 15 октября, в праздник сбора винограда[14].

Шел дождь, с полотняного навеса над нами уже начинало капать на книги, а покупатели подходили все реже. Я приметил очаровательную девушку в желтой футболке и пляжной панаме, державшуюся за поводок лабрадора — поводыря слепых. Она переходила от одного автора к другому, проводя рукой над книгами неспешно и сосредоточенно. Она напомнила мне гипнотизершу, месяц назад превратившую мой приступ экземы в бляшки псориаза.

— У вас хорошее дыхание, — сказала она в пространство, держа ладонь в десяти сантиметрах от моего томика. — Как вас зовут?

— Куинси Фарриоль. Здравствуйте.

— Вы известный?

— В этом квартале — да. Я начинающий.

— А меня зовут Луиза. Простите за мои глаза: у меня украли темные очки. В такую погоду это мог сделать только законченный садист.

Я выразил сочувствие и возмущение. Так поступить с незрячей! Она успокоила меня:

— Я злюсь только из-за цены, это были настоящие «рэйбэны». Я незрячая от рождения, так что ничего не потеряла. Мир прекрасен в моей голове.

Ее улыбка казалась средоточием жизни и до жути не вязалась с белым невидящим взглядом. Она убрала руку от моей книги.

— Не обижайтесь, но ваша обложка очень холодная. Совсем не идет к вашему голосу. Вам было бы лучше вон у того издателя. — Она указала подбородком на красочную иллюстрацию моего соседа слева. Такого рода обложки в «Портанс» презрительно именовали «салатом-нисуаз».

Я не удержался и полюбопытствовал:

— Вы видите пальцами?

— Это не совсем то слово. Цвета, знаете ли, как волны. Каждый испускает особую вибрацию. Вот здесь, например, я чувствую Магритта.

Я покосился на человека с птичьей клеткой вместо тела на обложке эссе социологини справа от меня, в данный момент отлучившейся в туалет.

— Сидеть, Улисс! Смотрите, как бы он не обслюнявил ваши книги.

— Ничего страшного, — сказал я, спихивая крупного лабрадора, который, положив передние лапы на стол, пытался облизать меня.

— Вы, кажется, ему понравились. У вас есть собака?

— Не совсем у меня, — ответил я, вспомнив ковер из буклированной шерсти, который обновлял, перед тем как прийти сюда, весь в шерсти афганской борзой.

— Вы не опубликованы шрифтом Брайля?

— Нет. Мне очень жаль.

Ее левая рука приблизилась к моему лицу, медленно задвигалась взад-вперед в десяти сантиметрах от моей кожи. Ощущение было такое, как если бы она меня ласкала.

— Вы, во всяком случае, любите женщин.

Это прозвучало как положительный аргумент в компенсацию моего цвета лица, напоминающего папье-маше, и пятен псориаза, от которых ее пальчики, должно быть, уловили не самые привлекательные вибрации. Ее указательный палец и штанина джинсов были испачканы краской. Я спросил, не художница ли она.

— Горячо.

— Галерейщица?

— Натурщица. Я позирую голой студентам Академии художеств. И частным образом в мастерских.

Я сглотнул, разглядывая ее маленькие грудки, выступающие под намокшей от дождя футболкой. И сказал, что тоже не отказался бы быть художником.

— Я никогда не позировала писателю. Вы бы хотели? Шестьдесят франков в час.

— Дешевле, чем на Пигаль, — заметил мой сосед, игриво подмигнув мне.

— Так ведь и работа другая, — ответила она и протянула мне свою карточку. — Если вдруг вдохновитесь… Могу прийти. Ладно, я пошла, Улисс просится домой. Он сейчас не в лучшей форме, терпеть не может дождь. Надолго не прощаюсь.

Я смотрел, как прихрамывающий лабрадор увлекает ее к улице Сен-Венсан. Он остановился, чтобы задрать ногу под фонарем, и резво рванул дальше, натянув поводок. Луиза ударилась о стойку строительных лесов. Я кинулся к ней посмотреть, сильно ли она ушиблась.

— Нет, спасибо, я привыкла. Старый он стал, реакция не та, забывает предупреждать о препятствиях. И обижать его мне не хочется. А если я скажу в ассоциации, у меня его заберут. Мы вместе уже одиннадцать лет.

Я предложил проводить ее.

— Только если вам в удовольствие. Терпеть не могу благотворительности.

— Тогда угостите меня стаканчиком.

— Лучше вы. Я никогда не работаю у себя дома.

— Идет, если вы любите водку. Ничего другого у меня нет.

— Это будет первая.

Она позировала для меня, когда бутылка опустела. Без всякого стеснения разделась перед моим столом, как в примерочной кабинке. В нескольких сантиметрах позади нее на стене красовалась эротическая фотография Полины, которую я приколол кнопками, отрезав Максима. Я занимался с ней любовью каждый вечер — по привычке, по лености. И вот другая обнаженная женщина появилась в этих стенах, настоящая. Я сам себя не узнавал. Мне было очень комфортно. Я находил это естественным. Ты видишь, а тебя нет. Не сравнивают, не судят, не сводят к образу.

Я писал ее тело. Я прочел ей четыре страницы сексуального предвидения, на которые она меня вдохновила. Она сказала:

— Ясное дело, это возбуждает. Но мне не понять: я девушка.

Я, как дурак, спросил почему.

— Не случилось. Художники, знаете ли, куда более абстрактны, чем о них думают. Но я обожаю видеть себя их глазами.

Я отложил листки, встал и обнял ее.

— Об этом мы не договаривались, — тихонько сказала она.

Я заметил, что это художникам нужна неподвижность, писатели же питаются движением.

— Я могу потанцевать, если хотите.

— Делайте, что вам хочется.

Она обхватила себя руками, напевая «Если твое имя меланхолия» Джо Дассена, томную и пронзительную мелодию. Я смотрел на нее.

Я воплотил ее хореографию во фразы. Она ударилась о шкаф. Я продезинфицировал ранку. Поцеловал ее. Через несколько секунд она ответила на поцелуй. Я почти не думал о Полине, занимаясь с ней любовью. Наших стонов не было слышно за отчаянным воем лабрадора, который перекрывали соседи, колотя в стены и потолок.

Она взяла с меня только за полчаса позирования.

Помимо проблем звукоизоляции, моя комнатушка была слишком мала для Луизы и ее собаки. Через неделю я съехал и поселился в ее двухкомнатной квартире на вилле Леандр, в дивном забытом тупичке на самой вершине Монмартра. Наши окна, затененные кустами сирени, освещали мягким светом лучшую осень в моей жизни. Мы расставались на рассвете после почти бессонных ночей, и у нас был целый день впереди, чтобы наши тела вновь набрались сил. Я отправлялся настилать ковры, она позировала, и мы встречались в сумерках, смывая под душем взгляды других мужчин с ее тела и следы клея с моей кожи. Это было похоже на счастье. Я даже почти заскучал.

С тех пор как мы стали жить вместе, ее лабрадор сильно сдал. Как будто позволил себе расслабиться, когда у хозяйки появился любовник. Он все хуже видел, и выводил его я. Я стал поводырем слепой собаки.

— Расскажи мне о телах женщин, которых ты больше всего любил.

Познав наслаждение, Луиза стала ненасытной. Но, помимо ее тела, я мог рассказать ей только об одном. Об одной ночи. О Полине. В остальном моя любовная жизнь была лишь набросками, бледными копиями и уступками. Ничто никогда не могло сравниться с этим коротким слиянием моих разрозненных фантазмов. Когда я рассказал ей под одеялом о дружбе-страсти, обломившейся мне в книжном магазине в Сен-Пьер-дез-Альп, Луиза спросила:

— И это все?

