Мне двадцать шесть лет. Меня зовут Марко. Ну, так меня зовут дома. Точнее, в доме Мэгги, матери моей жены. Итак, в доме Мэгги меня зовут Марко. Но сейчас я не Марко, я Патрик. На самом деле я не люблю это имя, но оно уместно везде. Это имя не вызывает вопросов.

Ухоженной женщине, сидящей за столиком напротив меня, примерно пятьдесят лет. Она читает «Экспресс». Мы встречаемся в первый раз, я не знаю эту женщину, но ее лицо мне о чем-то говорит. От женщины исходит аромат денег, но она не носит роскошных драгоценностей, только часы от Chanel.

— Я могу украсть у вас сигарету?

Улыбаясь, она протягивает мне пачку, замечает, что я ищу спички, и указывает мне на зажигалку на столе. Зажигая сигарету, я чувствую взгляд женщины. Она рассматривает меня, не торопясь. Я хочу вернуть зажигалку, но женщина говорит:

— Вы можете ее оставить. У меня есть другая.

— Спасибо.

Мы молчим, но наши взгляды очень выразительны.

— Я Патрик.

— Я догадалась.

Звонит ее телефон, она отворачивается и отвечает. Я слышу: «Сейчас я занята». Посетителям за соседним столиком пакистанец предлагает потрепанные розы. Я украдкой покупаю одну.

Закончив говорить, она замечает на столе цветок и смеется.

— Вы ухаживаете по-старомодному?

— Я ухаживаю за женщинами, которые мне нравятся.

Не знаю, стоило ли это говорить, она не похожа на женщину, которую можно покорить комплиментами.

— Но нравитесь ли вы мне?

Она подчеркивает «вы», я немного смущаюсь. Обычно разговор так не начинают.

Она видела мое фото на сайте, представляет, на кого я похож, и не рассчитывает на викинга или бодибилдера.

— Я вам нравлюсь?

— Если я отвечу, что да, к чему это приведет?

На парковке. В его машине. Старая модель «Пежо-404», которая знавала лучшие дни. Меня это забавляло. Я не делала этого в машине с… двадцати лет. А мне пятьдесят один. У него нежная кожа, он миниатюрный и выглядит застенчивым, но такие обычно ведут себя очень смело. Да, он такой. Не выставляет себя напоказ. Грациозен от природы.

Я роюсь в сумке в поисках денег, но не могу найти. А ведь я уверена, что брала бумажник.

— В этой сумке всегда беспорядок, настоящая черная дыра!

— Ничего, не волнуйтесь, у вас есть мой телефон.

В конце концов я нашла купюры между страницами ежедневника.

— Две сотни… так?

Он кивнул, беря деньги:

— Сожалею, на самом деле это неудобно…

— Вовсе нет, это было превосходно… я хотела поменять обстановку… Вы не находите, что парковки — это экзотично? Почти что встреча секретных агентов.

Он невольно улыбнулся:

— Еще увидимся?

Может быть. Я советую ему поменять фото на сайте.

— На самом деле ты гораздо миниатюрнее.

Я поцеловала его в щеку и вышла из машины.

— Может быть, на днях, Седрик…

— Патрик. Я Патрик. А ваше имя? Или я нескромен?

— Джудит.

Джудит. Это грубое имя, и, в конце концов, я стала на это имя похожа. Я бы предпочла называться Ирэн, но так зовут мою сестру.

Я села в свою машину. Может быть, этим лучше было заниматься в «мерседесе». У меня немного болела спина, но это не было так уж неприятно. Его машина проехала мимо, он кивнул мне, удаляясь. Я посмотрелась в зеркало над лобовым стеклом. Моя укладка пострадала, но за исключением этого не осталось никаких следов.

Уже шесть часов, в это время я еду переодеваться, но при таких пробках это будет нелегко. Но ладно, мне повезло, по окружной дороге я доеду довольно быстро. В полседьмого я буду дома. Точнее, в доме моей бабушки. Наполовину дома. В комнате няни, где я спал, когда был маленьким, и даже позже. Пока не начал жить с Фанни. То есть у Мэгги. Я не похож на организованного парня, но на самом деле я такой. Собственно, я обязан быть аккуратным. На самом деле комната совсем маленькая, но здесь есть уютный уголок. Я обустроил его два года назад, когда начинал работать. Бабушка о нем не знает, она никогда сюда не поднимается. Она даже из дому не выходит — у нее больные ноги.

Я включил компьютер: удачная покупка в Cash Converters, он никогда не зависал. Я посмотрел, не приходили ли сообщения. Ничего нового. На следующей неделе у меня встреча с итальянкой. Она классная, мне с ней нравится.

Я помылся. Я долго стоял под душем: всегда боюсь, что останется запах духов. Я убрал костюм Патрика и переоделся в Марко. Еду домой. Я взял свою спортивную сумку и спустился к бабушке. Она разгадывает кроссворд, надев свои трифокальные очки и достав сильную лупу. Я крепко целую бабушку. Она трижды целует меня в ответ.

— Как твоя работа, мой Марко, продвигается?

— Да, бабушка, всегда одно и то же… работаю на стройках…

Я положил на стол пятьдесят франков:

— Вот, отдай это маленькой Маризе, пусть купит продукты на неделю.

— Я не хочу, чтобы ты ущемлял себя, мой Марко.

— Не беспокойся, бабушка.

Она указывает на большой телевизор, который я подарил ей на Рождество: теперь бабушка может смотреть программы кабельного телевидения и спутниковые каналы. Иногда я спрашиваю себя: смотрит ли она порнофильмы, просто так, чтобы предаваться воспоминаниям?

— Включишь мне? Двадцать вторую.

Я включил двадцать вторую программу и застыл. На экране была женщина с парковки. Жюли. Джудит. Она что-то мне об этом говорила. Должно быть, я видел ее, когда был у бабушки, но не обратил внимания. Она выглядела по-другому, вела себя наиграннее. Она рассказывала об устройстве, которое ничего не делает, но ты сразу хочешь его купить. Услышав ее рассказ, ты уже не понимаешь, как жил без этой вещи. Я пару секунд смотрел на нее, затем вспомнил, что время шло.

— Нужно идти, бабушка.

— Почему же?

— Сегодня день рождения Карины.

— Правда. У меня никудышная память, совсем дырявая. Думаешь, у меня болезнь Альцгеймера?

Я успокоил ее. У бабушки никогда не будет болезни Альцгеймера. Я взял бабушку на руки, чтобы спуститься на три этажа вниз. Иногда я боюсь ее нести, так мало она весит.

Я открыла и увидела подарочный пакет.

— Это для Карины?

— Нет, Фанни, это для тебя.

— Аккуратнее с деньгами, Марко.

— Не беспокойся, Фанни. Сейчас с этим все нормально.

Духи. От Guerlain. Jicky. Я о таких не слышала. Открываю флакон и вдыхаю. О!.. Запах томный, восхитительный. Марко смотрит на меня:

— Тебе нравится?

Я киваю. Конечно, мне нравится. Он никогда не ошибается. Он точно знает, что мне нравится. Но ему нужно быть аккуратнее с деньгами. Сейчас он работает вдвое больше, ему удается найти подработку помимо той работы, которой они занимаются вместе с Тутуном. Я не знаю, как бы мы без нее обходились. Тем более что в салоне, за исключением конца недели, почти никого не бывает. Сегодня, в среду, два окрашивания, распрямление, укладка. Это не назвать сверхзанятостью. Ну ладно, сейчас Розали займется своими клиентками. Несколько девушек с Антильских островов, две или три африканки…

Мы добьемся всего, добьемся, я знаю. Клиентки, даже если их не так много, очень довольны. Мы с Розали вовсе не хуже всех. Ей тоже нелегко, она одна воспитывает Джонатана. Ее бывший никогда не платил ей алименты. Еще у нее есть брат, Тутун, очень щедрый, но он работает меньше, чем Марко. А Марко подчас вкалывает как сумасшедший. Я знаю, что он делает это для меня, и люблю его еще больше, моего дорогого Марко.

— Сколько исполняется Карине? — подает голос бабушка с заднего сиденья.

— Восемнадцать.

— Как быстро летит время! — Бабушка качает головой. — Восемнадцать лет!

Я пользуюсь случаем, чтобы прослушать сообщения в своей комнате. Моя клиентка оставила одно, со своими координатами. Я сразу же звоню ей, попадаю на ее голосовую почту, подтверждаю, что ее кредитные карточки у меня. Все это наспех, потому что меня зовет Фанни, требуя подарок. Цифровая камера Sony последней модели. Карина сильно удивляется, Тутун прекращает снимать, он чувствует себя посрамленным со своим старым аппаратом. Мэгги замечает, что камера должна стоить кучу денег.

— Откуда это? — спрашивает Тутун. — Упало с грузовика?

— Вовсе нет. Ты знаешь, та подработка у японца… Он работает в «Сони»… это выставочная модель…

Фанни добавляет, что я получил камеру практически даром. Ну, не знаю. Это Розанна, моя итальянская клиентка. Она живет в Лондоне, ее муж дипломат, и она приезжает в Париж каждые две недели. Это прелестная женщина, она немного томится от скуки, но я всегда вижу ее улыбающейся. Но проблема в том, что Розанна всегда делает подарки. А куда мне их девать? Приносить домой? Как я это объясню?

Теперь я мастер придумывать объяснения. Простые, логичные, отчасти правдивые. Камеру Sony мне подарила Розанна. Как и мобильный телефон, который я отдал Фанни, как и шарф Hermes, врученный бабушке, с ней никогда не возникает проблем, она не различает торговые марки и обычно не задает вопросов.

В первый раз я действительно попытался отказаться и сразу же увидел, как Розанна реагирует. Это было невежливо. Она отдавала мне этот подарок как другу. Еще одна вещичка. На самом деле это меня не устраивало, но я не хотел ее расстраивать. Она хотела, чтобы я о ней вспоминал. Но я и так всех помню. Их не так уж много.

Первую клиентку я встретил, когда работал с Тутуном. Это была хозяйка дома, всегда готовая пошутить, подвижная, но элегантная женщина. Ей было около сорока лет, и чувствовалось, что она этого хочет. Потом Тутун занялся другой работой, а эту я заканчивал в одиночку. И намерения хозяйки стали более ясными. Она готовила мне кофе, приходила все раньше. Немного крупная, с полными губами, всегда готовыми сложиться в улыбку, она была недурна.

В то время Фанни была подавлена, салон работал вот уже шесть месяцев, но дело не развивалось, мы были готовы все бросить. В последний вечер я убирал оборудование, когда пришла хозяйка дома; я был не в духе и не пытался это скрыть. Она спросила меня, что не так, и я обо всем ей рассказал — о парикмахерском салоне, занятых Фанни деньгах, чтобы внести свою долю, обо всем, обо всей нашей жизни. Тогда она предложила меня выручить. Она сказала так: «Возможно, мы могли бы обменяться услугами». Я не сразу ее понял, и тогда она положила руку мне на бедро. Я посмотрел на нее, но на самом деле я ее не видел. Я думал о Фанни.

Женщина обняла меня — она была выше, чем я, — и прижала меня к себе. Я не сопротивлялся. Это было удобно. Эрекция появилась без усилий. Это женщина занималась со мной любовью, а потом дала мне деньги. Не ту сумму, которую я назначаю сейчас, но тоже приличные деньги. Ее звали Лилиан.

Я вышел оттуда как будто пьяный. Я вернулся домой и сказал Фанни, что подхватил простуду. Я пробыл полчаса под душем, успокоился и принялся размышлять. Я заработал за час деньги, которые зарабатывал за два дня работы. В школе я был гением математики, это единственная дисциплина, в которой я успевал. Вот что меня спасло. Устный счет. Деньги, которые мы должны были выплатить, те, что я должен был заработать, и как я мог вывернуться.

Если я действительно хотел заниматься этим серьезно, нужны были вложения. Я приходил к Лилиан еще четыре или пять раз. Это была симпатичная женщина, которую легко удовлетворить. Я купил себе одежду, костюм, замшевую куртку, обустроил мансарду у бабушки, приобрел компьютер и завел сайт в Интернете.

За три месяца Фанни смогла выплатить задолженность по кредиту… и эти деньги для нее я смог заработать в одиночку.

Как всегда, после записи передачи мы ужинаем в «Бальзаре»: Беренис, Алекс, я и моя сестра Ирэн. У Беренис красные глаза. Это специалистка по любовным переживаниям — после каждых более или менее коротких никчемных отношений, предпочтительно с женатым мужчиной. Она очень быстро влюбляется по уши, полностью забывая о приличиях. В такое время работать в павильоне немного сложнее. Она забывает свой текст, теряет свои контактные линзы, возвращается измотанной после выходных, когда она и ее мужчина запирались в номере отеля на два дня и неистово совокуплялись. Есть два дня! Дорогая, есть два дня, моя жена везет ребят к сестре!

После разрыва она восстанавливается с трудом. Глаза опухшие, как у белой лягушки, их невозможно подкрасить, нос красный, как у клоуна, он все время течет, потому что ее психологические переживания переходят в проблемы со здоровьем, и она сразу же простужается. И затем рыдания. Мы ее утешаем, она заново накрашивается. Но на Беренис нельзя сердиться. Она так чистосердечна. Это маленькая девочка, которой тридцать один год. А маленьких девочек нужно оберегать.

