Сборник рассказов, посвященных жизни цирков в Америке и в частности Великому Цирку Уоллеса Портера. Времена и атмосфера сериала Карнавал, только без мистики и сюрреализма, а с напором на реализм и трагизм. Как The Freaks, только не так сумрачно. Как «Воды слонам», только без Паттинсона. «Воды слонам» хороший же.
0.5 — fb2
The Circus In Winter by
Автор романа — Кэти Дэй, преподаватель по литературе в университете Болл Стейт. Она родом из городка Перу. Перу — Лима?.. Да, схожесть неспроста: по сути, Дэй записывала историю собственного города, сменяя имена и разбавляя все воображением. Оказывается, в Перу когда-то зимовал цирк, только не Уоллеса Портера, а Хаггенбэка-Уоллеса. А например, один из важнейших персов, дрессировщик Ганс Хофстадер, убитый собственным слоном, но даже после смерти тиранящий мозги несчастных циркачей и жителей городка, — ее дедушка. После такого послесловия события книги как-то по-другому воспринимаешь, все становится ярче, живей и все такое. Ну основано на реальных событиях типа.
Каждый рассказ посвящен циркачу или какой-либо истории, связанной с цирком. (и черт возьми как тут не вспомнить один межавторский проект про циркачей с Минипрозы! Все было в Симпсонах, все было в Симпсонах. Впрочем, эта отсылка для слишком узкой аудитории). Также в каждом рассказе автор старается менять стиль повествования и формат, чтоб не дать читателю заскучать, в общем, неплохо экспериментирует.
Но если прочесть книжку, то видно, что автор берет гораздо шире, чем просто описание цирковой жизни. Цирк неспроста именно Зимой. Зимой цирки не гастролировали по Америке, принося в захолустные городишки на колесах ржавых грузовиков звездную пыль. Они приезжали на базу для дозаправки волшебным топливом американы, или, как это прозаично зовется в книге, «жили на зимних квартирах». Цирк Уоллеса Портера проживал в городке Лима, и в итоге он оказал серьезное влияние на всю историю городка. Так что по сути автор пишет о нескольких поколениях, записывает необычную историю города с начала до конца 20 века, отраженную в самых разных персонажах. Первые пять рассказов — именно о цирке и циркачах. Остальная книга — о том, что было после. Например, глава «Цыгане» вообще даже цирка не касается, просто события в той же местности происходят.
И в конце становится ясно, что циркачи — это не только карлики, акробаты, дрессировщики и прочая. Цирковой народ — это те, у кого нет дома. Для кого каждая остановка — дом. Это те, кто готов сорваться на заработком или просто по прихоти в любой момент в любое место. Это и цыгане, и студенты, катающиеся по Америке в поисках работы, и тд.
События и персонажи всех рассказов так переплетаются, что буквально создают полотно истории городка Лимы и его жителей. Правда здорово наблюдать, как молодой персонаж из одного рассказа становится второстепенным забитым стариком в другом. Как они все растут, стареют, умирают. Реалистично, черт возьми.
За две мили от Лимы расположено Водохранилище Виннесоу, большая стоячая коричневая лужа речной воды. Я видела его весной, когда Виннесоу плещется о лодочные сараи и полузатопленные деревья. Заключенная в водохранилище вода еще пахнет рекой, и я не могу не вспомнить Потоп 1913 года. Может, это та же вода. Все это время река бежала по своему руслу и приходила вновь сюда, к нашей запруде, как старые слоны идут на кладбище, чтобы умереть.
Река Виннесоу каждый год почти выходит из берегов, и, наверное, как раз поэтому мы оказались не готовы в 1913, когда дожди начались так быстро, что не было времени укрепить берега мешками с песком. Мы тогда жили на зимних квартирах, я и мой муж Чарльз, и Милдред, которой было всего неделя или две. Чарльз работал на Уоллеса Портера, строил ему цирковые вагоны и клетки для зверей, иногда вырезал изящные узоры на перилах в его особняке.
