Балтимор

Тротуар вздымался вверх и нырял вниз, продуваемый наискось ветром, воющим в ночи.

Стоп! Необходимо уточнение. Не было никакого вздымания и ныряния. То же самое относится к «продуваемому наискось» и «воющему в ночи».

Так только казалось Эптэптону, поскольку ветер, нарушавший стабильность тротуара, дул исключительно в его сознании. «Зефир», вызванный водкой, существенно удлинял дорогу от бара, из которого он только что вышел, до дома, где жил. Расположенного в нескольких сотнях метров.

Эптэптон — алкоголик, успешный писатель, меланхолик и любитель оружия — находился в состоянии, которое можно назвать опьянением средней степени. Его болтало на ветру, словно тростинку, и он был очень счастлив — ведь три порции водки с мартини могли полностью удовлетворить человека, обладающего весьма умеренными способностями к поглощению алкоголя, а лежавший впереди путь, хотя и сопряженный с некоторыми трудностями, не казался непреодолимым. В конце концов, ему нужно пройти еще несколько метров, перейти улицу и затем…

Лирическое отступление. Пауза для автобиографической интерлюдии. Под воздействием алкоголя это допустимо. Одно предполагает другое, и в данном случае предположение вполне уместно.

Улица называлась Лайт-стрит[1], и это предполагало весьма обнадеживающее завершение вечера. Свет сердца, свет души, свет в конце туннеля, свет как символ надежды и жизни. Но также «Свет» — знаменитая газета, редакция которой находилась примерно в километре по той же самой Лайт-стрит. Она выходила ежедневно на протяжении ста восьмидесяти лет, или около того, из которых он проработал в ней двадцать шесть, а его жена работала там до сих пор.

Да, это тот самый Джеймс Эптэптон, журналист, знаменитость местного масштаба, который со временем занялся литературным трудом и начал писать книги в твердой обложке, посвященные перестрелкам и героям-стоикам. Ему минуло шестьдесят пять, он находился в зените довольно скромной славы и был, в общем, доволен собой. У него имелось все: красавица жена, пара миллионов, прекрасный дом в сказочном районе города, определенная репутация, достаточная для того, чтобы наслаждаться ею, щедрый контракт, чрезвычайно заманчивый проект на будущее и целый арсенал оружия.

Причиной поглощения трех порций водки с мартини было освобождение, а не празднование некого события. Его жена отсутствовала — ха-ха-ха, — тем хуже для нее. Она была в гостях у своей сотрудницы, кажется, на вечеринке по случаю дня рождения — кстати, почему женщины так серьезно относятся к дням рождения? — и поэтому он в одиночестве отправился в близлежащее бистро, где съел бургер, выпил кружку «Будвайзера», затем бокал № 1, который существенно ослабил его решимость противостоять соблазну со стороны бокала № 2. Тот, в свою очередь, камня на камне не оставил от его решимости противостоять соблазну со стороны бокала № 3. К счастью, бокала № 4 не последовало, иначе он просто заснул бы в туалете.

Ну, ладно. Где я был до лирического отступления? Что это за место? Где я нахожусь?

Ха-ха-ха.

Ах, да. Его целью был дом. Он. Шел. Домой.

Улица отклонилась в сторону, потом завертелась. Она то выгибалась, то опадала — и тогда открывался вид на долину. Она раскачивалась. Вращалась. Тряслась. Грохотала. Извивалась. Пузырилась. Кипела. Волновалась.

Он рассмеялся.

— Ты находишь себя забавным? — всегда спрашивала жена, и он действительно считал, что это так.

Настроение улучшилось благодаря химическому воздействию продукта, полученного из картофеля потомками кулаков. Тот самый Джеймс Эптэптон добился признания. Такое редко, но происходит в низшей лиге литературных знаменитостей.

— Мистер Эптэптон?

Уже выпивший половину бокала № 3, он поднял глаза и увидел молодого человека серьезного вида, похожего на помощника менеджера.

— Я только хотел сказать, что прочел все ваши книги. Меня к ним пристрастил отец. Мне они очень нравятся.

— Ну, что же, — сказал Эптэптон, — скажем, большое спасибо.

Молодой человек присел рядом и принялся изливать свое восхищение творчеством Эптэптона, а тот поделился с ним опытом. Эта сделка принесла выгоду обоим, и когда после завершения бокала № 3 в потоке хвалебных речей возникла пауза, Эптэптон деликатно извинился, попрощался (с Томом? может быть, Джеком? или Сэмом?) и удалился. Таким образом, настроение у него было прекрасным. Он пересек Лайт-стрит, и теперь от горизонтального положения в постели его отделяла лишь узкая аллея, носившая имя Черчилля.

Айдахо

В Кэскейде все ходят к Рику. Даже Свэггер.

Он появлялся там время от времени — может быть, три-четыре раза в месяц, — окруженный мифами и поражающий своей скромностью. Он всегда сидел за стойкой в одиночестве и пил черный кофе. Джинсы, стоптанные башмаки, куртка, линялая красная бейсболка с надписью «Razorbacks»[2]. Он вполне мог сойти за рыбака, водителя грузовика, фермера или стрелка. Его тело было подтянутым, мускулистым, без признаков жировых отложений. Он всегда приходил в одно и то же время — в пять часов пополудни — вместе с фермерами. Говорили, будто у него проблемы со сном, и если после захода солнца ему не удавалось заснуть, он ехал к Рику, не столько для того, чтобы присоединиться к обществу, сколько для того, чтобы удостовериться в том, что общество находилось здесь.

Это была главная роль заведения Рика в общей схеме местного мироустройства.

Ассортимент блюд небогат — здесь главным образом завтракали; виртуозно работавший повар знал все способы приготовления яиц, а также обладал даром правильно определять пропорции хрустящей корочки, жира и жареного картофеля. Ранние визитеры, приезжавшие в Кэскейд, чтобы заплатить налоги, нанять мексиканцев, поохотиться или по каким-либо другим делам, всегда останавливались здесь, чтобы зарядиться энергией на весь день.

Свэггер, хотя и не будучи рубахой-парнем, похоже, любил компанию и с удовольствием слушал шутливые беседы фермеров, разговоры об успехах футбольной команды «Бойс Стэйт»[3] и погоде. Он знал, что ни один дурак не обратится к нему с вопросами, просьбами или предложениями и что эти жилистые джентльмены являются добродушными шутниками, а не ораторами, и всегда играют по правилам.

Что касалось их, они знали только то, что слышали о нем, хотя не были уверены, где именно слышали это. Герой войны. Бывший морской пехотинец. Воспоминания о войне, которую мы проиграли. Предположительно лучший стрелок на всем Западе, или, во всяком случае, чертовски хороший стрелок. Любитель оружия и владелец большой коллекции стволов, приобретенных в магазинах «Мидуэй Ю-Эс-Эй» и «Браунеллс». Поздняя дочь, наполовину японка, ставшая победительницей чемпионата по родео для девушек до двенадцати лет — судя по всему, рожденная для верховой езды. Красавица жена, которая вела затворнический образ жизни и управляла конюшнями, принадлежащими семье, в трех или четырех штатах. Успешный бизнес. Повидал большой мир, но предпочел жить в этом маленьком мирке. Кто-то однажды сказал, что он похож на киногероя, и все согласились.

В заведении царила спокойная атмосфера, и даже Рик со своими двумя девушками, Шелли и Сэм, выглядел умиротворенным. Это продолжалось до тех пор, пока не появилась китаянка.

Впрочем, возможно, и не китаянка. Она была азиаткой неопределенного возраста — в широком диапазоне между молодой и немолодой — с крупным носом, темными умными глазами, взгляд которых мог бы пронзить сталь, если бы она того пожелала. Хотя она редко демонстрировала эту способность, ее улыбка могла разбивать сердца и изменять сознание. Невысокого роста, с большой грудью, она выглядела довольно крепко сбитой для женщины.

Она пришла в пять часов, заняла стул за стойкой, заказала кофе и в течение двух часов что-то читала в своей электронной книге. В семь ушла, оставив хорошие чаевые. Приятная, скромная, погруженная в себя. Присутствие веселой компании фермеров, казалось, ее ничуть не смущало.

Она приходила ежедневно в течение двух недель, никогда не привлекая к себе внимания, всегда оставаясь в одиночестве и храня молчание. Парням не потребовалось много времени для того, чтобы понять, что ни один из них не интересует эту сдержанную и загадочную красотку и что приходит она сюда исключительно ради Свэггера. Она выслеживала его.

Она могла быть журналисткой, писательницей, агентом из Голливуда — кем угодно, кто стремился заработать немного денег, выведав секреты, таившиеся под боевой маской на лице Свэггера. Тем не менее, когда он приходил, она не подавала виду, что проявляет к нему интерес. Он моментально замечал ее, как и все вокруг, но тоже никоим образом это не демонстрировал. Они сидели за стойкой — их разделял пустой стул — и пили черный кофе. Она читала, он, как всегда, слушал и иногда предавался воспоминаниям.

Это ритуал продолжался в течение двух недель и стал одной из главных тем сплетен в Кэскейде. В конце концов — скорее чтобы удовлетворить любопытство городских пустомель, нежели поддавшись внутреннему импульсу, — Боб подошел к ней.

— Мэм?

— Да, — произнесла она, подняв на него глаза. Он увидел, что она довольно красива.

— Мэм, вот эти парни полагают, что вы приехали в наш город для того, чтобы поболтать с человеком по имени Свэггер. Свэггер — это я.

— Здравствуйте, мистер Свэггер.

— Я хочу избавить вас от дальнейших неудобств, поскольку мне кажется, что вы могли бы проводить время в местах и получше, чем бар Рика в Кэскейде, штат Айдахо. В принципе я ушел из мира, и если вы приехали сюда только для того, чтобы увидеться со мной, вынужден разочаровать вас. Я ни с кем не общаюсь. Жена, дочери и сын — практически весь мой круг общения. Бо́льшую часть времени сижу в кресле-качалке и наблюдаю за тем, как солнце движется по небосводу. Всеми делами занимается жена. Поэтому, что бы ни привело вас ко мне, сэкономлю ваше время и скажу, что вам едва ли удастся добиться этого. И сказанное мною сейчас — это больше, чем я обычно говорю за год. Поэтому мне пора остановиться.

— Прекрасно, мистер Свэггер, — сказала женщина. — Время для меня не проблема. Я могу ждать годы, если нужно, и теперь никуда не спешу.

Боб не знал, что ответить на это. Ему было лишь хорошо известно, что у него нет никакой необходимости возвращаться в то место, которое он называл на жаргоне той войны, закончившейся много лет назад. Мир. Каждый раз, когда Свэггер соприкасался с ним, это дорого обходилось ему. В последний раз это стоило ему женщины, о которой он позволил себе позаботиться, и Боб не хотел вновь испытать глубокую печаль — по крайней мере, во время бодрствования. Ему хватало забот с двумя дочерьми и сыном, и в свои шестьдесят шесть, с пулей в бедре, с покрытым шрамами телом и с воспоминаниями о погибших товарищах, он не желал больше никаких приключений, никаких потерь, никакого горя. Он боялся всего этого.

Женщина заговорила вновь:

— Я знаю о вас все, чем вы занимались на войне. Эта профессия, судя по всему, требует терпения. Вы сидите и ждете, ждете, ждете. Не так ли?

— Совершенно верно, умение ждать — часть этой профессии, мэм.

— Я не умею делать ничего такого, что произвело бы на вас впечатление. Не умею ни стрелять, ни скакать на лошади, ни карабкаться по скалам. Ни одна из прочитанных мною книг не поразила бы ваше воображение. Ни одно из моих достижений не отразилось бы на экране вашего радара. Но я продемонстрирую вам терпение и дождусь того, что мне от вас нужно. Неделя, две недели, месяц, два месяца, и так далее. Я обязательно дождусь, мистер Свэггер. Я произведу на вас впечатление своим терпением.

Такого он не ожидал. Его напоминавшее маску лицо не выражало никаких эмоций. Возможно, он моргал своими круглыми, как у ящерицы, глазами или облизывал пересохшие губы. При каждом движении его тело издавало разнообразные звуки, ибо ни одно из пережитых им приключений не осталось без последствий. Солнце и ветер придали коже лица цвет гончарных изделий индейцев навахо, глаза выцвели, и в них не было места сочувственному выражению.

— Хорошо, мэм, — сказал он, — посмотрим, у кого терпения больше.

Их соревнование длилось три недели. Каждый раз, приходя к Рику, Свэггер думал, что женщина больше не появится. Но она каждый раз появлялась и сидела в углу, уткнувшись в свою электронную книгу и не поднимая головы. Он не приближался к ней, полагая, что это рано или поздно вынудит ее сдаться. Не тут-то было.

Наконец в середине четвертой недели она подошла к своему арендованному автомобилю и обнаружила, что рядом стоит черный «Форд Ф-150». Подтянутый и худощавый Свэггер в неизменной бейсболке стоял, прислонившись к его крылу, — рыбак, герой вестерна «Шейн», дальнобойщик.

— Ну ладно, — сказал он, — если бы вы затеяли это ради денег, то уже давно оставили бы эту затею. Если были бы просто сумасшедшей, то не смогли так долго выдерживать болтовню стариков в этом баре. Ваше упорство свидетельствует о высокой цели, стоящей перед вами. Вы выиграли и полу́чите то, что хотите, насколько это в моих силах и если мне не придется при этом изменить себе.

— Мне нужно немногое, — сказала она. — Это не деньги, не контракт и не выгодное дельце. Я приехала не из большого, шикарного города, а из скромного ржавого ведра, называемого Балтимор. Мне нужно услышать ваше мнение. Вы обладаете знаниями, которых нет у меня. Я покажу вам кое-что, и вы скажете, есть в этом что-то или это полная чушь, простое совпадение. Вот и всё. Забыла добавить — дело это весьма скучное.

— Хорошо, — сказал он. — Вы заслужили право наскучить мне. Я могу позволить себе испытывать скуку, это не проблема. Мы можем встретиться в ресторане «T.G.I.F.» рядом с автомагистралью в Айрон-Спрингс завтра в два. Это та еще дыра, но зато там многолюдно, шумно и никто ни на кого не обращает внимания. Мы выпьем кофе и поговорим. Я выбрал это место потому, что не хочу, чтобы старые козлы в этом заведении хихикали, увидев нас вместе.

— Справедливо, мистер Свэггер. Договорились.

На углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит под сенью старых дубов сидел на скамейке человек. Перед ним располагалось нечто вроде церемониального прямоугольного бассейна из белого цемента. Вокруг него бурлила la vie touristique[6]. Различные подтипы человеческого поведения объединяли маленькие группки причудливо одетых людей с камерами, не соответствовавшими масштабам этого урбанистического пространства, называемого Дили-Плаза, в котором они находились. Все это казалось очень странным. Иногда какой-нибудь смельчак выбегал на проезжую часть Элм-стрит во время короткого перерыва в движении и вставал на один из двух знаков Х, отмечающих место, где был застрелен человек. Бездомные просили милостыню или продавали по пять долларов газету под названием «Хроники заговора» с последними версиями преступления века.

На противоположной стороне Элм-стрит стоял семиэтажный кирпичный дом — неприметный, но знаменитый, носящий название Техасское книгохранилище. Несмотря на свою банальность, он имел один из самых узнаваемых фасадов в мире, и особенно узнаваемым был угол седьмого этажа, где сорок девять лет назад сидел в засаде человек. Небо было по-настоящему техасским, то есть ярко-синим, дул слабый восточный ветер. Поток автомобилей двигался по Хьюстон-стрит, совершал замысловатый поворот на сто двадцать градусов налево, двигался по Элм-стрит к выезду на Стеммонс-фривэй за тройной эстакадой. Люди занимались своими делами, куда-то спешили, и для большинства жителей Далласа трагедия Дили-Плаза давно стала достоянием истории.

Свэггер сидел в одиночестве и мысленно переживал события 22 ноября 1963 года. Он смотрел по сторонам, вверх и вниз, оборачивался назад, рассматривал свои ботинки, кончики пальцев и пытался вспомнить. Тот день походил на этот: безоблачное небо, синее, словно глаза кинозвезды. По крайней мере, так писали газеты. Сам Боб в то время спал, находясь на другом конце света — на японском острове Окинава. В ту пору он был семнадцатилетним младшим капралом в составе снайперской команды и готовился провести три недели на стрельбище, всаживая пули из «гаранда» в черные мишени с дистанции пятьсот метров или около того. В тот момент ему ничего не было известно, и он оставался в неведении еще многие годы.

Но в 12.29 в Далласе президентский кортеж свернул с Мейн-стрит, проехал один квартал по Хьюстон-стрит, по северной границе треугольного открытого парка Дили-Плаза. Сейчас он видел его: черный длинный «Линкольн». На переднем сиденье водитель и агент спецслужб, за ними губернатор Конналли с женой, далее президентская чета — харизматичный Джон Ф. Кеннеди в строгом костюме и его жена Джеки в розовом платье, оба приветственно машут толпам стоящих вдоль проезжей части людей.

«Линкольн» достиг Элм-стрит и повернул налево, направляясь к Стеммонс-фривэй, куда можно было въехать только с Элм-стрит. Это был поворот на сто двадцать, а не на девяносто градусов, и поэтому водителю, агенту секретной службы по фамилии Греер, пришлось притормозить. Вновь набрав скорость, он миновал несколько деревьев и продолжил движение по Элм-стрит. Справа от него находилось Книгохранилище, которое сейчас высилось над Свэггером. Боб поднял голову, устремил взгляд на угол седьмого этажа и увидел… всего лишь окно.

В тот день, в 12.30, когда автомобиль проезжал мимо деревьев, раздался звук, который практически все приняли за звук выстрела. Казалось, непосредственно никого он не поразил, но по крайней мере один свидетель, человек по фамилии Таг, заявил: в него попало нечто, что можно было бы принять за фрагмент пули, врезавшейся в бордюрный камень позади автомобиля. Пули разлетаются на фрагменты, в этом нет ничего странного или необычного. Примерно через шесть секунд раздался второй выстрел, и большинство людей предположили, что он был произведен из здания Книгохранилища. Эта пуля вошла президенту в спину, возле шеи, вышла через горло, надорвав галстук, прошла сквозь запястье Джона Конналли и ударила ему в бедро, но не смогла проникнуть внутрь. В тот же день ее нашли на каталке в больнице. Ее назвали «волшебной», поскольку то, что сделала она, по мнению многих, не могла сделать обычная пуля.

Спустя несколько секунд — сколько именно, так и осталось невыясненным — раздался третий выстрел, произведенный с седьмого этажа Техасского книгохранилища. Пуля попала президенту в затылок. Судя по всему, она распалась или взорвалась, поскольку несколько трасс ее прохождения, в лучшем случае, противоречат друг другу. Пуля вырвала из черепа большой кусок мозгового вещества и разворотила правую часть головы.

Последовал хаос. «Линкольн» с двумя тяжело раненными мужчинами и их женами помчался в больницу. Полиция — очевидно, недостаточно быстро — оцепила дом, из которого, по всей видимости, стреляли. После проверки наличия служащих выяснилось, что отсутствует Ли Харви Освальд, хотя в тот день его видели, и офицер полиции даже столкнулся с ним в столовой сразу после выстрелов.

Среди полицейских распространили описание Освальда, и в нескольких километрах от места преступления, в районе Далласа Оук-Клифф, офицер Дж. Д. Типпит заметил человека в автомобиле, соответствовавшего этому описанию. Типпит окликнул его и вышел из автомобиля. Подозреваемый выстрелил четыре раза, и тот скончался на месте.

Подозреваемый попытался скрыться. По городу уже поползли слухи об убийстве Кеннеди, и его странное поведение привлекало внимание окружающих. Они заметили, как он вошел в кинотеатр, и вызвали полицию. Так был арестован Ли Харви Освальд.

Тем временем полицейские обнаружили на седьмом этаже Книгохранилища «снайперское гнездо» из картонных коробок из-под книг у углового окна с тремя гильзами от патронов калибра 6,5 мм, а в тридцати метрах, у лестницы, ведущей вниз, — карабин «манлихер-каркано», модель 38[7], с дешевым и плохо закрепленным оптическим прицелом японского производства. У него был передернут затвор, в патроннике находился патрон.

На карабине и на картонных коробках снайперского гнезда нашли отпечатки пальцев Освальда. Выяснилось, что утром того дня он принес в Книгохранилище подозрительную сумку со «штангами для штор» и что незадолго до этого заказал — под вымышленным именем — карабин «манлихер-каркано» и револьвер «смит-и-вессон», использованный при убийстве Типпита. Кроме того, было хорошо известно, что он исповедовал левые взгляды, считал себя коммунистом, служил в морской пехоте (отсюда снайперские навыки), избивал жену и, согласно всеобщему мнению, являлся подонком.

Он так и не предстал перед судом, поскольку утром 24 ноября 1963 года был убит Джеком Руби, когда его вели к бронированному автомобилю, чтобы перевезти в более безопасное место.

Как это часто случается с учреждениями, носящими громкие названия, Национальный институт расследования убийства размещался в подвале одноэтажного ветхого, обшарпанного дома, давно не знавшего даже косметического ремонта, еще в одном районе Далласа, застроенном довоенными бунгало. Казалось, небоскребы Нового Далласа из стекла и стали находятся где-то очень далеко от этих трущоб.

Когда Свэггер прошел через ворота в ограде и ступил на дорожку, заваленную сырыми листьями, ему в глаза бросилась табличка с надписью «Книжный магазин в задней части здания». Он вошел в дверь дома и нашел лестницу, ведущую вниз. Через несколько ступенек оказалась еще одна дверь, на которой висела еще табличка, с надписью «Звоните в звонок», что он и сделал.

— Входите, открыто, — раздался голос из-за двери.

Он вошел в комнату, сплошь заставленную книжными полками, скрипевшими и стонавшими от тяжкого бремени тысяч лежавших на них страниц. Спертый воздух был насыщен запахом, типичным для подвальных помещений. Полки несли на себе указатели со сделанными от руки надписями: ЦРУ, РОССИЯ, Л.Х.О. РАННИЙ, Л.Х.О. ПОЗДНИЙ, КОМИССИЯ УОРРЕНА ЗА, КОМИССИЯ УОРРЕНА ПРОТИВ, ДОКУМЕНТЫ, ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЕЙ, ФБР, ДЖЕК РУБИ и так далее. Боб попытался отыскать указатель ДАЛ-ТЕКС, но таковой отсутствовал. Он немного походил между полками, время от времени вытаскивая с них папки с измочаленными листами, на которых излагались различные теории заговора, обвинявшие в убийстве Кеннеди мафию, КГБ, Кастро, представителей военно-промышленного комплекса, нефтяных магнатов, крайних правых. Ни одна из них не представляла особого интереса. Чем больше он читал подобные материалы, тем в большей степени утрачивал ясность сознания, а также способность мыслить логически и отличать одно от другого.

Разве можно разобраться, что в этом потоке информации достойно доверия, а что подлежит сомнению? Слишком много заявлений, утверждений, спекуляций и лжи, нацеленной на извлечение той или иной выгоды. Впечатление такое, будто вырвавшийся из сумасшедшего дома вирус паранойи заражает всех, кто вступает с ним в контакт.

— Добрый день! — послышался голос. — Извините, был занят. Могу я чем-нибудь помочь?

К нему обращался худой долговязый мужчина лет сорока пяти с копной светлых волос, похожий на ученого с подорванным здоровьем. Его очки на эластичном шнурке были сдвинуты на лоб. Явно несвежая зеленая водолазка под твидовым пиджаком с проеденными молью дырками на лацканах. На впалых щеках отчетливо виднелась суточная щетина. Он улыбнулся, констатируя факт, что ему нигде не удалось найти полоски для отбеливания зубов, и протянул ладонь с длинными пальцами. Боб пожал ее, обнаружив, как он и ожидал, что она влажная, и улыбнулся в ответ.

— Дело в том, что в моей голове как будто поселился жучок, который без умолку твердит: «Дал-Текс, Дал-Текс». Если был второй стрелок, он мог находиться только там — с учетом целого ряда факторов. Я подумал, возможно, у вас имеются соответствующие материалы.

— Так, — задумчиво произнес директор института. — Очень интересно.

— Я стоял на отметке Х на Элм-стрит и не мог не заметить, насколько близка его траектория к Гнезду Снайпера.

— Согласен. Очень многие находят это удивительным.

— Я недавно занимаюсь всем этим, поэтому извините мое невежество. Наверное, этот вопрос уже изучен вдоль и поперек, и я не хочу впустую тратить время на выяснение того, что уже кто-то выяснил до меня в 1979 году.

— Я не виню вас, друг мой, — сказал мужчина, непринужденно присев на стол и сложив руки на груди, — особенно теперь. С приближением пятидесятой годовщины мы ожидаем большой всплеск интереса и внимания. Похоже, не один Стивен Кинг работает над книгой об убийстве Кеннеди. В последнее время многие зашевелились.

— Я не писатель, — сказал Боб. — Бог свидетель, не смогу связать двух слов, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. В этом деле меня занимает исключительно его загадочность, и мне очень хочется разрешить эту загадку.

— Слушаю вас, — сказал мужчина. — Меня зовут Ричард Монк. Я являюсь заведующим и одновременно вахтером Национального института расследования убийства. А также клерком, бухгалтером и разнорабочим. Чертовски престижное служебное положение.

Боб вытащил бумажник, вынул из него карточку и протянул мужчине.

— Всю жизнь рыл ямы по всему свету, — сказал он. — Однажды, когда я жил в палатке в Эквадоре, мне вдруг стало скучно. Начал читать — и читал все время, когда не рыл ямы, не спал, не пил и не распутничал. Года три назад обнаружил, что у меня скопилось пять или шесть миллионов книг, и вышел на пенсию. Я здорово подсел на тему убийства Джона Кеннеди и принялся изучать это дело. Мне уже кажется, что занимаюсь этим всю жизнь. Каждую неделю я заходил на ваш сайт, чтобы узнать новости. В конце концов у меня появились собственные идеи, и я решил приехать в Даллас и проверить, имеют ли они что-нибудь общее с реальностью.

— Стало быть, вас интересует «Дал-Текс»… Я могу свести вас с парочкой больших поклонников этой версии.

— Очень хорошо, — сказал Боб. — Но я стараюсь соблюдать осторожность…

— Понимаю. У вас имеется своя версия, это ваша интеллектуальная собственность, вы не хотите предавать ее гласности. Все мы таковы. Жаждем поделиться своими знаниями и боимся, как бы у нас их не украли. Все будет нормально, не беспокойтесь.

— Вы знаете всех и вся?

— Я собаку съел на убийстве Кеннеди, — со смехом сказал Ричард. — Живу и дышу этим, Джек. И имею несчастье обладать фотографической памятью. Стоит мне что-то прочитать, и это навсегда запечатлевается в моем сознании. Или, по крайней мере, надолго. Возможно, вскоре наступит такой момент, когда от очередного факта моя голова просто взорвется.

Свэггер рассмеялся. Ричард Монк был занятным парнем, пусть и немного странным, и не проявлял болезненную подозрительность, свойственную очень многим членам «сообщества исследователей убийства».

— Если обойтись без церемоний, каково сейчас положение дел с «Дал-Текс»?

— Некоторое время его владельцы великодушно разрешали проводить исследования в здании, при условии предварительной договоренности. Недавно их политика претерпела изменения. Подозреваю, это связано с приближением пятидесятилетия и усилением ажиотажа. Они стараются сдать в аренду как можно больше офисных помещений. Я знаком с менеджером здания и могу организовать для вас визит туда.

— Это было бы замечательно.

— Говоря откровенно, не стоит ожидать слишком многого от этого посещения. После 1963 года дом дважды подвергался реконструкции. Теперь это современное шикарное здание вроде тех, которыми застроен Гринвич-Виллидж. Они даже встроили атриум, поднимающийся по центру на всю высоту, как в «Брэдбери билдинг» в Лос-Анджелесе. Так что всякие связи с 1963 годом оборваны.

— Ну, хотя бы окна остались там, где были?

— Это да, — сказал Ричард. — И вы, конечно, удостоверитесь в том, что расположение некоторых из них почти идеально соответствует углу и траектории выстрела в голову, якобы произведенного Л.Х.О. в тот день.

— Отлично. Видите ли, я заинтересовался этой историей из-за оружия, поскольку очень люблю стрелять. Охотился гораздо больше, нежели распутничал, пил и жалел себя, и много раз видел, как умирают животные, а также люди, получив мощную и даже, верите или нет, не очень мощную пулю калибра 6,5 мм. Я много занимался оружием и баллистикой и сейчас хочу разобраться, что же в действительности могло произойти в тот день.

— Понял. Очень хорошо, что вы подошли к делу без предубеждения вроде «это наверняка дело рук ЦРУ» или «это наверняка дело рук нефтяных магнатов», так как это искажает видение.

— Совершенно с вами согласен.

— Знаете что, Джек? Снайпер из меня очень плохой. Я перебиваюсь благодаря торговле по почтовым заказам. Без Интернета мне пришлось бы жить на майорскую пенсию от «Биг Грин».

— Армия?

— Разведка. Двадцать лет, преимущественно в Германии. Я вот думаю, не поужинать ли нам вместе? По-моему, нам есть о чем поговорить. Как вы на это смотрите?

— Только если расходы возьму на себя я.

— Прекрасно. Это превзошло мои ожидания. Где вы остановились? Я хотя бы заеду за вами.

— В «Адольфусе».

— О, тогда «Французский Зал». — По тону Ричарда Свэггер догадался, что это шутка, поскольку был назван дорогой роскошный ресторан при его отеле, отделанный в декадентском стиле. — А если серьезно, пройдем один квартал в сторону Мейн-стрит, затем по Мейн-стрит, и там будет великолепное мексиканское заведение под названием «Соль Ирландес».

— Договорились, — сказал Свэггер.

— Тогда в восемь.

Душ, гардероб, кофе, газета. Тот же мешковатый костюм цвета хаки. Тот же красный галстук. Он вышел из номера. «Дал-Текс» находился примерно в восьми кварталах, и он проделал тот же путь до Дили-Плаза, что и вчерашним вечером. Такие прогулки шли на пользу его бедру.

Он сразу обратил на них внимание. Их было двое. Один стоял, другой сидел за рулем автомобиля, похожего на «Шевроле ’09». Автомобиль подъехал к обочине тротуара, и первый сменил на водительском месте второго. Один из них был черным, в черном костюме, без галстука, в мягкой шляпе с загнутыми краями и темных очках. Другой — полный, с угрюмым выражением лица, в клетчатом пальто и слаксах, без галстука, шляпы и очков. Это явно не любители.

Боб шел по Мейн-стрит, мимо высоких зданий из стали и стекла, которых здесь не было сорок девять лет назад. Прошлым вечером он прошел по маршруту, остро ощутив, как кондиционеры вытеснили культуру открытых окон. На фасадах сорокаэтажных гигантов Свэггер не увидел ни единого открытого окна.

В эпоху Кеннеди все было иначе. Дома, построенные главным образом в двадцатые и тридцатые годы, приземистее и тучнее, украшенные многочисленными декоративными элементами, всевозможными арками и куполами, искусно выполненными из кирпича и камня. И окна. Кеннеди проехал мимо пятидесяти тысяч открытых окон, и стрелок мог затаиться в любом из них. Президент сам не раз шутил по этому поводу, вызывая натянутые улыбки, поскольку такой исход был более чем вероятен. Окна заканчивались. За зданием Книгохранилища тянулось открытое пространство, вплоть до Трейд-Март, где он собирался произнести речь. В пятьдесят тысяч первом окне затаился стрелок. Конец истории.

Как когда-то Кеннеди, Свэггер достиг Дили-Плаза, но вместо того, чтобы повернуть влево и продолжить путь по Мейн-стрит, повернул вправо, на Хьюстон-стрит. Пройдя квартал, оказался на пересечении Хьюстон- и Элм-стрит, где рядом друг с другом, словно два близнеца, стояли два кирпичных здания — Техасское книгохранилище и «Дал-Текс».

Он принялся внимательно изучать последнее. Высокое семиэтажное офисное здание из красного кирпича с плоской крышей и арками, большие, заглубленные открытые окна, толстые каменные плиты по периметру крыши. В угловой части здания заметны новые, более светлые, оранжевые кирпичи, к которым прикреплена табличка с новым адресом — 501, Элм-стрит. Там же размещались кафе и сувенирный магазин «Музей седьмого этажа», хотя неясно, имеет ли он отношение к музею в здании «Ти-Би-Ди», расположенном через улицу, и не использовалось ли это название просто в качестве маркетинговой уловки. Свэггер отметил, что пожарная лестница, которая в 1963 году простиралась на всю высоту здания, сейчас отсутствовала.