Проблема дома Мэгги в толщине стен. Мэгги и Карина живут в соседней комнате. Обычно я осторожен, но иногда не могу себя контролировать и кричу. Как этим вечером. Я наслаждаюсь и кричу. Стук по стене. Фанни закрывает мне рот рукой. Я увертываюсь.

— Мне надоело делать это в тишине!.. Тебя это не достает? Не было бы лучше, если бы мы могли шуметь так, как хочется? Как будто мы удерживаемся от смеха!

— Я понимаю, но нужно мириться… Поцелуй меня.

Я целую ее, еще раз и еще. Она приникает ко мне всем телом, мы говорим совсем тихо, как в церкви. Она щекочет мне веки своими ресницами.

— Слава богу, нам не надо платить еще и за жилье… Как мы бы справлялись с кредитом?.. Как бы справлялись?

Я точно не могу зарабатывать больше, чем сейчас. Это было бы опасно.

Мы так обязаны Мэгги, что живем здесь. В комнате Фанни, с разрисованными облаками обоями и абажуром с английской вышивкой, с полками, уставленными плюшевыми игрушками. Очень довольны, что Мэгги нас принимает.

— Ты веришь, что у нас получится? — шепчет Фанни.

— Конечно… сколько нам осталось продержаться?… Восемь месяцев?

— Десять.

— Мы пережили самое тяжелое… потом мы найдем квартиру!

— Даже студию… для начала…

— Нет, квартиру, настоящую… Я хочу настоящую квартиру. По крайней мере, две комнаты. Мы будем у себя дома…

И я добавляю про себя: «И мне больше не придется лгать». Скоро.

Фанни заснула на моем плече. Она прекрасна. Это самая нежная женщина, которую я знаю. Это любовь моей жизни.

В конечном счете, парковка не так утомляла. Это бархатное покрывало… Это ужасное бархатное покрывало. Оранжевое и немного потертое; я на нем сижу. Занавески и вид из окна тоже утомляют.

Я смотрю, как он аккуратно кладет свою куртку на стул. Славный парень. Он широко улыбается и идет ко мне. Я ласкаю его через брюки. У него сразу же появляется эрекция.

— Разденься.

Он садится рядом, начинает нежно меня целовать в шею и ниже, расстегивает мою блузку. Я его останавливаю:

— Нет, пожалуйста, разденься ты.

Это его немного удивляет, он смущенно улыбается и начинает раздеваться. И тут я замечаю, что он не настоящий профессионал. Профессионал не колеблется. Его поведение не зависит от настроения.

Он раздет, на него приятно смотреть. Не мускулист, но смотреть очень приятно. Он приближается ко мне, мы обнимаемся, целуемся. И снова его руки пытаются меня раздеть. Я нежно его отстраняю:

— Пожалуйста, Патрик.

— Почему?

— Потому что. Я останусь одетой.

— Жаль… Я хочу чувствовать ваше тело.

— Жаль. Но это так.

Я вижу, что мой ответ его расстраивает. Может быть, я была немного резка. Я не люблю оставаться без одежды во время таких отношений. По крайней мере, не сначала. Как правило, второй или третий раз наступает редко, и я отдаю себе отчет в том, что занимаюсь любовью полностью одетой в большинстве случаев. Нагота — это слишком интимно, чтобы я захотела ее разделить с такими непостоянными спутниками. Я обнимаю Патрика и опрокидываю его на кровать. У него пятно белой краски на плече.

— Ты занимаешься живописью?

— Сейчас я перекрашиваю мою комнату.

Он выпрямляется. Поднимается.

— Извините меня, я забыл…

Он достает из кармана брюк презерватив. Я его забираю. Но мне не удалось его надеть, потому что нет ничего, ни малейшего намека на эрекцию. Патрик смотрит на меня; он выглядит по-настоящему расстроенным.

— Я не буду говорить, что это со мной в первый раз, это выглядело бы глупо, но это действительно так.

Я говорю, что со мной это тоже в первый раз, и иду в ванную. Я поправляю прическу, привожу себя в порядок при отвратительном освещении, которое сразу старит на десять лет. Я вижу краем глаза, как он начинает одеваться. Я злюсь, это очень глупо. Скорее, я очень раздражена или унижена. В общем, мне плохо. Я возвращаюсь, открываю сумку и достаю сто франков. Он возражает, когда я протягиваю ему купюру.

— Я плачу тебе не за время работы, а за поездку. Сотни франков хватит за поездку?

Я засовываю ему купюру в плавки. Он немедленно ее возвращает:

— Это не очень приятно.

— Я не разыгрываю приятного человека.

Я собираюсь уйти, он порывисто берет меня за руку. Он забирает у меня сумку, сует купюру внутрь, возвращает сумку:

— Вам лучше использовать имитатор. Это обойдется дешевле.

Идиот!

— Ты всегда так говоришь со своими клиентками?

— У меня не было повода, потому что они меня уважают.

За ним осталось еще и последнее слово! Идиот! Я ухожу, хлопая дверью.

Видеокамера была действительно гениальной идеей! Она как будто приросла к глазу Карины. Мы завтракаем, а она снимает нас, все наши движения.

— Карина, ты нас раздражаешь!

— Я не вижу, что тут может раздражать, ведите себя так, как будто меня нет.

Марко смеется. Мама входит в кухню, с хозяйственной сумкой в руке, проверяет список покупок. Между прочим она говорит:

— Я взяла бы тунца, я обожаю тунца, и Фанни тоже… Но это слишком дорого!

Марко опускает руку в карман, достает пятидесятифранковую купюру и протягивает деньги моей матери:

— Возьмите тунца, Мэгги, я тоже его люблю.

— Я не это имела в виду, Марко, — говорит она, убирая деньги в карман.

Марко говорит, что это ему приятно.

— И если бы вы купили булочки, я бы с удовольствием их съел.

Карина избалованно фыркает за камерой. Она снимает, как Мэгги выходит из комнаты и возвращается, когда мы начинаем целоваться.

— Ты долго собираешься нам надоедать?

— Ваши лица так интересны.

— Ну, подойди, если тебе нужны наши лица! Ты хочешь заново снять поцелуй, как в кино?

Она подходит совсем близко, я притворяюсь, что целую Марко, и приклеиваю к ее объективу оберточную бумагу от упаковки масла.

— Ты совсем глупая!

Она бежит как сумасшедшая вытирать камеру, раз шесть повторив: «Глупая, совсем глупая». Марко тихо смеется, чтобы ее не раздражать.

— Ну, а поцелуй?

Он притягивает меня к себе, долго целует.

— Я тебя люблю, Фанни.

— Я тебя тоже.

Как и вначале, когда мы встречались. Даже дольше. Мы познакомились благодаря Розали, точнее, через Тутуна. Я еще училась в парикмахерской школе, на последнем курсе. Розали приходила давать уроки плетения, мы узнали, что живем недалеко друг от друга, поэтому часто мы возвращались вместе. И однажды вечером за ней пришел ее брат, я знала его в лицо, и с ним был парень — потрясающе симпатичный брюнет. Он предложил меня проводить.

В то время у Марко был маленький «фиат», еще более старый, чем 404-я модель. В «фиате» была большая собака, огромный нечистокровный лабрадор, который занимал практически все место. Он принадлежал другу Тутуна, который уехал на каникулы, но Тутун не мог оставить пса из-за Розали, и Марко взял его к себе. Нам удалось втиснуться внутрь, собака брызгала на нас слюной и дурно пахла, так что мы смеялись всю дорогу!

Сначала он отвез Розали и Тутуна, потому что я жила немного дальше. Мы были одни в машине с этой огромной собакой, дурно пахнущей и очень ласковой, он вез меня домой минут десять. Мы все еще смеялись из-за собаки, но временами мы молчали, переглядывались, я волновалась. Наконец мы подъехали к моему дому, и когда я выбралась из машины, он сказал:

— Можно было бы пойти поесть вместе, ты как?

— Супер.

Я знала, что мама разозлится, но не предупредила ее. В любом случае она бы мне запретила. Мне было все равно, я думала только о том, чтобы с ним остаться. Он повел меня в маленькую пиццерию в Латинском квартале, оставив собаку в машине. Он заказал огромные пиццы, хотя на самом деле я не была голодна, и он тоже. Мы не прекращали говорить и смеяться.

Выходя из пиццерии, он взял меня за руку и поцеловал. Мы целовались по крайней мере четверть часа, прямо на улице. Лучший поцелуй, какой он мне дарил.

Карина уходит в свою комнату, бросая последний раз: «Страшная дура». Марко подмигивает мне и убирает со стола.

— Ты сегодня работаешь с Тутуном?

— Нет, я работаю у итальянца, в Нейи.

Жемчужные ожерелья, в несколько рядов, со сложным плетением или совсем простым, очень широкие, очень узкие, розовые, желтые, цвета охры, их здесь около десяти, пристегнутых к бархатной подставке. У них одно сходство — цена. Максимальная. Розанна выбирает одно, рассматривает его.

— В стиле двадцатых годов… Обработка застежки замечательна, — говорит продавщица.

Розанна прикладывает ожерелье к шее, поворачивается ко мне:

— Как ты находишь?

Конечно, оно прекрасно, но массивно, почти безвкусно. Я не говорю этого, а также не говорю, что такая вещь на шее старит. Даже такую красивую женщину, как Розанна, оно старит. Как меховые манто, которые хороши на фотографиях, на девушках пятнадцати лет, похожих на русских принцесс. Нет, я ей говорю, что это выглядит чересчур солидно, она прислушивается к моему мнению и просит показать золотые ожерелья. Она пользуется отсутствием продавщицы, чтобы погладить мое бедро.

Она покидает Лондон, следует за своим мужем, который уезжает на новую должность в Нью-Йорк. Это ее раздражает, она любит Париж, хотя триста квадратных метров с видом на Центральный парк это тоже неплохо, как кажется. Продавщица возвращается с подносом, нагруженным цепями и золотыми ожерельями. Розанна выбирает одно, очень красивое, витое, которое ей идет, и решает его купить, даже не спрашивая цену.

Переходим к цепочкам, все из того же металла. Но на ее запястье, совсем тонком, цепочка выглядит слишком массивно, почти по-мужски, о чем я ей и говорю.

— Может быть, цепочка пойдет господину? — говорит продавщица, которой не надо ничего объяснять.

Я смеюсь. Я не смущен, потому что иначе Розанна почувствовала бы себя неловко.

— Я не ношу такие вещи.

Однажды она мне подарила золотую зажигалку от Dupont. Она мне осточертела, потому что вокруг никто не курит. Я сказал Тутуну, что нашел ее на улице, и он заметил, что я все время нахожу вещи на улице. Это естественно, я хожу с опущенной головой, всегда смотрю на землю, когда иду, я ему об этом говорил. Когда я захотел отдать ему зажигалку, он сказал, что это женская вещь. Но все-таки он ее взял для Розали. Пусть даже она и не курит. Теперь Розали зажигает свою газовую плиту с помощью золотой зажигалки от Dupont. В этот раз Розанне удалось подарить мне цепочку, довольно неброскую. Я не мог отказаться: она уезжала, это был ее прощальный подарок.

Я проводил ее до машины. Шофер уже ждал. Он как надгробный камень, ему платят, по моему мнению, щедро, чтобы ее закрывать. Она говорит, что вернется за коллекциями будущей зимой, что позвонит, что была очень рада со мной познакомиться. Я тоже. Искренне. Прежде чем сесть в машину, она спросила, пользуюсь ли я камерой. Да, камеру у нас используют. Я поблагодарил ее еще раз, она послала мне воздушный поцелуй кончиками пальцев, когда машина отъехала.

— Это великолепно, ты слишком меня балуешь, мой милый! — сказала бабушка, открывая футляр.

Я застегнул цепочку на ее шее, подвел к зеркалу, висящему над камином. Она надела свои трифокальные очки.

— Посмотри, как ты красива!

— Если когда-нибудь тебе понадобится цепочка, ты сможешь забрать ее и перепродать, обещай мне.

Я ее успокоил: все хорошо, сейчас у меня много серьезной работы.

В этот момент звонит мой телефон. Это была мадам Телепокупка. Я сильно удивился. Что ее заставило мне позвонить? В любом случае я не хотел говорить в присутствии бабушки. Она мало что видит, но она не глуха.

Я сказал, что перезвоню, и выключил соединение, процедив сквозь зубы: «Достала». Бабушка спросила, что было не так.

— Ничего серьезного, бабушка, надоедливый клиент.

Я поднялся в свою комнату и перезвонил. Я не дал ей времени хоть что-то сказать, сразу спросил, почему она звонит после того, что случилось в прошлый раз. Мой тон не был очень уж сердечным. Это ее не смутило, она ответила, что это из-за лупы. Лупа? Да, волшебная лупа для моей бабушки, которую она мне обещала при последней встрече. Она получит ее через неделю, нужен только адрес. И она добавила:

— Что вы делаете в четверг между двенадцатью и двумя часами?

— Я сожалею, что говорю вам это. Но я не хочу продолжать.

