Первые капли дождя на моем лице были холодны, как сталь. Кольчуга тяжким грузом давила на плечи, спина и задница болели. Мы поднялись на рассвете, большую часть дня провели в седле, а сейчас ночь темным одеялом лежала на лесистых холмах.

Звук копыт наших лошадей был почти неслышен на сырой земле, когда мы поднимались верх по склону. Дорога была узкой, чуть шире оленьей тропы, и поэтому мы ехали друг за другом среди тесно сдвинувшихся стволов. Голые ветки задевали мои руки, иногда приходилось отводить их от лица. Облака сгущались и дождь тяжелыми молоточками застучал по моим плечам и по земле. Я вытащил из-за спины капюшон плаща и натянул его на голову.

В ту ночь нас было пятеро: бойцы, несколько лет назад давшие присягу нашему сюзерену, и верные паладины его Дома. Я хорошо знал их всех, я сражался плечом к плечу с ними больше раз, чем мог упомнить. Эти люди были со мной в великой битве при Гастингсе[1] и выжили после нее.

А я был тем, кто вел их. Я, Танкред Динан.

Был двадцать восьмое день месяца января, в год тысяча шестьдесят девятый от Рождества Господа нашего. Шла третья зима с начала вторжения: после того, как мы впервые собрались на другой стороне Узкого моря[2], сели на корабли и переправились с осенним приливом. Третья зима с тех пор, как герцог Гийом привел нашу армию к победе над клятвопреступником и узурпатором Гарольдом, сыном Годвина, при Гастингсе и был короновал в Вестминстерском соборе, как законный король всех англичан.

И вот теперь мы были в Дунхольме, намного севернее, чем когда-либо бывали в своей жизни: в Нортумбрии, последней из английских земель, которая после двух лет завоеваний по-прежнему отказывалась подчиниться норманнам.

Я бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что никто не отстал. Сразу за мной ехал Фулчер Фитц Жан, грузный и широкий в плечах. Вслед за ним Иво де Сартилли, способный языком убить быстрее, чем мечом; затем Жерар де Тилье, молчаливый и надежный. И в самом конце, почти затерявшаяся в ночном мраке высокая и стройная фигура Эдо де Ри, которого я знал дольше и доверял больше, чем любому другому из Дома сэра Роберта.

Их плечи под сырыми плащами были устало опущены. Все были вооружены копьями, но их наконечники вместо того, чтобы смотреть в небо, были опущены к земле, готовые для удара. Я отлично знал, что ни один из них не хотел оказаться здесь в эту ночь. Все они мечтали сидеть под крышей у очага с кувшином эля или вина или внизу вместе с армией участвовать в грабеже города. Как, собственно, и я.

— Танкред? — позвал Эдо.

Я медленно повернулся к нему лицом, так что все остальные рыцари остановились.

— Что? — спросил я.

— Мы ехали до наступления темноты и не видели ни одной живой души. Как долго нам еще тут бродить?

— Пока яйца не отморозим, — пробормотал Фулчер у меня за спиной.

Я проигнорировал его.

— Мы должны искать до рассвета, — ответил я.

— Они не придут, — сказал Эдо. — Нортумбрийцы трусы. Они до сих пор не воевали с нами, и не выйдут сейчас.

Да, до сих пор нортумбрийцы с нами не воевали, это, по крайней мере, было правдой. Весть о нашем вторжении летела впереди нас; к северу от Эофервика нам попадались только пустые деревни и фермы, люди вместе со скотом еще до нашего появления уходили в горы и леса. Когда накануне вечером мы достигли Дунхольма[3] и вошли в его ворота, мы нашли город нетронутым, но без единого жителя. Никого, кроме епископа и священников, оставшихся охранять реликвии святого Катберта[4]. Все горожане, как они сказали, бежали в лес.

И все же в легкости нашей победы было нечто угрожающее, что и заставило сэра Роберта отправить нас пятерых, а так же еще нескольких рыцарей, искать признаки врага поблизости от города.

— Мы едем дальше, — твердо сказал я. — Так что попрощайтесь с вашими яйцами.

По правде говоря, я не рассчитывал встретить здесь людей, когда-либо видевших норманнскую армию. Конечно, они слышали, что мы разгромили узурпатора при Гастингсе, но не могли быть свидетелями сами. Он не чувствовали мощи железного кулака, добывшего нам победу в той битве и во многих других. Но теперь мы, наконец, продемонстрировали им свою силу: новый сеньор во главе двухтысячного войска пришел взять то, что отдал ему король. Они увидели наши стяги, наших лошадей, наши кольчуги, блистающие в лучах низкого зимнего солнца, и поняли, что нет никакой надежды на восстание против нас. И потому они бежали, оставив город.

По крайней мере, так мне казалось. Но то, что я думал, значения не имело, не я принимал решения. Решающее слово было за нашим сюзереном, Робертом де Коммином, в соответствии с указом короля новым графом Нортумбрийским, уполномоченным усмирить эту вздорную провинцию. Конечно, все это было известно и Эдо и всем прочим, но они устали, как собаки, и хотели передохнуть. Мы были в дороге так долго: прошло почти две недели с тех пор, как мы оставили Лондон. Две недели верхом под дождем и снегом, в незнакомой стране, на марше через болота и холмы, которым, казалось, не будет конца.

Мы продолжили наш путь вверх по склону, пока не добрались до вершины, откуда могли осмотреть окрестности во всех направлениях: от поросших лесом холмов на севере до открытых полей на юге. Луна была закрыта облаками, и я не мог видеть почти ничего, кроме чуть освещенных макушек гор и залитых мраком долин между ними. Конечно, не было видно ни одной искры от костра или блика лунного света на наконечнике копья, ничего, что выдало бы присутствие врага. Ветер хлестал меня по щекам, дождь продолжать лить, как из ведра, хотя далеко на северо-востоке, где земля встречалась с Немецким морем[5], я видел полоску чистого неба со сверкающими звездами и надеялся, что скоро развиднеется.

Я проверил Ролло, моего коня, и, соскочив с седла, похлопал его по шее.

— Передохнем здесь ненадолго, — сказал я.

Я сунул пятку копья в мокрую землю так, чтобы наконечник указывал в небо, а под ним хлопал на ветру сырой вымпел с изображением черного ястреба — герба сэра Роберта. Я снял щит, висевший на длинном ремне у меня за спиной, и прислонил его к стволу дерева. Он нес ту же эмблему: черная птица на белом поле, распустившая когти словно для убийства.

Корма для лошадей здесь не было, поэтому я вытащил из моей седельной сумки несколько морковок и дал их Ролло. Он, не жалуясь, шел в течение всего дня, и я хотел бы предложить ему больше, но на данный момент это было все, что у меня было.

Остальные спешились молча и начали разминать затекшие ноги. Эдо задумчиво потер задницу, несомненно онемевшую после долгих часов в седле.

Тучи на востоке постепенно таяли, и скоро я мог разглядеть серебряную ленту реки Уир, огибавшую Дунхольм. На вершине узкого мыса, выступавшего на юг стояла крепость: частокол, окружающий невысокие деревянные здания и резной тенью выделяющийся на фоне серых облаков. Оба берега круто обрывались в реку, надежно защищавшую мыс с трех сторон. Тонкие струйки дыма поднимались в небо к белому диску луны.

Под крепостью лежал город. На его улицах хозяйничала сейчас наша армия: полтысячи таких же, как мы рыцарей, принесших присягу своему лорду, семьсот копейщиков и еще три сотни лучников. И конечно десятки и десятки других, кто всегда следует за армиями: оружейники, маркитанты, лекари… Их было даже слишком много: почти две тысячи человек, набивающих торбы военными трофеями, захваченными в Дунхольме в завоеванной Нортумбрии.

Пожалуй, было немалым риском отпустить войско на грабеж, когда остается шанс, что противник скрывается где-то поблизости, но правда заключалась в том, что все эти воины шли за обещанной добычей. Она имела меньшее значение для нас, рыцарей, потому что лорд хорошо платил нам, но копейщики сражались за добычу: большинство из них были взяты из имений своих господ, и военные трофеи были их единственной наградой. Для сэра Роберта запретить грабеж значило обратить их против себя, чего он не мог допустить. Среди других дворян было уже достаточно недовольных, которые считали (хотя ни один не высказывался открыто) себя долее достойными графства, и желали, чтобы часть земель Нортумбрии была передана норманнам, а не фламандцам, вроде сэра Роберта. Но большинство из них присоединились к нам в последние два года, да и были норманнами больше по присяге, чем по рождению. Сам я был родом из города Динан, что в Бретани, хотя и не появлялся там уже много лет; Фулчер был норманном, а другие приехали из Анжу и даже из Аквитании. Но в Англии это не имело значения, потому что здесь все мы были французами, связанными вместе присягой и общим языком.

Кроме того, сэр Роберт был одним из ближайших паладинов короля Гийома, отслужив ему больше десяти лет после битвы при Варавиле. Я считал странным, если не сказать больше, что нашлись засранцы, столь яростно возмущавшиеся человеком, служившим Гийому верой и правдой так долго. С другой стороны, их было немало, и я понимал, что все они озабочены лишь собственным продвижением, а не благом королевства.

— Сегодняшняя ночь похожа на ту, когда мы взяли Майен пять лет назад, — вдруг сказал Жерар. — Помнишь?

Я сражался в столь многих битвах, что большинство их них было размыто в моей памяти, но я помнил кампанию. Она затянулась до поздней осени, а, может быть, даже и до зимы. Я был уверен, потому что помнил мешки с зерном нового урожая, которые мы захватывали во время рейдов, и я помнил, как темнели и падали листья с деревьев вдоль дороги. Но, как ни странно, картины битвы за сам город не приходили на ум.

— Я помню, — ответил Эдо. — Это было в ноябре, мы тогда взяли последний город в той войне. Мятежники отступили и укрепились за стенами.

— Точно, — согласился Жерар. — Они рассчитывали на долгую осаду, но герцог Гийом знал, что они хорошо обеспечены. — Он откусил кусок от своей краюшки, потом вытер рот грязным рукавом. — А нас было четыре тысячи голодных ртов посреди разоренной долины, где даже мыши не поймать.

— Так что у нас не было выбора, кроме как атаковать, — сказал Эдо. Улыбка вспыхнула на его худом лице. — Да, я помню. Мы напали в тот же вечер и взяли город еще до того, как их господин изволил приготовиться к бою. — Он засмеялся и посмотрел на нас.

Я покачал головой; пять лет — это долгий срок. В то время мне было двадцать зим, и как у всех юнцов, голова моя была занята мыслями о славе и военной добыче. Я рвался убивать; я даже не пытался притормозить и разобраться, за что и почему воюю, просто выполнял приказ.

Фулчер рядом со мной зевнул и зябко поежился.

— Чего бы я ни дал, чтобы оказаться сейчас под боком у моей подружки.

— Я думал, ты отправил ее обратно в Лондон, — сказал я.

— Вот именно, — ответил он. Он сделал глоток из своего бурдюка. — Я сказал ей, давай оставим в покое нортумбрийцев в их никчемном захолустье. На этой земле нет ничего, кроме холмов, деревьев и овец. — Я не расслышал в его смехе веселья. — И дождя.

— Это земля короля Гийома, — напомнил я ему. — И сэра Роберта, раз он стал графом.

— Это значит, нам никогда не выбраться из этой дыры.

— Да скоро ты увидишь свою женщину, — сказал я, устав от его нытья.

— Тебе легко говорить, когда твоя Освинн ждет тебя в Дунхольме, — продолжил Иво.

— Ну, конечно, если кто-то другой о ней не позаботился уже, — добавил Эдо, ухмыляясь.

Если бы я не был таким сонным, я бы придумал, что ответить, но вместо этого я просто посмотрел на него. Я не был настолько молод или глуп, чтобы возомнить, что я люблю Освинн, или она любит меня; она была из Англии и едва ли могла сказать пару слов по-французски или по-бретонски, я же почти не говорил по-английски. Но все равно она была моей женщиной, и я молил Бога о ее безопасности. Возможно, Эдо шутил, но в такую ночь, как эта, когда вино и медовуха текли рекой, я знаю, как высоко может встать мужской член, и как трудно победителю в захваченном городе справиться со своей похотью. Для них сегодня найдется немного женщин: только те, что пришли на север с армией. Солдатские жены и подруги. Женщины вроде Освинн.

Была своего рода дикая красота в ее волосах, которые она носила распущенными, а глаза казались такими темными и манящими, что притягивали к себе взгляды мужчин, где бы она ни появилась. Не раз мне приходилось силой клинка доказывать ее добродетель. Я опасался оставлять ее одну и поэтому заплатил Эрнесту и Можэ, и еще паре парней из моего отряда, чтобы они воздержались от грабежа и охраняли дом, который я занял для нас. Оба были опытными вояками, сражались под моей командой еще при Гастингсе, и я был уверен, что найдется мало желающих бросить им вызов. И все же я с нетерпением ждал утра, когда я смогу вернуться к ней.

Я проглотил последний кусок хлеба, зашнуровал мою седельную сумку и перекинул через плечо ремень щита.

— По коням, — скомандовал я, взобрался на спину Ролло и выдернул копье из земли. — Едем дальше.

Мы продвигались по-прежнему на запад. Здесь недавно были сильные ветра, и нам несколько раз пришлось объезжать поваленные деревья. Несколько раз тропа исчезала в камнях, и нам приходилось поворачивать, чтобы найти ее снова. Мы не знали этих краев и сильно рисковали заплутать в лесу.

Но враг должен был слышать нас. Они поймут, что надо держаться подальше от дорог; скорее всего, они уходят малыми группами. Англичане могли находиться меньше, чем в ста шагах от нас, когда мы проезжали мимо.

Я чувствовал, как в груди разгорается гнев. В этом лесу мы были нужны не больше, чем собаке «здрасте», сэр Роберт послал нас только для того, чтобы показать прочим лордам, что он не теряет бдительности. И все же, если мы вернемся до рассвета без оперативных данных, мы бросим вызов его власти и подвергнем сомнению свою верность сюзерену.

Я стиснул зубы и ехал молча. Я был с Робертом с четырнадцати лет (в те времена он был немногим старше меня нынешнего) и прекрасно был знаком со щедростью лорда, который хорошо лечил верных людей от ран и хорошо награждал их серебром, оружием и даже лошадьми. Это от него я получил Ролло, на котором сейчас ехал: сильный, выносливый и надежный конь, который прошел со мной несколько компаний и множество сражений. А главное — сэр Роберт давал своим самым преданным вассалам землю, и я, как один из тех, кто вел его отряды в бой и не раз спасал его жизнь, скоро должен был получить достойную награду. Я был терпелив, как и должно, и благодарен за все, что получал от него, и за все эти годы у меня редко находилась причина для возмущения. Но сегодня я морозил задницу в мокром лесу, вместо того, чтобы пить мед с остальными лордами у очага в общем зале.

От этих мыслей меня отвлек звон церковного колокола.

— Что это? — спросил Эдо.

В ударах колокола не было никакого ритма, только беспорядочное столкновение разных звуков. Звуки летели через реку со стороны города, и я нахмурился; первой мыслью было, что какие-то счастливчики так нажрались, что полезли на колокольню. А потом звон прекратился так же внезапно, как и начался.

Я натянул поводья, и Ролло остановился. Он фыркал, его дыхание превращалось в пар в холодном воздухе. Ночь была тихая, и все, что я мог слышать, это мягкий стук дождевых капель по земле и скрип веток на ветру. И тогда звон начался снова: долгие равномерные удары, долетающие, казалось, до самых дальних холмов.

Желудок болезненно сжался. Я уже слышал раньше такой колокол.

— Надо возвращаться в город, — сказал я. Я потянул повод и, неуверенный, что меня услышали остальные, крикнул: — Возвращаемся!

Я вонзил пятки в бока Ролло. Он поднялся на дыбы, я наклонился вперед, и как только он поставил передние копыта на землю, мы взлетели вверх по склону, откуда недавно спустились. Копыта стучали, земля гудела. Я гнал его все быстрее, не оглядываясь на скачущих за мной. Вверху дождь хлестал сильнее, он просачивался сквозь кольчугу, туника и штаны прилипли к телу. По сторонам мелькали деревья, а я все смотрел на восток, за реку, пытаясь разглядеть Дунхольм, но за переплетением древесных стволов и ветвей не видел ничего.

Зов военного рога раздался над холмами, воющий звук дважды пронзил ночной воздух. Сигнал тревоги.

Внезапно земля ушла из-под ног, и я мчался вниз по склону в сторону реки. Мы приблизились к опушке; теперь все три каменных арки моста находились в поле зрения. Ветер дергал меня за плащ, он дул с севера и нес с собой ритмичный гул: такой звук могли издавать сотни копий, которыми барабанят в щиты. Звук, с которым я слишком хорошо был знаком. Впервые я услышал его при Гастингсе, когда стоял у подножия холма и смотрел вверх на тысячи англичан, выстроившихся со своими щитами и оружием вдоль гребня; каждый из них вызывал нас идти к ним и умереть на острие их копий.

Это был гром битвы, предназначенный повергнуть врага в ужас, и даже после многих лет войн и сражений, он все еще подчинял меня. Мое сердце билось в унисон с раскатами боя.

Да, лорд Роберт оказался прав, и нортумбрийцы пришли.

Мы поскакали вниз к мосту, оставив лес за спиной. Я снова посмотрел через реку в направлении города: деревянные крытые соломой дома толпой сбегались к колокольне церкви Святого Кутберта вдоль узких запутанных улочек. Оранжевый свет озарял каменный фасад, и даже отсюда я видел языки пламени среди домов. Они лизали небо, вздымали перья черного дыма и выбрасывали вверх снопы ярких искр, освещая беззвездную ночь. Я снова слышал крики, но теперь это были крики не радости, а боли и страдания. И над этими голосами, почти заглушая их, летел ритмичный и непрерывный стук.

Эдо выругался и остановился возле меня, я понял, что и сам стою на месте.

Мой лоб под шлемом покрылся потом, его капли стекали мне на глаза. Я нагнулся и вытер из подолом рубашки, а потом вытащил из-за пазухи маленький серебряный крест, который всегда висел у меня на шее.

— Иисус Христос будет щитом мне, — я поцеловал его, как всегда перед боем, и заправил обратно за ворот. Независимо от того, что ждало меня впереди, я верил в Божью защиту. — Следите за флангами, не забегать вперед и не бездельничать позади, — крикнул я своим людям. — Держитесь вместе, следуйте за мной!

Я натянул на горло и подбородок кольчужный подбородник, закрепил его ремешком, и, перекинув на руку петли моего щита, крепко сжал в ладони верхнюю крестовину.

Теперь я управлял Ролло одними ногами. Его подковы стучали по камням, когда мы ехали через мост над быстрым Уиром, по неровной улице, которая проходила под обрывом, под высокой оградой крепости. Брызги грязи взлетели, когда он со всего маху приземлился в длинную лужу, обрызгав мою кольчугу и лицо, но мне было все равно. Дома тянулись по обеим сторонам. Дождевые капли, твердые как град, хлестали по груди и щекам, но мое сердце колотилось все быстрее, и я мог думать только о том, чтобы успеть к своим.

А потом в ста шагах впереди я увидел их: множество теней, мечущихся по темным улицам, блеск копий и топоров в свете факелов, круглые щиты, длинные волосы, развевающиеся за спиной. За ними, выстроившись в линию, стояли норманны, человек десять без кольчуг и шлемов, вооруженных только копьями, и враги стремительно приближались к ним.

— Вперед! — Крикнул я своим людям и опустил копье, плотно сжимая его в руке. — За короля Гийома и Нормандию! — Белый вымпел в потоке ветра струился вдоль древка.

Мы пали на врага, как ястребы, мы сомкнули наши щиты, напав на них с тыла, прежде, чем они осознали наше присутствие. Я вонзил свое копье в спину англичанина, давая наконечнику вонзиться глубже, так как он стал падать на меня, а потом вытащил свой меч, чтобы сразиться со вторым, который успел повернуться ко мне лицом. Я вспорол лезвием ему грудь, кровь хлынула струей, но я уже мчался дальше, не оглядываясь посмотреть, убит ли он, потому что уже видел мою следующую жертву. Он кричал, стоя на моем пути, его лицо побагровело от гнева, волосы выбивались из-под шлема, а копье раскачивалось на уровне моей груди. Сейчас я тебя успокою. Он ткнул копьем вперед, и я далеко отбил его своим мечом. Он потерял равновесие, и я успел вонзить клинок ему глубоко в плечо около шеи, разрывая кожу и мышцы, ломая кости. Он мешком повалился вниз и соскользнул с моего меча. Слева от меня мелькнул топор, но я принял его тяжесть на щит, и пока его владелец изо всех сил торопился восстановить равновесия для следующей атаки, я разбил ему лицо рукоятью. Он отшатнулся, его лицо залила кровь, но тут Эдо выскочил вперед и полоснул его по горлу. Англичанин и пикнуть не успел, его глаза расширились, и он упал на колени.

Остальные, видя опасность, исходящую от нас, начали разворачиваться, но мы уже были среди них, и их ряды смешались. Битва успокаивала меня, казалось, само время замедляется перед каждым ударом, который толчком бодрости разбегался по моим венам.

— Мочи их! — Ревел я, и мой вопль услышали некоторые из пеших норманнов.

— Мочи их! — Подхватили они и двинулись стеной щитов вперед, тесня англичан к нашим клинкам.

Нельзя заметить, когда строй начинает рушиться, это случается внезапно, так произошло и на этот раз. Сжатый с тыла и фронта, враг дрогнул, и люди побежали во все стороны. Один на бегу наткнулся на мой меч и отдал Богу душу, прежде, чем упал на землю. Другой попытался поднять копье, чтобы защититься, но был слишком медлителен, и мой клинок разорвал ему горло. Еще один споткнулся на бегу и упал лицом в грязь; он изо всех сил пытался встать на ноги, когда Иво наехал на него; копыта коня втаптывали человека в землю, дробили его череп.

Нортумбрийцы бежали. Жерар и Фулчер преследовали их, но нас было мало, и я не хотел, чтобы мы потеряли друг друга, если англичане появятся снова.

— Ко мне! — Позвал я, убирая меч в ножны и пытаясь выдернуть свое копье, до сих пор торчащее из спины человека, которого я сегодня убил первым. Пришлось приложить некоторое усилие: оно вонзилось глубоко в тело, но я покачал древко, и копье наконец вышло. Наконечник и верхняя часть древка были покрыты черными пятнами, а вымпел стал розовым.

Жерар и Фулчер вернулись, чтобы присоединиться к нам, и нас стало в три раза больше. Четверо из десяти копейщиков лежали мертвыми на земле, но не было времени сожалеть о них. Я подъехал к тем, кто остался. Некоторые опирались на верхний край щита, пытаясь отдышаться; другие, пошатываясь, брели среди трупов к обочине и останавливались там поблевать. Как я и предполагал, они были сильно пьяны. Можно считать чем-то вроде чуда, что они до сих пор живы.

— Где граф Роберт? — спросил я тех, кто выглядел потрезвее, но они безучастно смотрели друг на друга.

— Мы не знаем, милорд, — сказал один из них. Его глаза были мутными, и от него разило навозом.

Я собирался поправить его, потому что я не был лордом, но видимо он разглядел мой вымпел, и легче было оставить его самому решать, кем я являюсь. Я отпустил его.

— Поднимайтесь на холм, — сказал я им. — Возвращайтесь в крепость.

Я не знал, где граф будет собирать своих людей, но восемь вусмерть пьяных копьеносцев вряд ли будут ему полезны.

Вспышка серебра мелькнула дальше по улице, и я увидел отряд вооруженных всадников — десяток, по крайней мере, а, может быть, и все двадцать — направляющихся от крепости к городской площади. Я не мог разглядеть их знамен, но некоторые были с факелами, и пламя шлейфом тянулось за ними, когда они скакали мимо.

— Идите, — снова сказал я копейщикам, а потом помахал Эдо и всем остальным следовать за мной, и мы поехали дальше.

Дорога была усеяна трупами как норманнов, так и англичан, но норманнов было больше, я мог сказать это точно, потому что их волосы, в отличие от длинноволосых и лохматых англичан, были острижены по французской моде. Здесь были трупы с копьями в груди, безрукие и безногие тела, кое-кто не досчитался голов. Один лежал вытянувшись вперед, глубоко уйдя лицом в грязь, в спине у основания шеи зияла черная рана.

Дорога сворачивала влево, вниз по северному склону, и я увидел недалеко впередиот нас отряд, за которым мы следовали; они достигли подножия колокольни и сворачивали за угол на площадь. Откуда-то к ним присоединился еще один лорд, я увидел знамя, летящее у него над головой, хотя и не узнал его: две тонких зеленых полосы на красном фоне.

— За мной, — сказал я.

Я заметил, что Иво начал отставать, и подумал, что он не должен был устать так быстро, но потом заметил, как он прижимает руку к боку над поясом, и понял, что он ранен.

— Вперед, — скомандовал я остальным троим, развернул Ролло и вернулся к Иво.

Его зубы были плотно сжаты, лицо исказила страдальческая гримаса.

— Я в порядке, — выдохнул он. — Езжай с ними.

— Дай-ка посмотреть, — сказал я, отводя его руку.

Его кольчуга была мокрой от крови, туника тоже, а в боку зияла круглая рана, где копье пробило кожу. Она казалась глубокой, но я надеялся, что кишки не повреждены.

— Возвращайся в крепость, — приказал я. — Найди лекаря.

— Ничего, — ответил он, мотая головой. — Я еще могу драться.

— Не будь дураком, — сказал я более сурово, чем думал. Нам обоим было ясно, что в следующей стычке от него будет мало пользы.

Он слабо покачал головой, но спорить не стал, просто натянул поводья, чтобы развернуться.

— Ну, мертвая! — Я дал пинка его лошади, чтобы побыстрее переставляла копыта, и он начал медленно подниматься на холм.

Я не стал ждать, чтобы полюбоваться, как он уходит, а поскакал вслед за своими парнями, которые уже исчезли за поворотом. По обе руки от меня с холма бегом спускались норманны, некоторые ошеломленные, некоторые злые и сосредоточенные, кое-кто даже верхом, хотя почти ни у кого не было кольчуг и полного комплекта оружия.

— Возвращайтесь в крепость, — кричал я им всем.

Про себя я проклинал тех дураков, которые позволили застать нас безоружными. Я подумал об Освинн и глубоко вздохнул, моля Бога сохранить ее, а так же Можэ и Эрнста в безопасности.

Ветер ударил в лицо, и земля исчезла под копытами Ролло. Справа от меня возвышалась колокольня собора, огромная и темная; колокол уже не звонил. Улица резко свернула вправо, я вылетел на рыночную площадь и врезался в толпу врагов. Площадь была забита людьми: норманны и англичане, размахивающие мечами, сталкивающиеся щитами, все смешались в беспорядке.

Лошадь кричала от боли, я видел, как ее всадник, сброшенный с седла, все еще отчаянно цеплялся за поводья, как он ударился о землю. Животное балансировало на задних ногах, рыцарь, запутавшись одной ногой в стремени, изо всех сил пинал ее, пытаясь вырваться. Он еще кричал, когда копыта опустились на его лицо.

Я искал Эдо и других, но в темноте, среди стольких людей и лошадей, не мог их разглядеть. В самом центре схватки высоко над толпой парил черный ястреб на белом знамени, и я надеялся увидеть лорда Роберта среди своих рыцарей. Поначалу казалось, что его там нет, и я почувствовал, как мое сердце сжалось, но затем он поднял голову и закричал, пронзая мечом грудь англичанина. Я увидел красные ленты, прикрепленные к его шлему, султан означал, что он является графом. С ним было десять рыцарей и очень много копейщиков, но нортумбрийцы, должно быть, признали его, потому что подтягивались к этой части площади и начали окружать их.

— За графа Роберта и короля Гийома! — Взревел я, размахивая своим вымпелом.

Один из нортумбрийцев отделился от толпы и бросился на меня с фланга, вкладывая в удар копья весь вес своего тела. Я подался вправо и принял удар на щит, отбив оружие с такой силой, что древко выскользнуло у него из рук. Я ответил прежде, чем он успел поднять копье, опустив клинок на его обнаженную голову, и он упал на землю.

Еще несколько англичан заметили происходящее и быстро развернулись ко мне лицом, они сомкнули щиты, перекрывая их, чтобы образовать стену. Они начали выравнивать копья, но их было слишком мало, поэтому я пришпорил Ролло, уповая, что он не дрогнет и не запаникует. Я поднял щит, чтобы прикрыть свой фланг, нагнулся вперед и плотно зажмурился, а затем услышал треск и стук липовых щитов по камням и понял, что прорвался. Я посмотрел на разорванный строй и на англичан, бежавших ко мне, я возвышался над ними и рубил их своим мечом: рассекал плоть сквозь кольчугу и кожу курток, расчищая проход тем, кто может следовать за мной.

— За короля Гийома! — Раздался ответный крик, и я узнал голос сэра Роберта. Я посмотрел направо, он был рядом со мной, напирая щитом на наступающих нортумбрийцев: ленты его красного султана рассыпались по спине, стиснув зубы он обрушил свой клинок вниз на край щита противника. — За Нормандию! — Крикнул он.

Враги, размахивая копьями, подходили все ближе к нам, но вдруг раздался сигнал боевого рога, и почти все они отступили, чтобы сформировать стену из щитов на противоположной стороне рыночной площади; немногие зазевавшиеся англичане остались без поддержки. Все рыцари сэра Роберта сейчас стояли вокруг него, и англичане, должно быть, сообразив, какой опасности подвергаются, в страхе бросились назад.

Я рванулся в погоню, когда Роберт крикнул:

— Держите строй!

Я оглянулся и понял, почему; под его знаменем стояло всего двадцать рыцарей, и он не мог потерять ни одного из нас. Прибывали копейщики, чтобы пополнить наши ряды; на дороге из крепости я видел множество знамен, красных, белых, синих и зеленых, а под ними людей в кольчугах и шлемах, в полном вооружении, спешивших присоединиться к нам. На короткий миг я вздохнул с облегчением, но только на миг, потому что им навстречу вверх по склону маршировали шеренги нортумбрийских воинов, и все они стучали оружием в свои щиты, все они ревели во весь голос.

— Ут! — Они рычали, как животные, как гончие ада. — Ут, ут, ут!

Дрожь пронзила мое тело, никогда со времен Гастингса я не видел столько англичан, вооруженных и готовых к бою, жаждущих нашей крови. Их были сотни и сотни под желто-фиолетовым полосатым стягом, и с каждым ударом сердца, новые десятки присоединялись к ним, смыкая щиты стеной.

Один всадник рванулся вперед из наших рядов, его подбородник не был закреплен и хлопал за плечом. Может быть, он думал, что мы все последуем за ним, или просто им овладел гнев, но он один мчался на ощетинившиеся копьями ряды противника. Он высоко поднял копье и швырнул его за линию щитов, а затем выхватил меч, готовясь встретить их стену, когда в небо взлетело копье и пронзило его горло. Его меч вывалился из рук, когда он падал с коня, и я видел, как копье вывернуло набок его шею, когда он ударился о землю.

Нортумбрийцы вопили от восторга, и их боевой клич становился все громче, быстрее.

— Ут! Ут! Ут!

Ролло беспокойно зашевелился и я погладил его шею, чтобы успокоить. Бойцы вокруг меня обменивались неопределенными взглядами.

— Держите строй! — Кричал сэр Роберт, проезжая перед нашим рядом, приветствуя других лордов, которые собирались вокруг нас со своими людьми и под своими знаменами. — Держите строй!

Я понял, что все еще сжимаю свой меч, и убрал его в ножны, оглядываясь на людей сэра Роберта в надежде увидеть знакомые лица. У графа на службе было около ста рыцарей, я не знал их всех, но увидел нескольких человек, которые, как правило, сражались в моем отряде и позвал их. Их было около десяти: Руалон, единственный бретонец, кроме меня; Хедо со сломанным носом, и еще несколько, чьи имена я сейчас не мог вспомнить. Все они выглядели усталыми, но никто, как я заметил, не был ранен.

Десять вместо тридцати. Я видел Эдо с двумя товарищами: заметив белый вымпел в соколом, они пробирались ко мне. Трое — со мной четверо — но даже так это была только половина моего отряда.

— Где остальные? — Требовательно спросил я.

Парни опустили головы и не смотрели в глаза. Я понимал, что это значит. Комок застрял в горле, но я знал, что не могу сейчас думать о подобных вещах; мы помянем их позже, когда обеспечим себе победу.

Нортумбрийцы стояли на месте, казалось они не собираются нападать, а только насмехаются над нами. Они ждали, когда мы пойдем на них, так же как мы ждали их на своей стороне площади; нас разделяло не больше пятидесяти шагов.

Сэр Роберт вернулся к нам, развязывая ремень под подбородком и снимая шлем. Его лицо потемнело после тех лет, что мы провели в Италии; его волосы не такие длинные и кудлатые, как у англичан, все-таки были подстрижены длиннее, чем у французов. В отличие от норманнов, которые гладко брили лицо, Роберт носил густую красиво подстриженную бородку, которую часто поглаживал, находясь в глубокой задумчивости. Так он делал и сейчас, оглядывая своих бойцов.

Считая тех, кто только что прибыл из крепости, я догадался, что сейчас на площади нас меньше четырехсот — слишком мало, если учесть, что в Дунхольм пришло полуторатысячное войско. Большинство из собравшихся здесь были копейщиками и всадниками, но были и лучники, которые дружно и деловито выпускали залп за залпом в сторону англичан, хотя, думал я, они зря тратят стрелы: почти все нортумбрийцы были вооружены щитами.

Сэр Роберт подъехал ко мне. Его кольчуга была забрызгана английской кровью, глаза покраснели, на щеке алела длинная царапина.

— Танкред, — позвал он.

Он протянул руку и я пожал ее.

— Я здесь, — ответил я.

— Они ждали нас, — сказал он сквозь зубы. — Как я и предполагал.

— Да, это так.

Мне хотелось разобраться, как им удалось проникнуть в город через охраняемые ворота, но было бессмысленно спрашивать об этом, когда англичане стояли в пятидесяти шагах от нас. Казалось, вся Нортумбрия поднялась, чтобы изгнать нас из Дунхольма. Я оглянулся на наше маленькое войско у подножия собора, тревога, словно дым, висела в воздухе. Мое сердце сжалось, потому что я знал: нам не на что надеяться.

— Мы должны отступить к крепости, пока еще есть возможность, — сказал я Роберту.

Он подъехал ближе и понизил голос, чтобы нас не слышали.

— Если мы отступим, мы вручим им город на тарелочке, — его голос звучал хрипло. — У нас нет припасов, чтобы выдержать осаду. Мы должны биться с ними сейчас.

— У нас нет бойцов, милорд. Отступив, мы сможем собрать силы и совершать вылазки на собственных условиях.

— Нет, — сказал Роберт, и его темные глаза впились в меня. — Они боятся нас, Танкред. Посмотри, они не хотят нападать! Мы разобьем их сегодня ночью, мы разобьем их здесь.

— Они не нападают, потому что все, что им нужно, это задержать нас здесь, — я махнул рукой в сторону переулков. — Остальные скоро прибудут сюда. — Я рассказал о нашей стычке у моста. — Они вернутся, и тогда их будет намного больше, чем сейчас. Мы окажемся в ловушке без надежды на отступление.

Он помолчал. Англичане продолжали барабанить в свои щиты, как дрессированные зайцы, некоторые из нормандских лордов поступили так же, чтобы подбодрить своих людей.

— Возьми тридцать рыцарей, — сказал он наконец. — Попробуй перехватить противника.

Он отдал приказ дюжине своих людей и начал завязывать ремешки шлема под подбородком.

Я сглотнул комок, потому что знал: если мы будем отрезаны от основных сил, нас неизбежно перебьют. Но приказ был дан, и я не мог отказаться.

— Дайте мне сорок, — крикнул я ему вслед.

Роберт посмотрел на меня. Пару мгновений он колебался, как будто не зная, что делать, но потом кивнул и дал сигнал еще десятку следовать за мной.

— Если ты не сможешь защитить мост, нам придется отступить, — сказал он.

Его губы были сжаты, глаза смотрели торжественно, он выглядел как человек, стоящий перед пропастью; за все двенадцать лет службы я никогда не видел его в таком состоянии. Этот человек вел нас при Варавиле и при Гастингсе, он умел сплотить нас, когда все казалось потерянным; его мужество ни разу не было поколеблено, его доблесть никем не была превзойдена. И все же я видел его отчаяние. Меня охватил холод.

Он ехал обратно к своим людям. Глубоко вздохнув, я поднял копье и помахал вымпелом, чтобы мой отряд видел меня. Среди них были люди всех возрастов: молодые и румяные, совсем недавно давшие присягу; и другие, которые служили графу еще до вторжения, почти мои ровесники.

— Держитесь ближе ко мне, — сказал я им. — Всегда помните, что сила удара в крепости кулака. Следите за флангами, не упускайте из виду своего товарища с левой руки.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, кто прикрывает мне спину, и был рад видеть Эдо, Филчера и Жерара, хотя никто их них не смотрел на меня; их глаза были либо закрыты либо устремлены в землю. Может быть, они обдумывали мой приказ, или воображали себе кулак, в который мы превратимся перед рядами англичан.

Я еще раз взглянул на Роберта, говорившего с краснорожим лордом, который яростно тыкал пальцем в некоторых бойцов в нашем ряду. Я сглотнул еще раз, но потом поднял голову к белому вымпелу, реявшему над головой, и все сомнения отпали. Ибо я помнил, что за двенадцать лет войн и сражений я попадал в испытания похуже этого, но проходил их. Пока мы верим в силу нашего оружия, мы непобедимы.

— За Нормандию, — закричал я.

Мое сердце стучало так же громко, как копыта Ролло, когда мы поднимались мимо церкви по кривой улице к западной части города. Там легче будет держать оборону, когда подойдет враг, потому что западный склон был круче, чем восточный. Мы миновали место нашей недавней стычки, сейчас здесь было пусто.

— Туда! — Я указал направо на улицу столь узкую, что туда с трудом могли протиснуться три человека в ряд, ограниченную с одно стороны стенами домов, а с другой — плетеным забором.

С левой стороны я мельком увидел реку — черную ленту, с заросшими камышом берегами.

Когда дома закончились, мы выехали на распаханное поле шагов тридцать в ширину и, вероятно, в два или три раза длиннее. И оттуда, с его дальнего конца, из-за домов северной окраины, к нам бежали норманны, человек десять конных и пеших. За ними с ревом, размахивая факелами и потрясая оружием, шли англичане.

Я опустил копье, сжимая его в правой руке и покрепче ухватился за петли щита левой.

— Вперед! — Крикнул я своему отряду. — За Святого Оуэна, лорда Роберта и короля Гийома!

— За короля Гийома! — Они подхватили клич, и мы помчались по полю, десятками копыт топча борозды, разбрасывая комья земли и камни. Рядом со мной колено к колену летели Эдо, Фулчер и Жерар, еще по три человека с каждого фланга, так что нас было десятеро на первой линии, ведущей атаку. Несколько бойцов справа начали вырываться вперед, и я закричал им, чтобы держали строй, хотя не мог знать, расслышали ли они меня сквозь свист ветра и грохот копыт.

Бегущих норманнов разметало с нашего пути. Враги были за нами, они волной бросились навстречу нам, но мы были уже среди них, сокрушая их щиты и головы нашими копьями, добивая копытами лошадей, когда они падали на землю. Остальная часть отряда не отставала, мы разорвали наши ряды и вынули мечи, крики умирающих наполнили воздух.

— Godemite[6], — закричал один из англичан, высоко подняв в воздух копье с алым вымпелом. — Godemite!

В отличие от остальных, шедших в бой без брони, в лучшем случае только в кожаной куртке, на нем была кольчуга. Эфес его меча был выложен золотом, и я принял его за тана — одного из английских вождей — ибо он стремился сплотить своих людей вокруг себя. Казалось, без всякой команды, они начали выстраиваться против нас, выравнивая копья. Однако, щиты были не у всех, и я видел бреши в их обороне.

Не позволяя Эдо, Жерару и прочим отвлекаться на личные поединки, рубя и рассекая противника с высоты седла, я продвигался вперед, пока тан не оказался прямо передо мной. Его зубы были стиснуты, а лицо покраснело, когда он направил острие копья в шею Ролло, но я свернул направо и отбил щитом удар, такой сильный, что меня сотрясла дрожь и я откинулся в седле. Я туго обхватил ногами бока коня, стараясь не упасть.

Он выхватил позолоченный меч и собирался атаковать снова, но тут Эдо обошел его с фланга и рубанул по незащищенному предплечью, сломав кость и отрубив руку, которая все еще сжимала рукоять меча. Человек закричал, отшатнулся, хватаясь за окровавленную культю, но при этом опустил щит и открыл голову.

Я заметил его оплошность и ударил его мечом в лицо. Его голова дернулась назад, усы окрасились кровью; наносник шлема принял на себя основную тяжесть удара и сохранил ему жизнь, правда, ненадолго. Эдо ткнул его в грудь острием клинка, вонзаясь в плоть между звеньями кольчуги. Задыхаясь, человек сделал еще шаг назад, он плотно прижимал уцелевшую руку к ране. Кровь потекла сквозь его пальцы, глаза потускнели, он шевелил губами, но слов не было; затем он рухнул.

Не успел он коснуться земли, как уже был забыт, а я продвигался вперед: отбивая удары, тесня щитом, прорубая путь через ряды врагов, пока вокруг меня не образовалось свободное пространство. Я оглянулся, чтобы проверить, что мой отряд по-прежнему со мной; большинство парней были живы, но не все. Несколько лошадей лежало на земле мертвыми, их всадники рядом с ними, и среди павших я увидел лицо моего земляка, Руалона.

Однако, у меня не было времени на размышления. Над головами противника слева от меня и ближе к реке я увидел белый щит с черным ястребом. Его владелец (кривые ноги и грудь колесом), дрался пешим, виртуозно управляясь с длинным копьем; копье несло тот же вымпел, что и мое. Он был в шлеме с поднятым подбородником, но я заметил под глазом шрам, который он получил при Гастингсе, и сразу узнал его.

— Уэйс! — Позвал я, надеясь привлечь его внимание, но за шумом мечей, колотящих по щитам и кольчугам, он не мог расслышать меня. Я поднял меч в воздух. — За мной! — Крикнул я своим людям. — За мной!

Помимо Роберта, я знал всего пару бойцов, более опытных с мечом, чем Уэйс. Он был на службе у графа даже дольше, чем я, бился в тех же сражениях, что и я, и, как я, возглавлял отряд рыцарей Дома лорда Роберта. Но сейчас с ним было всего шесть или семь человек. Трое из них были рыцари в кольчугах и шлемах. Один потерял свой щит и бился с копьем в каждой руке, другой двумя мечами. Все они были окружены плотным кольцом англичан.

— Вперед!

Нортумбрийцы бежали передо мной, и мой меч вспыхивал в свете факелов, когда я опускал его вниз, снова, и снова, и снова. Я больше не помнил, скольких я убил, я видел только тех, кто стоял передо мной, и помнил, что должен добраться до Уэйса. Он ловко нанес удар копьем под щит англичанина, ударив его в пах, но не успел тот упасть, как на его место выступил новый боец, жаждущий крови. С другого фланга норманн с двумя мечами, не слушая предупреждений своих товарищей, рванулся вперед и попытался прорвать кольцо. Он махал клинками, как мельница крыльями, осыпая щиты противника ливнем ударов, круша их, пока не пал, пораженный копьем в грудь.

Уэйс взглянул верх и увидел меня. Он крикнул что-то, но я не расслышал, да это и не имело значения, потому что враг был передо мной, и мой клинок пел от радости сражения, когда снова и снова вонзался в плоть. Это напоминало мне вечер Гастингса, когда последние из англичан еще пытались сопротивляться нам, хотя битва уже была проиграна и тот, кого они называли королем, лежал на поле мертвый. Я вспомнил, как мы преследовали их, как они бросались в ближний бой, и словно снова очутился там, подчинившись воле своего меча и жажде крови.

— За лорда Роберта! — Крикнул я. — За лорда Роберта!

Я огляделся в поисках следующей жертвы, но враги бежали обратно и присоединялись к рядам англичан, поднимавшимся вверх по склону с сомкнутыми щитами. Их было не меньше сотни, они медленно двигались вперед, выкрикивая при каждом шаге:

— Ут! Ут! Ут!

Уэйс стоял, тяжело дыша, в то время, как трое из оставшихся в живых его людей сплотились вокруг него. Его копье было сломано, обломок торчал из груди одного из нескольких нортумбрийцев, валявшихся на земле у него под ногами. Пропитанный кровью вымпел был разорван в клочья. Щурясь, он посмотрел на меня. Тот же удар, что оставил ему шрам, покалечил веко; и, хотя он видел почти так же хорошо, как раньше, открыть полностью глаз уже не мог.

— А ты не торопился, — сказал он.

Это вместо «спасибо»; впрочем, от Уэйса я ничего другого и не ожидал. Голос у него был грубый и резкий, как скрежет камня под колесом.

— Надо возвращаться, — сказал я ему. — Мы должны вернуться в крепость.

Я оглянулся на остатки моего отряда, парни смотрели на надвигающиеся ряды английских щитов. Кое-кто уже начал разворачивать коней, чтобы ехать назад.

Выхватив меч, я махнул им в сторону мыса с частоколом на гребне.

— Возвращаемся!

Несколько лошадей потеряли своих всадников и, взмахивая гривами, неслись к берегу реки подальше от поля боя. Уэйс и его люди уже ловили их, хотя те неохотно принимали нового наездника; некоторые даже вставали на дыбы и замахивались копытами на любого, кто приближался к ним.

Снова протрубил рог, и мне показалось, что звук шел со стороны собора, башню которого над крышами домов я мог видеть даже сейчас. Угли разгорались на ветру, искры летели на солому, кое-где над крышами поднимались язычки пламени. С севера тянулось длинное облако черного дыма, которое скрывало наш путь, не давало свободно дышать, но я слышал крики врагов за спиной, и знал, что останавливаться нельзя. Борозды тянулись вдоль длинной стороны поля, и я следовал вдоль них, пока не увидел дома и дорогу между ними. Ролло пошел медленнее, я знал, что он сильно устал, но я еще не мог позволить ему отдохнуть.

Пока мы двигались вверх по крутому склону в сторону крепости, я снова услышал звон мечей в переулке; мы успели увидеть, как несколько рыцарей подняли на копья пару англичан. И среди этих рыцарей я узнал квадратную физиономию Можэ: одного из двух моих людей, которых я оставил для защиты Освинн.

— Можэ! — Позвал я, пытаясь перекричать звон стали, стук копыт и крики, доносившиеся с рыночной площади.

Он оглянулся и потянул поводья лошадь, разворачиваясь ко мне.

— Танкред… — начал он.

— Где она? — Прервал я его, оглядываясь, чтобы убедиться, что я ничего не пропустил. Но мои глаза не обманывали меня. Ее здесь не было. — Где она?

Он опустил глаза.

— Прости, — сказал он. — На нас напали без предупреждения, а мы ехали обратно в крепость…

— Нет, — сказал я. Вдруг я почувствовал пустоту, словно моя душа вылетела из тела. Слова застряли в горле, дыхание с хрипом рвалось из груди. — Не может быть. — У меня перед глазами стояло ее лицо, ее распущенные черные волосы, она смотрела на меня черными глазами, проклиная на своем английском языке.

— Мне очень жаль, — повторил Можэ.

— Нет. — В это не возможно было поверить. — Она не умерла. Только не она. — Я смотрел в его глаза, желая, чтобы он разубедил меня, но видел только отражение своей вины. Он был виноват, что не спас ее. Я хотел ударить его, сбить с коня на землю, но сила словно вытекла из моих рук, и я не смог бы это сделать, даже если бы попытался.

Я услышал голос Уэйса за спиной, приказывающий отступать, зов рога со стороны площади, крики всех тех мужчин, что вызывали на бой, проклинали, умирали. Дым вокруг меня сгущался, оседал сажей на лице, выедал глаза. Искры поднимались в воздух россыпью звезд, вспыхивали на мгновение, прежде чем их такая короткая жизнь растворялась во мраке ночи.

Люди бежали мимо меня, пешие и конные, я слышал их крики, но не разбирал слов; я сидел в седле, словно замороженный. Грохот щитов приближался, и я представил себе всех этих нортумбрийцев, которые шли к нам, не имея в сердце ничего, кроме жажды убивать.

И я знал, что Можэ не виноват.

Я резко дернул поводья, Ролло взвился на дыбы, но я больше не беспокоился о нам, потому что мог думать только об одном.

— Танкред! — Крикнул Можэ, но я сделал вид, что не слышу его; я повернул вниз к дороге между домами, сжимая пятками бока Ролло, торопя его изо всех сил.

Я выхватил меч из ножен, поднял его над головой, дождался, пока дым немного рассеется, и молча помчался на англичан. Я врезался в первый ряд, прежде чем они успели сплотится и образовать стену из щитов: ревел, проклинал, призывал смерть на из головы, рубил, косил, рассекал моим клинком; в гневе я кричал без слов, кричал так, что мой голос был последним, что они слышали, прежде чем я отправлю их в адово пламя.

Мои люди последовали за мной, но мне было все равно, мной овладела безумная жажда крови, и ничто не могло меня остановить. Я тяжело опустил свой меч на спину нортумбрийца, и он упал под копыта Ролло.

Я сразу же повернулся в седле, поднимая меч для следующего удара, используя всю тяжесть оружия, чтобы обрушив его на чужой щит, повернуть лезвие и добраться до горла под подбородком.

Лошадь рядом со мной поднялась на дыбы, ее передние ноги били по воздуху, белки выпученных глаз блестели в темноте, когда англичанин глубоко вонзил копье ей в живот. Она рухнула вниз, крича от боли, ее всадника выбросило из седла. У меня перехватило дыхание в груди, когда я узнал в нем Фулчера, но я был слишком далеко, чтобы успеть к нему. Он пытался встать на ноги, когда острие копья пронзило сердце в его широкой груди.

— Фулчер! — Закричал я, и стиснул зубы, чтобы вложить все свои силы в руку, сжимающую меч.

Внизу что-то блеснуло и боль обожгла мою ногу. Я даже вцепился в шею Ролло, прежде чем ударить мечом в грудь того человека, который, призывая Бога и святых, успел ранить меня.

— Возвращайся, — сказал кто-то рядом, и я узнал голос Уэйса. Пламя сверкало на лезвии его клинка, когда он занес его над головой врага. — Вернись!

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он обращается ко мне, а не к англичанам, но вдруг жажда крови пропала, и я увидел себя посреди леса копий с одним только Уэйсом по левую руку. Я видел, как моего Жерара стащили с коня, а я сидел в седле, когда нортумбрийцы набросились на него с мечами и копьями. Тем не менее, он дрался, отбивая удары щитом, пока из рядов англичан не выступил один, выше ростом, чем остальные, и не опустил свой топор на грудь Жерара.

— Уходим, — кричал Уэйс.

Пот заливал мне лицо, смешиваясь со слезами. Мне было все равно, жить или умереть; я хотел только одного — уничтожить человека, который убил Жерара. Я бросился на него, прежде, чем он успел выдернуть топор, повернув мой меч в руке рукоятью вниз и держа его, словно кинжал. Его глаза расширились, когда он увидел меня; он бросил топор и нырнул в сторону, но был слишком высок и медлителен, я нанес ему удар в спину с такой силой, что лезвие застряло в позвоночнике и я не мог вытащить его, как ни дергал. Рукоять была скользкой от крови врагов и от моего собственного пота, я чувствовал, как скользит моя ладонь, как тяжесть мертвого тела тянет меч за собой. Я изо всех сил цеплялся за навершие, но пальцы уже хватали воздух, а потом я увидел, как рукоять повернулась и сверкнула в свете множества факелов, прежде чем ударилась о землю, и меня настиг страх.

В меня ткнули копьем справа, я откинулся в седле, но и левый фланг ощетинился стальными жалами; ряды англичан казались бесконечными. Я вцепился в шею Ролло, отбивая удары щитом. Темные тени домов надвигались на меня.

— За мной, — сказал Уэйс, прикрывая меня с фланга. — Быстрее, гони коня!

Его меч сверкал, враги падали перед ним, и мы ехали вперед, вперед, вперед.

Мы снова выбрались на главную улицу, но теперь путь к крепости был закрыт, огненные реки стекались со всех сторон к площади, англичане спешили добить тех немногих, кто еще остался. Везде лежали трупы, рытвины в земле были заполнены черной кровью. Над нами за частоколом, который короновал вершину мыса, горел общий зал; длинные языки пламени корчились в небе, сплетались друг с другом, быстро перекидываясь на соломенные крыши под сильным северным ветром.

— Нам нужно найти лорда Роберта, — я тяжело дышал, вытирая лицо рукой, словно это могло каким-либо образом развеять страшную картину поражения. Новый всплеск боли пронзил ногу, и я закусил губу. — Нужно найти Эдо.

— Не сейчас, — сказал Уэйс, он вырвал поводья у меня из рук, и потянул Ролло прочь, в сторону реки и моста.

Я оглянулся на город, на орды англичан, которые гнались за последними норманнами, все еще пытающимися сражаться. Я слышал крики, звон стали, победный рев врага и оглушительный гром битвы. Столб дыма поднялся передо мной, закрывая обзор, и я наконец повернулся к Уэйсу, который мчался вниз к реке. Копыта глухо стучали по камням, когда мы ехали по мосту над холодными черными водами.

— Вперед, — сказал я Ролло.

Крики по прежнему звучали в моих ушах, но я не оглядывался назад, следя только за тем, как мой конь переставляет усталые ноги, когда мы продвигались среди деревьев. Дождь снова начал плеваться на нас, его капли становились все тяжелее и постепенно шум города стал исчезать за шумом дождя.

— Ох, — прошептал я про себя. Вода стекала с наносника шлема за пазуху, просачивалась сквозь кольчугу и тунику, и тьма скрыла нас, когда мы молча ехали вглубь ночного леса.

Мы не собирались останавливаться до рассвета. Подлесок был плотным, холмы крутыми, а путь предательским, но тем не менее, мы ехали вперед. Чем больше миль останется между нами и нашими врагами, тем лучше. Я не знал, могут ли они отправить всадников на поиски беглецов, и не имел желания узнать.

Все небо было затянуто тучами; ни единого проблеска луны или звезд. Дождь все шел и шел, капли отскакивали от моего шлема. Одежда под кольчугой промокла насквозь, туника, рубашка и штаны липли к коже, пропитанные водой и потом. Мои колени горели, а каждый порыв ветра казался ударом копья в спину. Плащ уже не мог защитить меня от холода, он висел у меня на плечах тяжелой мокрой тряпкой, залитой кровью англичан, а кое-где, возможно, и моей собственной — я не мог определить, да и не пытался. Ничего не имело значения, война была проиграна, и Освинн была мертва.

Если бы только я не оставил ее. Я должен был взять ее с собой, тогда она была бы в безопасности. Уезжая, я даже не оглянулся на нее. Но разве я мог знать, что уезжая, обрекаю ее на смерть?

Я не знал, продолжал говорить я про себя, снова и снова вдалбливая эти слова себе в голову. Я не мог знать.

Я чувствовал слезы в горле, но пытался их сдержать. Я должен был оставить ее на юге. Вместо этого я притащил ее в это захолустье и не смог защитить, как не смог спасти Фулчера и Жерара. Я знал этих двоих на протяжении стольких лет, мы столько испытаний прошли вместе, и на поле боя, и далеко от него.

Я закрыл глаза. Жерар, Фулчер, Освинн — все они умерли. И я погубил их своей глупостью.

Я сглотнул, вытирая глаза рукой, смахивая влагу, которая скопилась на ресницах. Я спрашивал себя, что случилось с Эдо и Можэ, с Иво и Хедо, со всеми остальными моими бойцами, и молился, чтобы они тоже смогли уйти, чтобы они и лорд Роберт были в безопасности.

Ролло подо мной едва шел: каждый шаг казался медленнее, каждый вздох труднее предыдущего. Я знал, каково ему сейчас. Мои собственные глаза болели от дыма, руки и ноги отяжелели, но я знал, что мы должны идти вперед. Несколько раз я слышал в дали военный рог, его призыв был долгим и хриплым в темной ночи, но я не мог сказать, наш это сигнал или вражеский. Все, что я мог делать, это пришпоривать Ролло, понуждая его двигаться дальше.

Впереди сквозь деревья пробирался Уэйс. В темноте трудно было не потерять оленью тропу, она исчезала в камнях, затем появлялась снова, часто казалось, что мы движемся назад. Мы держались в стороне от большой дороги, и это давало надежду, что, если враг выслал погоню, у него мало шансов догнать нас. Но я не был уверен, едем ли мы в правильном направлении; лес выглядел одинаково, в какую бы сторону я ни поворачивался. Мы оба знали, что раньше ветер дул с севера, и потому мы, насколько могли, держались к нему спиной, пробираясь на юг в направлении Эофервика.

Были ли другие, кому удалось вырваться из Дунхольма, встретим ли мы их? Город Эофервик мы отбили у англичан прошлым летом, и с тех пор он находился под рукой Гийома Мале, одного из самых могущественных лордов Нормандии и ближайшего соратника короля. Но до него было, вероятно, три дня пути, или больше, ведь мы держались в стороне от главной дороги и не знали страны. Ехать по старой римской дороге, даже если бы мы нашли ее, было бы слишком опасно, хотя, конечно, быстрее.

Мы шли по ней на марше, армия почти в две тысячи человек под командованием лорда Роберта. Я подумал, что осталось от этой армии сейчас?

Вскоре мы вышли на поляну, где некогда стоял огромный дуб, теперь он был повален, вероятно, став жертвой недавних ветров. С одного конца его раскидистые ветви рассыпались широко по земле. С другой его корни, забитые грязью, свисали над глубокой ямой, где они были вырваны из земли.

Откуда-то издалека раздался крик, и я замер, в результате чего Ролло остановился. Я повернулся в седле, напрягся и попытался нащупать рукоять моего меча, пока не вспомнил, что его нет. Голос пришел справа, но я никого не видел среди деревьев. Я взглянул на Уэйса, но он, казалось, ничего не слышал, потому что по-прежнему ехал вперед.

— Уэйс, — тихо позвал я.

Он остановил лошадь. Его глаза нетерпеливо сверкнули, но у Уэйса редко хватало терпения для любого. Его челюсти были сжаты, подбородник отвязан и висел рядом с капюшоном.

— Что? — спросил он.

— Я что-то слышал, — сказал я, указывая направление, откуда донесся звук.

Его лицо стало суровым, когда он всматривался сквозь деревья. Вокруг нас дождь стучал по подстилке из хвои и опавших листьев. Теперь все было тихо.

— Ты ошибся, — сказал он и снова пришпорил своего коня.

Но в этот миг снова послышался голос, вернее, два, они переговаривались, произнося слова, которых я не понимал, но звучали как английские. Они были близко, пара сотен шагов или даже меньше, звук не далеко разносится по лесу. А если они шли по нашему следу?

Уэйс посмотрел на меня через плечо, несомненно думая о том же.

— Идем, — сказал он и направился к другой стороне поляны. Наша тропа здесь сворачивала к востоку, обратно к реке Уир, но голоса звучали с запада, из сердца леса.

Я ударил Ролло по бокам и двинулся вперед быстрой рысью. Я похлопал его по шее. Он много поработал в эту ночь, но отдыхать было еще рано.

Мы покинули поляну, пробираясь между деревьями. Слой листьев и хвои покрывавший землю, заглушал стук копыт наших лошадей. Ветки все чаще царапали мою раненую ногу. Я вздрагивал от боли, но не хотел думать о ней, пока мы продолжали идти.

Я снова услышал те же голоса за спиной, смеющиеся, перекликающиеся друг с другом. Я оглянулся через плечо, почти ничего не видя в темноте, но потом разглядел упавший дуб и рядом с ним темные фигуры всадников на лошадях. Всего трое.

Я затаил дыхание, глядя на них, боясь любого звука, который выдаст нас. Они спешились и продолжали болтать, расхаживая по поляне. Один из них начал петь, остальные присоединились, затем они стали танцевать, раскачиваясь, как пьяные.

— Sige! — Кричали они почти в один голос, я не мог понять, обращаются ли они к нам или нет. — Godussigeforgeaf!

Уэйс ушел довольно далеко вперед, и я ударил коня по бокам, чтобы нагнать его. Сухие ветки хрустели под копытами Ролло, и я мог только молиться, чтобы они не услышали нас, но смех и пение продолжались, и я принял это за добрый знак. Когда мы достигли вершины холма, крики начали стихать, и когда я оглянулся в следующий раз, их уже не было слышно.

В эту ночь мы больше не ощущали присутствия врага, и я возблагодарил за это Бога. Несколько раз нам казалось, что мы слышим какие-то звуки, но, скорее всего, это было дикое животное или ветер в сосновых ветвях, потому что мы не видели ничего.

Некоторое время мы продолжали идти на запад, пока не решили, что удалились от англичан на достаточное расстояние, чтобы чувствовать себя в безопасности. Тогда мы еще раз свернули к югу, или, по крайней меру, к тому направлению, что мы принимали за юг. Ориентироваться становилось все труднее; ветер слабел, ночь стояла беззвездная, мы могли только молиться и надеяться на лучшее.

Вскоре мы еще раз вышли к берегу реки, которая должна была быть Уиром. Быстрые и черные, как смола, воды кувыркались и пенились на острых камнях, которые казались мне зубами какого-то огромного зверя. Здесь у нас не было шанса перейти реку вброд, и не оставалось ничего другого, кроме как продолжать идти верх по течению, придерживаясь деревьев, чтобы нас не заметили с противоположного берега.

Первый мост лежал в руинах, от него осталось только два каменных пирса; другой мы нашли в лучшем состоянии, но противоположный берег выходил на луга, а мы даже в темноте предпочитали оставаться под защитой леса. Прошло не меньше часа, а, возможно, и больше, когда мы наконец наткнулись на мост, по которому можно было переправиться на другой берег. На другой стороне лес начинался прямо от моста, и, казалось, он был даже гуще, если это вообще было возможно. Берег круто поднимался верх, тропа была скользкой от грязи и сыпучих камней, и нам пришлось спешиться и вести коней в поводу.

Я плелся за Уэйсом, моя нога болела все больше и больше с каждым шагом. Но я знал, что если остановлюсь отдохнуть, не смогу двинуться дальше, поэтому я заставлял себя переставлять ноги, стараясь только переносить большую часть веса с раненой ноги на здоровую. Ролло кротко шел за мной, низко опустив голову. Я старался полностью сконцентрироваться на том, чтобы ставить ноги одну впереди другой, но вскоре стал отставать.

— Не останавливайся, — Уэйс обернулся ко мне. Он был шагах в двадцати впереди меня, уже близко к вершине. — Мы должны идти дальше.

— Это моя нога, — ответил я, морщась, так как боль пронзила рану, словно раскаленный прут.

Он оставил свою лошадь и спустился ко мне, стараясь опираться на корни и камни, торчащие из земли.

— Я не понял, — пробормотал он, когда подошел ко мне. — Все так плохо?

— Не знаю, — сказал я, качая головой. — Меня ранили в бою. Все было не так плохо, пока мы ехали.

Он опустился на колени, чтобы осмотреть мою ногу, и я следил за выражением его лица, хотя оно ничего не выражало.

— Трудно понять, — сказал он. — Но останавливаться здесь нельзя. Надо пройти еще немного, и тогда мы снова сможем ехать.

Он положил мне руку на спину и подпер плечом, поддерживая, пока я хромал вверх по склону. Пока я старался отдышаться, он вернулся вниз за Ролло. Я ждал, глядя вверх в небеса, где уже начали редеть облака. Дождь стихал, теперь он просто моросил, нудно и уныло.

Вскоре, однако, мы снова были в седле. Несмотря на то, сколько мы уже прошли, мы не могли позволить себе остановиться, и час за часом ехали сквозь тьму. Я уже начал думать, что эта ночь никогда не закончится, но небо наконец начало светлеть, и когда первые лучи солнца показались над горизонтом, мы уже были на вершине хребта на окраине леса. Дальше на юг простиралась открытая местность, широкая и плоская, насколько хватало глаз, горизонт терялся в легкой дымке. Столб дыма поднимался с подворья, казавшегося маленькой черной точкой на равнине: единственный признак жизни.

— Мы должны отдохнуть здесь, — сказал я. — отсюда мы увидим любого, кто приблизится к нам.

— Только с юга, — угрюмо ответил Уэйс. — Меня больше беспокоят те, что с севера.

Но у нас не было выбора, да и лошади выбились из сил: всю ночь после боя они шли через лес, и не смогли бы идти дальше, как бы нам этого ни хотелось. Я видел смертельную усталость в глазах Уэйса, как отражение моей собственной.

Невдалеке я слышал журчание небольшого ручья, и мы повели к нему наших коней. Мы расседлали их и дали напиться перед тем, как привязать поводья в березе, где для них было достаточно травы, хотя, если они чувствовали себя так же, как я, они не смогли бы есть.

Я прилег на мягкую землю, стараясь не замечать боли. Порыв ветра прошелестел ветвями над моей головой, я вздрогнул и натянул повыше плащ, хотя он сейчас не мог защитить от холода. Еще позавчера вечером я спал в своей палатке с Освинн, чувствуя тепло ее рук и нежность прикосновения, и все было так, как и должно быть.

Снова налетел ветер. Я закрыл глаза, и когда передо мной опять встало ее лицо, из глаз наконец потекли слезы. Мое дыхание перешло во всхлипы, в сердце стучала тупая боль, мой разум был полон мыслями о ней, и я снова повторил себе: я не мог знать.

Но ничего не помогало, потому что она умерла, и я убил ее.

Я незаметно заснул, но, вероятно ненадолго, потому что солнце еще не поднялось в зенит, когда я снова открыл глаза, почти ослепленный яркостью дня. В деревьях надо мной щебетали птицы, издалека слышалось блеянье овец. Туман растаял, и теперь долина была похожа на зелено-коричневое лоскутное одеяло. Мои глаза воспалились, виски сжимала ноющая боль. Мгновение я лежал неподвижно, не зная, где нахожусь, пока осознание реальности вдруг не вернулось ко мне.

Я моргнул и попытался сесть, но сразу пожалел об этом, потому что пульсирующая боль пронзила ногу, и тихо выругался вслух. Хотя здесь некому было меня услышать. Уэйса не было видно, но рядом со мной лежал его щит. Ястреб сэра Роберта выглядел так, словно видал дни и получше, его пересекали несколько длинных глубоких царапин, он нуждался в перекраске. Тем не менее, он был в лучшем состоянии, чем мой собственный: его верхний край был расколот, кожаные полосы по краю сорваны напрочь, деревянные доски покрыты трещинами. Он отслужил свое.

Лошадь Уэйса была на месте, значит, он не мог уйти далеко. Я смотрел на животное, а оно на меня, его круглые бока блестели там, где на них падал солнечный свет, приникавший сквозь ветви. Рядом с ним Ролло спал на боку.

Я пошевелился, пытась лечь поудобнее. Я был по-прежнему одет в кольчугу и шоссы[7], хотя и снял шлем. Спать в броне никогда не было удовольствием, но я не хотел остаться без защиты, если враг подойдет к нам незаметно.

Боль продолжала пульсировать в ноге, даже хуже, чем несколько часов назад. Я нагнулся посмотреть, и увидел то, что пропустил раньше: удар пришелся вдоль кольчужного чулка и разорвал планки, защищающие голень и штанину, теперь окрашенную в темно-красный цвет. Моя кожа под ними была вспорота, рана длиной почти в локоть начиналась выше лодыжки и заканчивалась под коленом. Я слегка коснулся ее, морщась от чувствительности воспаленной плоти. Мои пальцы окрасились кровью. Рана не выглядела глубокой — конец копья рассек кожу и верхних слой мышцы — но все же она требовала внимания.

Я услышал за спиной звон кольчуги и обернулся, чтобы увидеть Уэйса, выходящего из леса с кожаным бурдюком в руке.

— Как спалось? — Сказал он.

Он выглядел так, словно не отдыхал вообще: серое лицо и глаза, красные, как у кролика.

— Ты сам-то поспал?

Он покачал головой и бросил мне бурдюк, он был тяжелее, чем я ожидал.

— Один из нас должен был сторожить, — объяснил он. — Ты, похоже, нуждался в отдыхе больше, чем я.

Я вынул пробку и поднял горлышко к губам. Вода была ледяной, я чуть не подавился; она текла по подбородку и капала на плащ и кольчугу, но мне было все равно. Я пил впервые за сутки и делал большие глотки.

Я протянул бурдюк Уэйсу, но он покачал головой, поэтому я отложил воду в сторону и начал снимать шоссы. Они крепились к поясу кожаной петлей, и я отстегнул ее, прежде чем развязать шнурки. Сделав это, я закатал подштанники до колена и плеснул на рану воды, сдерживая внезапный стон. В юности я несколько лет провел в монастыре, где лекарь объяснил мне важность сохранения раны в чистоте.

Это был тихий старик с неровной бахромой белых волос вокруг тонзуры и грустными глазами, которые видели много такого, о чем он никогда не упоминал. Из всех монахов там он был одним из немногих, которые учили чему-то полезному, и его наставления прочно засели у меня в голове. Они не раз спасали мне жизнь на протяжении многих лет.

Я вытер наполовину засохшую кровь вдоль всего пореза, открыв малиновую рану в полногтя шириной.

Уэйс сочувственно вздохнул:

— Выглядит не очень хорошо.

— Болит, но не так страшно, как выглядит, — сказал я, хотя не был уверен в правоте своих слов. — Я сглотнул и сменил тему. — Как думаешь, где мы?

— Незадолго до рассвета мы прошли деревню, — ответил он, все еще глядя на рану. — Если это был Алклит, то это значит, что мы недалеко от старой дороги.

Алклит был одним из местечек, которые мы проходили на марше; его имя мы узнали, когда наши разведчики захватили одну из семей, пытавшихся бежать. Они были последними, кто покинул свой дом; большинство остальных уже ушли в леса. Сейчас мне вспомнились слезы женщины и молчание ее мужа. Я помнил даже широко открытые, непонимающие глаза их детей, слишком испуганных, чтобы даже кричать. Но как только они ответили на наши вопросы, сэр Роберт приказал дать им лошадей и припасы, чтобы они могли ехать вперед и рассказать соотечественникам о численности и мощи нашей армии. Вероятно, он надеялся, что они решат сдаться без боя. Мы и не догадывались, что они уже сидят в засаде, как стая волков, готовая наброситься на добычу. Никто из нас не догадывался.

Уэйс задумчиво посмотрел на поля.

— Хотя я не узнаю это место.

— Я тоже.

Я вытащил кинжал из ножен и начал срезать полоску с подола плаща. Шерсть была толстой, но клинок был острым, так что скоро у меня было достаточно ткани, чтобы обвязать ногу и попытаться закрыть рану. Это все, что я мог сделать, по крайней мере, до возвращения в Эофервик. И хорошо, что у нас были лошади, потому что я не смог бы долго идти, не бередя рану.

— Попробую поспать, если не возражаешь, — сказал Уэйс.

— Я посторожу, — ответил я, пока он ходил вокруг, проверяя землю ногами и отыскивая место посуше.

Потом он лег, отвернувшись от солнца, и укрылся плащом, как одеялом. В следующий раз, когда я посмотрел в его сторону, он крепко спал.

Я все утро просидел, откинувшись спиной на ствол березы. Усталость не покидала меня, но даже, если бы я не был на посту, я не смог бы заснуть. Ветер затих, ветки над моей головой были неподвижны. Начали собираться облака, их тени скользили по земле.

Звон конской сбруи из глубины леса заставил меня сесть. Я взглянул на Уэйса, он все еще спал. Я толкнул его, он открыл глаза, его рука метнулась к ножнам, нащупывая рукоять меча.

— Кто-то едет, — сказал я.

Он посмотрел на меня, его глаза налились кровью, пока сознание наконец не пришло, тогда он с трудом поднялся на ноги.

— Где?

Я встал слишком поспешно: огонь пронзил ногу, я покачнулся, но сумел устоять на ногах и указал вверх на тропу. Судя по звуку, всадник был один, хотя я не был уверен. Наши лошади были в двадцати шагах, отсюда их нельзя было разглядеть. Мы могли бы оседлать их прежде, чем на нас нападут, но нас сразу заметят, если мы попытаемся бежать.

Я наполовину бежал, наполовину хромал вслед за Уэйсом, направляясь к лошадям, которые уже проснулись и, казалось, не чувствовали ничего подозрительного. Мы добрались до них как раз вовремя, когда я услышал стук копыт и увидел всадника. Он был один и медленно пробирался между деревьями.

Между нами лежал большой ствол поваленного дерева, и мы спрятались за ним. Если всадник не посмотрит в нашу сторону, он не заметит лошадей, и мы будем в безопасности. Но потом я подумал, а если он уже заметил? Нас было двое против одного, и при условии, что за ним не едут его друзья, у нас был шанс выиграть, если дело дойдет до драки.

Высокий человек с длинными руками и ногами, в коричневом плаще, обернутом вокруг опущенных плеч, в шлеме, закрывающем голову. Солнечный свет прорвался сквозь облака, Уэйс присел, скрываясь в тени, но в этот миг я увидел лицо всадника и меня охватил порыв радости.

— Это Эдо, — сказал я Уэйсу, а затем, стоя, замахал руками и позвал. — Эдо!

Всадник остановился. Он посмотрел вокруг, отвел от лица ветку и увидел меня. Его волосы были в грязи, худое лицо исцарапано, глаза покраснели от усталости, но в остальном вид вполне боевой.

— Танкред? — спросил он, будто не очень веря глазам. Он, смеясь, скатился с седла, раскинул руки и обнял меня, как брат. — Ты живой.

— Мы живые, — сказал я и указал на Уэйса, стоящего недалеко позади меня.

— Уэйс! — Воскликнул Эдо.

— Рад видеть тебя, — сказал Уэйс, улыбаясь.

— И я тебя, — ответил Эдо, и мне показалось, что я увидел влагу в его глазах. — Вот уж не думал, что увижу вас снова, после всего, что случилось…

Он не успел закончить, как слезы начали переливаться через край.

— А что с остальными? — спросил я, оглядываясь в поисках нашего отряда. — С тобой есть кто-нибудь? Можэ, Иво, Хедо?

Он покачал головой.

— Я не знаю, — ответил он, — не знаю.

— А лорд Роберт? — Сказал Уэйс. — Что с лордом Робертом?

Эдо посмотрел на него, а потом на меня, приоткрыв рот. Под глазами у него лежали темные тени. Облако закрыло солнце, с севера подул ветер и я слышал, как вокруг нас задрожали деревья.

— Лорд Роберт… — сказал он. Его дрожащий голос казался далеким и слабым, как будто уже не принадлежал ему. — Лорд Роберт мертв.

Я смотрел на Эдо, не понимая, что он говорит. Это не могло быть правдой. Всего несколько часов назад я был с Робертом на площади Дунхольма. Я говорил с ним. Я пожал ему руку.

Образы кружились в моей голове. Мне казалось, я застрял в кошмарном сне, я пытался проснуться и не мог.

Сначала Освинн, теперь лорд Роберт. Человек, которому я служил половину жизни, мой единственный господин с юности. Я вспомнил тот взгляд, невысказанное отчаяние на его лице, когда он посылал меня с площади в город. И я снова увидел его глаза, пустые и потерянные, как будто ему уже было известно, что надвигается поражение и его собственный конец уже близок.

Мне бы хотелось что-то сказать, но слова застряли в горле, да и все они были бы ложью сейчас. У меня пересохло во рту, воздуха в груди не осталось. Я чувствовал, как сел на землю, хотя не посылал такого приказа своему телу. Я ожидал слез, но, странно, они не шли, я не мог вызвать их. Я просто онемел, как отсиженная нога. Этого всего было слишком много для одного дня.

Я поклялся всю свою жизнь отдать службе у лорда Роберта. Я дал торжественную клятву защищать его своим мечом и щитом. Я еще помнил то весеннее утро в Комминесе много лет назад, тихое и ясное, с цветущими яблонями в саду и теплым ветром, напоенным запахами земли. В то утро я принес ему присягу, и он принял меня, как незадолго до этого Эдо и Уэйса, одним из своих рыцарей в свой личный отряд, в ближайший круг своих паладинов. И теперь, когда присяга была нарушена, клятва, которую я дал ему была попрана. Я не был рядом с ним, чтобы защитить его, и теперь лорд Роберт был мертв.

Уэйс обхватил голову руками, его лицо покраснело, а плечи вздрагивали; Эдо сидел на камне, молча глядя в землю. Я не мог вспомнить, видел ли я их когда-нибудь в таком отчаянии.

— Как это произошло? — спросил я.

— Какое это имеет значение? — Сказал Уэйс, и гнев сверкнул в его глазах сквозь слезы.

— Я хочу знать, — ответил я.

Эдо вытер лицо рукой.

— Я видел издали, — он вздохнул. — Вы помните, когда я отстал от вас?

Я помнил. На самом деле, последний раз я видел его, когда пробивался к тану с позолоченным мечом. Потом все смешалось у меня в голове. Я уже не помнил, кто был со мной, когда мы пришли на помощь Уэйсу и когда мы отступали обратно к площади.

— Я не знал, где вы были, — продолжал Эдо, — но я слышал, как рога с площади сыграли отступление и видел, как наши знамена двинулись к крепости. Англичане штурмовали холм, бои шли на каждой улице. Я присоединился к другому отряду, чтобы воссоединиться с армией, но врагов было слишком много, и мы могли только попытаться сдержать их. — Он снова опустил голову и закрыл глаза. — Я посмотрел на крепость и увидел, что знамя с ястребом теснят назад. Англичане прорвались в ворота. Они окружили лорда Роберта около общего зала. Он отступил внутрь, больше было некуда…

Он закрыл лицо руками, и я видел, как он дрожит.

— Что? — спросил я.

Он взглянул на Уэйса, потом на меня глазами, полными ужаса.

— Тогда они стали бросать факелы. Здание загорелось так быстро, он бы не успел выскочить. — Он снова склонил голову. — После этого я побежал. Наших убивали повсюду, англичане победили. Больше не за что было драться.

Я вспомнил, что тоже видел общий зал в огне, пламя над соломенной крышей, густой и черный дым. В тот момент я не думал о лорде Роберте. Но Эдо был ближе к нему, он видел, как все произошло, и все же был бессилен спасти нашего господина.

Я не знаю, сколько мы еще оставались там. Больше ничего не было сказано, мы сидели, опустив головы, предаваясь нашей скорби. Облака над нами сгущались и темнели. Похоже, опять собирался дождь.

— Давайте, — в конце концов Уэйс первым поднялся на ноги, — давайте уберемся с дороги.

Мы отвели Едо с его конем туда, где привязали своих лошадей. Я велел ему идти вперед и изо всех сил тащился за ним. После сна нога разболелась еще сильнее, скоро я уже не смогу идти.

— Ты ранен, — Эдо заметил, как я хромаю. Он посмотрел на мою ногу, на мои окровавленные штаны и грубую повязку.

— Ничего, — сказал я, морщась. — Продержусь до Эофервика.

В его глазах мелькнуло сомнение, но он ничего не сказал. Мы устроились за поваленным деревом поближе к нашим лошадям. Эдо нашел в своей сумке немного сыра и мокрого хлеба, и мы разделили его на троих. Это была наша единственная пища. Когда мы закончили, Уэйс сказал:

— Мы должны прятаться днем и ехать ночью. Если нас все еще преследуют, так меньше шансов попасться им на глаза.

Я кивнул в знак согласия. Если повезет, мы будем в Эофервике через несколько ночей. Я мог только надеяться, что моя рана не воспалится за это время.

Потом каждый из нас дежурил по очереди, пока остальные спали. Так как я успел поспать утром, я предложил караулить первым, Эдо и Уэйс не возражали. Мои глаза слипались, но я боялся их закрыть, зная какие кошмары могут прийти ко мне во сне.

Я вспоминал тот день, когда встретил лорда Роберта; он тогда был в моих нынешних годах, а я был четырнадцатилетним пацаном. За несколько дней до того я сбежал из монастыря, и путешествовал, не зная местности, одинокий, свободный и голодный. Все, что я знал, это то, что я ни за что не вернусь обратно.

Я помнил, было жаркое лето, хотя июнь только начался. Я не ел больше суток, и мой желудок, казалось, прилип к хребту. Я держался леса, где мог, там я, по крайней мере, был защищен от жары; к вечеру я вышел на берег извилистой реки, позже я узнал, что она называется Коснонис и разделяет Бретань и Нормандию. Между берегом и опушкой леса стояло несколько палаток, горел костер, около полудюжины мужчин упражнялись со щитами и мечами, ловко наскакивая друг на друга, нанося и отражая удары.

Их клинки ярко вспыхивали на солнце, сталь звенела, когда они сталкивались. Я присел за кустом и некоторое время просто пялился на них, позабыв про пустой желудок. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Это было похоже на танец: каждый шаг, каждое движение было тщательно выверено и в то же время казалось совершенно естественным.

В конце концов, голод взял верх надо мной, и я подумал, раз все эти люди собираются переночевать здесь, у них найдется что пожевать. Под прикрытием деревьев я обошел их лагерь с тыла. Здесь у костра было больше мужчин, они передавали друг другу хлеб и говорили на языке, который я принял за французский, который в то время едва понимал. Все они были бородатые и с длинными волосами; за время жизни в монастыре я так привык к бритым подбородкам и макушкам, что их внешность порядком смутила меня. Один из них был одет в кольчугу, отполированную и блестящую, и носил на пальцах серебряные кольца.

Должно быть, он их господин, подумал я. Он держал щит на коленях, используя его как стол, за которым едят. На его белом поле был нарисован черный ястреб.

Если бы я немного поразмыслил, я бы понял, что передо мной воины. Но в этот момент мой живот вконец взбунтовался от запаха жареного мяса, что плыл по воздуху. Осторожно, чтобы не споткнуться или не наступить на сухую ветку, я стал подкрадываться ближе. Одна палатка стояла немного в стороне от лагеря, и я наметил ее своей целью.

Ближе к реке несколько парней бегали друг за другом с деревянными мечами и плетеными щитами. Они казались моими ровесниками, или чуть старше — из моих кустов было не очень хорошо видно. Один долговязый пытался драться с двумя сразу. Я не опасался их, они казались слишком увлеченными своим занятием, чтобы заметить меня. Почти вприсядку, вертя головой по сторонам, чтобы убедиться, что ни один из мужчин у костра не видит меня, я под прикрытием кустов пробрался к палатке. Она была сшита из нескольких шкур, натянутых на деревянные опоры, и была, вероятно достаточно просторной, чтобы вместить двух человек. Клапан с кожаными ремнями прикрывал вход, но они не были завязаны, поэтому я беспрепятственно юркнул внутрь.

Первое, что поразило меня: здесь было жарко, а во-вторых, очень темно. Пока мои глаза привыкали к темноте, я шарил в поисках того, что можно было съесть или выпить. На траве были расстелены льняные одеяла, свернутая туника заменяла подушку. Под туникой лежал мешочек с несколькими монетами. Я положил в свой кошель две из них, думая, что они могут мне пригодиться в дальнейшем, а потом увидел в углу кожаную флягу. Не долго думая, я выдернул пробку и сделал большой глоток, а потом закашлялся, разбрызгивая алые капли. Вместо воды я напился вина, и более крепкого, чем я когда-либо пробовал.

Я поспешно заткнул флягу пробкой и поставил обратно, надеясь, что не наделал много шума. Больше здесь ничего полезного не было. Я должен был проверить следующую палатку. Я повернулся, чтобы выйти, но в этот миг закрылки были отброшены в сторону и вечерний свет ворвался внутрь. Передо мной стояла темная фигура. Солнце находилось прямо за его спиной, ослепляя меня своим блеском, и я прикрыл глаза ладонью. Это был тот высокий парень, которого я видел у реки.

— Ты кто? — Сказал он по-французски, сузив глаза.

Волосы у него были темные и коротко остриженные, как у меня. Взгляд острый, губы тонкие. Я все еще стоял на четвереньках. Я смотрел на него, боясь издать хоть один звук. В голове билась одна мысль: что эти люди сделают со мной?

— Фолкард! — Мальчишка быстро посмотрел в сторону, я догадался, что он зовет мужчин от костра. — К тебе тут вор в гости пришел…

Он не успел закончить, потому что я, поднимаясь на ноги, как бык, боднул его головой в живот. Он согнулся, и я, путаясь в тряпках под ногами, устремился под защиту леса, когда внезапно почувствовал, как меня схватили за тунику, а потом за ногу. Я услышал треск ткани и начал валиться вперед. Воздух с хрипом вышибло из моей груди, когда я ударился о землю. Я изо всех сил пытался освободиться и размахивал ногой, чтобы пнуть его, но он держался, а потом заполз на меня, уперся одной рукой мне в ключицу, а другу высоко занес для удара.

Я увидел надвигающийся кулак и повернул голову в сторону. Его рука скользнула по моему лицу, и я почувствовал, как его костяшки проехали по краю челюсти. Он откинулся назад, готовясь нанести второй удар, но я вскочил, обхватил его за пояс и попытался повалить. Он успел заехать мне в ухо, за что я от все души припечатал ему кулаком в нос. Он отшатнулся, прижав руку к лицу. Густая и темная кровь сочилась сквозь его пальцы.

Я никогда никого не бил раньше, тем более до крови. Я смотрел на него, не зная, что теперь делать. Сердце билось быстро, но волнение уже начало проходить. Потом я услышал голоса и посмотрел вверх. Ко мне бежали мужчины, некоторые с мечами. Я знал, что у них ноги длиннее, чем у меня, и сбежать я уже не успею. Я стоял в своей разорванной тунике, когда они подошли и начали расходиться, окружая меня.

— Ты, — сказал тот, которого я принял за господина. — Как тебя зовут, парень?

Его голос был низким, а лицо суровым. Он был не так уж высок, но что-то в его манере держаться вызывало уважение.

— Мня зовут Танкред, — ответил я взволнованно.

Слова не шли с языка. Мое имя было французским, его дала мне мать, но я почти не говорил на ее языке. Некоторые братья в монастыре знали французский, но предпочитали говорить на бретонском или латыни: этими языками я владел в совершенстве.

— Откуда ты?

— Из Динана, — ответил я.

Я оглянулся на остальных мужчин. У всех на боку висели ножны, большинство было одето в кожаные курткаи, хотя у некоторых были кольчуги, как у господина. Все они были разного роста: одни короткие и приземистые, стоявшие со сложенными на груди руками; другие тощие и длинноногие, с пронзительными взглядами, которых я старался избегать.

— Есть у тебя семья, отец или мать?

Я повернулся к нему лицом, качая головой. Моя мать умерла при родах моей младшей сестры. Немного позже мой отец последовал за ней, подравшись с другими мужчинами. Наследовать было почти что нечего: остался ветхий домишко и полоска земли за пределами Динана. После смерти отца меня забрал к себе дядя, его старший брат. Но ему надо было кормить собственных сыновей, так что я был всего лишь лишним ртом. И, так как он не мог оставить меня, я был отправлен в монастырь, где и жил до прошлой недели.

Лорд приподнял густую бровь, но дальше спрашивать не стал, только посмотрел без всякого выражения.

— Ты хорошо сражался, — сказал он, махнув рукой в сторону парня с разбитым носом. — Я тренировал Эдо больше года, а ты уложил его двумя ударами.

Я искоса взглянул на Эдо, который стоял согнувшись, щупая нос и тихо ругаясь. Он потер лицо грязным рукавом, размазав по щекам красные усы. На меня он смотреть не желал.

— Сколько тебе лет? — спросил лорд.

— Это мое четырнадцатое лето, — ответил я, пытаясь понять, чем его могла заинтересовать моя семья, мой возраст и моя персона в целом.

— Хватит уже этих вопросов, — сказал один из мужчин. Он был, пожалуй, самым низкорослым из них, что должно было компенсироваться необыкновенно длинным подбородком и выпученными глазами. — Он залез в мою палатку. Он вор и должен быть наказан.

— Ты что-нибудь украл, Танкред? — спросил лорд.

— Я был голоден, — ответил я, опуская голову. — Я искал только еду и что-нибудь выпить. — Тогда я вспомнил про монеты и медленно достал их из сумки, держа в открытой ладони. — И это, — добавил я.

Кто-то вздохнул:

— Да, это кража.

— Ах ты, сукин сын, — заявил коротышка. Его лицо пошло красными пятнами. Он схватил меня за запястье и выхватил серебро у меня из руки.

— Терпение, Фолкард, — предупредил его господин.