Чтобы избавить себя от ее разочарования, которое лишь бередило незавершенное воспоминание о Полине, я стал придумывать связи, пылкие, многочисленные и мимолетные, которые подпитывали ее возбуждение, а меня оставляли неутоленным в ее теле. Мне казалось, что все эти вымышленные любовницы предаются страсти с Луизой на моих глазах, и я чувствовал себя одиноким.

Максим вышел из тюрьмы в декабре 1998-го. Три строчки в рубрике «Коротко» в «Эко-дез-Альп»: приговор кассирован из-за процессуальных нарушений. Мадам Вуазен из дома престарелых в Армуаз-ан-Веркор прислала мне газетную вырезку с сопроводительной запиской: «Давно пора! Как вы поживаете?»

Именно на этот вопрос мне меньше всего хотелось отвечать. Два месяца назад Луиза ушла от меня к художнице, своей ровеснице. Обоюдная любовь с третьего сеанса позирования.

— Прости, Куинси, но я открыла для себя взгляд женщины.

Сообщение о разрыве не менее трогательное, чем ее первые слова на празднике сбора винограда. Как это часто со мной бывает, сопереживание пересилило горе. Я был счастлив за нее. Время от времени мы встречались за чашкой кофе. Она поселилась в мастерской художницы, роскошной мансарде на Монпарнасе. Поскольку там не было лифта, я остался на вилле Леандр с ее собакой.

Там-то я и получил в начале весны пересланное моим издателем уведомительное письмо из Оксфорда. Плотный картон, изящный курсив, на клапане адрес Полины в кампусе. У меня защемило сердце, когда я понял, что обе ее мечты наконец осуществились. Конверт говорил сам за себя: Максим свободен, я возобновляю учебу и выхожу за него замуж. Все хорошо, что хорошо кончается. Мне оставалось только порадоваться за них. Но я не вынес бы, попроси она меня быть ее свидетелем. Да и уехать из Парижа я все равно не мог. Улисс пропал бы без меня: он выл смертным воем, стоило мне уйти в другую комнату, а у меня не было средств нанять ему догги-ситтер. Я выбросил письмо, не вскрыв его.

И начались проблемы. Насколько философски я принял уход Луизы, утешившись с ее собакой в смехотворности нашей совместной жизни, настолько же меня пришибла мысль, что Полина и Максим воссоединились без моего участия и я больше никогда не буду им нужен. Любовный ли недуг или горесть дружбы, я чувствовал себя лишним и утратил вкус к жизни. Для кого мне жить, для чего?

А потом вдруг как будто что-то щелкнуло после трех недель глубокой депрессии, когда мой еле живой лабрадор обихаживал меня как мог, не позволяя себе умереть, хотя жестоко мучился, чтобы не оставлять меня одного. Я проникся. Я не хотел, чтобы Улисс унес с собой такой мой образ. Я принял холодный душ, выбросил бутылки с водкой и извлек на свет божий начало романа о Полине и Максиме. Этот текст никому больше не причинит вреда.

Наша история кончена. Я могу начать ее заново — на свое усмотрение, вновь пережить на свой лад, взять в свои руки контроль над событиями и власть над героями. Что еще я мог выразить искреннего, истинного? Это будет мой второй старт. Или моя лебединая песня.

Одним махом я переписал все начало. Мой рассказчик умер в тюрьме в первом же абзаце. И тут, словно желая укрепить мою решимость, пришло второе уведомительное письмо. Того же формата, в обычном конверте из крафтовой бумаги, присланное на адрес моего издательства из Монако. Адрес и анонимная приписка на клапане («Повторный УКОЛ: Мы рассчитываем на ТЕБЯ») были написаны рукой Максима, не узнать этот крупный почерк, изобилующий заглавными буквами, было невозможно. Монако… Вполне в его стиле как предсвадебное путешествие. «Повторный укол» разделил судьбу первой инъекции: отправился в мусорную корзину. Вы можете рассчитывать на меня, еще как можете. Но не таким образом.

Взяв больничный под предлогом внезапной аллергии на клей для коврового покрытия, я работал по пятнадцать часов в день, семь дней в неделю, в кухне, которую превратил в кабинет, перед фотографией Полины, приклеенной к холодильнику. Выходил только по нужде моей собаки, покупая по пути блинчик или хот-дог, которые мы делили на площади Тертр. Когда он совсем «обезлапел», я купил памперсы и стал заказывать пиццу на дом. Морально он чувствовал себя гораздо лучше. И я тоже: мне нравилось то, что я писал. Писал, смеясь, плача, удивляясь. Я исправлял действительность, сочиняя то, что могло бы быть приключением моей жизни. Стать единым целым с Полиной в память о Максиме.

Я дошел до страницы 145, когда действительность взяла верх.

Бар отеля «Вестин» пуст в этот ранний час. Я чувствую себя совершенно неуместным среди красного бархата и греческих колонн, с моим юношеским романом под мышкой и вибрирующим в кармане телефоном. Уже десять минут, как я должен быть на совещании в бухгалтерии.

Прежде чем уйти, я все же делаю два шага вперед, так, для очистки совести. Чтобы говорить себе потом, мол, да, я, как и сказал портье, ждал в баре. Не очень долго, не спорю, но шанс случаю я оставил — случаю, которому кто-то уже достаточно помог, чтобы привести меня на эту встречу, хотя она вряд ли состоится. У меня нет больше фантазии на мечты. И нет больше сил в них верить.

Я делаю последний шаг — и замираю, перестав дышать. Невидимая от входа, Полина сидит в нише в левом дальнем углу на большом красном диване, заваленном папками, между макбуком и айподом. С головой погруженная в работу. Меня она не видит. Длинные волосы скрывают ее лицо. Она в сером. В костюме, ничего не говорящем ни о ее теле, ни о ее сегодняшней жизни. Замужем, разведена, вдова? Деловая женщина или остепенившаяся обывательница? Или неудачница, как я, пытающаяся делать хорошую мину при плохой игре?

Вполоборота, на расстоянии пятнадцати метров, это срабатывает. Время остановилось. Ходы нашей разлуки как ветром сдуло, и мы вернулись к исходной точке. Но я уже не тот, кто писал о ней четырнадцать лет назад, в пляшущем свете от колышущихся сиреней монмартрского тупичка, между ее наготой, примагниченной к холодильнику, и предсмертными хрипами старого лабрадора под столом. Я уже не тот одинокий молодой человек, который еще надеялся или, по крайней мере, переписывал свою жизнь заново на бумаге, чтобы соединиться в вымысле с той, которую никак не мог забыть. Проклятый писатель стал менеджером в облицовочной фирме. Которая, скорее всего, обанкротится до конца года.

Я не могу встретиться с Полиной. Не так. Не сейчас. Я не хочу видеть в ее глазах свою неудавшуюся жизнь. Пячусь назад, почти не дыша. Покинув мягкий ковер, мои подошвы поскрипывают на мраморе галереи. Я резко поворачиваюсь, сердце мечется, как шарик электрического бильярда. Спешу на рысях в сторону холла. Удираю, как вор.

Под аркадами улицы Кастильоне замедляю шаг, собираюсь с мыслями, урезониваю себя. Пересекаю улицу Риволи и укрываюсь под старыми каштанами сада Тюильри. Прижмись лбом к дереву. Дыши. Совладай с эмоциями. Скажи себе, что она еще ждет по ту сторону улицы, что еще не поздно вернуться. Разобраться в своих страхах, в своих отказах и отступлениях. Укрепиться в решении.