И он отключился после этих слов. Я стояла остолбеневшая, с телефоном в руке, когда Ирэн вошла в кабинет, нарядная, с новой стрижкой, в костюме, который я никогда не видела; она, которая обычно довольствуется парой джинсов и свитером, широко улыбалась, светясь от счастья.

— Тебе нужно перезвонить Мерсье, этому сумасшедшему изобретателю, он изводит секретаршу своими звонками.

Она кладет папку на стол.

— Сделай это сегодня, иначе он не прекратит нам надоедать.

— Почему ты этого не сделаешь?

— Я пыталась, было занято, и у меня встреча.

Как она произносит «встреча», от нее исходит сексуальная энергия, прямо из ее трусиков!

— Вот уже неделю я занимаюсь твоей работой, Ирэн! Ты отдаешься тому, кому хочешь, это твоя проблема, но делай то, что ты обязана делать, черт возьми!

После приступа гнева я поняла, каким агрессивным тоном с ней говорила. Удивительно, но она оставалась очень спокойной, даже улыбка, которая светилась на ее лице, когда она вошла, не исчезла.

— Не трудись, Джудит, тебе не удастся вывести меня из себя. Ты видишь, я счастлива, для меня это непривычно, ну так я этим пользуюсь! Но, смотря на твое лицо, я бы не сказала, что и ты счастлива!

Она не хлопает дверью, уходя, и в последний раз улыбается, прежде чем ее закрыть. Ладно, она права. Я сержусь на себя саму и пытаюсь заставить ее за это платить. Из-за маленького жиголо, который даже не может правильно выполнить свою работу. Как будто он единственный в мире. Если товар оставляет желать лучшего, надо просто сменить поставщика.

«Я стремлюсь принести вам мои извинения. Я приняла вас за того, кем вы не были… Если мы увидимся еще раз, я уверена, что все пойдет по-другому. Свяжитесь со мной снова, если у вас будет желание. Джудит».

Я закрыл электронную почту.

Она мне надоела!.. У меня нет никакого желания снова ее видеть. Такие женщины, которые ведут себя как парни, меня не интересуют. Только потому, что ее показывают по телевизору!

Я раздражен. Я хожу кругами по комнате. На мгновение останавливаюсь, затем в конце концов снова открываю почту: «И почему все пойдет по-другому?»

Я задумалась о товаре, который сегодня представляли последним. Я сидела, ничего не видя, с усталыми глазами и тяжелым желудком, пока Жан-Пьер и Мари-Клод, двое наших поставщиков, старались убедить меня, насколько полезен карманный вибромассажер, прямоугольный, совсем не фаллической формы, как они уточнили, который по желанию может превращаться в электрическую зубную щетку или в минивзбивалку для яиц. Они прекратили рекламировать свой товар после того, как Мари-Клод попыталась продемонстрировать достоинства зубной щетки и едва не лишилась из-за ее вибрации зуба.

Сонливость побеждала меня. Пока на площадке монтировали выдвижной осветитель, я заснула. Ирэн разбудила меня бесцеремонным толчком локтя на самой середине сна, в котором полностью обнаженный Патрик вел меня пробовать клубнику на парковке.

В самом деле, этот мужчина страшно выглядит. Его глаза закатились, голова откинута назад, рот открыт, как будто он кричит. Понятно, он скоро умрет. Женщина тоже ничего: всклокоченные волосы и безумный взгляд. Им хорошо удался безумный взгляд. Она собирается убить его в ванне, большим окровавленным ножом. Сделано потрясающе. Главное, никакой проблемы со сходством. Фото этих людей никогда не печатали на всю страницу в современных журналах. И невольно ты немного в это веришь.

Люди проходят, останавливаются на мгновение, но не это их интересует больше всего. Они пришли посмотреть на знаменитостей, объединенных в группы: Кеннеди и Горбачев, Майкл Джексон, Колюш и Мэрилин Монро, несколько футбольных звезд. Есть удачные композиции и полные провалы. Когда приходится читать карточку, чтобы узнать, кто изображен.

Джудит и я, мы притаились между смертью Марата и убийством Генриха IV. Как и я в планетарий, она не возвращалась сюда с тех пор, как была девочкой. У нее такое же впечатление. Не так много мест, которые ты находишь почти такими, какими оставил.

Это началось в Кабинете чудес. Путешествие, как в старые времена, обеспечено. Ты оказываешься в темноте, а затем механизм начинает работать, и вот ты в джунглях, неважно в каких, джунглях, которые существуют только здесь. Пение птиц и крики обезьян, поддельная листва, двоящаяся в зеркалах, а затем снова темнота, дальше ты оказываешься в индийском храме… А потом тебя окружает смеющаяся толпа, ты чувствуешь руку, которая скользит по твоему телу, и это не воришка, потому что воришке нечего искать в ширинке джинсов.

Мы начали целоваться в темноте, лаская друг друга, как в пятнадцать лет, и продолжили в галерее великих моментов Истории. Джудит оторвалась от меня, чтобы отдышаться. Она спросила:

— Что мы делаем? Здесь, где нас могут задержать за публичные развратные действия?

Я редко хожу к клиенткам домой. Один раз мне пришлось идти с клиенткой в офис ее мужа, на выходных. Даже тогда он не прекращал работать. Он был архитектором и все время был в разъездах. Она захотела, чтобы мы сделали это на ковре, под столом. Она им дорожила. Она была довольно мила, я не видел причины ей отказывать. После она мне сказала, что там ее муж спал со своей секретаршей. Я спросил, как она это узнала. Она ответила, что раньше она тоже была его секретаршей.

Мы разлеглись на кровати, закутанные в банные полотенца. Было хорошо, нас немного разморило. Я закрыла глаза, улыбаясь. Он заставляет полотенце скользить по моей груди. Я натягиваю полотенце на себя, хоть и догадываюсь, что в его взгляде нет ничего жестокого.

— Они прекрасны, — говорит он мне.

Когда я лежу, да. Но, вставая, я не избегаю действия суровых законов земного притяжения. На нашем канале есть женщина, которая переделала себе грудь. Сейчас они хорошо это делают. Шрамы едва видны, выглядит почти натурально. Я не могу сдержаться и представляю ее в семьдесят лет, совсем дряхлую, и лишь два ее снаряда обращены к небу. Я представляю всех этих женщин на их смертном одре, с головой Рамзеса II и грудью стриптизерш. Это меня пугает.

Возможно, через три тысячи лет археологи откроют, закопавшись в руины древних кладбищ, скелеты с двумя мешочками силикона на грудной клетке и будут докапываться до смысла. Похоронный обряд, подношение богам, право прохода в загробную жизнь. Они будут задаваться вопросами, выдвигать гипотезы. Такая вероятность заставляет меня улыбаться.

Я поворачиваюсь к Патрику. Он улыбается от удовольствия, потягиваясь.

— Сколько времени ты этим занимаешься? Ты не обязан мне отвечать.

— Два года… Раньше я устраивался через агентства для безработной молодежи, биржи труда, а потом появились подработки… А ты? Сколько времени ты этим занимаешься? Ты не обязана мне отвечать.

Как нежно обращение на «ты».

— Клиентка?.. Немного дольше, чем ты… Сколько тебе?

— Двадцать шесть… А тебе?

— Это очень невежливо, спрашивать о возрасте у женщины пятидесяти одного года…

Он начинает смеяться.

— У тебя есть дети?

У меня и моей сестры не было детей. У Ирэн не было, потому что, по ее выражению, машина сломалась. Что касается меня, те дети, которых я вынашивала, должно быть, неловко чувствовали себя внутри меня, они очень быстро хотели выйти. Через два-три месяца беременности они получали свободу и возвращались на небо. Лукас и я были виртуальными родителями большой семьи. Конечно, я не рассказываю об этом Марко, это часть моих личных переживаний, которые касаются только меня.

— У меня не было времени. А потом, когда это замечаешь, слишком поздно, полночь пробила, и карета снова превратилась в тыкву.

Он смотрит на меня искоса, с улыбкой на губах.

— Ты самая прекрасная тыква, какую я знаю.

— Это так. Займись со мной любовью, дурачок!

Я несколько раз легко бью его кулаком, он притягивает меня к себе и целует. Я отвечаю, пока мой взгляд не падает на будильник на ночном столике.

— Три часа!

Я должна была быть уже на работе.

Но я решаю серьезно опоздать.

Не знаю почему, но сегодня, в четверг, когда обычно народа нет, салон полон. Впрочем, так кажется из-за его размера. Клиенток четверо, вот бы так было каждый день.

Я занимаюсь мадам Вандам. Она милая, но ее желание быть платиновой блондинкой!.. Я попыталась ей объяснить, что с ее цветом волос это не лучшая идея, она из Португалии, настоящая уроженка своей страны, и волосы у нее соответствующие. Это ее муж родился в Бельгии. Она говорит, что светлые волосы ему понравятся, он вспомнит о своих равнинах.

Розали заплетает косички мадам Драме, из Сенегала, которая всегда рассказывает истории. Разговор перешел на «стариков», как они говорят. Я уже хорошо знаю жизнь этих женщин. Салон, без сомнения, единственное место, где они могут об этом спокойно поговорить. Здесь нет посторонних ушей, они все в одной лодке.

— У моего отца было три женщины, но все было хорошо, потому что было уважение, ты понимаешь? — говорит мадам Драме.

— Да, но не было лжи, твоя мать знала об остальных, — отвечает Розали. — Это другое дело. Мой муж шатался по всем углам и возвращался в мерзком настроении! Можно понять, что это не проблема любовниц, но он злился, возвращаясь. На его месте я бы расслабилась… Обычно это расслабляет!

В салоне смеются.

— Если все хорошо прошло, — говорит мадам Драме.

Снова клиентки смеются.

— И он сам убрался? — спрашивает мадам Драме.

— Совсем нет, — говорит Розали. — Он бы продолжал так жить, расслабляясь у любовниц и срывая зло на жене. Это мне надоело, однажды я выставила его за дверь со всей его одеждой и вещами.

Мадам Абитболь, которая ожидает своей очереди, поднимает глаза от журнала:

— Это их физиология. Верность такая субъективная вещь… Даже мой, он совсем не похож на плейбоя, а в офисе изображает Рэдфорда.

— В любом случае, они напрасно стараются быть скрытными, в конце концов, они всегда совершают грубый промах, — добавляет мадам Вандам.

— Он звонил из дому? — спрашивает Розали.

— Это не показатель, но все же! Нет, телефон. Они забывают, что есть счет и что часто счетами занимается жена… Мой муж — помощник бухгалтера, ну я и управляю всем хозяйством… Еще и налогами! И когда видишь пять раз за день один и тот же номер… начинаешь подозревать… И я даже уверена, что временами он должен был звонить из туалета, учитывая время, которое он там проводил!

Это не смешно, но эти истории всегда их смешат. Только не меня. Мой отец ушел два года назад, от него никогда не было новостей, и меня это не смешит.

Мадам Абитболь говорит, что она знает эти вещи наизусть.

— У меня был звонок с неправильного номера! Это классика. Однажды, когда я не работала… Уже по тону голоса понимаешь, что имеешь дело с проституткой.

Мадам Веррье мало говорит, выглядит как застенчивая мышка: худенькая, с тонкими волосами, тихим голосом. Она тихо говорит:

— Он мне дарил подарки… просто так… Наконец подарки меня заинтриговали…

— Лучше подарки, чем затрещины, — говорит Розали.

И все смеются. Розали поворачивается ко мне:

— Посмотрите на бедную Фанни! Все эти ужасы, которые при ней рассказывают!

Я говорю, что это пустяки, парни моего поколения не такие. Никто не реагирует на мои слова. Я заканчиваю с мадам Вандам, а мадам Веррье возвращается, любезно мне улыбаясь. Я прекрасно знаю, что они думают. Не смотрят на меня, но обмениваются понимающими взглядами. Они думают: «Все они одинаковые! Что одна, что другая». Я не могу на них за это сердиться.

Ну вот, это случилось. Я хотел бы ее задержать, но застрял на пороге комнаты, голый, в махровом халате. Клиентка торопила меня, заявив, что никогда такого не видела и лучше обратилась бы в агентство. Я был опустошен, мне даже не удавалось думать. Точнее, я думал только об одном: я потеряю Фанни. Я ее потерял.

Оставшись один в номере отеля, я ударил себя по голове кулаками и бросился на кровать, заплакав. Затем я сказал себе, что не все потеряно, что у меня еще оставался шанс, шанс, что Фанни достаточно меня любит, чтобы простить. Я никогда так быстро не доезжал до бабушки. Я вел машину как сумасшедший, повезло, что не попал в аварию. Я помылся, наспех переоделся. Прошло не больше двух часов с той минуты, как Фанни позвонила в дверь номера.

Когда я прибежал домой, Мэгги, гладившая одежду, злобно на меня посмотрела. Карина перезаряжала свою камеру. Фанни не было видно.

— Фанни здесь?

— В своей комнате. Я не знаю, что произошло, но я никогда не видела ее в таком состоянии, — ответила Мэгги ледяным тоном.

Я подлетел к двери, но она была заперта изнутри.

— Открой мне, Фанни! Пожалуйста!

