Я шел мимо маленьких домиков немощеными переулками, мимо тихих палисадников, из которых смотрели на меня анютины глазки. Я в последний раз вглядывался в дома, в крылечки, и теперь они казались мне совсем незнакомыми, удивительными, сказочными.

Вдруг, звеня, появлялся на крыше зеленый петух и, движимый ветром, оглядывал окрестности. Не он ли кричал по утрам кукареку, так настойчиво кричал и будил?

И все дома были разные. У одних окна грустные-грустные, весь дом покосился, будто оперся на щеку и задумался: «Зачем я жил на свете?..» А у других глаза ясные, веселые, с искрами красной герани: «Мы никогда не заплачем, мы никогда не состаримся».

Я вышел на Верхнюю улицу, к Центральному пионерскому клубу. В бывшем молитвенном доме пахло тленом старых книг и гримом драмкружка. На стене висели трубы, на полу лежали барабаны. Печально смотрела на меня ободранная сцена, где в день Парижской коммуны играл я Гавроша. Когда версальцы в сверкающих пуговицах, обернутых фольгой от конфет «Лебедь, рак и щука», ворвались на сцену и пошли на баррикады и коммунары с наслаждением рубили их палками, весь зал в едином порыве вскочил и кричал «Даешь!», пока пожарник с красным тесаком у пояса не бросился на сцену и, размахивая тесаком, не разнял версальцев и коммунаров, которые продолжали драку еще на улице, а потом все вместе пели «Смело, товарищи, в ногу…».

Я шел по длинной Клубной улице, останавливался у витрин и прощался с ними. Вот большие окна типографии. Как всегда, работала печатная машина и без устали, секунда за секундой, клала лист за листом газеты «Плуг и молот».

А школьный двор был тих и пустынен и чисто, до жути аккуратно подметен. У забора сохранились еще ямки для игры в каштаны, и на скамейках под старым дубом были вырезаны знакомые имена.

Я и сейчас вижу этот древний польский дом с островерхой красной черепичной крышей и высокими стрельчатыми окнами, со старым-престарым, позеленевшим деревянным балконом.

Дом стоит над крепостной стеной, вобравшей в себя прибрежные скалы, и кажется, он возник здесь одновременно с рекой и скалами в незапамятные времена.

Цветущий дрок и дикий виноград ползут прямо из расщелин, а наверху, корнями обняв скалу, стоят акация и сирень, роняя в медленно текущую реку снежные и лиловые лепестки.

Будто целое тысячелетие прошло с тех пор, как я пришел сюда в первый раз.

…Я не помню дороги и что случилось по дороге, кого встречал, с кем дрался, во что стрелял из рогатки, а во что из пугача. Помню только, и до сих пор во мне ощущение высокого, светлого дня, насквозь пронизанного красным осенним солнцем, лучами, падающими сквозь желтые листья, и шорох этих падающих листьев, и их вянущий, прелестный, в душу проникающий пьянящий запах. И что-то новое, великое, небывалое. Я иду в школу… Ты идешь в школу… Он идет в школу…

И вот они все тут, еще маленькие, в крошечных кепчонках с пуговкой на макушке, отчаянно рыжие и чернее цыган, с храбрыми, смелыми лицами. Все они тут, все, с кем я вырос, учился, дрался, дружил, кому подставлял подножку и кто мне подставлял подножку, с кем играл в чехарду, в горелки, в красных и белых; у кого списывал задачки и кто у меня списывал задачки; с кем впервые начал играть в футбол, от кого не мог дождаться пасовки и кто от меня не дождался пасовки, потому что сам, сам центр хавбеков, все на пути опрокидывая, хотел забить гол. «Тушуй! Гол! Гип, гип, ура!»

Теперь настежь были раскрыты парадные двери, и видны забрызганные свежей известкой полы, и слышны гулкие голоса маляров.

Старые, до блеска, до белизны истертые чугунные ступени широкой лестницы, длинный коридор, пожелтевшая стенгазета с карикатурой на Керзона, стеклянная дверь в учительскую — все уже не для тебя.

Я долго глядел в широкие окна на одинокие парты и пустой учительский стол перед черной классной доской с кусочком мела. И трогателен был этот кусочек мела.

Как-то не верилось, казалось невероятным, что я уже никогда здесь не буду, что придут другие и сядут за эти парты. И снова на доске появится а+в=а+в. Снова будут бегать и шуметь в коридорах, вызывать друг друга на кулачки, и кричать «куча мала!», и менять марки и перышки, и весной играть в «зеленое». Крикнешь при встрече: «Зеленое!» — и соперник твой днем или ночью должен тут же показать живой зеленый листик или хотя бы травинку, иначе проиграл. И у всех в карманах зеленое, в книгах спрятано зеленое, зеленым исписаны все стены.

…Эта последняя весна прошла стремительно. Она ворвалась в школу горячим солнцем, первыми вербными веточками, первыми подснежниками, грохотом ледохода. Старая школа вся содрогалась на высоком берегу реки.

Прилетели птицы, появились новые яркие ленты у девочек и новые фуражки с лакированными ремешками у мальчиков. Почему-то весна всегда начиналась с новых фуражек. Учителя приходили с букетиками незабудок, девочки гадали «любит не любит», искали в сирени пятерки и глотали на счастье горькие звездочки.

И на какое-то время этот весенний шум, сверкание синего неба, крик перелетных птиц, вечное, всегда такое новое, такое небывалое, такое первоначальное затмило все заботы, и будущее казалось легким, простым, радостным.

И вдруг все в один день кончилось.

Вчера еще были уроки, и большая перемена, и кружок МОПРа, и кружок «Добролет», и кружок «Красный Крест», и смычка с селом, и смычка с заводом, и смычка с Красной Армией.

А сегодня встал утром — и некуда идти. На столе книги, которые уже не нужны. Впереди день, от всего свободный, такой солнечный и какой-то пустынно-звонкий, он стоит там, вдали, над землей.

Что-то кончилось, великое, продолжавшееся долго-долго, как целая жизнь, и будет помниться всегда, как самое светлое, чудесное.

И надо начинать другое, новое, будущее, которое еще не начиналось.

…Я вышел на высокий берег к развалинам старой крепости с низкими кривыми деревьями.

Я стоял и смотрел на тихую, спокойную реку, на дальнюю греблю и мельницу, на белые хатки в зеленых кудрявых огородах Заречья. Там в розовой пыли возвращалось стадо, подгоняемое хлопчиком в длинной холщовой рубахе. Мимо проплывали веселые лодки. И все было как всегда.

Я прощался с рекой, с паромом, с лодками и одинокими мальчишками, сидящими с удочками на камнях. Впервые я подумал, что они будут так же сидеть и завтра и послезавтра. И стало грустно.

Я долго глядел на белевшие в куще дерев колокольни Заречья, на облака, мягкие и пушистые, тоже казавшиеся родными и такими знакомыми и постоянными.

А там, вдали, был парк; я попрощался и с дальним старым парком, с его аллеями и прудами, с его зеленой сумеречной тишиной.

Удивительно, но эту родную, блестящую под солнцем реку, каждый изгиб которой известен, и понятен, и памятен навеки душе твоей, эту реку с остро белеющей на солнце осокой, и теплыми скалами, и костелом на горе, — все это так просто оставляешь! Оглянулся еще раз и пошел. Прошел мимо голубых лодок на берегу, мимо киоска, из окошечка которого, как рак, выглядывает усатый лодочник, мимо густо разросшихся огородов с бузиной.

Эти белые хатки в глубине огородов, сиреневый дым, тихая Росевая улица, и Ксендзовская, и Замковая, где знаешь каждую калитку, каждое окно, каждый вазон с греющимся на солнце бальзамином.

Думаешь ли, чувствуешь ли, что этого уже никогда не будет, что это навсегда, как мираж, однажды явившийся в далеком сне детства?

В саду имени Петровского, под липами, было тихо, сонно. Где-то стучал плотник. На открытой сцене ставили декорации ядовито-зеленого леса.

А я спектакля уже не увижу, и всего, что будет в этом выдуманном лесу, в этом ярко-зеленом, неправдоподобном лесу.

Прощайте, старые липы, прощайте и вы, каштаны!

С громом, высекая из булыжника искры, проехала пожарная команда, и пожарники в касках, похожие на римских легионеров, дули в медные трубы. Жизнь была в зените, а я уезжал…

Вдруг из-за угла выскочил рыжий мальчишка в полосатой тельняшке, тот, ехидный, вечный мой враг.

— Давно я тебя не видел, — сказал он.

— Ну и что? — сказал я.

— Давно я тебя не видел! — повторил он, еще не зная, к чему прицепиться.

Мальчишки, игравшие в кон, спрятали монеты и, заложив руки за спину, ждали, чем все это кончится.

— А что, хочешь под ложечку?

Он весь был еще тут, на улице, а мне уже было все равно. И я грустно думал: «Я вижу тебя в последний раз».

Но он понял это по-своему, и рыжина его зацвела от храбрости.

— Дрожишь?

— А ты не дрожишь?

— Я вот как шарахну!

— А я не шарахну?

И вцепились друг другу в волосы.

И я унес рыжий клок и бросил в крапиву. Гори, гори в крапиве!

На углу Робеспьеровской встретился учитель географии, в панаме, с круглым и твердым животиком, будто он носил под жилетом глобус. Я еще издали снял кепку.

— Ну, что поделываете, молодой человек? — впервые обратился он ко мне на «вы».

— Уезжаю, Дмитрий Семенович.

— Куда же вы направляете свои стопы? — как обычно, высокопарно спросил Дмитрий Семенович.

— Хочу поехать в большой город.

— И что же вы намерены предпринять в большом городе?

— Я намерен работать, — сказал я.

— И какую вы мыслите себе в перспективе работу?

— Я еще не знаю, Дмитрий Семенович.

— Земной шар велик… — торжественно сказал учитель географии. — Желаю вам удачи, Главацкий!

И, постукивая палочкой, в панамке и пенсне на длинном шелковом шнурке, он, учивший нас, что на свете пять континентов и пять океанов, ушел вверх по Робеспьеровской, мимо домиков с красными мальвами, и исчез, оставив меня один на один с этим миром, где пять континентов и пять океанов…

И я пошел домой и стал читать «Джимми Хиггинса» Эптона Синклера. Мне совсем не хотелось читать «Джимми Хиггинса», но с некоторых пор я стал закалять волю, готовясь к будущему, и дал себе слово прочитывать каждый день сто страниц, а если больше, то на следующий день не переходит и не засчитывается.

Сверкал зеленый сад, ворковали голуби, где-то на соседнем дворе мальчишки кричали: «Пас! Пас!»

А я закалял свою волю. Сорок первая страница, сорок вторая…

Сад стоял тихий, нежный. Над цветущим жасмином летали мотыльки.

С каким адским трудом я дотянул до конца. Но только я увидел цифру «100», — какая вдруг явилась сила! Будто открылось второе дыхание.

Теперь, казалось, могу прочитать и тысячу страниц. И какое это было хорошее, сильное, верное, неподкупное чувство, и хотелось его снова пережить, и чтобы оно было всегда.

И я пошел закаляться к Артуру. В то лето Артур — «железный человек» решил стать самым сильным в городе, а если можно, то и на всем земном шаре. Он спал на деревянном топчане, подложив под голову полено, лазил на телеграфные столбы, прыгал с крыш, готовя себя к бесстрашной жизни.

В науках он не был силен, Артур — «железный человек», и на уроках географии, когда развешивали карту полушарий и класс заливали голубые волны океанов, а Макс, первый ученик, горящими глазами впивался в острова, заливы и архипелаги и шептал: «Баб-эль-Мандебский пролив», Артур сидел скучный, и когда его вызывали к карте, он безразлично поглядывал на нее, точно перед ним не весь мир, а просто голубая картинка.

— Покажи острова Кука, — говорил учитель.

Артур долго и мучительно разглядывал карту, краснея, тыкался как слепой в Берингов пролив и в Панамский канал, шнырял по экватору, кидал безнадежные взгляды на Гренландию и на Огненную Землю.

— Вниз, вниз! — подсказывали ему.

— Держи на Новую Зеландию.

Но Артур уже не помнил, где Новая Зеландия. И, наконец бросив карту и избегая взгляда учителя, он смотрел в окно, словно там вдруг появится для него Новая Зеландия.

— Невероятно! — говорил учитель. — Не может найти острова Кука, не знает, где острова Кука! Господи, что же ты будешь делать, когда окончишь школу? Куда ты пойдешь, куда денешься?

Артур со скукой глядел в окно. Но по сильному, равнодушному к словам учителя лицу, по широкой груди, крутым налитым плечам было видно, что слова учителя его мало беспокоят, что он думает роскошно прожить на свете и без островов Кука.

Когда я пришел, Артур — «железный человек» стоял посреди двора и закалялся. Он медленно обливал себя из ведра холодной колодезной водой: вылив одно ведро, взялся за второе.

С крыши на него смотрели голуби, вокруг стояли куры и гуси, а козел, глядя на него, дрожал и тряс бородой.

Потом Артур стал в позу и согнул руки. Бицепсы вздулись, как два футбольных мяча, а торс его в это время покрылся тонким стальным панцирем мускулов. Артур мигнул, и мускулы стали перекатываться, как яблоки, по груди и по животу.

Все это он проделал молчаливо, с достоинством, доказывая самому себе свою силу.

После воды он закалял себя огнем. Он зажег спичку и подержал на огне палец, не поморщившись от боли.

— Давай и я.

Артур молча зажег спичку. Я подставил палец, но тут же отдернул. Я еще не был закаленным.

— Терпи, — сказал Артур, — знаешь, как придется терпеть!

— А то не знаю, — сказал я.

И мы стали оба закаляться — и ходили на руках вниз головой, и лазили на телеграфные столбы, и прыгали с крыши на крышу, и, наконец, смотрели друг на друга в упор, воспитывая силу взгляда, — и закалялись так до самого вечера.

Удивительные эти мальчики! Когда ходили в школу, все как будто были одинаковые, все с книжками, тетрадями, пальцы испачканы чернилами. А теперь вдруг оказалось — все разные: им только четырнадцать-пятнадцать лет, а у каждого уже своя, особая, отличная от других жизнь, свой характер, свои никому не известные, непонятные и только им нужные и интересные занятия. И ничто уже не связывает вчерашних товарищей по школе.

На самой окраине города, у кладбища, в большом, зеленом, похожем на луг дворе, посреди которого паслись коровы, козы и бегали жеребята, в кустах жимолости приткнулась к забору развалюха с нахлобученной на самые глаза ржавой, с цветными заплатами крышей. Именно здесь, в этой норе, жил Пират, Летучий голландец, Последний из могикан, Сократ, прозванный… «Сократ Сорвиголова». У него были длинные, закинутые назад, иссиня-черные индейские волосы и раскосые, безумные, горячие глаза, видевшие джунгли и невыносимые тропические закаты.

В школе все знали: Сократу снятся бизоны и мустанги.

— Как, тебе не снятся мустанги! — кричал Сократ. — Что же тебе в таком случае снится?

Все мальчики приносили с собой в школу на завтрак яблоки и сливы — плоды украинских садов, Сократ приносил сушеные финики.

Сверкая раскосыми глазами, он шептал: «Там джунгли, там лианы, там слон Тибо и крокодил Арго…»

Он начитался Луи Буссенара, Жаколио и Густава Эмара, жил в выдуманной стране и не замечал извозчиков на улицах, волов, которым кричали «цоб-цобе», не слышал паровозных гудков и песен за рекой и говорил на каком-то диком, неистовом языке ковбоев и охотников за скальпами.

Он заходил на бригах и парусниках во все заливы, и проливы, и лагуны мира, бродил с караванами по пустыням от миража к миражу и звал нас всех с собой.

Брызгая слюной, Сократ рисовал картину скачки диких мустангов, когда пыль стоит до луны, и неизвестно, что это: бегут ли мустанги или сорвалась с цепи сама земля. Обещая всем лассо и ковбойские шляпы, он звал мальчиков на спины диких мустангов, скачущих с развевающимися гривами в высоких и колючих травах пампасов, сквозь самумы к кровавому закату.

Но я никогда не мог как следует привыкнуть к Жаколио и Луи Буссенару, никогда не мог до конца, весь поселиться в прериях и пампасах и, забыв все на свете, с лассо гарцевать на мустанге.

Пока читал, углубившись в тонкие, зеленые, прилипчивые, как смола, выпуски «Библиотеки приключений», я еще кое-как держался за гриву мустанга, раскаленный ветер дул в лицо, и я изнывал от зноя и опасностей чужой, неведомой жизни. Но стоило только кому-то свистнуть на улице, залететь голубю в окно или ветру принести запах расцветающего жасмина, как живое ощущение действительности возвращало меня на родную тенистую улицу.

Давно Сократа уже не видно было ни на скалах, ни на футболе, ни в саду Петровского. Он сидел в своей библиотеке, невидимый из-за книг, и читал, читал. Говорили, что теперь он перечитал всего Эптона Синклера, и Джека Лондона, и Теодора Драйзера.

Мальчишки и девчонки приходили к этому заброшенному домику с искривленным, как старый башмак, крыльцом, которое перестало быть крыльцом к дому, а совсем отделилось от него и шагнуло куда-то вперед. На этом самостоятельном крыльце и происходила выдача книг по копейке за книгу в день.

Сократ отрывался от очередного тома и рассеянно спрашивал:

— Про что?

Мальчик неуверенно топтался.

— Про индейцев, про скальпы? — спрашивал Сократ.

— Уже, — говорил мальчик.

— Ник Картер, Нат Пинкертон, — привычно предлагал Сократ.

— Уже.

— Может, «Ключи счастья»?

— Сам читай, — обиженно отвечал мальчик.

— Ну, тогда «Тарзан».

— Ого, вспомнил!

— А что же ты хочешь?

— Давай, что сам читаешь.

— Я читаю «Десять дней, которые потрясли мир», — гордо говорил Сократ.

— И я хочу «Десять дней, которые потрясли мир», — так же гордо отвечал мальчик. — Что я, хуже тебя?

Помню длиннющего, тощего, с длинным, низко опущенным носом паренька, в большом белом отцовском картузе. Когда учитель вызывал: «Попков!» — мальчики, веселясь, кричали: «Попков-Попков!»

Этот Попков-Попков все летние дни проводил в суде.

Мальчики читали «Железную пяту», шагали на ходулях, катались на карусели, смотрели «Мистер Вест в стране большевиков», а Попков-Попков высиживал длинные судебные заседания, трепетно слушал допросы свидетелей, прения сторон и последнюю речь подсудимого. Он терпеливо ждал в прокуренных коридорах конца совещания судей, с удовольствием вставал при крике: «Суд идет!», с упоением слушая приговоры. Мальчики, увидя на улице его белый картуз, еще издали кричали: «Суд идет!»

Он и у себя на улице, в старом темном сарае, проводил суды, настоящие суды, где был комендант суда, прокурор и товарищ прокурора, был защитник, был подсудимый, были прения сторон и была совещательная комната за поленницей дров.

— Суд идет! — объявлял комендант и зачем-то свистел в свисток.

Попков-Попков появлялся за колченогим столом с папкой «Дело». Вводили подсудимого, который ухмылялся, глядя на Попкова-Попкова.

— Фамилия? — холодным голосом спрашивал Попков — Попков.

— Не скажу, — капризно отвечал подсудимый.

— Подсудимый, отвечайте на вопрос, — тем же холодным голосом говорил Попков-Попков.

— Ну ладно, скажу, — хихикал подсудимый. — Пуриц-Шмуриц.

— Имя? — спрашивал Попков-Попков.

— А, еще имя говори! — нудно тянул подсудимый и, глядя в потолок, фантазировал: — Имя, ну пусть будет Али Баба.

— Местожительство? — продолжал допрос Попков-Попков.

— Будто не знаешь? — говорил подсудимый.

Наконец Попков-Попков приступал к делу.

— Подсудимый Али Баба Пуриц-Шмуриц, признаете вы себя виновным?

— А в чем? Ты скажи, в чем, я и признаюсь!

— Подсудимый Али Баба Пуриц-Шмуриц, вы обвиняетесь в том, что украли кролика.

— Дудки, — говорил подсудимый, — не крал я кролика. У кого я крал кролика?

— Комендант, введите свидетелей, — приказывал Попков-Попков.

И были свидетели, которые сами, своими глазами видели, как подсудимый Али Баба Пуриц-Шмуриц тащил за уши кролика, и у кролика были красные-красные глаза.

И были свидетели, которые, наоборот, в то же самое время плавали с подсудимым под водой и ловили раков.

Наконец объявлялся приговор:

— Обвиняемый Али Баба Пуриц-Шмуриц приговаривается к десяти годам заключения.

— А хоть к двадцати! — откликался подсудимый и показывал суду и зрителям фигу.

Помню еще странного очкастого мальчика Бибера. Днем и ночью бродил он с книгой, с одной и той же толстой-претолстой книгой, где все страницы от начала до конца испещрены были цифрами и формулами, и ни одному мальчику в городе непонятно было, как ее можно читать без принуждения, а он ее читал не отрываясь, точно «Монте-Кристо».

Бибер не был первым учеником, нет, он долго считался даже последним учеником и сидел на камчатке.

— Ты что же, Бибер, молчишь? — говорила «естествозначка». — Я тебя спросила: сколько тычинок у настурции?

— Когда мне это не интересно, — отвечал Бибер.

Но зато Бибер быстро, молчаливо, прямо молниеносно решал задачи. В первый раз на письменной арифметике учительница, когда он через минуту протянул ей тетрадь, рассердилась:

— Занимайся своим делом.

— Я уже решил.

— Что решил?

— Задачу.

Она взглянула на тетрадку. У нее вытянулось лицо.

— У тебя что, ключ?

— Какой ключ? — не понял Бибер.

— Ключ от задачника Евтушевского. Что ты притворяешься?

— Вы что от меня хотите? — рассердился Бибер.

Она молча пошла к его парте, а он, ошеломленный, стоял у учительского стола и оттуда смотрел, как она роется в его парте и ищет какой-то ключ. Учительница молча вернулась, села за стол, взяла задачник, отчертила ногтем:

— Вот, решай при мне. Макс, иди сядь на последнюю парту, дай ему место.

Макс, первый ученик, еще дуревший над задачей, взглянул на учительницу, встал и ушел со своей тетрадкой и измазанными в чернилах пальцами на камчатку.

Бибер сел на первую парту, прочитал задачу, взялся за перо, но вдруг поднялся.

— Ты что?

— Не буду.

— Что, не можешь?

— Могу, но не буду.

— Почему же ты не будешь?

— Не верите — и не надо.

— Я хочу тебе поверить. Очень хочу, — сказала учительница.

Бибер посмотрел в ее глаза, молча сел и что-то быстро на обложке стал подсчитывать, а через минуту протянул тетрадь. Учительница взглянула.

— Тебе, наверно, надоело сидеть на камчатке одному?

— Нет, я буду сидеть один.

Он пошел назад, к своей последней парте, и толкнул первого ученика, не добившего задачку.

— Вытряхивайся!

Этот Бибер теперь ходил по улицам в башмаках с всегда развязанными шнурками и читал толстую книгу, битком набитую формулами. Внезапно присядет на крылечко или на камень, потом, как лунатик, неизвестно отчего встанет, неверным шагом идет, продолжая читать свою цифровую книгу, наталкиваясь то на стекольщика, то на спящую на дороге кошку.

Вокруг Бибера жужжал, кричал, бесился мальчишеский мир, играющий в мяч, в горелки, в чехарду. Вдруг из какого-то двора вылетит мяч, сорвет с Бибера шапку. Он на минуту остановится, взглянет, отчего и почему упала шапка, поднимет, почистит, наденет и снова пойдет. А если мяч подкатывал к самым его ногам и он хотел по нему ударить, то, размахиваясь, обычно не попадал в него, и все вокруг кричали «мазун!» и продолжали играть.

— А про что тут написано? — интересовались даже старики.

— Про все! — загадочно отвечал Бибер и жестом как бы обнимал всю вселенную — и землю, и солнце, и невидимые днем планеты.

За ним бежали собаки и маленькие мальчики, дразнили его, покручивая пальцем у виска: «Тронутый». Но Бибер не обращал на них внимания, останавливался у забора и мелом быстро набрасывал формулы. А потом мальчики долго стояли и молча рассматривали эти сумасшедшие цифры, и когда они уходили, то еще оставались собаки и, недоумевая, нюхали написанное мелом.

— …Отцу родному купил! — клянется на углу, у театра «Экспресс», Жменя, мальчик с заячьей губой, расхваливая папиросы, разложенные на висячем фанерном лотке.

Никто уже и не помнил его настоящего имени. Жменя и Жменя. Что попадет в его кулак — уже не упустит. Жменя был в школе последний ученик, пропащий ученик.

— Так на сколько раньше приходит пароход из пункта А, чем из пункта Б? — спрашивал учитель.

Жменя смотрел на учителя с иронией.

— Ну, не решил? — осведомлялся учитель.

— Есть мне время этим заниматься, — отвечал Жменя.

Но зато он был первый биток. Король! Он выигрывал у мальчиков не только монеты, но и пуговицы, даже крючки от штанов, которые тут же прятал в ржавую жестяную коробочку. И мальчики уходили домой, придерживая штаны, и с суеверным ужасом оглядывались на Жменю, как бы он и их не спрятал в свою ржавую коробочку…

— Папиросы «Зефир»! — выкрикивает Жменя. — Махорка «Верчун»!

— Купец, сюда иди! — зовет со своего поста Фогель, единственный в городе милиционер, похожий своей длинной седой бородой на бога Саваофа.

— А зачем? — отвечает Жменя.

— Что, каждый день я тебе буду говорить и каждый день ты меня будешь спрашивать — зачем?

— А что такое? — так же спокойно отвечает Жменя, не двигаясь с места.

— Скоро ты возьмешь патент?

— Я не возьму патент.

— Как не возьмешь? — кричит Фогель и уже берется за свисток.

— Я сегодня в последний раз торгую папиросами, — отвечает Жменя.

— А чем ты завтра будешь торговать — монпансье? — спрашивает Фогель.

— Я совсем не буду торговать, я буду работать.

— Где же ты будешь работать? — интересуется Фогель.

— Я буду работать на пятой госмельнице, я буду помощником мукомола, — сообщает Жменя.

— Ну хорошо, чтобы я тебя больше не видел, помощник мукомола, — отвечает Фогель и отворачивается.

Жменя пробегает мимо него.

— Папиросы «Графские»!.. Папиросы «Коминтерн»!..

В это время Валька Хлородонт, прозванный так за ярко-белые зубы, красавчик Валька в штанах гольф и берете ездит по городу на велосипеде «БСА» и говорит: «Ультра!», «Экстра!» — и, по слухам, собирается в Америку или даже в Монте-Карло.

А Френк никуда не собирается — ни в Америку, ни даже в другой город. Френк — мальчик с молчаливым, темным взглядом, который можно было бы назвать угрюмым, если бы не его серьезность и светившийся в нем ум.

В те времена он казался мне могучим существом. Никто никогда не видел, чтобы Френк сидел над книгами и зубрил, раскачиваясь как во время молитвы. Он открывал учебник и, казалось, сразу, одним взглядом, прочитывал страницу и запоминал ее навеки. Перелистав несколько заданных страниц, он закрывал учебник и принимался за свое.

Он всегда читал не те книги, которые читали все. Я ни разу не видел у него в руках Жаколио или цветную, с полумаской обложку Ник Картера. У него всегда были какие-то другие книги, со сплошным, густым шрифтом, без картинок и заглавных завитушек. Он обычно приносил их за пазухой и на уроке читал.

— Френк, о чем я сейчас говорил? — спрашивал его учитель обществоведения, от которого в памяти остались лишь нахмуренные черные, угольные брови.

Френк вставал и спокойно повторял, о чем рассказывал учитель.

— А что ты, Френк, читаешь?

— Книгу.

— Какую книгу?

— Книгу.

— С тобой договоришься! — Учитель подходил к парте и брал книгу в руки. — А ты ее понимаешь?

— Понимаю.

— Ну, читай, но только не на уроке.

Френк несколько минут глядел на учителя, но потом снова опускал глаза в книгу.

Теперь Френк выписывал «Полиглот» и все, какие есть на свете, проспекты и самоучители: как научиться фотографии, стенографии, игре на гармони, игре на балалайке, и ораторскому искусству, и слепому методу печатания на машинке, и даже разговору глухонемых. Но у него не было ни фотоаппарата, ни гармони, ни балалайки. Он мог учиться только ораторскому искусству и, подражая Демосфену, выходил на берег реки и, держа во рту камушки, кричал над рекой. Френк говорил, что всего добьется и до всего дойдет своей собственной головой. И я ему верил.

На тихом крылечке горела лампа. Свет ее падал на цветущие кусты роз, и белые, алые, желтые, чайные — все они теперь были одного, голубого цвета. А там, дальше, был сад. Темный сад шумел таинственно, и казалось, под светом звезд в нем совершалось что-то удивительное.

Ветер приносил лепестки, такие легкие, эфемерные… Или это были ночные мотыльки? Они вились вокруг лампы и улетали в мир ночи, и на смену им прилетали новые. Что влекло их? Завораживало пламя, или, может, они хотели узнать, что это такое — жужжащее, огненное, и, облетая вокруг лампы, как вокруг планеты, вдруг с размаху ударялись о стекло и падали мертвые, со звездной пылью на обожженных крылышках.

— Господи! Куда и зачем ты поедешь? — снова спросила мама.

Я молчал, а она долго смотрела на меня, как бы привыкая к мысли об отъезде, как бы прощаясь со мною.

Не я первый уезжал из этого дома. Не я открывал этот путь.

Помнится, давным-давно, когда я был совсем маленьким мальчиком, однажды ночью уезжала старшая сестра — худенькая, желтая, наголо остриженная после тифа, похожая на хлопчика.

На печи насушили черных сухарей, и в зеленый чемодан, на самое дно, словно жемчуг, положили несколько кусков рафинада.

В ту темную, непроглядную ночь, когда шел дождь, когда на улице кричали «кто идет?», и где-то стреляли, и где-то пылал пожар, мы пешком шли на вокзал.

Гудение перрона, заросшие, дремучие дядьки в дегтярных сапогах, стонущие под кулями, из которых струилась мука или пшено, и жирные, визгливые, закутанные в платки бабы, прижимающие, как дитятко, к груди зеленые бутыли керосина или самогона, с огромными мешками, которые тоже казались живыми мешочницами, а может, и были ими, только оборотились на всякий случай мешками.

Все это галдело, кричало: «Караул! Ратуйте!», визжало, царапалось и, отталкивая друг друга, старалось продвинуться вперед, ухватиться за поручни вагонов, лезло в окна, облепило, как мухи, со всех сторон вагоны — на крышах, в тамбурах, в окнах, на привязанных к вагону досках в виде малярной люльки.

Устроившись, тотчас же начинали резать хлеб и сало, колупать крутые яйца, жевать, и грызть, и запивать молоком из больших бутылей, дымить цигарками, хохотать над всем на свете и особенно над теми, которые остались там, внизу, на земле.

— Аврал!

Кто-то высокий, сильный, грудь — в патронташах, поднял сестренку на руки, и она по плечам, как по доброй лестнице, поднималась все выше и выше, пока кто-то не подхватил ее и усадил на крышу вагона.

Играла гармонь. Пели «Яблочко».

И все покрывал хриплый, усталый рев паровоза, грохот расходившихся вагонов, ветер движения, ветер времени.

…А потом в жаркий, пыльный полдень уезжал брат. Парень в линялой буденовке и велосипедных крагах накрепко перепоясался военным ремнем, прицепив старую, пустую, растерзанную кобуру, и, нахлобучив буденовку, сказал:

— Ну, поехал.

И ушел пешком, один, по крапиве, по пустырю, мимо старых фиолетовых будяков, и долго-долго маячила буденовка за подсолнухами Курсового поля.

Паровозы пели нежными голосами, пели, как девушки.

Потом от него приходили издалека письма, письма с хрустящим песком, пахнущие сказочными плодами, со звучными словами: «Кушка», «басмач»…

И больше его никто и никогда не видел.

Но ко всему этому привыкли. А я был самый младший. Никто не думал, что и я могу уехать так скоро, так невыносимо скоро, и я скажу: «Я уезжаю».

Пришел Фунтиков, въедливый, заносчивый старичок с философическим лбом, очень любивший сладкий чай и беседы на темы мировой политики.

— Ну, дождался-таки, Чжан Цзо-лин? — закричал Фунтиков еще от порога.

Много лет его коньком был Ратенау. «Ну что, убили-таки Ратенау?» — спрашивал он при встрече. «Убили», — отвечали ему. «А что я вам говорил?» И хотя он этого никогда не говорил, но уходил с видом победителя, пророка и ясновидца. И в своем собственном мнении и во мнении других он был знатоком международных перипетий.

Теперь его коньком был Чжан Цзо-лин.

— Ох и не хотел бы я быть на месте Чжан Цзо-лина! — сказал Фунтиков, усаживаясь за стол и принимая от мамы чашку чая, и долго крутил головой, как бы отказываясь от роковой судьбы Чжан Цзо-лина.

— Что будет, что будет? — сказала мама. Она всегда так откликалась на все международные события.

— И в такое время ты задумал ехать, — сказал Фунтиков, словно между пиковым положением Чжан Цзо-лина и моим предстоящим отъездом была прямая связь.

— Желает в большой город, — ответила за меня мама.

— А что, в маленьком уже жить нельзя? — спросил Фунтиков, взял в зубы кусок сахара и спокойно, с удовольствием стал пить чай.

Допив до дна, он спросил:

— И почему в наше время никто не уезжал? Помните, чтобы в наше время кто-нибудь уезжал, кроме байструков?

— В наше время нет, в ихнее — да. У каждого свое время, — примирительно ответила мама.

— Нет, никому даже и в голову не приходило уезжать, — говорил Фунтиков. — Люди рождались, сосали соску, учили азбуку, таблицу умножения и еще что-то нужное и совсем ненужное, а потом что они делали? — Фунтиков, задав вопрос, осторожно подставил под кран самовара стакан, налил его до краев и лишь после этого продолжал: — Потом они женились, пили по вечерам чай с вареньем — малиновым или вишневым, если бог послал, а если нет, то и без варенья было хорошо, с селедкой пили чай, но жили там, на той же улице, где сосали соску. А теперь им нужно ехать туда, где другие сосут соску. В чем дело? Вы можете мне объяснить?

Не дожидаясь ответа, Фунтиков взял в зубы кусок сахара и принялся за второй стакан.

Снова стало тихо.

— Нет, нет, — сказал Фунтиков, допив и этот стакан. — Я бы на вашем месте его не пустил.

— Как же можно его не пустить, когда он хочет уехать, — сказала мама.

— Мало ли что он хочет! А завтра он захочет зарезать человека, так вы ему нож дадите?

— Но ведь другие едут?

— Мало ли что другие едут, другие начнут дома поджигать, так вы и ему спички дадите?

— Но ведь он едет не дома поджигать.

— Вы слушайте меня, — сказал Фунтиков, — я тоже убегал из дома, и мне хотелось дома поджигать и людей резать, потому что они были богаче меня. Я все знаю, я через все прошел и все вижу насквозь. Держите его, пока не поздно, держите под замком, а то его тюрьма под замок спрячет.

— Господи, что вы говорите!

— Я знаю, что я говорю, — спокойно ответил Фунтиков. — Быть ему в кутузке, я вам гарантирую. — И, как бы утверждая гарантию, он между прочим снова подставил стакан под кран самовара.

— Никогда не поверю, чтобы он сделал что-то плохое, — сказала мама.

— Вы не верите, — сказал Фунтиков, — и он не верит, и я вам скажу по секрету, я тоже не верю, а все-таки будет так, а не иначе.

В это время пришел дядя Симон в длинной полотняной толстовке, с огромной, тяжелой, грубой, висящей на руке суковатой палкой.

На пороге он вытащил большой клетчатый платок, аккуратно его развернул, с жестокой силой обхватил свой могучий толстый нос и затрубил, сообщая, что пришел. Оттрудившись, он так же аккуратно сложил платок, спрятал его в карман толстовки и тогда уже сказал:

— Ну так здравствуйте. Тут, говорят, кто-то уезжает?

Это был мощный, вспыльчивый старик с серьезным и важным лицом седого попугая и крутыми железными плечами грузчика, чуть согбенными, словно все, что он в жизни перетаскал, еще давило на него.

Когда он сел, стул под ним заскрипел.

— Ну, так что вы скажете? — спросил он, положив на стол тяжелые, заскорузлые, узловатые руки, похожие на черепах.

Руки-черепахи притягивали меня, и я не мог оторвать от них глаз.

— Вот люди говорят, — сказала мама, — пусти мальчика, а его в тюрьму посадят.

— Кто это говорит? — закричал дядя Симон. — Покажите мне этого человека!

Лицо у него было такое решительное, что казалось, он сейчас скомандует: «Взяли! Подняли! Разом! Понесли!»

Фунтиков, успевший за это время допить третий стакан, ухмыльнулся:

— Ну, я этот человек. Смотрите.

— А кто вы такой, чтобы давать советы? — кричал дядя Симон.

— Не кричите, я не глухой.

— Вот что, — сказал дядя Симон, — не будет по-вашему. Все равно уедет. — И, повернувшись ко мне, закричал: — Только не учись на писаря, не учись на кассира!

— Плохо, плохо, — вздохнул Фунтиков, с наслаждением принимаясь за очередной стакан чая. — Так плохо, что хуже и быть не может.

Мне все это надоело.

— Ну ладно, — сказал я. — Пока!

Я тихо подошел к низкому, косому, смутно освещенному окошку, закрытому бурьяном. В бурьяне точно барышни, забредшие в толпу крепких пыльных степных мужиков, стояли ромашки в белых шляпах и заглядывали в окошко. Николка, подросток с кривым плечом, сидел склонившись над столом, зачарованный радиосхемами, которых я никогда не понимал.

Я постучал в окно. Николка не сразу услышал, медленно возвращаясь из мира радиосхем, потом внимательно посмотрел в окно.

— Ой, батьку не разбуди. — Он открыл окно.

Нынешние подростки посмеялись бы над этим черным ящиком, сколоченным из дощечек и опутанным проводами.

«Анод», «катод», «эбонит» — эти слова кружили мне голову.

— Есть контакт? — спросил я.

Пружина коснулась волшебного, светящегося во тьме серебристого кристаллика детектора, и черный ящичек тотчас же ожил. Послышались жалкие мышиные писки, затерянные и барахтающиеся в мировом эфире, молящие о помощи и внимании.

— Чуешь? — говорил Николка, прикладывая к моему уху теплую черную раковину наушника, из которого звучало: «Та-ти-та-та… Та-ти-та-та…»

— А кто это? — спросил я.

— Это СОС!

— А чего они хотят?

— Они хотят, чтобы их спасли.

— А где они?

— В океане.

Та-ти-та-та… Та-ти-та-та… — пела морзянка тревожно, просяще. — Та-ти-та-та… Та-ти-та-та… И было такое чувство, будто они обращаются к нам, именно к нам, от нас ждут помощи.

— А их спасут? — спросил я.

— Неизвестно.

Ворвалась какая-то музыка, какие-то веселые музыкальные фразы без начала, без конца. Потом снова, как пулеметом, прострочило: та-ти-та-та… та-ти-та-та. Все звонче, все выше и с такой надеждой и такой обреченностью!.. И вдруг все оборвалось. Погибли или, может, спасли их…

Теперь яснее стали другие шумы и звуки. Я прижимал к уху наушник, жадно вникая в эти шумы, свисты, трески, прилетевшие из молчаливых, бесконечных, торжественно-таинственных звездных пространств.

Это крохотная, невесомая пружинка, прикасавшаяся к чудесному кристаллику, связывала нас, сидящих в маленьком, забытом всеми домике, со всем бушующим миром, и казалось, я мог разобрать шум океана, и прибой, и грохот поездов, и крики газетчиков в далеких городах, и пушечную пальбу на неведомых войнах.

— Опять сидишь с цацками? — спросил из другой комнаты хриплый голос.

Николка не отвечал.

— Что же, ты хочешь быть умнее других?

Он опять не ответил.

— Ой, доиграешься! — И тотчас же вслед за этим послышался храп.

А мы еще теснее приникли к наушникам.

Сквозь треск, свист и азбуку Морзе, которая неизвестно чего хотела, неизвестно что терпеливо и настойчиво требовала, вдруг как свет, прорвался очень ясный и чистый голос. Я взглянул на Николку, он на меня, и мы оба уставились на черный ящичек, на нежную стальную пружинку, высекающую из серебристого кристаллика этот человеческий голос.

Как же это может быть? Откуда, из каких глубин ночи прилетел он к нам?

И хотелось крикнуть: «Мы слышим! Говори! Говори!»

Мы слушали и слушали, даже не разбирая слов, только звук голоса. Для нас это был голос самого бога, не того, который в шесть дней и ночей сотворил мир и теперь сидел в раю, отдыхая на пухлом белом облаке, а голос той тайны, которая была в каждом зеленом листике, в каждом ярком цветке настурции, в каждом желтом стручке акации, в каждой падающей звезде, в каждой букве книги и в каждом человеческом слове, — во всем том чудесном, новом, бесконечно разнообразном мире, который открывался нам беспрестанно, беспрерывно, каждый день, каждое утро и вечер, наяву и во сне, всегда, в каждую минуту нашего жадного отроческого существования…

Я вышел на улицу под кроны деревьев. Как тиха, бесконечна, от века постоянна была эта тьма! Где-то далеко стучал колотушкой ночной сторож, извещая, что ничего не случилось, все спокойно, все как всегда.

Я взглянул на звезды. «Они всё видят, всё знают». Оказывается, этот глухой, темный и такой одинокий мир полон был голосов, плача, смеха, криков тревоги, и никто этого не знал, не ведал, только он один, этот мальчик с кривым плечом и умными, грустными глазами, сидевший в этой ночи, в жалком, наполовину зарытом в землю домике.

— Интересно, — сказал Николка на прощание, — какие мы будем через много-много лет — вот ты и я? И что вообще будет на свете?..

Я все помню тот летний вечер, с тихим звездным небом, бесшумными деревьями, улегшейся теплой пылью дороги и одинокими огоньками домов, когда вдруг заныла душа, будто проснулась от спячки детства.

И, глядя в звездное небо, вдыхая напоенный мятой воздух, я вдруг почувствовал, как куда-то так рвануло сердце, что впору было схватить его рукой. Очевидно, все соединилось в этом порыве, в этой тоске — и прочитанные книги, и газеты того бурного времени, и томительное безделье дней после школы, и гудки паровозов, которые слышались по ночам, длинные, тоскливые…

Эта бездонность, улетающая куда-то в дальние миры, и эта тишина, в которой так поразительно далеко слышно, так гулко все отражается — скажешь слово, звякнет цепь на колодце, простучат копыта, и где-то откликнется и возвратится, и ударит в грудь, и позовет за собой. И все, все говорит, что есть где-то другой мир, великий, бесконечный, и его нужно завоевать, и все это я могу, и все в моих руках.

«Клянусь, — говорил я сам себе, — я пройду через все (через что придется пройти, я не имел никакого понятия), я буду сильным». Я сжимал кулаки, и слезы восторга и умиления лились по моим щекам. И так, с заплаканным лицом и сжатыми кулаками, я шел, подымая босыми ногами теплую пыль.

Подул ветер, летели лепестки, где-то упала в стороне или мигнула зарница. А я клялся, и плакал, и глотал эти горькие, горячие святые слезы.

Во тьме не видно было цветов, но слышен был их сильный, дурманящий запах, холодный и приторно-сладкий. Запахи были так перемешаны, так густы, что кружилась голова.

Во тьме мерцали чьи-то глаза, и кто-то у самых ног урчал. Это Жучка. Она терлась о ноги, и скулила, и просила обратить на нее внимание.

А ночной сад затаился… На клумбе спали настурции, спали под камнями лягушки, спали на листьях божьи коровки.

Я шел по дорожке меж темных деревьев. Где-то проснулась и заплакала птица. Что там произошло, в полночном саду, отчего сразу закричали несколько птиц? Умер кто внезапно или, может, им приснилось страшное? Они кричали печально и страстно, и вдруг все затихло.

Новый месяц вышел на середину неба и повис над садом, прищурив глаз, будто искал что-то оброненное им в высокую, глубокую траву.

В эту ночь я сплю и не сплю. Все вокруг сквозь зеленую волну, прозрачное и немое, колышется и проступает медленно и туманно, как на цветной переводной картинке.

…Стою на Ксендзовской скале, и там, внизу, очень далеко внизу, ужасно далеко внизу, черная, как железо, вода.

Тяжелые волны бьются о скалы, шевелятся зеленые мохнатые водоросли. А посередине реки как ни в чем не бывало спокойно плывут по воде белые облака, будто ты не стоишь на скале, будто тебе не надо прыгать в эту далекую, темную, жуткую воду.

Закрываю и быстро открываю глаза — все равно страшно. Вот там мирные белые хаты Заречья, и у берега гуси, как только что выпавший снег, и хлопчик с кнутом гонит коров на водопой, и ему не надо прыгать со скалы.

Никого нет вокруг, никто не увидит, как ты ушел, никто не узнает об этом. Но ты-то знаешь, ты-то будешь всегда знать! И смотришь в воду, широко раскрыв глаза. Никогда вода не была такой темной, глубокой и зловещей. И никогда так не тянула к себе. Ну, закрой глаза, соберись с силами, отодвинь на миг от себя этот черный загадочный омут!

Теплый ветер овевает голую спину и вздувает волосы. С закрытыми глазами глубоко-глубоко вдыхаю сколько есть сил.