И в конечном счете вновь отдаться во власть прошлому…

Это было в четверг, 17 июня 1999-го. Я возвращался с собачьего кладбища в Аньере, где похоронил Улисса, заплатив за три года. По двести евро за квадратный метр, на большее меня не хватило. О том, чтобы попросить поучаствовать Луизу, не могло быть и речи, она и так бесплатно предоставила мне квартиру, подаренную ей родителями. Мой кров над головой напрямую зависел от длительности ее связи с художницей с бульвара Монпарнас: ее счастье было для меня бесценно. Поэтому я скрыл от нее смерть пса. Она не хотела его видеть, уважая привязанность, которую он перенес на меня, и до сих пор все были довольны. Квартира была так полна моими героями, что недолго казалась мне пустой после ухода Улисса.

Припаркованная на авеню Жюно, на месте, отведенном для автомобилей доставки, у самого въезда в мой тупик, машина, которую я узнал бы из тысячи, внезапно повернула время вспять. Бутылочный цвет слегка потускнел, эмблема отсутствовала, но это был он, «Даймлер Соверен Дабл Сикс» Робера Сонназа. Наверное, отошел в числе прочего по завещанию в порядке компенсации. Или же Максим, продолжая козырять своей упертой верностью покойному президенту, купил его у наследников. Под рулем еще виднелось пятно крови, пропитавшей бежевый шерстяной ковер. Надо думать, уступили по сходной цене.

Держа возле уха большой мобильный телефон, он расхаживал по брусчатке моего тупика в тени сиреней.

— Да, да, адрес правильный, я там. Поспрашивал соседей, говорят, он уехал на метро в Аньер. Вроде бы не вылезает с кладбища, с тех пор как потерял подружку. Нет, нет, кладбище для собак. Подружка-то сделала ему ручкой, а у него осталась псина, — а, вот и он, я тебе перезвоню.

Он отключился, сунул телефон в карман и кинулся ко мне:

— Привет, писатель, рад меня видеть? Узнал? Ik ben de pleister! Твой пластырь, твой бальзам на сердце!

Он прижал меня к груди и с гордостью сообщил, что я совсем не изменился. Я был бы и рад ответить тем же. Он набрал десять кило, от длинных индейских волос осталась лысая макушка, окруженная редкими прядками. В костюме-тройке антрацитового цвета в белую полоску он походил не столько на мафиози, сколько на нотариуса. Но невероятная жизнерадостность, сиявшая в синих глазах хаски, делала его почти красавцем.

— Ну, что рот разинул? Полина тебя приглашает, я посылаю повторный укол, а ты даже не соизволил ответить!

Ошеломленный этим вторжением в действительность моего персонажа, да еще так мало похожего и на мои воспоминания, и на плод моего воображения, я промямлил, что он сам просил его забыть.

— Да, но это было до того. Теперь нам уже ничего не грозит. Жизнь в наших руках!

От него больше не пахло ветивером. Карвен, видно, остался в тюремном прошлом, свобода благоухала бергамотом и пряностями. Отстранившись, он принюхался ко мне.

— Это от меня пахнет, или у нас один и тот же парфюм?

— Habit Rouge от Герлен, — подтвердил я, ощутив укол в сердце.

— Я получил флакон к освобождению. Вот видишь! Если она хотела, чтобы мы пахли одинаково, значит, все еще дорожит тобой!

В устах будущего мужа этот изощренно оптимистичный вывод, произнесенный восторженным тоном, несколько озадачивал.

— Дрейфишь? Боишься снова запасть на нее, если увидишь, да? — улыбнулся он с видом психолога.

Я принялся защищаться так пылко, что сам себе удивился.

— В таком случае, почему не ответил? Ладно, понятно, ты занят по маковку, ты пишешь, но завтра ты свободен и поедешь, и не вздумай отказываться!

Я отчаянно пытался измыслить какое-нибудь весомое оправдание, как вдруг он произнес фразу, которая все изменила:

— Лучшая из выпуска, представляешь себе, Master of Computer Science![15]

Мой непонимающий взгляд остудил его пыл.

— Не выбросил же ты наши конверты, не вскрывая?

Я проблеял, что, когда пишу, не в состоянии разбирать почту. Вздохнув с облегчением, он достал из кармана приглашение. Между гербом Оксфордского университета и напечатанными буквами рукой Полины было написано:

Без Куинси и тебя лучший день в моей жизни будет пустым. Я рассчитываю на вас, мальчики, будьте непременно. I love you.

Я опустил листок, ужаснувшись, что такая новость прошла мимо меня и я сам разорвал эти слова.

— Тебе она наверняка написала что-то в том же роде, — успокоил он меня. — Только без Максима вместо без Куинси.

Я потерял дар речи. Полина и не думала выходить за него замуж, она приглашала нас на вручение диплома. Пять лет назад, принеся меня в жертву разрыву, на котором настоял Максим, она теперь ставила нас на одну доску.

Он взял мои щеки в ладони и возбужденно потер их.

— Это твоя победа настолько же, насколько и моя, дружище! Если бы ты меня не послушал, если бы не оторвал ее от меня, она бросила бы учебу, перебралась бы поближе к моей тюрьме и кем была бы сейчас? Заведующей парфюмерным отделом в Пуату-Шарант. — Он отпустил меня, чтобы насладиться моей реакцией, отступив на два шага. — Дипломница Оксфордского университета, черт побери, Фарриоль! Ты не можешь не приехать на ее graduation![16]

Я кивнул. Действительность вышла из-под контроля, но мечты, которые я выбросил из головы, вновь обретали плоть.

— Это с ней ты говорил по телефону?

— Ну да. Когда я позвонил ей по вопросам логистики, позавчера, она сказала, что ты ей не ответил. Вся испереживалась за тебя. Воображала, будто ты на химиотерапии, бомжуешь, burn out[17]… А больше всего беспокоилась, что ты поставил на ней крест.

— Но я послал ей два письма в Оксфорд, и они вернулись! Адресат неизвестен!

Он посмотрел на меня с недоверием:

— А ты что писал-то на конвертах? Univercity of Oxford?

— Да!

— Все ясно. Шишки, что по информатике, они в Oxford Brookes. Это другой кампус, они типа соперничают. Так что если не уточнишь, напишешь просто Оксфорд, то они не перешлют, а вернут. Со мной тоже так было в первый раз.

Глядя на мое опрокинутое лицо, он снова достал телефон и нажал на клавишу автоматического повтора.

— Полина, опять я. Он весь в переездах, не получил наших писем. Я ему все сказал, он где стоял, там и сел, передаю ему трубку.

Он бросил мне телефон, и я едва успел поймать его на лету. Тщетно пытаясь совладать с дыханием, поднес трубку к уху.

— Куинси? Я умирала от беспокойства! У тебя все хорошо? Ты меня не забыл, сможешь приехать?

Время сделало виток. Я лежал на старой раскладной кровати, обнимая ее нагое тело, а она рассказывала мне о Максиме.

— Ну отвечай же! — подбодрил он меня тычком.

Я повернулся к нему спиной, чтобы создать хоть видимость уединения. Закрыл глаза, слушая переливчатый голос, и на долю секунды вернулся в ту ночь в книжном магазине мадам Вуазен. Как будто мы только что проснулись там вместе.

— Ты ему не говори, но я по тебе скучала так же, как по нему, Куинси. Ты не представляешь, как я ждала письма от тебя, — но, с другой стороны, ты молодец, что сдержал обещание, и главное, что писал ему. Я так горжусь тобой, прости, я тебя заговорила, но это просто с ума сойти, до чего… Алло! Алло, ты меня слышишь?