Портер и мои родители были друзьями, так что я знала, что его жена, любовь всей жизни, умерла у него на руках. Он сказал, что больше никогда не женится. Сам он был невысок и худощав, из тех, кто похудел из-за того, что не спал ночами и забывал поесть из-за волнений. У него были тигриные глаза — коричневые и золотые и зеленые, но запали они так глубоко, что иногда ловишь себя на том, как наклоняешься, чтобы заглянуть в них как в колодцы. Но только глаза и выдавали в нем печаль: он держал себя как джентльмен, с выдержкой и лоском, и обращением, одинаковым как для уважаемых людей, вроде моих родителей, так и для цыган и сброда, работавшем в его цирке, цирке, что он купил на деньги от продажи своей конюшни, самой большой в северной Индиане.
Как вы можете догадаться, я пережила Потоп 1913, но жила у зимних квартир, где были слышны крики животных, и где, когда вода сошла, в полях остались их гниющие останки, похожие на серых рыб с раскрытыми глазами, лежащих на дне пересохшего ручья.
В 1913 Портер практически владел всем городом. Он купил сотню акров у реки Виннесоу, понастроил сараев для своих зверей, а себе на холме воздвиг особняк с белыми колоннами и витражами. С тех пор, как умерла его жена, Портер жил в особняке один, конечно, не считая служанок и дворецких. Говорили, что по ночам он спускается в зимние квартиры и играет в покер и выпивает с цирковыми рабочими, а иногда его видели в сараях, где он наблюдал, как спариваются животные. Однажды он сказал Чарльзу, что проверял, кончилась ли случка, все ли идет своим чередом. А еще Чарльз слышал даже, что Портер во время таких наблюдений горячился и волновался, а потом наносил визиты главной акробатке цирка, Дженни Диксианне, которая жила одна в собственной хижине.
Может, так, а может, нет. Это все равно было не мое дело, но я верю тому, что однажды сказал мне Портер: «Грейс, я всегда хотел иметь много детей, разнести свое имя по миру, как ветер семена, но Бог мне этого не дал, и потому я просто стараюсь сделать что-то большое и подписать своим именем».
Большинство просто купило бы компанию или что-нибудь изобрело, и прославило бы свое имя так, но Портер был другим. Здесь люди говорят «другой» как ругательство, но он был другим в хорошем смысле.
Я приехала сюда за деньгами, но замуж вышла по любви, и мы с Чарльзом были бедны. В нашем арендованном доме было почти пусто, так что Портер одолжил кое-какое старье из цирковых бараков: жалкую тахту и матрас в пятнах. Чарльз не спал допоздна, делая стулья и спинку для кровати при свете керосиновой лампы. Через пару недель, когда я узнала, что родится Милдред, он вырезал колыбельку, а когда она родилась — покрасил ее в солнечно-желтый. Дожди начались, когда я была еще слабой от родов.
Дождь не прекращался всю неделю. Сначала вода залила задний двор, взбиралась на ступеньки черного входа, одну за другой, а потом потекла через дверь на кухню, где я стояла у раковины. Вода хлынула волной, но вместо того, чтобы мягко обнять, стылая Виннесоу схватилась за лодыжки морозными пальцами, ноги закололи холодные иголки. Чарльз вбежал и увидел, что я реву, подняв подол ночнушки над водой. Он понес меня к лестнице наверх, с плеском загребая тяжелыми ботинками, пока я кричала, чтобы он спас самые дорогие вещи — книжки моей матери и мои фотографии, которые плавали в метре от кухонного столика. Чарльз навалил у дверей мешков с песком, но это не помогло, и он перенес наверх всю еду, простыни и влажную одежду. Я положила книжки и фотографии на кровать и смотрела, как они разбухают и сморщиваются, пока Чарльз качал желтую колыбельку с Милдред.
На второй день, когда вода поднялась на четверть стены, мы с Чарльзом увидели ялик, скользящий по разлившейся реке от фермы Браунов. Чарльз махал из окна рубашкой, а два человека в лодке помахали шляпами в ответ. Но на реке вскипали коричневые пороги, из волн всплыло выкорчеванное дерево и опрокинуло их лодку. Люди ухватились за нее и проплыли мимо дома. Мы с Чарльзом смотрели из окна спальни и за все время не промолвили ни слова.
В эту ночь кричали животные. Львы и тигры рычали, пытаясь выбраться из клеток. Слоны трубили тонкими голосами. Сквозь шум дождя я слышала, как вода бьется о стены дома, как будто мы плыли на лодке по реке Конго, а в джунглях на берегах во мраке звери с рычаньем бросались друг на друга. Мы слышали, как кричали люди, и хотя почти не могли разобрать слов, в ночи чувствовался их страх и отчаяние от тщетных попыток спасти животных.