И уже не думая, не рассуждая, не разглядывая — гоп-ля! И, не успев почувствовать отчаяния и страха, лечу в воду, и все в глазах переворачивается вверх дном, иду сквозь синюю воду все вниз, резко вниз, сквозь зеленые шевелящиеся водоросли, как сквозь сон. Сколько же можно так идти вниз? А потом, как футбольный мяч, лечу все вверх и вверх, с раскрытыми глазами, вертясь бесконечно, иду вверх. И сначала вокруг темно-синяя, а потом зеленая вода, в которой сам себе кажешься лягушкой, а потом желтая и розовая и, наконец, голубая.

И вдруг ударяет по глазам сверкание полдня, зелень ив, синева неба. Вокруг ослепительные скалы и ярко-белые от солнца хаты Заречья. Ах, как хорошо, что решился, что прыгнул! И ничего страшного, честное слово, ничего страшного!

И лезешь снова на Ксендзовскую скалу, и уже без раздумья, сразу — гоп-ля! А потом и на Голову и, наконец, на самую высокую, на Монаха, — выше нет. А если бы была выше, то и с нее бы прыгнул, столько сил и азарта у сердца, преодолевшего первый страх! И бежишь по тропинке меж скал, размахивая руками, и громко кричишь, полный солнца, речной прохлады, удали.

А если еще там, на дорожке от костела, появится девчонка, то уж не знаешь удержу: «Смотри! Смотри!» И даже дико: неужели это ты боялся? Неужели это тебе вода казалась страшно далекой? Так это же пустяки, это же так близко, так достижимо.

— Гоп-ля!..

Я просыпаюсь от колокольного звона. Светит солнце, распевают птицы. Но что-то произошло. Что-то должно произойти.

Сегодня я уезжаю.

Старые, истрепанные, залитые чернилами, со смешными рожицами книги. Такие дорогие, до боли близкие, чудесные, знакомые каждой страницей, каждым рисунком.

Я стал перелистывать их. Старая география с картинкой папуаса с серьгой в носу, которого уже наверно нигде на земле не было, кроме этой книги. И «История» с графическими фигурками древних египтян. И «Физика» Цингера с магдебургскими полушариями, которых никак не могут разнять скачущие в разные стороны упряжки бешеных коней.

Я аккуратно сложил книги стопкой, как будто на день, на месяц, как будто вернусь к ним.

Не может человеческое сердце вот так, сразу, отлучить себя от всего бывшего с ним. Не может свыкнуться с расставанием на веки вечные. Ведь подспудно, в самой тайной глубине, верится, что еще встретишь близких людей, которые умерли, сядешь со всеми за стол под зеленой фарфоровой лампой, и все будет как прежде.

Я ходил вокруг дома. Я помнил, как его строили. Я помнил, как рыли землю и укладывали фундамент — серые глыбы камня, а потом клали бревна, в пазах торчала желтая пакля и пахло стружками.

А потом на крыше стучал кровельщик.

Дом вырос на моих глазах, и кое-что я о нем знаю.

Вот в этом углу, под окном, где я играл в «принца и нищего», я был принцем и нищим, разбойником и сыщиком, извозчиком и его конем, я был матросом, пожарником.

Я поднялся по скрипящей лестнице на чердак, и теплый, затхлый уют охватил меня. Я присел на полосатый матрац с торчащей пружиной. Я глядел на старенькие сандалии, запыленные, сбитые и исцарапанные в футбольных матчах. У них был обиженный вид. Что они тут будут делать без меня? И что тут вообще будет без меня?

Я выглянул в чердачное окошко и увидел дальние голубятни, дворы, и сады, и сиреневые поля. Прощайте!

Я прошел по двору, я обошел все закоулки, все потайные, памятные места. Я подошел к старому камню у ворот: «Ты знаешь, что я уезжаю?» Он смотрел на меня, серый, молчаливый, иссеченный всеми ветрами и дождями, и, кажется, понимал все и сочувствовал.

Я остановился у сирени, недавно так чудно пылавшей. «Когда ты в будущем году расцветешь, я буду далеко».

Сирень тихо шумела всеми листьями, словно вздыхала, и в глубине души казалось: она не зацветет без меня.

А сизые голуби летали высоко над крышами, продолжая свою голубиную жизнь, и вдруг садились на карниз и сердито, недовольно о чем-то бурчали…

Пришел прощаться Артур — «железный человек». Странно было, что он оставался. «Что же он будет тут делать, как будет жить? На что ему тут эти бицепсы?»

Перед тем как прощаться, Артур зачем-то покрепче затянул пояс, потом сбил кепи на затылок и небрежно сказал:

— Ну, счастливо!

Мы обнялись и расцеловались.

По щеке моей покатились слезы. Первый раз в жизни я прощался.

— Ну, не будем плаксами, — сказал Артур — «железный человек». В его глазах также стояли слезы.

Он еще раз покрепче затянул пояс и сказал:

— Салют!..

Я смотрел в окно, как он шел по улице, чуть раскачиваясь, коренастой, сильной походкой, вдоль высокого забора, через который мы лазили за яблоками в сад мельника. Вот он поднялся на гору, мимо трех тополей, где мы играли в чехарду. Он уходил. Спина все раскачивалась. Так он и не оглянулся. В последний раз мелькнула спина, хлястик на куртке, кепка на затылке. Он завернул за угол и исчез.

Тихо появился Миля, мальчик в плюшевой курточке, с пунцовыми щеками, по прозвищу «Миля — золотая рыбка».

У него был аквариум с каменным гротом, и пока все мальчики занимались мировой революцией и футболом, Миля был занят только своими зеркальными рыбками. Купит рыбку и целыми, днями не сводит с нее глаз и кормит ее, пожует хлеб и кинет рыбке, и смеется, и плачет, и молится над ней, и ночью, кажется, золотой рыбке и Миле снится один и тот же сон.

— О, как я тебе завидую, — сказал Миля.

— Так поедем вместе.

— Нет, что ты, нельзя. — Миля нагнулся и понюхал цветочек.

— Почему же нельзя?

— Папа не пустит, мама не пустит, — уныло ответил Миля.

— А ты убеги.

— Что ты! — Он покрутил шеей, точно я накинул на него лассо, потом вынул гребешок и причесал свои шелковистые, мягкие, вьющиеся волосы. — Нельзя, совсем нельзя. Они с ума сойдут. Ты себе представляешь?

Дед, как всегда, сидел раскачиваясь над старой, растрепанной, желтой книгой, читаной и перечитанной. В комнате пахло свечными огарками и прахом.

— Дед, я пришел, — сказал я.

— Кто это пришел?

— Это я.

— Я не вижу, кто это «я»? — закричал дед.

Весь он состоял из тряпья, бороды, табака и хлебных крошек, запутавшихся в бороде. Окровавленные его глаза были суровы и беспощадны. Ему теперь было все равно, на чью голову призывать проклятия, лишь бы их выкрикивать. И говорил он одними проклятиями.

И теперь он, не разобрав, в чем дело, зачем меня привели, зачем я стою перед ним без шапки, стал визгливо кричать:

— Почему я дожил до этого позора? Пусть небо упадет на землю, пусть земля закроет мне глаза, чтобы я всего этого не видел!

Я тихо сказал:

— До свидания, дедушка.

А он страстно бил себя в тряпичную грудь и витийствовал.

В эти последние минуты — все еще перед глазами, но как будто уже не связано с тобой, как будто стоит вдали, неживое, нарисованное. Улица с поникшими в солнечной тишине акациями, пыльным подорожником, старыми, выцветшими афишами кажется скучной, рыжей, неинтересной, и ты уже стыдишься ее: «Как я мог тут жить!»

Скрип подвод, и лай собак, и глухой стук движка там, за рекой, на сахарном заводе, и медленные, ленивые облака. Душно, душно, тоскливо в этой пустынной, заунывной тишине!

Странно, что есть люди, которые вот сейчас, никуда не торопясь, стоят на улице и, словно приклеенные друг к другу бородами, беседуют о чем-то своем, мелком, суетливом, или, привалившись к забору, просто смотрят вдаль и щелкают семечки, или делают еще что-нибудь бессмысленное и ненужное, — сейчас, когда скоро поезд и вообще всему, всему конец.

Приехал извозчик Дуда. Залаяли собаки. Я вышел с желтым баулом. Я был в фиолетовых обмотках и кепи с наушниками, чтобы и зимой было тепло. Соседки собрались у ворот и стали удивляться: ведь он только что бегал с рогаткой и свистком, ведь он только вчера кокнул окошко, а сегодня — смотрите: уже в кепи и с баулом, стал пассажиром! И грустно покачивали головами. Чем это еще кончится, не может же это, в конце концов, хорошо кончиться!

А извозчик Дуда, который видел столько отъездов и приездов, столько прощаний и встреч, — извозчик Дуда, сидя на козлах и скрутив из газетной бумаги толстую, как самоварная труба, цигарку, затянувшись, рассуждал: «Скольких я увез, скольких я привез — и никто еще не пожалел, что уехал и приехал».

Дуда время от времени вытягивал и крутил над клячами длинный сыромятный кнут и кричал: «Тпру, скаженные!», хотя смирные бокастые лошадки стояли как парализованные.

— Тпру! — кричал Дуда, дергая вожжами, чтобы оживить их. — Я уже вижу, вам хочется скакать сломя голову. Имейте терпение, пока люди попрощаются и наплачутся. Ничего!..

Раскидистые яблони и высокие груши глядели из сада, кусты малины казались поникшими и скучными в полуденном солнце. Все, все разрывало сердце, и так было всего жаль. И одновременно — еще более огромное, всесильное чувство отъезда, предвестие того, что ждет там… Наверно, задохся бы, если бы вдруг сказали: не надо, останься, живи здесь всегда, на этой пыльной, теплой улице.

Сколько раз это уже было, сколько раз повторялось тут и на всем свете.

Ничего я этого не знал. Для меня это было в первый раз, и казалось, что впервые, впервые в мире уезжаю я. Я уезжаю, а все остаются. Неужели они остаются? И смотришь на эти старые, постные лица: «Неужели вы остаетесь тут навеки?» И не веришь в это, а веришь в какую-то иную, путешествующую судьбу всего на свете.

Скорее, скорее уехать! Все казалось, я опоздаю, все казалось, там начнут без меня и закончат, и будет новая, великолепная жизнь, а я останусь ни при чем.

Гудел гудок на железной дороге.

— Ну что, уже наплакались? — спросил извозчик Дуда.

— Наплакались.

Дуда поднял кнут:

— Но-о, скаженные!

И сразу поднялся крик прощания, залаяла Жучка. Неожиданно тронулся фаэтон и загрохотал по булыжнику. Жучка бежала рядом, глядела на меня и мне показалось, что она плачет. Или это были мои слезы?..

До сих пор я ездил бесплатным пассажиром на запятках фаэтона, и вот впервые для меня катился фаэтон. Для меня покрикивал извозчик Дуда, стреляя в воздухе кнутом, и бежали, поднимая пыль, помахивая хвостами, клячи лошади.

Маленькие, светлые хатки в зелени огородов, оранжевые подсолнухи, прямо глядевшие в лицо солнцу, бесконечно сверкающее кипенье листвы.

О, как странно, что, уезжая, вот в эти последние минуты, когда все уходит назад, исчезает в пыли, уплывает на веки вечные, только бы и смотреть, смотреть вокруг во все глаза, а ты думаешь: скорее, скорее!

— Ну что, будешь скучать? — спросила мама.

— А что ему скучать? — отвечал за меня извозчик Дуда. — Что ему скучать, он свою цацку найдет. Но-о, безумные!

И бегут, бегут извозчичьи лошадки, пегие, домашние, помахивая хвостами.

Когда выехали в поле, извозчик притих, я сидел на козлах, овеваемый полынным ветром. И, провожая, кричали кузнечики, кричали со всех сторон, со всех травинок, неистово, с дрожью.

А там, уже вдали, — башня водокачки, и желтое здание вокзала, и на путях — красные вагоны. Надвигалась станция — это удивительное, особое, как бы наделенное иной жизнью место на земле, где совсем другой воздух и от приближения к которому так щемяще дрожит сердце.

— Тп-р-ру! Приехали.

Он появляется неожиданно, жарко наплывая всей железной широкой грудью, весь в пару и одышке.

Он останавливается со скрежетом, и пыхтит, и злится, что задержали его по дороге, задержали, когда он только разбежался, и ждет тебя, сердитый, горячий, запыленный в пространствах земли.

— Как же ты там будешь один! — спросила мама, и глаза ее стали жалкими. Она всхлипнула и взяла мое лицо в свои теплые руки и долго, мучительно прощально глядела, будто в первый и последний раз, будто прощалась со всеми видениями и надеждами.

А дядя Симон говорил:

— Раньше ты носил короткие штанишки и учился в школе, а теперь у тебя длинные штаны и ты уезжаешь на поезде.

— Мальчик, мальчик мой! — как в бреду, бормотала мама.

— Какой же он мальчик, — насмехался дядя Симон. — Смотрите, это же самостоятельный человек!

И он с силой крепко хлопнул меня по спине так, что «самостоятельный человек» осел под тяжелой ладонью грузчика.

А мама все твердила:

— Мальчик… мамочка…

«Ах как стыдно!» Я пытался высвободиться из ее рук и бормотал:

— Ну не надо, мама! Зачем? Прошу тебя! Как тебе не стыдно!..

Нет, ей не было стыдно, ей не было бы стыдно, если бы вдруг собрался весь мир и смеялся над нею. Она не отпускала меня, и все глядела, и, касаясь горячей, мокрой от слез щекой, рыдала.

А я чувствовал только одно: скорее бы уж уехать, чтобы все это кончилось.

В вагоне было жарко, тесно и пахло политурой и селедкой. Меня прижали к окну.

А дядя Симон в последний раз напутствовал:

— Смотри же, ты сначала съешь яички, потом можно колбасу, а уж под самый конец, когда все съешь, берись за снежинки. Не забудь! — И безнадежно махнул рукой: «Я ведь знаю, он начнет со снежинок».

Гудит гудок. В нем голос всех уезжающих и прощающихся, тоскливый голос всех увозимых неизвестно куда, и он кричит и кричит, выворачивает душу наизнанку. И хочется побежать и остановить, чтобы никогда-никогда больше никто не уезжал, а все были тут всегда, рядом.

Буфера ударили друг о друга, загрохотали колеса, и мир сдвинулся с места.

На перроне все сразу закричали, замахали платками. Летали галки и тоже кричали — шумные станционные галки, привыкшие к встречам и прощаниям.

Медленно, нехотя проплывал старенький желтый вокзал, у которого стояли извозчики с кнутами, потом багажная тележка с хромым кладовщиком Исидором, вокзальные осокори с темными вороньими гнездами. Провожающие бежали рядом с поездом.

И когда я увидел в окно тщедушную фигурку матери, мне стало стыдно всего, что я думал. «Неужели я такой бесчувственный?» И захотелось сказать ей ласковое, доброе слово.

Дальний был этот поезд, много было людей в его вагонах, но только одного меня она видела, и долго, долго, сколько можно, глаза ее следили за мной, и я видел только ее, маленькую, покорную, с платочком в руке, которая все уменьшалась и уменьшалась и потом слилась со всей толпой на перроне и исчезла совсем.

Я надолго забывал ее, не вспоминал, не писал писем годами. Все как-то было некогда, все в жизни захватывало что-то другое. Но на войне, тогда, когда тонул в болоте, именно ее вспоминал. «Мама», — говорили губы. Переднею каялся с тоской, что мало помнил, мало писал, мало любил. Горько плачет сердце мое, что не ездил в гости, не рассказывал ей о своей жизни, о своих делах, о своих обидах и боли. Кто на всем свете так близко, так бескорыстно принимал бы все в свою душу? Дни и ночи слушала бы она не уставая! Но поздно, поздно. Далеко на склоне горы, на виду сухого, песчаного чужого города, ее могила. Я был там недавно. Растут на могиле седые одуванчики.

Ах, как черствы мы стали, как иногда беспощадно несправедливы! Птица и та должна была бы закричать от боли, если бы с ней так поступили. А она молчала, и любила, и все прощала.

Вдали мелькнул купол белой церкви, поманили Бровары своим красно-кирпичным пивоваренным заводом, и все пропало за косогором. Один миг казалось, что все это сейчас снова вернется, и будет всегда стоять перед глазами, и не надо будет прощаться.

На переезде у голубого домика два человека пилили дрова. Какая-то баба с гусем в корзине шла по косогору, не обращая внимания на поезд. Из лесу вышли дети с кузовками. Я жадно оглянулся. «Никто из них не знает, что я еду в поезде». Они оставались здесь со своей жизнью, они шли к себе домой, а я уезжал.

Паровоз кричал прощально. Ветер нес синие космы паровозного дыма, и все быстрее и быстрее, отворачиваясь от меня, плыли куда-то в сторону луга, поля. Приближалась река со светло-соломенной песчаной косой и соснами на берегу.

Я приник к окну. Никогда я не видел этого моста, поезд пройдет, и я снова его не увижу, и он будет жить один, все один. И было отчего-то жаль его.

Проплыла мимо окна первая станция, Устиновка, с деревянным перроном и несколькими зеваками, провожавшими поезд. Так вот она какая, Устиновка, о которой столько слышал, которая была где-то за тридевять земель, куда ходили по грибы, как в другое царство! Как быстро она пришла, и ушла, и исчезла, и нет ее! И было такое чувство, что сидишь на месте, а мир, набирая бешеную скорость, летит мимо.

Паровоз гудел беспрерывно, неистово, настойчиво: ве-зу-у!.. И все уходило назад, назад.

В стороне от дороги, в глубине полей, зажглись огоньки. Кто там жил? Что делал? О чем думал?

Когда стало совсем темно, и кондуктор зажег толстую оплывшую свечу, и запахло этой грустной свечой, мир как бы исчез, остался только этот грохочущий темный вагон с огарком свечи и странными тенями.

Неужели сегодня еще был сад, и малина, и турманы, и свист, и почтальон в зеленой фуражке, принесший журнал «Детские всходы»?

На больших вокзальных часах было только девять часов вечера.

Где-то впереди гудел паровоз, расступались поля и леса, клочья белого дыма, клочья лесного тумана врывались в открытое окно. И совсем рядом проходили синие ели и светлые березы, блестящие от только что прошедшего в лесу дождя. Сумеречный, освещенный одной дымной свечой вагон качал до головокружения. Я лежал у окна и жадно вдыхал холодный, сырой воздух, резкий, рваный ветер движения, и это придавало мне силы, и я сжимал зубы, чтобы не расплакаться.

О, как рано мы уезжали, не изведав всей прелести семьи, любви матери, общения с сестрами…

Постепенно говор в вагоне стих, вагон спокойно заколыхался, убаюканный темными полями, светом дальних звезд.

…Как странно вдруг проснуться ночью! И этот шатающийся вагон, дрожание свечи в фонаре, непонятные тени, сонный говор, и вдруг грохот, такой грохот, точно попал в землетрясение. Потом снова проносятся огни, тревожно освещая вагон. И снова тьма, тьма… Только постепенно начинаешь различать деревья, поля, дальние огоньки.

Куда же, куда же ты несешься вместе с ночью, полями и лесами? Для чего все это нужно и что это такое?

Впервые ты остался один на один с этим беспощадным грохотом и неумолимым временем.

В детстве я очень хотел быть курьером.

Я знал одного мальчика, который стал курьером Особого отдела бесстрашной 45-й дивизии товарища Якира.

У него была буденовка с большой малиновой звездой и настоящие красноармейские обмотки, ярко-зеленые, заколотые английскими булавками. Но больше всего поражал и удивлял парусиновый портфель.

Юный курьер, щелкая замком, открывал портфель и вручал повестку с большим лиловым штампом и давал расписываться в толстой, прошнурованной шпагатом и скрепленной огромной сургучной печатью разносной книге.

— Распишитесь яснее, вот тут, — официально говорил он.

И после, выйдя из учреждения, он с удивлением разглядывал длинную и витиеватую писарскую подпись, дул на нее или посыпал песочком, чтобы поскорее просохла.

И я тоже ужасно хотел быть курьером Окрфинотдела, или Окрнаробраза, или Окркомхоза, хотел как свой проходить по темным, длинным, прокуренным и гудящим как ульи коридорам, всегда полным народу, заходить в залы, где стрекотали машинки и трезвонили полевые телефоны и комиссары в кожаных куртках допрашивали бандитов и дезертиров и приговаривали к высшей мере наказания.

И когда наконец в нашем доме поселилось крохотное учреждение, я немедленно взялся за дело.

В освещенной луной сумрачной комнате с заляпанными чернилами столами и косыми местечковыми стеклянными шкафами, набитыми бумагами, стояла значительная, государственная тишина, энергично пахло штемпельной краской и со стены добродушно глядел на меня Август Бебель.

Слышно было, как грызут мыши. Я не знаю, нравилось ли им то, что они нашли теперь вместо булки и колбасы в этих шкафах, только они работали азартно и в писке их не чувствовалось жалобы.

На стене висел громоздкий, похожий на голубятню телефонный аппарат. Я осторожно снял трубку и приставил к уху. Гул пространства, какие-то шумы, заглушенные звонки, голоса. Я почувствовал себя включенным в этот мир. И, крепко прижимая к уху трубку, я слушал и слушал, жадно вникая во все шумы, голоса, в электрический напряженный гул.

— Аллё! — прошептал я.

Писк усилился, будто кто-то прорывался ко мне, но не мог преодолеть пространства.

— Аллё, кто сообщает? — закричал я, подражая комиссару.

— Ты с кем там балакаешь? — крикнул дед.

Я притих. Но вызванные мною силы ожили там, в телефоне. Перебивая друг друга, заговорило сразу несколько тревожных голосов, точно искали кого-то чужого, который ворвался в их мир, и я, успокаивая их, шептал в трубку: «Свои, свои». Ах, как я хотел быть своим! Больше всего на свете я хотел быть своим!

И еще я хотел быть круглым сиротой и жить в приюте.

В далеком переулке, у самой реки, в запущенном монастырском саду, где дорожки заросли высокой, густой травой и лопух разросся как пальма и полным-полно улиток и муравьев, в старом, позеленевшем доме с белыми колоннами поселился детский приют.

Мрачные сводчатые монастырские кельи, где шепотом разговаривали с богом, огласились пронзительными, восторженными криками сирот, собранных со всех сел и местечек, и вместо монахов в черных сутанах из ворот выходили строем босые мальчики в серых бумазейных костюмчиках.

Все у приютских было новое: и картузы, и барабан, и сверкающий горн, и рубахи с большим клеймом, у некоторых даже было по два клейма, как раз на спине, где выпирали лопатки, и на штанах была печать. Я и печатям завидовал: они придавали пацанам какую-то значительность, они говорили, что их учитывают, и это имело особое значение для меня, которого никак не учитывали.

Среди приютских был один стриженный под нуль, с твердыми желтыми желваками. Непримиримый ко всем и во всем, он захватил и никогда никому не давал барабанные палочки. Когда выступали в поход, он ударял в барабан, запевать мог другой, на это он не покушался, но барабан был его. И надо было видеть, как он выступает впереди строя, подымая пыль босыми ногами, запрокинув голову и торжественно, клятвенно опуская палочки и весь с головы до ног подрагивая в такт своим палочкам, беспрерывно и неутомимо рассыпая дробь, чувствуя, что он главный и без него не будет ни строя, ни марша, ни песни.

Ах, как я ему завидовал, этому бледному, рябому мальчику со злыми желтыми желваками на скулах! Как я завидовал его выстраданному сиротскому чувству превосходства и уверенности, что теперь он самый главный и самый важный на земле.

Еще я очень хотел быть беспризорным. Они приезжали на случайных поездах «бис», ютясь где-то под вагонами, в рваных шапках, черные, босые, смелые, и рассыпались по улицам и базарам. Они перелезали через заборы, сидели на деревьях и прямо с веток ели яблоки и груши, их боялись даже окликнуть.

Я завидовал их кличкам — Маркиз, Журавль — и словам «клифт», «шкеры».

Они ночевали на баштанах, под звездами, играли засаленными, угольными колодами карт, где валеты имели угрюмый, разбойничий вид и дамы все похожи на цыганок, а короля они звали «старик». И они умели ловко взрезать арбуз, так, что высыпалось сразу все розовое, сладкое, сахаристое нутро, ели с хрустом и хохотали над всем на свете.

И я завидовал их свисту, смелости и ночевке на баштанах, под звездами.

Время шло, и, как все мальчишки, я хотел быть водовозом и зимой в ледяных латах, тяжелым шагом идти за серебряной от инея бочкой. Все собаки лают, и все ворота со скрипом отворяются, и отовсюду идут со звенящими ведрами.

А потом я хотел быть грузчиком, крепким, коренастым, краснорожим, белым от муки, и тяжело шагать от мельницы сверху вниз с кулем на спине, по мосткам, по земле, тоже белой, утрамбованной, к огромным фурам, запряженным битюгами, тоже белыми от муки.

А время шло. И я уже хотел быть газетчиком.

О, запах газетной экспедиции! Дорожный запах только что сгруженных рогож! Как живые вываливаются пачки и шуршат листы, бросаются в глаза крупные ярко-красные буквы — «Вести мировой революции». Как заманчиво бегать с газетами по солнечным улицам после дождя, перепрыгивая через лужи, через потоки, и первым возвещать: «Всеобщая забастовка в Англии!»

Но больше всего в те времена я завидовал Севе.

Сева был могучий, словно отлитый из железа, квадратный паренек. Под его шагами скрипели половицы и звенели плитки, если пол был выложен плитками. Всегда он ходил чуть пригнув голову, словно говорил всем встречным: «А ну, только тронь, я тебе покажу!» И когда он шел вот так, пригнув голову, то редко кто мог устоять на месте и не уступить ему дорогу.

И вот этот упрямец Сева ходил теперь по улице в кепке блином и черной сатиновой косоворотке, запыленный железной пылью механической мастерской.

— Сева, покажи людям мозоли, — говорили мальчики.

— Однако же, — отвечал Сева и охотно выворачивал свои сильные, цепкие, как ухват, руки. И мальчики с восторгом нащупывали маленькие, твердые, как орехи, бронзовые мозоли.

— Настоящие! — шепотом говорили мальчики.

— От рашпиля, — небрежно сообщал Сева.

Рашпиль!.. От одного этого слова дрожь проходила по спине.

— И французским ключом работаешь?

— Первым делом, — отвечал Сева.

— И кусачки есть?

— А что, зубами?

— И кронциркуль?

— У мастера одалживаюсь, — говорил Сева.

— А. какой у тебя разряд?

— Ну, покедова! — обрывал Сева, считая слишком большой роскошью для нас разговор о разрядах. Иногда он еще говорил: «До свиданция».

И уходил раскачивающейся походкой металлистов и моряков, небрежно заложив в карманы длинных брюк свои мозолистые руки. Но мальчишки не отставали от него, они шли по пятам и старались поставить свои сандалии в след Севы, зорко наблюдая все происходящее с ним.

Однажды вечером, когда первые созвездия появились в небе, как гроздья акации, Сева вышел гулять. Он был весь с иголочки: в новой апашке и новом кепи, руки в карманах новых, торчком стоявших коленкоровых брюк, и скрипел новыми лимонными, еще не расхоженными сандалиями «Скороход». Сева вышел на угол, где стояла торговка семечками. Он не спросил почем, а только, набычившись, сказал:

— Два. И имейте в виду — с верхом!

Старая бабка наполнила два больших стакана — один стакан черными семечками и один стакан белыми, тыквенными. И все видели, как Сева вынул новый вишневый кошелек, выудил оттуда монету и, не торопясь, заплатил.

— Дай тебе бог миллион, — говорила бабка, — дай тебе бог царевну!

Но Сева уже давно шел по длинной Комиссаровской улице мимо свежевыкрашенных заборов, независимо лузгая и выплевывая шелуху.

— А что, Сева, получка? — спрашивали встречные, оглядывая его новый костюм и новую кепку.

— А не видите? — отвечал Сева.

Направляясь к саду имени Петровского, Сева остановился у тележки мороженщика с пятью огромными, похожими на артиллерийскую батарею банками, в которых было розовое, лимонное, зеленое и даже какое-то фиолетовое мороженое, и, так же набычившись, приказал:

— Из всех! И имейте в виду — с верхом!

Мороженщик, поглядев на его новую кепку, застучал ложкой и, выбирая из всех банок, под конец щедро запустил ложку в последнюю, положил с лихвой и вручил Севе столбик, похожий на радугу.

— С получкой, Сева!

— Понятно, — отвечал Сева, с азартом принимаясь за вафлю.

Покончив с мороженым, он облизал пальцы, подошел к освещенному окошечку кинокассы и угрюмо сказал:

— Первый ряд.

— Большая получка? — спросила кассирша, выглядывая из кассы, как ворон из гнезда.

— С меня хватит! — отвечал Сева.

И, предъявив билет контролеру, скрипя сандалиями по золотому песку аллей. Сева пошел туда, где скоро засверкал волшебный зеленый свет.

Что было дальше, я уже не видел, потому что висел на заборе и глядел поверх голов на безумную, неправдоподобную скачку Гарри Пиля.

Но с тех пор я с утра уходил на пустынный, заросший колючками двор, где в заброшенном ветхом сарае уместилась маленькая механическая мастерская, заваленная всяким ржавым хламом, старыми ведрами, примусами, мясорубками.

На вывеске был изображен кудрявый господин с паяльником, чинящий огромный, как самовар, шипящий примус.

Но сам хозяин, как это часто бывает в жизни, совсем не был похож на свою вывеску. Маленький, горбатый, с красноватой всклокоченной бородкой, он подымал очки и обычно меня спрашивал:

— Ну, что тебе, мальчик, надо, и что ты, мальчик, сюда ходишь без зазрения совести?

Я жадно вдыхал нетленный, крепкий дух железа. Как это нужно было сейчас мне! Я смотрел в огонь горна и слушал, как сопит насос.

И когда запускали старый токарный станок, жужжала трансмиссия, шуршал чиненый и перечиненный, сшитый из кусков, с бурыми заплатами бронзовый ремень, — из-под резца ударял фейерверк искр и ползла скрежеща мокрая, сверкающая стружка. Я стоял, глубоко ощущая металлический ветер индустрии, и старые велосипедные спицы казались мне спицами машины времени.

Вот что-то дрогнуло в воздухе, и гудок 5-й госмельницы загудел. Сначала тихо, робко, просяще, а потом, разрастаясь, все набирая силу, поплыл над садами, над сонными, поросшими крапивой пустырями, над всем зеленым, тихим, всем светом забытым городком, улетая куда-то далеко-далеко в поле, заполняя своим гулом весь воздух, все окрестности, все расстояние от земли до неба; и вот уже самый воздух гудит, и, вибрируя, зовет куда-то, и говорит, что есть мир другой, огромный, где шумят машины, трансмиссии.

Я стою и слушаю гудок. Я вдыхаю, впитываю его всеми силами, и мощный, подымающий сердце гудок уносит меня. Какая в нем горловая мощь, какое обещание труда и честной, чистой, смело завоевывающей себя жизни!..

Когда я проснулся, поезд стоял на узловой станции.

Звонил колокол, и все наполнено было пыльным солнцем.

Я пошел к киоску и купил свежую, еще пахнущую мокрой типографской краской газету «Киевский пролетарий». Потом выбирал в корзине спелые, сочные, горячие вишни.

— Выбирай, выбирай, хлопчик, все как куколки! — говорила баба.

Потом я долго стоял у паровоза, ел вишни и наблюдал его мощную, горячую, в белом пару работу.

Ах, как звонили станционные колокола, как пели, долго, истошно, ненасытно, предвещая приближение к большому городу.

В веселом и ярком свете утреннего солнца на дальних холмах возник белокаменный город. Розовые утесы домов летели навстречу, поворачивались, кружились, долго бежали рядом с поездом, будто звали нас остановиться, и поглядеть в их открытые окна, и поговорить с людьми.

А поезд гудел и гудел, и все перед ним расступалось, и он с громом ворвался в черную путаницу путей, и неожиданно выплыло огнедышащее депо со стадом живых, горячих паровозов на темных маслянистых путях.

Носильщики в белых передниках с большими медными бляхами, агенты в красных экстренных фуражках, встречающие и провожающие, праздничная, возбуждающая суета большого шумного вокзала — все сразу хлынуло на меня.

Народ повалил из поезда, и, стиснутый со всех сторон, я медленно двигался в живом потоке через перрон, через душные, воняющие хлором и портянками вокзальные залы, когда вдруг чья-то грубая рука схватила меня за воротник.

Надо мной стоял верзила, и у него была как бы двухэтажная голова: маленькая, куполообразная дынька завершала мордатое лицо с твердыми мельничными скулами и каменным подбородком.

— Где взял чемодан?

— Это мой.

— Рассказывай сказки!

— Но это мой.

— Рассказывай басни!

— Пусти! Не приставай! Цаца аккуратная! — заговорили вокруг.

И толпа, подхватив меня, вынесла на просторную, залитую солнцем привокзальную площадь, полную движущихся трамваев, перезвона, автомобильных сирен, крика извозчиков, сидевших высоко на козлах, натягивая поводья, причмокивая, сбивая шапку на затылок, зазывая седоков.

— Подросточек, а подросточек! На дутиках!

Я стоял на мосту путепровода, под которым бежали поезда. А там, внизу, в голубоватом тумане, в гигантской прозрачной чаше гудел непонятный, загадочный город…

Я прислушался. Это был тот невнятный, но глубокий, всеобъемлющий гул большого города, который так волнует, сотканный из миллионов звуков, грохотов, голосов, не утихающий ни днем, ни ночью, будто поезд в вечном движении. Иногда вырывался котельный грохот железа, резкий свист, удар колокола, крик человека.

Какая тайна, какая могучая сила в этом издалека долетающем, охватывающем все это пространство печальном прибое? Что ждет меня?

— Ты зачем там торчишь? — спросил прохожий старичок.

— Надо, — сказал я.

— Это что тебе, игрушки — с моста прыгать? — сказал он.

— А кто вам сказал, что я хочу прыгать?

Старичок покачал головой, пошел, а потом обернулся и снова покачал головой.

Я зашагал в своей большой кепке и фиолетовых обмотках, с желтым баулом по длинной и многолюдной улице. Я не чувствовал ни страха, ни одиночества. Я шел в этой радостной сутолоке, среди зеркальных витрин и удивительных, разноцветных вывесок. Я хмелел от яркого восходящего солнца и ликующего шума.

Я выбирал какое-то лицо в толпе, или на пороге лавки, или в открытом окне дома: «Ты всегда тут живешь и уже не удивляешься?»

Постепенно меня все больше и больше захватывал городской гул, созданный из движения народа, шарканья тысяч ног, трамвайного звона, цоканья копыт, храпа коней и жужжания больших вентиляторов в подвальных окнах мастерских и кондитерских, — та особенная, возбуждающая атмосфера большого города, которая вызывает желание жить и жить и радоваться жизни.

— Эй, сегодня То-Рама! — крикнул мальчишка, стоявший у афишной тумбы.

— А кто это такой? — спросил я.

Мальчишка уставился на меня:

— Гляди, не знает, кто такой То-Рама!

Я смолчал.

— Магия! — сказал мальчишка.

С пестрой афиши гипнотически глядел на меня черноокий господин во фраке и чалме, со сложенными на груди руками, насквозь пронзенный шпагами.

Я не мог оторваться от этих ужасающих глаз. «Стой смирно! — приказывал То-Рама. — Гипнотизирую».

— Чувствуешь? — спросил мальчишка.

— Не меньше тебя, — сказал я.

— Он взглядом останавливает рычащего льва, — сообщил мальчишка.

— Тысячу раз видел, — сказал я.

То-Рама не выходил у меня из головы. Черные зрачки чародея преследовали меня. Я все чувствовал их за спиной, и оглядывался, и ускорял шаг, и успокоился, только когда прошел несколько кварталов.

Я шел и шел, и все были лавки, парикмахерские, аптеки, пивные, тиры и кино. Зачем их столько? Кто в них ходит?

Сколько я ни смотрел вперед, я не видел конца этой длиннющей улицы.

Трамваи проносились с диким звоном и громыханием, и я не смел сесть в вагон: все казалось — в них ездят только люди, которые спешат по очень важным делам.

— Скажите, пожалуйста, далеко до улицы имени Жертв Революции? — спросил я у цирюльника, вышедшего в белом халате на порог.

— А как она раньше называлась?

— Я не знаю.

Он внимательно поглядел на меня.

— А зачем тебе такая улица?

— Там живет мой дядя.

— А кто твой дядя — падишах?

Он еще выяснил, зачем мне нужен дядя, обрадуется ли дядя, что я приехал. А потом зевнул и сказал:

— Иди дальше, там тебе скажут. — И вошел в парикмахерскую.

Наконец я решился сесть в трамвай. Я долго стоял на остановке, изучая, в какую дверь входят и выходят.

— Билет! — тотчас же крикнул кондуктор, как только я вошел.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Будто не знаешь?

— Я в первый раз.

Мальчонка, стоявший впереди, оглянулся и свистнул.

— В первый? Я вижу тебя уже в десятый раз, — сказал кондуктор.

— Неправда, я только приехал.

— Каждый раз говоришь, что только приехал.

— Это, наверно, был другой.

— Ну да, я слепой! Плати и меньше говори, — сказал кондуктор, встряхивая сумкой, в которой зазвенели монеты. — Привыкли зубы заговаривать!

— Они теперь только и делают, что зубы заговаривают, — влезла в разговор старушенция с пуделем и стала быстро-быстро жевать яблоко.

Кондуктор дернул за веревку, вагоновожатый постучал ногой в звонок. Я стал пассажиром трамвая.

Я приник к окну. Уплывали назад витрины, желтые папиросные ларьки, извозчики, проносились велосипедисты.

А трамвай трезвонил, грохотал на стыках и стрелках, куда-то поворачивал — вместе с ним поворачивалась и улица, дома становились как-то боком, и выплывали румяные фруктовые лавочки и большие золотые кондитерские.

Потом трамвай полз куда-то вверх с усилием и скрежетом. И вдруг сорвался вниз, и улица встала дыбом, и тревожно, беспрерывно звонил звонок.

А потом снова вверх. И оттуда виден был весь город — синие, туманные дали, которые так манят, так томят отроческое сердце, всему открытое, ко всему готовое, всего жаждущее.

С тех пор как я себя помню, я все слышал: «Вот приедет дядя Эмиль», или: «Вот мы поедем к дяде Эмилю», или: «Вот дядя Эмиль пришлет посылку». И не было на свете человека богаче, чем дядя Эмиль. Говорили, у него в доме зимний сад и в этом саду распевают райские птицы, а в самой большой золотой клетке сидит ученый какаду, который считает до ста, а получив сахар-рафинад, поет цыганские романсы.

Я остановился у большого дома и стал считать этажи; когда дошел до последнего, у меня с головы свалилась кепка — такой это был высокий дом! И там, под самыми облаками, жил дядя Эмиль.

Лифт не работал еще с гражданской войны, был весь в паутине. Я стал подыматься пешком.

На широких, выложенных звенящей плиткой лестничных площадках было вольно и просторно, как в залах. Свет проникал сквозь цветные стекла верхнего фонаря, и было радостно подыматься к этому волшебному свету.

Я стоял перед обитой клеенкой дверью. Я нажал костяную кнопку и вздрогнул, услышав сильный, дребезжащий звонок.

За дверью началась какая-то возня. Сначала хлопанье дверей, потом кашель, потом шарканье шлепанцев, потом кто-то за дверью стоял, дышал и прислушивался.

Я постучал.

— Кто там такой? — спросил голос.

— Я.

— А имя есть?

— Вы не знаете.

— А зачем же ты приходишь, и звонишь, и стучишь, если я не знаю?

— Вы откройте и увидите.

— А зачем мне открывать, если я не знаю?

— Откройте.

— Ты можешь мне до вечера говорить «откройте», а я не открою, потому что я не знаю, кто ты.

— Я ваш родственник.

— Родственник? Нет у меня родственников.

— Нет, есть.

— Опять ты за свое. Ты мне будешь год говорить «есть», я тебе год буду говорить «нет», и этому не будет конца.

— Я племянник вашей сестры из Таращи.

— Из Таращи? Хорошенькое дельце! Есть такой городок. Как же ты попал сюда из Таращи?

— Дело в том, что я не из Таращи. Я только племянник вашей сестры из Таращи.

— Слушай, ты меня уже совсем запутал. Скажи, зачем ты приехал?

— Я хочу устроиться на работу.

— Хочешь устроиться? А как устроиться?

— Так вы меня сначала пустите, я вам расскажу.

— Тебя пусти, а потом ты не уйдешь.

— Уйду, если захотите.

— Я уже хочу.

Когда я уходил, дверь чуть приоткрылась.

— Может, ты и в самом деле племянник?

Я вошел в большой полутемный коридор. К тому времени, как я приехал, уже не было зимнего сада, а зал, где распевали райские птицы и жил ученый какаду, был разделен фанерными перегородками на множество маленьких клетушек. Нарисованные на потолке толстые амуры, не видя друг друга, безработно застыли со своими стрелами.

Дядя Эмиль оказался маленьким кучерявым человечком, разлапистым как жук, с черными глазами и черными усиками. Он долго глядел на меня и медленно закипал.

— Так чей же ты все-таки сын? — спросил он наконец у меня. — Ты не знаешь, чей он сын? — спросил он у толстой женщины, похожей на кадку. — Может, вы знаете, чей он сын? — обратился он к маленьким, черным, кучерявым, очень похожим на него, странно глядящим на меня большими глазами, испуганным мальчикам. — Почему ты молчишь? — спросил он снова меня.

— Я Главацкий, — сообщил я.

— Что же ты сразу не сказал? — закричал дядя Эмиль. — Почему он сразу не сказал? — спросил он у женщины, похожей на кадку. — Почему он молчал? — обратился он к испуганным мальчикам.

Из клетушек появились дед и бабка, и затем всякие тети и дяди, усатые и без усов, и совсем еще маленькие мальчики и девочки, но все равно приходившиеся мне дядями и тетями, и всякие двоюродные и троюродные братья и сестры, и внучатые племянницы, и еще что-то дальнее, смутное и каким-то образом родственное. Это была огромная муравьиная семья. И все они пялили на меня глаза. Многие слыхали, что есть, да, существует на земле такой мальчик, но где-то очень далеко, так далеко и в таком глухом месте, что даже неизвестно, живет ли он на самом деле, или об этом только рассказывают.

— Здравствуйте, — сказал я им всем. — Я приехал.

Но никто не отвечал. Они почему-то все смотрели мимо меня на дверь.

— Это ты что, один? — наконец сказал дед.

— Господи, как же ты нашел? — сказала бабка.

— Я приехал поездом, — сказал я.

— Мы понимаем, что не пешком, — сказал дядя Эмиль. — Но как же ты все-таки нас нашел? Это удивительно.

Удивительно это или не удивительно, но они вышли из столбняка. И я почувствовал запах селедки, табака, чернил. Они тискали меня, целовали, заглядывали в глаза, удивлялись, что я такой чертенок и смышленый, и еще что-то такое, рассуждали, на кого я похож или вовсе ни на кого не похож, ни на одного из известных им родственников, и глаза не те, и, главное, нос совсем, совсем не фамильный.

Паренек в разноцветной каскетке стоял на углу улицы, заложив руки в карманы брюк, и насвистывал. Каскетка придавала ему чужеземный вид, он похож был на гонщика, на жокея, на юнгу, вернувшегося из дальнего плавания, и еще на знаменитого голкипера.

Он не обращал никакого внимания на многоэтажные дома и, казалось, не видел гремящих, звенящих, весело лакированных, как картинки, трамваев и не слышал автомобильных сирен, походивших на звук духовой трубы.

Я издали наблюдал за ним, а он и не замечал меня. Хотя он не курил, но каждый раз, прерывая свист, сплевывал шикарным плевком курильщика и снова после этого насвистывал.

Наконец я решился подойти к нему.

— Ты здесь живешь?

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил, будто не слышал моего вопроса.

— Я спрашиваю: ты здесь живешь?

— Мало ли что ты спрашиваешь, — сказал он и сплюнул в сторону.

— Я тоже здесь живу, — мирно сказал я.

— Таких не видели, — небрежно кинул он, снова сплюнул и засунул руки в карманы длинных брюк. Он хоть и был пониже меня, но смотрел куда-то поверх моей головы.

— А ты чего фасонишь? — сказал я.

Он, не отвечая, продолжал спокойно смотреть поверх моей головы и насвистывать.

— Будешь фасонить, можно и в зубы получить, — кипятился я, завидуя его спокойствию.

Подошли еще двое, ужасно похожие друг на друга братья-близнецы, оба в маленьких кепочках-бескозырках и в белых гамашах.

— Здорово, Шамай! — в один голос произнесли близнецы.

— Здорово, Шура-Бура! — отвечал Шамай.

— В чем дело, Шамай? — опять в один голос спросили близнецы.

— Кто-то тут тявкает, — ответил Шамай, все продолжая глядеть поверх моей головы.

— Это ты тявкаешь? — спросили Шура-Бура.

— А отчего он фасонит? — сказал я.

— Это ты фасонишь, Шамай? — сказали Шура-Бура.

Шамай насмешливо посмотрел на мою кепку с наушниками.

— Важный картуз!

— Мировецкий! — согласились близнецы.

И больше они мной не занимались.

— Сегодня на ковре Человек Квадрат, — сообщил Шамай.

— А где дядя Пуд, чемпион чемпионов? — спросили близнецы.

— Дядя Пуд в Курске, у изголовья больной матери.

— А Збышко Цыганевич?

— Збышко Цыганевич отдыхает на лоне Кутаисской губернии.