Я не мог выдавить из себя ни слова, парализованный глуповатой улыбкой Максима, который, снова встав ко мне лицом, подбадривал меня движениями подбородка: мол, отвечай.

Кончилось тем, что он вырвал у меня телефон.

— Я тебе подтверждаю: он в порядке, он тебя не забыл, он приедет.

— Подожди…

Он резко развернулся ко мне, прижимая телефон к груди:

— Это слово я вычеркнул из своей головы. Я ждал пять лет, парень, ясно тебе? — И без перехода, прежним жизнерадостным тоном снова заговорил с Полиной: — Он тут чуть в обморок не хлопнулся, так его проняло, я тебе потом расскажу. Ладно, сейчас поведу его чего-нибудь выпить, чтобы пришел в себя, а ты давай наводи красоту к завтрашнему дню. Мы тебя целуем.

С довольным вздохом он убрал телефон и ткнул меня кулаком в солнечное сплетение:

— Все одно к одному, видишь, обалденно! Вы ведь здорово влипли из-за меня, и Полина, и ты. Да, да. Особенно ты. Ты был на волосок от больших неприятностей. Хорошо еще, что я запретил тебе публиковать мою историю, пока я не разгреб все это дерьмо.

Он обнял меня одной рукой за плечи и потащил к проспекту.

— Но теперь с этим покончено. Можешь спрашивать меня о чем хочешь, сегодня я кум королю! Шираковцы трясутся от страха, и правительство Жоспена тоже. Я держу их под колпаком — мне ведь достались все досье президента. Они отлично знают правила игры: если мне в чем откажут, я извлеку на свет божий такое… А хуже всего, что меня не купить. Я никогда ничего не просил для себя, только головы тех, кто убрал Сонназа перед самыми выборами.

— Так это было не самоубийство? — пролепетал я, пытаясь разобраться в выплеснутом на меня потоке информации.

— А как же! — фыркнул он, поморщившись. — Он совсем извелся из-за маленького полипа, испереживался за свой технополис, простить себе не мог, что ликвидировал все наркокартели в департаменте Рона-Альпы, а добили его «многие знания» о счетах избирательных кампаний Ширака и Балладюра. А вот я — я в порядке! Я все могу переварить! И всех их держу за жабры — правых, левых, центр и мафию, вместе взятых!

Он вдруг посерьезнел, схватил меня за руку, дождался, когда тротуар опустеет, и заговорил, понизив голос:

— Я не забуду, что ты для нас сделал, парень. Долг чести, ты знаешь, что это для меня значит. Хочешь орден Искусств и Литературы, передачу на Франс-Кюльтюр, кресло в Академии, должность директора культурных программ на Франс-2? Только скажи.

Я поблагодарил, не попросив ничего конкретного. Трудно сказать, сколько блефа или наивности было в его монологе туза. Во всяком случае, помимо вновь приклеившегося ко мне пластыря, я понял одну вещь: в одиночестве, иссушившем меня после смерти Улисса, мне нужен был друг. Что-то вроде старого кореша-однополчанина. Я не знал, какой будет моя встреча с Полиной, но пока она вновь стала связующим звеном между нами.

— Ты, верно, здорово переживал, что малышка Луиза тебя бортанула, — продолжал он, явно радуясь за меня. — Соседи мне рассказали. Вовремя я, а? Прокатишься в Англию, развеешься. И успокою тебя сразу: если хочешь Полину, оставляю ее тебе. Я-то до нее теперь недотягиваю. Лучшая из выпуска в Оксфорде и будущий Гонкур — вот это будет пара века!

Действительность вдруг настигла меня в сточной канавке на авеню Жюно. Завтра утром нам с Самирой предстояло настелить двенадцать паласов в офисном здании в Исси-ле-Мулино. Стройка века для нас. Премия, необходимая, чтобы заплатить моему дантисту. Я сказал Максиму, что не могу отвлекаться: я с головой погружен в роман, которого мой издатель ждет к концу месяца.

— Ну и что, возьми рукопись с собой, поработаешь в Евростаре. — Прежде чем я успел ответить, он открыл багажник «Даймлера». — Я заказал нам два места в бизнес-классе, тебе никто не помешает. Выезжаем завтра в восемь часов.

Багажник оказался битком набит чемоданами, чехлами с одеждой, папками и всевозможной снедью — похоже было, что Максим жил в машине. Он закинул на плечо саквояжик, взял большую дорожную сумку от Черутти и повел меня к моему дому.

— Я забронировал номер в «Гeopгe V», но если ты можешь меня приютить, тогда уж лучше у тебя. А то всю дорогу в отелях, обрыдло. И мне надо уйму всего тебе рассказать. Черт, до чего же я рад тебя видеть, ты не представляешь! Знал бы ты, чего мне стоило помешать тебе написать обо мне, но пока я не заполучил досье, ты рисковал головой, — постойте, мадам, я придержу вам дверь.

Он помог консьержке вынести мусор, после чего похвалил моего пресс-секретаря, мол, правильная дамочка, своих не сдает: она отказалась дать ему мой новый адрес, и ему пришлось просить Полину взломать базу данных авторов издательства «Портанс». Я даже не отреагировал, огорошенный его предыдущей фразой.

— Живешь на халяву, ни тебе квартплаты, ни налога, ты все понял в жизни, — продолжал он на лестнице. — Клевая хаза.

Я предупредил его, что никогда не принимаю гостей: в квартире ужасный беспорядок, и у меня нет второй кровати. Он успокоил меня: прожив пять лет втроем на девяти квадратных метрах, не привередничают.

— Но тебе было бы лучше в «Георге V»… — робко начал я, доставая ключи. — Это же один из самых роскошных отелей в Париже.

Он взял меня за руку и вставил ключ в замочную скважину.

— Настоящая роскошь, старина, — это когда можешь выбирать, с кем тебе жить. Все остальное — вопрос декора.

Уловив смущение в моем взгляде, он подбодрил меня тычком и бросил свою сумку на диван в гостиной.

— Ты правду сказал, бардак еще тот. Если тебе удается не заблудиться во всех этих бумажках, ты герой! Давай угости меня пивом, и я поведу тебя ужинать.

Он без приглашения прошел на кухню, где была разложена моя рукопись. Взялся за ручку холодильника и замер перед фотографией голой Полины на четвереньках.

— Вот оно как, ты сохранил на память! — обрадовался он. — Хороша она была все-таки в койке, ничего не скажешь… я — то думал, что со временем приукрасил.

Ностальгически вздохнув, он провел пальцем по контуру ее грудей, словно бы парящих над простынями. Потом повернулся ко мне с насмешливым сочувствием, показывая кусочек члена, который мои ножницы отрезали у лона Полины:

— Себя-то ты не очень любишь, а?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять его слова. Он подумал, что фотография сделана автоматической съемкой. Я тихо сказал: — Это был не я, Максим. Снимок сделан снаружи, телеобъективом.

Он нахмурил брови, наклонился к фотографии, едва не уткнувшись в нее носом.

— Постой, постой… Это у нее в Гренобле, ага! Ты застукал ее с другим, пока я сидел? Да?

Но когда это было?

Его губы кривились в вымученной улыбке, какой я прежде у него не видел. Этакая показная беззастенчивость, побуждающая к обидным откровениям. Я успокоил его:

— Это не другой, Максим. Это ты.

У него отвисла челюсть. Казалось, это ранило его больнее, чем если бы Полина тайком изменила ему. Наконец он сглотнул, положил холодную руку мне на плечо и заключил, чтобы разрядить атмосферу:

— А ты, стало быть, отрезал мне конец. — Я уточнил, что снимок был в отчете частного детектива, приложенном к его судебному досье, которое я получил через анонимного посредника. Он стукнул кулаком по фотографии так, что отлетел магнит, державший ее на холодильнике.