Взгляд Боба сместился влево, через оживленную Хьюстон-стрит, и уперся в снайперское гнездо Освальда на седьмом этаже. С перекрестка двух улиц окно казалось огромным. Отсюда до него не больше тридцати метров, и величина угла никак не влияла бы на траекторию вследствие малого расстояния. Ничто не мешало всадить пулю в тело президента, целясь в белую рубашку — ветер отсутствовал, спусковой крючок функционировал нормально.

Свэггер стоял на углу, вновь представляя, как большой автомобиль совершал медленный поворот под углом сто двадцать градусов. Визуально он почти не двигался, а в окне засел стрелок.

И опять: почему он тогда не выстрелил? Цель прекрасно видна, грудь располагалась под прямым углом, Конналли сидел впереди и не мог загородить Кеннеди, как и сидевшая справа Джеки. Любой бойскаут мог бы произвести точный выстрел.

Что же происходило с Освальдом в его гнезде? Еще одна неразрешимая тайна, которая умерла вместе с Джеком Руби, всадившим в Освальда пулю из своего.38 «спешл».

Свэггер дождался зеленого света, перешел улицу, преодолел четыре ступеньки и вошел в «Дал-Текс».

Он очутился в просторном помещении. Атриум обнажал внутренности нескольких этажей с балконами. Стоявший возле вахтерской кабинки хорошо одетый человек приятной наружности, лет сорока с небольшим, поприветствовал Свэггера.

— Мистер Эронс? Меня зовут Джек Брофи. Полагаю, мой друг Ричард Монк звонил вам по поводу меня?

Они обменялись рукопожатием, и Эронс сказал:

— Да, звонил, мистер Брофи…

— Пожалуйста, зовите меня Джек.

— Хорошо. Я отлично отношусь к Ричарду, поэтому с удовольствием проведу вас по зданию и отвечу на все ваши вопросы.

Свэггер постарался. Первый касался атриума, которого в 1963 году еще не было. Он появился после реконструкции, осуществленной в девяностых годах. Боб обратил внимание на то, что общая стилистика здания выдержана в модернистском духе. Старые элементы подверглись облагораживанию. Дизайнер оставил, где возможно, грубую кирпичную кладку. В здании царила атмосфера сдержанной элегантности, которую подчеркивали присутствовавшие всюду элементы из структурного дерева. Потолки покрытые штукатуркой, обнажали толстые железобетонные балки, служившие каркасом здания наряду с все еще прочными деревянными брусьями.

— Полагаю, эти три лифта были и до реконструкции? — спросил Свэггер, когда они поднимались вверх.

— Да, с самого начала, — ответил Эронс. — Разумеется, их переоборудовали. Кабину изготовили из нержавеющей стали, отделали тиковым деревом и снабдили зеркалом. Но шахта всегда находилась здесь.

— Понятно. А имелись ли здесь когда-нибудь лифтеры? Конкретно, в 1963 году?

— Лифтеров не было никогда.

— А охрана?

— Охраны тоже. То есть до последнего времени.

Свэггер понял, что внутри здание меньше, нежели снаружи, несмотря на атриум. Кроме того, внутри оно выглядело квадратным за счет идеальной симметрии, тогда как снаружи — несколько продолговатым.

Они поднялись на восьмой этаж, и Эронс провел его по пустовавшим офисным помещениям, выходившим окнами на запад, на Хьюстон-стрит, и располагавшимся напротив Техасского книгохранилища. Его крыша виднелась в семи с половиной метрах, но лучше всего просматривался угол с Элм-стрит, за которым полностью открывалась улица с меткой Х, обозначающей место выстрела в голову.

Не требовалось быть гением, чтобы заметить, насколько легко можно поразить отсюда президента в голову или в спину. Кроме того, широкий подоконник обеспечивал прекрасную опорную поверхность, и, поскольку окно являлось заглубленным в охватывавшую его арку, дуло винтовки нельзя увидеть с улицы даже из здания «Ти-Би-Ди», расположенного напротив, на другой стороне Хьюстон-стрит. Угол по отношению к автомобилю и телам его пассажиров отсюда почти идентичен углу из окна Освальда и зависел от нюансов поворота туловища и головы президента и губернатора.

— А окна? Они всегда открывались сверху вниз, как эти, а не распахивались наружу?

— Всегда сверху вниз.

— А полы? Деревянные, как сейчас? И всегда покрыты коврами?

— Они были точно такими, какими вы их видите, за исключением того, что в то время кирпичную кладку покрывал слой сухой штукатурки. Тогда, как и сейчас, в здании размещались офисные и складские помещения. В 1963 году здесь было значительно больше людей — в основном оптовых торговцев одеждой. Они использовали его в качестве распределительного центра, и, в определенном смысле, оно выполняло функции склада, особенно нижние этажи. Офисы размещались на верхних четырех.

Боб хотел определить угол из окон фасада, то есть тех, что выходили на Элм-стрит. Устроить это оказалось делом простым, и в скором времени он смотрел на улицу под более сложным углом. И все же если бы стрелок стоял слева от окна, то выстрел не представлял бы никаких затруднений. Кроме того, он был бы невидим с улицы, если бы стоял или сидел слева от окна, и угол при этом составлял бы примерно сорок пять градусов.

Свэггер также заметил одного из наблюдателей, который сидел на скамейке на углу Элм- и Хьюстон-стрит, в верхней части Дили-Плаза, на которой на днях сидели они с Ником. Это был черный. Он делал вид, будто читает газету, но в действительности пристально смотрел на входные двери «Дал-Текс» через щель между нижней кромкой шляпы и верхним краем газеты. Грубая работа. Лучше бы ему было пройти дальше по улице и расположиться у «Даллас рекордс билдинг», на другой стороне Элм-стрит, где он не так бросался бы в глаза.

Затем настала очередь крыши. Доступ к ней осуществлялся по узкой лестнице, заканчивавшейся площадкой, и через горизонтальную дверь. На крыше человек оказывался невидимым, поскольку в непосредственной близости не было ни одного более высокого здания. Там находилось лишь одно строение — лифтовая будка, представлявшая собой свободно стоящую кирпичную коробку в задней части здания. Она явно подвергалась переоборудованию во время одной из реконструкций. Ее интерьер был на удивление минималистическим. Будка содержала три больших блока для подъема, каждый из которых подключался к электронной плате, управляемой, по очевидности, компьютером.

На этом экскурсия завершилась. Ни одна из загадок не нашла разрешения, но и ни одна из возможностей не стала исключенной. Когда они спустились в вестибюль, Свэггер поблагодарил Дэйва, пожал ему руку и вышел на улицу. Он ждал звонка от Ника, и тот застал его на полпути к отелю.

— Ты заметил их?

— Да, черный парень в шляпе, костюме, без галстука. Белый парень, тучный, без шляпы, в клетчатом пальто. Приехали на красном «Шевроле ’09». Мне следует их опасаться?

— Нет. Это местные хрены. Бывшие детективы. Работают на «Джексон-Барнс», детективное агентство. Как правило, следят за неверными мужьями и собирают компромат. Чем пикантнее фотоснимок, тем выше сумма откупа. Сцена с оральным сексом может стоить какой-нибудь шишке миллиона два. Невероятно. Эти ребята хороши только в слежке за программистами, миллионерами и нефтяными магнатами. Тебе они не ровня.

— Кто их нанял? Неужели Ричард?

— Да. Один из наших агентов имеет в их офисе источник информации.

— Вот уж не думал, что Ричард способен на это.

— Весьма интересный тип. Живет скромно, одевается скромно, полностью поглощен преступлением века, но стоит свыше пяти миллионов. Дважды в год ездит в отпуск — в Бангкок.

— Что-нибудь противозаконное?

— Выясняем. Пятьдесят два года. Диплом Университета Брауна. Двадцать лет прослужил в военной разведке. Прекрасные отзывы. Несколько удачных секретных операций, главным образом в Германии. Фотографическая память, за что очень ценился. Шустрее компьютера. Женился на немке, развелся. Вышел в отставку в 2004 году в звании майора. В Далласе появился в 2005 году. Основал институт. Свел знакомство со всеми экспертами, завоевал их доверие и симпатию. Убедил всех в том, что является безобидным полупомешанным. Судя по всему, грешит порнографией. Дело нешуточное. Он покупает множество DVD из Японии и состоит членом нескольких чатов «Япорн», где пользуется большим авторитетом.

— У каждого свои маленькие слабости. Кто платит за «институт»?

— Он существует на ежегодный грант от Фонда Томпсона из округа Колумбия, учредители которого исповедуют левые взгляды и поддерживают учреждения, ратующие за усиление контроля над оружием и защиту окружающей среды. Проследить дальше у нас не получается, поэтому я не могу сказать, от кого исходит инициатива слежки за тобой.

— Не пора ли мне собирать вещи?

— Нет. Эти два типа, как я уже говорил, не представляют никакой опасности. Оба они занимаются исключительно выявлением порока, никогда не принимали участия в силовых акциях, работают строго с девяти до пяти и после окончания рабочего дня спешат домой, чтобы поиграть с детьми.

— Хорошо. Тогда они мне не помешают.

— «Джексон-Барнс» почти наверняка собирает информацию о «Джеке Брофи», но Департамент юстиции может легко воспрепятствовать этому. Ты съедешь из отеля. Ричард поверит, что ты тот, за кого себя выдаешь. Так что с того?

— Сегодня, когда Тупой и Еще Тупее отправятся домой, я съеду из отеля и исчезну. Пусть Ричард погадает, остался я или нет. Через пару дней я неожиданно встречусь с ним и начну задавать прямые вопросы. Если он не просто параноик, то непременно предпримет в отношении меня какие-то действия. Тогда и посмотрим, что произойдет.

— Мне не нравится это, Свэггер. Ты спровоцируешь их на активные действия, и мы не успеем вмешаться вовремя.

— Не волнуйся, я буду все время на связи. Когда наступит подходящий момент, мы проведем операцию и посмотрим, что нам удастся раздобыть.

— Никакого оружия.

— Если только я не увижу, что на меня охотятся. Тогда начну охотиться я.

Ричард Монк баловал себя бифштексом раз в неделю и по пятницам посещал ресторан «Палм» в Вест-Энде. Сегодня, помимо бифштекса с картофельным пюре, были заказаны оливки и мартини. В ожидании, пока поджарится мясо, он потягивал мартини, как вдруг, к своему изумлению, увидел перед собой Джека Брофи.

— Ричард, не возражаете, если я присоединюсь к вам?

— О боже, Джек, я думал, вы уже покинули Даллас… Пытался дозвониться до вас, но служащий отеля сказал мне, что вы съехали.

— Я просто перебрался в другой отель.

— И где вы теперь?

— Послушайте, Ричард. Буду с вами откровенен. Мне кажется, что за мной следят.

— Следят? — Удивление, прозвучавшее в голосе Ричарда, было явно преувеличено.

— Да. Двое парней. Один черный, второй белый. Ездят за мной всюду на автомобиле. Может быть, вам известно что-нибудь об этом? Вы все-таки служили в разведке и знаете, что нужно делать в подобных случаях.

— Человек, служивший в разведке, привычен ко лжи. Так что, если я отвечу вам «нет», вы мне не поверите. Единственное, что могу сказать: подумайте, зачем мне следить за вами — в конце концов, это стоит денег, и у меня не так много служащих, чтобы можно было посылать кого-то следить за кем-то. Кусок мяса, который я сейчас заказал, — единственная роскошь, которую я могу позволить себе раз в неделю.

— Хорошо, хорошо, — успокоил его Боб. — Извините, я не хотел, чтобы вы восприняли это как обвинение. Но позвольте спросить: вы, случайно, не знаете, кто мог бы следить за мной? Как мне кажется, я располагаю некоторой интеллектуальной собственностью. Вы могли сказать об этом кому-нибудь, тот мог сказать об этом кому-нибудь другому, тот мог заинтересоваться и организовать за мной слежку.

— Джек, я даже не знаю, о чем вы говорите. Видимо, это что-то, имеющее отношение к оружию.

— Совершенно верно.

— Может быть, эта слежка связана с чем-то другим — там, в Бойсе. Помощь детям?

— Если бы к этому времени мои дети не могли помогать себе сами, я бы уже ничем не мог им помочь. Мой финансовый менеджер регулярно посылает бывшим женам чеки, так что с этим, надеюсь, у меня все в порядке. Нет-нет, моя жизнь слишком скучна и обыденна для подобных интриг.

— Джек, поверьте, никто не обращался ко мне с вопросами по поводу вас.

— Ричард, сейчас мне нужно идти. Вы не возражаете?

— Ну что вы, Джек.

— Давайте встретимся через три дня в том мексиканском заведении на Мейн-стрит в 12.30.

— Договорились, друг мой.

Два человека сидели на скамейке возле поблескивавшего пруда. Фасад здания Техасского книгохранилища был хорошо освещен, и в отражавшемся от него свете их фигуры смотрелись отчетливо. От зорких глаз русского не ускользала ни одна деталь. Для него не составляло труда отличить цель от приманки. Целью являлся высокий угловатый старик. Несмотря на расслабленную позу, можно было заметить, что он держится настороже. Русский подумал, что с ним наверняка будет больше возни, чем с последним клиентом, той грудой пудинга в аллее.

Русский припарковался в неосвещенном месте на Хьюстон-стрит, напротив Книгохранилища. Он имел хороший угол обзора — и оставался невидимым для них. Старик ни разу не повернул головы, в его теле не чувствовалось напряжения, он не делал глотательных движений и не облизывал губы. Ничего, что могло бы сказать, будто он сильно встревожен. Он говорил с убежденностью и внимательно выслушивал собеседника.

Беседа явно близилась к концу. В скором времени старик поднимется со скамейки, и куда бы он ни направился, русский последует за ним на некотором расстоянии. Главное — правильно рассчитать время. Автомобилей в центре города в это время практически не было. Сканирование радиоэфира на соответствующих частотах свидетельствовало об отсутствии поблизости полиции.

План таков: после того как он перейдет на другую сторону улицы и двинется вперед вдоль квартала, дождаться его у следующего перекрестка с выключенными фарами. Подойдя к перекрестку, старик посмотрит направо и налево, возможно, подождет, когда загорится зеленый свет, хотя улица пуста, и начнет переходить ее. Нужно определить угол перехвата, нажать на акселератор и нанести хороший удар. «Додж» разгонялся от нуля до ста километров в час за три и семь десятых секунды. К моменту столкновения скорость достигнет ста десяти километров в час. В последнюю секунду, когда он повернет голову на шум, нужно ослепить его светом фар, чтобы он потерял ориентацию в пространстве и застыл на месте. У него не будет времени среагировать.

Русский ждал, сидя в притаившемся в тени темном автомобиле. Мимо проехало такси, которое направлялось в сторону светившегося огнями и гремевшего музыкой Вест-Энда, изобиловавшего потенциальными пассажирами. По обе стороны от него высились два темных квадратных кирпичных здания. Что это за здания, он не имел ни малейшего понятия.

Над Утопией сгущались сумерки. По улицам прогуливались парочки, играли дети, бегали с лаем собаки. В парке, находившемся неподалеку от Украинского бульвара, беседовали сидевшие на лавочках интеллектуалы. Их лица излучали счастье, как у людей, которые счастливы тем, что они являются теми, кем являются, что они находятся там, где находятся, что они живут в то время, в которое живут. Судя по всему, их девизом вполне могли бы стать слова: «Жизнь — это хорошо».

Постепенно начали загораться огни — больше для красоты, нежели в каких-либо иных целях, ибо на этой урбанистской игровой площадке не было преступности, царила почти полная занятость, взимались низкие налоги. Темнота на время скрыла буйство строительной техники — скопления бульдозеров, экскаваторов и кранов. Днем Москва перестраивалась — уже примерно в тридцатый раз за свою долгую и запутанную историю; на сей раз — под влиянием развивавшегося капитализма. Людям приходилось смотреть в оба, дабы не оказаться раздавленными строительными машинами и не попасть под колеса сверкающих «Феррари», проносившихся по брусчатке со скоростью сто пятьдесят километров в час. Через каждые двести-четыреста метров стояли пятиметровые каменные и металлические люди в длинных шинелях, касках времен Второй мировой войны, с автоматами с круглыми дисками в гангстерском стиле. Казалось, они были не вполне уверены в том, стоило ли сражаться и погибать за то, что разворачивалось перед их глазами[20].

Между двумя девятиэтажными банками в жилом комплексе по адресу Кутузовский проспект, 7, в окружении деревьев, располагался ресторан «Хачапури». Он специализировался на шашлыках. Когда их подавали, кусочки мяса еще были покрыты кипящими капельками жира. Их аромат вызывал ассоциации с казачьим лагерем на берегу Дона после успешного сражения с царскими войсками, где-нибудь в 1652 году. В самом ресторане было что-то от казачьего лагеря — открытое заведение с тентами, а в находящемся через дорогу здании размещались кухня, бар и зал для представителей нового поколения, жаждущих водки, закуски и компании, чем заведение обеспечивало их в изобилии.

Свэггер, разумеется, не мог позволить себе выпить водки, поскольку знал, что иначе очутится в Сибири с новой женой-узбечкой и девятью детьми, покрытый причудливыми татуировками. Он в одиночестве сидел в баре, пил кока-колу и внимательно наблюдал за происходящим вокруг, не испытывая особого желания принять в этом участие. Что-то удерживало его. Вероятно, история — его собственная, а также его страны и культуры.

Ему было трудно поверить, что его воспитывали в ненависти ко всем этим людям, которые оказались такими замечательными, энергичными и счастливыми. «Эй, ребята, — думал он, — как здорово, что мы не нанесли по вам ядерный удар году этак в семьдесят седьмом. Это стало бы большой ошибкой».

Это его второй день в Москве. В первый день, выйдя из своего номера в отеле «Метрополь», Боб бродил по Красной площади и прилегающим к ней районам. Его изумляла искренне радостная атмосфера, царившая в городе, несмотря на пыльные улицы и множество ветхих строений. Первые этажи сталинских домов, с их суровой архитектурой, проникнутой воспоминаниями о пролитых здесь слезах и крови, занимали магазины, в которых продавались всевозможные товары — от продуктов и парфюмерии до дизайнерской одежды и роскошных автомобилей. На горизонте небо пронзали новехонькие небоскребы из стали и хрома, как в Далласе, возвышавшиеся над убожеством пятиэтажной застройки — символом ушедшей в прошлое эпохи коммунизма. Настоящий город золотой лихорадки, несмотря на преклонный возраст и кровавую историю. Ему никак не удавалось прочувствовать подлинный ритм его жизни.

И тут он увидел ее. Она напоминала энергичную, уверенную в себе журналистку. Не чувствовалось ни претенциозности, ни стремления произвести внешний эффект. Прическа в американском стиле, тонкая ирония во взгляде. Одета в брюки и черную тенниску, что соответствовало теплой погоде и не выделяло ее среди публики.

— Миссис Рейли? Я Свэггер.

— О, — произнесла она, — сам великий Свэггер. Рада познакомиться с героем. — Они обменялись рукопожатием и натянутыми улыбками. Оба испытывали легкое смущение.

— Я всего лишь потрепанный жизнью старый козел, пытающийся не утонуть в этом море картофельного сока.

— Русские выдавливают прекрасный картофельный сок[21]. Пойдемте, я заказала для нас столик.

Он двинулся вслед за ней в сторону метрдотеля, и тот провел их мимо тентов, под которыми посетители предавались возлияниям, чревоугодию и веселью, к уединенному маленькому столику в углу заведения, откуда открывался вид на обширную парковую зону, где прогуливались и отдыхали люди.

— Не заметили за собой слежку? — спросил Свэггер.

— Как интересно, — сказала она. — Никто раньше не задавал мне подобных вопросов. Нет, я ничего не заметила. Русские больше не следят за американскими репортерами. Теперь их больше занимают деньги.

— Да, я слышал. А что можно купить в Москве?

— Все, что угодно.

— А как насчет аренды? — спросил Боб. — Я хочу арендовать на ночь Лубянку.

Она рассмеялась.

— Удачи вам. Должно быть, вы знакомы с олигархами.

— Поскольку мне неизвестно, кто такие олигархи, затрудняюсь сказать, знаком ли я с кем-нибудь из них. Кстати, кто это? Я видел это слово в англоязычной газете.

— Толстосумы. Воротилы бизнеса, миллиардеры, демонстративные потребители. Преимущественно бывшие сотрудники КГБ. Когда в 1993 году Ельцин демонтировал государственную экономическую систему, они, пользуясь приятельскими отношениями с ним, прибрали к рукам все богатства страны. Теперь они ездят на отделанных золотыми пластинами лимузинах, женятся на стюардессах, покупают американские спортивные команды и фактически руководят государством. Абрамович, Кралов, Алекперов, Вексельберг, Иксович. Один из них женат на дочери Ельцина. Уилл и я писали о них. Потанин, Таркио и другие, не могу вспомнить всех.

— Я их все равно не запомню. Они для меня звучат одинаково. Очень мило с вашей стороны, что вы согласились со мной встретиться.

— Ну а как же иначе? Я навела кое-какие справки, и если хотя бы половина этих слухов является правдой, это все равно что встретить Джона Уильямса, Теда Уильямса и Эдди Мэрфи в одном лице. Кроме того, ваша дочь называет вас плюшевым медвежонком.

Именно она, Никки, работавшая репортером на телевидении в Вашингтоне, устроила ему встречу с Кэти Рейли, корреспондентом «Вашингтон пост» в Москве.

К столику подошла официантка, и Кэти ознакомилась с меню, включавшим в основном мясо — обычное, не совсем обычное и совсем необычное. Естественно, она заказала мясо.

— Ведь вы работали на ФБР, не так ли?

— Отчасти. Так думает Никки, и так думают русские. Но они к тому же думают, что меня зовут Джерри Хоумэн и что я специальный агент. У меня есть все необходимые верительные грамоты, подтверждающие это. Во время встречи с человеком из нашего посольства, имеющим связи с Госдепом и ФБР, он принял меня за того, кем я представился.

— Прямо шпионские страсти. Это становится занятным. А какова цель вашего приезда, если не секрет?

— Если говорить коротко, меня попросили расследовать гибель в Балтиморе одного человека под колесами скрывшегося затем автомобиля. Незадолго до этого он вернулся из Далласа, где задавал острые вопросы. Я отправился туда и тоже задал эти острые вопросы. И там меня тоже кто-то попытался переехать на автомобиле.

— Судя по всему, ему это не удалось.

— К счастью, у меня есть знакомый в ФБР, с которым мы когда-то работали вместе, и он согласился использовать меня в качестве тайного агента на контрактной основе для расследования данного дела. Это, конечно, шито белыми нитками, но тем не менее сработало. Потом оказалось, что этот тип, который пытался убить меня, представляет собой неплохой, если так можно выразиться, трофей. Русский мафиозо, связанный с организацией, которая здесь называется из-май-лав-ская преступная группировка.

— Как интересно!

— Здорово, правда?

— Очень здорово.

— Интерпол разыскивал этого деятеля по всей Европе. Российская полиция — тоже, поэтому он перебрался на Кони-Айленд, где находится их аванпост, где получал заказы на убийства. Я приехал сюда, чтобы выяснить, на кого он работал. Меня интересует, кто конкретно — здесь или в Нью-Йорке — поручил ему убить того человека из Балтимора и меня и по какой причине. Через несколько дней у меня должна состояться встреча с одним из высших криминальных авторитетов, и я попытаюсь кое-что разузнать.

— Вам не следует слишком близко сходиться с ребятами из измайловской группировки, поверьте мне.

— Я всего лишь задам несколько вежливых вопросов и удалюсь восвояси. У меня нет нужды ввязываться в местные дела.

— Это правильно. Скажу вам — но вы от меня этого не слышали, — что олигарх Кралов, по слухам, наиболее тесно связан с измайловскими. Его враги исчезают или погибают под колесами автомобилей, которые потом никто не может найти.

— Кралов, — произнес Свэггер, стараясь запомнить эту фамилию.

Тем временем официантка принесла заказ — разумеется, мясо, декорированное некими подозрительными овощами, которые Боб не решился попробовать, и суп, тоже не вызвавший доверия. Мясо он съел с удовольствием, хотя так и не понял, какому животному оно принадлежит и как это животное приняло свою смерть.

— Очень вкусно, — сказал он.

— Никки просила, чтобы я проявила к вам внимание. Случается, здесь бывает очень даже неплохо. Мой муж сейчас в Сибири — нет, не я его туда отправила, он освещает нефтяную конференцию, — и у меня бывает свободное время. Так что я могу показать вам город, познакомить с людьми, если хотите.

— Не уверен, что вам следует появляться в моем обществе. Это серьезные люди. Поэтому я и попросил вас встретиться со мной в темное время суток, поближе к дому и в шумном, многолюдном месте.

— Вы думаете…

— Не знаю. Но мне известно, что тот, кто сует нос в дела русской мафии, может неожиданно умереть. У меня имеются некоторые навыки, которые помогут мне выбраться из опасной ситуации, но я сомневаюсь, что вам — если только вы не прошли подготовку по программе «морских котиков»[22] — удастся это сделать.

— Я постараюсь.

— Никки сказала, что вы хорошо говорите по-русски, и еще лучше читаете.

— Могу свободно общаться с людьми на улице, а читаю как на родном языке.

— Я хочу раздобыть кое-какие записи, и прежде, чем что-то копировать, мне нужно понять, сто́ит ли это хоть что-нибудь. Надеюсь, вы прочтете их для меня или хотя бы просмотрите. Постараюсь устроить это таким образом, чтобы никто ничего не узнал и вы не подверглись опасности. Это возможно?

— Думаю, да. А что вы ищете?

— Русского Джеймса Бонда, — ответил Свэггер, — действовавшего в 1963 году. Я чувствую его. Вижу его талант, его воображение, его волю, его решительность, его изобретательность. Суперагент, который, возможно, провел в 1963 году операцию века. Я приехал в Москву из-за него.

Подполковник говорил, Стронский переводил:

— Вам ничего не будет угрожать. Вы можете столкнуться с другими людьми, поскольку библиотека никогда не пустует. Это всего лишь другие шпионы, которые заплатили те же деньги за возможность покопаться в отбросах истории. Они не будут обращать внимания на вас, вы не будете обращать внимания на них.

Подполковник провел их по длинному коридору с единственной стальной дверью с заклепками в самом конце. Ее щели испускали яркий свет. От нее исходил запах краски. Она создавала ощущение грубой силы и агрессивности.

После того как подполковник нажал комбинацию цифр на светившейся пластиковой клавиатуре, дверь с лязгом открылась.

Они вошли в комнату. Не произнеся ни слова, подполковник указал им на ящик с выглаженными зелеными комбинезонами для медицинского персонала, и они натянули их поверх одежды. Кроме того, они надели маски, закрывавшие рот и нос, шапочки и тонкие резиновые перчатки. Когда подполковник открыл еще одну дверь и ввел их в последнюю комнату, они почувствовали, что температура заметно снизилась.

Глаза Свэггера не сразу адаптировались к тусклому зеленому свету, заливавшему все вокруг. Они стояли на обширном металлическом балконе, огороженном перилами и нависавшем над полом помещения на высоте шесть метров, заполненном металлическими стеллажами в двух уровнях, разделенных стальными лестницами, уходившими в бесконечность, за пределы царства зеленоватого света.

Свэггер рассматривал брюхо красного чудовища: просторное помещение, заставленное полками с картонными коробками. Каждая коробка имела табличку и была заполнена папками с листами бумаги, испещренными записями, сделанными чернилами. Отчеты о диверсиях, кровопролитных операциях и убийствах, компромат с фотографиями, изображавшими толстых дипломатов и шлюх, делающих им минет. Так что это было не брюхо, а отделение мозга, загруженное забытой информацией, доступ к которой был чрезвычайно затруднен.

— Шестьдесят третий, Мехико? — спросил подполковник.

Свэггер кивнул.

— Хорошо, идемте.

Он повел их вниз по лестнице и дальше по лабиринту проходов между стеллажами, повернув столько раз, что Гензель и Гретель[25] давно заблудились бы. Время от времени мимо них проплывали в зеленой ночи силуэты других странников. Наконец, повернув в очередной раз, подполковник остановился и сказал что-то Стронскому. Тот перевел:

— Он говорит, что в рабочее время служащие, по приказу высших офицеров КГБ и военной разведки, отыскивают нужные им документы, и те знакомятся с ними в читальном зале, находящемся на том же десятом этаже. Отыскать нужные документы не так-то легко. Извините за пыль, плохое освещение и отсутствие стульев, душа и автомата с кока-колой.

Американцы понимающе кивнули.

— Необходимо соблюдать определенные правила. Никаких фотографий, записей и копий. Только запоминание. Аккуратное обращение с документами с учетом их возраста и ветхости. Знакомьтесь только с теми материалами, за которые вы заплатили. Проявите честность и прославьте то дело, которому служите, каковым бы оно ни было. Я приду за вами через четыре часа.

— Спросите, — сказал Боб, — здесь находятся документы всех разведывательных служб, включая ГРУ, или только КГБ?

Русский внимательно выслушал вопрос.

— Я не знаю. Вначале была идея собрать все вместе и создать централизованный архив, чтобы облегчить доступ к материалам. Однако данный проект не осуществили до конца, поскольку выделенные на него деньги иссякли, и мне неизвестно, произошло это до или после 1963 года. Кроме того, здесь хранятся только «наступательные» материалы, то есть те, что относятся к инициативам, выдвинутым героями прошлого. «Оборонительные», или «контрразведывательные», материалы, относящиеся к ответным операциям, направленным на пресечение деятельности противника, хранятся на другом этаже. Они не так интересны. Это просто записи прослушивания телефонных разговоров подозреваемых, за которыми велась слежка, сведения о разоблаченных и казненных предателях.

— Мог бы я попасть туда впоследствии? — спросил Свэггер.

— Я обсужу этот вопрос с начальством, — ответил подполковник и засмеялся собственной шутке. — Для человека с деньгами в кармане нет ничего невозможного.

— Отлично, — отозвался Свэггер.

— Итак, я буду здесь через четыре часа, — сказал подполковник. — Ни секундой позже.

Мужчина был одет в мешковатые рабочие штаны из рубчатого вельвета, столь распространенные в Восточной Европе и России, клетчатую рубашку навыпуск и красную куртку из какого-то чудесного китайского материала со сломанной молнией. Его голову венчала надвинутая на глаза вязаная шапочка. Никакого багажа, хотя всякий не лишенный наблюдательности человек заметил бы выпуклость на его бедре, а наиболее сведущие и проницательные распознали бы изящные очертания ГШ-18. Но никто не обращал на мужчину внимания. Он выглядел слишком заурядно и совершенно терялся в густой московской толпе.

Широкие скулы выдавали в нем мадьяра или татарина. У него были густые седые волосы. Он старался не обнажать белоснежные зубы, так как догадывался, что русские рабочие вряд ли пользуются полосками «Крест Уайт Страйп». Ноги обуты в контрафактные красно-белые кроссовки «Найк», изготовленные в Малайзии. Шел он, как и все пролетарии на свете: опустив голову и засунув руки в карманы — вроде бы и не вполне бездомный, но неприкаянный, без прошлого и будущего. Он перебрался в скромный отель, расположенный вдали от гламурной новой Москвы, средоточия бьющей через край ночной жизни, столицы «БМВ» и «Порше», аванпоста «Армани». Четыре дня он просидел в номере, питаясь главным образом из ларьков на ближайшей станции метро, где незнание русского языка не создавало проблем, а щетина на лице и взъерошенные волосы не привлекали внимания. За это время его зубы пожелтели, а из ноздрей выросли отвратительные пучки волос.

В этом путешествии в мир теней его сопровождал неизменный спутник: Ли Харви Освальд. Убийца не оставлял его в одиночестве ни на минуту и являлся в сновидениях. Свэггер не мог отделаться от мыслей о нем. Даже когда проваливался в глубокий сон, ему казалось, будто тот тычет его в ребра и что-то шепчет на ухо. В действительности он слышал собственное бессознательное бормотание.

Итак, Свэггер лежал с открытыми глазами в номере паршивого русского отеля и слушал, как хорошо знакомый голос повторяет одно и то же слово: время.

Часы показывали 4.17 утра.

Сон не шел. Голос звучал все громче, хотя он понимал, что бормотание исходит из его собственного рта.

Время. Именно в том, что касается времени, большинство конспирологических версий демонстрируют свою несостоятельность. Слишком мало прошло времени с вечера 19 ноября, когда стал известен маршрут кортежа президента, до середины дня 22 ноября, когда прогремел роковой выстрел — всего шестьдесят шесть часов. В этот короткий период должно произойти множество событий. Те, кто верил в заговор, могли приписать столь быстрое развитие этих событий только искусным интригам в правительственных кругах. Кто-то в «недрах правительства», в невидимом, но чрезвычайно влиятельном департаменте, сумел все спланировать и организовать заранее: нужно только отыскать Освальда, обработать его, найти ему такую работу, чтобы рабочее место находилось вблизи маршрута, и навязать этот маршрут окружению Кеннеди. Поскольку только ЦРУ получало деньги на осуществление подобных операций на высокопрофессиональном уровне, почти всегда подозрения высказывались в его адрес. Так как сотрудники ЦРУ и ФБР имели раньше дело с Освальдом, их участие в заговоре представлялось вполне естественным. Но все это не выдерживало серьезной критики.