— А Маска Инкогнито? — интересовались близнецы.

— Маска Инкогнито и Маска Динамо в настоящее время по дороге навстречу знойным лучам Рио-де-Жанейро, — отвечал всезнающий Шамай.

— Я его спросил, где он живет, а он фасонит, — вмешался я в разговор.

— А кто ты есть? — закричали Шура-Бура.

— А вы кто есть? — рассердился я.

— Покажи ему, кто мы есть! — закричали близнецы.

— Ну, вы, на полтона ниже, — сказал я и попытался сплюнуть, как Шамай.

— Джиу-джитсу? — спросил меня Шамай.

— Врежь ему, старик, врежь! — сказали Шура-Бура.

Шамай схватил мою руку и вдруг так повернул, будто всадил в нее длинную иглу, и в то же мгновение я уже лежал на земле.

Все захохотали.

— Топаем, Шамай, — сказали близнецы.

И, заложив руки в карманы длинных брюк, все трое, не оборачиваясь, пошли в белых гамашах вверх по улице. Каменная, уходящая к небу серым ущельем улица с черными чугунными воротами и черными чугунными решетками показалась мне враждебной, чужой.

В эту первую ночь я долго не мог заснуть, слушал скрежет трамваев и дальние перекликающиеся свистки, случайные, непонятные. А когда все стихло, стали слышны крики паровозов, гром проходящих поездов.

Неужели где-то там еще лают собаки по дворам, шумит листва за окном и цветет настурция?

И вот я ясно вижу, как я выхожу из этого дома, иду на вокзал, сажусь в поезд и еду. Я вижу родной городок. Я иду по его ночным улицам, я вижу дом, калитку. Я стучусь в дверь…

— Ну что ты плачешь? — разбудили меня посреди ночи.

— Я не плачу.

— Как же нет: у тебя и глаза мокрые!

— Это я во сне плачу, а так я не плачу.

— Ну спи, спи.

Но уснуть я уже не мог. Лунный свет освещал незнакомую, с ободранными, грязными обоями комнату. Тихо и страшно. Мне стало не по себе, и впервые я почувствовал сердце, и будто взял его в руки, и стиснул в нем тоску, и стиснул зубы, и шептал сам себе: «Не сдамся, не сдамся».

Я стал жить на седьмом этаже, в доме, похожем на скалу, в угловой комнате. Из круглого окна видны были крыши, дальние улицы и поезда на железной дороге. Поезда змейкой уходили за город, и над ними вился паровозный дым.

Я вставал рано утром, когда все еще спали, и тихонечко, на цыпочках проходил через комнату, где жила чужая семья и за ширмой храпели и кашляли, мимо большой никелированной кровати, на которой лежали с открытыми глазами, и смотрели на меня, и молча провожали, пока я не проходил, чтобы не взял чего со стола, не подошел к буфету.

Я выходил на холодную утреннюю лестничную площадку, где стаей собирались кошки, и в смутном свете лампочки закалял себя гимнастикой, а потом шел на кухню с огромной кафельной, похожей на пароход плитой, где пахло обглоданными костями, бельевыми корзинами, чужой жизнью.

Я потихоньку открывал кран и ждал, пока пойдет очень холодная вода, обливал себя ледяной водой, растирая тело до красноты.

А потом я шел на биржу труда подростков.

Поднявшееся над краем города солнце золотило крыши, и открытые окна верхних этажей, и вершины каштанов.

Сначала я шел к Сенному базару, где уже было шумно, гремели возы, пахло укропом, свежей, скрипящей капустой, гусями, а потом спускался на Крещатик, к Пролетарскому саду, на большую круглую площадь, которую огибали красно-желтые трамваи.

И тут открывалось то, ради чего приехал, что так жадно, с завистью наблюдал: живой, бурный, все нарастающий шумный рабочий поток. В замасленных кепках, в синих спецовках, в рыжих башмаках рабочие штурмом брали маленькие, узенькие, почти игрушечные старые киевские трамваи, со скрежетом, с натугой и ревом уходившие вверх к Печерску и с диким звоном, все тормозя, обвалом несшиеся вниз на Подол.

Я втискивался в трамвай, в месиво тел, сжатый со всех сторон в шатающемся, дребезжащем вагончике, медленно ползущем в гору мимо днепровских парков к рабочему Печерску.

Здесь и воздух был иной — суровый, дымный, у закопченных каменных оград и широких железных арсенальских ворот.

Арсенал! В самом слове была сила, мощь, вечное достоинство.

Как река в половодье, тяжким потоком шли в ворота кузнецы, токари, слесари, старые арсенальские мастера, седоусые, в кожаных картузах и очках в металлической оправе. А навстречу шла ночная смена. Литейщики в бурых, обожженных огнем куртках, в белых фартуках столяры; пахло сосновой стружкой, клеем.

Я стоял у ворот и жадно смотрел в эти лица: «Кто эти люди, как попали сюда, с детства ли они рабочие или же были такие, как я?»

Вдыхая гарь, запах сурика и свинца, я тоже воображал себя арсенальцем. Я тоже проходил в этот бесконечный, заваленный железными трубами и арматурой двор, проходил, как свой, по булыжной дороге к тем низким серокирпичным, закопченным корпусам, где льется чугун, и ухают молоты, и сотрясается земля.

Поток иссякал. Гудел последний гудок. Ворота закрывались.

Безработные подростки стояли на улице и смотрели в широкие, забранные решетками крепостные окна на бурлящий в огромных печах зеленый огонь, на тяжелый, темный, похожий на ожившего гиганта кузнечный молот, и когда он опускался и гудела земля, они говорили: «Дает!»

Мы переходили от окна к окну. Жужжали трансмиссии, проплывали ремни, визжали фрезы, и фонтаном брызгала синяя горячая стружка. Не было, кажется, на свете счастливее этих людей в синих куртках, будто порохом присыпанных металлической пылью.

Когда гудел обеденный, они выходили из широких цеховых ворот, вытирая руки паклей, садились на бревна или на рельсы, отмыкали на сундучках большие висячие замки, степенно раскладывали на платках большие зеркальные «яблуковые» помидоры, полдюжины крупных, черепашьего цвета яиц, открывали складной нож и, прижимая к груди буханку, отрезали большие ломти пеклеванного хлеба; когда они вот так сидели и ели, запивая из литровой бутылки густым, кремовым, с пенкой молоком, — как я завидовал этой рабочей трапезе!

В это время открывали биржу труда подростков, и мы выстраивались в длинную очередь у массивных дверей, окованных, как в банке, железом.

Тут были расклейщики афиш с кистями, белыми от клейстера, папиросники со своими фанерными лотками, бывшие ученики жестянщиков в черных рубашках и просто парнишки в кепочках, только что кончившие единую трудовую школу, эту школу обществоведения, плана Дальтона, пионерских форпостов, товарищеских судов, и теперь, с обрывками случайных, неуверенных и часто перемешавшихся в кашу знаний о катете и гипотенузе, пестиках и тычинках, феодализме и капитализме, они входили в жизнь.

Открылись железные двери. Все потоком, толкая друг друга, хлынули в заплеванную, прокуренную, пыльную, с массивными, как памятники, чугунными урнами залу, и выстроились, и зазмеились очередями у маленьких закрытых окошечек. Масса окошечек, из которых раздают счастье.

Вот одно окошко открылось. Все зашумели и затихли, прислушиваясь.

Из окошка вызвали:

— Ученик котельщика, один.

— Котельщик, котельщик, — пошло по очереди.

Но я ничего не умел, ничего не знал. Я мог предложить только свою жажду труда, и, может, даже не труда, я еще не знал, что такое труд, а жажду и потребность быть в жизни, быть вместе со всеми и идти в ногу, быть на учете. О, как все мы тогда хотели быть на учете!

«Я стою на учете на бирже труда», «Я иду на отметку на биржу труда», «Сегодня на рынке труда требуются…» И не было более желанного разговора.

Союз металлистов. Союз водников. Союз совторгслужащих. Кто теперь знает, как звучали эти слова!

Открылось еще одно окошко:

— На выезд ученик по обжигу кирпича в гофманских печах.

Вот как: в гофманских печах! Это было для меня как «80 000 километров под водой».

Очередь не двигалась. Я угорел от махорочного дыма, от ожидания и волнения. Кружилась голова.

Подошли двое, обвязанные цветными шарфами: один — толстяк с надутыми, будто резиновыми щеками, а другой — серенький сморчок, но оба в одинаковых кургузых, обтянутых в талии пиджачках и широчайших брюках «чарльстон».

Толстяк снял кепочку и сказал:

— Почтение!

Никто ему не ответил.

У него был детский ротик, детский подбородок — этакая свинья с детским ротиком.

Оба остановились, разглядывая очередь, как бы выискивая знакомых.

— Загораете? — спросил толстяк.

— А у тебя что, голова болит? — ответили из очереди.

— Есть работенка, — шепелявя, сказал сморчок, у которого была отвислая губа.

— Знаем вашу работенку! — откликнулись из очереди.

— Что ты знаешь, что ты знаешь, пискун? — зашепелявил сморчок.

— А что делать? — вдруг спросил один парнишка, который только что приехал из местечка.

— Кушать пончики с кленовым джемом, — ответил толстяк.

— Нет, серьезно, — сказал парнишка.

— Им на цыпку надо, — пояснили из очереди.

— А что такое «цыпка»? — спросил парнишка, который только что приехал из местечка.

— Влезай в форточку, открывай им двери, — сказал тот же голос.

— Слышишь, объяснил, что такое «цыпка», — сказал сморчок.

— Профессор! — сказал толстяк.

— Мотайте отсюда, мотайте! — посоветовали из очереди.

— А ты чего лаешь? — огрызнулся толстяк.

— Ну! Не малина, брысь отсюда!

Это крикнул паренек в замасленной кепке и такой же рубахе.

— Он химик, он получает спецмолоко, — зашептали вокруг.

Господи, я смотрел на него во все глаза, — я впервые видел человека, получающего спецмолоко. Я протиснулся к химику. Он взглянул на меня мельком, сердитыми колкими глазками, и я был уже рад, что он обратил на меня внимание.

В кепке на затылке, в расстегнутой косоворотке, химик был весь движение.

— Товарищи подростки! — сказал он звонким голосом уверенного в себе рабочего человека. — Я здесь для того, чтобы набрать пикет.

Это был призыв к борьбе, и сердце мое встрепенулось. Я будто присутствовал на революционном спектакле.

— Кто в пикет, ко мне!

— Я, я! — раздалось в очереди.

— Аскольд, Аскольд, запиши меня!

Его тут все знали. Говорили, что «Обществоведение» Вольфсона он знает назубок, и имя его было Аскольд, такое же твердое, алмазное, как и его характер.

Этот остроглазый паренек с рабочей закалкой не давал мне покоя и был для меня удивительнее, чем Робинзон Крузо. Я никому еще не завидовал так глубоко и проникновенно. Казалось, даже кепочка сидит на нем как-то по-особому запальчиво и умно.

Парнишка, который только что приехал из местечка, спросил:

— А что такое пикет?

— Классовая борьба, — ответил Аскольд.

— А к чему? — спросил парнишка.

— Как к чему? — закричал Аскольд. — Для борьбы с эксплуатацией, понимаешь?

— Да.

— Что «да»? Понимаешь, что такое эксплуатация?

— Нет.

— Что же ты говоришь «да»?

— Я боялся.

— Вот сразу видно — несознательный, политически несознательный! — огорчился Аскольд.

— Я хочу быть сознательным, — робко попросил парнишка.

Добровольцы подходили к Аскольду, а он говорил:

— Покажи руки!

И если были мозоли, он доверял, а если не было — не доверял.

Я тоже подошел к нему.

— Можно, я с вами пойду?

Он пронзительно взглянул мне в глаза, как бы проверяя мое социальное происхождение. Я уже знал этот стальной взгляд, и холодок прошел по спине.

— Не пролетарий, — сказал я виновато.

— Учи меня! — сказал Аскольд. Он подумал. — Трудовой стаж есть?

— Нет еще.

— У маменьки коврижки ел?

— Я учился, — сказал я.

— Что, «пифагоровы штаны»?

Я опустил глаза. Мне было стыдно, что я занимался такими пустяками, как «пифагоровы штаны», а не имел рабочей закалки.

— Ладно, становись, только смотри.

А что «смотри», он не сказал. Но по тому, как он взглянул на меня, видно было, что он беспокоится, как бы «пифагоровы штаны», изученные в отрыве от производства, не нарушили классовой солидарности.

— Внимание! Стройся! — скомандовал Аскольд, и подростки в замасленных цеховых рубашках разобрались по росту. Я услышал близко кислый запах жести, ржавчины, глубоко вдохнул воздух и почувствовал себя в классовых рядах. — Смирно!.. — Аскольд строго оглядел застывший строй, прошелся слева направо и назад, справа налево. — По два рассчитайся!

И в ответ звонкие, восторженные, к небу взывающие, взвинченные голоса:

— Первый-второй… первый-второй… первый-второй!..

А он строго-внимательно и даже как-то несколько печально слушал перекличку.

— Сдвойся!.. Шагом арш!

И мы пошли.

О! Это был твердый шаг. Мы печатали шаг с упоением, с бесконечной верой, что мы, только мы имеем право так твердо шагать по земле. Мы идем, и все принадлежит нам, и никому не уступим дороги.

— Запевай!..

И басовитый, ломающийся голос подростка воззвал: «По морям, по волнам…»

«Нынче здесь, завтра там…» — весело, обнадеживающе подхватил строй.

Извозчичьи кони шарахались в сторону. Прохожие останавливались и долго смотрели вслед. Автомобили гудели сиренами. Трамваи звонили так, будто летели в ад.

А мы печатали шаг. «По морям, по волнам…»

Несколько беспризорных, игравших под асфальтовым котлом в карты, услышав песню и топот, вылезли и, не поняв, в чем дело, пристроились и завопили: «Нынче здесь, завтра там…»

— Отчаливай, — сказал Аскольд, — люмпен!

Огольцы с недоверием посмотрели на него, отстали и тут же сели играть в «свои козыри».

Несколько ирисников с лотками тоже было пристроились к нам, но Аскольд закричал:

— Эй, частный сектор, отставить!

И мы запели: «Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и не герой…»

Наконец мы пришли. И увидели дом с большой вывеской, будто выложенной толстыми золотыми кренделями, «Сыч и сыновья».

Как принято было в те годы, это было комбинированное предприятие. В подвальных, пыльных, зарешеченных окнах гудели машины, и оттуда тянуло собачьим смрадом, а в больших парадных витринах были развешаны веселые гирлянды бубликов.

Здесь же в доме работал и сын Сыча, Альберт Сыч, дантист, и на вывеске был изображен иноземный франт с новыми зубами; и дочь Сыча, Ариадна Сыч, — «Плиссе-пико», и у нее была вывеска — печальная дама с прической «Буби-Копф». Говорили, что еще есть брат Сыча, который печатает фальшивые червонцы, но у него не было никакой вывески, и этот Сыч открещивался от того, говоря, что тот и не христианин, а принял мусульманство, а бог его — аллах и Магомет — пророк.

У парадного хода стоял хлюпик в пиджачке с короткими рукавчиками.

— Эй ты, ублюдок! — позвал Аскольд.

— Это кто, я? — спросил хлюпик.

— А кто ты, если не ублюдок? — сказал Аскольд.

— Ты говори, да не заговаривайся.

— Тебя как зовут? — спросил Аскольд.

— Жан, — ответил хлюпик.

— Ну вот что, Жан-ублюдок, пойди и скажи папаше, что мы тут.

— И кто вы такие, чтобы беспокоить папашу?

— Я тебе говорю, Жан-ублюдок, иди и скажи. Не твоего ума дело рассуждать, — приказал Аскольд.

Тот посмотрел на него куриными глазками и покорно поплелся.

Было очень тихо. Мы стояли, и дом стоял молча. Никто из него не выходил. Скорее всего Жан пошел спать.

— Эй, «пифагоровы штаны», — сказал Аскольд мне, — давай зайди, возьми хозяина «на пушку»!

Я открыл дверь в подвал, и мне показалось, что я открыл дверь в ад, о котором столько рассказывал мне дед. В густом пару кипели огромные, подвешенные на крюках к потолку котлы, над ними стояли дюжие бородатые мужики и черными баграми мешали в котлах. Полуголые мальчишки со свистом носились от котла к котлу с рогожными мешками. А в углу пила с визгом резала длинные бруски мыла, выбрасывая их в корзины.

У меня закружилась голова.

— С пути! — закричал какой-то мальчишка и больно пихнул меня.

Другой тут же подставил ножку, я полетел в жижу, в туман и услышал свист и хохот.

— Ты что здесь путешествуешь? — пропищал румяный человечек.

Странно было даже видеть такого румяного человечка в аду. Толстые пальцы его были унизаны перстнями.

— Вы хозяин? — спросил я.

— Все ищут хозяина! — раскричался он.

Я снял кепку.

— Здравствуйте, — сказал я, — если вы хозяин.

Он даже не пошевелился.

— Здравствуйте, — сказал я снова, уверенный, что меня не услышали.

— Чего тебе надо, мальчик с пальчик? Чего ты тут разздравствовался?

— Мне сказали, что вам нужны подростки.

— Конечно! — закричал он. — Мне нужен миллион мальчиков. И еще один миллион!

— Я хочу поступить на работу, — сказал я.

— Лучшей новости ты мне не мог принести?

— Так у вас нет работы?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Тебя прими, ты тут же побежишь жаловаться в профсоюз.

— Зачем же мне жаловаться?

— А это я уже тебя должен спросить.

Я пожал плечами.

— Вот видишь, ты пожимаешь плечами, а потом я буду пожимать плечами. Тебе сколько лет?

— Скоро пятнадцать.

— Когда это скоро? Через три года?

— Это у меня такой маленький рост.

— Тогда подрасти, потом придешь. Я не хочу, чтобы на меня собак вешали.

— Я не буду вешать.

— Ну, приходи в следующий раз, я подумаю.

— А, так вы все-таки принимаете без биржи труда? — сказал вдруг непонятно откуда появившийся Аскольд.

Человечек уставился на него.

— Ваша фамилия Сыч? — спросил Аскольд.

— Смотри — угадал, — сказал человечек.

— А вы что-нибудь слышали про охрану труда? — спросил Аскольд.

— Я только и слышу про охрану труда, — отвечал человечек.

— Объект эксплуатации вам ясен? — спросил Аскольд.

— Чего ты мне морочишь голову, какой объект?

— Подростки, ясно? — сказал Аскольд.

— Господи, какие подростки? — отвечал Сыч. — Они уже, как пожарники, ухаживают за барышнями.

— Так объект эксплуатации вам ясен? — снова строго спросил Аскольд.

— Слушай, у меня уже от тебя кружится голова. Скажи скорее, чего ты хочешь?

— Первое условие, — сказал Аскольд, — прием рабочей силы через биржу труда.

Сыч наклонил голову.

— Второе условие — вентиляция.

— Какая вентиляция? — закричал Сыч. — Что у меня, зимний сад?

— Третье условие, — не слушая его, говорил Аскольд, — по вредности производства — спецмолоко.

— А спецмармелад не надо? — сказал Сыч.

— Четвертое условие — гарантированный отпуск.

— В Ливадию? — спросил Сыч.

— Пикируем ваше заведение, — оборвал переговоры Аскольд.

И мы рассыпались цепью.

Подъехала подвода с большими круглыми корзинами. И от корзин, и от возницы, и даже от коня пахло мылом.

— Поворачивай! — сказал Аскольд, выходя на дорогу.

— Куда это мне поворачивать? Смотри какой фараон! — сказал возница, подымаясь во весь рост с кнутом в руке.

— К чертовой матери, вот куда поворачивай! — сказал Аскольд.

— А ну, граждане, будьте свидетелями! — плачуще закричал возница и хлестнул коня, пустив его на Аскольда. Но тот уцепился за поводья и повис на них. Конь захрапел и застучал копытами о булыжник.

— А ну вас всех к бису! — устало сказал возница. — Вечная канитель. Хозяин, а хозяин! — закричал он. — Сыч, туды твою растуды, трам-тара-рам!

Появился Сыч.

— Ну зачем, Трофим, ты волнуешься?

— Я не волнуюсь, я кричу, — отвечал Трофим.

— А зачем ты кричишь?

— Да что вы, не видите, всякая шушера баррикады ставит.

— Это им вентиляция нужна. Тебе не нужна вентиляция, Трофим, свежий воздух?

— А мне что, я приехал и уехал, — сердито сказал Трофим.

— Мы через их голову, — сказал Сыч.

— Не выйдет, хозяин, — устало сказал Трофим.

— Очень хорошо выйдет. Экстра!

— Вы там пацанят душите, а я помогай, — неожиданно сказал Трофим.

— И ты к этим ангелам? — спросил Сыч.

— Куда все, туда и я, — сказал возница.

Теперь, казалось, не только Трофим, но и конь осуждающе смотрит на Сыча: «Эх, Сыч, туды твою растуды, трам-тара-рам, говорили тебе, плохо это кончится».

Дни шли за днями. Я все жил у дяди Эмиля и все искал работу. С каждым днем все более косо поглядывал на меня дядя Эмиль, но ничего не говорил, только иногда спросит:

— Ищешь?

Я отвечал:

— Ищу.

— Ну, ищи, ищи.

Я выходил каждое утро в город. Вдоль грязных, измаранных, истертых кожухами, ватниками, некогда покрытых масляной краской стен биржи труда сидели прямо на полу в серых зипунах дымившие махоркой грабари и говорили о зяби, навозе, и пахло сырой землей, колодцами, погребами. А в окна были видны стоящие под дождем грабарки с серыми мужичьими лошадками, ждавшими своих хозяев.

И я был грабарем, хозяином этих лошадок. Руки мои тоже пахли сырой землей, и травой, и заступом.

Я любил рабочий люд, я любил толкаться на бирже.

У входа всегда стояли дровосеки с топорами за веревочным поясом, с обернутыми в тряпки пилами, засыпанные древесной пылью случайного заработка. И от них вкусно пахло березовыми поленницами.

И я был дровосек, я размахивал топором, я пилил визжащей пилой.

Особым кружком, не смешиваясь ни с кем, стояли маляры с разноцветными кистями и ведерками для красок, в забрызганных радугой, загрубелых, шуршащих от засохших красок блузах; они крутили цигарки тоже разноцветными, светящимися от красок пальцами и дымили, беседуя о чем-то своем, малярном, никому, кроме них, не доступном. И я был маляром, я был в радужной блузе, я понимал колер и купорос.

Если не надо было отмечаться на бирже труда, я бродил по улицам, по длинным, голубым, утренним улицам, когда так гулко и звонко по клинкеру отдаются шаги.

Я люблю этот ранний час, когда привозят к киоскам газеты; ломовик даже не останавливается, а сбрасывает пачки на ходу. Газета свежая, еще, кажется, росистая, клейкая, весело пахнет краской и новостями.

И я с жадностью читаю все объявления и извещения.

Сапожной «Красный коробейник» нужны сапожники. Столовой «Красный инвалид» нужен шеф-повар. Нужны агенты по хлебо-мясозаготовкам. Продавцы в мучные лабазы. Специалист в чернильную мастерскую.

И еще я очень люблю объявления о рабфаках, и техникумах, и вузах, и академиях.

Хотя ясно сказано — стаж не менее трех лет, и окончательный выбор кандидатов производит ОСПС, который далек, великолепен и недосягаем для меня, как Римский сенат, — я читаю, я все равно жадно читаю все объявления.

«От испытаний освобождаются только окончившие рабфак соответствующей вертикали». И я воображаю себя на вертикали, я на этой чудной соответствующей вертикали.

Я тут же решил всего добиться, один, самостоятельно, всего достичь сразу, в один присест. Я пошел в городскую читальню и набрал книг по высшей математике. Сам подготовлюсь, да, сам, немедленно, в тот же день.

Но только я увидел страницы, одни формулы сверху донизу, на сотнях страниц без перерыва, как с тоской понял, что ничего не получится, что никогда-никогда не пойму этого. Даже книга «Занимательная геометрия на вольном воздухе и дома» и та была мне чужда.

Тогда я набрал кучу радиожурналов и стал разбирать радиосхемы — регенеративные, суперрегенеративные, но контуры не оживали, ни разу цепь не замыкалась, не звучала волшебным звуком, и скоро я понял, что не выйдет из меня и радиолюбителя.

Я думал перехитрить, я думал понять это, как дождь, как ветер, как снег, как реку, как водоросли, но это было что-то другое, сотворенное человеком и одним чувством не понимаемое.

Я любил рыться в каталогах. Сколько на свете книг!

Я выбирал разные книги: «Сколько лет Земле?», «Зубочистка крокодила», «Из маленького переплетчика в великие ученые» (Михаил Фарадей). Я не замечал, как проходил день.

— Мальчик, читальня уже закрывается, приходи завтра.

А завтра я читал: «Тайны леса», «Гром, молния и электричество» и «Отчего мы умираем?».

А потом я читал книги по истории. Я отдавал предпочтение восстаниям, бунтам, революциям. Я читал о Спартаке, о Стеньке Разине и Пугачеве, о войне Северных штатов с Южными, о Кромвеле и Робеспьере. Меня потряс рассказ о братьях Гракхах, о Кае Гракхе, голова которого была отрублена и доставлена консулу, и он выдал за нее столько золота, сколько она весила, а негодяй, принесший голову, заранее влил в нее свинец, чтобы утяжелить.

Я зачитываюсь до головокружения. А потом я выхожу на улицу, на солнечную улицу, и меня удивляет легкость, прелесть жизни после труда. Я подымаюсь вверх по Владимирской, а потом я спускаюсь к фуникулеру и в удивительном, повисшем в воздухе вагончике — вниз, на Подол, на Контрактовую ярмарку, где карусель и где кривые зеркала, гадалки, силомеры.

И там тот человек, весь в черном, который вырезает из черной бумаги силуэты.

Мимолетный взгляд, несколько легких, крылатых взлетов длинных изящных ножниц — и готово! Силуэт наклеен на белую бумагу. Клиент вглядывается — он тут, живой, весь, со своим кривым носом, оттопыренными ушами, голым, лысым черепом.

Я без устали следил за удивительным черным человеком и никак не мог понять, как он это делает.

Но вот он сам остановил на мне темный взгляд колдуна.

— Подойди поближе.

Я подошел.

Он, прицелившись, щелкнул ножницами, как бы одним взмахом вырезая меня.

— Повернись в профиль!

— У меня нет денег, — сказал я.

— А раз нет денег, чего же ты стоишь?

— Я интересуюсь.

— Иди, иди, интересуйся в другом месте!

В другом месте за маленьким столиком сидел длинноволосый человек в бархатной кофте, с бантом и определял по почерку характер. Люди писали несколько бездумных, бездушных, глупых слов, писали одним взмахом, не прерывая, летя по бумаге или осторожно выписывая, вычерчивая каждую букву в отдельности, округляя ее, заканчивая до последней закорючки, ухаживая за нею и любуясь ею, точно продавали на сторону. Потом ждали, с трепетом ждали приговора, — что у них великий, твердый, трагический характер, невероятная, единственная в мире судьба.

Я протиснулся вперед.

— Алло, мальчик, пиши. — И он подставил мне белую глянцевую карточку. — Вы сейчас посмотрите и узнаете кошмарную судьбу мальчика.

— А можно бесплатно? — спросил я.

— Ты что, мальчик, смеешься?

— Нет.

— Ну, так, наверно, плакать хочешь?

И я шел дальше.

— Сбейте собачек, почтенные! — умолял хозяин тира, протягивая ружье.

Я остановился.

— А ты зачем тут трешься?

— Ни за чем.

— Я знаю, как ни за чем. Тут люди по мишеням стреляют, а ты по карманам стреляешь?

— Неправда.

— Правда или неправда, уходи, или я из тебя мишень сделаю.

В один из таких летних бродячих дней со мною случилась беда.

Было ярко, солнечно. На улице шумела демонстрация. Рабочие с кошелками, в которых лежали инструменты, студенты с книгами, строители в прозодежде, заляпанной известкой, и я вместе с ними шел под плакатами: «Пусть там, где пролилась кровь товарища Войкова, вырастут красные цветы революции!» Надо мной качался Чемберлен с большой челюстью и моноклем в глазу. Он дергался на нитке и все время терял монокль, этот веселый Чемберлен, смешная кукла нашего детства, смешная фигура мирового империализма, которому скоро-скоро конец, так скоро, что и неизвестно, успеем ли мы к тому времени взять в руки винтовку. Я сжимал кулак и вместе со всеми кричал:

— Трудовым полтинником по Чемберлену!

Я и не заметил, как наступили сумерки и зажглись огни. Отшумела демонстрация, а я все бродил по улицам, разглядывая витрины и читая вывески.

Пестрая, всегда какая-то особенно шумная, отчаянная, запальчивая толпа у цирка, и слышно, как музыка играет «На сопках Маньчжурии».

А вокруг на афишах летит на тачанке с пулеметом «Батько Кныш», глядит на нас «Аэлита» в марсианских очках, лукаво, с далеко идущими целями благословляет ксендз из картины «Крест и маузер».

— «Южанка»! «Южанка»!.. Шоколад «Песнь о вещем Олеге»!..

Это было бесовское племя уличных торговцев и разносчиков, с рассвета до глубокой ночи наполнявшее городские улицы звонкими протяжными криками.

Кучерявые, смуглые, черные от солнца и пыли, и светловолосые, и рыжие, в разноцветных тюбетейках, в сандалиях или босиком, с фанерными лотками на бронзовой груди, толпой носятся со свистом, гиком, зазывными криками.

Завидев покупателя или только похожего на покупателя, в шляпе, панамке, соломенном бриле или даже, бывало, в котелке, — тотчас же, как стая собачонок, окружает действительного или мнимого покупателя.

— Нюхайте, гражданин, лучшие, самые лучшие, от Мессаксуди!

А другие оттирают их и расхваливают ирис, тянучки, маковники; на глазах у покупателя берут в рот маковник, сосут, пробуют зубами и обкусанный показывают, какой он крепости, первый сорт! Высший класс! Экстра!

И когда тихо, когда никого нет и только свистит на углу далеко милиционер, они, поставив свои фанерные лотки на землю, играют в расшибаловку.

Когда я останавливался возле них, они с подозрением оглядывали меня.

— Ты тут что-нибудь уронил?

Они тут же предлагали сыграть в «очко», «железку», в «шестьдесят шесть», во что угодно, лишь бы на кону был гривенник. А когда я отказывался, вызывали на кулачки и обещали подсветить оба глаза.

…Как прекрасен был город в самоцветной игре огней, весь в громе движения, в праздничной карусели!

Ты идешь, влекомый толпою, и никто не видит тебя, никому ты не нужен, никому не интересен. А ты весь бурлишь, влюблен в эту улицу, в толпу, в шум, в сверкание.

И это каждый вечер. И это будет еще много, много раз…

Я вышел к Пролетарскому саду, где был «Вечер огней» — огненные портреты вождей революции, огненные карикатуры на Бриана и Кулиджа. Звуки оркестра сливались с гудками пароходов там, внизу, во тьме Днепра, за Цепным мостом. Я бродил и бродил среди бенгальских огней, среди шипящих, брызгающих искрами в траве «лягушек», среди огненных мельниц, машущих в небе оранжевыми крыльями. В этом сказочном мире не было места дяде Эмилю, и я забыл о нем.

Лишь поздней ночью, когда погасли огни, я очутился на трамвайной «колбасе», на первом попавшемся трамвае, на диком, пустом трамвае, который мчался, трезвоня, не по своему маршруту и все время куда-то поворачивал, вдруг останавливался, вагоновожатый выходил и переводил стрелку, и трамвай снова мчался изо всех сил темными длинными неизвестными улицами.

Стоп!

Посреди ночной улицы, меж темных домов, под шумящими каштанами, при дымном свете фонарей колдуют над рельсами, жужжит синее пламя и бьют молотом.

Но вот кто-то махнул фонарем: путь свободен.

Я снова на трамвайной «колбасе» и машу рукой, прощаясь, унося в душе запах железного дыма, видение рабочих фонарей посреди ночного города.

Когда я пришел домой, двери были открыты и квартира гудела. Никто не спал.

— Вот он, молокосос.

Сбежались из всех комнат.

Дядя Эмиль долго смотрел на меня, медленно закипал и начинал горячиться.

— Я тебе говорил? Что я тебе говорил? — Он ударил себя в грудь. — Что она тебе говорила? — Он сделал жест в сторону жены, похожей на кадку. — Что они тебе говорили? — Жест в сторону маленьких, черных, кучерявых, испуганно глядящих на меня мальчиков. — Что все тебе говорят? — Всеохватывающий жест, обнимающий весь земной шар.

Я молчал.

— Ну, а теперь скажи, где ты был?

— Ездил на трамвае.

— На каком трамвае?

Они все смотрели на меня как на сумасшедшего.

— На трамвае — в парк.

— А зачем тебе парк?

— Так, — сказал я, видя, что не могу им объяснить, зачем и почему я ездил ночью в парк, не могу рассказать обо всем, что видел и чувствовал: и эти ночные фонари на рельсах, и трамваи, стоящие железной чередой во всю длину улицы, и вспыхивающий свет, и грохот железа там, в трамвайных мастерских…

— Ты что, из ряда вон выходящий? — сказал дядя Эмиль. — Он из ряда вон выходящий? — спросил он у жены, похожей на кадку. — Он, наверно, из ряда вон выходящий! — обратился он к кучерявым маленьким Эмилям, глядевшим на меня круглыми, удивленными птичьими глазами. — А может, ты уже воруешь? — спросил дядя Эмиль подозрительно, и я увидел в руках его ремень.

— Не трогайте меня, — сказал я, отскочив в сторону.

— А что ты за принц такой, что тебя нельзя трогать? — говорил дядя Эмиль, приближаясь с ремнем.

— Лучше не трогайте меня! — кричал я.

— А что ты за барон такой? — говорил он, загоняя меня в угол и замахиваясь ремнем.

Я почувствовал одновременно боль и ожог. Он схватил меня сильными, жесткими, твердыми, с вздувшимися синими жилами руками, затолкал мою голову между коленями и зажал как в тисках.

— Ну, так что? Будешь воровать по ночам? — спросил откуда-то издалека медленно доходящий, затухающий голос, и ремень снова ожег меня.

— Воровать! Воровать!

И так мне стало больно, обидно, стыдно, душно, такая злоба и ненависть охватили меня, что я на мгновение почувствовал себя собакой и зубами ухватил его за ногу.

Он тотчас отпустил меня, и я выпал из его колен на пол. А он стал хлестать меня ремнем по плечам, по голове, по лицу.

— Я из тебя выбью характер!..

— Хватит! Хватит! — кричали вокруг.

Они стали оттаскивать его от меня, а он неистово хлестал по воздуху и кричал:

— Выбью!.. Выбью!..

Я убежал.

И не помню, как очутился там, наверху, в парке над Днепром.

Я лег на скамейку под липами, долго смотрел в небо, на звезды. Я видел, как они лучились, разгорались, я видел, как они двигались, менялись местами, играли в прятки. Звездный свод, отраженный в реке, куда-то двигался к краю ночи вместе с городом.

Я проснулся от яркого солнца, и свиста птиц, и дальнего, на Днепре, пароходного гудка.

Кипит, звенит Днепр у Киева. Ходят по нему, глубоко оседая в воде, по-медвежьи переваливаясь, тяжелые, груженные камнем и песком баржи. Буксиры тянут длинные плоты, отливающие радугой в лучах восходящего солнца. Наперерез несутся моторные лодки, и волны бьют об осоку, где кишмя кишат рыбачьи лодки. Белыми лебедями проплывают яхты — вдали, у зеленых берегов.

— Пацан, хочешь полтинник заработать? — спросил франт в лакированном картузе.

Чемодан был тяжелый, будто в нем камни или гири.

— Ух, дядя! — сказал я.

— Ты что, взялся ухать или тащить?

Я волоком перетащил чемодан на пристань и аккуратно поставил у края, возле самой воды.

— Порядок, пацан, можешь идти, — сказал франт.

— А полтинник? Вы же сказали, что дадите полтинник.

— Кто, я сказал?

— А кто же?

— Я только спросил, хочешь ли ты заработать полтинник.

Он вытащил из кармана кожаный портсигар, спокойно взял оттуда тоненькую папироску и стал раскручивать ее в розовых пальцах.

— Я сказал, что дам полтинник, ты сказал, что дашь полтинник, он сказал, что даст полтинник, мы все сказали, что дадим полтинник. Ну и что из этого? — Он пускал кольца дыма — кольцо за кольцом.

Обман потряс меня.

— Но вы ведь сами сказали!

— От тебя можно сойти с ума.

— Вы сказали, что дадите полтинник!

— Еще раз скажешь, будешь в воде.

— Вы сказали, что дадите полтинник!

Он размахнулся, но в это время я ногой толкнул чемодан, и тот полетел в воду, а за ним чуть не полетел его хозяин, так как пытался схватить чемодан на лету.

— Мильтон! — закричал франт.

Но я был уже далеко, на верху лестницы.

— Держите его, держите, и я его тут же убью! — кричал он.

Крик его немного успокоил меня.

— Нотный парень! — сказал кто-то рядом.

Передо мной стоял, помахивая тросточкой, человечишка в канотье, с холодно напудренным лицом, с «бабочкой» на шее, точь-в-точь соскочивший с экрана Бестер Китон. И я улыбнулся.

— Ты чего хихикаешь?

— Да так, ничего, — сказал я.

Бестер Китон вынул из жилетного кармана серебряный полтинник и подкинул ловко, так, что полтинник, сверкая, завертелся в воздухе волчком, а потом равнодушно поймал и зажал его в кулаке.

— Хочешь?

— Ну?

— За мной!

— Это куда?

— А тебе все сразу и скажи.

Он пошел вперед, осторожно ставя вывороченные ноги. Я не мог сдержаться и засмеялся. Он полуобернулся на тросточке, как на оси, и округлил глаза.

— Опять за свое?

— Это я нечаянно.

Он снова пошел, подтанцовывая, будто его на каждом шагу дергали за ниточку. Бывает же такое на свете.

— Далеко идти? — спросил я.

— Не устанешь, — сказал он.

Мы пошли по улице вверх, а потом свернули в переулочек, в один из тех похожих на щели переулочков, где хибарки подслеповато и подозрительно смотрят на вас. А дальше уже и хибарок не было. Какие-то норы в склоне горы, на веревках висело белье, женщины купали в корытах детей; и женщины и дети глядели на нас, пока мы проходили.

Мы подымались все выше и выше, теперь уже не было и нор, а встречались одни большие камни. Я почувствовал что-то недоброе.

— Мне это не нравится, — сказал я.

— А кто тебя спрашивает, нравится тебе или не нравится.

Вокруг были одни валуны.

Мы стояли на горе, откуда видны были крыши города, и среди валунов был вход в пещеру. В пещере дымил костер, сверху капала вода и испарялась на угольях.

В тумане сидели черные, задымленные пацанята, и кто грыз кость, кто щелкал семечки, а кто камнем разбивал грецкие орехи.

В углу на соломе лежал верзила. И это был человек-картина. На широкой груди его в лиловых джунглях на лиане раскачивалась длиннохвостая мышь с человеческим лицом. Пацаны глазели и спрашивали:

— А это что за птица?

— Шимпанзе, — объяснял верзила.

— А зачем такое? — спрашивали пацаны.

Кроме шимпанзе толстый, удивительно живой удав-змея обвивал несколько раз его толстую руку и наконец спускался вниз к ладони, раскрывая пасть, очевидно готовый укусить каждого, кто поздоровается с ним за руку.

Пацаны разглядывали и змею:

— Уй-уй!

Я уже понимал, что попал куда не надо, но не хотел показаться трусом и продолжал стоять и оглядываться.

— Ты чего высматриваешь? — спросил Бестер Китон.

— Ничего я не высматриваю.

— А чего зыркаешь?

— Я не зыркаю.

— Да он, может, легавый, — сказал вдруг тонкий голосок.

В пещере было сыро и холодно. Костер догорал и наконец потух. Снаружи доносились глухо гудки паровозов и шум города, будто с того света. И так скучно, так невыносимо показалось мне в этой компании, среди этих бесстыжих, хвастливых, продувных рож. Я осторожно двинулся к выходу.

— Ты что задумал? — спросил Бестер Китон, ковыряя спичкой в зубах.

— А что случилось?

— А вот что случилось: тут не двигаются без разрешения. — Он кинул сломанную спичку и вынул из коробки новую.

— Да вы что, не видите, он легавый? — снова произнес тонкий голосок.

Поднялся гвалт. На пороге пещеры появилась тень.

— Кто скажет слово, тому секир-башка!

Если тот, в канотье, был похож на Бестера Китона, то пришелец, жгучий брюнет с полубаками, походил скорее на Гарри Пиля.

— Ну что, отнес? — спросил Гарри Пиль худенького мальчика, тихо сидевшего в углу.

— Приставучий какой, — буркнул мальчик.

— Тебя о чем спрашивают — отнес?

— Вот прилипало, — сказал мальчик.

— Еще раз вякнешь, юшкой умоешься.

— Прилипает как банный лист, — заскулил мальчик.

— Снова тявкаешь? — удивился Гарри Пиль.

— А что, молчок? Да, молчок? — закричал мальчик.

— Макаронная работа! — сказал Гарри Пиль и вдруг ударил его кулаком по голове. Мальчик, как мешок, опустился на землю. — А это еще что за скелет? — спросил Гарри Пиль, глядя на меня.

— Я его привел, — сказал Бестер Китон.

— Скинь чепчик! — сказал Гарри Пиль.

Я не знал, чего он хочет. Тогда он осторожно, двумя пальцами взялся за пуговку и снял с меня кепочку.

— Артист! — Он вынул папиросы «Сафо». — Куришь?

Хотелось сказать: нет. Но я протянул руку за папироской и сказал:

— Случается.

Он вынул толстую, в виде бочки, зажигалку, нажал на донышко, она вспыхнула, как бы облитая бензином.

Вокруг молча пыхтели папиросками, и в темноте только ярко разгорались огоньки. Все молчали. И я молчал, ожидая, что будет дальше, испытывая приобщение к чему-то тайному, отчаянному.

Я пыхтел папироской, затягиваясь дымом, чтобы так же, как они, выпускать дым одновременно изо рта, и носа, и ушей. Но меня мутило. Все дальнейшее было похоже на обложку журнала «Радиослушатель» — в глазах быстро кружились желтые, зеленые и оранжевые круги.

Гарри Пиль прищуренно взглянул на меня.

— «Бублики Шараф-заде» знаешь?

— Знаю, — сквозь туман сказал я.

— А «Кухмистерскую Лапидуса»?

Я кивнул головой.

— «Кондитерскую Семадени»?

Я опять кивнул.

— Все знает, — впервые за все время ухмыльнулся Бестер Китон.

— Справочник «Весь Киев и его окрестности», — сказал Гарри Пиль.

Он вытащил из-за пазухи и повертел перед носом замасленным конвертом с адресом «Бублики Шараф-заде».

— Вечером, — сказал Гарри Пиль, — сунешь письмо в щель под дверью, позвонишь и спрячешься и следи, пока не выйдут и не возьмут письма. Убежишь раньше — ноги оторву, а потеряешь — голову оторву.

Он вручил мне письмо. На конверте точками изображен был силуэт револьвера, а под ним череп и кости крест-накрест.

Я сразу протрезвел.

— А что это за письмо?

— Амурное, — подмигнул Бестер Китон.

— А зачем череп и кости?

— Слушай, есть еще вопросы? — сказал Гарри Пиль.

— Нет, вопросов нет, — сказал я.

— Ну, так делай вольт. Двигай! Одна нога здесь, другая там.

Письмо имело очень подозрительный вид. Я никогда не занимался такими делами, мне и не снились такие дела.

— Нет, я не понесу, — сказал я.

— Ты что, дефективный?

— Нет, не дефективный, только такие письма не ношу.

— А какие ты носишь?

— Никакие я письма не ношу.

— Ты кого мне привел? — накинулся Гарри Пиль на Бестера Китона.

Бестер Китон отскочил в сторону, но тот его поймал.

— Ты, кокаинист!

Он тряхнул Бестера Китона с такой силой, что с того посыпалась пудра, потом подошел ко мне и задышал самогоном, и впервые так близко увидел я нечеловеческие глаза.

— Ты как думаешь, что я могу с тобой сделать?

— Я не знаю.

— Ну вот, хорошенько подумай, пораскинь мозгами.

Он перекинул папиросу в другой угол рта.

— «Бюро похоронных процессий Приходько» знаешь?

— Да, — сказал я.

— Имеется большой выбор гробов, венков, катафалков. Для бедных большая уступка.

Он подставил свою бульдожью туфлю цвета «Танго».

— Стряхни пыль!

Я не шевелился.

— Часы идут, — сказал Гарри Пиль.

Я смотрел в его бешеные, спокойно улыбающиеся, красивые глаза. И не шевелился. Я не хотел ему поддакивать.

— Скоро ночь, — сказал Гарри Пиль.

Гарри Пиль, спокойно улыбаясь, держа папиросу в углу рта, вдруг размахнулся, и я почувствовал во рту теплый, сладкий запах крови. Я завизжал и, не помня себя, со всей силой, как по футбольному мячу, ударил его ногой в живот. Он охнул, и я выскочил из пещеры. Я бежал, весь горя от возбуждения, и страха, и радости. Я был готов теперь выдирать колья, рвать колючую проволоку, пройти через все. Издали раздался свист, но никто не бежал за мной.

Солнце ослепило меня, и трава казалась огненной, как во сне.

А я бежал и бежал, задыхаясь и глотая воздух, пока не добежал до первых домов.