— Как же я был прав, черт побери! Знал ведь, что они возьмутся за нее, если я не сделаю вид, будто она мне по фигу! И где он, этот отчет?

— Я все послал в «Канар».

— Чего? Да ты больной на всю голову!

— Кроме фотографии. Я думал, что правильно делаю… Они ничего не напечатали, не беспокойся.

— Тоже мне, удивил. Но ты оставил себе дубликат!

— Нет.

Он медленно провел рукой по лицу.

— Твою мать. Что там было, в этом отчете?

Про президента и про меня?

Я напряг память, чтобы опять что-нибудь не ляпнуть.

— В общих чертах, наркоторговцы заплатили тебе, чтобы ты его убил в 1981-м, но он тебя перевербовал…

Его кулак обрушился на стол с такой силой, что листки моей рукописи рассыпались по полу.

— Враки! Мне было девятнадцать лет, и я хотел угнать его тачку со стоянки ресторана, где гуляла свадьба, вот и все. Только он свалил с праздника раньше, чем я думал, со своим тогдашним водителем, итальяшкой, и тот кинулся на меня с ножом. Я-то умею за себя постоять, так двинул его ногой, что он сам на этот нож напоролся, да еще и толкнул своего патрона, и тот раскроил себе черепушку о радиатор «Даймлера». Вот тут-то я его и узнал. Робер Сонназ! Ну влип так влип! Это же он спас «Ассоциацию Маршероль», где мой папаша был вратарем. Извини, я не нарочно.

Осознав масштаб бедствия, он собрал с пола листки и принялся складывать их по порядку, невзирая на мои протесты.

— Короче, сел я за руль и повез их в больницу По дороге все умолял президента простить меня. Рассказал ему всю мою жизнь, как папаша запил горькую, после того как выбил мениск, как старший брат меня лупил, как я завербовался в семнадцать лет в альпийские стрелки, как мыкался, когда меня из армии турнули за то, что вступился за гомика и отмутузил двух унтеров. И он, вместо того чтобы подать жалобу, возьми и найми меня вместо того итальяшки.

Покончив с уборкой, он опустился на стул, упершись локтями в мои листки, и с умилением вздохнул:

— Он дал мне шанс, что тут скажешь. Вправил мне мозги, спас меня… Без него я бы так и остался мелкой шпаной. Я обязан ему всем.

— Но кто прислал мне это досье, Максим? Его друзья или его враги?

— Знай ты их, понял бы, что большой разницы нет.

— Ты думаешь, я дал маху с «Канар»?

Он закрыл тему, сказав, что, так или иначе, это древняя история: он свел счеты со всеми, кто мог доставить нам неприятности. Это «нам» усилило тревогу, охватившую меня задним числом. Он убрал локти с рукописи, разгладил листки, точно простыню расправил, и вскочил со стула, хлопнув в ладоши:

— Ладно, сегодня все не важно, кроме нас троих! И предупреждаю тебя, писатель, сегодня вечером ты заново впишешь меня в настоящую жизнь! Давай-ка мне Париж by night![18] Все лучшие кабаки!

На самом деле не я ему, а он мне открыл город, в котором я прожил семь лет. «Каспийская икра» на площади Мадлен, панорамный ресторан на втором уровне Эйфелевой башни, «Кастель», «Режин», «Элизе-Матиньон»… Все храмы ночного Парижа, которые он обходил в свое время по средам вечером, уложив спать Робера Сонназа, в ту пору, когда тот заседал в Финансовой комиссии Национальной ассамблеи.

Наличные текли рекой из его карманов, чаевые превосходили суммы счетов, он орал «Да здравствует Республика!» на спящих улицах и раздавал конверты бомжам, горланя на мотив «Марсельезы»: «О фонды тайные Отчиииизны!..»

На рассвете, пьяный в стельку, он усадил меня на заднее сиденье «Даймлера», величая «президентом».

Без двадцати семь я обнаружил себя в своей постели, разбуженный внезапно поставленным мне на колени подносом с кофе и круассанами.

Вспомнить, как я здесь оказался, не удавалось.

— Ну ты если загуляешь, то отрываешься по полной, — похвалил он меня. — Давай пошевеливайся, поезд ждать не будет!

Он не дал мне времени даже собрать чемодан. Я только и успел, что рукопись упаковать. Он достал из чехла с маркой Черутти костюм — точно такой же, как у него, только на два размера меньше. Пока я принимал душ, он выгладил его утюгом, извлеченным из саквояжа.

На Северном вокзале я едва успел отлучиться в телефонную кабину, чтобы позвонить в «Клиши-Палас» и сказать Самире, что я прикован к постели приступом гастрита.

Посреди сада Тюильри я точно так же предупреждаю моего потерявшего голову бухгалтера, что застрял в скоростном метро. Самоубийца бросился на пути.

— Но я слышу птиц!

Большим пальцем свободной руки я зажимаю микрофон трубки. Врать я так и не научился.

В таких вещах. Севшим голосом бедолага сообщает мне, что меньше чем через час у нас встреча с человеком, от которого зависит наше будущее. А у нас ничего не готово с оправданием ошибок по налогам и социальным отчислениям.

— Созвонимся, — говорю я и отключаюсь.

Решительным шагом выхожу из сада, вновь пересекаю улицу Риволи по направлению к отелю «Вестин». Я еще ничего не решил. Первым делом зайду в туалет, приведу в порядок лицо, имидж, душу. Постараюсь показать Полине презентабельный облик. По крайней мере, перемены — пусть и не превосходящие ее собственные.

Мое отражение в тусклом зеркале над раковиной вполне может создать видимость. Я, пожалуй, выгляжу лучше, чем прежде. Не такой хлипкий, не такой бледный, мускулы нарастил. Я лучше питаюсь, загораю на террасе, занимаюсь греблей. Все объяснимо. Ничто не отражает мой внутренний крах. Это мое везение. Или опасность лжи без завтрашнего дня. Что осталось от человека, которого она любила? Какую мечту я еще могу ей подарить, если за этим она пришла?

Открывается дверь, толстый азиат в колониальном костюме, встав рядом со мной, моет руки. Я быстро забираю со столика роман, на который попали брызги. Запираюсь в кабинке, сажусь на крышку унитаза. Мягкий свет, тихая музыка, неплохие гравюры. Пахнет сандаловым деревом с ноткой корицы. Выиграть время. Найти ориентиры. Вновь ввязаться в гонку. Вернуться назад, да, опять, чтобы найти в себе силы идти вперед.

Редки дни, когда я не переживал бы заново абсолютное счастье и столь же абсолютную драму нашей последней встречи. Но она — вправду ли ей хочется вновь пробудить все это между нами? Может ли она, в силах ли? Да, она подала мне знак. Буду рада с тобой увидеться… Мне ли защищать ее от нее же самой?

Поездка в Оксфорд осталась в памяти как один из самых сумбурных моментов моей жизни.

Уже на Северном вокзале Максим взял дело в свои руки и обходил очереди, размахивая карточкой Министерства внутренних дел:

— Служба безопасности, спасибо.

Он распорядился открыть уже закрытые двери поезда и «эвакуировал» наш вагон, объясняя всем пассажирам, что конвоирует опасного преступника.

— Так ты сможешь спокойно писать.

Он сел напротив меня и с выражением дегустатора спросил, каков сюжет моей книги. Мой уклончивый вид подсказал ему ответ.