— Я должен перерезать тебе горло, маленький ублюдок, — пообещал Фолкард. Я дернулся, потому что его свободная рука потянулась к ножнам, второй рукой он продолжал крепко держать меня.

— Никто никому ничего не перережет, — спокойно сказал лорд. — Тем более, этому мальчику.

Фолкард рыкнул на меня, обнажив два ряда пожелтевших и неровных зубов, но отступил на шаг назад.

— Тогда что мы с ним будем делать? — спросил он.

Лорд задумчиво погладил бороду, потом медленно приблизился, его кольчуга позвякивала при каждом шаге.

— Ты никогда раньше не пользовался ножом? — Кажется, он был уверен в ответе. — Для борьбы, я имею ввиду, не для еды, — добавил он строго, видя, что я уже приоткрыл рот.

— Нет, господин, — сказал я.

Он отстегнул с пояса ножны. Они были длиной с мое предплечье, или чуть больше. Он протянул их мне.

— Возьми это.

Раздался ропот недовольства, может быть, или просто удивления. Я не обратил на него никакого внимания; я держал ножны обеими руками, чувствуя их вес, поворачивая и рассматривая. Они были окованы тонкими медными пластинками, солнце блестело на гранях.

Я вопросительно поднял глаза на господина. Он хочет подарить их мне, или это часть какой-то проверки?

Он кивнул и указал на рукоять. Я обхватил ее пальцами и вытащил нож. Он вышел легко и гладко. Даже для меня, никогда не знавшего оружия, он казался красивым. Лезвие было таким тонким, не толще листа пергамента, а сталь отполирована так ясно, что я видел в ней свое отражение.

— Он твой, Танкред, если ты захочешь присоединиться ко мне, — сказал господин. — Он протянул руку. — Меня зовут Роберт де Коммин.

В тот вечер, летом у реки, я впервые услышал это имя. На следующий день, в год одна тысяча пятьдесят седьмой я впервые покинул Бретань. Ибо, как я узнал позже, лорд Роберт недавно принес присягу молодому Гийому, герцогу Нормандии, с которым связал нашу судьбу.

Конечно, я и знать не мог, что десять лет спустя буду служить все тому же господину, и что наш жизненный путь приведет нас в Англию. В то время я мог думать только об одном: мне предложили возможность проститься с прежней жизнью, и я получил шанс создать себя заново. Я почти ничего не знал о тех мужчинах, и чем они занимались, но я видел, что они если не богаты, то, как минимум, живут в достатке. И помимо всего прочего, мне некуда было идти.

Но была еще одна причина: бой с Эдо разбудил во мне нечто неожиданное, новые острые ощущения, природы которых я не понимал, но страстно жаждал. Теперь я наблюдал вокруг себя людей, живущим за счет своего меча, и чем дольше я путешествовал с ними и лордом Робертом, тем больше я стремился стать одним из них. Я был глупым и самонадеянным мальчишкой, никогда до сих пор не видевшим меча, не говоря уже о том, чтобы владеть им, но, как и все молодые люди, я быстро приспосабливался. Видения ратной доблести и военных трофеев постепенно заполняли мою голову, такова была жизнь, о которой я мечтал.

Оперевшись локтем на щит, я вытащил из ножен свой нож, тот самый, который я получил от лорда Роберта много лет назад. Несколько месяцев назад я заказал для него новые ножны, лезвие стало уже, и уже не входило в ножны так легко и мягко, как надо, так часто точили все эти годы. Тем не менее, все эти годы он верно служил мне.

С севера пришел мелкий дождик, больше похожий на туман. Эдо рядом со мной заерзал под плащом, бормоча слова, которых я не мог разобрать. На некоторое время после нашей первой встречи мы стали непримиримыми соперниками, и не удивительно, потому что одно дело, быть избитым в драке, а совсем другое, получить в нос от необученного мальца на год младше. Но где-то через месяц он смягчился, и постепенно мы стали верными друганами.

Когда зелень того лета превратилась в золото, мы вернулись в замок нашего лорда Коммин во Фландрии. Там я и встретил Уэйса, который был одним из старших оруженосцев лорда Роберта. Тогда он уже был таким же упертым и неуступчивым, как сейчас, нетерпимым к тем, кого он считал менее способными, чем он сам, да еще и свято уверенным в собственном превосходстве надо мной, потому что был на целый год старше. Сначала он, как и Эдо, относился ко мне с недоверием, но с ростом моей силы и ловкости, его уважение ко мне увеличивалось. В конце концов, мы сплотились в тесный междусобойчик, дружно поднимая мечи в защиту любого из нас, нашей жизни и чести. Наши дни проходили в обучении верховой езде и занятиях с мечом и копьем. Мы были в обучении у рыцарей, и не было в мире ничего, что могло бы устрашить нас.

Лучше всего я помнил свою первую осень под рукой лорда Роберта. Пьянящий запах сосновых поленьев в очаге общего зала, вкус медовухи на языке, большой сад с облетающими золотыми и ржавыми листьями: закрыв глаза, я мог снова представить себя там. Но когда я пытался вспомнить других мальчишек, с которыми я учился ратному делу, ни одно лицо не всплывало в памяти, хотя все они были моими товарищами. Даже их имена я помнил смутно, словно обрывки сна. И с удивлением я понял, что из нас всех в живых остались только Эдо, Уэйс и я.

Лучи солнца прорывались сквозь облака, я сидел с полузакрытыми глазами, наслаждаясь их прикосновением к моему лицу. Едва появившись, они снова исчезали за тучами. Вскоре дождь начал падать крупными каплями. Я снова закрыл глаза, чувствуя, как вода бежит по щекам; я подумал о лорде Роберте и впервые с того момента, как Эдо привез нам новости, смог заплакать.

Я разбудил Эдо после полудня, и он следующим встал в караул, пока я прилег отдохнуть. Снова я проснулся уже вечером, свет быстро исчезал за горизонтом.

Я почувствовал холод и очнулся, дрожа. В голове плыл туман, несколько мгновений я не мог вспомнить, где я нахожусь и как сюда попал. Я попытался сесть, но на полпути голова закружилась, земля накренилась и я мешком повалился на землю. Камень впился в спину. Каждая мышца болела, но хуже всего была боль, которая выкручивала мне ногу.

— Танкред, — позвал Эдо. Он присел рядом и приложил руку к моему лбу, в его глазах мелькнула тревога. — У него лихорадка.

— Надо тащить его к лекарю, — я слышал голос Уэйса, но не видел его с того места, где лежал. — Надо быстрее добраться до Эофервика.

Эдо протянул мне флягу.

— Попей, — сказал он.

Он подождал, когда я поднимусь на руках, а затем помог мне сесть и поднес горлышко к губам. Я пил медленно, моя глотка пересохла, как пергамент, и я чувствовал, как в желудок стекает каждая капля.

— Спасибо, — удалось прокаркать мне, когда я вернул флягу обратно.

— Ты можешь встать? — спросил Уэйс.

— Думаю, да, — ответил я, хотя совсем не был уверен.

Уэйс кивнул Эдо, они подхватили меня под руки и потянули вверх. Вдвоем они подвели меня к Ролло, я вскарабкался ему на спину, и они вдели мои ноги в стремена. Я сдержал стон боли. Так или иначе, в седле я чувствовал себя увереннее.

Мы начали спускаться вниз по склону по направлению к равнине. Наступила ночь, звезды скрылись за облаками. Было тихо. Ролло шел ровным размеренным шагом, веки мои опускались, но каждый раз я вздрагивал и быстро выпрямлялся в седле.

Холмы исчезли за спиной. Вскоре мы вышли к тому, что я признал, как старую римскую дорогу: широкий глинистый тракт, идущий с севера на юг. Путь к Эофервику, подумал я, интересно, сколько еще нам осталось пройти. Теперь я все время дрожал; пот выступал у меня под мышками, струйками стекал по бокам, и я чувствовал, как рубашка липнет к телу.

Шло время. Я закрыл глаза, прислушиваясь с ровному стуку копыт Ролло о землю, и попробовал представить себя в где-нибудь подальше отсюда. Я видел Освинн, ее длинные и черные, как смоль, волосы, свободно распущенные по плечам, как всегда, когда она была со мной. Я представлял, как касаюсь пальцами щеки, чувствую мягкость ее кожи, такой гладкой и белой. Я хотел заговорить с ней, хотя знал, что мои слова не будут иметь никакого смысла. Я хотел высказать ей то, что никогда не мог, и теперь уже никогда не скажу. Я хотел сказать: прости меня за все. За то, что дал тебе умереть.

Небо очистилось и показались звезды. Мы сделали короткую остановку на небольшой возвышенности, и я видел всю дорогу, прямой линией протянувшуюся до горизонта. Так много миль впереди, подумал я. Боль усиливалась с каждым часом, рана горела все сильней.

Я глубоко вздохнул, вдруг почувствовав неожиданную легкость. Холмы вдали колыхались в тусклом свете луны. Я наклонился к шее Ролло, хватая ртом воздух. Звезды, деревья, сама земля кружились у меня перед глазами.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не мог вспомнить слов. В этот момент мой разум померк, и мир, кувыркнувшись, исчез.

Когда я пришел в себя, я лежал на земле, глядя на звезды и на Уэйса с Эдо, склонившихся надо мной с двух сторон. Луна висела у них за спиной, их лица были в тени.

Я моргнул, чувствуя, как туман постепеннко уплывает из моей головы.

— Что такое? — спросил я.

Мысли в голове путались, метались, но никак не соединялись вместе. Мысли об Освинн в Дунхольме, лорде Роберте и Эофервике. Точно! Мы едем в Эофервик. Я попытался встать и снова почувствовал, как кружится голова.

— Ты упал, — сказал Уэйс и положил руку мне на плечо, не давая подняться. — Полежи-ка пока.

Я услышал фырканье. Эдо повернул голову в сторону звука, потом встал и пошел прочь. Он быстро вернулся, держа в руке поводья; рядом с ним я увидел темный силуэт Ролло, его черная шкура слегка мерцала в лунном свете.

— Ты сможешь ехать? — спросил Эдо.

— Он слишком слаб, — мрачно ответил Уэйс.

— Мы в двух днях от Эофервика, на открытой местности без пищи и крова и с врагом на хвосте. Нам нельзя здесь разлеживаться.

Уэйс не ответил. Он коротко взглянул на меня, потом опустил голову вниз и прикрыл глаза, словно в глубокой задумчивости.

— Что будем делать? — Поинтересовался Эдо.

— Не знаю, — в голосе Уэйса звучало раздражение, даже гнев. Его рука сжалась в кулак. — Думаешь, я не сказал бы, если бы знал?

— Мы должны добраться до Эофервика.

— Спасибо, что напомнил. — Уэйс поднялся и начал расхаживать, сцепив руки за головой.

Я слышал, как два голоса спорят друг с другом, но не мог разобрать, что они говорят. Наконец, собравшись с силами, я сел, но не мог самостоятельно подняться на ноги. И сразу в мое тело вернулась боль.

Наконец, они вернулись. Уэйс подтянул подпругу своего коня и поднялся в седло.

— Посмотрим, что я смогу найти, — сказал он Эдо. Он сунул ноги в стремена и взял поводья. — Отдохните здесь, но огня не зажигайте. Дай ему воды, укрой потеплее. Я скоро вернусь.

Затем он пришпорил коня и ускакал вниз по склону. Стук копыт звучал приглушенно в грязи, пока не исчез и не наступила тишина.

— Поспи, — сказал мне Эдо, когда Уэйс уехал. — Я посторожу.

— Куда это он собрался? — Мне удалось связать несколько слов. Для этого мне пришлось сделать усилие, они застревали в горле и язык отказывался повиноваться.

— Не важно, — ответил Эдо. — Он скоро вернется, и мы поедем в Эофервик.

Я хотел еще поговорить с ним, но у меня было так мало сил. Я снова лег, подчиняясь усталости. Но по-настоящему заснуть не смог. Я обнаружил, что болтаюсь между сном и реальностью, как поплавок на поверхности реки: вот я лежу в грязи и любуюсь на звезды, и вот уже я в Динане, где прошли годы моего детства, или в Коммине той давней осенью. Только эти места сильно отличались от того, что я помнил: теперь я не видел ничего, кроме серой равнины, рассыпающихся в прах зданий и безлюдных улиц, и, хотя, я много раз пытался кричать, никто не отвечал мне.

Слава Богу, наконец я услышал голоса. Я открыл глаза. Было еще темно, стояла холодная ночь. Я повернул голову и разглядел Уэйса, или, может быть, он мне только померещился. Он стоял рядом с лошадью, впряженной в деревянную телегу. Потом я почувствовал, как меня подняли чужие руки, и земля уплыла из-под меня. Я не знал, куда меня несут, я пытался бороться, но мои руки словно налились свинцом, а держал меня кто-то сильный и очень цепкий, так что я ничего не мог сделать.

Под моей спиной появилось что-то твердой и жесткое, и меня повернули еще раз. Я попытался спросить, что происходит, но не мог найти слов. Я слышал те же голоса, ржание лошадей. Я вспомнил о Ролло, но моя голова отяжелела и я провалился в сон.

Чувствуя, как меня потряхивает из стороны в сторону, я плыл сквозь разорванные мечты. Высокие черные небеса стали серыми, а затем побелели. Подо мной на деревянных досках были разбросаны длинные стебли соломы, я попытался держаться за них, но они выскальзывали из пальцев. Ветер обвивал меня своими ледяными щупальцами и тряс, как садовник яблоню. Мне было очень холодно, но нога горела, как на угольях.

Голоса продолжали бормотать, но я не мог разобрать ни слова. На меня упала тень, я увидел склоняющееся надо мной лицо, его черты казались размытыми, я не узнавал его, но почему-то чувствовал, что обязательно должен его вспомнить. Он прижал ладонь к моему лбу, и опять проговорил что-то непонятное.

Когда он отошел, тряска началась снова. Я закрыл глаза, и попытался заснуть, чтобы спрятаться от холода и боли. Я уже не мог следить за временем; когда я открыл глаза в следующий раз, небеса изменились. Надо мной танцевали белые хлопья, они спускались откуда-то с высоты, кружились и тихо ложились на мой плащ. Несколько приземлились на мое лицо, и я почувствовал, как они растаяли от тепла щеки.

— Снег, — сказал кто-то.

Эдо, подумал я, но он был так далеко, что я напрягался изо всех сил, чтобы расслышать его.

— Едем дальше. Если не будем останавливаться, то доберемся до Эофервика к рассвету завтрашнего дня. Это единственная возможность помочь ему.

Огненные языки танцевали передо мной в темноте, извиваясь и переплетаясь со столбами дыма. Какие-то фигуры появлялись и исчезали, я думал, что смогу узнать некоторых из них, но не был уверен. Долгое время я не мог понять, где нахожусь, но когда мрак рассеялся, я обнаружил, что еду по улице с мечом и щитом в руках.

Дунхольм горел, как свечка. Крыша провалилась внутрь дома, подняв сноп искр, от другого дома остались только почерневшие бревна. Мимо меня, скакали, бежали, ползли люди. Я боролся с ними, пытаясь пробиться к крепости на холме и к дверям общего зала.

Я знал, что там меня ждет лорд Роберт, и я должен добраться до него, пока не стало слишком поздно. Ничто другое не имело значения.

Копыта Ролло чавкали в жидкой грязи. Мои уши были наполнены звоном церковного колокола, криками умирающих, ревом противника. Один за другим англичане бросали мне вызов, выходя на меня с копьями и топорами, и один за другим они падали от моего меча, когда я прорубался на коне через их ряды. Я уже видел общий зал и лорда Роберта перед ним. Он бился пешим, и на месте каждого срубленного им врага, сразу становилось два новых.

Я окликнул его, но он меня не слышал. Мой клинок поднимался и опускался, как коса смерти, но каждый раз, когда я смотрел на Роберта, он оказывался все дальше и дальше от меня, пока совсем не исчез из виду. Общий зал пылал, и я вдруг увидел, что окружен со всех сторон. Фулчер рядом со мной вылетел из седла, Жерар смотрел на здорового англичанина с топором. Интересно, где они шлялись, почему они не были со мной, когда были так нужны?

А потом меня неожиданно пронзила боль, я корчился на земле, держась за ногу, глядя на кровь, струей бьющую из раны. Надо мной, ухмыляясь, стоял один из врагов. Он высоко поднял копье, готовясь добить меня. Я с отчаянием смотрел на него, и как ни старался, не мог и пальцем шевельнуть.

Он презрительно рассмеялся, острие копья опустилось вниз и тьма поглотила меня.

Солнце било мне в глаза, такое яркое, что на один краткий миг я поверил, что умер и очутился на небесах. Но, когда я сморгнул влагу с моих глаз и поднял руку, чтобы защитить их от света, мир медленно всплыл в поле зрения.

Я обнаружил, что лежу на узкой кровати в маленькой комнатке, чуть больше лошадиного стойла. Ставень был снят с узкого, как щель, окна и свет ослепительной полосой падал на побеленную стену. Должно быть, я проспал долго, потому что солнце стояло высоко, и все же я чувствовал себя усталым. В маленьком очаге потрескивал огонь. Рядом с кроватью стояло два табурета, на одном из них я увидел деревянную чашку. Больше в комнате ничего не было, никаких признаков моей кольчуги и щита, даже плаща и обуви.

Я не узнавал этого места. Последнее, что я помнил, это ночь, когда мы ехали по римской дороге к Эофервику. Я упал с седла, Уэйс ушел, а затем вернулся. Но что случилось потом, я не помнил. Я и не пытался вспоминать, но образы той ночи беспорядочно всплывали в мозгу и снова ускользали в темноту, прежде, чем я успевал к ним присмотреться.

Только битву я помнил отчетливо, единственное, что я предпочел бы забыть. Даже сейчас, лежа в кровати, я почти физически ощущал гром копыт подо мной. Я видел себя впереди отряда, когда мы мчались на англичан. И я помнил момент, когда меня ранили, короткий ожог, когда плоть была разорвана.

Моя нога. Я чувствовал тупую боль. Но моя голова была тяжелой, руки и ноги онемели от усталости, а во рту пересохло. Я закашлялся. Странный вкус задержался у меня на языке — похоже на кожу, подумал я, хотя никогда ее не ел.

Я боролся с простынями, в которые был завернут, как в кокон, и попытался стряхнуть тяжелое шерстяное одеяло. Моя голая кожа коснулась полотна; одежду забрали вместе со всем остальным, даже подштанников не оставили. Я попробовал нащупать мой крестик, думая, что могли забрать и его; к счастью, он был на месте.

Я потянулся за чашкой, но смог только коснуться ее пальцами, она со стуком упала на каменный пол, ее содержимое растеклось вокруг ножки табурета. Я выругался себе под нос и откинулся на подушку.

Сон вернулся, и я снова открыл глаза, по крайней мере, через час[8]. В комнате было по-прежнему светло, но солнце передвинулось и уже не било мне в глаза, так что я успел заметить, что дверь приоткрыта.

Рядом с кроватью стоял человек, наблюдя за мной. Он был крепко скроен и держался прямо. Его темные, тронутые сединой волосы, лежали на плечах, но подбородок был чисто выбрит. Свободная ряса священника поверх коричневых клетчатых штанов; зеленый, хорошо отшлифованный камень на кожаном ремешке висел на шее, играя на солнце. Его лицо с резкими морщинами у глаз и в углах рта было спокойно; он был значительно старше меня, но старым я бы его не назвал.

— Я вижу, ты уже не спишь, — сказал он с улыбкой. Он посмотрел вниз и увидел чашку на полу. — Я принесу немного вина.

Я промолчал, и он исчез за дверью. У него был заметный английский акцент, но все же он говорил со мной по-французски. Я вздрогнул. Что, если я попал в руки врага? Но тогда почему они оставили меня в живых и даже пытаются разговаривать со мной?

Англичанин вскоре вернулся с глиняным кувшином.

— Все будут рады узнать, что ты очнулся, — сказал он, прежде чем я открыл рот. — На самом деле, мы не знали, выживешь ли ты. Слава Богу, тебе лучше.

— Действительно, слава Богу, — подтвердил я. Мой голос был сиплым, в горле першило, и я поморщился.

Он поставил кувшин на один из табуретов, сел на другой и поднял чашку, налил вина и передал мне.

— Вот, — сказал он. — Выпей.

Я взял чашу одной рукой, стараясь не расплескать, и поднес к губам, давая сладкой жидкости задержаться на языке. Потом я проглотил и допил остальное.

Священник внимательно наблюдал за мной, и я вдруг подумал, что вино может быть отравлено. Хотя, если они собирались убить меня, то сделали бы это без всяких церемоний.

— Где я? — мое горло все еще болело, хотя и меньше, чем раньше. — Кто ты такой?

— Конечно, — спохватился он. — Прости мою грубость. Меня зовуд Гилфорд. — Он протянул мне руку.

Я посмотрел на нее, но не принял.

— Ты англичанин.

Если он принял мои слова за обвинение, то не показал этого.

— Я, да, — ответил он. — Хотя, если это тебя интересует, то мой господин, виконт, нет.

— Виконт? — Я заметил, что он использовал французское слово, а не английское «шериф»: доверенный представитель короля в провинции по всем вопросам, начиная со сбора налогов, поддержания закона и вплоть до военной мобилизации. — Значит, ты человек Гийома Мале?

Священник улыбнулся.

— Гийома, прозванного Мале, синьора Гревилль — Сант-Онорин, что за морем, и виконта графства и Эофервика. Я имею честь служить ему капелланом. — Он широким жестом обвел рукой комнатушку. — А это его дом.

Я сделал глубоких вдох, словно с меня сняли тяжкий груз. Мы сделали это, так или иначе, мы добрались до Эофервика.

— Значит, мы в Эофервике?

— Значит, да, — ответил он спокойно, не проявляя ни капли нетерпения. — Учитывая все, что произошло с вами, тебе необыкновенно повезло. На тебе лежит Божье благоволение, Танкред Динан. — Я опустил глаза к полу. Я не чувствовал себя счастливым. — Конечно, мы все слышали, что произошло в Дунхольме, — продолжал капеллан. — Ты должен знать, что из похода вернулось меньше трехсот человек, многие из них рыцари, как ты сам.

Меньше трехсот, из почти двухтысячной армии, которая вышла из Лондона всего несколько недель назад. Как это возможно, потерять столько людей за одну ночь?

— Не могу поверить, — сказал я.

— Тем не менее, это правда, — лицо капеллана помрачнело. — Судя по всему, это была настоящая бойня. Тебе и твоим товарищам пришлось бежать, чтобы спасти жизнь.

— Моим товарищам? — спросил я. — Хотите сказать, что Эдо и Уэйс здесь?

— Я не узнал их имена, но если это те два воина, которые привезли тебя сюда, то да, я думаю, они сейчас в одной из пивных города. Они ненадолго приходили сюда вчера вечером.

Вчера, подумал я, но ничего не вспомнил.

— Давно я здесь?

— Так как сегодня уже третий день февраля… — Он задумался, теребя зеленый камень на шее… — полных три дня и три ночи. Большую часть этого времени ты либо спал, либо был без сознания, или метался в лихорадке. Ты был так плох, что мы уже начали бояться за твою жизнь. Иногда ты, как будто просыпался, но казался далеким от нашего мира. — Его лицо стало торжественным, когда он смотрел на меня. — Ты был тяжело ранен, пережил путешествие в пятьдесят миль и остался в живых, разве это не чудо? Ты сильный мужчина, Танкред. И ты должен поблагодарить своих товарищей, когда увидишь их, ибо они оказали тебе большую услугу. Блажен человек, имеющих таких преданных друзей.

— Я благодарен им, — сказал я.

Действительно, похоже, я был обязан им жизнью. Я только сейчас понял, как серьезно был ранен. Три дня проваляться в бреду и ничего не помнить!

— Ты пошлешь им весточку? — Попросил я. — Я хотел бы видеть их.

Гилфорд кивнул.

— Постараюсь выяснить, где они находятся и отправлю гонца, как только смогу. Конечно, милорд тоже хотел бы увидеть тебя. Он много о тебе слышал, и я знаю, что он заинтересован в твоем мече.

Я сглотнул и отвернулся. Я еще не мог думать о присяге новому сюзерену, смерть лорда Роберта камнем лежала у меня на сердце. При нем я командовал полным отрядом рыцарей: мужчин, которые знали меня и доверяли мне, которые беспрекословно выполняли все мои приказы. Он дал мне щит, меч и кольчугу и помог стать тем, кто я есть. Но теперь вместе с его жизнью у меня украли и мою собственную, и я не знал, что мне делать.

Рыцарь без сюзерена был ничем. Конечно, были такие, кто пытался в одиночку идти своим путем, кто не давал клятвы никому, кроме себя, ноих было мало и жизнь была к ним жестока. Они путешествовали по стране, продавая свой меч тому, кто готов был хорошо платить серебром, иногда они даже преуспевали. Но они были отребьем без чести и совести, не питавшим преданности ничему, кроме своих кошельков. У меня не было ни малейшего желания стать одним из них, но я был с лордом Робертом так долго, что не знал, смогу ли заставить себя служить другому господину, по крайней мере, так скоро.

И в то же время я был смущен, ведь если Гийом Мале там много слышал обо мне, он, конечно, знал, что я повел своих людей на смерть в Дунхольме; что я не смог защитить лорда Роберта, когда ему действительно нужна была моя помощь. Зачем я мог ему понадобиться?

— Я сожалею, — сказал капеллан, очевидно, чувствуя мое смущение. — Понимаю, что еще рано говорить о таких вещах. Я знаю, что ты много страдал в последнее время. Я не должен больше утомлять тебя. — Он поднялся со стула.

— Что с моей раной? — спросил я, прежде чем он смог уйти. Я чувствовал, как тупая боль пульсирует в ноге; она была туго перевязана и казалась невероятно тяжелой. Что-то тянуло ее вниз, так что мне даже трудно было передвинуть ее в сторону.

— Мы использовали утюг, чтобы вытянуть ногу, а после этого, конечно, применили припарки и травы. Тебе опять повезло, разрез оказался хоть и длинным, но не глубоким.

— Как долго она будет заживать?

— Трудно сказать наверняка, — Он потер подбородок. — Но ты сильный человек. Если будешь отдыхать и держать рану в чистоте, думаю, не долго. Полагаю, ты сможешь встать на ноги через неделю или две. Молись и положись на божью милость, это лучший совет, который я могу предложить.

— Спасибо, отец, — сказал я.

— Я прослежу, чтобы тебе принесли еду и питье. Тебе надо восстанавливать силы. — Священник сделал шаг, чтобы уйти, его длинное облачение почти касалось пола. Он подошел к двери и остановился. — Здесь есть слуги, если что-то понадобится, тебе достаточно просто позвать. Я сообщу господину, что ты не спишь. Надеюсь, он зайдет повидать тебя.

Я кивнул, он коротко улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Как и было обещано, вскоре принесли кувшин пива и поставили около моей кровати, а затем еще немного хлеба и сыра, яблок и ягод. Один мальчик-слуга помог мне сесть, подложив мне под спину набитую соломой подушку, а другой принес дров для огня, который уже начал затухать. Я съел, сколько смог, но на самом деле не чувствовал себя голодным, поэтому, когда та же парочка вернулась, чтобы забрать посуду, большая часть пищи оставалась в корзинке.

Я размышлял о капеллане, Гилфорде, почему он выбрал себе французского господина, такого как Мале? Я думал об английских лордах, перешедших на сторону короля Гийома в первые месяцы после нашей победы при Гастингсе. Многие до сих пор оставались на своих прежних землях. Их клятвы, не добровольные, а вынужденные, и сейчас, спустя больше двух лет, вызывали недоверие у как у норманнов, так и у англичан.

С другой стороны, этот священник заявил, что горд служить виконту, и мне показалось, что о побоище в Дунхольме он говорил с искренним сожалением. С тех пор, как мы впервые прибыли к этим берегам, ни один англичанин не смотрел на нас иначе, чем с ненавистью и враждой. Я не понимал, почему он ведет себя иначе.

Некоторое время я лежал на спине, прислушиваясь к звукам за окном: ржание лошадей, крики мужчин, упражняющихся с оружием, равномерный стук железа о железо, раздававшийся издалека: в кузне кипела работа. И, хотя я еще чувствовал слабость, это не была та свинцовая усталость, как раньше. Когда моя голова немного прояснилась, я сел и как следует помолился, благодаря Бога за спасение и прося его спасти души тех, кого я потерял. Прошло много времени с тех пор, как я молился правильно, не в седле и не наспех, и я очень надеялся, что он услышит меня.

Было уже далеко за полдень, когда раздался стук в дверь. Прежде, чем я успел ответить, вошел мужчина.

Это не был священник, я увидел худощавого и высокого человека, ростом с меня, может быть, трудно было сказать, не имея возможности встать напротив него. Его волосы, остриженные по французской моде, были пепельно-серыми, лицо угловатое с густыми бровями и длинным шрамом, тянувшимся по правой щеке к подбородку. Его алая туника была расшита золотой нитью по вороту и рукавам.

Два пальца на правой руке были украшены серебряными кольцами. Наш господин виконт — человек не бедный, подумал я.

— Танкред Динан, — сказал он. Голос был низким, но не суровым, тем не менее, по его тону чувствовалось, что человек привык к власти.

— Милорд, — ответил я, опустив голову. Это был предел вежливости, который я мог проявить сидя.

— Меня зовут Гийом Мале. Я уверен, что ты слышал обо мне.

Я не знал, содержало ли последнее замечание иронию, но никаких признаков улыбки на его лице не обнаружил.

— Для меня большая честь встретиться с вами, — сказал я.

Воспитываясь под рукой лорда Роберта, я привык иметь дело с влиятельными людьми. В качестве одного из приближенных короля, его часто требовали ко двору, и поочередно то я, то Уэйс сопровождали его с нашими отрядами к Вестминстеру.

— Кроме того, — сказал Мале, — мне хорошо известна ваша репутация командира и бойца.

Он сел на один из табуретов у моей постели и протянул руку. Я пожал ее. Хватка у него была крепкая, и я почувствовал мозоли у него на руках, что было необычно для человека его положения.

— Я знал Роберта да Коммина, — сказал он, отпуская мою ладонь. — Я много молился о спасении его души с тех пор, как услышал эту новость. Мы все остро почувствуем его потерю. И он был хорошим человеком, что является большой редкостью в наши дни.

Я почувствовал, как влага собирается в уголках глаз, но решительно сморгнул ее.

— Да, милорд, — я не знал, что еще сказать.

— Уверен, что мой капеллан рассказал тебе все, что мы знаем о произошедшем в Дунхольме. Потеря стольких людей за одну ночь, это беспрецедентная катастрофа.

— Враг застал нас врасплох, и их было столько, что у нас не было никакой надежды удержать город.

Хотя, если бы мы отступили к крепости и сплотили наши силы, как я доказывал, возможно, у нас появился бы шанс.

— Тем не менее, найдутся поганые языки, утверждающие, что граф должен был лучше подготовиться. Что он был слишком самоуверен. Он отпустил армию грабить город и пьянствовать, хотя подозревал, что враг недалеко.

Я колебался, удивленный тем, как много Мале знал о событиях в Дунхольме. Должно быть, он успел поговорить с теми, кто смог вернуться — с Эдо, Уэйсом и другими рыцарями, служившими лорду Роберту.

— Все, что он делал, он делал по просьбе и при поддержке прочих лордов, — сказал я.

Я это знал точно, потому что был общем зале, когда между ними разгорелся спор. Вскоре после этого я был послан с Эдо и другими парнями на разведку в холмы.

— Может быть, — сказал Мале, — но так как лорд Роберт погиб, оказалось очень удобно переложить на него всю вину за провал.

Я молчал, пытаясь осмыслить его слова. Я не любил многих из этих господ, но не думал, что они способны на подобную низость. Это выглядело, по крайней мере, как предательство.

— И кроме того, — продолжал Мале, — есть другие, которые спрашивают, как случилось, что двум ближайшим паладинам лорда Роберта удалось выжить, в то время, как он погиб? — Он приподнял бровь.

Он предполагал, что мы с Уэйсом сознательно бросили нашего сюзерена, спасая собственные шкуры. Меня захлестнул прилив гнева такой силы, какого я еще не чувствовал после битвы, но смирил его. Я не мог позволить себе потерять самообладание перед виконтом, особенно учитывая его щедрость, с которой он дал мне приют в своем доме.

— Вы тоже хотите спросить об этом, милорд? — Я смотрел ему прямо в глаза.

В уголках его рта появилась слабая улыбка.

— Вижу, что нет нужды, — сказал он. Затем его лицо вновь стало серьезным, а губы затвердели. — Роберт доверял не многим людям, но те, кого он выбрал, в полной мере достойны доверия. Он знал, как завоевать уважение и преданность, и я не сомневаюсь, что вы сделали для него все, что могли. Тем не менее, найдется немало таких, кто думает иначе и дважды подумает, прежде, чем брать вас к себе на службу.

— Милорд, — сказал я. — Мой господин погиб меньше недели назад.

— Эрл[9] Роберт хорошо отзывался о тебе, — он прервал меня, словно не слыша. — Я действительно много слышал о твоей доблести, Танкред. Я знаю, что ты спасал ему жизнь, и не раз. Ты отдал ему свою лошадь, когда под ним убили коня при Гастингсе. Ты отбил его у врагов, когда его окружили.

Я снова удивился осведомленности Мале. Все, что он говорил, было правдой: эти картины вставали у меня перед глазами, словно все произошло только вчера. Но ничто не могло изменить того факта, что в конце концов я потерял своего сюзерена.

— Зачем вы рассказываете мне все это? — спросил я, хотя чувствовал, что знаю ответ.

— Мне нужны хорошие бойцы, сейчас, как никогда, — ответил виконт. — Враги попробовали норманнской крови, и скоро они пожелают большего. Дунхольм — только начало.

— Думаете, нам надо ждать проблем из Нортумбрии?

Мале несколько мгновений изучал меня, затем поднялся и направился к окну. Он выглянул наружу, бледный солнечный свет озарял его лицо.

— Нортумбрийцы всегда были бунтовщиками, — сказал он. — И они с гордостью и презрением относятся к побежденным. Так было всегда, и так остается сейчас. Ты своими глазами видел их дикость.

— Но враги отбили Дунхольм, — возразил я. — Как вы можете быть уверены, что они не остановятся на достигнутом?

Он повернулся ко мне. Теперь его лицо погрузилось в тень.

— Конечно, не могу, — ответил Мале. — Но вспомни, что до сих пор они не потерпели от нас ни одного поражения. Убийство графа придало им уверенности. Я считаю, что пройдет не так уж много времени, прежде чем они двинут войска на юг. — Он вздохнул. — И ты должен знать, что Нортумбрия является всего лишь частью наших проблем.

— Что вы имеете ввиду, милорд?

— Редко, какая неделя в королевстве проходит без преступлений. Мы постоянно слышим, как в графствах банды англичан убивают норманнов. На валлийской границе враги все больше смелеют, их набеги становятся все более наглыми и разрушительными. Силы короля Гийома никогда еще не были настолько рассредоточены. И все худшее ожидает нас впереди.

— Милорд? — спросил я, нахмурившись.

Глаза Гийома Мале неотрывно смотрели на меня.

— Вторжение.

— Вторжение? Разве это возможно? Мы сами вторглись в Англию всего два года назад.

— Да, это так, — сказал он. — Мы знаем, что датский король Свен Ульффсон уже претендовал на английскую корону, хотя у него до сих пор не доставало ни средств, ни возможности прийти и потребовать ее. Тем не менее, уже несколько месяцев мы получаем известия, подтверждающие, что он строит планы на предстоящее лето. Он уже начал собирать корабли, и считает, что к середине лета у него будет флот, сравнимый с нашим собственным два года назад.

Внезапно я понял беспокойство Мале. Даже если мы сумеем разогнать мятежников, останется еще один враг; репутация датчан была известна, соседние народы опасались как их жестокости и дикости, так и воинского мастерства. Я вспомнил, мне рассказывали, как они однажды покорили этот остров много лет назад.

— Зачем вы говорите мне все это? — спросил я.

— Скоро это будет известно всем вокруг, — ответил он. — Теперь ты понимаешь, что смерть лорда Роберта не могла случиться в худшее время. И ты понимаешь, как я нуждаюсь в услугах людей, подобных тебе. Рано или поздно враг придет, и мы должны быть готовы встретить его.

Он был прерван резким стуком в дверь.

— Сейчас, — сказал мне Мале, направляясь к двери, чтобы открыть ее.

Снаружи стоял мальчик в коричневой тунике. Его лицо было испачкано сажей, рубашка и светлые волосы неопрятны, так что я принял его за серва.

— Милорд, — сказал он. — Здесь кастелян Ричард. Он хочет говорить с вами как можно скорее.

— Чего он хочет? — спросил Мале, в его голосе звучала усталость.

— Он не сказал, милорд. Он ждет в ваших покоях.

Мале испустил вздох.

— Очень хорошо. Скажи ему, что я скоро буду.

Мальчик быстро взглянул на меня и поспешил прочь.

— Прости меня, Танкред, — сказал Мале. — Кастелян человек утомительный, но если я попытаюсь игнорировать его, он станет еще настойчивее. Я надеюсь, что тебе удобно здесь, и ты получаешь все необходимое.

— Да, милорд.

— Очень хорошо. — Он улыбнулся. — Я не жду ответа прямо сейчас, но надеюсь, что ты примешь решение в ближайшие дни. Мы скоро встретимся.

Он вышел, и я остался один. Я думал о его словах о лорде Роберте и о грядущей войне. Если это правда, я хотел бы биться, хотя бы для того, чтобы отомстить за смерть моего господина. Хотя, если Мале не соврал, найдется еще несколько лордов, готовых принять меня на службу.

Конечно, не таких могущественных лордов, как он.

Эдо и Уэйс пришли навестить меня следующим утром, и никогда еще я не был так рад их видеть. Мы больше не говорили ни о битве, ни о лорде Роберте, потому что не осталось ничего такого, что я не мог бы понять по их глазам.

От них я узнал, что Ролло не пережил путешествия. Они остановились в сумерках дать краткий отдых лошадям, но когда собрались идти дальше, он не встал.

— Должно быть, битва исчерпала все его силы, — сказал Эдо. — Когда мы поняли, что он умирает, мы решили, что лучше будет положить конец его страданиям. Прости, друг.

Наверное, мое сердце уже было так переполнено горем, что больше не оставалось места ни для капли новой боли, поэтому я не чувствовал печали, только сожаление. Я получил Ролло через несколько недель после битвы при Гастингсе одновременно с командой над моим собственным отрядом. Он был со мной почти все мое время в Англии и преданно служил мне больше двух лет. За всю свою жизнь у меня не было лучшего коня, сильного, но в то же время быстрого, надежного и послушного. И теперь его тоже не стало.

Я сменил тему.

— Вчера ко мне заходил виконт. И его капеллан, его зовут Гилфорд.

— Англичанин, — с отвращением заметил Эдо.

Я спросил:

— Ты знаешь его?

— Это он встретил нас, когда мы привезли тебя сюда, — ответил Уэйс. — В доме у Мале англичане так и кишат. Он и сам наполовину англичанин.

— Полуангличанин? — Я не верил своим ушам. Ничто в его внешности и манере держаться не давало причин предполагать, что он не совсем норманн.

— Говорят, что его мать была из знатного мерсийского рода, хотя никто наверняка не знает, — сказал Уэйс. — Но он не любит рассуждать на ту тему.

Я не удивился, не многие любят признавать сомнительное родство.

— Никто не ставит под вопрос его преданность королю, — продолжал Уэйс. — Он дрался с нами при Гастингсе, и дрался хорошо. Но его происхождение означает, что у него есть связи среди английских танов.

— Что является одной из причин, по которой он стал виконтом здесь, — сказал я. В то время, как южные земли королевства находились теперь под контролем нормандских лордов, большая часть севера оставалась в руках людей, которые владели ими еще при узурпаторе три года назад. В результате, тот, кто управлял Эофервиком, должен был уметь ладить с ними. — Откуда вы все это знаете? — спросил я.

— Мале был у короля на Пасху в прошлом году, когда я ездил ко двору с лордом Робертом, — пояснил Уэйс. — Я поболтал кое с кем из его людей.

Я был благодарен за эти полезные сведения, так же как за новости, принесенные из города. Оказывается, ходили слухи о мятежах на самом юге королевства и рассказы о некоторых лордах, которые сделали ноги обратно в Нормандию. Среди них были Гуго де Грандмеснил, виконт Винчестера, и его шурин Ханфрид де Тилье, кастелян Гастингса. Одни из самых влиятельных людей в той части Англии.

— Я не знал о серьезных волнениях на юге, — сказал я.

Мы всего несколько недель назад оставили Лондон, и там было почти тихо. Интересно, это те восстания имел ввиду Мале, когда говорил, что повсюду англичане убивают норманнов?

— Даже здесь, в Эофервике, не спокойно, — кивнул Уэйс. — Это заметно даже по тому, как местные смотрят на нас, словно собираются укусить за задницу. Они нас ненавидят, и уже не боятся показывать это.

— Только вчера вечером была драка внизу на пристанях, — подтвердил Эдо. — На нескольких рыцарей кастеляна напали английские бандюки. Я видел с моста, что там происходило. Это был настоящий бой. Пришлось перебить не меньше полудюжины, остальные сбежали.

Раз на рыцарей нападают уже открыто, значит дела обстояли хуже, чем я себе представлял. Не было сомнений в том, что горожане знают о гибели тысячи французов в Дунхольме, так что у нас прибавилось поводов для беспокойства. Но это не могло объяснить восстаний на юге, потому что с нашего разгрома прошла всего неделя. Новости разносятся быстро, но не настолько стремительно.

— Что вы собираетесь делать теперь? — спросил я их. — Я имею ввиду, теперь, когда лорд Роберт мертв.

Они посмотрели друг на друга, и я понял, что они еще не обсуждали этот вопрос. Конечно, если бы у Роберта был сын от законного союза, нам не пришлось бы выбирать; мы вернулись бы в Коммин и посвятили ему свои мечи. Но он был отцом одних ублюдков, и, хотя само по себе это не имело особого значения, ни один из них еще не вошел в возраст, чтобы взять имения отца под защиту, так что теперь земли вернутся королю Гийому.

— Может быть, попробуем найти нового господина здесь. — Сказал Уэйс. — В противном случае вернемся в Лондон, а, может, и в Нормандию.

— В любом случае, — кивнул Эдо, — не будем ничего предпринимать, пока твоя нога не заживет окончательно.

Я спросил себя, должен ли я упомянуть о предложении виконта, но решил пока этого не делать. Хотя он был щедр на похвалы, я еще не был уверен, что хочу остаться в Нортумбрии, учитывая события последних дней. И я не знал, распространяется ли его предложение на моих товарищей, так как в разговоре со мной он не упомянул о них. Я не хотел расставаться с людьми, которых знал так долго.

— Я в долгу перед вами, — сказал я. — Если бы не вы…

Я не закончил мысль, потому что не любил думать о том, что могло бы произойти, да не случилось. Почти наверняка, я бы умер и не беседовал бы с ними сейчас.

— Мы сделали, что должны были сделать, — пожал плечами Эдо. — Мы же не могли бросить тебя там.

— Тем не менее, я обязан вам жизнью.

Уэйс положил руку мне на локоть.

— Мы будем в пивнушке в верхней части города, местные называют эту улицу «Kopparigat». Приходи туда, когда нога заживет.

— Если священник разрешит, — добавил Эдо с усмешкой.

Они оставили меня, хотя мне не пришлось долго сидеть в одиночестве. Явился Гилфорд со свежими припарками для моей ноги. Он был доволен: утюг помог больше, чем он надеялся, разрез полностью закрылся, и не было никаких признаков нагноения. Шрам останется навсегда, сказал он, но тут ничего не поделаешь. Он станет украшением коллекции, собранной в прошлых сражениях: на руке, на боку, на лопатке, хотя по общему признанию, ни один из них не мог сравниться с последней раной.

Чуть позже меня посетил монах. Волосы вокруг выбритой макушки были короткими и серыми, ряса забрызгана грязью, и от него здорово разило навозом. Он принес с собой стеклянную банку, которую передал мне, не говоря ни слова. Я спросил его, что это значит, но он тупо посмотрел на меня; ясно, что он не понимал по-французски. Но тем не менее, он, должно быть понял мое замешательство, потому что опустил одну руку к промежности и пошевелил указательным пальцем, а другой рукой указал на банку.

Сообразив, что он ждет от меня, я попытался сесть. Моя голова по-прежнему была тяжелой, а руки слабыми от лихорадки, но монах не пытался помочь мне, а просто отвернулся к окну. Наконец, мне удалось усесться на край кровати спиной к монаху, и я заполнил банку.

Он взял ее, как только я перестал журчать, поднял золотистую жидкость к свету и взболтал ее, бормоча что-то непонятное. Он задумчиво понюхал банку, и затем поднес край ко рту[10]. Я с отвращением смотрел на эти манипуляции, вероятно, он заметил выражение моего лица, потому что ответил насмешливым взглядом и вышел, все еще кивая и бормоча себе под нос.

Я решил расспросить о странном монахе у капеллана, навестившего меня вечером.

— Если моча темная и мутная, — объяснил Гилфорд, — это указывает, что лечение необходимо продолжать. Светлая и прозрачная моча, которая не пахнет тухлятиной и, главное, имеет сладковатый вкус, это верный признак хорошего здоровья. Разве можно пренебрегать таким полезным исследованием?

Может, так оно и было, не знаю. Во всяком случае, лекарь в монастыре никогда не учил меня дегустировать мочу, за что я был ему весьма признателен. Гилфорд не позволял мне вставать, пока монах не убедился, что моя моча достаточно хороша, так что еще несколько дней меня продержали в моей комнате на постельном режиме.

Всякий раз, когда капеллан заходил посидеть со мной, он рассказывал мне новости, хотя их было немного. Он никогда не упоминал ни о беспорядках в городе, ни о наступлении полчищ нортумбрийцев, и я уже начал спрашивать себя, насколько оправданны опасения Мале. Иногда священник приносил с собой квадратную доску, на которой можно было играть в шахматы, а так же в игру, называемую calledt. Я узнал, что англичане очень любили ее, и он с большим удовольствием учил меня. Но большую часть времени мне нечего было делать, кроме как сидеть в четырех стенах наедине со своими мыслями.

Шли дни, силы возвращались ко мне вместе с аппетитом. Голова моя становилась все более ясной и менее тяжелой, и я обнаружил, что уже трачу меньше времени на сон. К пятому дню нога зажила настолько, что я уже был в состоянии — правда не очень уверенно и с помощью капеллана — пройти по комнате. Рана по-прежнему доставляла мне неприятности, но священник заверил меня, что чем раньше я начну разрабатывать ногу, тем быстрее она заживет. И он оказался прав, потому что уже через два дня эксперт по моче решил, что я чувствую себя достаточно хорошо. Я не мог идти, не останавливаясь, чтобы дать ноге передышку, но даже возможность просто выйти за дверь была для меня облегчением, до сих пор я не видел ничего за пределами моей комнаты, даже дома Мале.

— Раньше здесь размещалась резиденция графов Нортумбрии, — рассказал капеллан, вводя меня в большой зал, — построенная еще в те дни, когда Эофервик находился под их владычеством. Во всей Англии нет дворца больше этого, за исключением, может быть, Вестминстерского.

Действительно, этот замок был достоин виконта. Зал насчитывал шагов сорок в длину, а, может быть, и больше, по верху его опоясывала галерея, увешанная круглыми щитами разных расцветок: ярко-красными и желтыми, зелеными и лазурными. Солнце светило через четыре высоких окна, бросая на пол широкие треугольники. В центре стоял стол, достаточно длинный, чтобы усадить тридцать лордов с ближайшими слугами, а в дальнем конце находился огромный каменный очаг с большим черным котлом, хотя зажигать огонь было еще рано.

Я ходил вдоль стен, внимательно присматриваясь. Даже лорд Роберт не имел зала, равного этому. Капеллан был прав, сравнивая его с Вестминстером, принадлежавшим королю. И, возможно, короли когда-то сидели здесь в окружении своего двора.

Мой взгляд упал на вышитый ковер на стене, изображающий сцены из битвы, хотя я не мог сказать, что за сражение здесь изображено. Я видел группу всадников на конях и с копьями, а перед ними несколько рядов пехотинцев с поднятыми щитами и мечами. Но не они привлекли меня, я смотрел на одинокую фигуру, стоящую на вершине кургана. Его поднятый меч указывал в небо, по обе стороны от него, разбросанные под склонами холма, лежали тела людей в кольчугах. Я никогда не видел ни такого хорошего рукоделия, ни изображения, подобного этому.

И тогда над головой рыцаря я заметил вышитые округлыми неровными буквами слова на латыни: «HIC MILES Invictus SUPERBE STAT». Много времени прошло с тех пор, когда я в последний раз чувствовал тяжелую руку брата Реймонда, награждающую меня подзатыльником за неправильные склонения или забытый глагол. Суровый библиотекарь уже не следил за мной, но я справился и без его помощи.

— Вот стоит непобедимый рыцарь, — пробормотал я.

Я провел пальцами по рельефу букв; интересно, сколько времени ушло на то, чтобы вышить хотя бы это предложение; сколько месяцев было потрачено на всю вышивку, сколько монахинь трудилось над ней с иглой и нитью. Мале был действительно богат, если мог позволить себе такую роскошь.

— Ты умеешь читать? — спросил Гилфорд с удивлением.

Немногие воины умели читать и писать. Ни Эдо ни Уэйс не могли; возможно, из всех рыцарей лорда Роберта я был единственным грамотеем.

— В детстве я провел несколько лет в монастыре, — ответил я. — Это было до того, как я уехал оттуда и присоединился к лорду Роберту.

— Сколько тебе было лет, когда ты уехал?

Я колебался. Я мало кому рассказывал о моей жизни в монастыре в Динане, знали только несколько самых близких людей. Это были не самые счастливые годы, и я не любил вспоминать их. И все же они были лучше, чем последние две недели.

— Я сбежал, когда мне исполнилось четырнадцать, — спокойно ответил я.

— Так ты сбежал?

Я отвернулся обратно к образу рыцаря. Я уже сказал больше, чем собирался.

— Прости меня, — Гилфорд стоял за спиной. — Я не собирался допрашивать тебя. И я не виню тебя, потому что сам никогда не любил монастыри, и, тем более, монахов. Я всегда считал, что лучше распространять слово Божье в мире, чем коротать дни в созерцании и уединении. Можно так легко потеряться в лабиринте собственного разума, и не видеть славы Божьей вокруг нас. Вот почему я много лет назад решил стать священником, а не принимать обеты.

— Отец Гилфорд?

Ясный и звонкий голос раздался за нашими спинами. Я повернулся и увидел молодую женщину, быстро идущую к нам. Она была в зимнем плаще, отделанном мехом, поверх платья из синей шерсти. Ее голова была закрыта платком, но несколько прядей, выбившихся у виска, были похожи на золотую пряжу.

— Отец Гилфорд, — повторила она вежливо. — Хорошо, что я встретила вас.

Капеллан улыбнулся.

— А я вас, миледи. Вы собираетесь в город?

— Я только что вернулась с рынка. — Она посмотрела на меня, словно только что заметила. — Кто это?

У нее было тонкое лицо с бледными щеками и большими глазами, и я предположил, что ей не многим больше двадцати лет, а может быть, и меньше. По правде говоря, я не умел судить о женском возрасте: впервые увидев Освинн, я решил, что она старше, ее свободолюбие и бесстрашие не соответствовали ее летам. Только много позже я узнал, что ей шестнадцать лет, хотя это знание не помогло мне, потому что я уже был в курсе, что она достаточно опытна.

— Меня зовут Танкред Динан, миледи, — сказал я. — До недавнего времени я был рыцарем графа Роберта де Коммина.

— В настоящее время он под моей опекой, — объяснил Гилфорд. — В сражении при Дунхольме он был ранен в ногу. Ваш отец оказал ему гостеприимство, пока он не поправится.

— Понимаю, — хотя я не был в этом уверен, так мало интереса она проявила к тому, что говорил священник.

Вместо этого она спокойно рассматривала меня, скользя взглядом вверх и вниз, словно оценивая лошадь, пока наконец ее глаза, желтовато-карие, не встретились с моими, и тогда мне показалось, что я вижу на ее лице мерцание легкой улыбки.

Надо сказать, она была привлекательна. Не броской внешностью, возможно, и на ней было меньше мяса, чем считается желательным для женщины, но, безусловно, привлекательна: стройная, с узкой талией и полными бедрами.

Ее взгляд задержался на мне на мгновение дольше, прежде чем она повернулась к капеллану.

— Мой отец здесь? — спросила она.

Наконец, до меня дошло: это была дочь Мале. Мне следовало понять это раньше, во-первых, по ее одежде, а так же по изысканной вежливости, с которой священник обращался к ней.

— Боюсь, что нет, — сказал Гилфорд. — Он поехал к архиепископу. Насколько я знаю, он собирался вернуться к полудню.

— Очень хорошо, — сказала она, отступая на пару шагов. — Я найду его, когда он вернется.

Она еще раз взглянула на каждого из нас, а потом поспешила прочь, приподняв юбки так, чтобы не тащить их по грязному камышу, но и не выставлять щиколотки на всеобщее обозрение.

— Так это дочь виконта? — спросил я, следя, как она уходит.

— Беатрис Мале, — произнес капеллан назидательно. — И с твоей стороны разумнее было бы не расспрашивать больше о ней. — Он нахмурился, и я увидел в его взгляде предупреждение.

Я почувствовал, как тепло поднимается к щекам и запротестовал:

— Отец…

— Я видел, как ты смотришь на нее, — сказал он, и продолжал, понизив голос. — Не ты один ею интересуешься.

Я с обидой смотрел на него, возмущенный, что он мог предположить такую вещь. Согласен, на Беатрис было приятно посмотреть, но так можно было сказать о многих женщинах. И в любом случае, по сравнению с Освинн, она была совсем простой. Освинн, с вольно распущенными волосами, черными, как ночь. Освинн, которая ездила со мной везде, не боясь ничего и никого. В последние дни я все чаще ловил себя на мыслях о ней, хотя наше с ней время пролетело так быстро. Едва шесть месяцев прошло с тех пор, как мы встретились под летним солнцем, а теперь в тишине и холоде зимы она лежала мертвой.

— Пойдем, — позвал священник со вздохом, направляясь к двери в конце зала. — Я еще многое должен показать тебе.

Он вывел меня во двор, где ярко светило высокое солнце, но на севере уже клубились тучи, и я понял, что собирается дождь. На меня повеяло холодным воздухом, я глубоко вдохнул его и пил, словно пиво, пока не почувствовал, как он ударил мне в голову. Я не был на улице так долго, что почти забыл, что такое солнце и ветер. Сейчас все казалось мне новым, но узнаваемым: запах дыма, принесенный ветерком, песни дроздов на соломенной крыше. Все то, что я прежде не замечал, теперь казалось очень важным.

Перед входом в зал трепетал флаг, разделенный на контрастные полосы черного и желтого цвета. Желтые полосы были затканы золотыми нитями, вплетенными так, чтобы отражать свет. Цвета Мале, предположил я.

Зал и двор были окружены высоким частоколом, а за ним лежал город Эофервик: бесконечные ряды соломенных крыш, над которыми возвышалась только башня кафедрального собора и строящийся донжон[11] нового замка. К югу под лучами утреннего солнца поблескивала река. Несколько судов с поднятыми парусами покачивались на воде. Большинство из них больше походили на рыбачьи лодки, но один корабль был особенным. Он был больше остальных, узкий с высокими бортами, и задранным носом. Это был быстроходный корабль, созданный для войны. Я не мог определить, кому он принадлежал, его мачта была опущена и парус свернут. Равномерные удары гонга разносились над водой, отбивая ритм для гребцов.

— Идем со мной, — сказал Гилфорд. — Тебе надо увидеть часовню.

Я посмотрел, как он пробирается через двор к каменному зданию. По правде говоря, сейчас часовня меня не интересовала, потому что я заметил небольшой волнение у ворот. Несколько мужчин поднимали тяжелый засов, другие бежали, чтобы распахнуть створки.

Раздался зов военного рога, ворота распахнулись, и отряд всадников в шлемах и с копьями медленно въехал во двор. Их господин или командир ехал впереди, держа копье с вымпелом: сине-зеленое поле, разделенное на четыре сектора, я не узнал цветов.

— Чьи это люди, — спросил я Гилфорда, который вернулся и теперь стоял рядом со мной, беспокойно хмуря брови.

— Отряд кастеляна, — сказал он. — Почему они вернулись так рано? Сегодня утром он повел их на разведку к северу от города.

Он быстро пошел вперед, я следовал за ним так скоро, как мог, морщась при каждом шаге.

Рыцари уже заполнили весь двор, но новые всадники продолжали въезжать в ворота. Вокруг них начала собираться толпа слуг, кухарок и конюхов.

— Где Мале? — Крикнул человек с вымпелом. Он резко дернул ремень под подбородком и позволил шлему упасть на землю. — Найдите мне виконта сейчас же.

— Что случилось? — спросил капеллан. — Лорд Ричард с вами?

Рыцарь повернулся, чтобы посмотреть вниз на Гилфорда. Внезапно его лицо исказил гнев.

— Чертов англичанин!

Он приставил острие копья к горлу священника чуть выше зеленого камня, висевшего у него на шее. Гилфорд медленно отступил, его лицо побледнело. Рыцарь последовал за ним, по-прежнему держа свое оружие на уровне шеи.

— Скажи, почему я должен оставить тебе жизнь, — сказал он, задыхаясь от слез, бежавших у него по щекам. — Скажи мне!

— Потому что он священник, — крикнул я, выхватив свой нож и шагнув к Гилфорду. — Если ты убьешь его, твоя душа будет проклята навеки.

— Он один из них! — Рыцарь говорил сквозь зубы, копье дрожало в его руке, я ждал удара, но слезы победили его гнев. Его пальцы ослабели и копье упало в лужу. Сине-зеленое сукно лежало на земле, скомканное и мокрое.

От ворот раздался крик, затем закричала одна из девушек. Я посмотрел туда и увидел в воротах двух последних рыцарей. Они несли тело. Я не сразу понял, кто это был.

Капеллан рядом со мной перекрестился. Он был белее снега, наверное, еще не оправился от испуга. Он закрыл глаза и вполголоса произнес молитву на латыни.

Сначала в Дунхольме был убит Роберт. Теперь кастелян Эофервика, лорд Ричард, лежал перед нами мертвый.

Известие о смерти кастеляна погрузило дом Мале в сумрак уныния. Я замечал его в тревожных взглядах слуг, я слышал его в их приглушенных голосах, когда они говорили о чем-то в коридорах. Я физически ощущал холодок в воздухе, когда шел из зала в свою каморку, словно дом наполнили зимние сквозняки, хотя, возможно, это была всего лишь игра воображения. Даже Гилфорд, заходя ко мне, казался более сдержанным, чем раньше.

В течение нескольких первых часов после возвращения людей кастеляна в доме царила суматоха. В собор был отправлен гонец с вестями для Мале, и тот в спешке вернулся обратно. В тот же день он вызвал к себе в зал всех владетельных норманнов, находящихся в Эофервике, и держал с ними тайный совет в течение нескольких часов. Обо всем этом мне позже рассказал капеллан: Мале принял на себя обязанности кастеляна и взял под свое командование всех оставшихся людей лорда Ричарда.

Враг наступал, в этом не могло быть сомнений. Их диверсионные отряды появлялись за городом выше по течению реки, и ночью горизонт ярко пылал огнем подожженных ими деревень. Но они еще не достаточно осмелели, чтобы близко подходить к Эофервику.

Может быть, они надеялись выманить нас за стены города, или ждали чего-то, я не знал. Некоторые говорили, что имеет смысл попытаться напасть на них, пока таны не собрали все свои войска. Но Мале запретил любые вылазки, и, пожалуй, это было правильно, потому что мы не могли позволить себе терять людей. У нас было не больше шестисот-семисот бойцов, поэтому к королю в Лондон отправили курьеров, но мы не могли знать, когда к нам подойдет подкрепление.

Согласно сведениям, добытым нашими разведчиками, силы врага насчитывали от трех до четырех тысяч человек, с таким войском мы не сталкивались даже при Гастингсе.

Вот так мы сидели и ждали, когда англичане сами пожалуют к нам. Моя нога крепла, я все меньше просиживал в доме и все больше проводил времени во дворе, тренируясь с Эдо и Уэйсом. Мои ночи были наполнены снами о битве: с мечом в руке я выезжал навстречу тем сукиным детям, которые убили лорда Роберта, убили Освинн. Я хотел быть готовым, когда враг подойдет к стенам города.

Капеллан не одобрял моего поведения, но я к тому времени чувствовал себя достаточно хорошо и не нуждался в его разрешении. Я больше двух недель не держал в руках меча, за это время мои руки словно заржавели. Я знал, что силы вернутся только с практикой, поэтому каждый день час за часом я проводил с теми, кто готов был присоединиться ко мне, отрабатывая атаку, совершенствуя защиту, повторяя движения, пока они снова не становились инстинктивными.

Один из таких дней близился к закату, когда я практиковался с двумя парнишками с кухни; я увидел, как Беатрис Мале стоит на пороге зала и смотрит на меня. Я собирался поздороваться с ней, но в этот момент ребята, крича и смеясь, набросились на меня, дружно размахивая своими деревянными клинками. Один удар отскочил от моего щита, другой я отбил своей палкой, а потом, повернувшись, отскочил назад, так что их выпад пришелся в воздух.

Недостаток мастерства они добирали энтузиазмом. Они снова наскочили на меня, я сделал еще шаг назад, пытаясь выйти на оперативный простор, и моя нога наткнулась на что-то твердое. Потеряв равновесие, я попятился назад, пытаясь удержаться на ногах, когда они усилили натиск. Я заблокировал первый удар, а второй и третий обрушились мне на плечи, земля кувыркнулась, и я вдруг оказался на спине.

Оглушенный, не веря в происходящее, я посмотрел в голубое небо и увидел двух мальчишек, стоящих надо мной. Тот, что повыше ростом, светловолосый и конопатый, приставил меч к моему горлу:

— Сдаешься?

— Сдаюсь, — смеясь, я оттолкнул его деревяшку и поднялся на ноги. В пяти ярдах от меня стояла деревянная кормушка, на нее я, должно быть, и наткнулся. Могло быть и хуже, подумал я. Я мог улечься прямо в нее.

Я взглянул в сторону зала, где все еще стояла улыбающаяся Беатрис. Я по очереди взъерошил волосы каждого из мальчиков, затем восстановил дыхание и вытер пот со лба.

— Продолжайте тренироваться, и однажды вы станете хорошими рыцарями, — сказал я им.

Они чуть не лопались от гордости, что дрались так хорошо. В бою очень многое зависит от удачи, но самые лучшие воины способны сами организовать свое везение, воспользовавшись ошибками противника; именно так поступили эти двое. Я оставил их сражаться друг с другом, и направился через двор к Беатрис.

— Тебя победили два мальчика, — сказала она, когда я приблизился. — Ты разочаровал меня.

— Перспективные ребята, — ответил я. — Твоему отцу повезло иметь таких способных молодых бойцов.

Я смотрел, как они закончили размечать площадку для боя и снова взяли деревянные мечи и плетеные щиты. Они нападали друг на друга, обменивались ударами, быстро отскакивали назад и кружились в поисках недочетов обороны.

— Немало мужчин умеют владеть мечом, — сказала Беатрис. — Хотя, судя по тому, что я слышала, мало кто может сравниться с тобой в доблести.

— Просто мне повезло не свалиться в эту кормушку у тебя на глазах. — Я не совсем шутил. После всех часов тренировок моя рука все еще работала медленно, тело двигалось тяжело. Я не так устойчиво держался на ногах, как мне хотелось бы, даже без тяжелой кольчуги и шоссов.

Она мимолетно улыбнулась и заправила прядку волос под платок.

— Я много о тебе слышала, — сказала она. — Мой отец рассказал, как ты бился при Гастингсе, как твоя доблесть и сообразительность спасли жизнь твоего сюзерена.

При Гастингсе, но не в Дунхольме.

— Это было больше двух лет назад, — возразил я. — С тех пор многое изменилось.

Она помолчала, потом сказала:

— То, что случилось с лордом Робертом, не твоя вина.

Я нахмурился. Что ей еще рассказал отец?

— Я не хочу говорить об этом, — сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

Через несколько мгновений она шагала рядом со мной, приподняв подол платья, чтобы не забрызгать грязью.

— Ты не должен винить себя в его смерти.

— Тогда перед кем я виноват? — спросил я, поворачиваясь к ней.

Хотя и хрупкого сложения, она была довольно высокой для женщины, всего на голову ниже меня, и мы смотрели друг другу в глаза, потому что она не собиралась отводить взгляд. Она умела быть настойчивой, это качество она, похоже, унаследовала от отца.

— Ты скорбишь не только о своем лорде, — сказала она. — Был кто-то еще? Кто был тебе дорог?

Снова лицо Освинн встало передо мной, ее волосы, струящиеся по высокой груди, я вспомнил, как обнимал ее, прежде чем оставил в ту последнюю ночь. Ночь, когда она умерла. Но откуда Беатрис могла знать, и почему она мучила меня такими вопросами?

— Я не хотела напоминать, — тихо сказала она, опуская голову.

— Нет, — я смотрел на нее. — Ты не должна.

У меня не было ни малейшего желания говорить ни о Дунхольме, ни о лорде Роберте, ни об Освинн, особенно с теми, кто ничего о них не знал.

— Мне очень жаль. Того, что произошло.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости. — Я пошел к колодцу рядом с кузней, надеясь, что ей надоест травить меня.

После тренировки горло мое пересохло, и я хотел пить. Ведро было наполовину полным, я засучил рукава и плеснул в лицо пригоршню коричневатой воды, задохнувшись от ее холода и земного чуть сладкого вкуса. Ее струйки стекали по моему подбородку и шее на тунику, словно ледяными пальцами поглаживая грудь.

— Мой отец высоко ценит тебя, — раздался голос Беатрис у меня за спиной.

Я вздохнул и повернулся, поднимая руку, чтобы защитить глаза от низкого солнца.

— Почему ты преследуешь меня, миледи?

Ее лицо было в тени, и я не мог ничего прочитать на нем.

— Потому что ты заинтересовал меня, Танкред Динан.

С лица все еще капало, и я вытерся рукавом рубахи. Я почувствовал щетину на подбородке и вспомнил, что не брился несколько дней. Небритый, потный, со спутанными волосами, с руками, покрытыми синяками и царапинами, чем я мог заинтересовать дочь одного из самых влиятельных людей Англии?

Не говоря ни слова, я прошел мимо нее к высоким дверям зала и теплу очага. На этот раз она не последовала за мной.

За все это время я почти не видел Мале и не слышал от него ни слова. Став кастеляном, он переехал со своими слугами в палаты лорда Ричарда в башне замка. Иногда я видел его издали, он проходил мимо учебной площадки, но всегда был занят делами то с одним лордом, то с другим. Большинства из них я не знал, возможно, это были младшие вассалы короля, а может быть, вассалы самого Мале.

Правда, был один, которого я признал, поскольку встречал его раньше: Гилберт де Ганд, чья длинная физиономия, казалось, была скручена в вечной насмешке. По рождению он был фламандцем, как и лорд Роберт, но при том, что они были примерно одного возраста, не смог высоко подняться в глазах короля. Действительно, я не мог вспомнить времени, когда эти двое не соперничали друг с другом хоть в чем-то. Мы впервые встретились, когда мне исполнилось семнадцать лет, и я вступил в личный отряд лорда Роберта. Тогда он не обратил на меня внимания, но с годами я стал одним из ближних рыцарей Роберта, и заслужил ту же враждебность, с которой Гилберт относился к моему господину.

На этот раз он меня не заметил, чему я, признаться, был рад. Я не ожидал, что он будет хорошо отзываться о лорде Роберте даже сейчас, после его смерти, и не доверял своему терпению.

Прошло четыре дня, прежде чем я получил известие, что Мале хочет меня видеть. Он, как обычно, был в замке, поэтому конюх виконта снабдил меня лошадью, кобылой серой масти с белой полосой на морде. Не самая лучшая лошадь, на которой я ездил, но вполне приличная, и если не очень шустрая, то, по крайней мере, послушная.

Двор замка в то утро бурлил, как горшок с кашей. На тренировочной площадке был поставлен ряд деревянных опор, каждая в рост человека, с кочаном гнилой капусты на верхушке, всадники на лошадях по очереди мчались мимо них, рубя капусту «в капусту», пардон за каламбур. Ближе к южным воротам стояли вертящиеся столбы. Это было более сложное упражнение, которое зависело как от скорости, так и от точности: ударишь слишком медленно, и мешок с песком шлепнет по спине так, что вылетишь из седла. В молодости я получил немало оплеух от «песочного человека».

Дым от многих костров, разложенных вдоль стен поднимался вверх, заслоняя солнце; он смешивался с запахом мочи, навоза и сырой кожи. Я уже вел кобылу в конюшню, когда увидел Гилфорда около замковой часовни. Ее приземистый сруб, сгорбившийся в тени частокола отличался от других зданий только изображением креста над входом. Священник стоял около дверей, отчитывая мальчика-слугу, хотя было непонятно, в чем тот провинился.

Он оглянулся, когда я подошел и сразу отослал мальчика движением руки.

— Танкред, — сказал он и улыбнулся. — Извини. Рад тебя видеть.

— Что случилось, — спросил я кивая на убегающего мальчишку.

— Неважно, — красные пятна уже сходили с его лица. — Ты слышал, что лорд Гийом ждет тебя?

— Да. Где я могу его найти?

— Сегодня утром он занимается делами в башне. Идем, я провожу.

Он провел меня через двор, мимо палаток, в которых размещался гарнизон замка, мимо костров, над которыми висели горшки для приготовления похлебки. В одном что-то бурлило, доносился запах рыбы, не самой свежей, кстати. Я сморщил нос, когда мы проходили мимо. Между двором и насыпью располагались ворота, но часовые знали англичанина, и нас пропустили без единого вопроса.

Дальше мост вел через канаву, а затем тропинка верх по насыпи, укрепленной на вершине частоколом. Башня стояла посередине, самое высокое здание в округе, отбрасывая тень на город.

— Как себя чувствует твоя нога? — спросил капеллан, поглядывая через плечо, когда мы начали подъем.

— Все лучше с каждым днем, — ответил я. Я все еще прихрамывал, несмотря на многочасовые тренировки. Но в целом, ее состояние значительно улучшилось с тех пор, как я неделю назад поднялся с постели. — Побаливает, но не сильно.

Гилфорд кивнул.

— Дай мне знать, если понадобится помощь. Мои познания в травах ограничены, но некоторые из братьев в монастыре, возможно, смогут помочь.

— Спасибо, отец, — сказал я, хотя не был уверен, что нуждаюсь во внимании монахов. Я чувствовал себя хорошо. Мы достигли вершины насыпи, и я мог посмотреть вниз на двор, на тренирующихся мужчин, их мелькающие клинки; ветер разносил их крики и смех. Я заметил, что замок защищен водой со всех направлений, кроме северного прохода, потому что стоял у слияния двух рек: реки Уз, которая текла к морю, и еще одной, названия которой я не знал.

Стражники у дверей башни расступились, и мы вошли в большое помещение, освещенное только узкими прорезями окон в южной стене.

— Я узнаю, готов ли он видеть тебя, — сказал капеллан. — Подожди здесь.

Я осмотрелся. Здесь не было никаких украшений, не говоря уже о гобеленах на стене, только длинный стол и две жаровни. Да, это была твердыня, а не дворец.

Священник вернулся очень быстро, чтобы проводить меня к покоям Мале, где и оставил. Дверь была приоткрыта. Внутри стоял виконт, наклонившись над большим листом пергамента, разложенным на столе.

— Входи, — сказал он, не оборачиваясь в мою сторону.

Я так и сделал, и закрыл за собой дверь. В луче света, струящемся из окна танцевали пылинки: роговые пластинки в переплетах были настолько тонкими, что пропускали солнце, одновременно защищая от ветра. На столе рядом с пергаментом стояли свечи, в очаге догорал огонь. Красивый занавес протянулся через всю комнату, очевидно, отделяя спальню от кабинета. Даже с учетом, что мне было видно не все помещение, это была не большая комната, скорее всего, она предназначалась для гостей лорда Ричарда, пока он был жив.

— Милорд, — сказал я. — Я слышал, вы хотели говорить со мной.

Он поднял голову.

— Танкред Динан, — его улыбка была слабой, почти незаметной. — Действительно, хотел. Подойди, взгляни на это. Он поманил меня и указал на пергамент. Один его край вывернулся из-под круглого камня, и Мале снова прижал его. Лист был заполнен изображениями арок и контрфорсов, колонн, сводов и башен, заботливо снабженными комментариями с указанием размеров каждой части.

— План постройки собора Святого Петра здесь, в городе, — объяснил лорд Гийом, проводя пальцем по линиям. — Наш король хочет, чтобы церкви королевства отражали славу Божию, и опасается, что здешний собор недостаточно величественный. Я заказал этот план прошлой осенью.

— Он впечатляет, — ответил я, это было понятно даже мне, не очень опытному в подобных вещах. Судя по указаниям мастера это будет здание ошеломляющих амбиций и размера: больше ста шагов в длину и не меньше тридцати пяти от основания до вершины башни. Я в жизни не видел ничего подобного. Я едва мог представить себе, как много ремесленников и рабочих понадобится для его строительства, не говоря уже о тысячах фунтов серебра, которых он будет стоить.

— Надеюсь, что он сможет посоперничать даже с церковью в Вестминстере, — сказал Мале. — Но он принесет великую честь городу, не говоря уже о человеке, который будет следить за его строительством. — Он глубоко вздохнул, отодвигая камни и сворачивая пергамент в аккуратный свиток, который он связал кожаным ремешком. — Я надеялся начать строительство до весны, но теперь в ожидании войны его придется отложить.

Он положил свиток на столешницу.

— Но я позвал тебя не для этого.

— Да, милорд, — ответил я, радуясь, что он переходит к делам насущным.

Он пригласил меня, потому что ждал моего ответа, хотя я до сих пор не был уверен в своем решении.

Он махнул рукой в сторону табурета. Я сел, а он перенес второй от очага.

— Ты помнишь наш разговор несколько дней назад? — спросил он, усаживаясь напротив меня. — Не сомневаюсь, ты так же помнишь доводы, которые я тогда изложил.

— Да.

Он задумчиво смотрел на меня из-под тяжелых век.

— Я уверен, теперь ты так же знаешь, как быстро меняется ситуация, в которой мы находимся, и по этой причине, я хочу попросить тебя о другом деле, Танкред. У меня есть поручение для тебя.

— Что такое, милорд? — спросил я.

— Эта задача состоит из двух частей, — Мале говорил медленно. — Первая заключается в следующем. Существует вероятность — небольшая, но тем не менее — что мятежники возьмут Эофервик и замок падет. Чтобы подготовиться к такому повороту событий, я прошу тебя сопроводить мою жену Элис и мою дочь Беатрис в наш дом в Лондоне.

Беатрис. Я вспомнил день, когда она подошла ко мне на учебном дворе, ее настойчивость, ее бесконечные вопросы. Я не знал, как относиться к ней: несмотря на всю свою привлекательность, она казалась мне довольно холодной. Я спрашивал себя, была ли ее мать, жена Мале, такой же, как она.

— А вторая часть?

Эофервик находился на порядочном расстоянии от Лондона, но это поручение не казалось особенно трудным.

— Вторая часть состоит в том, чтобы доставить мое послание.

— Послание? — Я опешил.

Я служил лорду Роберту двенадцать лет, у меня не хватит пальцев на руках и ногах, чтобы пересчитать сражения, в которых я участвовал, а теперь мне поручают дело, с которым справится и мальчик на побегушках.

Мале посмотрел на меня, его лицо отвердело.

— Послание, — повторил он.

Я напомнил себе, с кем говорю, и собрал все свое терпение.

— Милорд, — я тщательно подбирал слова, — думаю, у вас достаточно людей, более подходящих для такой задачи.

— Это не пустяк, — сказал виконт. — Я собираюсь отправить с письмом моего капеллана Гилфорда, кажется, вы с ним хорошо знакомы. Нет человека, которому я доверял бы больше, чем ему. Но времена сейчас смутные, и дороги зимой могут оказаться опасными. Я не могу рисковать, и потому хочу, чтобы ты обеспечил его безопасность, пока не доставишь в аббатство в Уилтуне.

Уилтун находился на самом юге королевства, действительно, долгий путь от Эофервика, около двухсот миль, даже больше, учитывая, что нам придется ехать через Лондон.

— Я пошлю с тобой пять моих рыцарей, — продолжал он. — Они пройдут с тобой весь путь и будут выполнять твои приказы. — Он сделал паузу, потом заговорил мягче. — Я много слышал о твоей отваге, но так же знаю, что ты человек с большим опытом. Поэтому считаю, что ты лучше всех подходишь для выполнения этой задачи. Я знаю, как доблестно ты служил в свое время Роберту де Коммину, и надеюсь, что сделаешь то же самое для меня.

Конечно, он не скупился на похвалы, особенно если учесть, что познакомился со мной всего пару недель назад. И все же я не мог не чувствовать, что за его предложением скрывается нечто большее. Зачем он посвятил меня в свои планы, зная, что я могу не согласиться?

Я чувствовал тяжесть его взгляда, но не отвел глаз.

— Что, если я откажусь, милорд?

— Естественно, у тебя есть выбор. Тем не менее, я уверен, что ты честный человек, который платит свои долги. И ты не забыл, что я предоставил тебе кров и лечение.

Я ничего не сказал, понимая, что он имел ввиду. Я был должен ему за гостеприимство. И, конечно, это не был обычный долг: кое-кто сказал бы, что я даже обязан ему жизнью, потому что не получив должного ухода, я вполне мог сыграть в ящик. Эта мысль была неприятной, и я не стал задерживаться на ней. Но я знал, что он прав. Я не мог пренебречь своим долгом.

— Я прошу только об одном, — сказал Мале. — Сделай это для меня, и считай себя свободным от любых дальнейших обязательств. С дугой стороны, если ты откажешься, я предложу расплатиться иначе.

Я провел в уме несложный подсчет. Денег у меня оставалось мало; конечно, я мог бы продать кольчугу и нательный крест, но расставаться с ними мне совсем не хотелось. Свое серебро я оставил в руках Освинн в Дунхольме, и уже попрощался с ним. Но я понимал, что Мале имеет ввиду не серебро, даже если бы у меня было его достаточно, чтобы расплатиться за лечение. Скорее всего, он потребует от меня более длительной службы — год, или больше — к чему я не был готов. Кажется, у меня не было другого выбора.

— Что насчет моих товарищей Уэйса и Эдо? — спросил я. — Я так же в долгу и перед ними.

— Это те двое, что привезли тебя сюда? — Мале выражал свои мысли, он не задавал вопроса и не ждал ответа. — Безусловно, они преданы тебе. Кажется, я уже встречал Уэйса де Дувра раньше, когда король собирал совет на Пасху. Он показался мне способным человеком, и лорд Роберт хорошо о нем отзывался.

Несколько мгновений он сидел, раздумывая, потом посмотрел на меня.

— Если они готовы сопровождать тебя, я с удовольствием приму их услуги. Я прослежу, чтобы они были хорошо вознаграждены за труды. Но я должен получить ответ к вечеру. Я намерен отправить вас не позднее полудня завтрашнего дня.

Я кивнул. У меня оставалось несколько часов, чтобы сделать свой выбор; несколько часов, чтобы поговорить с парнями, а затем вернуться. Я встал с табурета и шагнул к двери.

— Танкред, — позвал Мале, когда я коснулся дверной скобы.

Я повернулся.

— Да, милорд?

Он поднялся с места и теперь стоял передо мной, наши глаза находились на одном уровне, его лицо было спокойно.

— Я верю, что ты примешь правильное решение.

Пивная, где заседали Уэйс с Эдо находилась немногим дальше полета стрелы от ворот замка, в верхней части улицы, называемой Kopparigat. Иначе говоря, улица Гончарная, как объяснил мне капеллан, когда я спросил его о дороге. Судя по всему, в последнее время их изделия не были востребованы, так как пивная была почти пуста.

В дальнем углу сидела пара молодых англичан. Они говорили в полголоса, поглядывая на нас так, словно мы могли их подслушать. За соседним столом спал старик, его седые волосы закрыли лицо, голова мирно покоилась рядом с кружкой. Место было сырым и душным; острый и кислый запах рвоты висел в воздухе.

Я рассказал Уэйсу и Эдо о предложении виконта, а так же об оплате, если они решат присоединиться ко мне.

— Он сказал, сколько предлагает? — спросил Эдо.

— Полюбому больше, чем мы сможем заработать здесь, — кисло ответил Уэйс, почесывая шрам под глазом. — Поговори с любым лордом в Эофервике, и увидишь, как мало стоит имя лорда Роберта. Они плюются при одном упоминании о нем, а нас считают дезертирами и предателями.

Значит, Мале был прав. Я вспомнил, как он разговаривал с Гилбертом де Гандом.

Я был уверен, что он принял самое активное участие в очернении имени моего сюзерена, хоть сам и не был в Дунхольме.

— Я думал, что они отчаянно собирают все свободные клинки, что смогут найти, — сказал я. — Особенно, учитывая приближение англичан.

— Похоже, жареный петух их еще не клюнул, — пробормотал Эдо.

К англичанам подошла служанка с кувшином и снова наполнила их кружки, лица парней сразу прояснились. Девушка была невысокой, но пухленькой и аппетитной. Ее волосы были скрыты под платком, лицо трудно было разглядеть в тусклом свете, но она казалась немного моложе Освинн.

Эдо обратился к ней на английском языке. Мы с Уэйсом знали несколько слов, но только Эдо, единственный из нас, мог говорить на этом языке правильно. Он, как и я, потерял мать в детстве, и его отец женился на англичанке. Мачеха невзлюбила Эдо, но отец хотел, чтобы сын ладил с его новой женой, так что мальчишке пришлось заниматься с ее капелланом и говорить по-английски с ней и ее слугами, что не прибавило ему любви к Англии и англичанам.

Девушка повернулась и медленно подошла к нам, крепко прижимая кувшин с элем к груди. Не знаю, почему она боялась нас. Конечно, мы были вооружены — я своим ножом, а мои парни мечами — но мало кто из мужчин в Эофервике, и норманнов и англичан, не носил оружия. Мы не были одеты ни в шлемы ни в кольчуги и никому не угрожали, тихо обсуждая свои дела.

Тем не менее, ее руки дрожали, когда она наливала нам эль, и она не поднимала головы, упорно глядя на кувшин. Ее круглые щеки покраснели. Она напоминала мне тех девушек, которых я в юности знавал в Коммине, хотя я не мог ясно вспомнить ни одной из них.

Она закончина наполнять наши кружки, и Эдо положил на стол перед ней монету. Она взяла ее с коротким реверансом и быстро отошла подальше.

— Интересно, — сказал Уэйс после того, как она ушла. — Значит, Мале, беспокоится, раз отправляет жену с дочерью на юг.

— И все же он может позволить себе отпустить шестерых рыцарей, — заметил Эдо. — В том числе трех собственных.

Оба они выжидающе посмотрели на меня, словно я должен был знать, что сейчас у Мале на уме.

— Я не знаю, о чем он думает, — сказал я, хотя я застал его над планом нового собора.

Он не казался особенно обеспокоенным тем, что армия противника находилась всего в сутках пути от города. Но я не сомневался, что Мале, как и многие лорды, с которыми мне приходилось иметь дело, не торопился показывать окружающим свое беспокойство. Я ни на мгновение не допускал, что он рассказал мне все, что знает о планах неприятеля. Он даже не сообщил, какого рода послание мы должны доставить в Уилтун, и кому оно предназначается.

— Когда надо выезжать? — спросил Эдо.

Я потягивал эль из своей кружки, наслаждаясь горьковатым вкусом.

— Завтра до полудня, — сказал я. — Но он хочет получить ответ к вечеру.

Эдо взглянул на Уэйса.

— Каковы наши шансы здесь?

— Стремятся к нулю, — Уэйс пожал плечами. — Мы могли бы подождать мятежников в надежде, что кто-то их лордов наймет нас в последний момент. Но я не собираюсь рисковать жизнью бесплатно, будь уверен.

Солнечный свет ворвался в распахнутые двери. Краснорожый англичанин средних лет стоял на пороге, тяжело отдуваясь и крича что-то непонятное. Парочка у дальнего стола вскочила на ноги, наш сосед проснулся и уронил кружку на пол. Трактирщик позвал служанку, и она поспешила в дальний конец комнаты.

Я поднялся слишком поспешно, как оказалось, и вздрогнул от укола боли в ноге. Эдо рядом со мной поднял руки в успокаивающем жесте и что-то говорил на их родном языке.

— Что происходит? — спросил я его.

Он покачал головой:

— Не знаю.

Снаружи послышались французские ругательства, а затем стук копыт и топот многих ног.

А потом я услышал это. Сначала слабый звук издалека, но он неуклонно рос и приближался: Ут, ут, ут.

Я посмотрел на парней, они на меня, и я понял, что они слышат тоже самое. Я нащупал рукоять ножа, Это коснулся своего меча.

— Идем, — сказал Уэйс.

Он был ближе всех к двери, я последовал за ним, а Эдо за мной. Англичанин, стоявший на пороге, не сделал попытки остановить нас, но при нашем приближении резво выскочил на улицу.

На улице Kopparigat толпились жители города с женами, многие женщины быстро спускались вниз по склону, уводя детей и домашнюю скотину. Залаяла собака, ей ответил дружный собачий хор из дворов вниз по дороге. Вопль младенца пронзил воздух.

Независимо от причины, я видел, что ничем хорошим это обернуться не может. Неужели мятежники уже подошли, и город в осаде? Но если так, почему их сородичи так испуганы?

— Кричат оттуда, — Уэйс кивнул в сторону вершины холма, где Kopparigat выходила на главную улицу города.

Я быстро шел за ним; с каждым шагом боль вонзалась в мою ногу тысячей иголок, но я не обращал на нее внимания, торопясь навстречу холодному ветру. Мальчик ростом мне до пояса налетел на мою здоровую ногу и упал навзничь на землю. Он заплакал, его мать охнула и подбежала, чтобы поднять его. Ее юбка была забрызгана грязью, платок сбился, волосы были в беспорядке. Она подняла глаза на меня, и я увидел в ее глазах испуг, прежде чем она тоже побежала вниз по склону.

Крики усилились, когда мы поднялись до конца Kopparigat. Правый рукав дороги вел к реке, но шум доносился слева, со стороны рынка и собора. Немного впереди ехали всадники в кольчугах, копыта их коней разбрызгивали грязь по сторонам. Вымпелы развевались над их копьями — красно-синие, белые и зеленые — и мне показалось, что я вижу среди них черно золотой с цветами Мале.

Сзади раздался крик, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как около полудюжины вооруженных англичан надвигаются на нас из толпы. Они были молоды, лет на пять младше нас, но крепко сбиты и настроены решительно. Каждый был вооружен длинным ножом, почти мечом, на их языке он назывался сакс.

— Уэйс! — Позвал я, выдергивая нож из ножен. — Эдо!

Они повернулись и обнажили мечи, ожидая англичан. Как и мы, они были без кольчуг и шлемов, но их было шестеро против нас троих.

— Держитесь рядом, — приказал Уэйс, держа меч перед собой.

На меня бросились двое: один длинный и тощий, а второй приземистый крепыш, похожий на кузнеца. Коротышка напал первым, с энтузиазмом размахивая своим саксом. Я парировал удар, сталь ударила о сталь, но в его руках была такая сила, что я отступил на шаг. Краем глаза, я заметил, как его длинный приятель торопится выступить вперед, и знал, что должен сделать, пока он не дотянулся до меня.

Я поднял колено и от души заехал ему в пах. Он согнулся пополам, крича от боли, а я опустил рукоять ножа ему на затылок. Он рухнул, и тогда я повернулся ко второму, когда он уже сделал выпад; его клинок ослепительно сверкнул на солнце. Он целился мне в грудь, я попытался уклониться, но поскользнулся в грязи и потерял опору под ногами. Я выпрямился как раз вовремя, чтобы перехватить его клинок.

Пот тек со лба, заливая глаза, и на мгновение я ослеп, когда он атаковал снова. Однако, на этот раз он сделал слишком глубокий выпад, и когда он начал выпрямляться, я увидел свой шанс. Я рванулся вперед, надеясь вонзить нож в живот англичанина, но смог достать только бок. Этого оказалось достаточно. Лезвие разрезало тунику, вспороло кожу и он издал тоскливый рев. Руки зажали рану, сакс упал на землю.