Непреложные факты полностью исключали версию интриг в недрах правительства. Все происходило так, как должно было происходить: по воле случая, по прихоти судьбы.

Свэггер чувствовал, что нащупал кончик нити. Он решил вернуться к началу: каким образом Ли Харви Освальд оказался в Техасском книгохранилище 22 ноября 1963 года? Свэггер вспомнил Познера и Баглиози. Первый непреложный факт, от которого невозможно отмахнуться, заключался в том, что Освальд устроился на работу в Книгохранилище до того, как стало известно о визите Кеннеди в конкретный день. Было лишь известно, что президент совершит в политических целях поездку по Техасу осенью. Поэтому идея «внедрения» Освальда в Техасское книгохранилище с самого начала выглядела абсурдной. Зачем внедрять его в какое бы то ни было здание Далласа, если никто не знал точного маршрута кортежа президента? Это просто смешно. И данная версия выглядит еще более нелепо в свете того, что произошло в действительности.

Он устроился на работу точно так же, как и большинство людей. Кто-то, кому стало известно, что он ищет работу, узнал о вакансии и сообщил ему. Освальд пришел в учреждение, о котором никогда прежде не слышал, получил одну из самых низких должностей — фактически должность рабочего склада — и на следующее утро, в среду 16 октября, приступил к работе с тарифом доллар с четвертью в час. Могли ли устроить туда будущего убийцу и жертву сотрудники ЦРУ либо военно-промышленного комплекса? Вряд ли. Устроила его туда Рут Пэйн, очень приличная девушка из квакерской семьи, которая свела знакомство с Мариной Освальд, прониклась симпатией к ней и пыталась помочь ей, помогая ее мужу, к коему большой симпатии не испытывала. А также Рой Трали, инспектор Книгохранилища, который всегда набирал заведомо временных людей, прекрасно понимая, что эта пыльная, утомительная, низкооплачиваемая работа, требовавшая исключительно физической силы, не может оставаться сколько-нибудь привлекательной слишком долгое время. В самом деле, в ведении Трали находился еще один объект, в пригороде, но он, исключительно по собственной прихоти, оставил Освальда в Далласе. С помощью какого секретного метода агент Рут Пэйн узнала, что у Трали имеется вакансия? Она случайно услышала, что сын соседа только что устроился к нему!

Свэггер поднялся с постели и принялся ходить взад-вперед по комнате. Бормотание становилось все громче.

В конце той недели Белый дом объявил о поездке, которая должна состояться осенью. Но подготовка началась лишь спустя некоторое время. Нужно было выработать повестку дня, составить график, согласовать его с техасскими чиновниками и с секретариатом вице-президента. Все это требовало времени, и только 16 ноября для ланча президента, за которым он должен был выступить с речью в 13.00, выбрали «Даллас Трейд Март». 17 ноября в Даллас прибыла передовая группа сотрудников спецслужб, чтобы приступить к осуществлению мероприятий по подготовке визита. 19 ноября два сотрудника спецслужб и два офицера далласской полиции проехали по нескольким маршрутам от Лав-Филд, куда президент должен прибыть 22 ноября, до «Трейд Март», и остановили выбор на том из них, который пролегал по Мейн-стрит, далее по Хьюстон-стрит до поворота налево на Элм-стрит, затем до выезда на Стеммонс-фривэй.

В лучшем случае «крот-заговорщик» из недр правительства мог сообщить команде киллеров о выбранном маршруте вечером 17 ноября. Но, вероятнее всего, они узнали о нем только утром следующего дня, когда соответствующее сообщение появилось в «Даллас морнинг ньюс». Поскольку Освальд имел обыкновение читать вчерашние газеты, он узнал о маршруте только 21 ноября, за день до приезда Кеннеди.

Свэггер решил выдвинуть контраргументы и посмотреть, что из этого получится. Если бы действительно заговор с целью убийства Кеннеди существовал задолго до появления на сцене Освальда, рассуждал он, в распоряжении заговорщиков оставалось бы максимум тридцать шесть часов — с вечера 19-го до середины дня 22-го — для того, чтобы сделать следующее:

— найти Освальда и уговорить его произвести выстрел с седьмого этажа здания Книгохранилища;

— определиться, какую винтовку он будет использовать;

— разработать метод баллистической «фальсификации» винтовки, которая, как выяснится в будущем, и почти через пятьдесят лет не утратила своих высочайших боевых качеств;

— найти альтернативного стрелка, способного произвести выстрел в голову президента, который впоследствии все, кто знал Освальда, сочли выходящим за рамки его скромных возможностей;

— найти альтернативную площадку для стрельбы, угол которой по отношению к цели был бы достаточно близким к углу «снайперского гнезда» Освальда, дабы не открылась фальсификация;

— обеспечить незаметное проникновение альтернативного стрелка на другую площадку и его исчезновение оттуда.

Неожиданно в голову Бобу пришла мысль, и он удивился, что она не появилась раньше: винтовка должна иметь глушитель, дабы не выдать звуком выстрела существование и местонахождение второго стрелка. Раздобыть глушитель не так-то просто. Во-первых, он принадлежит к предметам класса III, подлежащим контролю в соответствии с федеральными правилами, как, к примеру, пулемет. В принципе, как и в случае с пулеметами, профессиональные государственные шпионские агентства и тайные организации имеют доступ к ним, но для того, чтобы достать глушитель, испытать его на эффективность и выяснить, какое воздействие он оказывает на точность выстрела, требуется время, а его у предполагаемых заговорщиков явно не хватало. Кроме того, поиск глушителя привлек бы внимание и вызвал бы пересуды. Если бы около 20 ноября 1963 года кто-то начал разыскивать глушитель, это непременно стало бы известно полиции. Еще одна загадка.

Бах! Бах! Бах!

Он вздрогнул от неожиданности и огляделся. Оказалось, что это стучал в стену постоялец из соседнего номера. При этом он кричал, по всей вероятности, что-нибудь вроде: «Заткнись, засранец!»

Намек Свэггер понял. Он выключил свет, лег в кровать и наконец был вознагражден крепким сном. Но перед этим ему пришлось присовокупить к своему умственному багажу еще одно заключение: это лучшая команда, какую только можно собрать для осуществления такой операции.

Вечером пятого дня он вышел из отеля, прогулялся до ближайшей станции метро, спустился вниз и отправился в другой район Москвы.

Когда Боб добрался до блошиного рынка, стало уже довольно поздно. Туристы почти разошлись, торговцы начинали собирать товар и закрывать палатки. Это пространство размерами в полтора квадратных километра представляло собой настоящий лабиринт. Деревянные строения и палатки создавали впечатление чего-то временного, ставшего постоянным. Посреди на небольшой площади высилась церковь с позолоченным куполом в форме луковицы. Здесь шла бойкая торговля матрешками — деревянными фигурками с последовательно уменьшающимися размерами, вставляемыми друг в друга. Ставшие во всем мире символом России, они в каждой лавке были представлены в широчайшем ассортименте. Некоторые из них являли собой комплект деревянных кукол с логотипами команд Национальной футбольной лиги. Популярностью здесь также пользовались изделия из керамики, часы — особенно русская модель для дайверов с откручивающимся колпачком, пристегивающиеся цепочкой к футляру, защищающему головку для завода. А также бижутерия, всевозможные безделушки, имитации икон, фотоальбомы, коллекции медалей и значков, среди которых можно отыскать медаль истребителя танков с тремя полосками, означающими, что ее обладатель подбил три «Тигра»[28].

Свэггер неспешно прогуливался вдоль торговых рядов, проверяя, не ведется ли за ним слежка. Убедившись в том, что никто его не преследует, он отыскал лавку, торговавшую товарами военного назначения — касками, штыками, шинелями, кителями, обувью. Он указал пальцем на груду касок и сказал, обращаясь к владельцу магазина:

— Я беру шесть штук.

Владелец магазина оторвался от газеты, несколько секунд смотрел на него, а затем произнес по-английски:

— Боже мой, Свэггер!

То, что он говорил по-английски, неудивительно, поскольку основные доходы этот рынок получал от туристов, и если торговец хотел зарабатывать на жизнь, ему приходилось учить языки.

— Мне нужно видеть Стронского.

Вокруг никого не было, если не считать пожилую женщину, опускавшую чуть поодаль ставень своей лавки, уставленной матрешками.

— Приятель, вам известно, что вы самый разыскиваемый человек в этом городе? Взгляните-ка вот на это.

Порывшись в лежавшем на прилавке хламе, он вытащил кусок бумаги, на котором Свэггер увидел свой портрет без бороды и шапки, похожий на диснеевскую карикатуру.

— Мои глаза посажены не так близко друг к другу, — сказал он и в тот же момент поразился тому, насколько они — кто бы это ни был — оперативно сработали. Как им стало известно? Чувствовалась рука настоящих профессионалов. Неужели опять красный Джеймс Бонд?

Он почувствовал, как уровень его озабоченности поднялся на шесть градусов.

— Откуда это у вас?

— Такие бумажки распространили повсюду четыре дня назад с инструкцией задержать вас.

— Странно. Три дня назад я шел по улице и встретился глазами с полицейским. Не знаю, почему, но у меня возникло ощущение, будто мы виделись с ним прежде, и он хочет продолжить знакомство. Мне кажется, пришло время взорвать этот город. Последние четыре дня я просидел в грязном номере грязного отеля на грязной окраине, выходя только вечерами, чтобы купить еды и что-нибудь из одежды.

— И вот вы здесь. Человек из подполья. Вы могли бы стать Раскольниковым, притаившимся в темной аллее с топором в руке. Кто заметил бы вас, если не принимать во внимание небеса?

— Где Стронский?

— Вы никогда не узнаете, где он. Снайпер умеет скрываться.

— Да, я знаю об этом.

— Мы поможем вам исчезнуть.

После длительной и жесткой торговли они сошлись на десяти тысячах долларов. Свэггера отвезли в кузове грузовика к банкомату «Бэнк оф Америка» в центре Москвы — он испытывал слишком большое напряжение, чтобы размышлять об иронии судьбы. Предварительно переговорив по спутниковому телефону со своим банкиром в Бойсе, Боб получил деньги. Чудо современной спутниковой связи: находясь в помещении магазина, торговавшего велосипедами, он звонит человеку в Бойсе, который, в свою очередь, звонит в Атланту, дабы компьютерная транзакция была подтверждена в Москве, — а на следующий день вновь приезжает в кузове грузовика в велосипедный магазин и получает наличные.

Затем последовало долгое ожидание. Исполненные пустоты и скуки однообразные дни тянулись унылой чередой. Постепенно нарастало чувство тревоги. Как жаль, что ему больше нельзя ни курить, ни пить — это могло принести хоть какое-то облегчение. Не оставалось ничего другого, кроме как глядеть в потолок с крошащейся штукатуркой.

Боб смотрел по телевизору европейский футбол, неожиданно проникшись интересом к этой игре, старался не думать о дочерях и сыне и о той прекрасной жизни, которую они строили, скучал по жене, оплакивал почивших родных и друзей, вспоминал определенные ароматы и оттенки. Его единственным компаньоном был пистолет — блестящая разработка Инструментального конструкторского бюро и безупречно выполненное изделие компании олигарха Иксовича. Он извлекал его из кобуры, рассматривал, щелкал курком, привыкал к нему и всесторонне изучал, как только может изучать человек огнестрельное оружие, не стреляя из него.

Его традиционный ночной гость Освальд перестал являться. Никаких идей, никаких прозрений, ничего. Однажды, находясь в очередной дыре, Свэггер решил запустить мыслительный процесс, написав «Ли Харви Освальд» на полях русского журнала о здоровой пище. Ручка отказывалась писать на глянцевой бумаге, и из этой затеи ничего не вышло.

А может быть, что-то и вышло.

В ту ночь, как и прежде, он заснул тревожным сном и вдруг явственно ощутил чье-то присутствие. Ли, проклятая маленькая обезьяна, что ты теперь задумал?

Ничтожный ублюдок, как всегда, молчал, самодовольно улыбаясь. Свэггер попытался вновь провалиться в забытье, но не тут-то было.

Он увидел подонка в его снайперском гнезде: взъерошенные волосы, трясущиеся руки, вцепившиеся в жалкую крошечную винтовку, в глазах жажда славы и бессмертия.

Что ты собираешься делать, гнусный негодяй?

В его сознании вновь молнией пронеслась мысль: почему он дожидался, пока лимузин повернет с Хьюстон- на Элм-стрит и окажется скрытым за несколькими деревьями? Надо же быть таким идиотом!

Эта мысль впервые возникла у него в тот момент, когда он увидел снайперское гнездо. И вот она опять не давала ему покоя. В чем, черт возьми, дело? Ни один мало-мальски опытный стрелок не стал бы стрелять по движущейся цели, когда та скрылась за деревьями. Он непременно выбрал бы момент, в миллионный раз твердил себе Свэггер, когда лимузин замедлил движение почти до полной остановки, совершая левый поворот прямо под снайперским гнездом Освальда. В этой точке президент находился ближе всего к стрелку — примерно в 25 метрах. Его грудь и голова прекрасно просматривались из окна. Угол составлял около 75 градусов, траектория пролегала через ветровое стекло и перегородку между водительским и пассажирским отделениями. Это был бы верный выстрел, на точности которого не отразилось бы даже то, что обычные прицелы отрегулированы для стрельбы на дистанцию 300 метров, как не отразились бы и проблемы с выравниванием оптического прицела.

И он действительно пытался его произвести. В его распоряжении имелось на выбор шесть окон. Почему он выбрал левое угловое? Потому, что оттуда лучше всего виден поворачивающий прямо под ним автомобиль. Это правильный выбор.

Если бы он планировал произвести выстрел, когда автомобиль проедет дальше по Элм-стрит, то выбрал бы окно справа, которое, с учетом кривизны этой улицы, позволяло стрелять с наименьшей поправкой. Похоже, Освальд, несмотря на обуревавшую его манию величия и представление о себе как о вершителе судеб мира, сомневался в своей способности попасть с поправкой на дистанции около девяноста метров. Потому-то он и выбрал окно слева. Вряд ли он стрелял, не веря в свою способность поразить цель и зная, что промахнется.

Тук-тук.

Кто там?

Прозрение.

Свэггер понял, что мерзавец в снайперском гнезде пытался произвести легкий выстрел с более близкой дистанции, и промах — явившийся следствием его натуры неудачника и обыкновения проявлять нерешительность в ответственный момент — предопределил события последующих секунд. Освальд приготовился, прицелился в грудь президента и в момент минимальной скорости автомобиля и максимальной приближенности цели нажал на спусковой крючок… и ничего не услышал.

Что могло случиться? Может быть, он от волнения забыл снять винтовку с предохранителя? Тот на «манлихер-каркано» чертовски мал, плохо сконструирован и крайне неудобен — особенно в условиях боя. Представляет собой кнопку, расположенную под поршнем, в задней части ствольной коробки. Для того чтобы снять винтовку с предохранителя, нужно обязательно посмотреть на него и аккуратно перевести в соответствующее положение. Идиот, прозванный товарищами Оззи Кроликом, щелкнул вхолостую, запаниковал, снял винтовку с предохранителя и вернулся в исходное положение, уверенный, что уже упустил момент. Его первый выстрел мог стать преждевременным, поскольку он целился в президента сквозь деревья — а спусковой крючок «манлихер-каркано» в отличие от современных винтовок на удивление легок.

Раздается выстрел. Освальд знает, что это промах, а между тем время безнадежно уходит. Он передергивает затвор, вновь занимает позицию для стрельбы и с изумлением обнаруживает отсутствие какой-либо реакции со стороны пассажиров автомобиля, выехавшего из-за деревьев на открытое пространство, равно как со стороны сотрудников службы безопасности и публики. Он ловит президента в перекрестье прицела. Это его наивысший шанс поразить голову, поскольку Кеннеди находится от него на расстоянии менее шестидесяти метров, угол весьма благоприятен, автомобиль едет с очень малой скоростью, уменьшение почти незаметно через дешевое стекло примитивного оптического устройства. К тому же он теперь знает, что для нажатия на спусковой крючок не требуется большого усилия.

И он промахивается вновь.

Конечно, это волшебная пуля, и он не только не промахивается, но и поражает сразу двух человек. Но об этом известно Богу, но не Освальду. После выстрела президент лишь слегка дергается, что Освальд может и не видеть через окуляр прицела в момент отдачи. Он передергивает затвор, занимает позицию для стрельбы и… ничего не понимает. Президент не валится навзничь — он лишь немного наклоняется вперед и медленно подносит руки к горлу. Освальд не видит никаких признаков попадания и, должно быть, думает: «Идиот! Опять промазал! Что случилось с прицелом? Я ведь точно прицелился — и все равно промахнулся. В чем дело?»

С учетом психологического состояния Освальда, Свэггер не представлял, каким образом тот смог бы моментально прийти в себя после двух промахов, забыть сомнения, победить страх перед новой неудачей, сосредоточиться и произвести идеальный выстрел в голову довольно быстро удалявшегося от него Кеннеди.

Что случилось? Неужели он был способен на это? На протяжении всей своей жизни этот серый, ничтожный человечек не знал ни единого успеха и шел от одного провала к другому.

Свэггер сел в постели. Он даже вспотел после столь масштабного перемещения во времени и пространстве. Под ним был расстелен все тот же грязный матрас, на него опять смотрели грязные, обшарпанные стены, снова пахло мочой и каким-то дерьмом.

И все же картина убийства президента Кеннеди не шла у него из головы. Через секунду она вновь полностью завладела его воображением, и он опять очутился среди коробок, пропахших порохом, рядом с маленьким негодяем, навлекшим позор на головы всех тех, кто называет себя стрелком. Вопрос «Что случилось?» оставался без ответа.

Может быть, ему просто повезло с последним выстрелом? Такое возможно. Пуля не знает, куда летит и что ее ждет в конце пути. Она летит туда, куда ее направляют законы физики.

Свэггер понимал, что эта идея никогда не найдет поддержки: никто не хочет, чтобы ключевое событие истории второй половины ХХ века произошло в результате сделанного наугад удачного выстрела. Но исключать вероятность этого нельзя.

Удача это или нет, Освальд прострелил президенту голову. Это самый интересный момент всей эпопеи. Он только что увидел, как его пуля взорвалась в голове Кеннеди, вызвав фонтан мозгового вещества и крови. Даже если он сразу не рассмотрел подробности из-за отдачи, то после нее его взору открылись хаос, паника и истерика на заднем сиденье автомобиля. И что же он делает?

Он снова передергивает затвор.

Извините, но что же все-таки случилось?

Почему?

Он намеревается выстрелить еще раз? Этому не учили в Корпусе морской пехоты, где его М-1 перезаряжалась автоматически. Каков его мотив? Большинство хороших охотников учатся быстро передергивать затвор, чтобы пауза между выстрелами была как можно меньшей, но этот засранец ни в коей мере не относился к опытным охотникам, и нет никаких свидетельств того, что он занимался этим последние пять лет. И нужен ли ему вообще мотив в этот момент? Возможно, это нельзя объяснить, просто это так, это случилось, потому что случилось. Искать мотив — значит, воспринимать его как рационального человека, в то время как он был иррациональным.

И все же — как представлялось Свэггеру, которому хорошо известны инстинкты, овладевающие снайпером после убийства, — Освальд, после того как его задача выполнена, должен сознавать, что его шансы на бегство измеряются секундами. Наиболее вероятный вариант дальнейшего развития событий: вместо того чтобы передергивать затвор, он бросает винтовку и мчится к единственной лестнице, от которой его отделяют двадцать пять метров пустого пространства седьмого этажа.

Он не делает этого.

Вместо этого он забирает заряженную винтовку со снятым предохранителем с собой и несет ее в руках, направляясь к лестнице. Предположим, кто-то видит его из здания на противоположной стороне улицы — «Дал-Текс» или «Даллас рекордс», окна которых смотрят в окна здания Книгохранилища. В этот момент он ведет себя скорее как морской пехотинец в патруле, опасающийся засады, нежели скрывающийся с места преступления убийца.

Освальд достигает лестницы, находящейся в другом углу здания, и, поняв, что не может явиться миру с винтовкой в руках, сует ее между двумя коробками, стоящими рядом с лестницей, где спустя час она будет найдена.

Почему он передергивает затвор после убийства президента? Почему он несет винтовку к лестнице? Похоже, эти вопросы никого не волновали. Они волновали Свэггера.

Рейли отправила своему боссу за океан сообщение по электронной почте. «Судя по всему, в центре Москвы произошла большая перестрелка. Говорят о пяти погибших в результате неудачного покушения на убийство. Какие-то проделки мафии. Вам это интересно?»

Вскоре пришел ответ.

«Похоже на обычную рутину. Подобные вещи случаются там постоянно. Благодарю вас. Продолжайте заниматься сибирским газом. Может быть, если Путин прокомментирует эту перестрелку, напишете заметку о русской мафии для воскресного номера. Можно сгустить краски. Подумайте об этом».

Прочитав это сообщение, она вернулась к повседневной работе, снова принявшись стучать по клавишам компьютера: «…В то время как озабоченность по поводу холодного бурения скважин на месторождениях природного газа в сибирской тундре продолжает нарастать после взрыва, произошедшего в прошлом месяце, представители компании «Петро-Даймонд» утверждают, будто это чистой воды случайность. Кроме того, они говорят, что энергетическая фирма с оборотом миллиард долларов не откажется от своих недавно объявленных планов расширения операций по бурению за Полярным кругом».

Раздался звонок мобильного телефона. Номер был местный, но незнакомый.

— Алло?

— Добрый день. — По голосу Рейли узнала Свэггера.

Умевшая разговаривать с полицейскими, безутешными вдовами, разъяренными генералами и романтическими пьяницами, Кэти, услышав голос человека, исчезнувшего десять дней назад, пришла в замешательство.

— Где вы находитесь? Почему вы все еще здесь? Я думала, вы уже давно уехали.

— Я на парковке, лежу на спине под вашим автомобилем.

— Что?

— Я приехал сюда на метро. Мне необходимо находиться в горизонтальном положении, иначе из меня вытечет вся кровь.

— Боже мой, Свэггер! Значит, вы участвовали в этой перестрелке? Мне нужно было сразу догадаться.

— Похоже, я потерял своего друга.

— Вы имеете в виду Стронского?

— Стронский и Свэггер, два старика, против всего мира. Как он?

— Говорят, с предполагаемым объектом покушения все в порядке. Он ранен, но не тяжело, и в скором времени поправится.

— Очень хорошие новости.

— Ладно, сейчас я спущусь. Вас нужно отправить в больницу.

— Нет-нет. Пуля прорвала мышечную ткань, скользнула по стальному стержню в бедре и вылетела. Достаточно перевязки. Может быть, через несколько дней вы доставите меня в посольство, и все будет в порядке. Посольский лекарь заштопает меня. ФБР удостоверит мою личность, и меня отправят домой, в относительной целости и сохранности. Мне совсем ни к чему общаться с московской полицией.

— У вас просто талант попадать во всевозможные переделки.

Кэти спустилась на улицу, пришла на парковочную площадку и обнаружила Свэггера, выбирающегося из-под одного из маленьких «Шевроле», которыми «Вашингтон пост» обеспечивала своих репортеров в Москве. Поднявшись на ноги, Боб выяснил, что может передвигаться, хромая лишь немногим больше обычного. Присмотревшись, Рейли увидела пулевое отверстие и темное пятно вокруг него, что свидетельствовало о потере крови.

— Ни артерии, ни вены не затронуты. Похоже на удар бейсбольной битой. Бок будет фиолетовым еще месяц, но когда мышца заживет, все будет нормально.

— Вас подстрелили! — сказала она. — Это уже не нормально!

— Меня подстреливали и раньше. В этом нет ничего особенного. В данный момент меня больше всего беспокоит Стронский.

— С ним будет все в порядке.

Маленький лифт поднял их на седьмой этаж. Они прошли сквозь металлическую дверь и вошли в просторную двухкомнатную квартиру, заставленную диванами и заполненную книгами, картинами, иконами и предметами искусства, подобранными с большим вкусом. Свэггер никогда не видел такого торжества духа над материей. На его взгляд, эта квартира могла бы быть жилищем какого-нибудь утонченного профессора.

— Здо́рово, — сказал он, — столько книг. Наверняка вы прочитали их все.

— Еще нет. За той дверью находится еще одна квартира, служащая офисом. В ней находится техническое оборудование, компьютеры, связанные с редакцией «Вашингтон пост». Такое впечатление, будто находишься от босса в пяти метрах, а не в шести тысячах километров.

Свэггера больше интересовал диван, нежели чудеса современной журналистики.

— Вот этот мне вполне подойдет. Может быть, через несколько минут я пойду в ванную и приму душ. Кровотечение, кажется, прекратилось.

— Хотите что-нибудь съесть и выпить?

— Да, пожалуй, я голоден.

Кэти сделала сэндвич и открыла бутылку кока-колы. Боб с жадностью проглотил все это и затем рассказал ей о произошедших событиях.

— Бог мой! — сказала она. — Как вы можете говорить об этом с таким спокойствием? Ведь эти люди пытались убить вас.

— Рано или поздно кому-нибудь удастся сделать это. Или же я упаду с крыльца и умру от голода, как старый олень, сломавший ногу. То или иное когда-нибудь случится, и никуда от этого не денешься. Мне нужно довести дело до конца. И этого будет достаточно.

— Как они нашли вас?

— Ни за мной, ни за ним слежки не было. Возможно, они подсунули Стронскому маячок, но это маловероятно. Скорее, им были известны места, где он появляется, и там были расставлены наблюдатели вместе с группами киллеров. Как только он появился в одном из этих мест, они сразу приступили к действиям. Это стоит больших денег. Такие могут тратить только олигархи, голливудские режиссеры или государство.

— Сомневаюсь, чтобы Стивен Спилберг стал бы на вас тратиться.

— Это еще неизвестно.

— Вам лучше лечь спать. Вы не хотите переместиться в спальню?

— Сначала приму душ. Завтра я уже уеду. Вы ведь никому не расскажете, что я был у вас?

— Если я расскажу своим редакторам, что у меня ночевал человек, получивший ранение в перестрелке с русской мафией, который занимается расследованием убийства Кеннеди, они тут же отзовут меня отсюда и отправят в «Энн-Эрандел Каунти Молл»[29].

— Не знаю, что это такое, но раз вы считаете, что там плохо, я готов вам поверить.

— Странный способ проводить расследование, — сказал Ник.

Свэггер не знал, что ответить. Рану на бедре ему зашили — эта процедура состояла в соединении двух краев раневого отверстия с помощью прочной конопляной нити и иглы, похожей на флагшток из нержавеющей стали. При этом его накачали антибиотиками. Государственный департамент, с помощью ФБР, организовал его возвращение на родину еженедельным дипломатическим рейсом. Бобу пришлось выслушать немало упреков: агентам ФБР не разрешалось осуществлять секретную деятельность в Москве и тем более ввязываться в перестрелки с гангстерами, заваливая парки трупами. Если бы новый директор не был так занят, произнося речи и раздавая интервью, Ник, который отнюдь не ходил у него в любимчиках, вполне мог бы испытать на себе всю тяжесть его праведного гнева.

Теперь Свэггер сидел в гостиной своего дома в Айдахо с забинтованным бедром, ловя на себе неодобрительные взгляды жены и дочери и слушая увещевания Ника.

— Меня заботит вовсе не дипломатический конфуз. Я слишком стар, чтобы придавать этому значение, но используемые тобой методы привлекают слишком большое внимание. Ты находишь цель и бросаешься на нее, размахивая пистолетом, рискуя сам пасть ее жертвой. Эта цель делает попытку убить тебя, и только благодаря удаче, таланту и чему-то еще в этом роде ты выживаешь и продолжаешь учиться тому, чему можно научиться у убийц, которых ты только что убил. Тебе никогда не приходило в голову, что ты слишком стар для подобных приключений, что когда-нибудь удача отвернется от тебя, и тогда дело кончится очень плохо?

— Ему это никогда не приходит в голову! — крикнула с кухни Джен. — Этот глупец когда-нибудь доиграется.

Боб оставил ее слова без ответа.

— Я не собирался вступать в перестрелку, — объяснил он Нику. — Это была их затея. Они на нас напали, мы защищались и одержали над ними верх. Мы были вооружены и отреагировали быстрее, чем они ожидали. Дорогая, ты не нальешь мне еще кофе?

— Налей сам, — донесся голос Джен.

— Кажется, твоя жена слегка недовольна.

— Ты можешь налить кофе Нику?

— Он тоже может налить себе сам.

— Вот так, — сокрушенно произнес Боб. — Однако, как бы то ни было, на мой взгляд, мы достигли существенного прогресса. Похоже, мне удалось опровергнуть версию о причастности к этому делу советского руководства и доказать, что к информации, которая могла появиться в советском посольстве в Мехико в 1963 году, имелся широкий доступ извне.

— Намекаешь на ЦРУ?

— Они активно прослушивали посольство.

— Стало быть, теперь ты хочешь сосредоточить внимание на деятельности ЦРУ в 1963 году.

— Да. Я понимаю, с тех пор прошло слишком много времени, и соответствующих свидетельств наверняка осталось мало. Почти все, кто был причастен к этому, уже умерли. И все же, если выяснится, что сотрудники ЦРУ узнали о покушении Освальда на генерала Уокера благодаря прослушиванию советского посольства в Мехико, это открывает определенные перспективы. Они применили тот же прием в 1993 году, проводя операцию против архиепископа Роберто Лопеса: нашли подставного простака с зарегистрированной винтовкой, организовали сложную баллистическую фальсификацию, опытный стрелок произвел точный выстрел, на какой простак едва ли был способен, — и затем выдали простака. Практически то же самое.

— Ну, это всего лишь предположения, а нужны доказательства.

— Зато нет никаких предположений в отношении той пули, которую собирался всадить в меня Лон Скотт, и той пули, которую всадил в него ты в 1993 году. Ты опередил его не больше чем на секунду.

Это действительно было так. Ник вспомнил тот выстрел на дистанции двести метров, поднявший облако пыли и мелких обломков, когда он попал в человека и затем наблюдал, как тот медленно валится назад и исчезает в своем укрытии. «Прекрасный выстрел», — сказал кто-то. Только впоследствии Ник узнал, что Лон был прикован к инвалидной коляске — и тем не менее доблестно воевал всю свою праведную жизнь.

— Да, эти операции похожи. Но существует латинская поговорка, смысл которой сводится к следующему: «То, что событие произошло раньше, не означает, что оно послужило причиной подобного события, произошедшего позже»[30]. Другими словами, в 1993 году они могли спланировать операцию по образцу — как им казалось — операции, проведенной в 1963 году.

— И все же, согласись, эта версия чертовски интересна, и ее ни в коем случае нельзя оставлять без внимания. Я прошу тебя об одолжении. Ты уже многое сделал. Дело стоит того, чтобы копнуть поглубже, и, судя по всему, кто-то пытается убить меня за то, что я глубоко копаю. Ты ведь лучше меня помнишь людей, действовавших в 1993 году. Особенно одного из них.

— Я помню его, — сказал Ник. Перед его мысленным взором возникло лицо человека по имени Хью Мичум, который якобы представлял «Институт внешней политики Баддингса», но, скорее всего, принадлежал к более секретной организации. Он уговаривал Ника дать показания против Боба.

— Итак… ты поможешь мне еще раз? — спросил Свэггер. — Я знаю, тебе нелегко, но ты пойми, тот факт, что высокооплачиваемые киллеры с большими связями дважды покушались на меня и что один из них ранее убил Джеймса Эптэптона, свидетельствует о том, что мы подобрались близко к чему-то очень важному.

Ник покачал головой.

— Да, ты никогда не верил в это, — сказал Боб. — Я не уверен, что и сам верю. Но не знаю, что делать, кроме того как двигаться вперед. Есть одна идея. Люди, пытавшиеся устранить меня и Стронского, принадлежат к организации, называемой «измайловская преступная группировка» и известной как самая жестокая из российских банд. Говорят, будто они связаны с олигархом по имени Виктор Кралов, очень влиятельным человеком в международном масштабе. Не могли бы мы заняться изучением этого деятеля и выяснить, какими связями с американскими бизнесменами он обладает? Думаю, кто бы ни нанял измайловских, он наверняка сделал это через Кралова. Таким образом, проверив деловые связи этого олигарха в США, мы узнаем, кто мог быть заказчиком покушений на меня. Есть еще один олигарх по фамилии Ексович… нет, черт возьми, все-таки Иксович. Странная фамилия, не правда ли? Он владеет несколькими оружейными заводами и поэтому может быть причастен к незаконному экспорту оружия, а также другим видам преступной деятельности. И не исключено, что он связан с измайловскими.