— Постой, так это я? Ты пишешь о нас, о Полине? Гениально! Ты имеешь право, теперь это мне не помешает, наоборот! Рассказывай.

Я ответил — как мог твердо, — что он все прочтет, когда я закончу.

— Но постой, тебе же не хватает уймы ключей, чтобы понять героя! Ты ничего обо мне не знаешь!

— Это роман, Максим. Оставь за мной право на вымысел.

— Ладно, пусть, но я должен быть взаправдашним.

— Правда в романе не имеет ничего общего с точностью фактов.

— Да, но если я знаю, что это враки…

— Я пишу не для тебя.

Он надулся. Взял газету с проезжавшей мимо тележки и погрузился в чтение спортивных страниц, хмуро жуя жвачку. Я достал незаконченную главу, попытался восстановить нить повествования, собраться с мыслями. Это был чистой воды сюрреализм — выводить героя, сидя меньше чем в метре от его прототипа, воскрешать прошлое, деля настоящее. Не стоило ли вставить в роман условия, в которых я сейчас писал?

Он вдруг опустил газету:

— А моя встреча с Полиной? Ее ты не можешь выдумать. Вот как это было. Я сопровождал президента на съезд…

— Она мне рассказывала.

Он замер с поднятой рукой.

— Но тебе нужна моя версия, чтобы дополнить ее рассказ. Какой смысл иметь двенадцатицилиндровый двигатель, если ездишь только на шести цилиндрах? Прочисть клапаны, парень. Пользуйся, пока я тут.

Я со вздохом взял блокнот и записал кое-какие словечки из лирического описания его чувств и чувств Полины, когда любовь с первого взгляда настигла их обоих в Антибском порту. Две версии ни в чем между собой не различались.

— Она изменила всю мою жизнь, понимаешь, и в то же время вернула мне детство. Я называл ее mijn zootje… Это значит «моя сладкая», «моя сахарная». Так называла меня мама дома, до того как… до того как все полетело в тартарары. Ну да ладно, про это не пиши, не надо. Они ведь еще живы, мои родители, хоть и не приехали ни разу ко мне на свидание. Нечего сыпать им соль на раны, дело прошлое, я в порядке. Они получают денежный перевод каждый месяц, вот так. Главное — Полина. Знаешь, я всегда был ей верен. После нее трахался только с профессионалками.

Он склонил голову, акцентируя мое внимание на этой самоотверженности. Я одобрительно покивал. Он спросил:

— А ты?

— Я — нет.

— Но она… ты же не нашел, надеюсь, никого лучше? Ты еще сохнешь по ней?

Мое молчание и взгляд, отведенный в темноту туннеля, ответили за меня.

— Потому что она до сих пор к тебе неровно дышит, имей в виду! — продолжал он строго, словно подчеркивая, что я не имею права играть с чувствами Полины. — Я остался в ее сердце, но ты много значишь для нее.

Мне удалось спросить достаточно равнодушным тоном:

— Это она тебе сказала?

— Нет, но это и так понятно, точно тебе говорю.

— Вы виделись, после того как ты вышел из тюрьмы?

— Нет. Ее надо беречь, Фарриоль. И боже упаси, не разочаровать.

По серьезному, многозначительному тону Максима я понял, что эта рекомендация включает и его.

Приехав на вокзал Ватерлоо, мы сели в метро до Марбл-Арч. Он вывел меня на поверхность, заставил бегом пересечь оживленный перекресток. Велись дорожные работы, мостовая была взломана, стоял грохот; мы пошли вдоль Гайд-парка под моросящим дождем в дыму автобусов, которые оспаривали друг у друга временные стоянки между оградой и рвом, не соответствовавшие их номерам.

— Наш девятый, в самом конце, вон там, красно-синий, — проорал он мне в ухо, перекрывая тарахтенье отбойных молотков. — Он отчаливает, ну и ладно, время есть, словим следующий через двадцать минут. Пойдем пока, я угощаю.

За покрытым клеенкой столиком пакистанской закусочной он заказал нам две пинты «Гиннесса». Он, казалось, так хорошо знал маршрут и местность, что я спросил его, сколько раз он сюда приезжал.

— Только один раз, на разведку. До того, как получил приглашение. Хотел узнать, вправду ли она счастлива или привирает.

— В каком смысле?

— Она-то не переставала мне писать.

Я воспринял это как упрек. И зря.

— Ты не представляешь, как мне было лихо, — вздохнул он, ставя на стол пустую кружку. — Я читал ее письма, когда оставался один в камере, в час прогулки. Она рассказывала мне про свою жизнь в кампусе, про свои исследования, про экзамены, про подружек… Издевалась над студентами, которые ее клеили. Признавалась, что крутила иногда романчики, что ее мучила совесть из-за меня, спрашивала моего мнения. Чтобы я был в ее жизни. Чтобы выдержал. На крайняк я был для нее чем-то вроде интимного дневника. Когда я вышел, первым делом помчался в Оксфорд. Только не говори об этом ей!

Не прерывая исповеди, он щелкнул пальцами, чтобы официант повторил заказ.

— Я ей не показался. Просто посмотрел, где она живет, с кем тусуется, понаблюдал на расстоянии… А что, по-твоему, мне было делать в этом мире, мне-то? Университетская элита, столпы мировой информатики… А мужики там, вот увидишь, даже не яйцеголовые, все как один чемпионы по гребле, в кашемировых свитерочках на плечах. Еще и покрупней меня будут, но без единого лишнего грамма. И какой бы я имел вид перед ее дружками? Доходяга только что из тюряги. Я уехал в тот же вечер. Не хотел, чтобы она меня стыдилась.

— А сегодня тебя это не останавливает?

— Она меня пригласила. И потом, ты со мной.

Слова, произнесенные как нечто само собой разумеющееся, кольнули меня. Итак, я вдруг стал его фоном. Этаким интеллектуальным гарантом.

В Oxford Tube, роскошном двухэтажном автобусе, курсирующем между Лондоном и кампусом, я устроился в рабочем закутке за столиком в форме фасолины. И писал, не поднимая головы, под храп Максима. Я исписывал страницу за страницей диалогами и сюжетными поворотами в свете нашей нынешней ситуации, отрываясь и глядя на английские пейзажи, когда искал слово или обдумывал ассоциацию. Я описывал по горячим следам поездку, мои эмоции, мои надежды, мои сомнения через взгляд моего персонажа, мирно похрапывавшего рядом.

Когда мы въехали в большой средневекового вида город, где церкви чередовались с pubs и colleges[19] из кирпича, увитыми плющом, в окружении огромных парков в самом центре, Максим проснулся. Он достал свой план, на котором записал название отеля, и спросил, говорю ли я по-английски. Я в ответ только поморщился: в лицее я выбрал первым языком немецкий.

— А я выучил в тюрьме. Поможешь мне с произношением.

Нам понадобился почти час, чтобы отыскать Рьюли-Хаус: с моим произношением мы метались из квартала в квартал, следуя указаниям местных жителей. Наконец один студент-кореец направил нас на Веллингтон-сквер, маленькую квадратную площадь вокруг миниатюрного леса, обнесенного решетчатой оградой. Весь жилой массив принадлежал университету, это было что-то вроде гостиницы для родственников студентов, приезжавших на спортивные соревнования или вручение дипломов.

— Miss Pauline Sorgues has reserved a suite[20], — заявил Максим на своем английском, звучащем как фламандский.

Я перевел. Служащий Department for Continuing Education, что-то вроде вожатого в летнем лагере, с любезной улыбкой выдал нам большой ключ с привязанной к нему на ниточке пластмассовой этикеткой. Разобрав на ней адрес, Максим вышел.