Карина снова принялась снимать. Наконец что-то интересное. Фанни закричала из-за двери, что больше не хочет меня видеть, чтобы я убирался.

— Мне нужно поговорить с тобой, Фанни! Пожалуйста!

Мэгги прекратила гладить. Я стучал в дверь. Мэгги поднялась, крича, что я больной, что я выбью дверь. Но я даже не слышал ее и продолжал стучать в дверь. Карина пила молоко, снимая нас.

Наконец дверь приоткрылась, и на меня враждебно посмотрела Розали. Я вошел в комнату, закрыл дверь у Карины перед носом.

— Что тебя заставило спать со старухой? — бросила мне Розали.

Она вернулась к Фанни, которая свернулась клубочком на кровати и отвернулась, как только меня увидела.

— Фанни…

Она поднялась на минуту, ее лицо опухло от слез.

— Выметайся отсюда! Ты меня раздражаешь!

На одну секунду у меня появилось желание уйти, спрятаться, напиться и больше ни о чем не думать. Но это было последнее дело. Я смотрел, как Фанни рыдала в объятиях Розали, которая убаюкивала ее как ребенка. Я сел на край кровати, Фанни как можно сильнее прижалась к Розали, а та, расстроенная, смотрела на меня, качая головой.

— Послушай меня, Фанни… Позволь мне хотя бы с тобой поговорить.

Она принялась кричать:

— Я знаю, что ты сейчас мне скажешь! Ложь, потому что ты лжец! Я никогда не думала, что ты лжец!

Она снова упала на кровать, плача.

— Это правда, я тебе солгал, Фанни… я тебе солгал…

И я тоже начал плакать. Фанни искоса, сквозь слезы на меня посмотрела. Розали поднялась и сказала, что ей нужно идти, что она даже не приготовила ужин из-за всей этой истории, к тому же Джонатан забыл ключи. Когда она открыла дверь, чтобы уйти, Мэгги и Карина стояли там, подслушивая. Карина немедленно навела на меня свою камеру. Я не знаю, стоило ли ругаться, но я не мог сдержаться.

— Как нам говорить! — крикнул я. — Мы окружены! Нельзя целоваться, нельзя ласкать друг друга, нельзя ничего делать в этом доме! Это невозможно!

Мэгги на меня даже не взглянула.

— Что происходит, моя дорогая?.. Посмотри, как она плачет! Что он тебе сделал?

Она шагнула в комнату, и Фанни мигом поднялась с кровати. Она закричала так же сильно, как я:

— Вы не можете нас хоть на некоторое время оставить в покое! Черт возьми! Это не ваше дело!

Она хотела снова закрыть дверь, но Мэгги ее удержала:

— Мы слышим крики, естественно, что мы беспокоимся.

— Чего ты боишься? Что он меня ударит?

Карина добавила, что она сожалеет, но мы не одни в квартире. Даже если они не хотели бы слушать, они обязаны слышать.

Фанни хотела схватить камеру Карины, угрожая выкинуть «эту гадость» в окно, Карина сопротивлялась, и Мэгги забрала камеру, чтобы положить ее в надежное место, пока две сестры вцепились друг другу в волосы, выкрикивая оскорбления. Мэгги хотела их разнять, но получила удар локтем в живот и отлетела на меня. Я упал на кровать под весом Мэгги, которая вовсе не похожа на нимфу. Фанни и Карина прекратили драться, а Мэгги начала причитать, что у нее разовьется опухоль.

Доктор Ломбарди широко улыбается и вкалывает мне коллаген в носовую складку. Несмотря на анестезию, мне больно.

— Почти все, мадам Масон… Начинаем губы?

Я прошу начинать нежно, мне совсем не хочется напоминать транссексуалов из Булонского леса. Она отвечает, смеясь, что дает гарантию неразглашения, этот укол только уберет морщины. Возвращайтесь каждые шесть месяцев, чтобы ликвидировать следы времени.

Она протягивает мне зеркало. Несколько покраснений, они быстро пройдут, и я выгляжу гораздо свежее. Сейчас это хорошо смотрится, а потом? Стать одной из этих старух с замороженным, отекшим лицом, которые как будто постоянно страдают от бесчисленных свечек на праздничном торте?.. Сейчас я храбрюсь, но, может быть, и я в итоге соблазнюсь возможностью ставить на себя заплатки, испугавшись того, что тело разрушается все заметнее. Скоро о возрасте женщин будут догадываться по отсутствию у них морщин. Если только не показывать рук.

— Кажется, они делают подтяжку даже кошкам, — говорю я дерматологу.

Это рассмешило ее, но она добавляет, что те же услуги оказывают и мужчинам. Они могут вернуть себе пыл молодого юноши даже после андропаузы и почти идеальную, но механическую эрекцию при помощи маленькой помпы, которая заводится вручную. Мы представляем себе эту сцену и начинаем громко смеяться.

Я очень люблю мадам Ломбарди.

Сначала нам было немного сложно из-за всей этой истории. Я знала, что не нужно больше об этом думать, что все закончилось, что мы начали все заново. Но это было сильнее меня. Марко действительно работает с Тутуном? Почему он еще не вернулся?

Я названивала ему, потом поняла, что это очень глупо. Все, что он сделал, было для меня. Он меня не обманул. Я хочу сказать, он делал это, чтобы мы устроились. Я не говорю, что я согласна с таким способом, но он делал это из лучших побуждений.

Мы занимались любовью как сумасшедшие, не останавливаясь, мне даже было все равно, шумели ли мы. Утром мама сделала мне замечание, что это нескромно по отношению к Карине. Можно подумать, будто она спросит разрешения, чтобы с кем-то переспать! Я ответила ей так, что она сразу замолчала:

— Ну, нужно же нам как-то завести ребенка.

Какое лицо у нее было! У мамы глаза немного навыкате из-за проблем с щитовидкой, но тут они действительно как будто вылезли из орбит.

— Да нет, я шучу, — сказала я, чтобы ее успокоить.

Но она переживала целую неделю, пока Марко не подтвердил, что такого не было в планах. Мама сказала: «Тем лучше, учитывая нашу ситуацию, это было бы ошибкой». Она не понимала, почему работа внезапно пропала. Марко сказал ей о кризисе в строительстве, что налоги давят, а клиенты боятся. Она посмотрела на него так, как будто на нем лежала вся ответственность.

В тот вечер мы не вернулись домой. Фанни позвонила Мэгги, чтобы предупредить, что мы будем ночевать у моей бабушки. Мэгги, должно быть, удивилась, так как Фанни сказала ей довольно сухо:

— Чтобы нас хоть раз оставили в покое.

Но я не знаю, чувствовали ли мы себя спокойно. Мы опять были в комнате няни. Мы оба чувствовали себя плохо. Не хотелось заниматься любовью.

Я открыл шкаф, там осталось немного одежды Патрика. Я убил его и похоронил. В любом случае, этот парень жил урывками. А Фанни меня просила его оживить. Пока я смотрел на одежду, Фанни сказала:

— Это была глупость. Забудь, пожалуйста, Марко, забудь.

Затем она начала плакать. Я обнял ее, сказал, что нужно попробовать, что это было единственное решение. Самое быстрое, самое эффективное. Для нее и для меня. Чтобы мы смогли выпутаться из всего этого. Она успокоилась, вытерла слезы и спросила, уверен ли я.

Да, я был уверен.

Тогда мы начали говорить серьезно. Я объяснил, как это происходило, сколько денег приносило, я был довольно точен, не вдаваясь в детали. И затем мы посчитали, сколько нужно было заработать и за какое время можно было получить эти деньги. Нужно было только возобновить все связи, которые я оборвал.

По правде, их не так много. Итальянка эмигрировала, моя страница в Интернете закрыта, остаются Джудит и адвокат, чьи номера у меня есть. Адвокат мне радостно отвечает, что она только что встретила шикарного мужчину и собирается выйти замуж. Я ее поздравляю, но это меня не устраивает. Я не решаюсь звонить Джудит, но время поджимает. Может быть, она меня отвергнет, может быть, она тоже… Нет, такие не встречают мужчину своей жизни. И я вспоминаю, что она мне сказала в последний раз, когда мы виделись: «Если когда-нибудь ты вернешься к своей профессии…» Она не знает ничего о моей жизни или знает очень мало, она либо почувствовала, либо достаточно долго была клиенткой, чтобы понять, что так легко не остановиться.

Мы вернулись к Мэгги утром следующего дня, когда Фанни обычно переодевается, прежде чем пойти в салон. Мэгги не сказала ничего особенного, хватило ее взгляда, обиженного, расстроенного. Это меня раздражало, я не хотел находиться в этой атмосфере весь день, учитывая то, что у меня не было никаких особых дел. Кроме звонка Джудит. Это было особое дело. Уходя, я сказал Мэгги, что пошел записываться в службу занятости Manpower. Она довольно улыбнулась и спросила:

— Она открыта по субботам?

— Конечно. Тут нет, но в Париже открыта.

Машина осталась у Фанни, я сел на поезд и доехал до Восточного вокзала. Я тут не был целую вечность. Я не сразу позвонил Джудит, стоял, прислонившись к колонне, курил сигарету, когда кто-то попросил у меня закурить. Я обернулся: это был парень, похожий на мокрую птицу, очень худой, одежда была ему мала, маленькая куртка, слишком узкие джинсы, волосы у него были взъерошены, но это из-за геля. Молодой, почти подросток, немного чумазый. Я достал пачку, протянул ему одну сигарету. У него не было зажигалки, только горло, чтобы закурить, как он сказал. Я зажег ему сигарету.

— С каких пор ты здесь работаешь? Первый раз тебя вижу…

— Что ты несешь… Я не работаю!

Парень начал смеяться, смотря на меня.

— Что тебя смешит?

— Мне показалось, ты занимаешься проституцией! Извини!

Меня это пугает. Я хочу уточнить:

— А я похож?

— И да, и нет, мне кажется. Ты довольно милый… Может быть.

— Да, — отвечаю я, мысленно улыбаясь. — Может быть. А ты?

— Это тебе мешает?

— Мне плевать!.. Но если ты меня кадришь, то не с того начал.

Он смеется:

— Не думай так… Я в основном занимаюсь стариками. Угостишь меня?

Я мог бы его послать и на этом остановиться.

— Ладно, но я тебе говорю еще раз: я не голубой.

— Я понял, я тоже не голубой.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

— Да, я делаю им минет, но я не голубой, — объясняет он.

Этим утром я провела целый час, вводя все мои номера в новый телефон. Было глупо звонить на улице, маленькому хулигану на роликах посчастливилось.

Мне не хватает моей сестры. В выходные без нее еще мучительнее. Вспоминаю вечера перед телевизором, когда мы с наслаждением смотрели сериалы, партии в триктрак после ужина, у нее или у меня, по очереди. Чаще всего у нее, так как я отвратительно готовлю. У Ирэн есть несколько особых фирменных блюд, которые ей здорово удаются. Я задумываюсь, любят ли в Аризоне голову теленка в уксусном соусе.

А наш дачный сезон, эта глупая и наивная покупка. Мы обе соблазнились домиком в сотне километров от Парижа: дверь была украшена гирляндой роз, а солнце, как мы неоднократно убедились в тот день, сияло исключительно ярко, без сомнения, нанятое агентством недвижимости. Часы, которые мы провели в пробках, ругаясь на всех тех дураков, среди которых были и мы, которые решили ехать за город в то же время и в том же направлении, под проливным дождем. Мы продали его через полгода, по бросовой цене, но как мы были рады избавиться от нашей резиденции, действительно вторичной.

В ее квартире новые жильцы. Я странно себя чувствую, когда мы сталкиваемся и они заходят к ней домой, точнее, уже к себе домой. Она звонит мне в конце рабочего дня или поздно вечером. Она описывает мне каждый день, цвет неба во время нашего разговора, огромный пикап Джима, который он мастерски водит, туристов, которых он возит на прогулку. Она говорит, что он научил ее залезать на лошадь, хотя она всегда замирала от страха при виде коровы. Ее слова полны их любви друг к другу.

— А ты, милая моя, что нового?

— Что нового?.. Ничего, все как обычно, отбираем товары, снимаем, монтируем допоздна, через наши руки проходят немыслимые устройства. У Беренис, кажется, серьезный жених.

— Тип, который был на празднике?

— Нет, другой, более мрачный, но она кажется счастливой. Что нового?.. Что по-настоящему нового?.. Я держу себя тише воды ниже травы.

Ирэн насмешливо говорит, что это сенсация.

— Я тебя уверяю, Ирэн… либидо спит… Или это возраст…

Он напоминает мне Нинон Ланкло и любовь в доме престарелых. Мы смеемся.

— И потом, нет никакой причины, смотри, я старше тебя, ну и…

Она останавливается из деликатности и меняет тему, спрашивает, когда я решусь их навестить.

— Скоро.

Я лгу. Я хочу увидеть Ирэн, но не хочу жить две недели рядом с ней и Джимом. Я буду отрезанным ломтем, свидетелем их счастья. И я знаю себя. Я не смогу удержаться от того, чтобы не искать в них недостатки.