Его приятели бежали все, кроме одного, которого я вырубил ударом по голове, еще один лежал между Эдо и Уэйсом, корчась и держась за руку. Я повернулся к англичанину, и шагнул вперед, держа нож перед собой. Его лицо, всего мгновение назад исполненное ярости, сейчас выражало только страх; он посмотрел на кончик моего ножа, а потом вдруг повернулся и побежал к реке.

Когда он затерялся в толпе, я взглянул на Эдо и Уэйса, уже убравших свои мечи. Их не зацепили.

Эдо указал на коротышку, который смирно лежал на боку:

— Жмурик?

Я пнул его в бок. Он не двигался, но я заметил, что его грудь вздымается.

— Скоро очнется, — ответил я.

Мы быстро пошли по улице. Рыцари, которых я видел раньше, исчезли, но когда мы приблизились к рынку и повернули направо вверх, к собору, их вымпелы снова появились в поле зрения, дрожа на ветру над головами толпы. Их уже было пятьдесят, а, может, и семьдесят, и люди все прибывали. Перед ними на другой стороне площади, перед собором, бесновалась орда англичан, так много, что я не мог сосчитать их; все вопили в один голос.

Среди них были и молодые и старые, некоторые с саксами и копьями, но больше с вилами и лопатами; я разглядел несколько топоров, таких, что могут одним ударом свалить и лошадь. У некоторых были щиты, и они изо всех сил лупили по ним оружием, словно надеялись нас контузить. Я уже слышал этот стук при Гастингсе и в Дунхольме, но не такой беспорядочный. Они не били в щиты дружно, и не пытались выдержать единый ритм, просто решили посильнее пошуметь.

— Ут! — Ревели они. — Ут!

Сначала я подумал, что нортумбрийская армия ворвалась в город, но они не были похожи на обученных воинов. Ни на одном не было брони или кольчуги, всего несколько шлемов. И, похоже, у них не было лидера. Вот, значит, как. Жители Эофервика решили сразиться с нами.

На нашей стороне уже лошади задирали головы и плясали на месте, но всадники удерживали их. Я оглянулся в поисках черно-золотого вымпела, но, должно быть, я ошибся. Мале здесь не было. Зато вместо него я обнаружил лисицу на желтом поле, развевающуюся над головами первого ряда — эмблему Гилберта де Ганда. Даже с такого расстояния и под шлемом я узнал его по длинному подбородку и костлявой фигуре. Он скакал взад-вперед перед отрядом, крича, чтобы они держали ряды: мощный утробный рев извергался из тщедушного тела.

Расталкивая лошадиные бока, мы пробились сквозь ряды всадников, к передовому отряду, где нас увидел Гилберт. Сначала ему, должно быть, стало интересно, кто мы такие, потому что он подъехал ближе, но затем на его лице появились признаки удивления и гнева. Он остановился перед нами, сжимая копье, облачка пара извергались из его ноздрей.

— Ты… — сказал Гилберт, его глазки сузились, когда он смотрел на меня сверху вниз. — Ты человек графа Роберта. Бретонец. Танкред Динан.

— Лорд Гилберт, — ответил я так же коротко.

Он посмотрел на остальных, стоящих рядом со мной.

— Уэйс де Дувр и Эдо де Ри. — Он произносил имена медленно, и не трудно было расслышать презрение в его голосе. — Вы пришли, чтобы сбежать из боя, как сделали это в Дунхольме?

— Пожалуй, мы поможем вам, милорд, — Уэйс отвечал вежливее, чем можно было от него ожидать.

Обычно он не трудился скрывать свое презрение от тех, кого не любил; его прямота часто доставляла ему неприятности в течение многих лет. Но сейчас не было времени для мелких ссор.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, — ответил Гилберт, его щеки побагровели. Он сплюнул на землю. — Я не нуждаюсь в помощи любого из людей Роберта. Машите своими мечами в другом месте.

С английской стороны раздался дружный вопль, и голова Гилберта повернулась.

— Держитесь, — призвал он всадников перед нами. — Не позволяйте им прорвать линию.

Он снова посмотрел на нас, но ничего больше не сказал и галопом вернулся обратно к своим рыцарям.

Я почти не мог видеть противника сквозь ряды всадников, но не похоже было, что англичане надвигаются на нас. Некоторые рыцари перед нами уже рвались в бой, они подняли копья и горячили своих лошадей.

— Держите линию, — снова раздался крик Гилберта.

Но было слишком поздно, все его рыцари подались в стороны, и то, что еще мгновением назад было единой линией превратилось в мешанину мелькающих щитов, клинков и лошадиных задов. Крики раненых и умирающих наполнили воздух, когда англичане сшиблись с норманнами.

Некоторые из горожан прорвались сквозь первую линию, высоко держа оружие. Один из них возник передо мной, размахивая своим саксом в такт боевому кличу. Я поднял нож и парировал его выпад, направляя лезвие вниз, а затем сжал свободную руку в кулак и ударил его в челюсть. Его голова рывком откинулась назад, подбородок окрасился в пурпур, и, пока он пытался восстановить равновесие, я ударил его ножом в грудь. Он медленно опустился вниз, кровь из раны смешивалась с грязью у моих ног.

На земле рядом с трупом лежало копье. Я схватил его, перебросив нож в левую руку. Новый англичанин вышел вперед. Он был очень высок и широк в плечах, но, несмотря на свои размеры, двигался быстро и ловко отскочил в сторону, когда я направил копье ему в живот. Он таранил меня щитом в грудь, заставив отступить.

Я шагнул назад, перенеся весь вес на раненую ногу, и вдруг обнаружил, что падаю. Моя спина врезалась в твердую землю, а на губах появился вкус крови; англичанин с поднятым топором возвышался надо мной, я знал, что должен увернуться, но руки и ноги не повиновались мне. Он поднял клинок выше, и я замер.

Над его головой что-то блеснуло, его глаза внезапно потускнели, топор выпал из рук и он рухнул лицом вперед. Я пришел в себя и успел откатиться в сторону, когда его большое тело ударилось о землю радом со мной. Яркая рана зияла у него на затылке там, где сталь сокрушила череп. Я посмотрел вверх, Эдо улыбался от уха до уха, радуясь сражению. Я постарался улыбнуться ему в ответ, пока поднимался на ноги и выплевывал грязь изо рта. Я видел, как близко от меня прошло лезвие топора.

— Держите линию! — Снова заголосил Гилберт. На этот раз рыцари услышали его и отступили назад, выстраиваясь под знаменем с лисой.

Насколько я мог судить, мы потеряли около десятка бойцов, хотя потери противника были гораздо больше. Тем, кто шел на нас сейчас, приходилось ступать по мертвым телам своих соплеменников, но их гнев не ослабевал. Я поплотнее сжал рукоять ножа.

Со стороны собора я заметил блеск золота в синем небе, и вдруг над криками схватки и боли раздался, словно крик чудовищного зверя, долгий, низкий, но пронзительный звук. Зов боевого рога. К площади продвигался отряд десятка в два рыцарей — за толпой англичан трудно было сосчитать точнее.

— За Нормандию! — Кричали они.

Во главе их под черно-золотым знаменем ехал сам виконт, и красный султан развивался у него на шлеме. Он опустил копье и зажал его под мышкой, пуская коня в галоп, когда рог взревел снова. Кое-кто из горожан, увидев опасность за спиной, начал разворачиваться, но таких было мало. Остальные, осознав, что зажаты с двух сторон, обратились в бегство, рассыпавшись в лабиринте переулков.

— Бей их! — Кричал Гилберт своим рыцарям, высоко подняв меч.

Но горожане уже бежали, а наши люди не особенно рвались в погоню. Если бы это была армия нортумбрийцев, я уверен, они не колебались бы, но в убийстве крестьян и ремесленников мало славы, так что позориться никому не хотелось.

Трупы были разбросаны по всей площади, рядом с их щитами и оружием. Это напомнило мне ту ночь в Дунхольме с той лишь разницей, что большинство павших были людьми противника, а не нашими. Эдо вытер меч о тунику мертвого англичанина, размазав по его спине кровь, еще не застывшую в ране. Я уронил копье на землю и опустил нож в ножны.

После суеты и шума битвы стало неожиданно тихо, только удары колокола мягко плыли в воздухе, словно отбивая полдень.

— Это было неплохо, — сказал Уэйс с усмешкой, кладя руку мне на плечо, — особенно для человека, неделю назад вставшего на ноги.

Я слабо улыбнулся в ответ. Сражение вымотало меня, и я не мог отделаться от мысли, как легко страх овладел мною, как я почти поддался ему.

На другой стороне площади Мале передал копье с черно-золотым вымпелом одному из рыцарей. Я впервые видел его в полном вооружении, в кольчуге и шлеме, с мечом у пояса, хотя немало слышал рассказов о его доблести при Гастингсе: как он сплотил вокруг себя людей герцога, когда все они думали, что тот убит, как он повел отряды в атаку на англичан и собственноручно убил одного из братьев узурпатора.

Гилберт кричал своим людям собираться и строиться в колонну. Проезжая мимо, он посмотрел на нас троих, но на этот раз не нашел ни добрых ни дурных слов. Он подъехал поприветствовать Мале, они пожали руки и обменялись несколькими словами. Наконец, Гилберт поднял свой вымпел с лисой и, посигналив остальным своим людям, поехал вверх по улице, оставив на площади Мале с его отрядом.

— Не пора ли нам убираться отсюда? — спросил Эдо.

Я не ответил, потому что через головы уходящих копьеносцев видел, что Мале направляется к нам. Его конь шел по трупам англичан спокойно, как на прогулке. Два рыцаря ехали по обе его руки: слева коренастый вояка с носом картошкой, не помещавшимся под наносником шлема, а по правую юноша, почти мальчик. Если он был не оруженосцем, а рыцарем, он, вероятно, совсем недавно принес присягу.

Виконт расстегнул ремень под подбородком и передал шлем младшему рыцарю. Он оглядел лежащие вокруг нас трупы, а потом серьезно посмотрел в лицо каждому из нас.

— Волнения в городе нарастают, — сказал он. — Горожане становятся все смелее.

Я услышал за спиной горестный крик и увидел, как женщина бросилась к одному из тел; сорвав платок и вцепившись в волосы, она упала на колени. Ветер трепал ее платье, когда она наклонилась вперед и положила голову на грудь покойника. Слезы заливали ее лицо.

Я отвел глаза и вернулся к Мале.

— Да, милорд.

Я спрашивал себя, что привело его к нам сейчас; он хочет получить наш ответ уже сейчас?

— Вы хорошо сражались, — сказал он, обращаясь ко всем троим, кивнув на трупы у нас под ногами. Он повернулся к Эдо и Уэйсу. — Танкред рассказал вам о моем предложении?

— Да, милорд, — сказал Уэйс.

— Конечно, я прослежу, чтобы ваши труды были хорошо оплачены, если вы согласитесь его принять. В этом вы можете быть уверены. — Он повернулся ко мне. — Я буду рад видеть вас несколько позже этим днем, Танкред. Приходи в замковую часовню, когда монастырский колокол прозвонит к вечерне. Я буду ждать тебя там.

Не дав мне возможности ответить, он потянул поводья и пришпорил коня, тот фыркнул и двинулся вперед. Отряд потянулся за ним по направлению к замку.

Я повернулся к парням.

— Вы поедете со мной?

Уэйс пожал плечами и посмотрел на Эдо.

— Ты сам сказал, что нам здесь ничего не светит, — подытожил он.

Эдо согласно кивнул.

— Мы с тобой, — сказал он. — И, может быть, после того, как закончим с делами Мале, мы поищем себе службу в Нормандии или Италии.

— Может быть, — сказал я, улыбаясь при этой мысли.

Почти три года прошло с тех пор, как мы последний раз ступали по земле Нормандии, и пять, как покинули Италию, хотя я был уверен, что там найдется немало лордов, кто помнит имя Роберта де Коммина, и кто будет рад принять нас в свой отряд.

Но все это было делом далекого будущего, сначала нам предстояло послужить Мале. И прежде всего, я должен был сделать одну неприятную вещь: одну-единственную, мысль о которой наполняла меня беспокойством. Я должен был дать ему клятву.

Колокол только закончил трезвонить, а край солнца коснулся крыш на западе, когда я въехал в крепость. Небеса пылали золотым светом, но над головой собирались тучи, и подойдя к часовне, я почувствовал на лице капли начинающегося дождя.

Мужчины сидели у костров, передавая по кругу фляги с вином или пивом, некоторые точили клинки. Мне показалось, что я узнаю нескольких человек после боя на рынке, но я мог и ошибаться. За стеной раздался крик диких гусей, я услышал их прежде, чем они поднялись над частоколом; их крылья мощно били по воздуху, когда стая взлетала со стороны южных ворот, направляясь в сторону заходящего солнца.

Конюхов не было видно, поэтому я привязал серую кобылу к деревянному столбу около часовни, здесь было корыто с водой и росло немного травы для выпаса. Я похлопал ее по шее и вошел внутрь.

Мале уже был там; он снял свою кольчугу и был одет в простую коричневую тунику и штаны. Он стоял на коленях перед алтарем, на котором горела единственная свеча. Ее свет мерцал на алтарном кресте с большим красным камнем посередине. Других украшений здесь не было, ни сцен Страстей Христовых на стенах, ни гобеленов с изображением Иисуса с апостолами, чего можно было ожидать; даже алтарный покров был сшит из простого белого полотна.

Я закрыл дверь и пошел вперед по каменному полу, мои шаги гулко звучали в темноте. Мале поднялся на ноги, когда я подошел к алтарю. Его ножны покачивались на ремне у пояса, я уверен, Гилфорд не одобрил бы оружия в храме, но священника здесь не было.

— Танкред, — сказал виконт. Резкие тени делали его лицо с длинным носом и костлявым подбородком еще более угловатым. — Рад видеть тебя.

— А я вас, милорд.

— События развиваются быстро. Сегодня горожане не в первый раз выступили против нас.

Я вспомнил слова Эдо несколько дней назад: о стычке около пристаней.

— Нет, милорд.

— Они понимают, что мы ослаблены после смерти кастеляна. И они ждут прихода своих соотечественников.

— И все же мятежники еще не подошли к городу, — сказал я.

Я до сих пор не мог понять причин откровенности лорда Гийома. Почему он делится своей заботой со мной, даже не с Гилфордом, одним из ближайших своих людей?

— И тем не менее, они придут, — продолжал Мале, его взгляд упал на алтарный крест. — И когда это случится, я не знаю, сможем ли мы защитить Эофервик.

Его откровенность застала меня врасплох. Даже притом, что я знал его лишь короткое время, виконт не казался мне человеком, способным признать подобную вещь даже в конфиденциальном разговоре.

— У нас есть замок, — возразил я. — Даже, если город падет, мы сможем закрепиться там.

— Держать оборону против большой армии будет трудно, — Мале до сих пор не посмотрел мне в глаза. — Я буду честен с тобой, Танкред. За все время с момента вторжения мы никогда не оказывались в худшем положении, чем сейчас.

В часовне не было тепло, но от его слов повеяло могильным холодом. Раз уж сам Мале сомневается, что сможет отстоять Эофервик, то на что надеяться нам, простым смертным? Снаружи раздавались крики мужчин, ржание лошадей, стук тележных колес.

— Мы победим, милорд, — сказал я, хотя, даже произнося эти слова, я обнаружил, что не чувствую должной уверенности.

— Может быть. — Теперь он смотрел мне в лицо. — Но важно, чтобы ты понимал, при каких обстоятельствах я попросил тебя об услуге.

Он знал, что я соглашусь. Наконец мы подошли к вопросу, по которому он пригласил меня сюда.

Он улыбнулся, и я почувствовал, что ему нравится наш спор. Он сложил руки на груди. Серебряные кольца поблескивали на пальцах, а лицо вновь стало серьезным.

— Я знаю, что ты поступишь так, как считаешь честным и правильным. Если ты откажешься, я найду другой способ рассчитаться.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится в груди сердце. Это был мой последний шанс еще раз подумать, прежде, чем сделать свой выбор. Но я уже знал, что собираюсь ответить.

— Я выполню ваше задание, милорд.

Мале кивнул. Он знал, что я не отступлю.

— А твои товарищи? — спросил он. — Они готовы сопровождать тебя?

— Они присоединятся ко мне.

— Хорошо, — сказал он. — Ты знаешь, о чем я должен попросить тебя.

Я знал. Я опустился на колени на каменную плиту перед алтарем. Боль пронзила раненую ногу, но я старался не подавать виду. Теперь Мале стоял прямо передо мной. Он поднял серебряный крест с кроваво-красным камнем. Пламя свечи поколебалось, и мне показалось, что она сейчас погаснет, но огонь выровнялся. Было ли это предзнаменованием, и если да, то что оно означало?

— Давая эту клятву, — сказал Мале, — обещай мне, что не будешь служить никакому господину, кроме меня. Ты связываешь себя присягой, чтобы поступать так, как я тебе велю. Со своей стороны я обязуюсь снабдить тебя всем необходимым для выполнения задачи, которую на тебя возлагаю. По возвращении ты будешь освобожден от всех обязательств в отношении меня. — Он протянул крест вперед, его глаза впились в меня. — Ты клянешься служить мне?

Я сжал крест вспотевшей ладонью. Сердце никак не успокаивалось. Почему я так волновался?

— Даю торжественную клятву, — ответил я, встретившись с ним взглядом, — перед лицом Господа нашего Иисуса Христа, служить вам, пока мой долг не будет исполнен. — Я знал слова присяги. Когда-то давно я говорил почти то же самое лорду Роберту с той лишь разницей, что обещал служить ему до смерти. Тогда я был уверен, что никогда больше не дам клятвы другому сюзерену, словно уже знал, как трудно будет это сделать.

Я закончил. Горло мое пересохло, и я сглотнул, чтобы увлажнить его. Дело было сделано.

Мале вернул крест на алтарь и отстегнул от пояса меч.

— Я даю тебе этот клинок, — он протянул мне ножны в открытых ладонях. Украшений на коже не было, рукоять обернута шнуром, чтобы не скользила ладонь, простой круглый диск навершия.

Я поднялся и медленно принял меч. Тяжесть стали надежно легла в мои руки, впервые после Дунхольма я держал в руках меч, хоть и такой простой, как этот. Я прицепил его к поясу и отрегулировал пряжку портупеи.

— Я дам тебе новую кольчугу, шлем и щит, — сказал виконт. — Но путешествовать ты будешь налегке. Приходите завтра к причалам в полдень. Там я дам последние инструкции.

— Значит, мы поплывем на корабле? — Я был удивлен.

Обычный маршрут до Лондона пролегал по суше, а не по морю.

— Дороги вокруг Эофервика стали опасными, — сказал Мале. — Я не хочу рисковать. На моем корабле «Крылатом драконе» вы спуститесь вниз по реке до Хамбре, а оттуда вдоль берега до одного из моих поместий: это место называется Алхбарг. Там вы получите лошадей и отправитесь по старой дороге до Линколии, а потом в Лондон. Гилфорд хорошо знает те места. Ты можешь довериться ему, если заблудишься.

— Понимаю, — кивнул я.

— Вот еще что. — Он достал из складок плаща кожаный мешочек и протянул его мне.

Я принял его, довольно увесистый, внутри звякнул металл. Я развязал шнурок и вытряхнул содержимое на ладонь. Ручеек серебряных монет растекся в руке, сверкая в свете свечи и холодя кожу.

— Этого должно быть достаточно, чтобы заплатить за ночлег, еду и все, что может понадобиться в пути, — сказал Мале. — Однако, если по прибытии в Лондон тебе понадобятся еще средства, обратись к моему управляющему Вигоду, и он даст все необходимое, чтобы доехать до Уилтуна и обратно. — Вигод. Еще одно английское имя. Я спросил себя, сколько еще англичан служит у виконта. — Надеюсь, ты меня не подведешь. — Его голубые глаза пристально смотрели на меня.

— Нет, милорд, — ответил я. Он наложил на меня ответственность, и мой долг не будет выполнен, пока я не доведу дело до конца. — Я не подведу вас.

Казалось, он собирается сказать что-то еще, но в этот момент двери распахнулись. Я поднял руку, чтобы защитить глаза от яркого света, ворвавшегося в часовню. Вошедший человек был в кольчуге и держал шлем под мышкой. Его лицо находилось в тени, и мне потребовалось время, чтобы узнать его, но когда он подошел ближе, я разглядел длинный подбородок и узкий лоб. Лорд Гилберт де Ганд собственной персоной.

— Лорд Гийом, — сказал он.

Либо он не заметил меня либо ему было все равно, но на этот раз высокомерное выражение на его физиономии сменилось озабоченностью.

— Что такое? — требовательно спросил Мале.

— Вас хочет видеть один человек. Посланник от врага. Он прибыл к городским воротам полчаса назад.

— Посланник? Чего он хочет?

— Кажется, командир мятежников хочет вас видеть, — сказал Гилберт. — Чтобы обсудить условия.

Мале замолчал. Я вспомнил о сомнениях, которые он высказал мне совсем недавно, и пытался понять, что происходит у него в голове. Как бы ни тяжело было наше положение, он же не собирается сдавать Эофервик? Гилберт внимательно наблюдал за ним, ожидая ответа. Интересно, Мале доверял ему так же, как мне?

— Я поговорю с этим человеком, — наконец сказал виконт. Он шагнул в сторону дверей. — Где он сейчас?

Он был не далеко. Посланник восседал на боевом гнедом коне посреди тренировочной площадки, куда сбегались посмотреть на него рыцари и слуги. Он сильно смахивал на медведя, обряженного в кожаную куртку и шлем, с ножнами на поясе. Если он и нервничал в окружении десятков французов, он не показывал этого. Казалось, он даже наслаждается вниманием, с широкой улыбкой принимая каждое брошенное оскорбление, словно знак чести.

Он склонил голову только когда увидел виконта.

— Уильям Мале, сеньор Гравилля, что за морем, — сказал он на довольно корявом французском. — Мой господин посылает тебе свой привет.

— Довольно любезностей, — оборвал его Мале. — Кто твой господин?

— Эдгар, — посланник отвечал громко, чтобы все во дворе его слышали, — сын Эдуарда, сына Эдмунда, сына Этельреда, потомка Седрика.

— Ты говоришь об Эдгаре Этлинге?

Посланник кивнул.

— Он хочет говорить с тобой сегодня вечером, если ты готов.

Последний из оставшихся в живых наследник древней английской династии, Эдгар был единственной фигурой, вокруг которой враги могли сплотиться после Гастингса. Прозвище Этлинг обозначало носителя королевской крови или что-то в этом роде, как однажды объяснил мне Эдо. До сих пор Эдгар не предпринимал попыток к восстанию, он принес присягу королю Гийому вскоре после битвы, и оставался довольно заметной фигурой при дворе. Прошлым летом, когда его имя все чаще стали упоминать в связи со слухами о заговоре, он бежал на север в Шотландию, но даже тогда никто не думал, что он способен собрать настоящее войско.

— Я бы не советовал вам, милорд, — сказал Гилберт, понизив голос. — Нортумбрийцы коварные сукины дети. Это они убили Ричарда четыре дня назад.

— Тем не менее, — ответил Мале, — я предпочитаю смотреть моему врагу в лицо. — Но, хотя он говорил уверенно, его лицо было сурово. Он огляделся и, увидев одного из своих слуг, отправил его за кольчугой и шлемом, а затем повернулся к англичанину. — Скажи своему господину, что я встречусь с ним.

— Это неразумно, — сказал Гилберт громче. — Что, если они устроят еще одну засаду?

— Тогда ты будешь сопровождать меня с пятьюдесятью своими рыцарями и проследишь, чтобы этого не произошло.

На мгновение мне показалось, что Гилберт собрался протестовать, но он, должно быть, передумал, потому что скуксился и пошел к своей лошади.

— Ну, Танкред, — сказал виконт, — не хочешь ли увидеть человека, виновного в смерти графа Роберта?

— Да, милорд, — ответил я, хотя мои слова прозвучали более сухо, чем мне хотелось бы.

Мои руки уже тянулись к мечу, но я постарался успокоиться, тем более, что Мале внимательно смотрел на меня. Как будто проверял.

— Очень хорошо, — сказал он. — Послушаем, что скажет нам Эдгар.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда мы выехали из северо-восточных ворот города. Здесь присутствовал почти каждый из нормандских лордов, живших в Эофервике, со своим отрядом и под собственным знаменем. Мале ехал во главе колонны.

Эофервик со всех сторон окружало свободное пространство: широкие болота, простиравшиеся до пологих склонов, где паслись овцы. Несколько деревьев не могли служить укрытием, они росли слишком далеко друг от друга, так что засада была маловероятна. Хотя, нельзя сказать, что враг не проявлял такого намерения: не успели мы покинуть город, как я уже заметил блеск шлемов в паре миль от нас. Эдгар нас ждал.

— Вот они, — пробормотал Гилфорд, ехавший рядом со мной. Виконт взял его в качестве советника, хотя я не знал, для чего нам сегодня может понадобиться священник. Разве что придется перевязывать раны.

В сумерках было трудно определить точное число англичан, но я решил, что у них, по крайней мере, столько же людей, сколько было у нас: пешие и конные, они стояли пол фиолетово-желтым стягом — цвета, которые я ненавидел.

Наконец, я увидел его. Он был на голову выше большинства своих людей, его крепкий шлем с боковыми пластинами, защищающими щеки, и длинным наносником блестел золотом. Вокруг него стояли люди в кольчугах и шлемах, вооруженные мечами, копьями и топорами на длинных ручках, со своими гербами на щитах. Я узнал в них телохранителей, самых близких и верных слуг, самых лучших бойцов. Людей, которые ценят жизнь своего лорда выше собственной и будут сражаться за него до последнего вздоха. Сколькие из них были в Дунхольме, как много моих товарищей погибло от их клинков?

Мы остановились, и Эдгар шагнул вперед вместе с четырьмя своими телохранителями. Мале кивнул Гилфорду, мне, Гилберту, ехавшему сразу за нами, и одному из его рыцарей, и мы спешились. Этлинг снял свой позолоченный шлем и я впервые увидел его лицо. Его глаза были темными, а губы тонкими; неровно подстриженные волосы цвета соломы падали на широкие плечи. Говорили, что ему было всего семнадцать лет, что он чуть старше мальчика, вышедшего из отрочества, но он выглядел старше то ли из-за крепкого сложения и богатого оружия, то ли из-за властной манеры держаться, противоречившей возрасту.

Этот человек был виноват в том, что случилось в Дунхольме. В гибели лорда Роберта, Освинн и моего отряда. Мое сердце колотилось о ребра, на лбу под шлемом выступил пот. Есть ли у меня шанс выхватить клинок из ножен и зарубить его на том самом месте, где он сейчас стоял?

Маловероятно; какой бы заманчивой ни была это идея, мне не справиться с его людьми. Одно дело резать крестьян, но здесь передо мной стояли опытные воины — четверо против меня одного. И месть не стоит ничего, если придется заплатить за нее жизнью. Я разочарованно вздохнул и сосредоточился на Этлинге.

— Гийом Мале, — сказал он, подойдя ближе. — Мы снова встретились с тобой.

Его голос был груб, но по-французски он говорил достаточно хорошо — ничего удивительного, учитывая сколько времени он провел при дворе короля.

— Не ожидал, что так скоро, — ответил Мале. — Когда ты сбежал в прошлом году, я надеялся, что в последний раз вижу твою жалкую шкуру.

Эдгар, казалось не слышал его, он кивнул в сторону наших рыцарей.

— Надо же, какая грозная сила, — в его голосе явственно звучала ядовитая насмешка. Потом его темные глаза остановились на Гилфорде, и он нахмурился. — А что англичанин делает среди этих шлюхиных сынков? Ты должен быть с нами.

Священник моргнул, словно просыпаясь.

— Я здесь со своим господином, — успел сказать он, поднимая взгляд на Этлинга, который был головы на полторы выше него.

— Твой господин? Он француз.

— Я служил ему верой и правдой многие годы.

Эдгар сплюнул.

— Англичане больше не будут склонять колени перед любым иностранцем. Это наша земля, и я не успокоюсь, пока не отвоюю ее обратно. Пока мы не столкнем последнего француза с английского берега.

— Англия принадлежит королю Гийому, — заговорил Мале. — Ты прекрасно знаешь, что корона принадлежит ему по праву, она завещана ему твоим дядей, королем Эдуардом, с благословения папы. Ты дал ему клятву верности.

— Да что ты знаешь о верности? — Прервал его Эдвард. — Помнится, ты раньше был близким другом Гарольда Годвинсона. Что случилось с той дружбой?

Я взглянул на Мале, не уверенный, что хорошо все слышал. На что Эдгар намекает, называя Мале другом узурпатора. Щеки виконта покраснели, не знаю, от гнева или от смущения.

Эдгар ухмылялся, явно наслаждаясь замешательством соперника.

— Неужели бич севера, великий Гийом Мале имеет такое нежное сердце? Неужели он чувствует угрызения совести за смерть Гарольда?

— Придержи язык, Этлинг, пока я тебе его не отрезал, — сказал Гилберт.

Он положил руку на рукоять меча.

Эдгар не обратил на него внимания, подойдя ближе к Мале.

— Скажи-ка мне, — спросил он, — чувствуешь ли ты печаль из-за гибели своих сородичей? Ты пустил слезу, когда узнал, как в Дунхольме поджарили Роберта де Коммина?

Оглушительный стук крови в ушах заполнил мою голову, меня захлестнула боевая ярость, и я уже не мог больше сдерживаться.

— Ты убил его, щенок, — я шагнул вперед. — Ты убил его, Освинн и всех остальных.

— Танкред, — в голосе Мале звучало предупреждение, но горячая кровь бурлила в моих жилах, я не слушал его.

Улыбка сползла с лица Этлинга, когда он повернулся ко мне.

— А ты кто?

— Меня зовут Танкред Динан, — сказал я, выпрямляясь во весь рост и глядя ему глаза в глаза, — рыцарь Роберта де Коммина, единственного законного графа Нортумбрии.

Краем глаза я видел, как руки англичан потянулись к рукоятям мечей, но не собирался отступать. Эдгар поднял руку, чтобы остановить их, и подошел ко мне. Сейчас он стоял на расстоянии вытянутой руки, достаточно близко, чтобы я мог видеть его желтые зубы и широкие ноздри; достаточно близко, чтобы его мерзкий запах заполнил мой нос.

— Роберт был трусом, — сказал Эдгар. — Он не заслуживал жизни.

— Я перережу тебе горло прямо сейчас, — я ткнул в его сторону пальцем.

Он отступил.

— Тронь меня еще раз, — прорычал он, и я почувствовал тепло его дыхания на своем лице, — и горло перережут тебе.

Зря он это сказал, в своем гневе я принял его слова за прямой вызов. Не успев ничего сообразить, я поднял руки и изо всех сил толкнул его в грудь. Могучий полководец пошатнулся под тяжестью кольчуги, побалансировал на пятках и сел задом в грязь.

— Ты ублюдок, — сказа Эдгар, поднимаясь на ноги, и я увидел ненависть в его темных глазах.

Он выхватил нож, я потянулся к своему. Его бойцы подняли щиты и копья, приготовившись защищать его.

Я рассмеялся.

— Дружок, ты меня боишься, раз прячешься за четырех нянек? — Я кричал так, чтобы слышала вся его свита. — Это ты трус, а не лорд Роберт!

— Хватит! — Я услышал крик виконта. — Танкред, убери меч!

Но люди за моей спиной смеялись, они бросали Этлингу издевательские шуточки, и я не обратил внимания на слова Мале.

— Я приду за тобой, — продолжал я, — и знаешь, что я сделаю? Я вырву твое горло, разобью голову и вспорю желудок. Приготовлю обед для воронов. Я приду за тобой, Эдгар, и убью тебя!

— Танкред, — резко повторил Мале, — мы пришли на переговоры, а не на драку.

Я кивнул, тяжело дыша, по моим рукам под кольчугой текли струйки пота. Я посмотрел на Этлинга, но ему явно было больше нечего сказать мне, потому что он помалкивал. Его люди медленно опустили копья, он вложил меч в ножны, и только тогда мой гнев начал спадать. Я плюнул на землю и убрал свой клинок.

— Это было глупо, — сказал Гилфорд, когда я вернулся назад. — Тебя могли убить.

— Радуйся, что я сам никого не прикончил, — отрезал я. Сейчас я был не в настроении спорить с ним.

— Держи своего пса на коротком поводке, Гийом, — сказал Этлинг. — Иначе в один прекрасный день он покусает тебя самого.

— Я разберусь со своими людьми без твоей помощи, — ответил виконт. — А теперь скажи, зачем ты меня позвал.

Эдгар уставился на меня, но я не шевелился.

— Как хочешь, — сказал он Мале. — Думаю, ни один из нас не хочет боя, поэтому у меня есть предложение: ты сдаешь мне город сегодня, а я позволю тебе и твоим людям беспрепятственно дойти до Хамбре.

Конечно, Эдгар знал, что взятие города не будет легким делом, и, даже если ему это удастся, он потеряет сотни бойцов. Поэтому он предоставил Мале выбор: либо оборонять город и рискнуть своей жизнью, либо принять унизительные условия, отступить, оставить Эофервик мятежникам и вызвать гнев короля на свою голову. Я не знал, что хуже.

— А если я откажусь? — спросил Мале.

— Тогда мы возьмем город силой, — ответил Этлинг, — и я с удовольствием прикончу тебя и трахну твоих баб.

— Милорд… — начал Гилберт, но виконт поднял руку и заставил его замолчать.

— Ты надеешься взять Эофервик с этим сбродом? — спросил он Этлинга, указывая на людей под желто-фиолетовым знаменем.

— У меня около четырех тысяч человек к северу отсюда, и каждый из них жаждет норманнской крови, — сказал Эдгар.

— А я вижу всего сотню.

— Можешь шутить, если хочешь. Но я видел, как твои разведчики наблюдают за нами. И ты знаешь, что я говорю правду.

Виконт выдержал его взгляд. Ветер свистел над болотами, в небе над нашими головами хлопали знамена. Все молчали.

— Ты дашь мне ответ? — спросил Эдгар.

Мале сделал глубокий вдох и поднял лицо к небу. Он закрыл глаза, может быть, ожидая знака Божьего? Потом, не глядя на Этлинга, повернулся к нему спиной и направился к своей лошади.

— Ты дурак, Гийом, — крикнул Этлинг, когда остальные последовали за виконтом. — Я никого не пощажу! Слышишь меня? Никого!

Но Мале не ответил, и мы поехали обратно к городским воротам. Он смотрел вдаль, на запад, на последние отблески солнца над горизонтом. Я снова почувствовал прикосновение холода. Ибо я узнал то, что видел в его глазах: то же самое, что былов глазах лорда Роберта.

Это был взгляд человека, уже знающего свою судьбу.

В ту ночь мне снилась Освинн.

Она была со мной, красивая, как никогда, она смеялась, ветер трепал ее черные волосы. Земля вокруг нас светилась под летним солнцем, когда мы скакали через пастбища, через поля с высокой пшеницей. За нашими спинами остался город Варвик, где я когда-то встретил ее. Мы не знали, как долго ехали, пока не выбрались на лесную поляну далеко от всех тех, кто мог помешать нам. Мы оставили наших лошадей и легли в тени деревьев, обнимая друг друга; и я ласкал ее щеки, ее шею, ее белую грудь.

Я резко проснулся при звуке своего имени, снова очутившись в моей комнате. Дом Мале, я вспомнил. Было еще темно, в окно виднелся кусочек серого неба. Надо мной стояла широкая фигура в темной одежде и толстом плаще. Зеленый камешек поблескивал у него на шее, в руке покачивался фонарь. Дрожащее пламя осветило его лицо.

Я спросил:

— Гилфорд?

— Одевайся быстрее, — сказал капеллан.

Я сел, пытаясь удержать Освинн, запах ее кожи, тепло летнего дня. В открытую дверь тянуло холодом. Я не снимал рубашку на ночь, но она была слишком тонкой, и утренний воздух уже леденил мою кожу.

— Еще очень рано, — пробормотал я. Это было совершенно очевидно, но мое сознание еще было затуманено сном, так что это были первые слова, пришедшие на ум.

— Поторопись, мой друг, — ответил священник. — Нам пора идти.

За окном кричали люди, ржали лошади. На мгновение комната осветилась оранжевым светом, когда мимо окна пронесли факел, потом все опять погрузилось в серые сумерки.

— Что происходит, — спросил я.

— Они идут, — сказал Гилфорд. — Нам надо срочно ехать к причалам.

— Англичане идут?

Капеллан огорченно вздохнул.

— Мятежники, — поправил он меня. — Их армия приближается с севера. Он поставил фонарь на пол. — Я буду ждать в зале.

Он быстро вышел. Я сбросил одеяло и поднялся на ноги, натянул поверх рубашки тунику, зашнуровал штаны, потом надел кольчугу и застегнул на плече плащ. Мой нож лежал рядом с подушкой, я прикрепил его на пояс — на этот раз на правую сторону, потому что на левом бедре у меня теперь висел меч виконта. Я опять слышал крики и топот копыт во дворе. Я оглянулся, чтобы убедиться, что ничего не забыл, но здесь больше ничего не было. Все мое имущество было на мне.

Гилфорд, как и обещал, ждал меня в зале. Он был одет не в свою обычную рясу, а нечто, более напоминающее одежду купчика средней руки: зеленая куртка, коричневые клетчатые штаны, красновато-коричневый плащ, сколотый на плече замысловатой серебряной пряжкой.

— Ты готов? — спросил он. — Все, что нужно, берем сейчас, возвращаться не будем.

— Готов, — сказал я. Я проверил кошелек под плащом, который накануне мне дал виконт, все было на месте. — Эдо и Уэйса известили?

— К ним отправили гонца, — ответил он, когда мы двинулись к открытым дверям зала. — Встретимся с ними на корабле.

По двору стелился туман, горело несколько факелов, далеко на востоке пробивался слабый серый свет, отмечая приближение рассвета. Мерзлая трава хрустела под ногами, земля затвердела, и лужи покрылись ледком. Капеллан вел меня к группе рыцарей — всего три человека, которые стояли рядом со своими лошадьми, потирая руки, чтобы согреть их. Все смотрели, как мы подходим. Двоих из них я не знал, но третьего видел накануне на площади рядом с Мале: коренастый крепыш с суровым взором и здоровым шнобелем[12], слишком большим для его головы.

— Эти люди будут сопровождать нас, — сказал мне Гилфорд, а затем обратился к остальным: — Это Танкред, которого лорд Гийом назначил вашим командиром.

Я пожал руку каждому из них, удивленный, какими молодыми они все оказались. Я никогда не умел точно определить возраст человека, но был уверен, что все они года на три-четыре моложе меня.

— Я думал, нас будет шестеро, — сказал носатый. Его низкий хрипловатый голос напоминал рычание собаки.

— Двое других будут ждать нас на корабле, — ответил Гилфорд, когда полдюжины всадников проскакали мимо нас с копьями в руках к воротам. — Сейчас мы ждем только леди Элис и Беатрис.

Нам не пришлось ждать долго, так как в тот же момент я увидел, как они верхом выезжают из конюшен: тоненькая Беатрис, завернутая в толстый черный плащ, отделанный мехом, и рядом с ней женщина, которая могла быть только ее матерью, женой Мале. Более округлая, чем ее дочь, она прямо держалась в седле, лицо ее было суровым, а пронизывающий взгляд мало чем отличался от взгляда ее мужа.

— Миледи, — поклонился капеллан, когда они поравнялись с нами.

— Отец Гилфорд, — ответила леди Элис и повернулась ко мне. — Ты тот человек, которого мой муж назначил сопровождать нас в Лондон? — спросила она.

Даже ее голос звучал, как у ее дочери; я заметил, что, несмотря на суровость, она не выглядела непривлекательной. Для своего возраста, конечно.

— Да, миледи, — я поклонился. — Меня зовут Танкред.

— Извините, — прервал меня священник, — но мы должны поторопиться. У нас будет достаточно времени для знакомства, когда мы отплывем.

Пока мы разговаривали, подошли конюхи с двумя лошадьми, одна из которых, видимо, предназначалась капеллану, потому что он сразу взял поводья, а вторая была моей старой знакомой.

— Хорошо, — сказала леди Элис. — Конечно, мы поговорим позже.

Я взял поводья серой кобылы из рук конюха. Она уже была оседлана, поэтому я поднялся в седло и проехал в начало кортежа. Я мимолетно встретился с глазами Беатрис — расширенными и полными страха — прежде, чем она отвернулась.

Я обратился к носатому.

— Ты, — сказал я. — Как тебя зовут.

Он смотрел с вызовом.

— Радульф, — ответил он, залезая в седло.

— Я видел тебя вчера с виконтом на рынке у собора.

— Верно, — от прищурился в ответ. — И что?

Я бы солгал, если сказал бы, что его враждебность не раздражала меня, хотя и не был удивлен. Вероятно, он сам привык командовать, и его возмущало, что приходится подчиняться чужаку.

— Возьми на себя арьегард, — сказал я, не обращая внимания на вопрос и игнорируя сердитый взгляд. Мой взгляд остановился на втором: давно не бритый коротышка с давней щетиной на щеках. — И ты. Как тебя зовут?

— Годфруа, — ответил он. — Годфруа Фитц Ален.

— Ты пойдешь с ним.

Они развернулись — Радульф с явной неохотой — и порысили назад. Остался один. По его лицу я мог судить, что он самый молодой из все троих, зато он был выше их, даже выше меня, хотя во мне было шесть футов росту. Он выжидающе смотрел на меня, и я заметил в его глазах рвение.

Я поднял бровь, и он сразу понял вопрос.

— Филипп д'Орбек, — ответил он.

— Ты остаешься со мной.

Острые капли мелкого дождя полетели с еще темного неба. Я оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что все собраны и построены, как должно. Капеллан ехал сразу за мной, дальше обе дамы.

— Нельзя задерживаться, — сказал он. — Корабль уже ждет.

Издалека донесся слабый гул, в котором можно было расслышать боевой гром. Я еще не видел их за частоколом, но сомнений не было, мятежники приближались.

Я пришпорил кобылу, на миг забыв, что сижу не на своем верном Ролло. Кобыла вздыбилась, и я с силой натянул поводья, чтобы удержать ее, когда она опустилась, мотая головой из стороны в сторону. Я похлопал ее по шее, чтобы ободрить, и махнул рукой остальным следовать за мной. Мы выехали в город через огромные дубовые ворота.

Этим утром мы были на улице не одни. Света еще не было, но повсюду сновали люди с факелами и фонарями. Некоторые были французами, как и мы, но еще больше было англичан, и они очень хорошо были осведомлены о приближении соотечественников, потому что вышли со всем оружием, которое могли найти: саксами и мясницкими ножами, копьями и топорами. Воздух звенел от криков.

Мы двигались по улице, плавно изгибающейся вниз к реке, но постепенно толпа густела, шаги моей лошади становились короче, и я понимал, что толпа собирается не сама по себе. Я снова погладил кобылу, чтобы успокоить. Она не была тренированным боевым конем, подготовленным для сражений, и она боялась криков. Я был уверен, что под священником и обеими леди такие же лошади.

Я помахал капеллану, и он поравнялся со мной.

— Есть другой путь к пристаням? — спросил я.

— Вверх и мимо собора, затем вниз по Kopparigat, — ответил он.

Слишком долгая дорога, и гораздо больше шансов быть отрезанными от реки. По выражению лица священника я догадался, что он думает о том же.

— Объезда нет, — сказал он.

Я выругался себе под нос. Я не мог подвергать женщин опасности, пробиваясь через эту толпу, но я так же знал, что и на других улицах нет никаких гарантий безопасности.

— Мы едем дальше, — сказал я капеллану.

Была эта идея глупой или нет, нам предстояло вскоре узнать. В любом случае, он не стал спорить со мной, хотя мог бы, я уверен, а просто кивнул.

Я сделал глубокий вдох и послал кобылу рысью. Она поупрямилась, но я пришпоривал ее, крепко держа поводья одной рукой, и она наконец повиновалась. С Ролло было гораздо легче справляться, подумал я с сожалением. С ним мне даже не требовались поводья для управления, хотя пришлось потратить несколько месяцев на обучение. У меня не было времени лучше познакомиться с новой лошадью, чтобы изучить ее сильные и слабые стороны, так что я не знал, как она будет себя вести.

Я вытащил меч из ножен. Он вышел чисто, сверкнув полированной поверхностью в свете факелов. Клинок был тяжелее, чем я привык, и центр тяжести смещен к острию больше, чем мне нравилось. Сейчас, однако, он меня вполне устраивал.

Люди разбегались с нашего пути, но впереди нас ждала большая толпа. Это была та же улица, на которой мы сражались за день до того, но пролитая кровь явно не остудила пыл горожан, потому что сейчас их было еще больше, и они вопили в черное небо:

— Ут! Ут! Ут!

— Держитесь вместе, — закричал я своим спутникам, стараясь перекрыть шум.

Гилфорд крепче сжал в ладони небольшой деревянный крест, который он не выпускал из рук, даже цепляясь за поводья. Вероятно, священник никогда раньше не сталкивался с этим сбродом лицом к лицу. За его спиной обе леди — бледные, как полотно, — старались справиться со своими лошадьми. Похоже, этот путь был ошибкой.

Один человек бросился на меня, выставив перед собой копье. Я повернулся как раз вовремя, чтобы заметить его и опустить свой меч, отклоняя его удар и одновременно, полоснув по руке. Он бросил оружие и отшатнулся назад в толпу, кровь струилась из раны, окрашивая тунику.

— Назад! — Заорал я, надеясь, что они поймут если не мои слова, то угрожающий тон, и воспримут первую кровь, как предупреждение.

Вместо этого они подались ближе, держась пока вне досягаемости меча, не понимая, что я в любой момент могу сделать шаг вперед и перерезать их всех на месте.

— Назад! — Снова закричал я, размахивая мечом, чтобы отогнать их.

Позади меня раздался крик одной из женщин: несколько горожан хватали ее за руки и за юбку, пытаясь вытащить из седла. Ее лошадь плясала на месте, мотая головой; когда платок соскользнул с ее головы, я узнал Беатрис. Я дернул поводья и повернул, потом пришпорил кобылу и, высоко подняв меч, опустил его на плечо одного из наглецов, в то время, как Радульф бросился вперед и вонзил копье в грудь второго. Третий англичанин повис на ногах Беатрис и изо всех сил тянул вниз, но она вцепилась в гриву лошади, и он увидел меня, только когда я рассек ему затылок и опрокинул на землю.

— Ты цела? — спросил я Беатрис.

Ее волосы падали из-под платка на лицо, наверное, страх парализовал ее, потому что она ничего не сказала, а только глядела перед собой широко раскрытыми пустыми глазами. Я не знал, что больше испугало ее: мужчины, которые пытались схватить ее, или тот способ, которым я убедил их оставить свои намерения.

Крики вокруг нас усиливались. Мне не хотелось убивать крестьян, но выбора у нас не было. Я поклялся виконту защищать его женщин и готов был умереть, прежде чем нарушу эту клятву. Я не подведу его, как подвел лорда Роберта.

Я положил руку на руку Беатрис и кивнул Радульфу. Лицо под забрызганным кровью шлемом было мрачно, губы плотно сжаты. Размахивая мечом перед толпой, я вернулся в начало колонны. В ста шагах впереди виднелась река, но нас от нее отделяло множество обезумевших горожан.

— Надо поворачивать назад, — сказал Филипп рядом со мной. — Здесь мы не пробьемся.

Я оглянулся назад, на десятки человек, стоящих у нас за спиной.

— Поздно, — ответил я. — Будем продвигаться дальше.

Я посмотрел в сторону замка, черной тенью на фоне серого неба возвышавшегося над городом. Именно оттуда должен идти Мале, если он еще не передумал встретится с нами на корабле. Если, конечно, он сможет пройти. И тут же я заметил спускающийся в нашу сторону отряд всадников, десятка два копий, если не больше, с высоко летящим над ними знаменем. Даже в сумерках я мог разобрать красную лисицу на желтом фоне. Гилберт де Ганд, конечно, кто же еще.

Впервые в жизни я почувствовал что-то вроде облегчения при встрече с ним. Он со своими людьми зашел во фланг противника, разрывая толпу мечами и копьями. Горожан продолжали кричать, только на этот раз это были крики паники, а не гнева.

— За Нормандию! — Возможно, это был голос Гилберта, хотя я не был уверен. — За Святого Оуэна и короля Гийома!

Теперь враг бежал, по крайней мере те, кто не был срублен мечами рыцарей Гилберта или растоптан копытами коней. Горожане обтекали нас с обеих сторон, думая только о спасении собственной жизни.

— Вперед, — крикнул я Гилфорду и всем остальным.

Я ехал впереди, колено к колену рядом с Филиппом, все еще держа меч в руке, чтобы поразить любого, кто подойдет слишком быстро, пока вдруг не оказался лицом к лицу с Гилбертом, который гнал бунтовщиков нам навстречу.

— Опять ты, — сказал Гилберт, останавливаясь, как только заметил меня. — Кажется, ты здесь повсюду. Он снял шлем и вытер лоб рукавом. В полумраке рассвета он выглядел более изможденным, чем когда-либо. Подбородок зарос щетиной, рот, как всегда, сложен в куриную жопу. — Враг наступает, — сказал он между двумя вздохами. — Скоро они будут у стен.

— Я знаю, милорд, — ответил я, убирая меч. — Я сопровождаю леди Элис и Беатрис к пристаням по приказу виконта.

Он взглянул вверх и увидел их. Беатрис все еще была очень бледна, особенно сейчас, когда небеса посветлели, но оправилась достаточно, чтобы привести в порядок волосы и поправить платок. Элис ехала рядом с ней, обнимая одной рукой за плечи. За ними следовали Радульф и Годфруа.

— Мале явно доверяет тебе, хотя Бог знает, почему, — Гилберт бормотал так, словно говорил сам с собой. Он осмотрел нашу колонну и повернулся ко мне. — Берегите их. Дорога отсюда пока безопасна.

— Спасибо, милорд, — сказал я.

Он кивнул и обратился к своим людям:

— За мной! Отряд, за мной!

Он поднял копье с вымпелом в воздух и галопом бросился в погоню за бегущими, его рыцари следовали за ним, как стая гончих. Их красно-желтые щиты мелькали в глазах, копыта лошадей громыхали по земле, разбрасывая комья грязи. На мгновение я даже пожалел, что не могу сейчас встать под знамя Гилберта де Ганда. Если враг собирается напасть, я хотел бы быть сейчас там, мстя за смерть Роберта, Освинн и всех моих товарищей. Но у меня было другое задание, и я с тяжелым сердцем смотрел им вслед.

— Следуйте за мной, — сказал я.

Жители снова начали выползать из переулков, затишье продлится недолго. И грохот щитов — стройный ритм — раздавался с севера, с неба, из-под земли. Мятежники наступали, враг приближался, и нам нельзя было медлить.

Сараи, курятники и плетеные заборы теснились по обе стороны дороги: в некоторый местах мы могли проехать только по двое. Я видел реку впереди, серую и сонную под одеялом тумана, который лежал такой густой пеленой, что нельзя было разглядеть домов на другом берегу. Дождь продолжал плеваться, и мне казалось, что тучи над нами тяжелеют, несмотря на полоску света на востоке. Тела англичан лежали в грязи, кто на спине, кто на боку, с открытыми глазами, как их застала смерть, и я старался не наступать на них.

А потом дома вдруг закончились, открылся широкий простор и мы выехали на берег. Здесь были корабли всех размеров, от рыбачьих лодчонок, до солидных купеческих плоскодонных кораблей, но в дальнем конце я заметил боевой корабль, который видел неделю назад. Вблизи он был еще великолепней: огромныйкорпус, по крайней мере, шагов сорок в длину с черно-желтым парусом, лежащим на палубе. Это действительно был крылатый дракон. Длинное и гладкое змеиное тело, несомненно, стремительное на открытой воде.

Рядом с кораблем на берегу стоял сам виконт. Он снова был в кольчуге с полудюжиной рыцарей в полном вооружении. Он ничего не сказал, когда я подъехал ближе; лицо было строгим, губы плотно сжаты, его глаза неотрывно смотрели на жену и дочь. Я спрыгнул с седла и подошел к дамам, что помочь им спешиться, дав знак Филиппу подойти к леди Элис. Я протянул руку Беатрис. После недолгого колебания она взяла ее; ее пальцы были тонкими, но пожатие крепким, и я заметил, как уверенность возвращается к ней вместе с румянцем, когда она перекинула ногу через спину лошади и грациозно соскользнула на землю.

Леди Элис бросилась к мужу и обняла его.

— Уильям, — сказала она, и слеза скатилась по ее щеке.

— Элис, — сказал виконт, прижимая жену к груди, а затем он развел руки, чтобы обнять так же и Беатрис. Муж, жена и дочь стояли, обнявшись вместе.

С корабля донесся крик, с борта на нас смотрел темноволосый мужчина с бородой. Капитан, догадался я. Он руководил мужчинами, которые подносили мешки с пристани и передавали их через борт другим, которые укладывали груз под доски палубы.

— Обер, — позвал Мале, и мужчина кивнул. — Как скоро вы сможете отплыть?

— Очень скоро, милорд, — ответил он, подойдя к борту и спрыгнув вниз на пристань. — Мы почти закончили погрузку. Здесь все?

— Нет, — сказал виконт. — Мы гадеемся дождаться еще двоих.

Он был прав, я не видел Уэйса с Эдо. Я тоже очень надеялся, что они не попали в засаду, потому что понял, что имеет ввиду Мале. Возможно, придется отправиться в путь без них, если они задержатся.

Два человека из палубной команды подошли за нашими пожитками. Я помог им отстегнуть пряжки, которыми мешки пристегивались к седлам и отнести, держа по одному в каждой руке, на судно. Они не были тяжелыми, вероятно, содержали не больше одного комплекта запасной одежды. Похоже, мы все путешествовали налегке. Я поднялся на палубу. Я так давно не ступал на борт корабля, в последний раз это было при переправе из Нормандии в осень вторжения.

— Танкред, — позвал Мале.

Его женщины стояли рядом, разговаривая с Гилфордом, который с озабоченным видом поглядывал на дорогу, ведущую к мосту. Война была все ближе, призывы рога то и дело разносились над округой. Ветер доносил звон стали, и я не мог расслабить мышцы рук. Я передал мешки одному из гребцов и спрыгнул вниз на берег.

— Милорд, — выпалил я, — мне здесь не место. Я должен быть в Эофервике и драться с теми, кто убил моего лорда и моих товарищей.

— Послушай меня, Танкред, — сказал Мале. — У тебя еще будет много времени для мести. Но ты должен понять, что жена и дочь для меня важнее всего остального в этом мире. Я доверяю их безопасность в твои руки. Ты бы отказался, если бы это была твоя семья?

— Нет, милорд.

— Все, что я прошу, это заботиться о них, с тем же уважением, с каким бы ты отнесся к своим родным. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — сказал я, склоняя голову.

Я знал, что он прав: он просил меня об этой службе, и я не мог вернуть обратно свою клятву. Месть подождет.

— Что касается второго вопроса, крайне важно, чтобы Гилфорд без помех добрался до Уилтуна. Оставайся бдительным, держи руку на рукояти меча все время, потому что никогда не известно, в какой момент тебе придется им воспользоваться.

— Конечно, милорд. — Вряд ли я мог выполнить свой долг иначе.

— Сейчас все очень неопределенно, — сказал Мале. — Я полагаюсь на тебя, Танкред. Не подведи меня.

— Нет, милорд. Я вас не подведу.

Краем глаза я заметил движение и повернулся, чтобы увидеть Эдо и Уэйса в дальнем конце пристани. Они мчались к нам галопом, черные ястребы на их щитах были перечеркнуты кровавыми полосами.

— Это двое последних? — Крикнул Обер с палубы. Гребцы уже занимали свои места на деревянных рундуках, которые они использовали как скамьи.

— Они, — сказал виконт.

Капитан достал длинный трап и перебросил его с борта на берег.

— Мадам, — галантно произнес он. — Добро пожаловать на борт.

Не успел он договорить, как прозвучал новый зов рога со стороны города: один короткий звук и сразу другой, долгий и низкий.

— Милорд, — сказал один из рыцарей Мале. Конь под ним беспокойно рыл землю, его товарищи смотрели обеспокоенно. — Нам нельзя медлить.

— Нет, — ответил Мале. — Нельзя.

Он быстро поднялся в седло своей лошади с черной гривой и хвостом.

— Береги себя, — крикнула ему Элис, когда он поднимался от берега. — Пожалуйста, береги себя. — Она бросилась к борту; на этот раз он протянул ей руку, и она схватила ее. Казалось, она успокоилась, потому что уже не плакала.

— Постараюсь, — сказал Мале, глядя снизу на жену и Беатрис. — Храни вас Бог. Он забрал руку, взял поводья и ударил лошадь по бокам. Та пошла быстрой рысью. — Прощайте.

Он махнул рукой своим людям, затем пришпорил лошадь и галопом промчался мимо едущих навстречу Уэйса и Эдо. Он ни разу не оглянулся.

— Враг приближается, — заметил Обер. — Нам пора отчаливать, если мы вообще хотим отсюда выбраться.

Капитан был прав. Я опять слышал толпу, наполняющую воздух своими боевыми криками, казалось, теперь голоса звучат ближе.

Уэйс и Эдо остановились и быстро спешились. Оба выглядели еще помятыми со сна, их веки были припухшими, побриться они не успели, и щетина покрывала их щеки. Они, вероятно, спали, как и я, когда их разбудил гонец. Еще не рассвело, серую гладь реки нарушала только частая рябь все усиливающегося дождя.

— Мы вас ждали, — священник был излишне резок, учитывая, что мы сами прибыли совсем недавно.

— Мы столкнулись с толпой вооруженных горожан на мосту, — сказал Эдо, снимая седельную сумку. — Весь город восстал. Вы не поверите.

— Мы видели, — сказал я. — Нам пришлось пробиваться сюда силой из дома виконта.

Четыре мальчика, которых я до этого принимал за матросов, взяли поводья наших лошадей, и я узнал одного из них — помощника конюха из замка.

— Погоди, — сказал Уэйс, видя, как один из них принимает поводья его лошади. — Ты что это делаешь?

— Виконт велел забрать лошадей в замок, — ответил мальчик. На самом деле, он выглядел почти как мужчина: рослый, лет пятнадцати-шестнадцати, только голос еще писклявый.

— Все в порядке, — вмешался Гилфорд. — Это люди лорда Ричарда.

Несколько мгновений Уэйс смотрел на них с сомнением. Я понимал его: я сам никогда бы не доверил Ролло не знамо кому. Но он понимал, что выбора у нас не было: мы не могли затащить лошадей на корабль.

— Бери, — сказал он мальчику. — Но будь с ним осторожен. Он не любит чужих, он обязательно укусит тебя, если дашь ему такой шанс.

Мальчик кивнул, немного неуверенно, и взобрался в седло Уэйса. Конь фыркнул, затоптался на месте, но мальчик натянул поводья и сдержал его.

Уэйс подождал, пока тот не усядется покрепче, и отпустил уздечку.

— Береги его, — сказал он строго. — Отвечаешь за него своей шкурой.

Крик капитана привлек наше внимание, и мы поднялись по сходням вслед за священником и обеими леди. Обер с палубы махал руками в сторону корабля: тем, кто отвязывал швартовочные концы и торопился вернуться на свои места, и тем, кто баграми отталкивался от пристани. По оба борта тридцать гребцов уже вставляли весла в уключины; наконец тридцать лопастей вспенили воду, поднимая волны. Они гребли назад, чтобы нос корабля отошел от берега; потом капитан начал бить в барабан, весла с левого борта поднялись в воздух, а по правой стороне продолжали работу, равномерно опускаясь в мутную воду.

Четыре конюха почти скрылись из виду, направляясь в сторону замка. Позади нас, на мосту в конце набережной туман начал таять, и сквозь него я видел тени людей, бегущих к нам, как призраки во мраке, с копьями и топорами.

— Посмотрите туда, — пробормотал я рыцарям.

Их были десятки, может быть, даже сотни, свет их факелов скользил по спокойным водам реки. Я снова почувствовал зуд в ладонях и мечтал попросить Обера вернуться, хотя знал, что не сделаю этого. Над крышами домов между замком и собором поднимался черный дым с проблесками пламени; я слышал, или думал, что слышу, голоса, разносимые ветром: «За Нормандию! За короля Гийома!».

Гилфорд склонил голову. Его губы шевелились в молитве, и я спросил себя, что он чувствует? Он был человеком Мале, и служил ему довольно долго, насколько я знал, но, даже если у него не было особой симпатии к мятежникам и Эдгару, все-таки они были его соотечественниками. Молился ли он за них или за своего господина?

— Шевелись, сукины дети, — кричал Обер, терзая барабан. — Шевелись, если хотите получить свои деньги.

Гребцы вошли в ритм, и корабль рванулся вперед, рассекая воды со скоростью меча. С каждым ударом весел пристань, склады, весь город отступал все дальше в туман. Где-то по улицам города ехал Мале со своим отрядом. Теперь от него зависела оборона Эофервика.

Высоко над нами проплыл замок с его высокой башней и частоколом, а мы стояли у борта, не говоря ни слова, просто наблюдая, как он становится все меньше и меньше, пока река не повернула к югу и даже самые высокие здания не исчезли из виду. Постепенно крики и гром боя растворились в тишине. Остался только звук барабана и плеск весел; наконец мы были одни.

Заросшие камышом берега скользили мимо в вечерних сумерках. Длинные ветки ивы покачивались на ветру, почти голые, с редкими каплями маленьких желтых сережек: крошечные точки среди мрака. Первые признаки весны.

Тихая река, спокойная в своем течении, плавно изгибалась по равнинной местности. Утиная флотилия продрейфовала вдоль нашего левого борта, внимательно рассматривая нам глазами-бусинками, когда мы поравнялись с ними. Не было слышно ничего, кроме мягкого плеска весел о тягучую воду. Как отличался этот сонный покой от угрозы наводненных людьми улиц города; трудно было поверить, что мы еще утром находились в центре сражения. Но наступала новая ночь, и темные облака висели низко над землей, готовые пролиться дождем в любой момент.

Обер рядом со мной налег на румпель, потому что река изгибалась на запад в сторону последнего света дня, и из-под высокого носа «Дракона» разошлась по поверхности воды широкая дуга. По правому берегу в поле зрения появилась деревня — всего два столба дыма, но когда мы подплыли поближе, я смог разглядеть костер, а затем стайку халуп, теснившихся вокруг длинного деревянного дома под соломенной крышей — низкая прямоугольная тень на фоне серого неба. Интересно, кто там жил: был ли это один из немногих английских танов, сумевших сохранить свою землю при короле Гийоме, или — что более вероятно — новый нормандский господин.

— Драх, — сказал Обер, мягко шевеля румпелем. — Отсюда река течет на юго-восток до самого Хамбре.

С другого конца корабля донесся смех, там Эдо и Уэйс играли в кости с тремя дружинниками Мале. Они казались неплохими людьми; хотя я мало говорил с ними, но я не сомневался, что все они — люди меча, надо было только проверить, насколько толковые.

Я попытался присоединиться к ним днем, но вскоре обнаружил, что мои мысли блуждают и путаются. Произошло так много и за такое короткое время, мне надо было как следует все обдумать. Мы покинули Эофервик в такой спешке, что я до сих пор не понял, как попал сюда, и почему Мале выбрал именно меня для этой задачи.

Впереди река резко поворачивала влево, так резко, что, казалось, воды текут вспять. Обер крикнул своим гребцам, и те, что сидели на левой стороне подняли весла в воздух, получив недолгий отдых, в то время как те, что сидели справа, ускорили ритм. Корабль рванулся вперед, плавно следуя широкому изгибу, и когда русло выпрямилось, ритм гребцов замедлился, и весла по левому борту опустились в воду.

На отмели зашуршали камыши, и я мельком увидел движение теней на правом берегу. Я посмотрен вверх на луну в облаке молочно-белого света, просачивающегося сквозь низкие облака. С утра было ветрено, но к концу дня ветер стих, и теперь свернутый черно-желтый парус лежал рядом с мачтой. Но после недавних дождей течение было сильным, так что мы двигались достаточно быстро.

— Значит, ты из Динана? — спросил капитан судна, и я был застигнут врасплох не внезапностью вопроса, а тем, что он был задан на бретонском языке. В последнее время я так привык говорить по-французски, что звучание родной речи казалось почти чуждым.

— Верно, — ответил я. Должно быть, Мале сообщил ему мое имя. — Ты тоже из Бретани?

Конечно, то, что он говорил на моем языке, не означало, что он бретонец — до сих пор я не замечал никаких следов акцента. Слова снова стали знакомыми, как только слетели с моего языка. Знание подобно морскому отливу: оно никогда не исчезает совсем, просто отступает, в ожидании часа, когда придет пора вернуться с приливом.

— Из Алефа, — сказал он. — Не далеко от вас.

Я никогда не был в этом городе, но слышал о нем: порт в нескольких милях ниже по течению реки, впадающей в Узкое море.

— Давненько я там не был, — продолжал он. — И там и в Динане, если на то пошло. Со времен осады.

При упоминании об осаде, я почувствовал пустоту в груди. Этой истории было пять лет, и я знал о ней задолго до сегодняшнего дня. Я слышал, что Конрад, граф Бретонский, отказался присягнуть на верность герцогу Нормандии; что герцог Гийом вторгся тем же летом и загнал Конрада в его замок в Динане; что замок был осажден и разрушен до основания. Но никогда я еще не говорил с человеком, который видел все собственными глазами.

— Ты был там?

— Я служил рулевым на корабле Конрада. После осады я оставил службу у него и перешел к Мале.

— Как это было?

— Дома разграбили и сожгли, полгорода было стерто с лица земли. — Сказал Обер, глядя в туман пустыми глазами. — Женщин насиловали, мужчин и детей убивали на пороге их дома. Запах смерти стоял повсюду: в замке, на улицах, во дворах. Ты не видел ничего подобного.

— Я был при Гастингсе, — сказал я с внезапной обидой. — Я видел, как тысячи людей погибли в один день от мечей и копий. Ты думаешь, я не знаю, что такое бойня?

В моих ушах снова зазвенели крики товарищей. Я видел, как кровь стекает по склону холма, и после целого дня битвы уже было не важно, кровь ли это друзей или врагов.

Капитан отвернулся.

— Ты живешь мечом, — сказал он. — Это совсем другое.

Меня охватило чувство вины, потому что я не хотел быть грубым с ним. Он видел слишком много для человека — любого человека, чья жизнь не была подобна моей.

— Он должен был сдаться раньше, — сказал я.

В те дни Гийом Нормандский имел репутацию жестокого военачальника, преданного друзьям, но беспощадного к тем, кого считал врагами. Со стороны Конрада было глупо бросать ему вызов.

Обер покачал головой.

— Эта война лишила его разума, — сказал он. — Несколько дней он даже не выходил из своих покоев. Он ни с кем не хотел говорить и вряд ли что-то ел, хотя пил, как лошадь. — Капитан сплюнул за борт в реку. — Когда он наконец пришел в себя, для города было слишком поздно.

Я вздохнул. Даже когда я впервые услышал эту новость, я был зол не на норманнов — в конце концов, как можно жить без войн — а на нашего собственного графа, за измену своему народу, за приглашение врага в Динан.

— И все же, вода приходит и уходит, — сказал Обер. — Пять лет — это большой срок. И сейчас все мы на одной стороне, да?

— Да, — спокойно ответил я.

Конрад был мертв — уже достаточно давно — и вражда между нормандцами и бретонцами похоронена надолго.

Капля дождя ударила меня по щеке, тяжелая и холодная. Последний свет дня почти выцвел, и я уже чувствовал ночной холод, поднимавшийся к бортам корабля вместе с густой пеленой речного тумана. Капли застучали чаще, и я поднял капюшон плаща, чтобы защититься от них. Палуба расцвела темными пятнышками.

— Когда мы остановимся на ночь? — спросил я.

— Если сможем, будем плыть до рассвета. Или пока светит луна, и мы можем видеть реку. Если повезет, мы как раз на рассвете достигнем Хамбре. Река здесь широкая и достаточно глубокая, не так много илистых отмелей, чтобы чего-то опасаться. Кроме того, я много раз проходил эту реку в прошлом году. Я знаю ее, как собственную жену. — Он широко улыбнулся, и я увидел, что у него не хватает нескольких передних зубов.

Я попытался улыбнуться в ответ, хотя, честно говоря, не чувствовал никакой радости.

— Быстрее! — Обер рявкнул на своих гребцов, потому что они снизили темп, пока мы с ним разговаривали. Он снова поднял барабан и начал бить в него, задавая нужный ритм. — Хватит спать, чертовы ублюдки. Быстрее!

Я посмотрел на Гилфорда, подошедшего ко мне и севшего рядом на какой-то мешок.

— Как себя чувствуют леди? — спросил я его, поглядывая в сторону кормы, где Элис с дочерью стояли, глядя на текучие воды.

— Как и можно было ожидать, — сказал капеллан, его тон несколько смягчился, — молятся за безопасность виконта.

Он достал из-под плаща маленький хлебец и разломил его надвое — несколько сухих крошек упало на деревянный настил — затем предложил мне половину. Я с благодарностью принял ее и откусил, ощущая на зубах грубые примеси. Песчинка царапала десны, я языком передвинул ее вперед, чтобы вынуть и стряхнуть за борт.

— Как долго ты служишь ему? — спросил я.

— Много лет, — Гилфорд наморщил лоб. — Тринадцать или четырнадцать, или даже больше, я давно потерял счет. С тех пор, как он впервые приехал из Нормандии.

— Хочешь сказать, что он жил в Англии до вторжения?

Конечно, я помнил, как Уэйс рассказывал об английской матери Мале, но я так же знал, что он дрался при Гастингсе, и потому решил, что лорд Гийом прибыл в Англию вместе с нами.

Гилфорд набил полный рот и жевал, кивая.

Меня весь день мучил один вопрос, сейчас было самое подходящее время, чтобы задать его. Я понизил голос:

— Что имел ввиду Эдгар, когда сказал, что Мале раньше был другом Гарольда Годвинсона? — Капеллан побледнел и оглянулся. — Так это правда? — спросил я, нахмурившись. — Он знал узурпатора?

Мале был достаточно осторожен, чтобы хранить это втайне. Хотя и сейчас находилось люди и среди англичан и среди норманнов, которые с готовностью признавали, что были близки с человеком, укравшим корону. И, не смотря на это, они были в милости у короля.

— Да, знал его, — сказал Гилфорд серьезно. — Уже в то время, когда я поступил на службу к виконту, они хорошо знали друг друга. Они часто охотились вместе; я помню, однажды летом он даже сопровождал Гарольда в паломничество в Рим. — Он замолчал, лицо снова приняло обеспокоенное выражение. — Но их дружба подошла к концу три года назад. Много лет Мале ездил туда и обратно из Гравилля в свои английские поместья. Но когда король Эдуард умер, а Гарольд принял корону, он вернулся в Нормандию, чтобы присоединиться ко вторжению.

Я задавался вопросом, почему два таких близких друга так быстро стали врагами?

— Почему Мале отошел от Гарольда?

— Признаюсь, было много случаев, когда я не мог понять ход мыслей моего господина, — сказал капеллан. — И это один из них. Наверняка он был против захвата Гарольдом короны, потому что считал его поступок вероломным и беззаконным. Ведь все это произошло после того, как Гарольд поклялся быть верным вассалом герцога Гийома. Но еще раньше их дружба пошла на убыль. Я помню, они много раз встречались в те годы, и каждый раз я замечал рост разочарования или даже обиды в манерах моего господина. Я до сих пор не знаю, что же произошло между ними, что вызвало такую неприязнь.

— Ты поехал с ним, когда он вернулся?

— В Нормандию? — спросил Гилфорд, словно мой вопрос был полным абсуродм, и меня поразил его тон. — Нет, я остался помогать в управлении его имениями на этой стороне моря.

— Значит, узурпатор не конфисковал их?

— Нет, — сказал капеллан. — Думаю, даже тогда Гарольд надеялся, что они смогут договориться, но для моего господина было слишком поздно. Казалось, в его голосе прозвучало сожаление. — Дружба была разрушена и не могла быть восстановлена.

Я молчал. Гарольд был обманщик, клятвопреступник и христопродавец; у него не было прав на трон Англии. Но даже тогда я не мог не думать: как трудно, должно быть, было Мале отвергнуть столько лет дружбы.

— Он хороший господин, — сказал Гилфорд, оглядываясь на корму, и мне показалось, что он вспоминает Эофервик, оставшийся далеко позади.

С носовой палубы донесся громкий стон; Эдо обхватил голову руками, все остальные смеялись.

Уэйс положил руки на груду камешков, лежавших в центре круга, и потащил их к себе.

— Лучше порадуйся, что мы играем не на серебро, — сказал он, сочувственно похлопав Эдо по плечу.

Женщины на мгновение повернули головы, а затем снова отвернулись к реке. Я немного поговорил с ними днем, заботясь, чтобы у них было достаточно плащей и одеял, чтобы не мерзнуть. Два раза я приносил им еду и вино, хотя они не казались голодными.

Я повернулся к Гилфорду.

— Мятежники не возьмут Эофервик, — сказал я.

Я пытался говорить уверенно, хотя в душе не чувствовал убежденности — не из-за армии под стенами города, а из-за горожан в его пределах. Я не сомневался в способностях Мале, но я не верил, что семисот человек достаточно, чтобы защитить город от внешних и внутренних врагов.

— Мятеж, это только начало, — ответил Гилфорд. — Даже если их и отгонят, летом к нам явятся датчане, и только Бог ведает, что будет потом.

— Если датчане вообще явятся, — заметил я.

— Они придут, — сказал священник.

Он встретился со мной взглядом, и я увидел, каким постаревшим он выглядит, какие у него усталые глаза. Это не была усталость долгого дня, казалось, она коренится у него глубоко в душе.

— Помолись со мной, Танкред, — сказал он.

Он опустился на колени на доски палубы, сложил ладони вместе и закрыл глаза. Я сделал то же самое, и когда он нараспев произнес первые слова Pater Noster[13], я присоединился к нему, произнося формулу, за многие годы ставшую частью меня самого: PaterNoster, quiesincaelis, sanctificeturnomentuum…

Пока слова молитвы текли с языка, мой ум блуждал, я начал думать о предстоящей поездке, о благополучной доставке женщин в Лондон и нашей следующей задаче. Что за письмо вез капеллан и почему именно в Уилтун?

— Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen. — Закончил я и открыл глаза.

Гилфорд вздохнул.

— Извини, — сказал он. — День у нас был долгий, и я нуждаюсь в отдыхе.

— Конечно, — ответил я.

Время для новых вопросов еще придет. Не было острой необходимости задавать их сейчас, впереди у нас было много дней путешествия.

— Я должен поговорить с леди Элис и Беатрис, прежде, чем спать, — сказал капеллан. — Я желаю тебе спокойной ночи.

— Спокойной ночи, отец.

Я смотрел, как он идет, не глядя на Уэйса, Эдо и прочих, чтобы присоединиться к женщинам на корме. Им нелегко было оставить мужа и отца на милость неизвестности, но у меня не было никакого желания нарушать их уединение. Мы постарались предоставить им свободное пространство, что на борту корабля, подобного этому, было задачей, почти невыполнимой. Правильнее, если с ними поговорит Гилфорд, он знал их лучше меня.

Некоторое время я сидел молча, глядя по сторонам. По правому борту поднимался из воды островок шагов тридцать или сорок в длину, на его вершине толпилось несколько голых деревьев. Еще один маячил впереди, черный и безликий на фоне лунных вод, но лицо Обера не выражало беспокойства, когда он наклонился к румпелю, обходя оба острова сразу. С тех пор, как мы миновали Драх, река постоянно расширялась, теперь она была шириной в три-четыре сотни шагов, возможно, даже больше. В темноте трудно было сказать, но теперь я не замечал теней в тумане; твердые берега сменились болотами.

Я поднялся с крадратного дубового сундука, на котором сидел, и прошел вдоль судна между двумя рядами гребцов, мимо мачты к носовой площадке, где рыцари все еще бросали кости.

Эдо поднял на меня голову и отодвинулся, чтобы освободить мне место среди игроков.

— Есть новости?

— Если повезет, мы доберемся до Хамбера к рассвету, — ответил я.

Радульф почесал свой большой нос.

— А что насчет Алхбарга? Когда мы будем там?

— Спроси капитана, — сказал я, наливая пиво из бурдюка в пустую кружку.

Второй крепыш — Годфруа, я помнил — дал тычка Радульфу в бок.

— Мы скоро уже сами превратимся в груду костей, пока ты соберешься бросить свои.

— Я их разогреваю, — сказал Радульф, энергично растирая что-то в ладонях.

— Да они уже горят!

Радульф разжал пальцы; маленькие кубики из резного рога покатились по палубе и замерли на пяти и шести. Он наклонился, чтобы собрать их, а затем передал кости Филиппу, который сложил руки и бросил, открыв две двойки.

— Сыграешь с нами? — спросил Уэйс.

— Нам нужен человек, который справится с этим везунчиком, — мрачно сказал Эдо, указывая на кучу камешков перед Уэйсом, а затем на два последних перед собой. У Филиппа после его последнего броска осталось всего пять, у его товарищей немногим больше — по восемь.

— Я не начинаю войну, если не уверен в успехе, — сказал я, улыбнувшись. — Разве что начнем с начала.

Приглушенный крик раздался от смотровой площадки. Матрос указывал на берег за левым бортом. Нахмурившись, я поспешил к нему мимо Гилфорда и обеих леди.

— Что случилось? — спросил я, глядя в темноту за его вытянутым пальцем. Трудно было что-то различить за пеленой тумана.

— Там, — сказал смотровой. Это был толстяк с объемистым пузом и густой бородой. — Между этими двумя насыпями, ближе к берегу.

Уэйс встал рядом со мной.

— Что там? — спросил он.

Два островка, о которых говорил матрос, были словно связаны лентой тумана, светящейся в призрачном лунном свете. Между ними темнел силуэт, длинный и тонкий, бесшумно двигавшийся по поверхности воды. Я смотрел на него еще несколько мгновений, чтобы убедиться, что не ошибся, но когда ветер донес до нас слабый стук барабана, сомнений не осталось.

— Корабль, — пробормотал я.

Не один, за ним появился другой, потом еще и еще, пока они не собрались вместе: их была дюжина, а, возможно, и больше.

Это был целый флот.

Бормоча про себя проклятия, я повернулся и направился на нос корабля. Эдо был уже на ногах, но Радульф, Филипп и Годфруа не заметили ничего подозрительного и продолжали метать кости. Подойдя к ним, я задел свою кружку и разлил ее содержимое по палубе.

— Вставайте, — я не обратил внимания на их протесты. — К оружию.

Я шагнул вниз на мостки между рядами гребцов — все они выглядели изнуренными после дня почти непрерывного напряжения — изо всех сил торопясь по узкому проходу к центральной палубе судна.

— Обер!

— Я их вижу, — сказал он.

Некоторые из гребцов замедлили движения, другие вообще перестали грести, глядя за борт корабля на струйки воды, стекавшие с лопастей весел.

— Быстрее! — Рявкнул я им. — Вам платят не за посиделки.

Я добрался до кормовой платформы и встал рядом с Обером, который зорко всматривался в темноту.

— Первый корабль похож на наш, — сказал он. — Построен для хорошей скорости, для военных действий.

— Могут они оказаться нашими?

Он покачал головой.

— Если бы наш флот собирался в эти места, я наверняка услышал бы о нем.

Я выругался, понимая, что это значит. В конце концов, только вчера вечером английская армия подошла к воротам Эофервика. То, что сейчас вверх по реке поднималась флотилия военных кораблей, казалось мне не просто совпадением.

— Они нас увидят? — спросил Уэйс, подходя к нам.

— Почему нет? Мы же их видим, — ответил Обер.

Он сильно потянул румпель, опираясь на пятки, используя всю массу тела, чтобы развернуть нос вправо, подальше от кораблей, к переправе и южному берегу. Румпель скрипел от напряжения, и я мог только надеяться, что он выдержит. Если руль сломается, у нас не останется иного выхода, кроме сражения.

— Возьми барабан, — сказал капитан, кивая в сторону сундука, рядом с которым лежал барабан.

Я поднял его. Он был довольно большим и тяжелее, чем казался на первый взгляд; я пристроил барабан на сгиб руки, как делал сам капитан.

— Что будем делать? — спросил я. — Мы можем развернуться?

— К тому времени, как мы это сделаем, они уже подойдут вплотную, — сказал Обер.

— Значит, будем удирать?

— По крайней мере, попытаемся. — Он посмотрел на меня. Лицо капитана было бледным, и я заметил неуверенность в его глазах.

— Присмотри за женщинами, — приказал я Уэйсу. — Пусть они спрячутся, убедись, что они в безопасности. — Я не мог оставлять их под угрозой стрел, копий и всего остального, что может свалиться нам на голову.

Уэйс кивнул и поспешил на корму, где Элис и Беатрис стояли неподвижно с широко раскрытыми глазами. Но я должен был поручить их заботам дружинника, потому что над водой раздался боевой сигнал рога, и я увидел, как два ближайших к нам корабля разворачиваются, отделившись от флотилии. Их весла двигались дружно, носы кораблей высоко вздымались над черной водой. Они не направлялись прямо к нам, но стремились отрезать нас от речной излучины. Наш единственный шанс был в том, чтобы достигнуть ее раньше, иначе мы бы угодили в ловушку без всякой надежды на спасение.

— Давайте, вы, засранцы! — Крикнул я гребцам, начиная выбивать равномерный ритм на барабане. — Навались!

Я почувствовал, как корабль под моими ногами рванулся вперед, покачиваясь из стороны в сторону, словно переступая с ноги на ногу. Не все гребцы попадали в заданный мной темп, и волны из-под весел сталкивались между собой, мешая задним гребцам.

— Слушай меня! — Ревел я, чувствуя, что начинаю потеть. — Слушай!

Я ударил громче и немного медленнее, чтобы сплотить из всех воедино, но я не хотел терять скорость, поэтому, как только увидел, что они гребут дружно, снова стал бить быстрее.

Я взглянул на Обера, но его взгляд был зафиксирован на реке перед нами, он был полностью сконцентрирован на нашем курсе. Река плавно изогнулась вправо, и он пытался, на сколько хватало смелости, держаться как можно ближе ко внутренней стороне этой кривой, но только чтобы не посадить нас брюхом на одну из илистых отмелей, чуть возвышавшихся над поверхностью.

Но теперь враг набирал скорость и несся за нами к мысу, как пара гончих. Их суда были меньше нашего, по двадцать весел с каждого борта, но они явно были меньше нагружены, потому что сидели в воде выше ватерлинии. Нас разделяло несколько сотен шагов.

— Быстрее, если жизнь дорога! — Кричал я. — Англичане вас не пощадят, не будут проявлять милосердие. Они дикари, зверье, ублюдки дьявола. Они живут только затем, чтобы убивать французов!

Кажется, моя речь произвела впечатление, потому что я почувствовал прилив решимости у гребцов, дополнительное увеличение темпа, и я ответил тем же, ускоряя ритм барабана, чтобы воспользоваться их вторым дыханием.

— Да, — я сам уже кричал в ритм, — они вас убьют, но убьют медленно. Они отрежут вам языки, чтобы вы не могли кричать, они выколют вам глаза и отрежут яйца, а когда закончат, трахнут ваши трупы.

Илистые отмели теперь тянулись на расстоянии всего одного корпуса от нашего правого бока, и я надеялся, что Обер знает, что делает. Одно движение рулевого весла могло загнать нас на банку и подставить под абордаж.

Уэйс провел женщин на нос, теперь он поднимал доски, помогая им спуститься в трюм под палубой. Эдо и остальные дружинники одевали кольчуги и крепили ножны к поясу. Однако, я знал: если дело дойдет до драки, мы погибнем все; шесть рыцарей не долго продержатся против двух отрядов. Конечно, в команде Обера было немало крепких ребят, которые могли орудовать ножом или копьем, но они не могли противостоять обученным воинам.

— Тяни! — Кричал я. — Толкай! Тяни!

Мы приближались к вершине изгиба реки, я увидел, что он круче, чем мне казалось. Как бы мы ни спешили, враг двигался быстрее нас, и разрыв между нами неуклонно сокращался с каждым рывком весла, с каждым ударом сердца. Их барабан гремел все громче, были слышны даже голоса, издевающиеся над нами, гикающие в восторге погони. Мечи молотили по щитам, порождая боевой гром.

— Быстрее, сволочи! Налегай!

В воздухе слева от меня раздался свист, я поднял голову и увидел серебряную вспышку, когда стрела по дуге пересекла наш путь и упала в двадцати шагах от левого борта. За ней последовала вторая, утонувшая в волнах за кормой, затем сразу три: черные линии перечеркнули серые облака, парящие над рекой. Две упали в воду, но одна летела выше, и я напрягся, на мгновение, решив, что она ударит по нам, но порыв ветра подхватил ее, и она пролетела через головы гребцов, прежде чем упасть с правой стороны, на расстоянии меньше длины весла от борта.

Теперь расстояние быстро сокращалось; я даже мог различить в полумраке лица людей на борту тех двух кораблей. Один их них командовал погоней, он возвышался на носу, указывая в нашу сторону копьем. На палубе за его спиной теснилось около двадцати воинов в кольчугах и шлемах, поднявших к небу мечи в ожидании битвы. Нас накрыл второй залп стрел, и мне пришлось нырнуть вниз, когда одна из них прошла у меня над головой, а другая застряла в борту недалеко от того места, где я стоял. Мы почти добрались до мыса, почти проскочили мимо них. Но они не собирались сдаваться, и когда приблизились еще на два десятка шагов, я понял, что они не пытаются нас перехватить. Они собираются протаранить нас.

— Быстрее! — Кричал я сквозь адский шум. Раскрашенная драконья голова приближалась к нашему борту, и я готовился к столкновению. — Быстрее!

Дрожь сотрясла корпус корабля, палуба наклонилась и правый борт высоко поднялся над водой. Я завалился набок, барабан выскользнул из рук и с глухим стуком покатился по палубе. Я почти поднялся, когда корпус рухнул вниз, поднимая стену белой пены, и я упал на другой бок. На мгновение мне показалось, что корабль разбит, и меня захлестнула паника, но потом я сообразил, что мы все еще двигаемся вперед, и что враг позади нас.

Я не мог не рассмеяться, когда увидел, как два английских корабля барахтаются в нашей волне, отчаянно пытаясь развернуться, чтобы преследовать нас снова. Они, должно быть, просто промахнулись, потому что я не заметил никаких повреждений на корпусе, но когда я взглянул направо, я увидел отмель в опасной близости от нас. Мы слишком близко подошли к берегу.

— Держи левее, — закричал я Оберу.

Капитан покачал головой и зашевелили губами, но в грохоте весел и собственного сердца я не мог разобрать, что он сказал.

— Впереди мель! — Сказал я, но потом понял, что он имел ввиду.

В миле от нас река делала еще один широкий поворот вправо, и середина той кривой была заперта островом, скалистым курганом, поросшим соснами, гораздо выше других островков, которые мы видели по всей реке. По обе стороны от него поток образовал два прохода. Первый и самый безопасный следовал основному течению реки, длинному и широкому изгибу вдоль внешнего берега. Другой, короткий путь, представлял из себя узкий канал вдоль внутреннего берега между островом и предательскими отмелями; и к этому второму проходу Обер направлял наш корабль.

Если англичане собирались висеть у нас на хвосте, они неминуемо должны были последовать за нами в этот канал, обходной путь слишком сильно увеличит расстояние. Но они так же будут рисковать вылететь на берег или врезаться в скалу. Успех этого плана полностью зависел от способностей нашего капитана, но я не видел других вариантов. Оба корабля уже развернули свои носы и бросились в погоню, стремительно скользя по темным водам. Мы все еще были в нескольких корпусах впереди них, но я знал, что наше преимущество скоро исчезнет. Казалось, они снова приближаются. Мы еще были далеки от спасения.

— Быстрее! — Закричал я, поднял барабан и начал отбивать ритм снова. — Быстрее!

При повороте мы сбавили темп, гребцы изо всех сил пытались наверстать упущенное. Весла скрипели в уключинах, лопасти рушились в воду, не разрезая ее поверхность плавно и чисто, а поднимали фонтаны брызг, вздымая белую пену с каждым рывком.

— Навались! — Я видел перед собой усталые руки и измученные лица, и подумал, что они могут рухнуть, как загнанная лошадь, если я чуть увеличу темп.