Я поднялась из кровати, распахнула окно в непроглядную тьму и увидела на деревьях драгоценные камни: желтые и зеленые глаза белок, опоссумов и змей, глядящих на воду, которая все не переставала прибывать.
Спалось урывками, и когда я открыла глаза на рассвете, увидела, как через подоконник переползает как будто бы змея. Я закричала и разбудила Чарльза, он подошел к окну с ботинком, а потом засмеялся и позвал посмотреть. Большой слон из зимних квартир просовывал хобот в окно, а потом оперся на дом, и мы ногами почувствовали, как он дрожит всем телом. Вода покрывала его ноги и поднималась к телу, а его глаза, коричневые, как у лошади, и прикрытые длинными ресницами, смотрели на нас, будто то была наша вина. До сих пор, вдруг поняла я, он жил, трудясь ради охапки сена и человеческого тепла. Я не могла вынести его взгляд — умоляющий. Села на кровать и взяла Милдред на руки.
— Чарльз, — сказала я. — Дай ему поесть. Хлеба. Сделай же что-нибудь.
— И что я должен сделать, Грейс? Нам самим еда нужна.
— Тогда прогони, — ответила я.
Чарльз бросил в него моей щеткой для волос, но та лишь отскочила и уплыла прочь.
Он вздохнул.
— Мне его не прогнать. Может, сам уйдет.
Но он не ушел. На ухо мне вопил ребенок и весь день трубил слон, раскачивая дом, а я не могла выглянуть в окно и посмотреть ему в глаза, полные страха холода и смерти. Хобот шарил по подоконнику, как язык облизывает уголки рта. Потом, днем, Чарльз вспомнил, что в другой комнате лежал грязный соломенный матрас, взрезал его и скормил солому через окно слону; но этого было мало, и когда все кончилось, слон только завыл еще громче. К пяти обжигающе холодная вода почти покрывала его спину. И слон, и ребенок замолкли, и повисла тишина ожидания, которую нарушал только стук волн о дом.
Чарльз подошел к окну.
— Просто стоит там, голову повесил. Знает, что долго не протянет.
И когда солнце почти зашло, хобот соскользнул с подоконника; я тоже подошла к окну и наблюдала, как слон тонет в коричневой воде. Всплеска не было, слон лишь шумно вздохнул в последний раз и его проглотила река.
Все это время я держала Милдред подальше от окна. Есть вещи, которые дети не должны видеть, даже в младенчестве. Все думают, что могут что угодно творить перед ребенком, будто его и нет, будто он не запомнит. Но дети все помнят, это как посадить зернышко, которое однажды расцветет, и хлынут воспоминания, и головы наполнят отражения того, что они давно позабыли. Понимаете, мне кажется, мы живем не единожды. Мы живем, когда что-то случается в первый раз, а когда это вспоминаем — проживаем момент снова.
Я думала, слона унесет течением, и представляла, как его серая туша бьется о деревья под водой, переворачивается вверх ногами в коричневой воде. Но темнота и непроглядная поверхность скрыла его. Он утонул у нас под окном и не сдвинулся с места, и когда вода ушла, он там так и лежал, закоченевший, холодный и такой большой, что даже лежа на боку он был ростом с Чарльза. Привязав его к лошадям, Чарльз выволок его подальше от дома, где мы его и сожгли.
Но тогда я еще не знала, что туша слона так и покоится под окном, потому что небо было все время темным, серым и коричневым, прямо как вода вокруг. Все текло, небо, вода и время, так что нельзя было отличить один день от другого или разглядеть, где кончается река, а где начинается небо.
На второй или третий день в переднюю вплыло бревно и стало стучаться о пианино. Чарльз сначала посмеивался и говорил, что старое пианино все равно было расстроено, но через пару часов непрекращающегося бум-бум-бум он перестал шутить. Пианино было только наполовину покрыто водой, и бревно, повинуясь течению, задевало клавиши, выдавая случайные аккорды. Почти каждый час течение сдвигало его к новым клавишам и река начинала наигрывать новую мелодию.
Наконец Чарльз заявил:
— Вытолкну пианино через переднюю дверь. Не могу выносить этот шум.