Девятнадцать часов двадцать восемь минут, я знаю это, потому что смотрю на часы вот уже десять минут. И затем я вижу «пежо» 404-й модели: машина паркуется напротив салона. Розали подсчитывала деньги, последняя клиентка только что ушла. Я уже успела накрутить себя с утра, нервы натянуты как струна. Я не прекращала об этом думать. Как это произойдет, что это будет за женщина, как он будет себя чувствовать, вернувшись, что мы друг другу скажем… да, что мы друг другу скажем?

— Как дела? — спросила я, садясь в машину.

— Да нормально.

Он выехал на дорогу, и мы больше ничего не говорили. На светофоре он достал из кармана конверт и положил его мне на колени. Я не пошевелилась. Он сказал:

— Открой.

Я открыла и увидела деньги. Купюры по сто франков. Я была шокирована. Я весь день старалась не думать о деньгах. Я почувствовала нечто вроде желудочных колик, захотелось плакать. Я сдержалась и посмотрела на Марко:

— Ты не терял времени.

— Тем лучше, разве нет?

У него был отстраненный вид. Он говорил как будто издалека.

— Она предложила ссуду. Здесь тысяча. Я получу остальное послезавтра. Нам это подходит?

Я не ответила — у меня был ком в горле.

— Подходит? — повторил он.

— Ну конечно. Супер.

Я должна была бы успокоиться, потому что мы выпутались из неприятностей, но не могла. Ох, мне было плохо. Как мне было плохо! А он… у него был спокойный, обычный вид, как будто ничего не происходило. Это меня рассердило.

— Сколько раз в неделю вы будете встречаться?

— Я не знаю, один или два раза… Увидим.

Он ответил сухим тоном, который мне совсем не понравился.

— Кто она?

— Зачем тебе все это знать?

— Я предпочитаю знать заранее… Кто она?

— Послушай, Фанни, остановись. Я не спрашиваю у тебя, кому ты делаешь укладки.

— Как будто это одно и то же!

— Да, это одно и то же!

Начиналась ссора, но меня это не пугало. Я понимала, что он не был так спокоен, как выглядел, и это меня ободряло.

— К тому же у меня только одна клиентка! — говорит Марко, повышая голос, и добавляет: — К счастью!

Я снова начинаю:

— А как было раньше?

— Раньше — это раньше! И потом, мне сказали, что это временно! Так что радуйся, что у меня, по крайней мере, только одна клиентка.

Я не нахожу, что на это сказать. Но я хочу все знать.

— Как ее зовут?

Он начинает кричать:

— Черт возьми! Что ты устраиваешь? Сцену ревности?

Я начинаю плакать, мне действительно этого хотелось. Марко искоса бросает на меня раздосадованный взгляд. Он паркует машину у тротуара, обнимает меня, пытается поцеловать, но я прячу лицо; тогда он целует меня повсюду, где только может.

— Я тебя люблю, Фанни, моя дорогая, я тебя люблю.

Мне хорошо, потрясающе хорошо, я поддаюсь ему, мы целуемся по-настоящему.

— Это нормально, что я в курсе, ты понимаешь? Я не хочу, чтобы между нами были секреты.

Он смотрит на меня в упор, целует меня и называет имя женщины.

— Чем она занимается?

Он медлит. «Телепокупка». Я никогда не смотрю эту передачу.

— Может, ты знаешь ее в лицо… ты успокоилась?

— Мне вообще плевать на ее лицо.

В следующий раз он не приходил ко мне в офис. Мы встретились в четырехзвездочном отеле за Елисейскими Полями. Я будто бы пересекла пустыню, не выпив ни капли воды, и наконец достигла оазиса. И я сгорала от нетерпения в ожидании первого глотка. У меня было мало времени, очень мало — три жалких часа, которые едва утолили мою жажду.

Ирэн позвонила мне поздно ночью, вырвав меня из сна, содержание которого я не помнила, но чувствовала, что он был приятным. Сестра хотела сообщить мне кое-что важное и забыла о разнице во времени. Они с Джимом собирались пожениться. Через два дня, и она хотела знать, не могла бы я…

Я могла бы уехать завтра. По голосу Ирэн я поняла, что она беспокоится. Я сказала, что раз уж делаешь глупость, нужно делать ее быстро, избегая, если возможно, всей этой дополнительной работы — гостей, приема, семьи и всего остального. А тут все условия соединились. Она начала смеяться, освободившись от чувства вины. Я пожелала ей всего возможного в этом мире счастья, и она снова забеспокоилась:

— А ты? Как ты?

— Очень хорошо, великолепно. Я флиртовала с безумным изобретателем, страшно соблазнительным.

За годы своей работы я никогда не встречала соблазнительного безумного изобретателя, но я была в хорошем настроении, и эта идея неожиданно пришла мне на ум.

Как только удивление прошло, она обрадовалась и захотела узнать все об этом воображаемом изобретателе. Она спросила меня о его возрасте; я ответила, что около сорока пяти лет, и сказала, как его зовут. Напротив меня лежала книга Кокто, и я сказала: «Маре» — и очень быстро придумала имя: «Жан-Мишель». Чем больше Ирэн спрашивала, тем четче вырисовывался образ.

Я взяла себя в руки, уточнив, что не было абсолютно ничего конкретного, что он очарователен, но я сомневаюсь, что это будет иметь развитие. Я редко лгала своей сестре. Я лгу редко — не из-за добродетели, а ради удобства. Но я знала, что Жан-Мишель Маре давал Ирэн небольшую надежду насчет будущего ее сестры. Я снова заснула, спокойная, как будто только что сделала доброе дело.

Конечно, ситуация непростая, но я считаю, что мы с Фанни стараемся. Со своей стороны она делает все, чтобы смириться. Это ее идея, и это меньшее, что она может сделать. Я думал, как только мы договоримся, станет легче, больше не будет лжи, мы раскроем все карты. Но напряжение сохраняется, не чрезмерное, но все же. Может быть, раньше оно не было таким явным.

Раньше, когда я скрывался, я забывал обо всем, приходя домой. Раньше я был то Патриком, то Марко. Сейчас я все время Марко. Даже если я переодеваюсь для встречи с Джудит, даже если я принимаю душ у бабушки, мне не скрыть удовольствие, которое я получил. И Фанни это понимает, ей не нужно задавать вопросов.

Нам помогает держаться мысль о том, что все это временно. Потом все придет в порядок. Но нелегко жить так каждый день, временами это давит. К примеру, однажды — это была суббота — я встречаюсь с Джудит, и она решает отправиться за покупками. Мы ходим по крупным магазинам Printemps, Galeries, она примеряет кучу одежды, которая ей совсем не идет, просто для смеха, а потом ей хочется увидеть меня в смокинге. Сначала я отказываюсь, мне неприятно, но она настаивает. Я взглянул на нее, в красном платье-футляре. Нечего и думать, я обязан согласиться.

В отделе смокингов гораздо тише. Джудит без приветствия рассказывает продавцу, что она костюмерша, мы снимаем телесериал и для главной роли актеру требуется смокинг. Она указывает на меня движением головы. Тогда я понимаю, что играю главную роль. Продавец сразу смотрит на нас по-другому. Мы больше не неизвестно кто. Нас показывают по телевизору. Он разглядывает меня, чтобы понять, не встречался ли я ему раньше. Он решает, что нет, но он уверен, что знает Джудит. Она говорит, что однажды она мелькала в новостях. Она выбирает четыре или пять смокингов моего размера. Продавец хочет последовать за нами в примерочную кабинку, но Джудит дает понять, что абсолютно не нуждается в нем, его позовут, если понадобится.

Сначала я действительно примеряю смокинги: вид в зеркале смешит меня, но смокинги мне идут, хоть они мне и неприятны. Но мы одни в кабинке, никто не мешает, мы единственные клиенты, это провоцирует. Сначала я немного стесняюсь, вдруг кто-то зайдет в отдел, но Джудит ведет себя со мной как с робкой девственницей, встает передо мной на колени. Тут слышится голос продавца, он спрашивает, все ли в порядке. Джудит отвечает, что она регулирует длину рукавов, я тихо смеюсь, и продавец удаляется. Теперь мы вдвоем, она ласкает меня, я начинаю забывать, где мы, отдаваться удовольствию.

И тут мой телефон звонит. Мы оба вздрагиваем. Это меня парализует. Я чувствую огромную вину. Не вставая с колен, Джудит жестом рекомендует мне ответить. Кажется, ситуация ее забавляет. После некоторых колебаний я отвечаю. Это Фанни. Я чувствую влажные губы Джудит.

— Зачем ты мне звонишь?

Она говорит, что оставила ключи дома, а Мэгги и Карина уехали в Виллемобль к тете Жаклин на весь день, и она будет ждать меня в салоне. Кстати, когда я вернусь?

Джудит поднимается, тихо смеясь, и выходит из кабинки. «Я просил тебя мне не звонить», — говорю я Фанни. Она спрашивает, почему я не выключил телефон, если мне это так мешает. Я говорю, что забыл, она отвечает, что это не ее вина. Я не хочу спорить дальше, Джудит стоит в коридоре и все слышит. Я обещаю Фанни заехать за ней в салон в половине восьмого и завершаю разговор.

Я поправляю одежду, выхожу из кабинки и вижу, что Джудит смотрит на меня с насмешливой улыбкой. Я немного нервничаю, но понимаю, что виноват.

— Глупо вышло, это так интересно начиналось.

— Сожалею… Все закончилось.

Я глупо себя чувствую, вижу свое отражение в зеркале: слишком большой смокинг делает меня похожим на клоуна. Ее это смешит, но не меня. Появляется продавец, он заявляет, что смокинг сидит как влитой, а Джудит говорит, что нам ничего не подошло, и уходит. Надувшись, продавец отворачивается, я торопливо снимаю смокинг и догоняю Джудит в отделе, где ей опять пытаются всучить какие-то шикарные тряпки.

Как только мы попрощались, продавец из отдела смокингов догоняет нас и спрашивает мое имя. Черт возьми! Я не знаю, как представиться, он начинает мне надоедать. Джудит спасает меня, говоря, что меня зовут Жан-Мишель, кажется, Маре. Продавец интересуется, не родственник ли я другому Маре, я отвечаю, что нет. Наконец я оставляю ему автограф как Жан-Мишель Машан, и мы оттуда уходим.

Смеясь, мы проходим через отдел готовой мужской одежды, Джудит говорит, что она уже едва сдерживается. Мы успокаиваемся за двумя чашками кофе в бистро на углу. Начинает идти дождь, а она приехала на такси, и сейчас его не поймать. Я предлагаю Джудит подвезти ее, моя машина стоит на парковке. В общем, я подвожу ее, она настаивает, чтобы я зашел на минутку. Уже семь часов, я говорю, что совсем ненадолго, она обещает, что только на стаканчик вина. Тогда я не знал, что это означает. В общем, я выхожу в восемь часов. Я в безвыходном положении, заезжаю переодеться к бабушке и появляюсь дома в половине десятого. Фанни уже закончила ужинать, она ждет меня за столом, бросает на меня убийственный взгляд.

— Извини меня, я не смог освободиться раньше.

Я подхожу, чтобы обнять ее, она отстраняется и встает из-за стола:

— Ты меня достал!

— Я сожалею, правда, я знаю, что это нехорошо, но…

— Я тебя ждала до семи сорока пяти! Ты не мог позвонить?!

— Я не смог, она не давала мне ни секунды!

Я начинаю себя презирать, потому что в каком-то смысле это правда, но все же это грязная ложь.

— Пришлось отправиться за ключами на экспрессе! Ты действительно меня держишь за дуру!

— Мне надо было заехать переодеться…

— Мне больше не нужны детали!

Она поднимается и идет в кухню. Я спросил, осталась ли для меня еда, и тут же об этом пожалел.

— Тебя не покормили в ресторане?

Она специально язвит, но я хочу сохранить спокойствие:

— Послушай, я сожалею, это первый раз, не раздувай историю!

— Ты никогда не возвращался так поздно, мы не договаривались!

— Существуют и дополнительные часы. Я не мог ее послать!

Я открываю холодильник, достаю ветчину и молоко, потом ищу хлеб, но его нет. Фанни убирается и сердится одновременно. Я подхожу к ней, чтобы обнять ее, помириться. Она меня отталкивает:

— Я надеюсь, она хорошо тебе платит за то, что ты с ней спишь!

Тут она преувеличивает.

— Прекрати со мной говорить как с проституткой!

— А как ты хочешь, чтобы я с тобой говорила?

— Но это твоя идея, дура!

— Не моя, ты начинал один, дурак!

Ну, это несправедливо. Я выхожу из себя:

— А почему я начал? Почему? Из-за твоих проклятых займов для твоего проклятого салона!

Мы слышим, как хлопает входная дверь. У Мэгги тесно, и дверь рядом. Мы замираем. Мэгги входит, у нее в руках две хозяйственные сумки с помидорами. У тети Жаклин небольшой сад. За Мэгги входит Карина, неся охапку грязно-желтых маргариток.

— Жаклин такая нудная, — говорит она. — Всегда достает своими советами!

— Да, но ты довольна, что она тебе делает подарки, — замечает Мэгги. — Здравствуйте, дети! Как прошел день?

Мы вымученно улыбаемся.

— Супер, — говорит Фанни.

Я достаю конверт из кармана и протягиваю его Мэгги:

— Держите. Это за день.