Остров надвигался на нас, теперь я видел, что это не высокий утес, а насыпь чуть выше других островков с широкой кромкой ила у подножия. Мачта «Крылатого Дракона» была поднята, остров был только немного выше нее, но на поверхности плоской равнины он выделялся, как огромная бородавка на шкуре земли. Справа от него лежал канал, в который мы стремились, и который при ближайшем рассмотрении оказался даже уже; учитывая размах весел, в нем с трудом могли разойтись два таких корабля, как наш. Я содрогнулся.

На носу корабля рыцари все еще возились со своими кольчугами. Уэйс и Филипп натягивали свои кольчужные капюшоны, Радульф и Годфруа застегивали ремни шлемов под подбородками. Только Эдо был полностью готов, поправляя лямку щита на плече.

Я подозвал его.

— Держи, — я ткнул барабан ему в грудь.

Он закинул щит за спину и молча взял его, мрачно глядя на меня. Я подумал обо всех случаях, когда мы вместе шли на ощетинившиеся копьями ряды противника, глядя в лицо своей судьбе и не зная, станет ли эта битва для нас последней. Но, по крайней мере, мы тогда знали, что можем доверить наши жизни силе наших мечей.

— С нами священник, — сказал я. — Бог не позволит причинить нам вред.

Он смотрел с сомнением, я и сам не очень верил в свои слова. Я оставил его и перешел на нос, где Уэйс затягивал ремень шлема.

— Леди в безопасности? — спросил я.

— Это самое безопасное место на корабле, — ответил он.

Я кивнул, понимая, что должен проверить их, но времени не было совсем; у меня было только его слово, и этого было достаточно.

В воздухе слышался тихий свист, нас продолжали обстреливать, хотя стрелы падали на расстоянии половины корпуса за кормой. Я заметил, что на каждом корабле располагается не больше полудюжины лучников, но это было слабым утешением, потому что им достаточно было пары метких попаданий, чтобы вызвать панику среди наших гребцов.

Я обратил внимание, что дружинники Мале уже натягивают на ноги кольчужные шоссы.

— Бросьте, — сказал я. — Если свалитесь за борт, то кольчугу можно скинуть быстро, а чулки сразу потянут вас на дно.

Я руководствовался собственным опытом: я видел достаточно рыцарей утонувших при сходных обстоятельствах, барахтавшихся, боровшихся за каждый глоток воздуха, но уходивших под воду под весом доспехов.

Я сбросил плащ и затянул ремень на поясе, затем нашел свой подшлемник и натянул его, потом капюшон кольчуги и, наконец, шлем. Я подтягивал ремешок ножен, когда с левого борта раздался крик боли. Рукоять весла выскользнула из рук одного из гребцов, его лопасть полоскалась в воде. Я бросился к парню прежде, чем радостный вопль раздался из рядов наших преследователей. Стрела пробила ему живот и кровь стекала на палубу.

— Больно, — скулил он, зажмурив глаза. — Как больно…

— Гилфорд! — Позвал я, а затем, видя, что некоторые гребцы оглядываются на нас и отвлекаются от хода корабля, рявкнул: — Навались, сволочи!

— Навались! — Подхватил Эдо. — Тяни!

Я обхватил парня поперек груди и положил на спину посреди прохода; он был ранен в бок и я не мог иначе добраться до раны. Он снова закричал, и его руки обхватили стрелу. Я видел, что она вонзилась глубоко, погрузившись в плоть на длину всего острия. Я оттолкнул его руки и выдернул древко, оставив острие в ране, а затем потянул угол его плаща. Плащ был плотно обернут вокруг тела, но я смог освободить достаточно, чтобы свернуть его в комок и прижать ко входному отверстию. Но даже пытаясь помочь ему, я знал, что все напрасно: рана была слишком тяжелой, кровь текла слишком быстро, он не мог выжить.

Гребец выдохнул воздух и его голова откинулась назад. Я услышал шаги по палубе, и Гилфорд опустился на колени рядом со мной.

— Он тяжело ранен? — спросил он.

Я кивнул.

— Отпустите ему грехи, — сказал я и отступил назад по центральному проходу, чтобы капеллан подошел ближе.

Я махнул дружинникам следовать за мной на корму; если мы сядем на мель, я хотел, чтобы мы первыми встретили нападение англичан.

— Щит, — крикнул я им, подходя к платформе, — принесите мне щит!

Мы уже поравнялись с островом в месте, где река раздваивалась, и почти цепляли берег правым бортом, когда Обер сильно потянул румпель и направил нас в узкий проток. Ближайший из английских кораблей был на расстоянии не больше трех корпусов от нас; крики, рев, стук копий о щиты летели нам вслед. Несколько лучников, выстроившихся на кормовой палубе в шеренгу, поливали нас стрелами, стараясь выпускать залпы как можно чаще и не особенно заботясь, чтобы прицеливаться.

— Как он? — спросил Обер, не отводя взгляда от полоски воды перед нами.

Я оглянулся на священника, который все еще стоял на коленях, опустив голову и сложив ладони вместе. Гребец не шевелился, его глаза были закрыты, лицо выражало спокойствие и печаль.

— Умер, — ответил я.

Капитан не ответил; стиснув зубы, он боролся с рулевым веслом. Его лицо покраснело, щеки блестели от пота. По обе стороны от нас поднимались болотистые берега, казалось, они впитывают в себя речную воду. Со стороны острова послышался шум крыльев, и стая ворон, каркая, взлетела над нашими головами, по спирали поднимаясь в низкое небо. Впереди блестел канал: тонкая лунная дорожка, указывающая нам путь между тьмой двух берегов.

Уэйс двигался во главе рыцарей, когда они поднялись на платформу; он снял с шеи один из двух щитов и передал его мне. Я накинул ременную петлю через правое плечо, продел руку в кожаные крепления и сжал крестовину в ладони, как раз вовремя, потому что Уэйс крикнул:

— Воздух!

Залп серебристых молний обрушился на нас с запада. Я поднял щит к лицу за мгновение до того, когда в него с глухим стуком ударила стрела; рука и плечо на несколько мгновений онемели, но я твердо держался на ногах. За моей спиной раздался удар железа о дерево; Филипп лежал лицом вверх на палубе, и сначала я подумал, что его убили, но он дышал и шевелился, не показывая признаков ранения, только проводя рукой по той стороне шлема, где теперь красовалась глубокая вмятина.

— Вставай! — Сказал я, потому что над нами уже сверкали новые стрелы.

Они разлетелись веером, упав в камыши, правда на расстоянии не больше длины весла от корпуса судна. Моргая, как сова, и слегка одуревший, Филипп поднялся на ноги и покачнулся, когда нос корабля резко повернул налево, и мы прошли отчаянно близко от отмелей, которыми были отмечены берега острова. Темное мелководье, широкое и длинное, едва видное на поверхности реки.

— Давайте, сволочи! — Каркал Эдо. — Тяни! Навались!

Корабль снова вздрогнул, и я покачнулся вперед. Громкий скрежет раздался над палубой, когда корпус продирался по дну канала. Я подумал, что мы сели на мель, и ждал момента, когда корабль дернется и остановится, но этот момент не настал; скрежет прекратился, и река отпустила нас. Радость захлестнула меня, но ненадолго, потому что противник по-прежнему следовал за нами, их крики становились все громче, и они колотили в щиты в так движению весел. Я вытер пот со лба, и поправил шлем, чтобы не наползал на глаза. Скоро они догонят нас и начнется заварушка.

— Левый борт, поднять весла, — заорал Эдо, прежде чем был заглушен громким треском со стороны носа корабля. Я оглянулся через плечо и увидел, что у первой полудюжины весел лопасти снесены напрочь. Я не мог разглядеть, обо что мы ударились. Новая волна рева поднялась над английским кораблем, они уже размахивали топорами и мечами в предвкушении резни. Первый корабль рванулся вперед, держась на расстоянии одного корпуса за нашей кормой; так близко, что я мог разглядеть эмблемы на их щитах. Копье, брошенное высоким англичанином, стремительно поплыло по воздуху; рядом со мной Радульф поймал его на свой щит и направил в сторону, за борт.

Я поднял меч.

— Делаем стену, — сказал я парням. — Держитесь рядом и не давайте им прорваться.

Я перекрыл край щита Филиппа, стоявшего справа от меня; Годфруа слева от меня сделал то же самое. Скоро я смогу узнать, насколько они хороши в бою.

— Левый борт, весла, навались! — Крикнул Эдо.

За кормой поднялась низкая, чуть выше поверхности воды, скала в три шага шириной и два длиной. Вокруг нее колыхались на воде обломки дерева, и я сразу понял, на что мы натолкнулись. Мы оставили ее в буруне пены, и до меня дошло, что вражеский рулевой не мог ее заметить.

Один из лучников поднял крик, но было поздно: они врезались в камень на полном ходу, нос вздыбился высоко вверх, а днище ползло по скале. Люди на корабле попадали навзничь, либо были выброшены за борт, молотя руками по воде, они пытались удержать головы на водой и освободиться от кольчуг. Корабль остановился и стал заваливаться на левый борт, открывая зияющий пролом в днище. Некоторые из гребцов прыгали за борт, пытаясь столкнуть его со скалы, в то время как те, что сидели ближе к корме начали грести в обратном направлении. Второй корабль следовал за первым слишком близко, а канал был слишком узким, чтобы они смогли разойтись. Злобные крики звенели в воздухе.

— Отбой, — сказал я и опустил щит. С неба продолжали валиться стрелы, но я чувствовал, что азарт преследователей испарился, и они уже не надеятся попасть еще раз. Шаг за шагом мы отдалялись, наблюдая, как они торопятся освободить свое пострадавшее судно. Чудная картина.

— Быстрее, — орал безжалостный Эдо со средней палубы. — Рано прохлаждаться. Тяни! Навались!

Вражеские корабли постепенно удалялись, пока наконец не исчезли в ночи. Постепенно темп замедлился, я вздохнул свободнее; крики вдали стихли, и не осталось ничего, кроме слабого скрипа наших весел в уключинах, плеска воды и медленного ритма барабана. Гребцы казались полумертвыми от усталости, их спины сгорбились, руки были почти безвольными.

Уэйс пробрался на нос и поднял люк; он подал руку сначала леди Элис, а затем Беатрис, помогая им подняться из трюма. Я заметил древко стрелы, торчавшее из досок: если бы леди не спрятались, эта стрела могла поразить одну из них.

Я подошел к капитану и хлопнул рукой по плечу.

— Мы обязаны вам жизнью, — сказал я, протягивая руку.

Обер устало взял ее и сжал мозолистой ладонью.

— Не за что, — сказал он между двумя вдохами. — Будем надеяться, что на сегодняшнюю ночь гонки закончились.

Я кивнул. Канал перед нами расширялся, открывалась гладкая поверхность реки. Если удача не отвернется от нас, скоро мы будем в Алхбарге.

Тьма окутала нас, и «Крылатый Дракон» тихо скользил между берегов, несомый медленным течением. Обер оставил румпель и прошел вдоль судна, отдавая приказ отдыхать. Эдо перестал бить в барабан, и длинные весла были медленно втянуты через борт, вода струйками стекала с них на палубу. Ветерок затих, дождь прекратился, луна и звезды глядели вниз сквозь просветы в низких облаках. Впервые после многих часов мы дрейфовали в полной тишине.

Я развязал ремешок под подбородком, снял шлем и поставил его на палубу себе под ноги. Я взглянул на своих парней и увидел облегчение в их глазах. И все же я чувствовал из разочарование. Для молодого воина, голодного до драки, существует не так уж много подлянок, хуже потери возможности проверить свой меч в бою, доказать свое мужество. Даже смерть не считается слишком большой платой, и, мне кажется, это объясняется не столько высокомерием молодых бойцов, сколько стремлением к чистой радости сражения, составляющей природу борьбы. Мне не раз доводилось видеть, с каким упоением люди встречают смерть от меча. Я сам не раз готов был так же принять свой конец. Тот факт, что я выходил из битвы живым до сих пор был для меня загадкой, объяснения которой не давали ни мастерство, ни храбрость, ни сила.

Я смотрел в ночь за кормой в происках малейшего признака врага, но не находил ни одного. В действительности я мог разобрать только линию берега, смутную, словно закрытую туманом. Впрочем, я не ожидал, что англичане продолжат погоню; последний свет дня растаял над водой, и они не могли быть уверены, что найдут нас ночью. Мы были в безопасности, сейчас, по крайней мере.

Уэйс вернулся уже без кольчуги, хотя он оставил меч на поясе. Он стоял рядом со мной, сложив руки на груди и прислонившись к борту; вскоре к нам присоединился Эдо.

— Мале понадобится Божья помощь, чтобы защитить Эофервик, — сказал Уэйс.

— Сегодня он был на нашей стороне, — заметил я.

Эдо улыбнулся:

— Ну конечно. Ведь у нас есть Гилфорд.

Это была слабая попытка пошутить, и я не улыбнулся. Я думал о двенадцати английских кораблях, подсчитывал в уме, и мое сердце упало, когда я понял, что каждый из них может нести по пятьдесят человек, и даже если только половина из них будет воинами, это означает, что скоро Эдгар получит еще триста копий под свои знамена. Вместе с теми, кто уже осаждает Эофервик он станет хозяином армии, в несколько раз превышающей гарнизон города. Уэйс был прав: виконт очень нуждался в Божьей помощи.

— Они смогут продержаться в замке даже, если город падет, — сказал я.

— И как долго? — Уэйс сомневался.

— Сколько должен. Иначе вся Нортумбрия от Дунхольма до Эофервика перейдет в руки английских дикарей.

Уэйс искоса посмотрел на меня, но ничего не ответил.

— Не сомневаюсь, что мы узнаем все очень скоро. Для получения новостей нам не нужно останавливаться. Наша задача состоит в том, чтобы благополучно доставить женщин Мале в Лондон, и все, что мы можем сделать, это выполнить ее.

Я отвернулся от реки и посмотрел на измученных погоней гребцов. Некоторые сидели, согнувшись, положив головы на руки. Другие рухнули рядом с рундуками и лежали на спине или на боку, глубоко вдыхая ночной воздух. Один молодой мужчина свесился через борт, извергая длинную струю рвоты, часть которой запачкала его бороду и тунику.

Около дюжины человек толпились рядом с убитым, те, кто стоял дальше, заглядывали через плечо впередистоящих. Капитан судна был там же, он пробормотал несколько слов, прежде чем встать и пойти на нос корабля. Двое мужчин подняли тело юноши: один держал его за ноги, другой за плечи. Они проследовали за капитаном, который поднял доски палубы, открывая тесное пространство, где до этого прятались леди Элис и Беатрис. Он махнул рукой и тело осторожно спустили вниз. Они постояли там еще некоторое время, не говоря ничего, просто глядя на него, пока капитан не накрыл его куском черной парусины и не опустил доски.

— Мы похороним его по-христиански, когда доберемся до Алхбарга, — сказал он.

Остальные кивнули и вернулись к своим товарищам. Они казались слишком усталыми для слез или онемели от переживаний. Они не могли радоваться победе, потому что, хотя сами и избежали смерти, но были подавлены горем из-за гибели друга. Мне хорошо знакомы были эти чувства.

Обер вернулся к рулю и сел. Я подошел к нему и положил руку на плечо, чтобы выразить сочувствие.

— Он был со мной с прошлого лета, — сказал капитан и сглотнул. — Сильный был парень. Старательный.

Я хотел бы сказать что-нибудь, но добавить было нечего. Я не мог ему помочь, но думал, что нам повезло потерять только одного человека; все могло сложиться гораздо хуже.

Обер поднялся, сбросив мою руку. Я смотрел, как леди Элис поспешно идет вдоль корабля, сопровождаемая дочерью и капелланом. Дамские юбки были подняты выше щиколоток, вызывая взгляды гребцов. На лице Беатрис явно читалось смущение, но она высоко держала голову и пыталась игнорировать их, при этом почти спотыкаясь о шпангоуты. Леди Элис не обращала на них никакого внимания; ее глаза были полон тревоги и гнева.

— Миледи, — сказал я. — Вы выглядите огорченной.

— Мы должны отправить известия моему мужу. — Ее платье отсырело, прядь седых волос выбилась из-под платка и упала на лицо. — Английский флот движется к Эофервику. Мы должны предупредить его.

— Мы не можем этого сделать, — сказал я. — Путь по реке для нас отрезан, и ни одно из сообщений, отправленных по суше, не достигнет города раньше англичан.

Она повернулась к капитану.

— А ты что скажешь?

— Он прав, — ответил Обер. — Конечно, враг гребет против течения, но, если они не будут останавливаться на ночь, то доберутся до города к рассвету. На лошадях и по хорошей дороге можно было бы попытаться, но не пешком через эти болота.

— Мы должны что-то сделать, — запротестовала она.

— Мы не можем сделать ничего, — повторил я с нарастающим раздражением. Почему эта женщина не понимает? — Я дал клятву вашему мужу — клятву защитить вас и вашу дочь. Именно это я и намерен сделать.

Ожидая поддержки, я посмотрел на Обера, он согласно кивнул.

— У нас нет выбора. Лучшее, что мы можем сделать, это добраться до Алхбарга как можно скорее.

— И оставить моего мужа в смертельной опасности? — В голосе леди Элис звучали слезы. Она сильно сжала руку дочери. — Как нам жить с такой тяжестью на сердце?

Мое терпение было на исходе. Все мы только чудом избежали опасности; я сам устал, как собака, и не имел сил отвечать на бессмысленные вопросы.

— Согласен, это тяжкая ноша, — резко сказал я, — но не только для вас, а для нас всех.

Гилфорд, стоявший позади дам, устремил на меня строгий взгляд. Леди Элис стояла неподвижно, глядя на меня, слезы переполняли ее глаза, она закусила губы и качала головой. Но я сказал не больше того, что должно было быть сказано.

— Миледи, — произнес капеллан, отводя глаза от меня, — лорд Гийом очень умный человек. Я уверен, что он добьется успеха и без нашей помощи. — Он сделал глубокий вдох. — Уже очень поздно, дорога до Лондона будет долгой. Мы должны попытаться поспать.

— Мудрая идея, — сказал я равнодушно. Это был длинный день. Если бы кто-то сейчас сказал мне, что только сегодня утром нортумбрийцы подошли к Эофервику, я бы не повел. — У нас впереди еще много дней пути. Лучше отдохнуть сейчас, когда у нас есть такая возможность.

И все же Элис смотрела на меня; она не двигалась, губы все еще дрожали. Наконец Гилфорд сказал:

— Миледи… — и она отвернулась, снова приподнимая свои юбки.

Беатрис подождала еще мгновение, ее потемневшие глаза, не мигая выдержали мой взгляд, затем она последовала за своей матерью.

— Ты был слишком груб, — сказал капеллан, когда они уже не могли нас услышать.

— Что бы ты хотел от меня услышать? — спросил я. — Что все будет хорошо, и Мале будет жив-здоров? Я не могу этого знать, а они не поверили бы мне, даже если бы я повторил это десять раз.

— Они не привыкли к такому обращению, — ответил Обер. — Им нужно немного утешения.

— Даже если это утешение будет ложью?

Я не хотел их обидеть, но я не мог заставить себя сказать что-то, что будет по меньшей мере нечестным.

— По крайней мере, я ожидал, что ты сможешь быть хоть немного вежливее, — сказал Гилфорд. — Просто проявишь любезность.

Я посмотрел в сторону реки, качая головой.

— Танкред, — продолжал Гилфорд, и предупреждение звучало в его голосе. — Вспомни, что лорд Гийом сделал для тебя и о чем он тебя просил для своих женщин. Ты не обязан развлекать их своим обществом, но ты должен проявить уважение, которое они заслуживают.

— Я постараюсь, отец, — сказал я, больше для того, чтобы угодить ему, потому что все равно чувствовал себя правым.

— Это все, о чем я прошу, — сказал Гилфорд. — Сейчас я должен отдохнуть. Я желаю тебе спокойной ночи.

Он присоединился к обеим леди, помогая им расстелить одеяла и устроиться на ночлег.

Обер продолжал смотреть на меня, в его взгляде ясно читалось неодобрение, но я выслушал уже достаточно упреков и не собирался слушать их и дальше.

— Что? — Сказал я.

Он не стал отвечать, а вместо этого взял мешок, развязал его и начал раздавать лепешки гребцам, продвигаясь вдоль рядов к носу.

— Ешьте, — сказал он. — Ешьте и собирайтесь с силами, вам снова придется грести.

Гребцы издали дружный стон.

— Да! — Он повысил голос, чтобы перекричать их. — Враг может преследовать нас, а мы еще далеко до Алхбарга.

— Обер, — сказал один из них, самый старший, с сединой в бороде. — Мы гребем от самого Эофервика. Сегодня мы больше уже не можем.

С каменным лицом капитан повернулся к нему, он посмотрел из конца в конец судна, окинув взглядом всех мужчин.

— Чем дальше мы уйдем сегодня, тем меньше нам придется грести завтра, — сказал он. — И если на реке еще есть английские корабли, то лучше, если мы встретимся с ними под покровом темноты, когда их команды будут спать, а не при свете дня, когда они будут бодрые и злые. — Он снова пошел между гребцами. — Сегодня вы работали, как никогда. Все, о чем я прошу, это тридцать человек на веслах на несколько часов. Всю ночь будем грести по очереди. — Он дошел до конца ряда и достал последний хлеб. — А сейчас мы поедим.

Вскоре весла были снова опущены в воду, и барабан Обера начал отбивать ритм более медленно, чем раньше, но так же неуклонно. Гребцы быстро вошли в ритм, мы с Эдо, Филиппом и Радульфом присоединились к ним, а Уэйс и Годфруа воспользовались возможностью и завалились с спать с остальной частью команды на корме. Прошло немало времени с тех пор, когда я греб в последний раз, и я был удивлен, сколько сил нужно приложить, чтобы протянуть лопасть весла под водой и снова поднять его для нового гребка — таким тяжелым оно оказалось. Но, хотя поначалу моя спина и руки протестовали, боль скоро утихла, и я подчинился общему ритму. Все мысли о Мале и Эовервике покинули мою голову, больше ничего не имело значения, не существовало ничего, кроме меня самого, весла в моих руках и бесстрастного гула барабана.

На следующий день я проснулся на рассвете, когда первые проблески солнца над горизонтом превратили воду в мерцающее золото. Все весла были убраны внутрь, большинство гребцов лежали рядом со своими рундуками, свернувшись калачиком под одеялами. Но ветер поднимался, порывами налетая из-за кормы, и Обер на средней палубе скомандовал поднять и развернуть парус; его черные и желтые полосы выгнулись дугой, толкая нас вниз по реке.

Река здесь разливалась так широко, что я едва мог различить берега по обоим бортам. Сонно жмурясь и протирая глаза, чтобы прогнать остатки сна, я глубоко вдохнул холодный воздух. Одинокая чайка низко пролетела перед носом судна, вскоре к ней присоединилась вторая, они взлетели над рекой в голубое небо, танцуя в полете, кружась вокруг друг друга и жалобно плача.

Утро было ясное, но пронзительно холодное. Тепло моих рук улетучилось, как только я откинул шерстяное одеяло. Рыцари вокруг меня еще спали, бодрствовал один Гилфорд, он молился. Обер вскоре вернулся к румпелю, я немного поговорил с ним, хотя он был совсем измучен. Он не спал всю ночь, его глаза покраснели и опухли, он зевал, не переставая. Я предложил занять его место на несколько часов, что он с готовностью и принял. На открытой воде и при попутном ветре справиться с румпелем будет нетрудно, сказал он. Пока я держу курс на солнце, все будет хорошо.

Вот так я и сидел на сундуке, глядя на широкую реку, на небольшие островки, проплывающие за бортом, на далекий южный берег, поросший деревьями с пологими холмами вдали: часть Англии, известная как Мерсия.

Внезапно на меня упала тень, я поднял голову и увидел Беатрис, опирающуюся на борт судна, ее профиль резко выделялся на фоне низкого солнца. Глаза ее были закрыты, и она слегла улыбалась, словно наслаждаясь прикосновением ветра к щекам.

— Миледи, — сказал я, немного удивленный. Я ожидал увидеть кого-нибудь из дружинников или, может быть, Гилфорда. — Ты хорошо спала?

— Достаточно хорошо, — ответила она. Улыбка исчезла с ее лица, но она не открывала глаз.

Я подумал, что она сердится на меня за сказанное накануне, и уже открыл рот, чтобы извиниться. Наш рейд через Эофервик, встреча с английским флотом, погоня: все это выбило меня из колеи, и я не мог рассуждать здраво. Но я остановил себя, прежде, чем слова сорвались с моего языка. Я думал именно то, что сказал, и не было никакого смысла отрицать это.

— Скажи мне, — резко сказала она, — ты когда-нибудь был женат?

Я уставился на нее, озадаченный вопросом. Она повернулась и встретила мой взгляд, но я ничего не мог прочесть у нее на лице: карие глаза смотрели без всякого выражения. Ветер трепал ее плащ, но она не пыталась запахнуться поплотнее, хотя должна была чувствовать холод. Ее поведение, то, как она держалась, предполагало достаточную душевную зрелость, которая противоречила ее юной внешности, и я подумал, что она должна быть старше, чем мне казалось.

— Только на своем мече, — ответил я, пытаясь разбудить свое остроумие.

Она посмотрела обратно на реку, кивая, словно пришла к некоему новому пониманию, но ничего не сказала. Ее широкие серебряные браслеты на запястьях ярко блестели в солнечных лучах.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что иначе ты бы знал, что значит иметь любимого человека и покинуть его.

Передо мной возник образ Освинн, какой я последний раз видел ее вечером в Дунхольме, с прядями темных волос вокруг смеющегося лица. И я вспомнил, как Може стоял передо мной на улице и говорил, что она мертва. Я почувствовал, как пожар, сжигавший меня, возвращается снова.

— Я знаю, что это значит, — сказал я, вставая перед Беатрис с пылающими щеками.

Она бесстрастно смотрела на меня, хотя я возвышался над ней на целую голову.

— Ты не показывал этого.

— Я много чего не показываю, — ответил я, не понимая, чего она от меня добивается.

Мне нужны были только слова, которые я мог бросить ей в ответ. Она снова улыбнулась, хотя улыбка вышла совсем не доброжелательная; похоже, она поняла мое состояние и наслаждалась моим раздражением.

— А что насчет тебя? — спросил я, желая отвлечь ее от моей персоны. — Ты замужем?

Судя по возрасту, она должна была быть замужем, но, с другой стороны, я не видел ни одного мужчины рядом с ней в Эофервике, и кольцо на руке она не носила.

Прядь золотых волос упала ей на щеку из-под платка, и она быстро заправила ее обратно.

— Была когда-то, — сказала она тихо. — Еще до вторжения, четыре года назад. Мы поженились летом, он умер до Рождества. Я знала его не долго, но когда это случилось, мне, тем не менее, не легко было это перенести.

Освинн тоже не долго была со мной, всего несколько месяцев.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Она кивнула и некоторое время молчала, словно раздумывая, принимать ли мое сочувствие.

— Просто помни, что ты не центр мироздания, Танкред Динан, — сказала она наконец, и гнев прорвался в ее голосе. — Тогда, возможно, в следующий раз ты подумаешь лучше, прежде чем открывать рот.

Прежде, чем я успел что-то ответить, она развернулась на каблуках и пошла прочь. Я смотрел ей вслед, удивленный внезапностью ее гнева. Я не мог сообразить, чего она, Обер и Гилфорд хотят от меня. Тем не менее, времени на размышления у меня не было, потому что ветер сменил направление, и один из гребцов крикнул мне лечь на правый борт. Я тянул румпель, налегая на него всем весом тела, пока нос не сместился прямо к центру солнца, которое уже полностью поднялось над горизонтом. Чайки по-прежнему кружили над нами, неумолчно крича.

Люди постепенно стали просыпаться, они делили друг с другом хлеб, наливали пиво в кружки, чтобы утолить голод и жажду. Леди Элис тоже встала и вместе с Беатрис присоединилась к молящемуся Гилфорду. На кормовой платформе рядом со мной Эдо, Уэйс и прочие дружинники все еще спали, капитан мягко похрапывал с другой стороны.

Солнце поднялось выше, и день стал ярче. Позже проснулся Обер и забрал у меня румпель, хотя он все еще не выглядел отдохнувшим. Гребцы заняли места на рундуках и начали дружно склоняться и откидываться в ритме, который мягко отбивал капитанский барабан; «Крылатый Драком» плавно скользил по спокойным водам.

Все еще было раннее утро, когда далеко впереди показался Алхбарг: сначала над горизонтом поднялось несколько пучков серого дыма, потом гребень длинной насыпи, поросший деревьями, за которыми скрывались крыши домов. С правой стороны через голые поля и густые заросли кустарника прихотливо вилась вторая река, постепенно сближаясь с Узом, чтобы слиться в один голубой простор.

— Трент, — сказал капитан. — Там, где сливаются два потока, начинается Хамбре.

Я кивнул, но не вслушивался в его слова. Я смотрел на далекий гребень холма, на дым, относимый ветром на восток, и чувствовал, как во мне растет тревога, потому что не такой дым ожидал я увидеть над домами, особенно в такой холодный день. Он не был похож на густые серые облака, вздымающиеся вверх из недавно затопленных очагов; скорее это были слабые тонкие струйки, неторопливо курящиеся над догорающим огнем.

Мы приблизились, оставив за спиной место слияния рек. Я начал более четко различать темный пунктир домов на фоне яркого неба. Вернее, того, что от них осталось: почерневшие бревна и рухнувшие балки крыш тлели до сих пор. Нетронутыми остались только каменная башня и неф церкви, все остальное лежало в руинах.

Рука Обера замерла на барабане, плеск воды о весла прекратился. Тишина, словно черная тень, накрыла корабль. Я не видел, как капеллан перекрестился и забормотал молитву, но я сделал то же самое, глядя перед собой на остатки того, что еще вчера было Алхбаргом.

Враг побывал здесь незадолго до нас.

Мы медленно приблизились, дрейфуя по течению. Только Обер плавным движением румпеля направлял наш путь. Капитан приказал свернуть и опустить парус. Мы не знали, смотрит ли противник на нас с берега; возможно, их корабли еще скрываются среди камышей и илистых отмелей; поэтому лучше было не показывать им черно-желтые цвета, выдающие наше происхождение.

Но если враг и был там, он никак не проявлял себя. Я осматривал берег в поисках малейшего движения или искры света на стали, но ничего не видел.

Холм, на котором стоял Алхбарг круто уходил вверх над нашими головами. Должно быть, с его вершины открывался хороший обзор на много миль вокруг, и я подумал, что такую стратегически важную высоту могли когда-то давно насыпать здесь — если, конечно, такое вообще было возможно — для контроля движения сразу по двум рекам. И отсюда можно легко отбивать нападения со стороны воды благодаря крутым склонам, а так же илистым топям, которые лежали у подножия: широкое пространство, покрытое зарослями тростника и длинными отмелями, блестевшими на солнце.

Прилив, должно быть, заканчивался, потому что хотя большая часть ближайших к нам отмелей еще была под водой, у берега я видел сотни каналов и маленьких водоемов, оставленных отступившей рекой. Если мы собирались добраться до Алхбарга, то должны были пробираться через этот лабиринт — на корабле или пешком.

— Можем ли мы подойти ближе? — спросил я капитана.

— Это будет не легко, — сказал он. — Каналы между болотами не глубокие, здесь легко застрять. Но если мы не попытаемся сейчас, нам придется ждать возвращения воды.

Я снова посмотрел в сторону холма и обугленных останков деревни.

— Высади нас как можно ближе.

Обер крикнул гребцам и сильно налег на руль; «Крылатый Дракон» вошел в пространство между двумя заросшими тростником банками, по которым легкий западный бриз гнал мелкую рябь. Пара лебедей впереди захлопала крыльями, они громко кричали, недовольные нарушением спокойствия. Они поднялись над водой и летали над нами, пока мы не прошли дальше к берегу. В камышах по обе стороны бортов птицы распускали крылья, словно готовясь взлететь, но оставались на месте; они внимательно наблюдали за нами темными бусинками глаз, пока мы нащупывали извилистый путь между камышовых островов.

Один из гребцов стоял на носу, длинным шестом проверяя глубину мутной воды. Река уходила быстро, и каналы становились все уже. Наконец он крикнул и поднял руку.

— Суши весла, — скомандовал капитан. Он посмотрел на меня. — Я не могу подойти ближе, — сказал он, — остальную часть пути придется идти пешком.

Я кивнул ему в знак благодарности и позвал своих парней. Мы надели кольчуги и шлемы, повесили щиты за спину. Шоссы опять оставили, они только будут мешать нам на болоте. Кроме того, они полезны в конном сражении для защиты от ударов снизу. Когда противники бьются пешими, они чаще направляют удары в грудь и голову. В такой ситуации важнее скорость, и дополнительный вес будет только мешать.

— Я должен пойти с вами, — вызвался Гилфорд. — На случай, если в деревне есть убитые, чтобы похоронить их должным образом.

— Нет, — сказал я. — Оставайся с дамами. Там все еще может быть враг. Если это так, тебе лучше держаться подальше.

Я отвечал за него, пока мы не доставим сообщение Мале в Уилтун, и не мог подвергать его опасности. Кроме того, меня больше беспокоили не мертвые, а живые: если в Алхбарге остался хоть кто-то из норманнов, мы должны были их найти.

— Вы нас покидаете? — спросила леди Элис.

Она шагнула ко мне, полы ее плаща были откинуты назад.

— Мы скоро вернемся, — заверил я ее. — Мы должны узнать, остался ли кто-нибудь в усадьбе вашего мужа. Для вас и вашей дочери безопаснее будет остаться на корабле.

— Что, если враг найдет нас, пока вас нет?

— Если они все еще на берегу, — я опять старался говорить честно, — все равно, где мы будем с ними драться, в деревне или на борту.

Как я и ожидал, мои слова ее не утешили, но она ничего не сказала. На самом деле, мне тоже было не по себе, хотя со вчерашнего вечера мы не встречали новых признаков присутствия англичан.

— Мои люди будут здесь с вами, — заверил ее Обер.

— Умеют ли они сражаться? — спросила она.

— В достаточной мере, миледи. Того, что им не хватит в мастерстве, они доберут в силе. На «Крылатом драконе» останется больше пятидесяти человек, они справятся.

— А ты сам?

— Я пойду с Танкредом. — Он заметил мой взгляд, но перервал меня прежде, чем я успел открыть рот. — Если вы можете взять кого-то с корабля, то это должен быть я. Вам нужен человек, хорошо знающий деревню.

— Но корабль должен быть готов отплыть в любой момент, — заметил я. — Возможно, нам придется бежать отсюда.

— Это легко сделать и без меня. — Капитан повернулся к одному из своих людей, старше остальных, и я заметил, что это был тот седобородый, кто спорил с ним накануне. — Олард, — сказал он, — я оставляю «Дракона» на твоем попечении, пока мы не вернемся.

— Да, Обер, — ответил он с легким наклоном головы.

— Держи реку в поле зрения, если можешь, спрячься в камышах, но будь готов к отплытию, если увидишь, что мы бежим с холма с англичанами на хвосте.

— Я обо всем позабочусь, — сказал Олард.

Конечно, если подойдут большие корабли, шанса сбежать у нас почти не будет, но я оставил эту мысль при себе.

— Ты готов? — спросил я Обера. — Я не хочу задерживаться здесь сверх необходимого.

— Сейчас возьму меч и буду готов, — ответил он.

Я подождал, пока он вооружался, и когда капитан уже застегивал на себе кожаную куртку, я спрыгнул с носа корабля. Мои башмаки сразу погрузились глубоко в грязь, и я подумал, так ли уж правильно было решение прогуляться в деревню. Но я быстро выбрался на более плотный грунт в верхней части отмели и помахал Оберу и дружинникам следовать за мной. Когда все семеро были внизу, капитан дал знак Оларду, и тот крикнул гребцам табанить весла.

— Не отводи «Дракона» слишком далеко, — предупредил Обер. — Мы должны быть в состоянии быстро вернуться к вам.

Олард кивнул, и мы побрели сквозь камыши по вязкому илу, шлепая по лужам, оставшимся после прилива. Вода заливала мои башмаки, и с каждым шагом я чувствовал, как холод жалит ноги. Болотные птицы бегали по отмелям, выкапывая из грязи червей и все, что могли найти. При нашем приближении они дружно взмывали в небо, и я вздрогнул от мысли, что если нас и не заметили прежде, то наверняка обнаружат сейчас. Волоски на затылке поднялись дыбом, у меня появилось чувство, что за нами наблюдают. Я посмотрел вверх на остатки домов, и раз или два мне померещилась тень, скользящая между ними.

Чем дальше мы продвигались, тем тверже становилась земля под ногами, пока наконец на линии прилива мы не наткнулись на деревянную пристань. Вокруг ее опор были привязаны веревки небольших плоскодонок, лежащих сейчас на грунте, и тонкие сетки для ловли угрей. Холм за ней круто поднимался к небу, не предоставляя никакой опоры, кроме редких кустов. На вершине виднелись обгорелые остатки большого дома длиной, наверное, не меньше нашего корабля.

— Лорд Гийом построил этот зал прошлым летом, — сказал Обер, качая головой. — Хотя он редко сюда приезжал. Думаю, его леди здесь вообще никогда не бывали. С тех пор, как он стал виконтом, он редко уезжал из Эофервика.

Мы продолжали карабкаться вверх, в любой момент готовые выхватить наши мечи, если на гребне холма нас ждет засада. Но ветер почти прекратился, и, за исключением карканья птиц над падалью, ничто больше не нарушало тишину дня.

Я больше не замечал никаких признаков той тени, но мы все равно ступали осторожно, стараясь не греметь кольчугами.

Наконец подъем закончился, и весь Алхбарг предстал перед нашими глазами. Он не был большим селением — наверное, семей десять — и теперь казался еще меньше. На месте домой и сараев теперь курились обгоревшие бревна. Повсюду лежали тела мужчин, женщин, детей, даже волов и собак. Над пожарищем висела вонь обгорелого мяса.

— Они никого не оставили, — сказал Уэйс, когда мы шли среди трупов.

Вороны долбили их черными клювами, отрывая мясо от костей, сердито хлопая крыльями при нашем приближении. Они внимательно смотрели, как мы подходим, неохотно отскакивали в сторону и возвращались обратно, когда считали, что мы отошли достаточно далеко.

Многие тела были изрублены и лежали здесь без головы или без рук. Некоторые оказались норманнами, даже в кольчугах и со щитами на боку. Но большинство, судя по одежде, было англичанами, причем местными жителями, а не теми, кто их убил.

— Они убили даже своих соотечественников, — пробормотал я, не веря тому, что видел, прежде чем вспомнил, что они поступили так же с Освинн.

Я представил, как ее непогребенное тело лежит так же в Дунхольме, и коротко попросил ее простить меня, когда мы встретимся в лучшем мире.

Эдо сплюнул на землю.

— Зверье да и только, — сказал он.

— Почему они это сделали? — спросил Уэйс.

— Может быть, жители пытали сопротивляться, — предположил Обер. — А, может быть, просто так.

Я подумал, как долго Освинн могла сопротивляться им. Перед походом на Дунхольм я подарил ей нож и потратил много часов, показывая, как им пользоваться: как нападать и как резать, места, куда надо бить, как повернуть лезвие в животе человека, чтобы убить его быстро. Я надеялся, что она вспомнила. Я надеялся, что она послала много нортумбрийцев к дьяволу на сковороду в ту ночь.

Мы молча шли вверх к длинному дому Мале. От него уцелели только столбы, поддерживающие крышу, да и то лишь до обрубки по пояс высотой. Балки и стены рухнули, и во многих местах не осталось вообще ничего, кроме толстого слоя пепла. Под некоторыми из бревен, наваленными друг на друга в центре зала, лежали почерневшие трупы, сожженные до костей и зубов.

— Крематорий, — пробормотал Радульф.

Я мрачно кивнул.

— Их загнали сюда, как в ловушку, а потом бросили факелы на крышу.

Пламя охватило солому в течение нескольких ударов сердца, и немногим больше понадобилось, чтобы оно сползло вниз и распространилось на деревянные стены. Казалось, я чувствовал ужас людей, смотревших как смерть окружает их, сжимая огненное кольцо.

— Так же, как они убили лорда Роберта, — сказал Эдо.

Он посмотрел сначала на Уэйса, а потом на меня, и я заметил, как в нем разгорается гнев.

Я опустил голову и закрыл глаза, пытаясь изгнать из головы образ лорда Роберта в горящем зале. Сейчас было не время думать о таких вещах.

— И здесь они сделали то же самое. — Я понял, что Годфруа зовет нас.

Я открыл глаза, солнечный свет наполнил мир. Годфруа поманил нас к тому, что, как я понял, было конюшней; под упавшей на землю продольной балкой лежала лошадиная голова. Грива и кожа сгорели, обнажив желтовато-белый череп, ее челюсти были широко разведены, словно в последнем крике. Когда мы обогнули тлеющие останки, я увидел обугленные трупы еще двух животных.

— Их не интересовал грабеж, раз они не забрали их, — сказал я.

— Или они не могли взять их с собой, — ответил Уэйс. — Если они пришли с кораблей, там не было места.

— Но если они поднялись с реки, почему никто в деревне не заметил их приближения? — спросил Эдо. — Пока те пробирались через отмели, жители могли бы бежать. Вместо этого они остались в домах и умерли.

— Если враг не высадился ниже по течению и не напал с суши, — предположил я. — Тогда путь от реки был им отрезан, и люди оказались среди болот, как в ловушке.

— Может быть, учитывая, что лодки так и остались у причала, — сказал Уэйс.

Обер вскрикнул. Я быстро развернулся, положив ладонь на рукоять меча, вообразив, что орды нортумбрийцев подкрались к нам с юга. Но врагов не было; капитан стоял на коленях рядом с одним из тел недалеко от восточной стены зала.

— Это Анри, — сказал он, когда мы подошли. — Он был здесь управляющим лорда Гийома.

Лицо мужчины было покрыто кровавой коркой и рассечено мечом, но мне показалось, что он был красив и молод. Во всяком случае, погибший Анри не мог быть старше меня. В его груди зияла рана, которую его рука пыталась зажать перед смертью, туника под пальцами была окрашена в темно-красный цвет. Друга рука была откинута в сторону, ладонь обращена к небу, пальцы скрючены, словно он что-то держал в них. Что бы это ни было, враг забрал его у Анри.

Я спросил:

— Ты хорошо его знал?

Обер поднялся на ноги, все еще глядя на тело.

— Совсем немного, — сказал он. — Я встречался с ним только один раз несколько месяцев назад, когда мы останавливались здесь на пути в Эофервик. Он был щедрым человеком. Он устроил пир для все команды. — Капитан вздохнул. — Вы нашли кого-нибудь?

— Никого, — ответил я. — Все убиты.

— Там церковь, — сказал Филипп. — Ее они не тронули.

Я взглянул в сторону каменной башни и нефа, развернутого к деревне. Они были построены на самой высокой точке холма, двор был окружен узкой канавой, огибавшей церковь со всех сторон, кроме восточной. Если жители пытались где-то укрыться, то это было единственное место, где они могли рассчитывать на спасение. Но я почему-то не надеялся найти внутри никого живого.

Там действительно не оказалось никого; церковь была небольшой, у нас не заняло много времени обыскать ее. Удивительно, но уважение мятежников к святости места было распространено и на имущество храма, потому что на алтаре остались нетронутыми ценные вещи: большое оловянное блюдо с изображением Распятия, инкрустированное серебром, три серебряных подсвечника и небольшой позолоченный крест. Но ни священника, ни одной живой души. Хотя, если здесь побывали те самые англичане, от которых мы удирали прошлым вечером, то с момента нападения прошло довольно много времени. Те, кому удалось выжить, уже давно могли уйти.

Мы ненадолго задержались в церкви, чтобы помолиться за погибших людей Мале. Это было лучшее, что мы могли сделать, учитывая, что времени на достойное погребение для этих людей у нас не было. Сейчас время работало против нас, и поэтому, как только мы закончили, сразу вернулись через деревню и вниз по склону, а дальше через болота к кораблю.

Отлив достиг самой низкой точки, и «Крылатый Дракон» ждал нас у края отмели, где было еще достаточно воды, чтобы не сесть на брюхо. Олард, похоже, знал свое дело, потому что отыскал отличное убежище между двумя большими банками, густо заросшими камышом, полностью скрывавшим корабль со стороны реки.

Солнце поднялось высоко, когда мы вернулись на корабль с новостями о том, что видели в деревне.

— Что нам теперь делать? — Лицо леди Элис было полно тревоги. Она побледнела, услышав о сгоревшем зале. — У нас нет лошадей, а мы не доберемся о Лондона пешком.

— Трент течет мимо Линколии, — сказал капеллан. — Может быть, мы могли бы проплыть вверх по реке и высадиться у старой дороги?

Капитан погладил подбородок, глядя прямо перед собой.

— Вода еще не начала прибывать. Нам придется дождаться следующего прилива, чтобы подняться вверх к Тренту, — сказал он. — Даже по суше было бы быстрее. Если мы поплывем вниз, то недалеко отсюда есть городок под названием Саффереби, где можно будет купить лошадей.

— Ты знаешь реку лучше нас, — ответил я. — Я оставляю решение за тобой.

Обер кивнул.

— Тогда путь будет Саффереби.

Он отдал приказ гребцам, повернул румпель и «Дракон» медленно пополз от берега, направляясь к открытой воде. Мы проплывали мимо деревень, которые постигла та же участь, что и Алхбарг, а некоторые остались нетронутыми. Ветер доносил до нас мычание скота, и мы издали видели на полях мужчин и женщин с их волами. Но почему одни были убиты, а других пощадили, я не мог понять. Я только надеялся, что Саффереби избежал страшной участи.

Как и обещал капитан, вскоре после полудня по правому борту показался город: сначала несколько столбов серого дыма, потом скопление лачуг вдоль линии берега и, наконец, когда мы достаточно приблизились, можно было разобрать палисад, церковь, длинный дом. Я улыбнулся Уйэсу и Эдо, которые напряженно смотрели в сторону берега, и они ответили мне такими же улыбками.

Мы благополучно выбрались из Эофервика, и Нортумбрия осталась далеко позади.

В тот же самый день, снарядившись для путешествия, мы ехали на юг. Я надеялся найти поблизости большую усадьбу, где мы могли бы купить приличных лошадей, но ничего подобного не было, так что нам пришлось идти прямо в город.

На наше счастье Саффереби оказался весьма процветающим портом: перевалочный пункт как для торговых судов, поднимающихся к Эофервику, так и для едущих на север путешественников. Посетив несколько пивных, мы собрали сведения о торговцах лошадьми и остановили выбор на Лигалфе. Это был пузатый здоровяк средних лет, с грубым лицом и нежно-голубыми глазами; похоже, его английская кровь была сильно разбавлена датской. Прихлебывая из бурдюка, он повел нас на двор позади пивной и показал больше десятка животных из находившейся здесь же конюшни. Большинство из них уже были довольно преклонного возраста, а некоторые настолько тощие, словно их кормили всего раз в неделю, но деваться было некуда, поэтому я выбрал девять, которые казались посильнее.

— Они не должны сдохнуть до Лондона, — заметил Эдо. Я взял его с собой в качестве переводчика, в то время как Гилфорд остался с дамами на корабле. — Там мы сможем их продать и вернем их стоимость.

— Мы никогда не выручим за них столько, сколько он просит, — сказал я и продолжал, понизив голос, хотя барышник в любом случае не мог понять меня.

Он хотел не меньше четырех фунтов серебра за девять кабыздохов, намного больше того, что Мале дал мне на всю дорогу.

— Я могу ошибаться, у него странный акцент и я понимаю не все слова.

— Скажи этому живодеру, что мы дадим полтора фунта.

Это была справедливая цена, учитывая состояние животных.

Лигалф выслушал Эдо с оскорбленным лицом.

— Фри паунда, — сказал он наконец и показал три пальца.

Его щеки побагровели, хотя я не мог определить, от злости или от теплого пива.

— Три фунта, — Эдо мог бы не переводить, потому что, как бы мало я ни знал английский, но считать пальцы я не разучился.

— Фри паунда, — повторил Лигалф.

От него несло кислятиной, когда он подошел ближе ко мне, размахивая бурдюком. Пиво капало с его бороды на могучее пузо.

Я плюнул на землю и сделал вид, что ухожу, но он поспешил за мной, и в конце концов остановился на двух фунтах, что все равно было больше, честной цены, но оказалось лучшим, чего мы смогли добиться. В любом случае Эдо был прав: лошади должны были довезти нас до Лондона.

Я оставил его сторожить наши покупки, а сам отправился к берегу, чтобы забрать остальных и попрощаться с капитаном. Мы находились недалеко от места, где Хамбре выплескивается в Немецкое море, и морской воздух наполнял мои легкие. Несколько десятков человек толпились около корабля, который лежал на берегу на камнях, поросших водорослями. В Сафереби не было настоящей пристани, ее заменяла широкая полоса песка, гальки и грязи, отделяющая землю от воды. Здесь были и другие суда, начиная от больших весельных лодок, принадлежащих, вероятно, рыбакам, до широких плоскодонных посудин с высокими бортами, которые я принял за паромы, и которые, как объяснил нам Гилфорд, дали имя этому месту. Ни одно из них не могло сравниться по величине с «Крылатым драконом», и было понятно, что привлекло внимание горожан: для них такой большой корабль был верным признаком богатства. Не могу сказать, что у нас были товары на продажу: «Дракон» был построен для войны, а не для перевозки грузов, и, кроме того, мы покидали Эофервик в такой спешке, что успели захватить только вещи, в которых крайне нуждались.

Вода стояла лужицами под корпусом корабля, и, подъехав ближе, я увидел, что киль раскололся в нескольких местах, когда мы чуть не сели на скалу. Капитан медленно шел вокруг корабля, осматривая каждую доску обшивки. Я оставил лошадь пастись на берегу выше отмели, и пошел к нему вниз, чувствуя, как мои башмаки погружаются в мокрый гравий. Поднялся сильный ветер, и облака быстро затягивали небо. Водяная пыль висела в воздухе, я чувствовал ее холодную влагу на щеках.

— Обер, — позвал я.

Он поднял голову, увидел меня и помахал рукой.

— Большие повреждения? — спросил я, снова переходя на бретонский язык.

Я знал, что не скоро смогу снова на нем поговорить.

— Несколько царапин, — ответил он. Капитан рассеянно провел рукой по балке и снял занозу. — Мы еще поплаваем.

— Приятно это слышать.

— Да, хотя будет еще приятнее, если к нам придут хорошие новости из Эофервика.

— А если нет?

— Если дела будут плохи, мы поплывем до Лондона, — сказал он. — Тогда мы сможем там с тобой увидеться.

— Да, сможем, — сказал я, хотя, по правде говоря, не был уверен.

Я не знал, где мы окажемся после Уилтуна.

Он взглянул на пляж, потом на город и кивнул в сторону моей лошади.

— А ты едешь прямо сейчас?

— Да, — ответил я. — Время летит быстро, и нам надо ехать как можно скорее, если мы хотим добраться до Линколии сегодня к вечеру.

Он посмотрел на солнце, уже скрытое толстым слоем облаков, наползающих с юго-востока.

— Тогда надо поспешить.

Я кивнул.

— Если не успеем, то заночуем в какой-нибудь таверне.

— Разузнай получше о дорогах, — посоветовал Обер. — По своему опыту знаю, здесь всегда было неспокойно, и люди здесь не сильно обожают французов.

— Спасибо, — я пожал его жесткую ладонь. — Может, мы действительно скоро встретимся.

— Может и встретимся, — повторил он и улыбнулся.

Я увидел, как Гилфорд разговаривает с несколькими горожанами, и помахал рукой, чтобы привлечь его внимание. Он тоже поднял руку, извинился и прервал свой разговор, оглядываясь на Уэйса и Радульфа, Годфруа и Филиппа, которые стояли рядом с леди Элис.

Беатрис с ними не было, но я увидел ее ниже по берегу, в стороне от толпы. Она смотрела через реку на север, ее лицо накрыла тень, когда солнце ненадолго выглянуло из-за облаков. С моря дул резкий ветер, он тянул ее за платье, я подумал, что ей должно быть холодно. Я направился к ней, слыша под ногами хруст камешков и раковин.

Она, должно быть, услышала шаги, потому что оглянулась через плечо и смотрела достаточно долго, чтобы узнать меня, а потом снова обратилась лицом к реке.

— Что тебе надо?

— Мы уезжаем, — сказал я. — Собери свои вещи.

Слова, сказанные ею сегодня утром на корабле еще были свежи в памяти, и я не был склонен к чрезмерной почтительности, даже с дочерью моего господина.

Она не ответила, хотя я знал, что она слышит меня. Она сняла обувь, и вода омывала подошвы ее ног. Ее длинные пальцы, розовые от холода, блестящие и влажные, торчали из-под мокрого подола.

Я взял ее башмаки, лежавшие на мокрой коряге, должно быть, принесенной последним приливом, и протянул их ей.

— Обувайся, — сказал я.

Она выхватила их у меня и прижала к груди, потом, как я попросил, села на бревно, все еще глядя на меня. Я протянул руку, чтобы помочь ей, но она не обратила внимания.

— Я справлюсь сама, — она почти выплевывала слова, затем встала и поспешила мимо меня за нашей командой, направлявшейся в сторону города.

Мгновение я смотрел, как она уходит, удивляясь внезапному приступу гнева. Меня уже начинала пугать мысль находиться рядом с ней в течение недели, пока мы будем добираться до Лондона. Я не знал, насколько мне хватит терпения с обеими дамами.

Я пошел к своей лошади, которая медленно брела по лугу навстречу ветру. Взобравшись в седло, я замер на мгновение, чтобы посмотреть на корабль. Обер заметил меня и махнул рукой в последний раз, я вернул ему приветствие и пришпорил коня.

В следующие несколько дней мы преодолели приличную часть пути. Каждое утро мы вставали с восходом и останавливались на ночлег уже в темноте. Хотя купленные лошади были не так сильны, как наши собственные, и они не могли идти слишком быстро или слишком долго, мы, тем не менее были в состоянии делать двадцать и даже тридцать миль в день.

Поначалу мы останавливались на ночлег в тавернах, на старой лондонской дороге их было великое множество. Но, хотя их хозяева были рады нашим деньгам, я опасался, что мы привлекаем к себе слишком много внимания. Кортеж из семи мужчин и двух женщин на лошадях, расплачивающихся серебром, не мог остаться незамеченным. Повсюду мы слышала рассказы о нападениях на французов: купцов, рыцарей и даже монахов убивали не за кошелек, а за заморское происхождение. Хотя я старался проверять эти слухи, я отвечал не только за собственную жизнь, так что через пару ночей мы свернули в лес.

Леди Элис не понравилась идея спать на земле, и пока мы разжигали костер и разбивали палатки, она громко жаловалась на холод, сырость и волков, которые завывали среди холмов. Она сказала, что не так подобает жить жене виконта; ее муж не будет доволен, когда узнает, как с ней обращались. Ей пришлось замолчать, когда я ясно дал понять, что в этот день мы дальше не поедем, но на следующий день она начала нудить снова, и, когда позже утром мы остановились у ручья наполнить наши фляги, я заметил раздражение на лицах воинов. Невозмутимыми казались только Уэйс и Беатрис, которая принимала вся тяготы путешествия с таким тихим достоинством, которым нельзя было не восхищаться. Даже у Гилфорда появился затравленный взгляд, особенно когда леди Элис предложила ему принять ее сторону, после чего он шепнул ей на ухо несколько слов. Я не мог услышать, что он сказал, но в душе восславил Господа, потому что она замолчала.

На следующую ночь мы остановились на ночлег на поляне к югу от города Стэнфорда. Гилфорд и обе дамы уже были в своих палатках, хотя темнота опустилась совсем недавно. Мы сидели у костра и ели со своих щитов, держа их на коленях.

Никто ничего не говорил, пока Эдо, порывшись в своем мешке, не достал деревянную трубку в две ладони длиной с полудюжиной отверстий. Его флейта, понял я с запоздалым удивлением, прошло немало времени с тех пор, как он играл в последний раз.

— Я думал, что ты давным-давно потерял ее, — сказал я.

— Так оно и было, — ответил он. — Какой-то ублюдок украл ее у меня на самое Рождество. А эту я купил в Эофервике.

Он закрыл глаза, словно пытаясь вспомнить, как ею пользоваться, затем приложил суженный конец к губам, глубоко вдохнул и начал: сначала тихо и медленно, задерживаясь на каждом вздохе, словно нащупывая дорогу в темноте, пока наконец я не начал разбирать мелодию. Я впервые услышал ее во время итальянской кампании много лет назад, и теперь, глядя в огонь, словно оказался там снова: с ощущением знойного лета, среди полей с коричневыми засохшими побегами, в тени оливковых рощ и черных кипарисов.

Пальцы Эдо порхали над отверстиями, музыка оживала, изящно поднималась к верхней ноте, дрожала и переливалась некоторое время, прежде чем успокоиться и раствориться с тишине.

Он отнял флейту от губ и открыл глаза.

— Надо было чаще упражняться, — сказал он. — Я очень долго не играл.

Я не мог с ним согласиться, такой уверенной и чистой была его игра.

— Сыграй нам еще одну песню, — попросил Уэйс.

Костер сократился, и я заметил, что мы уже сожгли большую часть собранных веток.

— Пойду поищу дровишек, — сказал я, поднимаясь на ноги.

В тот день прошел дождик, так что сухого топлива было мало, но в итоге я набрал достаточно, чтобы поддержать огонь хотя бы до полуночи. Я уже возвращался назад, держа в руках охапку сыроватого хвороста, когда до меня донесся голос. Он звучал среди деревьев, не со стороны лошадей.

Я остановился. Ночь была тихая, и несколько мгновений единственным звуком, который я слышал, был голос флейты Эдо: на этот раз он играл быструю песню, мелодия звучала весело и задорно. Но затем рядом снова прозвучали тихие слова. Женский голос, и, подойдя ближе, я увидел Беатрис.

Она стояла на коленях на голой земле, опустив голову и молитвенно сложив руки. Мне была видна ее спина и затылок, отброшенный капюшон открывал ее светлые волосы, связанные в тугой узел. Мокрая земля мягко принимала мои шаги, и она, должно быть, не слышала меня.

— Миледи, — сказал я. — Я думал, ты уже спишь.

С резким вздохом она обернулась, выражение ее лица напомнило мне оленя, который только что услышал звук охотничьего рога.

— Ты меня напугал, — сказала она, поджав губы.

— Бродить по лесу не безопасно. Ты должна быть с остальными.

Я оглянулся в сторону огня, удивляясь, как они могли отпустить ее одну. Придется поговорить с ними позже.

— Я не бродила, — возразила она. — И я не нуждаюсь в сторожах.

Она отвернулась и снова опустила голову, закрыв глаза и, вероятно, надеясь, что я уйду, если меня проигнорировать. Слабый лунный свет падал на ее лицо, и я заметил, что на ее щеках поблескивают влажные полосы. Она плакала.

— Что случилось? — спросил я.

Они ничего не сказала, но не успел вопрос сорваться с моих губ, как я уже понял причину.

— Ты думаешь о своем отце, не так ли?

Она подняла руки к лицу, словно пытаясь спрятать от меня свои слезы.

— Оставь меня, — сказала она сквозь рыдания. — Пожалуйста.

Но выговор Гилфорда несколько дней назад еще был свеж в моей памяти, и вид плачущей Беатрис на коленях пробудил во мне сожаление большее, чем я мог вынести. Здесь был шанс все исправить.

Я присел рядом с ней, и отложив дрова легко коснулся ее плеча. Она вздрогнула от моего прикосновения, хотя не попыталась встать или оттолкнуть мою руку.

— Ты не понимаешь, что можно чувствовать, — сказала она, — когда не знаешь, увидишь ли снова близкого человека.

Лорд Роберт, Освинн, Жерар, Фулчер, Иво, Эрнст, Може. Я никогда больше их не увижу. Не в этой жизни, по крайней мере. Но я понимал, что она имела ввиду не совсем это.

— Нет, — сказал я. — Немного понимаю.

Я не знал, что еще можно добавить, но так как она молчала, я оставался рядом с ней, пока нога не начала болеть и я не почувствовал острую резь в ране; тогда я просто уселся на мокрые листья. Влага просочилась сквозь ткань туники и штанов и холодила задницу, но мне было все равно.

— Я почти не знал своего отца, — сказал я спокойно спустя некоторое время. — И мою мать тоже. Они оба умерли, когда я был еще ребенком.

Почти двадцать лет назад. Что они подумали бы, увидев меня сейчас? Узнали бы меня в том мужчине, которым я стал?

— Роберт де Коммин заменил мне отца, — продолжал я. — А теперь он ушел со всеми моими побратимами и с Освинн.

Я замолчал, вдруг поняв, что Беатрис внимательно смотрит на меня. Я почти никому не говорил о моей семье. Почему я рассказываю о них ей сейчас? Почему я рассказываю ей о Роберте и Освинн?

— Освинн… — повторила Беатрис. Ее слезы высохли, в мягком свете луны кожа казалась молочно-белой. — Она была твоей женщиной?

Я глубоко вдохнул, позволяя горьковатому ночному воздуху наполнить мою грудь.

— Была.

— И ты заботился о ней?

Не так, как должен был, подумал я, хотя, вероятно, больше, чем сам признавал. Сделал бы я ее своей женой, если бы она осталась жива? Наверное, нет; она была англичанкой, и, к тому же, низкого происхождения, дочерью кузнеца. И все же она не была похожа ни на одну из женщин, которых я знал: пылкая и бесстрашная, не боящаяся никого, даже самых закаленных в боях рыцарей лорда Роберта. У меня никогда больше не будет такой, как она.

— Да, — просто сказал я, оставив на усмотрение Беатрис решать, что именно я имел ввиду.

— Как она умерла?

— Я не знаю. Мне рассказал один из моих людей. Сам я не видел, что произошло.

— Возможно, так даже лучше.

— Лучше? — Повторил я. — В первую очередь, было бы лучше, если бы я не покинул ее тогда. Я смог бы защитить ее.

И она сейчас была бы жива, подумал я.

— Или умер бы с ней, — сказала Беатрис.

— Нет, — хотя, конечно, она была права.

Если враг действительно напал на них так внезапно, как сказал Може, что бы я успел сделать? Но какое значение имело для Беатрис, что случилось с Освинн?

Внезапно смутившись, я поднялся на ноги.

— Мы должны вернуться. Остальные должны знать, где мы находимся.

Я протянул руку, чтобы помочь ей, она приняла ее. Ее пальцы были длинными и тонкими, ладонь мягкой и холодной. Она поднялась, расправляя юбку, стряхивая листья и веточки. На коленях остались пятна грязи, но тут ничего не поделаешь. Она накрыла волосы капюшоном, а я собрал дрова, и мы вместе пошли к лагерю. Эдо закончил играть, и парни переговаривались и посмеивались, пустив по кругу бурдюк с пивом.

Мы подошли к краю поляны, где я пожелал ей спокойной ночи и смотрел, как она идет обратно к своей палатке. Впервые за много недель я чувствовал себя свободным, как будто произнесенные вслух дорогие имена сняли камень с моей души.

Я собирался присоединиться к компании у костра, когда увидел Гилфорда в тени рядом с палаткой. Как долго он был там? Я собрался уйти, игнорируя его взгляд, но не прошел и пяти шагов, как услышал его голос. На мгновение мне захотелось сделать вид, что я не видел и не слышал его, но он опять позвал меня. Я повернулся и увидел, как он идет ко мне.

— Что ты там делал? — спросил он.

Я смотрел на него с удивлением. Я знал капеллана всего несколько недель, но ни разу не видел в таком гневе.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты знаешь, о чем я говорю, — ответил он, махнув рукой в сторону женской палатки.

Должно быть, он видел меня с Беатрис. Действительно, как мы могли выглядеть, появившись вдвоем из-за деревьев?

— Она была расстроена, — сказал я, чувствуя, как кровь приливает к моим щекам. Тем не менее, у меня не было причины стыдиться, и, если священник думал, что я поступил дурно, то он ошибался. — Я ее утешал.

— Утешал ее?

— За кого ты меня принимаешь? — спросил я, сдерживая вспышку гнева. Я посмотрел на него сверху вниз, чувствуя отвращение к тому, что он мог даже просто предположить нечто подобное. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Отлично понимаю.

Я не дал ему закончить, поднеся палец к его носу.

— Придержи язык, святоша, прежде чем сказать то, о чем можешь сильно пожалеть. — Он замер и прищурился, но вняв моему предупреждению и помалкивал. — Я никогда бы не запятнал честь леди Беатрис, — сказал я, отстраняясь. — И, если ты сомневаешься в моих словах, можешь спросить ее лично.

Я ожидал, что Гилфорд попробует что-то возразить, но вместо этого он повернулся спиной и скрылся в своей палатке, оставив меня стоять в одиночестве и замешательстве. Как он мог так плохо подумать обо мне, когда все, что я сделал, это только попытался следовать его совету?

Со стороны костра слышался треск горящих веток и смех рыцарей. Я покачал головой, пытаясь вытряхнуть священника из головы, и пошел к ним.

На следующее утро я держался на расстоянии и от Гилфорда, и от Беатрис: я не хотел давать священнику повод думать, что его подозрения не безосновательны. Раз или два я встретил его взгляд, но большую часть времени он ехал впереди, не отдаляясь сильно, всегда в поле зрения или слуха, но всегда отдельно от нас.

Но когда в полдень мы остановились перекусить, англичанин подошел ко мне. Его возмущение остыло, потому что он пришел с опущенной головой и виноватым взглядом.

Он сел рядом со мной.

— Я должен извиниться за вчерашнее, — сказал он. — Я все неправильно понял, — он колебался, словно в поисках нужного слова. — Произошло недоразумение.

Я не отвечал и даже не смотрел на него, просто взял еще кусок хлеба.

— Боюсь, я был слишком поспешен в своих заключениях, — продолжал капеллан. — Просто я беспокоюсь за Беатрис. Я знаю ее с детства, и она мне очень дорога. Я надеюсь, ты поймешь.

— Я уже забыл об этом.

Я лгал. На самом деле, я провел немало времени, рассматривая все произошедшее с его позиции. Я не считал капеллана человеком, легко впадающим в гнев — по крайней мере, до вчерашнего вечера.

— Это хорошо, — Гилфорд кивнул, на его губах вновь играла мягкая улыбка, которую я привык видеть.

Тем не менее, я не мог не испытывать неловкости и пристально наблюдал за ним в течение следующих нескольких дней, хотя и сам не мог сказать, что я искал.

Остальная часть поезда прошла в унылом молчании: хороших новостей не было, а дождь и ветер не способствовали поднятию настроения. Не было ничего слышно ни об Эофервике, ни о Мале, и то, что вести не дошли ни до одного из городов, которые мы проезжали, тревожило меня все больше и больше.

Наконец в воскресенье, двадцать второго дня месяца февраля, спустя шесть дней после отъезда из Саффереби мы въехали в лес к северу от Лондона. Уже виден был холм Бишопсгейт, вершину которого занимал каменный храм и постройки монастыря Святой Этельбурги; его фасад горел оранжевым светом в лучах низкого солнца, как два с половиной года назад, когда я впервые пересек Узкое море. С тех пор я бывал в Лондоне чаще, чем мог вспомнить; больше нигде в Англии я не чувствовал себя, как дома.

Поля сменились домами, мы ехали через долину к воротам Бишопсгейт, одному из семи проходов в город, построенным из камня и высотой в тридцать футов. Я вспомнил, как в первый раз дивился городу: он больше походил на крепость. Но на сегодняшний день Лондон был самым большим городом королевства: в два раза больше Эофервика и превосходил размерами Кан и Руан, величайшие города Нормандии.

На дороге уже было тихо; время было позднее, и по моему разумению мужчинам пора было разойтись по домам к своим женам, пить пиво или медовуху у теплых очагов. Дети играли на обочине, гоняясь друг за другом между домами, едва замечая нас. Приятное разнообразие после Эофервика, где на французов пялились враждебно или, в лучшем случае, подозрительно. Конечно, на юге королевства давно привыкли к нашему присутствию, сдав город через месяц после нашей победы при Гастингсе. Но если люди в Лондоне уже пришли к пониманию, что мы пришли сюда, чтобы остаться надолго, северяне этого еще не сообразили.

Ворота выросли над нами, мощные и неприступные, как и должно быть, построенные сотни лет назад, хотя наверху была заметна кладка более светлого камня, где их ремонтировали и надстраивали. За деревянным парапетом на фоне пожелтевшего неба вырисовывались силуэты двух часовых; они смотрели на север через поля, копья в их руках были устремлены в небо, ветер развевал спускавшиеся из-под обода шлема длинные волосы. Сколько осад, сколько нападений выдержали эти стены? Сколько стражников несли вахту на этой башне?

Мы цепочкой въехали под тень арки; копыта громко цокали по брусчатке, отдаваясь эхом в темных углах. Четыре рыцаря, охраняющие вход, притопывали и дули на озябшие руки. Однако, когда они увидели, что почти все мы норманны, нам позволили пройти, и лучи заходящего солнца снова упали на мое лицо.

Мы продолжали подниматься в гору, пока не миновали церковь, после чего дорога стала снижаться к реке. Весь город раскинулся перед нами. Дома теснились вдоль главных улиц, неподвижные столбы дыма стояли над ними в тихом вечернем воздухе. За ними широкими изгибами плавно катились мутные воды Темзы. На реке было оживленно: рыбацкие лодки возвращались с уловом со стороны устья, торговые суда с широкими парусами и длинными веслами, одинокий боевой корабль пробивался вверх по течению. Я вспомнил прощальные слова Обера в Саффереби, и на мгновение подумал, что это мог быть «Крылатый Дракон», но сразу увидел парус — сине-белый, а не черно-желтый.

Над юго-восточной частью Лондона возвышался замок, еще более мощный, чем в Эофервике, а с далекого речного берега, в миле от города, на него смотрел собор аббатства в Вестминстере, его башни были далеко видны над крышами каменных и деревянных палат королевского дворца, домов и церквей Олдвика, старого города.

— Куда нам ехать? — спросил я капеллана.

— До Виклинг-стрит, — ответил он. — Дом лорда Уильяма находится на другой стороне Уэлброка.

Я кивнул, вспоминая улицу и ручей, и мы продолжили путь вниз по склону в сторону моста, откуда шла прямая дорога через Темзу к Судверка, а оттуда к побережью и Узкому морю. Отчаянные крики пронзили воздух: на дорогу перед нами, хлопая крыльями, вылетела одинокая курица, за ней гналась девочка, крича от возбуждения, а за ними обеими женщина в сером платье. Мерный звон слышался из распахнутых дверей мастерской, где кузнец молотком правил светящуюся красным светом подкову; искры взлетали в воздух, когда он поворачивал ее щипцами и снова бросал на наковальню.

К тому времени, как мы добрались до дома Мале, солнце уже опустилось за крыши. Это был простой длинный дом высотой в два этажа, построенный из древесины и соломы. Черно-желтое знамя развевалось перед восточным фасадом. После его резиденции в Эофервике я испытал нечто вроде разочарования. Здесь не было ни частокола, ни привратницкой, просто невысокая ограда вокруг стен и конюшни на заднем дворе. Дубовая дверь открылась почти сразу, и на дорогу вышел один-единственный слуга, охранявший вход.

Гилфорд подъехал к нему и сказал несколько слов по-английски, привратник исчез внутри. Я спешился, махнул дружинникам сделать то же самое, а затем предложил руку леди Элис, чтобы помочь сойти с коня. Она приняла помощь, но не смотрела на меня, спускаясь с седла. Беатрис рядом с ней с благодарностью приняла руку Уэйса, оперлась на нее и изящно спрыгнула вниз.

Дубовая дверь снова отворилась, и появился высокий краснолицый англичанин; он улыбнулся священнику, и они обнялись, разговаривая на своем языке.

Гилфорд нарушил наше молчание.

— Леди Элис и Беатрис, — сказал он, указывая на них.

Англичанин опустился перед ними на одно колено, наклонился вперед и поцеловал руку каждой из дам.

— Миледи, — сказал он, — раз видеть вас в добром здравии. Когда до нас дошли новости из Эофервика, мы опасались худшего.

Как и капеллан, он хорошо говорил по-французски.

— Вигод, — продолжал Гилфорд, — это Танкред Динан, которому лорд Гийом доверил нашу безопасность. Танкред, это управляющий лорда Гийома, Вигод, сын Виглафа.

Стюард поднялся и спокойно оглядел меня сверху вниз. Его темные волосы были подрезаны довольно коротко для англичанина, на макушке розовела ранняя лысина. Верхнюю губу украшали густые усы, хотя подбородок был чисто выбрит. Он протянул руку, и я пожал ее.

— Вигод, я должна знать, — прервала нас леди Элис, — что слышно из Эофервика?

Англичанин отступил, его лицо стало серьезным.

— Прошу вас войти, миледи. Наверное лучше обсуждать такие вопросы в тепле, а не на открытом воздухе. — Он указал в сторону открытой двери. — Миледи, Гилфорд, — сказал он, а затем обратился к нам: — Сейчас мальчик покажет вам конюшни. — Он сунул голову в дом. — Осрик!

Появился парнишка лет четырнадцати или пятнадцати. Высокий и жилистый, в коричневом колпаке и с угрюмой физиономией. Его туника и клетчатые штаны были покрыты пятнами грязи, а в волосах торчали соломинки. Вигод положил ему руку на плечо и спокойно сказал что-то по-английски, а потом последовал в дом за женщинами и капелланом.

— Похоже, новости у него не очень хорошие, — пробормотал Уэйс.

— Посмотрим, — сказал я, хотя у меня было такое же чувство. — Если все так плохо, почему он не сказал нам сразу?

Уэйс пожал плечами. Осрик взял поводья капеллановой кобылы, а Филипп и Годфруа повели лошадей обеих дам, и мы прошли вдоль длинной стены дома через ручей в широкий двор, обнесенный забором.

— Ну вот мы и в Лондоне, — сказал Эдо.

— Наслаждайся, пока можешь, — ответил я. — Мы здесь ненадолго.

Тот факт, что мы тряслись в седлах целую неделю, не имел никакого значения для Гилфорда; я подозревал, что священник захочет ехать в ближайшее время. Он так ничего и не сказал о сообщении, которое вез, или о человеке, которому оно было предназначено. В дороге я не раз спрашивал его об этом, но он каждый раз отказывался отвечать. Это сильно беспокоило меня, потому что мы должны были спешить, но не понимали, почему именно.

— Тогда я сегодня же навещу веселых девиц в Судверка, — заявил Эдо.

Я не возражал.

— Валяй, тебе же не надо хранить супружескую верность.

— В Судверка? — переспросил Радульф. — На этой стороне реки есть бордели и получше.

Эдо повернулся к нему.

— Да что ты понимаешь в девках, щенок? Держу пари, тебе приходится видеть голую женщину не чаще раза в год.

Радульф самодовольно улыбнулся.

— Чаще, чем ты смог бы сосчитать.

— Это он за сестрой в бане подглядывал, — сказал Годфруа.

Я рассмеялся вместе со всеми; глаза Радульфа сузились и он сурово уставился на Годфруа, который хранил бесстрастное выражение лица.

В конюшне Осрик показал нам свободные стойла, а затем оставил нас, пока мы снимали седла и уздечки с лошадей. Они усердно поработали несколько дней и честно заслужили отдых. Я надеялся, что для следующей поездки мы сможем получить свежих лошадей; у Мале были неплохие лошади, четыре из них даже лучше, чем хорошие, а высокий черный жеребец напомнил мне Ролло. Два конюха споро приступили к работе, чистя лошадей и осматривая их копыта.

Вскоре вернулся Осрик с полными ведрами воды и мешком зерна, под мышками он умудрился зажать пучки свежего сена; как только мы закончили с лошадьми, он провел нас обратно через темный двор в зал. За все это время он не сказал ни слова, даже конюхам, которые, думаю, говорили на одном с ним языке.

Внутри было темно, окон не было совсем, а стены были закрыты кожаными шторами, чтобы не пропускать сквозняков. Очаг недавно протопили сырой древесиной, огонь потрескивал и курился белым дымом. Гилфорд с Вигодом сидели на табуретах перед низким круглым столиком с кувшином и кружками, а над ними стоял такой густой запах медовухи, хоть топор вешай.

Женщин не было видно, и я предположил, что они отправились отдыхать в свои комнаты.

Вигод смотрел, как мы приближаемся.

— Добро пожаловать, — сказал он нам и пробормотал несколько слов Осрику.

Мальчик хмыкнул и направился к дверям, в которые мы вошли.

— Извиняюсь за его манеры, — управляющий проводил его взглядом.

— Он не слишком разговорчив, — заметил я, садясь на один из поставленных для нас табуретов.

— Он ничего не говорит, хотя понимает хорошо. Не беспокойтесь о нем, он может быть немым и не слишком любезным, но работает, как лошадь, за что я его и держу здесь. — Он разлил по кружкам мед из кувшина, а затем сделал глоток из своей чашки. — Я слышал, в пути вам скучать не пришлось.

— Значит, Гилфорд рассказал тебе, что произошло на реке?

— Могу только пожалеть, что не видел этого собственными глазами.

Я недоверчиво посмотрел на него.

— Ты бы так не говорил, если бы удирал вместе с нами. — Даже, учитывая, что мы добрались до Лондона живыми и невредимыми, я не забыл, как близко к краю мы были. — Так что за новости?

Управляющий наклонился вперед.

— Очень скудные, к сожалению, — сказал он. — Четыре дня назад стало известно, что армия осадила Эофервик. Вскоре после этого мы услышали о восстании в городе. — Он вздохнул. — А вчера пришла новость, что мятежники взяли город.

— Взяли город? — Я знал, что это возможно, и все-таки не мог поверить.

Сомнения Мале оказались обоснованными.

— Вот так, — сказал Вигод. — В прошлый понедельник на рассвете горожане захватили одни ворота. Они перебили стражу и открыли город мятежникам.

— Неужели наши не сопротивлялись? — спросил Уэйс.

— Лорд Гийом выехал из замка с сотней рыцарей, — сказал Вигод. — Он попытался остановить их, перебил множество народу, но потом по реке к Эдгару подошло не меньше десятка кораблей.

— Мы видели этот флот, — пробормотал Эдо.

— Скорее всего, — согласился Вигод. — Они высадились и сразу напали на отряд лорда Гийома с тыла. Он был вынужден отступить к замку вместе с лордом Гилбертом и теми, кто уцелел из их людей. Говорят, что было убито около трехсот норманнов.

Я выругался себе под нос. Потеря трехсот бойцов была невосполнима.

— Говорят еще хуже, — продолжал управляющий. — Люди Эдгара провозгласили его королем не только Нортумбрии, но и всей Англии.

Я покачал головой; события развивались слишком быстро. В конце концов, прошло всего несколько недель с тех пор, как наше войско взяло Дунхольм. Как могло все так круто перемениться с тех пор?

— Что происходит сейчас? — спросил я.

— Король собирает силы для похода на север, и как можно скорее. Вышел приказ для всех его вассалов вокруг Лондона и вдоль северной дороги. Поговаривают, что он может даже собрать фирд, как в прошлом году, когда он шел на Суссекс.

— Фирд? — спросил Филипп.

— Английское ополчение, — объяснил Гилфорд. — По закону для защиты графства местные таны должны прийти с мужчинами, которые живут на их землях.

— Крестьянский сброд, — сказал я.

По моему опыту эти вояки с грехом пополам могли держать копье, не говоря уже о том, чтобы убить рыцаря. Это были обычные фермеры, привыкшие пахать землю и сажать овес.

— Согласятся ли они выступить против своих соотечественников? — спросил Филипп.

— Они сделали это в Суссексе, — ответил Эдо.

— Город падет, как только мы осадим его, — уверенно сказал Уэйс. — Им не придется драться.

— Но они должны будут, если их призовут, — возразил Вигод. — Они будут бороться с любым, кто восстанет против законного короля.

— Времена изменились, — добавил Гилфорд. — Король Эдуард мертв и Гарольд тоже. Люди на юге это понимают, они не хотят видеть Эдгара Этлинга своим королем вместо Уильяма.

— Но ты не можешь быть в этом уверен, — сказал я.

Капеллан был близок Мале на протяжении многих лет, и я мог поверить, что для него — как, возможно, и для Вигода — узы дружбы могли взять верх над преданностью соотечественникам. Отслужив у лорда Роберта больше десятка кампаний, я по себе знал, насколько мощными могут быть такие связи. Но я был уверен, что большинство англичан не разделяют их чувства. И хотя со временем они научились жить рядом с нами, я не мог заставить себя поверить, что они не могут желать короля одной крови с ними. В конце концов, это были те самые люди, которые два с половиной года назад стояли против нас при Гастингсе под знаменами узурпатора.

— Эдгар в их глазах иностранец и чужак, — сказал Гилфорд. — Он родился и вырос далеко отсюда; он лишь косвенно относится к старому королевскому роду. У них нет любви к нему, во всяком случае, не больше, чем к королю Гийому.

— И все же людские сердца переменчивы, — предположил Эдо. — Если Эдгар удержит Эофервик, и королевская армия не сможет изгнать его, они могут начать думать иначе.

Я пригубил медовухи из моей кружки, но она оказалась такой горькой, что я быстро проглотил ее.

— Сколько человек уже собрал король в Лондоне? — спросил я управляющего.

— Около трехсот рыцарей, и наверное, человек пятьсот пеших, — ответил он. — Когда они двинутся на север, к ним присоединится еще больше.

— Не забывайте, что сейчас зима, — сказал Уэйс. — Король может призвать своих баронов, но в это время года они вряд ли будут готовы к войне. Они не смогут собраться быстро.

Он взглянул на меня. Я вспомнил о нашем разговоре на палубе «Крылатого Дракона» и снова задумался, как долго сможет Мале продержаться в замке? И как скоро король сможет подойти с войском и выручить его?

— Чтобы отбить Эофервик, ему понадобится каждый человек, которого он сейчас сможет собрать, — сказал Эдо. — Там мы нужны больше, чем здесь.

Моя рука зачесалась, когда я подумал о нортумбрийцах, ждущих нас в Эофервике, об Эдгаре Этлинге, который убил Освинн, убил нашего господина. Но я не мог забывать, что моя клятва не будет исполнена, пока я не доставлю в Уилтун Гилфорда с его сообщением, черт бы его побрал.

— У нас есть долг перед Мале, — сказал я.

— Да, действительно, — подхватил капеллан. Он по очереди взглянул на всех дружинников. — Не забывайте об этом.

— Но, когда мы уезжали, он не мог знать, что через пару дней у него под воротами будет скакать несколько тысяч человек, — возразил Эдо. — Он не мог знать об опасности.

Я посмотрел на Вигода.

— Сколько времени уйдет, чтобы добраться до Уилтуна отсюда?

Вигод удивился.

— Зачем вам Уилтун?

— Не важно зачем, — сказал Гилфорд. — Имеет значение только то, что мы должны оказаться там как можно скорее.

Впервые Вигод выглядел растерянным. Он посмотрел сначала на священника, затем на меня.

— Думаю, на хороших лошадях не больше трех дней.

— Тогда мы выезжаем завтра, чтобы через неделю вернуться обратно в Лондон, — сказал я.

— Да, пожалуй, — сказал управляющий. — Подготовка к походу займет у короля немало времени. Даже если они к тому времени выйдут, вы догоните их на северной дороге.

— В таком случае, мы выезжаем завтра утром, — согласился Гилфорд.

Я поднял кружку и одним глотком выпил то, что в ней оставалось; жидкость скатилась по языку, скользнула в горло, и я старался не морщиться, чтобы не обидеть Вигода.

Я поставил пустую кружку на стол.

— За Уилтон.

Давно стемнело, в доме было холодно и тихо. Огонь почти догорел, только поленья слабо светились снизу оранжевым светом. Иногда между ними поднимался язычок пламени, и я чувствовал его теплое дыхание на своем лице. На дворе залаяла собака, но мужской голос прикрикнул на нее и заставил замолчать. Больше не доносилось ни звука.

Я сидел перед очагом на низком табурете с мечом в руке и проводил вдоль лезвия точильным камнем, достаточно сильно, чтобы наточить его, но не так громко, чтобы разбудить людей, лежащих на полу позади меня. Вигод с Гилфордом давно удалились в свои комнаты, оставив нас на ночлег на камышовой подстилке. Условия были не хуже тех, к чему я привык, и я надеялся, что после многих дней в седле усталость возьмет свое, но сон никак не шел ко мне — и не в первый раз за последнее время. Мои мысли постоянно возвращались к погоне на реке, к Мале в Эофервике, и, сидя здесь, связанный своей клятвой, я бесился от осознания, что не в состоянии ему помочь. И хотя мы пробыли в Лондоне меньше половины дня, я уже снова был готов к дороге; чем скорее мы доставим священника с сообщением виконта в Уилтун, тем скорее сможем вернуться.

Не знаю, как долго я просидел так, может быть, несколько часов. Я провел точилом по лезвию в последний раз, положил его на пол и повернул меч в руке, разглядывая острие. Оно блестело в свете огня, достаточно тонкое, чтобы резать мясо или даже кость. Я провел пальцем по грани, чтобы на себе проверить остроту меча. Сначала возникло ощущение холода, потом я почувствовал, как просочилась теплая жидкость, и я отнял палец, чтобы посмотреть, как несколько красных капель падают на пол. Боли не было.

Я вытер палец о штаны и пососал его, чтобы вытянуть оставшуюся кровь, затем придвинулся ближе к огню. Тусклый свет красным отблеском ложился на металл, струясь вдоль скрученных и сваренных вместе железных полос, из который был выкован меч. Завитки и линии бежали вдоль узкого желобка, спускающегося по середине клинка, и я впервые увидел выбитые на нем слова. «VVLFRIDVS ME FECIT», они казались серебряными. Уилфрид сделал меня. Я перевернул меч, чтобы посмотреть, нет ли надписи на обратно стороне. Мастера часто по заказу покупателя, а так же от собственного имени выбивали на клинке слова из Библии или общепринятую банальность, «IN NOMINE DOMINI», например. И очень часто с ошибками, ведь те, кто вырезал буквы на стали не были учеными людьми. Но здесь не было никакой надписи, только небольшой крест под рукоятью.

Мне очень хотелось увидеть такие слова и получить то небольшое утешение, которое они могли бы дать. Наверное, я должен был поговорить с Гилфордом, но после той ночи в лесу он казался более отчужденным. Мне так же не нравилось, что он утаивает от меня важные сведения, хотя его господин поставил меня во главе нашего отряда. И хотя я не способен был заставить его говорить силой, меня беспокоило, что он не доверяет мне. Выходит, я тоже не мог доверять ему настолько, чтобы поговорить о своей душе.

Даже если бы я попытался, я знал, что он не поймет меня, не по-настоящему. Священник не мог понять.

Я поднял ножны с камыша у моих ног, убрал меч и оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что никого не разбудил. Все крепко спали. Даже Эдо, после новостей об Эофервике решивший, что он теперь не в настроении идти в бордель, мягко похрапывал из-под одеяла.

Я снял с шеи цепочку с маленьким серебряным крестиком и некоторое время рассматривал сияющий метал при свете огня. Он был у меня так долго, что я уже не помнил точно, где и у кого забрал его. Все, что я мог вспомнить, это было бородатое лицо человека с разбитым носом, с широко открытыми в смерти глазами и ртом, и звуки затухающего боя над полем. Крест не защитил того человека от его судьбы, поэтому я понятия не имел, почему ожидал, что он может помочь мне. Правда, с тех пор он довольно долго служил мне, но сколько еще это может продлиться?

Я балансировал на краю смерти в Дунхольме и несколько дней спустя; мои шрамы были доказательством тому. Если бы не помощь моих друзей, я был бы сейчас мертв и — эта мысль заставила меня похолодеть — скорее всего, попал бы в ад. Ибо, хотя я и пытался на свой лад служить Господу, моих усилий было явно недостаточно. В той жизни, от которой я давно бежал. И в этой жизни, из которой, может быть, придется бежать тоже.

С тех пор, как я встретил лорда Роберта, моим единственным желанием было взять в руки оружие, чтобы быть воином, и я хотел оставаться им даже сейчас. Такой была моя жизнь в течение последних десяти лет, и за эти годы я прошел под знаменем с ястребом по всему христианскому миру от Нормандии до юга Италии и Сицилии, а в последние два года и по Англии. Я сражался зимой и летом, под палящим солнцем и при холодном свете луны. Я убил людей больше, чем мог сосчитать, и все они были врагами моего господина, врагами Христа. На это ушла половина моей жизни. Был ли Дунхольм знаком того, что моя вторая жизнь закончилась?