Я с опаской последовал за ним под дождем вниз по крутой лестнице, ведущей к подвальной двери. Если наше место в сердце Полины соответствовало предоставленному крову, было из-за чего встревожиться.

Но едва открылась дверь, как тревогу сменил восторг. Это была настоящая квартира в сотню квадратных метров, с кухней и гостиной, выходящая в огороженный садик. В конце мощеной аллеи стол и пять стульев были расставлены в тени ракитника, желтые грозди цветов которого смешивались с белыми и голубыми глициниями, обвивавшими беседку. Мы переглянулись, очарованные своеобразной прелестью этого жилища. Единственная наша оговорка касалась спальни, где две одинаковые узкие кровати стояли по обе стороны от опускного окна, смотревшего на подвальную лестницу.

— Я храплю, — предупредил меня Максим. — На острове Ре мои сокамерники ночи напролет свистели мне в ухо.

— Я лягу на диване в гостиной.

— Или я. Он двуспальный. Погоди, посмотрим, кто из нас выйдет победителем.

Он плюхнулся на одну из кроватей, попрыгал, пробуя пружины.

— Тебе будет здесь хорошо, Фарриоль. Знаешь, я уж был готов уступить тебе дорогу, но теперь передумал. Я буду бороться.

Он вскочил на ноги, встал передо мной. Я ответил на его взгляд, вконец растерявшись. Сегодня это кажется мне невероятным, но под таким углом я ситуацию не рассматривал. Мы стали соперниками — это было так далеко от отношений, которые установила между нами Полина. Мы мерились взглядами, точно два неразлучных оленя, сцепившихся рогами из-за оленихи в период гона.

Зазвонил его мобильник. Он взглянул на экран и ответил, повернувшись ко мне спиной:

— Да, mijn zootje, мы уже в отеле, скоро будем. Записываешь? — Последнее слово было адресовано мне. — Автобус номер восемь на углу Корнмаркет-стрит, в сторону Брукс-Юниверсити, остановка Джипси-лейн, и спросить The main entrance[21], — продиктовал он мне.

Потом, помолчав с минуту, он бросил мне трубку, которую я едва не уронил. Сердце мое бухало, как колокол Вестминстерского аббатства, когда я поднял телефон и унес в гостиную. Сев на диван, я поднес его к уху, медленно, чтобы продлить ожидание, сохранить высокую ноту предстоящего разговора. Теплым, прочувствованным тоном тихо произнес:

— Я буду так счастлив снова тебя увидеть, Полина. Особенно сегодня, особенно здесь… Как поживаешь?

— Мне некогда, я заканчиваю одеваться. Он не слишком набрался, все в порядке?

Удержавшись от улыбки, я посмотрел на Максима, который вошел вслед за мной, метя свою территорию.

— Нет, нет, все хорошо.

— Ты уж присмотри за ним, ладно, приструни, если что. Я рассчитываю на тебя. Прости, меня ждут на репетиции церемонии, скоро увидимся, это гениально, что ты смог приехать. Целую. — Я замер с мобильником у уха. И что же в этом было «гениального»? В каком качестве я был приглашен на ее graduation — дуэньи ее парня, блюстителя трезвости, сопровождающего лица? I love you в приглашении дало мне понять, что она все еще, выражаясь словами Максима, неровно дышит ко мне. Но, судя по всему, дыхание ее было вполне ровным.

— Что «хорошо»? — холодно осведомился Максим.

— Содержание алкоголя в твоей крови.

Как ни странно, агрессивность моего откровения сразу разрядила атмосферу.

— Вот таким ты мне больше нравишься! — обрадовался он, хлопая меня по плечам. — Давай сюда пиджак.

Он достал утюг, привел в порядок нашу измятую в поездке одежду, и мы побежали к автобусу на угол соседней улицы.

После функциональной стерильности филологического факультета в Меце я не был готов к фольклору старейшего из английских университетов. Гербы, медали, пергаментные дипломы, тоги и черные шапочки выпускников, профессорские мантии, расцветкой смахивающие на оперение канареек, синиц или попугаев, — все это, совершенно неуместно выглядящее в стеклобетонном декоре хай-тек, — Оксфорд Брукс. Последыш в семействе заповедников местных мозгов, вотчина искусственного разума.

Сотня студентов в красных и синих галстуках поверх завязок капюшонов выстроилась в помещении, именуемом в пригласительной карточке The Ball-room и похожем на танцзал где-нибудь в предместье. Мы сидели на балконе, среди родственников с видеокамерами.

— Вон она, смотри, пятая во втором ряду, видишь?

Я заметил Полину еще раньше, но из деликатности сделал вид, будто ищу ее взглядом.

Когда она поднялась на сцену, чтобы получить свой диплом, мы взялись за руки, словно это была наша дочь. Потом аплодировали что было сил: слабенькие вежливые «браво» при ее появлении были несоизмеримы с бурей оваций, которую устроила предшественнику, своему лауреату, африканская община.

Она прошла, прямая как струна, на своих высоких каблучках к декану, который был ниже ее на голову. Он вручил ей диплом и тепло поздравил. Она поклонилась, потом, подняв голову, огляделась с растерянным видом.

«Мы здесь!» — заорал Максим, но его крик потонул в овации, которой встретили рыжую девицу с кроличьими зубами. Полина о чем-то спросила декана. Он ответил, широко улыбнувшись, но явно ее не удовлетворил. Покинув сцену с дипломом в руке, она не сразу нашла выход.

Когда закончились официальные речи, нам наконец удалось протиснуться сквозь толпу за кулисы. Привратники в шляпах с перьями перенаправили нас на празднично оформленный газон, где перед полосатыми шатрами, в которых расположился буфет, родные встречали своих лауреатов. Щелкали фотоаппараты, запечатлевая традиционное бросание шапочек. Я заметил, что Максим дуется, и осторожно поинтересовался, в чем дело. Ответить он не успел: Полина бросилась в наши объятия. Поцелуи — меня в правую щеку, Максима в левую.

— Какое счастье, что ты приехал, Куинси!

— Мне пришлось попотеть, — встрял Максим.

— Тебе полезно, — ответила она, ткнув его кулачком в раздобревший бок.

Он промолчал, не зная, как на это реагировать.

— Вы бы испортили праздник, если б подвели меня, — продолжала она веселым тоном, звучавшим чуточку фальшиво.

Вблизи были заметны легкие морщинки у ее век. Она носила линзы. Должно быть, испортила глаза за монитором. В остальном же ее красота выглядела менее зрелой, менее продуманной, менее серьезной. Перед ней нынешней, в парадном одеянии выпускницы Оксфорда, я робел меньше, чем перед прежней, двадцатилетней, в чулках в сеточку и луноходах, но взволновался, увидев ее воочию после столь долгого визуального сожительства с ее ягодицами.

— Заметили, какого маху я дала, когда получала диплом?

— Ты о чем? — буркнул Максим, все еще хмурясь.

— Другие, уходя со сцены, садились на разные места, и я, растерявшись, спросила декана: «Where should I go now?»[22] — а он ответил мне с улыбочкой: «Wherever you want»[23]. Понимай: с таким дипломом перед вами открыты все двери, в чем проблема?

Я вежливо посмеялся, Максим же по-прежнему смотрел исподлобья.

— Познакомьтесь, это Эмерик де Вернуай, — продолжила она, повернувшись к подходившему к нам атлету в тоге.

Он мог бы быть ее братом. Тот же рост, тот же взгляд, та же светлая кожа, тот же наклон шапочки. Завиток-запятая над очками Супермена-младшего.