Узкими гористыми улочками, где дома, казалось, стояли на плечах друг у друга, мимо крашеных заборчиков, закрывавших маленькие дворики, я спустился в шумные, захлестнутые густой толпой улицы, а потом вышел на Крещатик.

Зажигались ранние осенние огни.

— Кто не играет, тот проходит мимо своего счастья! — кричал на углу усатый дядька с распухшим свекольным носом. — Коньяк можно выиграть! Какао «Стелла» можно выиграть! Амура-купидона!

Усатый дядька из «Охраны материнства и младенчества» протягивал прохожим большую картонную карту, наглухо заклеенную голубыми бумажными лепестками. Надо было сорвать лепесток и, открыв печатную цифру, заплатить эту цифру копейками. А когда все лепестки в ряду были сорваны, лотерейщик обнажил красный контрольный номер выигрыша. И все ахали. Выигрывала обычно копейка.

Я скоро открыл секрет красного номера.

Мы ведь были мальчиками толкучек, каруселей, азартных, непонятных игр, мы еще в раннем детстве часами простаивали у ярмарочных самодельных рулеток, очарованно наблюдая за гусиным пером, указывающим выигрышный номер, начертанный чернильным карандашом на куске фанеры; мы стояли, без конца слушая болтовню попки-дурака, вытаскивающего загнутым своим клювом конверты с судьбой; мы слушали витиеватый монолог цыганки, привычно раскидывавшей карты с замасленными королями и дамами.

Наблюдая, я быстро понял, что их только несколько серий, этих карт. Я стал запоминать серии наизусть, со всеми их секретами и вариациями. Скоро первый же сорванный лепесток раскрывал мне серию, и карта, для всех глухая как стена, виделась мне будто в волшебном зеркале, насквозь.

И тогда я решился играть.

В первый раз дядька-лотерейщик спросил меня:

— Мальчик, ты чего тут вынюхиваешь?

— Я не вынюхиваю, я играю.

— А деньги?

Я разжал кулак.

— Где ты украл? — Он оглядел меня с головы до ног.

— Я не украл.

— Скажешь, они тебе с неба упали?

— Я заработал.

— Ну, тащи, только не плачь, если проиграешь.

Я сорвал лепесток, обнажил цифру «1» и заплатил копейку.

Когда весь ряд был сорван и лотерейщик открыл красный номер, там тоже стояла цифра «1».

— Смотри какой счастливчик: сразу бац — и выиграл! — удивился дядька.

Я получил бутылку шампанского.

— За одну копейку «абрау-дюрсо», — заговорили вокруг.

— А вы что думали? — кричал дядька. — Я же вам говорил, кто не играет, тот проходит мимо своего счастья! Гражданин, не думайте — тащите! Мадам, чего вы смотрите? Девочка, тебе тут нечего зевать!

— А что ты будешь делать с шампанским? — спрашивали меня.

— Как что он будет делать с шампанским? Выпьет! — хохотал дядька. — За свое здоровье и за мое здоровье, правда, молокосос?

Но я и не думал пить. Эта бутылка была как граната в руках. Я постарался ее поскорее сбыть.

Шумел евбаз. Крики, гам, свистки. Из балагана «Роскошь» с лебедями на занавесях доносился фальцет: «Урки, люблю вас всей душой…»

В рядах продавали крахмальные манжеты, страусовые перья, веера, подусники, бильярдные шары, бумажные гирлянды для венков.

Толкались барыги, примеряли краденое, уговаривали: «Ты спал, я с тебя мерку снял»; звучно били по рукам: «Я тебя не видел, ты меня не видел».

— Где сцапал «абрау-дюрсо»? — спросили меня.

— Выиграл.

— А что там — на самом деле шампань? — спросил барыга и внезапно стал открывать бутылку.

— Я ее выиграл! Я ее выиграл!

— Я тебе выиграю, я тебе вот сейчас зубы выиграю.

Я пошел на другой угол, где стоял уже не молодой усатый, а старый бородатый лотерейщик и бубнил:

— Табак «Жемчужина юга» можно выиграть… американскую косметику «Имша» можно выиграть…

Игра была в разгаре.

Я протянул руку:

— Дайте-ка я!

С ходу выиграл румяного фарфорового амура, а лотерейщик сказал:

— Купидона схватил! К счастью!

Я выиграл второй раз, и опять амура.

— Смотри факир какой!

Лотерейщик уставился на меня: он поглядывал на мои руки, точно искал в них разгадку мучившей его тайны. А когда я выиграл в третий раз, и опять же амура, он испугался, а вокруг зароптали и заговорили, что мы заодно, что он мне дядя, а я ему племянник, может быть даже родной сын, наверное сын, — смотрите, даже уши похожие! Все они амуры.

Лотерейщик закричал:

— А ну, иди, хватит тут фокусы делать!

— Какие фокусы?

— Знаем какие, меня не обманешь. Топай!

— А что это у тебя за куклы? — спросил из голубого ларька продавец сельтерской воды.

— Это не куклы, это амуры.

— И зачем они?

— На комод поставить.

— Смотри, все знает.

— Купите, дядя! — попросил я.

— И сколько стоит?

— Сколько дадите?

— Смотри, и торговать умеет.

Он повертел амуров в руках.

— Гривенник дам.

— Что вы, дядя, я их выиграл за гривенник.

— Ну, ты выиграл, а я куплю. И не за деньги, а за воду.

Фарфоровые амуры жгли мне руки, что мне было делать с ними?

— Возьмите, дядька.

Он нацедил мне стакан воды с зеленоватым сенным сиропом, а другой стакан ярко-малиновый.

Теперь я все время боялся выиграть амура. «Только не амура, только не амура!» — шептал я, когда вскрывали красный выигрышный номер. Я стал ненавидеть этого толстопузого, толстощекого, довольного своей судьбой младенца.

Летели с деревьев листья, падали каштаны со стуком, шурша резиновыми шинами, проезжали фаэтоны, проходили нищие старики в огромных дырявых соломенных брилях.

А я играл. Я стоял у лотерейных столиков и, сжимая в потном кулаке медяки, дрожа говорил:

— Ну-ка, дайте я…

И судорожно, каждый раз боясь неизвестного и неожиданного, я срывал лепесток, в глаза бросалась крупная, живая, словно шевелящаяся цифра. И всегда это была она, единственная, волшебная.

Я выигрывал и выигрывал. Чудная, праздничная, колдовская карусель. Мелькали пузатые бутылки, пестрые, разноцветные шоколадные коробки, карамель от кашля «Кетти боте», лучший крем для обуви «Бон-тон», «Элем» — порошок для уничтожения волос, где того требуют красота и гигиена.

Я стал богат. И для угощения держал в кармане папиросы «Смычка», и ел блины в столовой «Красный инвалид», и пил шоколад у Семадени.

Я ходил из кино в кино и смотрел трюковой боевик «Чертово колесо», и комедию «Долина дураков», и грандиозную постановку «Да или нет?». Я смотрел нашумевшую американскую драму «Глетчер смерти», и мировой шедевр «Дитя рынка», и «Кровавую месть» в двух сериях и десяти частях. И после каждого сеанса угощал себя шипучкой «Какао-шуа».

Я не пропускал ни одного дня международного чемпионата французской борьбы, где победителем был сильнейший и несокрушимейший чемпион чемпионов, лидер всех чемпионов от Золотоноши до острова Ява — дядя Пуд, он же Оракул.

Пахло лошадьми, опилками, львиным рыком и медными трубами. Я сидел на галерке и вместе со всеми кричал: «Чего держишь его, как невесту, клади его, как жену!» А после тоном знатока рассказывал: «Красная маска» на шестой минуте приемом тур-де-бра уложила на лопатки маску «Динамо».

Я ходил в театр «Кривой Джимми». Я любил комедии и трагедии, где римляне курили папиросы «Укртабактреста», а греки щеголяли в ботинках «Скороход». Я выходил как после сказочного сна.

Крещатик был похож на реку с разноцветными барками трамваев, с черной, плывущей по ней толпой.

У «Континенталя» большие молочные фонари светились, как маленькие кипящие солнца. И в их свете дефилировали красавицы.

Лица их светились. Или это были такие румяна и такая пудра? Прически их колыхались, как башенки, как маленькие прелестные башенки, аккуратно уложенные на голове.

Я стоял раскрыв рот. Листья каштанов отсвечивали фосфорическим блеском, тени каштанов качались на тротуарах. Извозчики в маленьких цилиндрах сидели в лакированных экипажах, держа вытянутые поводья.

Красавицы садились в экипажи. Извозчики чмокали губами и без грубых криков «Нно! Вье! Пшел!», а улыбаясь, проносились на своих высоких козлах под фосфоресцирующими каштанами. И уезжали вверх к Липкам, к той старой, цветущей улице, которая была спрятана где-то в глубине города, как в кармане.

Все были влюблены. И я тоже влюбился.

На Ботанической улице, в одном из тихих старых живописных переулков, в доме со стеклянной верандой жила девочка по имени Мима. У нее были белые локоны и спокойные васильковые глаза, как у куклы.

Весной прилетали под крыши этого дома ласточки и вили тут свои гнезда. Они летали и работали весь день, неся в клювах соломки, глину, кизяк или воду, и от зари до зари все время кричали. Смеялись ли они, или плакали, или что-то сообщали друг другу на лету, никто этого не знал. А может, это была песня труда.

Мима в окошке пела вместе с ласточками. Она стояла на подоконнике, протирала окна, в которых отражались далекие облака, и уплывала куда-то вместе с облаками.

А у зеленой калитки стояли юнцы, молчаливо глядели на Миму, и лишь изредка кто-то говорил, скорее для самого себя:

— Ух ты!

А Мима ни на кого не обращала внимания, будто она не из мира земли, а из мира ласточек и облаков. И еще никто не мог сказать, что она остановила на нем свои большие, холодные, будто нарисованные глаза и улыбнулась, хотя улыбалась она весь день, но ее улыбки видели только ласточки, листья высокого ясеня, солнечные зайчики, прыгающие по комнате.

— Мима, пойдем гулять, — отваживался кто-то.

— Вот еще выдумал! С тобой не пойду!

— А почему не со мной?

— Потому что у тебя ухи большие.

— А со мной?

— А у тебя нос лопатой.

— А я?

— Пыхтишь, как паровоз!

Для всех она находила словечки, и они радовались, будто она их хвалила. Именно потому, что она была такая, и никто ей не нравился, и на всех она фыркала, и ни с кем ей не было интересно, и лучше всего ей было одной, со своими локонами и нарисованными глазами, — именно из-за этой недостижимости и из-за того, что у нее каждый раз менялось настроение, десять раз в день менялось настроение, она сама часто не могла определить, какое у нее настроение, — за ней ходили всей улицей, всех забросили, а за ней ходили, как в темную ночь за светляком.

Вечером, когда она вся в пышных локонах, в красных туфельках на высоких каблучках, с красной сумочкой выходила на улицу, ее уже поджидали у каждого фонарного столба, за ней следили глазами из каждой подворотни. Парнишечки шли за ней цепочкой, как гуси на водопой. В кепи, в каскетках, в жокейках, — они шли молча, не говоря ни слова друг другу, они шли как лунатики, видя только ее одну, свою луну.

А она шла так, как будто никого не было, как будто вокруг только фонари и тумбы.

И надо же было, чтобы именно на эту улицу я попал и меня выбрала Мима; чтобы именно я попал в ее орбиту и во всю эту историю!

Из-за нее тут была уже масса историй, говорили, ее кукольные глаза приносят одно несчастье.

— Господи, ты уже со свеженьким? — спросила соседка, увидев ее со мной.

— А почему нет?

— А где твой вчерашний кавалер?

— Балбес, — обиженно сказала Мима.

А парнишечки все уже были тут. Одни шли позади, другие совсем близко, сбоку, как конвой, а третьи забегали вперед, оборачивались и поглядывали на нее и на меня.

— Кто это такие? — спросил я.

— А я знаю? — Она пожала плечиками.

— А чего они хотят?

— Спроси их.

— Каждый день это так?

— Ужас! — сказала Мима.

Только мы вышли на Караваевскую, на углу уже стоял фендрик и, увидев ее, стал подмигивать.

— Ты его знаешь?

— В первый раз вижу.

— Зачем же он тебе строит глазки?

— Что ты!

— Вот смотри, что делает! Он свихнет себе глаз.

Тот стоял и, будто они были одни, мигал и мигал одним глазом.

Она показала ему язык.

— Что он от тебя хочет?

— Психопат. — Она снова показала ему язык.

Я подошел к нему.

— Ты зачем так делаешь?

— А что я делаю?

— Мигаешь.

— А что, уж и мигать нельзя?

— Иди и мигай сколько влезет. Зачем ты ей мигаешь?

— Кто тебе сказал, что я ей мигаю? Я вообще мигаю. Это у меня такая привычка. — И он усиленно замигал.

Я взял ее под руку. Я первый раз вел девушку под руку, и было как-то неудобно, и неловко, и скованно, словно тебя приклеили к кому-то. И уже не размахиваешь свободно руками, не кричишь на всю улицу «Ух!», а чувствуешь себя ужасно глупым, молчаливым и несчастным.

На каблучках она была выше меня и выступала легко и плавно, а я никак не мог попасть в ногу и семенил за нею, тяжело оттягивая ей руку, и скоро совсем потерял веру в себя. Наконец она сказала:

— Смотри не вывихни мне руку.

Я обиделся, но сразу стало свободно и весело.

В это время подошел к нам парень в немецкой фуражке с витым золотым шнуром и, не глядя на нее, а глядя на меня, сказал:

— Отойдем на минутку.

У него были красивые твердые глаза цвета зеленой сливы.

— А в чем дело? — спросил я.

— А ты не знаешь, в чем дело?

— Нет, не знаю, — сказал я.

— Она тебе ничего не сказала?

Только теперь он взглянул на нее своими красивыми, твердыми, наглыми глазами.

А она смотрела на него васильково и бесстрашно.

— Сказать ему? — отрывисто спросил он.

— Мне какое дело! — Мима фыркнула.

— Раньше я ее провожал, — сказал он, — а теперь она мне изменила.

— Ну а что, я виноват? — сказал я.

— Отойдем на минуту, — снова сказал он.

— Я уже и так отошел.

— Да брось ты с ним разговаривать! Комик какой!.. Надоел.

— Это я комик, я надоел! — закричал он. — Ты то же самое сказала и Стасику.

— А тебе тогда это нравилось, теперь не нравится. Да, не нравится?

— Ты и ему так скажешь! — кивнул он на меня.

— Захочу — и скажу. Ну и что? — Глаза у нее были как голубой лед.

— Она и тебе скажет. — Он совсем раскис. — Вот увидишь, скажет. — И он захныкал.

А мне себя не было жаль ничуть.

С бесконечной верой в свою звезду, в бессмертие своего мотылькового счастья я взял ее за маленький, нежный локоток и повел под желтыми каштанами вниз по Караваевской.

И мне казалось, что я не касаюсь земли, а, как во сне, лечу по воздуху.

Теперь она повисла на моей руке. Я чувствовал каждую ее жилку. Каблучки ее шуршали: шах-шах-шах.

— Ловко ты его отчалила! — сказал я самодовольно.

— Кошмар какой комик!

Постепенно конвой наш таял. Надоело ли им плестись в хвосте, или они потеряли уверенность, но они исчезли. Только один остался. Он следил за нами. Он не отставал. Мы шли тихим переулком. И когда он прятался, его выдавала тень. Луна была яркая, и тень черная.

— Неужели он не понимает, что мы видим его? — спросил я.

— Понимает.

— А зачем он притворяется и прячется?

— Лилипут, — сказала Мима.

На углу стояла торговка сладостями.

— Хочешь карамель «Аида»? — спросил я.

— Об этом не спрашивают, — сказала она, встряхнув локонами.

Я вынул кошелек.

А тот выглядывал из-за угла и смотрел на этот раз в отдалении, не приближаясь. У него не было денег.

— И что это я нравлюсь всем дурачкам! — засмеялась Мима.

— И я дурачок?

— Такой же, как все. Но ты приятный дурачок и не пристаешь. Ужас не люблю, когда пристают.

— Я гордый, — сказал я.

— Ужас как люблю гордых, чтобы не приставали, не обращали внимания.

— Я не буду обращать внимания.

Мы пошли. Тень опять заскользила за нами.

Наконец мы вышли на яркий, шумный Крещатик.

— Ну, адью, малыш! — сказала Мима.

— Куда же ты уходишь?

— Надо, — грустно сказала она.

— Зачем же ты со мной пошла? — Я чуть не заплакал от обиды.

— Ах, как же иначе могла я уйти? — Кукольные глаза ее удивленно раскрылись.

— Так что я тебе — декорация?

— Не плачь, мальчик. Ой, какой ты занозистый!

— А когда мы с тобой еще встретимся?

— Никогда.

И она ушла на высоких каблучках. Шах-шах-шах…

Мне стало очень жаль себя. «Все это не для меня! Все это не для меня!» — повторял я, думая о ее локонах и глазах. И я дал себе слово больше не ходить на свидания и по вечерам читать книги, с завтрашнего дня только читать книги. Пусть все ходят на свидания, гуляют, веселятся, пусть танцуют на вечеринках, пускают фейерверки — пусть! А я буду один, я буду гордый, один, отвергнутый всеми!

Я шел лунными улицами один. Зачем они такие ветреные, такие глупые, такие слепые, зачем бросаются на блестящее, фальшивое, никогда не видят настоящего, искреннего? А я, как и другие, считал, что именно я настоящий, я искренний.

Но меня тянуло снова на ту тенистую, на ту особенную от запахов резеды и табака тихую улицу, к тому дому, к тому окну, — еще раз, только еще один раз на нее взглянуть, просто так. И я был не одинок. Все явились сюда тоже просто так, просто ни для чего, стояли на углу и, не обращая внимания друг на друга, свистели в стручки.

Я не ушел. И никто не ушел. Все будто прилипли к своим теням и ждали. И она пришла. Они молча провожали ее до зеленой калитки. И поздно ночью они стояли напротив дома, на другой стороне улицы, и молча смотрели на ее окошко, в котором горел свет и мелькала тень. И от их вздохов летели листья и, желтые, падали на дорогу. И когда погас свет, они все еще стояли и ждали, глядя на темное окно, а потом разошлись в разные стороны, не сказав друг другу ни слова.

Такой был ясный, солнечный день, с синим-синим небом, с золотистой паутиной над красными георгинами. Только что появились первые фланирующие франты. В длинных, обтянутых в талии пиджаках, они шли друг за другом, как журавли. Собирались толпы вокруг лотерейных столиков, и усатый дядька из «Охраны материнства и младенчества», свекольный нос которого к этому времени стал фиолетовым, лениво бормотал:

— Коньяк можно выиграть… какао «Стелла» можно выиграть, амура-купидона…

Я подошел и стал наблюдать игру.

Вот сорвали целый ряд. Остался одинокий лепесток.

«Тут 1 копейка». Я видел ее сквозь этот бумажный лепесток, обнаженную, одинокую, заветную, выигрышную.

Я лениво протянул руку:

— А ну-ка, попробую счастья…

И сорвал лепесток.

Но что случилось? Там стояла чужая, странная, как жук, черная цифра — 99. И она была живая, она жужжала. Мир завертелся, и замелькал, и зажужжал — 99… 999… 9999… Я стал ртом хватать воздух.

— У меня нет таких денег, — сказал я.

— А ты думал, одна копейка, да? — Лотерейщик схватил меня за руку: — Попался!

— Я не попался! — закричал я.

— Ах ты мазурик! Ты работаешь в типографии и знаешь карты!

— Я не мазурик. Я не работаю в типографии! — кричал я.

— А что ты, ясновидец?

— Я не ясновидец.

— Так, может, ты гипнотизер?

— Я не гипнотизер.

— А откуда ты знал выигрыши? — кричал лотерейщик, держа меня за воротник. — Вот скажи, пусть все слышат, ты, шулер!

— Так это же так просто! — сказал я.

— Вы слышите? — закричал он как зарезанный. — Просто! Хотел бы я знать, как это просто!

— Я запоминаю карты, — сказал я.

— Как это ты запоминаешь? — От неожиданности он даже отпустил мой воротник. — Нет, вы только послушайте, что он говорит! А кто тебя научил?

— Никто меня не научил.

— А почему никто, кроме тебя, не догадался?

— А я виноват? Разве я виноват, что никто не догадался?

— Вы слышите, он еще не виноват! Ах ты, фальшивомонетчик!

— Ничего подобного! — кричал я.

Он потащил меня сквозь толпу. Он тащил меня, я упирался. Все глядели на меня.

Милиционер стоял на углу и не шевелился. Он стоял как памятник, и казалось, не только автомобили, извозчики, но даже облака в небе застыли и ждали, пока он откроет им дорогу.

И вдруг в какой-то момент, точно щелкнула в нем пружина, он повернулся и, вытянув руку, показал направление.

— Куда вы меня тащите? — кричал я. — Я ничего не сделал.

— Сделал или не сделал, сейчас посмотрим. Сейчас распотрошим тебя.

Милиционер смотрел поверх наших голов и не видел нас. Меня подвели к нему вплотную. Блеск пряжки, на которой играло солнце, ослепил меня, я почувствовал военный запах ремня и кобуры.

— Кто такой? — спросил постовой со своей красной милицейской высоты.

Лотерейщик стал криком объяснять, что я сделал, и почему меня привели, и что надо предпринять, и все, что приходило ему в голову.

— Тихо! — приказали с высоты.

Он замолк.

— Пусть мальчик сам объяснит, кто он такой.

— Кто ты такой? — закричал лотерейщик, будто я был глухой. — Ну, скажи, ты кто?

— Никто.

— Вот видите, вот видите, какой шулер!

Я не знаю отчего — от пережитого страха или от собравшейся вокруг и глазеющей на меня толпы — мне стало противно все: и лотерейные карты, и какао «Стелла», и американская «Имша», и радость выигрыша, стало жаль потерянного времени и своих мечтаний.

«Пусть это только пройдет, — думал я, одновременно боясь взглянуть на окружавшую меня толпу, — вот сейчас, сейчас пройдет, и я больше не буду. Пусть только пройдет! Увидите! Увидите!» — неистово уверял я кого-то, клялся самому себе и всему свету.

Как в огне, сгорало в этом охватившем сердце раскаянии все азартное, пенное, наносное.

— Охматмлад! Ты знаешь, что такое охматмлад? Охрана материнства и младенчества, — назидательно говорил лотерейщик, глядя на меня жуликоватыми глазками. — А ты крадешь у них — у матери и младенца!

— Тихо! — снова изрекли с высоты. — Тихо, и чтобы я больше вас никогда не видел. Баста!

Как они нашли меня в этом большом городе — непонятно, но они стояли передо мной, оба маленькие, оба круглолицые, пузатые. Я знал этих людей. Там у нас, на Комиссаровской, у своих собственных домов, они были важные, недосягаемые, как банкиры или доктора. А тут показались мне вдруг жалкими, никому не нужными и смешными в своих белых жилетках и парусиновых картузах.

Не знаю уж, каким я им показался, но, поглядев на меня, они оба покачали головами.

— Ну, и как ты тут?

— Ничего.

— Очень плохо?

— Хорошо.

— Видим, — сказали они оба в один голос. И вручили мне маленькую, зашитую белыми нитками, в холстинке посылочку.

— Ладно! — сказал я.

— А что передать? — спросили они.

— Все хорошо.

Мне хотелось плакать.

— А где ты все-таки живешь? Скажи по крайней мере свой адрес.

— Адреса пока нет, — сказал я.

В летние теплые ночи я ночевал в лодках, и я знал, как воркует река на рассвете, в тумане, накатываясь на берег. Я ночевал в парках над Днепром и видел, как на восходе солнца открывали глаза черно-красные пионы. Я ночевал на станционных путях, в старых красных теплушках, и всю ночь гудели гудки, дрожала земля, — казалось, я уезжаю.

Но все это я не мог им сейчас объяснить и рассказать.

— Ну, так до свидания! — сказали они.

— До свидания, — сказал я.

В посылке были коржики с маком. Там, дома, в пятницу, когда пекли коржики, я уже стоял у печи и получал первые, еще горячие, пахнущие горячим маком, а теперь они были какие-то стеклянные, невкусные, и я отчего-то заплакал. Я грыз холодные коржики и плакал.

Пошел дождь, мелкий, холодный, подул ветер, и в самую душу проникала извечная горечь палых листьев.

Теперь мне некуда было идти, и я целые дни проводил на бирже, все боясь, что вдруг вызовут, вдруг наступит моя очередь, вдруг что-то случится невероятное, неведомое, а я и знать не буду.

Только после того, как закрывали биржу, я уходил на пристань к пароходу из Мозыря или на вокзал к одесскому и предлагал донести чемодан, все время выслушивая один и тот же вопрос: «А ты не драпанешь?..»

Если было мало пассажиров или носильщики уж слишком гонялись за мной, я подымался вверх по Бизаковской, заходил во дворы и предлагал напилить-наколоть дров, и не было случая, чтобы, нанимая, меня не спросили: «А ты не отрубишь себе палец?»

В те дни, когда я не находил ни одной доверчивой хозяйки, я шел в «1-е Госкино» и носил по Крещатику, по Университетской, по улице Франца Меринга на высокой палке рекламу: «Смотрите „Мисс Менд“!», «Тайна Мисс Менд!» Но этого я не любил, потому что люди, читая плакат, одновременно смотрели на меня, и мне было стыдно, что я занимаюсь таким пустячным делом.

Иногда я ходил на Днепр к взорванному Цепному мосту и наблюдал там работу котельщиков. Я приходил на Пост Волынский, на свежую, еще мягкую железнодорожную насыпь, где под полуденным солнцем рабочие-костыльщики, ухая, забивали костыли в новенькие просмоленные шпалы железнодорожной ветки, я видел, как впервые прошли по новой линии красные вагоны, и шпалы еще дрожали, и рельсы звенели. Я ходил по Лукьяновке, заглядывая в глубокие траншеи, откуда дышал на меня холод свежеразрытой земли. Мимо тянулись желтые от глины грабарки, бежали по деревянным настилам с тачками землекопы, рабочие-монтажники нежно опускали на мягкую земляную постель трубы нового водопровода. Я ходил на Шулявку, к «Большевику», я ходил на Подол, и на Соломенку, и на Демиевку, я был всюду, где пахло известкой и кирпичом новой стройки, и ужасно завидовал каменщикам, и штукатурам, и кровельщикам, но я еще ничего не умел и пока никому не был нужен.

— Аскольд!

В своей черной косоворотке и кепочке он шагал вверх по Владимирской с перевязанной ремешком пачкой книг.

Я очень обрадовался ему, он был из той, уже забытой жизни, где металлисты, Арсенал, «Ленинская кузница».

— Здравствуй, Аскольд. Что за книги?

— Геометрия, хрестоматия, ботаника, — перечислил Аскольд.

— А что случилось?

— Сам соображай.

— Что, в школу пошел?

— Подымай выше.

— Неужели в рабфак?

— Механического профиля, — уточнил Аскольд.

— А как же ты попал? — вырвалось у меня.

— Мобилизация, — кратко отвечал Аскольд.

Весь этот год я мечтал о рабфаке. А теперь я шел рядом с рабфаковцем механического профиля, я шел рядом с мобилизованным, и Аскольд казался мне высшим существом какого-то иного, недоступного мне мира.

И из этого мира он изучающе глядел на меня.

— Работаем или учимся?

— Работаю и учусь, — сказал я неожиданно.

Мне было совестно, что я еще ничего не добился.

— Я знал, что пробьешься, — сказал Аскольд.

Рабфак не давал мне покоя.

— И физику учите, и химию? — допытывался я.

— Больше, чем в гимназии, — отвечал Аскольд.

— И географию?

— Попробуй спроси, — сказал Аскольд.

— Главный город Аргентины?

— Буэнос-Айрес, — ответил Аскольд с такой важностью, будто отныне ему принадлежал этот город.

— Главный город Монако?

Аскольд подмигнул:

— Монте-Карло. Казино.

Я перескакивал с континента на континент, я сталкивал лбами самые отдаленные государства, от Колумбии до Японии.

Прохожие оглядывались и долго смотрели вслед, так мы громко кричали: «Египет!» И отклик: «Каир!» «Канада!» И отклик: «Оттава!»

— Я пришел, — сказал неожиданно Аскольд, останавливаясь у богатого особняка с каменными фигурами на балконах.

Я с уважением посмотрел на вывеску общежития, которую держала одна из фигур. Это всегда было моей заветной мечтой — жить в общежитии. Все вместе, койка к койке, как в казарме. Подъем! Отбой!

— Можно, я у вас переночую? — сказал я. — А то у меня частная квартира, неинтересно.

Мы шли длинными коридорами, мимо больших комнат, уставленных солдатскими койками.

На тумбочках у железных коек висели большие замки, и тумбочки имели вид сейфов. И на этих тумбочках, на койках, на стульях, на картинах, на кадках с сухими пальмами — повсюду на самых видных местах были приколочены белые жестяные бляхи с выбитыми на них номерами, и казалось, что именно эти бляхи — самое главное, а не сами койки, стулья, картины.

Наконец мы вошли в огромную и высокую, похожую на костел залу, тоже густо уставленную железными кроватями, на которых лежали, или полулежали, или сидели парни и читали книги или, уткнувшись в тетради, писали, а некоторые ухитрялись даже на кроватях чертить.

Голубые русалки, изображенные на стенах и потолке и привыкшие к иной атмосфере, не обращая на странных парней никакого внимания, продолжали свою сказочную, свою русалочью, старорежимную жизнь среди водорослей и золотых рыбок.

Аскольд, проходя между коек, похлопывал ребят по плечу.

— Здорово, Каленик! Одолел печенегов?

— Мм!.. — отвечал Каленик, занятый зубрежкой.

— Здорово, Сорокопуд! — говорил он другому. — А какая формация сменила феодализм?

— Капитализм! — радостно сообщил Сорокопуд.

— Здорово, Швачкин! А что сказал Архимед?

— Дайте мне точку опоры — и я переверну мир! — откликнулся Швачкин.

Так постепенно мы с Аскольдом добрались до круглого окна, у которого стояла его койка.

Из окна видны были крыши, и дальние улицы, и гора, а на горе темный лес.

Но я не смотрел на город, я жадно следил, как ребята читали и писали, как вдруг хмурились, снова и снова перечитывали, а потом как будто каменели, запоминая, и, глядя на русалок, шепотом про себя повторяли прочитанное, и я завидовал им всем сердцем.

И во мне была эта жажда, это упрямство и готовность жертвовать всем для цели.

«И я буду учиться, и я буду рабфаковцем, и я буду вузовцем…»

Аскольд вынул из кармана воблу и стал стучать ею о край стола с такой силой, что похоже было, она в конце концов оживет. Когда вобла стала мягкой как воск, он разорвал ее и дал мне кусок костистой, крепко пахнущей солью, дальним, неведомым морем рыбы.

— Королева морей, — сказал Аскольд, жадно грызя воблу и открывая книгу для чтения.

— Королева, — подтвердил я.

Я был очень голоден.

Ночью я вдруг отчего-то проснулся. При свете коптилки, сделанной из картофеля, Аскольд сидел на кровати и раскачивался над книгой, время от времени ероша волосы, как бы возбуждая свой ум.

Я смотрел на него, и мне хотелось рассказать все: про лотерею, про те угарные дни, и как я перестал ходить на отметку на биржу, потерял очередь, а теперь все надо сначала.

Аскольд откуда-то издалека посмотрел на меня.

— А ну, спроси?

— Абиссиния? — точно пароль, произнес я посреди ночи.

— Аддис-Абеба, — откликнулся Аскольд.

— Исландия?

Аскольд на мгновение задумался.

— Рейкьявик, — подсказал кто-то сонным голоском.

— Сам знаю! — рассердился Аскольд.

— Чили?

— Сант-Яго! — выкрикнул Аскольд.

Сидней… Гавана… Лхасса… Аскольд чувствовал себя властителем вселенной.

И я забыл свое горе. Мир состоял из одних столиц. Столицы были зеленые, голубые, они были желтые, как пески пустыни, и я ясно видел: над минаретами Багдада восходит волшебный полумесяц…

Я шел мимо Ботанического сада. Падали листья с каштанов, и трамваи медленно подымались в гору.

Листья кружились в воздухе, светлые, печальные, падали на крышу трамвая, на подножки, залетали в вагон; грустно пахло осенью.

Я шел по тихим вечерним улицам. Сколько вокруг освещенных окон, и ни одного для меня!

Город постепенно затихал, гасил огни, не стало прохожих.

Дома стояли темные; освещенные витрины, грустные и голые, лишь подчеркивали пустоту осиротевшего города.

Из подвальных окон кондитерской веяло сладким теплом. Я постоял у вентилятора и погрелся.

— Мальчик, иди сюда!

Девица подмигнула.

— Подержи, мальчик, сумочку!

Я держал ее лаковую сумочку, пока она подтягивала черный чулок.

— Спасибочко, мальчик! — сказала она и снова подмигнула.

Я стоял одуревший и пришибленный потным запахом духов.

Кто она, эта одинокая, с насурмленными бровями и вихляющей походкой, ушедшая под тень ворот? Сверкнула спичка, и она, жадно, быстро затягиваясь, поглядывая по сторонам, курнула несколько раз, и бросила, и потоптала туфелькой, и пошла, вихляя бедрами и беззаботно покачивая сумочкой.

Далекие лунные облака, принадлежащие полям и лесам, чуждо проплывали над городом, не касаясь его жизни, не желая знать его улиц.

Как печальны дома с пустыми глазницами окон, как печальны улицы, когда ветер несет бумажки и сор из подворотен!

Как хорошо в это время сидеть в освещенной комнате и ничего этого не видеть! И читать или играть в шашки.

Я шел темными, длинными, неизвестными мне улицами. Кто-то нетерпеливо звонил у парадного, кто-то долго прощался под каштанами, кто-то звал кого-то, и никто не откликался… Дальние раздавались свистки, слышался топот сапог, случайные рассеянные звуки ночного города.

Я заходил в тихие переулки, тут яснее ощущалась обособленность и уют человеческого жилища. Светились редкие окна. И звучали голоса.

А чье это голое, паутинное окно с одинокой, мигающей, пыльной лампочкой? Кто живет там? Отчего так пустынно и грустно? Кто эта женщина с кастрюлями? Есть ли у нее дети? Счастлива ли она? Может, у нее болен ребенок?

Ничего не может быть хуже, как быть затерянным в этом каменном лесу. Нигде не чувствуешь себя более одиноким, чем в большом городе, среди тысячи тысяч живущих тут людей, когда тебе негде ночевать и ночь застанет тебя на улице. И ветер качает фонари, ветер скрипит сорванными афишами, и все дома серые, каменные. Каменные до ужаса. В подворотнях пахнет мочой, на черных лестницах крысы. А вот чужая дверь, из которой торчит вата и висит какая-то бумажонка: «Сдается угол». Да, да, сдается угол, вот сейчас, среди ночи сдается угол. «Угол» — это звучит как «рай».

Я долго звонил. Я уже дал один короткий и один длинный, потом два коротких и один длинный, и потом такой длинный звонок, что казалось: мертвые и то встанут.

Наконец дверь открылась, на пороге стоял заспанный человек в подтяжках.

— Это у вас угол? — спросил я.

— Какой угол? — взвизгнул он, держась за свои подтяжки, точно боялся, что упадут штаны.

— Я бы хотел снять угол.

— Чего ты мне баки заливаешь?

— Я не заливаю. Я прочитал объявление.

— А ну, бегом отсюда!

Он еще раз подтянул штаны и со стуком захлопнул дверь.

На всякий случай я постучал еще в одну дверь.

— Кто? — спросил скрипучий голос.

— Это вы писали объявление?

— Ну и что, открыть тебе?

— Пожалуйста, откройте.

Я услышал скрежет засова, дверь приоткрылась на цепочке, и в щелку стал глядеть подозрительный, много на своем веку видевший-перевидевший глаз старухи.

— Днем ты прийти не мог?

— Мне негде ночевать, — сказал я.

— А что, у меня приют? — недовольно проворчала старуха.

— Нет, я сниму угол.

— Гроши есть? — Глаза так и впились в меня.

Я показал свой последний рубль.

— А он не фальшивый?

— Что вы, бабушка!

— Ну хорошо, хорошо, входи уже, — сказала старуха, снимая цепочку.

Старуха была похожа на большую ящерицу.

— А ты не воришка? — спросила она.

— Ну что вы!

— Все вы так говорите: «Ну что вы!», а только пусти — ручки вверх!

— Ручки вверх! — сказал чей-то молодецкий голос за спиной.

— Ай! — крикнула старуха.

— Спокойно! Как черепаха! — И, затолкав нас в темную переднюю, кто-то вошел в квартиру.

Дверь захлопнулась.

— Иллюминацию! — приказал тот же молодецкий голос.

Старуха зажгла лампу. Перед нами стояли двое — один был красавец, с маленькими пшеничными усиками, другой — карлик с веселым личиком.

Старуха смотрела на них невинными розовыми глазками.

— Сигнал! — произнес красавец с усиками таким тоном, точно сказал «привет!». И самое удивительное, что старуха это так и поняла и ответила:

— Здравствуй!

— Узнаешь? — спросил красавец.

— Как же не узнать! — отвечала старуха.

— Я Володька Поль!

— Собственной персоной, — подтвердила старуха.

— И-и-и… — засмеялся карлик.

— И этого знаешь? — спросил Володька Поль.

— Видела, — сказала спокойно старуха.

— В цирке — Тютю, — объявил Володька.

— Тьфу! — плюнула старуха.

В это время я подвернулся.

— Ух ты мазурик! — гневно сверкнув глазами, сказала старуха. Она была уверена, что это я их навел.

Володька Поль вошел в комнату и сел в бархатное кресло.

— Посижу-ка я в старорежимном кресле, — сказал он.

Кто-то крикнул:

— Ваше высочество!

Володька Поль вздрогнул, а старуха сипло засмеялась.

— Ваше высочество, — повторил голос. — Ваше высочество!

Это был облезлый, давно вышедший в отставку базарный попугай в клетке под потолком.

— Ах ты дурак! — сказал Володька Поль.

— Ваше высочество! Ваше высочество! — выкрикивал попугай, тупо глядя на пришельца сонными, будто с похмелья, усталыми глазками.

Наверное, когда-то у Жако были раскрашенные африканским солнцем зеленые, желтые и оранжевые перья, и нахальный африканский голос, и сверкающий взгляд гипнотизирующих глаз, которых боялся и от которых отворачивался кот Афанасий. Теперь Жако поседел и стал шепелявить от повторения одних и тех же человеческих глупостей. И кот Афанасий уже не боялся его, а, выгибая спину и сгорая от нетерпения, смотрел на него глазами убийцы.

— Заткнись! — сказал Володька Поль и показал попугаю кулак.

— Заткнись! — повторил попугай, надулся и замолчал.

— Ключи! — приказал Володька Поль, подходя к окованному железом сундуку.

— И-и, — сказала старуха. — Еще молодой потеряла.

— Шашки к бою! Пики вон! — сказал Володька Поль.

Карлик вытащил из-под полы ломик, и Володька Поль жестом фокусника подсунул ломик под крышку сундука.

— Спокойно! — командовал сам себе Володька Поль. — Чуть-чуть… Еще… Вот так!

— Не скиксуй, — сказала старуха.

— Что она тут делает? — закричал Володька Поль.

Карлик Тютю увел ее в спальню.

Володька Поль что-то сделал с замком и теперь с силой поддел ломиком крышку сундука.

Попугай, подняв свои тяжелые веки, молча и мудро наблюдал, чуть-чуть усмехаясь. Казалось, он видел это уже не раз и знает, чем это кончится.

Крышка сундука отскочила, и Володька Поль достал со дна стеклянную банку с золотыми десятками и поглядел ее на свет.

— Как бабочки в террариуме, — нежно сказал он.

Заметив меня, Володька Поль насупился:

— А ну-ка, повернись к стене.

В спальне взвизгнули.

— Чего она хочет? — спросил Володька Поль.

— Она просит оставить ей платье, — ответили из спальни.

— Оставить, — сказал Володька Поль.

Опять в спальне взвизгнули.

— Чего она еще там хочет?

— Она просит оставить ей брошку.

— Нахалка! — сказал Володька Поль.

— Мамаша, будьте умницей, — донесся из спальни голос карлика. — Мамаша, мы делаем как лучше.

Карлик вынес из спальни узел.

— Кончен бал, погасли свечи, — сказал Володька Поль.

— Дела идут, контора пишет, — откликнулся карлик.

И они оба вышли. Хлопнула дверь.

Я вошел в спальню. Старуха сидела привязанная к креслу, с кляпом во рту. Я вытащил кляп. Несколько секунд она смотрела на меня и вдруг закричала:

— Караул!

И я убежал. Я пробежал несколько улиц и наконец, задыхаясь, остановился. Вышел дворник в белом переднике с метлой.

— Стой, ты чего тут ищешь?

— Я ничего не ищу.

— Как не ищешь? Я же вижу, что ты ищешь.

— Я ничего не ищу! Я ничего не ищу! — закричал я.

— А если ты кричишь, значит, тут дело нечисто. — И он схватил меня за курточку.

Быстро собралась и закипела вокруг толпа — хитрые, жестокие, жадные рожи.

— Ага, влип.

— А что такое? — спрашивал я.

— Он тут высматривает, я вам говорю, он один из них.

— Ах, ты высматриваешь и еще притворяешься?

— Я не высматриваю, я ничего не знаю, я гуляю.

— Что вы его слушаете? Ведите его! Ведите его, пока не поздно.

И они повели меня: дворник шел впереди с метлой, как знаменосец, а за ним все остальные.

— В чем дело? — спрашивали по дороге. — Кого ведут? Что он сделал?

— Он еще ничего не сделал, но он хотел сделать, — отвечали ему. А потом уж забыли, что ничего не сделал, и говорили, что украл, разбил окно, влез в форточку и украл.

— А что он украл?

— Часы украл, золотую табакерку с портретом Наполеона украл, подсвечники украл, все завернул в наволочку и хотел унести, но тут его поймали! Крышка!

— А где же наволочка?

— Наволочки нет. Наволочку он успел передать другому, а его ведут.

— Господи, когда это кончится?

— Никогда это не кончится!

— Ведите его, ведите в гепеу.

Но никуда они меня не привели. По дороге среди ночи вдруг остановились и сказали:

— Ну хорошо, иди, только больше не попадайся на глаза.

Я пошел вниз по пустынному Крещатику, а потом по Большой Васильковской до мехового магазина на углу, где в витрине стояло чучело медведя. Ярко освещенный медведь в богатой шубе хозяйски глядел на меня из своей роскошной квартиры. Здесь я повернул на Маринско-Благовещенскую, уютную улицу с каштанами, дошел до Кузнечной и по ней в тени лип мимо спящих деревенских домиков спустился на Жилянскую. Тут уже чувствовалась близость железной дороги. Я прошел проходными дворами, и вдали были видны пакгаузы, слышались гудки паровозов.

Я вошел в полосу отчуждения и почувствовал энергичный каменноугольный запах. И услышал вдруг близко чудесную, бессонную, яркую жизнь железнодорожной станции.

Как во сне, проплывали керосиновые фонари станций, чья-то чужая, неведомая жизнь. Вот прошла уже и Устиновка, потом последний полустанок. Все ближе и ближе. Где-то здесь, где-то здесь… Дальние огоньки, какие-то призрачные деревья, крыши, и так вдруг забилось сердце.

Что за удивительное чувство!

Во тьме ночи, в этой огромной, всесветной, охватившей землю и небо, осенней, мокрой, непроглядной тьме полей есть место, единственное на всем свете, и только приближаешься к нему, узнаешь огни и тени, всем существом своим прикипая к ним. Это они, это они плывут навстречу в тумане. Бегут огни, разгораясь, дышат влагой родные поля, и даже эта влага, этот запах старых трав, эта сырая темнота — родные, знакомые. Это только здесь такое, и больше нигде на свете.

Поезд тормозит. Слышен гремящий стук колес. И вот перрон, знакомый желтый вокзал.

Не живет ли наша душа, какая-то часть ее, на оставленных нами местах и дожидается там, и когда мы возвращаемся, она узнает нас, соединяется с нами, и кажется, никогда мы не уезжали отсюда.

Станционные мутные фонари тонули и глохли во мраке. Тревожно и как-то ужасно печально шумели тополя, словно я застиг все это неожиданно и они еще не знали, что я тут.

Гремя по булыжнику, уехали извозчики. Стало тихо, мирно. И я пошел в темноту Курсового поля, Я шел мимо шуршащей стены кукурузы.

Вот маленькие хатки Александрии подмигивают красными огоньками. Они живут своей, не зависимой ни от кого жизнью. Я подхожу близко, совсем близко. Полыхают синеватым пламенем очаги, колышется в окне тень люльки, на крюке подвешенной к потолку. Пахнет парным молоком, лают собаки.

…Вот и мельница — вся белая, тихая, заброшенная, и гудит в ней ветер. Я стою, и слушаю, и слушаю это гудение.

Снова я здесь. Снова все возвращается.

Как тиха родная Юровская улица, как необычайно тихи и спокойны эти домики с мирно спящими палисадниками; торчат над плетнями обломанные черные стебли подсолнухов, пахнет поздним укропом, раскопанной землей, вялой ботвой огородов!

Редкие прохожие оглядывались и не узнавали, проходили дальше и еще раз оглядывались.

Там, за тремя тополями, наш дом. Еще издали он устало взглянул на меня своими добрыми глазами-окнами: «Иди, иди, я все тот же».

Запах мяты, сена, запах родного дома, родного двора.