Стены давили на меня, и я почувствовал, как ладони влажнеют от пота. Я нуждался в свободном пространстве, в холодном ночном воздухе. Надев цепочку на шею, я поднялся с табурета и затянул ремень с ножнами на поясе. Даже в Лондоне никогда не мешает быть осторожным, особенно после наступления темноты. Я прошел по камышовой подстилке между спящими мужчинами к своему месту, поднял плащ и, набросив его на плечи, направился к двери.

Снаружи шел снег, белые хлопья ложились мне на плечи и таяли, коснувшись щек. Ветра не было совсем, и они плавно кружили в воздухе, танцуя друг с другом.

Небольшой деревянный мост отражался в черных водах Уэлброка; стоять на одном месте было слишком холодно, и я решил пройтись. Я направился вниз по Виклинг-стрит к берегу Темзы, позволяя моим ногам нести меня, куда они захотят. Идти было нелегко. Мягкая грязь, днем покрывавшая дорогу толстым слоем, затвердела; вода, заполнявшая бесчисленные колеи и ямы, превратилась в лед. Мир вокруг постепенно становился все белее: снег припорошил соломенные крыши и ветви деревьев. Улица был тихой и безлюдной, небо усыпано звездами. Серп луны был совсем тонким, и я пожалел, что не прихватил факел, но возвращаться уже не хотел.

Я дошел до конца Виклинг-стрит и посмотрел в сторону моста, его высоких каменных опор, поднимавшихся из струящихся вод. За черным пространством реки горели костры. Пока Лондон спал, Судверка вовсю торговал своим товаром.

Повернувшись, я начал подниматься вверх по дороге в сторону монастыря Святой Этельбурги и Бишопсгейт, их не было видно за стеной падающего снега. Я беззаботно ступил на поверхность замерзшей лужи, не догадываясь о ее глубине, и успел только выругаться, когда ледяная вода хлынула мне в башмаки, и намокшие штаны прилипли к коже.

Я вздрогнул и поплелся дальше, вверх по склону в направлении церкви святого мученика Эдмунда, который был королем в те дни, когда Англия представляла из себя скопище небольших королевств, и был жестоко убит датчанами во время набега на его земли. Это отвлекло меня от моих исследований: я представил себе богато украшенные листы пергамента и свою дрожащую руку, когда я при свечах копировал текст, выписывая его на восковую таблицу. Я хорошо помнил суровое лицо брата Реймонда, наблюдающего за мной в ожидании, когда я сделаю ошибку. Как легко эти воспоминания вернулись ко мне даже после стольких лет.

Конечно, во времена короля Эдмунда датчане были мерзкими язычниками и врагами англичан. Теперь они считают себя христианами, и эти два народа порой бывает трудно отличить друг от друга, так схожи их обычаи и языки, так тесно они перемешались в последующие годы. Но если они, может быть и изменили свою веру, они не изменили своей воинственной сути. Так что, если слухи насчет Дании окажутся правдой, нам еще придется поспорить с ними за право обладать Англией.

Каменная башня церкви возвышалась над домами слева от меня, освещенная мерцающим оранжевым светом. Это было похоже на свет факела. Я остановился, удивленный, потому что факелы означали присутствие людей, которых я не ожидал встретить в ночном городе.

Послышались голоса. Я перешел в тень между домами. Здесь встречались две дороги: первая спускалась от Бишопсгейт к мосту, вторая тянулась вдоль реки. Я прошел ближе к углу, где под стеной дома была сложена огромная куча навоза.

В пятидесяти шагах от меня под ветвями старого дуба у восточной стены церкви стояли два человека. Один их них был священником, на что указывала его черная одежда. Он был небольшого роста, с круглым лицом и ушами, торчавшими по обе стороны лысой головы подобно ручкам горшка. Даже в тусклом свете я мог разглядеть его румяные щеки. Рядом с ним в терпеливом ожидании стояла серая лошадка.

Второй человек стоял ко мне спиной, но по его осанке, длине волос и платью я мгновенно узнал англичанина, и не просто англичанина.

Это был Гилфорд.

Я не видел его лица, но был уверен, что это именно он. Именно по ширине плеч, манере держать голову, легкой седине в волосах. Но я всю ночь просидел в зале рядом с дверью. Как он мог пройти мимо меня? Или в доме была задняя дверь, через которую он мог выскользнуть незаметно.

Гилфорд вручил священнику кожаный мешок примерно того же размера, как его кошель. Я попытался понять, о чем они говорят, но не смог. Потом я услышал топот копыт и звон кольчуги и спрятался, пригнувшись за навозной кучей. Дыша острой вонью, я наблюдал, как рыцарь подъехал к священникам.

— Dominus tecum in itinere, — сказал Гилфорд священнику, который сел на лошадь, а затем кивнул рыцарю.

Я отступил дальше в тень, наблюдая, как рыцарь с лысым человеком проехали в десяти шагах от меня и свернули к Бишопсгейт. Я оглянулся в сторону церкви и увидел, как Гилфорд быстро уходит вверх по дороге. Я сделал шаг вперед, намереваясь следовать за ним.

Холодная сталь коснулась моей шеи.

— Пикни хоть слово и я тебя прикончу, — сказал голос позади меня.

Я чувствовал теплое дыхание на щеке, но мог видеть только лезвие ножа и держащую его руку. Я попытался повернуть голову, но лезвие глубже впилось в плоть, и я сглотнул, чувствуя, что кожа под ним вот-вот лопнет.

— Не оборачивайся. — Голос был грубым, и в нем звучала угроза. Я знал, что он выполнит свое обещание. — Сними меч. — Я заметил, что по-французски он говорит хорошо, без акцента. — Медленно, — добавил он.

Я сделал, как он приказал, открутив железную пряжку и позволив ножнам упасть на землю рядом со мной. Краем глаза я заметил, как он вытянул вперед ногу и пяткой подтолкнул их к себе.

— На колени.

Я не двигался, пытаясь сообразить, как мне вырваться. Кем был этот человек?

Лезвие опять ужалило кожу.

— На колени, — повторил голос.

Я понял, что выбора у меня не остается. Земля здесь была по-прежнему мягкой и незамерзшая вода холодила ноги. Нож оставался на моем горле, рука тяжело упиралась в плечо.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Фулчер, — сказал я после недолгого колебания. Я только надеялся, что пауза была не слишком долгой. — Фулчер Фитц Жан.

Я не собирался называть ему мое настоящее имя, и первым в голову мне пришло имя моего старого друга.

— У кого ты служишь?

Мои мысли метались в голове. Я не мог упоминать имя Мале после лжи о моем собственном имени.

— Иво де Сартилли, — ответил я. — Синьор Саффереби.

— Я никогда не слышал о нем, — сказал голос. — И об этом Саффереби. Это он прислал тебя сюда?

Я не знал, верит ли он мне.

— Нет.

Я не мог знать, как далеко могу зайти в своей уловке.

Человек за моей спиной коротко рассмеялся.

— Значит, он дурак. Как и ты.

Кажется, здесь ответа не требовалось, и я промолчал.

— Кто еще знает?

— Знает что? — спросил я.

Это была глупая реакция, и она должна была разозлить его больше, чем все остальное, но мне нужно было время, чтобы придумать выход, и я не нашел более разумного ответа. И что он имел ввиду, в конце концов?

— Не играй со мной, — предупредил он, теперь его голос звучал прямо у меня над ухом. — Иво де Сартилли и кто еще?

— Если я скажу, ты меня отпустишь? — спросил я.

Он засмеялся, и в этот момент я резко откинул голову назад, заехав макушкой ему в лицо, а потом бросил свое тело в сторону. Лезвие скользнуло по щеке, но я ничего не почувствовал, успев перевернуться и броситься ему под ноги. Он с руганью кувыркнулся вперед, перелетел через меня, и я слышал, как его тело ударилось о землю. Я скользнул вперед по земле, чтобы добраться до своих ножен, и уже слышал, как он поднимается и вытаскивает меч. Я успел выдернуть клинок из ножен — он выскользнул быстро — и повернулся к нему лицом, все еще лежа на спине и держа меч перед собой.

— Ублюдок, — он возвышался надо мной, и я впервые увидел его лицо.

Из его рта текла кровь, а глаза были полны ненависти. На нем была кольчуга, но ни капюшона ни шлема не было, и остриженные волосы подтвердили то, что я уже подозревал раньше. Это был норманн.

— Чертов ублюдок, бастард, — повторил он и набросился на меня, осыпая градом ударов. Я парировал первый выпад, но успел остановить его меч перед своим лицом, потом откатился от второго и третьего, и его клинок с силой вонзался в землю в дюйме от моего тела. Наконец он поднял оружие слишком высоко и открылся для удара, но мой меч скользнул по его кольчужным шоссам. Он отшатнулся за пределы досягаемости меча, и одно мгновение казалось, что он снова свалится в грязь. Он выпрямился, но дал мне время подняться с земли.

— Ты заплатишь за это, — сказал он, вытирая кровь с лица. — Как и твой господин.

Я молча смотрел на него, держа меч перед собой. Его тяжелый подбородок зарос щетиной, глаза глубоко запали в орбиты, бровь над левым глазом пересекал уродливый шрам. Пожалуй, он выглядел лет на пять старше меня.

Он рванулся вперед, стремясь ударить меня в грудь. Я развернул меч поперек, быстро отскочил вправо, надеясь пнуть или поставить ему подножку, но я действовал недостаточно быстро, потому что он успел повернуться снова был готов к бою.

Он издевательски улыбнулся.

— Хорошо сражаешься, Фулчер Фитц Жан, — сказал он и шагнул вперед, покачивая острие меча, искушая меня броситься в атаку, но я был хорошо знаком с этой тактикой и не полез в ловушку. Мы кружили посреди улицы, внимательно следя друг за другом.

Он снова сделал выпад. Возможно, он думал ввести меня в заблуждение своими финтами, но я видел, как он шагнул вперед, и на этот раз был готов. Я выбросил вперед ногу и зацепил его носком башмака. Он споткнулся и с криком повалился вперед.

Я поколебался, не прикончить ли его, но он уже перекатился на спину, поднял меч и был готов к защите. К тому же, я знал, что мне будет трудно нанести смертельный удар; у него был кольчуга, а у меня нет, так что у меня было гораздо больше шансов умереть, если бой затянется. Мои ножны лежали на другой стороне улицы, и у меня не было времени, чтобы поднять их, бежать с мечом в руках было неудобно.

Пока противник еще лежал на земле, у меня был шанс уйти, поэтому я уронил клинок и метнулся вниз к мосту. Я не знал, куда я бегу, но возвращаться к дому Мале было бы глупо, потому что если рыцарь погонится за мной, он поймет, что я не был тем, кем назвался.

Я услышал ругань за спиной и, оглянувшись, увидел, как он поднялся на ноги и бросился в погоню. Вес кольчуги мешал ему, но я не мог рассчитывать, что он отвяжется, поэтому я скатился вниз по склону, нырнул влево на торговую улицу, а затем сразу прямо в переулок между двумя низкими остроконечными домами, надеясь оторваться от него. Впереди была река и пристань, тени кораблей маячили за густыми хлопьями снега.

Я вышел на набережную, на утрамбованную землю и деревянный настил причала. Сквозь шум дыхания и грохот сердца послышался звон кольчуги и тяжелые шаги.

— Сюда! — Закричал еще один голос.

Я услышал топот копыт и понял, что за мной гонится не один человек.

От набережной вела только одна улица, и я мог бы бежать, но было ясно, что всадника обогнать не смогу. Вдоль пристани стояло несколько длинных сараев, и я мог спрятаться за одним из них, но путь к ним лежал через открытое пространство, и меня неизбежно заметили бы. Правда, еще оставались корабли, но я заметил фигуры спящих на палубе; капитаны обычно оставляли на корабле часть команды для охраны товаров, и я не мог позволить себе разбудить их.

Стук копыт становился все громче. Я побежал к западному концу набережной в сторону моста, где два корабля были пришвартованы близко друг к другу, и соскользнул в холодную воду между ними.

Я чуть не закричал: вода была намного холоднее, чем я ожидал, и я изо всех сил старался держать голову над поверхностью, освобождаясь от толстого плаща, который тянул меня вниз; но я помнил, что если буду барахтаться слишком громко, меня заметят.

Между набережной и корпусом судна оставалась неширокая щель, и через этот зазор я их видел сейчас. Их было двое: человек, с которым я дрался, и второй, чье лицо было в тени. Оба оглядывались, и я был уверен, что им не потребуется много времени, чтобы обнаружить меня. Я уже почти хотел этого, потому что холод сковал мои руки и ноги; я чувствовал, как они цепенеют и понимал, что не смогу долго продержаться в ледяной воде.

— Он сбежал, — сказал тот, что был верхом.

Его голос звучал ниже.

— Ублюдок, — ответил мой знакомый.

Они исчезли из поля зрения, двигаясь вниз по набережной и продолжая разговаривать.

— Ты видел, куда он побежал?

— Нет. Может быть, он с одного из этих кораблей.

Человек на коне выругался, я слышал, что они продолжают говорить, но слов уже не различал. Я нащупал под ногами камень и старался стоять неподвижно, не чувствуя ни рук ни ног. Я задыхался, словно холод выпил весь воздух из моей груди. Черная вода плескалась у подбородка, иногда заливаясь в рот, и мне приходилось глотать ее, чтобы не задохнуться. Я закрыл глаза, молясь, чтобы те двое ушли как можно скорее.

С набережной больше не доносилось ни звука. Неуклюже опираясь руками на трясущиеся руки, я выполз на пристань. Хлопья снега кружились надо мной. Я сплюнул на землю. С одежды текла вода, меня била крупная дрожь.

— Эй! Кто там?

Я обернулся, один из корабельщиков стоял на корме с фонарем в руках. Я не стал отвечать и побежал, чувствуя, как леденит тело мокрая одежда. Я не останавливался, пока не добрался до дома.

Я ворвался в дом, громко хлопнув дверью о стену. Снег облепил меня, и я яростно хлопал себя по бокам и по плечам, стряхивая его. Дыхание в груди перехватило. Я не помнил, как долго пробыл на причале.

Я быстро закрыл дверь и поднял толстый деревянный засов, что был прислонен к стене. Руки отчаянно болели, и я истратил последние силы, устанавливая тяжелый брус в железные петли. Из замка торчал большой медный ключ, и я попытался повернуть его, но пальцы ничего не чувствовали; он выскользнул у меня из рук, с глухим лязгом упав на каменные плиты пола. Я выругался, но не стал наклоняться, чтобы поднять его, а направился прямо к очагу. Рядом с ним лежала стопка дров. Взяв несколько самых маленьких поленьев, я осторожно положил их на угли и скорчился рядом на табурете. Мне был нужен огонь. Я нуждался в тепле.

— Что происходит?

Я посмотрел через плечо, Эдо сидел на полу, протирая глаза. Я подумал, что, наверное, выгляжу неважно — мокрый, грязный и дрожащий, но только на мгновение, потому что холод пронизывал меня до костей.

— Принеси мне сухую рубашку, — я пытался справиться с трясущейся челюстью, — и штаны, и плащ тоже.

Он внимательно посмотрел на меня и быстро вскочил на ноги.

— Что случилось?

— Сначала принеси сухую одежду, — повторил я, снимая тунику и рубаху и бросая их на пол.

Несколько крошечных язычков пламени начали лизать сухую древесину, я подул на них, чтобы помочь разгореться, и подбросил еще несколько поленьев. Я собрал с пола несколько камышинок и добавил их к тлеющей кучке. Они были сухими и должны были быстро загореться.

Переступив через спящих, Эдо прошел к моему мешку, лежащему около стола и пошарил в нем. Теперь Уэйс сел на своей постели, ошеломленный и моргающий, а остальные парни зашевелились под одеялами. По лестнице, подпрыгивая, спускалась огненная точка. Это был управляющий со свечой в руке.

— Я услышал шум, — сказал он, нахмурившись. Его лысина нарядно блестела в свете огня. — Все в порядке?

Когда Эдо принес запасную одежду и свой собственный плащ, я поднялся с табурета.

— На меня напали, — ответил я. — На улице около церкви Святого Эдмунда.

Вигод остановился, вероятно, смущенный моим видом и новостями.

— Напали?

Я уже натягивал сухую тунику.

— Да, напали. Другой рыцарь. — Я плотнее запахнул плащ. — Француз, — добавил я.

— Француз? — Уэйс продолжал зевать.

— Ты, должно быть, ошибся, — сказал Эдо.

— Нет, — ответил я. — Я его видел. И слышал, как он разговаривает.

Эдо покачал головой.

— Но почему француз напал на тебя? И к тому же, в королевском городе?

— Тем не менее, это правда, — сказал я и отвернулся, чтобы расшнуровать мокрые штаны и дать им упасть на пол. Воздух неприятно холодил голый зад, и я торопливо потянулся к сухой паре. Я сразу почувствовал, как ноги начали согреваться, кровь покалывала ступни и кончики пальцев.

Закончив завязывать штаны, я сразу повернулся к управляющему, чтобы спросить о Гилфорде.

— Где он?

— Думаю, спит в своей комнате, — сказал Вигод.

— Ты уверен?

Управляющий растерянно посмотрел на меня.

— Что ты хочешь сказать?

Если Гилфорда нет в постели, то я мог быть почти уверен, что видел на улице именно его.

— Разбуди его, — попросил я.

— Зачем, ты ранен?

После всех ночных приключений я чуть было не забыл о драке и порезе на щеке. Я прижал к ней руку, мои пальцы ощутили тепло и окрасились в красный цвет, но я слишком промерз, чтобы чувствовать такую пустячную боль.

— Просто приведи его сюда, — сказал я.

Вигод поспешил прочь, а я тем временем рассказал всем проснувшимся, что случилось: как я не мог спать и вышел прогуляться, чтобы проветрить голову; как вдруг обнаружил нож у себя на горле; как мне удалось отбиться от злодея и удрать к причалам, а потом прятаться от него в реке. Но я ничего не сказал о двух мужчинах, которых видел около церкви, а тем более о том, что одного из них я принял за Гилфорда; этот вопрос я хотел прояснить, глядя ему в лицо.

Кроме того, когда я уселся около очага, и мое сердце перестало колотиться в груди, как загнанный кролик, я обнаружил, что в мою душу закрадываются некоторые сомнения. В конце концов, было темно, я устал, а тот человек стоял ко мне спиной, и я не мог ясно разглядеть его через густые хлопья снега.

— Как выглядел тот бандюк? — спросил Эдо.

— Высокий, со шрамом над левым глазом, — я словно снова видел его перед собой. — Волосы подстрижены по-нормандски. Лет на пять старше меня. — Я еще раз провел пальцем по щеке. На этот раз плоть отозвалась острой болью, и я вздрогнул. — Хороший боец, кстати.

— А что насчет второго, который был на коне?

Я покачал головой.

— Я его не разглядел.

На лестнице послышались шаги, на этот раз управляющий вернулся с двумя слугами. Один из них был Осрик, а второго мальчика я до сих пор не видел; он был ниже ростом и казался младше, с темной шапкой кудрявых волос.

— Он сейчас придет, — сказал Вигод, немного удивив меня, ведь я был уверен, что он найдет постель капеллана пустой.

Но, с другой стороны, я был, так сказать, занят некоторое время, и он мог вернуться в дом задолго до меня. Я чувствовал, как сердце встрепенулось в груди, по крайней мере у меня была возможность понаблюдать за ним. Я желал добиться объяснений.

Мальчики занялись огнем, и очень скоро он горел с прежней яростью; холодок пробежал по моей спине, и я понял, что все еще дрожу. Осрик ушел и вернулся с двумя железными ведрами, наполненными водой, которые он подцепил к вертелу в очаге.

— Принеси мне что-нибудь поесть, — сказал я ему.

Он посмотрел на меня пустыми глазами, и я вспомнил, что он не понимает по-французски. В отчаянии я посмотрел на Вигода.

— Breng и Drync, — громко сказал управляющий.

Осрик хмыкнул и поспешил в конец коридора.

— Ты знаешь, почему он напал на тебя? — спросил Уэйс.

Я пожал плечами, хотя мне было ясно, что дела двух церковников не были предназначены для посторонних свидетелей. Оба рыцаря, должно быть, были на службе у одного из них. Я не мог найти никакого другого объяснения.

— Может, он был пьян, — предположил я, хотя был уверен в обратном.

Уэйс нахмурился, его здоровый глаз сузился, а второй совсем закрылся, и любой, кто не знал его так же хорошо, как я, мог подумать, что он подмигивает мне.

— Ты его разозлил? — спросил он.

— Разозлил? — Я захлебнулся смехом. — Да я его даже не видел. — Вот это было чистой правдой. — Я заметил его нож у горла раньше, чем его самого.

На галерею вышел Гилфорд, и я замолчал. Я резко встал с табурета, так резко, что даже закружилась голова. Ноги казались мягкими и безвольными, и мне пришлось опереться рукой на один из деревянных столбов, чтобы не упасть.

Капеллан был все в той же куртке и клетчатых штанах, в которых он уехал из Эофервика, его волосы были распущены и местами спутались.

— В чем дело? — Он посмотрел на меня и остановился, должно быть, заметив мою щеку; на его лице появилась озабоченность. — Ты ранен, — сказал он.

— На меня напали, — категорично заявил я. — Сегодня ночью у церкви Святого Эдмунда.

Я внимательно наблюдал за ним, надеясь, что его лицо даст мне ответ, но оно выражало только сочувствие.

— Кто напал?

Я не ответил, все еще пытаясь определить, может ли он что-то скрывать от меня, но ничего не нашел.

— Какой-то рыцарь, — Эдо решил ответить за меня.

Глаза капеллана широко раскрылись.

— Это правда?

— Я так и сказал, не правда ли? — Подтвердил я.

— Ты знаешь, кто это был? Как его имя?

Я все еще смотрел ему в лицо. Или он умел контролировать себя лучше, чем большинство людей, или это действительно был не он.

— Нет, — в конце концов сказал я.

— Как это случилось?

Вернулся Осрик с деревянным блюдом в одной руке и маленьким котелком в другой. Котелок он сразу подвесил над огнем, а блюдо с хлебом и мясом поставил около меня; мой желудок с готовностью издал глухое бурчание, но я проигнорировал его.

— Не важно, как случилось, — сказал я.

Щеку опять дернула боль, и я приложил руку к порезу.

— Все еще кровоточит? — спросил Гилфорд, подходя ближе.

— Ничего страшного, — ответил я, отходя от столба и садясь на табурет. — Почти нет.

Если я видел не Гилфорда, то кто же это был. И кто нанял тех людей?

— Порез выглядит глубоким. Дай мне посмотреть.

Он присел на корточки рядом со мной, вытащил из рукава лоскут ткани и осторожно приложил к моей щеке.

— Ничего серьезного! — Повторил я, резко отворачиваясь от него к очагу.

Гилфорд отшатнулся, по его растерянном взгляду я понимал, что это не мог быть он. Гнев неожиданно вспыхнул во мне, и я почувствовал себя дураком. Я собирался обвинить в заговоре священника, человека Бога и Церкви, который всего три недели назад вылечил меня от лихорадки. Того самого священника, который был капелланом и исповедником человека, являвшегося сейчас моим лордом.

В зале стало тихо, только булькала похлебка над огнем и потрескивали поленья в очаге. Я чувствовал на себе недоуменные взгляды и спрашивал себя, что они сейчас думают.

— Ничего страшного, — повторил я на этот раз более спокойно. Я плотнее уселся на табурет, оторвал корочку хлеба и обмакнул ее в котелок. — Просто мне нужно поесть, а потом отдохнуть. У нас впереди еще одна поездка. Еще несколько дней пути.

Я откусил хлеб. Густой и наваристый бульон из соленой рыбы, не слишком вкусный, но вполне съедобный. Он был горячим, и это было главное, хотя, возможно, это вспышка гнева помогла мне согреться, потому что я обнаружил, что перестал дрожать. Я налил немного в деревянную миску, заботливо поданную Осриком, и поднес ее к губам, медленно потягивая варево.

— Мы должны сразу же отправить сообщение городскому риву[14], — сказал Вигод. — Мы могли бы подать заявление в суд.

— На каком основании? — Ответил капеллан. — У нас нет никакой раны, если не считать царапины на щеке.

— Нарушение мира короля, — предложил Уэйс. — Этого не достаточно?

— Это не принесет нам ничего хорошего, — сказал Гилфорд. — Без имени виновного мы ничего не добьемся.

Управляющий вздохнул.

— Ты прав. И ждать суда в Лондоне придется не меньше двух недель.

— К этому времени мы должны будем идти на север с армией короля, — согласился я, побежденный.

Я ни на волос не приблизился к догадке, кем были те люди, и не видел способа найти их.

— Я схожу утром к риву, — сказал Вигод, очевидно, почувствовав мое разочарование. — По крайней мере, попытаться стоит.

Вскоре зал начал пустеть, один за другим рыцари отступали на свои постели, пока я не остался единственным бодрствующим перед очагом. Я еще некоторое время сидел перед огнем, выгоняя из тела остатки холода. Слуги принесли еще дров из поленницы во дворе, и я постепенно подкладывал их в гудящее пламя, пока окончательно не просох и не прогрелся. В конце концов, я оставил огонь гореть, как ему хочется, и лег на спину, глядя на балки и доски потолка. Тело болело, мышцы требовали отдыха, но разум бодрствовал, когда я коснулся креста на шее. Я ясно видел перед глазами весь бой: каждый удар клинка, каждый выпад и толчок. Именно тогда я вспомнил, что оставил свой меч у церкви. Я не собирался идти за ним прямо сейчас, это могло подождать до утра.

Когда мы прибыли в Лондон, у меня ненадолго появилось ощущение, словно я возвращаюсь домой. Однако, теперь я ничего не хотел так сильно, как убраться отсюда поскорее.

Сквозь сон плавно проплыл звон колокола, призывающего к утренней службе в одном из ближайших монастырей. Не знаю, сколько мне удалось проспать, потому что в моем сне колокол бил так же тягуче и размеренно, и я с монахами шел в холодную каменную церковь, и мне снова было двенадцать лет.

Мы надеялись отправиться в Уилтун на рассвете следующего дня, но снег падал всю ночь, и его было так много, что, выйдя во двор, я утонул в сугробе по колено: белое одеяло накрыло город и окрестности, сделав невозможным наше путешествие.

Я шел по хрустящему снегу вниз по Виклинг-стрит, повторяя мой путь прошлой ночью. Я попросил всех остаться дома, даже Гилфорда, который попытался протестовать, когда поймал меня у ворот. Он сказал, что сегодня слишком холодно для прогулок; будет гораздо лучше остаться под крышей у огня, чтобы оправиться от ночного купания. Но за исключением возбуждения после боя, я чувствовал себя хорошо, и не собирался слушаться капеллана. Мне нужно было время, чтобы все обдумать.

Какие люди церковного звания будут нанимать рыцарей для свой личной охраны? Тот, которого я принял за Гилфорда, похоже, был англичанином: на это указывало многое в его внешности. Что до священника в черной мантии, я не мог быть уверен, но решил, что он из Нормандии, ему было проще нанять нескольких французов, потому что вряд ли они захотели бы служить англичанину.

С другой стороны я не сомневался, что это были наемники, живущие продажей меча, люди без чести и совести. Многие из них были клятвопреступниками немногим лучше убийц, потому что, нарушив присягу — единственную вещь, связывающих людей меча воедино — они бросили вызов Божьему и человеческому закону. Такие люди никогда не задумывались, кому и зачем они служат, пока им хорошо платят, и это делало их опасными.

Я поднялся на небольшой деревянный мостик через ручей. Лед застыл вдоль берега и около больших камней, и утки жались друг к другу у его кромки. Некоторые прятали головы под крыльями, другие опускали клювы в быструю воду, словно пробуя ее на вкус. Никто не осмеливался искупаться.

Резкий ветер порывами налетал с востока, пробиваясь под плащ. Я опустил голову и двинулся против ветра. Через Темзу вся земля с востока на запад казалась единым белым пространством, испачканным только темным скоплением домов, составлявших Судверка, и полосой леса у далекого горизонта. За все годы жизни в Динане я никогда не видел такого снега; только в Англии я узнал, что такое холодная зима.

В тот день я не первым вышел на улицу. Белое пространство было нарушено следами ног и колес, хотя их было совсем немного. Дым густым серым столбом поднимался над каждым домом; большинство горожан еще сидело дома у огня, потому что солнце только показалось над горизонтом. Я встретил людей только около церкви Святого Эдмунда. Два мальчика гнали стадо свиней на холм, палками убеждая их не останавливаться и не копаться в снегу. Еще выше по дороге мужчина гнал телегу, запряженную парой волов, колеса яростно крутились, преодолевая сугробы. А на углу, откуда я вчера вечером следил за двумя церковниками, стояло пять человек на лошадях. Четверо были в кольчугах и с копьями в руках, но один носил плащ из оленьей шкуры поверх широкой туники с длинными рукавами. Он разговаривал со старой женщиной, которая была явно взволнована, потому что яростно размахивала руками, хотя я не мог понять, по какой причине.

Я не стал уделять им много внимания, потому что мой глаз заметил блеск металла в колее, оставленной телегой. Я бросился вперед и опустился на колени в укатанный снег, царапая его голыми руками, чтобы освободить сияющий клинок и надпись на нем: «VVLFRIDVS ME FECIT».

Я взял его в руки и обтер рукавом туники, чтобы внимательней осмотреть на предмет повреждений. Но, кажется, колесо телеги не повредило ему, меч был в отличном состоянии. Капли талой воды стекали со стали, заставляя ее сверкать при свете нового дня.

Я услышал крик и поднял глаза на женщину. Она указывала пальцем на меня.

— Hwaetla! — Кричала она всадникам. — Hwaetla!

Мужчины рысью ехали ко мне, были ли они с теми, кого я видел вчера вечером? Я стоял на месте с мечом в руке, не зная, бежать или сопротивляться. Без коня у меня не было ни одного шанса уйти от них, даже если бы я захотел. И пятерых было слишком много, чтобы я мог надеяться справиться с ними в одиночку. Двоих я бы уложил, пожалуй, а в хороший день даже троих, если бы не так устал и удача была бы на моей стороне.

— Ты, — сказал один из них, останавливаясь передо мной. На его копье был закреплен красный вымпел, и я принял его за командира. Его лицо было изрыто оспой, а подбородок зарос многодневной щетиной. Не красавец, в общем. — Ты кто?

Остальные три богатыря встали полукругом за моей спиной, держа копья наготове. Человек в оленьем плаще остался стоять рядом с женщиной. Он был одет по-английски, но плащ был заколот на плече серебряной пряжкой, а волосы пострижены на французский манер, и я догадался, что он был переводчиком.

Я подумал было снова солгать, но что-то в их поведении подсказывало мне, что это была не очень хорошая идея.

— Танкред, — сухо сказал я. — Рыцарь на службе виконта Эофервика лорда Гийома Мале.

— Мале? — Он коротко хохотнул. — И что же его рыцарь делает на юге так далеко от своего лорда? Ты дезертир?

Я уже собрался ответить, что в таком случае мы бы не беседовали с ним так мило, но сдержался.

— Я здесь с капелланом виконта.

Он приподнял бровь.

— По какой причине?

Стало очевидным, что эти люди явились сюда не для того, чтобы прикончить меня, но я устал от вопросов.

— Почему я должен перед тобой отчитываться?

Толпа вокруг нас увеличивалась, мимо церкви шли мужчины и женщины. Я заметил, что их было не больше десятка, все стояли на почтительном расстоянии от вооруженных всадников.

Рябой рыцарь выпрямился в седле и махнул рукой в сторону женщины рядом с переводчиком.

— Эта крестьянка утверждает, что она видела тебя здесь вчера ночью. Ты это отрицаешь? — Я ничего не ответил. Мне не приходила в голову мысль, что меня могли заметить. — Она клянется, что видела, как ты дерешься на мечах, — продолжал он, — здесь, на этой улице, с другим рыцарем. Правда ли это?

— На меня напали, — возразил я, это были не самые мудрые слова, потому что он сразу должен был принять их за признание вины, но я взял на себя ответственность и должен был объясниться. — Я защищался.

Он слегка вскинул голову и посмотрел на меня поверх своего длинного носа. Слабая улыбка расползлась по его губам.

— А ты знаешь, — спросил он, — что за применение оружия в королевском городе полагается штраф?

— И какой же?

– Штраф… — медленно произнес он, словно для того, чтобы я не пропустил ни слова, — в виде конфискации меча.

Я сглотнул и подумал, не пора ли бросаться наутек. Хотя я понимал бесполезность этой попытки: они верхом на лошадях и легко поймают меня, а бегство только укрепит мою вину в их глазах.

— Давай сюда меч, — зарычал рябой.

Я взял его за клинок и осторожно, чтобы не порезаться, протянул ему рукоятью вперед.

Он подозрительно посмотрел на меня сверху вниз и взял меч.

— Ты шел по улице с обнаженным мечом, — сказал он.

— Мои ножны лежат здесь, — сказал я и указал на пятачок снега, который сейчас закрывал то место на обочине дороги, где я сбросил портупею.

Он посмотрел в направлении моего пальца, потом снова на меня. В его глазах ясно читалось презрение.

— Это правда, — настаивал я. — Все, что я сказал, правда.

— Пойдешь с нами, — заявил рябой.

Он дал сигнал своим людям, которые спрыгнули с коней и схватили меня за руки. Я попытался стряхнуть их, но они вцепились крепко, заламывая мне руки за спину.

— Мале услышит об этом, — сказал я сквозь стиснутые зубы, когда они потащили меня по улице. — Он пообрубает вам руки, клянусь.

— Подождите! — Голос звучал повелительно.

Рыцари остановились. Я повернул голову, глядя из-за плеча. Голос раздавался из середины толпы.

Зрители расступились и благообразного вида человек в черном плаще выехал вперед. Черты его лица были угловатыми, нос длинный; он выглядел моим ровесником или чуть старше. У меня было чувство, что я уже видел его раньше, но не мог вспомнить, где и когда. Он прямо сидел в седле, приближаясь к нам. С его пояса свисали ножны, по всей длине украшенные алыми самоцветами, замысловатый золотой узор извивался вокруг них.

— Как тебя зовут? — спросил он меня, его голос звучал спокойно.

За ним ехал еще один человек в более скромной одежде — слуга, решил я.

Он был худой, с чисто выбритыми щеками и шеей, и такой бледный, что я подумал, уж не выходит ли он из дома только по ночам.

— Милорд, — сказал рябой. — Извиняюсь, но мы должны доставить этого человека к риву города. Там его допросят.

— Меня зовут Танкред Динан, — перебил я его.

Человек в черном уставился на меня, хотя его взгляд нельзя было назвать враждебным.

— Ты знаешь моего отца?

— Вашего отца? — Повторил я, прежде чем понял, почему мне знакомо это лицо.

Действительно, теперь я ясно видел сходство не только в чертах лица, но и в посадке головы и в наклоне плеч.

— Гиойм Мале, Синьор Гравилля из-за моря. Ты знаешь его?

— Я у него на службе, милорд.

Насколько я помнил, виконт не упоминал ни о каком сыне. Хотя это само по себе мало значило, почему он должен был говорить со мной о своей семье?

— Милорд, — повторил рябой с ноткой отчаяния в голосе. — Позвольте сказать, что сейчас не время для бесед. Нам пора идти.

— Какие у вас нему претензии? — спросил его человек, назвавшийся сыном Мале.

— Он обвиняется в нападении с оружением на своего товарища-француза.

— У вас есть свидетели?

— Есть один, милорд, — сказал один из рыцарей, толстый и неуклюжий, выглядевший слишком большим для своих доспехов.

Он указал на старуху, она отпрянула в толпу.

— Всего один свидетель, — сказал сын Мале. — к тому же женщина, да еще и английская.

— Всегда можно найти других, — мягко возразил рябой. — Нельзя отмахиваться от такого дела.

Сын Мале обратился ко мне:

— А что ты скажешь? Ты поднял оружие против соотечественника?

Я колебался, испытывая соблазн отказаться от своего признания, тем более, что он, похоже, был склонен помочь мне. Но если я так сделаю, то все увидят, что я даю ложные показания, а это было так же плохо, если не хуже, чем нарушение общественного порядка.

— На меня напали, милорд, — сказал я, повторяя сказанное раньше. — Я только защищался.

Он медленно кивнул, и я почувствовал, как мое сердце сжалось; похоже, я дал неправильный ответ. Он посмотрел на слугу, но тот лишь моргнул и пожал плечами.

— Значит, вы считаете, что он может говорить неправду? — спросил он наконец.

— Лжет он или нет, — возразил рябой, — его заметили в королевском городе с обнаженным оружием.

— А где тот человек, с которым он был замечен? Полагаю, он может высказаться за себя?

Рыцарь открыл рот, задумался и закрыл его, потом оглянулся на своих людей.

— Ну? Где он?

— Милорд, его нет.

— Так, — резко сказал сын Мале, — у вас нет ни настоящих свидетелей, ни пострадавшего. — Он повернулся к мужчинам у меня за спиной. — Отпустите его.

— Вы не можете этого сделать, — рябой не верил своим ушам.

Младший Мале посмотрел на него, как герцог на какашку.

— Я буду делать то, что хочу, а не то пойду к твоему лорду, городскому риву, и сообщу ему о твоей наглости. Теперь отпустите его, — повторил он громче. — Я сам с ним разберусь.

Рябой ничего не ответил, его окаменевшее лицо медленно наливалось кровью. Наконец он махнул рукой, оба его человека отпустили мои руки и полезли на своих лошадей. Я по очереди посмотрел на каждого из них, потирая руки, саднившие после их объятий.

— Верни ему меч, — приказал сын Мале.

Глаза рябого уже были белыми от бешенства, он швырнул меч вниз. Клинок упал в снег, я наклонился, чтобы поднять его, и с чувством глубокого удовлетворения наблюдал, как четыре человека скачут вниз по улице по направлению к рынку.

Рябой обернулся.

— Рив узнает об этом, — предупредил он.

— Очень хорошо. Когда будешь докладывать, не забудь упомянуть имя Роберта Мале. Если он будет не согласен, сможет обсудить этот вопрос со мной.

Рябой зарычал, а затем ударил коня пятками и поскакал догонять своих людей. Толпа сильно увеличилась, люди выходили из домов, чтобы не пропустить интересное зрелище.

— Расходитесь, — сказал им Роберт, одновременно размахивая рукой, словно разгоняя мух. Он наклонился с коня, чтобы поговорить со мной. — Позже я расследую это дело. Но сейчас нам пора вернуться в дом отца. — Он огляделся. — Ты приехал верхом?

— Нет, милорд, — ответил я.

— Тогда, Танкред Динан, прогуляемся.

Он соскочил с седла и дал сигнал слуге сделать то же самое, потом похлопал коня по шее и перекинул уздечку вперед.

Я кивнул, не зная, что еще сказать. Теперь я задолжал обоим Мале и чувствовал, что эти долги будет не так легко выплатить.

Солнце поднималось над восточными болотами, пробивая лучами тонкий слой облаков и золотя небо. Под ним просыпался неугомонный Лондон. По улицам уже сновали люди: женщины с деревянными ведрами, мужчины с охапками дров. Кричащие дети гнались друг за другом с комьями снега в руках, они почти столкнулись с двумя дюжими парнями, несшими на плечах большие мешки. Внизу на реке несколько судов отходили от причала, направляясь в сторону устья и дальше к морю.

Мой меч вернулся на свое место у меня на поясе, и я рад был чувствовать ножны у бедра. Сын Мале шагал рядом со мной, ведя лошадь в поводу, а его слуга шел сразу за нами с его собственной лошадью.

— Какие у тебя новости от моего отца? — спросил он, как только мы выбрались из толпы.

— Вы еще ничего не слышали?

— Я не слышал вообще ничего, потому что только вчера отплыл из Нормандии, — сказал он. — Так что?

Я остановился у края дороги пропустить спускавшуюся с холма повозку.

— Новости плохие, милорд, — сказал я, когда мимо нас прошла лошадь, извергающая из ноздрей клубы пара.

Я рассказал ему все услышанное от Вигода накануне: как мятежники ворвались в город, убили триста человек и вынудили виконта отступить к замку.

— Вот все, что я знаю, — сказал я. — Сейчас король собирает армию, чтобы идти на север.

Роберт посмотрел в небо, а затем закрыл глаза. Губы его шевелились, но он не издал ни звука; без сомнения, он говорил не с теми, кто находился на земле.

— Когда мы оставили Сен-Валери вчера вечером, все, что мы знали, это только то, что город в осаде, — сказал он наконец. — Но мой отец жив?

— Насколько я знаю, — ответил я. — Ваша сестра и мать тоже, они здесь, в Лондоне.

— Они здесь? — переспросил Роберт, широко открыв глаза. — Ты это точно знаешь?

— Я один из тех людей, кому лорд Гийом поручил сопровождать их, — сказал я. — Я привез их из Эофервика вместе с капелланом вашего отца, Гилфордом. Они все в его доме.

— И Гилфорд тоже, — пробормотал он. — Я так давно его не видел. — Он глубоко вздохнул и повернулся ко мне, хлопнув твердой ладонью по спине. — Это лучшее, что я слышал за последние несколько дней. Я твой должник, Танкред.

— Как и я ваш, милорд.

— Скажи мне, — сказал он, улыбаясь, когда мы тронулись дальше, — как давно ты на службе у моего отца.

Я произвел подсчет в уме.

— Восемь дней, милорд, — по некоторым причинам мне было неловко об этом говорить, и мне казалось, что прошло гораздо больше времени.

Но такова была правда: в пятнадцатый день месяца виконт вызвал меня в свою комнату в замке, а сегодня было только двадцать третий день того же месяца.

— Восемь дней? — Его лицо выражало недоверие.

— До этого я принес присягу графу Нортумбрии Роберту де Коммину, — объяснил я, выдержав его взгляд. В горле пересохло. — Я служил ему до Дунхольма.

Он серьезно кивнул, на мгновение его лоб омрачился.

— Восемь дней назад я занимался делами семьи в Гравилле. Оттуда нортумбрийцы казались призрачной угрозой. А теперь я возвратился сюда, чтобы узнать, что жизнь моего отца находится под угрозой. Видишь, Танкред, как быстро последние события перевернули наши жизни. Похоже, у нас есть много общего.

Мои пальцы сжались в кулак. Как он мог сравнивать свои тревоги с моим горем? По крайней мере, Мале был жив. Но я вспомнил, как проявил бесчувственность к леди Элис и Беатрис на борту корабля, и придержал язык.

Мы медленно шли по улице. Снежные сугробы соскальзывали с крыш, обнажая почерневшую солому. К нам подходили мужчины и женщины, предлагая продать вязанки хвороста или сморщенную морковь, бледную, как личинки майского жука, но я отмахивался от них.

— Как хорошо опять очутиться в Лондоне, — сказал Мале-младший. — Это был долгий путь. Я начал готовиться к отплытию, как только услышал, что Эофервик в осаде. Мы оставили Гравилль в тот же день. Это было трое суток назад; плохая погода помешала нам плыть быстрее. — Он покачал головой. — И все это время мы могли только ждать и молить Бога, чтобы он сохранил моего отца.

Из Эофервика мы выбирались в два раза дольше, но я не сказал этого. По правде говоря, он должен быть благодарен, что не задержался в пути дольше; февраль был не лучшим временем для переправы. Я много слышал о коварном нраве Узкого моря: спокойная на рассвете вода могла после полудня превратиться в черный водоворот. Им еще повезло, что снегопад начался только сегодня, плыть под таким снегом было просто невозможно.

Скоро мы добрались до дома. Все тот же слуга, что охранял дверь в день нашего прибытия, встретил нас и сегодня; он вместе со слугой Роберта повел лошадей в конюшню на заднем дворе.

В доме дружинники уже проснулись и сидели у очага, завтракая хлебом и сыром. Капеллан сидел у стола, неторопливо прихлебывая что-то из кружки и кося одним глазом на лист пергамента перед собой. Он чуть не выронил кружку при виде младшего Мале. Гилфорд вскочил на ноги, развел руки, и они приветствовали друг друга, как старые приятели, болтая одновременно на английском и французском языках, пока не прибежал Вигод. Тогда Гилфорд отправился за обеими дамами.

Я уселся рядом с Уэйсом и Эдо, снимая перчатки и грея пальцы у огня.

Уэйс налил мне пива.

— Это кто такой? — спросил он, кивая в сторону новоприбывшего.

— Сын виконта, — сказал я. — Роберт Мале.

— Я не знал, что у Мале есть сын, — сказал Эдо.

— Я тоже, — ответил я и посмотрел на Роберта, который в этот момент говорил с управляющим.

— Как хорошо вернуться в этот дом, — сказал он, радостно указывая на все вокруг: на очаг, гобелены, потолок. — В последний раз я был здесь на коронации короля Гийома.

— Я не считаю, что это очень долго, — сказал Вигод. — Два года вполне приемлемый срок.

Он замолчал, услышав быстрые шаги на лестнице. Беатрис спускалась вниз, подол ее темно-зеленого платья был поднят чуть выше лодыжек. Она увидела своего брата и, не сдерживая радостного смеха, побежала вперед и бросилась ему на шею. Ее мать, следовавшая за ней по пятам, присоединилась к всеобщим объятиям.

Я отвернулся. Я не привык к семейным сценам, и видеть их всех вместе было выше моих сил. Може, Эрнст, Иво, Фулчер, Жерар: все они были моими братьями по оружию, другой семьи я никогда не знал.

Ты живешь мечом, сказал мне Обер, когда мы на корабле бежали из Эофервика. Только сейчас я начал понимать, о чем он говорил.

Беатрис отпустила Роберта и отступила, разглаживая юбку. Ее узкое платье было скроено точно по фигуре, расшито желтой нитью у горловины и на рукавах, и я не мог не заметить, что у этой худышки довольно выпуклая грудь.

— Когда ты приехал? — спросила она брата, вытирая слезы с глаз.

— Мы причалили к Стиббенхайт во время прилива, за час до рассвета. Я сразу поехал сюда с одним слугой. Он сейчас занимается нашими лошадьми.

— А остальные ваши люди? — спросил Вигод. — Вы привезли еще кого-нибудь из Нормандии?

— Двадцать рыцарей нашего Дома, их лошади переправляются на втором корабле. Я взял всех, кого успел собрать до отъезда. Я приехал, как только узнал новости.

— А твой брат? — Прервала его леди Элис. — Где он?

— Я оставил его управлять делами в мое отсутствие. Думаю, неразумно было бы рисковать всем вместе. Один из нас должен был остаться.

— Вы слышали об Эофервике и о вашем отце? — спросил Гилфорд, когда вернулся.

— Только, когда прибыл в Лондон. Танкред рассказал мне обо всем, что произошло. — Он посмотрел на обеих дам. — Я слышал, он заботился о вас в пути.

Леди Элис встретила мой взгляд.

— Да уж, — ответила она, поджав губы.

По правде говоря, здесь, в присутствии ее сына я ожидал услышать слова благодарности. Я должен был бы знать ее лучше, впрочем, больше она ничего не сказала.

Священник выглядел удивленным.

— Ты разговаривал с Танкредом? — спросил он Роберта.

— Я встретил его около одной из церквей на холме Бишопсгейт, — ответил сын Мале. — Он там поспорил с городской стражей. Они уже собирались забрать его, когда я услышал имя своего отца. Тогда я и вмешался. Кажется, их командир не очень обрадовался.

Капеллан бросил взгляд на Вигода, а потом строго посмотрел на меня.

— Ты поссорился с людьми городского рива? — Он явно был расстроен.

Я пожал плечами.

— Я выходил поискать свой меч.

— Они обвинили его в драке на улице, — продолжал Роберт. — Хотя у них не было ни пострадавшего, ни свидетелей.

Управляющий вздохнул и покачал головой.

— Ты должен был подождать, пока мы сами не сходим к риву.

— Так это правда? — спросил Роберт.

— Конечно, правда, — сказал я. — Прошлой ночью на меня напали на том самом месте, где мы сегодня с вами встретились. — Я почувствовал, что обе дамы смотрят на меня, конечно, их не было в зале вчера вечером, когда я явился после ночного купания. — Их было двое. Всадник на коне, и пеший воин в кольчуге. — Я провел пальцем по щеке по линии засохшей крови, показывая, где был ранен. — Это оставил мне на память один из них. Мне повезло унести от них ноги.

Я поймал взгляд Беатрис и увидел вспышку тревоги в ее глазах, хотя и очень короткую, потому что она быстро наклонила голову.

— Это серьезный вопрос, — сказал управляющий, задумчиво потирая лысину. — Я собирался сегодня утром увидеться с ривом и сообщить ему об этом. Но теперь, думаю, он уже в курсе.

— Я разберусь, если он приедет, — сказал Роберт, пожимая плечами. — Я сказал его людям, что он может по всем вопросам обращаться ко мне.

— Вы должны быть осторожнее при обращении с ним. Он может быть опасен для своих противников. И он имеет значительное влияние на короля.

— Мой отец виконт графства Эофервика, один из сильнейших людей королевства.

— Тем не менее, — сказал Вигод, — лучше иметь рива другом, чем врагом.

В зале стало тихо, слова управляющего повисли в воздухе, как дым.

— Пойдем, — сказала с улыбкой леди Элис, и пошла к лестнице. — Давай вернемся в наши комнаты. Ты расскажешь нам о своей поездке и о домашних новостях.

Роберт последовал за ней.

— Боюсь, новостей немного, но зато все хорошие. Вы тоже должны рассказать о своем путешествии. — Он нагнулся, проходя мимо меня. — Я поговорю с тобой позже, — тихо сказал он мне на ухо.

Он выпрямился и пошел наверх, а я подумал, что он имел ввиду? Я уже доложил, что городская стража хотела от меня. Что еще ему надо?

Я зевнул, прошлой ночью поспать почти не удалось. Действительно, я не мог вспомнить, когда я в последний раз спал всю ночь под защитой четырех стен с крышей над головой, а не в палатке на холодной земле. Думаю, больше недели назад.

Эдо передал мне лепешку.

— Держи. — Он положил сверху кусок жареного мяса. — Вот, ешь.

Я вспомнил, что еще не ел сегодня, но не почувствовал себя голодным. Хотя запах свежего хлеба вызвал спазм в желудке.

— Я не хочу есть, — сказал я и вернул хлеб.

Он пожал плечами и начал есть сам, останавливаясь время от времени, чтобы выплюнуть песчинку.

— Ты собираешься рассказать, что случилось? — спросил Уэйс.

— Да, конечно, — ответил я. — Хотя рассказывать особенно нечего.

И я изложил им события сегодняшнего утра.

— Ты не должен был уходить в одиночку, — сказал Эдо, нахмурившись, когда я закончил.

За моей спиной раздались шаги, я поднял глаза и увидел капеллана.

— Надеюсь, я не помешал? — Поинтересовался он.

Я посмотрел на свои ноги.

— В чем дело, отец?

Он оглядел нас всех, отблески огня играли на его лице.

— Я только хотел сказать, что вряд ли снег растает сегодня, так что поездку в Уилтун лучше отложить до завтра.

— Если твое сообщение не срочное, то да, — сказал Эдо с полным ртом хлеба.

— Это может подождать еще день, — ответил Гилфорд. — Но завтра на рассвете надо ехать обязательно.

Он отошел к двери в дальнем конце зала и дал мне знак следовать за ним. Я нахмурился, не понимая, что ему нужно, взглянул на дружинников, но они болтали между собой, и, наконец, пошел к нему.

— Я вижу, что тебя что-то беспокоит, — сказал священник, как только мы отошли подальше от остальных.

Конечно, он был прав, в последнее время меня волновало слишком много вещей. Но я еще не был готов говорить с ним; после вчерашней ночи я неловко себя чувствовал в обществе капеллана.

— Я просто устал, — ответил я.

Он прищурился.

— Ты уверен?

— Совершенно уверен.

Англичанина моя отговорка не убедила, но он положил руку мне на плечо.

— Помни, что Господь всегда готов выслушать тебя, когда бы ты ни заговорил с ним.

— Буду помнить, — сказал я.

В последнее время мне все никак не удавалось помолиться, как следует.

— Это хорошо. — Он опустил руку и отодвинулся. — Сейчас я должен кое-что обсудить с Робертом. Однако, если хочешь, я могу исповедовать тебя позже.

— Может быть.

Я не знал, что еще могу сказать ему. Я почувствовал, что сейчас опять зевну, и крепко сжал челюсти.

Он кивнул.

— Очень хорошо.

Гилфорд повернулся и пошел через зал к лестнице, а я вернулся к очагу, где огонь полыхал пуще прежнего.

— Что это было? — спросил Эдо.

— Ничего важного, — теперь я мог зевать сколько угодно, сидя на своем табурете у огня.

— То есть, нас это не касается, ты имеешь ввиду. — Он смотрел прямо на меня, на лицо падала тень, но глаза глядели не дружелюбно.

— Что? — Я коротко взглянул на него, озадаченный вопросом, но он больше ничего не сказал, с горечью поджав губы.

Уэйс встал и повернулся к нам, прерывая неловкое молчание.

— Мы собираемся размяться во дворе, — сказал он. — Не хочешь присоединиться к нам?

Я покачал головой.

— Позже. — Руки и плечи болели с прошлой ночи, и я еще не настолько проснулся, чтобы быть полезным даже в бою на палках. — Попробую-ка я поспать еще немного.

Уэйс кивнул, поправил ножны и пошел к задней двери. Радульф, Филипп и Годфруа последовали за ним. Эдо поднялся последним, но остановился, будто собираясь что-то сказать мне, потом словно передумал и вышел вслед за ними.

Я сидел в одиночестве и пытался сообразить, чем мог обидеть Эдо, но разумного объяснения в голову не приходило. В конце концов, я сдался и действительно попробовал заснуть. Однако, было уже позднее утро, и с улицы неслись крики людей и животных. А с заднего двора слышались голоса моих парней, их смех, прерываемый стуком дубовых палок по липовым щитам.

Вскоре я вообще отказался от идеи поспать днем и, усевшись за стол в зале, занялся моим мечом. Его края снова притупились во время боя, а там, где мой клинок сталкивался с лезвием небритого убийцы, остались небольшие углубления. Я, как мог, пытался сгладить их точильным камнем, но он бил сильно, и сталь не выпрямлялась.

Не знаю, как долго я сидел там, правя клинок и рассматривая вмятины на железе, но со стороны лестницы раздался скрип; я оглянулся и увидел спускающегося Роберта.

— Милорд, — сказал я.

— Танкред, — ответил он. — Я ожидал увидеть тебя с твоими товарищами во дворе. Я слышал их из верхних комнат. — Он посмотрел на меч в моих руках. — Отличное оружие.

Я положил клинок на стол рядом с точильным камнем.

— Его дал мне ваш отец, когда принял к себе на службу, — сказал я.

— Помню, в молодости у меня был подобный. А сейчас я предпочитаю более быстрый клинок.

Он выдернул меч из позолоченных ножен и сделал несколько выпадов в воздух. Его меч был тоньше моего, с более ярко выраженным сходом лезвия и на полфута короче; внешне он был больше похож на английский сакс. Я знал, что у такого оружия не достаточно веса ни для того, чтобы разбить щит противника, ни чтобы пробить кольчугу. Это было отличное колющее оружие, идеальное, чтобы добить поверженного противника, но малополезное в настоящем бою. Я от души понадеялся, что у младшего Мале есть мечи посерьезнее этой зубочистки.

Он вложил меч в ножны и сел рядом со мной.

— Гилфорд сказал, что завтра рано утром вы уедете.

— В Уилтун, — сказал я. — Ваш отец хочет, чтобы мы доставили туда послание.

Его лицо помрачнело.

— Как это на него похоже, — сказал он, — посылать людей с ничего не стоящим поручением, когда враги ломятся в ворота. Ты знаешь, кому предназначается это письмо?

— Нет, милорд.

— Уилтун, — повторил он, рассеянно теребя занозу на столе. — Думаю, оно для Эдгиты.

— Эдгита? — Я не слышал этого имени раньше.

— Она одна из монахинь в тамошнем монастыре, — сказал Роберт, — хотя раньше она была очень важной персоной.

Для меня это было полной новостью. Я уже не думал, что после вчерашних приключений меня можно еще чем-то удивить.

— Что вы имеете ввиду? — спросил я его.

Заноза подалась с тихим треском.

— Не спрашивай, — сказал он, вздохнув. — Важно, чтобы ты вовремя вернулся в Эофервик.

— Конечно, — ответил я, не уверенный в том, что он даже слышал вопрос, и сомневаясь, не будет ли грубым спросить во второй раз. Капеллан явно не собирался делиться со мной информацией, иначе давно бы уже сделал это. Поэтому, если Роберт мог хотя бы намекнуть на цель нашей миссии, я должен был вытянуть это из него. — Милорд…

— Сестра и мать рассказали, как ты заботился о них по дороге из Эофервика, — сказал он.

Я напрягся. Я чувствовал, что, по крайней мере, с Беатрис пришел к пониманию, но не ожидал, что леди Элис отзовется обо мне благосклонно.

— Что они сказали? — спросил я.

Должно быть, он почувствовал настороженность в моем тоне, потому что усмехнулся.

— Нет никаких оснований для беспокойства, — сказал он. — Я хорошо знаю, когда они преувеличивают. Они могут быть мне родной кровью, но они все же женщины, и не могут влиять на мое мнение. Главное, что они здесь, живые и невредимые, и только это имеет значение. Я снова благодарю тебя.

— Не за что, милорд, — я сказал это не из скромности.

Я был здесь, потому что отрабатывал долг его отцу. И не ждал награды.

— Есть одна вещь, которую я хотел бы обсудить с тобой, — продолжал Роберт. — Те люди, что напали на тебя вчера ночью, ты знаешь, почему они сделали это?

— Нет, милорд, — ответил я.

Я говорил правду, у меня не было ничего, кроме подозрений.

Роберт изучающе рассматривал меня, став в этот момент удивительно похожим на отца. Его взгляд был твердым и непроницаемым.

— Ты не знаешь их? — спросил он. — Они не ссорились с тобой?

Я покачал головой.

— Почему вы спрашиваете?

— Это удивляет меня, вот и все. Рыцарь нападает на своего земляка посреди улицы без всякой видимой причины. Это более, чем странно. Но, вероятно, эта загадка так и останется без ответа.

— Да, милорд.

Он поднялся со скамьи.

— Послушай, Танкред, — сказал он. — В наши времена слишком просто нажить себе врагов. Смотри, чтобы их не стало больше, чем нужно.

Небо только начало светлеть, и мерный дождь стучал по крышам и земле, когда мы собрались во дворе, чтобы оседлать лошадей в дорогу. Лошадь Гилфорда, пятнистая серая кобыла уже стояла под седлом, но священник все не появлялся, и никто из слуг не мог сказать, что видел его.

— Я пойду за ним, — сказал я и побрел обратно в зал.

Весь снег растаял и двор был залит толстым слоем грязи. Вода до краев наполняла каждую колею, каждую ямку, отражая свинцовое небо над нами.

Час был ранний, и в доме было очень тихо, но у очага я обнаружил Осрика, выметающего вчерашний пепел. Он смотрел, как я подхожу, его волосы клочьями торчали из-под шапки, лицо и руки покрывал слой серой пыли.

— Гилфорд, — громко сказал я. — Preost.

Это было одно из немногих английский слов, которые я знал.

Осрик лишь моргнул; было ясно, что он тоже не видел капеллана. Я нахмурился. Вообще-то именно Гилфорд настаивал на таком раннем отъезде.

Я оставил мальчику у очага и направился к лестнице в дальнем конце зала. Дверь капеллана была первой на галерее. Я постучал, но не получил никакого ответа, тогда я толкнул ее, и она открылась легко, без звука.

Гилфорда там не было. Деревянная тарелка с недоеденным хлебом стояла на полу рядом с кружкой и фонарем; на постели лежали смятые шерстяные одеяла. Открытые ставни пропускали в комнату холодный воздух, и я зашел внутрь, чтобы закрыть их; кольчуга и шоссы звенели при каждом шаге. Окно выходило на Уэлброк, его воды бежали под стенами дома, при этом часть вида закрывали толстые ветви дуба, росшего за окном: доброе дерево, на которое я любил подниматься в молодости, его равномерно растущие ветви и крепкие сучья служили отличной опорой для рук и ног.

— Танкред, — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся. В дверном проеме стояла Беатрис. Я даже не слышал, как она подошла.

— Миледи, — сказал я. — Ты рано поднялась.

— Как только я услышала снаружи ваши голоса, поняла, что не смогу больше спать, — ответила она.

— Мы не хотели тебя будить.

— Это не имеет значения, — она махнула рукой. — Полагаю, ты ищешь Гилфорда?

— Ты его видела?

— Он в кухне, собирает провизию в дорогу. Роберт с ним, я думаю. Он хотел увидеть тебя перед отъездом.

По крайней мере, капеллан не ушел далеко. Зимний день слишком короток, и поэтому мы должны были наилучшим образом использовать его. Чем раньше мы уедем, тем лучше.

— Спасибо, — сказал я, закрывая ставни и направляясь к двери.

Беатрис не пошевелилась, она стояла в проеме, загораживая мне путь.

— Я должен идти, миледи, — сказал я, пытаясь протиснуться мимо нее в узкий проход.

Она положила руку на рукав моей куртки.

— Подожди, — попросила она, и я повернулся. — У меня не было возможности поблагодарить тебя за ту ночь. За то, что разговаривал со мной. И за то, что не ушел даже, когда я попросила.

Я пожал плечами.

— Я не мог бросить тебя посреди леса. Я поклялся твоему отцу защищать тебя и выполнял свое обещание.

— И все же, — сказала она, касаясь грудью моего плеча и переплетая свои пальцы с моими, — ты должен знать, что я тебе благодарна.

Я посмотрел в ее спокойные улыбающиеся глаза. Внизу послышались голоса, в зал вошли Уэйс и Эдо; конечно, они искали меня. Я слышал, как капеллан и Роберт приветствуют их.

— Они ждут меня, — сказал я.

Беатрис ничего не сказала, но подняла руку к моей щеке, нежно коснувшись кончиками пальцев пореза. Рана еще была чувствительна, и я вздрогнул, сопротивляясь желанию вырваться. Что-то похожее на дрожь пробежало по спине, я чувствовал, что мое сердце колотится, как птица в силке. Я старался не думать, что может сказать священник, если застукает нас сейчас.

— Береги себя, — сказала она и, прежде чем я успел ответить, потянулась ко мне, стоя на цыпочках, и прижалась губами к тому месту, где только что были ее пальцы.

Прикосновение было легким, но она задержалась на несколько мгновений и когда отодвинулась, я почувствовал влагу на щеке.

Она сжала мою руку.

— Иди, Танкред.

Мое горло пересохло, и я сглотнул, не в силах понять, что только что произошло.

— Да, миледи.

Мои пальцы выскользнули из ее руки, я повернулся и с горящими щеками начал спускаться вниз по лестнице. Пройдя несколько шагов, я остановился, чтобы оглянуться назад, но она уже исчезла.

Как и сказала Беатрис, Роберт вышел проводить нас. Он был во вчерашнем черном плаще и в таких же черных штанах и тунике. Его красно-золотые ножны были единственным ярким пятном на фоне почти монашеской одежды.

— Мы надеемся вернуться через неделю, — сказал ему Гилфорд.

Роберт кивнул, глядя на нас с капелланом, потом на Эдо с Уэйсом и остальных рыцарей своего отца.

— Я не знаю, как скоро король намерен выступить, но если к тому времени, как вы вернетесь, я уже уйду, поезжайте на север по старой дороге и найдите черно-желтое знамя. У меня всего двадцать бойцов, я буду рад принять еще шестерых.

— Милорд, — сказал я, чувствуя пустоту в груди.

Судя по всему, он не собирался предлагать мне возглавить его людей, как это было в Дунхольме и бесчисленное множество раз до того; я вспомнил, что я уже не командую собственным отрядом, единственными людьми, признававшими меня за командира были пятеро, стоявшие сейчас передо мной. Их было явно недостаточно, чтобы составить боевое подразделение и самостоятельно идти в атаку на врага. Это означало, что нам предстоит биться под знаменем Роберта Мале — и по его приказу, а не по моему собственному.

— Мы будем молиться о безопасности вашего отца, — сказал капеллан.

— Как и я, Гилфорд, — ответил Роберт. — Желаю вам счастливого пути.

Мы простились с ним и поехали сначала вниз с холма, потом вдоль реки. Дорога расширилась, и мы выехали на рынок, где торговцы уже устанавливали свои палатки. Вдоль улицы стояли корзины, некоторые полные рыбы, без сомнения, только что выловленной; в других копошились крабы, они карабкались друг на друга у стенок корзин, пытаясь сбежать. Дальше мужчина перекладывал тощих кур из деревянной клетки в корзину. Торговцы, признав в нас французов, обращались к нам на нашем языке, соблазняя фламандским сукном и бочонками рейнских вин.

Мы проехали мимо них к западным воротам города и за его пределы. Дорога шла вдоль берега Темзы, изгибаясь к югу в сторону Вестминстерского собора и королевского дворца. Там было пришвартовано великое множество судов от небольших барж до длинных боевых кораблей. Среди них я заметил «Мору», личный корабль короля Гийома, тот самый, на котором он плыл из Нормандии во время вторжения. Было несколько таких же больших кораблей, одно из них с тридцатью тремя парами весел было длиннее самого «Крылатого Дракона». Сейчас его борта высоко поднимались над водой; не загруженное, судя по всему, всего с несколькими охранниками на палубе. Я догадывался, какое впечатляющее зрелище он являл собой на открытой воде, и вполне мог представить его под красно-желтым королевским парусом, вздымающимся над волнами.

На холме за Вестминстером стояли сотни палаток со знаменами всех цветов, развевающимися над ними: красными и зелеными, синими и белыми. На склоне под лагерем был возведен деревянный частокол, огораживающий большое пространство, внутри которого были собраны все королевские лошади. Я не знал, как много людей расположилось здесь. Вигод говорил, что король собрал восемьсот рыцарей и пеших ратников, и, если судить по количеству палаток и знамен, он был прав. Но даже если все они были опытными бойцами, это воинство не было похоже на армию, способную отбить Эофервик.

Я вздохнул, но промолчал, хотя при взгляде на Уэйса заметил выражение его лица, и понял, что мы думаем одинаково.

Темза отклонилась далеко на юг, а мы оказались посреди пашен и холмов, покрытых негустым лесом. Стояла тишина, нарушаемая только далекими криками птиц, скрипом веток на ветру и хрустом камешков под копытами наших лошадей. Довольно часто нам попадались другие путешественники: крестьяне гнали овец и свиней на рынок, разносчики и торговцы со своим товаром, унылая компания монахов в коричневых капюшонах. Однако, чем дальше от города мы удалялись, тем реже встречали путников, и к полудню оказались совсем одни.

Мои мысли все время возвращались к беседе с Робертом и его упоминанию имени монахини, Эдгиты. Он сказал, что когда-то она была больше, чем просто монахиней. Может быть, он имел ввиду, что она и Мале были любовниками? Но даже если это так, зачем отправлять ей вести именно теперь?

Меня отвлек смех Эдо и Радульфа, рассказывающих похабные анекдоты. Я оглянулся, пытаясь поймать взгляд Эдо, но он продолжал игнорировать меня. Со вчерашнего утра мы так и не успели поговорить; на самом деле, он провел остаток дня вдали от дома, скорее всего, ничего нам не сказав, отправился через мост в Судверку. Он вернулся, когда мы уже начали собираться в дорогу. Он не стал пускаться в объяснения, но когда смотрел на меня, глаза его были полны осуждения, а рот сжимался в брезгливую гримасу.

— Какая муха укусила Эдо, — спросил я Уэйса, когда мы остановились передохнуть в полдень.

— Спроси у него сам, — предложил он.

У меня не было ни малейшего желания вступать в переговоры. Какой бы ни была причина дурного настроения Эдо, я знал, скоро все пройдет: такое с ним случалось. Поэтому я не отозвался на слова Уэйса, а предпочел молча сидеть вместе со всеми под низкими ветвями старого дуба и есть то, что положил нам в мешки Вигод: хлеб, сыр и соленое мясо. Гилфорд убедился, что мы не собираемся задерживаться надолго, однако занудливо напомнил, что нам предстоит еще одолеть много миль пути, поэтому, дожевав последние крошки, мы вернулись к нашим лошадям.

Я убирал флягу в седельную сумку, когда сидевший рядом со мной капеллан поднялся, и я заметил, как что-то выскользнуло у него из-под плаща. Он, казалось, ничего не заметил, потому что медленно пошел за пересмеивающимися между собой дружинниками.

— Гилфорд, — крикнул я, поднимая руку, чтобы привлечь его внимание.

Эти был пергаментный свиток длиной чуть короче локтя, туго перевязанный простым кожаным ремешком. Я присел на корточки и поднял его с мокрой травы. Он выглядел свежим и новым, хотя пергамент был не лучшего качества: рыхлая поверхность даже не была отшлифована, а края обрезаны неровно и грубо.

Капелан повернул кобылу и поехал ко мне, хмуро глядя из подо лба.

— Отдай, — сказал он.

Я протянул ему свиток, он нагнулся и осторожно взял его, не отводя от меня глаз, пока прятал его под одеждой.

— Что это? — спросил я.

— Ничего, — ответил он. — Во всяком случае, ничего важного. — Он не улыбнулся, даже из вежливости. — Спасибо, Танкред.

Он повернулся и поехал. Несколько мгновений я стоял неподвижно в недоумении от его неожиданной враждебности.

— Ты идешь? — Крикнул Уэйс с дороги.

Прищурившись, я посмотрел на солнце. Свиток содержал нечто важное, по крайней мере, это мне было ясно. Я не мог не связывать его с нашей миссией, этой поездкой в Уилтун и таинственной Эдгитой. Но какие у Мале были причины посылать нас к монахине, тем более к монахине английской?

— Иду, — пробормотал я, наконец забираясь в седло.

Эрмин-стрит была одной из старых римских дорог, построенных для удобной езды, так что в тот день мы одолели много миль пути. Но солнце уже спускалось к горизонту, когда мы снова выехали к берегу Темзы. Здесь река была уже, чем в Лондоне, но вода поднялась высоко и течение усилилось из-за талых вод, бежавших с холмов. На другой берег вел каменный мост; на той стороне виднелись дома, окружавшие небольшую деревянную церковь, в камышах у берега лежало несколько лодок.

— Стэйнс, — сказал Гилфорд, имя ввиду название деревни. — За ним на другой стороне лежит Уэссекс, древняя страна английских королей.

— Уэссекс, — пробормотал я про себя.

Как далеко мы забрались от Нортумбрии сюда, в самую южную провинцию английского королевства. Когда-то она принадлежала узурпатору Гарольду, прежде, чем он захватил корону. Теперь она находилась под рукой Гийома Фитц Осборна, одного из ближайших к королю дворян государства наряду с Мале. И Робертом де Коммином.

В тот день мы миновали множество деревень. Одни были больше, другие меньше, но все схожи между собой и населены изможденными и угрюмыми крестьянами, плевавшими на землю при нашем появлении. Я спрашивал себя, слышали ли они что-нибудь о событиях на севере, и что они означали для этих бедных людей? Хотя, война не должна была касаться их вообще — Эофервик находился больше чем в двухстах милях отсюда. Так что они могли смотреть на нас, как угодно, и плеваться, сколько пожелают. Я знал, что они не попытаются вредить нам: у нас были мечи и кольчуги, а у них мозги в голове.

Первую ночь мы провели в палатках недалеко от дороги. Мой сон был беспокойным и прерывистым, потому что я снова видел Освинн. Ее лицо было скрыто во мраке, и каждый раз, когда я пытался приблизиться к ней, она превращалась в дым. Я несколько раз просыпался, тяжело дыша и весь в поту, и, хотя мне удавалось снова заснуть, тот же сон возвращался опять и опять. К утру я чувствовал себя измотанным и злым.

За ночь холмы покрылись толстым слоем инея, и некоторое время мы ехали среди сверкающей белизны, словно по полям небесным. Однако, вскоре изморозь начала таять, облака скрыли солнце, и лошади пошли бодрой рысью. Час за часом мы проезжали мимо полей и ферм, расположенных среди пологих холмов, и меня поразило, насколько здешние места похожи на пейзажи Нормандии и Фландрии. Не раз я оглядывался посреди долины или леса, напоминавших мне те, что я видел в юности, и на мгновение словно оказывался там снова. Но, конечно, это не была та же земля; достаточно было доехать до вершины холма или даже до ближайшего дерева, и чувство узнавания исчезало.

Примерно в полдень дорога повела нас на крутую гору, на вершине которой мы наткнулись на остатки разрушенной стены и того, что выглядело, как большие ворота. Их арка давно обрушилась, большие каменные блоки, поросшие лишайником, лежали по обе стороны дороги. Когда мы миновали ворота, я увидел останки больших зданий, некогда возведенных здесь: аккуратные прямоугольники и полукружья каменных фундаментов, местами заросших деревьями и кустарниками. В воздухе пахло сыростью, темные, наполненные дождем тучи, нависали низко над землей. Кроме нас семерых здесь не было ни души.

– 'Ythde swa thisne eardgeard, — произнес Гилфорд, глядя перед собой. — Aelda scyppend, oththAet burgwara breahtma lease, eald enta geweorc idlu stodon.

— Вот так Творец уничтожил этот город, — сказал Эдо, — с тех пор, лишенная голосов жизни, обитель гигантов лежит пустой.

Я удивленно посмотрел на него, не только потому, что впервые за много часов услышал его голос, но и от того, что не подозревал в нем такого блестящего знания английского языка.

Гилфорд согласно кивнул.

— Ты близок к истине. Это из старой поэмы, — пояснил он нам. — Печальная песня о потерянном прошлом, вещах, которые когда-то существовали, но теперь их больше нет.

Я спешился, оставив свою лошадь, и прошел вперед между развалин того, что некогда было домами. Не для того, чтобы найти признаки людей, которые здесь жили: это было, вероятно, много веков назад, и все их имущество давно превратилось в пыль.

В траве были разбросаны осколки сланца, серые и зеленоватые, но среди них я уловил короткую вспышку насыщенного красного цвета. Я присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть. Это был камешек, грубо вырезанный в форме куба, почти такого же размера, как игральная кость. Я поднял его с земли и повертел между большим и указательным пальцами, вытирая грязь с его поверхности, в поисках остатков какой-либо надписи или изображения, но ничего не обнаружил. Одна его грань была гладко отполирована, остальные были шершавыми и грубыми, покрытыми хлопьями тонкой серой пыли, которая осыпалась при моем прикосновении. Еще один камешек попался мне на глаза, он лежал на расстоянии вытянутой руки от первого, и я взял его тоже. Точно такой же по размеру и форме, но черный, а не красный. Я поворачивал их в пальцах, пытаясь понять, для чего они могли быть использованы.

— Мы называем это место Силчестер, но римляне звали его Каллева, — сказал Гилфорд. — В свое время это был большой город, но после его падения никто не осмелился жить здесь и не пытался его восстановить.

Я бросил камешки на землю и отступил назад.

— За что Бог наказал их? — спросил я. — Я думал, что римляне были христианским народом.

Хотя со времен моего обучения прошло много времени, но я хорошо усвоил монастырскую науку.

— Были, — сказал Гилфорд без улыбки. — Но они так же были грешным народом, гордым и слабым в добродетели, больше предававшимся плотским удовольствиям, чем Божьему служению. Они слишком заботились о сохранении своих бренных богатств, и мало беспокоились о спасении бессмертной души. — Он обвел рукой рассыпанные камни, разбитые плиты, пустой город. — И теперь вы видите результат Его возмездия: предупреждение всем людям не следовать их примеру.

Некоторое время мы все молчали. В спину ударил порыв ветра, и я почувствовал, как холодные капли воды упали на шею и потекли по спине, заставив меня вздрогнуть. Небо над головой потемнело еще сильнее, земля вокруг нас зашуршала под ударами тяжелых капель.

— Надо найти укрытие, — сказал Уэйс.

— Хорошая идея, — ответил я.

Немного южнее виднелись остатки стен лучше сохранившегося здания, и мы отвели туда наших лошадей. Привязать их было не к чему, но вряд ли они могли забрести далеко, поэтому мы оставили их пастись на траве. Все ютились под стенами, которые возвышались над землей фута на четыре, защищая нас, по крайней мере, от холодного ветра. Крыши не было, поэтому, чтобы защититься от дождя, мы натянули на головы капюшоны и ели в молчании.

Конечно, можно было разбить палатки, но это заняло бы некоторое время, а я не хотел задерживаться здесь сверх необходимого. В какой-то момент мне показалось, что я слышу шепот, несколько бессвязных слов, и я подумал, что призраки тех, кто здесь жил, пытаются говорить с нами, но сразу отринул эту мысль. В такие вещи верили только дети и сумасшедшие, а я к ним не относился.

Тем не менее, мне было неуютно в мертвом доме. Я был рад, когда дождь ослабел, и мы снова сели в седла, чтобы покинуть это разоренное место, этот осужденный город, символ Божьего возмездия.

Дождь лил весь день, надвигаясь с юга и запада, сопровождаемый порывистым ветром, который только усилился ко второй половине дня. Небо казалось однообразным серым пространством, облака скрыли вершины дальних холмов. К тому времени, когда мы остановились на ночь в деревне, расположенной в нижней части долины и называемой местными, как Овретун, мой плащ промок насквозь, а туника липла к телу.

К нашему большому облегчению в очаге таверны полыхал жаркий огонь. Мы сбились вокруг него, согревая наши пальцы теплом пламени, а желудки копченой лососиной с вареными овощами и пивом, которые подала нам жена трактирщика. Это была худая женщина возраста леди Элис с темно-каштановыми волосами и робкими манерами. Возможно, потому, что она узнала в нас французов, и мы все были вооружены, или она просто стеснялась незнакомых людей, но она всякий раз низко опускала голову, словно один ее взгляд уже мог вызвать наш гнев.

Она чем-то напомнила мне мою мать, по крайней мере, тем немногим, что я мог о ней вспомнить. Не то, чтобы они были похожи; сколько я ни пытался, я не мог явно представить свою мать. Но я помнил ее манеру держаться — тихую, скромную, словно боязливую — и наблюдая за этой женщиной теперь, словно видел маму снова такой, какой она была двадцать лет назад.

Мы ели молча, просто наслаждаясь теплом дома и горячей пищей. Постепенно комната заполнялась людьми; многие из них, казалось, пришли сюда сразу с полей, их клетчатые штаны и туники были облеплены грязью. Они сидели небольшими группами, наклоняясь над своими кружками, и иногда поворачивали головы в наши стороны, бормоча что-то на своем языке. За последние недели я настолько привык к компании Гилфорда, что мне странно было видеть англичанина, не знавшего ни слова по-французски. Я вдруг осознал, что мы были единственными в комнате не англичанами. Мои пальцы непроизвольно коснулись холодной рукояти меча под плащом; я сразу отдернул их. Сегодня вечером я не хотел бы обнажить меч.

Я снова вернулся к нашему столу.

— Было бы просто замечательно, если бы мы добрались до Уилтуна завтра к закату, — сказал Гилфорд.

— Сколько времени уйдет, чтобы передать послание? — спросил Уэйс.

— Не много. Надеюсь, уже на следующее утро мы сможем выехать обратно. За спиной раздался дикий рев, я резко повернулся и увидел, как компания англичан дружно стукнула кружками об стол. Один из них, грузный мужчина примерно моего возраста закашлялся, капли летели у него изо рта фонтаном, пока один из собутыльников не хлопнул его кулаком по спине. Покрасневший, с выпученными глазами, он казался донельзя удивленным; наконец, все засмеялись, а он вытер рукавом рот под темными усами. Через мгновение он заметил, что я смотрю на него, и я вернулся к своему пиву.

— Мне нужно отлить, — торжественно объявил Эдо, не обращаясь ни к кому конкретно.

Он встал, положил руку на стол, чтобы не упасть, и сделал нетвердый шаг к двери. Я не думал, что он выпил так много, но когда взял кувшин, чтобы долить себе новую порцию, обнаружил, что кувшин пустой, только на дне плещется пара глотков.

— Сколько же он выпил? — спросил я.

Радульф с интересом заглянул в кувшин.

— Так он выпил все?

— Надо взять еще, — сказал Филипп, оглядываясь в поисках трактирщика.

— Может, если мы подождем его возвращения, он сам заплатит, — хитро ухмыльнулся Годфруа.

Я взглянул на Уэйса, но он только пожал плечами.

— Посмотрю, в порядке ли он, — сказал я, вставая и набрасывая на плечи плащ. Он был еще влажным, несмотря на то, что висел у огня, но это было лучше, чем ничего.

Холодный воздух ударил в лицо, когда я распахнул дверь. Дождь все еще шел, хотя и слабее, чем днем. Я поднял капюшон, стиснул зубы и решился. Земля была скользкой от грязи и я внимательно выбирал место, куда поставить ногу. Вода капала с соломенной крыши, несколько больших луж блестели в свете, падающем от двери.

Я нашел Эдо около конюшни рядом с пивной. Вытянув одну руку перед собой, он опирался ею в стену; даже сквозь шум дождя я мог разобрать уверенной журчание струйки жидкости, падающей на мокрую землю.

— Эдо, — сказал я.

— Он повернул голову.

— Чего надо?

Я вздрогнул от порыва ветра, ледяными щупальцами забравшегося под плащ.

— Хочу поговорить с тобой.

Он издал звук, средний между вздохом и стоном, и я увидел, как он возится с завязками штанов. Наконец, он повернулся, его лицо было в тени; луны не было, единственным источником света была неширокая щель под дверью пивной.

— Не о чем говорить, — невнятно произнес он, пробираясь ко мне через грязный двор.

— Сколько же ты выпил? — спросил я.

— А тебе какое дело? — Я заметил, что он вышел без плаща. Эдо качнулся вперед, его мокрые и спутанные волосы прилипли к голове; он попытался обогнуть меня, но я стоял на его пути. — Дай пройти. — От него несло пивом.

— С тебя уже хватит, — сказал я.

— Я выпью, сколько захочу, — ответил он с усмешкой. — Ты мне не нянька.

— Мне часто приходилось ею быть до сих пор, — я внимательно смотрел на него. — Что случилось?

— Ты делаешь вид, что беспокоишься, но я знаю, тебе наплевать.

Я напрягся. Что бы там я ни сделал, это явно расстроило его больше, чем я предполагал.

— Это неправда, — возразил я.

— Я знаю, что тебе все равно. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Когда ты исчез в Лондоне среди ночи, я сразу понял, что с тобой что-то не так. И я всегда знаю, когда ты что-то не договариваешь.

— Так вот в чем дело? — Я старался скрыть гнев в голосе.

Конечно, он был прав: я не рассказал им всю правду о той ночи. Но как он мог догадаться?

Эдо покачал головой, его рот растянулся в кривой усмешке.

— Ты изменился. После Дунхольма ты все держишь в себе. Ты разговариваешь со священником, но ничего не говоришь нам. Ты ничего не говоришь мне. — Он ткнул пальцем себя в грудь, а потом посмотрел мне в глаза. — Я все эти годы был твоим другом. И после всего, что мы пережили, ты все равно мне не доверяешь.

— А ты думаешь, мне легко пришлось после Дунхольма? — Я снова начал злиться.

Он посмотрел на меня.

— А ты думаешь, нам с Уэйсом легче? Мы все были там, не ты один.

Я открыл было рот, но остановился. Замкнувшись в своем собственном горе, я не понимал, как сильно смерть лорда Роберта повлияла и на них тоже.

— Что ты хочешь узнать? — спросил я более спокойно.

Я слышала голоса из-за двери и чавканье чьих-то шагов по грязи, и не хотел привлекать лишнего внимания.

— Я хочу вернуться в Эофервик, — сказал он. — Я хочу порвать в лохмотья тех, кто убил лорда Роберта. А вместо этого таскаюсь по болотам за английским священником, мне надоело все это.

Мгновение я стоял неподвижно, вспоминая об Эдгаре, об обещании, которое я дал ему под стенами Эофервика. Обещании убить его. Моя рука сама потянулась к мечу, когда я подумал об этом. И поэтому я очень хорошо понимал, что чувствует Эдо. Но я знал и то, что пока мы не выполним свое обещание виконту, месть придется отложить.

— Это наш долг Мале, — сказал я.

— Нет, — он помотал пальцем у меня перед носом. — Это твой долг, Танкред. Мы с Уэйсом ему не присягали. Он обещал заплатить нам, но мы ничего ему не должны.

Я ждал, что он скажет что-то еще, но продолжения не последовало. Ночь стояла безмолвная; ветер стих, ливень прошел, теперь с неба сыпался мелкий мерный дождик.

— Хорошо, оставь меня, — сказал я. — Бери лошадь и езжай обратно в Эофервик или куда хочешь. Забирай с собой Уэйса. Если дело только в серебре, то там найдется достаточно желающих заплатить вам.

Он отступил на шаг назад.

— Никуда мы не уедем, — ответил он. — Может быть, ты думаешь, что сейчас не нуждаешься в нашей помощи, но мы тебе еще понадобимся. Просто попробуй нам доверять теперь.

Он протиснулся мимо меня обратно в пивную, и на этот раз я не пытался ни остановить его, ни следовать за ним. Вероятно, ему понадобится немного времени, чтобы прийти в себя. В то же время мне не хотелось сейчас видеть его лицо. Конечно, он разозлил меня, но было что-то еще: что-то в его словах задело меня, но я не мог сказать точно.

Я подождал, пока он не войдет внутрь, и повернулся в противоположную сторону, к конюшне. Моя лошадь разорвала мешок с зерном, который оставили висеть на внутренней стороне дверцы стойла, и сейчас он был наполовину пуст. Я огляделся в поисках мальчика-конюха, но его нигде не было. Проклиная свою беспечность, я снял мешок. Если лошадь объелась, у нее, скорее всего, начнутся колики, а, если она сдохнет, мне нужно будет срочно искать новую лошадь.

Я положил мешок на землю за пределами стойла и погладил живот лошади, прежде чем снова запереть дверцу и проверить, не перекормил ли конюх остальных коней, но с ними все было в порядке. Я собирался рассказать хозяину, и если мальчишка заработает побои вместо ужина, это будет меньшим наказанием, что он заслужил.

Я вернулся через двор в общий зал таверны, где стало еще теснее, чем до моего ухода. Должно быть, здесь собрались все мужики деревни, и от всех воняло пивом, потом и грязью.

Эдо сидел со всей честной компанией у огня. Жена трактирщика принесла им еще два больших кувшина, каждый полный до краев, чтобы присоединить к тем трем, которые уже стояли на столе пустые. Она осторожно поставила их, Радульф протянул ей серебряную монетку, но, когда женщина протянула руку, чтобы принять ее, он бросил монету на пол, где она затерялась среди камыша. Годфруа с Филиппом подняли хохот и даже начали колотить кулаками по столу. Покраснев, женщина встала на колени, чтобы найти деньги.

Альфред резко поднялся с места.

— Вы бессердечные… nithingas! — Закричал он рыцарям.

Они в замешательстве оглянулись. Я не знал, что означает это слово, но никогда не видел капеллана в такой ярости.

Я бросился вперед и опустился на колени рядом с женщиной. Она пыталась отмахнуться от меня, что-то говоря на своем языке, и продолжала шарить по полу, но я видел, как она пытается смигнуть слезу. Мне казалось, что моя мать плакала бы так же.

— Позволь мне помочь, — сказал я, но она, должно быть, не поняла меня, потому что заговорила громче, а потом начала рыдать.

Я заметил монету около ножки стола и поднял ее, чтобы отдать трактирщице. Она покачала головой, когда слезы побежали по щекам, и быстро встала на ноги.

– 'Hwaet gelimpth? — Раздался крик с другого конца комнаты.

Это был хозяин. Я встал и повернулся к своим людям.

— Вы совсем спятили?

Я схватил один из кувшинов и опрокинул его содержимое на пол, под ногами растеклась бурая лужа.

— Что ты делаешь? — Радульф начал подниматься с табурета.

— Мы за него заплатили! — Сказал Филипп.

— С вас хватит, — сказал я, делая то же самой со вторым кувшином. — Со всех вас.

— Танкред… — начал Радульф.

Я хлопнул пустым кувшином по столу так, что столешница закачалась на хлипких ножках, и злобно уставился на него, потом повернулся к Гилфорду.

— Прости, отец, — сказал я.

Щеки капеллана были ярко-алого цвета, его лицо пылало гневом.

— Не я один здесь нуждаюсь в извинениях, — сказал он, указывая на подошедшего трактирщика.