— Ладно, я займусь Краловым и Иксовичем.

— Отлично. Тогда следующий пункт — Хью Мичум.

— Он умер в 1993 году.

— Официально. Это нужно тщательно проверить.

— Я проверял. В отличие от Джона Томаса Олбрайта, он же Лон Скотт, сведения о котором так неуклюже скрывались, обстоятельства смерти Мичума известны доподлинно. Я видел документы, — сказал Ник.

— Но он был шпионом, одним из лучших. У него это получилось бы хорошо.

— Ты же не будешь утверждать, что отсутствие свидетельств само по себе является свидетельством. Это безумие. Именно поэтому все эти конспирологические версии — чушь собачья. И я могу показать тебе его пепел.

— А этот пепел можно проверить на ДНК?

— Нет.

— Ага!

— Свэггер, это ничего не доказывает.

— Я шучу.

— Три его сына живут недалеко от Вашингтона. У них прекрасная, безупречная репутация, и мне бы не хотелось беспокоить их до тех пор, пока нам не станут известны конкретные факты в отношении Хью Мичума, а мы далеки от этого. Я не собираюсь встречаться с ними или как-то иначе тревожить их. В конце концов, они не несут ответственности за то, что сделал или не сделал их отец.

— Согласен, — сказал Свэггер. — Тогда остаются другие ветераны спецслужб, действовавшие в начале шестидесятых.

— Большинства из них нет в живых. У этих ребят была нелегкая жизнь. Они сражались на «холодной войне». И, кстати, выиграли ее. Заплатили за это алкоголизмом, одиночеством, нервными срывами, инфарктами, самоубийствами. С помощью Общества бывших сотрудников ЦРУ мы смогли найти только одного, и тот уже больше пяти лет находится в психлечебнице.

— Документы ЦРУ?

— Трудно получить доступ, если только у тебя нет чего-нибудь стоящего для обмена. Если им оказать услугу, возможно, они позволят ознакомиться с документами.

— После смерти Сьюзен Окады у меня там не осталось знакомых. К тому же мне очень не хочется разыгрывать эту карту.

— Я тебя понимаю.

— Есть у меня одна идея…

— Ты берешь М-16 и штурмуешь Лэнгли. Сотрудники ЦРУ берут тебя в плен, ты совершаешь побег, берешь в плен сотрудников ЦРУ, и мы их допрашиваем.

— Точно. Именно так. Почему бы и нет? Но это совсем другое. Все гораздо тоньше и изящнее.

— Я весь внимание.

Спустя несколько дней Свэггер вылетел в Вашингтон. Это был ужасный полет. Самолет попал в грозу, и его сотрясала крупная дрожь. Как всегда, Бобу не давали покоя мысли, переполнявшие сознание. Он пробовал вздремнуть, и когда у него это не получилось, поднялся с кресла и направился в туалет, вызвав неудовольствие у стюарда, поскольку горела табличка «Пристегнуть ремни».

Вернувшись, Боб сел в кресло, радуясь, что его место находится у прохода, и вновь попытался расслабиться, стараясь не смотреть на часы и не беспокоить соседа — Ли Харви Освальда.

Конечно же, это был не он, а какой-то дремлющий мужчина — учитель, продавец, адвокат, отец, дядя, брат — кто угодно. Мистер Ординарность, проспавший весь полет. Но его волосы были слегка взъерошены, и, увидев его, Свэггер моментально понял, что он опять спасается бегством вместе с Оззи Кроликом, который, несмотря на широкомасштабную охоту на него и дефицит времени, рискнул вернуться домой, где его наверняка уже ждала полиция, чтобы забрать револьвер.

Почему он не взял его с собой утром?

С оружием человек всегда чувствует себя комфортнее. Свэггер вспомнил свои недавние приключения с.38 «супер» в Далласе и ГШ-18 производства завода господина Иксовича в Москве. Он носил их не для того, чтобы использовать, а для того, чтобы просто иметь при себе. Чтобы ощущать их вес и прикосновение. Чтобы чувствовать себя защищенным и способным дать отпор — что особенно важно, когда тебе угрожает опасность.

Освальд прекрасно знал это. Тем не менее, уходя из дома, он не захватил с собой оружие.

В конце концов, этот револьвер имел средние размеры и предназначался для скрытого ношения. Спрятать его не составляло никакого труда. «Смит-и-Вессон.38 спешл», модель M&P, поначалу был представлен в менее мощной версии «Бритиш.38 Смит-и-Вессон». Более мощная версия «спешл» появилась позже. Этот револьвер имел более короткий ствол и, соответственно, «детективный» вид. Прятать его было значительно легче. Например, Освальд мог засунуть его за ремень — что он и сделал впоследствии, — под рубашку или свитер, примотать скотчем к стволу или прикладу «манлихер-каркано», либо просто положить в тот же бумажный мешок, в котором лежала винтовка. Он мог примотать револьвер к своей лодыжке или засунуть его в носок и привязать бечевкой к ноге. Наконец, спрятать в кармане широких, свободно сидящих брюк и придерживать его рукой, чтобы тот не оттягивал карман и не выдавал своего присутствия.

Он знал, что будет стрелять в президента Соединенных Штатов, что станет объектом полномасштабной охоты. Знал, что его будут преследовать вооруженные полицейские. Возможно, он мечтал о славной гибели в ожесточенной перестрелке со стражами правопорядка, которая явилась бы кульминацией его героического самопожертвования. И при всем при этом он оставляет револьвер дома… Поразительный факт, который можно объяснить только непоследовательностью Освальда либо его душевным расстройством, Боб находил чрезвычайно любопытным.

Еще больше поражало то, что Освальд вернулся за револьвером. Возникал вопрос: что случилось, из-за чего ему понадобился пистолет после убийства? Совершенно очевидно, что что-то случилось. Совершенно очевидно, что обстоятельства изменились, и вместе с ними изменилась тактика его поведения.

С 12.20 до 13.00 22 ноября произошли три странных события. Во-первых, после двух позорных промахов Освальд преображается и попадает президенту в голову. Затем вооружается для того, чтобы преодолеть двадцать пять метров по пустому помещению. Когда кольцо вокруг него уже сжимается, он, вместо того чтобы уехать на автобусе из города, отправляется домой за револьвером, подвергая себя огромному риску, хотя мог захватить его с собой утром…

— Извините, — обратился к нему сосед по креслу. — Мне нужно в туалет.

— Да, конечно, — ответил Боб.

Между большими, солидными особняками, стоявшими вдоль выложенных кирпичом пешеходных дорожек Джорджтауна под раскидистыми вязами, приютился скромный деревянный домик под белой кровельной дранкой и мансардной крышей, позади которого располагался маленький садик. Черные ставни, красная дверь, рядом с которой висела латунная табличка с номером шестнадцать. На стук Боба из дома вышел человек его возраста.

— Сержант Свэггер? Или вы предпочитаете называться «мистер»? — спросил он, протягивая руку.

Он не был похож на человека, в которого когда-то стреляли, и скорее напоминал профессора: брюки из рубчатого вельвета, синяя рубашка, застегнутая на все пуговицы, очки в тонкой оправе. Седые волосы слегка взъерошены, словно перья на птичьей грудке.

— Приветствую вас, мистер Гарднер. Я предпочитаю, чтобы меня называли Боб.

— Проходите, пожалуйста. Зовите меня Гарри. Я очень рад. Люблю поговорить об отце.

— Вот что, — Боб назвал имя, — рассказал мне.

Упомянутый человек работал редактором Вашингтонского бюро журнала «Ньюсуик». Его первая книга носила название «Новые герои. Воины «холодной войны» первого поколения» и содержала биографии некоторых знаменитых сотрудников ЦРУ послевоенных лет. Дабы он согласился побеседовать с ним, Боб заручился рекомендацией их общего друга.

Гарднер провел Боба через хорошо отделанную, хотя и несколько старомодно обставленную гостиную в кабинет, стены которого были заставлены книгами. Он преподавал право в Юридической школе при Джорджтаунском университете, находившемся в нескольких кварталах.

— Садитесь, пожалуйста. Кофе или что-нибудь покрепче?

— Нет, спасибо.

— Мне сказали, вы почти выиграли Вьетнамскую войну одной рукой.

— К сожалению, нет, сэр. Мой единственный подвиг заключается в том, что я вернулся более или менее целым. Все по-настоящему храбрые люди погибли там.

— Уверен, что вы скромничаете. Я слышал слово «величие», произнесенное шепотом по вашему адресу.

— Шептать следовало «счастливый старый чудак».

Гарри рассмеялся:

— Итак, вы хотите поговорить об отце. Вот он действительно был своего рода героем.

— Я понимаю. Ваш отец заинтересовал меня после того, как я увидел несколько ссылок на него в книге «Новые герои». Он носил фамилию Босуэлл и сочинял биографии, которые фальсификаторы из ЦРУ подкрепляли соответствующими документами — создавали «легенды», как это называется в данной профессии, — и под этими личинами наши люди осуществляли деятельность в различных опасных местах.

— Отец не потерял ни одного человека. Ни один агент, пользовавшийся разработанной им легендой, не был арестован. Он очень гордился этим.

— Да, этим можно гордиться.

— Но нужно заметить, Боб, он отличался скромностью. Можете мне поверить. Я пытался написать его биографию и изучил все документы, записи, дневники, незаконченные романы. Отец никогда не брал работу на дом — другими словами, он почти не бывал дома, поскольку проводил в Лэнгли по восемнадцать часов в сутки.

— Понятно.

— Не знаю, смогу ли я чем-нибудь помочь вам. Мне известно не так много. Возможно, будет лучше, если вы скажете, что вас конкретно интересует.

— Да, так будет лучше, — сказал Боб. — Существует вероятность — я не могу представить вам какие-либо доказательства, — что где-то в мире живет человек с «биографией», сочиненной для него вашим отцом. Он до сих пор не разоблачен, что лишний раз свидетельствует о гениальности «создателя».

— Его имя не значится в списке рабочих имен ЦРУ?

— Если бы оно там значилось, он бы его оттуда удалил. Это был ушлый парень.

— Хорошо. Вы можете назвать его имя?

— Вы будете смеяться. Согласно всем документам, он умер в 1993 году.

— Хью Мичум! Да, это в его стиле. Хью был лучшим. Мой отец любил его. Идеальный агент: чрезвычайно смелый, умный и хитрый, но ничего общего с Джеймсом Бондом, которого отец ненавидел. Он не любил внешних эффектов. Ему были не нужны ни признание, ни слава. Лучшим вознаграждением для него являлась работа. Чем-то он напоминал священника, иезуита, преданного своему делу. Хью обычно сидел в кресле, в котором сейчас сидите вы, пил приготовленную моей матерью водку с мартини, его жена-красавица Пегги сидела вон там, отец и мать — здесь, на диване. Все четверо всегда много смеялись.

— Хью был веселым парнем, вне всякого сомнения.

— Ему было бы сейчас лет восемьдесят пять.

— Восемьдесят два. Он с 1930 года.

— Разведчик старой школы. Вырос во Франции, свободно говорил на русском, французском, немецком. Закончил филологический факультет Йельского университета. Сумел использовать свой природный дар в работе.

— Это на него похоже.

— Ничего конкретного о Хью я вам рассказать не могу. С отцом ни о чем конкретном они не говорили. Они неукоснительно соблюдали правила и никогда ничего не записывали. Не доверяли журналистам, хотя одно время отец сам работал журналистом.

— Стало быть, у него это призвание. Я имею в виду, ваш отец, по всей вероятности, выработал собственные приемы сочинения легенды. Она варьировалась от человека к человеку, но в ней прослеживались определенные тенденции, определенные схемы, определенный метод. Возможно, вы знаете эту легенду, могли бы распознать ее или вывести логическим путем. В общем, если вы согласны говорить на эту тему, то могли бы снабдить меня некоторыми дорожными знаками, которыми я руководствовался бы в своем дальнейшем исследовании.

— Не стану спрашивать вас, зачем вам это нужно. Раз за вас ручаются достойные люди и вы воевали за родину — обязательно помогу вам, чем смогу.

— Я не хотел бы говорить, зачем мне это нужно. Спасибо, что не заставили меня лгать.

— Если дело касается войны, могу сказать, что Хью был против нее, насколько мне известно. Я помню их споры с отцом. Он попал на войну в довольно юном возрасте и, кажется, принимал участие в заговоре против Нго Динь Зьема[31].

— Я этого не знал. Очень интересно, — сказал Свэггер и подумал: «Ну вот, подходящий кандидат в ублюдки. Он мог убить Кеннеди, но позаботился о том, чтобы я остался в живых». — Как бы то ни было, в ходе своего расследования я обнаружил некоторые свидетельства того, что Хью жив, но по какой-то причине скрывается.

— Неудивительно. У таких людей всегда много врагов.

— Он мог бы кое-что прояснить, если бы мне удалось поговорить с ним.

— Если Хью не захочет разговаривать с вами, ничего не получится. Он умный. Хотя, возможно, на старости лет и решит поделиться своими секретами. Их наверняка много, и они должны быть весьма интересными. Хью знает многое о Вьетнаме — он пытался остановить войну, потерпел неудачу и потом воевал, как каждый мужчина. Каждый, за исключением, наверное, вас. Он неоднократно подвергался серьезной опасности. На него охотились. И когда вы с ним встретитесь — хотел бы я оказаться мухой на стене во время вашей беседы, чтобы вас послушать!

— Я всего лишь сельский парень из Арканзаса и много говорить не буду.

— Понятно. Итак, отец. Как он разрабатывал легенды? Это вас интересует?

— Совершенно верно, сэр.

— Все зависело от того, чье влияние он ощущал наиболее отчетливо. Удивительно доброжелательный человек и, казалось, выхватывал факты из воздуха. Нередко он заимствовал образы из фильмов. Сюжет в новостях мог вызвать у него интерес, и тогда он придумывал, каким образом его можно использовать. Кроме того, очень любил ходить по музеям, и нередко картины наталкивали его на ту или иную мысль. Короче говоря, в работе ему всегда требовался внешний стимул. Вас интересует какой-то определенный период времени?

— Середина семидесятых, начало восьмидесятых. Вьетнам уже в прошлом, никто больше не желает думать о нем. Встает проблема Китая.

— Отцу едва ли предложили бы сочинить легенду для китайца.

— Это мог быть американец.

— Мог. Повторяю, это не было его сильной стороной. Он классик. Старая школа разведки. Штат Огайо. Но он не пасовал и перед высокомерными интеллектуалами.

— Россия, страны Восточного блока, «холодная война». Традиционные темы.

— Извечный враг. Понятно, — сказал Гарднер. — Этим отец и занимался. Одно слово. Набоков.

Боб воззрился на него с недоумением.

— Набоков, писатель, гений.

— Видите ли, сэр, — сказал Боб, — образование — мое слабое место. Несмотря на все мои попытки немного подтянуться, не проходит и дня, чтобы я не испытал унижения, продемонстрировав свое невежество. Стыдно признаться, но я никогда не слышал ни о каком Набокове.

— Владимир Набоков, русский белоэмигрант, родившийся в начале ХХ века в Санкт-Петербурге. После революции его семья лишилась всего и перебралась в Париж, куда съезжались все белоэмигранты. Ай кью триста пятьдесят три или около того. Говорил на английском, французском и немецком не хуже, чем на русском. Писал сложные, волнующие произведения, всегда со смутным сексуальным подтекстом. Занимался препарированием человеческой души. Кстати, коллекционировал бабочек.

— Ваш отец был его поклонником?

— Страстным. Как и Хью. Они сидели в этой комнате, курили, выпивали, смеялись и говорили о Набокове. Происходило это осознанно или подсознательно, но легенды отца всегда были проникнуты его влиянием. Для Набокова характерен изысканный слог, он любит каламбуры, аллюзии, межъязыковую игру слов — остроумие ради остроумия. Приведу вам пример. Вы слышали о «Лолите»?

— Старик и девочка. Сплошная грязь, насколько мне известно.

— Поверьте мне, это самая чистая из всех грязных книг, когда-либо написанных. Плохой парень — телевизионный сценарист по имени Клэр Куилти, К-У-И-Л-Т-И, — крадет Лолиту и Гумберта и использует в своих целях. Набоков любит играть именами и однажды заставляет Гумберта размышлять на французском о том, «что он находится там», и это звучит, как «qu’il t’y» — то есть К-У-апостроф-И-Л-пробел-Т-апостроф-И. Вы видите? Это игра слов двух языков — фраза на французском, имя на английском.

— Так что и рабочее имя Босуэлл тоже представляет собой игру слов двух языков?

— Это же литература, а не физика, поэтому никакой определенности. Это был намек, тень, призрак значения слова. В случае с русской фамилией существует простой пример. Отец мог выбрать фамилию Бабочкин — ведь Набоков был известен как коллекционер бабочек мирового класса. Таким образом, любой, кому известно, что отец сочинил данную легенду в пору своего увлечения Набоковым и к тому же свободно владел русским языком, может посмотреть список фамилий, и тут же всплывет Бабочкин. Конечно, этот пример примитивен. Если бы он сочинял настоящую легенду, то использовал бы куда более изощренный подход и составил бы цепочку из целого ряда значений слов разных языков, в конце которой оказалась бы фамилия. И никто не смог бы расшифровать ее смысл, поскольку для этого необходимо разбираться в различных дисциплинах, знать различные культуры и владеть различными языками. Он обожал заниматься этим.

— Кажется, я понял, — сказал Свэггер.

— Не хотите взглянуть на кабинет отца? Я ничего в нем не трогал с момента его смерти. По-моему, атмосфера этого кабинета отражает способ его мышления. Может быть, вам это будет полезно.

— Замечательно. Это действительно может мне помочь.

— Тогда прошу. — Гарри жестом пригласил Свэггера подняться по узкой скрипучей задней лестнице, затем провел его по коридору в боковую комнату с окном, выходившим на дверь, увитую виноградными лозами. Боб огляделся: здесь царил дух Найлза Гарднера, сочинителя легенд, носители которых всегда возвращались живыми.

— Здесь отец пытался писать свои романы, — сказал Гарри. — Начало у него всегда выходило блестящим, но ему недоставало усидчивости и терпения. Он никогда не завершал начатое. Доходя до середины, отец настолько менялся интеллектуально, что переставал узнавать человека, который начинал сочинять историю, и больше не испытывал никакого сочувствия ни к нему, ни к его персонажам. Многие гении не завершают свои романы.

— Очень жаль, — сказал Боб. — Наверняка ему было что сказать.

Полки, простиравшиеся вдоль всех стен от пола до потолка, были заполнены книгами, располагавшимися в алфавитном порядке. Многие на иностранных языках, а из тех, что на английском, Бобу были знакомы лишь несколько произведений Хемингуэя и Фолкнера. Ему бросились в глаза некоторые несообразности. Например, на одной из полок он увидел четыре керамические фигурки синих птичек — папа, мама и двое птенцов. На другой стояла на редкость сентиментальная картинка, или, скорее, иллюстрация, изображавшая шесть вязов на фоне сельского пейзажа. Самый странный предмет находился в центре стола, заваленного бумагами с машинописным текстом: пишущая машинка «ундервуд», серого цвета, необычно высокая, сложной конструкции. Вокруг нее стояли жестяные коробки со скрепками, лежали шариковые ручки — и пистолет.

— Вижу, что привлекло ваше внимание. Да, по какой-то причине отец был привязан к этому старому пистолету и не желал расставаться с ним.

Гарри небрежно поднял его за ствол, и Боб тут же узнал «Маузер С-96», часто называемый «Ручкой метлы» за характерную форму рукоятки, составляющей со сложной по конструкции ствольной коробкой угол, приближавшийся к 90 градусов. Эта рукоятка уникальна тем, что не содержит обоймы, которая помещается в похожей на ящичек конструкции, располагающейся над спусковым крючком. Благодаря длинному стволу пистолет выглядит причудливо неуклюжим и в то же время красивым.

— Уверен, вы понимаете в этом гораздо больше моего, — сказал Гарри, протягивая оружие Бобу.

Свэггер оттянул назад защелку затвора на ствольной коробке — это был настолько ранний переходный тип эволюции полуавтоматической технологии, что у него отсутствовал затвор-кожух, открывающий патронник. Тот оказался пустым.

— «Маузер», носящий прозвище «Ручка метлы», — произнес он.

— Абсолютно точно. Уинстон Черчилль ходил с таким в кавалерийскую атаку при Омдурмане в 1898 году — тогда это было новейшее оружие. Думаю, отец хранил его потому, что тот напоминал ему о временах классической разведки. Ну, знаете, Европа в тридцатые годы, Коминтерн, «Буревестники», Кембриджская пятерка, гестапо, «Голуаз», Рабочая партия марксистского единства, романы Эрика Эмблера и Алана Ферста и тому подобное. В то время разведка была окружена ореолом романтики, в противоположность жестокой войне, чреватой обменом ядерными ударами и возможной глобальной катастрофой.

Свэггер внимательно разглядывал этот солидный старомодный кавалерийский пистолет. Заряжать его непросто, особенно сидя в седле: десять патронов приходилось один за другим вставлять в желобки обоймы, вжимая их туда пальцем. Едва ли кому-нибудь захотелось бы заниматься этим под огнем дервишей. Свэггер поворачивал пистолет в разные стороны, очарованный его уродливой красотой или красивой уродливостью. На деревянной рукоятке была вырезана цифра 9, обозначавшая калибр.

— Вы ведь никому не скажете? По современным юридическим правилам округа Колумбия, его хранение незаконно.

— Можете не беспокоиться, это останется в тайне.

— Если хотите, можете просмотреть бумаги. Когда отец умер в 1995 году, сюда нагрянули люди из ЦРУ и устроили настоящий обыск. Они забрали несколько документов и сказали, что остальное не содержит государственной тайны.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Боб, — но я думаю, в данный момент в этом нет необходимости. Возможно, когда я соберу больше информации и выясню, что конкретно мне нужно искать, то опять приеду к вам, если вы не возражаете.

— В любое время. Как я уже говорил, беседа об отце — всегда удовольствие для меня. Это была великая эпоха и великая война. Ведь мы выиграли ее, не так ли?

— Говорят, — ответил Боб.

Во время встречи с Ником в далласском кафе Свэггер подвел итоги первого этапа расследования.

— Он не сидит у тебя на хвосте? — спросил Ник.

— Возможно, он не знает, кто я такой, или я еще не попал в поле его зрения.

— Возможно, он вообще не существует.

— Тогда кто же охотится на меня?

— Боб, ты обзавелся кучей врагов. Это может быть кто угодно, разве нет? В данном случае я выступаю в роли адвоката дьявола.

— Тот же самый человек убил Джеймса Эптэптона.

— Да, действительно. Ты устранил его, я получил поощрение, мы с тобой избавили мир от плохого парня. Все очень хорошо.

— Ты выяснил что-нибудь о Кралове? Олигархе, предположительно связанном с измайловской преступной группировкой?

— И да, и нет. Дело в том, что через посредство своих многочисленных компаний, Кралов имеет множество официальных контактов с американскими корпорациями, такими как «Форд», «Макдоналдс», «3M», «Проктор энд Гэмбл» и так далее. Чтобы иметь возможность изучить эти контакты, нам необходимо получить санкцию Департамента юстиции, сформировать группу, наделенную соответствующими полномочиями и приступить к активным действиям. Как ты считаешь, у нас есть с чем идти в Департамент юстиции?

— Конечно, нет, — сказал Свэггер. — А как насчет этого… никак не могу запомнить эту фамилию… Ексовича?

— Иксовича.

— Да. Этот парень владеет оружейной компанией. Все-таки странная у него фамилия.

— Оказалось, что это всего лишь прозвище. Отца Иксовича звали Александр, и когда тот был ребенком — я имею в виду отца, — его младший брат не выговаривал это имя и называл старшего брата «Икс». Это имя пристало к нему на всю жизнь, и его сын стал носить отчество Иксович, которое со временем превратилось в прозвище. В действительности его полное имя Дмитрий Иксович Спазный. Он служил в КГБ, потом помогал Ельцину хоронить коммунизм и, благодаря этому, получив всевозможные льготы и привилегии, стал миллиардером. Он инвестирует средства по всему миру, и, как и в случае с Краловым, для того, чтобы заняться его изучением, необходима санкция на федеральном уровне.

— Есть шанс получить ее?

— Боюсь, что нет. Я — начальник регионального отделения, не очень ладящий с Вашингтоном, ты — секретный агент, работающий по контракту. Я могу оказать тебе определенную поддержку, оставаясь по возможности в тени. Но я не могу предоставить тебе финансовую помощь и не могу тратить на тебя слишком много времени. Иначе мой заместитель будет косо смотреть на меня. Что ты собираешься предпринять дальше?

— Придется опять вступать в контакт с Ричардом Монком. Так или иначе, он связан с тем, кто дергает за веревочки. Я сыграю с ним в одну игру, и посмотрим, что из этого выйдет.

— Метод расследования Свэггера: трясти дерево до тех пор, пока не появятся киллеры. Надеюсь, ты убьешь их раньше, чем они тебя, а потом выяснишь, что они знали. Этот метод никогда не подводит. Шумный, опасный, но надежный.

— Согласен с тобой, точно так же, как мои жена и дочь. Я слишком стар для всего этого дерьма. Но у меня нет выбора. Разве что оставить старика Хью в покое.

— Ты никогда не сделаешь этого. Даже если он опять попытается убить тебя.

Прошла неделя, прежде чем Свэггер встретился с Ричардом, на сей раз перехватив его в аптеке, где тот покупал лекарства по рецептам.

— Черт возьми! — воскликнул Ричард, заметно вздрогнув, когда его старый приятель Джек Брофи возник из ниоткуда. — Вы всегда появляетесь совершенно неожиданно.

— Я проделал определенную работу и получил результаты, — сказал Свэггер. — Не хочу, чтобы кто-нибудь из этих ребят прикончил меня.

— Я мог бы познакомить вас с людьми, способными помочь вам.

— Спасибо, Ричард, но мне не хотелось бы заводить лишние знакомства. И все же, чувствую, что кто-то следит за мной.

— Понятно. А если я попробую помочь вам без привлечения других людей?

— Каким образом?

Ричард изложил свой план. У него имелся знакомый в далласской Ассоциации частных лечебниц, которая выпускала еженедельный бюллетень. Идея заключалась в том, чтобы опубликовать объявление с предложением к тем, кто работал в здании «Дал-Текс» в 1963 году и хочет поделиться воспоминаниями с исследователем, обратиться к Ричарду. Так они могли бы выяснить, насколько вероятно было проникновение в здание, каким его представлял себе Джек.

Свэггер поблагодарил Ричарда, все хорошенько обдумал и после нескольких дней слежки за ним одобрил план. На следующей неделе они посетили три лечебницы и побеседовали с тремя стариками, двое из которых сказали, что это возможно, и один сказал, что нет.

— В тот день здание было почти пустым, — вспоминала миссис Колодни. — В полдень мы все спустились вниз, чтобы занять удобные места, откуда можно посмотреть на президента. А после всего, что случилось, кто захотел бы вернуться на работу? Я не работала до понедельника. Такое было горе.

Мистер О’Фаррелл не согласился с такой точкой зрения — главным образом потому, что сам был исследователем-любителем.

— Если вы посмотрите, то увидите, что со стороны Хьюстон-стрит на стене здания располагалась пожарная лестница. И на ней сидели люди, наблюдавшие за проездом президента. Если бы из здания был произведен второй выстрел, они непременно услышали бы его и потом показали бы, что стреляли в двенадцати или пятнадцати метрах над ними. Но такие показания отсутствуют. Так как же это могло быть?

— Возможно, они использовали глушитель, — сказал Свэггер.

— Все это голливудская чушь! — В голосе старика прозвучали нотки негодования. — Вы насмотрелись этих дурацких фильмов и телепередач! Ни один глушитель не глушит по-настоящему. Звук выстрела все равно слышен, пусть и не так громко. Если кто-то стрелял из окна, они ощутили бы ударную волну и услышали бы нечто чертовски подозрительное. Они же слышали только то, что слышали все остальные: три громких выстрела, произведенных не кем иным, как мистером Ли Харви Освальдом.

Свэггер прекрасно знал, что это было не так. Звук можно спрятать различными методами — главным образом с помощью эффективного глушителя, а также за счет выбора места. Опытный стрелок расположился бы в глубине плотно закрытой снаружи комнаты, как можно дальше от слегка приоткрытого окна, дабы максимально уменьшить громкость звука выстрела и силу ударной волны. Если только люди на пожарной лестнице специально не прислушивались и не слышали прежде звуки выстрелов из винтовки с глушителем, они не могли ничего заметить.

— Как я уже говорил, сержант, — сказал Гарри Гарднер, — отец был настоящим любителем литературы. И все книги из его частной коллекции — художественные произведения.

Свэггер снова стоял на пороге кабинета Нила Гарднера, пещеры с заставленными книгами стенами, где знаменитый сотрудник ЦРУ Босуэлл на протяжении тридцати лет безуспешно пытался писать романы. Он увидел «Красную Девятку»[37], лежавшую на столе, четыре керамические синие птички на полке и картину с изображением шести зеленых вязов на стене.

— Итак, — сказал Свэггер, — это выстрел на большой дистанции. Но я заметил, что рядом с пистолетом, называемым иногда «Красной Девяткой», находятся четыре синие птицы и картина с изображением шести вязов. Я подумал, что словосочетания «Красная Девятка», «Синяя Четверка» и «Зеленая Шестерка» могли иметь для него какое-то значение.

— Вы знаете, — сказал Гарри, — я тоже замечал это и находил странным, но мне никогда не приходило в голову усматривать в них какую-либо закономерность. Отец никогда не отличался сентиментальностью, а это — особенно птички — настоящий кич. Не понимаю, как они оказались здесь. Давайте взглянем на картину. — Он снял ее со стены и протянул Свэггеру. — Дешевая рама. Посмотрим, что представляет собой полотно.

Он перевернул картину, отогнул четыре мягких медных клапана, удерживающих полотно в раме, и резко встряхнул ее. Полотно упало на пол. Боб поднял его. Оно оказалось свернуто таким образом, что на нем можно было увидеть лишь шесть деревьев. В действительности же это была иллюстрация из рассказа, содержавшегося в Красной Книге и называвшегося «Золотые косы страсти». В развернутом виде полотно изображало симпатичного молодого человека, целомудренно обнимающего красивую юную блондинку на фоне леса. Подзаголовок рассказа гласил: «Ее волосы были прекрасны, но только ли это любил Давид?» Автором являлась Агнес Стентон Филлипс.

— Боже правый! — воскликнул Гарри. — Вот вам типичный кич пятидесятых годов! — Он повернулся к Свэггеру. — Вы выявили странность у моего отца, о существовании которой даже я ничего не знал! Что, черт возьми, это значит?

— Это не имеет никакого отношения к вашему отцу?

— Ни малейшего. Я в полном недоумении.

— Пистолет мне тоже показался странным. Я обратил внимание, что здесь цифры связаны с определенными цветами. Что это? Радиопозывные, имена агентов, координаты на картах, цветовой код? Все это могло быть связано с разведывательной деятельностью и иметь отношение к псевдониму, который он придумал для Хью Мичума.

— Другими словами, если вы сможете расшифровать эту закономерность, возможно, она окажется связанной с Хью. Или закономерностью, основанной на том же принципе, не так ли?

— Что-то в этом роде. Я понимаю, что это не очень убедительно, поверьте мне.

— Убедительно или нет, это завораживает. Но это выше моего понимания, сержант.

— А может быть, в этом и ничего нет. Мало ли что. Просто он любил синих птиц, деревья и пистолеты «маузер».

— Но он не любил синих птиц. Он не любил деревья. Он не любил пистолеты «маузер». То, что он не любил синих птиц, я гарантирую, особенно керамических. Так что, возможно, вы что-то нащупали.

— Если даже и так, мне не хватает интеллектуальных способностей для того, чтобы понять, что это такое.

— Вот что. Кабинет в вашем распоряжении. Ищите. Я провел здесь тщательную инвентаризацию и, могу вас заверить, не нашел ни порнографии, ни записок от любовниц, ни расшифрованных инструкций от его тайных хозяев в Кремле, ни киносценариев — ничего такого, что могло бы представлять интерес для кого бы то ни было, кроме сына. И даже сын не нашел в этом ничего интересного. Оставляю вас наедине с Найлзом Гарднером и желаю успеха. Не желаете кофе, пива, бурбона, вина, сэндвичей или чего-нибудь еще в этом роде?

— Спасибо, сэр.

— Ванная дальше по коридору. Она к вашим услугам.

— Благодарю вас, мистер Гарднер.