Она меня благодарит, заглядывает в конверт, говорит, что этих денег хватит на два дня и даже больше, но все равно пересчитывает их и немедленно идет в свою комнату, чтобы спрятать конверт. Я пользуюсь моментом, чтобы выйти из квартиры, не давая Фанни времени спросить, куда я иду. В любом случае, далеко я не ухожу, спускаюсь во двор, чтобы выкурить сигарету в тишине. Я злой и несчастный. Все не так. Хорошо, я должен был ее предупредить, но она не должна ко мне так относиться. Это нехорошо. У нее нет такого права. Я надеюсь, что Фанни присоединится ко мне, но она не приходит. Тогда я беру машину и выезжаю на окружную дорогу.

Это наглый поступок, но у меня нет выбора. Я хочу, чтобы все было ясно, не хочу страдать ни за что. Я нашла адрес ее студии и пошла туда наугад в понедельник. Марко работал с Тутуном. Мама, которая всегда хочет все знать, спросила, куда я иду, я сказала, что в магазин товаров для дома. Она попросила принести ей ополаскиватель и зубную щетку.

Я не пришла просто так, я имею в виду, что подготовилась. Я в течение часа выбирала одежду. Что-нибудь неброское, но такое, что было бы мне к лицу. В моем гардеробе не так просто найти строгие вещи. Я надела джинсы с не слишком заниженной талией, белую обтягивающую футболку без лифчика, чтобы ее позлить, и бархатную курточку, которая мне очень нравится.

И вот мне удалось войти внутрь. Я уверенным тоном произнесла, что у меня встреча, но на самом деле я немного дрожала. За столом сидела ультрамодно накрашенная девушка с синими ногтями, она спросила мое имя, едва удостоив меня взглядом. Она показалась мне по-настоящему вульгарной, но я широко ей улыбнулась и ответила: «Мадам Марко». Она не сможет ошибиться. Девушка позвонила, сказала, что нужно подождать. Я села без приглашения. Ждать пришлось примерно четверть часа. У меня было время подумать, что это глупо, что меня будут унижать, потом пришла другая девушка, посимпатичнее, и попросила меня следовать за ней. Она провела меня в длинный коридор с множеством дверей, и я ждала еще немного. Она делала это специально, ну да ладно. Я жила не в десяти минутах отсюда, я пришла ее увидеть, и я ее увижу.

И затем я увидела, как она шла с другой стороны коридора, я была уверена, что это она. Из-за дурацкого брючного костюма, в котором она часто появляется в передаче. Как в вестернах, она шла на меня, разве что у нас не было кольта за поясом. Я глубоко вдохнула, притворилась, что абсолютно спокойна; это было непросто, но я считаю, что у меня получилось. Я увидела, что она тоже улыбается. Не макияж, а сплошные мазки! Она была худее, чем я думала. Я должна была уйти. Но было слишком поздно.

Она остановилась рядом со мной, все еще улыбаясь, как будто она давно меня знала, и предложила: «Пойдемте ко мне, там спокойнее». Комната меня разочаровала. Я представляла что-то другое, не знаю, женственнее: цветы, фотографии, — но там ничего не было, кроме большого кресла и старого диванчика.

Она указывает мне на диванчик, приглашает сесть и садится боком ко мне за туалетный столик.

— Прежде всего, добрый день!

Она старается быть приветливой, но меня это не обманет.

— Добрый день, мадам.

Я оделась правильно, она меня искоса рассматривает.

— Небольшая проблема?

Прямой разговор, я только «за».

— На самом деле нет, но я хочу, чтобы все было ясно.

Она говорит с легкой улыбкой, что всем хочется, чтобы все было ясно. Достает пачку сигарет, предлагает мне одну.

— Спасибо, я не курю. Но мне не мешает, когда рядом курят.

Она замечает, что ценит это. Зажигает сигарету, затягивается, немного наигранно кладет ее на край пепельницы и произносит:

— Ну?

Ну вот. Все просто, нужно только объяснить.

— Ну, на уровне организации это меня не устраивает.

Я жду, что она что-нибудь скажет, но напрасно. Я продолжаю:

— С одной стороны, работа, с другой — личная жизнь, не нужно их смешивать.

— А вы думаете, что я смешиваю?

— Немного.

Я сразу успокаиваюсь, мне больше не страшно, теперь все конкретно. Она смотрит на меня почти приветливо, в это даже можно поверить.

— Извините, но мне трудно представить, что вы пришли решать, когда мне целоваться с вашим мужем.

Дрянь!.. Все еще улыбается. Старая дрянь. Я хочу вцепиться ей в горло.

— Я понимаю, что вам трудно! Вы купаетесь в деньгах! Безработица, последние дни до зарплаты — какое вам до этого дело?

Она стряхивает пепел, не прекращая улыбаться.

— Получай я минимальную зарплату, я не думаю, что мы бы с вами разговаривали. Хотите кофе?

— Нет, спасибо.

Она поднимается, идет делать кофе, и я представляю ее голой. Я уверена, что у нее целлюлит и дряблые груди, но сейчас я представлю себе все остальное, с Марко. Я сильно сжимаю веки. Она возвращается с кофе.

— Послушайте, я не пришла мутить воду, не думайте так…

— Я знаю, вы пришли, чтобы обсудить… Так обсудим.

Все не так уж и трудно. Я думала, что все будет как в кино, с оскорблениями и рукоприкладством. Сейчас я чувствую себя уверенней, я тоже бы выпила кофе.

— Я выпью кофе, если вы не против.

Она говорит, что вовсе нет, идет готовить напиток, я пользуюсь этим временем, чтобы обдумать свои слова.

— К примеру, после восьми часов это неуместно.

— Надо доплатить?

— Нет, это раздражает… Потому что у нас дома едят в восемь-восемь с половиной, вы понимаете?

— Конечно… А выходные не обсуждаются?

Она обнаглела. Чего ей еще?

— Подождите, я работаю всю неделю, у меня нет субботы, к тому же у Марко подработки…

Я упоминаю его первый раз. Она бросает на меня быстрый взгляд и тушит сигарету.

— К примеру, у меня на работе час в выходные считается за три… так прописано в контракте.

Я не сразу отвечаю. Я подсчитываю. К тому же кофе чудесный.

— На первый взгляд выходные меня не особо устраивают. Вопрос не только в деньгах, вы понимаете.

— Да, я знаю, качество жизни… И ваш муж знает о том, что вы здесь?

Она пытается меня поддеть, она прекрасно знает, что он не знает о моей затее.

— Нет, еще нет, но я рассчитываю с ним об этом поговорить.

Она снова зажигает сигарету. Эта женщина вряд ли хорошо себя чувствует, раз столько курит.

— И вы не боитесь?

— Чего?

— Что однажды он встретит женщину, у которой будет еще больше денег, и она купит его навсегда?

Тут я широко улыбаюсь:

— Нет.

Светлые, обесцвеченные волосы, несколько темных прядей, карие глаза. Макияжа нет, она может без этого обойтись, только на губах, правильных от природы, перламутровая помада. Красивое лицо, живой взгляд. Двадцать четыре года максимум, может, меньше. Футболка натянута на груди — хотела бы я иметь такую грудь в ее возрасте, — небольшие ягодицы обтянуты джинсами с прорехами; такие джинсы уже не писк моды, но ей идут.

Ее простодушие могло бы меня насмешить, если бы ее уверенность не вызывала у меня уважения. Эта молодая женщина пришла, чтобы противостоять мне на моей территории. Она преодолела страх, и я знаю, с чем она имела дело. Я так же боялась встретиться с любовницами моего мужа, это было вечность назад, но воспоминания еще свежи. И у меня никогда не было ни ее храбрости, ни ее беззаветности. Даже если у нас другая ситуация, а измена принимается и оплачивается, я все равно остаюсь ее врагом.

Я не знаю, как они в точности это называют. Мне очевидно только одно: то, что делает Марко, он делает для нее. Это придает ей невероятную уверенность… Эта договоренность могла казаться ненормальной, извращенной или просто глупой. Но я лишь удивлена тем, как эта молодая женщина, имени которой я все еще не знаю, наконец-то берет потрясающий реванш, о каком, наверно, мечтают все осмеянные, обманутые, униженные женщины. У нее в руках все карты, и она их сдает.

Если когда-нибудь я чувствовала себя виноватой перед женой Марко, это чувство исчезло. Я только слегка завидую женщине, которая может вызвать такие глубокие чувства. Честно говоря, это не такая уж невольная зависть.

Да, учитывая график Джудит, мы все делаем в спешке, ну ладно, хорошо, что она понятлива. И дома дела идут гораздо лучше. У нас с Тутуном на горизонте вырисовывается работа. Салон работает хорошо, и Фанни снова улыбается. Мы успеваем отдохнуть, время от времени ходим в кино, а после сеанса заходим в китайский ресторан или пиццерию, это немного расслабляет.

Иногда жалуется только бабушка. Она видит меня не так часто или мельком, но в общем довольна, что у меня все складывается. Джудит дала мне для нее пару ботинок с электрическим подогревом, но я боялся, что их замкнет. Тогда я отдал ботинки Мэгги. Она была необычайно довольна. Правдоподобное объяснение: в лавке, где я сей час работаю, оставались непроданные товары, и хозяин дал мне пару.

Правдоподобное для Мэгги. Но не для Фанни. Я должен был объяснить ей, откуда они взялись, она вспомнила о видеокамере Карины — словом, сначала мы сдержанно ссорились в спальне, а потом продолжили в машине. Я извинился, все должно было остаться в прошлом, мы не могли позволить себе возвращаться назад. Фанни хорошо это понимала, и мы очень быстро успокоились. Однако я надеюсь, что ботинки будут греть как положено. За последние дни это была единственная проблема. За исключением этого все идет почти что хорошо.

По крайней мере, все шло почти хорошо. До вчерашнего дня. Накануне Джудит позвонила мне, чтобы назначить встречу, ее график был перегружен, а я работал с Тутуном. Квартира довольно большая, немало работы, но и оплата соответствующая. Моя идея была рискованной, но иначе встреча переносилась на восемь дней, и я предложил ей прийти ко мне на работу, пока Тутун вместо обеда пойдет покупать оборудование. Эта идея рассмешила Джудит. Она спросила, сколько у нас будет времени. Я сказал, что два или даже два с половиной часа: Тутун не из тех, кто станет торопиться. Итак, она придет на квартиру. Мы лежали на кровати, в комнате, которую только что я и Тутун закончили ремонтировать. Я снял пленку с кровати, и мы занимались любовью при сильном запахе краски. Вдруг она сказала:

— Я хотела бы провести с тобой выходные.

Я не сразу воспринял это серьезно. Я сказал, что это невозможно, и затем увидел, что было уже без двадцати минут два, и скоро должен был прийти Тутун. Я встал, наспех оделся, но она не двигалась, лежа на кровати и наблюдая за мной.

— Целая ночь, проснуться вместе, завтракать вместе… Это было бы приятно.

Я молча оправил одежду, поднял ее вещи, валявшиеся на полу, и протянул ей.

— Тебе не нравится такая идея?

— Это не обсуждается, Джудит. К сожалению, тебе нужно идти. Если придет Тутун…

Она забрала свои вещи и ушла в ванную. Я накрывал кровать пленкой, когда она крикнула мне из ванной комнаты:

— Ты мог бы обсудить это со своей женой… она кажется понимающей.

Я опешил. Почему она об этом заговорила? Между нами не было непонимания, все было ясно. Я не имел представления, на что она намекала. К тому же это не в ее стиле. Я тоже зашел в ванную. Расчесывая волосы, она сказала мне:

— Ты думаешь, что она откажется?.. Значит, ты не представляешь…

У нас с Джудит никогда не было таких разговоров. Это меня напрягало.

— Я не буду с ней об этом говорить, — ответил я после паузы, — в любом случае нет.

Она бросила на меня взгляд, который мне совсем не понравился. Я первый раз видел ее такой.

— С другими клиентками такой вопрос не возникал?

— Поторопись, пожалуйста.

— Никогда? — настаивала она.

— У меня нет другой клиентки… Как будто ты не знаешь…

— Ты мне никогда этого не говорил…

Она принялась пудриться. Я бы сказал, что она нарочно тянула время.

— Так ваше маленькое предприятие работает только благодаря мне?

Я разнервничался, скорее, разозлился:

— Почему ты так со мной говоришь?

— Это неправда?

Я не сразу ответил; я пошел в комнату, нашел сумку Джудит и вернулся в ванную:

— Это тебя не касается. Мы видимся раз в неделю, остальное тебя не касается.

Кажется, она была удивлена моим тоном. Она взяла сумку у меня из рук и сказала:

— Ты прав, Марко, я вмешиваюсь в то, что меня не касается… В любом случае, она очаровательна… очень-очень милая… и симпатичная.

Она прошла мимо меня и вышла из ванной. Я пошел за ней в комнату:

— О ком ты говоришь?

— О твоей жене.

Она пошла за своим пальто, надела его, не обращая на меня внимания. Я уже ничего не понимал, не мог сообразить.

— Ты знаешь мою жену? Откуда ты знаешь мою жену?

Кажется, я это выкрикнул.

— Она приходила ко мне в студию.

— Фанни?