Тот был невысоким, но широким в груди и выглядел сильным для своего роста, с тяжелым лбом и маленькими глазками.

— Ge bysmriath minwif, — сказал он, сплюнув на пол. Он махнул рукой в сторону женщины, которая поспешила отойти в дальний конец комнаты, и бесстрашно уставился на меня, хоть я и возвышался над ним на целую голову. — Ge bysmriath my.

Я смотрел на него, не зная, что делать. Потом огляделся в поисках капеллана и увидел, как он пробирается сквозь толпу к лестнице у противоположной стены.

— Гилфорд! — Окликнул я его, но священник либо не слышал меня, либо предпочитал игнорировать, потому что даже не обернулся.

Торопливо потянувшись к кошельку на поясе, я высыпал на ладонь несколько серебряных монет. Я протянул их хозяину, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы заткнуть его.

Сначала он посмотрел на мою ладонь, потом на меня и то ли сказал, то ли выплюнул еще несколько слов. Но вид серебра действительно охладил его гнев, он быстро схватил монеты, словно решил, что я вот-вот могу передумать. Он хмыкнул, то ли благодаря, то ли предупреждая, и, бросив на меня последний взгляд, вернулся к жене.

Некоторые из англичан обернулись, но не многие, только те, кто сидел ближе к нам, и, когда я посмотрел на них, они один за другим вернулись к своей выпивке. Я молча возблагодарил Бога за это, потому что они выглядели крепкими ребятами, привыкшими к тяжелой работе на полях. Вызывать на драку пьяных работяг было совершенно ни к чему.

Я повернулся к моим воякам.

— Вы хотите, чтобы нас здесь угробили? Потому что все эти ребята уже готовы были навалиться на нас.

— Это была просто безобидная шутка, — сказал Уэйс, который казался мне самым трезвым из всех.

Я смотрел на него, не веря своим ушам.

— Вы решили, что обижать невинную крестьянку очень весело?

— Мы ничего ей не сделали, — вмешался Радульф.

Я с трудом удержался, чтобы не плюнуть ему в морду.

— Сегодня вы больше не будете пить, — сказал я. — Я пойду поищу капеллана.

Гилфорд поднялся наверх в свою комнату. Дверь была открыта, я обнаружил его стоящим на коленях на полу с закрытыми глазами и сложенными руками; он тихо молился на латыни. Я ждал, пока он не закончит; наконец он поднял глаза и увидел меня в дверном проеме. Он встал, когда я шагнул внутрь.

— Отец, — сказал я. — Я извиняюсь.

— Ты должен лучше следить за своими людьми.

Его голос был на удивление спокойным; гнев, казалось, прошел без следа.

— Они не мои люди, — возразил я.

Уэйс и Эдо были моими товарищами, это правда, но Эдо никогда раньше не ездил в моем отряде. Я подумал о Дунхольме и лица призраков встали перед моим взором: Жерар, Фулчер, Иво, Эрнст, Може. Они действительно были моими людьми, а не те балбесы, которых дал мне Мале.

— Лорд Гийом отдал их под твою руку, — сказал священник просто. — Следовательно, они твои.

— Они не признают меня, — ответил я.

— Значит, ты должен заставить их уважать себя. Иначе рано или поздно они причинят нам большой вред. Я знаю свой народ, Танкред. Они не потерпят такого обращения.

— А что насчет Этлинга и нортумбрийецв в Эофервике? — Возразил я. — Разве они не англичане тоже?

— Они восстали против законного короля, и потому являются врагами Господа нашего. — Он говорил медленно, словно сдерживая гнев. — Но здесь Уэссекс, совсем другое дело. Ты не можешь позволять своим людям вести себя подобным образом.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил я. — Я не могу следить за каждым их шагом.

Не знаю, что он думал обо мне тогда. Несомненно, он был возмущен тем, как я оспариваю его слова. Возможно, он даже сожалел о решении Мале поставить меня во главе отряда.

— Ты можешь научить их сдерживаться, — сказал Гилфорд.

— Они обученные воины, — возразил я, — а не мальчики в церковной школе.

— Значит, они должны помнить, кем они являются!

Я был так удивлен силой его голоса, что сделал шаг назад. В любом случае, почему я защищал их? То, что они сделали, было не правильно, я знал это, и сказал им. Но я видел, что их шутка родилась не из злого умысла или неуважения, как предполагал капеллан, а из разочарования. Я вспомнил, что чуть раньше сказал мне Эдо, и вдруг понял все.

Они действительно были обученными воинами, как и я. Их предназначением на этой земле было сражаться, и если они находились вдали от боевых действий, то становились слишком беспокойными. Сейчас они должны были бы идти маршем к Эофервику, но вместо этого оказались в английской глубинке, не имея понятия, что они тут делают и почему. Я хотя бы имел смутное представление о цели нашего путешествия, потому что Роберт Мале назвал одно имя.

— Кто такая Эдгита? — спросил я.

Я не собирался упоминать ее имя, но понял, что лучшей возможности мне не представится.

Священник замер на месте. Ветер за стеной шелестел соломой, деревянные балки над нашими головами тихо поскрипывали. Снизу из общей комнаты доносился мужской смех.

— Откуда ты знаешь это имя? — спросил Гилфорд.

— Кто она?

— Это не твое дело.

— Я знаю, что ты собираешься с ней встретиться в Уилтуне, — я почувствовал, как мое сердце подпрыгнуло.

Я не знал, правда ли это: не смотря на предположение Роберта, я не мог быть абсолютно уверен, но реакция капеллана подтвердила мою догадку.

Он смотрел на меня молча, изредка моргая.

— Ты отрицаешь это? — спросил я.

— Кто тебе назвал это имя?

Я подумал, что будет неразумно выдавать Роберта, и решил усилить натиск.

— Она была любовницей Мале? — Потребовал я. Я ступил на зыбкую почву, но моя кровь бурлила, и я желал удержать преимущество. — И она укрылась в монастыре, чтобы бежать от него?

— Как ты смеешь оскорблять моего господина? — Воскликнул Гилфорд. — Человека, которому ты поклялся служить?

Я был уверен, что он произнесет нечто подобное, и не собирался отступать.

— Она не его любовница? — Повторил я.

— Конечно, нет!

— Тогда кто же она?

— Раньше она была женой короля, — в голосе Гилфорда звучало нетерпение.

— Короля Гийома? — спросил я растерянно.

Насколько я знал, он всегда был женат только на одной женщине, Матильде.

— Узурпатора, — сказал священник, его щеки залила краска. — Гарольда Годвинсона.

Такое мне и в голову не приходило.

— Что может связывать Мале с женой узурпатора?

— А тебе какое дело? — Голос Гилфорда сорвался на визг. — Это личное дело виконта, я причастен к нему, как его капеллан. Тебя это не касается. Ты простой рыцарь, продажный меч. Ты не что иное, как слуга!

Я собирался открыть рот, чтобы ответить — это мое дело тоже, потому что я командир нашего отряда — но его последние слова подняли во мне такую волну возмущения, что я полностью сосредоточился на том, чтобы совладать с собой.

— Оставь меня, — лицо Гилфорда по-прежнему было красным. — Иди к своим людям. Мы выезжаем завтра на рассвете. Я не хочу никого из вас видеть до тех пор.

Я колебался, подыскивая слова, которые смогу должным образом передать мое отвращение к нему. Продажный меч! Слуга!

— Уходи, — повторил он.

Бросив на него последний взгляд, я повернулся и хлопнул дверью.

Следующий день прошел в относительном спокойствии. Я не разговаривал с капелланом, он не разговаривал со мной, мы оба сосредоточенно глядели на дорогу поверх лошадиных ушей. Несколько раз я встречал его взгляд, но он выражал только презрение. Но если он ожидал, что я предложу ему извинения, то должен был остаться сильно разочарованным, потому что я не сказал ничего, что не считал несправедливым.

И все-таки я не приблизился к пониманию, какие дела могли быть у Мале с этой монахиней Эдгитой, и почему они оказались настолько важны, что он послал к ней людей через половину королевства. Тот факт, что она оказалась вдовой узурпатора, казался мне весьма значительным, но я не мог понять, как она может влиять на нынешние события в Англии. По крайней мере, это было все, что мне удалось вытянуть из священника, чья решимость держать нас в неведении стала опасным испытанием для моего терпения. Но я собирался получить все ответы, как только мы достигнем Уилтуна.

Я ничего не стал рассказывать остальным, потому что все еще был зол на них. Я злился на Эдо, который прочел мне проповедь о доверии. Злился на Радульфа, устроившего переполох в пивной. И на Уэйса, от которого до сих пор ожидал больше здравого смысла. Я не считал, что они заслуживают знать то, что мне удалось раскопать. В любом случае, скоро все это закончится, мы поедем назад в Лондон, а оттуда в Эофервик. Если они так хотят сражаться, они обязательно получат такую возможность, пока Мале еще держится, напомнил я себе.

Холмы перед нами поднимались и опускались, как складки на земной мантии, каждая долина казалась зелено-коричневым гобеленом, переплетенным серебряными нитями речушек и ручьев. Один или два раза мы видели вдалеке среди деревьев пятнистых оленей, они стояли неподвижно, как статуи, повернув в нашу сторону головы; мы бы так и не заметили их, если бы они не решили перейти дорогу прямо перед нами: три, четыре, пять прекрасных животных, следующих друг за другом.

А древняя дорога все тянулась на запад, казалось, что она не имеет конца. Какими же великими строителями были римляне, думал я, если их творения выдержали напор стольких веков. И все же, как сказал капеллан, даже они не устояли перед гневом Божьим, даже они оставили этот остров в конце концов.

Был уже вечер, когда мы наконец свернули с дороги в местечке, которое Гилфорд назвал Серобиргом. Независимо от причин встречи с этой монахиней, он явно торопился, потому что то и дело бросал выразительные взгляды на плывущее к западу солнце, а потом на нас, словно призывая нас прибавить ходу, хотя мы и так проделали немалый путь в тот день. Было очевидно, что он тяготился нашим обществом, но было вероятно и то, что он, так же как и мы, с нетерпением ждал, когда закончится путешествие. Мале отправил нас из Эофервика одиннадцать дней назад, и кроме двух ночей, проведенных в Лондоне, мы все время были в дороге. Конечно, этот путь был пустяком по сравнению с теми маршами, которые мы проделывали во время военных кампаний, но армия идет медленно, редко делая больше пятнадцати миль от рассвета до заката, в то время как мы в некоторые дни преодолевали более тридцати. Такой темп трудно было выдерживать долго, особенно человеку вроде нашего Гилфорда, чья задница, как я предполагал, не привычна к длительному пребыванию в седле.

Когда римская дорога свернула на юг, мы в лучах заходящего солнца направились на запад. Дорога, по которой мы теперь ехали, была настолько разбита телегами и копытами лошадей, что часть пути нам пришлось проделать через лес; к тому времени, когда мы снова выбрались на дорогу, солнце полностью скрылось за холмами. Среди волокнистых фиолетовых облаков ярко светилась вечерняя звезда, и под ней из мрака в глубине долины поднимались в небо три каменные башни большой церкви. Здания вокруг нее образовали квадрат. Над одной из крыш курился дымок, конечно, это была кухня; длинный двухэтажный дом был, вероятно, дормиторием[15].

Уилтун. Итак, мы прибыли.

Здесь не было ни ветерка, ни звука. Я смотрел вниз на башни церкви, темным силуэтом вырисовывающиеся на фоне пылающих небес; их подножие было погружено в туман, поднимающийся с земли, и постепенно умиротворяющий покой проникал в мою душу. Давно знакомое чувство возвращалось из глубин памяти, из самых далеких ее закоулков. Ощущение Божьего присутствия в каждой капле росы, в каждой искре света.

Только теперь я понял, сколько лет прошло с тех пор, когда я в последний раз переступал порог монастыря. Сегодня я должен был войти туда снова, но уже не мальчиком, а человеком, сознательно отвергнувшим идеалы бедности, целомудрия и послушания, которые когда-то были предложены мне.

Дрожь пробежала по спине. Но тем не менее, даже покинув стезю духовного служения, я служил Богу сердцем и разумом. Почему же до сих пор я чувствовал себя виноватым?

— Танкред, — резко позвал Гилфорд.

Он спускался по тропе вниз, и я понял, что стою, глядя перед собой, а другие рыцари ждут меня.

— Едем, — сказал я им, следуя за капелланом по склону.

Мой крест казался непривычно тяжелым, серебро холодило кожу под рубахой.

Я глубоко вдохнул, позволяя прохладному воздуху с запахом сырой земли заполнить мои легкие, пытаясь очистить голову от сомнений. Мы здесь со священником, напомнил я себе, мы должны убедиться, что он доставит сообщение Мале, в чем бы оно ни заключалось. Пока мы не вернемся в Лондон, я не могу позволить себе думать о чем-либо другом.

Я стиснул зубы, сосредоточившись на скользкой тропинке передо мной. Где-то справа ухала сова. Вдали за монастырем горели костры, я видел их дым на фоне темнеющего неба.

Монастырь был окружен широким рвом и низким плетеным забором, спускавшимся прямо к реке. Вход был защищен воротами между мощных столбов из шлифованного камня, нечто подобное я ожидал увидеть скорее в поместье лорда, чем в доме Божьем. Из-под арки сочился слабый свет, несколько фигур в темных одеждах закрывали высокие дубовые двери.

— Onbidath![16] — Закричал им Гилфорд; он выскочил вперед и размахивал руками над головой. — Onbidath!

Фигуры замерли, женский голос что-то ответил по-английски. Я на всякий случай взглянул на Эдо, но он только пожал плечами.

– 'Icbringeaerendgewritsumrenunfaemnan, — сказал капеллан, останавливая коня перед ними.

— Он говорит, что привез сообщение одной из монахинь, — пробормотал Эдо.

Я выехал вперед, жестом попросив его следовать за мной. В воротах стояли три монахини в коричневых рясах. Та, с которой говорил Гилфорд, держала фонарь, и мерцающий огонек освещал ее морщинистое лицо. Она покачала головой, указывая вверх на восток, где небо из темно-синего переходило в черный цвет.

— Tomorgen[17], — сказала монахиня.

Потом она увидела за его спиной вооруженных всадников и отступила к наполовину закрытым воротам.

Она была низенькой и пухлой, с бдительным и острым, как у сокола, взглядом.

— Ic wille hire cwethan nu, — в голосе капеллана звучала просьба.

— Похоже, он хочет, чтобы нас впустили сейчас, — сказал Эдо. — Она говорит нам вернуться утром.

Монахиня выглядела испуганной, Гилфорд оглянулся и увидел нас, он быстро поднял руки в успокаивающем жесте.

— Iceompreost; ichatteGilfwold, — он достал из-под плаща деревянный крест. — Mesende Willelm Malet, scirgerefa on Eoferwic.

Последовало молчание, потом монахиня повторила:

– 'Willelm Malet?

Она повернулась к другой женщине, выше и моложе ее. Обе переговорили на своем языке, прежде, чем младшая исчезла где-то во дворе.

— Onbidath her, — сказала толстушка.

Она не отступала с дороги, но и не пыталась закрыть ворота, в чем я увидел хороший знак.

Гилфорд кивнул и выдохнул воздух, устало откинувшись в седле.

— Что теперь? — спросил я его.

— Сейчас, — сказал он, — мы подождем и посмотрим, впустят ли нас.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем молодая монахиня вернулась. Моя лошадь начала беспокоиться, перебирая ногами и встряхивая головой; я спешился и зажал уздечку под ее мордой, поглаживая потный бок.

Наконец, монахиня появилась. После обмена несколькими словами со старшей, ворота под скрип петель были полностью распахнуты, и мы медленно вошли внутрь.

— Ne, — сказала старшая, указывая на ножны у меня на поясе. Ее лицо было почти величественным. — Ge sceolon laefan eower sweord her.

— Вы должны оставить мечи здесь, — предупредил капеллан.

В любой другой ситуации я бы протестовал, потому что никуда не ходил без оружия, но я не мог нарушать покой этого места. По крайней мере, у нас оставались наши ножи, вполне пригодные не только для еды, но и для схватки.

Я кивнул рыцарям, расстегнул ремень и протянул ей, все они один за другим сделали то же самое. Я внимательно следил, как она несет оружие к сторожке. Вернувшись, она позвала войти нас всех, и женщины начали закрывать ворота, потом, взявшись за концы длинного деревянного бруса, они положили его на место. Хорошо это было или плохо, но мы были в монастыре.

Старшая монахиня уже шла вперед, махнув нам рукой следовать за ней по усыпанному гравием двору к зданиям монастыря. Там мы оставили наших лошадей вместе со щитами и пошли по широкой дорожке к церкви и длинному каменному дому, который я принял за жилой корпус. Забор и внешний ров охватывали большое пространство, значительную часть которого занимал большой луг, куда сейчас согнали овец и коров. Слабый ветерок принес запах навоза. На берегу реки за южной стеной дома я увидел темный силуэт мельницы с крутящимся колесом.

— Как ты думаешь, она примет нас? — Тихо спросил Эдо.

— Вот где полно баб, — сказал Радульф, глядя на монахинь, идущих в противоположном от нас направлении. — Молодых, если повезет.

Я остановился и повернулся к нему.

— А ты будешь помалкивать, — пообещал я, указывая пальцем в перчатке на его здоровый шнобель. — Ты меня понял? — Он смотрел на меня с удивлением. Но я уже по горло был сыт его шуточками. — Это дом Господа нашего, — сказал я им всем. — Пока мы здесь, мы не выказываем ничего, кроме уважения.

Отстранившись, я заметил, что капеллан наблюдает за мной. Он не сказал ни слова, но прежде чем отвернуться, мне показалось, я заметил в его глазах проблеск одобрения, хотя мог и ошибиться.

Слова Радульфа заставили меня задуматься, допускается ли в Уилтуне принимать мужчин, или наше дело признали действительно важным? В некоторых монастырях порядки были намного строже; туда вообще не допускались люди из мира, кроме паломников, больных и священников, приходящих принять исповедь и служить мессу. Нам явно было оказано большое доверие, особенно учитывая, что мы были воинами и не принадлежали к их народу.

Последние лучи солнца освещали черепичную крышу собора. Вблизи он оказался еще более впечатляющим. Каждая из трех башен была высотой в двадвухэтажных дома, даже неф поднимался на рост шести человек. Стекла в окнах были окрашены в красные, зеленые, синие и даже желтые цвета, причудливо складываясь в изображения святых и ангелов; я нигде не видел ничего подобного.

Гилфорд не заинтересовался ни одним из этих чудес, так что я спросил себя, уж не бывал ли он здесь раньше? Но если это так, значит ли это, что он тоже знаком с Эдгитой?

Мы пересекли двор, направляясь к большому каменному дому. Монахиня постучала в дверь, а затем открыла ее, хотя я не слышал никакого ответа. Гилфорд пошел за ней, а я следом, резко наклонившись вперед, чтобы избежать удара о низкую притолоку. Зал был освещен всего двумя свечами, расположенными по обе стороны от наклонного письменного стола. У дальней стены был устроен очаг, но огонь в нем еще не разводили, и воздух в комнате был насыщен сыростью. Дверь рядом с очагом вела в соседнюю комнату, откуда сразу же появилась девочка. Ее волосы были заплетены в косу, но не покрыты платком. Она выглядела не старше одиннадцати или двенадцати лет. Девочка замерла, увидев нас, и я подумал, что в ее глазах мы выглядим поистине устрашающе: семеро незнакомых мужчин, причем шестеро в кольчугах и кольчужных шоссах, со шрамами на лицах. Если она выросла в монастыре, она не могла видеть столько рыцарей сразу.

Монахиня что-то сказала ей, девочка кивнула, и не отводя от нас взгляда, отступила в дверной проем.

— Выйдите, — сказал мне Гилфорд коротко, — я хочу спокойно побеседовать с настоятельницей.

— С настоятельницей? — Я был удивлен.

Я был уверен, что мы приехали, чтобы увидеть Эдгиту.

— А с кем же еще? — Он начал проявлять некоторое нетерпение. — Я не могу передать свое сообщение без ее разрешения. Теперь идите.

Я не двигался.

— Мы будем ждать здесь.

— Это не ваше дело.

Но тут дверь снова открылась, и он повернулся к женщине в коричневой рясе с простыми крестами, вышитыми на рукавах белой нитью. Как и монахиня, встретившая нас у ворот, она была немолода, но в ее глазах светилась мудрость, и она держалась с большим достоинством, словно каждый ее шаг был подчинен некой божественной цели.

Она взмахом руки отослала нашу провожатую, та торжественно кивнула и ушла, оставив нас в молчании при свечах.

Первая заговорила настоятельница:

— Faeder Gilfwold[18], — сказала она.

— Abodesse Cynehild[19].

Капеллан встал на одно колено, взял ее руку и поцеловал украшавшее ее серебряное кольцо.

— Кажется, в этот раз вы явились с настоящей свитой, — неожиданно произнесла она по-французски, глядя на нас. — Как меняются времена.

Если она собиралась пошутить, ее лицо этого не показывало, оставаясь бесстрастным, как и раньше.

Гилфорд покраснел.

— Этот эскорт дал мне мой господин, — пояснил он, так же отвечая на французском языке.

— Гийом Мале, — сказала она, и мне показалось, что я услышал нотку презрения в ее голосе.

Капеллан, казалось, ничего не заметил.

— Indeed, миледи.

Настоятельница несколько мгновений задумчиво смотрела на него, а затем перевела взгляд на нас, словно начальник караула перед сменой.

— Вы выглядите удивленным, — сказала она мне. — Почему?

Я не ожидал, что это будет так очевидно.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, — ответил я.

Это был не комплимент, я сказал чистую правду. На самом деле она говорила удивительно хорошо, словно родилась по ту сторону Узкого моря. Или, по крайней мере, много лет прожила среди французов.

— И что вас удивляет? — спросила она.

— Только то, что я не привык к французской речи в устах англичан, — я тщательно подбирал слова.

— Тем не менее, Гилфорд говорит так же хорошо, как и я.

— Его господин норманн, — сказал я, пожимая плечами.

Это казалось мне совершенно естественным, разве она не видела разницы?

— В таком случае, — сказала она с победоносной улыбкой, — не должна ли вся Англия заговорить по-французски, потому что все мы подданные одного господина — короля Гийома?

Я почувствовал, как мои щеки наливаются горячей краской. Казалось, что передо мной поставили испытание, с которым я по непонятным причинам не смог справиться.

— Да, миледи, — ответил я, не зная, что еще добавить.

Она нахмурилась, продолжая смотреть на меня.

— Миледи, — заговорил Гилфорд, и на этот раз я был благодарен ему за вмешательство. — Я здесь…

— … чтобы говорить с леди Эдгитой, — закончила она, наконец отвернувшись от меня. — Да, я так и подумала.

— Чтобы передать ей сообщение от моего господина, — невозмутимо возразил священник.

Настоятельница кивнула.

— Мне трудно было бы отказать вам. Но, к сожалению, сейчас ее здесь нет. Она уехала в Винчестер.

— В Винчестер? — Гилфорд помолчал, прикрыв глаза и словно собираясь с мыслями. — Как давно она уехала?

— Около недели назад.

— Скоро ли она вернется?

— Я ожидаю ее завтра или послезавтра, — сказала она. — Вы можете, как всегда, остаться здесь до ее возвращения.

Ее слова словно толкнули меня. Я был прав, капеллан уже бывал в Уилтуне раньше.

— Это самая лучшая новость, — сказал Гилфорд.

Настоятельница понимающе улыбнулась и снова стала серьезной.

— Не больше, чем мы ожидали. Конечно, вы можете остаться в доме для гостей на любой срок, — она снова посмотрела на нас.

— Я понимаю, — ответил капеллан.

Я открыл было рот, как вдруг где-то над головой ударил колокол: глубокий, долгий гул, слышный, наверное, по всей округе. Дверь отворилась снова, и та же монахиня, что встречала нас у ворот, появилась снова. Она тихо подошла к аббатиссе и что-то прошептала ей на ухо.

Та так же тихо пробормотала в ответ, затем выпрямилась.

— Боюсь, я должна вас покинуть ради вечерней службы, — сказала она. — Поручаю вас сестре Бургинде, — она указала на монахиню, — она отведет вас в вашу комнату. Я прослежу, чтобы еду и питье вам доставили сразу же, как только служба закончится.

— Спасибо, — поклонился Гилфорд.

— Миледи, — сказал я, вежливо кивая настоятельнице.

Она оглянулась и продолжала внимательно смотреть на меня, пока все остальные выходили из покоев; потом я тоже повернулся и последовал за ними в синий сумрак за дверью.

Ночь опустилась на монастырь. За холмами на западе угасало тусклое свечение, а на востоке уже загорелись звезды.

Около двадцати монахинь парами шли от дормитория к церкви. Некоторые из них несли маленькие фонари, и я мог разглядеть их лица в мягком мерцающем свете. Среди них были женщины всех возрастов: некоторые морщинистые и такие древние, что спотыкались и шаркали ногами на каждом шагу; имя помогали идти совсем юные, чуть старше той девочки, которая встретила нас в доме настоятельницы. Мы подождали, пока все они не пройдут, и тогда та монахиня, которую аббатисса назвала Бургиндой повела нас к дому в дальнем конце сада.

Я заметил, что парни переговариваются и ухмыляются за моей спиной.

— Что такое? — спросил я, хотя догадывался о причине.

Их позабавило, как ловко настоятельница привела меня в замешательство.

Уэйс справа от меня только улыбнулся и покачал головой, хотя мне показалось, что я слышу отчетливое хихиканье Радульфа. В другой раз, возможно, я и сам счел бы это забавным, но сейчас я не мог забыть, где мы находимся. Каждая из монахинь шла с низко опущенной головой, и ни одна не проронила ни слова.

Я бросил им предостерегающий взгляд. После того, что случилось вчерашним вечером, я не хотел давать еще один козырь в руки священника. Но он с Бургиндой шли впереди, а колокол у нас над головами звонил так громко, так что я не боялся, что они нас услышат.

За садом находился еще один длинный дом, окруженный плетеным забором, предполагалось, что таким образом гостиница отделяется от монастыря. Бургинда опустила фонарь на порог, порылась в кожаном мешочке у пояса и достала ключ. Он ярко блеснул в свете ее фонаря, когда она вставила его в замок и аккуратно повернула. Дверь распахнулась без единого скрипа. В зале было темно. Монахиня взяла фонарь и вошла внутрь, мы последовали за ней. Оранжевый свет играл на стенах, озаряя длинный прямоугольный стол, очаг с медным котелком, лестницу в глубине зала.

Когда все вошли внутрь, Гилфорд отозвал меня на шаг в сторону.

— Когда приедет Эдгита, я буду говорить с ней один, — сказал он, понизив голос. — Я не хочу, чтобы ты следил за мной.

— Я дал клятву твоему господину защищать тебя, — ответил я. — Я всего лишь следую его указаниям.

Это было не совсем правдой, и я знал это.

— Я не нуждаюсь в твоей защите, — рявкнул он. — Это Божье место. Кто может причинить мне вред здесь?

Он повернулся ко мне спиной и направился к лестнице. Конечно, он был прав, но я не хотел этого признавать.

— И что мы теперь будем делать? — Сказал я ему вслед. — Сидеть здесь и ждать, пока она не вернется?

— Нам ничего другого не остается.

— Мы могли бы поехать в Винчестер и найти ее там, — предложил Уэйс.

— А что, если она уедет оттуда до нашего прибытия? — спросил капеллан.

Уэйс пожал плечами.

— Значит, мы встретимся с ней на дороге.

Винчестер находился недалеко, до него всего несколько часов езды. В темноте немного дольше, но даже в этом случае, мы доберемся туда к рассвету, если поедем прямо сейчас. Хотя, конечно, лошади уже устали.

— Это не вам решать, — сказал священник.

— Уэйс прав, — возразил я.

— Нет, — кажется, Гилфорд решил, что сможет взглядом пригвоздить меня к полу. — Я не собираюсь с вами спорить. Я говорю, что мы остаемся. Если нам придется прождать леди Эдгиту день или неделю, это не имеет значения.

— Армия короля скоро покинет Лондон, — заметил Эдо. — Если мы задержимся здесь надолго, мы не сможем присоединиться к ней.

— Мне нет дела до армии короля! — Лицо священника побагровело, как вчера вечером. — Мы здесь выполняем задание лорда Гийома. Ничто другое не имеет значения!

В комнате воцарилась тишина. Я заметил, что монахиня все еще с нами, стоит и смотрит, как мы спорим друг с другом. Сколько из сказанного она смогла понять?

Но прежде чем я успел указать Гилфорду на нее, Уэйс спросил:

— А кто такая эта леди Эдгита?

Капеллан закрыл глаза и поднял руки к лицу, его пальцы, словно когти, вонзились в лоб, он что-то забормотал на своем родном языке: вероятно, ругался.

— Раньше она была женой Гарольда Годвинсона, — я решил не ждать, пока он успокоится. — Узурпатора Гарольда.

Уэйс с удивлением уставился на меня, хотя я не был уверен, поражен ли он тем, что я сказал, или тем, что я оказался в курсе дел.

— Это правда? — спросил он капеллана.

— Не имеет значения, кто она, — ответил Гилфорд.

Он смотрел на меня, не скрывая угрозы.

— Правда, — сказал я.

— Уэйс нахмурился, и я понял, что ему на ум пришел тот же вопрос, что и мне.

— Но зачем?

— Это не ваше дело!

Священник закрыл глаза и глубоко вздохнул, кок будто пытаясь успокоиться, потом пробормотал короткую молитву на латыни. Он говорил слишком быстро, но я уловил слова гнев «ira» и прощение «venia».

— Я больше не хочу это обсуждать, — заявил он. — Вы невыносимы, все вы. Я обещаю, что виконт услышит об этом. Он услышит обо всем.

Он покачал головой и поднялся вверх по лестнице.

— Ты знал? — спросил Уэйс, когда капеллан скрылся из виду. — Он сказал тебе?

— Я узнал вчера, — ответил я. — И только после того, как нажал на него.

Это было не совсем верно, подумал я, потому что имя Эдгиты я впервые услышал в Лондоне. Но только вчера я узнал, кто она такая, и вот это было действительно важно.

— Ты знал и не сказал нам, — упрекнул Эдо.

Я почувствовал вспышку раздражения.

— После того бардака, что вы устроили в таверне? — спросил я, убедившись, что Радульф с компанией слышат меня хорошо. — Думаешь, я мог доверять кому-либо из вас?

Эдо заткнулся, остальные насупились.

Уэйс заговорил первым.

— Мы были неправы, — признал он, оглядываясь на Эдо и остальных, как будто ожидая от них поддержки. — Неправильно себя вели. Мы забылись.

— Это было безумие, — мрачно согласился Филипп, Годфруа рядом с ним согласно кивнул.

Но выражение лица Радульфа не изменилось, хотя он перестал ухмыляться.

— Это было больше, чем глупость, — сказал я. — Вы вели себя безрассудно. Но теперь мы здесь, и это главное.

Над головой заскрипели доски, приглушенные шаги звучали в комнате наверху. Наверное, капеллан все никак не может успокоиться, подумал я. Я снова посмотрел на монахиню, наши глаза встретились, и она, быстро повернувшись, опрокинула табурет. Тот с грохотом упал на пол.

— Почему она все еще здесь? — спросил Уэйс, когда монахиня наклонилась, чтобы поднять ее.

— Можешь не беспокоиться, — ответил Радульф. — Она не поняла ни слова из того, что мы сказали.

— Мы этого не знаем, — возразил Уэйс, подходя к женщине. — Настоятельница говорит по-французски очень хорошо. В монастырях они учатся разным языкам.

Монахиня стояла, вызывающе глядя на него, хотя и была головы на полторы короче. Понимала она нас или нет, но сейчас она явно знала, что мы говорим о ней.

— Может быть, нам стоит поговорить в другом месте, — предложил Филипп.

— Пожалуй, — согласился я. — Хотя мы не сказали ничего, что ей и так известно.

Она уже знала, что мы доставили сообщение для леди Эдгиты. И если она жила здесь, то, скорее всего, должна была знать о родстве этой дамы с узурпатором.

— И все же почему она здесь? — спросил Эдо.

— Таков обычай, — сказал я. — В монастыре один из братьев или сестер назначается оставаться с гостями и наблюдать за ними. Она здесь, чтобы заботиться о нас, и ради нашей безопасности.

Уэйс приподнял бровь над здоровым глазом.

— Она? — переспросил он, и ухмылка расползлась по его лицу.

Он повернулся к монахине, которая оставалась стоять на месте и смотрела на нас так бдительно, что даже перестала мигать.

— Во всяком случае, так было принято там, где я вырос, — сказал я, пожимая плечами.

— Что ты имеешь ввиду? — Удивился Радульф. — Откуда ты так много знаешь?

— Оттуда. До того, как стать рыцарем, я воспитывался в монастыре.

Он издал странный звук, что-то среднее между фырканьем и икотой.

— Ты был монахом?

— Только послушников, — резко ответил я, глядя на него. — Меня отдали церкви в семь лет. Я сбежал, когда мне было тринадцать, почти четырнадцать. Я не принимал монашества.

Уэйс отступил от монахини, хотя по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Оставь ее в покое, Уэйс, — сказал Эдо, улыбаясь и зевая одновременно. — Что она может сделать? Это просто старая женщина.

Теперь, когда Уйэс не нависал над ней, Бургинда решила заняться огнем. Рядом с очагом стояла почерневшая от сажи корзина, заполненная палками и поленьями, которые она начала устанавливать шалашиком.

Я представил себе обжаренное на огне мясо, и мой живот одобрительно заурчал. Вечерня в скором времени должна была подойти к концу; я надеялся, что монахини не будут затягивать с доставкой еды. Покидая утром таверну, мы купили у трактирщика свежих хлеб и колбасу, но они до сих пор оставались в наших седельных сумках, которые мы вместе с лошадьми оставили на конюшне.

— Спроси ее, когда нам доставят наши вещи, — попросил я Эдо.

Он на мгновение замер, вероятно, вспоминая нужные слова, потом присел рядом с круглой монахиней, которая зажгла от фонаря маленькую ветку и пыталась теперь развести костер. Когда он говорил, она не смотрела на него, полностью занятая очагом, но пробормотала что-то в ответ.

Эдо поднялся.

— Она говорит, их принесут сразу после вечерней службы.

Так что, моему желудку пришлось подождать, но, как выяснилось, совсем недолго, потому что вскоре прибыла настоятельница. Она явилась с четырьмя монахинями, которые, как и обещала Бургинда, принесли наши мешки, а так же хлеб и кувшины воды — это было все, что они могли предложить в этот час. Ну, что ж, праздника в честь нашего прибытия устраивать не стали, но тем не менее, нас приветствовали. Гилфорд присоединился к нам за ужином, но не произнес ни слова, кроме короткой молитвы перед едой. К нему присоединились настоятельница и сестры, которые тихо сидели с нами за длинным столом. Они, вероятно, приняли пищу перед вечерней, и не должны были прикасаться к еде до следующего утра. Я всеми силами старался уклониться от взгляда настоятельницы, но она продолжала спокойно смотреть на меня, и я заметил проблеск тепла в ее глазах.

Наконец они ушли, а Гилфорд поднялся к себе наверх. С нами осталась одна Бургинда, весь вечер старавшаяся держаться незаметно. Она простояла на коленях у очага с закрытыми в молитве глазами, пока мы уничтожали наши собственные припасы, выложив их на середину дубового стола. Я не знал, распространяется ли на гостей запрет на азартные игры, безусловно, принятый среди сестер, но пожилая монахиня не сделала ничего, чтобы остановить нас, так что мы сыграли несколько партий в кости. Потом Эдо достал флейту и насвистел несколько коротких отрывков, пытаясь вспомнить давно забытую мелодию, он спотыкался на одних и тех же нотах, пока мы не уговорили его сыграть что-нибудь старенькое, чтобы можно было хотя бы спеть всем вместе.

В конце концов пламя в очаге стало сокращаться, и я почувствовал ночной холод, сочащийся от стен. Вскоре все начали зевать; первый Годфруа, за ним Радульф отправились наверх, где для всех нас были приготовлены отдельные кельи. Очевидно, монахини часто принимали паломников, и к тому же в большом количестве.

Наконец ушел Филипп, оставив нас с Эдо и Уэйсом втроем. На табурете у огня сидела Бургинда, но теперь ее подбородок покоился на мерно вздымающейся и опускающейся груди, я слышал ее тихий деликатный храп.

— Жена узурпатора, — пробормотал Уэйс. — Зачем Мале отправил ей послание?

— Я тоже пытался это понять, — я старался говорить тихо, чтобы не потревожить спящую монахиню. — Сначала я подумал, что они были любовниками, но Гилфорд чуть не прикончил меня за такие догадки.

Эдо посмотрел на меня с насмешливым восхищением.

— Ты вот прямо так и спросил его, не были ли они любовниками?

— Согласен, не самый мудрый поступок.

— Признаюсь, я бы подумал так же, — сказал Уэйс.

— Одно дело знать, а другое сказать вслух, — заметил Эдо. — Да еще собственному капеллану виконта.

— Но зачем он вообще сделал эту глупость? — Оборвал его Уэйс. — Отправить к черту на кулички шестерых рыцарей, когда Эофервик лежит в осаде, да еще рисковать шкурой своего капеллана?

Я пожал плечами.

— Может быть, сообщение было настолько важно, что он должен был отправить его прямо сейчас?

— У меня только одно предположение, — сказал Уэйс, взглянув на монахиню, а затем на лестницу, словно кто-то мог появиться оттуда внезапно. — Хотя я затрудняюсь его высказать, если есть хоть малейший шанс, что нас услышат.

Я посмотрел через стол в серые глаза Уэйса. Мне пришла в голову та же мысль, но я сразу же отогнал ее, потому что очень не хотел в это верить. Может быть, Мале вовлечен в заговор с участием жены Гарольда?

— Мы ничего не знаем, — сказал я Уэйсу. — У нас нет ни единого доказательства. Только подозрения.

— Знаю, — ответил он. — Потому и помалкиваю.

— О чем? — спросил Эдо.

Я взглянул на Уэйса, размышляя, кто из нас должен произнести эти слова. Он обреченно вздохнул и понизил голос до шепота:

— Мале может оказаться предателем.

Эдо вздрогнул.

— Предателем? — Повторил он слишком громко на мой взгляд.

Я толкнул его локтем и потянул за рукав.

— Есть одно обстоятельство, которое может иметь значение, — сказал я и вдруг запнулся, не зная, стоит ли продолжать.

Но они смотрели на меня выжидающе; если я не расскажу, они будут знать, что я что-то скрываю, а я превыше всего нуждался в их доверии.

— Что это? — спросил Уэйс.

Я попытался припомнить все, что рассказывал мне Гилфорд на корабле.

— Кажется, задолго до вторжения Мале был большим другом Гарольда Годвинсона, — сказал я. — Он получил землю в Англии от старого короля, Эдуарда, и большую часть времени проводил в этой стране. До тех пор, пока король не умер, и Гарольд не украл корону. Тогда он вернулся в Нормандию, чтобы присоединиться к герцогу Гийому.

— Он знал узурпатора? — спросил Уэйс.

— И он действительно наполовину англичанин, а? — Пробормотал Эдо.

— А теперь он отправляет послание вдове Гарольда, — подвел итог Уэйс. — Что все это значит?

— Это может не значить ничего, — сказал я. — Их дружба была прервана, когда Гарольд решил захватить королевство. Какой бы ни была любовь Мале к англичанам, он похоронил ее под Гастингсом.

— Хотя до сих под его дом заполнен английскими слугами, — заметил Эдо. — Есть Гилфорд и Вигод, наверняка найдутся и другие.

Это было верно, и тоже было частью головоломки. Но еще больше меня беспокоил один вопрос: разве мог Гилфорд рассказать мне историю разорванной дружбы, если бы знал, что его господин замыслил предательство? Это не имело смысла.

— Если бы мы знали, что содержит сообщение, то не сомневались бы, — сказал я. — Но священник молчит, как рыба.

— Он должен хранить послание в своей комнате, — предположил Эдо.

— Или в голове, — возразил Уэйс. — Тогда у нас нет никакого способа узнать.

Внезапно я вспомнил о свитке, который Гилфорд выронил у дороги, как резко изменились его манеры, когда я поднял его.

— Нет, — сказал я. — Письмо существует.

— Ты уверен? — спросил Уэйс.

Чем больше я думал, тем сильнее убеждался в своей догадке. Чем еще мог быть тот пергамент?

— Я видел, как он выронил его по дороге сюда.

— Если бы мы могли взглянуть на него, прежде чем оно попадет к этой Эдгите, — сказал Эдо.

— Уверен, он не оставит письмо без присмотра, — ответил Уйэс.

— Но ты узнал бы его, если бы увидел? — спросил Эдо.

— Возможно. — Я представил грубые края свитка и кожаный шнурок, завязанный крепким узелком. В нем не было ничего особенного, никаких отличительных признаков. — А тебе зачем?

— Думаю, он уже спит, как сурок, — сказал Эдо, понизив голос. — Мы должны пробраться в его комнату и найти письмо.

— Ты предлагаешь нам украсть его?

Как бы ни был я зол на Гилфорда, эта мысль наполнила меня отвращением. В конце концов, Мале отдал его под мою защиту. Я дал ему клятву перед лицом Бога, и не мог нарушить ее.

Эдо пожал плечами.

— Что, если мы ошибаемся насчет священника, Мале и всех остальных? — Действительно, если мы поступим так, как он предложил, а наши подозрения окажутся ложными, я стану клятвопреступником. — Нет, должен быть другой способ.

— Знает ли еще кто-нибудь об Эдгите, как думаете? — спросил Уэйс. — Я имею ввиду Годфруа, Радульфа и Филиппа. Вы видели, как они отреагировали на ее имя.

— Я на них не смотрел, — признался я.

— Я тоже, — сказал Эдо.

— Интересно, — продолжал Уэйс. — Если они служат у Мале достаточно долго, возможно, они знают, кто она такая, и что у нее за дела с их лордом. И тогда они могут иметь некоторое представление, что за сообщение мы привезли.

— Может быть, — согласился я. — Но помните, в Лондоне они желали только побыстрее вернуться в Эофервик. Если бы они знали, что поездка в Уилтун так важна, они не ворчали бы.

— И то правда, — сказал Эдо. — Это капеллан напомнил им, какую задачу они должны выполнить в первую очередь.

— И я, — вздохнул я.

— И ты, — добавил он с улыбкой. — Ты и твое чувство долга.

В другой раз я бы рассмеялся, но в тот вечер настроение было совсем паршивое. Фигура у очага пошевелилась, Бургинда фыркнула и покачнулась на табурете; я видел, как задрожали ее веки, как с тяжелым вздохом она пытается открыть глаза.

— Я надеюсь, что скоро все прояснится, — сказал я.

Уилтун лежал передо мной в тишине и темноте. Я стоял, опираясь на один из столбов плетеного забора. Тонкая полоска месяца висела среди обрывков облаков; сотни звезд были щедро рассыпаны в ночном небе.

Единственным источником света был дормиторий монахинь, где сквозь щели дверного проема просачивалось слабое свечение. Один из постулатов Святого Бенедикта, заложенный в правила монастырского уклада, гласил: пусть огонь горит в доме братьев и сестер в течение всей ночи, символизируя вечный свет Господа нашего. И потому для тех, кто пренебрег своей обязанностью, кто заснул, когда пришел их черед смотреть за очагом, и позволил пламени истощиться и умереть, были предусмотрены самые суровые наказания. Я знал это слишком хорошо.

Мне вспомнилось то раннее морозное утро, когда я стоял перед двумя братьями: отцом циркатором[20] с фонарем, который обнаружил меня, и вторым, который с потемневшим от гнева лицом произносил слова осуждения. Я даже мог вспомнить толпу монахов, собравшихся вокруг, свидетелей моего позора. И я помнил мои мольбы к милости Божией, когда они пороли меня, снова и снова опуская розги на мою спину, с каждым разом все сильнее, пока наконец не оставили меня, дрожащего и окровавленного, одного на холодной земле.

В тот раз я не впервые был избит за свои грехи, но я был полон решимости сделать эту порку последней. И потому я сбежал.

Конечно, мне пришлось подождать подходящего момента. Весь следующий день и ночь я был очень внимателен, чтобы не допустить новых ошибок, за которые меня могут наказать снова, и ждал своего времени. Но на следующую ночь при свете полной луны я решил воспользоваться шансом на побег. Дождавшись, когда монахи разойдутся по своим постелям, я выскользнул из дормитория, тихо проскочил через двор мимо кузни и конюшни, надеясь не столкнуться в циркатором во время его ночного обхода. Сторожка охранялась, я знал это, поэтому я направился к северной стене и корявому старому дереву, росшему рядом с ней — дубу, который по слухам стоял там еще до основания монастыря двести лет назад.

Я уже добрался до лазарета, когда услышал голоса. С бьющимся сердцем, я скорчился в углу за старыми корзинами. Круг света от фонаря падал на землю, и я затаил дыхание, боясь быть услышанным. Грубое бурчание циркатора разносилось по двору, он беседовал с монахом, голоса которого я не узнавал. Свет становился ярче, они приближались.

Мне надо было подождать, пока они не пройдут, и, скорее всего, они не заметили бы меня. Но я запаниковал. Решив, что сечас меня обнаружат, и все будет потеряно, я решил бежать.

Почти сразу я услышал крики за спиной, циркатор желал узнать, что я так поздно делаю во дворе, но я не останавливался, пока не достиг старого дуба и не начал быстро взбираться по ветвям. Я слышал, как их ноги шуршат в траве, но уже прополз по одной из ветвей, перелез через стену, обдирая о камень ладони и колени, и упал вниз на другой стороне. А потом я побежал вниз по склону к берегу реки. Конечно, они пытались преследовать меня, но я был быстрым тринадцатилетним мальчишкой, которому было легко затеряться с темноте, и вскоре их крики затихли далеко позади. Добежав до леса, я рухнул на землю. Я истратил на побег все силы и к тому же был голоден, но я знал, что наконец сделал это; я знал, что никогда больше не вернусь обратно.

Через несколько дней я встретил Роберта де Коммина и встал на свой жизненный путь.

Эту историю знали всего несколько человек. Теперь из них всех в живых остались только Уэйс и Эдо. И даже теперь, после стольких лет, мне вдруг стало стыдно за то, что я оставил ту жизнь, хотя я не понимал, почему.

Издалека доносилось мычание скота: одному длинному печальному крику вторил другой, затем третий и четвертый, разносясь по всему монастырю. Я знал, что Бургинда стоит у меня за спиной, наблюдая с порога. Она пыталась остановить меня, когда увидела, что я надеваю плащ. Возможно, она решила, что я собираюсь навестить молодых монахинь — хотя, если бы мне приспичило, вряд ли она смогла задержать меня. Но я вышел совсем не за этим. Моя голова гудела от множества различных мыслей, они перепутались, словно нити десятков клубков, и я нуждался в одиночестве, чтобы привести их порядок.

Тем не менее, я не обижался на нее. В народе ходило бесчисленное количество историй о монахинях, взятых против воли мужчинами, которые возжелали их, прежде чем те приняли свои обеты. Часто такие люди приходили в монастырь, симулируя болезнь или другую беду, чтобы получить приют; иногда они приходили в одиночку, иногда их было несколько. Детали менялись от рассказа к рассказу, но все сводилось к одному: оказавшись в доме Божьем, злоумышленники не теряли времени даром и сразу направлялись к настоятельнице или туда, где монахини собирались вместе в это время дня, и так же быстро похищали свою жертву.

Поэтому я не сердился на опекавшую меня Бургинду, хотя и делал все возможное, чтобы не замечать ее. Однако, мои мысли не были обращены ни к одной из здешних монахинь, я эту ночь я думал только об Освинн. Меня беспокоило то, что я уже не видел ее лица, словно мои воспоминания о ней уже начали стираться.

Позади послышались громкие голоса. Оглянувшись через плечо, я увидел, как Уэйс пытается протиснуться мимо монахини, решительно вставшей у него на пути.

— Дай пройти, — говорил Уэйс, и даже со своего места я видел усталость в его глазах.

Я выпрямился и повернулся к двери. Бургинда взглянула на меня, потом снова на Уэйса, прежде чем неохотно отодвинуться в сторону и, без сомнения, решив, что с нами обоими она точно справиться не сможет.

— Я думал, ты спишь, — сказал я ему.

Я дождался, пока он и Эдо поднимутся наверх, прежде чем выйти наружу, и не ожидал увидеть никого из них до утра.

— Я вышел отлить, — сказал он. — А ты что здесь делаешь?

— Думаю, — ответил я и снова повернулся к монастырю и трем темным башням церкви, словно гигантские столбы подпирающим темный свод небес. — Я не ступал на землю монастыря с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Теперь мне кажется, что время повернуло вспять.

Уэйс ничего не ответил. Что из сказанного мной он понял?

— Мне было всего семь лет, когда дядя отдал меня монахам, — продолжал я. — Он был единственным, кто остался от моей семьи после смерти отца.

Конечно, я рассказывал все это Уэйсу и раньше, но это было давно, и я не знал, помнил ли он мою историю. Во всяком случае, он не прерывал меня.

— Наверное, это было самое лучшее, что он мог сделать для тебя, — сказал он наконец.

— Возможно, — согласился я. — Хотя я сам тогда так не думал.

— Уверен, что и потом тоже.

Я кивнул.

— Ты сам все знаешь.

— Почему ты вспомнил об этом сейчас?

— Я подумал, насколько наша жизнь не зависит от наших усилий. Смерть отца, и все, что случилось потом. То, что произошло в Дунхольме и привело нас сюда.

— Ну и что?

— Может быть, это просто случайность? — спросил я и не мог не услышать горечь в своем голосе. — Разве все это могло произойти по воле Божьей?

Он бросил мне предостерегающий взгляд.

— Мы должны верить, — сказал он. — В противном случае все будет вообще бессмысленно.

Я потрогал крест, висевший на шее. Конечно, он был прав. Все на этой земле было предопределено Богом, хотя иногда это было трудно понять. По крайней мере, в этой мысли я находил одно утешение: Он помнил обо мне, несмотря на все, что произошло.

— И вот Он привел меня сюда, — пробормотал я. Я снова посмотрел через сад на колокольню, сомневаясь, должен ли я произнести то, что вертелось у меня на языке. — Просто я думал, — сказал я. — Что было бы, если бы я вернулся.

— Ты откажешься от меча? — спросил он с кривой ухмылкой. — И пострижешься в монахи?

Он говорил, совсем как Радульф несколько часов назад. Напрасно я упомянул при нем о монастыре.

— Не сейчас, — сказал я, стараясь не показывать раздражения. — Не скоро, но когда-нибудь, да.

Улыбка исчезла с его лица. Может быть, сначала он не понял, насколько серьезно я говорил, но теперь до него дошло. Мне часто трудно было понять, что думает Уэйс, и очень редко он позволял другим, даже самым близким людям, узнать его истинные чувства.

— Я тут подумал кое о чем, — сказал он через некоторое время. Он оглянулся на Бургинду, стоявшую в десяти шагах позади нас, и понизил голос. — О Мале и обо всем остальном. И я уверен, несмотря на дружбу с Гарольдом Годвинсоном, он не может быть предателем.

— Что заставляет тебя так говорить? — спросил я.

— Потому что иначе, он не оборонял бы Эофервик от английской армии.

Действительно, среди всех волнений мы совсем забыли об этом факте. Конечно, для Мале не было никакого смысла строить заговоры вместе с Эдгитой, когда ему самому угрожали ее соотечественники в Нортумбрии, когда его собственная жизнь находилась в опасности. Что, если мы пытаемся найти преступный умысел там, где его нет и в помине, где всему можно найти самое простое объяснение?

Но даже, если Мале не замышлял предательства, я все равно чувствовал себя неловко. Здесь было слишком много непонятных для меня вещей.

— Ты говорил с Эдо? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Как думаешь, мы должны извиниться перед капелланом.

— Может быть.

После того, что Гилфорд наговорил нам вчера вечером, эта идея не казалась мне заманчивой.

— Он нам не враг.

— Откуда нам знать? — спросил я и когда понял, что Уэйс не собирается отвечать, сказал: — Чем дольше мы находимся в его обществе, тем меньше я ему доверяю.

Я подумал о той ночи в Лондоне около церкви Святого Эдмунда. Тогда я был абсолютно уверен, что это он, и только потом убедился, что ошибся. Но теперь я видел, как много священник скрыл от нас, и подумал, что в ту ночь он все-таки мог оказаться около церкви. Что делать, если мои инстинкты не обманывали меня? И что все это могло значить?

— Все, что мы можем сделать, это выполнить задание Мале, — сказал Уэйс. — После того, как мы вернемся в Эофервик, все наши дела с ним будут закончены. Мы будем свободны делать, что хотим, и заботы Мале нас касаться уже не будут.

— Если мы вернемся в Эофервик, — пробормотал я.

Я закрыл глаза; в мозгу крутился водоворот предположений и наполовину оформленных мыслей. Никогда я еще настолько не сомневался в моей жизни: не только в поручении Мале относительно Гилфорда, но и в том, что я делаю и где нахожусь.

Иногда мне казалось, что сейчас я очнусь от этого кошмара и снова окажусь в Нортумбрии, с Освинн и лордом Робертом, со всеми моими ребятами, и все будет просто и понятно, как раньше. Мне казалось, что корабль моей жизни брошен на произвол судьбы в открытом море, на милость течений и ветров, как игрушка случайной бури, в то время как я цепляюсь за надежду обрести убежище. И эта надежда слабеет с каждым днем.

— Давай посмотрим, что произойдет, когда прибудет Эдгита, — сказал я. — Тогда мы будем знать, что нам делать.

Уэйс хлопнул меня по плечу, и пошел за угол дома.

Я постоял еще мгновение, глядя на тонкие усики дыма над дормиторием, поднимающиеся из дымохода к звездам. Но вскоре тишина была нарушена перезвоном колоколов, зовущих к заутрене. Я и не знал, что уже так поздно.

Я вернулся к себе в комнату. Вскоре на лестнице и на галерее за моей дверью послышались шаги, вернулся Уэйс. За ними последовал скрип дверных петель, и все снова затихло. Сбросив плащ, я лег на кровать. Солома в тюфяке не была жесткой, но повернувшись с боку на бок несколько раз, я отказался от попыток уснуть и сел на край кровати.

В темноте я оперся лбом в ладони, как привык всегда делать, размышляя. Посреди всей неопределенности нашей жизни все яснее становилась одна вещь: я не мог выполнять приказ, не зная правды. Прежде всего моя совесть не позволяла мне служить человеку, который мог оказаться предателем короля и моих соотечественников. Если существует заговор между вдовой Гарольда и Мале, я должен был знать. Несмотря на слова Уэйса, я понимал, что у нас нет никакой гарантии на получение ответов, даже когда она вернется в Уилтун. Больше ждать я не мог.

И вдруг я понял, что должен сделать.

Колокола перестали звонить довольно давно, если они и разбудили кого в доме, они, конечно, уже снова спят. Я встал и подошел к двери, чтобы осмотреть лестничную площадку. Слабый оранжевый свет из очага в нижнем зале лежал на перилах.

На мгновение я снова засомневался: что делать, если мы ошибаемся? Но я знал, что, продолжая думать в том же духе, потеряю последнюю возможность. Я не видел никакого другого способа. Мы должны все узнать.

Я открыл дверь шире. Келья Гилфорда находилась в дальнем конце галереи. Босиком я выскользнул за дверь и осторожно прикрыл ее; последнее, чего я сейчас желал, это разбудить свидетелей. Если бы ночь была ветреной, стук ставен и гул за стенами помогли бы мне замаскировать свои шаги. Но единственный шум, который я сейчас слышал, был шелестом мышей в соломе.

Стараясь дышать бесшумно, я прокрался по коридору, держась ближе к его правой стороне: у внешней стены дома половицы почти не скрипели. Через несколько шагов я услышал храп, и увидел, что дверь в одну из каморок приоткрыта. Это был Филипп, его долговязое тело не помещалось на кровати, длинная рука свесилась с матраца. Медный подсвечник стоял на полу, сальная свеча почти вся выгорела. Он пошевелился, бормоча себе под нос что-то несвязное. Я замер, решив, что он мог услышать меня, но, к счастью, он не проснулся.

Следующая комната принадлежала капеллану. Это была самая большая келья у южной стены, как правило, предназначенная для знатный гостей. Наши были раза в четыре меньше. Мы простые рыцари, мрачно подумал я. Почти слуги.

Дверь была толстой и прочной, с большим железным замком и ручкой. Сдерживая дыхание, я приложил ухо к дереву и попытался уловить звуки движение внутри, но все было тихо. Я взялся за ручку, надеясь, что дверь не заперта. Железо показалось очень холодным, только сейчас я заметил, как вспотели мои ладони. Я стиснул зубы и толкнул: сначала легко, потом с большей силой, пока не почувствовал, что дверь открывается.

Я замер, сердце отчаянно колотилось, я ждал каких-то звуков, хотя каких? Может быть, шагов к двери, голоса капеллана? Я ничего не слышал.

Между дверью и косяком образовалась узкая щель, я заглянул через нее в темноту. В комнате не было ни горящей свечи, ни фонаря, и потребовалось некоторое время, чтобы разобрать очертания предметов, но потом я увидел окно на противоположной стене; лунный свет сочился сквозь щели в ставнях и смутным пятном ложился на пол. Гилфорд, завернутый в шерстяное одеяло, лежал на кровати, его грудь равномерно поднималась и опускалась.

Я толкнул снова. Дверь подалась с некоторым сопротивлением, цепляясь за доски пола, но я не мог допустить шума, поэтому перемещал ее медленно, боясь, что вот-вот за спиной раздастся голос, интересующийся, что я здесь делаю.

В конце концов щель стала достаточно широка, чтобы я смог протиснуться в нее боком, прижавшись спиной к косяку и наклонив голову к плечу; дверной проем был рассчитан на людей гораздо ниже меня ростом.

Наконец я был внутри. Капеллан не пошевелился и не издал ни одного звука. Дверь пришлось закрыть, я не хотел, чтобы кто-то увидел ее приоткрытой и подумал, что происходит что-то неладное.

Я огляделся. Большую часть комнаты занимала кровать шириной почти в шесть футов и такой же длины, она была рассчитана на важных господ: темное дерево, замысловатая резьба с узором из переплетенных цветов и стеблей. Один из углов занимал маленький очаг, на решетке возвышалась горка пепла. Из комнаты вела еще одна дверь, без сомнения в уборную. Под закрытым ставнями окном стоял стол, и на нем я увидел то, за чем пришел.

Он был именно таким, каким я помнил: тот же размер, грубые края и кожаный шнурок. Я осторожно подошел к столу, обойдя мешок капеллана, который он оставил у подножия кровати, всматриваясь, чтобы убедиться, что я не перепутал его с другими свитками, которые мог везти с собой Гилфорд. Других пергаментов не было. Одиноко белое гусиное перо торчало из деревянной подставки рядом с небольшой плошкой, наполненной чернилами. Больше на столе не было ничего. Это должно было быть то самое письмо.

Я услышал тихий стон и бросил через плечо взгляд на священника, скорчившегося под одеялом. На мгновение мне показалось, что он сейчас откроет глаза, но он этого не сделал, только повернулся на другой бок лицом к двери.

Кровь, казалось, пульсировала во всем моем теле, я чувствовал ее удары в руках, ногах, ушах. Когда в последний раз я совершал нечто столь безрассудное? Но я не собирался уходить, пока не получу того, за чем пришел.

Я поднял пергамент, держа его концы между ладонями, чувствуя его легкость и сухую хрупкость.

В горле пересохло. Я не решил заранее, что буду с ним делать. Мог ли я осмелиться и забрать его с собой, чтобы вернуть позже, или прочитать сейчас? Здесь было достаточно света — по крайней мере, до тех пор, пока луна не скроется за облаками — но чем дольше я оставался, тем сильнее рисковал. Но если я заберу письмо, я должен быть уверен, что смогу вернуть его, прежде чем капеллан заметит пропажу. А это означало, что мне придется проделать все еще раз.

Я бросил взгляд в сторону священника, но он спал крепко. Медленно дыша, я начал развязывать кожаный шнурок. Узел был простым, как только я ослабил первую петлю, остальные развязать оказалось легко. Затаив дыхание, я начал раскатывать свиток.

И почувствовал спазм отчаяния в животе. Там, где я ожидал найти аккуратно выведенные черными чернилами строчки, не было ничего. В нижней части страницы я потрогал пальцем затвердевшую лужицу красного воска, с вытесненной буквой «М» — острые вершины, затейливо изогнутые ножки — но над ней ничего.

Возможно, капеллан подменил свиток другим, но зачем ему это делать? Или существует еще один? Тем не менее, я хорошо запомнил пергамент, это был тот самый.

Я покосился на страницу, поворачивая ее в тусклом лунном свете, и, развернув последние несколько дюймов, похолодел от волнения. Я увидел два слова, написанных по латыни неуверенной рукой: должно быть, это была рука Мале, потому что любого другого писца погнали бы со службы за такой почерк.

«Tutus est».

Все, что было написано. Я прочитал снова, чтобы убедиться, что понял правильно, потом перевернул лист и проверил, что на другой стороне нет ничего, что я мог пропустить. Больше ничего. Только два слова.

Tutusest. «Это безопасно». Но что это значило? Может быть, он писал об Эофервике, но почему он не указал название города, и как он мог быть уверен, что там безопасно?

Священник глубоко вздохнул во сне и снова зашевелился, напугав меня. Его лицо было прижато к тюфяку, седые волосы свисали на глаза. Его тело скрючилось, словно у горбуна, лоб сморщился, словно в мучительных раздумьях; он пробормотал несколько английских слов. Затем он расслабился, его дыхание замедлилось и выровнялось.

Я стоял неподвижно, наблюдая за ним, пока не убедился, что он действительно спит. Но больше оставаться здесь не стоило. Я получил все, что хотел, даже если и не понял, с чем имею дело.

Я свернул пергамент в трубочку, завязал как раньше или как можно более похожим узлом, и положил туда, где нашел его. Снаружи закричала сова, и я воспринял это, как предложение убираться отсюда. Я вспомнил, что мешок Гилфорда лежит на полу, и позаботился, чтобы не наступить на него.

У двери я остановился, проверяя, что не оставил следов, которые завтра могут выдать мой визит. Потом, медленно закрыв дверь, пересек лестничную площадку и вернулся в свою каморку.

На следующее утро я проснулся позже обычного; сняв ставни, я увидел, что мир вокруг залит светом и солнце поднялось уже высоко. Я оделся быстро, как мог, накинув тунику поверх рубашки и натянув штаны, и спустился вниз.

Все сидели вокруг стола, и приветствовали меня, когда я направился к ним. Сегодня нам дали больше еды: маленькие лепешки хлеба и сыра, и так же угри, соленые и вяленые, возможно, добытыми из реки самими монахинями. Это было щедрое угощение, особенно если учесть, что в эти зимние месяцы, они сами не получали ничего до полуденной службы.

Я собрался присесть с ними, когда понял, что священника здесь нет.

— Где Гилфорд? — спросил я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что я не пропустил его.

Мысль, что он может до сих пор оставаться в постели, казалась невероятной.

— Он пошел поговорить с Эдгитой, — сказал Уэйс. — Видимо, она вернулась из Винчестера сегодня утром. За ним пришла одна из монахинь.

Наконец она была здесь, женщина, ради которой мы проделали весь этот путь.

— Когда это было?

Уэйс пожал плечами и посмотрел на остальных.

— Недавно, — сказал он. — Немного погодя мы услышали, как ты поднялся с постели. Мы подумали, что ты, должно быть, услышал их.

— И ты не подумал пойти с ним? — После всего, о чем мы говорили накануне, я ожидал, что они будут внимательно смотреть за Гилфордом, особенно, когда дело касается его секретов с Эдгитой.

Tutusest, вспомнил я. Только она и Мале знали, что означают эти слова.

— Он сказал, что будет говорить с ней наедине, — вмешался Эдо. — Он не позволил никому из нас пойти с ним.

— Куда он пошел?

По крайней мере, Гилфорд ушел только что.

Эдо и Уэйс покачали головами, и я выругался про себя. Они должны были разбудить меня, я бы проследил, чтобы священник не оставался без присмотра. Но потом я заметил, как неуверенно Филипп косится на своих товарищей.

— Вы знаете, не так ли? — спросил я их, подозревая, что они не разбудили меня специально. — Куда он пошел?

Они обменялись взглядами, как будто не зная, говорить ли мне, но Филипп, видимо, первым понял, что я не отступлю, потому что сказал:

— Они пошли в личные покои Эдгиты.

— И где они?

— На верхнем этаже дормитория… — начал он, но не успел сказать что-либо еще, потому что меня осенило.

Трое из них бывали здесь раньше. И должно быть, им было известно об Эдгите: кто она такая сейчас и кем была раньше. Я почувствовал себя дураком. Почему я не замечал?

— Значит, Мале не в первый раз посылает вас сюда, так? — Сказал я. — Когда ты собирался сообщить мне это?

— Мы не думали, что это важно, — угрюмо буркнул Радульф.

Я встретил его взгляд. С самой нашей первой встречи он испытывал мое терпение, и, признаюсь, сейчас у меня не оставалось к нему никаких добрых чувств.

Я шагнул к нему, он поднялся со скамьи, чтобы встретить меня, но прежде, чем он успел поднять руку, чтобы защититься, я схватил его за ворот туники. Я слышал протестующие голоса Филиппа и Годфруа, стук дерева о камень, когда они, вскочив, опрокинули свои табуреты, но не обратил на них внимания.

— Что ты знаешь о делах священника с Эдгитой? — Потребовал я.

Радульф побледнел. Без сомнения, он не ожидал, что я окажусь таким буйным. Но сейчас кровь ревела в моих венах. Передо мной стоял обученный воин, человек меча, нормандский рыцарь, и он боялся.

— Говори, сука! — Кажется, я уже начал плеваться.

Но Радульф был слишком потрясен, чтобы выговорить хоть слово, и я, прежде чем успел повторить, почувствовал, как на мои плечи опустились сильные руки, отрывающие меня от него. Я отчаянно отбивался, пытаясь размахнуться; я хотел ударить его, чтобы наказать за ложь, но все было бесполезно, меня крепко держали.

— Танкред! — Кто-то кричал мне в ухо, и я узнал голос Уэйса. — Танкред!

Постепенно ярость уходила, я стоял, тяжело дыша, ожидая, когда ко мне полностью вернется рассудок. Дружинники Мале смотрели на меня настороженно, но сохраняли дистанцию. Все молчали. Монахиня Бургинда поднялась со стула, но она явно не понимала, что происходит, и потому стояла, словно примороженная к полу. Никто не решался нарушить тишину.

Я чувствовал тяжесть их взглядов, это было слишком. Больше я выдержать не мог, поэтому повернулся и направился к двери.

— Куда ты? — спросил Уэйс.

— Найти Гилфорда, — ответил я, не оглядываясь и не заботясь, чтобы закрыть за собой дверь.

Должно быть, ночью прошел дождь, и сейчас все вокруг искрилось и сияло в солнечных лучах. Мокрая трава в каплях воды, влажная земля, мягко проседающая под ногами. Теплый мягкий ветер нес запахи земли и деревьев, словно уже пришла весна.

Я впервые увидел монастырь при дневном свете, и теперь он казался мне меньше, чем в ночь прибытия. Здания казались меньше, ограда ниже, все оказалось ближе, чем вчера; гостевые палаты находились едва в пятидесяти шагах от монастыря.

Я прошел через сад: несколько рядов голых деревьев, посаженных в строгом порядке, их ветви едва соприкасались друг с другом. За ним находился дом монахинь, где я надеялся найти покои Эдгиты. Было неслыханным делом, чтобы простая монахиня, не настоятельница, имела собственную келью, но, возможно, это было допустимо для женщины ее положения: женщина, которая, в конце концов, была женой короля, даже если это был фальшивый король, вроде Гарольда.

Я услышал, как голос Эдо за спиной позвал меня:

— Танкред!

Я не ответил и продолжал идти, пока не услышал шаги за спиной, и оглянулся, чтобы увидеть, как он догоняет меня. Следом за ним спешила монахиня, неловко подняв полы рясы, чтобы не запутаться в мокрой траве. Я знал, что не должен входить в пределы монастыря без сопровождения, но в тот момент мне было все равно. Я думал только о том, чтобы найти священника.

Эдо пошел рядом со мной.

— Гилфорд нам не обрадуется, — сказал он.

— Он не будет доволен в любом случае, — ответил я. — Если бы он мог, давно избавился бы от нас. Но мы должны все узнать. Надоело играть втемную.

— Я думал, что мы ждем…

— …когда приедет Эдгита, — закончил я за него. — Сейчас она здесь.

Мы вошли в монастырь, двор которого с трех сторон был окружен церковью, дормиторием и, как я догадался по запаху свежего хлеба, трапезной. Перед нами шли две монахини, тихо переговариваясь друг с другом. Они дружно оглянулись, когда мы подошли ближе. Обе были довольно молоды — новенькие, скорее всего — круглолицые и невысокие, с прядями каштановых волос, выбившихся из-под платков. На самом деле они были достаточно похожи, чтобы быть сестрами или даже близнецами. Они отступили, позволяя нам пройти.

— Что будешь делать, когда найдешь его? — спросил Эдо.

— Еще не знаю. — Я остановился и наклонился к нему, понизив голос. — Я видел письмо Мале.

— Что? — Поразился Эдо. — Когда?

— Вчера вечером, — ответил я. — Пока он спал, я зашел в его келью и прочитал.

— Ты… — начал он, но запнулся. Без сомнения, он собирался упрекнуть меня за то, что я сделал это в одиночку, тем более, что именно он подал мне эту идею. — Что там было?

Я огляделся, чтобы убедиться в отсутствии посторонних ушей.

— Ничего внятного. Всего два слова на латыни. Tutus Est. «Это безопасно».

— И что это значит?

— Я не знаю, — сказал я. — Но Эдгита знает наверняка.

Двери дормитория не были заперты. Внутреннее помещение представляло из себя длинный сводчатый оштукатуренный зал. Узкие каменные ступени вдоль одной из стен вели наверх. Я выглянул посмотреть, ушли ли те две маленькие монашки, но никого рядом не было. Скорее всего, утром все были заняты в поле, около животных или на огороде.

— Сюда, — сказал я Эдо, направляясь к лестнице. Звук моих шагов по каменным плитам гулко отражался от круглых сводов, хотя и не заглушал голосов, раздававшихся сверху, громких, но все же бессвязных.

Я начал подниматься, Эдо не отставал. С каждым шагом голоса становились все громче. Их было два: один явно принадлежал капеллану, я узнал его хрипловатый голос, хотя по-прежнему не мог разобрать слов; другой женский. Она казалась взволнованной, даже расстроенной. Именно тогда я понял, что их голоса не просто звучат громко; они кричали друг на друга.

Я переглянулся с Эдо, и мы поспешили вверх по лестнице в широкий зал с низкими стенами и покатой крышей. Посреди него стоял длинный дубовый стол, а на полу лежали богато вышитые разноцветными нитями ковры. Личная столовая, догадался я, либо место для приема и развлечения гостей.

В дальнем конце виднелась дверь, голоса раздавались из-за нее. Доски пола тихо поскрипывали, когда мы огибали стол, и я очень надеялся, что мы не наделаем много шума, хотя и сомневался, что они могут что-то услышать за собственными криками. Я вытолкнул Эдо вперед — только он мог понять, о чем они говорят — он подкрался к двери, я следовал за ним, стараясь ступать по коврам, чтобы заглушить наши шаги. Он приложил ухо к двери, хотя на мой взгляд вряд это было нужно. Даже с того места, где стоял я, можно было отчетливо слышать слова, вот только понять их я не мог.

— Эдгита… — Кажется, капеллан старался ее успокоить. Но его перебили.

— Heisminwer! — Сказала Эдгита.

— Он мой муж, — прошептал Эдо, хмурясь от напряжения.

— Что? — Я говорил слишком громко, и он махнул на меня рукой.

Это было совсем не то, чего я ожидал. Мой муж. Мужем Эдгиты был Гарольд, так что же Гилфорду было нужно от узурпатора?

— Hit is ma thonne twegra geara faece, — крикнулаона. — For hwon waere he swa langsum?

— Два года, — перевел Эдо. — Что-то про то, что прошло больше двух лет. Остального я не разобрал.

После вторжения прошло больше двух лет, подумал я. Не это ли она имела ввиду?

— Thubistnithing, — закричала женщина, потому что священник попытался протестовать. — Thuandthinhlaford!

Nithing. Это слово было знакомо. Разве сам священник не использовал его совсем недавно?

— Что она сказала? — спросил я Эдо.

Он покачал головой, глядя на дверь. Я другой стороны послышались шаги.

— Быстро, — прошипел он. — Уходим.

Я повернулся и шагнул к лестнице, но совсем позабыл о столе за спиной. Я врезался прямо в него, и он со скрежетом проехал по половицам. Проклиная свою глупость, я наклонился вперед. Прежде, чем я успел выпрямиться, дверь распахнулась.

На пороге стоял Гилфорд.

— Танкред, — сказал он. — Эдо. — Несколько мгновений он казался смущенным, потом на его лице отразился гнев. — Я же приказал вам остаться.

Я не собирался обращать на него внимание, но за его спиной появилась жена клятвопреступника: женщина средних лет, достаточно привлекательная для своего возраста. Невысокая и хрупкая, с молочно-белым лицом и длинной, изящной, как у лебедя шеей. Было нетрудно понять, что такой человек, как Гарольд Годвинсон, находил в ней. Но сейчас ее глаза были полны слез, щеки были мокрыми и блестели при свете свечей; сам того не желая, я почувствовал внезапный укол жалости к ней. Что ей наговорил священник, если вверг ее в такую печаль?

Потом я увидел, что она прижимает к груди лист пергамента с закрученными краями, словно стремящимися вновь принять форму свитка. Это должно было быть то самое письмо, которое я прочитал в комнате священника вчера ночью. Неужели это оно так огорчило ее?

— Почему вы здесь? — Гилфорд говорил требовательно. — Вы подслушивали?

Я колебался, пытаясь придумать причины для присутствия здесь, но ничего не шло на ум. Молчание затянулось, и я чувствовал, что пора сказать хоть что-нибудь, чтобы прервать его, когда снизу раздались тревожные крики. Я посмотрел в сторону лестницы и встретился взглядом со старой Бургиндой. Она указывала на нас, а рядом с ней стояла Синхильд, настоятельница, ее глаза неотрывно глядели на нас.

— Вы, — обратилась она к нам. Она чуть приподняла полу рясы спереди и поднялась по каменным ступеням, волоча подол за собой. Бургинда следовала за ней. — Вам нельзя здесь находиться. Этот дом предназначен только для сестер.

— Миледи… — я решил протестовать, хотя, по правде говоря, не знал, что сказать дальше.

Разве я мог признаться ей, почему мы здесь находимся, и удовлетворит ли ее мое объяснение в любом случае?

Она поднялась на верхнюю ступеньку, не глядя в сторону дальней комнаты.

— Гилфорд, — произнесла она по-французски, несомненно, для того, чтобы мы все поняли ее слова. — Вы знаете, что мужчины не допускаются в жилье монахинь.

— Я не разрешил им идти за мной, — сердито сказал он, глядя на меня. — Я не знаю, что они здесь делают.

У нижней площадки лестницы начали собираться монахини, и я увидел среди них круглолицых сестер.

— Я не говорю о них, — казалось, настоятельница говорит с нашкодившей собакой. — Вы тоже не можете находиться здесь. Здесь не место для любого мужчины, даже для священника.

Она прошла мимо меня и Эдо к Эдгите, по лицу которой все еще текли слезы, потом снова посмотрела на нас, положив руку на плечо леди.

— Вы посмели нарушить покой монахинь, находящихся под моей защитой, — произнесла она, повысив голос. Сейчас она обращалась ко всем нам, ее глаза, обращенные на Эдо, затем на Гилфорда и, наконец, на меня, сверкали огнем. — Вы посмели явиться сюда и нарушить мир этой обители.

— Minhlaefdige… — я подумал, что голос Гилфорда звучит почти умоляюще.

Настоятельница не дала ему договорить.

— В этом доме установлен свой порядок, — она возвысила голос, заставляя капеллана замолчать. — И пока вы здесь, вы будете уважать этот порядок.

Я склонил голову. Никто не проронил ни слова: ни я, ни Эдо или капеллан, ни монахини, стоявшие у подножия лестницы.

— Сейчас, — продолжала настоятельница, — возвращайтесь в свой дом, пока я решу, как следует с вами поступить, и считайте, что вам повезло, раз вас не выгнали отсюда немедленно.

Священник низко поклонился Эдгите. Ее лицо покраснело, и мне показалось, что она готовится заплакать снова, но она сдержалась. Вместо этого она сжала пергамент, комкая его в руке, и бросила его священнику, с вызовом глядя ему в лицо.

— Идите, — сказала Синхильд.

День не был теплым, но мне вдруг стало душно в этой комнате.

— Мои извинения, миледи, — сказал я настоятельнице, уходя.

Но я не решился снова встретиться взглядом с этими огненными глазами и с гневом Божьим, горевшим в них.

За оставшуюся часть дня священник не сказал нам ни слова. Ближе к вечеру прибыла одна из монахинь с известием, что настоятельница хочет с ним поговорить, и он ушел, чтобы встретиться с ней. Мне было интересно, что они обсуждают так долго, потому что вернулся он уже затемно.

Пока Гилфорд отсутствовал, я снова переговорил с людьми Мале, чтобы выяснить, что еще они знают. Оказалось, что очень мало. Как я и думал, Мале отправлял их сюда не в первый раз, и имя Эдгиты было им известно. Но с другой стороны оказалось, что они действительно не знают, кто она такая — что она была когда-то женой узурпатора — это стало для них полной неожиданностью. Но все же я не мог доверять им полностью; мне было не по себе от мысли, что они все это время скрывали от меня важные сведения.

Мы вшестером сидели у стола, когда в дверь вошел священник. Порыв холодного воздуха поколебал языки пламени в очаге и зашелестел соломой на полу.

— Мы должны уехать завтра утром, — объявил он и направился к лестнице.

Я переспросил:

— Завтра?

Если мы приехали зря, подумалось мне, то мы можем убираться отсюда прямо сейчас, нет причин продлевать наш отдых.

Он на мгновение остановился, глядя на меня усталыми глазами.

— Наши дела здесь закончены, — сказал он. — Завтра на рассвете мы отправляемся в Лондон, так попросила аббатисса Синхильд. Она была так добра, что позволила нам остаться здесь еще на одну ночь, но не дольше. Убедитесь, что вы готовы выехать завтра утром.

Он поднялся вверх по лестнице, я смотрел ему вслед. Настоятельница решила, что мы должны уехать отсюда. Это меня не удивляло, потому что мы нарушили правила монастыря, и, хотя мне нечем было гордиться, особого стыда я тоже не испытывал. Мы выполнили свой долг, хотя я все еще не был уверен в ценности того, что мы узнали. Ничто из того, что мы с Эдо услышали, не содержало важных сведений. Разве что упоминание Эдгитой ее мужа, Гарольда. Так из-за чего она спорила со священником?

Вскоре мы тоже разошлись по своим каморкам. Некоторое время я лежал на своем тюфяке, прислушиваясь к крикам сов в саду. Должен был существовать какой-либо способ проникнуть в эту тайну, но я не находил его. Увидев Эдгиту такой расстроенной, я не мог вернуться в ее покои без риска, что она не поднимет тревогу. И я не мог ничего узнать от монахинь.

В конце концов я незаметно заснул, несмотря на яркий свет луны, полосами падавший на пол и на стену сквозь щели в ставнях.

Я вздрогнул, пытаясь понять, что меня разбудило. Тихо дыша, я продолжал лежать неподвижно.

Свет и быстрые шаги. Они доносились снизу, из зала. Сначала мелькнула мысль, что это может быть Гилфорд или один из рыцарей, но я привык к звукам их шагов и не думал, что это может быть кто-то из своих.

Я сел, пораженный внезапной догадкой. Одежду я не снимал, вчера ночью я убедился, как может быть здесь холодно, особенно при сильном ветре. Сегодня ветер был не такой ледяной, но даже под шерстяным одеялом было теплее спать одетым. Я опустил ноги виз, нашарил на полу нож с ножнами и встал, прицепив их к поясу. Потом босиком я решился выйти на лестничную площадку к краю лестницы.

Огонь в очаге догорел давно, но кто бы ни был наш ночной гость, он принес с собой фонарь, озарявший мягким светом часть зала и нижние ступени лестницы. Положив руку на рукоять ножа и старясь не шуметь, я начал спускаться вниз.

Огонек в фонаре вздрогнул, и я услышал грохот металла, показавшийся мне таким громким, почти как удар церковного колокола. Женский голос пробормотал проклятие. Я крался вниз по лестнице, пригнувшись и стараясь держаться в тени.

Фигура в коричневом плаще и рясе опустилась на колени рядом с очагом, спеша поднять опрокинутый котелок и поставить его на место. Медь поблескивала в свете фонаря, который стоял на столе рядом с пергаментным свитком. Надо же, еще один, подумал я.

Женщина отвернулась к очагу, и я не мог разглядеть, как она выглядела. Даже, когда она встала и повернулась, ее лицо все еще оставалось в тени. Она направилась к двери, задержавшись только для того, чтобы взять фонарь. Свиток она оставила на столе, и он погрузился в темноту.

Я снова услышал шаги, обернулся и увидел тень на вершине лестницы.

— Танкред, — произнесла тень, и я узнал голос Уэйса.

Я дал ему знак замолчать, и он вслед за мной спустился в зал, быстро и бесшумно двигаясь в темноте.

— Что это за шум? — спросил Уэйс на этот раз шепотом. — Что ты здесь делаешь?

Я снова посмотрел в сторону лестницы. Если шум разбудил кого-нибудь еще, они не скоро заснут снова. Но сверху больше не доносилось никаких признаков движения.

— Здесь кто-то был только что, — пробормотал я. — Думаю, одна из монахинь.

Стол стоял передо мной, свиток лежал на столешнице. Я поднял его. Он был меньше, чем письмо, привезенное Гилфордом, и запечатан каплей темного воска, я почувствовал под пальцем рельеф какого-то символа, но было слишком темно, чтобы его разобрать.

— Она оставил здесь вот это, — сказал я.

Значит, еще одно письмо. Но зачем было приходить сюда среди ночи, вместо того, чтобы отдать его нам днем? Я сунул его за пояс и пошел к двери.

— Куда ты?

— За ней, — ответил я и поспешил наружу.

Облако закрыло луну, и монастырские постройки лежали в тени. Я не видел никаких признаков ни одной живой души. Я вздрогнул, холод обжег босые ноги; трава была покрыта инеем. Поверх рубашки у меня была одна туника.

— Кто бы это ни был, она уже ушла, — сказал Уэйс, зевая. — И стоять здесь слишком холодно.

Он вернулся в дом, оставив меня одного. А потом среди деревьев сада я заметил маленькое пятнышко света, которое могло падать только от фонаря, и разглядел темную фигуру, быстро двигавшуюся в сторону обители. Когда она доберется до монастыря, сможет легко спрятаться от меня. Там было слишком много строений, слишком много дверей, куда можно ускользнуть и исчезнуть бесследно.

Я бросился вслед за ней, шлепая босыми ногами по мерзлой земле. Она была почти в конце сада, когда услышав меня, оглянулась через плечо, подхватила юбку и побежала. Острые и жесткие камни впивались в мои ступни, но мне было все равно, потому что я видел ее, когда она свернула в арку между церковью и дормиторием. Арка вела в монастырь. Она исчезла из поля зрения, и я прибавил ходу, как раз вовремя, чтобы увидеть ее на углу церкви справа от меня. В то же время в противоположном конце двора появилась еще одна монахиня с фонарем. Циркатрисса на ночном обходе, понял я.

Я спрятался за колонной, наблюдая за ней и одновременно поглядывая на двери церкви. Камень холодил мои пальцы. Я тяжело дышал, воздух у моих губ превращался в туман, и я надеялся, что его не будет видно.

Циркатрисса остановилась около одной из дверей на южной стороне и вставила в замок большой ключ из связки на поясе. Потом она толкнула дверь, та открылась с громким скрипом, монахиня вошла внутрь.

Не колеблясь ни одного мгновения, я бросился ко входу в церковь. Дверь была приоткрыта — не на много, но циркатрисса, заметив щель, сразу поняла бы, что здесь что-то не так. Я вошел в придел, осторожно прикрыв дверь.

Внутреннее пространство церкви было почти полностью погружено в темноту. Только луна давала немного света, его молочное сияние, проходя сквозь большие стеклянные окна, которыми я любовался в вечер нашего прибытия, придавало всему вокруг призрачный и смутный вид. Колонны, двумя рядами тянувшиеся вдоль нефа, были богато украшены резьбой, но здесь было слишком сумрачно, чтобы разглядеть каменные цветы и травы. К тому же, у меня совсем не было времени любоваться ими: я не знал, сколько осталось времени до появления здесь циркатриссы.

Было очень тихо, и я подумал, что, возможно, в церкви есть еще один выход, который я не заметил со стороны. Я медленно шел вперед к центру нефа, оглядываясь по сторонам в поисках монахини. Помимо хоров и скамей здесь был только алтарь, задрапированный вышитым золотом покровом, поверх которого лежало раскрытое евангелие. По обе стороны находились боковые алтари, не так богато убранные, но вполне подходящие в качестве тайника.

В первую очередь я проверил главный алтарь, приближаясь медленно и прислушиваясь к каждому звуку, который мог выдать ее присутствие. Но я не мог уловить ни малейшего шороха, и подойдя ближе, никого не обнаружил. Я присел, поднимая занавес над нишей, где часто держали святые мощи, но этого пространства было едва достаточно, чтобы втиснуться ребенку, не говоря уже о взрослой женщине.

Я услышал шаги за спиной и успел заметить, как тень метнулась из-за колонны к двери. У нее было преимущество в расстоянии, но бегал я быстрее, и, прежде, чем она успела схватиться за ручку, я настиг ее, положил руку ей на плечо и развернул лицом к себе. Она издала сдавленный крик, пытаясь вырваться, но я держал ее крепко.

Мне потребовалось немного времени, чтобы разглядеть ее, но потом она перестала отбиваться и я узнал ее: белая в лунном свете кожа, морщинки у глаз, усталость и печаль, как будто она видела все горе мира, и мечтала освободиться от этой тяжкой ноши.

Эдгита.

Она попыталась освободить руку, и я понял, что все еще сжимаю ее запястье. Я разжал пальцы.

— Циркатрисса здесь рядом, — сказала она по-французски с сильным акцентом. — Если я сейчас закричу, она услышит меня, и ты испытаешь на себе гнев матери-настоятельницы.

Если она предполагала испугать меня, то это был слабый аргумент.

— Тогда вам придется объяснить, почему вы не в своих покоях, — ответил я. — И что вы делали в доме для гостей?

Она смотрела на меня, сжав губы и не говоря ни слова. Я вытащил из-за пояса ее письмо и помахал им в воздухе.

— Что это? — спросил я.

Она ответила спокойным и твердым взглядом.

— Оно предназначено для твоего господина.

— Что в нем написано?

— Ты ожидаешь, что я скажу тебе?

Я погрозил ей пальцем.

— Я могу прочитать его сам, и тогда все узнаю.

Она смотрела на меня с явным сомнением, подозревая обман, ибо с какой стати я, рыцарь, могу вдруг оказаться грамотным человеком?

— Я не могу остановить тебя, — сказала она наконец. — Все, что я могу, это отдать тебе письмо и надеяться, что ты выполнишь свой долг.

Я снова убрал свиток за пояс, я собирался вернуться к нему позже.

— Сегодня вы говорили с Гилфордом, — сказал я. — О чем вы поспорили?

— Я сказала, что не верю слову его господина, — ответила она. — Он слишком свободно дает обещания, которые не собирается исполнять.

— Обещания? — Удивился я. — Какое обещание он не выполнил?

Казалось, она уже не слышит меня.

— Это тем более смешно, когда ваши люди обвиняют Гарольда в нарушении клятвы.

Конечно: несколько лет назад Гарольд принес герцогу Гийому вассальную присягу, обещая поддержать его претензии на королевство. Клятва была дана над святыми мощами, которые он разбил, когда захватил корону для себя. И вот теперь он был мертв, убит на поле битвы при Гастингсе.

— Ваш муж был клятвопреступником и узурпатором, — сказал я ей.

— Он был хорошим человеком, — ответила она, и я видел слезы, закипающие в уголках ее глаз. — Он был добрым, честным и правдивым во всем, и бесконечно преданным своим друзьям. Твой господин не гнушался быть одним из них, по крайней мере, до своего предательства.