Боб окунулся во внутренний мир Найлза Гарднера, или по крайней мере в один из уголков этого мира. Он производил на него устрашающее впечатление. Книги, в большинстве своем совершенно незнакомые Бобу. Он начал с левой стороны верхней полки — с книги под названием «Смерть в семье» Джеймса Эйджи, — методично исследуя по очереди каждый том, от А до Z, в надежде отыскать вложенные листки или пометки на страницах.

Эта процедура заняла три часа. По степени изношенности книг можно было понять, что Найлз Гарднер любил читать. Каких только авторов здесь не было: Хемингуэй, Фолкнер, Достоевский, Толстой, Оруэлл, Диккенс, Уолф, Уоллес, Беллоу, Фридман, Голдинг, Бротиган, Пинчон, Фитцджеральд, Крэйн, Флобер, Камю, Пруст, Уортон, Спиллейн, Толкиен, Роббинс, Уоллант, Кафка, Воннегут, Ирвин Шоу… Наряду с классиками он отдавал должное и писателям более позднего поколения, из серии «Современная библиотека», таким как Джим Томпсон, Джеймс Гулд Коззенс, Ллойд К. Дуглас, Герман Вук, Бернард Маламуд, Роберт А. Хайнлайн, Норман Мейлер, Антон Майрер, Николас Монсеррат, Джон Ле Карре, Говард Фаст, Роберт Руарк. Полка за полкой, Боб, словно робот, перелистывал книги и читал попадавшиеся комментарии. Время от времени на пол падали закладки, отмечавшие места, особо ценимые Найлзом, или чьи-то визитки.

Наконец работа была завершена. Он не обнаружил ничего странного или необычного. Библиотека серьезного читателя, предпринявшего бессмысленную попытку рассказать длинную историю посредством любимых книг, и не более того.

— Как у вас дела? — спросил вошедший в комнату Гарри.

— Мне кажется, это попытка какой-то игры. Но я так ничего и не понял. Совершенно потерялся в этом мире книг, которые никогда не прочту.

— У меня эта комната вызывает примерно такие же чувства. Скорее всего, здесь ничего нет. — Последовала пауза. — Но я все-таки нашел кое-что необычное. Правда, не здесь, а в спальне отца. Это старая книга, первое издание. Она лежала на ночном столике под кипой журналов.

Гарри снова замолчал, погрузившись в размышления. Свэггер терпеливо ждал.

— Я решил, что книга может представлять ценность, и сохранил ее. Она лежит на чердаке вместе со старыми костюмами отца, от которых я все никак не соберусь избавиться. Подождите меня здесь.

Он вышел из комнаты, и Свэггер услышал отдававшийся эхом скрип старой деревянной лестницы.

Спустя некоторое время раздался тот же скрип, и в дверях появился Гарри с трофеем в руках.

— Это какая-то научная книга, еще Викторианской эпохи, хотя имя автора кажется мне знакомым. Никак не вспомню, откуда оно мне известно.

Он протянул Бобу увесистый том. Книга носила название «Видения здравомыслящих людей» и принадлежала перу Фрэнсиса Гальтона. Весила она не меньше тонны.

Свэггер взглянул на титульную страницу и увидел, что книга была издана в 1884 году.

— В ней есть закладка, — сказал Гарри.

Свэггер открыл старую книгу в том месте, которому Найлз Гарднер придавал особое значение, и принялся читать на страницах 730 и 731 комментарии Фрэнсиса Гальтона по поводу чисел и цветов.

Я избавлю вас от подробностей этого уик-энда и нашей беседы с Лоном, который, хоть и не сразу, но принял мое предложение. Как вы, наверное, догадались, впоследствии я сделал ему и другое, более серьезное и важное предложение. Но об этом расскажу в свое время.

Мы с Пегги приехали к Лону около пяти часов вечера, выпили по коктейлю и поехали вместе в ближайший сельский клуб, где все знали его и любили. Еда была восхитительной, и он пребывал в прекрасном настроении. Я понял так, что интенсивный мыслительный процесс, имевший целью решение поставленной перед ним задачи, способствовал повышению его жизненного тонуса. Следующим утром мы с ним отправились на его стрельбище. Он показал мне подготовленную винтовку и патроны и заверил меня в том, что все будет как надо. Думаю, он знал, что произойдет дальше, поскольку совсем не удивился тому, какой оборот принял наш разговор.

Лон являлся крупным малым. Именно поэтому он и выполнял на поле функции защитника. Спросите у женоподобных мальчиков из Гарварда, они его хорошо знают. Он старался следить за фигурой и регулярно занимался с гантелями, но тем не менее — видимо, из-за природной склонности к полноте — неизменно набирал вес. Лон имел квадратное, типично американское лицо, носил очки в проволочной оправе и коротко стригся — как и все мы в 1963 году. В одежде отдавал предпочтение вельветовым брюкам и свитерам с вырезом, которые носил годами, и был похож на английского профессора — и опять же, как все мы в те дни. В мятом пальто вы могли сойти за английского профессора, а в строгом темном костюме и черном галстуке — за продавца магазина компании IBM. Так было.

На его умном лице всегда присутствовало столь оживленное выражение, что люди зачастую не сразу понимали, что он навсегда прикован к стальному креслу S4. Казалось, с годами Лон совершенно смирился со своей участью. Он даже изобрел колесико меньшего размера, нежели резиновая шина его кресла. После этого он, по всей вероятности, мог совершать восхождения на горные вершины, грабить банки и подниматься и спускаться по лестнице. Однако Лон всегда сознавал свою неполноценность, и его это сильно угнетало. Я точно знал об этом. Его энергия, заключенная в стальном каркасе, не находила выхода, а талант увядал под бременем неподвижности нижней части тела.

Потребовалось некоторое время, как это бывает всегда, когда нужно настроить добропорядочного гражданина против всего того, что ему внушали и прививали с юных лет. Но у меня имелся определенный задел. Я знал, что он читает статьи Липмана в «Таймс», восхищается передачами Марроу на канале CBS и разделяет «прогрессивные» социальные идеи относительно негров и евреев. Хотя он ратовал за уничтожение коммунизма, ему не хотелось, чтобы при этом погибли миллионы ни в чем не повинных русских крестьян. Мы все испытывали подобные чувства.

Когда я поведал ему о своих опасениях по поводу того, что давление Уокера справа может подвигнуть незрелого и нерешительного Джона Кеннеди к очередным безумным действиям, которые на этот раз будут иметь трагические последствия, заверил его в абсолютной безопасности готовившейся операции и изложил ее план, он, после некоторых колебаний, согласился. Необходимо сразу же заметить, что Лон никогда не просил ни цента, а соответственно, и не получал. Он согласился только потому, что я убедил его в необходимости и справедливости этого деяния.

Нужно было еще решить некоторые задачи материального обеспечения, но в этих вопросах мне не было равных. Я взял деньги из черного бюджета, купил всем билеты в разных авиакомпаниях, заплатив наличными, и забронировал номера в «Адольфусе» на срок с семнадцатого по двадцать шестое под вымышленными именами — что в «докомпьютерную» эру сделать было совсем нетрудно. Один мой знакомый изготовил для нас троих фальшивые водительские лицензии.

Нужно было также позаботиться о собственной карьере, и я развил бурную деятельность, принимая активное участие в совещаниях, составляя для Корда подробные отчеты по «Павлину» и другим операциям. Я опасался лишь, что Кеннеди совершит очередную ошибку, и нам придется ждать еще несколько недель, пока благоразумные люди в правительстве примут меры, дабы не позволить ему ввергнуть мир в катастрофу. Наверное, в те самые дни в середине ноября, в свободное от подготовки следующей президентской кампании время, он занимался тем, что трахал бывшую супругу Корда, Мэрилин, Энджи и вообще всех женщин, попадавшихся на пути, кроме разве что бедной Джеки. Он производил впечатление человека, в первую очередь думающего о своей политической карьере и пассивно идущего на поводу у событий. Собственно говоря, это его и погубило: поездка в Даллас имела исключительно политические цели и никак не была связана с исполнением обязанностей президента.

Я сказал Корду, который в последнее время, судя по его красному носу и затуманенному взгляду, пил больше обычного, что отправляюсь в очередной вояж в связи с осуществлением операции «Павлин», на этот раз — дабы облегчить себе задачу — на юг. Идея заключалась в том, чтобы в течение недели поохотиться на таланты в престижных учебных заведениях Северной Каролины. По какой-то причине выходцы оттуда добиваются успехов в журналистике — возможно, потому, что, будучи южанами, не вполне являются таковыми. На мой взгляд, перелет в Даллас из Роли был гораздо менее продолжительным и утомительным, чем перелет через Кембридж.

17 ноября мы — Лон, Джимми и я — впервые собрались вместе и поехали на арендованном мною «Джипе Вагонир» от «Адольфуса», большого отеля, купавшегося в красном свете неонового Пегаса, который высился над соседним зданием «Магнолия Петролеум Компани», к «Патио». Там мы должны были познакомиться — во-первых, друг с другом, во-вторых, с местом осуществления нашей операции.

Лон и Джимми моментально подружились. Мне не пришлось тратить много времени на обсуждение обязанностей каждого. Джимми должен был во всем помогать Лону и решать все проблемы, которые могли возникнуть. На Лона, как на художника и «особого» таланта, возлагалась главная задача — он должен был стрелять. Мне предстояло контролировать ход операции, скорее давая рекомендации, нежели приказы, и заниматься всеми вопросами организации, стратегии и снабжения.

Я вел автомобиль, Лон располагался на заднем сиденье, где ему предстояло провести ближайшую неделю, Джимми сидел рядом со мной. Движение на улицах Далласа не считалось слишком оживленным.

Довольно смутно помню подробности этой поездки. Кажется, краски были светлее, воздух — мягче, атмосфера — безмятежнее. Великий Набоков, очевидно, сумел бы выразиться по этому поводу изящнее, но я не владею словом так, как он. Складывалось впечатление, будто Америка слишком комфортна для первичных красок; они появятся позже, после спланированного мною события, во время Вьетнамской войны, в процессе масштабных демографических изменений, когда на смену отцам, выигравшим битву, придет невежественное поколение. Но тогда все было мягче, светлее, спокойнее. Я не знаю, каким еще образом можно создать у вас это ощущение.

Помню, как мы заехали на парковочную площадку, находившуюся метрах в тридцати от «Патио», и некоторое время сидели в автомобиле, оценивая обстановку.

— Стало быть, здесь все и будет? — спросил Лон. — А если мы не сможем найти место для парковки?

— Я дважды приезжал сюда вечером, и оба раза видел здесь немало свободных мест, — сказал я. — Не думаю, чтобы у нас была с этим проблема в понедельник вечером.

— Где будет находиться второй парень, мистер Мичум? — спросил Джимми.

— Видишь вон ту аллею, по другую сторону от ресторана? Я велел ему устроить позицию там. Мы поставим несколько деревянных ящиков для удобства. Нам придется пройти это расстояние, но, я думаю, оно не превышает шестидесяти метров.

— И ты хочешь, чтобы я был там?

— Тот парень — настоящий тупица. Я не уверен, что он сможет сделать свое дело. Если кто-нибудь приблизится к нему и он растеряется — в этом случае тебе придется вмешаться. У тебя есть дубинка? — спросил я у Джимми.

Речь шла о плоской, гибкой полицейской дубинке из кожи с вшитой в нее крупной дробью весом около полкило. При наличии соответствующих навыков, после удара такой дубинкой человек может потерять сознание.

— Есть, — ответил Джимми. — Она не раз спасала мне шкуру.

— Но учти: кроме одного человека, мы не можем никого убивать. Наша задача вытащить Алика живым и невредимым. Ты видишь какие-нибудь проблемы, Лон?

Тот проворчал:

— Это напоминает мне фильм «Человек, который застрелил Либерти Вэланса». Я выступаю в роли Джона Уэйна и совершаю реальное убийство. Должен сказать, Хью, не думал, что когда-нибудь получу возможность сыграть эту роль.

Мы рассмеялись, поскольку оба были поклонниками Джона Уэйна.

— В техническом плане это легкий выстрел. Но меня беспокоит отклонение. Похоже, придется стрелять сквозь кусты.

— Если хотите, мистер Скотт, я приеду сюда поздно ночью и постригу кусты, дабы избавить вас от этого беспокойства.

— Отличная мысль.

Странно, но мне она не пришла в голову. Я поздравил себя с тем, что нашел такого дельного помощника.

— После выстрела наш простачок пройдет по аллее, далее между двумя домами, затем повернет направо, спрячет винтовку под мостом на Сорок Пятой улице, снимет калоши, сядет в автобус и поедет домой. Сможет он сделать это?

— Я и хочу, чтобы ты был с ним, находясь на определенном расстоянии. Возможно, он испугается в темноте. Если он пойдет не в том направлении, к реке, то удалится на несколько километров от автобусной остановки. Хотя я его проинструктировал, чтобы он потренировался ориентироваться в темноте, в подобных условиях все равно нетрудно заблудиться, особенно такому идиоту.

— Если будет нужно, я выведу его.

— Замечательно, Джимми. Ну, а теперь зайдем в ресторан и попробуем их «маргаритас».

Так мы и сделали. Три веселых убийцы прекрасно провели время в патио ресторана, которому предстояло в скором времени стать местом подготовленного ими преступления. Поскольку все дела на этот день завершились и наступила фаза укрепления связей между членами группы, я позволил себе выпить порцию текилы и три порции водки с мартини. Лон не отставал от меня, хотя он был приверженцем бурбона. Джимми потягивал пиво, развлекая нас историями о своих приключениях с сержантом О’Бэнноном из бостонского Пятого участка, расположенного в северной части города, похожей на предместье Дублина. Рассказывал он с идеальным ирландским акцентом. Пожалуй, не существовало такого дела, в котором Джимми не являлся бы мастером.

Мэрион Адамс, специалист по стрелковому оружию и консультант состоятельных коллекционеров, производил впечатление чрезвычайно обаятельного человека. Сразу видно, что он принадлежал к категории одаренных людей, помогающих богачам осуществлять их мечты при минимальных затратах времени и усилий. Высокий, светловолосый, словно прячущийся за черными квадратными стеклами очков, он был одет в костюм, столь же безвкусный, сколь наверняка и дорогой. Адамс напоминал бальзамировщика — и в определенном смысле был им, поскольку занимался перевозкой мертвых винтовок, пропитанных формальдегидом.

Он поддерживал высокую марку, для него не существовали мексиканские рестораны и пивные, и поэтому они встретились во «Французском зале» отеля «Адольфус», воплощавшем в себе техасское представление о столовой роскоши эпохи Людовика XV, где название каждого блюда в меню сопровождалось подробным описанием.

Марти, как звали Адамса все, кто знал его и мог позволить себе пользоваться услугами этого дорогостоящего консультанта, как всегда, находился в центре внимания. Право, дарованное свыше всем хвастунам. Выяснилось, что он был большим знатоком французской кухни, вин, искусства, политики — практически всего французского. Даже Ричард сдался под напором словесного потока, а Свэггер, сожалевший в глубине души о том, что не заказал курицу вместо непонятной еды, по его мнению, подвергнутой чрезмерной тепловой обработке, старался сохранять на лице выражение вежливого интереса. За кофе Марти наконец перешел к делу.

— Я не принадлежу к числу конспирологов, — сказал он, — и, как миллионы других, безоговорочно принимаю доклад Комиссии Уоррена. Но я зарабатываю на жизнь историями об оружии и начал заниматься этим бизнесом, когда тот процветал. Мой отец занимался производством оружия и дед тоже. Коннектикутские оружейники. Мне тоже передались эти гены, хотя и в несколько иной форме. Я с юных лет любил собирать информацию об оружии, а не производить его и не стрелять из него, и сегодня являюсь архивариусом американской оружейной культуры. Я написал книги обо всех крупных производителях, предоставляю консультации на лучших аукционах страны, являюсь зарегистрированным оценщиком в тридцати девяти штатах. Моими советами относительно приобретения оружия пользуются самые выдающиеся коллекционеры. Полагаю, вы навели обо мне справки, и полученная информация вас удовлетворила.

— Никто не сказал о вас дурного слова, мистер Адамс.

— Вы точно не сказали, мистер Брофи, я тоже навел справки. Судя по всему, вы занимаетесь улаживанием кризисов по всему миру.

— Я уже отошел от дел. Сегодня просто счастливый сын винтовки.

— Вы не могли бы вкратце рассказать свою биографию?

— Конечно, — сказал Свэггер и пустился в красочное описание жизни горного инженера, полной опасностей, приключений и долгих ночей, проведенных за книгами. Завершил он свое повествование увлечением тайной преступления века.

— Несколько лет назад я начал читать материалы об убийстве Джона Кеннеди. Чем больше я читал, тем больше вопросов у меня возникало. Я познакомился с несколькими конспирологическими версиями, и они не произвели на меня никакого впечатления. Прочитал доклад Комиссии Уоррена, но и он не убедил меня. Я начал размышлять, используя свои инженерные знания. Пару лет назад я понял, что у меня достаточно денег для того, чтобы прожить несколько жизней и пережить двух-трех, а может быть, и больше, жен. Мне надоело спать в палатке, и я решил посвятить остаток дней разрешению этой тайны. Всегда любил оружие, и это стало отправной точкой моих поисков. Так как я технарь по натуре, мой подход всегда основывался на оружии. Со временем у меня возникли идеи, которые, насколько мне известно, никому не приходили в голову, и я пытаюсь исходить из них. Не ради денег, не ради славы, а из проклятого профессионального упрямства. Копая шахту, я должен что-нибудь в ней найти. Этого для вас достаточно, мистер Адамс?

— Вполне, мистер Брофи. Я сообщу вам часть информации, которую мне удалось раздобыть. Вы посмотрите, согласуется ли это с тем, что известно вам, и станет ясно, что в конечном счете мы имеем.

— Мы вас слушаем, сэр, — сказал Свэггер.

— Так вот. Я всегда ищу темы и сюжеты для очередной книги. Несколько месяцев назад, совершенно случайно, я узнал историю жизни великого американского стрелка с трагической судьбой по имени Лон Скотт…

Выражение лица Свэггера не изменилось, дыхание оставалось ровным. Он ничем не выдал волнения и пристально смотрел на собеседника, отхлебывая из чашки кофе.

— Лон Скотт — интересный парень, — продолжал Адамс.

Он рассказал о блестящем начале его жизненного пути, о героических сафари, звездной футбольной карьере в Нью-Хэйвене, замечательных успехах на национальных чемпионатах по стрельбе в первые годы после Второй мировой войны. А также о трагическом несчастном случае, произошедшем в 1955 году по вине его отца, самоубийстве родителя, возвращении к активной жизни в конце пятидесятых в качестве писателя и экспериментатора и смерти в 1964 году.

— Грустная история, — произнес Боб, когда Марти наконец был вынужден замолчать, чтобы перевести дыхание. — Мне всегда жаль, когда талантливый человек уходит молодым. Он наверняка мог еще очень многое сделать.

— Да, похоже на то, — согласился Адамс. — А затем я сделал еще одно открытие.

Он рассказал о том, как в начале семидесятых годов приобрел известность писатель и специалист по баллистике по имени Джон Томас Олбрайт, ставший со временем весьма почтенной и загадочной фигурой в мире оружия. Его блестящую карьеру прервала гибель в результате несчастного случая на охоте в 1993 году в возрасте шестидесяти восьми лет.

— Я случайно узнал, что он был прикован к инвалидному креслу. Из его книг это не явствовало. Попытавшись отыскать его фотографии, я потерпел неудачу. Олбрайт жил в сельской глубинке в Северной Каролине, но и там он слыл загадочной личностью. Я задался вопросом: не являются ли Лон Скотт и Джон Олбрайт одним и тем же человеком? Если этот так, то зачем Лону понадобилось имитировать собственную смерть в 1964 году и воскресать под именем Томаса Олбрайта?

Вопрос повис в воздухе. Боб взглянул на Ричарда, сидевшего с мрачным выражением лица, и ответил:

— Я полагаю, вы намекаете на вызывающее наш общий интерес событие ноября 1963 года?

Прежде чем ответить, Адамс выдержал театральную паузу.

— Разумеется. Поэтому я решил более тщательно изучить биографии этих двух людей. Выяснилось, что Лон Скотт не опубликовал ни одной статьи после 1964 года, а Джон Олбрайт не опубликовал ни одной статьи до 1964 года. Я раздобыл номера журналов с их статьями и сначала самостоятельно, а потом заручившись помощью ученого-специалиста сравнил тексты двух авторов. Изучив грамматические и стилистические особенности этих статей, мы пришли к выводу, что они принадлежат авторству одного человека. Я выявил три случая, когда Олбрайт ссылался на открытия, сделанные Скоттом как на собственные. Документы, свидетельствующие о смерти Скотта, выглядели очень подозрительно и были похожи на фальшивку. Я мог бы привести и другие доказательства, но, по-моему, и так все ясно: Лон стал Джоном. Вопрос: зачем?

— Вы проникли в область, которой я еще не касался, — сказал Свэггер. — У вас к этому делу другой подход. Видите ли, я пытаюсь выяснить, как это было сделано, опираясь на свое инженерное мышление, и считаю, что, только получив ответ на этот вопрос, можно двигаться дальше. А вы начали с поиска ответа на вопрос, кто это сделал.

— Понимаете, мне нужно выяснить, как это было сделано, точно так же, как вам нужно выяснить, кто это сделал, — сказал Адамс. — И я хочу разработать версию. Да, изобилующая тайнами биография Лона Скотта наводит на мысль о его возможной причастности к убийству Кеннеди. Но многие люди, если с информацией произведены определенные манипуляции и она тщательно отобрана, могли бы прийти к подобным выводам. Мне как раз нужен человек, способный выяснить, как это сделано, чтобы составить связную историю на основе того, что мне удалось выяснить о Лоне Скотте. Откуда он стрелял? Какое оружие использовал? Каким образом проник внутрь и выбрался наружу? Кто ему помогал? Вспомните, он передвигался в инвалидном кресле и нуждался в помощниках. Еще один интересный факт: я выяснил, что у него был двоюродный брат по имени Хью Мичум, являвшийся в то время видным сотрудником ЦРУ. Он тоже умер в 1993 году. Связь Лона и Хью в 1963 году, если ее удастся подтвердить с помощью документов, представляет большой интерес. Однако все это бессмысленно без ответа на вопрос: как они сделали это?

— У вас нет никаких идей на этот счет?

На лице Марти появилось самодовольное выражение.

— Сейчас я не могу раскрыть источник этой информации, но существуют свидетельства того, что была задействована еще одна винтовка — «винчестер» модель 70, пока еще неизвестного нам калибра. Я задумался: что нужно сделать, либо с «винчестером» модель 70, либо с «манлихер-каркано», чтобы они стали совместимыми? Может быть, произвести взаимную замену частей? Снять дуло с одной и…

— Вы сейчас вторглись в мою епархию, — перебил его Боб, — и можете мне поверить: это можно сделать.

— Чрезвычайно любопытно, — сказал Марти.

— Существует еще вопрос времени, но наибольший интерес представляет замена пуль. И вы говорите, что можете связать это с «винчестером» модель 70? Это объединило бы все факты воедино.

— Да, — согласился Марти. — Надеюсь, ответы на все вопросы находятся в соответствии с выводами Комиссии Уоррена, а не противоречат им. Вам должны быть известны непреложные факты, установленные Комиссией. И все это должно вписываться в данный временной отрезок. Никто еще не подходил к этому близко.

Свэггер ответил деловым тоном инженера, привыкшего решать практические вопросы:

— Я отчетливо вижу, каким образом это возможно. Но что вы хотите от меня?

— Познакомиться с вашими идеями. Но ни в коем случае не принуждаю вас. Эта версия — ваша интеллектуальная собственность. Я отнюдь не покушаюсь на нее. Вы сами решите, какой информацией можете поделиться. Предлагаю сотрудничество. Мне известно, что вы осторожный человек. Мы можем время от времени встречаться и обмениваться данными. Должен заметить — я уже намекал на это, — что у меня имеются сенсационные данные. Не скажу, что это, и не назову их источник. Но мир поразится, если мое предположение окажется верным.

— Это, случайно, не та самая таинственная винтовка «винчестер» модель 70?

— Когда я скажу, что это такое, вы сразу поймете, о чем идет речь. Но скажу я только после того, как мы подпишем контракт. Хочу добавить, у меня есть в Нью-Йорке очень хороший агент, а ведь конечным продуктом нашего сотрудничества должна стать книга, не так ли? Я эту книгу напишу, а вы ее отредактируете. В какой-то момент мы можем привлечь более профессионального, нежели я, писателя, с которым мы тоже заключим контракт. Вас это устраивает?

Глаза Свэггера сощурились.

— Я не привык спешить ни в чем. Пусть ваш адвокат составит контракт. Я изучу его, и мы определимся в наших отношениях.

— Не возражаю, — сказал Адамс.

— Я хоть и не писатель, но, если мы договоримся, буду излагать на бумаге все, что мне приходит в голову во время ночных бдений. Думаю, это лучше пустой болтовни.

— Хорошо, — согласился Адамс. — Я не хочу торопить события, но мне кажется, нам следует опубликовать книгу либо выступить в средствах массовой информации до 22 ноября 2013 года, или в этот самый день. В день пятидесятилетней годовщины. Наверняка это событие вызовет огромный общественный интерес, и мы сможем неплохо заработать. Думать о маркетинге никогда не вредно.

«Эти странные «видения», ибо их следует называть именно так, в некоторых случаях бывают яркими и отчетливыми, но подавляющее большинство людей относится к ним как к фантастическим бредням. Тем не менее они являются традиционным атрибутом сознания тех, кто обладает богатым воображением, где присутствуют, не подвергаясь каким-либо изменениям».

Боб почувствовал, как его лицо исказила гримаса. Это было написано Фрэнсисом Гальтоном в конце XIX века.

«Что за ерунда?» — подумал он. Если он правильно понял, Найлз Гарднер был очарован тем, что сэр Фрэнсис назвал «фантастическим видением» около ста двадцати лет назад. Это имело отношение к присвоению того или иного цвета объекту, который по своей природе не имеет никакой окраски. Цвет могла иметь буква или, как в данном случае, цифра.

Судя по всему, ему доставляло удовольствие видеть вещи в различных цветах. Для него это было нечто вроде развлечения или шутки. Он всегда видел цифру «четыре» синей, и поэтому на полке у него стояли четыре синие керамические птицы. А цифру «шесть» — зеленой, и поэтому он хранил журнальную иллюстрацию пятидесятых годов с изображением шести вязов. Что еще интереснее, он видел цифру «девять» красной, и поэтому у него имелся пистолет «Маузер К-96», один из нескольких пистолетов этой модели с выгравированной на рукоятке цифрой «девять», выкрашенной в красный цвет, известных как «Красные Девятки».

Свэггер сидел в офисе отеля «Адольфус», где снова остановился, приехав в Даллас. Он ломал голову над загадкой на экране монитора компьютера, который администрация предоставляла в пользование постояльцам. В дверь постоянно входили и выходили представительного вида мужчины. По удивительному стечению обстоятельств, в этот уик-энд в отеле проходила встреча членов Общества по расследованию убийства Джона Кеннеди!

Свэггер спускался вместе с несколькими из них в лифте. В большинстве своем белые мужчины, как на подбор коренастые, в спортивных рубашках.

— Вы все интересуетесь убийством? — спросил он одного из них.

— Хм, — произнес тот с таким видом, будто он владеет важными секретами, которыми не может поделиться с посторонним. Может быть, он думал, что 22 ноября коммунисты использовали не одного или двух, а трех клонов Освальда.

Свэггер открыл свой блокнот и нашел страницу с записями, сделанными детским почерком, которые любому другому показались бы полной бессмыслицей.

«Синий = 4, зеленый = 6, красный = 9» — гласила первая строка.

«Может быть, цифры не так важны, как цвета? Может быть, последовательность не имеет значения? Может быть, это вовсе и не код? Что для Хью могли значить 4, 6 и 9 или синий, зеленый и красный цвета?»

Это была настоящая головоломка. Вся его теория строилась на одном весьма хрупком предположении, что последний рабочий псевдоним Хью каким-либо образом отражал его и Найлза любовь к Набокову, что он заключал в себе игру слов, возможно, межъязыковую. Выявить этот псевдоним мог лишь тот, кто знал о его существовании и о любви Хью и Найлза к русскому писателю.

Итак, что связывало три цифры, три цвета и Хью? Непосредственная связь отсутствовала, за исключением того, что «маузер», как отметил его сын, символизировал шпионаж. В двадцатых и тридцатых годах шпионы носили с собой именно этот пистолет[40], если не «люгер». Каковы его преимущества по сравнению с «люгером»?

Бо́льшая огневая мощь, магазин на десять патронов вместо семи.

Более длинный ствол, и, следовательно, более высокая точность.

Бо́льшая эргономичность, поскольку центр тяжести находится перед спусковым крючком, а не над ним, как у «люгера».

Более грозный вид.

Возможность монтажа на плечевом прикладе для стрельбы на больших дистанциях.

Имелись у него и недостатки.

Бо́льшие размеры и вес.

Несколько более трудная процедура заряжания.

Из-за размеров его сложнее прятать на теле.

Однако все эти плюсы и минусы учитывал бы Боб Ли Свэггер, но не Найлз Гарднер. В конце концов, Найлз был писателем, а не стрелком. Для него наверняка важнее не тактико-технические данные, а символизм, романтика и блеск классического довоенного шпионажа, который именовался Большой Игрой, и «маузер» олицетворял его в гораздо большей мере, нежели «люгер». Возможно, он вызывал у него ассоциации с его героическим — три командировки во Вьетнам! — другом Хью Мичумом. Найлз всегда мечтал походить на Хью, хотя эта мечта была неосуществимой. Пистолет — стальной, смертоносный, способный поражать на большой дистанции, легко скрываемый под пальто «барберри», придающий своему владельцу уверенность в любой опасной ситуации — воплощал в себе все те качества Хью, которых лишен Найлз.

В соответствии с этой логикой, для Найлза «Красная Девятка» должна символизировать Хью. Возможно, это предположение не было таким уж безосновательным. Кроме того, красный цвет вполне мог символизировать Россию, главного врага Хью, тогда как вьетнамские командировки были просто развлекательными поездками. Все вроде бы сходилось.

Но это ничего не давало. Никакой связи с Набоковым, никакой связи с ЦРУ. Только старый пистолет, лежавший на столе покойника, храня в себе свои секреты и светясь лишь слабым лучиком надежды на их раскрытие, и прежде всего, тайны уникальной красной девятки на его рукоятке[41].

Жаль, что я не могу выпить. Жаль, что не могу закурить. Жаль, что не могу воспользоваться услугами проститутки. Жаль, что у меня нет виллы на берегу моря.

В действительности ничего этого ему было не нужно.

Жаль, что у меня нет ответа на вопрос.

Боб подумал, что, возможно, ответ таится где-нибудь в трудах сэра Фрэнсиса Гальтона, кузена Дарвина, эрудита Викторианской эпохи.

Он набрал в «Гугл» имя Фрэнсиса Гальтона. На экране монитора появилась страница Википедии.

Приверженец евгеники. Еще одно незнакомое слово.

Хм, похоже, Гальтон считал, что умные люди должны размножаться, а глупые — нет.

Отпечатки пальцев. Так. Выявил уникальность отпечатков пальцев, классифицировал их и стал основоположником дактилоскопии, а следовательно, отцом судмедэкспертизы.

Наследственность. Страстно верил в могущество генов и в то, что таланты присущи исключительно представителям «высшего» класса, к которому принадлежал он сам.

Синестезия[42]. Первым в мире диагностировал это состояние.

И еще одно незнакомое слово. Боб набрал его в «Гугл».

С экрана на меня смотрело лицо Алика. Все то же мрачное выражение, все та же ярость и вызов в сочетании со страхом и отчаянием. Мне стало не по себе.

Я подошел к телевизору и попробовал переключить каналы. Всюду был Алик, и звучал голос какого-то безумного комментатора, сообщавшего подробности его пустой, бессмысленной жизни. Служба в морской пехоте, Россия, женитьба на красивой русской девушке, возвращение на родину, плохие отзывы по месту работы, две маленькие дочери, вспыльчивость и склонность к насилию. Демонстрировалась кинозапись очень плохого качества, на которой он раздавал листовки в поддержку режима Кастро в Новом Орлеане. В самом деле, чего он хотел этим добиться?

Затем на экране появилась его жена, несущая к автомобилю двух младенцев среди роя репортеров и телеоператоров. Помню, меня поразила ее красота. Она выглядела смущенной и беззащитной. Я мысленно выразил надежду, что у нее есть кто-нибудь, кто позаботится о ней. Впоследствии мне стало известно, что ей действительно помогла Рут Пэйн. Благодарение Богу, на свете есть хорошие люди, а не одни лишь злодеи вроде Алика и Хью.