Скрип калитки резанул по сердцу. Откуда-то из темноты выбежали Лысый и Жучка и, не удивившись, будто я и не уезжал, молча поплелись за мной.

Какое доброе, старое лицо крылечка открыл поредевший виноград! Пришел или не пришел бы я в этот час — неужели все было бы вот так же?

Она была одна, моя мама. Она сидела у окна и шила. И когда я подумал, что так она сидела одна все вечера, все ночи, пока меня не было, рыдания подступили к горлу и стали душить меня.

Я постучался. Тревожно мелькнула тень за окном, заметался свет лампы. А ты стоишь и слушаешь, вбираешь всем сердцем знакомые звуки. Вот скрипнула дверь, вот вышла в сени, звякнула щеколда. И далекий, родной, полузабытый голос произнес:

— Кто это?

Она стояла с лампой в руке. Я видел ее лицо, ее доброе, ее красивое лицо. Она снова спросила:

— Кто там?

Рыдания сдавили горло, я не мог ответить.

— Там кто-то стоит?

Она подняла лампу, освещая двор и акацию, которая казалась седой.

— Это я, мама…

Свет упал на меня. Она вскрикнула, и лампа задрожала в ее руке.

— Господи! — сумела она только сказать.

Я тихо засмеялся и тут же заплакал вместе с ней. Я обнимал ее и целовал, целовал ее волосы и мокрое от слез лицо.

Я снова был дома. Уютная домашняя теплота большой, крашенной мелом печи, треск голубой фарфоровой лампы с ярко-красным язычком, дребезжащий буфет, полный посуды, и этажерка со знакомыми книгами.

Все было снова. Все было тут, как тогда, и одновременно в страшном отдалении, в безвременном, в безвоздушном пространстве, детство мое стояло независимо, отдельно и смотрело оттуда на меня, как на чужого.

— О чем ты думаешь? — спросила мама.

Ах, мама, мама, как бы тебе это все объяснить?

…Почему мне все снился трамвай? Странная фантазия сна везла меня в ту ночь в маленьком красном грохочущем вагончике по узкоколейным рельсам, улицам детства, к родному дому, и все почему-то менялись маршруты, все путалось во сне с остановками на знакомых улицах, у театра «Экспресс» и сада имени Петровского, у самого нашего дома.

Я проснулся среди ночи от ощущения, что кто-то смотрит на меня.

— Не холодно? — спросила мама.

— Ну что ты!

— А не жестко?

И, гладя меня по голове, она отчего-то плакала.

За окном выл ветер и хлестал поздний, осенний дождь в саду.

Как было привычно утром проснуться в родном доме, в комнате с лилиями на стенах, со старыми-старыми часами, и взглянуть в окно, и увидеть знакомую зеленую мокрую крышу, на которую падали осенние листья.

Все было как всегда, — тихое, вечное, совсем не обиженное на тебя за то, что ты уехал, оставил и забыл, а оно помнило и ждало тебя.

По улице проехала телега, и долго слышалось дребезжание привязанного к задку ведра. Где-то далеко стучал бондарь, как бы заклепывая отошедший от тебя мир.

— Иди, горячую пышку хочешь? Ты ведь любил когда-то горячие пышки.

И так тихо, хорошо, уютно за столом на кухне, у жаркой печи.

— Может, теперь ты останешься? — сказала мама.

— Наверно, нет!

— А куда же ты поедешь! Ты вот поехал, попробовал.

— Куда-нибудь поеду.

— Зачем?

— А что мне здесь делать?

— А что все делают?

— Не знаю, но я не могу.

— Разве тебе плохо здесь?

— Нет, хорошо.

— Так зачем же уезжать, зачем? Скажи мне, чтобы я поняла.

Старая, умирающая трава, и в ней горят свежим блеском лютики, одуванчики, маргаритки, но теперь они совсем крошечные, совсем без запаха и отчего-то такие печальные, обреченные, и нет от них той радости и ожидания счастья, как весной.

Шумной толпой шли ученики из торговой школы с толстыми бухгалтерскими книгами под мышкой. Я знал их всех. Давным-давно, в той, другой жизни я учился с ними в школе, сидел на одной парте и на голубой карте полушарий узнавал Аляску и Австралию.

Я только стоял и смотрел на них, когда они выходили после занятий, и удивлялся: к чему столько бухгалтеров?

Конечно, каждый выбирает, что ему нравится. Но не может же быть, чтобы человеку в пятнадцать лет нравилось быть бухгалтером. Нет. В это я не верил и потому не мог без жалости смотреть на них.

— Привет, сальдо-бульдо! — крикнул я Максу, первому ученику.

— А ты чего, уже приехал? — ухмыльнулся он.

— А ты не видишь?

У Макса всегда были самые чистенькие, самые аккуратные, обернутые в хрустящую бумагу тетрадки с анютиными глазками, как у девочки.

— Покажи-ка свой дебет-кредит, — сказал я.

Макс раскрыл свою толстую, свою двойную бухгалтерию с глянцевыми, слепящей белизны страницами, расчерченными роскошными красными линиями: «Дебет», «Кредит». Цифры были выписаны так аккуратно, так четко, так ровно, что не верилось, что это сделано человеческой рукой.

— Красиво? — спросил Макс.

Я представил себе его маму и папу, тетушек и дядюшек, влюбленно разглядывающих эту книгу, и лица у них у всех такие, словно их угостили патокой. И у Макса было такое лицо.

— Ну и что? — сказал я.

— А я так и знал, что ты вернешься, — сказал Макс.

— Я уеду снова.

Макс покачал головой:

— Сомневаюсь.

— А чего сомневаешься, ты, сальдо-бульдо!

— Просто сомневаюсь! Что, не имею права? — обиделся Макс.

Я чуть не стукнул его по кумполу гроссбухом.

Какой был нелепый день! Холодный ветер гнал по улице окостеневшие листья, и зачем-то со двора во двор молчаливой кучей бегали собаки.

Казалось, все уже разъехались, все на фабриках, заводах. Один я тут торчу, один застрял.

Я вышел на Базарную площадь. Тот же книжный кооперативный магазин, те же частные маленькие лавочки с запахом воска и мышей, аптека с голубыми шарами, и тот же чистильщик сидел на углу и застучал щетками, когда я остановился возле него. На тумбе висела яркая нахальная афиша заезжего факира — из волшебного ящика вылетали голуби, и, среди голубей, как ангел, возникала иллюзионная красотка с распущенными волосами.

Падали, падали листья с деревьев, извозчики, проезжая, грохотали по булыжнику, и казалось, те же облака в небе, что были тогда, и никуда я не уезжал, и ничего не было, что было.

Я стоял и смотрел на все это и сам себе говорил: «Не выдержал! Не выдержал!»

Так неужели я слабее других, неужели я ничего не могу добиться?

И я дал себе слово: «Уеду!»

Поезд долго стоял на какой-то маленькой станции. За вокзалом в степи видны были курганы. Они спали еще в ночной тени спокойным, нетревожимым сном в великом, и вечном, и мудром спокойствии. Мир был беззвучный, совсем незнакомый и чего-то ожидающий в сумраке рассвета.

Но вот вдали, там, на востоке, розовым светом засветились облака. Всходило солнце. Курганы подняли головы и ожили.

Паровоз загудел. Поезд тронулся, и вместе с ним двинулись и курганы и поплыли по степи со своими вечными думами.

— Эй, гаврик, а где твой папа, где твоя мама?

— У них Ростов — папа, у них Одесса — мама, — сказал кто-то, и все рассмеялись.

Вагон был битком набит. Даже на верхней багажной полке лежали люди. И все это пило, жевало, чавкало. Меня затошнило от селедки и чеснока.

Вагон трясло и качало из стороны в сторону. Но это совсем не мешало, а, наоборот, раззадоривало аппетит, и, глядя на них, казалось, что они только вырвались из голодающего края.

Внизу, как раз напротив, сидел поп в лиловой рясе, с круглыми и выпуклыми, как бинокль, глазами, и рядом с ним маленький попенок, такой же пучеглазый и с носом пуговкой. И здесь же ехала маленькая, сухая, похожая на божью коровку старушка, цепко державшая на коленях такой большой чайник, что казалось, едет чайник, а она только сопровождает его.

На верхней полке лежал огромный матрос и так храпел, что сверху все время падал чемодан.

Когда поп снял рясу, он оказался в галифе и сапогах и стал похож на отставного кавалериста.

Матрос проснулся.

— Батя, — сказал он. — На маневры?

Поп ничего не ответил. Он раскрыл старорежимный саквояж, из него появились белая булка, толстый кусок розового сала, несколько луковиц, баночка с горчицей, коробочка с солью, бутыль молока. Все это аккуратно было разложено на белой салфетке. Поп принялся резать сало, а попенок припал к бутылке и сосал молоко, удивленно выпучив на меня глаза: «Ты кто?»

— Пей, не ротозейничай, — сказал поп.

Попенок, прикрыв свои глаза-бинокли, сосал молоко.

Старушка — божья коровка наконец выпустила из объятий чайник, достала из-под ног торбу и стала зубами развязывать многочисленные узлы. Она так долго их жевала, что похоже было: это и есть ее завтрак.

Мне противно было смотреть на всеобщую жратву. Я пробрался в тамбур. Ветер оглушил меня и чуть не сбил с ног.

…Мимо бежали поля, дороги, на холмах стояли деревни, а там, дальше, синел лес, открывался новый, необъятный мир, еще незнакомый, но такой удивительный и необходимый.

С грохотом проносились длинные товарные маршруты, и на красных вагонах я читал ЮГЗ — и расшифровывал: юго-западная; СКВ — северо-кавказская… Конотоп… Махачкала… Бугульма… — было написано на вагонах. Все города, все станции проходили мимо.

Гремели черные, белые, синие цистерны: «Опасно», «Аммиак», «Сернокислотная».

И я жил в этом шуме, среди звона станционных колоколов, паровозных гудков, скрежета, и грохота, и мелькания проходящих мимо поездов.

Все это теперь мое: поля, луга, телеграфные столбы, дальние леса и облака в небе. Стоит мне только захотеть, я могу сойти с поезда и пойти вон по той белой, вьющейся в гору дороге, по которой движутся телеги и идут рабочие люди к тем красным фабричным трубам.

«Как тогда сложится моя жизнь и кем я буду?»

В тамбуре стало сумеречно, дым зелеными космами повис в дверях вагона. Поезд вошел в лес.

Я могу сойти и здесь и пойти по этой удивительной тропинке среди белых берез. Отчего лесные тропинки так похожи одна на другую, так тянут к себе? Что там — счастье, у тех солнечных кленов?

Почему так заманчивы эти надписи: «Свисток!», «Граница станции», — о каком не изведанном еще мире они говорят? И как таинственны эти стоящие на запасных путях зеленые салон-вагоны с большими зашторенными окнами! И эти красные теплушки с дымящимися трубами буржуек… Как похоже это на обжитую окраинную улицу, с развешанным на веревках бельем, с играющими на путях детьми, женщинами, стирающими белье в корытах! Кто они, те, кто здесь живут, куда двигаются, счастливы ли?

На полном ходу поезда откуда-то сверху, с крыши на буфера спрыгнул босоногий, загорелый, как уголек, пацан в бескозырке.

Был ли это цыганенок, или маленький татарчонок, или просто под южным солнцем просмоленный хлопчик с раскосыми глазами — железнодорожный заяц?

— Не страшно? — спросил я.

— А у меня нервов нет, — ответил пацан.

Он небрежно оглядел меня, задержавшись на мгновение на моих новых сандалиях, и, как-то по-особенному цвыркнув, пустил сквозь зубы веревочкой завитой плевок такой длины, что я невольно повернул голову.

— Дай пончик! — сказал пацан.

— Откуда мне взять тебе пончик?

— А такие, как ты, всегда жуют пончики.

Пацан вынул из рваной, драной рубахи каким-то чудом хранящуюся там желтоватую смятую газету, оторвал кусочек, свернул трубочкой, залепил языком, потом запустил руку поглубже в карман, набрал махорки и всыпал, как в кулек, потом заделал конец и, зажегши спичку, прикрывая ладонью огонек, прикурил.

— Так мы еще неженки, мы еще паиньки, — сказал он, пыхтя цигаркой.

И я молча должен был признать, что мне далеко до него.

— В Ташкенте был? — спросил он.

— Не пришлось, — ответил я виновато.

— А в Одессе?

— Тоже.

— За Керчь и не спрашиваю, — сказал он.

Я смолчал.

— Все за титьку держался, баюшки-баю?.. — Он солидно, глубоко затянулся цигаркой. Потом сказал: — Я в ста городах был, я тысячу одну ночь видел.

— А я только в Киеве.

— Мамочки! — засмеялся пацан.

— А куда ты теперь? — спросил я.

— Рванем на Баскунчак! — предложил он.

— А где это?

— Мамочки, не знает, где Баскунчак! — Он смотрел на меня с жалостью. — Так ты, наверно, и астраханские арбузы не ел?

— Наверно, не ел.

— А можешь гусю свернуть голову, чтобы он не пикнул?

Я должен был сознаться, что и это мне не под силу.

— А еще арифметику учил, четыре действия, — сказал он неожиданно.

Докурив цигарку и шикарно цвыркнув, пацан вынул из-за пазухи бублик и стал грызть его крепкими, острыми зубами.

— Давно ты так? — спросил я.

— С малолетства, — ответил он басом.

— Наверно, в приют забирали?

— Нужна мне ихняя пайка!

— А чего тебе нужно?

— Свобода, — сказал он, достал из-за пазухи еще один бублик и стал его обрабатывать.

Видя, что я смотрю на него, он стал серьезным и сунул бублик мне в руку.

— Сахарные, — сказал он.

— А как тебя зовут?

— Все зовут Магомет, — ответил пацан, вытаскивая из-за пазухи очередной бублик.

— А как тебя на самом деле зовут?

— Я откуда знаю?

— А сколько тебе лет?

— Хватит с меня!

В вагоне душно, жарко. Тревожные огни ночных станций, гром встречных поездов, свистки, красные фуражки дежурных, стук колес — все перепуталось.

Поп, пахнущий постным маслом, дует на блюдечко и с прихлебом пьет чай. Глазастый попенок жует пышку. Глотая слюну, засыпаю, просыпаюсь, а попенок все с пышкой.

И снится мне старый-старый детский сон, что я лечу в воздухе. Возвращающийся и возвращающийся всю жизнь сон…

Я проснулся оттого, что рядом кто-то стонал. Магомет, забившись в угол, хныкал, как маленький ребенок, и лицо у него было заплаканное.

Что снилось ему? Может, и ему во сне явилась та давно забытая соломенная хатка, ива над рекой, гуси, цепочкой идущие через двор…

Вдруг Магомет обхватил голову руками и застонал. Я толкнул его:

— Магомет!

Он долго непонимающё глядел на меня заплаканными глазами и наконец сказал:

— Шпыняли.

— Кто шпынял?

— А все, кому не лень.

В вагоне было накурено, пахло чаем, бубликами.

— Вот так они едут и едут. А куда едут? Все станут мазуриками, — сказал раскормленный молодой нэпман, похожий на теленка.

— Эх ты, Жорж! — откликнулся с полки матрос.

— А кто им помешает? Вы им помешаете? — сказал нэпман, похожий на теленка. — Сами наедине с собою остаются, что хотят делают, что придет в голову — сразу же и делают. Босяками вырастут, насильниками.

— Сам ты насильник, поглядись в зеркало, Жорж, — сказал матрос, повернулся на бок и так захрапел, что снова сверху стал падать чемодан.

— Я бы их всех передушил, — сказал похожий на теленка.

Я смотрел на его круглое, розовое, как ветчина, лицо. Нет, никто не переубедит меня, что делать нужно иначе, а не так. Я хотел все перепробовать и испытать сам, сделать все по-своему, как будто я был первый человек на земле, первый бежал из дома, и первый искал работу, и первый видел эти станции и города, и первого меня ждет неизвестное будущее.

Неожиданно за окнами стало светло. На небо выкатилась незнакомая, плоская, ярко-медная луна и озарила все колдовским светом: и тополя по дороге, и на полях застывшую, как бы окаменевшую рожь, и тихое, спящее на косогоре, без единого огонька белое сельцо, как будто случайно забежавшее сюда.

Мир был неживой, ненастоящий, и лишь дальние, сверкавшие в ночи и быстро приближавшиеся к нам синие, как медуницы, огни полустанка говорили, что мы едем наяву.

— Ваш-ш-ши би-ле-ты!

Их было двое. Один светил фонарем, а другой щелкал билеты щипцами.

На боковой полке лежала куча тряпья. При окрике она зашевелилась, потом затихла.

— Ты что, глухой? — сказал кондуктор с фонарем.

— Я убогий, — ответили из кучи тряпья.

— Да что ты с ним разговариваешь? Тяни за ноги! — сказал тот, который со щипцами.

— Да он безногий.

— Как же он туда залез?

— А я свои ноги чувствую, — ответили с полки.

— И ты безногий? — Магомета осветили фонарем.

— Нет, мы с ногами.

— Смотри какой справный, — сказал вдруг кондуктор, оглядывая меня, — и кепочка, и сандалики. Ты-то зачем с ними?

— Я бы их всех передушил, — сказал похожий на теленка.

— Ох и не нравится мне это! — сказал Магомет. — Ужас как не нравится.

Он пригнулся к самой земле, прячась за бугром, и следил за главным кондуктором, который прохаживался вдоль поезда.

Усталый, запыленный зеленый поезд покорно стоял в открытой солнечной степи, похожий на гусеницу, которой надоело ползти. Ветер подымал тучи пыли над рыжим, сожженным пыреем, что-то заунывно, знойно звенело вдали, и дальние бурые холмы безнадежно смотрели на нас, и казалось, поезд никогда и никуда не уйдет.

Но вот ударил станционный колокол, паровоз дал гудок, поезд вздрогнул, лязгнул буферами и, убыстряя ход, покатился мимо, мимо.

— Айданем! — вскричал Магомет и, как обезьянка, схватился за поручни, вскочил на буфер и по железной лестнице наверх. Очертя голову, позабыв про все, я бросился в мелькание колес, в зеленое мельтешение вагонов, в грозное, страшное движение земли, уши наполнил грохот, звон рельсов, звон колес. И всеми силами, всеми мускулами, когда весь как проволока, как пружина, схватился, почти зубами уцепился за скользкие спасительные поручни и повис на секунду в воздухе, отдыхая, собираясь с новыми силами. И вот уже и я наверху.

Единственный станционный милиционер в белом полотняном шлеме, до этого скучно стоявший у колокола, побежал вдоль состава, пытаясь свистом согнать нас. Зачем мы были ему нужны и что бы он стал с нами делать на этой степной одинокой станции с суховейными ветрами?

Но поезд набирал ход, милиционер уходил все дальше и дальше и был такой маленький и смешной — там, вдали, на перроне.

Теплый полынно-горьковатый ветер бил в лицо.

Сначала я лежал плашмя, всем телом прижавшись к крыше. Все казалось, что стоит пошевелиться или сесть, и ветер срежет меня. Но постепенно я привык и вот, уже отклеившись от крыши, сел. Вагон приятно покачивало, голова слегка кружилась, и крыша как бы плыла одна в воздухе. Далеко, далеко, откликаясь эхом, слышался в полях рокот идущего поезда.

Магомет стоял под самыми облаками и в такт хода поезда пританцовывал босыми пятками: «Тырла-дырла-бырла-тырла». Он вдыхал полной грудью ветер и весь восторг, все свои чувства, все мысли выразил одним словом:

— Лафа!

Он не помнил ни отца, ни матери, ни дома, ни улицы детства, и не было у него привязанности к какому-нибудь уголку на земле.

— Ух, лафа! — повторил он.

Поезд замедлил ход и загремел на мосту, жутко проплыли фермы. Сгибаешь в испуге голову и снова лежишь плашмя. А внизу сквозь пролеты моста — спокойная, величавая, прозрачная до песчаного дна река.

Но вот гром остался позади. Мелькнули серебряные отмели. Снова мирно стучали колеса, снова проплывали луга, сожженные травы, черный пар. Дальние села манили к себе. Мальчики-пастухи что-то кричали нам, и мы тоже кричали им в ответ что-то озорное, крепкое и звали на крышу вагона.

Неожиданно из открытой степи надвинулись кирпичные строения, длинные, скучные пакгаузы. Встречные паровозы обволакивали нас дымом и паром. Поезд уже замедлял ход, и наплывала узловая станция, многолюдная, пыльная. Мелькали фуражки носильщиков, оглушал радостный крик и гром музыки на перроне: встречали кого-то, кто приехал в том же поезде, в том же вагоне, на крыше которого мы лежали.

«Кто они, почему их встречают с музыкой?»

— Станция Вареники! Станция Блины! — объявил Магомет, не обращая внимания на музыку.

Он свистнул на станционных голубей, побежал к кипятильнику, постучал: «Эй, тетка, воды инвалиду!» — и нагнулся над краном, напился и поплескал немного холодной воды в лицо.

Потом побежал по перрону, вдруг остановился у открытого окна и долго смотрел, как телеграфист выстукивал ключом азбуку Морзе.

О, как было тут ярко, чисто среди уютно стрекочущих аппаратов, среди удивительных и загадочных аппаратов, живущих своей особой, только им понятной и известной волшебной жизнью и беспрерывно что-то сообщающих людям.

Жить бы тут всегда, на земле, дрожащей от хода поездов, понимать это щелканье аппаратов, читать на ленте точки и тире, — что может быть лучше!

— Тру-ля-ля! — сказал неожиданно Магомет.

— Чего? — не понял телеграфист, глядя в окно и продолжая выстукивать телеграмму.

— Тру-ля-ля, — сказал Магомет. — Еду — не свищу, а наеду — не спущу!

Со свистом он пробежал по перрону, вскочил в открытое окно вокзала и вот уже мелькнул в другом окне, у станционного буфета, где за самоваром сидел меднолицый, словно брат самовара, буфетчик и пил чай.

— Дядя, а можешь ты один выдуть весь самовар?

— Вот я тебе выдую! — замахнулся буфетчик.

— Ах ты кабан! — звонким бесшабашным голосом закричал Магомет. — Дай булку, а то гранату брошу. — И он запустил руку за пазуху.

— Шпана! — завопил буфетчик и кинул ему плюшку…

— Такая маленькая, — недовольно сказал Магомет, — и вчерашняя.

Он побежал к бабам, галдевшим на выгоне над корзинами с пирогами, холодным мясом, мочеными яблоками. Выгон был утоптан кизяками, сеном, вокруг ржали кони, на подводах сидели мужики и завтракали салом и цибулей.

Он подошел к толстой тетке, жарившей на подсолнечном масле кныши и такой замасленной, точно она сама готовилась изжариться.

— Иди, иди, — сразу сказала тетка.

— Ну, не квакай, — сказал Магомет.

— Как — не квакай? — раскричалась тетка.

— С чем кныши? — деловито осведомился Магомет и жадно втянул в себя воздух.

— Мальчик, ты не нюхай, это до тебя не касается.

Магомет стукнул себя по пузу, как по котлу, и сказал:

— А как же, касается.

— Ратуйте! — закричала тетка.

— Ну ты, малохольная! — Магомет нырнул в толпу и вынырнул у большой сковороды, на которой жарились блины.

— Здравствуй, бабуля! — вежливо сказал Магомет.

— Ах ты, маленький! Ах ты, мой несчастненький! Голенький! — запричитала бабка, переворачивая блин.

Магомет ухмыльнулся.

— Да как же ты один, и холодненько тебе и голодненько тебе! И подушечки никто не даст!

— Подушечки нет, — сказал Магомет.

— И где же ты спишь? И где же ты кушаешь?

— А где придется, — сказал Магомет, глядя на блины.

— Так как же так можно? Да что это, господи, на свете делается?

Она сложила сразу два блина и задумчиво сжевала их, потом облизала пальцы.

— Ты, тетка, не расстраивайся. Вот пышечку бы дала, блиночка, — сказал Магомет.

— Пышечка деньги стоит, хлопчик, и блинчик — три копейки штука, пять — пара.

— Вот они, вот! — закричал буфетчик. — Свисти!

Хмурый парень с красной повязкой лениво засвистел в свисток.

— А спроси, зачем они здесь? Кто они такие? — сказал буфетчик.

— Дяденька, а я фокусы умею, — неожиданно сообщил Магомет.

— Какие такие фокусы? — пробурчал хмурый.

— Пусть они зубы не заговаривают, принимай меры, — сказал буфетчик.

— Зубы не заговаривай, — сказал хмурый. — На понт не бери.

— Что вы, дядечка? — удивился Магомет.

Он вытащил колоду карт. Гоп! — пустил их белым крылом, вытянул из середины и показал короля пик и опять вложил в колоду.

— А теперь посмотрите у себя в шапке, дядечка, лампа-дрица-оца-ца!

Хмурый снял шапку, и Магомет достал оттуда, подняв подкладку, короля пик.

— А теперь посмотрите у себя в карманах, дядечка, ламца-дрица-оца-ца!

Хмурый вынул из правого и левого карманов короля пик.

— Вот фармазон! — удивился он и впервые за все время улыбнулся.

— Да что вы с ними цацкаетесь, — вступил в разговор мучнистый старичок с торбой. — Берите, тащите.

— Дидусь, — звонко сказал Магомет, — а я знаю, кто ты!

— Ну-тка, — улыбнулся мучнистый старичок.

— Ты спекулянт, ты сахарином спекулируешь. Смотри, у тебя в торбе сахарин.

Хмурый схватил торбу, и поднялся ералаш.

— Кавалеры меняют дам, — сказал Магомет, и мы исчезли.

И снова мы на крыше вагона.

По большим рекам проплывали пароходы, на узловых станциях звонили колокола и прощально гудели паровозы. И снова степь и степь.

В стороне от дороги появились строгие, черные, похожие на египетские пирамиды холмы.

— Магомет, ух, смотри, что это?

— Терриконы, — равнодушно сказал Магомет.

Терриконы возникали справа, и слева, и вдали на горизонте — черные, резко выделяющиеся на фоне неба, сливаясь в горную цепь.

Поезд подходит ближе, я ясно вижу, как вершину террикона лижут языки пламени и все они вместе дымятся медленным голубым, зеленым дымом.

— Пожар! — закричал я.

— Газуют, — отвечал Магомет. Теперь и он восхищенно, не отрывая глаз, наблюдал вулканическую цепь дымящихся терриконов.

— Магомет, а ты в шахте был?

— Да, был, — небрежно отвечал он.

— Ну и как?

— Темно.

Ночью беспокойно и могуче вспыхивающий свет метался по крышам вагонов. Над самой головой клубились багровые облака, поезд, весь оранжевый, словно вошел в гигантскую печь.

— Юзовка плавку дает, — сообщил Магомет.

Вдали стояли в ряд железные башни до неба, и над ними медленно, как светящийся гриб, подымалось огненное облако, будто и там, в небе, плавили металл.

Поезд бежал с грохотом, с многократно повторяющимся эхом, ночь была густо насыщена запахом угля, окалины, вечным, никогда не стихающим гулом труда. Мимо совсем близко проходили багровые острова открытых коксовых печей, проносились раскаленные белым светом окна литейных заводов.

И это освещенное пламенем небо, и темные терриконы, похожие на идущих по степи великанов, и сами названия станций — Харцизск, Илловайская, Ясиноватая, — почему они вселяют в душу такое желание остаться тут с ними навсегда, на этой земле, черной, каменной, среди огней и дымов?

Уже давно исчезло пламя, и мимо летела тьма ночных полей, а душа все еще была там.

— Море! — неожиданно сказал Магомет.

— Море? — заволновался я. — Где? Где?

Я вглядывался и ничего не видел, кроме тьмы. Но близость чего-то нового, неведомого уже чувствовалась по теплому, влажному, как после дождя, воздуху.

И пробегающие мимо густолиственные деревья, молчаливые белые мазанки во тьме садов казались омытыми теплом морского дыхания.

Отчего-то глуше был бег поезда, искры паровоза мгновенно гасли, ночь стала еще темнее, будто волны морские подступили к самому поезду.

— Магомет, а ты и на пароходе плавал?

— Случалось, — сдержанно отвечал Магомет.

— И в штормягу попадал?

— Не без этого.

— А сколько баллов?

— Тебе бы все баллы считать, — усмехнулся Магомет.

А я представил себе синее-синее море, и вдруг шторм двенадцать баллов, до самого неба.

— Магомет, а ты хотел бы быть капитаном?

— Отчего же… — Он помолчал и добавил: — Только кочегаром лучше.

— А что?

— Теплее.

Вдали мерцали многочисленные колеблющиеся, зыбкие огоньки.

— Ура! Таганрог! — закричал Магомет. Он встал во весь рост, подставляя лицо и грудь тугому ветру невидимого во тьме моря.

Поезд ворвался на звучный, ярко освещенный перрон с пестрой, разноплеменной южной толпой, чумазыми мальчишками в тюбетейках, бегущими по перрону с лотками копченой рыбы.

— Ставридка! Ставридка!

И предчувствие иной, незнакомой, но существующей на земле жизни всколыхнуло сердце, и хотелось тоже бежать взапуски и ликующе кричать: «Ставридка! Ставридка!»

Поезд идет высоко над городскими улицами, где-то внизу ползет крохотный автобус, видны магазины, праздничные толпы людей, и поезд с разбегу останавливается у большого мрачного каменного здания вокзала.

— Ростов-папа! — говорит Магомет и, вложив два пальца в рот, свистит.

И со всех сторон ему отвечают свистом, и сбегается стая бесенят. На черных лицах сверкают только зубы и белки глаз, и слышится:

— Ты откуда, Барон?

— Здорово, Помпа!

— Все фартуешь, Малявый?

Какой-то хлопчик в большой дырявой кепке вгляделся в Магомета:

— А я тебя знаю!

— Да не может быть, — равнодушно отвечал Магомет.

— А ты меня не узнаешь?

Магомет лениво поглядел на него:

— Знакомая вывеска.

— Ой, конечно! — сказал хлопчик.

— Н-ну, так ты тот пацан, что упал с поезда? — сказал Магомет.

— Ага, — радостно сказал тот, — упал прямо под колеса…

Гудят паровозы, и в разные стороны разъезжаются поезда, и в разные стороны разлетаются пацаны.

Мы втиснулись в ящик под вагоном и, свернувшись клубком, затихли. Колеса скрипнули, заскрежетали и поехали, шпалы поплыли у самых глаз, и вдруг загремело, затрясло, я сразу оглох и не слышал, что кричал Магомет. Но постепенно дошло. Он кричал: «Прощай, мама, прощай, папа, еду на Кавказ!..»

Ночью поезд остановился, и в наступившей странной степной тиши, в которой слышен был жаркий шелест трав, над самым ухом железно ударили молотком.

— Папашка, не буди, — пробурчал Магомет.

— Это еще кто там сигнализирует?

— Пассажиры, — отвечал Магомет.

Снова над самым ухом зазвенел молоток.

— Вываливайтесь.

Магомет вылез. Я за ним.

— Куда едете?

— А куда поезд везет, — отвечал Магомет.

В это время паровоз загудел. Магомет юркнул назад под вагон.

Я остался один на мокрых, скользких, керосинных путях.

Темная ночь навалилась со всех сторон. Красные огни вокруг подстерегали, как волчьи глаза, паровозы кричали, беспомощно и жарко дыша. Высоко над головой по мосту проходили и пробегали люди. И было так тревожно и одиноко.

— Магомет, эй, Магомет!

Из тьмы вышел бородач с коптящим фонарем. Он остановился, издали разглядывал меня, а я смотрел на него.

— Стой, ни с места! — закричал он, поправляя дробовик за спиной.

— А куда я иду?

— Все вы никуда не идете, а отвернешься — уже след простыл.

Он повел меня по путям, скользким от нефти, мимо длинных глухих товарных складов, мимо каких-то белых гор.

— Я ни в чем не виноват.

— Все не виноваты, — отвечал он, — а колупнешь — налетчик.

Я посмотрел на его дремучее волосатое лицо — волоски были натыканы, как булавки, и росли в разные стороны.

— Стой! Стой!

Я бегу, спотыкаясь о шпалы, в темноту, в ночь, и кувырком с насыпи в пыль, в теплые травы. Отсюда я еще долго слышу: «Стой! Стой!..» Потом он проходит совсем рядом, и я слышу бормотание:

— Все не виноваты, а кругом пожар.

Наступает тишина, и всю степь заполняет стук моего сердца. Я один в степи, один на всем свете.

— Магомет, Магомет, где же ты, Магомет?

Сколько людей мы встречаем в своей жизни, и исчезают они, будто их никогда и не было.

Поздней ночью, гремя, пришел поезд, озаряя прожекторами небо и степь, и я с ним уехал. А потом, уже на рассвете, возникли призраки гор в степи, в далеком небе, все ближе, все яснее, уже рядом. Никогда не думал, что горы — это так просто.

Поезд весь день гремел в горах и к ночи вышел на берег другого моря. Море тяжело лежало там во тьме, и опять я его не видел. Лишь когда поезд замедлял ход, слышно было, как оно шумело и накатывалось на берег.

На какой-то маленькой скалистой станции поезд остановился у самого берега, и море заполнило вагоны своим шумом, ветром, запахами.

По перрону ходили высокие загорелые горцы в бурках и высоких шапках. Деревья росли прямо из скал и нависали над крышей вокзала.

А утром навстречу поезду уже дул раскаленный норд.

Нещадно слепящее солнце открыло глиняно-безжизненную степь с конусами грязевых вулканов и тусклыми озерами, окаймленными блестящими на солнце выцветами соли.

По тропинкам печально плелись ослики, катились игрушечные арбы от селения к селению с чахлыми, тонкоствольными деревцами у глинобитных плоскокрыших хижин. А вдали уже наплывали охватившие полнеба лохматые, рваные тучи нефтяного пожара, и пепел садился на черные кусты, черные бабочки влетали в окно.

Надвигался город, сухой, обгорелый, песчаный, с гигантскими резервуарами и лесом черных вышек. Вышки взбирались на горы, подбегали к самым окнам вагонов, словно хотели узнать, кто едет.

Поезд вошел в станционную теснину, громче загрохотали колеса. Он несся мимо красных теплушек, мимо старых, стоящих на паровозных кладбищах слепых локомотивов. Пронзительно, раздирая уши, гудел паровоз, протяжно, весело, обещающе пели рожки стрелочников, набатно гудел станционный колокол, и поезд плавно подошел к низкой и темной галерее.

В это утро я сошел с дальнего поезда на южном чужом раскаленном вокзале, где под тентами пили из сифонов оранжевую воду, надрывно, умоляюще кричали амбалы, ревели ослики и плакала зурна.

Когда идешь через чужой, незнакомый город, все улицы кажутся одинаковыми, похожими одна на другую — Чадровая, Татарская, Азиатская, — я будто вертелся в бесконечном каменном лабиринте.

Низкие глинобитные дома глядели на улицу ложными, замурованными окнами. Сухой, горячий, прилетевший из степей норд со злостью гнал каменную пыль, шершавые красные гранатовые корки. Кто-то, спасаясь от солнца в тени каменной ограды, сидя на земле, тянул длинную, тоскливую, воющую песню. И это казалось плачущей жалобой, голосом самого города. Будто приехал на край света.

Чадно дышало асфальтом; нагретый плотный, густой воздух, как вата, приглушал все звуки, когда совсем близко закричали:

— Ка-ра-аул! Ка-ра-аул!

И, лишь прислушавшись, я понял, что кричали: «Ра-ахат-лукум, ра-ахат-лукум!»

— Пе-ендырь! Пе-ендырь! — заглушал его другой голос.

Странно было мне, привыкшему к тишине украинского утра, к распеву петухов и цветению нарциссов, слышать эти крики.

Темнолицый, босоногий, с голым пупом мальчишка, сжимая в руке пирожок, стоял посреди песчаной улицы и удивленно смотрел на меня вишневыми глазами.

— Здравствуй, — сказал я.

— И тебе здравствуй, — отвечал он.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Али Дадаш-оглы зовут.

— А как дела, Али Дадаш-оглы?

— Лучше, — отвечал он и укусил пирожок.

Ты всегда тут жил, Али Дадаш-оглы, и ничего ты не знаешь про анютины глазки и незабудки и как далеко-далеко кричат петухи на рассвете, подсолнух поднимает голову, воркуют голуби на крыше и сонно колышется камыш на реке.

— А ты кто? — спросил, надувшись, Али Дадаш-оглы.

— Ты не знаешь, — отвечал я.

— Я все знаю, — сказал Али Дадаш-оглы и вторично укусил пирожок.

— Ты море видел? — спросил я.

— А кто не видел моря? — отвечал он, выкатив лиловатые белки глаз.

— Где оно, море?

— Всюду, — сказал он.

— Далеко?

— Целый день идти, — сказал Али Дадаш-оглы.

Я шел глухим переулком шириной в ручеек. Ужасно жужжали рыжие стрекозы и бились крыльями о дикий камень оград. Вдруг появился в конце переулка разносчик и закричал:

— Ха-а-алва!

А кому нужна была халва в этом раскаленном переулке и в этот час?

Скоро я вышел на черную от народа улицу, жужжащую как улей, с массой лавчонок, где на дверях висели связки сушеного инжира.

Солнце звенело во все колокола, и улица вся кричала, вся продавала, каждая дверь выхваляла свое.

— И-инжир!

— Фи-ни-ки! Фи-ни-ки!

Настежь были все лавки и склады, темные, бездонные, пахнущие воблой, рогожами, древними караванными путями.

В таинственной темной глубине железным аршином отмеряли ситец и мадаполам, на безменах отвешивали орехи фундук, с размаху рубили топорами мясные туши, и на улицу летели осколки костей.

Считали деньги ростовщики, хрипло торговались старьевщики, рылись в книжной пыли букинисты, надрывно клялись прохвосты.

Стая черномазых чистильщиков, похожих на выпущенных из ада чертенят, все на одно лицо, стучала огромными щетками, звонила в звонки и кричала:

— Чистим-блистим, шик!

Если человек только останавливался, они сбегались со всех сторон со своими ящиками и, толкаясь и отпихивая друг друга, завладевали одновременно обоими штиблетами и божились, что штиблеты будут сверкать, как два солнца.

А мальчишки-водоносы в белых передниках, точно сбежавшие из рая ангелы, носились с кувшинами на голове, с кувшинами, в которых плавал голубоватый лед, и кричали:

— Ха-лодная вода! Ха-лодная вода!

И, бешено играя белками глаз, приказывали:

— Пей! Пей!

И над всем этим густой стон, будто кого-то в толпе резали, пилили тупой пилой.

И в это время я спрашивал:

— Скажите, пожалуйста, где море?

— Что? Какое море? В чем дело?

Я казался им лунатиком.

— Ах, море! Откуда пароходы уходят? Вот там море! Видали, мальчик спрашивает: где море?

Я шел мимо открытых чуречных с висящими на веревочках розовыми, огромными, как подносы, чуреками, мимо маленьких прохладных молочных, где подавали на мраморные столики холодные, с изморозью стаканчики мацони, мимо распахнутых уличных кузниц с звенящими во мраке наковальнями, озаряемых красным пламенем. Я шел по раскаленной белой улице мимо караван-сарая, где подковывали ослов, останавливался у шорных и красилен, вдыхая терпкий запах кожи и красок, глазел на уличных сапожников, точильщиков и лудильщиков.

На тротуарах у домов сидели, подпирая стены, амбалы в тряпичных тюбетейках, загорелые, худощавые, с желтоватыми, до блеска истертыми мешками на спине, и завтракали. Грубыми, крепкими, как гвозди, пальцами отламывали маленький кусочек хрустящего чурека, аккуратно жевали и закусывали маслиной, одновременно зорко выглядывая, не появился ли на горизонте клиент, не надо ли подпирать своими плечами падающее небо.

На неслыханных сковородах шкварились и плавали в жиру рубленые бараньи кишки, как виноградные гроздья, висели на длинных стержнях люля-кебабы. Над улицей стоял чад и дым. И не верилось, что где-то здесь, совсем рядом, — большое и синее море.

Крохотный старичок, уличный писец, по-турецки сидел на коврике у маленького столика и, макая ручку в маленькую чернильницу, красной тушью медленно, каллиграфически выводил крючки и закорючки любовного письма, или прошения, или анонимной клеветы.

Я остановился возле него.

Он взглянул на меня сонными глазами хамелеона.

— Что хочешь?

— Нет, ничего, я просто смотрю.

— Смотреть — деньги стоит, — сказал он и снова взялся за свои крючки и закорючки.

Звеняще проносились новенькие лаковые трамваи, и рядом плелись маленькие серые ишачки, сверх меры навьюченные, и ревели иерихонской трубой. Погонщики с оливковыми лицами, в бараньих шапках, кричали и били по ослам палкой, как в барабан. И они медленно, тупо брели, жалостливо помахивая длинными пыльными ушами, и в продолговатых глазах их была неизмеримая печаль: «Видишь, как поступают, когда покоряются». Иногда они вдруг ни с того ни с сего останавливались, будто мстили за покорность, за тюки, которые они таскали, за палки, которыми их били, за все крики, за все унижения. И не было в мире силы, которая бы могла их сдвинуть с места. Они стояли на четырех вытянутых упрямых, окаменевших ногах, длинноухие, высеченные из камня памятники упрямства. Их били палками со свистом, им крутили хвосты и подталкивали колом, их тянули за уздцы, их вытягивали, как сказочную репку, дедка за репку, бабка за дедку… И, устав, все толпой шли в чайхану. А упрямец, оставшись один на улице, вдруг нарочно оживал, взмахивал ушами, бил себя хвостом, прогоняя летаргию, подскакивал выше окон и, издав крик «ла-эй-йя!», в котором было ликование всех ослов на свете, пускался по улице галопом.

И хозяин бежал за ним с криками и проклятиями…

Но вот в конце улицы появляются верблюды. Они идут мягко, величаво, выше крыш подняв лукавые морды, презрительно выпятив губы, не замечая на земле копошащегося, кричащего, вопящего и жарящего бараньи кишки базара, идут через пустыню к дальним миражам.

А на самом верху, между горбами, на тюках качается черный от солнца и ветра старик в косматой папахе и, тоже не обращая внимания на улицу, общаясь с одним небом, с одними облаками, поет свою песню, длинную, тягучую, бесконечную, как плывущие по небу облака, песню о том, что все проходит, как эти облака, и все призрачно и тает, как эти облака. И он, сидящий там, наверху, это очень хорошо понимает, и видит, и чувствует, и, проникшись этим, поет свою песню там, среди верблюжьих горбов, под самым небом, выцветшим от жары.

Я шел мимо кричащих на улицах черных радиорупоров, мимо настежь открытых тихих мечетей, мимо равнодушно пропускавших меня верблюжьих караванов и проходящих с барабанным боем пионеров, мимо босоногих дервишей, жмущихся к лавкам, мимо персидских купцов с орлиными носами, в каракулевых шапках, мимо женщин в чадрах, мимо всего этого пестрого, звучного, раскаленного солнцем и нордом мира. Пахло вяленой воблой и керосином. И я шел и шел сквозь южный город и искал море, шел пустынными, вымершими песчаными площадями и выгоревшими на солнце шуршащими скверами — к синему морю, первому морю моей жизни. Где-то оно здесь, совсем рядом, уже слышится на улице влажная моряна, а его я не вижу.

— Слушайте, где море?

— Море? А зачем тебе море?

Оно казалось мне необыкновенно синим среди каменного города, море с белыми, яркими пароходами там, вдали, на горизонте.

И вдруг за каким-то поворотом оно хлынуло на меня, зеленое, беспредельное, с белыми бурунами у каменного парапета.

Светящиеся зеленые волны бежали навстречу, будто давно уже ждали меня, будто хотели что-то сказать и, торопясь, набегая друг на друга, достигали берега и разбивались о камни.

Я стоял на парапете у моря. «Так вот где придется мне жить!»

Моряна, и пенные буруны, и гул прибоя, и нельзя насытиться морем…

Теплая соленая вода подхватывает и, как на качелях, выносит на берег. Еще, еще раз на теплых соленых качелях. Высоко, к самому небу, и вниз, в зеленую пропасть. Рядом бежит девушка, отжимая из косы воду. Она вся переполнена морем, солнцем, сверканием. И от ее загорелых рук пахнет солью — будто возвращаюсь с русалкой из глубин моря в горячий, пыльный, зыбко качающийся город.

Я вышел на пристань, и там, на причалах, стоял среди звона, гама и шума. Душа была свободна и вся жадно раскрыта новым впечатлениям и полна ожидания будущей борьбы, труда, пусть самого тяжелого, самого изнурительного. И не было зрелища отважнее, нужнее, привлекательнее, чем эти дымящиеся в порту пароходы.

С грохотом опускается трап, и идут железной цепью друг за другом с тюками амбалы. И ты один из них. Ты идешь в цепи и чувствуешь того, кто идет впереди, и слышишь того, кто идет за тобой шаг за шагом, с тюком на спине, вверх по трапу, на палубу. И запах палубы, запах смолы и лимонов, дальних дорог, неведомых слов…

А когда начинали работать винты и вскипала и пенилась вода, дрожала пристань, пароход начинал отваливать, поворачивать, били склянки, слышались команды и вовсю дымила труба, — так хотелось уехать с этим пароходом туда, в неизвестную даль!

И я уезжал на «Чичерине» в Петровск и на «Маркине» в Астару…

А потом я смотрел, как матросы, закатав штаны, босиком драили опустевший причал, как тянули шланги, кипела вода, матросы укладывали толстые, смолистые, упругие, как пружины, канаты, на них можно было сидеть, как на бочонках, и смотреть на море.