— Мале предал его? — спросил я. — Каким образом?

— Добровольно присоединившись ко вторжению вашего герцога, — она почти выплевывала слова. — И даже сейчас, после смерти Гарольда, он продолжает предавать его память. Он и его прихвостень Гилфорд.

— Гилфорд? Что вы имеете ввиду?

Но она опять говорила со своими мыслями.

— Хотя, он не виноват, — произнесла она с нарастающим гневом в голосе. — Он не что иное, как слуга своего хозяина; он просто делает, что ему говорят. Он служит неправому делу. Я доверилась Гийому, и вот чем он отплатил мне.

— Я вас не понимаю, — пожалуй, я говорил с ней слишком строго, но я уже устал от ее загадок.

Очевидно, она думала, что как человек Мале, я знаю больше, чем было на самом деле. Хотя это давало мне некоторые преимущества.

— Больше двух лет прошло с тех пор, как Гарольд погиб, — сказала она. — Два года, с тех пор, когда я стояла на поле битвы и смотрела на него, лежащего там в крови. Неужели он думает, что я не горюю, что я не заслуживаю права знать?

— Знать что? — спросил я, но она уже отвернулась, ее рыдания эхом отражались от стен и сводов собора.

За окном мелькнул проблеск оранжевого света. Циркатрисса, подумал я, ожидая, что дверь сейчас откроется, и монахиня войдет внутрь. Но она этого не сделала, и через мгновение свет двинулся дальше. Даже если она не собиралась войти в церковь, она была где-то рядом.

Я выругался себе под нос. Если нас поймают вместе, последствия будут серьезными, особенно для Эдгиты. Опять вспомнились побои, перенесенные мною в детстве; были ли предусмотрены такие наказания в Уилтуне? Более вероятно, что, поймав ее с мужчиной ночью в церкви, ее попросту выгонят из монастыря. Я не хотел такого наказания даже для вдовы узурпатора. Даже несмотря на все ее богатства и личные покои, я видел перед собой просто сломленную женщину. Все, что у нее осталось — это жизнь в монашеском смирении и подчинении. Что еще было у нее в этом мире?

— Пойдемте, — сказал я ей. — Мы не можем оставаться здесь.

Я подошел к двери и приоткрыл ее как раз, чтобы высунуть голову и оглядеть монастырь. Облако закрывало луну, что было очень кстати, так нас труднее было заметить. В этот момент я увидел выходящую из дормитория циркатриссу, она несла фонарь в руке, с пояса свисала тяжелая связка ключей. Если я хорошо помнил устройство монастыря в Динане, то на восточной стороне должна быть дверь в дом настоятельницы. Потом монахиня должна будет проверить церковь. У нас оставалось не так много времени.

Я смотрел, как она идет вдоль стены в направлении дома аббатиссы, отпирает дверь и входит внутрь. Надо было бежать сейчас, это был наш шанс.

— Идемте, — прошептал я, давая Эдгите сигнал следовать за мной. Дверь открылась плавно, без звука, и я поспешил вниз по ступеням, Эдгита не отставала ни на шаг. Я заметил, что она обута, так что могла бежать по камням быстро.

— Скорее, — сказал я, направляясь к арке, через которую мы вошли в монастырь.

Она коснулась моего рукава.

— Лучше сюда, — ответила она и направилась прямо по траве к дормиторию.

Я немного поколебался, но понял, что чем дольше мы будем ждать, тем скорее нас обнаружит циркатрисса с фонарем.

Я пошел за ней, заледеневшая трава больно жалила босые подошвы ног. Дверь дормитория не была заперта, и мы проскользнули внутрь, слыша за спиной звон ключей. Окрика не последовало, нам повезло. Я взглянул на Эдгиту, но она уже поднималась на нижние ступени лестницы, ведущей в ее покои.

— Миледи… — начал я, пытаясь говорить тихо.

Я знал, что нам угрожает не только циркатрисса, бродившая снаружи, но и монахини в соседней комнате.

— Нет, — прервала она меня. — Я не могу больше рисковать. Я должна идти.

— Я хотел бы поговорить с вами позже, — предложил я.

Она покачала головой.

— Больше не о чем говорить. Не осталось ничего, что я хотела бы сказать тебе или Гилфорду. Передай письмо своему господину, он поймет, что это значит. Больше я ни о чем не прошу.

Она казалась удивительно маленькой и хрупкой, хотя я знал, что она не была старой или немощной. Мне было жаль ее, но я ничем не мог помочь.

Я почувствовал сухость в горле и сглотнул.

— Я не могу ничего обещать.

— Знаю, — ответила она, и на ее лице появилось выражение покорности. — В конце концов, ты всего лишь один из его людей.

Она повернулась и без единого звука или взгляда назад поднялась по лестнице. А потом она исчезла с лестничной площадки, ее коричневая ряса растворилась в темноте. Эдгита, вдова Гарольда.

Мне пришлось подождать, пока циркатрисса снова не скроется в одном из зданий, прежде чем пройти через двор обители. Со времени моего ухода из дома прошло, вероятно, не больше получаса, хотя казалось, я отсутствовал гораздо дольше. Уэйс и Эдо ждали меня в зале.

— Где ты был? — спросил Уэйс.

— Пойдемте туда, где нас не подслушают, — сказал я им. — Тогда я все вам расскажу.

Я не был уверен, что стены и полы здесь достаточно толстые, и смогут защитить нас от любопытных ушей.

Мельница находилась почти рядом, туда мы и пошли — достаточно далеко и от дома и от обители, чтобы никто нас не увидел и не услышал. Дверь оказалась не заперта, и я открыл ее одним толчком. Вдоль стены были грудой свалены мешки, из некоторых просыпалось зерно. Темные тени крыс метнулись в стороны, когда мы вошли внутрь.

— Не тяни, Танкред, — сказал Эдо. — Скажи нам, что здесь происходит?

— Это была Эдгита, — ответил я. — Она оставила вот это. — Я достал свиток из-за пояса. — Я догнал ее у церкви.

— И что она сказала? — спросил Уэйс.

— Ничего определенного. Она говорила о своем муже Гарольде. И что Мале предает его память.

Эдо прищурился.

— Что ты имеешь ввиду?

— Не знаю, — сказал я. — Похоже, он когда-то дал ей некое обещание, хотя она ничего толком не объяснила. Обещание, которое он не сдержал.

— Значит, мы были правы, — пробормотал Уэйс, поднимая бровь. — Он был с ней в сговоре.

— Вот только она сказала, что больше не хочет иметь с ним никаких дел, — ответил я.

— Вчера она назвала его nithing, — задумчиво добавил Эдо. — То есть полным ничтожеством, пустым местом. Это одно из худших оскорблений у англичан.

Я тоже задавался вопросом, что это могло значить. Гилфорд сам обругал нас этим словом, накануне прибытия в Уилтун. Вот, значит, как он о нас думает? Я попытался выкинуть это неприятное открытие из головы: сейчас у нас были дела поважнее.

— Не понимаю, как Мале может оказаться предателем, — сказал я. — Если он и давал ей какие-то обещания, то сейчас совершенно ясно, что для него они ничего не значат.

По крайней мере, его письмо не содержало ответа, который она желала получить. Так что же он должен был ей рассказать?

— И все же, — возразил Уэйс, — как мы можем быть в нем уверены, пока они передают друг другу тайные письма?

— Есть только один способ, — Эдо кивнул на свиток в моей руке. — Открыть и прочитать.

Уэйс кивнул.

— Согласен. Это единственная возможность узнать все наверняка.

— Вы тоже самое говорили о письме Мале, — возразил я. — И все равно ничего не поняли.

Мне казалось странным, даже очень, что Эдгита решилась отдать такое важное сообщение в наши руки, если у нее был хоть малейший повод подозревать, что оно может быть перехвачено, не дойдя до Мале. Я не давал ей никаких гарантий, как вдове нашего врага. И поэтому казалось маловероятным, что слова, содержащиеся в свитке, скажут нам то, что мы хотели выяснить.

И все же Эдо с Уэйсом было по-своему правы. Так что мне предстояло принять не самое трудное решение в своей жизни.

— Мне нужен свет, — сказал я.

Внутри мельницы не было ни одного окна, и мы не захватили с собой ни фонаря ни факела. Но даже в темноте можно было кое-что разглядеть.

Луна скрылась за облаками, но даже ее рассеянного света было достаточно, чтобы разглядеть письмо. Я стоял на пороге мельницы, а неграмотные Эдо с Уэйсом заглядывали мне через плечо. Собираясь с духом, я провел пальцем по печати, сейчас на ней можно было разглядеть оттиск изображения то ли дракона, то ли другого крылатого зверя со словами «HAROLDVS REX» по ободку. Король Гарольд. Печать узурпатора. Но Гарольд давно был мертв, а у Эдгиты, безусловно, была собственная печать. Зачем она воспользовалась этой?

Я сжал хрупкий воск пальцами, печать легко переломилась. Я развернул пергамент и в лунном свете увидел аккуратные строчки тщательно выведенных слов, только на этот раз они были написаны не на латыни. Язык, которого я не знал.

— Что здесь? — спросил Уэйс.

— Не знаю, — сказал я. — Оно написано на незнакомом для меня языке.

Латинский язык был единственным, чьи буквы я разбирал; даже по-французски и по-бретонски я умел только говорить, но не читать. Я просмотрел весь лист в надежде найти знакомые слова. В приветственном обращении в первой строке стояло имя Мале, чего я и ожидал; чуть ниже я нашел имя Гарольда, но больше ничего.

Конечно, догадался я, это мог быть английский язык. Это имело смысл, так как английский был родным языком Эдгиты. И, хотя я никогда не слышал его от Мале, казалось вполне вероятным, что тот говорит и читает по-английски, учитывая его происхождение и годы, проведенные по эту сторону Узкого моря.

Мои глаза остановились на фразе в середине письма.

— Icgecnawethonegyltthethegeswencth, andhitmaggeweorthanthaetthuthonetholianwille, — я медленно и старательно выговаривал странные слова. Буквы были выписаны не так четко и ясно, как в евангельских книгах, которые я читал в детстве; они были мельче и цеплялись одна за другую. Я повернулся к Эдо. — Ты понимаешь, что это значит?

Он пожал плечами. Если это были английские слова, то я, очевидно, произносил их неправильно.

Из нас троих Уэйс был, безусловно, самым практичным.

— Можем ли мы что-то понять из этого? — спросил он.

— Ничего полезного, — сказал я. — Здесь упоминается Мале, а так же Гарольд. Это все, что я могу сказать.

— Знаю только одного человека, который может объяснить нам, о чем здесь идет речь, — задумчиво протянул Эдо.

— И этот человек Гилфорд, — мрачно согласился я.

Было ясно одно: рано или поздно нам придется поговорить с ним. Ближайший из слуг Мале, только он мог иметь представление обо всем, что происходит между виконтом и Эдгитой. Он уже приезжал к Эдгите с этим делом или другими, как мы уже выяснили. И у виконта не имелось более близких и доверенных людей. Если мы должны узнать, что происходит на самом деле, нам придется вытрясти правду из капеллана.

Единственный вопрос, когда.

Мы выехали из Уилтуна с первыми лучами солнца. Нас провожала настоятельница Синхильд с суровым и непреклонным лицом в окружении полудюжины монахинь, ежившихся от холода в своих рясах. Среди них стояла Бургина, а так же та светловолосая девчушка, что встречала нас в доме аббатиссы в день приезда. Эдгиты не было видно. Был ли то ее собственный выбор, или настоятельница велела ей держаться подальше от нас?

Наших лошадей и оружие нам передали без единого слова, и в тишине мы покинули монастырь. Так приятно было снова ощутить свой меч у бедра; конечно, я не думал, что мы подвергаемся опасности в монастыре, но я так привык к ощущению его тяжести на поясе, что без клинка чувствовал себя, как улитка без раковины.

Я с облегчением покинул Уилтун, даже с учетом того, что нам предстояло провести в дороге три дня; по крайней мере, теперь мы были сами себе хозяевами, а не подчинялись строгим правилам монастыря и его настоятельницы. Тем не менее, сейчас я с удовольствием позволил Гилфорду ехать впереди, принимать решения и вести нас за собой, чтобы он не смог заподозрить о том, что должно произойти между нами. Потому что я знал: все изменится, когда мы достигнем Лондона.

Как и на пути в Уилтун, всю дорогу шел дождь, холодный и безжалостный, с каждым днем все сильнее и дольше. Ручьи и реки в долинах стремительно несли мутные воды, некоторые реки вышли из берегов, затопив поля и луга. В одном месте вода поднялась так высоко, что невозможно было переправиться на другой берег, и нам пришлось проехать больше мили вверх по течению, чтобы найти новый брод, прежде чем вернуться на дорогу. Единственным отдыхом, который мы позволили себе, была остановка на ночлег, но и в таверне мы слышали о новых восстаниях в округе. Нормандских купцов избили на рынке в Реддинге; в Оксенефорде команду целого корабля перебили в драке в пивной, когда приняли их фламандскую речь за французскую. Так что незадолго до Стэйнс мы покинули старую дорогу, решив проехать напрямую и вернуться в Лондон с юга, чем подвергаться риску нарваться на неприятности на большой дороге. Но даже тогда мы держали наши руки на рукоятях мечей. Путь, который мы выбрали, тоже был не самым безопасным: по рассказам местных жителей здесь хозяйничали банды разбойников, поджидающие путников в засаде. Но, если таковые и имелись, мы их не встретили, и после полудня в третий день марта вдали показались пригороды Лондона, цепляющиеся за северный берег серой Темзы.

На Вестминстерском холме не было видно ни одной палатки, ни одного знамени. Как мы уже успели узнать от других путешественников и в придорожных пивных, король с армией ушел на север. Вероятно, это случилось недавно, и я надеялся, что мы сможем догнать их еще до Эофервика.

Вигод тепло приветствовал нас в доме Мале. Леди Элис и Беатрис не было дома, они уехали в гости к друзьям в другой части города. Мальчик Осрик взял наших лошадей и отвел их на конюшню уже без специального распоряжения управляющего. Я послал людей Мале вместе с ним и дал знак Эдо и Уэйсу проводить священника внутрь, а сам пошел за управляющим, чтобы принести с кухни еды и питья.

Кухня не впечатляла своими размерами, но это был всего лишь городской дом, а не огромный дворец, вроде того, в котором виконт жил в Эофервике. В углу стояли две большие бочки; Вигод снял с одной из них крышку и до краев наполнил кувшин. У противоположной стены стояли длинные столы с горшками всякой снеди, а в дальнем конце в большом очаге с вертелом жарилось мясо. Мой желудок заурчал, но я решил, что с едой придется подождать.

— Надеюсь, дорога была легкой, — сказал Вигод.

— Не особенно, — ответил я. — Очень холодной и мокрой. Дождь шел, не переставая.

Он ухмыльнулся.

— Тогда вы будете рады подкрепиться чем-нибудь горячим. Выбирай, чего душа желает. — Он указал на деревянные блюда на столе.

Я быстро прикинул в уме: будучи управляющим дома Мале, он должен был получать приказы от своего господина, когда виконт уезжал далеко от Лондона.

— У меня тут есть кое-что, и я думаю, ты сможешь прочитать это мне, — медленно сказал я, доставая из-под плаща письмо Эдгиты. Я сложил его, чтобы было легче спрятать, и развернул, прежде чем отдать в руки Вигода. — Кажется, оно написано по-английски.

Он вопросительно посмотрел на меня, удивляясь странной просьбе. Но пергамент он взял, тем не менее, разложив лист на столе, куда на него падали отсветы огня из очага.

— Да, по-английски, — сказал он. Он нахмурился, затем начал медленно читать. — Гийому Мале, виконту Эофервика и лорду Гравилля, что за морем, леди Эдгита, жена и вдова Гарольда Годвинсона, законного короля Англии, передает привет. — Он оттолкнул письмо и отпрянул, отвернувшись от стола. — Я не могу читать это, Танкред. Оно предназначено моему господину, а не мне. Если он узнает, что я это сделал, он изгонит меня со службы или того хуже.

— Печать сломал я, — я решил не отступать. — Вину несу я и больше никто.

— Где ты его взял? — спросил он.

— В Уилтуне. У самой леди Эдгиты. Она встречалась с Гилфордом наедине. Мы считаем, что твой господин может быть с ней в сговоре.

— В сговоре? — Повторил Вигод. — Нет. Это не возможно. Он верный слуга короля.

— Но мы знаем, что когда-то он был близким другом Гарольда, — сказал я.

— Это было очень давно.

Я видел, как у него на лбу выступил пот, а лицо порозовело.

— Значит, ты знал об этом?

— Это никогда не было секретом, — запротестовал он. — Задолго до того, как принять корону, Гарольд и его жена часто останавливались в этом доме, приезжая в Лондон. Но теперь он мертв, а Эдгиту я не видел уже много лет. Я даже не знал, что она еще жива.

— Зато Гилфорд знал, — сказал я. — Он несколько раз встречался с ней, чтобы передавать письма от твоего лорда.

— Я ничего не знал об этом, клянусь, — сказал Вигод.

До сих пор у меня не было оснований не верить старому управляющему, возможно, он и сейчас говорил правду. Я решил попробовать другой подход.

— Ты ничего не знаешь об обещаниях, которые ей дал Мале? — спросил я.

— Каких обещаниях?

Не было времени объяснять ему все, я не хотел углубляться в перечень событий, вызвавших мои подозрения. В любом случае, мне уже было ясно, что Вигод ничего не знает о делах Мале с Эдгитой. С одной стороны это было хорошо, по крайней мере, я мог быть уверен, что он отвечает честно.

— Скажи мне, что здесь написано.

— Я не могу.

— Мы должны знать, Вигод, — сказал я. — И так или иначе, я узнаю.

Я положил ладонь на рукоять меча, чтобы он мог понять мой намек, хотя надеялся, что он предложит свою помощь добровольно, потому что не хотел угрожать человеку, с которым не был в ссоре. Но, похоже, это был единственный способ.

Мгновение он не шевелился, оставаясь стоять с разинутым ртом. Он был потрясен до глубины души, разумеется. Но потом он вернулся к пергаменту, раскатал его на столе и прижал ладонями.

Откашлявшись, он начал:

— Гийому Мале, виконту Эофервика…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо сказал я. — Что там дальше?

— Конечно, — ответил он, и я увидел, как он сглатывает комок в горле. Он читал, следуя дрожащим пальцем вдоль строки, время от времени останавливаясь, вероятно, чтобы подобрать подходящее французское слово. — Я живу, каждый день умирая от горя. Я не могу его преодолеть и смириться с ним. За два года, которые я нахожусь в Уилтуне, вы не дали мне ничего, кроме лживых обещаний и ложных надежд. Посылая вам это письмо, я умоляю вас во имя Христа, Господа нашего, и в память об узах дружбы, когда-то связывавших нас, сказать мне, где может быть спрятано тело.

Я оторопел.

— Тело?

— Так здесь написано, — ответил Вигод. Он продолжил чтение: — Его кровь на ваших руках. Я знаю, что, возможно, вы рады нести вину, что отравляет вашу душу. Но я не могу жить в неизвестности. Если вы не пожелаете отдать мне его, то меня больше ничто не удержит в этом мире, и моя кровь так же падет на вашу голову.

Он остановился.

— Это все, — сказал он, глядя на меня.

Это было больше похоже на отчаянную мольбу о помощи. Но что она имела ввиду, говоря о теле и крови на руках Мале? Неужели эти две вещи были каким-то образом связаны, и так или иначе, он отвечал за смерть Гарольда? И как его собственное письмо было связано с этим?

— Ты ничего никому не должен говорить, — предупредил я управляющего.

— Нет, — ответил он.

Его лицо было белее муки.

— А теперь мы должны вернуться к остальным. — Он кивнул, но не сдвинулся с места, и я положил руку ему на плечо. — Я узнаю, что все это значит, Вигод, — сказал я. — Клянусь.

Я изо всех сил старался говорить уверенно, хотя все наши поиски ответов только порождали новые вопросы. Тем не менее, меня не оставляло ощущение, что мы приближаемся к истине; скоро мы все узнаем. Но в первую очередь, нам предстояло сделать одну не очень приятную вещь.

Для разговора со священником пришлось дождаться ночи, когда мы будем уверены, что он останется один, и нам никто не помешает. Дом молчал, погруженный в темноту: Радульф, Годфруа и Филипп спали внизу в зале, а дамы после возвращения из города сразу ушли в свои покои, так что мы их почти не видели. Пожалуй, это было к лучшему, потому что я не знал, как смогу разговаривать с ними сейчас, зная, что сделал Мале. Если мы окажемся правы, и он стал предателем, как я должен буду сказать им об этом?

Ночь была беспокойной, за стеной выл ветер, дождь стучал во дворе. Мы стояли за дверью, ведущей в комнату капеллана: Уэйс, Эдо и я, все опоясанные мечами. Было так темно, что я едва мог разглядеть их лица, хотя они стояли на расстоянии вытянутой руки от меня. Их рты были плотно сжаты, мы не были настроены беседовать. Никто не хотел делать это, по правде говоря, и я тоже, но у нас уже не было выбора.

Я кивнул им и положил руку на дверную ручку. Насколько я мог видеть, в двери не было ни замка, ни внутреннего запора; она не была заперта и открылась легко, без звука.

Комната была маленькой и скудно обставленной, в отличие от почти королевской роскоши спальни в Уилтуне. Гилфорд лежал на своей кровати, завернутый в одеяло, его голова утопала в набитой соломой подушке. Я вошел медленно, стараясь не шуметь. Стены в доме были тонкими, и я не хотел разбудить остальных его обитателей. Рядом находилась комната Вигода, а с другой стороны располагались женские покои.

Я коснулся плеча Гилфорда; он хмыкнул и попытался перевернуться на другой бок, держась за одеяло, но я сорвал его. Он был одет в одну рубаху.

— Просыпайся, — сказал я, тряхнув его еще раз. Теперь грубее и настойчивей.

Он пошевелился, все еще пытаясь нащупать руками одеяло, но его глаза уже были открыты.

— Танкред, — сказал он, глядя на меня мутным взглядом. Он посмотрел на Эдо и Уэйса, стоявших рядом. — Что случилось?

— Мы знаем, — сообщил я, — о твоем господине и Эдгите, и о том обещании, которое он ей дал.

— Что? — Он резко сел на кровати, оглядывая нас троих. — Что это значит?

— Что он ей пообещал, Гилфорд?

— А почему я должен вам это рассказывать? — Ответил он, начиная вставать. — Я не потерплю допросов.

— Сиди, где сидел, — сказал Эдо, и я услышал свист стали, когда он выхватил меч из ножен и приставил его острие к горлу священника. — Или, клянусь, мой клинок встретится с твоей шеей.

— Вы не посмеете, — возразил Гилфорд, но быстро сел, когда Эдо сделал шаг к нему. — Я Божий человек, если вы убьете меня, ваши души буду вечно гореть в аду.

Кажется, он не догадывался, что у меня нет ни малейшего желания убивать его. Все, чего я хотел — это испугать его настолько, чтобы он рассказал нам то, что мы должны были знать.

— Что ты знаешь о теле? — спросил я.

Его лицо стало пунцовым.

— Кто вам рассказал о нем?

Я достал письмо Эдгиты и бросил ему на колени. Он поймал его, развернул и, напряженно щурясь, начал читать.

— Это предательство, — сказал он через несколько мгновений. — Вы принесли присягу виконту. Вы не имеете права вмешиваться в его личные дела, чтобы предать его доверие!

— Это предательство, не большее чем заговор Мале, — возразил Уэйс, — который снюхался со вдовой узурпатора.

— Что ты говоришь, — внезапно Гилфорд вспыхнул гневом. — Лорд Гийом не предатель. Он услышит об этом, клянусь. Он узнает о вашей неверности.

— Хватит играть в игры, — сказал я. Я быстро терял терпение. — Что она имеет ввиду, когда пишет о крови на руках Мале? Чье это тело?

— Это не ваша забота!

— Говори, — Эдо наклонился к нему, кончик лезвия уперся в кадык на шее англичанина, — или я тебя убью.

Я чуть было не бросил на него предупреждающий взгляд, но вдруг Гилфорд напрягся и замолчал. Может быть, капеллан сначала и сомневался в нашей решимости, но теперь его сомнения были развеяны.

— Чье тело? — Снова спросил я.

Ветер во дворе продолжал выть, гремя ставнями и шелестя соломой. Я шагнул к священнику, половицы скрипнули под ногами; он попытался отодвинуться, но я протянул руку и схватил его за ворот рубахи. Казалось, он смотрел на меня вечность, дрожа в моей руке, и я видел страх в его глазах.

— Оно принадлежит… — начал он, но его голос сорвался. Он замолчал, тяжело дыша, и даже в полумраке я видел капли пота, выступившие у него на лбу.

— Кому? — Потребовал я.

— Оно принадлежит, — медленно выговорил он, — человеку, который три года назад был королем Англии. Клятвопреступнику и узурпатору Гарольду Годвинсону.

Теперь я не мог сказать ни слова, тупо пялясь на него. Это было совсем не то, что я ожидал услышать. Гарольд Годвинсон. Значит, это его тело так хотела видеть Эдгита. Я отпустил рубаху Гилфорда и отступил назад; он опустился на кровать. Я посмотрел на Эдо и Уэйса, а они на меня.

Уэйс решил уточнить:

— Это правда?

— Правда, — ответил капеллан, нервно глядя на нас, как будто не зная, чего еще ему ожидать.

Вероятно, он опасался гораздо большего, чем мы собирались сделать с ним.

Эдо решил еще раз повертеть мечом у него перед носом.

— Если ты нам сейчас солгал…

— Клянусь Господом нашим и всеми святыми, — голос Гилфорда дрожал, глаза казались почти безумными.

— Но откуда Мале знает, где спрятано тело Гарольда? — спросил я.

Уэйс хмыкнул.

— Я думал, его так и не нашли. Из того, что я слышал, никто не смог опознать его среди павших, так растоптаны и разбиты были все трупы в тот день.

Я слышал то же самое. Мы все были при Гастингсе, но в пересказе событий было столько путаницы, что никто не знал, когда именно был убит узурпатор, и поле осталось за нами. Одни говорили, что он уже был ранен, когда стрела пронзила его глаз; другие, что он один дрался против четырех всадников, и самого герцога Гийома, до самого конца цепляясь за остатки своей власти. Единственное, что мы знали точно — он был убит.

Однако, о его теле никогда не упоминалось. Как и большинство людей, я полагал, что его так и не нашли: просто оставили на съедение волкам и воронам, как и тысячи англичан, погибших в тот день. Как только он умер, уже не имело значения, что стало с его телом. Он был грешником и клятвопреступником перед Богом, и даже, если бы его опознали, ни один христианин не мог дать ему достойного погребения.

— Есть история о том, как король Гийом сожалел, что Гарольда не нашли, — сказал Гилфорд. — Но на самом деле все было не так. Ему нужно было это тело, разве вы не понимаете? Без него король не мог быть уверен, что Гарольд действительно мертв. Сначала он призвал моего господина, чтобы найти его среди убитых, думая, что старый друг сможет опознать тело. Но когда лорд Мале не смог это сделать…

— …он послал за Эдгитой, — закончил я за него. Ее слова, сказанные тогда ночью в церкви Уилтуна, вернулись ко мне сейчас, и я понял, что она имела ввиду. Она была там после битвы, так она сказала. И она видела растерзанное тело мужа. — Верно, не так ли?

Гилфорд кивнул, его взгляд оставался напряженным.

— Они договорились, что, если она опознает тело, взамен ей будет сказано, где он похоронен.

— Вот какое обещание дал ей Мале, — пробормотал я. Мое сердце забилось быстрее; наконец все обрело смысл. — И она выполнила свою часть договора?

— Да, — сказал он. — Она смогла узнать его по определенным знакам на теле, отметинам, о которых может знать только жена. Хотя, когда она указала на него, нам всем стало очевидным сходство. Его голова была отделена и лежала в стороне от тела, так же как и нога, отрубленная до самого бедра. Но тем не менее, это был он.

— Ты видел тело своими глазами? — спросил я. — Ты был там?

Для капеллана не было странным путешествовать везде со своим лордом, даже отправляться с ним на войну, но я не думал, что Гилфорд имеет склонность к кровопролитию.

— Да, был, — ответил он с оттенком нетерпения. — И я был там на вашей стороне, как и сейчас.

— Может быть, — я еще не был готов поверить ему полностью. — А что случилось с телом Гарольда потом?

— Герцог доверил его лорду Гийому. Ему велели похоронить Гарольда тайно.

— Значит, он не сдержал своего слова, — сказал Уэйс. — Он не указал Эдгите место могилы, иначе она не просила бы его об этом в письме.

— Тогда где же он? — спросил Эдо.

Он все еще держал меч в руке, но уже отвел его от священника.

— Я не могу сказать, — ответил Гилфорд. — Оно было скрыто последние два года. Никто не знает, где оно находится, за исключением самого виконта.

— Скрыто? — Удивился Уэйс. — Что ты имеешь в виду?

— Неужели вы не понимаете? — Священник поднялся на ноги, оглядывая нас по очереди. — Множество людей до сих пор готово поддержать Гарольда, даже после его смерти; многие считают его мучеником. Если место его захоронения станет известно, оно может стать местом поклонения, объединяющим фактором восстания. Король не может этого допустить. Поэтому никто не узнает, где покоится тело, даже Эдгита.

Я понял, что священник был прав. Очень, очень многие англичане хотели сбросить нас с этих берегов. Я подумал об армии, которая напала на нас в Дунхольме и которая сейчас осаждала Эофервик — обо всех этих тысячах людей. О скольких еще может зайти речь, если англичанам позволят открыто чтить узурпатора?

— А ты знаешь? — Потребовал я от Гилфорда.

— Нет, — решительно ответил он. — Я уже сказал вам. Знает один виконт. Даже мне он не доверил эту тайну.

Это вряд ли могло удивить меня, но я промолчал. Конечно, после всего, что случилось за время нашего путешествия, я тоже опасался бы ему довериться. Хотя Мале был готов, по крайней мере, дать ему письмо. Но опять же, в нем не содержалось ни малейшего намека, даже для тех, кто знал, о чем идет речь.

И вдруг все части головоломки выстроились в моей голове.

— Вот, что он имел в виду, — сказал я, обращаясь к Эдо и Уэйсу. — Он не мог рисковать, доверяя ей тайну, поэтому сказал только то, что было допустимо. Tutus est. «Оно в безопасности»!

— Откуда ты узнал? — Возмутился Гилфорд.

Гнев вспыхнул на его лице, когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

Я открыл рот, но мне нечего было ответить. Я молча проклинал себя за то, что проговорился.

— Виконт узнает об этом, — я уже не в первый раз слышал эти слова. — Ты же дал ему клятву!

— Мы думали, что он в заговоре с Эдгитой против короля, — как всегда, Уэйс был краток.

Капеллан сурово уставился на него.

— И поэтому вы предали его доверие? Вы просто глупцы, все вы. Вы решили, что понимаете, что делаете, хотя просто вмешались в дела, которые находятся выше вашего разумения. Лорд Гийом не предатель и никогда им не был.

Я молчал. Рядом со мной Эдо вложил меч в ножны.

— А что насчет остальных троих? — спросил Гилфорд. — Они тоже участвовали в этом?

— Нет, — ответил я. — Они не замешаны.

— Может быть, — вздохнул капеллан. — Я рассказал вам все, что знаю. Вы получили, что хотели. Теперь оставьте меня, пожалуйста.

Он закрыл глаза, словно в молитве. Этот снова был тот самый человек, который столько сделал для меня после ранения в Дунхольме. Что случилось с нашей дружбой, что так быстро разрушило ее — какое недоверие, какая вражда?

Я кивнул Эдо и Уэйсу, и мы вышли, закрыв за собой дверь, пока он сидел на кровати, опустив голову и сложив руки перед собой. Он был прав, мы получили то, зачем пришли, и теперь могли вернуться в Эофервик с чистой совестью. Теперь мы могла доверять лорду Мале.

И все-таки я испытывал некоторую неловкость, хотя не мог сказать, почему. Может быть, меня что-то насторожило в словах священника? Я уже не знал, что и думать. Пока все мои подозрения были неуместны. Мы припугнули Гилфорда мечом и получили от него, все, что он знал. Что еще там могло быть скрыто?

В любом случае, сейчас у нас были другие проблемы. В Эофервике нас ждали мятежники, и чтобы драться за Мале, за Нормандию или за лорда Роберта, нам было нужно оказаться там. Армия короля Гийома уже была на марше, и я надеялся оказаться с ним, когда он ударит по нортумбрийцам.

На следующее утро мы собрались на конюшне, чтобы оседлать лошадей. Гилфорда не было видно, из чего я сделал вывод, что он с нами не едет. По правде говоря, я был рад этому, потому что на прошлой неделе я общался с ним больше, чем хотел, и мое терпение было на исходе.

Каждый из нас взял двух лошадей. Вигод отдал нам трех из конюшни Мале, а еще трех докупил, пока мы отсутствовали. У него был хороший глаз на лошадок, все они оказались в отличном состоянии, сильные и выносливые, какими и должны быть рыцарские кони. Как командир нашего маленького отряда, я получил право выбирать первым — высокий гнедой с мощным крупом и белой звездочкой во лбу — оставив рыцарей разбираться между собой самостоятельно.

Однако, я понимал, что пока мы доберемся на этих лошадях до Эофервика, они будут слишком усталыми для сражения, поэтому мы оседлали тех кабыздохов, которых купили в Сафереби: тех самых, которые уже доставили нас в Уилтун и обратно. Это значило, что у нас появится в два раза больше работы, потому что мы ехали без обоза и без конюхов, которые обычно заботились о животных, но выбора у нас не было.

Я вел своих лошадей во двор, когда увидел Беатрис, наблюдающую за нами из окна галереи. Это был первый случай, когда я видел одну из дам после возвращения из Уилтуна. Наши глаза встретились, и она подала мне знак, или мне так показалось, но только на мгновение, потому что она повернулась и ушла.

— Я должен пойти сказать дамам, что мы уезжаем, — сказал я остальным, передавая им лошадей.

— Не задерживайся, — напомнил Уэйс. — Надо выехать до света.

В зале не было никого. Я знал, что Вигод с Осриком были на кухне, собирали нам провизию в дорогу. Я почти не видел управляющего сегодня утром, он не говорил со мной и, казалось, всячески меня избегал. Я не мог винить его за это.

— Твой господин хороший человек, — заверил я его, когда встретил во дворе чуть раньше. — Теперь я это знаю.

Я не считал, что должен рассказать Вигоду все, что мы узнали ночью. Было слишком рано, и сомнения все еще бродили у меня в голове. Я был уверен, что Гилфорд что-то скрыл от нас, хотя и не мог понять, что именно меня беспокоит.

— Всему есть объяснение, — сказал я управляющему. — И я обязательно найду его.

— Я надеюсь, что так и случится, — торжественно ответил он, и заторопился дальше.

Я решился подняться наверх к семейным покоям, которые находились в дальнем конце галереи. Дверь была оснащена прочным железным замком, а на концах притолоки вырезаны цветы с широкими лепестками.

Я постучал, открыла Беатрис. Ее лицо было слишком усталым, словно она плохо спала. Волосы свободно падали на плечи, и это застало меня врасплох. Но, с другой стороны, она была в своем доме, в собственной комнате, где у нее не было необходимости покрывать голову платком.

— Входи, — сказала она.

Я вспомнил наш последний разговор, ее поцелуй на моей щеке, и вдруг та же дрожь пронизала меня.

Попытавшись выкинутьвоспоминания из головы, я вошел и очутился в небольшой комнате. В открытые ставни дул легкий ветерок, и я слышал доносящиеся со двора мужские голоса. На стене висел яркий гобелен, изображающих охотников с кабаном: мужчины на лошадях опустили копья и готовились спустить собак, в то время как другие с луками ожидали возможности выпустить стрелу. На полу тоже лежал вышитый ковер, а в другом конце комнаты два резных стула стояли на страже перед двустворчатой дверью.

— Твоя мать здесь? — спросил я.

— Она все еще в постели, — ответила Беатрис. — Очень волнуется за отца.

— Как и все мы, миледи.

Мне не хотелось думать, что она могла сказать, если бы знала, как я пытался обвинить его в сношениях со вдовой Гарольда и в заговоре против короля.

— Она несколько дней страдает от болей в желудке. А с тех пор, как уехал Роберт, она почти не спит по ночам и с каждым днем ест все меньше и меньше. Она уже несколько дней не выходила за порог своей комнаты.

— Я уверен, что теперь Гилфорд позаботиться о ней. — Слова с трудом шли с языка. Я больше не был уверен ни в чем, когда дело касалось священника.

— Я знаю, — ответила она.

— Ты знаешь его давно, не так ли?

— Почти всю жизнь, — сказала Беатрис. — Он начал служить отцу, когда я была совсем молодой.

— Насколько молодой?

— Пять или шесть лет, — она с любопытством смотрела на меня. — Не больше. Почему ты спрашиваешь?

— Что ты помнишь о нем с тех пор?

Она нахмурилась в ответ на мой вопрос.

— Я не понимаю тебя.

— Пожалуйста, — сказал я. — Я хотел бы знать.

Мгновение она колебалась, опустив глаза, но потом кивнула.

— Он часто заботился обо мне, когда я была маленькой, а отец был в отъезде, — сказал она. — Он учил меня многим вещам: говорить по-английски, читать на латыни, играть в шахматы. Даже когда я стала старше, он всегда готов был выслушать все, что я хотела сказать, всегда оберегал меня.

— Значит, ты доверяешь ему? — спросил я.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Я мало кому доверяю больше, — ответила она. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что он англичанин.

— Как и многие люди моего отца, — отрезала она, повысив голос. — И как его собственная мать, ты должен знать это.

Она продолжала требовательно смотреть мне в лицо, но я не отвечал, и в конце концов она отвернулась к открытому окну, глядя во двор на людей и лошадей. Ветерок перебирал ее волосы, блестевшие как золотые нити; ее грудь мерно поднималась и опускалась при каждом вздохе.

— Я вижу, ты снова уезжаешь, — сказала она.

— Мы должны ехать, чтобы догнать армию короля, прежде чем он достигнет Эофервика.

Она отошла от окна, снова повернувшись ко мне лицом.

— Пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы помочь моему брату и спасти моего отца.

— Это мой долг, миледи.

— Послушай меня, — быстро сказала она. Ее щеки покраснели, но она отважно удерживала мой взгляд, пока я смотрел на нее, ожидая, что она скажет. — Роберт храбр, но он может быть безрассудным. Он хороший всадник, но у него мало опыта сражений. Ему понадобится твоя помощь. Я хочу, чтобы ты лично охранял его от всякого вреда.

Я хотел объяснить ей, что в сумятице битвы, среди врагов, почти невозможно следить за другими. Если ее брат не мог постоять за себя сам, я мало чем мог помочь ему. Но она не захотела бы понять это.

— Я постараюсь миледи.

Она выглядела не очень довольной, но таков был единственный ответ, который я собирался ей дать.

— В Эофервике мой отец просил тебя взять нас под свою защиту, — сказала она. — Теперь я прошу тебя сделать то же самое для Роберта. Я своими глазами видела твое мастерство. И я слышала от отца, как ты сражался при Гастингсе и спас жизнь своего лорда. Я хочу, чтобы ты служил моему брату так же честно и преданно, как служил графу Роберту.

Честно и преданно, с горечью подумал я. После всего случившегося в последние дни, у меня была причина сомневаться в этом.

Беатрис выжидающе смотрела на меня. Это был взгляд ее отца, подумал я: уверенность, с которой она держалась; сила воли, которая восхищала и смущала меня.

— Ты клянешься? — спросила она.

— Что? — Вопрос застал меня врасплох, и мне понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. — Мидели, я дал клятву твоему отцу, я поклялся на кресте. Я сделаю все, что смогу.

— Я хочу, чтобы ты дал клятву мне, — возразила она.

Она подошла ближе и протянула руку, стройная, бледная и серьезная. Браслеты на ее запястье сияли в свете свечей.

— В этом нет необходимости, — я попытался протестовать в последний раз.

— Поклянись мне, Танкред Динан.

Я смотрел на нее, пытаясь понять, насколько серьезно она говорит. Но ее взгляд был упорным и уверенным, когда она выпрямилась во весь рост передо мной.

Она протянула руку и я взял ее в свою ладонь. Ее кожа была мягкой и теплой, а тонкие пальцы словно излучали свет. Мое сердце забилось быстрее, я встал перед ней на колено, положив вторую руку себе на грудь.

— Я даю торжественную клятву, что сделаю все возможное, чтобы помочь твоему отцу и привести твоего брата к тебе целым и невредимым.

Я смотрел, ожидая, что она ответит, наши взгляды встретились. Я чувствовал, как быстро кровь бежит по моим венам, пульсирует в висках, которые внезапно покрылись испариной, как жар растет с каждым ударом сердца. Скоро мне пришлось отвернуться, я не мог выдержать взгляд этих глаз, которые становились ко мне все ближе, ближе.

Я медленно поднялся на ноги, коснулся виска, отвел мягкие, как шелк, волосы за ухо. Ее щеки, обычно молочно-белые, пылали огнем, но она не уклонилась от моего прикосновения, не отвела глаз и, хотя приоткрыла рот, не сказала ни слова протеста. Я почувствовал ее теплое дыхание на моем лице, и вдруг моя рука скользнула на затылок, спустилась вниз по шее, вдоль спины, чувствуя все изгибы ее тела, такие новые и незнакомые, и я привлек ее к себе, когда она положила руки мне на пояс, а потом сомкнула их у меня за спиной.

Я наклонился к ней, наконец наши губы соприкоснулись: сначала легко и нерешительно, но поцелуй разжег нас, и, почувствовав, как ее грудь прижимается к моей, я крепко обнял ее за плечи.

Потом она молча оттолкнула меня и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я не могу.

Она повернулась к гобелену на стене так, что не мог видеть ее лица, только спину, закрытую распущенными волосами и вздрагивающие плечи.

Сердце быстро колотилось в груди, в горле было сухо.

— Беатрис, — сказал я, кладя руку ей на плечо.

Я впервые назвал ее по имени.

Она сбросила мою руку.

— Иди, — сказала она, ее голос срывался, словно в гневе, хотя я не был уверен, сердится ли она.

На меня она не смотрела.

— Миледи.

— Иди, — повторила она с большей силой, и на этот раз я сделал, как она просит, отступив назад, глядя на ее спину и мечтая еще раз посмотреть в ее лицо, но она не обернулась.

Я закрыл за собой дверь, и как только сделал это, сразу решил, что должен увидеть ее снова. После всего, что произошло в Дунхольме и в Эофервике, я снова чувствовал себя живым.

Небо было по-прежнему тяжелым и мрачным, когда мы начали наше путешествие на север. Я больше не видел Беатрис, и когда в воротах оглянулся на окна галереи, все они были закрыты.

Когда мы уже готовились выехать, Вигод вручил нам широкое полотно, обернутое и закрепленное на конце длинной палки. Оно казалось черным, но, развернув его, я увидел так же желтые полосы, украшенные золотистой отделкой.

— Знамя лорда Гийома, — сказал управляющий. — Возьмите его. Сражайтесь под ним. Благополучно вернитесь с ним домой.

— Спасибо, — ответил я. — Когда увидишь Гилфорда, скажи ему, что мы сожалеем.

— О чем?

— Просто скажи ему, — попросил я. — Он поймет.

С этими словами я пустил коня рысью, и мы начали подниматься на холм Бишопсгейт, оставив дом Мале за спиной. Мы миновали место, где на меня напали в ту ночь, и церковь Святого Эдмунда, где я видел того человека, которого принял за капеллана. Казалось, все это было так давно, хотя прошло чуть больше недели; воспоминания уплывали в туман памяти, словно сон. Но все же это случилось со мной, напомнил я себе, в этом самом городе.

У нас ушло четыре полных дня на то, чтобы догнать королевскую армию, за это время мы успели преодолеть не меньше ста миль. В каждом городе по дороге мы слышали рассказы о восстаниях в графствах, сожженных усадьбах, возмущении крестьян против своих нормандских господ. Новости о северном восстании теперь стали привычными, повсюду англичане становились беспокойными, их уверенность возрастала, потому что они каждый день слышали об успехах своих сородичей под стенами Эофервика.

Солнце коснулось деревьев на горизонте, когда мы наконец поднялись на гребень хребта к северу от Стэнфорда и посмотрели вниз на расстилавшееся в долине море палаток. Их были сотни, и, хотя они стояли на открытом месте, не так как в ночь перед Гастингсом, я с тех самых пор не видел столько людей в одном месте.

Поистине это было впечатляющее зрелище. Множество знамен развевалось и трепетало в потоках ветра над палаточным городом. На некоторых были вышиты животные или фантастические звери — я разглядел десятки разноцветных орлов, кабанов, волков и драконов — в то время, как другие были просто разделены на полосы с цветами своих владельцев. И в центре лагеря над большим павильоном, который являлся личной палаткой короля, выше всех реяло самое большое знамя: сверкающий золотом лев Нормандии на алом поле.

Я не мог судить, сколько человек здесь собралось, хотя, конечно, после нашего отбытия в Уилтун их число увеличилось. Лорда Роберта в Нортумбрию сопровождало две тысячи человек, но мне казалось, что теперь король собрал больше людей. Естественно, не все здесь присутствующие были воинами, каждого из лордов сопровождали различные слуги и ремесленники: люди, чтобы готовить еду и питье, ухаживать за лошадьми, чинить оружие и упряжь. Здесь были кузнецы, работающие на открытом воздухе около огня и наковальни — оружейники, понял я, занимающиеся ремонтом кольчуг. И тем не менее, это была значительная армия. Я надеялся, что ее будет достаточно.

Я подал знак Эдо, который в дороге нес наше знамя, и он передал его мне, а я отдал ему поводья моего боевого коня. Я бережно развернул ткань, затем, держа древко в правой руке, пришпорил свою усталую лошадь и галопом помчался вдоль хребта под развевающимся знаменем. Черные и золотые полосы гордо летели по ветру, вспыхивая искрами в лучах низкого солнца. Я махнул рукой своим людям и направился вниз по каменистой тропе, которая вела в сторону лагеря.

При нашем приближении люди поднимали головы от своих костров, некоторые даже выкрикивали приветствия, но большинство просто не замечало нас. Действительно, у них были для этого причины, поскольку мы могли оказаться кем угодно: разведчиками, посланными изучить окрестности, или новым отрядом воинов, отправленных в королевскую армию местными лордами. Но я надеялся, что вид черного с золотом знамени заставит их вспомнить о человеке, от имени которого была собрана эта армия.

Мы пробирались между палатками, телегами, распряженными лошадьми, по тропинкам, проложенным сотнями ног. За каждой палаткой была вырыта в земле яма, из которой поднималось зловоние дерьма. Да уж, война пахнет не розами.

— Ищите сына виконта, — сказал я остальным. — Он должен быть здесь.

Мы ехали мимо мужчин, несущих связки копий, другие катили бочки с элем, может быть, или с соленым мясом. В тени одинокого дуба рыцари упражнялись в дубинками и щитами, а несколько человек и с мечами, их лезвия сверкали на солнце. Впереди через лагерь тек небольшой ручей, и здесь люди набирали воду в котелки и кувшины, либо поили животных.

В конце концов мы увидели знамя, которое долго искали: копия того, под которым ехали сами. Оно развивалось в вышине недалеко от палатки короля, это являлось неоспоримым признаком того, что Роберт Мале был в почете у государя.

Самого короля видно не было; закрылки палатки были опущены, а перед входом стояли два стражника, охранявших доступ внутрь. Без сомнений, это означало, что король Гийом держит совет с тем или иным из своих баронов. Я никогда не общался с ним лично, хотя часто видел издалека: при дворе в Вестминстере на день Пятидесятницы в прошлом году и, конечно, на поле при Гастингсе.

Мы направились к черно-золотому стягу, под которым вокруг костра было разбито шесть палаток. Роберт действительно был там со своими людьми, которых на первый взгляд казалось не больше двадцати, включая слугу: того тощего парня, который был с ним в день нашей первой встречи.

Роберт издали заметил наше приближение и встал, чтобы приветствовать нас, когда мы спешились. Я отметил про себя, что он снова был во всем черном: я надеялся, что его любовь к внешним эффектам не повлияет на его способность сражаться с мечом в руке, для чего мы собственно, здесь и собрались.

— Ваши дела в Уилтуне закончились благополучно? — спросил он меня, после того, как мы обнялись.

— Удовлетворительно, милорд, — ответил я.

На мгновение мне показалось, что он собирается задать новый вопрос, но он этого не сделал. Что он знал, спросил себя я, о деле Эдгиты и теле Гарольда?

Он представил нас своим людям, и в частности, дородному широкоплечему детине, которого он назвал Анскульфом. Тот был командиром личной охраны Роберта и оказался человеком немногословным, поскольку при виде нас издал только бессвязное бурчание. От него несло свежим навозом, и я заметил, что он безвозвратно утратил два пальца на левой руке и кусок правого уха. Но выглядел он опытным воякой: я узнал в нем определенный вид уверенности, который приходит только, когда человек преодолевает много трудностей, много сражений и выдерживает все, что судьба обрушивает на его голову.

Мы оставили наших лошадей на попечение людей Роберта и начали забивать в землю толстые колья для палатки. Здесь было достаточно травы для лошадей, но я не забыл убедиться, что боевым коням не забыли дать овса, и они уже удовлетворенно жуют его.

Когда мы вернулись, люди Роберта уже жарили на костре что-то похожее на оленью ногу. Кусок мяса был большой, а огонь еще маленький, но вскоре подошел слуга с охапкой хвороста и подбросил его в костер, так что вскоре я уже почувствовал его тепло.

— Есть ли новости из Эофервика? — спросил я Роберта.

— Не много, — ответил он мрачно. — Насколько мы знаем, замок еще держится, но мятежники продолжают штурмовать ворота.

— Известно число противника? — Вмешался Уэйс.

Роберт вздохнул.

— Четыре-пять тысяч. Может, даже больше. Никто наверняка не знает. Мы слышали, что с каждым днем к ним присоединяется все больше и больше народу. Люди со всего севера: англичане, шотландцы, даже датчане.

— Датчане? — Повторил я. Я вспомнил, что говорил мне Мале о вторжении, которого он ожидал летом. Неужели они уже приплыли, а мы не знали об этом? — Вы имеете ввиду короля Свена?

— Не его, — сказал Роберт. — Не все, по крайней мере. Это просто авантюристы, наемники, хотя их довольно много. Мы слышали, что под знамена Эдгара пришло около полудюжины кораблей, некоторые из таких далекий мест, как Оркнеи и Халтланд.

Все датчане были грозными противниками, откуда бы они не явились. И даже шесть кораблей могло означать от двухсот до трехсот человек.

— С ним объединились все северные лорды, — продолжал Роберт. — Госпатрик из Беббанбурха, его двоюродный брат Вальтеоф Сигурдссон и многие другие. Старые семейства встали под знамена Эдгара и провозгласили его королем.

Еще один узурпатор на нашу голову, подумал я. Глядя на Роберта, я заметил тревогу в его глазах. Он думал о своем отце и о том, сможем ли мы спасти его. Но я беспокоился и потому, что знал, насколько хорошо защищен Эофервик своими высокими стенами, и как легко осуществлять с ним связь как по суше, так и по морю. Даже, осадив город с одной стороны реки, мы не сможем осуществить надежную блокаду. И потому единственным способом сокрушить английскую армию и вызволить Мале было заставить противника выйти на битву с нами: армия Гийома против армии Эдгара, пока в живых не останется кто-то один.

Я опасался, что от этого сражения будут зависеть не только наши судьбы, но и будущее всей Англии.

В течении следующих нескольких дней мы продвигались очень медленно, по крайней мере так считали те, кто ехал в авангарде, потому что через каждые несколько часов приходилось останавливаться и ждать, когда подтянется обоз. Тем не менее, дорога была легкой, так что ежедневно мы проходили миль пятнадцать.

С каждым переходом к нам присоединялось все больше и больше вассалов короля, и каждый из них приводил своих людей: не только рыцарей, но и копейщиков и лучников. Они приходили небольшими отрядами — чаще по пять, десять человек, но иногда и по пятьдесят — и им были рады. Армия медленно росла, и я обнаружил, что мои опасения идут на убыль, а уверенность возвращается. Хотя не полностью, потому что большинство из этих новичков являлись прямо от пиршественного стола или с охоты, не подготовившись толком к походу в суровых условиях зимней кампании. Но по мере приближения к Эофервику все свободное время мы тратили на обучение, и каждый вечер среди холмов раздавался звон стали.

Земля постепенно стряхивала с себя зимнее оцепенение, и дни становились заметно теплее. Ветер уже не казался таким ледяным, а когда мы поднимались по утрам, почва уже не была такой промороженной; все это помогало нам поднять настроение на марше. Даже в нашем небольшом отряде я уже свободно разговаривал с Филиппом и Годфруа, ссора в Уилтуне почти забылась, напряжение исчезло. Один Радульф держался особняком, но, покрайне мере, не так враждебно, так что я был доволен. По правде говоря, впервые за долгое время я чувствовал себя почти счастливым. Я был рад вернуться от подозрений в заговорах, от нарушенных клятв к простой и привычной жизни солдата. Хорошо было находиться не среди святош обоего пола в рясах, а рядом с братьями по оружию, людьми меча. Такой стала моя жизнь в тринадцать лет, и такой она оставалась до сих пор. Милорд мог быть уже мертв, но я пока был жив, и до тех пор знал, что моя цель состоит в том, чтобы сражаться.

Новости были все те же, и за четыре дня мы узнали не многим больше того, что сообщил нам Роберт; но на пятый день после нашего вступления в армию король послал разведчиков проверить обстановку. В тот же вечер они вернулись с известием, что Мале еще держится, потому что они видели черно-желтое знамя, развевающееся над башней замка. Но это было не большим облегчением, потому что число мятежников росло, говорили, что к ним присоединилось около пятисот ополченцев из Линколиашира. Но даже если этот слух был верным, они оказались единственными англичанами к югу от Хамбре, кто взялся за оружие. Остальные отказывались выступать ни за одну из сторон. С одной стороны они не были готовы воевать против родичей, а с другой опасались бросить вызов законно коронованному и богоизбранному королю. Я подозревал, что больше всего они боятся возмездия, если выберут не ту сторону, и надеются отсидеться в своем уголке вместе с тараканами. По крайней мере, Эдгар потерял потенциальных воинов, и это уже было хорошо.

Конечно, у противника были собственные разведчики, и мы часто замечали темные силуэты всадников, наблюдающих за нами с дальних холмов; но они быстро скрывались в лесу, как только мы отправляли партию охотников, чтобы перехватить их. Этлинг знал, что мы приближаемся.

Был поздний вечер шестого дня, когда из головы колонны пришел приказ остановиться и разбить лагерь. Я не узнавал здешние места, хотя это была та самая дорога, которой мы шли два месяца назад на Дунхольм, и я знал, что мы находимся не далеко от Эофервика, думаю, не больше дня пути.

На закате дня король призвал ближайших дворян к себе в палатку, без сомнения, чтобы обсудить с ними, как лучше напасть на город. Робет, как сын виконта, был среди них; он взял собой Анскульфа и еще двоих. Пока их не было, мы сидели перед палаткой, занимаясь заточкой мечей и проверкой кольчуг. Некоторые ели, многие пили. Все знали, что боевые действия начнутся в ближайшее время — завтра, послезавтра или через день — поэтому старались наслаждаться оставшимся нам временем, как могли. Люди Роберта рассказывали о сражениях, в которых участвовали, об убитых врагах, мы с Эдо и Уэйсом в свою очередь поделились байками о Майене и Варавиле.

Солнце уже село, и костры со всех сторон ярко горели в темноте. На нас опустилось молчание, можно было услышать только скрежет стали о камень и потрескивание пламени, когда Эдо достал флейту и начал играть.

Его пальцы легко двигались вдоль трубки, и мелодия поднималась от тихой ноты до громкой трели и обратно, сначала медленно, почти скорбно, прежде чем рассыпаться бешеным каскадом звуков, напоминающих звон клинков в бою, так мне казалось. А потом так же внезапно ритм замедлялся, мелодия стихала, чтобы замереть в прощальном печальном звуке, который Эдо выдувал на последнем дыхании, пока все не замолкло опять.

— Где ты этому научился? — спросил я.

Хотя он отнял флейту ото рта, казалось, последняя трель все еще дрожит в воздухе.

— Я познакомился с ним, когда был еще мальчиком, — сказал Эдо. — Он был странствующим поэтом, и приехал к нам играть на праздник Пасхи. Я ему всегда нравился, он даже дал мне одну из своих свирелей, чтобы попрактиковаться. Каждый год он возвращался и учил меня новой песне, пока мне не стукнуло двенадцать и я не поступить на службу к лорду Роберту. Он уже тогда был стар, думаю, сейчас он уже умер. Это одна из его песен.

Откуда-то из-за холмов ветер принес звуки арфы, кто-то последовал примеру Эдо. Несколько пьяных голосов, иногда прерываемых смехом, нестройно подпевали бодрому бренчанию.

— Мы должны были напасть на них сегодня, — прорычал один из рыцарей Роберта по имени Урс. Он был плотным и коренастым, с плоским носом и широкими ноздрями, придававшими его внешности выражение кровожадности. — Почему мы торчим здесь?

— Ты хотел бы напасть на них после дневного перехода, не отдохнув как следует? — спросил Уэйс, потирая больной глаз.

— Мы должны воспользоваться преимуществом внезапности. Если атакуем их сейчас, сможем ворваться в город, прежде чем они очухаются. Чем дольше мы ждем, тем лучше враг укрепляет оборону.

Я видел, что он еще молод, и как все сопляки одержим жаждой крови ради радости убийства.

— Хотите напасть на город сейчас?

— Нет, — мне надоело его слушать. — Тебе еще многому придется научиться.

Он поднялся с горящей от гнева и эля рожей и ткнул в мою сторону пальцем.

— Ты посмел оскорбить меня?

— Садись, Урс, — сказал один из его товарищей.

— Нет, — рявкнул Урс и шагнул вперед, едва не зацепившись ногой о собственный щит, который лежал перед ним. Не знаю, сколько он выпил, но для него это было слишком много. — А кто вы такие вообще? Вы только полюбуйтесь: они явились ниоткуда и думают, что могут указывать нам, что делать и как думать. Мы их не знаем, а нам придется сражаться рядом с ними!

— Это правда, — сказал я, даже не пытаясь подтянуть под себя ноги.

Между нами горел костер, и у него были большие шансы свалиться в него, когда он попытается наброситься на меня.

— Танкред прав, — сказал Уэйс. — Нет смысла переть в атаку прямо сейчас. Лучше подождать, выслать разведчиков и обнаружить слабые места у противника.

— Король-то у нас не дурак, — добавил я. — Если бы он думал, что разумно атаковать прямо сейчас, он бы так и сделал. Но он этого не делает, и поэтому мы сидим тут на своих задницах и ждем. Но, если ты с ним не согласен, конечно, можешь сообщить ему об этом лично.

Урс посмотрел на меня, потом на Уэйса, нахмурился и сел на место. Возможно, он усмотрел логику в моих доводах, хотя я сомневался. Более вероятно, он решил, что с нами двумя ему не справиться.

— Кроме того, — сказал я, — с каждым днем к нам присоединяется все больше людей. К завтрашнему дню мы можем получить еще двести мечей.

— Как и наши враги, — заметил Эдо.

Я посмотрел на него, похоже, он не собирался мне помогать. Но в этот момент я увидел возвращающегося Роберта, а с ним Анскульфа и двух рыцарей, которые сопровождали их. Все они имели торжественный вид, и я понял, что это значит. Решение было принято, и обещание битвы стало реальным. Мне хорошо было знакомо это чувство. Не имело значения, сколько кампаний я прошел, скольких человек убил, потому что страх оставался прежним: страх, что этот бой может оказаться последним.

— Мы атакуем завтра, до рассвета, — сказал Роберт. — Отдыхайте, собирайтесь с силами. Они понадобятся вам в битве. Мы выходим, когда луна поднимется в зенит.

Среди мужчин поднялся ропот. Я взглянул на запад, где последние проблески света еще сочились сквозь деревья, и с облегчением увидел, что луна еще не взошла, у нас оставалось несколько часов, чтобы поспать и подготовиться. По спине пробежал холодок. Это случится, и оно случится сегодня.

— Танкред, — сказал Роберт.

— Да, милорд? — Ответил я.

— Пойдем со мной.

Я посмотрел на остальных, не понимая, что означает это приглашение, но потом поднялся на ноги и поправил ножны на бедре. Роберт шел от огня и палаток в сторону лошадей, и я последовал за ним. Его рот был сжат, он молчал, так что я не пытался заговорить с ним. Он оседлал своего коня, я сделал то же самое, и мы выехали. Померк последний свет, тишину лагеря изредка нарушало ржание лошадей или взрывы смеха у костров. Возможно, новости о скором выступлении еще не распространились.

Наконец лагерь остался позади, мы направились через поле на северо-восток к небольшой рощице на вершине холма. Казалось, вокруг нет ни души. Мое дыхание облачком пара поднималось изо рта. Хотя дни становились все теплее, ночи были холодны почти по-зимнему.

Поднявшись на вершину холма, мы спешились. Ветви над головой образовали крышу, закрывая звезды и серп молодого месяца. Я посмотрел в ту сторону, откуда мы приехали на точки костров, выстроившихся рядами поперек склона. Люди сидели не у всех костров; по периметру лагеря разводили ложные огни, чтобы обмануть вражеских разведчиков и скрыть истинную численность нашей армии. Пусть Эдгар думает, что нас намного больше.

— Зачем вы привезли меня сюда, милорд? — спросил я наконец.

— Посмотри, — сказал он, указывая вдаль.

За деревьями открывалась широкая равнина, в нескольких милях впереди рассеченная широкой черной линией. Это была река — Уз, другой быть не могло — а на ее берегах укоренился город, окруженный стенами и частоколом, посередине которого возвышался курган в башней замка на вершине; все было погружено в тень.

— Эофервик, — сказал Роберт, — где сейчас мой отец. Через несколько часов мы тоже будем там.

— Да, милорд, — ответил я, не зная, что именно он ожидает от меня услышать.

Конечно, он заставил меня проделать весь этот путь не для того, чтобы полюбоваться ночным городом.

— Я хочу кое о чем попросить тебя, Танкред.

Его тон и слова снова напомнили мне то утро, когда вызвав меня в замок, Мале впервые заговорил о задаче, которую собирается поручить мне. Я взглянул на Роберта и увидел те же тяжелые брови, тот же крупный нос и угловатый подбородок. Он был настоящим сыном своего отца.

— Что именно? — спросил я.

Глаза Роберта были устремлены на далекий город.

— Наши разведчики вернулись несколько часов назад с новыми сведениями о мятежниках. Оказалось, что в то время, пока многие из них находятся в городе, остальные разбили лагерь около северных ворот. Через несколько часов король Гийом направит тысячу человек вверх по реке до следующего поворота. Они подойдут к Эофервику с севера и атакуют лагерь до рассвета, надеясь выманить остальных нортумбрийцев из города. В то же время оставшаяся часть нашей армии во главе с королем атакуют с этого направления, захватят западную четверть города до самого моста и зайдут врагу в тыл.

— И каким образом король собирается войти в Эофервик? — спросил я.

Насколько я знал, у нас не было осадных орудий, и, хотя мы могли попытаться прорваться через ворота без них, это означало потерю многих бойцов, а нас было не так много, чтобы разбрасываться людьми.

— Вот почему я привел тебя сюда, — сказал Роберт. Он глубоко вздохнул. — Чтобы мы вошли в город, кто-то должен открыть для нас ворота. Так как вся кампания начата ради моего отца, выбор пал на меня. Я должен найти людей и сделать это.

Он смотрел на меня, приподняв бровь, и я понял, что он имеет ввиду.

— Вы хотите, чтобы это сделал я.

— Ты и твои товарищи. Король попросил, чтобы небольшая группа людей, не больше полудюжины, сегодня ночью вошла в город по берегу реки, незаметно пробралась по улицам к воротам и открыла их.

Это было смертельно опасно, я не сомневался. Достаточно было одному человеку заметить нас и поднять крик, и все мы стали бы покойниками: зайдя в город, мы уже не смогли бы выбраться обратно. И единственной причиной, почему Роберт просил нас, было то, что он не хочет рисковать ни одним из собственных рыцарей.

Внезапный гнев охватил меня. Он не был моим сеньором, я не должен был выполнять его приказы. И, хотя я готов был ехать с ним в бой и помогать ему, как и обещал Беатрис, я не собирался по-дурацки рисковать жизнью ради человека, которого едва знал.

Я отвернулся к своей лошади.

— Поищите кого-нибудь еще, милорд.

— Ты знаешь город, — произнес он за моей спиной. — А мои люди не знают. Иначе я не стал бы просить тебя. — Вместо ответа я забрался в седло и взял поводья. — Ты будешь хорошо вознагражден, — сказал он. — Я могу дать тебе серебро, золото, все, что ты хочешь.

Я уже собирался ударить коня пятками и ехать в лагерь, но остановился.

— А как насчет земли? — спросил я.

За все годы службы его тезке, Роберту де Коммину, он не смог дать мне только одну вещь. Собственную усадьбу, где я мог бы построить дом с залом и воротами, и слуг, которые служили бы мне, как я ему. С того самого дня, как он отдал под мое командование один из своих отрядов, земля была тем, о чем я мечтал больше всего на свете. Быть сеньором в своем собственном уделе.

— Если ты хочешь землю, ты и твои товарищи получат ее.

Мгновение я смотрел на него, пытаясь понять, говорит ли он всерьез, но он смотрел на меня, не отводя глаз.

— Вы даете свое слово? — спросил я.

— Даю тебе слово.

— Сначала я должен спросить моих людей.

— Конечно, — ответил он.

Он сел на коня, и мы в молчании поехали в лагерь. По правде говоря, я был несколько разочарован, так как до меня дошло, как легко меня купили. Не то, чтобы я должен был попросить больше, но мне не нравилось, что я согласился вообще. У такой могущественной семьи, как Мале, земли было, что хлеба: они имели ее в таком избытке, что могли раздавать свободно.

Но он сделал свое предложение, и я не мог отрицать, что за это стоит рискнуть шкурой. И все, что от нас требовалось, надо было сделать этой ночью.

Мои парни неодобрительно отнеслись к идее подставлять свою шею ради Роберта, особенно упорно меня отговаривал Уэйс. Но как только я рассказал им об обещанной награде, они сразу согласились с планом.

Так что, когда луна поднялась в зенит, мы уже надевали кольчуги и шлемы, крепили ножны на поясе и перебрасывали через голову ремни щитов. Лагерь вокруг нас гудел; повсюду люди седлали лошадей или опускались на колени в молитве. Священник принимал исповедь у тех, кто хотел облегчить душу перед боем, и я слышал, как он несколькими тихими словами на латыни освобождает их от грехов.

Я бы тоже желал такого утешения, но времени у нас не оставалось. Я уже видел, как в стороне собираются бойцы, которых король выбрал для нападения на лагерь мятежников, хотя мне казалось, что теперь их больше тысячи, потому что к рыцарям присоединились копейщики и лучники; казалось, там уже половина нашей армии. Мы должны были идти с ними, и это означало, что мы выступаем в ближайшее время. Им предстояло покрыть много миль пути, пересечь реку и добраться до Эофервика к рассвету, а ведь он находился в нескольких часах езды.

Глаза застилала усталость. Я не смог толком заснуть, потому что под закрытыми веками передо мной неизменно вставал горящий Дунхольм и мои погибшие ребята. Нога пульсировала под зажившей раной, хотя до сих пор я не вспоминал о ней. Да, рана была исцелена, но шрам остался, как память о моем поражении. Это будет первое настоящее сражение после Дунхольма.

Боевых коней мы оставили в лагере, так как сейчас в них не было потребности, и оседлали вьючных лошадей. Они хорошо служили нам до сих пор, теперь им оставалось только доставить нас на несколько миль вперед.

Роберт появился, когда мы уже собирались уезжать. Как и мы, он был в доспехах, ремень шлема затянут под подбородком, хотя кольчужное забрало отвязано и болталось за плечом. И все же он не выглядел грозным, чувствовалось, что в кольчуге ему не очень удобно.

Но не все мужчины рождены воинами. Он был здесь не из желания сражаться, а из чувства долга по отношению к своему отцу и королю, и это было вполне достойно уважения.

— Мы приведем ваших коней, — сказал он. — Как только ворота откроются, я вас найду. Для каждого из вас есть место в моем отряде.

Я поблагодарил его, и он улыбнулся в ответ, но улыбка вышла слабой и кривой.

— Храни вас Господь.

— И вас, милорд, — ответил я.

С этими словами мы пришпорили наших лошадей и поехали за пределы лагеря туда, где всадники и пешие собирались под знамя, на котором был изображен белый волк на малиновом поле. Я знал, что оно принадлежит Гийому Фитц Осборну, пожалуй, ближайшему соратнику короля из всех сеньоров Англии и Нормандии. Я несколько раз встречался с ним при королевском дворе и знал как отличного командира, потому что именно он возглавлял правое крыло нашей армии при Гастингсе: то самое крыло, где сражался я сам. Он имел репутацию человека жесткого, но, к счастью, я ни разу не навлек на себя его гнев.

Он сидел на серой лошади, окруженный другими лордами, чье положение можно было без труда определить по изукрашенным драгоценными камнями ножнам и оправленным в золото шлемам. Похоже, они никогда раньше не выходили на серьезную битву, либо держались подальше от настоящей мясорубки. Иначе они должны были знать, что блестящие цацки только выделяют их в глазах врага, подстегивая желание убить их. Независимо от размера их богатства, приобретено оно было уж точно не на поле боя.

Я пытался протолкнуться через толпу к самому Фитц Осборну, надеясь, что он, может быть, признает меня, Эдо или Уэйса, хотя в последний раз мы виделись с ним в обществе лорда Роберта, и я не был уверен, что он вспомнит наши лица.

— Милорд, — позвал я.

Передо мной стояли пешие воины, но я продолжал двигаться вперед, и вскоре они отошли в сторону, тихо обругав меня.

Он повернулся в седле, и его взгляд упал на меня.

— Что такое?

— Нас прислал Роберт Мале, — сказал я.

Он внимательно осмотрел каждого из нас.

— Вы те, кто откроет нам ворота?

— Верно.

Я назвал наши имена, хотя он, казалось, не очень ими интересовался.

— Вас шестеро, — задумчиво произнес он. — Меня убедили, что этого достаточно. — Он вздохнул. — Ну, не важно. На берегу реки вас ждет лодка. Это не самое большое судно, но для вашей цели подойдет.

Он внезапно отвернулся, так как за его спиной прозвучал уверенный голос, и подъехал еще один человек с двумя рыцарями по бокам. Фитц Осборн, словно позабыв о нас, направился к ним и спрыгнул с седла, пока второй человек делал то же самое. Они обнялись, я увидел в руках одного из рыцарей знамя с нормандским львом и понял, что второй человек был не кем иным, как самим королем.

Ему было лет сорок или около того, высокий, здоровый, как вол с толстой шеей и мощными руками, которыми отправил на тот свет немало противников. Его глаза были затенены полумаской, а губы сурово сжаты, но держался он уверенно, как и подобает королю. Впервые я видел его так близко, и хотя мне доводилось стоять перед многими знатными людьми, я не мог не испытывать благоговения перед ним. Это был человек, который своей волей и предвидением привел нас сюда, в Англию и выиграл для нас это королевство. Человек, который вышел в бой против узурпатора, превосходящего его численностью армии, и победил его.

Я торопливо подал знак спешиться, потому что неправильно было оставаться в седле, когда король стоит на земле на своих двоих. Они прервали объятия и зашагали к нам.

— Милорд король, вот люди, которые откроют для нас ворота, — сказал Фитц Осборн.

У меня хватило присутствия духа опуститься на колено. Король Гийом на шесть футов возвышался надо мной, и, подняв голову, я встретился с его огненным взглядом. Я быстро опустил глаза. Поговаривали, что король был склонен к гневу, и у меня не было ни малейшего желания проверять, правда ли это.

Он прошел вдоль всех нас.

— Ты, — его голос звучал сурово. Я посмотрел, желая проверить, не ко мне ли он обращается, но на самом деле король говорил с Уэйсом. — Как тебя зовут?

— Уэйс де Дувр, мой государь.

По крайней мере, он не казался недовольным.

— Долго ли ты служишь своему господину?

— Я служу его отцу, виконту Гийому Мале, — ответил Уэйс, его больной глаз слегка подергивался, что выражало у него крайнюю степенью волнения. — Хотя до него я принес присягу графу Нортумбрии, Роберту де Коммину.

— Эрл Роберт, — произнес король более мягко. — Я хорошо его знал. Он был хорошим человеком и настоящим другом. Как долго ты служил ему?

— С детства, мой государь. Четырнадцать лет.

Король задумчиво кивнул.

— Тогда, конечно, ты знал его лучше, чем я, — наконец сказал он. — Он слишком рано встретил свою смерть, но я обещаю, ты сможешь отомстить англичанам, которые убили его. Мы зальем улицы Эофервика их кровью.

— Я надеюсь на это, мой государь.

Король положил руку на его плечо.

— Я это знаю.

Затем он повернулся и пошел к своим людям, стоящим под его знаменем.

— Гийом, — позвал он Фитц Осборна. — Никакой пощады врагу.

Затем он со своими рыцарями уехал, возвращаясь в основное ядро лагеря, топот копыт их коней был слышен даже тогда, когда сами они исчезли в ночи.

Еще мгновение я стоял на коленях, не смея поверить, что находился так близко к самому королю. Поднявшись на ноги, я посмотрел на Уэйса, вид у него был слегка контуженный.

— Ты хорошо держался, — сказал я ему, но он только кивнул, не в силах говорить.

К нам подъехал Фитц Осборн. Он снова был верхом в шлеме и с копьем в руках, в то время как коричневый плащ закрывал его кольчугу.

— Ну, — сказал он, — езжайте за мной. Мы выходим.

Я взглянул на стоящее передо мной войско: в два ряда выстроились около шестисот рыцарей, за ними следовали копьеносцы и лучники. Самих по себе их было не достаточно для победы над армией Эдгара, но вполне довольно для хорошей диверсии, чтобы создать у нортумбрийцев иллюзию полномасштабного наступления и продержаться до прихода короля с армией.

Примерно через пару часов мы достигли берега реки. Там был построен мост, простой деревянный, но достаточно широкий для двух всадников. Фитц Осборн дал сигнал отряду продолжать движение — переправа должна была занять некоторое время — и повел нас шестерых в сторону, вниз по берегу, где под поникшими ветвями ивы лежало на боку небольшое рыбацкое суденышко.

— Наши разведчики раздобыли, — пояснил он. — Я уверен, оно достаточно крепкое. Не думаю, что его строили в расчете на шестерых рыцарей с кольчугах и с оружием, но оно нам еще послужит.

Даже в темноте я мог разглядеть, что это была не самая большая лодка, на которой мне довелось плавать. Из ее корпуса торчали занозы, и несколько рядов обшивки вверху казались гнилыми. Но внутри было сухо и оказалось достаточно места для нас всех, даже с оружием и щитами.

— Этого достаточно, милорд, — сказал я.

— Тогда здесь мы расстанемся. Как только окажетесь в городе, ждите, пока не услышите, что мы напали на лагерь. Или ждите, когда подадут сигнал рога противника. Это будет знаком, что пора открывать ворота и впустить армию короля. Вы понимаете?

Я кивнул, остальные дружно пробормотали о своем согласии.

— Мы надеемся на вас, — сказал он, его суровое лицо казалось серебряным в свете луны. — Я желаю вам удачи.

Он уехал и мы остались одни.

Первым делом мы столкнули лодку на воду. Я был рад увидеть, что она поплыла, не давая течи. Тогда мы поднялись на борт, уложив наши мечи и шиты на носу, высоко поднимавшемся над водой. Внутри было всего две скамьи и четыре весла, поэтому гребли мы по очереди, пока два человека отдыхали и держали вахту, наблюдая за рекой и берегами.

По правде говоря, смотреть было не на что. Даже под звездами трудно было увидеть что-то на расстоянии больше сотни шагов, и еще сложнее, когда начали собираться облака. Конечно, если бы английские разведчики патрулировали берега, они распознали бы нас гораздо легче, чем мы их, но это казалось маловероятным, ибо по какой причине им было ждать нападения с реки, тем более выше по течению от города? Мы все были одеты в темные плащи, чтобы скрыть наши кольчуги, и гребли так тихо, как только могли. Иногда мы замечали дома на берегу, и тогда поднимали весла над водой, позволяя лодке плыть по течению, пока опасность не оставалась позади. Но большую часть времени мы не слышали иных звуков, кроме возни водяных крыс в камышах и случайных всплесков, когда они ныряли в мутную воду.

Берега плавно скользили мимо, луна медленно спускалась к востоку, хотя еще не было никаких признаков приближающегося утра. Насколько я мог судить, мы продвинулись далеко, но я так же знал, что Фитц Осборн и его люди будут идти быстро, и мы должны быть готовы, когда они нападут на лагерь нортумбрийцев. Когда я не греб, то смотрел в небо, тихо молясь, чтобы рассвет не застал нас на берегу. Но когда мы миновали плавный изгиб реки, на фоне звездного неба перед нами поднялись темные силуэты домов и стен, моста и собора, а надо всем этим летела черная тень замка. Эофервик.

Город молчал. Я представил себе врагов, спящих в своих постелях и не чувствующих надвигающейся на них погибели. Конечно, часовые на стенах бодрствовали всю ночь, но я надеялся, что они наблюдали за воротами, а не за рекой. Я пытался смотреть на болота и поля, лежащие на юге, пытаясь разглядеть, подошел ли король со своей армией, но, конечно, ничего не увидел.

— Убирайте весла, — сказал я.

Теперь, когда мы подошли к городу так близко, было особенно важно не привлечь к себе внимания, потому что на кон была поставлена не только победа, но так же и наши собственные жизни. Я старался не думать о том, что сделают с нами англичане, если поймают.

Весла с капающей с них водой были подняты на борт и положены между скамейками. Лодка плавно покачивалась из стороны в сторону, медленно дрейфуя в потоке течения.

— Что дальше? — Тихо спросил Уэйс.

— Теперь мы должны найти место высадки, — сказал я.

— Причалы начинаются сразу за мостом, — заметил Филипп.

Я покачал головой.

— Мы должны выйти из лодки как можно раньше. На улицах мы будем в безопасности, но чем дольше мы остаемся на реке, тем больше шансов попасться.

— И если на кораблях есть люди, мы можем разбудить их, — добавил Эдо, указывая вниз на арки моста.

Глаза у него были лучше, чем у меня, мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть корабли. В самом деле, они стояли там, тесно прижавшись к обоим берегам. Мачты были опущены, но я видел их корпуса, высокие борта и острые носы — тени на лунной воде. Боевые корабли, пересчитать их в темноте было невозможно. Возможно, среди них были те самые, которые гнались за нами несколько недель назад, а, может быть, и нет, но в любом случае Эдо был прав. Мы не могли высадиться на причале.

В то же время нам надо было где-то спрятать лодку, потому что обнаружив ее пустую на берегу, стражники могли поднять тревогу. Но в пределах города я не видел, где бы мы могли это сделать; земля вдоль берега была открыта, как пустая ладонь.

— Где же тогда? — спросил Годфруа.

Я посмотрел вперед, ощупывая взглядом каждый берег, и нашел то, что нам было нужно. Издалека стены выглядели так, словно сбегали со склона вниз к реке, но было ясно, что на самом деле между крайним бревном частокола и кромкой воды есть небольшое свободное пространство. Оно не было широким и не выглядело легкодоступным, потому что было закрыто густыми зарослями камыша, наверняка растущими из толстого слоя ила. Для любого более многочисленного отряда эта щель была непроходимой, но мы могли бы протиснуться в нее. Лодку можно будет спрятать среди камышей, а нас шестерых будет не так легко обнаружить. Продолжая двигаться бесшумно, мы могли причалить по ту сторону стены и проделать оставшуюся часть пути до берега пешком.

— Туда, — сказал я, указывая на разрыв. — Между стеной и рекой.

— Это рискованно, — быстро ответил Эдо. — Если вдоль стены ходит часовой, нас заметят наверняка.

— Но они не ожидают нас, — возразил Уэйс, и я был благодарен ему за поддержку. — Они будут смотреть на юг, наблюдая за армией, и не обратят внимания на нашу маленькую веселую компанию.

Я взглянул на остальных, чтобы увидеть, что они думают.

— Я согласен, — кивнул Годфруа.

Радульф безразлично пожал плечами, и я подумал, а слушал ли он вообще? Лучше бы ему быть повнимательнее, иначе его убьют сегодня здесь, а, может быть, и нас всех заодно.

Я спросил:

— Филипп?

— Если причалы для нас закрыты, другого выбора не вижу, — ответил он.

Это был тот ответ, на который я рассчитывал.

— Очень хорошо, — сказал я, осторожно пробираясь на корму.

По дороге я захватил одно из весел, которое теперь использовал в качестве руля, чтобы направить нас к переправе, ближе к южному берегу, где низко нависающие ветви сосен давали нам некоторое подобие укрытия. Потом мы снова плыли по течению, и я прибегал к помощи весла, когда нас относило чересчур близко к берегу или слишком далеко от деревьев.

Город приближался с каждой минутой. Странно, ночью он казался намного больше, чем днем. Темные тени так изменили его облик, что мне было трудно поверить, что это то самое место, где я возвращался к жизни несколько недель назад.

Медленно, стараясь не шуметь, я застегнул пряжку ремня на поясе и убедился, что моя кольчуга полностью скрыта плащом. Стена приближалась — узкая полоска земли вдоль частокола. Я вглядывался в темноту, но не мог разглядеть силуэты людей. Бог был на нашей стороне.

Почти не дыша и опасаясь малейшего всплеска, который может выдать наше присутствие, я направил лодку в камыши. Нос раздвинул высокие стебли, раздалось тихое шуршание. Теперь я не видел ничего, кроме листьев камыша — впереди, позади нас, со всех сторон. Я хотел продвинуться к берегу как можно ближе, чтобы пройти пешком меньший путь, и направлял лодку туда, где дно казалось мне более плотным. Однако в темноте это было трудно определить, и вскоре я почувствовал, как дно скребет по земле, а еще через несколько мгновений лодка вздрогнула и остановилась. Я попытался грести дальше, на случай, если мы налетели на небольшую банку посреди открытой воды, но это было бесполезно.

— Будем высаживаться, — сказал я.

Я поднялся на ноги, продолжая низко держать голову, пока не убедился окончательно, что нас никто не видит. Частокол начинался в двадцати шагах от нас. Я выпрыгнул за борт и почувствовал, как ноги погружаются в мягкую грязь, а затем протянул руку, и взял свой щит, переданный Уэйсом. Я повесил его на шею и перекинул за спину.

Остальные последовали моему примеру, и мы двинулись к берегу. Грязь засасывала, хлюпала вокруг меня, и невозможно было знать, могу ли я доверить весь вес своего тела предательскому дну, поэтому я тщательно прощупывал землю перед каждым шагом. Еще десять шагов; я оглянулся на крепостной вал, понимая, насколько уязвимы мы сейчас. Мы были еще слишком далеко от берега. Если кто-нибудь увидит нас…

Раздался сдавленный крик, сопровождаемый громким всплеском, я повернулся и увидел Филиппа, бултыхающегося в мутной воде. Он пытался встать, но кольчуга тянула его вниз, к тому же, он запутался в плаще. Он брызгал слюной и кашлял так громко, что должен был перебудить весь город.

Я протянул руку, ругаясь себе под нос. Рядом раздалось сердитое кваканье, сопровождаемое шумом крыльев, и стая птиц взлетела в ночное небо.

— Филипп, — сказал я. — Давай руку.

Ему потребовалось немного времени, чтобы найти меня в темноте, но в конце концов он протянул руку, и я схватил ее. Я попытался тащить его, но в своей кольчуге он был слишком тяжел, и река продолжала засасывать его.

— Помогите мне, — прошипел я остальным. — Кто-нибудь, помогите.

Уэйс оказался первым. Стоя на коленях рядом с ямой, в которую угодил Филипп, он тихо сказал:

— Я с другой стороны. Дай мне вторую руку.

Вдвоем нам удалось выволочь Филиппа на твердую почву, где он встал на ноги, все еще откашливая речную воду.

— Простите, — сказал он слишком громко. Вода капала с носа на подбородок. Плащ промок насквозь. — Извините.

— Заткнись, — посоветовал я ему, снова оглядываясь на частокол. — Заткнись и иди к берегу.

Мы шли так быстро, как только могли. К счастью, чем ближе мы подходили к крепостному валу, тем прочнее было дно у нас под ногами. Мы согнулись и накинули на головы плащи, чтобы нас труднее было заметить.

— Быстрее, — сказал я.

Чем дальше мы отойдем от стены, тем лучше. Впереди между двумя большими сараями виднелся тесный проулок, а за ним в лабиринте теней лежал город.

С каждым ударом сердца я ожидал услышать крики за спиной, но все было тихо, и вскоре, обогнув сарай, мы оказались под церковной колокольней. В этот час здесь никого не должно было быть, но я проверил идущие вверх и вниз улицы, прежде, чем мы смогли опустить щиты и восстановить дыхание.

Филипп начал отжимать плащ, прислонившись к углу колокольни. Его кольчуга и шлем были густо облеплены гнилыми листьями и грязью из реки.

— Хватить прихорашиваться, — сказал я. — В следующий раз нас всех могут перебить из-за тебя.

Но сердиться на него не было времени. Мы невидимками проникли в город, выполнив первую часть нашей задачи, но нам предстояло еще много работы, чтобы снова сделать Эофервик нашим.

Мы не могли задерживаться у церкви надолго. Ворота находились к югу от того места, где мы были сейчас, но насколько далеко, никто сказать наверняка не мог. Горизонт на востоке уже казался светлее, чем раньше, и я чувствовал, что у нас осталось не так уж много времени. Утро приближалось, и скоро Фитц Осборн должен был вывести своих людей к северным воротам.

Мы двинулись вперед, стараясь насколько возможно держаться подальше от главных улиц, хотя в такой час вряд ли могли кого-нибудь встретить там. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая. Но людей не было видно нигде. Странное чувство охватило меня, когда мы спешили по спящим улицам, зная, что скоро истекут последние часы покоя, наша армия затопит город, и звук стали, бьющей о сталь, зазвенит среди домов. От этих мыслей у меня уже чесалась правая рука.

Луна опустилась ниже и почти касалась соломы на крышах домов, когда впереди мы увидели ворота с караульней; их каменные столбы были мягко подсвечены снизу огнем жаровни. Перед воротами топтались несколько фигур, все они хохотали над какой-то шуткой.

Вдоль темной стороны улицы выстроился короткий ряд бочек, и я нырнул за них, дав знак остальным следовать за мной. Бочки были наполнены давно протухшей солониной. В нос ударил смрад гниющего мяса, обычно так воняет на поле боя через пару недель.

Дыша открытым ртом, я присел на корточки и посмотрел в щель между бочками в сторону ворот. Казалось, ни один из нортумбрийцев не слышал и не видел нас, за что я отдельно возблагодарил Господа. Около жаровни грели руки пятеро часовых, но над воротами, стояли еще двое, так что всего их было семеро. Они были одеты в кожаные безрукавки, усиленные металлическими бляшками, каждый вооружен копьем, в то время как у того, что был облачен в кольчугу, на бедре болтался длинный меч, так что я принял его за начальника караула.

— Что будем делать? — спросил Филипп, вытирая грязь с лица.

— Пока ничего, — сказал я. — Мы ждем сигнала.

Я снова посмотрел на восток, и на этот раз убедился, что рассвет приближается: чернота растворялась в темной синеве. Во мне начинало расти беспокойство. А если все пойдет наперекосяк? Если атаку отменят? У нас не было возможности узнать об изменении планов. Все, что мы могли сделать, это ждать, а если нападения не произойдет, попытаться уйти из города тем же путем. Но это было легче сказать, чем сделать. Мы были слишком заметны. В определенный момент нам придется решать: уйти или остаться. Мне очень не хотелось делать этот выбор, потому что, если план не удастся, мы навлечем на себя гнев короля.

Моя голова гудела от этих мыслей, как вдруг с севера пришел новый звук. Звук военных рогов. Фитц Осборн напал на лагерь мятежников.