Но я заплакала и сказала:
— Не надо, я слишком слабая, и если ты в беду попадешь — помочь не сумею. Давай засунем в уши лоскутки, как-нибудь обойдется.
Нам с Чарльзом беруши помогли, но ребенку нет. Она все время их вытаскивала и не переставала плакать, если только я ее не кормила грудью, отвлекая от слез. Вода все поднималась, плюхая о картины, висящие у лестницы, и медленно взбираясь к нам. Стуки и мелодия теперь доносились из-под воды, как будто плаваешь в пруду и ныряешь, пока кто-то играет на пианино на берегу. Мы с Чарльзом вынули беруши, но хоть шум и заглушило, Милдред все рыдала, глотая воздух и слезы.
В ту ночи звук подводной музыки вплыл в мои сны, и мне приснилось, что я играла на пианино в нашем утонувшем доме, двигая пальцами сквозь ленивую Виннесоу. Чарльз стоял рядом, постукивая в такт течению по пианино, а Милдред вывернулась у него из рук и плыла вверх и вверх, а ее белая детская ночнушка развевалась за ней, как крылья.
Я выпрямилась в кровати, разбуженная криками Милдред. Растолкала Чарльза и пересказала мой сон.
Он потер затылок.
— Наверное, мы с ума уж сходим. От всего этого шума.
— Заглушить мы его не можем, а она не засыпает.
— Ну, — ответил Чарльз, — на то есть бренди.
Он достал бутылку яблочного бренди из шкафа, намочил в нем платок и дал Милдред пососать, и промокал его каждые пять минут, наконец она насосалась и заснула.
Через несколько дней — мне кажется, что два, а Чарльз божится, что всего один — нас разбудили крики «Эй вы там» с улицы. Ливень прекратился, и Уоллес Портер послал к нам своих рабочих на плоту, сделанном из стенки циркового вагона. Чарльз связал из простыней веревку и спустил к ним Милдред в колыбели, потом меня, а затем слез и сам. И хотите верьте, хотите нет, а когда мы проплыли вокруг дома, услышали, как пианино разваливается на части и выплывает по кускам из дверей. Мы Чарльзом закричали и бросились обниматься, тыкая пальцами в обломки и хохоча, как безумные, какими мы, наверное, и стали от голода — не ели уж несколько дней. Сидя на плоту, мы слушали, как дождь перестал бить по крыше, как не плакал ребенок, как не звенело пианино, как не выл слон — только чудесную тишину над разлившейся рекой
Наши спасители были сильными от воздвижения шатров и вычистки сараев, но под глазами у них были темные круги, под пустыми глазами на печальных лицах; они едва нам кивнули, прежде чем поплыть к зимним квартирам. Чарльз спросил: «Что со всем сталось?» Но они не ответили, так что Чарльз взял доску и начал грести, помогая удержаться на курсе. Я сидела на носу плота и смотрела в грязную воду, откуда всплывали мертвые лица и умоляли «Помогите нам, пожалуйста». Но было слишком поздно, я знала, и лица ныряли назад в ил. Некоторые из них были местными горожанами, но были и незнакомцы, и я задумалась, откуда их сюда принесла Виннесоу и сколько бы они еще проплыли, если б не застряли тут, и как узнать, куда отправить теперь их тела?
Вокруг нас плавали животные из зверинца, висели в ветвях, а еще там были и собаки, и кошки, и коровы. К нам поплыла лошадь, выпучив глаза и отфыркиваясь от воды. Чарльз набросил ей на шею веревку, чтобы тащить за плотом, но потом линь натянулся, будто мы поймали большую рыбу, и пришлось ее обрезать карманным ножом.
К поверхности поднялось что-то большое и серое, я наклонилась поближе, и вдруг мне в лицо брызнул фонтан из воды и воздуха — я смотрела в глаза гордости Уоллеса Портера, бегемотихи Хелен. Она кружила вокруг нас и подныривала под плотом. Один из рабочих перестал грести и пробормотал: «Может, хоть она выживет», и это было первое, что они сказали за все время плавания.
Мы доплыли до зимних квартир и увидели особняк Портера, гордо возвышающийся на островке посреди бурлящей воды, а большинство сараев было затоплено. Рабочие высадили нас на острове, к нам с холма сбежали служанки, завернули в пледы и повели к дому. Одна из них принесла мужчинам сэндвичи, они молча их сжевали и опять отплыли, чтобы искать других выживших и привезти их к Портеру.