— Ее зовут Фанни? Милое имя… Я думала, что ты в курсе…

И она вышла из комнаты. Я побежал за ней в коридор. Проклятие, какой же он длинный.

— Зачем она к тебе приходила?

Джудит остановилась у двери, посмотрела на меня:

— Спросишь у нее… Извини, я опаздываю.

Она открыла дверь, когда Тутун уже собирался звонить. Она чуть не толкнула его, извинилась, поздоровалась с ним, затем попрощалась и стала спускаться по лестнице. Тутун смотрел, как она уходит, потом повернулся ко мне:

— Что это за мадам?

Поглощенный своими мыслями, я понял, что он сказал, наверное, только через пять секунд.

— А?.. Это… жена хозяина.

— Я думал, что он голубой.

— Но это не мешает быть женатым.

— Забавно, — сказал Тутун, — если бы я был голубым, я бы не женился, по крайней мере не на женщине.

Весь день я сдерживался, чтобы не позвонить Фанни. Что она придумала, черт возьми?! Зачем она ходила к Джудит? О чем они говорили? Я часами прокручивал эти вопросы в голове. Тутун заметил, что я странно выгляжу, я сказал, что в полдень съел греческий сэндвич, который плохо пошел. Тутун сказал, что не нужно увлекаться греческими сэндвичами, особенно с тунцом, потому что после них часто отвратительно себя чувствуешь.

Я отвратительно себя чувствовал. В висках стучало, меня тошнило. Я вылетел из квартиры, даже не сняв рабочий комбинезон, и поехал к салону ждать Фанни. Я провел двадцать минут в машине, пока не ушла последняя клиентка. Розали кивнула мне, уходя.

Фанни вышла последней. Она села в машину. Я не смотрел на Фанни — не мог. Она поцеловала меня, я не ответил на поцелуй, но она этого не заметила. Она сказала, когда я вырулил на дорогу:

— Я совсем никакая, у меня критические дни, болит грудь.

У меня тоже болело в груди. Я промолчал, и мы поехали дальше. Опять проклятые пробки! Через некоторое время она спросила:

— Ты не хочешь пойти в воскресенье на гуляния?

Я молчал, тогда она сказала:

— Что такое? Проблемы?

— Зачем ты к ней ходила?

Фанни непонимающе на меня посмотрела:

— К кому я ходила?

— Не прикидывайся дурой! К моей клиентке! Зачем ты к ней ходила?

Она помедлила, прежде чем ответить.

— Хочу быть уверена, что останется время и на нас, — произнесла она очень тихо, и это меня еще больше разозлило. И добавила: — И встреча прошла очень хорошо.

— Ты ничего мне не сказала? Кто я? Кто я? Ничто?

Я кричал, но ее это не впечатлило, она пожала плечами и проговорила:

— Я могу рассказать тебе о множестве вещей, которые ты делал у меня за спиной. Хватило бы на год!

Ее поведение выводило меня из себя, я готов был ее ударить.

— Вся разница в том, Фанни, что я никогда не относился к тебе как к пустому месту!

— Хватит кричать! — твердо сказала она. — Я не понимаю, почему ты делаешь из этого драму! Если ты не прекратишь, я выйду и вернусь пешком.

Я смолчал. Я молчал до самого дома. Я вошел, не поздоровавшись с Мэгги, и пошел прямо в комнату. Но она перехватила меня на ходу:

— Кстати, Марко, было бы чудесно, если бы завтра вечером вы помогли мне разобраться на кухне. Тогда мы сможем закончить к выходным.

Я вспомнил, что обещал ей переделать кухню. Вот черт!

— Сожалею, я не смогу в эти выходные.

— И почему же?

— У меня работа в провинции. Только что появилась.

Я заметил, что взгляд Фанни помрачнел, но она тоже промолчала.

— Вы могли бы меня предупредить, — сказала Мэгги. — Я заплатила за полировальную машину.

— Не беспокойтесь, Мэгги, я ее оплачу!

И я вошел в комнату, хлопнув дверью. Две минуты спустя вошла Фанни, тогда вышел я, хлопнув дверью. Я пошел в ванную принимать душ и закрыл дверь на задвижку. Когда я помылся, Карина накрывала на стол вместе с Фанни. Я вышел из квартиры, не взглянув на них.

Я нервничаю, выходя из квартиры. Я испытывала удовольствие, наблюдая за выражением лица потрясенного Марко. Приятно пощекотало мое самолюбие. И сейчас я на себя злюсь — незачем было так себя вести.

По дороге в офис я подвожу итоги. Спасительный вывод: если меня все это больше не устраивает, нужно положить этому конец. Если меня больше не устраивают услуги, надо сменить партнера. Все просто. Нужно только решиться. Я сказала себе, что надо решиться.

Я не успевала об этом подумать — слишком много проблем было во время съемки. В других обстоятельствах провалы в памяти Беренис, которая почти разорвала последние отношения и теперь ходит с отсутствующим видом, поломка камеры и мини-подъемника вывела бы меня из себя. Я немного покрикиваю для вида, но сохраняю спокойствие, которое удивляет команду. Съемка заканчивается поздно, я возвращаюсь измотанная.

Я нежусь в ванной и, пока вода не остыла, успеваю осмотреть свое тело. Радости никакой, но нет и катастрофы. Целлюлит завоевывает территорию, спасибо сэндвичам из кафетерия, кожа на руках обвисла, на животе ее можно собирать складками. Шея еще ничего, нужно только держать голову высоко. Я вспоминаю слова Ирэн: «Как это будет через десять лет, через пять лет?» Дороже… Ну ладно. Но пока можно не повышать ставку. Найдутся еще молодые люди, которые с охотой обеспечат мне несколько приятных часов.

Ночью я не сомкнула глаз. Но я легла как можно раньше, чтобы избежать взглядов матери и сестры. Они не удержались и спросили, что произошло. Я ответила, что мы поссорились, но это не смертельно. Я прекрасно понимала, что они мне не верили. Мне удавалось не плакать. Я легла, но не спала.

Я думала о Марко, я была уверена, что он с этой женщиной. Они стояли у меня перед глазами, раньше я их такими не видела. Настоящий фильм. Тогда я начала реветь и уже не останавливалась. Я знала, что это была моя вина, я была подавлена тем, какую глупость сделала. Я не могла говорить об этом ни с кем, я могла только плакать, потому что моя любовь ушла.

Около трех часов я поднялась, пошла в кухню, попыталась найти снотворное — иногда мама оставляет таблетки в шкафу. Я ничего не нашла и тогда взяла бутылку вишневки, которую используют для тортов, и налила себе полный стакан. Я выпила, села за стол, сложила руки перед собой и опустила на них голову. В этот момент вошла Карина.

Я не хотела ни видеть ее, ни разговаривать с ней. Но она ничего мне не сказала, только обняла меня и сильно к себе прижала. Я снова отчаянно заплакала. Мы не обнимались с сестрой так долго… Возможно, мы вообще никогда не обнимались.

Потом пришла мама. Я не видела ее, только слышала звук шагов. Я отстранилась от Карины и выкрикнула:

— Я прекрасно знаю, что ты сейчас скажешь!

— Но я ничего не говорю, — мягко сказала она. — Я ничего не говорю, дочка.

Она подошла и обняла меня, прижав к животу. Мне было приятно прижиматься к животу своей мамы.

— Я вижу, что ты несчастна. Я знаю, каково это… Ведь я осталась одна с двумя девочками.

Странно, мы никогда об этом не говорим, а тут воспоминания вернулись. Отец собирал чемоданы, не говоря ни слова, а мы за ним наблюдали. Все молчали, только хлопнула входная дверь… Я переглянулась с Кариной; она вцепилась в маму и тоже принялась плакать, прижимаясь к ней с другой стороны.

— Не надо плакать, — сказала мама, — плакать ни к чему… Ты увидишь, что это пройдет.

Я поняла, что она тоже плакала, негромко, всхлипнув всего два или три раза. Она взяла стакан вишневки, которую я не допила, и сказала:

— Ты думаешь, это хороший выход? Думаешь, это поможет?

Она хотела вылить вишневку, но, сделав несколько шагов к раковине, остановилась и выпила одним глотком остатки настойки. Она сморщилась от отвращения, но это же мама, она не может просто что-либо вылить, ей обязательно нужно допить, даже если это полстакана крепкой вишневки. Я снова переглянулась с Кариной, и мы рассмеялись сквозь слезы.

— Ну, видишь, уже лучше, — проговорила мама. — Идите. Сейчас же в кровать. Завтра школа, уже совсем скоро.

Она похлопала в ладоши, и мы вернулись спать. Но мне не удавалось заснуть. Я больше не плакала, я думала.

Я расслабляюсь, черт возьми, мне хорошо.

Я лежу на спине в теплой воде, вижу пальмы краем глаза, немного двигаюсь, чтобы ноги попадали под струи водопада. Мне хорошо, мне почти уже не плохо. Если и есть боль, она далеко, она не мешает мне ценить то, что я сейчас чувствую. Я не говорю, что это что-то уж очень необычное, но я чувствую себя лучше, как будто раньше контуры предметов были расплывчатыми и вдруг все стало четким.

Я перевожу взгляд на Джудит. Она сидит на камне, как раз над водопадом, и читает. Она смотрит на меня поверх очков, улыбается.

— Нормально? — спрашиваю я у нее.

Она кивает и начинает смеяться. Я не знаю, почему она смеется. Она рассматривает прозрачный купол, который накрывает место отдыха. Над ним небо грязно-серое, снаружи идет дождь. Смутно слышен шум капель, я не знаю, из чего сделан купол, может быть, из плексигласа, но в любом случае это суперпрочный материал. На улице холодно и льет как из ведра, внутри двадцать семь градусов и яркий свет. Прожекторов не видно, должно быть, они скрыты пальмами и папоротниками. Я спрашиваю себя: настоящие ли это камни? Вроде бы похожи. Присматриваясь, замечаешь, что у них нет ни одной кромки, никакой шероховатости, о которую могли бы пораниться посетители. Должно быть, их сточили.

Людей немного, мы приехали в будние дни; выходные среди недели — это чудесно. У Джудит было три свободных дня. Идея была моя, сначала Джудит не заинтересовалась. Мы зашли на их сайт, она посмотрела все фотографии, и они ее рассмешили. Я объяснил, что Марракеш был мне не по карману, я не хотел получать авансом такую сумму, мы потратили бы только на билеты столько, сколько заплатили за пребывание здесь. Мне хотелось участвовать в расходах.

Сначала она отказывалась, но потом поняла, что для меня это очень важно. Я хочу начать новую жизнь. Когда я сказал ей об этом, она спросила, что сталось с предыдущей жизнью.

Я не хотел об этом говорить. Я не хотел ей говорить, что пытался жить без Фанни. Это было так трудно, она все время стояла у меня перед глазами, вся в слезах, я вспоминал, как нежно мы встречались по вечерам и целовались украдкой, как школьники. Рана предательства все еще терзает меня, я чувствую себя ущербным, как инвалид. Но сейчас напряжение спало, душевная боль постепенно утихает.

Я выключил телефон, когда уходил. Я пользуюсь им, только чтобы звонить бабушке или Тутуну. Конечно, он все знает от Розали. Но он со мной об этом не говорит. Он только сказал:

— Это глупо, вы мне так нравитесь… Все должно устроиться… Это было бы слишком глупо.

Конечно, это слишком глупо. Я не мог сказать об этом бабушке, мне не удается ей сказать. Я скажу ей, когда вернусь в Париж, мне придется, если я снова у нее поселюсь. Я знаю, что ей будет больно. Бабушка обожает влюбленных. Мы были ее любимой парой. Она следила за нашей историей так же, как вот уже десять лет следит по телевизору за развитием событий в «Пламени любви».

На три дня нас не хватило, у меня были дела в Париже, и потом, мы устали находиться под куполом. Мы исчерпали все ресурсы этого места, кроме занятий спортом, несмотря на настояния Марко.

Мне захотелось угодить ему, и мы взяли напрокат велосипеды. Через два километра я тяжело дышала и была на грани обморока. Я еще раз решила избегать спорта, как некоторые избегают курения. Он так же опасен. Я встречала бывших крупных спортсменов с подорванным здоровьем, не говоря о некоторых моих знакомых резвых ровесниках, которые изматывают себя, бегая по Булонскому лесу или отыгрывая сет на теннисном корте. Я даже знала одного, точнее, одну, которая отдала Богу душу во время партии в гольф, жертва солнечного удара на зеленой площадке на Карибах.

Мы бездельничали, смотрели шоу по телевизору, занимались любовью, играли в карты, я даже научила его играть в триктрак, но он не очень-то способный ученик. Теперь у нас есть время, и я могу позволить себе роскошь терять его в компании Марко.

Я не должен был, черт возьми, я не должен был! Хорошо, если она хочет поговорить, мы встретимся и поговорим, но только не у Мэгги. Неважно где, но не у Мэгги. Наверное, она думает, что достаточно щелкнуть пальцами и милый Марко на все согласится. Кончено. Отбой. Теперь мне хорошо. Мне все ясно. Мне хорошо с Джудит, я не знаю, к чему это приведет, мне плевать, но мне хорошо.