У самого причала мирно качался буксир. Я прыгнул на палубу и, пока никто меня не видел, опустился по железной лесенке вниз, где туманно горели в проволочных сетках электрические лампочки и все вокруг мощно содрогалось и звенело.

Было тепло и прекрасно в машинном уюте. Черные шатуны тепло блестели и работали, идя вверх и вниз, как живые негры. И каждые несколько минут раздавался какой-то таинственный гонг. Что он означал? К чему призывал?

Неожиданно откуда-то вынырнул сверх меры замурзанный паренек, которого, казалось, только вынули из мазутной бочки, и уставился на меня.

— Ты как сюда попал?

— Ногами, — сказал я.

— Запрещено.

— А что, тебе жалко?

— Сказано, запрещено — и запрещено! — закричал он.

— А ты чего кричишь?

— А ты чего доводишь?

— Что за хай? — спросили из темной утробы.

— Да шпана тут всякая шляется! — закричал паренек.

Он повернулся ко мне:

— Давай, давай отчаливай, а то быстро и на цугундер!

Я выбрался на пристань и улегся на горячем смолистом канате и стал смотреть в эмалевое небо. Постепенно мне стало казаться, что я уплываю, уплываю…

…Вдруг снова возник мальчишеский вредный голос:

— Давай отчаливай!

— Пусть идет! — неожиданно сказал хриплый, грубый, простуженный голос.

Я поднялся в стеклянную рубку. Там за рулем стоял и берете, с дымящейся сигарой капитан Немо.

— Что, узнал? — спросил он, посасывая сигару.

Вредный паренек засмеялся и толкнул меня:

— Ладно, посмотрел, и хватит.

— Пусть останется, — сказал капитан Немо.

Я жадно посмотрел на руль.

— Пусть притронется, — разрешил капитан Немо.

Руль был как живой. Напряженная дрожь передавалась рукам, притягивала и держала, как магнит.

Рука уютно лежала на руле, впереди расстилались синие дали моря и неба. И от сознания, что этот дрожащий, вибрирующий корабль зависит от движения твоей руки, становилось холодно спине.

— Пусть повернет, — сказал капитан Немо.

Я резко повернул руль, корабль вдруг дрогнул и, к ужасу моему, взвился в воздух и полетел…

Я проснулся. Пахло жаркими, надраенными досками причала и керосинной каспийской волной.

Поезд узкоколейки, слабо и жалко попискивая на поворотах, бежал мимо Черного и Белого города.

Черный город, как и следовало, был черный, но Белый не был белым, он был таким же черным, весь в дыму и копоти. Здесь начинался другой, новый мир — молчаливый, строгий, пустынный, с гигантскими резервуарами и белыми кубами заводов, почти без людей, с напряженной, невидимой глазу жизнью, заключенной в этих кубах, батареях, трубопроводах. Угарно и сладко пахло нагретым бензином. Казалось, самый воздух вытеснен тут бензиновыми парами.

А потом «кукушка» выползла в песчаную степь, и видно было, как вдали, на холмах, знойно струится воздух и дрожат розово-черные нефтяные вышки. Здесь поезд разошелся, крутилась пыль, мимо мелькали маленькие дощатые, похожие на будки станции.

На одной из станций под названием «Бинагады» я вышел.

Передо мной расстилалась опаленная солнцем, вся в солончаковых и мазутных разводьях земля, иссушенная зноем, вся в трещинах. Вокруг дремали тусклые, темные озера нефти, и в них, отражаясь, плыли мертвые облака. И эта оставленная жизнью и людьми земля, и нефтяные вышки, и какие-то темные бараки, и цистерны — все было раскалено солнцем и молило о пощаде.

А солнце все разгоралось. Твердая, убитая земля жгла сквозь подошвы сандалий. Редкие, чахлые кусты печально шуршали твердыми, жестяными листьями.

А вокруг качались «богомолки» с хрипом и стоном, словно и им было тяжело от солнца. Они уныло, ритмично качали нефть и говорили: «Ну, мы-то уж обречены на эту судьбу, а ты зачем здесь?»

Порыв ветра поднял и швырнул в лицо горячий песок. «Нечего тебе здесь делать!»

Между качалок ходил человек со смуглым, прокеросиненным лицом. Я спросил его:

— Так всегда здесь?

— Нет, только сегодня, — ответил он, — для тебя специальное представление.

Песчаное гнетущее молчание, в котором слышалось лишь всхлипывание качалок и бульканье нефти, сливалось с тоской мальчишеского сердца.

Я взглянул на небо. Мрачная, налитая мазутом туча стояла над горой, и казалось, что сейчас пойдет черный дождь.

А вдали, на буграх, дробя и стуча по рельсам, убегала «кукушка», увозя за собой маленькие открытые зеленые вагончики из этого пекла куда-то за бугры, где должна быть жизнь, вода, трава.

В песках стояла конторка ФЗУ. Она была закрыта на большой, амбарный замок. Я присел в тени и стал ждать. Солнце пекло так, что песок порозовел, и казалось, на глазах начнет плавиться в стекло.

Наконец пришел кудлатый парнишка, маленький, худенький, с огромным парусиновым, туго набитым портфелем. Я встал, но он не обратил на меня никакого внимания. Держа осторожно на весу портфель, словно в нем была адская машина, он долго открывал длинным гвоздем амбарный замок своей конторы. Пока он это делал, он словно что-то вынюхивал, все время шмыгал красным носиком, одновременно стараясь сохранить глухое, неприступное выражение лица.

В конторке было душно, как в печке.

— Обожди вне кабинета, — сказал он, открывая окно.

— Я жду уже целый час.

— Тебя больше ждали.

Я присел на табурет.

— Я же тебе сказал, обожди вне.

Он приготовил ключ, чтобы открыть ящик, но ждал, пока я выйду. В окно я видел, как он открыл ящик и сначала вынул большое, с лошадиную голову, пресс-папье и осторожно положил на стол, потом достал крошечную чернильницу, ручку и несколько серых папок и сел в кресло.

Он любовно погладил папки и положил их на левую сторону, потом передумал и переложил их на правую сторону.

Устроившись таким образом, он достал из портфеля большой, толстый красно-синий карандаш и стал его чинить — сначала красный, потом синий конец — и положил карандаш возле себя.

— Можно спросить? — сказал я в окно.

— Не нарушай рабочего дня, — ответил он.

Теперь он открыл папки. В одной были стопками сложены профсоюзные билеты, в другой — большие розовые и зеленые листы марок.

Я смотрел на него и думал: «А что, он говорит когда-нибудь как человек? И у него есть мама?»

Он приступил к работе. Он раскрывал членский билет, читал фамилию, хмыкал, иногда хмурил бровь, иногда даже покачивал головой, беседуя с членским билетом, выговаривая ему за что-то, потом недовольно отрывал марку, слюнявил языком, дул на нее и как бы даже баюкал в руке и наконец осторожно, ласково приклеивал, после брал печатку и с наслаждением прикладывал.

Проделав все это, он снова читал фамилию владельца, вздыхал, прощаясь с ним, и аккуратно клал билет в сторону.

Я стоял у открытого окна и наблюдал.

— Слушай, — сказал кудлатый, — это ведь не лавочка, а учреждение.

— А что, секрет?

— Секрет или не секрет, а заглядывать не положено.

— Я ведь тоже буду членом профсоюза, — вдруг сказал я.

— Вот когда будешь, тогда и будем дискутировать.

— А что, не буду?

— Еще принять должны. Думаешь, раз! — и член профсоюза?

— А что?

— А ты когда-нибудь обсуждался на собрании?

— Еще нет.

— Ну-ну, пообсуждайся.

— А что?

— Пообсуждайся, тогда узнаешь что.

— А чего мне бояться?

— Бояться нечего, а только пообсуждайся.

В это время в конторку вошел подросток в слесарной, ржавой от железа рубашке и кепке набекрень.

— А стучать тебя не научили? — недовольно спросил кудлатый.

Подросток ничего не ответил, только положил на стол какую-то бумажку. Кудлатый долго ее читал. Казалось, он читает ее слева направо, и справа налево, и сверху вниз, как акростих.

— Поторапливайся, — сказал подросток.

— Новое дело! — воскликнул кудлатый. — Еще фабзайцы будут меня будировать.

Он обмакнул перо в чернильницу, потом посмотрел на свет, снял волосок, пристроился, скосил глаза и, коснувшись пером бумаги и уже не отнимая его, зашуршал, будто поехал поезд. А когда кончил, стоявшая на бумаге подпись действительно напоминала поезд с заглавной буквой-паровозом и цепью маленьких вагончиков и, наконец, с завихрившимся, закруглившимся на повороте хвостом.

Он с нежностью посмотрел на выпущенный им поезд и промокнул его тяжелым пресс-папье.

— И откуда тебя только выудили? — сказал подросток, пряча бумажку в карман.

— Это что, оскорбление? — спросил кудлатый.

— Нет, я хвалю тебя, — сказал подросток.

— Я не позволю! — закричал кудлатый.

— А ты не ори.

— Хочу и буду орать. Кто ты такой, чтобы давать директивы?

— А ты-то кто сам? — спросил подросток.

— Ты еще узнаешь, кто я! — погрозил кудлатый.

— А я уже знаю, — лишенец!

— Оставьте кабинет! — закричал кудлатый. — Аудиенция окончена.

— Ну и оставлю, ну и что?

— Сначала оставьте, а потом откроем дебаты.

— Чудак, как же ты их откроешь, если я уйду? — насмешливо сказал подросток.

— Я сказал вам: оставьте — и оставьте! — невменяемо закричал кудлатый.

— Эх ты, штампик!

Кудлатый раскрыл рот, не нашел что ответить, и подросток вышел, сильно хлопнув дверью.

— Еще дверями хлопают! — закричал кудлатый. — Я вам покажу, как хлопать дверями!

Он переложил папку слева направо и потом снова справа налево и только после этого успокоился.

— Я вам еще покажу свою версию! — сказал он.

— Хорошо ты его отделал, — сказал я фабзайцу, догоняя его по дороге.

Я стоял у окон ФЗУ и жадно смотрел, как фабзайцы в черных рубашках, зажав гайку в тиски, работали напильником. Летели искры, ходил мастер и показывал, как держать напильник.

Было жарко, пахло мазутом, серным колчеданом. Вокруг журчали цветные на солнце ручьи нефти. Но казалось, тебе ничего не надо больше в жизни, только быть своим тут, в этой сожженной, бурой местности с черными вышками и спящими под жарким солнцем мазутными озерами, стоять с напильником у тисков.

— Слушай, я уже два часа жду, — сказал я кудлатому.

— Это меня не касается. — Он облизал очередную марку.

— Но я хочу подать заявление в ФЗУ.

— Я принимаю заявления.

— Чего же ты раньше не сказал?

— Это мое дело, когда говорить.

Я протянул ему заявление.

Он открыл книгу регистраций, толстую, как библия, зашнурованную, с сургучной печатью, погладил страницу и отчужденным голосом спросил:

— Социальное происхождение?

Он поднял голову и взглянул на меня.

— Кто отец?

— Отец на войне пропал, — сказал я.

— Пропал — это хорошо, — сказал он, — а чем занимался до того, как пропал?

Ах, если б я мог сказать: рабочий, машинист — и показать потомственные мозолистые руки.

— Рабочий? — спросил он и обмакнул перо.

Я молчал.

— Служащий?

Он косо взглянул на меня.

— Прочий, — еле прошептал я, чувствуя дрожь в коленках.

— Ах, вот как! — сказал он, взглянув на меня очень пристально.

— Да, — тихо и виновато сказал я.

— Тогда об чем разговор — по данным не подходишь! — Он вернул заявление.

— Как же мне быть?

— Здесь не справочное бюро.

— Я хочу стать рабочим.

— Не один ты такой умный, — сказал он, захлопывая толстую прошнурованную книгу регистраций.

— Так, значит, ничего не выйдет?

— Сколько раз объяснять — данные не годятся! Вот если бы отец был рабочим или хотя бы инвалидом, — добавил он.

Только теперь я понял и ощутил, что я никогда не поступлю в ФЗУ. Ах, зачем же я был «прочим» и что я такое сделал, успел уже в своей жизни сделать, что считался «прочим»? И почему мне так не повезло? Почему отец не был грузчиком, или слесарем, или еще лучше — электрослесарем? «Мой отец — электрослесарь!»

Я шел по улице и воображал себя участником гражданской войны. Я брал Перекоп. Я был в буденовке, с ружьем, прямо с фронта. Я был подпольщиком, политкаторжанином, террористом «Народной воли». Кудлатый просил пощады — и я не спорил с ним, я допрашивал его: «А чем занимались до семнадцатого года?» И он оказывался городовым, приставом, шпиком, попом, Распутиным…

А потом я воображал себя еще немножко батраком — батраком тоже хорошо было быть. Но я был никем. Я был просто пареньком в большой кепке и фиолетовых обмотках, пареньком без всякой биографии, совершенно, начисто без биографии, и это было очень плохо и нелепо, — вот так прийти в ФЗУ без биографии, с одним только желанием.

Но я все равно хотел быть рабочим, я хотел быть как все. Я ничего на свете не хотел больше, чем быть как все. Я хотел вставать на рассвете, и весь день работать, и уставать от труда, я хотел вытирать руки паклей и умываться под краном, долго, тщательно, медленно умываться под краном, а потом идти в замасленной одежде домой. И ночью спать крепким сном, обязательно храпеть, и чтобы утром будил будильник.

А день горел. Качались рыжие холмы, и над ними, как желток, расплывалось солнце. Я шел оглохший, со звоном в голове, будто наглотался хины.

Норд, словно движущийся из духовки, и затопленная вечерним солнцем улица, и крик, и гам, глохнущий, как в вате, — все это было в другом мире.

Была поздняя ночь, в доме напротив ночлежки погасли огни. В тишине ясно слышны были шаги запоздавших прохожих. Потом скрип железных ворот, лай переулочных дворняжек, дальние свистки, чей-то задушенный крик — и тишина.

Я никак не мог уснуть. Кончилась какая-то полоса жизни, когда весь день твой и только твой и можно с ним делать что хочешь.

Завтра этого не будет. Завтра тебя ждут, и надо идти туда, где тебя ждут. И боишься опоздать, и все время думаешь, как бы не проспать.

Еще ночью я вышел на улицу. В темных домах зажигались огни, то здесь, то там, точно разговаривали между собой. Где-то далеко, в чащобе города, еще только рождались звонки трамваев.

Слышно было, как шумели листья платана, скрипели фонари.

Из ворот появилась одинокая фигура в шуршащем брезентовом плаще. Тонко повеяло бензином. Человек вдохнул всей грудью, остановился. Вспыхнула спичка. Закурил папироску и пошел. Таял в сумраке огонек, стучали подкованные башмаки, и я шел за ним, чувствуя себя в рядах рабочего человечества.

А должен ли я был быть там в это утро? Может, лучше было в это время спать в саду, на раскладушке под жасмином? Может, в шестнадцать лет лучше сидеть с удочкой в тумане реки там, где родился? И вечером встречаться с товарищами в парке, и гулять за городом, в полях, и видеть, как луна обходит ночное небо и за курганом восходит солнце нового дня? Ведь никогда не вернутся эти шестнадцать лет и то, что случится с тобой в шестнадцать лет. Может, было бы лучше иначе? Но у меня было так. И тогда я был уверен, что должно быть только так.

Погасшие фонари чернели на фоне рассветного неба, и синяя, умытая, отдохнувшая за ночь улица незнакомо уходила вдаль.

Вдруг совсем рядом дохнуло горячим хлебом, и было в этом что-то родное, домашнее. В маленькое, жаркое окошко пекарни подали мне теплый, подрумяненный, с хрустящей корочкой чурек.

Знакомый пузатый лавочник-армянин, зевая стоявший за стойкой, увидев меня, позвал:

— Зачем обижаешь, зачем мимо проходишь?

Я вошел в душную, хранящую еще вчерашний зной лавочку, сел за чисто вымытый мраморный столик. Широкоголовый, толстобрюхий и толсторукий, в белом халате, неподвижный, как бог мацони, он теперь сам вышел из-за стойки и поставил передо мной глиняный стаканчик холодного, с инеем мацони и с уважением спросил:

— На промыслы?

О, как морозно-вкусно это утреннее мацони в сумраке рассвета!

Лавочник молча и, как мне казалось, уважительно наблюдал завтрак рабочего человека, потом зацокал языком и сказал:

— Ай, молодец! Ай, папа и мама не видят!

И вдруг визгливо закричал куда-то в глубь лавочки:

— Ашот! Ашот! Чтобы гром тебя во сне разбил! Иди скорее, Ашот! Посмотри на человека!

На отчаянный вопль его вышел заспанный, с такими же толстыми ногами и руками подросток и, жирно облизываясь, смотрел, не понимая, зачем разбудили его, захныкал и вдруг потянулся к обсыпанному сладкой пудрой рахат-лукуму, за что тут же получил по руке хлопушкой для мух.

Маленький, дребезжащий вагончик «кукушки» с серыми окошками, ужасно гремя на стыках, летел куда-то в безвестный сумрак. Ветер нес, расстилая скатертью, паровозный дым, закрывая и открывая дальние вышки, и искры летели в окно.

В кармане у меня — направление в бригаду глубоких насосов, и я уже несколько раз вытаскивал бумажку и разглядывал, недоверчиво читая и перечитывая свою фамилию.

Поезд на мгновение останавливался у маленьких деревянных платформ, и в вагон входили новые группы рабочих в рыжих от мазутных пятен брезентовых куртках, пропахшие росой и махоркой. Все тут знали друг друга.

— Салям алейкум, Мамед!

— Салям, салям, а в МОПР кто заплатит — аллах?

Ах, как я жаждал, чтобы и меня так встретили, и я, чтобы и я молча, равнодушным жестом вынул из кармана маленькую красную книжечку, раскрыл бы ее и казначей, придерживая пальцем месяц сентябрь, будто сентябрь мог куда-то деться, поставил бы «10 копеек» и дал бы мне расписаться! Они все были здесь как у себя дома, и все знали друг друга. Это было их место на земле.

Я смотрю на эти сильные руки, в эти спокойные, ничего не боящиеся глаза, на эти лица, русские и нерусские, и стараюсь угадать жизнь этих людей — с чего они начинали, как добились своего и о чем сейчас думают. Смогу ли я так? Кто возьмет меня за руку и поведет? Или я все это должен сделать сам?

Поезд бежал в лесу вышек, как в зеркале отражаясь в нефтяных озерах. За окном белело, и уже свеча меркла и дымила в свете утра, и скоро ее совсем не стало видно, хотя она продолжала гореть.

А за окном расстилалась розовая на рассвете, вся в солончаковых плешинах и черных мазутных подтеках земля, то здесь, то там неустанно кланялись качалки.

В это время запел утренний гудок, радостный, приветствующий. И вслед за ним, разбуженный этим гудком, на чернеющем в небе минарете нежно, кошачьи визгливо закричал муэдзин, встречая подымающееся над морем оранжевое солнце.

Освещенный зарей, вздымая руки к небу, кричал муэдзин на минарете, призывая правоверных поскорее обратить внимание на милость аллаха, который, несмотря на все их грехи, на все клятвопреступления, на все ужасы погрязшего в грехах человечества, снова дал солнце. И он, рыдая, призывал одуматься и молиться величию Единственного.

Но все это как будто происходило на другой планете и совершенно не касалось людей, сидящих в вагоне, и даже не доходило до их слуха. Они продолжали так же, как и до того, говорить о своем, о том, как, и кто, и где, и почему опустил бурильный инструмент и кто и каким образом его достал.

— Эй, где тут новенький?

Суровый кладовщик с обиженным лицом подозрительно разглядывал накладную, поворачивая ее во все стороны, читая и перечитывая ее так долго, будто это были «Три мушкетера», расспрашивал: «А что это такое? А что тут написано? А кто это подписал? Слушай, а кто ты вообще такой?» Наконец он внимательно взглянул на меня и сказал: «Хорошо, но я не отвечаю…»

Я получил старую, застиранную, в бурых пятнах, прожженную в нескольких местах брезентовую куртку, тяжелые брезентовые штаны и порыжелые, с кожаными шнурками башмаки. Когда облачился в них, штаны, как кол, стояли торчком, куртка топорщилась и башмаки были пудовые. Но постепенно, еще по дороге, брезентовая куртка обмякла, обмялась, привыкла к фигуре, и скоро я уже спокойно чувствовал себя в рабочей новой одежде.

В маленькой дощатой, дрожащей на ветру будке бригады глубоких насосов было темно.

— А двери кто, Пушкин закроет? — пробурчал чей-то голос.

— Извините, — сказал я.

— Швейцаров нет, в Черном море утонули.

— Я ведь сказал: извините.

— Вот всегда так: придут, напустят песка — и извините! Институт благородных девиц!

Постепенно я привык к темноте.

Их было двое. Они сидели на полу у стены и курили цигарки, обжигая пальцы. Тот, который говорил, взглянул на меня. Глаза у него были посажены так близко один к другому, что он походил на циклопа с одним глазом во лбу.

Но отчего он так странно глядит? Мне стало не по себе.

— Поеживаешься? — спросил он.

— А в чем дело?

— Насквозь тебя вижу.

Я продолжал стоять, не решаясь сесть рядом.

— Меня-то не обманешь, — сказал он, затягиваясь цигаркой.

Я еще чего-то не понимал, я думал, что он шутит: зачем бы ему привязываться ко мне ранним утром, что я ему сделал плохого?

Он продолжал неотрывно глядеть на меня.

— Свицын, кто он, по-твоему?

Свицын, прыщавый юнец, до того молча сидевший на полу, поглядел на меня и сказал:

— Интеллигенция.

— А еще кто?

— Задавака.

— Давай, давай еще.

— Дерьмо, — произнес Свицын.

— Молодец, Свицын, знаешь тарифную сетку.

Свицын встал и подошел ко мне. У него были белые глаза, и, когда он заговорил, запахло самогонкой.

— Это тебя-то на мое место взяли?

— А ты пей, Свицын, только сельтерскую, — сказал циклоп.

Свицын оглядел меня с головы до ног:

— Выслуживаться будешь?

— Я работать буду, — сказал я.

— Что, Свицын, не любишь ученых парнишек?

— Не люблю.

— А ты не знаешь физики, Свицын?

— И знать не хочу.

— Поучись, поучись у него, Свицын.

— А чему учиться? — ухмыльнулся Свицын.

— Обучись, как очки втирать, как рабочим притворяться.

— Хватит, дураки! — неожиданно сказал кто-то. — А ты, Свицын, забудь сюда дорогу.

На пороге стоял маленький жилистый старичок в тюбетейке, с темно-шоколадным, иссеченным крупными морщинами лицом.

— А, наше вам с кисточкой! — сказал циклоп. — И с перчиком! — Он поперчил большой палец.

— Опять, Караулкин, штучки-мучки выкидываешь.

— А мы в гимназиях не учились, мы физики-мизики не знаем, — сказал Караулкин.

— Ну и охламон! Охламоном был, охламоном и останешься.

— А ты чего за чистюлю заступаешься, чего в разговор встреваешь?

— Дубина, я за человека заступаюсь, — сказал старик.

— А кто он такой, твой человек? Деликатес! Разве он человек? У меня мозоли. Вот я человек! — Караулкин попыхтел цигаркой. — Не люблю я этих чистеньких, которые хотят быть рабочими.

— Ты не слушай его, не расстраивайся, — обратился ко мне старик.

— Конфетку дай, — сказал Караулкин.

Он свернул новую цигарку, закурил и сквозь дым снова уставился на меня.

Мне это надоело, и я взглянул на него в упор.

— Вы чего привязались ко мне? — спросил я.

Он глядел на меня, и я на него. «Не уступлю, не уступлю!» — говорил я сам себе и глядел, глядел в эти чуждые глаза.

Караулкин с такой злостью сунул цигарку в рот, словно собирался ее проглотить, и запыхтел.

— Что, пети-мети ему, по-твоему, нужны? — начал снова Караулкин.

Старик не отвечал.

— Начхать ему на твои пети-мети, — продолжал Караулкин, — ему профсоюзный билет нужен. Вот! Получит билет — и смоется.

— А зачем ему смываться? — удивился старик.

— Все они такие. Получают профсоюзный билет — и поминай как звали.

— Это не он так думает, это ты так думаешь, — сказал старик.

— А откуда ты знаешь, что я думаю? Смотри, какой колдун!

— Всех по себе судишь.

— А по ком мне еще судить? — спросил Караулкин.

— Все плохую сторону видишь.

— А ты мне хорошую покажи! Ну, ну, давай, я свои роговые очки достану! — Он сделал жест, будто достает из бокового кармана очки.

— А ты думаешь, все такие, как ты? — сказал старик.

— Хуже, — убежденно сказал Караулкин. — В тысячу раз хуже!

Старик махнул на него рукой:

— Ты его, обормота, не бойся.

— А я и не боюсь. Я таких уже видел, — сказал я, храбрясь.

— Ты что, не здешний? — спросил он, жалостно поглядывая на меня.

— Издалека.

— А отец где?

Я ничего не ответил.

Старик замолчал. Он оторвал полоску газеты, насыпал из полотняного мешочка мелко натертый, смешанный с махрой табак.

— Закурим?

Тонкие мальчишеские пальцы никак не могли свернуть цигарку, бумажка, как пружина, все раскручивалась, и табак рассыпался.

— Еще не мастак, — сказал старик.

Он притиснул махру ржавым пальцем, и — р-раз! — цигарка вылетела как пуля.

— На, послюни.

И потом дал прикурить.

Мы посидели и молча попыхтели цигарками. Я чувствовал ужасную горечь во рту, и дым ел глаза, но я продолжал пыхтеть.

— Зачем мучаешься? — сказал старик.

— Оне ириски уважают, — сказал Караулкин.

Старик расспросил про город, в котором я жил, жарко или холодно там и какие минералы добывают. И удивился, что ничего не добывают, покачал головой: «Плохо». А потом расспросил, какая рыба водится и на что ловят — на червяка или на муху клюет.

— Оне рыбку только в корзинке видели, — сказал Караулкин.

— Работал когда? — спросил старик, не обращая внимания на Караулкина.

— Оне какаво пили, — сказал Караулкин.

— Эх и вредная ты личность! — с грустью сказал старик.

Из тумана выступали дальние вышки. Липкая, жирная, с нефтью, грязь чавкала под ногами, а ветер дул в лицо и срывал шапку, было трудно идти. Старик молча положил мне руку на плечо, и я почувствовал ее добрую тяжесть.

Впереди расстилалась незнакомая земля, удивительно пустынная, вся в мелких лунных кратерах, доверху налитых мазутом.

С гор надвигалась синяя туча, и вместе с ней, как спутник ее, спускался вниз по дороге между буровыми одинокий человек. Ветер подымал пыль, и он шел отвернувшись.

— Боцман идет, — узнал старик.

Все помахали ему рукой. Он в ответ тоже помахал.

Я спросил, почему его так зовут, что он, в самом деле боцман? Старик ответил, что никто и не знает, боцман и боцман, а он откликается, ничего, хороший человек.

Боцман жил на той стороне горы и ежедневно утром переваливал через гребень и спускался на промысел.

— Вот он тебя научит, — пообещал Караулкин. — По головке не понежит, цукатика не даст.

И я ждал его с трепетом. Когда он подошел ближе, я увидел, что это был очень высокий человек и ходил он чуть согнувшись, как бы стараясь не очень возвышаться над окружающими его людьми. Он был в мокром брезентовом плаще с капюшоном, — наверно, по ту сторону горы шел дождь, — и от него пахло полынью и грозой.

Он сказал: «Салям» — и поздоровался за руку со стариком.

— А это? — спросил он про меня.

— Новенький.

— Спектакль! — сказал Караулкин.

Боцман даже не взглянул на него.

— А я говорю, спектакль, — повторил Караулкин.

— Болтун, — сказал старик.

И они с боцманом отвернулись.

Ветер подымал пыль по дороге и гудел в пустых вышках.

Боцман пристально взглянул на меня. Изрытое рытвинами, в буграх и шрамах, лицо его дышало такой сильной, изнутри идущей добротой, что я улыбнулся. Глубоко сидящие глаза его внимательно и скорбно глядели на меня.

— Батька жив?

— Нет у него батьки, — ответил за меня старик.

— Сам по себе?

— Мать живая, — сказал старик.

— Навсегда или на время работать? — спросил боцман.

— Пусть поработает, потом посмотрит, — рассудил старик.

— Спектакль, — сказал Караулкин. — Феерия…

А мы шли и шли по этой хмурой и неживой земле. Ни камня, ни травинки, ни муравья. Странная, обнаженная, замешенная на мазуте насыпная земля, оттеснившая море. И именно я шел по этой земле этим утром. В тумане мелькали одинокие, похожие на обгорелые деревья вышки. По всем направлениям змеились трубы, и что-то булькало в трубах. Угарно, нарушая прохладу утра, парило бензином.

Боцман шел впереди. Даже от его широкой спины веяло добродушием и силой, и я чувствовал себя за этой спиной как за крепостной стеной и старался идти с ним в ногу. С близкого, невидного в тумане моря порывами дула моряна, скоро лицо стало влажным. Облизываешь пересохшие от волнения губы и чувствуешь горьковатую соль.

Идем обугленно-темной рощей, под мрачными, железными, похожими на нефтяной пожар тучами, под вой близкого моря. Кажется, не жалея себя, перекопал бы, руками перебрал всю эту землю, опустил бы и поднял все эти трубы и никогда бы не уставал.

Туман постепенно рассеивался, и вышки разбегались во все стороны. Внезапно открылось море, пустынное, пепельное, с гранитными гребнями волн. А там, на берегу, на самой кромке бушующего моря, наша вышка.

Когда пришли на вышку, Караулкин сказал:

— Посмотрим, какой ты фазан.

Привезли трубы и стали сгружать с машины, перекатывая по доскам. Я неловко повернулся, и труба ударила меня по ногам.

— Это тебе не грамматика, тут думать надо, — сказал Караулкин и громко рассмеялся.

Я все время ловил на себе его вредный глаз, и он не пропускал случая меня поддеть, все время отпускал шуточки: «Смотри, костюмчик запачкаешь!», «Ой, мозольки натрешь!»

Трубу зацепили, подняли и стали опускать в скважину.

— Вира помалу! Майна!

Я стоял и слушал. Теперь это касалось и меня: «Вира! Майна!»

— Это что тебе, цирк? — вдруг злобно крикнул Караулкин.

Я стоял, ничего не понимая.

— Я чего велел, губошлеп?

— Ничего вы не велели, только цепляетесь.

— А! Так ты еще финтишь?

Я молчал. Что ему ответишь?

— Привык туда-сюда, шахсей-вахсей. — Он замолчал, думая, что я ему отвечу, а потом уже спокойно сказал: — Давай пассатижи!

— Что? — не понял я.

— Соску! — взревел он снова.

Я стоял в растерянности.

— Ты по-человечески разговаривай, — приказал старик.

— По-человечески? Может, еще по-французски? Пеньюар! Вон Свицын, — указал он на маячившую невдалеке фигуру, — он без пеньюара понимает.

— Иди, сынок, там в будке в ящике возьми плоскогубцы, — сказал старик, не обращая внимания на слова Караулкина.

— Заверни в носовой платок, не обмарайся! — крикнул Караулкин.

Я принес плоскогубцы. Караулкин вырвал их у меня из рук, резкими движениями стал работать, а потом обернулся:

— Что, мерси ждешь?

— Гарцуешь? — спросил боцман.

— А что ему, колыбельку стелить? — обиженно, про себя бурчал Караулкин.

И стало тихо. Слышно было, как вдали дышал компрессор, на соседней скважине работала качалка. И ветер вдруг застучал оторванной доской.

Старик снял рубаху. Непонятно было, сколько ему лет. Лицом он был похож на старика, а тело у него было новое, мальчишески сухое, мускулистое. И когда он взялся за работу и напрягся, как веревки натянулись жилы, а мускулы стали перекатываться по всему телу.

Он взял на себя самую тяжелую работу — свинчивать трубу, а остальные поддерживали, направляя трубу, или же стояли в сторонке и говорили: «Чуть-чуть, еще чуть-чуть…»

И чем труднее работал старик, тем добрее глядели его глаза. Только усталым становилось лицо, с которого он руками стирал пот.

Прогудел обеденный. Весело светило солнце, и весело было идти вместе со всеми по дороге в промысловую столовую.

— Что, малый, плохо? — спросил боцман.

— Нет, хорошо.

— Научишься, браток, вот только вначале стерпи и научишься.

Он шел рядом, большой, сутулый, будто ему тяжело было нести по земле свой рост великана, с загрубевшим, обветренным морским лицом.

Буду ли я когда-нибудь таким, чтобы так спокойно, рабоче шагать, и все знать, и никого и ничего на свете не бояться?

Мне нравилось в промысловой столовой, нравилось брать оловянный поднос, стоять в очереди к кухонному окошку и смотреть, как повариха орудует черпаком и горячий, дымящийся, густой гороховый суп наливает в тарелку, затем другим черпаком наваливает кашу. А на тарелках изображен серп и молот и под ним лозунг: «Огнем рабочей самокритики по рабочему питанию».

Мне нравилось, как большие, темные рабочие руки брали и уносили поднос, как люди рассаживались за голыми столами и, расставив локти, приступали к еде. Я тоже унес поднос с гороховым супом и пшенной кашей и сел за столик вместе со всеми. А Караулкин сидел в дальнем углу, один за столом и, левой лапой захватив тарелку, урча и ворча, ел.

— Шкура, — сказал боцман.

Свицын, который так и не ушел, все вертелся возле старика.

— Я, дядя Гасан, Караулкина больше слушать не буду, — канючил Свицын.

— «Не буду, не буду», — передразнил старик.

— Я только вас слушать буду, дядя Гасан.

— А водку?

— И в рот не возьму, — сказал Свицын.

— Миллион раз слышал.

— Я книги буду читать, — сказал Свицын, — журналы и газеты.

Уже в дороге встречаешь вторую смену. Они выспались, веселые, в чистых куртках. И ты сдержанно здороваешься с ними. Ты идешь за получкой.

Окошко кассы пробито в толстой кирпичной стене и похоже на амбразуру. Очередь медленно подвигается, люди отходят от амбразуры с деньгами, возбужденные, задумчивые, растерянные, долго пересчитывают, а потом раскладывают деньги по разным карманам, как бы приговаривая: «Это тебе, а это мне».

В амбразуре далеко, как в обратной стороне бинокля, — кассир. Он маленький, горбатый, в больших роговых очках, как сыч, на высоком стуле.

— Следующий. Кто следующий? — выкрикивает сыч.

Да ведь это я следующий!

— Фамилия?

Очки его сверкают, он переворачивает лист, другой, третий.

А может, меня и нет? Забыли?

Но вот он наконец нашел меня. Он поставил красным карандашом птичку, и он совсем не удивляется и сует в амбразуру разграфленный, весь в жирных пятнах, посыпанный пеплом лист ведомости. И я так же, как все другие, осторожно, чтобы не потревожить цифр, расписываюсь и, отходя от кассы, внимательно, по-рабочему пересчитываю деньги. Тридцать два рубля двадцать копеек. Возникшие как будто из ничего, они кажутся мне упавшими с неба.

На юге и осенью долго не темнеет, и после работы еще при ярком солнце едешь на «кукушке» сквозь черный лес вышек. А потом на трамвае. И вагон как-то празднично звенит, по-особому гремит на стыках рельсов. А от трамвая уже идешь пешком в брезентовой робе по шумным, пестрым улицам. И так свежо, по-новому сверкают витрины! И нежно пахнет дынями и хурмой.

А потом бредешь узкими, нагретыми за день азиатскими переулками. Сухие листья айвы летят на каменные ограды.

Еще до сумерек, умывшись, переодевшись, выходишь ка улицу, и уж только тогда, именно для тебя, зажигаются уличные фонари, вспыхивают дивно витрины, и начинается тот долгий, теплый, сверкающий южный вечер, которого ты будто ждал всю жизнь, — с сокровенным шуршанием осенних листьев на Приморском бульваре, с шумящим во тьме морем, и чьими-то смутными, нежными голосами, и ожиданием, вечным ожиданием…

Я остановился возле ярко освещенной парикмахерской. Резкий, чрезмерно белый свет заливал просторную залу с рядами никелевых кресел. И сидящие перед высокими зеркалами, как короли на тронах, клиенты, и похожие на жонглеров цирюльники в белоснежных халатах, танцующие у тронов с бритвами в руках, — все великолепно и чужеземно, как в кинобоевике.

Если бы я мог вдруг оказаться в глубоком кожаном кресле, откинувшись на спинку, с брезгливо выпяченной для бритья губой! О, быть усатым, взрослым!

Я не посмел войти в этот яростно освещенный, лиловый храм и нашел маленькую цирюльню с кривой вывеской, на которой был изображен завитый, напомаженный, чуть косящий франт. Но несмотря на то что это была маленькая цирюльня, сам цирюльник был очень величественный, с тремя подбородками, большим, обтянутым белым халатом животом, — из того сорта людей, которые полны презрения к тем, с кем они вынуждены иметь дело. Работая, он даже не глядел на клиента, сидевшего в его кресле, а все время загипнотизированно смотрел на бороду Карла Маркса на портрете, висящем напротив, как бы находя в этой бороде утеху и мысленно работая именно над ней.

Ножницы и расческа порхали у него в руках. Не успевал клиент рассмотреть себя в зеркале, цирюльник быстро, как яблоко, поворачивал его голову, обстригал, сдергивал с него покрывало и обращался к сидящей в очереди мелюзге:

— Дальше!

Не обращая на меня внимания, цирюльник покрыл меня простыней.

— Бокс? — закричал он и, не выслушав ответа, застрекотал машинкой. — Так, так, дорогой, — говорил он, не отрывая взгляда от бороды Карла Маркса и корная меня со всех сторон. Я чувствовал себя как кролик, с которого вдруг стали сдирать шкурку.

Он давил меня своим твердым животом и дышал на меня люля-кебабом. Но под начальственным взглядом его глаз я боялся пошевелиться.

— Виски прямые? — закричал он.

— Прямые, — сказал я, считая неудобным ему противоречить.

Но он их сделал косыми и острыми, как молнии, пропустив мимо ушей то, что я ему сказал.

— Конец! — неожиданно объявил он, отряхивая на меня волосы с покрывала.

И тут я решился.

— Что волнуешься? — спросил он недовольно.

Я показал рукой на пушок на щеках. Пушок был розовый.

— Ну?

— Побрить! — умоляюще прошептал я.

Он вздохнул и стал взбивать мыльную пену.

— А правду говорят, что чем больше бреешься, тем сильнее растут волосы? — спросил я.

— Правда, правда, дорогой.

Он пообещал меня так побрить, что борода начнет расти, как шерсть у барана.

И, не глядя на меня, а глядя в окно на проходящих и проезжающих, он стал мечтательно намыливать мое лицо, посылая мыльную пену и в нос, и в рот, и в уши, и, наконец, в глаза. И я рискнул сказать:

— Поосторожнее нельзя?

Тогда только он обратил на меня внимание.

— Ах, мой молодец, разве я неосторожно?

И в это время он кого-то увидел в окне.

— Аршак! Аршак! — закричал он, как будто его кто-то резал, и с бритвой кинулся вон из парикмахерской.

— Арам! — закричал в свою очередь увидевший его Аршак. И они стали тискать друг друга в объятьях.

А я сидел в мыльной пене, которая застывала и щипала лицо. Он явился и всплеснул руками:

— Ах, мой попрыгунчик, сидишь, поешь?

Он опустил бритву в стаканчик и совершил в воздухе над моей головой несколько плавно-торжественных манипуляций, точно приобщая меня к мужественному бреющемуся человечеству. Затем бесцеремонно схватил за нос, но, прежде чем прикоснуться к щеке, зажав нос, стал выяснять, кто я такой и как меня зовут, где я живу и есть ли папа и мама, братья и сестры. После чего, не выслушав до конца ответа, он одним взмахом снял мыльную пену с моей правой щеки, следующим взмахом — с левой и провел под носом.

Я не совсем уверен, что он не побрил меня обратной стороной бритвы, во всяком случае, когда мыльная пена была снята, я не приметил в зеркале особых изменений на лице.

— Для запаха не разрешите? — спросил он и с силой брызнул из пульверизатора.

Я вышел на улицу одурманенный одеколоном.

…Повсюду в городе — на Приморском бульваре и по всему берегу, во тьме фиолетовой бухты и где-то далеко в море — зажглись веселые вечерние огни. Теплая моряна дула в лицо, и, блестящие в свете фонарей, трепетали листья деревьев.

Я с жадностью глотал этот милый, этот вольный ветер. Каждый взгляд, каждый шорох волновал меня.

Отчего это сегодня так? Я ведь раньше целыми днями зевакой бродил по этим улицам, слонялся взад и вперед, глядя на гулянье, на купальни водной станции и парусные гонки, слушая гудки приходящих и уходящих пароходов и звон якорных цепей. А сегодня все это было как бы в первый раз! Я был заворожен улицей, пестрой, новой, ослепительной, мною завоеванной.

Я остановился у киоска, выпил оранжевую воду и, гремя монетами в кармане, пошел в тир, длинный, полутемный, похожий на склад декораций, где при скорбном свете маленьких свечек, как маятник, качался и дразнил стрелков Чемберлен в цилиндре, с моноклем в глазу. А за спиной его подмигивал розовый толстобрюхий мулла в голубой чалме с полумесяцем.

Усатый прощелыга — хозяин тира — вяло зарядил мелкокалиберную винтовку и передал мне. Я прицелился в монокль Чемберлена. Чемберлен стоял неподвижно и смеялся надо мной, а за спиной его нахально подмигивал мулла. Но вот в один из выстрелов неизвестно почему Чемберлен вдруг дернулся, опустил монокль, как бы сказал: «Бенц» — и исчез. Хозяин грустно улыбнулся и нехотя дал мне дополнительный бесплатный выстрел. Но и в этот раз, тоже неизвестно отчего, вдруг дернулся мулла и провалился в преисподнюю. Хозяин отобрал мелкокалиберку и сказал:

— Ты что думаешь — за пять копеек стрелять до утра?

Я снова пошел к киоску, выпил оранжевую воду, поднялся по крутой лестнице на плоскую асфальтовую крышу кино «Красный Восток», и здесь, на виду далеких и близких городских огней, в бархатной тьме южной ночи, под ярко горящими над самой головой живыми звездами, смотрел «Дочь Гиляна». И звезды той персидской ночи мешались со звездами Баку, и немые сигналы, и крики, и зурна на экране путались с криками, песней и зурной этой южной ночи.

И я, оглохший, сидел в сказочном, удивительном мире, где все перепуталось, и порой казалось, что женщина в черной шелковой чадре сошла с экрана, тихо скользнула мимо, и села рядом со мной, и печально смотрела на меня сквозь прорези блестящими, темными глазами, и ветер запутался в листьях мертвых пальм.

А потом был «Пат и Паташон» — длинный и тонкий, как макарона, вечно несчастный Пат и коротконогий, пузатый баловень судьбы, глупый, и веселый, и счастливый в этой глупости Паташон.

Я вышел зачарованный и замороченный неправдоподобным миром кино.

В жемчужном свете фонарей, в светящемся тумане вечерней Ольгинской улицы пары шли праздничной, карусельной толпой. Приглушенные голоса и смех кружили мне голову.

Я шел за ними следом, как некогда мальчиком бежал за строем солдат. Я шел загипнотизированный в этом праздничном фарватере.

Иногда я встречался с глазами, что-то говорящими мне неиссякаемое, бездонное, и, пораженный, останавливался. Но они равнодушно скользили мимо, будто и не было меня. В зеркальной витрине отражался ужасно худой, почти зеленый, большеухий подросток с лихорадочными глазами.

— Мальчик, а ты зачем путаешься под ногами?

— Разве я путаюсь?

— А что ты, по-твоему, делаешь?

— Я гуляю.

— Так гуляй себе в сторонке.

И вдруг я увидел ее. Я отметил ее сразу среди сотен других, старых и молодых, размалеванных и бледных, иссохших. Я открыл ее сразу, и мне показалось, я ее знаю. Мне было знакомо в ней все — и этот прямой, гордый, высеченный изо льда, отрешенный польский профиль, и этот быстрый, внимательный, ожегший меня блеск ярко-зеленых глаз.

Я пошел за ней. Мне была знакома и ее походка, ее легкий, летящий шаг. Кто она, как ее зовут, кого она любит?

Неужели так может быть, что сжимается сердце от боли, и так сладостна эта боль, так невыразимо прекрасна и нужна, и без этого жизнь не жизнь, и ничего, в сущности, нет?

Мы вышли на ночной Приморский бульвар. Все искрилось — море, воздух, чинары. Казалось, повсюду светляки зеленоглазые, на каждом листике сидит светлячок, светит во всю свою силу и еще верещит.

Я побежал и почти натолкнулся на нее. Она стояла у каменного парапета и смотрела вдаль, на море, по которому перебегали бенгальские огни.

О чем она думала? Кого ожидала?

Белые брызги сыпались на нее, а она будто окаменела. Услышав чье-то шумное дыхание, она оглянулась и быстро пошла прочь.

А я шел за ней в живой тени деревьев, и впервые чувство бесконечной преданности залило мальчишеское сердце, такое одинокое.

Я не заметил, как мы оказались на темной, тускло освещенной, длинной улице, и название у нее было мрачное — Приютская. Она долго шла вдоль по Приютской. Ниже мерцали фонари, дома казались картонными, кривыми, как в театре.

Она шла впереди, и стук каблучков звенел в ночной тишине. Затаив дыхание, я шел за ней, держась в отдалении, в тени домов.