Мне потребовалось некоторое время для того, чтобы протрезветь и оценить свое положение. По поводу Алика, пусть его и задержали полицейские, я не испытывал особых опасений. Что он мог рассказать им? Из репортажей я понял, что он еще ничего не успел сказать о русских агентах, руководивших его действиями. Пока ему предъявили обвинение только в убийстве полицейского Типпита. У этого преступления имелось множество свидетелей, жаждавших посадить Алика на электрический стул. Он, по всей вероятности, наслаждался вниманием к его персоне и планировал растянуть это удовольствие на годы. То, что это рано или поздно кончится смертью, не имело для него большого значения — главное, сейчас он купался в лучах славы, о чем так мечтал.

Каждый раз, когда место действия репортажа перемещалось в Вашингтон и на экране возникали картины всеобщего горя, приезда домой Линдона Джонсона, возвращения одинокой Джеки в Белый дом, я переключал каналы, а вскоре и вовсе выключил телевизор. Я знал, что это только начало и что нам еще долго придется выслушивать членов семьи, друзей, знакомых… Это было слишком. Слишком даже для такого крутого парня, как Хью.

Когда экран телевизора погас, я остался наедине со своими страхами в отношении Джимми Костелло. Взглянув на часы, прокрался по коридору к его номеру, осторожно постучал в дверь, но ответа не было. По пути задержался также у двери Лона и услышал время от времени прерывавшееся мерное дыхание.

Вернувшись в свой номер, попытался обдумать сложившуюся ситуацию. Предположим, они схватили Джимми и нашли винтовку. Предположим, они предложили ему сделку: он рассказывает все, и ему сохраняют жизнь. Хотя это и противоречит его принципам, ему может не понравиться перспектива гибели в одиночку, и тогда он заговорит.

Возможно, вооруженные автоматами полицейские уже готовились к штурму наших номеров, разгоряченные жаждой возмездия. Я пожалел, что не взял с собой свой.45. В подобных обстоятельствах это идеальное оружие, хотя и неопровержимое свидетельство вины — и в то же самое время надежное средство для сведения счетов с жизнью с его пулями весом 230 гран. Но в этом случае заваренную мною кашу пришлось бы расхлебывать Пегги с мальчиками и бедному Лону. Я знал, что ни за что не допущу этого. Кроме того, если бы меня схватили, я должен взять всю вину на себя, избавив Управление от всяких подозрений. А также заявить, что втянул в преступление Лона против его воли, и что пошел на него из политических соображений; сознаться во всем, спокойно выслушать приговор и принять смерть с достоинством, сохранив честное имя.

Делать было нечего. Я позвонил в офис отеля и спросил, открыт ли еще бар. Он оказался закрыт. На вопрос, нельзя ли заказать бутылку в номер, мне ответили, что уже слишком поздно. Оставалось сидеть и ждать. Я представил, как раздается стук в дверь, в номер врываются вооруженные полицейские, мистер Даллес разочарован, Корд еще больше. Я слышал, как говорю: «Но, Корд, он же трахал вашу жену», а Корд отвечает: «Он был президентом Соединенных Штатов, ты, дурак!»

В этот момент действительно раздался стук в дверь — легкий, но настойчивый.

О боже, подумал я, почувствовав, что наступил кульминационный момент дня. От того, что меня ожидало за дверью, зависела моя жизнь. Я взглянул на часы. Было около 5 часов утра.

За дверью я увидел виновато улыбающегося Джимми Костелло, который держал в руках какой-то предмет, завернутый в пиджак.

— Извините за опоздание, мистер Мичум. Надеюсь, вы не очень беспокоились.

— Я всего лишь пережил три сердечных приступа, выпил бутылку «бурбона» и пытался заказать еще одну.

— Мне очень жаль.

— Да брось ты, это не твоя вина, а моя. Руководитель должен все точно просчитывать, а я этого не сделал. Благодарение Богу за то, что он послал мне этого ирландского негодяя Джимми Костелло… Но тебе, очевидно, есть что рассказать.

— Ничего героического я не совершил. Просто сидел двенадцать часов и ждал, когда стемнеет, чтобы выбраться на улицу.

— Расскажи.

— Обязательно. Только можно я сначала зайду к себе и возьму свою бутылку?

— Конечно. Босс может рассчитывать на стаканчик?

— Разумеется, мистер Мичум.

Он положил сверток на кровать, пиджак развернулся, и я с облегчением увидел разобранную винтовку, компоненты которой торчали из кармашков на полоске ткани. Джимми вернулся через минуту, развязал галстук, налил по полбокала и начал свой рассказ:

— Вы уходите. Я разбираю винтовку, рассовываю ее части по кармашкам и выхожу секунд через тридцать после вас. И тут вспоминаю про это чертово окно. Думаю, может быть, старик не придаст значения тому, что окно открыто, и не вспомнит, что он его закрывал. Но он еврей, а они умны и всегда обращают внимание на детали, особенно те, кто занимается торговлей одеждой, и поэтому я решил вернуться. Вскрываю замок, бегу через внешний офис во внутренний и закрываю окно. Таким образом, выйдя в коридор, я отстаю от вас минуты на полторы. Подхожу к лифту, и вдруг дверцы кабины открываются, и из нее выпархивают две пташки. Они щебечут по поводу президента, а еще по поводу того, что невозможно выйти из здания из-за этого проклятого копа. Неужели он думает, что президента застрелил какой-нибудь торговец галантереей? Они так увлечены разговором, что просто не замечают меня, и я решаю, что все в порядке. Но когда я нажимаю кнопку лифта, дверцы кабины не открываются. Наверное, думаю я, был еще один вызов, смотрю на индикатор над дверцами и вижу, что обе кабины стоят на первом этаже. Похоже, полицейские отключили их на время обследования здания. Я иду к лестнице и слышу шум на нижних этажах. Неизвестно, то ли это поднимаются полицейские, то ли спускаются служащие, но в любом случае ничего хорошего для меня. Я снимаю ботинки и в носках поднимаюсь по лестничному пролету. Части винтовки болтаются в кармашках, сердце колотится в груди.

Джимми сделал глоток «бурбона», я последовал его примеру.

— Оказываюсь на чердаке. К счастью, там имеется дверь, ведущая на крышу. С помощью инструментов вскрываю замок в течение секунды, выбираюсь на крышу и закрываю замок. Осматриваюсь. Крыша пуста, если не считать будки машинного отделения лифта метрах в десяти от двери. Направляюсь к ней и смотрю вверх, опасаясь, не видно ли меня с вертолетов или низко летящих самолетов. Но небо тоже пусто. Мгновенно вскрываю замок будки и проникаю внутрь. Почти все пространство занимают подъемные механизмы. Нахожу свободное место позади них, в дальнем конце будки, где, по непонятной прихоти проектировщика, в стене имеется небольшая ниша неизвестного назначения. К счастью, Джимми крепкий парень, и ему удается протиснуться в нее. Теперь от двери меня не видно, даже если посветить фонарем. Чтобы меня обнаружить, нужно обойти механизмы, найти нишу и направить луч прямо в нее. Устраиваюсь как можно удобнее, аккуратно укладываю пальто с винтовкой и набираюсь терпения, чтобы, дождавшись ночи, выбраться оттуда. Через несколько часов до моего слуха доносятся какие-то звуки. Потом открывается дверь, загорается свет, и в будку просовываются двое детективов и техник-смотритель. Техник-смотритель говорит: «Здесь никого не было с июля, когда в последний раз проводился технический осмотр. К тому же вы ведь уже поймали злодея». Один из детективов отвечает: «Мы должны проверить все, приятель». Они направляют лучи фонарей на механизмы. Никто из них не хочет пачкаться, и они уходят. Проходит еще двенадцать часов.

— Замечательно, — сказал я. — Дорогой мой Джимми! Я не сомневался в том, что ты перехитришь этих глупых далласских полицейских.

— Это еще не всё, — сказал он. — Я не рассказал вам о своей проблеме.

— Какая может быть проблема, Джимми? Ты здесь, несчастного Алика схватили, все кончилось хорошо.

— Надеюсь. Но вот что случилось дальше. Я продолжаю лежать. Спустя некоторое время они включают лифт. Я слышу, как жужжит двигатель, крутятся шестеренки, наматываются и разматываются кабели, открываются и закрываются дверцы, поднимаются и опускаются кабинки. К одиннадцати часам все стихает. Я выжидаю еще несколько часов. Около двух я чувствую странный запах — кислотный, машинный, — который почему-то вызывает у меня ассоциацию с коричневым цветом. И странное дело, мне кажется, будто я уже сталкивался с этим запахом, хотя не помню, когда и где. Запах усиливается, и я понимаю, что он исходит от моей одежды. Я ощупываю пальто, и мои пальцы натыкаются на влажное пятно, в том месте, где на нем лежала винтовка. Я подношу пальцы к носу, и мне становится дурно. Все понятно. Когда я ворочался, устраиваясь удобнее, ударно-спусковой механизм слегка выскользнул из своего отделения, и оттуда вытекли остатки вещества, с помощью которого мистер Скотт чистил и смазывал винтовку…

— «Хоппс 9», — сказал я. — Это растворитель и одновременно смазочный материал. Да, он действительно очень едкий.

— Ну, так вот. Эта жидкость постепенно вытекла и пропитала пальто. Слава богу, до пиджака она не добралась. У меня возникает проблема. Предположим, я выхожу из здания. Вокруг наверняка крутятся копы. Если меня останавливают, я предъявляю свою карточку на имя Джеймса Далаханти О’Нила и массачусетскую водительскую лицензию. Но это пятно слишком заметно и, кроме того, издает сильный запах. Далласские полицейские наверняка разбираются в оружии. Короче говоря, проблема. Выбравшись из ниши, я снимаю пальто и сворачиваю его. Оказывается, в этой нише хранятся ковровые дорожки, и я сую пальто под них, так что его не видно. Из-под такой груды этот запах не должен ощущаться, а со временем он и вовсе рассеется. Таким образом, я остаюсь в пиджаке, под которым должен спрятать полоску ткани с разобранной винтовкой, а он для этого недостаточно длинен. Я решаю незаметно выбраться из здания, спрятать винтовку где-нибудь за мусорными баками, добраться до автомобиля, потом вернуться, немного поездить, чтобы убедиться в том, что на хвосте нет полиции, и забрать винтовку. Этот план я и осуществляю. Все проходит нормально. Оказывается, на улице полно народа. Книгохранилище ярко освещено. Люди приносят на холм венки и цветы. Вот, собственно, и всё.

— Думаю, у нас все в порядке, — сказал я. — Они твердо убеждены в том, что президента убил Алик, и он, вероятно, сам начинает в это верить. А пальто они никогда не смогут найти.

— Может быть, через год, когда все утихнет, вы захотите, чтобы я вернулся туда и забрал эту улику.

— С этим спешить не будем, Джимми. Посмотрим, как станут разворачиваться события. Остановятся ли они на версии Алика, или он им в конце концов надоест. Если она их все-таки удовлетворит, правда не откроется и через полвека. А теперь иди спать, и я тоже лягу. Нам остается лишь незаметно скрыться из Далласа и вернуться к обычной жизни.

Мы обменялись рукопожатием. Наконец-то впервые за последние двадцать четыре часа я почувствовал, как с моих плеч свалилось тяжелое бремя. Воздух вдруг стал чище и свежее. Я допил «бурбон» и только на этот раз испытал удовольствие. В моем сознании окончательно утвердилась мысль: мы сделали это.

Вот так все и произошло. Я смеялся каждый раз, когда читал о «разветвленных нитях заговора», созревшего в недрах правительства (американского, советского, какого-то еще), о тайных силах, разрабатывавших изощренные планы (самая смешная версия — тайная операция на теле Кеннеди, произведенная на взлетно-посадочной полосе аэропорта Эндрюс). Случилось то, что случилось, и в этом нет ничего необычного или исключительного. У нас был план, предусматривавший нечто совсем иное, возникли новые обстоятельства, мы применились к ним, прибегли к импровизации и, подвергнувшись огромному риску, осуществили задуманное. Нам представилась возможность, и мы использовали ее. Однако не смогли бы сделать это, если бы уже не занимались подготовкой другой операции. Все произошло неожиданно. Судьбе стало угодно, чтобы Джон Кеннеди проехал в двадцати пяти метрах от здания Книгохранилища, но идиот Алик не смог попасть в него даже на такой дистанции. Тем не менее мы достигли своей цели. Было допущено множество ошибок, но нам сказочно повезло. То, что мы совершили, представлялось нам — по крайней мере, мне — нравственным поступком. Я считал, что исполнил свой долг.

Не буду обсуждать моральную сторону своего деяния и его последствия в стратегическом плане. Скажу лишь, что с точки зрения шпионажа это был подлинный шедевр.

Адвокат Адамса в Хартфорде, штат Коннектикут, и адвокат Боба, а в действительности человек из ФБР в Бойсе, штат Айдахо, две недели торговались по каждому пункту контракта. Доли прибыли, доли расходов, умеренные затраты на разъезды, равная ответственность в случае предъявления исков по поводу клеветы, искажения фактов, нарушения прав интеллектуальной собственности и так далее.

Тем временем Свэггер получил от Кэти Рейли из Москвы известие о том, что его друг и соратник Стронский выписался из больницы и какие-либо обвинения ему предъявлены не были. Он тут же исчез, поскольку полагал, что фигурирует в расстрельном списке измайловских. Через день пришло послание от него самого: «Со мной все в порядке, братишка. Ты спас мне жизнь. Промедли ты с выстрелом одну секунду, и Стронского не было бы в живых. Я обязан тебе всем. Скоро увидимся».

Затем «адвокат» сообщил ему, что контракт готов. Свэггер попросил переслать его ему в «Адольфус», где он жил под именем Джека Брофи. В присутствии Ричарда он подписал его и послал на подпись Марти вместе со своим блокнотом, где были записаны мысли, приходившие ему в голову по ночам.

Очень скоро по электронной почте пришло сообщение.

«Великолепно. Это гораздо больше, чем я ожидал, и полностью согласуется с моими предположениями, которые мне никак не удавалось сформулировать. Мне особенно нравится то, что вы заостряете внимание на поведении Освальда в течение двух часов между выстрелами и задержанием. Похоже, вы заметили то, чего до сих пор не удалось заметить никому. То, что указывает на возможность некоего заговора, к которому могут быть причастны кузены Хью и Лон, а также некоторые другие люди. Я хочу приехать в Даллас, встретиться с вами и рассказать, в чем будет заключаться мой вклад в наше общее дело. Думаю, на вас это произведет впечатление. Опять во «Французском зале». За мой счет! Нет никакой нужды делить расходы и в этом случае. Я очень рад!»

Встретившись спустя три дня, они смаковали нарезанную ломтиками морковь, сельдерей, бедро кролика, маринованное в течение трех недель в кальмаровом бульоне, и сливово-банановый пирог с медово-земляничной глазурью под аккомпанемент выступления Марти, обильно сдобренного риторическими обращениями и завершившегося красочным резюме. Ричард Монк на сей раз отсутствовал, поэтому трибуна целиком и полностью принадлежала Марти.

— Предположим, — начал он, — Лон Скотт, который ни в коем случае не был ни мизантропом, ни прирожденным убийцей, вернулся к себе домой, в Виргинию, 24 ноября 1963 года с двумя чемоданами. В одном находилась одежда, в другом — «винчестер» модель 70, из которой он поразил Джона Кеннеди разрывной пулей в голову. Как любой человек, никогда не убивавший людей, Лон испытывает раскаяние, сожаление, сомнения, отвращение к себе. Со временем эти чувства лишь усиливаются. Спустя годы человек, которого он убил, приобретает в народной культуре статус мирского святого, короля-мученика — обитателя Камелота и, наконец, полубога. Лон не может выносить вида оружия, с помощью которого было совершено убийство, и приказывает слуге убрать винтовку в какой-нибудь шкаф, где она и пребывает по настоящее время. Давайте рассмотрим чехол, в котором хранится винтовка. Он кожаный, вероятно, производства фирмы «Аберкромби и Фитч», около девяноста сантиметров в длину и сорока пяти в ширину, вмещающий две части винтовки, ствол и ударно-спусковой механизм, прицел, плюс глушитель на бархатной подушке. В нем имеется вполне достаточное пространство для размещения затвора, винтов; возможно, шомпола для чистки ствола, стопка кусков ткани, щетки, маленькой баночки с «Хоппс 9», маленькой бутылочки с маслом для смазки и куска замши для протирки. Возможно, в чехле находились также две-три запасные обоймы, по поводу которых вам пришли столь интересные мысли. Предположим также, что металлические остатки могли быть аккуратно удалены из неочищенного ствола, и тесты показали бы, что они принадлежат пулям только одного типа — «манлихер-каркано» 6,5, произведенным «Вестерн Картридж Компани» в середине пятидесятых годов. Ведь в этом все дело, Джек, если я правильно понял?

— Совершенно верно, Марти.

— В те времена вокруг ручек чемоданов и сумок багажа оборачивались бумажные бирки с указанием даты и места назначения — в данном случае это был Ричмонд, — концы которых склеивались вместе с помощью клейкой ленты. А имя и адрес Лона должны были быть указаны на другой бирке. Перед нами чехол, на бирках которого указаны город Даллас и дата — 24 ноября 1963 года. С тех пор он больше никогда не открывал чехол и не прикасался к винтовке. Мы имеем доказательство того, что Лон, один из величайших стрелков в мире, находился в тот день в Далласе. Мы имеем доказательство того, что при нем была винтовка, из которой он мог выстрелить в президента. Мы имеем несколько патронов, которые могут нести на себе отпечатки пальцев Лона. Мы имеем саму винтовку с его отпечатками пальцев или следами ДНК. Ствол винтовки содержит микроскопические остатки металла, которые могут принадлежать пуле, убившей президента. Ваша честь, суть моего заявления такова: тот, кто располагает этим чехлом, располагает доказательством существования заговора с целью убийства тридцать пятого президента Соединенных Штатов и, соответственно, знает имя человека, нажавшего на спусковой крючок. В силу этой находки расследование по данному делу должно быть возобновлено, и, будучи возобновленным, оно может привести к разоблачению кого угодно — возможно, сотрудника ЦРУ Хью Мичума. Как говорится, игра окончена. Вам еще интересно, Джек?

Свэггер пристально смотрел на Марти. Он был ошеломлен. Неужели этот пижон действительно раскопал то, о чем говорит, и раскрыл убийство Кеннеди?

— Это очень интересно, — проговорил Боб. — Вы говорите…

— Продолжим. Как я уже сказал, Лон не мог смотреть на винтовку и куда-то ее засунул — в шкаф или кладовую. Спустя несколько лет у него развилась паранойя. Он инсценировал собственную смерть и начал новую жизнь под новым именем. Сделано это было непрофессионально, и поэтому любой сможет выяснить, что «Джон Томас Олбрайт» — это Лон Скотт, двоюродный брат таинственного Хью. После «смерти» Лона многое из его имущества — прекрасные винтовки, записные книжки, черновики статей, которые он писал для оружейной прессы, бумаги с описанием его рекордов и экспериментов — было передано в Национальную стрелковую ассоциацию. А некоторые предметы выставлены в Национальном музее стрелкового оружия, сначала в округе Колумбия, затем в Фэрфаксе, штат Виргиния. Что касается винтовки в чехле, Лон не отдал ее, поскольку это улика. Став Олбрайтом, он забрал с собой чехол, который хранился в его красивом новом доме в Северной Каролине вплоть до его настоящей смерти в 1993 году.

— Кому он оставил свое имущество, не имея живых родственников, детей. Хью? Верному слуге? Преданному адвокату? Сыну другого стрелка?

— Хм. Предположим последнее. Может быть, этот сын забросил чехол на чердак, поскольку тот ему не нужен, а расставаться с ним не хотел. Потом к нему обратился писатель. Не настоящий, а один из тех парней, помешавшихся на оружии, которые пишут толстые книги под названиями «Винчестер», «Американская традиция», «Винтовки Ругера» и так далее. У этого парня большие связи в Нью-Йорке, и благодаря им его книги издаются. Возможно, он узнал о том, что знаменитый стрелок Лон Скотт, погибший при загадочных обстоятельствах в 1964 году, стал Джоном Томасом Олбрайтом, тоже знаменитым стрелком, который прожил еще тридцать лет, прежде чем погиб в результате несчастного случая на охоте в Арканзасе. Какую все-таки интересную жизнь прожил этот парень, даже без учета мелкого эпизода, имевшего место 22 ноября 1963 года в Далласе, штат Техас. Он решает написать его биографию. Как я уже сказал, этот писатель вступает в контакт с сыном другого стрелка, который унаследовал имущество Джона Томаса Олбрайта, и привлекает молодого человека к осуществлению проекта. Молодой человек соглашается предоставить ему для изучения все, что осталось от Джона Томаса Олбрайта — винтовку в чехле, несколько других винтовок, рукописи и прочее. Они договариваются, что после завершения работы над книгой все это будет возвращено молодому человеку, который подарит бумаги Национальной стрелковой ассоциации, а все остальное продаст на аукционе. Все остаются в выигрыше: писатель издает книгу, молодой человек извлекает прибыль из продажи имущества, Джон Томас Олбрайт занимает свое место в истории. Писатель получает в распоряжение имущество и первым делом составляет каталог. Именно тогда чехол впервые попадает в его руки. Увидев бирки с датой и местом отправления, он испытывает шок, потом приходит в себя и начинает размышлять. До него постепенно доходит, каким образом Лон Скотт, впоследствии известный как Джон Томас Олбрайт, мог застрелить Джона Кеннеди. Этим объясняется его странное решение начать новую жизнь под другим именем. Писатель сознает: в его руках настоящая сенсация. Но ему еще мало что известно. Он читает материалы, посвященные убийству президента, тщательно изучает его детали, пытается определить углы и так далее. Потом едет в Даллас и изучает обстановку. Он отыскивает Ричарда Монка, заметную фигуру в сообществе исследователей преступления века, сходится с ним, рассказывает свою историю и говорит, что сам не в состоянии разобраться в этом и что ему нужна помощь опытного, достойного доверия исследователя. Таково положение дел на сегодняшний день.

— Слишком много всего сразу, — только и мог сказать потрясенный Свэггер.

— О, это еще не всё. — Марти сунул руку под стол, достал стоявший там портфель и вытащил из него рентгеновский снимок и фотографию. На рентгеновском снимке можно было рассмотреть винтовку «винчестер» модель 70, глушитель «максим», шомпол, несколько запасных щеток, две маленькие бутылочки и три патрона необычной формы с тупыми кончиками. На фотографии была изображена транспортная бирка, на которой значились: дата 24 ноября 1963 года, указатель маршрута Braniff DFW-RIC, имя Лона, его подпись и номер телефона, Mountaincrest 6—0427.

— Не открывайте его. Ни в коем случае, — сказал Свэггер.

— Разумеется.

— Он находится в надежном месте?

— В сейфе моего загородного дома в Коннектикуте.

Свэггер не мог поверить. Неужели этот идиот говорит правду?

— Дом имеет профессиональную охрану? — спросил он.

— Нет. Но в том же самом сейфе уже на протяжении шестидесяти лет хранятся бриллианты моей матери и редкие винтовки моего отца, и за это время никогда не было никаких проблем.

— Ладно, — сказал Свэггер, — но все равно, нужно принять дополнительные меры безопасности.

— Согласен.

— Думаю, вам следует прибегнуть к услугам охранной фирмы. Или перевезти его в какое-нибудь хорошо охраняемое место.

— Джек, кроме нас двоих, о нем никто ничего не знает. Никто его не похитит, гарантирую.

Свэггер кивнул.

— Да, вы правы. Наверное, просто наваждение…

— Вполне объяснимо. Это будоражит воображение.

— Я должен увидеть. Мне нужно осмотреть, пощупать, удостовериться в том, что чехол действительно существует. Только давайте разберемся. Вы проверили его происхождение? У вас есть доказательства, что эта винтовка принадлежала именно Лону?

— Его имени на чехле вам недостаточно?

— Поймите, если бы мы смогли найти доказательство ее принадлежности Лону на стороне, это существенно подкрепило бы нашу версию. У вас имеются какие-нибудь предположения по поводу того, где Лон приобрел ее?

— Откровенно говоря, об этом я никогда не думал. Нет, абсолютно никаких предположений.

— Разве вся документация компании «Винчестер» не хранится в Музее стрелкового оружия Коди?

— Хранится, но дело в том, что на заводе компании случился пожар, и все современные документы сгорели — в том числе и сведения о владельцах модели 70. Но Лон не покупал свои винтовки у компании напрямую. Он приобретал их в оружейном магазине фирмы «Аберкромби и Фитч» на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, где покупали винтовки все известные стрелки, такие как Тедди Рузвельт и его сыновья, Ричард Берд, Чарльз Линдберг, Эрнест Хемингуэй, Кларк Гейбл, Гэри Купер, Линдон Джонсон, ездившие в пятидесятых годах в Африку охотиться на крупного зверя. Эта фирма была поставщиком оружия аристократам, знаменитостям, набобам, миллионерам на протяжении почти ста лет. В 1977 году она обанкротилась и теперь занимается продажей молодежной одежды больших размеров.

— А что сталось с документами, содержащими сведения о продажах оружия? Они уничтожены? — спросил Боб.

— Нет, — сказал Марти. — Они хранятся на складе в Ратерфорде, штат Нью-Джерси. Слишком ценные документы, чтобы выбрасывать, и недостаточно ценные, чтобы привести в порядок и каталогизировать.

— Мы можем туда попасть?

— Мне случилось познакомиться с Томом Браунером, последним менеджером магазина. Правда, он уже на пенсии, но, наверное, связи у него остались. Но не думайте, Джек, что вы придете, назовете служащему имя, и он через десять минут принесет вам папку. На складе царит страшный беспорядок, бумаги свалены в кучи, и найти там нужные документы все равно что очистить Авгиевы конюшни.

— В свое время я чистил конюшни, — сказал Свэггер.

— Вижу, вы готовы попробовать. Может быть, вам и повезет… Ладно, завтра я позвоню Тому Браунеру, и посмотрим, что он скажет. Когда вы поедете туда?

— Пока не знаю. Постараюсь как можно скорее. Скажем, в начале следующей недели. Рутерфорд, штат Нью-Джерси. Когда вернусь, позвоню.

— Вы не хотите совершить небольшое путешествие и отправиться потом…

— Нет. С меня хватит и Нью-Джерси. Поверьте, мне потом придется несколько дней приходить в себя. Так что чехол будем смотреть недели через две.

— Превосходно, — сказал Марти.

Документация знаменитого магазина «Аберкромби и Фитч» пребывала в состоянии катастрофического беспорядка. Очевидно, новые владельцы, которые приобрели компанию после ее банкротства в 1977 году, решили, что детские джинсы перспективнее винтовок «уэстли ричардс.507 нитро экспресс» для нобелевских лауреатов по литературе. Складское помещение в предместье Джерси досталось им вместе с другим имуществом компании и в данный момент сдавалось в долгосрочную аренду. Срок истекал через десять лет, и пока перед новыми владельцами не стоял вопрос, каким образом оно будет использоваться в дальнейшем.

Это захламленное помещение дало Свэггеру возможность отвлечься на время от мыслей о синестезии, которая, как ему удалось выяснить, представляла собой странную особенность — способность? дар? проклятие? — мозга, проявляющуюся в дисбалансе органов чувств, когда ощущения перемешиваются друг с другом, в результате чего возникают «реакции в различающихся модальностях». В большинстве случаев это выражается в том, что буква или цифра по непонятной причине воспринимается в определенном цвете. Так, для Найлза Гарднера цифра 9 была красной, цифра 4 — синей, цифра 6 — зеленой. Встретив эти цифры, например, в газетном заголовке, он видел их не в черном, а в соответствующих цветах.

Свэггер не мог понять, что это означает и какое отношение может иметь к Хью. Никаких догадок. Ни малейшего намека. Похоже, он вновь оказался в тупике, и это, подобно куску непереваренной пищи в желудке, вызывало у него чувство дискомфорта и тревоги.

Так что бумажный хаос, в который он окунулся, избавил его от этой головной боли. Папки с документами обладали физической реальностью, занимали место, их можно было перекладывать с места на место. Боб с радостью принялся рыться в них.

В этом помещении побывали многие исследователи — в частности, биографы Хемингуэя и Рузвельта. Вероятно, по этой причине Бобу не попались документы, касающиеся выдающегося писателя и великого президента: их растащили, и теперь они, очевидно, хранились в Принстоне, Университете Иллинойса или где-нибудь еще. Свой след оставили здесь и другие известные люди. Боб откопал чек на приобретение револьвера «кольт детектив спешл.38», который Чарльз Линдберг постоянно носил с собой во время суда над Бруно Гауптманом. Это была совершенно случайная, редкая находка.

Как и обещал Марти, папки были свалены в беспорядочные груды и походили на руины дома, взорванного с помощью серии направленных взрывов. Большинство из них содержали отчеты о продажах огнестрельного оружия, которые составлялись с 1938 года по требованию Бюро табака, алкоголя, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. Некоторые чеки на приобретение оружия хранились в коробках, и на некоторых из них были наклейки с указанием года. Другие просто лежали стопками на сыром цементном полу сооружения из рифленого листового железа, снаружи напоминавшего обычное производственное здание. Тысячи подобных сооружений сливаются в единый бесконечный комплекс вдоль межштатной автомагистрали I-95. Прежде чем проникнуть сюда, Свэггер получил ключи в компании, управляющей недвижимостью, офис которой находился в центре Ратерфорда, после того как получил разрешение и инструкции в головном офисе в Оклахома-Сити — благодаря протекции Марти и вмешательству некого Тома Браунера. Свэггер догадался захватить с собой банку масла «кройл», чтобы смазать замки, отвыкшие от ключей. Теперь он стоял на коленях, роясь в грудах бумаг при скудном освещении и вдыхая кислый металлический запах, который издавало рифленое железо.

Перед его взором разворачивалась история американских спортивных винтовок и пистолетов высшего класса. Винтовки для охоты на крупного зверя, элегантные британские дробовики для стрельбы по птицам. Иногда попадались чеки на редкие, дорогие рыболовные снасти. Магазин рыболовных снастей компании «Аберкромби и Фитч» располагался этажом выше оружейного, а на крыше здания был устроен пруд с форелью для их тестирования. То, что это было отражение исчезнувшего мира, не имело для Свэггера большого значения, хотя, просматривая квитанцию на три ящика «кайнох.470 нитро экспресс», выписанную на имя «Р. Руарк» из «Хани Баджер Фарм», RR.32, Кингстон, штат Южная Каролина, он испытал странное, щемящее чувство. В большинстве своем это были давно забытые состоятельные буржуа, заказывавшие охотничьи винтовки и патроны. Хотя знаменитые клиенты играли для магазина важную роль — это была реклама, — в основном хлеб с маслом ему обеспечивали мало кому известные дантисты, адвокаты, врачи, владельцы автомобильных салонов, производители шплинтов и плексигласа — представители элиты маленьких городков Юга и Запада.

Не оставалось ничего иного, кроме как методично просматривать всю эту массу документов. Сортировка по хронологии, категориям, географии и брендам требовала усилий и времени. Предыдущие исследователи устроили здесь настоящий бедлам. Казалось, методическая работа в таких условиях просто невозможна. Боб три часа перебирал лежавшие на полках и валявшиеся на полу коробки. Никаких результатов. Он исследовал груды документов, переходя от одного прохода к другому, в надежде отыскать следы винтовки определенного производителя, проданной в определенный период времени определенному покупателю. Это был настоящий бумажный лабиринт. Свэггер перебирал коробку за коробкой. Все напрасно. Как назло, люминесцентные лампы в этой части помещения то и дело мигали, что еще больше затрудняло поиски. Почему он не захватил с собой фонарь? Или, что еще лучше, фонарь с приспособлением для крепления на голове — тогда у него оказались бы свободны обе руки и видимость стала бы куда лучше.

Его беспокоило, что четыре агента ФБР — его телохранители, — прохлаждавшиеся на парковочной площадке и питавшиеся энергией кофе и пончиков, привлекали к себе внимание. Эти хорошо тренированные люди наверняка недоумевали: неужели для них не нашлось более достойного занятия, нежели охрана какого-то типа? Не лучше ли им организовать рейд по притонам Нижнего Манхэттена, провести операцию по освобождению сексуальных рабынь в борделях Чайнатауна или обеспечивать безопасность свидетелей в суде в Нижнем Ист-Сайде? Вместо этого они сидели в своем «Чероки», курили, обменивались шутками и говорили о спорте.

Прошло шесть часов, у Боба саднило колени, и он начинал мерзнуть. Ничего. Ни малейшей зацепки. Его снова начали одолевать мысли о синестезии. При более благоприятных обстоятельствах он привез бы сюда группу людей, они рассортировали бы все документы и навели порядок в этом хаосе. В одиночку он мог отыскать лишь то, что лежало на поверхности. Но то, что ему нужно, очевидно, на поверхности не лежало. Наверное, пришло время агентам возвращаться к рейдам по притонам, а ему — к своей привычной жизни и рутинной работе по расследованию преступления века.