— Твои французские друзья, я полагаю? — сказал он ей коктейльным голосом и, пожимая нам руки, тряс их в точности одинаковое количество времени. — Очень рад. Полина мне о вас рассказывала. Куинс и Макси, да?

— Почти, — отозвался второй упомянутый с ледяной холодностью. — А вы из одного класса? — В каком-то смысле, — снисходительно улыбнулся Эмерик. — Она мой бином[24].

— Ваш французский неплох, — заметил Максим. — Особенно произношение.

— Но я и есть француз!

— Ах, вот как? Вы откуда?

— Бургундия. Кот-де-Нюи. А вы?

— Пуату-Шарант. Централ Сен-Мартен.

Собеседнику это явно ни о чем не говорило. Полина, подняв бровь, покосилась на меня, призывая сменить тему.

— Вы не знаете? — не унимался Максим, сладко улыбаясь и меряя бинома взглядом.

— Признаться, нет. Где это?

— Остров Ре.

— Чудное место. Я как-то провел там каникулы.

— Я тоже. Вообще-то, я только что из централа.

— Инженер?

— Зэк.

Явно не понимая, шутит он или говорит серьезно, дипломник с той же улыбкой повернулся ко мне:

— А вы — вы, кажется, пишете, да? Специализируетесь в какой-то определенной области?

— В ковровых покрытиях.

Экс-пансионер централа с острова Ре покатился со смеху, радуясь, что я принял его сторону, поддев бинома. А я просто не нашел способа проще нейтрализовать его.

— Счастливо, — сказал нам бургундец и взял курс на пару профессоров в яблочно-зеленом и малиново-розовом, которые шутили со свитой раскрывших рты лауреатов.

— В этом не было необходимости, — заметила нам Полина, кривя рот. — Увидимся позже.

— Это же надо так измениться, — прошипел Максим сквозь зубы, едва она повернулась к нам спиной. — Видал, как нос задирает, прямо Бордо-Шенель. Помнишь рекламу паштета: «У нас разные це-е-енности». Мне плохо, Фарриоль. В письмах она просто морочила мне голову.

— Нам тоже стоит проявить гибкость, — вступился я.

— Я так и знал, что она будет стыдиться меня! Надо было отправить тебя одного.

— Зачем ты так? Она взволнована нашей встречей, вот и все. Но мы и правда немного не вписываемся в контекст…

— Она даже не носит больше свои куай-цзу, — пожаловался он с видом побитой собаки.

— Свои?..

— Палочки из китайского ресторана! — взвился он, раздраженный моей непонятливостью.

Тут я вспомнил две длинных иглы из светлого дерева, которыми были заколоты волосы Полины, когда она занималась любовью на мне.

— Это был наш символ покруче трусиков, — продолжал он печально.

И я услышал рассказ о том, как за ним пришли полицейские между китайскими блинчиками и свининой-лаке. Он отдал свои палочки Полине, сказав ей, чтобы поела за двоих: это недоразумение, к десерту он вернется.

— Все время, пока я был в тюрьме, она носила их как заколки для волос, сама мне говорила, — с горечью подчеркнул он.

— Но теперь ты на свободе, это уже никакой не символ.

— Все равно. В такой день, как сегодня, и когда я в зале, она могла бы выйти с палочками. Нет? Для меня.

— Максим… Все-таки не ты герой этого праздника.

— Да знаю я… Несу чушь, не обращай внимания, дурак я.

И он осушил седьмой или восьмой бокал шампанского, которое разносили на подносах.

— Она с ним, как ты думаешь? — снова заговорил он, сверля ледяным взглядом Супермена-младшего.

— С какой стати? — проскрежетал я. — Он красив, хорошо воспитан, умен — что у них может быть общего?

— У меня ум за разум зашел. Он, должно быть, гей. Вот ты бы назвал свою кралю «биномом»?

— Нет, но я-то литератор.

— Я хочу удостовериться.

И не успел я его удержать, как он метнулся к лауреату, беседовавшему с Полиной и двумя профессорами в ярких мантиях.

— Вернуай — произносится Вернуй? — выпалил он, развернув его к себе лицом.

— Прошу прощения?

— Улица есть в Париже — пишется Тремуай, а произносится Тремуй. Вы не родственники?

— Насколько я знаю, нет, — добродушно протянул бином.

— Пересмотри свое генеалогическое дерево, Рикетт, тебе ветви не хватает.

— Меня зовут Эмерик, мсье. Не надо феминизировать, мне это не нравится.

— Да ну? Ты не любишь гомиков?

— Я не брошу в вас камень, но не считайте свои наклонности нормой.

Полина повернулась ко мне, паника смешалась в ее взгляде с укоризной. Я пришел на выручку Максиму, сказав, что он бельгиец. Первое, что пришло мне в голову, чтобы уйти от скользкой темы.

— Максим Де Плестер! — рявкнул он в подтверждение прямо в лицо предполагаемому сопернику.

— Валлонская знать? — осведомился тот с насмешливой почтительностью.

— Нет, фламандское быдло. Нарываешься, Вернуй?

— Sorry, — извинилась Полина перед двумя киберпрофессорами, которые, приветливо улыбаясь, пытались постичь поведение Frenchies[25].

Она взяла нас обоих под локти и увела из шатра.

— Меня все это достало не меньше, чем вас, мальчики, но это мой университет и мое будущее. Ясно? — Указав на яблочно-зеленого и малиново-розового, она пояснила: — Вот он разработал шпионские программы, а она — крупнейший в мире специалист по прослеживаемости алгоритмов. Они мои научные руководители, так что дайте мне делать дело, а я приду к вам в Рьюли-Хаус в девять часов. Приготовьте праздничный стол, я сегодня ужинаю с вами. И поэтому сейчас прощаюсь. Вуе.

Она повернулась на каблуках, взметнув тогу, приоткрывшую восхитительные ножки. А мы, два дурака, стояли, глядя, как она возвращается к светилам планеты Веб.

— Мы карлики, — тихо сказал Максим.

— Но в нас есть своя прелесть. Вот тебе и доказательство.

— Ладно, пошли затоваримся.

Он обнял меня за плечи, и мы, покинув университетский мир, вернулись к цивилизации.

Ровно в девять внизу нашей подвальной лестницы раздался звонок.

— Черт, она слишком рано! — всполошился Максим, сражавшийся с майонезом, который так и норовил свернуться.

Напуганные флуоресцентными цветами английской пищи, мы в конце концов купили трех замороженных омаров, и теперь они томились в кастрюльке с маргарином. Я вынул руки из огуречного салата, где пытался отыскать крышечку от бутылки с уксусом, и пошел открывать Полине.

На ней было узкое шелковое платье сиреневого цвета, в руках бутылка бургундского. Готовый вот-вот рассыпаться узел волос был скреплен китайскими палочками. Она легонько поцеловала меня в губы.

— То-то Максим будет рад, — сказал я невпопад, силясь совладать с волнением.

— Японский бог, мать их за ногу, я понимаю Столетнюю войну! — отозвались эхом стены кухни.

— С ним… все в порядке? — встревожилась она, красноречиво прищурившись.

— Все, кроме майонеза.

— Предупреждаю вас: это будет кетчуп-горчица, — объявил Максим, выходя к нам в коридор. — На отработанном масле хрен чего приготовишь, это ж надо! Привет, любовь моя. Я тебя даже не поздравил.

Он облапил ее и впился в губы поцелуем в лучших французских традициях. Она не противилась, передав мне бутылку вина.

— Вот как, он еще и вино делает? — напрягся я, взглянув на этикетку.

Максим оторвался от Полины, чтобы прочесть через мое плечо.