Она чувствовала преследование и вдруг замедлила шаги, чтобы я ее перегнал. И я замедлил шаги и притаился в подворотне. Тогда она ускорила шаг, и я побежал, задыхаясь. Она резко свернула за угол, и я за ней. И вот мы идем уже не по улице, а по извилистому ущелью, на дне которого тихо журчит ручеек, а по сторонам глухие, сложенные из грубого, неотесанного камня — «дикаря» ограды, над которыми свисают ветви инжира и айвы.

Днем я люблю эти прохладные ущельные переулки, с маленькой лавочкой на углу, где пахнет халвой и корицей, на каменных ступеньках сидят старики и курят длинные кальяновые трубки и булькает вода, а за глухими оградами, за забранными решеткой окнами идет своя жизнь, и, как прибой, доносится сюда дальняя жизнь города.

Но теперь, в ночи, что-то неизвестное, страшное было за этими лунными дикими оградами, и ни одного окошка, ни одного огонька.

Вдруг она исчезла. Я побежал вперед, потом назад. Нигде ее не было, будто растворилась в каменной ограде. Я стоял и оглядывался. И совсем рядом голос:

— А ты зачем за мной ходишь?

Она казалась мне таинственной тростиночкой с берегов чужой, неведомой реки.

— Так ты что же молчишь?

Она рассмеялась.

— Ты что, немой?

— Н-н-нет, — выдавил я из себя.

— Ты придуриваешся, да? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

Я не нашелся что ответить.

— Ой, смотрите, люди, — сказала она, обращаясь к пустому переулку, — он влюбленный!

Она еще раз взглянула на меня.

— Ну хорошо, на этот раз я тебе прощаю. А теперь иди домой, иди, тебя ждут маменька и папенька.

Хлопнула калитка. Она еще раз оглянулась, и мне показалось, на лице ее была улыбка. Затем она будто провалилась сквозь землю.

Я стоял и боялся пошевелиться. Не знаю, сколько прошло времени. Что же тут случилось? Наконец я открыл калитку. Вниз, в игрушечный каменный двор, вело несколько ступенек. Она не провалилась, она просто сошла по ступенькам. На плоской крыше спали люди. Луна смеялась надо мной. Сухо шелестели листья старой чинары. Они тоже тихо смеялись надо мной и шушукались. А я стоял в лунном свете и слушал шум листвы, и сердце мое билось тревожно.

Если бы могло остаться так навсегда: эта луна, чинара, азиатский домик с плоской крышей в тенистом каменном дворике и она.

Ночь привела меня снова на бульвар. Мягкий, теплый ветер приветливо дул в лицо.

В уснувшей бухте алмазным островком качался ночной ресторан-поплавок. Светились огни, играла музыка.

Я прошел по легким, скрипящим над темной водой мосткам и сел в плетеное соломенное кресло у самой воды.

Пахло морем, кухонным дымом и пудрой.

Впервые я в такой поздний час сидел один, ощущая, что могу себе позволить все. Быстроногий, смуглолицый официант со стуком поставил на мраморный столик кружку пива. Оно еще пенилось. А потом принес блюдо оранжевых раков, тарелочку пареного моченого гороха и тарелочку соленых палочек.

— Сейчас будем платить или после? — спросил официант.

— Пожалуйста, получите, если не верите.

— Почему не верим, очень верим, дорогой, — говорил он, получая деньги.

Я никогда раньше не пил пива. В детстве кто-то притащил бутылку пива и дал мне попробовать. Оно показалось мне горьким, каким-то мыльно-пенным и ужасно невкусным, и с тех пор я всегда жалел и не понимал людей, которые пьют пиво, когда их никто не заставляет.

Я обратил внимание на один столик, за которым сидели молодые люди. Синий дым папирос плавал над ними, и им беспрерывно приносили пиво, раков и горох. Они сидели, и смеялись, и медленно пили пиво, и курили, и грызли горох, и запивали пивом, рассказывая друг другу что-то очень смешное и смелое, и я им отчаянно завидовал.

Я видел, как они бросают в пиво соль, и сам тоже бросил горсть соли — и пиво запенилось. Так же как и они, я отпивал глоток, ставил кружку и смотрел на море, где вдали сонно мигали огоньки, а потом снова отпивал глоток и со стуком ставил на стол кружку. И казалось, теперь все смотрят на меня и удивляются, как я неторопливо и правильно пью пиво.

Теперь пиво было горьковатое, тминное, приятно было его пить, смотреть на огни в море, которые то исчезали, то снова появлялись, и слушать прибой.

Как хорошо сидеть вот так в этом веселом гаме и дыме, чувствуя на лице свежий соленый ветер моря и на губах пену пивной кружки, и грызть черный соленый сухарик и солоноватый моченый горох, слушать хаос звуков, криков и смеха и чувствовать себя взрослым; чувствовать себя мужчиной, пьющим пиво, когда все нипочем, все трын-трава!

Я съел тарелочку гороха и попросил пробегавшего официанта:

— Слушайте, пожалуйста, можно еще гороху?

Рядом за столиком засмеялись. Официант странно на меня взглянул, и вскоре я услышал, как он насмешливо крикнул в кухонное окошко:

— Горох один пойдет!

И, по-приятельски толкнув меня локтем, поставил на стол теплую, дымящуюся тарелочку. Пареный горох таял во рту.

— Есть, на месте преступления! — сказал знакомый голос.

Караулкин был в соломенной панаме и розовой бабочке, новенький, будто его только вынули из пенала. Когда он снял панамку, смоляные блестящие волосы его, густо набриолиненные, расчесанные на пробор, сверкали и казались приклеенными.

— Даш-баш будет?

Он сел в соломенное кресло, положил ногу на ногу и крикнул официанту:

— Мужчина! Басурманскую!

— Я не хочу, — сказал я.

— Вылакаешь! — сказал Караулкин, гипнотизируя меня глазом циклопа.

Официант принес графинчик и пиво. Караулкин сразу повеселел. Он разлил графинчик по стаканам и поднял свой.

— За рабочий класс! — сказал он.

Я чокнулся, но только поднес стакан ко рту, всего меня как бы вывернуло.

Караулкин осушил стакан и нежно поставил его на стол.

— За рабочий класс не выпил, — обиженно сказал он.

— Пейте, пожалуйста, сами, — сказал я, подвигая к нему свой стакан.

— А ты что — отпрыск? Да? — сказал он, отливая себе полстакана.

Мне стало стыдно, я не хотел быть отпрыском, я хотел показать, кто я. И я широко, точно в кресле зубного врача, раскрыл рот, и так же, как он, выплеснул водку и поперхнулся. Теперь мне казалось, что ветер на море усилился, волны заплясали, поплавок раскачивался так, что звенели кружки на столе, и крики и голоса ушли куда-то далеко-далеко… А огни ламп плясали и расплывались.

Караулкин вынул пачку «Норда», щелчком выбил две тонкие папироски, сам прикурил и дал мне прикурить. И так ясно было видно, как рука его с горящей спичкой дрожала.

— Ни бельмеса не понимаешь, — сказал Караулкин, глубоко и жадно затягиваясь. — Я знаешь как когда-то жил? Керосин не нюхал. Я и тебя научу, как жить, чтобы не обманывали, чтобы на тебе верхом не ездили. Чтобы сам обманывал, сам верхом ездил. Не хочешь? А я все равно научу. Ты мне нравишься. Дай губы! — И он полез целоваться. — У-уу… Будешь королем!

Оркестранты на эстраде затопали ногами и заорали гнусавыми голосами.

— Ай-ай-ай! — покрикивал барабанщик.

И в веселом и пропащем дыму казалось все нипочем, все трын-трава… Утлая, легкая лодка весело уносила меня по волнам нарисованного на эстраде зеленого моря, среди желтых и синих лебедей, и хотелось петь, и кричать, и стучать кулаком.

Ныла зурна, гремел барабан, и пела певица, говорила о том, что все нипочем, все трын-трава, все в тартарары! Вся жизнь — секунда, и больше ничего нет и не будет во веки веков.

— Деньги-меньги есть, деньги-меньги нет, — запел Караулкин.

Вдруг он подмигнул мне. Я смотрел на него во все глаза. Он снова подмигнул.

— В чем дело? — спросил я.

— Куколок видел?

— Каких куколок?

— Куколок-муколок. — Он посмотрел на часы. — Деньги-меньги есть?

— Есть.

— Не теряй времени!

По дороге он натыкался на деревья и говорил: «Дерево-мерево, улица-мулица».

Вдруг он остановился.

— Ты меня уважаешь? Потому что, если ты меня не будешь уважать, я тебя не буду уважать.

Мы потащились дальше.

— Ты меня слушайся, ты меня держись. Я знаешь какой магнит, у-у!..

Была уже поздняя ночь, когда мы вошли в старую крепость. Древние, изъеденные временем и как бы посыпанные прахом зубчатые стены привели нас к заброшенному дворцу, закрытому на огромный висячий замок. Говорят, здесь когда-то жил Ширван-шах, властитель Востока, самый всемогущий, самый мудрый, самый справедливый, как все тираны. А теперь в узких, пропахших чесноком переулках жили простые люди — жестянщики, лудильщики, разносчики керосина. И когда тут кричали, или ругались, или стреляли, когда были свадьбы или похороны, большие птицы с шумом вылетали из ветхих каменных башен, и кружились, и сердились на людей, тревожащих тишину веков, а потом садились на карнизы и, уставившись сверкающими глазами, смотрели на копошащуюся внизу пустячную жизнь.

Мы шли по кривым горным улочкам. Шаги гулко раздавались в этой каменной тишине и пугали меня. Все казалось, кто-то выйдет и остановит нас. Изредка мелькал огонек и исчезал. Что это было — светильник, или кто-то зажигал фонарь, или это был сигнал?

Девичья башня одиноко белела в небе над этой тишиной, напоминая о бесконечности веков, прошумевших над крепостью.

— А куда мы идем? — спросил я шепотом.

— А как по-твоему? — тоже шепотом отвечал Караулкин.

— Не знаю.

— Куличи ел? — спросил Караулкин.

— Да.

— А шоколад с начинкой любишь?

— Ага.

— А это слаще. — И он снова запел: «Деньги-меньги есть, деньги-меньги нет».

Какая-то сладкая, запретная волна залила меня до головокружения и понесла за ним.

— Вот здесь, — сказал он, остановившись у железной винтовой лестницы, которая вела куда-то в небо.

— Слушайте, лучше не надо! — испугался я.

— Это нам — мушкетерам? Стыдно!

И мне стало стыдно.

Мы медленно подымались по железным ступенькам. Они гремели. И казалось, это слышал весь город. Скоро мы очутились на плоской асфальтовой крыше, отдававшей ночи свое тепло. Мы прошли по ней над городом. Вокруг мерцали, переливались огни.

Мы подошли к одинокой двери.

— Ну, наблюдай, — сказал Караулкин и глубоко вздохнул. Он сам дрейфил. — Звоню! — предупредил он и с силой дернул вниз торчавшую в двери проволоку.

Где-то в отдалении зазвонил звонок, но никто не отвечал. Тогда он постучал три раза, раздельно, многозначительно. Было тихо. На море завыла сирена. Потом, гремя подковами, медленно прошел внизу ослик.

А мне хотелось вернуться и выйти из крепостных ворот, выйти на широкую, шумную улицу с трамваем, ветром, шумом моря.

— Давай отчалим, — сказал я.

— Я тебе отчалю!

Он снова постучал три раза. И наконец стук дошел до ушей тех, кто был там, и за дверями прошамкали:

— Все спят.

— Для нас не спят, — ответил Караулкин.

— А что вам надо?

— Знаем, что надо.

Дверь открылась, и свет лампы ослепил меня. Лампу держала баба-яга.

Пахло нафталином и касторкой. И от этого запаха першило в горле.

— Ой, нехорошо тут, — прошептал я.

— Ну ты, профессор! — прикрикнул Караулкин.

Мы пошли какими-то кривыми переходами, баба-яга с лампой шаркала позади.

Неожиданно из одних дверей вышли прямо в небо, под звезды, на висящий над глубоким, забытым каменным двором мостик. И небо, и ветер, и тишина — все сразу ударило в лицо. Но мы тут же влетели — баба-яга меня просто втолкнула — в большую, шумную, прокуренную, всю в жужжащих лампах, в красной плюшевой мебели комнату, полную, как мне показалось, волков и красных шапочек. Волки пили водку, а красные шапочки хихикали.

И жаркая приторная смесь вина, пудры, пота и еще чего-то ужасного, порочного.

Я не успел оглянуться, как чьи-то голые, теплые, пухлые, с толстыми короткими пальцами в кольцах руки обняли меня, и сочные, пахнущие кармином губы влепили поцелуй, от которого осталась горечь, будто кинули в рот горсть пудры.

— Ох ты! Ох ты! — говорила, обнимая меня, толстая Красная шапочка, горячая как печь. Она любила айвовое варенье и меня угощала айвовым вареньем, и губы ее в айвовом варенье были сладкие и липкие как клей.

— Деньги-меньги есть! — орал Караулкин. — Будем пить, будем гулять. Сегодня гуляем, завтра страдаем.

Принесли графинчик, и опять я широко раскрыл рот и плеснул прямо в горло вонючую, сонную, густую жидкость. И все завертелось — зеркала, лампы, белые напудренные лица, звук гитары и пиковые валеты.

— Пижон! — кричал Караулкин сквозь туман. — Ты как сюда попал? Кто тебя привел? Не знаю таких и знать не хочу! — Он дышал на меня сивухой. — Уничтожу, в крупу сотру. На все наплевать! Наперекор не стой, на дороге не попадайся, вот кто я такой!

Он ударил себя в грудь с такой силой, что свалил сам себя и как подкошенный упал на стол, в тарелки, чашки. Поднялся визг, крик.

— Поджечь хавиру к чертовой матери! — кричал Караулкин.

А ему отвечал визгливый голос красноволосой девицы:

— Субъект!

— Поджечь! — кричал Караулкин. — Спички!

— Горим! — кричали красные шапочки.

Кто-то тащил меня вниз по лестнице, и по земле, и по песку.

…Я очнулся только на бульварной скамейке, в синем рассвете, на берегу открытого, кипящего белой пеной моря.

Я уплывал в море. Вокруг фонари раскачивались. Я снова лег на мокрую скамейку, и она закачалась, как лодка. Она приподымалась и опускалась, приподымалась и опускалась.

Я блаженно уплывал куда-то. И почему-то пахло гнилью и керосином. Мимо кто-то прошел и наклонился надо мной.

— Ты зачем так лежишь?

Я застонал.

— Назюзюкался? Такой малый и назюзюкался. В наше время такие пацаны сидели на партах и учили деление-умножение.

Было уже утро. Всходило солнце. Я стоял у туманного моря и, чувствуя на лице, на руках свежее росистое дыхание, все повторял: моряна, моряна… И сам себе давал клятву: «Не буду, не буду, слышишь, никогда больше не буду…»

Была глубокая, поздняя осень, и по утрам холодно. Но всходило солнце, и снова становилось жарко по-летнему. Деревья стояли желтые, море было бурное, теплое, сильнее пахло мазутом, и ветер нес опавшие листья.

Я вставал в темноте, зажигал электричество, грел на керосинке чай, выпивал большую кружку и в промазученной своей спецовке, гордый тем, что все еще спят, а ты бодрствуешь и идешь на вахту, шагал по темным серым улицам, полный сил и необходимости истратить эти силы.

А в декабре подули холодные ветры, угрюмые, с колючим песком. Но снега не было. И белая, тихая, пушистая зима казалась далекой сказкой детства. Деревья на бульваре стояли голые, с редкими листьями, а море, вчера еще зеленое, светящееся, молодое, теперь было темное, грифельное. Всей грудью, всей тяжкой, страшной громадой кидалось оно на берег, на каменные пирсы.

Холодный вагончик «кукушки» полон махорочного дыма, а вдали — утонувшие в тумане вышки, тусклые бессонные огоньки. Грустно свистит паровозик, воет норд.

О, эти зимние дни, когда вахту начинаешь и заканчиваешь при электрическом свете, эти тягучие дни, которые даже не освещает солнце! Первая радость прошла, остался только один труд, ежедневный, постоянный, однообразный, и кажется, что только тебе одному так тяжело, и уходишь весь в себя, и холодно, неуютно. И хочется все позабыть, чтобы снова было детство, снег и санки.

Неужели все это было?

Тихий городок с пушистым, мягким инеем на ветлах, с обильными снегопадами и внезапными морозами, когда искрился, звенел иней, звенела и скрипела санная дорога. Столпотворение санок на Базарной площади у кинотеатра «Экспресс», пар над лошадьми, теплый запах кизяка, веселый звон колокольчиков, крики извозчиков, толпа учеников с перевязанными веревочкой книгами. И вдруг с заливистым, бодрым звоном вырываются легко плывущие санки, уносятся в вихре снега, и зазывно, прощально звенит вдали как бы навеки улетевший колокольчик…

Я все вспоминаю этот колокольчик… Ах, как хотелось иногда уйти, бежать отсюда! И чтобы все осталось тут как есть, а я бы был сам по себе. И чтобы не было этого жуткого предрассветного неба, и этого ветра, морского свиста, от которого содрогается и гудит вышка, и этих холодных, скользких, вырывающихся из рук труб, с грохотом катящихся вниз, и грубых окриков, и махорки, от которой першит в глотке, — уйти в другой город или в море и начать жизнь по-новому.

…До вахты сидишь в будке. Темная, без окна, «курилка» качается от ветра и словно плывет на волнах. Каждый раз дверь, будто кто-то с силой рвет ее, открывается, и влетает туча холодной стеклянной пыли, и мельком заглядывает в будку осколок серебряной луны. И ветер так воет, что кажется, всех унесет, и вокруг все так мрачно.

Но вот вынуты байковые кисеты. Пошла по рукам разорванная на ровные полоски газета, свернуты огромные козьи ножки, рассыпана махра, вспыхнула спичка. В темноте засветились уютные добрые огоньки. И забыты и ветер и туча. Сидят в шуршащих, твердых, точно жестяных плащах, сидят у стен на корточках, молчат, сопят огнями цигарок. Светится само рабочее товарищество.

И ты тоже сопишь, затягиваешься, углубившись в темный дым, словно вместе с ними собираешься с мыслями о прошлом и думаешь о будущем.

Свищет прилетевший из степи норд, шатается угрюмая, полная дыма махры буровая будка. Блеснет цигарка, осветит кофейное лицо, сверкнувшие на собеседников хитрые глаза.

— Да… Так вот какая случилась со мной история…

И пойдет рассказ. И чего-чего не расскажут только на рассвете в темной, пропитанной сырой нефтью будке, под вой степного ветра!..

Но вот гудит гудок: на вахту.

Как это обычно бывает, все произошло неожиданно. Прочищали на скважине пробку, и работу приостановили. Боцман пошел звонить в контору, чтобы привезли трос, кто-то ушел в профком, кто-то убежал в курилку, а в тепле, на дневном солнышке, Караулкин сидел верхом на трубе, зачищал напильником трещины и напевал свое: «Деньги-меньги есть, деньги-меньги нет…»

Работал он ловко и легко, как фокусник, и под рукой его мгновенно исчезали трещины, раковины и заусенцы, оставляя за собой сверкающий след.

Я залюбовался его работой.

— Можно мне? — попросил я.

Я взял напильник в руки, замахнулся и сразу ободрал кожу.

— Так, — засмеялся Караулкин, — еще раз.

— Смешками не научишь! — крикнул старик, один возившийся у скважины.

— Слезами научу, — сказал Караулкин.

Старик хотел что-то ответить, но в это время раздался гул, и в трубах зазвучало, забурлило, и вдруг выбило под самый верх вышки пробку из песка и грязи.

От неожиданности я присел.

— Что, лапки вверх? — засмеялся Караулкин.

Из скважины зафонтанировала какая-то жидкость, сначала желтая, потом бурая, а потом засверкала тяжелая, маслянистая нефть. Она пошла толчками, будто недра ее выплевывали, густую, черно-лиловую.

— Обесточь! — заорал Караулкин.

— Что? — переспросил я.

— Обесточь!..

А я не понимал, в чем дело и чего он хочет.

— Обесточь, говорю! Туды твою так, и еще раз туды твою так, в печенку и мозги!

Караулкин побежал и сорвал световые провода и, уже не обращая на меня никакого внимания, вернулся к скважине и стал помогать старику, на которого хлестала нефть.

Старик и Караулкин изо всех сил, захлебываясь нефтью, стали подтаскивать фонтанную арматуру. Старик совсем согнулся, а у Караулкина только видно было, как ходили по спине черные, блестящие бугры мускулов. И происходило что-то удивительное и загадочное. У Караулкина чем дальше, тем все больше выступала злоба, он кидался инструментом, ворчал, нефть захлестывала рот, и тогда он совсем сходил с ума.

— А что я, один за всех? Да? А кто спасибо скажет?

Кто-то пихнул его ногой:

— А ну, катись!

— Поосторожней! — закричал Караулкин, падая.

— Я что сказал? Катись, и чтобы тебя тут не видели!

Боцман перешагнул через него и пошел под темный, тяжелый дождь.

Черная струя легко сбила меня с ног, опрокинула навзничь. Я поднялся и, закрывая рукавом лицо, кинулся за боцманом.

— Берегись! — крикнул боцман.

Теплая удушливая нефть окатила с головы до ног, вязко заполнила рот, уши и жгла глаза. Я совсем ослеп и работал в темноте, куда-то толкался, что-то поднимал и передвигал, кому-то помогал, кому-то мешал. Со всех сторон меня пихали, и я кого-то пихал.

— Ты вытри глаза, — услышал я в темноте тихий голос старика.

Кто-то в панике бежал из будки с папироской в зубах. У Караулкина, лежавшего на земле, глаза стали круглыми, сумасшедшими. Он поднялся и закричал:

— Цигарка! В душу и кишки!

Бегущий остановился, еще не понимая, в чем дело, потом схватил окурок, потушил его в кулаке и потом еще долго топтал ногами.

…А нефть подымала железную арматуру, которую пытались установить над устьем скважины, кипела и била сильными, резкими струями, опрокидывала людей, и они, скользя, падали в черную жижу. Но они опять и опять бросались под страшный водопад, налегали на длинный, как коромысло, цепной ключ, свинчивая и закрепляя над устьем мощные трубы с задвижками. И, задохнувшись, выскакивали с черными лицами, на которых горели только светлые белки глаз.

Лишь один старик, босой, полуголый, не замечал ничего и никого вокруг, не отдыхал ни минуты, все время был под черным дождем, как в родной стихии. Он похож был теперь на тех стариков, которые выступают в цирке со своими сыновьями и внуками и ловчее всех сыновей и внуков.

Когда я оказался рядом с ним у ключа, он улыбнулся и спросил:

— Тяжело? Привыкай, — сказал он, налегая голой грудью на ключ.

И снова сказал: «Привыкай, привыкай, хорошо будет» — и пошел по кругу, круг за кругом, с лошадиной неутомимостью. И я с ним.

Ах, как мне хотелось показать, какой я сильный, какой я упорный! И я иду и иду. Очень мне хотелось показать, какой я верный товарищ и что я не жалею сил. Я нисколько не жалею сил! И не хочу их припрятать. И пусть тяжело, не жалею нисколько. До последней капли. Уже и сил нет, а не жалею. И после еще немножко не жалею. Нет, нет, нет, не жалею. И держусь на одном самолюбии. На одной злости.

Постепенно над скважиной росла стальная елка из арматуры, и в тот момент, когда казалось: все кончено, еще несколько поворотов цепным ключом, все будет закреплено и нефть пойдет по трубам, — в этот момент вдруг в недрах снова загудело, взъярилось, и фонтан, сорвав железный намордник, ударил вверх с такой силой, что задрожала вышка. И теперь я уже не думал ни о том, что на меня смотрят, ни о том, чтобы отличиться, чтобы показать, кто я такой, и с кем имеют дело, и на что я способен. Не думал о том, что будут говорить обо мне завтра и послезавтра и как наградят. Все поглотил и вобрал в себя этот адский дождь.

Когда он немного приутих, этот черный подземный дух, и постепенно стал опять уходить под землю — сначала ноги, а потом туловище, когда осталась над землей одна косматая, чудовищная, гудящая голова, снова стали натаскивать арматуру, и я уже привычно кидался на хлещущую из скважины нефть — с проклятиями, с руганью, с азартом мальчишки, я разговаривал, как с живым врагом:

— Ах, так ты вот какой! Вот тебе! Вот тебе!

А когда надо было снова работать цепным ключом, свинчивая арматуру, я впрягался, как конь, и вместе со всеми шел, нажимая на ключ руками, грудью, всем телом.

— Давай, давай! Еще раз, еще два, нажмем, еще раз!

Временами у меня было такое чувство, что это делаю не я, а кто-то другой во мне, более сильный и упорный. А я только подбадриваю: «Еще раз, еще два!»

— Смена, — говорил кто-то.

И не я, а тот, другой, уступал место у ключа, и отходил, и ковшиком черпал тепловатую воду, жадно пил, пил и никак не мог напиться.

И нет ничего в мире — ни солнца, ни ветра, ни дня, ни ночи, ни сегодня, ни завтра, а есть только вот это, когда все силы, все нервы, все мысли в одном сгустке — преодолеть, пересилить себя, заставить дать еще один виток. И идешь, и идешь, и уже, кажется, работаешь не руками, а силой, заложенной во всем теле, в груди, в плечах, в шее. И этой силы еще хватает на другой, и на третий, и на пятый виток. И еще один виток. И еще один. И еще. Уже сил нет, а идешь. И нажимаешь грудью. И руками. И еще. И еще. И теряешь счет. И как бы каменеешь, но все идешь и идешь по кругу, побеждая в себе самого себя.

Я опомнился, когда все было закончено. Над скважиной мощной стальной елкой высилась арматура, фонтан, закованный в железо, молчал, а вокруг лежали вихрем разбросанные, забрызганные нефтью доски, трубы.

Тишина, такая тишина, что глохнешь. Слышно, как медленно, как густо капают маслянистые капли и уходят в песок, и он становится цветным, а потом черным. И почему-то слышится дым сожженной травы.

Только теперь я почувствовал усталость и лег на землю. Ужасно душно и тошно, будто напился керосина, из ноздрей, как кровь, капает темная, маслянистая жидкость. И ничего уже не хочется, только бы это скорее прошло. Господи, хоть на этот раз пусть пройдет, пусть пощадит, а после пусть будет что будет. Неужели без этого нельзя? Не хочу больше! Не хочу! Не хочу!

Кто-то подошел ко мне и стал ватой вытирать глаза. Я чувствовал чьи-то ласковые, осторожные, теплые руки, и мне нравилось, что за мной ухаживают, как за раненым. И первое, что я увидел, были глаза, будто на меня глядело само небо.

— А вот теперь хорошо, — сказала девушка. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — прошептал я и испуганно растворился в этой синеве.

Старик, полуголый, весь залитый нефтью, медленно, устало вытирая лицо, вдруг улыбнулся:

— Ай-ай-ай, какой грязный молодой человек стоит с барышней!

Каким родным он кажется, похожим на деда, и отчего-то хочется плакать, что ты рядом с ним и что всё вытерпели вместе. И теперь всегда будем вместе. Бурая, в мазутных озерах земля, как я люблю тебя, и вас, темно-рыжие от нефти вышки, и тебя, старик!

— Ох, будем мыться в бане, — кряхтит старик, — будем вкусно кушать, будем молодец!

Мы идем. Мы идем все вместе, черные, мокрые от нефти, с темными, слипшимися волосами.

Горько и сладко пахнет нагретая зимним солнцем промысловая земля. Кланяются вокруг качалки, кланяются низко, до самой земли.

Я обернулся и взглянул на нашу вышку. Большая, нескладная, обшитая старыми ржавыми досками, по которым струилась блестящая, янтарная, красновато-зеленая на солнце нефть, — она казалась теперь мне домом, близким, добрым, теплым, и я попрощался с ней: «Завтра я снова приду». И она родственно кивнула мне в ответ.

Много-много вышек на нашем промысле, и ушли они далеко за горизонт, теряются там, в лиловой береговой дали, или взобрались на склоны пепельных щебнистых гор, на самую вершину, и маячат там под самым небом, то соберутся тесным кружком на одном месте, будто нашли там что-то очень важное и нужное для себя, то грустно рассеяны одиночками, далеко друг от друга, лишь подают друг другу руки протоптанными между ними тропинками.

И в каждой вышке своя жизнь, свой труд, свои заботы. На одной — гром и грохот: вертится ротор, дрожит земля, идет долото в глубину — что еще будет? На другой — тишина, только пыхтит где-то рядом компрессор, вверх и вниз, день и ночь, день и ночь кланяется балансир, качает глубокий насос, журчит в трубах нефть… А на третьей, заброшенной, все замерло, как в заколдованном царстве, и по углам появилась паутина, в камень затвердел кир, и лишь ветер гудит, как на старой мельнице.

И эта живая промысловая толпа вышек, и эта древняя бурая земля в черных мазутных озерах и черных жилах нефтепроводов, и равнодушное качание «богомолок», и милый крик приближающейся «кукушки», и вахта, идущая не толпой, как на заводе, а поодиночке, по протоптанным между буровыми тропинкам со всех сторон, в мазутных куртках, — все это стало теперь до боли родным и необходимым.

…Старик жил далеко на песчаной косе, у самого берега моря, под горой, в маленькой глиняной, некогда розовой хибарке, притулившейся к скале, как к спине доброго великана, и с трех сторон она была защищена от ветра, и на нее дул только ветер с моря.

День был штормовой, огромные зеленые волны ходили по пустынному морю, с пушечной пальбой обрушивались на берег, и брызги достигали хибарки, ветер гремел кровлей крыши, и серо-зеленая пена остывала на песчаном берегу.

Старик достал откуда-то из-за кирпича большой, длинный ключ, отомкнул обитые жестью ставни, за которыми оказались стеклянные двери, и мы вошли в низкую, темную, пропахшую кислым дымом комнатенку.

Старик стал молча разводить огонь в очаге, но порывы злого ветра гасили огонь. Было темно и холодно, и на губах я ощущал морскую горечь.

Но вот наконец огонь победил, старенький глиняный очаг загудел, запылал, освещая хибарку бликами веселого гулкого пламени, и старик поставил на огонь большую черную сковороду с холодной жареной рыбой.

Старик жил один, может, у него когда и была семья, была жена, и дочери, и сыновья, но теперь он одиноко встречал восходы и закаты солнца в пропахшей морем и дымом хибарке у скалы.

— Давай, сынок, есть.

Он наложил мне полную тарелку жареной рыбы, и мы сели на табуреты и стали есть. На столе лежали вилки, но старик ел рыбу руками, и я последовал его примеру.

Старик ел молча, медленно и не жадно, аккуратно вытаскивая кости из рыбы, и я тоже молчал и старался есть медленно, хотя был очень голоден и не имел терпения вытаскивать кости.

— Ты всегда приходи ко мне, — сказал старик.

— Хорошо.

— Не давай себя в обиду.

— Не дам.

— И никого не бойся.

Пока мы сидели и ели, шторм на море поутих, ветер переменился, и вдруг ощутимо запахло йодом, водорослями.

Мы вышли на берег. Небо очистилось от туч, море теперь было тихое, кроткое, перламутровое, и по нему пролегали золотистые солнечные дорожки.

И почему-то не было ни одной чайки. Улетели ли они с тучами, или почуяли рыбу в открытом море и где-то там кричали, жадные, голодные, слабым печальным плачем обиженных детей, или, может, отправились в гости к другим чайкам, на новоселье или свадьбу, — только на косе было тихо и голо. Лишь издалека, со стороны города, шел невнятный и ровный гул.

— Ты только никого и ничего на свете не бойся. — Старик неожиданно повторил слова мальчишки Магомета. — Не бойся, и все будет хорошо. — Он улыбнулся.

Пассажирский поезд остановился в степи, у одинокого белого вокзала. На темном перроне с деревянной галереей желтел старый, под звякающим жестяным колпаком дымящий фонарь, и, суматошно качаясь из стороны в сторону, гортанно галдела осаждавшая поезд толпа в косматых бараньих папахах. И непонятно было: они хотят ехать или грабить.

Толпа жарко и жадно дышала овчиной, кайманом, потом. Вдруг вблизи в толпе сверкнули чьи-то блестящие глаза, те ли, что ждали именно тебя и чем-то связаны с твоей жизнью? И ты беспокойно их ищешь, чтобы снова увидеть и, когда это нужно будет, узнать.

Вокзальная темь, и керосинная вонь, и ветер, бьющий в окна, звяканье патронов и чей-то монотонный счет: «Бир, ики, уч… один, два, три…» На вокзальной площади, окруженной низкими саманными постройками, томилась и блеяла баранта, среди которой, затертые, стояли несколько двуколых казалахов, и возницы криками сквозь блеяние баранов зазывали к себе пассажиров.

А там, за саманными постройками, за высокими чинарами, печально мигали огоньки неизвестного, чужого городка.

Я еще никогда не был в командировке. Это было в первый раз. Я ехал в подшефный район, и в своей новой, специально купленной для этой цели полевой сумке я вез брошюрку «Как выпускать в селе стенгазету» и одноактную комедию-водевиль «Ага — человек без костей» для кружка художественной самодеятельности.

Я шел пешком, сжимая в кармане ключ, держа его как финку и оглядываясь по сторонам. Я сам себя взвинчивал, оборачиваясь и почти призывая бандитов. Но было тихо. Лишь где-то вдали лаяли собаки заунывно. Городок уже спал, спал базар, спали рундуки, спал кузнец, спал цирюльник, спал писец. Чадя, горели на улицах одинокие керосиновые фонари, и в их свете — редкие тени, короткие, смутные, почти звериные.

Потом вышла луна, освещая зубчатые древние стены. У мечети на земле неподвижно сидел дервиш с голой медной грудью, а напротив, у ярко освещенного райисполкома, такой же темнолицый, очень похожий на него рабочий-выдвиженец, с белым холщовым портфелем и в сандалиях на босу ногу, спешно садился в фаэтон, и дервиш печально взглянул на него. Несколько верховых с винтовками поскакали за фаэтоном.

И надо всем — рыдающая песня зурны. Отчего она так рыдает? Тысячелетиями должен был стонать и под пытками плакать народ, чтобы из души его вырвалась эта стонущая песня.

Маленькая закопченная гостиница, окруженная стеклянной галереей, прилепилась к крепостной стене.

Ночной дежурный был по-клоунски рыж, с длинными бакенбардами и широким плоским носом, похожий на макаку.

— Есть свободный номер? — спросил я.

— А кому номер? — спросил он в свою очередь.

— Кому же как не мне, — сказал я.

— Тебе номер?

Макака вышел из-за конторки и скорбно оглядел меня с головы до ног. Мне было семнадцать лет, но у меня был вполне командировочный вид: фуражка со звездочкой и портупея.

Я выгнул грудь с портупеей.

— Тебе номер? — переспросил он, зашел за конторку и уже оттуда снова косо посмотрел на меня. — А зачем тебе номер?

— Как зачем? Переночевать.

— А-а, — сказал он.

В больших стоптанных башмаках Паташона он пошел впереди меня по длинной извилистой галерее. Иногда он останавливался, аккуратно сморкался в большой, как простыня, платок, потом продолжал свой путь по странному лабиринту.

Наконец он остановился у одной из низеньких дверей и постучал.

— Салон принимает, — откликнулся голос.

Мы вошли.

На койке лежал человек с пестрым бантиком на шее, задрав ноги в модных «джимми». Меньше всего я ожидал встретить здесь такого человека.

— За вещи, оставленные в номере, не отвечаем, — объявил макака-дежурный.

— Хорошо, — сказал я.

— Азартные игры запрещены.

— А почему вы мне это говорите? — спросил я.

— Спать в башмаках на койке нельзя, — не слушая меня, продолжал он.

— Не буду, — пообещал я.

— Спиртные напитки распивать нельзя…

— Ты ему еще скажи, что убивать в номере нельзя, — сказал «бобик» с бантиком.

— Убивать нельзя, — уныло откликнулся макака.

— А что можно? — спросил я.

— Спать можно.

— Скажи ему спасибо, — посоветовал «бобик».

Только макака закрыл дверь, «бобик» тут же стал наседать на меня. Он вытащил из-под подушки колоду карт.

— Тугрики есть?

Я не понял.

— Песеты? Купюры?

— А зачем?

— Как зачем? — он кинул карту.

Я отрицательно мотнул головой.

Тогда он вынул из кармана костяной кубик и подбросил его вверх.

— Чет-нечет?

— Не надо.

Он ухмыльнулся и вытащил из кармана пачку засаленных фотографий. Нелепо раскрашенные красавицы в длинных черных чулках и туфлях на высоких каблуках.

— Полтинник.

— Не требуется, — отверг я и это.

— Дикий народ! — сказал он и снова лег на койку.

Я собрался в чайхану ужинать.

— Влипнешь в кашу, — сказал «бобик».

— Какую кашу?

— Заваривается, — сказал он шепотом.

Я не стал его расспрашивать.

В чайхане было дымно и шумно. В углу стоял высокий, как минарет, самовар и вокруг многочисленные рябившие в глазах чайники и чашки. Хозяин в каракулевой папахе и грязном белом пиджаке, с полотенцем на руке, сердито принес горячий, желтый горшочек пети. Не спрашивая, хочу ли я, и даже не взглянув на меня, уверенным жестом, говорившим, что он лучше знает, что я хочу и что мне надо, одним взмахом опрокинул пети в глубокую тарелку и со стуком положил вынутую откуда-то из кармана оловянную ложку, крикнул:

— Кушай!

Я посмотрел на его гордый, орлиный, вычеканенный в бронзе профиль Александра Македонского, — ему больше к лицу было бы сидеть на коне и командовать легионами, чем с полотенцем на руке разносить люля и пети.

Пети дымилось на столе, и, глядя на старых молчаливых степняков, я так же, как они, медленно, с достоинством, накрошил в тарелку мелкими кусочками теплый чурек, беспощадно поперчив все это красным, похожим на корицу перцем.

Какой-то человек за соседним столом внимательно следил за мной. Взгляд его светлых холодных глаз начинал раздражать, и я отвернулся.

Он подошел ко мне и сказал:

— Выйдем.

— А зачем мне выходить?

— Выйдем, там узнаешь.

Только мы вышли под фонарь, он молча показал мне красную книжечку. Я так же молча показал ему свою командировку.

— Проверка, — сказал он и поправил кобуру под пиджаком.

— А что случилось?

— Будь начеку, бандиты! — сказал он и снова вошел в чайхану.

…Ночью была перестрелка, и по тревоге подняли весь партийный и советский актив райцентра и всех командировочных, хотя бы они и приехали по делам финансовым, дорожным или коммунальным.

Когда я пришел в колхозсоюз, там уже было много людей. Это были совсем разные люди — и пожилые, и молодые, и юноши, слесари, счетоводы, учителя, крестьяне, местные и, как и я, приезжие из рабочих шефских бригад.

Стоял гул мобилизации, особый, возбужденный говор людей, вдруг выбитых из обычного ритма работы, которым предстоит сразу же начать другую, еще неизвестную и полную неожиданностей жизнь.

С какой завистью я всегда читал в газете «Партийный календарь»: «Совещание секретарей ячеек АЛКСМ. Совещание пропагандистов ячеек АКП(б). Явка обязательна!» Ах, мне не надо было бы этого напоминать! Неужели есть такие, что не явятся?

А теперь и я один из тех, для кого явка обязательна, строго обязательна.

Кто-то из мобилизованных внимательно взглянул на меня.

— А у меня уже будет такой внук, — сказал он.

— Да? — сказал я, не зная, что в таких случаях говорят.

— И на трех войнах был.

На трех войнах! И мне стало совестно, что он был на трех, а я еще ни на одной, да когда еще придется!

Товарищи мобилизованные, заполняйте анкеты!

Мгновенно наступила тишина. Получил анкету и я. Она была очень большой, с вопросами на обеих сторонах листа, и казалась мне целой книгой. Фамилия, имя, отчество, место рождения, социальное положение. И впервые рука твердо, размашисто, по-хозяйски написала: «Рабочий».

И тут же я остановился и не знал, что писать. Дальше вопросы просто не касались моей жизни, они были про что-то другое, мне еще неизвестное, про то, что еще ждало меня или уже было давным-давно.

Я ничем не занимался до 1917 года, я не служил в царской армии и не служил в иностранных армиях и иностранном легионе, я не был ранен, и не был в плену, и не был в карательных отрядах, и не был ни у Деникина, ни у Колчака, ни у Врангеля. Я не был ни меньшевиком, ни эсером, ни бундовцем, ни мусаватистом, ни дашнаком, и не принимал участия ни в каких оппозициях, и не имел никаких выговоров, и еще никогда ниоткуда не исключался.

Я не владел иностранными языками, и не был за границей, и не знал, есть ли у меня родственники за границей (а может, и были родственники, а я не знаю и напишу неправду?). И я не имел никаких чинов и званий, и не получал никаких наград, и не был под судом, и никем не преследовался, абсолютно никем — ни охранкой, ни сигуранцей, ни дефензивой. Я ничего не мог написать, и это было обидно и непонятно. И я не знал, как быть, и спрашивал, что мне делать.

Одни говорили: ты черти черту, и все! Но другие говорили: нельзя прочерчивать черту, это не ответ, это так каждый может прочертить черту. Пиши всюду «нет».

Но были осторожные и знающие, и они говорили нельзя писать «нет», а надо определенно ответить и писать: «нет, не служил», «нет, не состоял», «нет, не имел» и те де и те пе.

И я так и поступил и написал: «нет, не служил в иностранном легионе», «нет, не состоял в оппозиции», «нет, не имею выговора», «нет, не был под судом» и те де и те пе.

Но еще хуже, еще безвыходнее было с автобиографией. Для автобиографии давали большой лист, и его надо было заполнить с обеих сторон. А у меня хватало только на несколько строк: опять — имя, отчество и фамилия, год и место рождения, соцпроисхождение… А дальше еще ничего не было.

Чтобы выйти из положения, чтобы заполнить хотя бы одну сторону листа, я стал писать автобиографию большими круглыми буквами. Но и это не помогло. Автобиография была куцая, жалкая, и на вид какая-то даже подозрительная. В нее никак нельзя было поверить.

Поверили ли в нее или не поверили, но когда на следующий день я раскрыл районную газету, там было помещено извещение:

В списке фамилий своей я не нашел. В первую минуту все фамилии слились в одну, но вдруг в какое-то мгновение я увидел ее, она, как стеклянная, вспыхнула и взорвалась в моих глазах. Это была она, она, и я вглядывался в нее, и я читал, читал и перечитывал свою фамилию до тех пор, пока она не показалась мне чужой, странной, не имеющей ко мне никакого отношения. Тогда я спрятал газету в карман, пошел по улице, и мне казалось, что встречные всё знают и, глядя на меня, думают: это его «мобилизовали»… И я стараюсь быть скромным и спокойным и опускаю глаза. Но когда я поднимал голову, то видел, что никто не обращал на меня никакого внимания. Ничего в мире не случилось, все было как всегда.

Я сел на скамейку, вытащил газету и снова взглянул, не ошибся ли я. Да, я был «нижепоименованный», моя фамилия уже существовала сама по себе, вне зависимости от меня и от того, что я чувствовал и хотел.

Я был мобилизованный.

Предстояло ехать через степь в дальнее горное село Сафюр. Конюх райколхозсоюза из рук в руки передал мне холодную ременную уздечку, сказал, кому оставить коня там, в Сафюре, и ушел не оглянувшись. А мне хотелось закричать: что же ты меня оставляешь?

Конь стоял надо мной, громадный, гривастый, крутобокий и совершенно равнодушный ко мне. Я не представлял, как взберусь на него. Я обошел его кругом, конь стоял не двигаясь, как будто меня не существовало, как будто он предназначен другому. Я потянул за уздечку, и конь нехотя, медленно и тяжело пошел за мной, взбивая пыль.

Мне казалось, что все вокруг — и глиняные дома, и чинары, и неизвестные птицы на чинарах — смотрят на меня и ждут, чем все это кончится.

Я шел по улице с независимым видом, точно это так надо мне — тянуть коня за собой, шел все дальше и дальше, и конь покорно шел за мной, уже по-родственному дыша в затылок. Это меня ободрило. Я подвел коня к высокому крылечку, взобрался на ступеньку, вставил ногу в стремя, кое-как перевалился и попал в седло. Конь вздрогнул от неожиданности, мотнул головой. Тогда я отважно дернул за уздцы и ударил каблуками в бока. Конь стоял как памятник. Со всех сторон бежали мальчишки, подошли и крестьяне. Я бил каблуками в бока и по-извозчичьи, как у нас в местечке, вопил: «Н-но! Вье!» Но конь почему-то не понимал и не хотел двигаться. Тогда я ударил его хлыстом по голове. Он взвился и захрапел. И тотчас же вокруг закричали, загалдели. А конь брыкался, пытаясь меня скинуть, кося налитым кроваво-ненавидящим глазом.

Подъехал какой-то командир в сером комсоставском плаще, ласково похлопал моего коня по шее, словно сказал ему: больше этого не будет.

Он тронул шенкелями своего коня, и тот пошел шагом, а мой покорно двинулся за ним. Я поехал, сопровождаемый говором, криками, смехом.

— Что, в первый раз? — спросил он.

— В первый, — признался я.

Узнав, что я еду в Сафюр, он хитро прищурился:

— Не женат?

— Нет, что вы!

— Ну, значит, дети плакать не будут.

Я уже знал, что в районе Сафюр появилась кулацкая банда. Но сейчас я совсем не думал об опасности. Я думал о том, как бы мне справиться с конем и проехать длинный путь к тем виднеющимся на горизонте дымчато-призрачным горам.