На очередной полке, на уровне коленей, Свэггер обнаружил три лежавшие на боку коробки. Они оказались вскрытыми; некоторые документы отсутствовали, другие, ранее извлеченные, были втиснуты обратно. Пол под полкой был усеян бумагами. Боб наклонился и прочитал надписи на наклейках.

Одна из них гласила: «Корреспонденция менеджера. Июнь 1958 г. — Август 1969 г. (Харрис)». Он взял коробку, откинул крышку, поднес ее ближе к свету и увидел около трех сотен листов копировальной бумаги, которые были извлечены — вероятно, каким-нибудь поклонником Хемингуэя — и кое-как засунуты обратно. Они были расположены в более или менее хронологическом порядке. Коробка была набита листами так плотно, что их приходилось вытаскивать с большой осторожностью, и только по одному.

Свэггер взглянул на часы: 16.15. Прошло слишком много времени. Нужно действовать, сказал он себе.

Он нашел то, что искал, в 17.18.

— Может быть нам лучше переместиться в «Старбакс», — сказал Ник. — А то это пойло начинает напоминать мне болотную жижу.

— У меня такое впечатление, будто в моем кофе змея, — отозвался Боб, ставя чашку на столик.

Они сидели в «Сиэтлс Бест». Вокруг кипела бурная жизнь торгового центра далласского пригорода, приправленная улыбками, вежливым обхождением и изяществом обшитого панелями «Английского отдела» с его затейливыми товарами, располагающегося посреди заведения. Его посетителями были в основном молодые мамы, и лишь во время перерывов забредали продавцы из других магазинов.

— Ладно, — сказал Ник, — перейдем к делу. Я послал группу к Ричарду домой, пока он ел свой бифштекс в пятницу вечером. Они перевернули все вверх дном и ничего не нашли. Эти ребята способны найти что угодно. Кроме того, я установил за Ричардом наблюдение. Конечно, за ним присматривали не круглосуточно, но вполне достаточно для того, чтобы сложилась общая картина. Автофургон стоял неподалеку от дома, ребята использовали разный камуфляж. И опять ничего. На мой взгляд, это подозрительно. Уж слишком он чистенький.

— Отсутствие улик не является уликой, — сказал Боб.

— Хм, где-то я уже слышал это… Ну, хорошо, я рассказал тебе свои новости. Теперь выкладывай свои.

Боб не стал говорить о синестезии, сэре Фрэнсисе Гальтоне и цветных цифрах.

— Я нашел в Нью-Джерси письмо, из которого следует, что Лону действительно посылали патроны «винчестер магнум».264 в 1960 году, когда их только начали производить. Так что винтовка в чехле вполне могла принадлежать ему. К сожалению, не указан серийный номер.

— Думаешь, письмо не сфальсифицировано?

— Думаю, нет, — сказал Боб. — Я, конечно, не эксперт по документам, но по весу, цвету и возрасту оно не отличается от других писем. Текст напечатан тем же шрифтом. В центре буквы «е» характерное затемнение. Формат тот же самый, что и у писем, отправленных Чарли Харрисом другим адресатам, включая Джека О’Коннора из «Аутдор Лайф» и Уоррена Пэйджа из «Филд энд Стрим». Стиль языка соответствует 1960 году. Кроме того, он пишет, что посылку придется отправить по железной дороге, а в те времена винтовки и порох можно было доставлять только этим видом транспорта. Нужно было обращаться в офис «Рэйлвэй Экспресс» на железнодорожной станции и оформлять перевозку. Чарли Харрис действительно был менеджером оружейного магазина. В журналах и книгах того времени всюду встречаются ссылки на него. Он продал несколько винтовок Хемингуэю.

Ник сидел с задумчивым видом.

— Не нравится мне все это. Письмо, может быть, и настоящее, но высококлассным фальсификаторам ничего не стоит подделать подобный документ.

— Возможно, только оно не похоже на подделку.

— Жаль, что ты не привез его с собой.

— Я решил сохранить коробку, чтобы потом произвести сравнение, и подумал, что лабораторный анализ займет слишком много времени. Потом, в случае необходимости, я смогу забрать ее оттуда. Я аккуратно поставил ее на место среди этого бедлама.

— Мне не нравится это, Боб. Если ты отправишься туда один и окажешься вне нашей зоны быстрого реагирования, тебя могут убить и похоронить до того, как мы успеем вмешаться. Помощь подоспеет спустя минуты, а она понадобится тебе спустя секунды.

— Мне это тоже не нравится. Но я думаю, нам нужно продолжать двигаться в этом направлении, иначе у нас ничего не получится.

— А что, если мы задержим Марти и Ричарда и предъявим им обвинение в мошенничестве? Ты ведь говоришь, они не производят впечатления крутых парней. А тем временем наши эксперты исследуют письмо в лаборатории вдоль и поперек. Марти и Ричард расколются, мы определим следующее звено цепи. Эксперты выяснят, кто подделал письмо, мы найдем его и посадим за решетку. Он все расскажет, и мы выйдем на организатора преступления.

— Да, но только если организатор преступления владеет собственностью, занимает положение в обществе, имеет семью. Если Хью жив, едва ли у него есть что-то, с помощью чего мы могли бы его отыскать. Мы понятия не имеем, где он может находиться. Он достаточно умен и наверняка подготовил пути отхода, чтобы иметь возможность мгновенно ускользнуть. Если мы возьмем Марти и Ричарда, он исчезнет навсегда. Через год-два я получу «лапуа».338 в ухо во время прогулки верхом, и этим все закончится. Мы близки к разгадке. Я уверен в этом. Никто еще не был так близок. Я чувствую его.

— К чему ты клонишь?

— Это непременно должен быть Хью. Умный, осторожный, хитрый, в определенном смысле достойный член общества, он уже долгое время в игре и знает, что делает. Он отнюдь не псих и мыслит рационально. Мы не трогаем его детей, он не трогает мою семью. Не знаю почему, но в этом отношении я в нем уверен. Как и его кузен Лон, он порядочный человек, если не принимать во внимание нескольких секунд, в течение которых он убил тридцать пятого президента Соединенных Штатов.

— Ладно, действуй. Я приставлю к тебе людей.

— Не надо. Если у Хью есть свои люди, они заметят это, и тогда все пропало. У меня получится только в том случае, если я буду действовать один, безо всякой поддержки. Если понадобится помощь, я обращусь в полицию.

— Свэггер, ты все такой же сумасшедший, как и прежде.

— Я не говорю, что мне совсем не страшно и что это вполне разумное решение. Просто другого пути нет.

— Так говорили про Иводзиму.

— На Иводзиме мы победили… Послушай, что я придумал. Я позвоню Ричарду, расскажу ему про письмо, попрошу связаться с Марти, назначу встречу на следующей неделе. А потом… я уеду в отпуск.

— У тебя что, есть таймшер или кондоминиум[44] где-нибудь во Флориде?

— Нет. Но мне нужно уехать в какое-нибудь тихое, спокойное место. Я выберу его в аэропорту. Должен многое обдумать.

— Ты, кажется, уже многое обдумал.

— Далеко не всё. Никак не могу разобраться кое в чем. Некоторые люди обладают такой особенностью, которая называется синестезия. Она проявляется в том, что человек видит определенные буквы или цифры в цвете. Этой особенностью обладал Найлз.

— Какое отношение это имеет к делу?

— Набоков тоже видел буквы в цвете. Я думаю, будучи поклонником Набокова, он использовал это при сочинении новой биографии Хью, который тоже любил великого русского писателя. Они оба воспринимали это как некий изыск. Найлз видел девятку в красном цвете. Я думаю, имя, которое он присвоил Хью много лет назад, отражает цвет или цифру — вероятно, какую-нибудь вариацию на тему красного цвета или девятки. Я работаю в этом направлении.

— Это вилами на воде писано, — сказал Ник. — Пусть даже точно известно, что это цвет или цифра — красный цвет или девятка, — какой от этого толк, если неизвестен круг подозреваемых?

— О, этот круг мне хорошо известен, — сказал Боб. — Он включает всех живых обитателей планеты Земля.

— Отлично. Это внушает оптимизм.

— А еще это письмо Чарли Харриса… Вроде бы ничего необычного, но чувствую, что-то здесь не так. Нужно хорошенько все обдумать.

— Знаменитое чутье Свэггера. Неопровержимая улика для любого суда. Уверен, ты найдешь того, кого ищешь.

— Я тоже в этом уверен. Нашел же Гумберт, в конце концов, Клэра Куилти.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Еще одна история об охоте на человека. Я тебе потом расскажу.

Свэггер!

Это имя, словно когтями, вырвало меня из бессознательного состояния. Я проснулся, как обычно, в холодном поту и попытался осознать, что происходит, прежде чем меня прикончила бы аневризма. Я поручил Ричарду создать вместе с полицейским художником портрет некоего Джека Брофи, который появился в Далласе, возможно, убил моего водителя, а затем исчез. Может быть… это Свэггер? Нет, не может быть! Слишком мала вероятность. Однако я не раз в своей жизни сталкивался с ситуациями, когда маловероятное оказывалось очень даже возможным. Я схватил со стола рисунок и впился в него глазами.

Конечно, я видел его — в тот день в 1993 году, на предварительном слушании в суде Нового Орлеана. Я сидел перед прокурором в костюме «в елочку» и красном галстуке, похожий на профессора Флибберти-Гибберти из фильма Фрэнка Капра, образцовый представитель Лиги Плюща, застенчивый, эксцентричный интеллектуал. В те времена это был мой стиль — безнадежно затрапезный, — как во внешнем виде, так и в состоянии души.

Я хорошо помнил его: долговязый, в джинсах, ботинках, ковбойской куртке. Как я ни старался, мне не удавалось рассмотреть его лицо. Создавалось впечатление, но не образ. Я видел его вытянутое тело, явно непривычное к сидячему положению, и ноги, которые не могли найти себе места. Его движения отличались неторопливостью и определенной грациозностью. Спокойный взгляд ни на чем не задерживался слишком долго. Все выдавало в нем опытного снайпера — уравновешенного, терпеливого, осторожного, старающегося не привлекать к себе внимания. Его профессия не терпела рисовки и требовала очень многих качеств: аккуратности, точности глаза, умения ждать, воображения, интуиции, хладнокровия, упорства. Многие люди способны проявлять смелость, действуя сообща, когда она носит групповой характер. Совсем другое дело — смелость одиночки, которому не приходится рассчитывать на поддержку.

Итак, теперь, в 4.19 утра, я пытался понять, напрягая память: один ли и тот же это человек?

Я ощущал себя Лоуренсом Оливье, исполняющим партию Красса в «Спартаке», который видел Спартака в бою, но не может вспомнить детали. В конце концов, отчаявшись, отправил портрет по факсу обратно художнику — через целый ряд посредников — с просьбой омолодить его на двадцать лет.

Омоложенная версия пришла на следующий день.

Теперь не оставалось никаких сомнений: на меня охотился Боб Ли Свэггер. Насколько мне было известно, еще никому не удавалось уйти от него.

Теперь я пытался представить, что могло произойти. Что могло побудить его вновь разыскивать меня — спустя двадцать лет, когда, казалось, мне уже ничего не грозит? Я не мог провести расследование по той простой причине, что тем самым только выдал бы себя. Он узнал бы, что я знаю, и игра значительно усложнилась бы. Первое правило моей войны против него гласило: он ни в коем случае не должен знать о том, что мне известно, с кем я воюю. Я подумал, что когда все кончится и он будет убит и похоронен, эта тайна, не дававшая мне сейчас покоя, разрешится сама собой.

Прежде всего нужно было понять, что он может знать. Не что он знает, а именно, что может знать. Из этого мы и исходили бы, планируя свои действия. Мне пришлось применить принцип Нового Критицизма к моей интерпретации личности Свэггера, чтобы отринуть все соображения по поводу присущих ему благородства и героизма, достойных пера Хемингуэя, и воспринимать его исключительно как врага, который должен быть уничтожен. Я понимал, что рано или поздно он доберется до «покойного» Хью Мичума.

Многое ли осталось от Хью Мичума? Нет, я позаботился об этом должным образом. Никаких семейных фотографий, никакой стены славы над моим рабочим столом, никаких документов. Кроме того, Институт международной политики Баддингса, служивший крышей мне и многим моим коллегам по секретным службам, давно прекратил свое существование и не оставил после себя архивов. Нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выяснить на основании записей в реестре недвижимости, что оплата за помещения в «Нэшнл Пресс билдинг» на протяжении многих лет осуществлялась из фондов ЦРУ, и я сомневался, что Свэггер окажется способным на такое.

Не предпримет ли он попытку отыскать бывших сотрудников секретных служб, которым сейчас за восемьдесят, в надежде разузнать что-нибудь о давно почившем Хью Мичуме? Возможно, они и заговорят, хотя всю жизнь их учили молчать.

В долгосрочной перспективе это не имело значения. Даже если Свэггер выяснит, что Хью пережил свои похороны, ему не удастся найти меня, поскольку для этого потребуется немалое время, и я найду его раньше. В этой войне мне необходимо обладать преимуществом.

Я принял ряд решений. Ричард должен оставаться в Далласе. Вполне вероятно, «Брофи» попытается вновь связаться с ним, поскольку он являлся единственным звеном, связанным со мной — живым, по его мнению. Брофи-Свэггер не знал точно, кто такой Ричард: наш агент или просто человек, которого мы используем втемную, — и поэтому будет соблюдать осторожность. Когда Ричард вступит с ним в контакт, то немедленно уведомит об этом оперативную команду, которую я намеревался сформировать. Эта команда должна будет организовать устранение Свэггера.

Нужно было набрать людей, имевших опыт спецопераций — уровня сотрудников SWAT или «Дельта», не ниже. Я должен изготовить для них надежные документы и предоставить в их распоряжение новейшие образцы оружия и самолет, чтобы они имели возможность добраться в любую точку планеты за двадцать четыре часа.

Та же команда должна осуществлять разведывательную деятельность. Я подумал об израильтянах, лучших в мире специалистах в этой области. Они получат задание выяснить, соблюдая крайнюю осторожность, чем Свэггер занимался последние двадцать лет, где он жил, чем зарабатывал на жизнь, каким транспортом предпочитал пользоваться, имел ли доступ к документам, каковы его технические возможности. А также собрать информацию о его друзьях, родственниках, детях, выявить его уязвимые места, узнать, ради кого он готов умереть, ради кого готов убить. Я не хотел впутывать в это дело его семью. В конце концов, насколько мне известно, он не собирался причинять зла моим трем сыновьями и их женам. Таков был мой план.

Я лег в постель, дрожа от возбуждения. Возвращение к активной жизни — это здорово! Безделье, пусть даже и среди роскоши, никогда не доставляло мне особого удовольствия. Меня ожидали полные опасностей приключения.

— Жанна Маркес, — сказала она в телефонную трубку.

— Жанна, вас беспокоит Боб Свэггер.

— Ах, это вы! Рада вас слышать. Вы совсем пропали.

— Да, временами меня бывает трудно разыскать.

Он разговаривал по мобильному телефону из международного аэропорта Балтимора. Отпуск в Балтиморе? Такое случается в реальном мире, но в данном случае он, так сказать, был на работе. Свэггер вовсе не жаждал увидеться с Маркес и не хотел позаимствовать унаследованный ею «томпсон» — пока. У него была иная цель.

— Я слышала о некоем русском водителе-киллере, убитом в Далласе, — сказала она. — Я понимаю, что не имею права задавать вам вопросы, но…

— Это часть контракта. Он попытался проделать свой трюк еще на ком-то. Операцию проводило ФБР.

— Вы…

— Я к этому мало причастен. Но дело не закончено. У вас есть время для разговора?

— Я по профессии репортер. Болтать — это моя работа, так что слушаю вас.

— Все это трудно объяснить. Я столкнулся с загадкой, которой уже много лет, и сейчас пытаюсь ее разрешить. Знаю, это звучит довольно глупо. И тем не менее.

— Я вас слушаю.

— Играл ли в жизни вашего мужа какую-либо роль русский писатель Владимир Набоков?

— Признаюсь, меньше всего я ожидала услышать от вас эти два слова — «Владимир Набоков».

— И я меньше всего ожидал, что произнесу эти два слова, поверьте мне.

— Никакой роли он в его жизни не играл. Джимми читал об оружии, истории, политике. Я ни разу не видела в его руках роман.

— Он никогда не проявлял интерес к немецкому автоматическому пистолету, называющемуся «Красная Девятка»?

— Знаете, у него было много разного оружия, и названия марок не задерживались у меня в голове. Я могу посмотреть его книги. Он постоянно покупал книги по оружию издательства «Амазон» в Интернете, чуть не разорился на них.

— Это было бы весьма полезно. У меня есть еще один вопрос. Он может показаться вам настолько странным, что я не решаюсь задать его.

— Горю от нетерпения услышать его, — сказала она.

— Он касается литературы.

— Это серьезно, но я постараюсь ответить.

— Эту головоломку, в которой сочетаются Набоков и «Красная Девятка», придумал парень, любивший литературу. Его кабинет от пола до потолка набит книгами, страницы которых исписаны примечаниями и комментариями. Они располагаются в строгом алфавитном порядке и, судя по отличному состоянию, представляли для владельца большую ценность. Он хорошо знал и очень любил литературу. По крайней мере, художественную. Так что головоломка может отражать его страсть к литературе. И это не дает мне покоя. — Свэггер замолчал.

— Продолжайте, я вся внимание.

— Я хотел спросить, знаете ли вы кого-нибудь, кто действительно разбирается в литературе? Мне нужен инструмент, с помощью которого можно было бы вытащить пробку из бутылки с посланием, а я даже не представляю, что это за пробка и тем более что это за бутылка. Если бы я мог поговорить с человеком, который хорошо разбирается в этом, возможно, у меня возникла бы какая-нибудь идея.

Жанна задумалась.

— В литературном отделе у Джона Хопкинса есть творчески мыслящие люди… хотя нет, подождите… В нашем городе живет одна замечательная женщина по имени Сьюзен Бекхэм. Она написала несколько романов, чрезвычайно хорошо встреченных читающей публикой. Когда погиб Джимми, она прислала мне чудесное письмо. Сьюзен избегает общения с прессой, поскольку не желает никакой публичности. Я могла бы позвонить ей. Ваша загадка может ее заинтересовать. И, как я уже сказала, она замечательная женщина.

Она действительно оказалась замечательной.

Они встретились на следующий день в три часа пополудни в кафе в Балтиморской сказочной деревне, называющейся Кросс-Киз, где можно было забыть на время о наводненном крысами и бандитами городе, оставшемся за забором.

Стройная женщина, около пятидесяти, в очках, с рыжеватыми волосами, подернутыми сединой, и веснушчатым лицом, в брючном костюме и туфлях на высоких каблуках — она могла быть вице-президентом компании, адвокатом, преподавателем.

— Добрый день, — поприветствовал ее Боб. — Мисс Бекхэм?

— А вы, стало быть, мистер Свэггер, — сказала она, протянув руку. — Приятно познакомиться. Жанна сказала мне, вы необычный человек и настоящий герой, в старомодном значении этого слова.

— Что касается «старомодного», тут она совершенно права. Все это было миллион лет назад. Настоящие герои возвращались домой в гробах.

— Я заметила, вы хромаете при ходьбе.

— Да, у меня всего лишь полторы ноги.

Сьюзен улыбнулась. Они сели за столик напротив друг друга.

— Я никогда в жизни не разгадывала головоломки, — сказала она, — и не знаю, чем могу помочь вам. Но я попробую.

— Благодарю вас, мэм. Так вот, жил-был один сотрудник ЦРУ, в чьи обязанности входило сочинение легенд — фальшивых биографий для агентов, работавших за рубежом. У него это хорошо получалось, поскольку он обладал богатым воображением и располагал обширными материалами. Возможно, он придумал имя для человека, которого я разыскиваю. Вот что мне удалось выяснить на сегодняшний день…

Свэггер рассказал ей о кабинете, полном книг, об особой любви к Набокову, о пристрастии к игре слов и о синестезии, которая была присуща как Найлзу, так и Владимиру.

— Я знаю, в это трудно поверить, но…

— Мистер Свэггер, я являюсь экспертом по трюкам, которые способно проделывать с людьми их сознание, и поэтому верю в это.

— Хорошо. Тогда, может быть, вы заметите какую-нибудь закономерность, подскажете, какой вопрос мне следует вам задать, или у вас появится идея, которая…

— Скажите, какие книги хранятся в его библиотеке? Я имею в виду авторов.

— Некоторых я знаю, других нет. Несколько лет назад я прочитал много романов, изданных после Второй мировой войны, и помню, что видел там такие книги, как «Большая война» Антона Майрера, «Захват-22» Джозефа Хеллера, «Отплыть всем лодкам» Кеннета Додсона, «Любитель войны» Джона Херси. А также знаменитых писателей: Хемингуэя, Фолкнера, Фицджеральда, Апдайка — и иностранцев: Толстого, Достоевского, Троллопа, Вульфа, Ле Карре и других классиков.

— У него утонченный вкус.

— Не совсем. Там много такого, что вы наверняка назвали бы макулатурой. Детективы, триллеры и тому подобное. Пара книг Джеймса Эптэптона. Много книг в мягких обложках — Хэммонд Иннес, Джим Томпсон, Невилл Шут, Джеймс Кейн, Дэшил Хэммет, какой-то Ричард Пэймер, Джон Макдональд, еще один Макдональд — Росс… Судя по обложкам, все это — полицейские романы. Думаю, он не был снобом. Если ему нравился сюжет, он что-то заимствовал из него. Судя по состоянию обложек, все книги читанные, на страницах многих из них имеются пометки. Имеется полное собрание сочинений Набокова, некоторые книги даже на русском языке. Вам это о чем-нибудь говорит?

Сьюзен вздохнула:

— Нет, вряд ли. Я не понимаю, каким образом это может быть связано с синестезией, цветами, русской литературой, Набоковым.

— Пожалуйста, подумайте. Кто знает, может быть, здесь ключ к разгадке.

— Все, что можно сказать: за многие годы усердного чтения как серьезных произведений, так и макулатуры он должен был научиться различать штампы и подлинную литературу.

— Да, мэм, — сказал Свэггер. — Штампы и подлинная литература.

Не желая унижать его вопросом, понял ли он смысл сказанного ею, она продолжила, отхлебнув глоток кофе:

— Штамп — это то, что написано по определенной схеме, известной из сотни других сюжетов. Если вы уже читали прежде что-нибудь подобное, значит, это штамп. Однако штампы настолько коварны, что многие хорошие профессиональные писатели не замечают их. К тому же они удобны — как мебель в старом доме. Примеры: спасение в последнюю секунду, герой и героиня влюбляются друг в друга с первого взгляда, герой всякий раз одерживает победу в схватке и остается невредимым.

— Далеко не всегда остаешься невредимым в перестрелке, — заметил Боб.

— Вот именно. Вам это известно, а многим из этих писателей — нет. Им известно лишь то, что нужно следовать схеме, а значит, герой обязательно должен остаться в живых.

— Понятно.

— Теперь о том, что я называю подлинной литературой — и здесь существуют свои подвохи. Под этим я подразумеваю жизненные сюжеты и отсутствие преувеличенного, неестественного драматизма. Миру не угрожает опасность. Никто не говорит о миллионах долларов. Люди плохо себя ведут, впадают в ярость, забывают о важных вещах, подхватывают простуду и так далее. Герой имеет серьезные недостатки, и это угнетает его. Какие-либо планы отсутствуют. Персонажи предоставлены своей судьбе. Но жизнь идет, любовь имеет значение, боль реальна. Нужно найти способ, чтобы придать этому драматизм.

— Я вас понимаю, — сказал Боб. — Вы не могли бы еще привести примеры штампов? Мне кажется, это идея. Я чувствую, Найлз мог использовать штампы.

— Штамп — это не только элементы сюжета. Это еще и язык. Сочетания слов, употреблявшиеся столько раз, что они становятся привычными, словно старый кусок мыла. «Темный как ночь», «небесно-голубые глаза», «бирюзовое море», «красавица с волосами цвета воронова крыла». Эти слова настолько знакомы, что теряют смысл. Они не несут в себе эмоциональный заряд и вызывают ассоциации с плохими фильмами.

— А как насчет «золотых кос страсти»?

— Отлично. Господи, откуда вы взяли это?

— Из одного старого журнала. В общем, я понял, о чем идет речь.

— Персонажи тоже могут быть штампами. Сравните, скажем, детектива Филипа Марлоу у Чандлера и Гумберта Гумберта у Набокова. Марлоу — неподкупен, умен, смел, проницателен. Он слишком идеален, чтобы быть реальным. Гумберт, будучи настоящим интеллектуалом, совершает, однако, все возможные ошибки, предается порочной страсти, не способен контролировать свое поведение. Даже когда он в конце стреляет в Куилти, это отнюдь не перестрелка. Он бежит за обезумевшим от страха, молящим о пощаде человеком, ведя по нему беспорядочную пальбу. Таким образом, Марлоу — штамп, а Гумберт — жизненный персонаж. Набоков никогда не стал бы писать о штампе — разве что только для того, чтобы высмеять его.

— Ясно, — сказал Боб. — А не мог ли Найлз тоже высмеять штамп?

— Дело в том, что Набоков любил всевозможные игры, и Найлз вполне мог последовать его примеру. Его «код» может основываться на игре. В конце концов, вы знаете его лучше, чем я.

— А вы не могли бы привести другие сюжетные штампы? В последний момент — один, герой всегда остается невредимым — второй…

— Наверное, самый знаменитый — «Это сделал дворецкий». Он сформировался в английских детективных романах двадцатых годов, когда убийство считалось прерогативой высших классов, а сюжеты представляли собой настоящую головоломку. Авторам трудно было устоять перед соблазном сделать убийцей дворецкого: он вызывал наименьшие подозрения, был невидимым, скромным, преданным и прекрасно знал дом и его окрестности.

— Значит, дворецкий-убийца присутствовал во многих книгах?

— В десятках. В сотнях. Затем этот штамп был вывернут наизнанку. Поскольку все подозревали в первую очередь дворецкого, в развязке он оказывался ни при чем. Это тоже стало штампом. Но если бы вы захотели сыграть на этом сегодня, то у вас это сделал бы именно дворецкий.

— Понятно, — сказал Свэггер.

— Вот еще один штамп, часто встречающийся в современном триллере: ничто не является тем, чем кажется. Герой руководствуется в своих поисках определенными знаками, не зная, что их фабрикует некий злой гений, пытающийся сбить его с верного пути и пустить по ложному следу. Подобное никогда не случается в реальной жизни, но выглядит занимательно, хотя и банально. В большинстве таких книг и фильмов драматизируется процесс, посредством которого герой разоблачает манипуляции и осознает, что происходит в действительности.

— Ясно. И если Набоков — или Найлз Гарднер — решил бы сыграть на этом, он убедил бы вас в том, что все…

— …является именно тем, чем кажется, — закончила она фразу. — По блеску в ваших глазах я заключаю, что вы уловили суть.

— Совершенно верно, мэм. Теперь я понимаю смысл «Красной Девятки». Я думал, что она означает что-то другое — например, кодовое имя агента, позывной для радиосвязи, шахматный ход, что-нибудь в этом роде. А в действительности она не означает ничего другого, кроме того, чем является. Он видел девятку красной. Он видел все девятки красными. Вот и все.

— Это буквальность, а не метафора. Таким образом, это был самый изощренный из всех кодов. Код, состоявший в том, что никакого кода нет. Кто додумался бы до этого, кроме, может быть, Боба Ли Свэггера? Ни один профессор колледжа не додумался бы до этого, поскольку ни один профессор колледжа не способен мыслить столь ясно.

— Возможно, он использовал тот же принцип, предпринимая следующий шаг. Нечто напоминает код, но таковым не является. Оно есть то, чем представляется, но вы можете смотреть на него целый день и не понимать этого. Код состоит в том, что никакого кода нет. Секрет заключается в отсутствии секрета.

— Это слишком заумно, — сказала Сьюзен. — Я никогда не использовала бы подобный прием в книге. В реальной жизни такого не бывает.

Нет худа без добра, и отрицательный опыт — тоже опыт. В этом я еще раз убедился после провала в Москве. Первое, что я понял: Свэггер в свои шестьдесят семь все еще очень, очень хорош. Слишком умен, слишком быстр, слишком хладнокровен, слишком решителен, чтобы с ним могли справиться заурядные бандиты. Москва закалила его, подтвердила его подозрения, и теперь он будет еще более последовательно продвигаться к своей цели, которой являюсь я.

Второе, что я понял, — мне следовало уже давно усвоить этот урок; может быть, это наконец произойдет годам к девяноста! — никогда не нужно форсировать события. Все должно идти своим чередом. Излишняя спешка вредит делу. Я должен был направить в Москву свою убойную команду, а не прибегать к услугам людей с сомнительными способностями и не менее сомнительной мотивацией. Против профессионалов должны действовать профессионалы, дабы ими двигала профессиональная честь, а не только алчность и жажда насилия. Мои высококлассные киллеры все тщательно продумали бы и спланировали, предусмотрели бы все возможные варианты развития событий и не поддались бы панике, выяснив, что их клиенты вооружены.

Третье, что я понял (мне об этом было хорошо известно, но я почему-то забыл!): для всякой операции необходимо готовить почву. Наши люди устроили засаду на Стронского там, где тот прекрасно ориентировался. Он знал расположение всех постаментов и скамеек, все углы для стрельбы, все тропинки между кустами.

Я решил действовать в следующий раз осмотрительнее. В первую очередь требовалось забыть обо всем, полностью сосредоточиться на выполнении поставленной задачи и работать по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Я вступал на тропу войны, и мне нужно вспомнить все боевые навыки и вновь стать жестким и безжалостным Хью из секретных служб, который в свое время убил президента и сотни других людей.

Я знал, что не должен ждать, пока Свэггер найдет новую позицию для атаки, и потом защищаться, ибо пассивность означает поражение. Ни в коем случае нельзя уступать инициативу этому гению спецопераций, предоставлять ему возможность выбирать время и место действия, а потом молить Бога, чтобы моим телохранителям сопутствовала удача. Нет, я должен был опередить его, заманить в выбранное нами место, где мы знали бы расположение деревьев и скамеек, где были бы загодя определены углы стрельбы и пути отхода, где было бы пристреляно оружие. Это нужно было сделать не просто профессионально, а на высшем профессиональном уровне.

У меня все же оставалось одно преимущество: я знал, куда он непременно будет вынужден приехать. Он будет вынужден приехать в Техас.

Единственным надежным связующим звеном со мной у него был его далласский знакомый, и он подозревал, что этот человек является моим агентом. Чтобы выйти через него на меня, он должен найти ответы на следующие вопросы. Кто ему платит? Что входит в его обязанности? Каким образом его можно использовать?

Я должен приготовить для него приманку в Техасе, настолько соблазнительную, чтобы он был не в силах сопротивляться искушению. Это стало бы для него Священным Граалем. Он начал бы искать следы, знаки, указатели — и со временем попал бы в устроенную мною западню. Мне нужно лишь позаботиться о том, чтобы он не вышел на меня раньше времени.

Поскольку Свэггер был стрелком и оружие было для него своего рода Йокнапатофой[45], я предполагал, что он будет искать подходы ко мне через посредство оружия. Ему не оставалось ничего иного. Это его маленький мир, где он чувствовал себя увереннее всего. Дрянная маленькая итальянская винтовка Алика, великолепный сверкающий «винчестер» Лона, свист пули, чудовищные повреждения человеческой плоти, которые способен причинить этот маленький кусочек металла, когда он летит с определенной скоростью, и…

Меня вдруг осенило. Как будто Бог прошептал на ухо нужные слова. Хотя нет, я уверен, в тот момент он был занят другими делами. Это решение пришло из подсознания, где долгое время созревало на основе сопоставления множества фактов, проверки множества вероятностей, изучения множества перспектив. И теперь оно сияло в моем сознании во всей своей поразительной ясности.

Мне требовался физический предмет, что-нибудь осязаемое, что служило бы доказательством существования нашего заговора против Кеннеди. Нечто такое, что Свэггер стремился бы заполучить любой ценой — даже рискуя собственной жизнью и не щадя жизни других. Для пущей достоверности была необходима правдоподобная история, включающая цепь реалистичных событий, происходивших в 1963 году, которая подтверждала бы подлинность этой улики. Нужны безупречные документы, достойные доверия свидетели, к которым Свэггер мог бы получить доступ. Все это молнией пронеслось в моей голове.

В качестве улики я выбрал чехол с принадлежавшей Хью винтовкой «винчестер» модель 70, глушителем, несколькими гибридными патронами «манлихер-каркано».264, с бирками, свидетельствующими о его перевозке самолетом из Далласа в Ричмонд ночью 24 ноября 1963 года. Я придумал историю о том, как этот чехол был потерян и вновь найден писателем, работавшим над биографией Лона, которому требовалась помощь человека, разбирающегося в оружии. По моему замыслу, Ричард должен был свести Свэггера с этим писателем.