Фанни выглядит маленькой и хрупкой, но не надо этому верить, она невероятно нахальна. Даже Джудит поддалась, а ведь никто не может на нее надавить. И вот Фанни заставила ее передумать! Во время нашей последней встречи я приложил все возможные усилия, чтобы ей не поддаться. Все эти две минуты я говорил себе: «Черт, это слишком глупо, так мы никогда не закончим», — но видел, как она плачет, и это мне разрывало сердце.

Я почти сломался, когда она стала нападать на Джудит. Это помогло мне упорядочить мысли, дало силы уйти. И сейчас я потерял уверенность. А уверенность так просто не возвращается. Я живу по-другому, Фанни должна это понять.

Я слышу, как Джудит зовет меня из спальни. Я понимаю, что уже час провел в ванной комнате, размышляя. Мне хорошо, спокойно, и сейчас я размышляю. Я поступлю очень просто — позвоню и отменю встречу. Мне незачем с ней видеться.

Я выхожу из душевой кабины, надеваю банный халат Джудит; я в нем глупо выгляжу, но мне плевать. Я вижу себя в зеркале: выгляжу отвратительно. Я поворачиваюсь к своему отражению. Я больше не вижу жиголо, я вижу нормального парня, который ведет нормальную жизнь. Или почти нормальную. Я с женщиной, которая старше меня на двадцать пять лет, и что? Мне на них плевать! Это прекрасная женщина, и я люблю ее, вот! Да, я ее люблю!»

Я говорю это, глядя себе в глаза. И я смогу сказать это Фанни. Я знаю, что она меня спросит: «Больше, чем меня?» Я уже это слышу. Я вижу, как слезы выступают у нее на глазах. И я отвечу: «Да, больше, чем тебя». Чтобы ее позлить. Чтобы она поняла все правильно.

Я начинаю плакать перед зеркалом. Беру себя в руки, сую голову под холодную воду и выхожу из ванны. Я очень сильно хочу прижать Джудит к себе. Я забираюсь под одеяло, придвигаюсь к ней, но она спит. Я тихо ее зову, она не просыпается, переворачивается на другой бок. Я чувствую себя одиноко. Я никогда не чувствовал себя так одиноко.

Я звонила ей два раза, попадала на автоответчик. Я подумала, что она обманула меня, сказала так, чтобы отделаться. Я позвонила из салона, мы работали до двадцати двух часов. Я звонила украдкой, из туалета для персонала, на работе мы должны выключать телефон.

Когда мадам Сильвани второй раз увидела, как я выхожу из туалета, она улыбнулась мне, подняв бровь. Она постоянно улыбается, ее взгляд может выразить все что угодно. Я начинаю понимать ее язык: поднятая бровь означает «что происходит?»; подняты обе брови, голова наклонена — «внимание, мне это не нравится»; легкое движение подбородка — «зайдите ко мне сейчас же»; глаза сощурены, брови нахмурены, губы сжаты — «это мне абсолютно не подходит». Мы уже собирались закрываться. Заканчивали с последними клиентами, когда мой телефон зазвонил. Я забыла его выключить. Мадам Сильвани подняла брови, чуть двинула подбородком, сжав губы, что означало: «Внимание, мне это не нравится, зайдите ко мне, мне это абсолютно не подходит».

Но я все же ответила и услышала голос Марко. Я застыла на месте, мадам Сильвани подошла, все еще улыбаясь, но хмуря брови. Я сказала, что это моя мама, должно быть, какая-то проблема, могу ли я с ней поговорить, пожалуйста? Она увидела, что я закончила работу и убирала свои материалы. Она коротко кивнула — «ладно», но подняла указательный палец — «чтобы это не повторилось». По крайней мере, так я поняла. Я поблагодарила ее и бегом вернулась в туалет.

Марко говорил холодно, безразлично. У меня кровь стучала в висках, я задыхалась, но старалась скрыть волнение. Сначала он не хотел встречаться, ему нечего было мне сказать, но я настояла, я пообещала, что буду вести себя спокойно, прилично, что я все поняла. В итоге он согласился. Мы увидимся на следующей неделе, он зайдет за мной в салон.

Должно быть, я долго пробыла в туалете, так как мадам Сильвани повела подбородком и нахмурила брови, когда я вышла. Я остановилась и рассказала ей историю о том, что моя мать больна, и я объясняла своей маленькой сестренке, как сделать ей укол, потому что у мамы диабет. Я думаю, что была убедительной, потому что, кажется, она мне поверила. Она посмотрела на меня и сказала:

— Фанни, это в последний раз.

Я поняла, что в моих интересах было придерживаться правил. Но по большому счету мне было на это плевать, теперь у меня была небольшая надежда вернуть Марко.

Мы с Тутуном поделили между собой крупный заказ: ателье и подсобные помещения. Мы перекрашиваем ателье и переделываем штукатурку. За три недели работы клиент неплохо платит. Мы начинаем шпаклевать стену, когда Тутун говорит:

— Я страшно доволен, что все налаживается.

Я останавливаюсь, смотрю на него:

— О чем ты говоришь?

— Ты и Фанни. Я страшно доволен.

— Кто тебе это сказал?

— Розали.

Он снова принялся промазывать трещины, качая головой под звуки своего плеера. Конечно, Розали. Наше радио работает на всю мощность. Так я узнал, что салон перешел к Леоноре, а Фанни работает в крупной парикмахерской рядом с Елисейскими Полями. Мне даже не надо ни о чем спрашивать. Тутун умело, между делом, сообщает новости, как будто они ничего не значат.

Я хотел его разуверить, сказать, что ничего не устроилось. Но я ничего не сказал — не хотел новой путаницы, и потом, в любом случае… Что в любом случае? Я не перезвонил Фанни, чтобы отменить встречу. У меня не было сил. Я должен встретиться с ней послезавтра, но не надолго, мы тихо посидим в бистро. Я на это надеюсь. Я не поставил Джудит в известность, мы и так втянули ее во всю эту историю, не нужно еще добавлять.

Я встречаюсь взглядом с Тутуном, и он широко улыбается. Скоро я ему скажу. Я скажу ему, кто та женщина, которую я действительно люблю. Мне незачем лгать Тутуну — он мой лучший друг.

С утра все делаю не так, брови мадам Сильвани не прекращают подниматься и опускаться, когда она смотрит на меня, как будто у нее тик. Дженнифер, другой специалист по окраске, называет ее мимом Марсо. Девочки смеются над этим, но тихо, одними глазами. Я тоже учусь говорить глазами; действительно, можно сказать кучу вещей, не произнося ни слова.

Я тайком смотрю на часы каждые двадцать минут начиная с пяти дня. Я как на иголках. Это настолько заметно, что в перерыве мадам Сильвани спросила меня, почему я подпрыгиваю на месте. Я и не замечала, что подпрыгиваю. Я смотрю на часы: они не идут, а ползут, мне осталось сделать еще два прореживания и окрашивание.

Обычно мы заканчиваем в семь-половине восьмого, но в последнюю минуту появилась очень важная клиентка, по крайней мере, мне так показалось. Она хотела, чтобы ей покрасили пряди, целую вечность выбирала цвет, у нее было три волоска на голове, и мне хотелось ее ударить. Я уже заканчивала, когда заметила, что снаружи стоит Марко и наблюдает за мной через стекло.

Мое сердце забилось очень быстро, у меня зашумело в ушах. Он смотрел на меня, я не верила, что он улыбался. Я махнула ему, чтобы показать на клиентку, и кисть с краской номер пять задела ее лоб; она закричала, прибежала мадам Сильвани. Я вытирала клиентке лоб, на нем было не так уж много краски, одна струйка, но старуха кричала, что у нее будет аллергия.

Тогда я начала плакать, не могла успокоиться, слезы сами текли. Мадам Сильвани сказала, что это непрофессионально, что мне нет места в их салоне. Я не видела, похожа ли она на мима Марсо, потому что рыдала, уткнувшись в махровое полотенце. Тут случилось невероятное, я услышала голос Марко, он нервно спрашивал:

— Почему вы говорите с ней таким тоном? Почему она плачет?

Я подняла голову. Он стоял здесь, за спиной мадам Сильвани. Она повернулась к нему, нескладная, выше него на голову, посмотрела на него, подняв бровь, и сказала ледяным голосом, полная презрения:

— Господин, кто вы?

— Ее муж, — ответил Марко.

Как чудесно было это слышать! Два слова, но как я была счастлива! Я смотрела, как он стоит перед мамашей Сильвани, она не произвела на него никакого впечатления. Все кричали, особенно Марко, последние клиенты сердились, девочки выглядели расстроенными, но я видела, что их глаза смеются.

— Господин, вам нечего здесь делать! Выйдите!

— Нет, я не выйду, вы не будете так относиться к моей жене!

Я могла бы вмешаться, сказать Марко, чтобы он успокоился, но я была так счастлива, что он здесь, оберегает меня и защищает.

Когда я увидела, что дело приняло неприятный оборот, я сняла рабочий халат и пошла за вещами в помещение для персонала. Даже оттуда я слышала, как Марко кричал, что в любом случае я заслуживаю лучшего, чем этот ничтожный салон. Когда я вернулась, он как раз обозвал мадам Сильвани огромной пергидрольной коровой! Ну и ну! Я действительно гордилась им, тем, как он меня защищал! Конечно, я знаю слово «пергидрольная», но даже я им не пользуюсь. Пергидрольная!.. Я увидела, как мадам Сильвани побагровела, ее брови поднялись до самых корней волос. Я думала, что она вернет ему удар. Марко схватил меня за руку:

— Идем, здесь опасно, пахнет деньгами и глупостью!

Мы вышли из салона в гробовой тишине. Он не отпускал мою руку до самой машины. Я села на свое место, но мне было так приятно держать руку Марко в своей руке. Он открыл дверь, все еще не отойдя после ссоры. Сел, повернулся ко мне, отдышался и проговорил с усталым видом:

— Я сожалею… Я вышел из себя, понимаешь?.. Я сожалею.

Я кивнула, что означало «я понимаю, ладно, ничего страшного» на языке Сильвани. За два месяца перенимаешь привычки. Я смеюсь, я смеялась и не могла остановиться, смеялась до колик. Сначала он удивился, потом тоже начал смеяться. Я потянулась к нему, он обнял меня и прижал к себе. И тут я снова начала плакать:

— Мне тебя не хватало, не хватало, не хватало…

Я повторяла эти слова, уткнувшись носом в его рубашку. Он приподнял мое лицо, посмотрел на меня и тихо сказал:

— Мне тоже тебя не хватало.

Однажды вечером, когда мы ехали по берегу канала, попадая то и дело под лучи фонарей речных трамваев, Марко признался, что в детстве мечтал прокатиться по Сене. Я вспомнила, что уже предлагала ему это в начале наших отношений. И я заказала круизный пароход класса «гранд люкс», с ужином при свечах и цыганскими скрипками. Я не уверена в цыганских скрипках. Я это делала уже несколько раз, с поставщиками, мы уже снимали на корме парохода рекламу домашних велотренажеров. Это не так романтично, как ужин при свечах, но у нас были неплохие заказы.

Я позвонила ему днем, попросила прийти в пиджаке и галстуке. Он спросил почему, я ответила, что это сюрприз. Он сказал, что заканчивает работу вместе с приятелем, может быть, опоздает, ему надо будет переодеться. Прежде чем закончить разговор, он захотел узнать, не идем ли мы случайно в театр. Я его успокоила: не надо злоупотреблять хорошими вещами. Это его рассмешило.

Как только он появился, я заметила, что что-то было не так. Не по его отношению, он был все так же нежен, а по его взгляду. Взгляд Марко был полон грусти, усталости. Он ничего не сказал по поводу платья, которое я купила днем. Оно было похоже на вечерний наряд, но не слишком. Он долго меня обнимал, прежде чем мы вышли из квартиры.

Я чувствовала, что он печален, но не задавала вопросов. В машине он положил голову мне на плечо и молча просидел всю дорогу. Идея с речными трамваями перестала казаться мне такой уж хорошей.

— Я надеюсь, что это тебе понравится.

— А почему мне не должно понравиться?

— Ты не хочешь узнать, куда мы едем?

— Ну, нет, это ведь сюрприз.

— Ты устал?

— Это работа, я замучался с этой краской.

Он только слегка удивился, когда мы приехали на место, сказал со смехом:

— Ах да… речные трамваи…

Затем добавил:

— Я надеюсь, что у них есть аспирин и мне станет лучше.

ИСТОРИЯ О НЕМ И О НЕЙ, КОТОРАЯ МОГЛА БЫ СТАТЬ ИСТОРИЕЙ ЛЮБВИ

Ей — чуть за 50, она умна, успешна, богата, все еще привлекательна и очень одинока. Ему — 26, он хорош собой, беден, влюблен в собственную жену и при этом с нежностью относится к своим… клиенткам. По-другому с помощью его второй, «тайной», профессии много не заработаешь. Ведь мальчику по вызову платят немного за любовь и еще больше — за иллюзию счастья и спасение от одиночества.

Случайно его очаровательная молодая жена узнает, на чем держится благополучие семьи. И его жизнь делает крутой вираж. В какой-то момент одна из клиенток становится ему дороже и важнее всех остальных…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.