Я выехал в степь.

Из этих громадных, солнцем сожженных, окаменевших пространств, подымая тучи песка, летел ветер, горячий, жесткий, сухой. Он кружил низко над землей, выдирая с корнем траву, бил в лицо стеклянным песком, и песок скрипел на зубах. Конь отворачивал морду и шел как-то боком. А песчаный вихрь кружил и свистел и вдруг, забравшись в степную балку, хохотал над путником, над солнцем, еле пробивавшим песчаную пелену, хохотал над всем на свете. Шайтан!

Конь совсем меня не слушался, он просто смеялся надо мной. Я дергал поводья, лихо ударял каблуками в бока, а он, не обращая никакого внимания, шел расслабленным, ленивым шагом, размышляя о чем-то своем, печально-лошадином, изредка кося хитрым глазом: «А ты думал, я так и побегу?»

Я оставил его в покое, и тогда он ни с того ни с сего пустился трусцой и снова покосился: «Вот так я хочу, понимаешь?»

Я с силой ударил его.

«Ах, так!» — сверкнул он глазом и с места пошел в галоп, и вправо, и влево, замотал меня, как мешок. И сколько я ни натягивал поводья, как ни кричал «Тпру!», он назло в ответ подкидывал меня с такой силой, что я валился на гриву.

Неожиданно он замер, косясь на меня фиолетовым бешеным глазом: «Понял?»

Наконец я перестал с ним бороться, отпустил поводья. И тогда конь, выждав свое, пошел мирным шагом. Только иногда он без всякой причины останавливался и задумывался. Слушал ли он, как шуршал черными коробочками прошлогодний хлопок, или вспоминал свою лошадиную жизнь? Одно было ясно: я не участвовал в его думах, меня не существовало. На горизонте неподвижно стояли пепельные, конусообразные, похожие на могильные курганы холмы с редкими, черными, затерявшимися на гребнях нефтяными вышками, и казалось, я не продвигаюсь вперед ни на шаг.

Ветер на несколько минут затихал и вдруг с новой силой нес песок, или это там, вдали, повернув ко мне морды, бежали стаей рыжие джейраны? Ветер нес свистящий песок, кружил и подымал его к небу, и каждая песчинка звучала и дрожала. Змеи, саламандры, скорпионы — все попряталось в трещины земли, все исчезло.

Но не уныние я чувствовал под вой ветра, а ответную силу сопротивления. Еще долго-долго будет сопровождать в жизни этот бесприютный злобный ветер, он будет нестись наперегонки с эшелонами, он будет кружиться и выть вокруг бараков и пушечным выстрелом бить по накатам землянок…

Вокруг расстилалась степь. Мне казалось, я повис между небом и землей, где-то очень далеко стреляли, и ветер доносил крики, а может, это кричали птицы.

Что там ждет меня, в этом Сафюре, и какой он, этот Сафюр? Всегда, когда мы не знаем местности и пытаемся представить ее себе, то воображаем по звуку имени. Сафюр… Сафюр… Он казался мне зеленым, голубым, красным, как рубин, висящим на террасах в горах.

Конь так быстро нагнул голову, что я чуть не полетел на землю, едва удержавшись за гриву. Я посмотрел вниз: конь щипал зеленую траву на краю глубокого оврага. Я дал ему вволю наесться и не торопил его, и он это оценил и пошел дальше спокойным и мягким шагом.

Солнце уже было на закате. Тень коня удлинилась, я сидел на ней длинный и тощий, как Дон-Кихот на своем Россинанте.

В свете заходящего солнца вдали засверкало озеро, зазеленели деревья, появились красные крыши домов. Я жадно вглядывался в блеск далекой воды. Вдруг озеро растаяло, исчезли деревья, вокруг расстилались пески. Мне казалось, я ослеп, что-то случилось со мной или с миром. Я закрывал и открывал глаза, и все вокруг — пески и пески. Это был мираж, тот самый мираж, в который я никогда не верил, который, казалось мне, существовал только в учебнике географии: озеро, пальмы, зыбко встающие ка горизонте, и бедуин на верблюде. И я почувствовал себя тем бедуином.

Сумерки пробежали по степи, и конь заторопился. Замелькали кустарники, засвистел, ветер в ушах. Конь бежал и бежал… Без всяких усилий, как-то инстинктивно я попал в ритм его бега и слился с ним в одно. Каждым стуком копыта он говорил мне: «Вот так хорошо! Хорошо! Молодец!»

Горы приблизились, и уже видны были их старые, морщинистые склоны и лиловые залысины.

Конь спустился в русло высохшей реки, и теперь шел спотыкаясь, обходя большие валуны, непонятно как попавшие сюда, в степь. На валунах сидели раскорячившись древние птицы с голыми шеями и веще смотрели на нас. Когда мы приближались, они поднимались в воздух и, махая крыльями, кричали.

Встретился черноокий мальчик с длинным бичом, — казалось, он пас этих птиц. Я спросил, правильно ли я еду в Сафюр. Он не понял. Тогда я показал хлыстом вперед:

— Сафюр, Сафюр далеко?

Он закивал головой.

— А может, близко, близко?

Он опять закивал головой.

— С тобой, брат, не договоришься, — сказал я.

Он продолжал кивать головой.

Я тронул коня, тогда мальчик побежал рядом и что-то умоляюще залопотал. Он показывал, будто зажигает спички.

— Спички? Спички? — спросил я.

Он привычно закивал головой. Я кинул ему коробок спичек, он поймал его на лету и заулыбался. Я видел, как он тут же зажег спичку и задумчиво глядел на ее зеленоватый огонек.

Давно уже пора было появиться Сафюру. Но и намека не было на близкое жилье. Мы были одни в наступающих сумерках.

— Слушай, конь, может быть, мы с тобой заблудились?

Конь замотал головой и как бы в подтверждение своей уверенности снова пустился рысцой. Неожиданно замелькали каменные ограды виноградников, на холмах открылись инжирные рощи. Благодатная зеленая земля человечества простиралась вокруг и радовала глаз.

Темное, с одинокими огоньками селение похоже было на скопище нарытых в горе нор. Потянуло кизячным дымом. В тишине ясно отделился и прозвучал, повиснув в воздухе, крик шакала, бредущего во тьме вокруг селения. Лошадь вздрогнула, прижала уши и, привлекаемая теплым запахом жилья, перешла на рысь. Стук копыт о закаменевшую глину деревенской дороги резко прозвучал в вечернем диком сумраке.

Показалась старуха с вязанкой хвороста на спине.

— Баба, а где тут будет сельсовет? — спросил я по-русски.

Она взглянула на меня ослепшими бельмами, ничего не ответила, только ускорила шаг.

Я слез с коня и повел его за собой под уздцы. Конь шел устало, опустив голову и глядя куда-то в сторону. Наверно, и тысячу, и две тысячи лет вот так же стыли за оградами глухие глинобитные дома с плоскими крышами, с еле видными крошечными окошечками во внутренний двор, с бормотанием и бредом на глиняном полу.

Узкая деревенская улица ползла в гору, петляла, кружила, и от нее, как ручейки, сбегали вниз другие улочки, и вверху и внизу мелькали и перебегали с места на место одинокие огоньки, и когда кричал шакал, то казалось, это его глаза.

Какое это большое селение и какие в нем путаные улицы, похожие одна на другую! Или это я блуждал по одной и той же улице?

Я стучался в несколько домов, но никто не отвечал, и узкие темные окошки грустно и недоверчиво смотрели на меня. Деревня казалась вымершей. На некоторых домах висели загадочные вывески — арабская вязь. Все вывески из одних запятых, которые, однако, что-то значили и говорили.

Мелькали женщины в чадрах, призрачно и медленно движущиеся фигуры, закутанные в черное, в чувяках с загнутыми носками, печальные, как тени, неизвестно откуда появляющиеся и куда исчезающие. Я окликал их, но никто даже не оглядывался.

Горное селение уже начинало казаться мне заколдованным, когда издали донесся неясный гул. Я двинулся на этот гул и вышел к мечети. Когда я подошел ближе, я увидел странное зрелище.

У старой, выщербленной, серо-лиловой от времени каменной мечети вокруг костра стояли, опираясь на палки, маленькие старики, искривленные, как горные деревья, высокие бронзовые юноши и голопузые мальчишки. Все они слушали, о чем говорит высокий человек в защитном френче с орденом Красного Знамени на груди, привинченным, как это было принято в те времена, на красном кружке материи. Он был одним из них. У него было то же темно-шафранное лицо крестьянина, те же глаза, что у стариков и мальчиков, — черные, упрямые, пронзительные.

Он раскрыл толстую, в дорогом сафьяновом переплете конторскую книгу и стал читать по ней. Когда он кончил, толпа загудела. Человек в защитном френче о чем-то спросил, толпа ответила согласным гулом. Он вырвал первую страницу из книги и бросил ее в костер, она вспыхнула голубым огнем. Тогда он стал читать книгу дальше.

— Что тут происходит? — спросил я одного крестьянина.

Несколько человек, стоявших рядом, обернулись. Крестьянин указал на меня пальцем и что-то сказал. В это время торопливо подошел ко мне косоглазый парень в выцветшей полувоенной гимнастерке с массой значков на груди, среди которых я успел заметить и «Друга детей».

— Кто такой? — спросил он.

— А ты кто такой?

— Ты меня не спрашивай, я тебя спрашиваю. — Он выпятил грудь со значками.

— Я из города, — сказал я.

— А документы есть?

— Ну, а если есть?

— Я тебе сказал, ты меня не спрашивай, я тебя спрашиваю.

— Скажи, скажи ему, он имеет право, — заговорили вокруг.

Я вынул мандат. Косоглазый сначала внимательно поглядел на меня, а потом стал рассматривать мандат, в особенности печать. Остальные смотрели с любопытством то на него, то на бумагу, то на меня. Он поворачивал лист во все стороны, делая вид, что изучает печать и подпись. Я понял, что он не умеет читать.

— Пройдем!

Он пропустил меня вперед и пошел за мной, как конвойный, с мандатом в руках вместо револьвера. Когда мы подошли к человеку в военном френче, мой «Друг детей» что-то сказал ему на ухо и показал мандат. Тот быстро пробежал его и строго спросил:

— Кем выдан?

— Там написано, — сказал я.

— Я знаю, что написано, а ты мне отвечай.

«Друг детей» смотрел на меня как на обреченного. Я ответил на вопрос.

— А когда выдано?

Я и на это ответил.

— Молодец! — сказал военный неожиданно и, глядя на меня горячими, лихорадочными глазами, протянул руку. — Караев.

Я почувствовал твердую, жесткую крестьянскую ладонь.

— А что это за книга? — спросил я.

— Коран, — сказал он, — коран Кадыр-бека.

Оказалось, это была долговая книга знаменитого в тех местах богатея Кадыр-бека. Тут были долговые записи последних лет и еще дореволюционные, и даже, кажется, прошлого века, переданные старому Кадыр-беку, отцу нынешнего Кадыр-бека, дедами и прадедами бедняков и батраков этого села.

— Ярмамед Наджаф-кули, — вызвал Караев.

Из толпы выдвинулся щуплый старичок в конусообразной шапке с пастушьим посохом, глядя на которого трудно было поверить, что у него такое длинное имя.

— Ярмамед, а ты должен двадцать рублей, — сказал Караев, глядя в книгу.

— Лучше гляди! — закричал пастух. — Брал десять рублей.

— Смотри, Ярмамед, тут написано двадцать, — спокойно сказал Караев.

Ярмамед тупо, с несчастным лицом разглядывал страницу.

— Очки, дай ему очки, — засмеялись в толпе.

— Я брал десять, я брал десять, — чуть не плача, твердил Ярмамед.

— Ай, Ярмамед, как брать — так двадцать, а как отдавать — так десять, — сказали из толпы.

Караев с улыбкой разглядывал развеселившуюся толпу, как бы присоединяясь к ее мнению по поводу пастуха Ярмамеда. Но вдруг он стал серьезным.

— Ярмамед, а скажи, когда ты брал десять рублей?

— В прошлом году, вот сгореть моей шапке, в прошлом году вот в это самое время, когда поспевали абрикосы. И отдал их жене. Это она меня заставила: «Иди возьми десять рублей, иди возьми десять рублей».

— А ты хотел, чтобы за год они не выросли? — ехидно спросил Караев. — Долг как абрикосовая косточка: посадил в землю маленькую косточку, а выросло большое дерево, только на нем не сладкие абрикосы, а горькие проценты.

В толпе рассмеялись, а Ярмамед, ничего не понимая, все твердил:

— Я брал десять рублей, не сойти моему чувяку с места, я брал десять рублей. И отдал их жене. Это она меня послала, Сария! — зло закричал он вдруг в пространство. — Сария!

— Ну, что будем делать с Ярмамедом? — спросил Караев.

В толпе раздались крики, которые я понял как «давай, давай!».

— Смотри, Ярмамед, смотри, как горят твои долги, — сказал Караев, выдрал страницу и бросил ее в костер.

И неизвестно отчего, но пламя вспыхнуло так, будто в него плеснули бензином, и ярко осветило все еще недоумевающее, несчастное лицо Ярмамеда.

— Гюльали! — вызвал Караев.

Из толпы выкатился румяный пузан, горный колобок.

— А ты сколько должен? — спросил Караев.

— Все мои, — радостно отвечал пузан. Он уже понял, что к чему.

— Ты взял двадцать фунтов овса и должен сорок, — сказал Караев.

— А можно и сто, — так же весело отвечал пузан и подмигнул.

— Ну, что будем делать с этим ленивым Гюльали? — спросил Караев.

— Чик-чик, — ответил за всех пузан и сделал зачеркивающий жест.

В толпе засмеялись и опять закричали: «Давай, давай!»

Караев вырвал и эту страницу и кинул ее в огонь. Пузан Гюльали с удовлетворением наблюдал, как она горела.

Так Караев вызывал все новых и новых должников, и каждый раз из толпы выходил то старик, то юноша. А иногда никто не выходил, и общее молчание говорило, что этого человека уже нет на земле.

Наконец он поднял книгу над головой и сказал:

— Подходите ближе, не бойтесь. Сам аллах простит нас!

Толпа придвинулась тесно к огню. Караев бросил книгу в костер и брезгливо вытер руки о штаны. В толпе загалдели. Книга дымила и горела тяжело. Иногда страницы ее вспыхивали зеленоватым огнем. И старики, опершись на палки, кланялись и бормотали, как на молитве, а мальчики смотрели широко раскрытыми, испуганными, восторженными глазами. И когда все погасло и остался пепел, все молча разошлись.

Под капризный крик шакала я вошел в глинобитную, отгородившуюся от всего мира хижину, наполненную коврами, подушками, перинами, пряным запахом корицы и крепко заваренного чая, где шла от века своя, чужая, непонятная жизнь.

На коврах, по-турецки поджав под себя ноги, сидели старики, сухие, жилистые, в темных тяжелых папахах.

Каждый раз хлопала дверь, и входили все новые, молча садились на корточки и, сложив руки на животе, глядели и ждали.

Я ничего не мог прочесть на этих старых, прокаленных временем, отрешенных от меня самолюбивых лицах. Эти люди родились и прожили свою большую, долгую, восточную жизнь, когда меня еще не было на свете. Что я мог им сказать, чему научить? Я знал только одно твердо: жить надо иначе, жить надо так, чтобы исчезли эти дымные, глиняные, отгороженные от всего белого света, нарытые, как норы в горе, хижины, а для этого надо объединиться — один за всех, и все за одного, и все против Кадыр-бека.

И все это я с восторгом высказал им высоким, резким, срывающимся мальчишеским голосом.

Переводчик переводил мои слова глухо, картаво и, как мне казалось, витиевато. Переводил ли он то, что я сказал, или то, что ему казалось нужным, чтобы я сказал?

Старики слушали молча. Улыбались ли они, тосковали или смеялись надо мной? Они выслушали меня, потом они долго пили чай, как фокусники держа пиалы на вытянутых пальцах, прихлебывая и шумно дыша, по-беличьи цокая языком.

Потом самый старый, самый почтенный, самый длиннобородый встал, приложил руку к груди, что-то сказал хозяину. Остальные закивали бородами, и все молча встали, с достоинством, по-царски поклонились хозяину дома и ушли.

— Что они сказали? — спросил я у хозяина.

— Они сказали: умный юноша, ах какой умный юноша!

Хозяин вздохнул.

— Умный у него папа, умный у него дедушка, вся родня может гордиться таким юношей.

— А что они еще сказали?

— Нет, больше они ничего не сказали.

Хозяин снова вздохнул.

Я вышел на улицу. Лениво лаяли чужие собаки. И у самых ног, в песке, среди жесткой, высохшей травы, что-то шуршало, и кто-то за кем-то гнался, и кто-то скулил жалобно… Точно кладбищенские памятники, немы были хибары, куда ушли эти люди. Я не знал, о чем они думают, о чем сейчас говорят и что им приснится.

Когда я пришел в сельсовет, Караев чистил обрез, разложив на канцелярском столе черные блестящие части.

— Агитировал? — спросил он.

— А что там агитировать! — насмешливо сказал косоглазый «Друг детей». — Взял за уши ишака, привел в колхоз — хозяин сам прибежит.

— Сам ты ишак, и отец твой ишак, и вся родня ишаки. Нацепил значки и думаешь, что все знаешь. Снимай значки! — вдруг закричал Караев. — Долой!

Он еще долго кричал бы, но косоглазый поспешил ретироваться.

Караев собрал обрез и, прищурив глаз, посмотрел в ствол.

— С гражданской войны? — сказал я.

— А ты откуда знаешь?

— Стрелял когда-то.

— В люльке? — рассмеялся он.

— В люльке не в люльке, а стрелял.

Мы были детьми гражданской войны. Мы еще не знали, что такое деепричастие, но отличали пулемет Шоша от пулемета Люиса. Шош — тук-тук-тук! А Люис — так-так-так! И все покрывал «максим» — боп-боп-боп! В те годы я и нашел в старом сарае обрез точно такой, какой был у Караева на столе; казалось, это он и есть. Помню, я держал короткую гладкую ложу обеими руками, нацелив ствол куда-то поверх яблонь, и дрожащим пальцем — а что будет? — с силой спустил упругий курок. И синяя вспышка, потом удар в плечо и неслыханный гром, будто раскалывается мир садов и полей. Еще долго-долго после этого кричали и взбудораженно летали птицы.

— Значит, ты с люльки стреляный, — сказал Караев.

В это время прибежал мальчишка и сказал, что на болоте видели сыновей Кадыр-бека. Караев сунул мне стоявшую в углу винтовку.

— Стрелять, значит, умеешь?

Я не успел ответить, как он с обрезом в руках выскочил из дома и побежал, и я — за ним.

Мы бежали через сад, в котором росли низенькие фруктовые деревья, а потом узкой тропинкой — куда-то вниз. Винтовка казалась мне тяжелой и очень длинной, и я думал о том, что после того единственного раза никогда и не держал в руках винтовки. По дороге к нам присоединились еще несколько молодых парней с оружием и без оружия. Мы добежали до камышей и остановились.

— Тут слушай и смотри, — сказал Караев.

Я открыл затвор, в магазине тяжело лежала обойма патронов. Я закрыл затвор и почему-то успокоился. Было тихо, камыши не шевелились, слышался лишь шелест крыльев молча перелетавших уток. Меня вдруг потянуло в камыши.

Я знал, что в камышах опаснее, но пошел вперед, и было весело и азартно от чувства опасности, которого я еще никогда не испытывал, которое как бы еще не существовало для меня и не могло касаться меня, полного сил и добрых намерений. Неужели кто-то может меня убить? Зачем? За что?

Я шел вперед. Скорей бы стрелять! Чего там ждут? И хотелось крикнуть, вскинуть винтовку, выстрелить вверх. Я остановился и жадно понюхал сырой, тепло пахнущий перьями птиц воздух камышей.

Сеялся мелкий горячий южный дождик. Я постоял и прислушался к камышам. Все было тихо. «Видишь, не побоялся, пошел, и ничего не случилось», — сказал я сам себе и побрел вдоль камышей к маленькой глиняной сторожке, скорбно глядевшей на меня единственным окошком. Я подошел к сторожке и толкнул дверь.

Вдруг мелькнула чья-то тень. И вспышка. Пуля стукнулась о стену и куда-то мягко ушла. Шурша, посыпалась глина. А я стоял прижавшись к стене, словно пронзенный молнией, ее воспаленным светом. Это ведь стреляли в меня. На выстрел прибежал Караев, а за ним и другие.

— Живой?

Я ощупывал голову, грудь, руки и насмешил всех.

Ночью был ливень, и горная речка вздулась, бурлила и кипела, с грохотом несла камни, ударяла ими о сваи караван-сарая.

Я родился у тихой, с желтыми кувшинками Роси. Когда шел дождь, спокойные, кроткие капли ударяли по гладкой реке, и она была как решето. Никогда она не выходила из берегов, не бурлила и не шумела вот так. От этого возбуждающего ночного шума горной реки на душе становилось тревожно.

Меня разбудила странная музыка. Отчаянно били в бубен, и визгливо, судорожно, захлебываясь, пела зурна. Зурна звала скорее, скорее жить, дышать, торопиться сделать все, пока не поздно, потому что скоро, скоро конец света.

Я вскочил. Под самыми окнами истошно закричали: «Алла, алла!» Стекла зазвенели от близких выстрелов, горячий пыльный ветер ворвался в комнату. Прибежал косоглазый, теперь без единого значка.

— Плохо! — сказал он.

— А что случилось?

— Зачем случилось? Ничего не случилось, дорогой.

— В чем же дело?

— А ни в чем дело, только резать будут.

— Кого резать?

— Тебя резать, дорогой.

— За что? — спросил я.

— А ни за что, дорогой, — заверил он, — только резать будут, как барашка.

С улицы донесся сильный шум.

— А где Караев?

— И-и, — зашептал он.

Узкая, темная, пахнущая дымом караван-сарая улица была забита папахами, над которыми колыхались поднятые вверх ружья и сверкали клинки, которыми махали сидевшие на осликах всадники.

Под крики всей толпы вели милиционера, в галифе и чувяках на босу ногу, смуглого, худого, с завязанными за спиной руками. И верховые и пешие следовали за ним с криками, пинали его в спину, а некоторые забегали вперед и грозили ему кулаками.

Потом все стихло. Молча, толпой привидений, прошли женщины в черных чадрах. И казалось, сама смерть прошествовала по улице.

На галерее послышались гортанные возгласы, шарканье многочисленных ног. Косоглазый заметался, как раненый кролик, выскочил из комнаты.

Они вошли втроем — все коротконогие, в толстых шерстяных носках и чириках. Они дышали зноем, пылью, смешанной с запахом инжира и бараньего пота. А ружья у них были незнакомые, короткие, точно обрубленные, чужеземные, зловещие. Один из них надвинулся, душно дыша черемшой, сверкнул агатовыми зрачками.

— Зачем такой? — сказал он по-русски.

И сразу все трое загалдели, закричали, и снова я разобрал только: «Алла, алла!»

— Зачем такой? — повторил он свой вопрос, показывая кулак, поросший красным курчавым волосом, и рванул на мне портупею.

И снова те закричали: «Алла, алла!»

Они вывели меня на улицу. Только теперь, в свете солнца, я увидел, какое это было большое селение.

Встречные старались не смотреть на меня. Было ли им стыдно смотреть мне в глаза, или они боялись церберов, но они делали вид, что ничего не замечают. Я впервые понял, как это бывает, когда случится с тобой беда.

Отчего так кричат вокруг, лезут в глаза знойные, опаленные нордом рожи, перекошенные злобой?

— Гяур, — сказал кто-то.

Тощий, с острой длинной бородкой, он показался мне похожим на козла, а рядом шел маленький, тяжелый, багровый, с мордой кабана. Я стал вглядываться в лица, мне казалось, я начинаю сходить с ума: вокруг были мопсы, лисицы, попугаи.

Со мной ли это происходило или с кем другим? Я ли этот подросток в разорванной черной куртке и нахлобученной на самые глаза фуражке со звездочкой?

Меня привели к чайхане.

Прямо на улице, у чайханы, на великанской сковороде вкусно шкварились в сале потроха. Хозяин кидал потроха на тарелки сидящим на земле бандитам, и они, обжигаясь, ели, по очереди запивая из бурдюка.

Разнузданные боевые кони, запаленные, косматые, все в репьях, со сбитыми ногами, кровоточащими ранами, как звери ходили и толкались вокруг, малиновым глазом заглядывая в сковороду и вдруг, подняв кверху морду, пронзительно долго визжали, чего-то требуя от аллаха и людей.

А в чайхане было полутемно. На кошме сидел, поджав под себя ноги, жирный старик с аккуратно расчесанной шелковой, крашенной хной холеной бородой и румяными, цвета гвоздики, щеками и, причмокивая толстыми, мокрыми, неестественно красными для такого старика губами сластолюбца, маленькими глотками пил кирпичный чай.

Он мельком, нехотя поглядел на меня из-под капризных своих бровей и вдруг, заметив на фуражке звездочку, завизжал, как кошка. Крашеная борода лезла ему в рот, он выплевывал ее и кричал.

Я не понимал ни одного слова, но ясно ощущал смысл его речи: «Ах ты, шакал, гиена, так, и так, и растак, и перетак, будь прокляты твои родители и прародители, и пра-пра-пра… Как это ты не сгнил во чреве матери?» Потом он накинулся на конвойного: «Так, и так, и перетак…»

Конвойный терпеливо выслушал поток его ругательств, а потом, легонько двинув меня прикладом, сказал:

— Иди!

Мы вошли в темную комнату. Сквозь верхние цветные окна еще просвечивал алый и зеленый свет, и здесь, в углу, на подушках, сидел худенький, какой-то высушенный, шафранный старичок, весь мохнатый, дикий, заросший волосами: и в ушах, и в ноздрях, и под глазами — серые пучки. Когда он поднял руку с четками, то и на руке, на суставах были маленькие, как трава, паутинные пучки волос.

Глаза его были прикрыты, — казалось, он дремал, но рука его быстро и проворно перебирала четки.

Я так долго стоял, а он перебирал четки. Я стоял перед ним, перед тысячелетием восходов и заходов солнца в пустыне, тощий, похожий на голодающего, подросток с кимовским значком.

И хотя я ни в чем не был виноват и ничего еще не успел в жизни сделать — ни хорошего, ни плохого, ни «за», ни «против», но я был готов отвечать, я хотел отвечать, я был горд отвечать за все, что было сделано до меня, без меня, потому что это было мое, и я в это верил беспредельно, и верил, что иначе нельзя.

Откуда-то из задней двери за спиной старика появился розовый юноша. Он что-то прокричал на ухо старику, тот устало приоткрыл глаза, и я отшатнулся, увидев окровавленные дьявольские зрачки.

— Тебя спрашивают: кто ты и зачем ты здесь? — сказал юноша.

Я повернулся к старику, но юноша закричал и замахал на меня руками, чтобы я не смел вступать в непосредственное общение с богом.

Старик долго глядел на меня и наконец хрипло пробулькал несколько слов.

— Что ты тут потерял и что ты тут думаешь найти? — перевел юноша.

Не дожидаясь ответа, старик снова забулькал и долго клокотал, как горная птица, и лицо его в это время стало птичьим.

Юноша азартно переводил:

— Что, мало тебе места, где ты родился, где родился твой отец, твой дед? Что там, солнце не светит, ветры не дуют?

И вдруг старик закричал, и переводчик тоже закричал:

— Зачем лезешь в наш дом? Зачем плюешь на коран?

Я хотел возразить, но старик махнул рукой и вдруг сказал по-русски:

— Не хочу тебя видеть!

Он прикрыл глаза и заснул в своем кресле.

Конвойный еще немного обождал, а потом ткнул меня в спину прикладом. Мы снова прошли мимо крашенного хной сластолюбца, который теперь не обратил на нас никакого внимания.

Мы вошли в узкую зловонную улочку и прошли мимо длинного караван-сарая, где у врытых столбов, в прохладной глубине, жевали навьюченные ослики, провожая меня круглыми, глупыми, ничего не понимающими глазами.

Мы шли мимо медника, гулко отковывающего солнечное, яркое, красно-медное блюдо, мимо шорника, который тянул мокрые ремни и гнул хомут, мимо писца, который за маленьким столиком, не отвлекаясь, задумчиво и загадочно писал письмо.

Потом мы прошли над ущельем и вниз по каменистой тропе, мимо журчащего в расщелине гор ручья. И я все время чувствовал спиной, между лопатками, нацеленную на меня винтовку.

Вдруг конвойный сказал: «Стой!» — и показал винтовкой на башмаки: «Раздевай!» Я присел на бугор, расшнуровал ботинки и отдал их ему, а он аккуратно, по-хозяйски связал их шнурками, повесил через плечо и толкнул меня:

— Шагай!

По склонам гор бродили стада овец, лаяли собаки, высоко в небе плыли облака. Жизнь странно, не касаясь меня, продолжалась вдали, будто на полотне. И вдруг картина оборвалась. Конвойный толкнул меня в яму. Я сорвался и полетел вниз, и стало темно, — похоже, глаза залили чернилами.

Со стен попрыгали ящерицы, я почувствовал смрадное дыхание пресмыкающихся. Сначала посыпались самые маленькие, трусливые, а потом старые ящерицы — грузные и мудрые. Слышно было, как они тяжело шлепались во что-то мягкое.

Наконец стало тихо, они притаились, и я притаился. Постепенно яма наполнилась медленным шуршанием, ящерицы снова полезли наверх, где у них были какие-то свои дела. Я прервал их думы, или сон, или кормежку. Они ползли. Струился песок, и казалось, я слышал их натужное дыхание и еще видел их выпученные от напряжения тусклые глаза.

Скоро они совсем привыкли ко мне. Я шевелился, кашлял, чихал. Они не обращали на меня внимания. Прицепившись к камням, они продолжали свою непонятную, загадочную жизнь.

Я пытался вылезти из ямы. Я находил выступы, подтягивался на руках, упирался ногами в осыпающуюся землю. Вверху руки нащупывали какие-то корни, я подтягивался, как на веревках, но они вдруг лопались, и я срывался вниз. И только ящерицы, которых я задевал, отскакивали в сторону. Остальные не шевелились, остальные, как мне казалось, терпеливо наблюдали за мной. Что-то вокруг жужжало, шуршало и глядело со всех сторон. Мне казалось, я попал в старую восточную сказку, где тираны сажали своих врагов в земляные тюрьмы и там их съедали дикие звери.

Было холодно и сыро, а потом я притерпелся, и земля оказалась теплой, мягкой, ласковой. Запахло травой. И далеко наверху, как из колодца, видны были звезды в черно-аспидном небе.

…И снова свистит ветер в ушах. Снова мяч у меня в ногах, и короткими, сильными, точными, пружинистыми ударами я гоню его, и только мелькает травяное поле, мелькают чьи-то новые бутсы, чьи-то толстые, румяные коленки. Со всех сторон вопят: «Пас, пас, сюда давай!» А мяч в ногах, мяч послушный, как намагниченный, прилип к твоим бутсам. Никому не отдашь, ни за что на свете не отдашь. Никто так быстро, так резко, так прямо не погонит. Мелькают сухощавые форварды, мелькают атлетические хавбеки. Вот налетает первый бек, толстый, мускулистый, с волосатыми ногами, как все беки. Но такая сила бега, такой напор, такой рывок, что он летит вверх тормашками. И откуда-то сзади кричат: «Неправильно!»

Крик, вой, свист. Бегут со всех сторон, бегут болельщики по аутам, кричат и улюлюкают: «Жми, жми!»

А кто-то рядом прямо плачущим, задыхающимся голосом: «Пас, пас, ну, отдай!» Ну да, конечно, отдай! Сам доведи до этого места, тогда и кричи «отдай!».

Вдруг, как буря, налетел второй бек — настоящий мясник, и я — в его удушливых, мстительных объятиях. «Будешь, будешь?» — кричит мясник и давит из меня масло. Но ты извернулся и снова погнал и погнал. Вот они впереди, вот они прямо сверкнули в глаза — открытые, широкие, свободные ворота, а в них голкипер в каскетке, в гетрах до колен, как заведенная игрушка, танцует вправо-влево, вправо-влево. Танцуй, танцуй! А сзади стон: «Бей, тушуй!» И изо всей силы, со всего маху, как бы вкладывая свою жизнь в носок бутсы, удар такой, будто лопнула камера…

…Я проснулся. Ящерицы сурово глядели на меня со всех сторон. Я, наверно, беспокоил их криками, и они с молчаливым, адским терпением пресмыкающихся ждали, чем все это кончится.

— Эй, в яме!..

Я почувствовал, что кто-то больно толкает меня. Сверху в яму тыкали жердью и спрашивали:

— Эй, есть кто живой?

— Я.

— Лови! — сказали сверху и кинули веревку. Я обвязал себя узлом, а тот, наверху, вытащил меня из ямы.

В лицо ударил сухой, теплый ветер зеленой, цветущей земли.

— Замерз? — спросили меня.

Я ничего не ответил. Я не знал, кто этот человек и что ему от меня нужно.

Он тоже был в лохматой папахе, и от него пахло каймаком и еще почему-то лекарствами.

— Не бойся, — сказал человек. Он накинул мне на плечи хламиду.

Удивительное чувство охватывает тебя при виде человеческого участия! Тогда и горы, и немое небо, и деревья, и сама ночная темь, кажется, оберегают тебя, и ты сам полон добра и участия к людям.

— А кто вы такой? — спросил я.

— Придем, увидишь, кто я такой.

Ночная земля была теплой, мягкой, и приятно было идти по ней босиком.

Мы поднимались все вверх и вверх в гору, а потом, когда показались первые домики, спустились в ущелье и пошли по дну рядом с потоком, который все рокотал и рокотал, будто рассказывал, о чем ночью думают горы. Где-то вверху лопались выстрелы. Слышалось громкое ржание коней.

Меня осторожно тронули за плечо: «Обожди!» Я обо всем забыл. Я слушал и слушал глухой и глубокий голос потока, вдыхал свежесть рассеянной в воздухе воды, запах ночных горных трав, запах шелковицы. Меня снова тронули за плечо: «Пошли!»

Склоны гор все время меняли окраску: они были темно-фиолетовыми, потом стали голубыми, зелеными, и, будто овечки, тихо бродили по ним розовые утренние облака.

Я взглянул вниз, на горную реку. В смутной воде что-то ярко блестело, словно дно было выложено зеркалами.

Сонно, протяжно, хрипло, как давным-давно в детстве, кричали петухи. А в садах желтыми ожерельями свисали с деревьев удивительные цветы, и только теперь я заметил, что на елях были странные, круглые, как шарики, шишки.

Все мне тут было незнакомо. Тут кошку звали «пишик», кукушку «гугу-гушу», а про кваканье лягушек говорили «ваггилты-гурулты». И я все время думал: «Неужели это я здесь? Неужели я тот, который с „Красными бизонами“, низко пригнув голову, бежал в атаку на одуванчики, стреляя из лука и кричал: „Гип! Гип! Ура!“».

— Куда мы идем? — спросил я.

— Не бойся, — сказал он.

И вдруг мне стало страшно.

— А кто вы такой? — снова спросил я.

— Молчи.

— А кто вы все-таки такой?

— Слушай, я тебя вытащил? — спросил он.

— Да.

— А как по-твоему, кто это мог сделать?

— А откуда вы знали, что я там? — спросил я.

— Слушай, — удивился он, — кто тебя научил так много говорить?

И мы молча пошли дальше. А потом он сказал:

— Ты что, не понимаешь — у гор есть уши, у деревьев есть уши, у каждого камня есть уши?

Мы шли узкими, вонючими улочками с нависшими над головой балконами, на которых храпели люди. Вокруг лаяли собаки.

Впереди послышалась частая перестрелка. Пули цокали над самой головой.

— Где это? — спросил я.

— В сельсовете еще держатся наши, — сказал он.

Он провел меня в темный тихий белый дом. Пронзительно запахло лекарствами. Мы вошли во внутренний двор. В рассветном сумраке во дворе и на деревянной галерее, на койках и просто на полу, под бурками, как большие, упавшие с неба птицы, бредили и стонали раненые и больные.

О! Как едко все пропитано йодоформом, какие вокруг лихорадочные глаза: «Жить! Жить! Жить!» — и смотрят на нас, будто мы несем им драгоценный сосуд жизни. Как хрипло там в углу кто-то булькает, стонет: не хочет, не хочет сдаваться и в последний миг цепляется криком, словно вот зацепится за что-то высокое там, под потолком, и останется на этом свете.

— Теперь будешь больной, — сказал тот, кто привел меня. Он уже успел надеть белый халат санитара.

Он уложил меня на койку, с которой только что на носилках унесли человека.

— Куда это его унесли? — спросил я.

— Оттуда уже не принесут.

Он накрыл меня одеялом, поставил на тумбочку какие-то пузырьки с лекарствами, отошел и посмотрел издали, как все это выглядит.

Я лежал на койке у самого окна, закрытого решеткой. Густая шелковица шумела листьями и заглядывала в палату. Между листьями висели длинные кроваво-красные гроздья ягод.

И у нас на дворе росла шелковица, и когда поспевали ягоды, все мальчики ходили словно вымазанные чернилами: рот, зубы, руки — фиолетовые. Неужели это когда-то было? Неужели там все так же в пятницу пахнет свежим хлебом, и вечером зажигаются в окнах огни, и играют в лото, а весной отбивают замазку, приносят цветущую сирень в комнаты, и все так же беседуют под лампой у стола, и почтальон приносит газеты?.. И вдруг приходит письмо от меня.

Неужели, неужели все это время вот так же в саду цвели вишни, зеленела трава во дворе, бегали Лысый и Жучка, и шествовали гуси, и крякали утки, и летали голуби, и тот же потемневший от дождя и времени плетень, все те же влажные от таящего снега крыши на домах, постепенно уходящих в землю, красные, зеленые крыши, осенью покрытые желтыми листьями тополей и акаций?

Как непонятна жизнь, текущая без тебя в родных местах, и есть ли она, нет ли — не знаешь.

Я тихо лежал и слушал кашель, стоны, хрипы и крики боли.

Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. С соседней койки туманные, полные муки глаза неотрывно следили за мной.

— У тебя что болит? — сипло, сдавленно, будто кто его душил, спросил он.

Я молчал.

— Что болит? — прошипел он снова.

Я не успел ему ответить, как он откинулся на спину, тяжело, хрипло задышал и вдруг стих. Мне показалось, он умер, и стало страшно.

В широких дверях палаты появились громадные тени в бурках.

Спросили:

— Тут кто?

— Хирургические больные, — ответил санитар.

— Больные, больные, — недовольно пробурчал один из пришельцев.

Они двинулись между койками, внимательно разглядывая заросшие, серые, с открытыми глазами лица навзничь лежащих. Один прошел мимо меня и остановился. От бурки близко удушливо запахло пылью и бурьяном, и я почувствовал на себе острый, зеленым змеиным светом светящийся глаз горного разбойника. Он постоял, подумал и пошел дальше.

Ночью санитар вывел меня на порог больницы. Высокие чинары касались звездного неба, а над ними вдали спали медвежьи спины гор. У изгороди стоял под вьюком мой конь. Санитар подсадил меня на коня, дал в руку плетку.

— Ханлар зовут меня, — сказал он на прощание.

Селение промелькнуло как игрушечное, и открылось ущелье, полное тумана. Я остановился и не знал, куда ехать. Сзади послышался скрип арбы.

Я прижимаюсь к скале. Я поглаживаю коня. Я боюсь, конь меня выдаст. Арба проезжает совсем рядом. Скрип колес оглушает. Возницы не видно, — спит ли он на дне арбы, или, может быть, его совсем нет.

Арба удаляется, а я еще долго слышу в ночном горном воздухе скрип колес. Он то исчезает, почти глохнет, то вдруг приближается, он почти рядом, и я никак не могу понять, в чем дело.

Эта волшебная арба кружит меня по горам и заводит в тупик, и я натыкаюсь на каменную стену. Я веду коня под уздцы и бреду ощупью, касаясь рукой холодной скалы. Из-под ног осыпается мелкий щебень и куда-то катится вниз, все быстрее.

И вдруг горы расступились. Конь сам пошел рысью. Словно звон натянутой струны в горах, отдаленный, теперь нестрашный скрип арбы.

С деревьев падали абрикосы, и я вздрагивал. Вдруг на дороге мелькало, как сновидение, что-то серое, поднятое с лежки, на длинных ногах, с длинным туловищем, и на мгновение открывалось тайное, ночное, человеку недоступное.

И, глядя на проносящиеся мимо темные острые чинары, одинокие, сверкавшие одним красным окошком сакли, на красно-медную, всходившую над зубцами гор луну, озарившую широкую долину с таинственно светящимся чалтычным полем, вдыхая всей грудью этот влажный, приторный, пахнущий шалфеем ветер, звеневший в ушах, я чувствовал себя солдатом.

И уже казалось, что я всегда так, всю жизнь на коне, и ничего больше никогда не было и не будет, — только горы, багровый месяц, отразившийся в зеркале болотных полей, и ветер, летящий рядом с конем вперед.

Конь бежал по лунной дороге к чернеющей на горизонте дальней деревне. Сбоку летела тень коня, и было так, будто рядом бегут два коня — так гулко отдавался стук копыт о каменистую землю.

Чем светлее становилось, тем дальше отодвигались горизонт и деревня на горизонте. И конь как бы повисал в лунном воздухе. Летели мимо шуршащие травы, будто на всей земле остались лишь мы одни — я и конь. И нет ни городов, ни дорог, ни поездов, только поля, и луна, и шорох трав, и запах пожарища и беды.

Люди, где вы?

Луна исчезла в тучах, надвинувшихся из-за гор. Густой, влажный и душный зной болот, пахучая тьма окружили меня.

Конь застрял в глубокой, вязкой грязи чалтычных полей. И сразу оглушила тишина, вся наполненная звоном, высоким, чистым, ровным, и уже только потом можно было различить, как где-то стонала птица, шелестела змея, прыгала ящерица.

Конь стоял посреди поля. Цикады металлически звенели, — похоже, в каждой болотной лунке работал колокольчик.

Я сижу в седле, пригнувшись к шее коня, засыпаю и просыпаюсь. Где-то в ущелье плачет шакал, плачет, как обиженный, капризный ребенок, жалуется на свою проклятую шакалью жизнь. И вдруг вскрикивает и хохочет дурным смехом. Конь вздрагивает и отвечает протяжным ржанием. И так они перекликаются на каком-то своем, только им понятном языке, понятном с тех времен, когда конь и шакал жили вместе в лесах.

И время течет медленно.

Кажется, проходит не ночь, а целое столетие.

Но вот туман стал редеть. Я выбрался из болота. Зеленые, мягкие, бархатные горы лежали вокруг, и тутовые широколиственные деревья полны были вишнево-черных спелых ягод. Тих был еще сонный ветер в листьях платанов, прекрасны розовые ветви абрикосов, и столько было богатырской силы, свежести, прелести в этом начинающемся дне, в отдохнувших полях, с которых исчезал туман!

И в это время совсем близко из хлебов вышли красноармейцы, молодые пограничники в зеленых фуражках, с короткими драгунскими винтовками. Я кинулся к одному из них на шею и заплакал, вдыхая горький, казарменный запах гимнастерки.

— Чего он там? — грубо спросил взводный.

— Плачет, — смущенно сказал молоденький красноармеец. — Плачет.

Над горами сверкнула и разразилась разветвленная молния. И потом, когда стало темно, еще долго по горам прокатывался гром. Гремело и гремело, пока я наконец не понял, что это уже не гром, а в горах стреляют орудия.

— Берегись! — закричали из тьмы.

Я еле успел отскочить. Мимо, гремя в потемках дождя, разбрызгивая грязь, пронеслась артиллерийская упряжка, за ней вторая, третья. На конях верхом сидели бойцы в зеленых пограничных фуражках и хлестали коней. А потом неслись зарядные ящики, двигался длинный обоз с сеном.

Я повернул коня и поехал за ними.

Гулко звенели копыта коней, на зубах хрустел солончаковый песок.

Еще издали по содрогавшейся земле и холодному дыханию чувствовался гул разбушевавшейся реки. Мутная полноводная Кура, изогнув пенные гребни, бушевала в степи, и кони, храпя, косились и шарахались в сторону.

Алыча стояла по горло в воде, дул сильный ветер и гнал волну. И алыча время от времени захлебывалась и исчезала под тяжелой желтой водой.

А седой старик карагач стоял над разливом, встречая грудью ветер, и гудел всеми ветвями: не сдается, нет, не сдается, ни за что не сдается.

Пройдут сумасшедшие воды, утихнет ветер, снова зазеленеет долина, забегают фазаны и затопают в песках черепахи, встречаясь со змеями, а карагач все так же будет стоять, как Хозяин этих мест.

Было ли это все на самом деле или приснилось?

Неужели вот сейчас где-то там стынет в великой немой тиши Мугань и так же воет ветер с песком? И катит мутные желтые воды Кура, и не сгибается под ветром упрямый, упругий, крепкий старикан карагач, и я снова сам по себе, а он сам по себе.

Неужели все это было со мной? И теперь тоже я иду по шумным, пестрым, солнечным улицам, мимо дымящих в порту пароходов, а он там, карагач, над пустынной Курой, стоит крепкий, упрямый и гудит от ветра.

И я чувствую, что он передал мне часть своей силы, своего упрямства, своей веры в то, что можно все перенести и устоять.

И люди идут мимо, женщины и мужчины, старики и дети, амбалы, водоносы, — и никто не знает, что происходит в моей душе, и какие силы я чувствую, и что отныне я тоже будто карагач.