Я ни секунды не сомневался в том, что Свэггер с готовностью согласится на эту встречу.

Ричард взял на себя все организационные хлопоты. Спустя неделю Боб встретился с ним в международном аэропорту Далласа Форт-Уорт, и они вылетели в Бостон, откуда легким самолетом «Америкэн Игл» добрались до Хартфорда, где в отеле «Марриотт» при аэропорте Ричард забронировал два номера. Они поужинали в кафе.

В 8 часов следующего утра Ричард усадил Боба в арендованный синий «Форд Призм», и они отправились в двухчасовое путешествие в западном направлении по живописной холмистой местности Коннектикута в поместье Марти, находившееся в графстве Литчфилд, к западу от Уоррена.

— Красивые места, — сказал Ричард. — Напоминают Котсуолдс в Англии.

— Никогда там не был, — отозвался Боб. — Да, действительно красиво. И никаких лачуг, никаких брошенных ржавых автомобилей, как на Юге. На американском и любом другом.

Раскидистые деревья, живые изгороди, утопавшие в цветах аккуратные дощатые дома белоснежного цвета, ухоженные фермы, маленькие городки. Казалось, местные жители были одержимы идеей чистоты и порядка. Каждый городок, каким бы крошечным он ни был, имел муниципалитет, отель, парк и церковь. Эта местность была похожа на древнюю страну в представлении Диснея. Каждое второе здание построено не позже конца XVIII века, и здесь все еще действовали законы просвещенного рационализма.

Свэггер жадно впитывал в себя все это. Он также следил, не висит ли в небе вертолет и не видны ли другие признаки нарушения Ником их договоренности по поводу того, чтобы меры по обеспечению прикрытия были как можно более незаметными. В каждом очередном «оплоте Революционной Войны» он ожидал увидеть людей в бронежилетах с гранатометами в руках.

— Вы как будто напряжены, Джек.

— Когда за тобой охотятся, поневоле испытываешь напряжение.

— Джек, сегодня прекрасная погода, мы находимся в замечательном уголке Америки и являемся участниками одного из самых волнующих исторических событий нашего времени, которое, следует добавить, принесет нам немалые финансовые выгоды. Нужно просто наслаждаться жизнью.

— Вы правы, Ричард. Мне очень хотелось бы щелкнуть переключателем в голове и расслабиться. Я очень хочу увидеть чехол, заключить соглашение и приступить к работе.

Они проехали Уоррен, затем миновали возделанные поля и лес. На протяжении нескольких сотен метров дорога плавно поднималась в гору, после чего по обе стороны начались холмы.

— Приехали, — сказал Ричард. На ржавых воротах, провалившихся между бетонных контрфорсов, выполненных с претензией на изящество, висел зеленый ржавый указатель с надписью «Адамс Глен». Ричард сбавил скорость и повернул.

Дорога пролегала среди толстых деревьев, слегка поднимаясь по склону холма. Из-под задних колес поднимались клубы пыли, омрачая девственную красоту безветренного, безоблачного дня, но в боковых окнах мир оставался ярким и зеленым. Свэггер наклонился вперед и увидел в ветровое стекло в сотне метров впереди округлую вершину холма, покрытую густым лесом. Среди деревьев, тут и там, виднелись огромные валуны из известняка, напоминавшие поверженные головы ритуальных статуй.

Они совершили последний плавный поворот. Деревья расступились, и их взору открылся дом, похожий на те, что встречались им по дороге: огромный особняк из досок, построенный с соблюдением симметрии и точности размеров в эпоху, когда это считалось признаком красоты. Выглядел он древним и ветхим. Лужайка перед ним заросла, живая изгородь была неухоженной и представляла собой разросшиеся кусты.

Автомобиль остановился, и Боб вылез из салона, отметив про себя, что дом неплохо бы покрасить, поскольку из когда-то белого он превратился в светло-серый. Некоторые доски сгнили, ставни облезли и покрылись пятнами. Это был дом стоимостью миллион долларов, требовавший реставрации на миллион долларов.

— Добрый день, добрый день, — приветствовал их вышедший из дома Марти с широкой улыбкой на лице. На нем были мешковатые джинсы, джемпер и синяя рубашка. Неряшливым видом он напоминал свой пришедший в упадок дом. — Вовремя, как договаривались. Вы со своими инженерными мозгами всегда все точно просчитываете, не так ли, Джек?

Свэггер улыбнулся, пожимая пухлую мягкую руку.

— Замечательный дом, — заметил он.

— Вы про этого старого монстра? Он принадлежит семье уже в течение трех поколений. Я все собираюсь подкопить денег и привести его в порядок, тогда он действительно станет замечательным. Но налоги съедают меня заживо, и я едва свожу концы с концами. Проходите, пожалуйста.

Внутри дома царил полумрак, пахло пылью и плесенью. Комнаты были заполнены предметами мебели, накрытыми простынями, что придавало им вид призраков. Лучи, пробивавшиеся сквозь окна с разбитыми стеклами, освещали мерзость запустения.

Марти ввел их в комнату, по всей видимости, служившую кабинетом его отцу и деду. Только ее одну населяли шедевры таксидермии — чучела животных с выпученными стеклянными глазами, застреленные членами семейства Адамсов из разных поколений. Вдоль отделанных панелями стен стояли шкафы с книгами, посвященными оружию. Некоторые из них принадлежали авторству Марти. За заваленным бумагами столом находилась стена славы: на черно-белых фотографиях красовался молодой Марти в компании то с одним, то с другим процветающим представителем мира оружия. Некоторых из них Свэггер знал понаслышке, с некоторыми был знаком лично.

— Послушайте, это, случайно, не Элмер Кейт, автор книг об оружии?

— Он самый. Я познакомился с ним, когда он был уже очень старым. Вы любите старых писателей, писавших об оружии? Что за люди! Смотрите, вот Джек О’Коннор, а вот Чарли Эткинс из пограничной службы. Вот это Билл Джордан, тоже из пограничной службы. У него руки словно окорока, и, клянусь вам, я не встречал людей с более быстрой реакцией. Билл мог положить таблетку аспирина на тыльную сторону ладони правой руки, потом ею же выхватить свой «смит-и-вессон» и попасть из него в таблетку на лету, прежде чем она достигает пола. Однажды он проделал этот трюк в шоу Эда Салливана.

Свэггер хорошо помнил большинство из этих людей. В юности они были его кумирами. Его восхищение всегда вызывали не знаменитые футболисты или боксеры, а стрелки, такие, каким был его отец. Он молчал, поскольку эти воспоминания принадлежали отнюдь не Джеку Брофи, бывшему горному инженеру.

— Я кое-что читал о них, — сказал он наконец. — Судя по всему, они прожили интересную жизнь.

— Это точно, — сказал Марти. — А теперь взгляните-ка вот на это.

Следующие полчаса он демонстрировал свои сокровища, разложенные на полках. В его коллекции имелись пистолеты.22 для стрельбы по мишеням, которые производил его отец — первые серийные номера шести последних моделей, — хранившиеся в нераспечатанных картонных коробках; экспериментальный «кольт» калибра 9 мм, полуавтоматический, двойного действия, предложенный в начале шестидесятых в качестве замены для пистолета, стоявшего тогда на вооружении в армии; винтовка «винчестер булл.300 Н&H», из которой Арт Хэймон установил двадцать семь национальных рекордов в конце тридцатых годов, после чего его затмил великий Лон Скотт; отделанная латунью винтовка «Генри» № 15, которую можно «заряжать в воскресенье и потом стрелять всю неделю» и которая в конце концов трансформировалась в «винчестер 1873», завоевавший Запад; «кольты», «смит-и-вессоны», «марлины» — все эксклюзивные, все ни разу не использованные, все прославленные.

— Продайте оружие, Марти, — сказал Ричард. — На вырученные деньги из вашего дома можно сделать картинку.

— Ни в коем случае, — ответил тот. — История не продается. По крайней мере, эта. Я надеюсь — хотя это скорее мечта, чем надежда, — основать музей и выставить в нем эту коллекцию. Может быть, в этом доме. После ремонта, конечно. Это стало бы наследием семьи Адамсов.

— Марти, может быть, вы потеряли чехол? — спросил Свэггер шутливым тоном. — А теперь пытаетесь смягчить удар?

— Нет-нет, что вы, он на месте. Извините, что заставил вас ждать. Присаживайтесь, пожалуйста. Кофе?

— Не сейчас, — сказал Боб. — Боюсь, пролью его на чехол.

Все трое рассмеялись.

— Хорошо, — сказал Марти.

Он подошел к стене и потянул за что-то похожее на рычажок. Стена с книжными полками повернулась на шарнирах наружу (техника уровня 1932 года), открыв взору дверцу сейфа — черная, стальная, тяжелая. Марти наклонился и взялся за ручку, располагавшуюся под наборным диском с комбинацией цифр. Раздался громкий металлический лязг, который был способен разбудить чучела животных, смахнуть пыль с книг и, возможно, заставить перевернуться в гробах покойных Адамсов.

Марти нырнул в отверстие за открывшейся дверцей. Когда он выпрямился и повернулся, в его руках, облаченных в белые перчатки, находился чрезвычайно элегантный чехол из свиной кожи и брезента, шестьдесят сантиметров в ширину, девяносто сантиметров в длину. Марти положил его на пустой кофейный столик перед Свэггером, который наклонился вперед и принялся с жадностью изучать вожделенное сокровище.

Чехол вполне соответствовал своему возрасту — имел царапины и темные пятна, а кожу покрывала сетка мелких трещинок, — но находился в целости и сохранности. Боб не прикасался к чехлу, а склонил над ним голову и тщательно осматривал его на расстоянии пяти сантиметров. Замки потускнели. Крышка плотно прилегала к корпусу, и зазоров между ними не было.

— У вас нет ключа? — спросил Свэггер.

— Нет. Возможно, если вы съездите в полицейское управление Арканзаса и получите в свое распоряжение имущество, оставшееся после смерти мистера Олбрайта в 1993 году, среди него и окажется связка ключей…

— Мне бы не хотелось взламывать его, — произнес Ричард. — Он может получить повреждения.

— Мы можем воспользоваться услугами слесаря, — отозвался Боб. — Он вскроет его, не повредив, и заодно оценит возраст замка.

— Мне это даже не приходило в голову, — сказал Марти.

— Послушайте, Марти, у вас есть увеличительное стекло? Я хочу рассмотреть транспортные бирки.

— Разумеется, — ответил Марти. Он подошел к столу, достал лупу и протянул ее Бобу. — Я предпочел бы прикасаться к биркам в перчатках.

— Они у вас на руках, — проговорил Боб.

Марти приблизился к Бобу сбоку, аккуратно взял бирки за края и приподнял их, чтобы тому было лучше видно. Ричард подошел с другой стороны.

Боб навел лупу на красную бирку и нашел фокус, отрегулировав расстояние. Он внимательно изучил каждый квадратный сантиметр и на слогане авиакомпании «Бранифф Эруэйз»: «В светлое завтра» — увидел сделанную черным карандашом надпись:

Бирка была обернута вокруг двух ручек футляра, прикрепленных к двум разным его половинкам, и ее концы были склеены вместе. Из этого следовало, что футляр не открывали с 24 ноября 1963 года. Бирка из толстой, плотной бумаги была абсолютно целой, и какие-либо следы манипуляций — то есть отклеивания и повторного склеивания концов — отсутствовали. Но выглядела она довольно хрупкой, и казалось, что, если согнуть ее, с нее посыплются хлопья высохшего клея.

— Чертовски похожа на подлинную, — сказал Боб. — Думаю, нам нужно найти соответствующего специалиста, который подтвердил бы, что это действительно бирка авиакомпании «Бранифф», что она была использована в тот самый период времени и что склеена тем самым клеем, который использовала авиакомпания.

— Где мы найдем такого специалиста? — спросил Марти. — Это слишком узкие области знания.

— Эксперты ФБР большие доки по части документов. К тому же не забывайте, это улика. Думаю, нам придется представить ее в следственные органы.

— Мне такая идея не очень нравится, — сказал Марти. — Эти ребята могут оказаться ушлыми и прибрать чехол к рукам. Не хочу выглядеть меркантильным, но мне нужно привести в порядок дом. А это чистое золото.

— Если он содержит то, что мы думаем… Позвольте мне взглянуть на вторую бирку.

Ричард отпустил первую бирку и взял вторую, багажную. Она была заключена в пластик. Надпись на ней, сделанная синей шариковой ручкой, предположительно рукой Лона, гласила:

— Возможно, под пластиком имеются отпечатки пальцев Лона, — сказал Боб. — Думаю, они также имеются на замках и на содержимом чехла. Чем их больше, тем лучше. Марти, можно я еще раз взгляну на рентгеновский снимок?

— Конечно. — Марти опять подошел к столу, через несколько секунд вернулся и положил тяжелый темный целлулоидный лист на чехол. Снимок был выполнен в натуральную величину.

— Заднее освещение использовалось? — спросил он.

— Да. Вон там стоит стол с подсветкой. Я его использую, когда делаю иллюстрации для книг.

Марти подвел их к большой металлической раме, на которую опирался квадратный лист матового стекла. Он повернул переключатель, и внутри загорелась люминесцентная лампа. Марти приложил снимок к листу с лампой, и на нем отчетливо проступило изображение содержимого чехла.

Изысканное, ни с чем не сравнимое ложе «Монте-Карло», овальный предохранитель, затвор, ударно-спусковой механизм, ствольная коробка, прорезь затвора, ствол с прицелом — длинной трубкой длиной около тридцати сантиметров, крепившейся над ударно-спусковым механизмом и параллельно ему с помощью древних креплений «рэдфилд» и колец той эпохи; и над всем этим длинная труба с фланцем на одном конце — глушитель «максим». В углу располагались комплект винтов, нечто похожее на свернутый кусок ткани для протирания винтовки и небольшая бутылочка, предположительно, с чистящей жидкостью. В другом углу виднелись очертания трех патронов.

Боб вытащил что-то из кармана и положил рядом с изображением трех патронов. Это был патрон «винчестер магнум».264 с охотничьей пулей с заостренным кончиком весом 140 гран.

— Взгляните-ка вот на это, — сказал он. — Гильзы одного и того же размера. Видите, у пули Лона кончик более тупой, чем у охотничьей. Вот почему он вставил пулю «манлихер-каркано» в гильзу 0,264.

Свэггер вкратце изложил свою версию баллистической фальсификации, лежавшей в основе операции. Возможно, Марти понял суть версии или принял ее на веру. Лицо Ричарда оставалось непроницаемым.

— Стало быть, мы разрешили загадку, — сказал Марти.

— Пока нет, — ответил Боб. — Остается нерешенным вопрос скорости. Если маршрут кортежа президента стал известен только вечером 19 ноября, у них было всего два с половиной дня на подготовку. За столь короткое время подготовить такую операцию было практически невозможно. Они не могли сделать это. И все-таки сделали.

— Ну, тогда вы обязательно разрешите эту загадку, — произнес Марти. — И окажется, что разгадка лежит на поверхности, и ее просто никто не замечал.

— Если она лежит на поверхности и я ее до сих пор не заметил, что это означает? — спросил Боб. — Это означает, что я глупец.

— Думаю, мы уже готовы разрешить загадку, — вставил Ричард. — Вы располагаете материалом, какого прежде не было ни у кого. Поверьте мне. Я занимаюсь этим не первый день.

— Простите, что вы сказали? — спросил Боб.

— Я сказал, что мы уже готовы разрешить загадку. Вы нашли главное. Остальное — детали.

Уже готовы!

— Уже готовы, — проговорил он. — Черт возьми, уже готовы…

На него как будто снизошло откровение.

— О чем вы говорите? — спросил Марти.

— Это последний недостающий элемент головоломки, — произнес Свэггер, он же Брофи. — Я не мог понять, как они смогли подготовиться так быстро. Они уже были готовы выполнить другую работу. У них уже имелся Освальд, подготовлена баллистическая фальсификация, уже прибыл Скотт. Затем судьба послала им подарок в виде Джона Кеннеди, и они не смогли от него отказаться. Это было так легко сделать!

— Так что, можно открывать шампанское? — поинтересовался Марти. — Мне не нужен слишком уж большой повод для того, чтобы поднять тост.

— Рано. Я еще пока размышляю над этим.

— Звучит обнадеживающе.

— Марти, пожалуйста, уберите чехол на место и надежно заприте его, — сказал Боб.

— Непременно.

Марти спрятал чехол в сейф, и они расселись в кресла за кофейный столик. Под стеклянными взглядами животных, погибших около сотни лет назад, они обсудили свои дела — главным образом сроки. Свэггер должен отточить свою версию и записать ее в простой и ясной форме. По мнению Марти, хорошую службу могли сослужить фотографии, поскольку многие американцы понятия не имели, что такое «перезаряжание» и какие компоненты входят в состав патрона. Им пришлось бы постепенно, не спеша, втолковывать версию Боба. На Ричарда возлагалась задача найти специалистов, привлечения которых мог потребовать проект. Тем временем Марти предстояло составить предложение, показать его остальным двум партнерам, дабы они высказали свои комментарии, и затем, с их разрешения, отослать своему агенту. Он считал, что Бобу нужно быть готовым к тому, чтобы отправиться в Нью-Йорк, встретиться с агентом, а затем с издателем и «командой», которая будет готовить книгу к публикации. В процессе этой работы Марти должен составить резюме, и они начали бы переговоры о вспомогательных правах.

Когда все вопросы были исчерпаны, они вышли из дома. Боб полной грудью вдохнул воздух, насыщенный ароматами сосны и дуба. Над головой простиралась необъятная синева неба. Дул освежающий бриз. После старого, захламленного склепа оказаться в этом раю было особенно приятно.

— По-моему, мы с большой пользой провели время, — сказал Марти. — Не могу передать вам, как я доволен. Думаю, самое время откупорить бутылку и поднять тост за Джека, за Ричарда, за успех нашего предприятия и за наше блестящее будущее.

— Мне все еще не верится, что это случилось, — сказал Боб.

— Случилось. Ущипните себя, и тогда поверите.

Они подошли к автомобилю. Обменялись рукопожатиями. Боб спросил:

— Ричард, не возражаете, если я сяду за руль?

— Пожалуйста, никаких проблем.

— Отлично.

Они заняли свои места, и автомобиль тронулся.

Марти смотрел им вслед.

Итак, наконец этот судьбоносный день настал.

Мои киллеры прибыли к месту финального этапа операции двумя днями ранее и затаились там, ничем не выдавая своего присутствия — на тот маловероятный случай, если поместье находилось под наблюдением. Кроме того, они соблюдали радиомолчание.

Тем временем осуществлялся контроль над перемещением приближавшихся к поместью Свэггера и Ричарда. План не предусматривал слежку за ними. Дело было не только в наблюдательности Свэггера. Будучи очень осторожным, он мог сформировать собственную команду контрнаблюдения, или же ее мог предоставить ему его приятель Мемфис из далласского отделения ФБР. Нельзя подвергать успех операции такому риску.

Однако Ричард постоянно держал нас в курсе событий, посылая сообщения электронной почты с помощью iPhone, хотя он и понятия не имел, для чего это нужно. Так, мы знали, что днем ранее они со Свэггером прилетели из Далласа в Хартфорд, арендовали синий «Форд Призм», переночевали в «Холидэй Инн» в Хартфорде, а на следующее утро должны были отправиться в поместье Адамса и прибыть туда в 9.00.

Я испытал большое облегчение, когда в назначенное время от Ричарда пришло сообщение: «Все в порядке, выезжаем».

Во время поездки они были бы вне нашего контроля. Свэггер мог бы обнаружить жучок в салоне. Я также решил обойтись без электронных устройств в доме Марти, поскольку у Свэггера мог оказаться миниатюрный сканер, который сообщил бы ему об их присутствии. К тому же человек, который устанавливал бы подслушивающие устройства в доме, мог оставить следы, а Марти мог заметить их и упомянуть об этом в разговоре со Свэггером. Хуже того, он мог бы принять решение не упоминать о них, и тогда их легко обнаружил бы Свэггер, понял бы, что против него ведется игра, и принял бы контрмеры. Он не должен был заметить ничего, что могло бы вызвать у него хотя бы малейшее подозрение. Я счел слишком рискованным использовать имевшийся в моем распоряжении вертолет, поскольку тот мог бы выдать себя шумом винтов и отбрасываемой тенью.

Меня охватила нервная дрожь. Два часа пути, затем, вероятно, два часа переговоров. Через четыре часа все должно закончиться. Уже, наверное, в шестисотый раз я смотрел «Двойное воздаяние» — великолепный фильм с великим Фредом Макмюрреем и маленькой коварной ведьмой Барбарой Стэнвик. Это помогло мне скоротать время, но до кульминационного момента операции было еще больше часа. Оставалось лишь ждать. Тик-так, тик-так. В это время Свэггер уже должен был находиться в поместье.

Я лежал на веранде, облаченный в дорогой охотничий костюм в стиле Мбонго — в конце концов, это же была охота: высокие башмаки, темно-зеленые брюки и рубашку с погонами и карманами со складками. Наверное, я выглядел нелепо: гардероб Фрэнсиса Макомбера на бодром розовощеком восьмидесятитрехлетнем старике. Правда, по крайней мере на голове у меня не было дурацкой шляпы с полоской из леопардовой шкуры, в какой красуется Престон в фильме. На мне были темные очки, хотя в это время года солнце светит не так уж ярко.

Я взял свою любимую шариковую ручку «Бик» и продолжил мемуары. Неожиданно меня охватила грусть. Сказать по правде, последние несколько недель ведение записей доставляло мне большое удовольствие. Меня вдохновляли воспоминания о наиболее ярких событиях моей биографии, о людях, которых я любил, и даже о совершенных мною ошибках. Я прожил замечательную жизнь. Кто еще трудился так усердно, добился таких успехов и пользовался такой репутацией? А люди, с которыми мне посчастливилось быть вместе? Великий, неподражаемый Лон, необычайно одаренный Джимми с его стальными нервами, Пегги, по которой я так тоскую… Вы были лучшими. Недалек тот час, когда мы встретимся с вами, друзья мои. Правда, не сейчас, и, надеюсь, вы простите меня за то, что я не тороплюсь. Но довольно скоро Хью Мичум воссоединится со своими чудесными коллегами, с которыми он имел честь служить…

В ушах у меня были наушники, соединенные с центром управления, где целая бригада экспертов отслеживала сигналы со спутника, и благодаря этому я имел возможность наблюдать за разворачивающейся драмой в режиме реального времени. Наконец наушники ожили, и я услышал, что мои коммандос зафиксировали приближение автомобиля Свэггера, ненадолго прервав радиомолчание.

— Синяя Команда, это Третий. Вижу клубы пыли на дороге.

— Третий, это Синий Командир, вас понял. Я подтвержу его проезд. Сейчас все должны опустить глаза, не пытайтесь что-либо увидеть, не вступайте в зрительный контакт.

Последовала пауза. Затем в наушниках вновь зазвучал голос.

— Это Синий Командир. У меня есть подтверждение проезда автомобиля, два человека, синий «Форд Призм», знак: Коннектикут, Ромео Виктор Фокстрот 6–5—1. Подтверждение — цель на месте. Пока отбой. В течение часа я отдам команду на проверку оружия.

— Понял, конец связи, — произнесли одновременно три скрипучих голоса, старавшихся заглушить друг друга.

Итак, они были на месте. Очень хорошо. Я лежал и наслаждался открывавшейся передо мной картиной. Вокруг едва слышно шумел лес. Луг, простиравшийся до реки, почему-то ярко зеленел, несмотря на позднее лето. На небе всего несколько облаков. Дул слабый ветерок. Идиллия. Я ждал, почти физически ощущая течение времени, и не осмеливался смотреть на часы, дабы не спугнуть это ощущение.

— Синяя Команда, проверка оружия.

— Синий Командир, это Синий Первый, затвор передернут, прицел проверен.

— Синий Командир, это Синий Второй, у меня тоже все в порядке.

— Синий Командир, этот Синий Третий, я готов.

— Это Синий Командир, полная готовность.

Наступила тишина. Не было ответа от последнего члена команды — пилота вертолета.

— Это Синий Командир, обращаюсь к Синему Пятому, ответьте мне.

— Синий Командир, это Синий Пятый, поднимаюсь в воздух и буду отслеживать переговоры на полицейских волнах. В случае необходимости быстрой эвакуации буду находиться в точке один.

— Синий Пятый, сообщите, когда будете находиться в точке один, поднимайтесь в воздух.

Прошло еще некоторое время.

— Синий Командир, это Синий Пятый в воздухе, нахожусь в точке, контролирую две полицейских волны. Движение на местных дорогах не очень интенсивное. Можете спокойно работать.

— Роджер, Синий Пятый, вас понял, отключайтесь.

Тишина. Тик-так, тик-так. Если бы прокричала птица, я ее не услышал бы. Если бы облако закрыло солнце, я этого не заметил бы. Если бы поднялся сильный ветер, я этого не ощутил бы.

— Синий Командир, я слышал, как хлопнула дверца автомобиля.

— Отлично, Синий Второй, открывайте огонь сразу вслед за мной. Пятый, будьте наготове.

Три голоса одновременно проскрипели «понял».

— Синяя Команда, я вижу, как на дороге поднимается пыль.

Я отчетливо представил Командира Синей Команды с разукрашенным коричневыми и зелеными полосами лицом, лежавшего за пулеметом. Отчетливо представил, как между деревьями появляется автомобиль, освещенный яркими лучами солнца.

— Синяя Команда, открывайте огонь сразу вслед за мной.

В наушниках прозвучала очередь, к которой тут же присоединились еще три.

Когда их поглотил зеленый туннель деревьев, Ричарда словно прорвало.

— Как же все-таки здорово! Мы сделали великое дело! Мы внесем свой вклад в понимание истории, к тому же заработаем денег, и, может быть, немало! И все это одновременно. Но главное, мы любим и уважаем друг друга, и будем продолжать…

Неожиданно Свэггер с силой ударил его локтем в зубы. Голова Ричарда отлетела назад, он закрыл руками рот, и его тело обмякло, словно лишилось сил и в одно мгновение одряхлело. У него оказались выбитыми несколько зубов. Во рту образовалась брешь шириной пять сантиметров, и из нее сочилась кровь, стекая по подбородку.

— Боже мой! Что вы делаете? Как больно! Вы просто сумасшедший!

— Заткнитесь, Ричард, — сказал Свэггер, затормозив. — А теперь ответьте мне: кто стоит за всем этим? Как его зовут, кто он, что ему нужно?

— Я не знаю, о чем вы говорите! — крикнул Ричард, продолжая держаться двумя руками за кровоточащий рот. — Зачем вы сделали это? Вы причинили мне такую боль! Я никогда…

— Ричард, сейчас мы проедем по дороге еще сто метров вперед, окажемся на открытом месте, и пять или шесть ребят изрешетят наш автомобиль из автоматов. Я ударю вас еще раз и оставлю здесь, пока они будут делать свое дело. Они убьют вас, даже не сомневайтесь. Или можете бежать обратно к Марти и спрятаться вместе с этим хвастуном в подвале. У вас есть одна секунда на принятие решения.

Ричарду потребовалось всего полсекунды.

— Я не знаю его имени. Он богат и обладает большими возможностями. Мы связываемся с ним по спутниковому телефону. Я отчитываюсь перед ним, он дает мне инструкции. Чувствуется, это настоящий профессионал. Понятия не имею, кто он такой.

— Этого недостаточно, Ричард.

— Мне ничего не известно о покушении. Он сказал, что ему нужно, чтобы одно издательство выпустило книгу, которая потом будет признана мистификацией, в результате чего издательство разорится, его рыночная стоимость снизится, и его можно будет приобрести вместе с группой других компаний у человека, который ни за что не желает продавать их. Это все, что я знаю, клянусь вам.

— Дайте мне ваш телефон.

Ричард сунул руку во внутренний карман и достал спутниковый телефон со сложенной антенной и протянул его Свэггеру. Его пальцы заметно дрожали.

— Нужно нажать всего одну кнопку. На связи всегда находится он сам. Мне известно о нем лишь то, что он все знает и очень хорошо платит.

— Ладно. Теперь выходите из автомобиля, возвращайтесь в дом, запирайтесь покрепче и не высовывайтесь, пока не прибудет полиция. Расскажите им все, что знаете, иначе рискуете провести остаток жизни в коннектикутской тюрьме.

— Кто вы? — чуть ли не плачущим голосом спросил Ричард.

— Боб Гвоздильщик. И сегодня я пригвозжу всех вас. А теперь убирайтесь отсюда.

Ричард выбрался из салона, побежал назад по пыльной дороге и тут же исчез из вида. Свэггер тоже вылез из автомобиля, быстро направился в лес и через несколько секунд вернулся с сухой толстой веткой длиной около тридцати пяти сантиметров. Потом сел за руль и медленно поехал вперед — со скоростью километров тридцать в час. За поворотом дороги, повторявшим поворот линии прилегающего холма, деревья расступались в стороны, и сумрак отбрасываемой деревьями тени уступал место яркому солнечному свету. Примерно в двадцати пяти метрах от освещенного участка Боб остановился и с помощью руля выправил передние колеса таким образом, чтобы они были направлены прямо вперед.

После этого Свэггер вылез из салона, присел на корточки рядом с дверцей водителя, упер ветку одним концом в основание сиденья, другим — в педаль газа, и нажал на нее рукой. Автомобиль рванул вперед и задел Боба выступом задней дверцы. Он отлетел в сторону, перекатился с бока на бок, поднялся на ноги, повернулся и побежал по дороге назад.

Тут Свэггер услышал очередь, затем еще три, настолько громкие, что они заглушили скрежет разрываемого металла и звон разбитого стекла. Звуки выстрелов раздавались в течение трех секунд, затем внезапно стихли.

Свэггер повернул налево и бросился через небольшую поляну в сторону деревьев. Но за этими деревьями стояли другие, и единственный путь к спасению вел вверх по склону холма.

Свэггер швырнул телефон в кусты.

«Счет закрыт», — подумал он.

Оглядевшись, Боб не увидел ничего, кроме зелени. Нужно решить, что делать дальше, но он не мог сосредоточиться. Обследовал рану в бедре. Крови было больше, чем он ожидал. Возможно, пуля не срикошетила, как ему показалось, а застряла в тканях.

У него не было с собой ни аптечки, ни бинта. Боб снял с себя куртку, свернул ее и приложил к кровоточащей ране, но ткань оказалась бесполезной, быстро пропитавшись кровью.

«Наверное, лучше выйти на дорогу, к людям», — подумал он.

Однако спуск по склону холма с раненым бедром был делом весьма и весьма нелегким. Спустя некоторое время Боб почувствовал, что нога начала неметь, а потом и вовсе перестала слушаться. Однажды он споткнулся и кубарем полетел вниз, раздирая одежду в кустах ежевики и ударяясь о камни и деревья разными частями тела, а главное, головой, и без того уже пострадавшей в результате столкновения с черепом британского майора.

Поднявшись на ноги, Боб прикоснулся рукой к ране. Кровотечение не было слишком сильным, но он ощущал пальцами ручеек теплой жидкости. Спустившись еще немного вниз, он почувствовал, что воздух стал прохладнее, и увидел, как поднимается туман.

Наконец, преодолев бугор, Свэггер вышел на дорогу. Он не помнил, что в какой стороне было, но это уже не имело значения. Ему совсем не хотелось возвращаться в дом, где находились эти двое парней, чьи имена он не помнил и не хотел вспоминать.

Его начал бить озноб. Черт подери, до чего холодно…

Боб поднял голову в поисках солнечных лучей и увидел в плотной завесе крон деревьев широкую прогалину, залитую светом. Он заковылял в ее сторону, упав по пути, и, когда добрался до нее, решил прекратить борьбу с гравитацией и лег прямо в дорожную пыль.

Стало теплее. Спустя некоторое время Свэггер заметил, что к нему кто-то приближается. Попытался подняться, но человек махнул ему рукой, давая понять, что он может не утруждать себя. Боб увидел, что это его отец, Эрл.

— Отец! — крикнул он.

— Здравствуй, Боб Ли, рад видеть тебя, мой мальчик.

Подтянутый и деловитый Эрл, в униформе полиции штата Арканзас — как и тогда, в 1955 году, в последний день его жизни — подошел к нему и опустился на колени. У него было доброе и мудрое лицо героя, и он воплощал в себе все, что только мог любить сын в своем отце.

— Отец, боже мой, как же я скучал по тебе!

— Теперь у нас будет много времени, и ты расскажешь мне обо всем, что увидел в своей жизни.

— Отец, ты…

— Боб Ли, отдохни. Я горжусь тем, что у меня такой сын.

— Я очень старался, отец, потому что не хотел тебя подвести, и…