Мы встретили Уоллеса Портера в кабинете, где пахло дымом сигар и виски. Он был пьян и бредил, спорил с Богом о правосудии. Заметив нас, Портер устало прикрыл лицо руками, затем убрал ладони и тяжело произнес, что на кухне есть еда, а в доме много пустых комнат для ночевки. Я не могла видеть его таким — таким обессилевшим, и мы с Чарльзом развернулись и вышли из кабинета. Поели супу на кухне и покормили Милдред молоком, а потом спали и спали. Проснувшись, Чарльз сказал: «Мне опять приснилась прошлая неделя», и я призналась, что мне тоже.
Наконец взошло солнце, и поначалу я думала — не может быть такого, чтобы земля впитала всю эту прорву воды. И еще поверить не могла, что вся эта вода пролилась с неба: казалось, будто она вытекла из пор в земле, что она от давнего китайского наводнения, медленная волна, несущаяся по всей планете. Иногда мне кажется, что ничего никогда не кончается, когда кончается. Может, в нынешнем Водохранилище Виннесоу стоит вода того самого Потопа 1913, заглянула нас проведать.
Когда река вошла в берега, Уоллес Портер открыл двери, и мы с Чарльзом отправились с ним по дороге вдоль поля к зимним квартирам. Вокруг не было слышно ни звука, даже пения птиц, и на секунду мне показалось, что из всех людей на Земле выжили только те, кто добрался до особняка Портера. Идти было тяжело — приходилось убирать с дороги ветки, обходить вырванные деревья, вагоны, крыши, бочки. Местность выглядела так, будто бы торнадо втянул все, взболтал и разбросал по округе.
Наверное, поэтому звери лежали вокруг на полях в странных позах, их глаза были открыты и смотрели в плоские небеса. Слон лежал на боку, шкура расползлась, но всю кровь куда-то смыло. Бенгальский тигр висел на дереве над рекой, запутавшись задними лапами в ветках. Мы зашли в сарай с гориллами и увидели их тела в запертых клетках.
В тот день, куда бы я ни отвернулась от смерти, всегда натыкалась взглядом на другой труп, другое тело, и меня опять начинало трясти. Но не думаю, что горевала сильнее, чем Портер, когда мы зашли в хижину Дженни Диксианны и нашли ее тело, прижатое медной кроватью к стене. Мы с Чарльзом вышли наружу и слушали, как рыдает Портер, отодвигая кровать.
Я шепнула Чарльзу: «Почему она просто не уплыла?» Чарльз не знал, пока Портер не пустил нас внутрь и мы не увидели, как он собирает с пола разбросанные пустые бутылки из-под виски. Когда он набрал сколько смог, оглянулся, словно ища мусорное ведро, но увидев, во что превратилась комната, опять начал плакать. До сих пор помню его лицо, серое, как пепел, а в волосах запутались листья и веточки, словно он был каким-то домовым или эльфом.
Чарльз отнес ее тело в особняк, и я спросила Портера, что нам делать с трупами зверей. Он вздохнул так, будто испустил дух. «Сожгите. Скажите, чтобы их облили керосином и сожгли».
Может, будь у нас экскаватор, как те, которые копали водохранилище, мы бы похоронили их в огромной общей могиле и воздвигли крест. Но мы сделали все, что могли. Подожгли зверей, а потом закрыли окна и двери в доме Портера, чтобы не пустить запах, но вонь поджарившийся прогнившей плоти просочилась сквозь деревянные ставни и под дверями, и в те два дня никто не мог есть.
Когда мы опять вышли на улицу, скелеты уже обуглились на солнце, и на костях не было ни грамма мяса. Никто не знал, куда Портер выкинул скелеты, да и всем было все равно, главное, они сгинули с глаз долой. Но когда-нибудь они вернутся, всплывут из воды или их выбросит на берег при отливе. Может, Портер выкинул их в овраг, над которым теперь водохранилище, и однажды кто-нибудь на новеньком катере наткнется на слоновью грудную клетку и подивится, как же она туда попала. Я скажу как. Плоть может сгореть и сгнить и увянуть, но кости остаются навсегда.