Англичане у ворот посмотрели друг на друга; один из часовых на воротах свесился через парапет, что-то говоря остальным. Все выглядели смущенными; если они и ожидали нападения в эту ночь, то скорее с юга, а не севера. Начальник охраны что-то крикнул одному из своих людей, и тот припустил вверх по главной улице в город.

Теперь их осталось только шесть — по одному на брата — честный расклад. Я опустил ладонь на рукоять меча, сердце забилось быстрее. Я уже чувствовал азарт, которого не ощущал несколько недель, но сдерживался, дожидаясь, пока англичане не повернутся снова к жаровне и не ослабят бдительность.

— Вали их! — Взревел я, выскакивая из тени и на бегу выхватывая меч из ножен.

Первый из них повернулся ко мне, широко раскрыв глаза от изумления; он ткнул перед собой копьем, но я отбил его в сторону своим щитом и пронзил, прежде, чем он понял, что здесь происходит. Кровь брызнула из раны, когда я вырвал клинок, и он повалился на землю. Первый пошеееел!

Тот, что был в кольчуге, выхватил свой меч и набросился на меня, держа его обеими руками; он обрушил удар сверху, но я вовремя поднял щит, и лезвие отскочило от него, когда я отступил на шаг назад. Он оказался сильнее, чем выглядел, но слишком медлительный, так что, когда он замахнулся для нового удара, я, рванувшись вперед, ударил его щитом в грудь. Уже теряя равновесие, он выкрикнул несколько слов и упал на землю; когда он попытался встать, я уперся ногой ему в грудь и ткнул острием меча в лицо.

Двое англичан вверху кричали и бросали в нас копья, я повернулся как раз вовремя, чтобы отскочить от одного из них, и оно глубоко погрузилось в грязь. Еще пять человек в кожаных куртках мчались к нам из переулка, когда Уэйс, стиснув зубы, прикончил своим мечом последнего стражника у ворот.

— Мы справимся, — крикнул он мне. — Вы с Эдо поднимайтесь наверх.

По обе стороны ворот располагались проемы, за которыми виднелись ступени лестниц, ведущих наверх. Я взглянул на Эдо, а затем побежал в одну сторону, а он в другую. Мой плащ сползал, угрожая закрыть руку со щитом, и я отбросил его в сторону.

Я уже поднимался по деревянной лестнице, когда один из часовых встретил меня, целясь копьем мне в голову. Я нырнул в сторону и врезался в стену, сумев устоять на ногах, потом попытался достать его колено, но мой клинок встретил воздух. Он имел значительное преимущество, нападая сверху, и хотя я мог защититься от его ударов, я не мог подойти к нему ближе, чем на длину копья.

Он снова пошел на меня с возрастающей уверенностью, медленно спускаясь по ступеням и пытась ткнуть меня копьем в плечо. Я отступил, поощряя его продолжать атаку и отведя назад свою руку с мечом. Он попался на эту уловку и сделал глубокий выпад, но при этом открылся. Прежде, чем он успел восстановить равновесие, я метнулся вперед, ударив его под щит прямо в пах и повернув клинок, когда почувствовал вязкость живого тела. Его глаза распахнулись, и молчаливый вздох сорвался с губ; когда я отступил на шаг назад, его тело рухнуло и, кувыркаясь, покатилось к подножию лестницы.

Я оставил его и поспешил наверх на деревянную платформу, где Эдо уже теснил второго стражника к внешнему парапету. Англичанин закричал, когда его сбросили с ворот, и кричал, пока не коснулся земли, затем его крики стихли.

Отсюда я мог видеть весь город от моста до силуэта далекого собора. Эофервик просыпался. После того, как рога с севера затрубили в первый раз, на улицы стали выскакивать мужчины с факелами в руках, многие из них бежали к мосту в направлении этого зова, другие в нашу сторону. В полях и лесах на южной стороне я не мог разглядеть ничего, кроме темноты, но надеялся, что король и армия уже там, иначе все это было бы впустую.

— Идем, — сказал я Эдо.

Мы убрали наши мечи и поспешили вниз, стараясь не поскользнуться в том месте, где я убил часового. Его внутренности вывалились наружу, и ступени были скользкими от крови и дерьма.

Ночь наполнилась криками умирающих. Радульф вонзил клинок в горло нортумбрийцу; Филипп пнул жаровню под ноги бежавшего к нему англичанина, и когда тот отскочил, спасаясь от горящих углей, бросился на него. Остальные уже расправились со врагами, но крики и свет факелов из глубины города приближались. Кажется, Годфруа ранили в левую руку, но царапина казалась не серьезной; Уэйс уже занялся большим дубовым брусом, который удерживал створки ворот вместе, и мы присоединились к нему. Это оказалось труднее, чем я думал, и я сразу почувствовал, как напряглись мои плечи, но всем вместе нам удалось поднять его и бросить на землю, чтобы потом переключить все внимание на сами ворота.

Годфруа вскрикнул, и я оглянулся через плечо на улицу. В ста шагах от нас к воротам неслась толпа англичан с саксами и копьями наперевес; их было больше, чем я мог сосчитать на первый взгляд.

— Надо открыть ворота! — Сказал я, наваливаясь на железные полосы, которыми были скреплены доски ворот, но даже под напором нас двоих с одной стороны и троих с другой, створки не поддавались. Я видел, как приближаются враги, и знал, что если мы не сделаем это сейчас, бытва будет проиграна, едва начавшись. Наконец, с громким скрежетом ворота немного подались наружу.

— Толкаем! — Крикнул Уэйс. — Все вместе!

Сопротивление уменьшилось, и я почувствовал, что ворота начинают раскрываться. Крики за спиной слышались все громче, все ближе, но я не смел повернуть голову, сосредоточив все силы в одной точке. Руки горели от боли, я мечтал остановиться, но знал, что не посмею этосделать. Постепенно проем увеличивался, так что в него могли войти сначала один, потом два человека, потом еще шире, пока мы не разошлись в стороны; наконец створки с грохотом ударились в бревна частокола по обе стороны ворот.

Если король ждал сигнала, чтобы начать атаку, то он его теперь получил. Мы сделали то, о чем нас просили, и ворота в Эофервик были открыты.

Но сейчас нам предстояло выдержать собственное сражение, потому что десятки англичан волной катились на нас, их лица светились в лунном свете, клинки их мечей пылали яростью.

— Строим стену, — закричал я, крепко сжимая скобы щита. — Обороняем ворота.

Я оступал, пока не встал прямо под аркой ворот. Это было узкое пространство, достаточное только для трех человек, сражающихся плечом к плечу, или для шестерых, разделенных на две шеренги. По крайне мере, мы могли не опасаться окружения, хотя, когда я снова увидел силуэты англичан, мне от отчаяния скрутило живот. Я оглянулся через плечо, надеясь увидеть выходящих из темноты рыцарей в кольчугах, но не видел ничего, кроме черноты. Значит, мы должны будем драться здесь. У нас не было выбора, если мы хотели добиться успеха.

Уэйс с Эдо встали по обе стороны от меня, перекрыв щиты и крепко упершись ногами в землю, трое дружинников Мале выстроились за нами; они стояли так близко, что я чувствовал запах их пота и крови врагов на их кольчугах. Звук их дыхания гремел у меня в ушах.

— Бей ублюдков, — крикнул Эдо, стуча мечом о щит. — Бей их, бей!

Мы не нуждались в особом поощрении, потому что в тот же миг англичане оказались перед нами, с разбегу ударив своими щитами в наши. Я отшатнулся перед силой их напора, но Радульф позади поддержал меня плечом, и наша короткая шеренга устояла.

Англичанин передо мной оскалился выбитыми зубами, его дыхание коснулось моего лица, когда он попытался дотянуться до меня, но я встретил его удар краем щита, отразил сакс и обрушил свой меч на его непокрытую голову. Он свалился к моим ногам, но у меня не было времени торжествовать, потому что следующий нортумбриец перешагнул через его труп, чтобы занять место в строю. Этот был выше, и даже в шлеме. Он высоко поднял копье и ударил сверху вниз, а я поднял щит, чтобы защититься, слишком поздно поняв, что открылся снизу, когда один из его товарищей ударил меня по ногам. Мне повезло, удар был слишком слаб, клинок отскочил от моих кольчужных шосс, но все могло быть и хуже.

— Мы не продержимся, — сказал Радульф. — Их слишком много!

— Держи линию, — закричал я ему, возвысив голос. — Умирай, где стоишь!

Но я знал, что он был прав, потому что враги дружно взревели и начали щитами выталкивать нас за ворота. Нам не хватало сил удержаться, нас сдвигали, как кучу земли.

— Держись! — Повторил я, но все было напрасно, мы не могли устоять под напором десятков человек. Я стиснул зубы, сосредоточив всю свою волю в руке под щитом, но даже этого было не достаточно. Мы теряли землю под ногами, теряли ворота, теряли победу.

Высокий англичанин начал поднимать копье, готовясь ударить снова, но на этот раз я не попался на тот же трюк, а держал щит на месте, попросту ткнув его мечом в лицо. Он не ожидал от меня такого ответа, и когда я вдогонку оглушил его ударом по шлему, отшатнулся в толпу своих товарищей, и враги на мгновение остановились.

Снова зазвучали рога: два резких сигнала, команда сомкнуть ряды. Наверняка англичане уже выстраивались перед Фитц Осборном, и преимущество внезапного нападения скоро будет потеряно. Боль горячим комком набухала у меня в животе. Мы не справились.

Именно в это мгновение я заметил, что некоторые из англичан, по крайней мере те, кто стоял в первых рядах, ослабили свой напор. Казалось, они просто замерли перед нами, не зная, продолжать ли атаку или бежать обратно. Рога взревели еще раз, и тогда я понял, что их звуки доносятся не из города, а из-за наших спин.

Я рискнул оглянуться через плечо между головами Радульфа и Годфруа. Кольчуги и шлемы блистали в лунном свете, знамена и вымпелы летели над головами всадников, лошади неслись галопом, и, повернувшись к врагу, я вдруг обнаружил, что смеюсь, как ребенок. Мои руки налились новой силой.

— За Нормандию! — Крикнул я.

Англичане дрогнули. Те, кто стоял на передней линии, уже поняли, что происходит, в задних рядах ничего не было видно, и они пытались двигаться вперед. В такие моменты решается судьба сражения, и я знал, что мы должны воспользоваться этим шансом.

Я шагнул вперед, надеясь, что Эдо и все остальные последуют за мной, и с размаху опустил клинок на щит высокого англичанина. Рука на один миг онемела от удара, лезвие рассекло кожаную окантовку и завязло в дереве. Он вскрикнул и отступил, все еще держа ставший бесполезным щит, а я налег на меч, протолкнув клинок ему в грудь. Он попытался блокировать удар, но было уже поздно, потому что сталь прошла через дерево и кожу и нашла его сердце.

Копыта барабанили по земле, и казалось, что теперь все англичане разглядели надвигающуюся на них опасность, потому что те, кто стоял дальше, бросали своих товарищей, поворачивались и бежали.

Их стена была сломана, и даже при том, что нас было всего шестеро, мы уже, ничего не опасаясь, разорвали наши ряды и в ликовании боя и опьянении от убийства бросили вызов тем, кто остался стоять перед нами, чтобы встретить свою смерть от наших мечей. И тогда все они, как один, побежали к безопасным пока переулкам к мосту, где они могли бы укрыться.

Ворота принадлежали нам, и через них теперь шла колонна всадников, грозно наклонив готовые нанести удар копья; они мчались галопом, на полном скаку разбрасывая в стороны камни и грязь, и я видел на их вымпелах золотого льва на алом поле.

— За Нормандию и короля Гийома! — Крикнул я, поднимая свой меч к небу.

Эдо и Уэйс подхватили мой крик, затем Радульф с Гордфруа и Филиппом, и вот мы все дружно и счастливо ревели в один голос, как молодые быки.

Я опустил меч в ножны, развязал ремни шлема и, откинув с головы кольчужный капюшон, вытер пот со лба. Я искал взглядом короля, Роберта или любого другого лорда, который мог признать нас, но их там не было, по крайней мере, не в авангарде. Колонна рыцарей все тянулась и тянулась. Я уже позабыл, как много людей собралось под знамена короля, но все они сейчас шли перед нами: рыцари, готовые к атаке, а за ними копейщики и лучники. И вот наконец я увидел короля Гийома, блистательного в своей кольчуге, с летящим за шлемом плюмажем, в сопровождении знаменосца, несущего стяг, всего несколько часов назад паривший над нашим лагерем. А позади него ехал сын виконта с Анскульфом, молокососом-Урсом и остальными своими людьми. Они вели в поводу шесть лошадей.

— Милорд, — позвал я, размахивая рукой, чтобы привлечь его внимание. — Роберт!

Он нашел меня глазами и подъехал туда, где мы стояли на обочине улицы, его люди передали нам поводья наших коней. Я посмотрел на белую звездочку во лбу, погладил теплую шею и запрыгнул в седло.

— Рад видеть тебя, Танкред, — сказал Роберт.

— И я вас, милорд.

Я заметил, что он держит два копья, одно из них он бросил мне. Я ловко поймал его, а он, не задавая лишний вопросов, дернул поводья и поехал к голове отряда. Я понимал: времени для разговоров у нас нет. Впереди была вся ночь, и битва за Эофервик еще не выиграна. Нам надо было пробиться к мосту, до того, как военачальники англичан поймут, что мы вошли в город и пошлют людей перехватить нас.

Мимо нас уже ехали другие лорды. Мы рисковали остаться позади, а я надеялся пробиться в первые ряды, когда мы встретимся с вражескими отрядами. Теперь мое сердце колотилось в груди не от страха, а от волнения. Очень долгое время я не чувствовал себя настолько свободным. Меня ждали месть и победа; я чувствовал в воздухе их запах.

— За лорда Роберта, — провозгласил Уэйс, и я знал, что он имеет ввиду не младшего Мале, а человека, который через многие и многие сражения привел нас в Дунхольм. Именно за него мы были готовы биться всегда и везде: не за виконта, не за короля или кого-либо другого.

Эдо закрыл шею и подбородок кольчужным забралом.

— За нашего Роберта, — сказал он.

— За Роберта, — согласился я.

Я снова натянул капюшон на голову, затянул под подбородком ремень шлема и ударил пятками в бока лошади.

— За мной! — Кричал сын Мале. Его копье с черно-золотым вымпелом словно пронзало небо. — За мной!

Из-за горизонта сквозили первые лучи света, звезды бледнели в небе, становившегося из черного фиолетовым, а затем синим. Мы ехали вниз по извилистой главной улице, а англичане, как тараканы, разбегались во все стороны. Мимо мелькали дома и церкви, и, наконец, где-то впереди я впервые за эту ночь услышал боевой гром. Преодолев последний поворот дороги, мы встретились лицом к лицу с нашими врагами.

Они колотили рукоятями мечей по щитам, стараясь довести себя до бешенства. На их знамени трепетал любимый датчанами черный ворон, и я понял, что это должны быть наемники, о которых нам рассказывал Роберт. Все кричали, дразня нас на своем языке, предлагая вернуться к мамочке и зарезаться своим собственным ножиком.

В голове колонны король и его рыцари остановились, позволяя копейщикам выйти вперед и показать себя в ближнем бою. Они выстроились в пять рядов поперек дороги, стоя плечом к плечу и сомкнув щиты, выставив вперед копья, готовые к атаке датчан.

— Роберт, — крикнул король, его лицо под шлемом пылало. — Проведи своих людей боковыми улицами, попробуй обойти их.

Роберт поднял руку в знак признательности, а затем обернулся к нам.

— Следуйте за мной! — Крикнул он, высоко вздымая копье с вымпелом.

Сопровождаемый Анскульфом и Урсом, он пришпорил коня и направил его в один из узких переулков между домами.

Я плотнее ухватил рукоять моего копья. Пока со мной были мои щит и меч, ничто другое не имело значения. Я оглянулся, чтобы проверить, кто стоит рядом со мной, и с облегчением встретился глазами с Эдо и Уэйсом. В целом свете не существовало людей, мечу которых я доверял бы больше.

Позади нас ехала еще сотня всадников, потому что все могущественные лорды присоединились к нам. Узкая улочка гудела под копытами наших коней. Я заметил впереди факел и увидел надвигающуюся на нас группу англичан, человек десять или чуть больше, но мы летели на них волной стали, опустив копья со сверкающими в лучах зари наконечниками, готовые растоптать их в мясо. Они были вооружены копьями и щитами, но мы ехали верхом на быстрых лошадях, обученных для битвы, и им некуда было бежать.

Я слышал, как закричал Роберт, хотя и не разобрал его слов, и видел, как он с седла поразил в плечо англичанина под собой. Другой схватил Роберта за ногу и пытался стянуть с коня, но на бегу споткнулся, упал на колени, и, пока он пытался подняться, мой клинок раскроил ему череп. И тогда мы пустили лошадей галопом мимо деревянных домов и глиняных лачуг под соломенными крышами. Грязь летела из-под копыт тех, кто ехал в авангарде, залепляя мое лицо, мою кольчугу и щит. Дорога резко свернула вправо навстречу крикам и скрежету стали, и мы снова выехали на главную улицу позади датского отряда.

— За Нормандию! — Крикнул Роберт, и мы все, как один, подхватили его призыв.

Некоторые из датчан услышали нас и начали разворачиваться, размахивая копьями, чтобы попытаться отвлечь нас. Нас было мало, хотя и их тоже, и у них не осталось времени сомкнуть щиты, потому что Роберт и Анскульф с Урсом с ходу врезались в первую линию, поражая противника без разбора и освобождая путь для следующих всадников.

Мы напали на них без страха и без пощады. Я кричал, чувствуя, как холодный ветер хлещет по лицу. Передо мной встал первый из датчан; не останавливая лошади, я с ходу ударил его копьем в щит. Он опрокинулся назад и упал головой в грязь, я легко выдернул копье, и больше не смотрел на него, потому что копыта моего коня прогромыхали по его щиту. Копье Анскульфа скользнуло по шлему другого противника, и, когда он пошатнулся, ошеломленный ударом, я воткнул наконечник копья между его ребер и продвигал копье, пока оно не нашло его сердце. Я оставил копье в теле врага, выхватил меч и обрушил его на щит следующего, а потом чиркнул его лезвием по шее.

Мой разум был полностью подчинен ритму движения лезвия, которое скользя поперек горла, пронзило кольчугу и мышцы, а потом разорвало артерию. Новый враг поднимался справа от меня, размахивая топором, его лицо и волосы были забрызганы грязью, но Уэйс был рядом со мной, он ударил датчанина в нос железной шишкой своего щита, а я погрузил свой меч ему в грудь. Они двигались так медленно, а я так быстро, что мой клинок успевал разить их снова и снова и снова. Я откинулся в сторону и копье скользнуло рядом с моей головой, прежде чем я опустил меч на державшую его руку.

Сила отряда заключается в единстве, когда скорость и вес всех тел объединяется в общем ударе; постепенно наш порыв начал затухать, потому что враги стали выстраиваться против нас. Перед нами возвышалась стена щитов, на каждом из которых красовался черный ворон. Даже обученные для сражения боевые кони боялись идти на этот лес копий, и я увидел, как лошадь Роберта поднялась на дыбы, мотая гривой из стороны в сторону. Датчане признали в нем нашего лидера и, увидев возможность покончить с ним, рванулись вперед; казалось, на месте каждого им убитого встают двое, тесня его со всех сторон.

— Вперед, — крикнул я, надеясь, что мой конь не взбесится.

Я видел, как Анскульф бьется с наседающими на него датчанами, лошадь Урса шарахнулась в сторону, я вспомнил свою клятву Беатрис и понял, что сейчас самое время ее исполнить.

Наши враги были так ослеплены своим стремлением к славе и желанием убить нашего лорда, что даже несмотря на грохот копыт и дружные крики, не заметили, что мы направляемся к ним. Я вспорол своим клинком кожу и плоть, рассекая горло одному из нападавших и сразу ударил в спину следующего. Горячая и липкая кровь текла мне на руку с клинка.

Я посмотрел вперед и увидел, как Роберт, с окаменевшим от отчаяния лицом замахнулся на одного из нападавших. Он промахнулся: его противник увернулся, прижавшись к боку коня, и ткнул копьем вверх. Удар пришелся в правую руку Роберта чуть ниже рукава кольчуги, он закричал от боли, когда его оружие выскользнуло из пальцев. Датчанин снова начал целить в него, ища плохо защищенное место на груди, и не заметил меня. Я изо всех сил хлопнул его щитом по шлему, и он, потеряв равновесие, повалился под копыта моего коня.

— Назад! — Крикнул я, надеясь, что Роберт услышит, но звуки боя заглушали мой голос. — Вернись!

Лошадь Роберта обезумела, казалось, щиты сейчас сомнут его. Достаточно одного метко брошенного копья, и он будет убит. Я должен был вытащить его оттуда.

— Милорд, — крикнул я, стараясь отвлечь его от боли.

Кровь текла широкой полосой, окрашивая его рукав, но сейчас с этим ничего нельзя было поделать, и он рисковал потерять нечто большее, чем меч, если останется на месте. Датская стена еще держалась, хотя к бою присоединялось все больше наших рыцарей. Враги могли ненадолго задержать нас, но не победить.

Я позвал Уэйса, который сразу откликнулся с правого фланга. С ним были Эдо и Филипп, и еще несколько дружинников, которых я не знал по именам, но видел в отряде Роберта.

— Держитесь за мной, — сказал я и, не дожидаясь, пока Уэйс ответит, повернулся, в два прыжка настиг Роберта и схватил поводья его лошади.

Сбоку мелькнуло копье, но мне удалось отбить его щитом, я бил шпорами своего коня, заставляя двигаться как можно быстрее. Мимо нас промчалось несколько всадников, я не узнал вымпелы на их копьях, настолько они почернели от крови врагов.

— Гоните датчан прочь! — Крикнул я им, глядя на Роберта рядом со мной.

Он наклонился в седле вперед, его лицо посерело от боли. Глаза коня налились кровью от страха.

Я нашел тот самый переулок, которым мы пришли сюда, и остановился у стены большого купеческого дома, подальше от врагов; здесь мы были в безопасности, по крайней мере, на время. Его люди увидели, что он ранен, и ехали, чтобы присоединиться к нам. Я сунул щит одному из них, он взял его без лишних слов.

— Покажите мне свою руку, милорд, — сказал я Роберту.

Он покачал головой.

— Все в порядке, — ответил он сквозь зубы, но я знал, что если бы это было так, он продолжал бы сейчас драться.

Я разорвал рукав туники, благодаря про себя первый свет зари. Он был ранен в предплечье; длинный порез бежал от локтя к запястью. Рана не казалась глубокой; конечно, я видал и похуже. Если бы это была левая рука, возможно, он смог бы вернуться в бой, но с правой у него не оставалось шансов.

Рыцари его отряда начали собираться вокруг, и среди них был Анскульф. Он все еще был в плаще, застегнутом через плечо.

— Вам больно, милорд? — спросил он.

— Нет, — ответил Роберт, но искаженное болью лицо предало его. — Мне нужен меч. Я должен драться.

Я повернулся к Анскульфу.

— Дай мне свой плащ, — сказал я.

— Зачем?

У меня не было ни времени ни терпения объяснять ему. Крики умирающих эхом отдавались в ушах; сражение еще не закончилось, и мы нужны были там.

— Просто дай, — сказал я ему.

Он расстегнул плащ и передал мне. Это была толстая и грубая шерсть, но за неимением ничего другого, воспользуемся ею. Я вытащил нож и начал резать ткань, пока не получил достаточно длинную полосу, чтобы сделать повязку на рану Роберта. Он вздрогнул, когда я прикоснулся к его руке, и попытался отнять ее, но я не уступал, пока не закончил перевязку. Конечно, монах или священник сделали бы это лучше, но сейчас достаточно было остановить кровотечение.

С датской стороны раздался дружный рев, и я оглянулся, опасаясь худшего. Я ожидал увидеть наших рыцарей, отступающими перед натиском мятежников, датчан, бегущих к нам, чтобы добить Роберта. Но оказалось, что датские щиты разбиты и теперь они мечутся в беспорядке, пока наши рыцари продвигаются вперед, чтобы встретиться с людьми короля.

— Оставайся с ним, — сказал я Анскульфу. Я забрал свой щит, перекинул длинный ремень на шею и продел руку в кожаные ремни. Я окинул взглядом отряд Роберта, всех тех, кто были здесь: больше двенадцати, но меньше двадцати. — За мной, — закричал я, поднимая меч.

— Это не твои люди, — крикнул Анскульф у меня за спиной, — ты не можешь…

— Дай мне вести их, — сказал я, прерывая его. — Ты будешь охранять Роберта. Уведи его из сражения.

Я знал, что не имею права просить о подобных вещах, но моя голова пылала, горячая кровь толчками билась в жилах, и я не мог останавливаться. Этой возможности я ждал с самого Дунхольма: шанс проявить себя, чтобы отомстить за смерть моего господина и поступить правильно на этот раз.

Щеки Анскульфа вспыхнули от гнева, когда он посмотрел на меня, но он не сказал ничего, возможно, ошеломленный моим напором. В любом случае, времени спорить не было, потому что, прежде чем он успел ответить, я поднял свой меч к небу и пришпорил коня.

— Отряд, за мной!

— Танкред! — Крикнул он мне в спину, но я проигнорировал его протесты, оглянувшись только для того, чтобы убедиться, что люди Роберта следуют за мной.

Я снова вывел их на главную улицу, где датчане, проиграв бой, уже поворачивались и бежали. Конечно, они были всего лишь наемниками, а не рыцарями чести, и, как все подобные вояки, были трусами: они защищали только свои кошельки и не собирались сражаться до последнего дыхания.

Улица перед нами был залита кровью и завалена трупами. В воздухе висела вонь дерьма, рвоты и пролитой крови. Но в пятидесяти шагах впереди среди мечущихся людей я увидел знамя с вороном, а под ним человека, которого я принял за эрла датчан. Он был мощным, как медведь, со светлыми волосами ниже плеч и длинной бородой, заляпанной кровью. Его пальцы были унизаны серебряными кольцами, и он крепко сжимал топор на длинной ручке. Он орал на своих людей, размахивая рукой в сторону, где главная улица сворачивала к реке.

Нам по пути попадались одинокие бойцы, как датчане, так и норманны; наши копейщики выбегали из-за стены, чтобы преследовать врага. Я высоко поднял меч, чтобы его видели люди Роберта, и пустил коня в галоп. Со мной было всего десять человек, тогда как у датского дровосека не меньше тридцати, но я знал, что их будет достаточно.

— Бей их! — Закричал я.

Улица спускалась к реке, и я почувствовал, что конь подо мной прибавил ходу. Я засмеялся, когда увидел, как датчане поворачиваются ко мне, наконец заметив опасность сзади. Их вожак ревел от отчаяния, собирая своих людей, но потом они сделали то, чего я не ожидал: все, как один, выстроились против нас.

То ли их охватила благородная ярость, то ли они решили умереть красиво, я не знал, да это и не имело значения. Один из них бросился ко мне, крича что-то несвязное, по его лицу текли слезы; я поднял щит, чтобы отбить копье и оставил Урсу добить датчанина, потому что в этот момент мой меч описывал дугу над головой следующего. Я снова оглянулся в поисках эрла под знаменем.

Не пришлось далеко ходить, потому что в этот самый момент он вышел на мой фланг, держа топор обеими руками, и обрушил его на мой щит. Боль от удара пронзила руку до самого плеча, но лезвие соскользнуло, и, пока он готовился к следующему выпаду, я дернул локтем, в результате чего край моего щита чиркнул его по лицу. Кровь лилась из носа датчанина по усам и бороде, капала на кольчугу, но его это словно не беспокоило. В его глазах полыхало синее пламя, когда он вновь подскочил ко мне. Мерные удары топора, звеневшие по железной шишке моего щита, каждый раз заставляли меня пятиться назад. Его товарищи собрались вокруг него, но я знал, что если смогу убить его, остальные будут сломлены.

Он занес топор для очередного удара, и тут я увидел свой счастливый шанс, ударив моего коня пяткой в левый бок. Животное резко повернулось, я оказался перед ним незащищенным боком и увидел блеск в глазах датчанина. Кажется, он уже выбрал, куда ему опустить топор, но мой меч оказался быстрее, ужалив его в плечо. Он отшатнулся, и я погрузил клинок в его плоть, разрывая звенья кольчуги на груди. Я резко повернул меч, и он испустил последний вздох почти сразу; когда я выдернул меч, он упал на землю уже мертвым.

Около знамени с вороном мелькнуло что-то красное, и я увидел, как Урс настиг знаменосца и вонзил копье ему в спину. Ворон упал на землю под копыта лошади Урса, и дружный рев вырвался из наших глоток, когда вражеское знамя втоптали в грязь. Остальные датчане бежали.

— Бейтесь с нами, сукины дети! — Закричал кто-то, я оглянулся и увидел Эдо. Он рубил последнего врага, его меч вонзился тому в руку чуть ниже рукава кольчуги. Его глаза горели жаждой крови. — Бейтесь с нами!

Повсюду рыцари гнали датчан: все отряды бросились вниз в переулки, наседая на врагов сзади, и я увидел, как в сумерках засиял золотой лев на знамени короля, когда он со своими рыцарями выехал внизу навстречу бегущим мятежникам. Некоторые из наших копейщиков останавливались, чтобы снять с трупов шлемы, кольчуги, мечи и даже башмаки. Кое-кто уже начал драться за добычу.

— К оружию, — крикнул я им, проезжая мимо. — К оружию!

Если они думали, что битва уже выиграна, то сильно ошибались. С востока слышался боевой гром, отдаленный, но дружный. Враги снова сплотились.

Я бросил меч в ножны и выдернул копье из груди мертвого датчанина, проверив цела ли рукоять и плотно ли держится наконечник. Я поднял его к небу.

— Отрррряд, за мной!

Эдо присоединился к нам. Его руки и копье были в крови, а лицо перекосила широкая ухмылка, которая, однако исчезла, когда он заговорил со мной.

— Где Роберт? — спросил он между двумя вдохами.

— Ранен в руку, — сказал я. — Он с Анскульфом.

— С ним все в порядке?

— Жить будет. По крайней мере, пока Анскульф удерживает его подальше от драки.

С Эдо и Филиппом было около полудюжины рыцарей Роберта. Уэйса, Годфруа и Радульфа не было видно, и я мог только надеяться, что они сражаются где-то еще.

Когда улица под ногами коего коня повернула круто вниз, я увидел реку, сверкающую под багровыми небесами, и мост через нее. А по мосту по направлению к нам шли люди в шлемах и блестящих кольчугах, под знаменем, состоящим из желтых и фиолетовых полос; их щиты были окрашены в те же цвета.

Цвета Этлинга.

Мой кулак сжался вокруг рукояти копья. Эдгар. Человек, именующий себя королем, вожак мятежников. Сукин сын, виновный в смерти лорда Роберта в Дунхольме.

Он двигался в середине колонны под знаменем, его выдавал позолоченный шлем — явный признак высокомерия. С ним были его телохранители и личная гвардия с копьями у плеча, с мечами, раскачивающимися на поясе, со щитами, установленными перед грудью.

Я остановился, чтобы оставшаяся часть моего отряда собралась вокруг: почти двадцать рыцарей, по большей части люди Роберта, но было и несколько других, которые отстали от своих лордов и решили присоединиться ко мне. Я посмотрел по сторонам, как всегда проверяя, кто пойдет рядом со мной в первом ряду. По левую руку стоял Эдо, с правой стороны Филипп, на его лице я увидел то же торжественное выражение, которое я запомнил, когда впервые встретился с ним, но сейчас юное рвение ушло, оставив место уверенности, которой я не замечал в нем прежде.

Первые ряды противника уже ступили на берег, за ними шли сотни и сотни. Я оглянулся через плечо: позади все смешалось. Некоторые лорды уже увидели армию Этлинга и в настоящий момент колебались, нужно ли им строиться в боевой порядок под знаменем короля, или напасть прямо сейчас. Но я знал, если мы хотим обезглавить врага, мы не можем позволить себе ни минуты промедления.

— За короля Гийома и лорда Роберта! — Крикнул я, пытаясь привлечь внимание как можно большего числа командиров отрядов, и снова пустил коня в галоп. — За Мале, Святого Оуэна и Нормандию!

И как только мой клич подхватили голоса вокруг, я снова поклялся себе, что прикончу гаденыша Этлинга.

— За мной! — Ревел я, опустив копье в сторону противника, когда мчался вперед бок о бок с Эдо и Филиппом. — Держитесь вместе, следите за флангами!

Мы ехали в сторону рассвета: больше двадцати рыцарей, и я впереди на лихом коне вел их в атаку. Кровь стучала в висках в такт копытам. Уже около сотни англичан перешли через мост, но они были легко вооружены, только щитами и копьями, даже шлемы были не у всех. Они увидели, как мы надвигаемся на них, и сразу остановились. Мои мышцы, уже начинавшие болеть, обрели новые силы; щит и копье словно пели у меня в руках. Потому что я знал, что передо мной не обученные воины, это люди из фирда, крестьянского ополчения.

— Scild weall![21] — я слышал, как один из них закричал. Он один был одет в кольчугу, и я принял его за тана. Приказ был передан по рядам, и они сомкнули свои щиты вместе: фиолетово-желтые поля с железными шишками посередине перекрывали друг друга. — Scild weall! Scild weall!

Они направили копья в нашу сторону, наконечники сверкали серебром в свете зари, пока не запятнанные кровью. Небо над их головами пылало, облака были пронизаны оранжевыми и желтыми лучами, и я вспомнил большой зал в Дунхольме: пламя, бегущее по бревнам и соломе, лорда Роберта на пороге, и отчаяние на его лице, когда я видел его в последний раз и запомнил навсегда.

Стиснув зубы, я поднял свой щит, чтобы защитить бок лошади. Щиты дрогнули, англичане посмотрели друг на друга. Я уже видел, кого убью первым, и, когда мы направили своих коней на противника, я встретился с ним взглядом и увидел страх в его глазах. Он замер на месте, копье ходуном ходило в его руках, когда он, приоткрыв рот, смотрел на меня, а потом я уже был рядом с ним. Слишком поздно он поднял копье, чтобы направить его на меня, слишком поздно вспомнил, что надо прикрыть голову щитом, я уже погрузил острие в его горло.

Рядом со мной копыта коней дробили липовые доски щитов, кости и черепа, оборона врага была разрушена, и мы погнали их обратно. Их тан что-то рявкнул, но все было напрасно, потому что они падали перед ним, когда наши клинки вызванивали песнь битвы. К нам присоединялось все больше бойцов, вымпелы летели перед строем, добавляя мощи атаке, и вот уже на плечах врага мы выехали к самому мосту.

Оттуда надвигалась новая стена: гвардия Этлинга, вооруженная топорами и копьями, не собиралась считаться с неудачей, которую на их глазах потерпел фирд.

— Eadgar cyning[22], — кричали они все, как один. — Eadgar cyning!

Если бы я остановился хоть на миг, я бы увидел, как их много, и насколько хорошо они вооружены, и понял бы, что их сверкающие лезвия несут нам смерть, что у нас нет никакой надежды разбить их. Но ярость битвы захлестнула меня, я верил в возможность победы и точно знал, что если сейчас я смогу добраться до Эдгара и убить его, мы выиграем битву здесь и сейчас.

— Вперед! — Крикнул я, заставляя лошадь идти быстрее. Копыта застучали по камню, когда мы впятером выехали на мост. — Но, пошел!

Я поднял копье над головой, отвел плечо назад и швырнул его в сторону первой линии нортумбрийцев, Филипп и Эдо рядом со мной сделали то же почти одновременно. Враги подняли щиты, чтобы защитить головы, и оставили низ открытым; почти в тот же миг мы налетели на них с обнаженными мечами, и, свесившись с седла, я рубил своим клинком незащищенные кольчугами ноги. Некоторые из наших копий застряли в их щитах и тянули их вниз; и, пока англичане пытались вытащить сталь из дерева, мы успевали обрушить мечи на их головы.

Но на место каждого, убитого мною, сразу вставал новый боец. Как и прежде, натиск атаки стал затухать, и постепенно они начали теснить нас, их длинные копья доставали нас даже из второго и третьего ряда; я знал, что они достаточно остры, чтобы разорвать шею лошади одним ударом.

— Их слишком много, — кричал Эдо, хотя я почти не слышал его за скрежетом стали, криками людей и лошадей. — Надо отступать!

Копье в правого фланга чуть не задело голову моей лошади, и я стремительно опустил меч на руку моего врага, отсекая его пальцы, прежде чем повернуть клинок и вонзить его под кольчужный подбородник. Я стиснул зубы и направил меч на следующего англичанина, который низко присел, уклоняясь от моего удара. Он поднял голову, и я разглядел шлем с блестящими пластинами, защищающими щеки, и обод, и наносник, сиявшие на солнце золотом. Это был Эдгар.

В этот момент яркий солнечный диск показался над крышами домов на дальнем берегу; солнечные лучи объяли пламенем кольчуги англичан и их клинки, и на мгновение я был ослеплен. Темные пятна плыли у меня перед глазами; в отчаянии я рубанул воздух в том направлении, где, как мне казалось, стоял Этлинг, но мой меч встретил пустоту.

— Танкред! — Я слышал крик Эдо, хотя не видел его.

Мой конь закричал, и поднявшись на дыбы бил передними ногами по черным пятнам. Я наклонился в седле вперед, чтобы удержать равновесие, и увидел внизу вспышку стали. Он закричал снова, и на этот раз повалился вперед, меня выбросило из седла, но нога запуталась в стремени.

Казалось, я лечу по воздуху, но не успел я удивиться, как рухнул на землю. Воздух выбило из моей груди вместе с криком, и я почувствовал вкус крови во рту. Надо мной возвышалась тень в блистающем шлеме. Я моргнул и, как только мои глаза привыкли к свету, узнал лицо Этлинга: тонкие губы, угрюмый взгляд, который мучил меня с того самого вечера в Эофервике.

Его глаза сузились, когда он посмотрел на меня.

— Я тебя помню, — сказал он. — Ты собака Мале. Ты сделал из меня дурака. Один раз. Второго не будет.

— Ты убил милорда, — я плюнул в него. — Ты убил Роберта де Коммина.

Он замахнулся на меня без предупреждения; злость помогла мне собраться с силами, я поднял щит и яростно пытался освободить ногу из-под трупа моего коня. Удар обрушился на край щита в паре дюймов от моей шеи; пара дюймов правее, и я был бы мертв, но у меня не было времени размышлять об этом. На щит обрушился следующий удар, и еще один, и еще, боль пронзала руку до самого плеча, пока я не услышал треск дерева.

Эдгад поднял меч для нового удара, а я попытался отползти назад, но моя нога оставалась в ловушке. Клинок Этлинга расколол щит, пронзил кольчугу на плече и вонзился в живую плоть.

Я вскрикнул от острой боли. С насмешливой ухмылкой Эдгар снова поднял меч, готовясь добить меня. В отчаянии я снова дернул ногу, чувствуя, как кровь гудит в голове, и едкий пот заливает глаза. К горлу подкатила желчь, я обнаружил, что почти не могу дышать, и подумал, что это был мой последний вздох, когда наконец почувствовал, что моя нога освобождена.

Клинок Эдгара начал опускаться, но не раньше, чем я откатился в сторону, освобождая руку от петель уже бесполезного щита. Его меч поразил место, где я лежал только что, вонзившись в доски настила. Лезвие застряло, и пока он пытался выдернуть его обратно, я успел найти мой меч. Я потянулся за ним, сжал рукоять и повернулся на спину как раз вовремя, чтобы встретить клинок Эдгара. Сталь встретилась со сталью; он был очень силен, я чувствовал, как напряглись мои мышцы, но устоял, сумев отбить его меч в сторону и заставив его потерять равновесие. За то время, которое ему потребовалось, чтобы снова вернуться в боевую позицию, я поднялся на ноги, тяжело дыша и не веря, что я еще жив.

— Ты убил мою женщину, — сказал я, покрепче ухватившись за рукоять меча. Слова застревали у меня в горле, я почти выталкивал их. — Освинн умерла из-за тебя. Ты убил ее.

— И тебя прикончу, — прорычал он и сделал выпад.

Солнце снова било мне в глаза, но я сумел парировать удар, держа меч обеими руками, и используя двойную силу, чтобы заставить его отступить.

— Твоя мамаша была шлюхой, — я плюнул. — Беги спрячься у нее под юбкой.

Он бросился на меня, но на этот раз я не стал ждать его удара: я атаковал первым, направив острие меча к его горлу, стремясь попасть в щель между шлемом и кольчугой. Удар скользнул по защитной пластине у щеки; он вскрикнул и отшатнулся. Кровь потекла по его лицу, я понял, что зацепил его.

Он закричал в гневе и бросился на меня, чтобы отомстить, но теперь из-за его спины выступили люди с топорами и копьями, и я понял, что теперь буду драться один против полудюжины. Страх скрутил мне живот, но я собрался с духом и молился про себя, когда Эдгар шагнул ко мне.

Мелькнуло что-то коричневое, вспыхнуло серебро, и сквозь грохот копыт и звон стали я услышал, как голос Эдо выкрикнул:

— За лорда Роберта.

Он вонзил копье в руку Этлинга, тот попятился назад, кровь потекла по рукаву его кольчуги, и его гвардейцы сомкнулись вокруг него, образовав стену щитов. Рядом с Эдо стоял Филипп, за ним шли Урс и несколько других с копьями, щитами и мечами, они сразу начали теснить нортумбрийцев назад.

Мгновение я стоял на месте, оглушенный тем, что произошло, но быстро собрался с мыслями.

— Бей их! — Закричал я и побежал вперед, чтобы присоединиться к нашим, растолкал их и бросился в бой, вкладывая весь вес тела в силу удара, круша мечом фиолетово-желтые щиты.

Копье ударило в шлем одного из дружинников Роберта, выбив его из седла, и его через парапет выбросило в реку под мостом. Раздался всплеск, затем крик о помощи, когда он изо всех сил пытался удержать голову над водой, но все кончилось очень быстро, когда он камнем пошел на дно под весом кольчуги и шоссов. Его лошадь, теперь без всадника, встала на дыбы, колотя копытами по головам англичан.

А потом над битвой, заглушая звуки убийства, разнесся призыв рога, и враг дрогнул. Над вершиной холма на востоке летели два новых знамени, за ними неслись сотни всадников. На первом был виден белый волк Фитц Осборна, а рядом с ним сиял в лучах зари черный с золотом, который теперь был мне так хорошо знаком.

Мале.

Это означало, что гарнизон замка освобожден, и теперь на мятежников нападают с двух сторон. Рыцари Мале и Фитц Осборна шли железным потоком, и в этот миг английская армия, увидев угрозу с тыла, внезапно дрогнула и побежала.

— За лорда Гийома! — Крикнул Филипп, пронзая англичанина копьем.

Гвардейцы вывели Эдгара из ближнего боя и теперь отступали назад к остальной части их войска. Несколько человек остались прикрывать отступление их господина, но их было мало, а нас много, и мы смели их копытами наших коней и острой сталью в наших руках. Мост принадлежал нам, враги в беспорядке отступали, и я знал, что победа близка.

Я подбежал к лошади, потерявшей всадника, запрыгнул в седло, вдел ноги в стремена и, ударив шпорами по бокам, присоединился к погоне. Мой меч вспыхивал на солнце, я видел, что наношу им удары, но почему-то не чувствовал напряжения, словно он совсем ничего не весил, и я направлял его только силой разума. Люди вокруг меня умирали на острие моего клинка, испускали последний вздох, а я ехал сквозь них вместе с рыцарями короля: словно огромное железное колесо катилось по мосту.

Снова заревели рога — долгий, исполненный страдания крик, словно предсмертный вопль огромного зверя — и повсюду десятки англичан поворачивались, разрушая свои защитные стены и отказываясь от сопротивления. Некоторые бежали в переулки, другие к причалам к своим кораблям, и среди них я увидел Этлинга с пятью десятками гвардейцев; его лицо и кольчуга казались малиновыми. В попытке пробиться к кораблю они рубили всех перед собой, казалось, не разбирая, падают ли под их мечами французы или англичане.

— За мной, — крикнул я, поднимая меч, чтобы его видели все: не только мой отряд, но и те, кто присоединился к нам. Я уже разобрался, как управлять своей новой лошадью: как только я отнимал шпоры от боков, ленивая скотина шла медленнее, поэтому мне приходилось вонзать стальные острия в ее плоть, пока мы преследовали врага на пристанях. — За мной!

Воздух над нашими головами наполнился свистом, когда стрелы полетели через реку, поражая внизу бегущих мятежников. Некоторые корабли уже отходили от причалов, хотя они были заполнены только наполовину, а некоторые даже и меньше. Но в спешке противники побросали щиты ради весел, и теперь умирали под ливнем стрел.

— Эдгар, — вопил я сквозь шум боя, пытаясь докричаться до него и его людей. — Эдгар!

Мое горло болело, голос охрип, но они, должно быть услышали меня, потому что стали поворачиваться лицом к нам. Мы уже были на пристани, где путь сузился настолько, что требовалось всего несколько человек, чтобы задержать нас. В отчаянии я спрашивал себя, где Мале с Фитц Осборном, почему они не едут, чтобы блокировать мятежников с другой стороны, чтобы предотвратить их побег. Этлинг уже был рядом со своими кораблями, и я знал, как только он выйдет в реку, мы не сможем настичь его.

Стрелы полетели гуще, оставляя перед нами короткий просвет. Наши лучники выстроились вдоль всего моста. Они дружно поднимали луки, натягивали тетивы, выпускали залп и быстро доставали новую стрелу из колчана.

Мы уже ворвались в ряды врагов, и то, что поначалу было сражением, превратилось в бойню. Собрав все силы, я обрушивал на их головы весь свой гнев, но теперь при каждом новом убийстве я выкрикивал имя Освинн. Я убивал каждого англичанина во имя нее, но больше всего на свете я жаждал убить одного-единственного, и все они вместе взятые, не могли заменить его.

Эдгар уже поднимался на свой корабль, его люди рубили канаты на пристани, в то время, как другие, перебравшись через борт, брались за весла. Но передо мной было так много людей, что я никак не мог пробиться к нему, и только смотрел, как корабль Этлинга отходит от берега, как вспенивают воду его весла, как режет поверхность реки острый, как лезвие, нос.

— Эдгар! — Я наконец нашел место у реки.

Из воды торчали деревянные опоры, и я подъехал к одной из них. Трупы, повсюду лежащие на мелководье, окрашивали воду в красный цвет. Оперенные черенки стрел торчали у них из груди и спины.

Я развязал ремень под подбородком, позволив шлему с грохотом упасть под ноги коня. Я хотел, чтобы Этлинг ясно видел меня, чтобы он запомнил лицо человека, ранившего его. Человека, который в один прекрасный день отправит его к черту на сковороду.

— Эдгар!

Кое-кто из его людей заметили меня, потому что они попытались привлечь внимание своего лорда. И наконец он повернулся, чтобы взглянуть на меня из-под золотого обода своего шлема.

— Я убью тебя Этлинг, — крикнул я, надеясь, что он слышит меня. — Убью, клянусь!

Он выдержал мой взгляд, спокойно глядя на мое лицо и вытянутый вперед кулак, потом, не говоря в ответ ни слова, медленно повернулся и пошел на нос корабля. А я остался смотреть, как с каждым ударом весел корабль становится все меньше и меньше. Позади меня гремели победные крики, бойцы колотили рукоятями мечей по щитам или концами копий по земле, посылая боевой гром вдогонку убегающим англичанам. Наконец Эофервик стал нашим.

Я прикрыл веки, повернув лицо в сторону восходящего солнца, и наблюдал, как корабль Этлинга превращается в далекую черную точку. Порывы ледяного ветра острыми зубами впивались в мою плоть. Я чувствовал себя опустошенным, силы, словно вода, вытекали из тела. Сердце медленно и гулко билось в опустевшей груди.

Я все смотрел и смотрел, пока корабль не скрылся наконец в полоске далекого тумана за пределами города, и я больше не мог разглядеть его.

Я нашел Эдо, и мы вместе вернулись назад к мосту. Солнце взошло над домами, над туманом, но я не чувствовал его тепла.

Люди на улицах хлопали друг друга по спине, подбадривая, упиваясь нашей победой и разгромом мятежников. Некоторые, изнемогая от усталости, падали на землю среди раненых и убитых. Другие горевали, вознося молитвы за погибших товарищей. Плотная толпа рыцарей собралась вокруг знамени со львом, я высоко поднялся в стременах и вытянул шею, чтобы через их головы разглядеть, что там происходит.

— Нормандия, — скандировали он. — Король Гийом.

В центре под золотым львом стоял сам король, а перед ним на коленях его тезка Фитц Осборн. Там были и другие лорды со своими знаменами, но я не видел ни Роберта ни любого из его людей, и только надеялся, что он был не настолько глуп, чтобы возвращаться в бой.

— Вот и все, — сказал я Эдо, пытаясь протиснуться вдоль края толпы к подъему до главной улицы. Мое плечо горело от боли, хотя кровотечение прекратилось. Мне повезло, потому что лезвие Эдгара не проникло глубоко, но все же, если бы он ударил чуть ниже, его клинок нашел бы мое сердце. Я вздрогнул при этой мысли.

Большинство оставшихся мятежников бежали через боковые улицы. Некоторые отбивались, но безуспешно и не долго, так как наше численное превосходство заставляло их погибнуть или бежать. Один из них лежал на спине, кашляя кровью и моля о помощи на своем языке, пока нож, перерезавший его горло, не заставил его замолчать.

А потом я увидел Уэйса. Он стоял на коленях на земле, его щит с черным ястребом был прислонен к стволу высокого вяза. Он увидел нас и махнул рукой с выражением тревоги на лице. Рядом с ним стоял Годфруа, я узнал его по фигуре и осанке, а не по лицу, потому что он отвернулся от нас и смотрел на человека, лежащего на земле.

Первой мыслью было, что это Роберт, и боль скрутила мой живот, когда я вспомнил о клятве, данной Беатрис. Но рядом не было больше ни одного из его рыцарей, и, подъехав ближе, мы увидели, что на земле лежит Радульф.

Он неподвижно лежал на спине, положив голову на корни дерева и глядя в небо. Лицо его было испачкано грязью, а вдоль скулы тянулся красный порез. Но я видел, что его грудь медленно поднимается и опускается, он был жив.

Я поспешно опустился на колени рядом с ним. Годфруа бормотал молитву. Рука Радульфа была прижата к нижней части груди. Кровь заливала пальцы, растеклась по его кольчуге и все еще сочилась из-под руки. Я навидался всяких ран, и легких и тяжелых, и сразу понял, что дело плохо. Чем бы ни была сталь, пронзившая его плоть, она прошла до самого кишечника: скорее всего это было копье, судя по глубокой и круглой ране, хотя это не имело значения.

— Радульф, — сказал я и сглотнул, не зная, что сказать. — Мне очень жаль.

Он повернул голову в сторону, не желая смотреть на меня.

— Тебе то что? — Его слабый голос был едва громче шепота, но полон горечи. — Ты всегда меня ненавидел.

Я собирался сказать, что это не так, но понимал, что мне никто не поверит. В любом случае, сейчас было не время для споров.

— Ты хорошо сражался, — сказал я.

— Тебе откуда знать? Тебя с нами не было. — Он начал смеяться; этот натужный скрежет было так же больно слышать, как, наверное, производить.

Смех перешел в кашель, затем его тело задрожало, и он начал задыхаться. Кровь появилась в углу рта, кровь из раны полилась на землю.

— Сядь, — сказал Годфруа. — Танкред, помоги мне.

Он ухватил Радульфа за одно плечо, я за другое, и мы вместе подтащили его ближе к дереву, так чтобы его спина упиралась в ствол. Он зажмурился и почти сдержал крик. Я почувствовал укол вины, но не знал, что еще сделать, чтобы унять его боль.

Годфруа достал флягу и выдернул пробку. Он поднес горлышко к губам Радульфа, и тот стал пить из него, брызгая слюной и постанывая при каждом глотке. Невдалеке блеснула кольчуга, я повернулся и увидел едущий мимо отряд рыцарей. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам, их вымпелы развевались в утреннем небе.

— Нормандия! — Кричали они. Их голоса звучали пьяно, и если не от вина и пива, то, конечно, от радости сражения и английской крови.

— Ты слышишь? — спросил я. — Это звуки победы. Враг бежал. Город наш.

— Это? — спросил Радульф.

Он перестал пить и снова закрыл глаза, его дыхание вдруг стало легче. Он ускользал из этой жизни.

— Это правда, — добавил Годфруа. — Мы им показали, как умеем расправляться со всякой сволочью.

Радульф кивнул, и на мгновение слабая, едва заметная тень улыбки скользнула по его губам, но она быстро исчезла, его лицо снова исказилось от боли.

— Где лорд Гийом? — Прохрипел он.

Я еще не видел виконта; действительно, в разгар битвы и всем, что за ней последовало, я совсем забыл, ради кого мы все явились сюда. Я посмотрел на Годфруа, который ответил мне невыразительным взглядом, потом на Эдо и Уэйса, которые только пожали плечами в ответ.

— Он будет здесь, — сказал я. — Ты хорошо служил ему.

Радульф снова кивнул, на этот раз более уверенно, и наконец слезы потекли по его щекам, и дыхание стало прерываться. Он поднял к лицу окровавленную руку, словно пытаясь скрыть от нас глухие рыдания: ладонь прикрывала рот, пальцы были растопырены перед глазами.

— Он будет гордиться тобой, — продолжал я. — Всем тем, что ты сделал для него.

Он стиснул зубы, его рука снова упала на рану, оставив кровавые полосы на щеках. Теперь кровь текла свободно, слишком сильно, чтобы ее можно было остановить. Если бы удар был не таким глубоким, или бы ушел чуть в сторону, а не в грудь, может быть… Бессмысленно было думать об этом, никто не мог изменить того, что случилось. Но я ничего не мог с собой поделать. То же самое могло случиться со мной, но я уцелел. Почему я спасся, а Радульф нет?

Я чувствовал, как влага собирается в уголках моих глаз, и делал все возможное, чтобы вернуть слезы обратно. С тех пор, как мы встретились впервые, я считал его вспыльчивым, высокомерным и обидчивым. Наверное, вместо того, чтобы спорить с ним, я должен был попытаться завоевать его доверие, чтобы получить уважение. Поэтому я чувствовал себя ответственным за то, что случилось, по крайней мере, отчасти.

— Ты все делал хорошо, — снова сказал я. — И я прошу прощения. За все.

Его веки приоткрылись, совсем немного, но достаточно, чтобы увидеть меня, и я надеялся, что он слышит. Цвет жизни покидал его лицо, грудь едва поднималась, дыхание становилось все слабее и больше не превращалось в туман в утреннем воздухе.

— Иди с Богом, Радульф, — сказал я ему.

Он приоткрыл рот, словно собираясь заговорить, и я наклонился ближе, стараясь расслышать его сквозь рев победы, звучавший наш нашими головами. Что бы он ни собирался сказать, он не смог этого произнести, последний долгий вздох слетел с его губ. Его глаза закрылись, и он медленно откинулся на ствол дерева, его голова упала на одну сторону, щека коснулась плеча.

— Ступай с Богом, — снова пробормотал я.

Но я не знал, что его душа уже покинула этот мир, и он больше не может слышать меня.

Вскоре нас нашел Филипп, и мы оставили его вместе с Годфруа молиться над Радульфом. Не знаю, как долго и насколько хорошо они знали его, но, кажется, оба тяжело восприняли его смерть, поэтому я решил, что будет лучше им скорбеть по нему, пока мы будем искать виконта. И кто-то должен был остаться с ним, потому что после битвы пришло время грабежа, а его кольчуга, шлем и меч имели большую ценность.

Я ехал с Эдо и Уэйсом к замку, оставив короля с его лордами позади. От Мале и его сына не было ни слуху ни духу, и я уже начал волноваться, когда мы выехали на рыночную площадь и увидели перед собой развевающееся черно-золотое знамя. Виконт был там, в кольчуге, но без шлема. Гилберт де Ганд стоял рядом с ним под своим флагом с красной лисицей, а вокруг них более сорока их рыцарей. Наконечники их копий сверкали на солнце, но вымпелы свисали вниз, как мокрые тряпки, насквозь пропитанные вражеской кровью.

Мы оставили наших лошадей и пробились сквозь толпу. Я собирался позвать Мале, когда увидел, как он обнимает высокого худого человека: мужчину, одетого во все черное с позолоченными ножнами у пояса. Роберт. Конечно, виконт все это время думал, что его сын в Нормандии. Как долго они, должно быть, не видели друг друга?

Я ждал, не желая мешать им, но наконец они отступили, и Роберт увидел нас. Улыбка расцвела на его лице, когда он поманил нас к себе.

— Этот человек спас мне жизнь, — сказал он своему отцу. Он указал на раненное предплечье, и я заметил, что оно по-прежнему перетянуто тем же куском плаща. — Один из твоих рыцарей, я знаю. Танкред Динан. Прекрасный воин.

Мале улыбнулся. Он выглядел несколько старше, чем я помнил, в его волосах прибавилось седины, а лицо казалось изможденным, и я подумал, что эта осада дорого ему обошлась.

— Да, это правда, — сказал он протягивая руку. — Давно не виделись, Танкред.

Я ответил на рукопожатие и тоже улыбнулся. По крайней мере, его рука была твердой, как всегда.

— Рад видеть вас, милорд.

— Я вижу Эдо и Уэйса. — Он все еще улыбался. — Где же остальные?

— Радульф погиб, милорд, — сказал я, склоняя голову. — Он был ранен в бою и умер от раны. Филипп и Годфруа сейчас с ним.

— Он храбро сражался?

— Да, милорд, — сказал Уэйс. — Я был с ним. Он отправил на тот свет многих наших врагов.

Мале кивнул, его лицо омрачилось.

— Он был хорошим человеком, преданным и надежным. Я скорблю о его смерти, но он не будет забыт.

— Нет, милорд.

— Пойдемте, — сказал Роберт. — Мы будем скорбеть о нем в свое время, так же, как и обо всех павших. Но сейчас настал час нашей радости. Эофервик взят. Мятежники побеждены.

— Не побеждены, — перебил я его. Несмотря на десятки убитых англичан, я вспомнил еще сотни, которым удалось бежать на кораблях. Я повернулся к Мале. — Эдгару удалось скрыться, милорд. Это была моя вина. У меня была возможность убить его, но мне не удалось.

— Ты его ранил, — сказал Эдо. — Ты сделал больше, чем любой другой смог бы в этой ситуации.

Я покачал головой. Если бы мой удар попал в лицо, а не в пластину шлема, это могло бы достаточно ошеломить его, и я успел бы его добить. Но я промахнулся, и он остался в живых.

— Это не важно, — сказал Мале. — Что сделано, то сделано, ничего уже не изменишь. И Роберт прав. Неважно, сколько битв у нас еще впереди, но эту победу мы должны отпраздновать.

— Милорд, — позвал кто-то, я повернулся и увидел приближающегося верхом Анскульфа; он высоко поднял знамя, в другой руке сжимая черно-желтый щит и улыбаясь от уха до уха.

За ним ехал отряд Роберта, их кольчуги и щиты были забрызганы кровью.

— Меня ждут мои люди, — сказал Роберт, поворачивая коня. — Конечно, мы скоро встретимся.

Я смотрел, как он подъезжает, чтобы присоединиться к ним, принимает от Анскульфа знамя и вздымает его в небо, как его лошадь встала на дыбы, прежде чем он со своим отрядом поскакал по улице.

— Я слышал, что моя жена и дочь находятся в безопасности в Лондоне, — сказал Мале, как только они уехали.

— Да, — ответил я.

— Рад это слышать. И мое сообщение доставлено в Уилтун, как я и просил?

Я взглянул на Эдо и Уэйса, не зная, что сказать. Он должен был когда-нибудь спросить об этом, хоть я и надеялся, что этот момент не настанет. Но я не мог лгать человеку, которому принес клятву верности.

— Милорд, — сказал я, понизив голос, и подошел ближе. Люди вокруг нас могли подслушать, и я был уверен, что секреты Мале не предназначены для чужих ушей. — Мы видели ваше письмо. Мы знаем об Эдгите, вашей дружбе с Гарольдом и истории с его телом.

Я ожидал, что Мале начнет бушевать, но вместо этого его лицо побледнело. Возможно, он, как и мы, просто устал, выдохся и не имел сил сердиться.

— Вы знаете? — переспросил он. Он окинул взглядом поочередно каждого из нас. — Я предполагал такую возможность. Вам сказал Гилфорд, полагаю?

— Неохотно, милорд, но да, — ответил я.

Мале посмотрел на меня исподлобья.

— Я не могу говорить об этом здесь, в окружении стольких людей. Пойдемте обратно в замок.

Мы проехали через двор крепости мимо палаток и костров. У ворот стояла охрана, но если им показалось странным, что их лорд возвращается так скоро, они оставили свое мнение при себе.

Мале привел нас в башню в ту же комнату, где он впервые говорил со мной о своем странном поручении. Там все осталось, как я помнил: тот же большой стол, тот же занавес поперек комнаты, ковер на полу.

— Я пригласил бы вас сесть, но у меня всего один стул, — сказал Мале усаживаясь. — Уверен, вы меня извините.

Мы молчали, ожидая от него знака, когда можно будет заговорить, но он, казалось, не торопился. Рядом с очагом висела большая кочерга, он взял ее, перемешивая в камине сгоревшие угли. Среди пепла сохранилось немного жара, и слабые струйки дыма потянулись вверх, но в комнате было холодно и сыро.

Наконец он повернулся к нам.

— Итак, — сказал он. — Вы прочли мое письмо к Эдгите.

Я не отвечал. Он уже знал, что мы это сделали. Больше добавить было нечего.

— Вы не можете никому об этом рассказывать, — сказал он со страхом. — Если король узнает, что я ей сообщил…

Он не закончил, но склонил голову и стиснул руки. Его губы беззвучно шевелились, и я подумал, что он шепчет молитву. В окно светило утреннее солнце, и я заметил, что его лоб блестит от пота.

— Вы должны понять, почему я это сделал, — сказал он. — Когда я писал это письмо — когда ты поклялся выполнить мое поручение — я не думал, что Эофервик выстоит. А если противнику удастся взять замок, я не думал, что останусь в живых.

Он сказал нечто подобное тем вечером, когда я принес ему свою клятву. Действительно, я вспомнил, как поразила меня его честность, его смиренное понимание, что его жизнь связана с судьбой города: если Эофервик падет под ударами англичан, то и он тоже. Но я не понимал, как это связано с нашим делом.

Похоже, я был не одинок.

— О чем вы говорите, милорд? — спросил Уэйс.

— Я единственный знал правду, — сказал Мале. — Если бы меня убили, никто больше не знал бы о месте упокоения Гарольда. — Он глубоко вздохнул, в его голосе слышалась грусть. — Я служил тому, что считал правым делом. Эдгита всегда видела во мне врага, предавшего ее мужа и нашу дружбу. Я подумал, что своим письмом смогу хоть частично искупить боль, которую причинил ей.

— И все же я не понимаю, — сказал я.

Не в первый раз, кстати. Надо же было так все запутать.

— Она всего лишь хотела должным образом оплакать мужа, — продолжал он. — Я потерял счет письмам, в которых она требовала сообщить ей место его захоронения, и столько же раз я отвечал ей, что не знаю. Но когда я услышал, что английская армия выступила к Эофервику, я понял, что другой возможности у меня уже не будет. Бремя на моей совести было слишком велико, чтобы нести его в могилу. — Он перевел взгляд с деревянных половиц на нас. — Именно поэтому я должен был сказать ей.

— Сказать ей что? — спросил я.

Его объяснение не имело смысла.

Мале уставился на меня, как на помешанного.

— Где лежит тело Гарольда, конечно.

Я взглянул на Эдо и Уэйса, а они на меня, и я увидел, что они думают то же самое. Где я ошибся? Я вспомнил письмо Мале к Эдгите: два простых слова. «Tutusest» гласил пергамент в моих руках, когда я провел пальцем по короткой строчке. Там не было никаких указаний на место упокоения Гарольда, если, конечно, эти слова не имели другого, скрытого от меня смысла.

— Но вы написали, что оно в безопасности, не более того, — сказал Эдо.

Глаза Мале сузились.

— О чем ты говоришь?

— Я видел письмо, милорд, — сказал я. — Tutusest. Ничего больше в свитке не было.

— Но я этого не писал.

Виконт теперь стоял лицом к нам, его щеки порозовели, он переводил растерянный взгляд с меня на Эдо и Уэйса.

— Я видел это письмо. — Моя кровь еще не остыла после сражения, но я старался не показывать раздражения. — На нем была ваша печать, милорд.

— Я ни писал этих слов, — настаивал Мале. — Их не было в моем послании.

— Но если их написали не вы, то кто же? — спросил Уэйс.

Похоже, кроме меня и Эдгиты, был только один человек, который мог прочитать тот свиток. Действительно, я вспомнил его гнев, когда я проговорился, что прочитал его. Он не взбесился бы так, если сам не сунул в него нос. Если бы он не был тем человеком, который написал эти слова. Меня пронзила дрожь.

— Это был Гилфорд, — сказал я.

— Священник? — Зачем-то уточнил Эдо.

— Должно быть, это он изменил письмо.

Это было не трудно: нужно было всего лишь соскрести ножом засохшие чернила, и если сделать это аккуратно, то пергамент можно было использовать заново. В детстве я видел, как брат Реймонд чистил пергаменты в скрипториуме. Сложнее было подделать почерк Мале, чтобы обмануть Эдгиту, и все же я не сомневался, что капеллан может проделать и это, ибо никто не мог знать почерк виконта так же хорошо, как он.

— Нет, — сказал Мале, качая головой. — Это невозможно. Я знаю Гилфорда. Он много лет служил мне и моей семье верой и правдой. Он никогда бы не поступил так со мной.

— Больше некому, милорд, — сказал я.

Я чувствовал себя почти виноватым перед ним, указав, что тот, кому он доверял так долго, возможно, обманул его. Но я знал, что на этот раз я не ошибаюсь.

Мале отвернулся от нас к очагу, сжав кулаки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я не видел, чтобы он выходил из себя раньше, но сейчас он выругался, потом снова и снова и снова, и наконец закрыл лицо ладонями.

— Вы понимаете, что это значит? — Сказал он. — Это значит, что он знает. Гилфорд знает, где лежит тело Гарольда.

— Но что он может сделать с ним? — спросил Уэйс.

— Это зависит от того, что он собирается делать вообще, — ответил Мале. — Я уверен, он действует с какой-то определенной целью.

Тишина заполнила комнату. Я вспомнил ту ночь, когда мы ворвались к Гилфорду, и теперь лихорадочно выкапывал из памяти, что он тогда говорил нам. У него могла быть только одна причина.

— Он хочет использовать Гарольда, как реликвию, — сказал он. — Чтобы спрятать его в другом месте и сделать его святым, английским мучеником.

— И чтобы начать новое восстание, — голос Мале был чуть громче шепота.

Он смотрел на меня, словно не веря, что это может оказаться правдой. Но я не находил другого объяснения.

— Как давно вы покинули Лондон? — спросил Мале.

Я подсчитал в уме. За четыре дня мы догнали королевскую армию, еще шесть дней шли маршем до Эофервика.

— Десять дней, — ответил я.

— За эти десять дней он уже мог осуществить свой план. — Мале говорил тихо, его лицо пылало, глаза блестели. — Если вы правы, и Гилфорд преуспеет, семья Мале рухнет. Его надо остановить.

Рухнет не только семья Мале, подумал я, но и все, за что мы боролись, ради чего отплыли из Нормандии больше двух лет назад. Вокруг нас было множество англичан, не питавших большой любви к Эдгару Этлингу, но готовых следовать даже за одним именем Гарольда: мужчин, которые, не колеблясь, встали бы под его знамя. Если мы упустим Гилфорда, пройдет совсем немного времени, чтобы поднять весь Уэссекс и Нортумбрию. В каждой деревне крестьяне бросят мотыги, покинут плуги и волов и выйдут против нас. Дворцы, замки, города будут преданы огню, подобно Дунхольму; по всей стране будут убиты сотни норманнов.

— Как мы можем остановить его? — спросил я виконта.

За десять дней священник может уехать далеко. С замиранием сердца я понял, что мы вообще можем не найти его.

Виконт начал ходить из угла в угол.

— Вы слышали о месте под названием Уолтем?

— Уолтем? — Повторил я. Название не было знакомым. — Нет, милорд.

— Он расположен на полдня пути севернее от Лондона, недалеко от римской дороги, — сказал Мале. — Там есть кафедральный собор, заложенный Гарольдом. Там я его похоронил, и туда должен был поехать Гилфорд. Я хочу, чтобы вы трое ехали туда, как можно скорее. Если гроб еще там, вы должны забрать его и привезти ко мне. Я дам вам самых быстрых лошадей из моих конюшен. Загоните их до смерти, если понадобится, обменяйте на свежих коней, если можете, или купите новых. Стоимость не важна. У тебя еще осталось серебро из того, что я дал?

— Да, немного. Кошелек лежал в лагере вместе с нашими дорожными сумками, палаткой и остальными вещами.

— Я дам вам больше, — сказал Мале. — Вы понимаете, о чем я прошу?

— Да, милорд, — ответил я.

— Тогда вы не должны терять время. Я полагаюсь на вас всех.

Мы ехали долго, от рассвета до заката и даже часть ночи, останавливаясь только когда уже не могли держать глаза открытыми, да и то ненадолго. Мы знали, что с каждым потерянным часом Гилфорд уходил все дальше, поэтому мы гнали наших лошадей так быстро и долго, как могли их заставить.

Копыта равномерно стучали по земле, холмы и леса, болота и равнины пролетали мимо. Небо набухало тяжелыми тучами, но дождь ни разу не пролился, ледяной ветер все время дул нам в спину. Мои глаза горели, словно от соли, каждая мышца тела требовала отдыха, но страх не успеть не давал заснуть и гнал все вперед и вперед, пока на четвертый день около полудня мы не прибыли в Уолтем.

Это был небольшой городок, вскарабкавшийся на холм над коричневой извилистой речкой. На восточной стороне, глядя вниз на долину, стояла церковь из белого камня: не такая большая и величественная, как церковь в Уилтуне, но мы прибыли сюда совсем не за тем, чтобы любоваться архитектурным великолепием на фоне безмятежных полей. В это время дня ворота церковного двора были открыты, и мы подъехали к дубовым створкам, около которых на скамье сидел седой сгорбленный человек.

— Оставайтесь там, — крикнул он на нашем языке, сразу признав в нас французов. — Что вам здесь надо?

— Мы явились по приказу виконта Эофервика Гийома Мале, — сказал я. — Мы ищем предателя. Мы думаем, что он может быть здесь.

— Опять люди Мале? — спросил он, складка между его бровей углубилась, он смотрел на нас с подозрением. — Вчера вечером здесь были совсем другие.

Я почувствовал, как моя рука дернулась к рукояти меча.

— О ком ты говоришь? Кто был здесь вчера вечером?

— Трое: священник и два меченосца, вроде вас. Они уехали утром перед рассветом.

Итак, мы опоздали. Значит, мы упустили Гилфорда меньше, чем на день.

— Куда они поехали?

— Я не знаю, — сказал он. — Вы должны спросить преподобного Уилфина. Могу только сказать, что они подняли много шума. — Он печально покачал головой. — Люди метались по церкви посреди ночи, сбился весь порядок служб, как будто настал конец света.

— А где этот Уилфин? — Прервал его Уэйс. — Нам надо видеть его прямо сейчас.

— Он в своих покоях вместе с остальными канониками, но если подождете, увидите его здесь.

— Наше дело не терпит отлагательств, — сказал я. — Отойди в сторону.

— Милорды, — сказал он, он постарался разогнуться, насколько позволит искалеченная спина. — Это Божье место. Вы не можете просто заявиться сюда, и требовать, чтобы вас впустили.

— Дай пройти, — сказал Эдо, — или понюхаешь моего меча.

— Боже мой! — Воскликнул сторож, его лицо побледнело.

Я смотрел прямо на него, направив свою лошадь вперед. Шаг за шагом, он начал отступать назад, цепляясь за поводья, когда конь фыркнул ему в лицо облаком пара.

— Дай проехать, — сказал я.

Сглотнув комок в горле, он наконец отступил в сторону. Я не стал ждать ни минуты, направив лошадь мимо горбуна на церковный двор. У нас не было времени для вежливости: пока оставался хоть малейший шанс поймать Гилфорда, мы должны были сделать все, что могли.

— За мной, — крикнул я через плечо Эдо и Уэйсу, и они последовали за мной, оставив стража ворот выкрикивать протесты у нас за спиной.

Я знал, что входить в святое место с оружием большой грех, но мы были здесь ради великой цели, и когда все закончится, я был уверен, Бог простит нас.

Несколько десятков домов с высокими крышами теснились к югу от церкви, над соломенными крышами плыл дымок. За ними раскинулись поля, где мужчины и мальчики высевали зерно, либо гнали на выпас овец и коров. Все останавливались и смотрели на нас, когда мы проезжали мимо: без сомнения рыцари появлялись здесь не часто.

Один дом стоял отдельно от остальных. Он находился на северной стороне участка и соединялся с церковью длинным помещением обители для паломников и больных, и я догадался, что здесь должен жить преподобный. Недавний дождь оставил глубокие лужи и затопил площадку перед крыльцом. Мы оставили наших лошадей рядом и через узкую арку вошли в зал. Крышу подпирал ряд каменных столбов, окрашенный в белый, красный и желтый цвет, на них опирались тисовые балки.

Когда мы приблизились к дверям покоев декана, я начал различать голос, читающий нараспев по-латыни. Это было похоже на Писание, но я не мог вспомнить стих.

— Он должен быть здесь, — сказал я Эдо и Уэйсу, когда мы остановились на пороге.

Двери не были заперты, и я с силой распахнул створки. Они с грохотом ударились в каменные стены, посылая вперед двойной сигнал о нашем появлении.

В дальнем конце зала в свете свечей круглолицый человек стоял за аналоем перед толстым томом Евангелия. Щеки его были румяны, а круглые уши торчали по обе стороны блестящей лысины; почему-то он показался мне знакомым, хотя я не сразу смог понять, чем именно.

Он перестал читать и замер с приоткрытым ртом. Еще двенадцать каноников, все в черных одеждах, сидели на деревянных скамьях вдоль стен. Все они оглянулись; некоторые вскочили на ноги, но так же резво сели на место, когда увидели наши кольчуги и ножны у пояса.

Я спросил:

— Преподобный Уилфин?

— Я У-уилфин, — сказал человек в конце зала, его голос дрожал, когда он отступил от Евангелия. — Кто вы? Что случилось?

И вдруг я вспомнил, где видел его. Здра-а-асьте. Он был тем самым священником, которого я видел в Лондоне в ночь нападения. Казалось, это было так давно, что все подробности той ночи почти исчезли из моей памяти. Лысая голова, красные щеки, торчащие уши: все вернулось ко мне сейчас так ясно, словно я снова очутился на углу улицы перед той церковью.

Это означало, что он тогда говорил именно с Гилфордом. Другие предположения не имели смысла; в этом деле было слишком много совпадений. Сейчас я видел, каким глупцом оказался. Если бы я больше доверял своим глазам, то не позволил бы обмануть себя, и сейчас мы бы, возможно, избежали многих хлопот. Но, конечно, тогда я бы ничего не узнал об Эдгите и Гарольде. Я мог только надеяться, что еще не слишком поздно, чтобы загладить свою вину.

Я уставился на декана.

— Ты, — сказал я. — Ты был в Лондоне четыре недели назад.

Может быть, он слишком испугался, а, может быть, ответа на мой вопрос просто не предполагалось, потому что он продолжал молчать.

Я пошел к нему по каменным плитам.

— Ты будешь это отрицать?

— Но как… — начал Уилфин, все еще спотыкаясь на каждом слове. — Откуда ты знаешь?

— Я видел тебя у церкви Святого Эдмунда. В очень интересной компании. Ты разговаривал со священником Гилфордом и состоишь с ним в заговоре против виконта Эофервика Гийома Мале и против короля.

Среди до сих пор молчавших каноников поднялся ропот, я заметил, как они начали переглядываться. Они меня не интересовали; я был занят выяснением правды.

— Нет, — сказал декан, пятясь к стене. — Это не правда. Я ничего не говорил против короля, клянусь!

— Декан верный слуга короля Гийома, — заговорил один из каноников. — Ты не можешь приходить сюда и разговаривать с ним подобным образом, а тем более обвинять в таких ужасных делах.

Я повернулся к тому, кто изрек эту речь: жилистый человек немногим старше меня. Похоже, меня так перекосило, что он отпрянул к стене.

— Мы не уйдем, пока не получим ответы на вопросы, — сказал я, а затем добавил для всех остальных. — Идите. Мы будем говорить только с деканом.

Он посмотрел на меня, потом на Эдо и Уэйса, которые предупредительно положили руки на рукояти мечей.

— Иди, Этельрик, — сказал Уилфин. — Господь защитит меня.

Человек по имени Этельрик колебался несколько мгновений, но, в конце концов, здравый смысл возобладал, и он подал знак остальным каноникам. Я смотрел, как они выходят из комнаты. Уэйс закрыл двери после последнего из них, а затем уложил поперечный брус в железные скобы. Я находил маловероятным, что любой из них попробует напасть на нас, тем более, что все они разглядели наши мечи, но я всегда хотел избежать насилия, если видел такую возможность.

Все это время декан не двигался, словно его ноги вросли в каменный пол. Я подошел к нему, а он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— А теперь скажи мне, — спросил я. — Если вы не были в сговоре, то что вы там делали.

— Я приехал получить указания, Мале посылал их мне через своего капеллана, Гилфорда. Он хотел перенести тело Гарольда в другое выбранное им место.

— Он хотел, чтобы его перевезли? — спросил Эдо, но я махнул ему помолчать.

Я сам позабочусь обо всем.

— П-пожалуйста, — сказал декан. — Я только исполнил просьбу виконта. Клянусь, я не сделал ничего плохого.

— Где сейчас находится тело узурпатора? — Сказал я. — Оно все еще здесь?

Уилфин покачал головой.

— Они забрали его. Капеллан и два рыцаря Мале, которые приехали вчера вечером. Нам пришлось передвинуть алтарь и поднять гроб верх. Он был похоронен внизу.

— Погоди, — сказал я, когда на ум пришла внезапная догадка. — Те два рыцаря. Опиши мне их.

На его лице отразилось недоумение.

— Описать их?

— У нас нет на это времени, Танкред, — сказал Уэйс. — Какое имеет значение, как они выглядели?

Декан посмотрел на него, потом на меня, не зная, что делать. Я взглянул на Уэйса. Мы четыре дня были в дороге, не высыпались, а до того дрались в бою; короче, я не хотел стоять здесь и спорить с ним, пока Гилфорд удаляется от нас все дальше и дальше.

— Подумай, — сказал я Уилфину. — На кого они были похожи?

Декан задумался.

— Один высокий, совсем как он, — он указал на Эдо, — а другой наоборот короткий.

Я вспомнил глаза долговязого, пронзительные, словно глядящие в душу, и уродливый шрам над бровью.

— У него был шрам? — Прервал я. Именно это я надеялся услышать. — Над каким глазом?

— Над каким глазом? — Нотка отчаяния звенела в голосе декана. Он помедлил, а затем выпалил: — Над правым, если смотреть на него.

— Значит, для него это будет слева, — пробормотал я.

— Разве это важно? — спросил Эдо.

— Важно, потому что человек, который напал на меня в ту ночь, когда мы приехали в Лондон, имел шрам над глазом. Над левым глазом.

— Таких могут быть сотни, — возразил Уэйс, почесав собственный шрам. — Как ты можешь быть уверен, что он тот самый?

— А тот человек, — сказал я декану, — он был небритый и с длинным подбородком?

Он смотрел на меня в священном ужасе.

— Точно!

— Это был он, — сказал я, обращаясь к Эдо и Уэйсу. — Значит, эти люди и Гилфорд уехали все вместе.

Должно быть, их наняли и спланировали заговор довольно давно. По крайней мере, до того, как мы отправились из Эофервика, а, возможно, и раньше: до того, как я его встретил. И все это время он обманывал нас. Наконец все встало на свои места. Мои пальцы сжались на рукояти меча. Мало того, что священник лгал мне, его собственные наемники пытались убить меня.

Я выругался вслух, давая выход своему гневу. Декан стоял у дальней стены, его лицо было еще бледнее, чем раньше. Он дрожал, хрипло дыша, и я понял: он уверен, что теперь, когда мы получили ответы на наши вопросы, мы обязательно убьем его.

— П-пожалуйста, — сказал Уилфин. — Я с-сказал вам все, что знаю. Клянусь Богом и всеми святыми. Клянусь!

— Все в порядке, — сказал ему Уэйс. — Мы поссорились не с тобой.

Действительно, декан был не виноват. Просто ему не повезло, когда его втянули в это дело.

— Тебя обманули, — сказал Эдо. — Те люди, которые забрали тело Гарольда, не рыцари Мале, а обыкновенные наемники, продажные мечи. И указания ты получил не от Мале, а от Гилфорда. Он предатель, и мы хотим его остановить.

— Предатель? — Щеки декана слегка порозовели, но он старался держаться от нас подальше. — А вы кто?

— Нас послал Мале из Эофервика, — сказал я, хотя понимал, как неубедительно это звучит. — Мы служим его семье.

Уилфин внимательно оглядел каждого из нас.

— Как я узнаю, что вы сказали правду?

— А тебе и не надо знать, — рявкнул я, больше не сдерживая ярости в голосе. Чем дольше мы задерживались здесь, тем меньше оставалось шансов догнать Гилфорда. — Говори, куда они поехали отсюда?

— Я не знаю, — завопил декан. — Клянусь, я все вам рассказал.

— Они поехали по дороге? — спросил Уэйс.

Уилфин затряс головой.

— По реке. Мы вынесли гроб вниз в деревню, а там они погрузили его на баржу. Они поплыли вниз по течению, но не сказали куда именно.

— Куда течет река? — спросил я.

— Она впадает в Темзу недалеко от Лондона. К востоку от города.

— И они уехали этим утром?

Декан нерешительно кивнул, как будто опасаясь дать неверный ответ.

— Было еще темно. За час или два до рассвета.

— Значит, они обогнали нас только на пол дня, — пробормотал Эдо. — Если мы поедем быстро, мы сможем догнать их до Темзы.

— Если они действительно плывут туда, — мрачно согласился Уэйс.

— Не вижу выбора, — сказал я. До темноты оставалось несколько часов, после чего будет почти невозможно обнаружить их. — Нам нужны ваши самые быстрые лошади.

— К-конечно, — сказал Уилфин. — Все, что угодно.

Я взглянул на Уэйса, потом на Эдо, и увидел решимость в их глазах. Оба, как и я знали, что это наш последний шанс. Это было важнее битвы за Эофервик, важнее всего, что мы сделали в этой жизни, даже важнее того, что совершили в битве при Гастингсе. Ибо, если мы не сможем остановить Гилфорда, то не сможем предотвратить гибель королевства.

Я помотал головой, чтобы вытрясти эти мысли из нее; сейчас для них не было времени.

— Идемте, — сказал я.

Река коричневой лентой текла на юг, указывая нам путь. Мы не останавливались, не ели, не говорили, а только гнали лошадей, все упорнее терзая шпорами их бока, вынуждая их нестись со всей скоростью, на какую они были способны.

Мы скакали по холмам, через свежераспаханные поля, огибали леса и деревни, все время держа реку в поле зрения, высматривая баржу, на которой мог плыть Гилфорд. Но нам встречались только небольшие паромы и рыбачьи лодки, и по мере того, как солнце опускалось к западу, а тени удлинялись, боль, скрутившая мой живот, все усиливалась. В одном из городков мы попытались расспросить местных крестьян, но их речь была так неразборчива, что Эдо не смог ничего понять, и поэтому нам не оставалось ничего, как продолжать свой путь.

Постепенно река стала расширяться, ограниченная с обеих сторон зарослями камыша, в котором гнездились болотные птицы. Солнце опустилось за горизонт, и последний свет дня угас, когда всего в нескольких милях южнее я увидел покрытые туманом черные воды Темзы.

Я посмотрел на Эдо и Уэйса, а они на меня. Все молчали, поражение тяжелым грузом легло на наши плечи. Мы не справились.

И все же мы продолжали ехать к подножию следующего холма: последнего перед слиянием двух рек. Отсюда мы могли видеть всю реку, стремящуюся между илистых берегов к Темзе. Поднимался прилив, медленно заливая болота, заполняя водой многочисленные бухточки, врезавшиеся в берег. За нашими спинами поднимался ветер, завывая в лесу и внизу в долине. Черные, как уголь облака плыли по небу. Свет дня растаял на горизонте, а с ним и наши надежды.

Я мог думать только о том, что расскажу обо всем произошедшем Мале, и что он ответит. Мы сделали все возможное, но этого оказалось не достаточно, чтобы остановить Гилфорда.

— Что теперь? — спросил Уэйс, когда, казалось, прошла целая вечность.

— Не знаю, — сказал я. Холодный ветер толкал меня в щеку. — Не. Зна. Ю.

Я посмотрел на Темзу. И впервые заметил корабль посередине течения. До него было несколько миль — и, возможно, поэтому его было едва видно сквозь туман — и он направлялся вверх по реке, но даже так я мог разглядеть, что он слишком велик, чтобы быть баржей, о которой говорил Уилфин. Скорее всего, купец из Нормандии или Дании, но что он делал ночью на реке, когда в нескольких милях вниз по течению были подходящие для ночевки порты? Я не знал, как далеко отсюда лежал Лондон, но ночь опускалась так быстро, что у них было мало шансов добраться до города засветло.

Я смотрел на него несколько минут. Казалось, он не торопится попасть в порт сегодня вечером, потому что парус судна был свернут. Вместо этого он дрейфовал, покачиваясь на зыби прилива, его весла еле двигались, словно ожидая чего-то.

— Посмотри, — сказал Эдо, указывая на юг. — Туда.

Я проследил направление его пальца, и увидел в четверти мили от места слияния рек защищенную бухту с илистыми берегами. Там, почти скрытый линией деревьев мерцал оранжевый свет, который мог исходить от костра, вокруг которого сидят несколько человек. Я не мог сказать, сколько их, мы были слишком далеко, чтобы разглядеть, но я не сомневался, что одним из них окажется Гилфорд.

— Это он, — сказал я. — Это должен быть он.

От мысли, что все могло быть потеряно, мои сомнения отпали. Сердце бешено забилось в груди, я дернул поводья и в последний раз пустил лошадь галопом.

— За мной, — закричал я.

Я стиснул зубы и сжал скобу щита с такой силой, что ногти впились в ладони. Мимо промелькнули и остались за спиной чахлые, изорванные ветром деревья. Сквозь их ветви я видел бухту, где у камней была пришвартована баржа с низкими бортами. Костер ярко горел на берегу; вспыхнула и пропала искра света на железе доспеха.

Я посмотрел в сторону Темзы, корабль теперь казался ближе. Возможно, он оказался здесь не случайно, он был как-то связан с Гилфордом. И если это так, то мы должны были добраться до баржи раньше них. Кровь бешено бурлила, но даже в азарте погони я понимал, что втроем мы не справимся со всей командой корабля.

Я послал лошадь быстрее, ругаясь себе под нос. Наконец, деревья закончились, и мы мчались вниз по склону среди кустарника и камней. Впереди берег пересекал неширокий ручей, и мой конь с плеском вступил в него. Брызги веером ударили в лицо, но я не обратил на них внимания. Я услышал хруст камешков из-под копыт; трава уступила место гравию, когда мы вылетели к кромке воды. Я посмотрел вверх и там, прямо перед собой увидел костер.

Люди бежали от него в разные стороны, торопясь схватить свои копья и мечи. Я закричал, позволяя ярости битвы заполнить меня. Мой меч скользнул из ножен, и я с ревом поднял его к небу.

— За Мале, — крикнул я, и услышал, как Эдо и Уэйс дружно повторили рядом со мной: — За Мале!

У огня стояли два рыцаря: один короткий, другой длинный, как и говорил декан Уилфин. Их мечи были обнажены, щиты готовы выдержать испытание на прочность при столкновении с нашими.

А за их спинами около баржи я увидел священника. Он не двигался. Его глаза были устремлены на нас, а ноги словно вросли в землю. Похоже, он и подумать не мог, что когда-нибудь снова встретится с нами, и все же мы были здесь.

— Без пощады! — Крикнул я, опуская меч на щит высокого рыцаря.

Он ударился о шишку в середине, скользнул по поверхности, и я проехал вперед и развернулся к англичанину, который бросился на меня с баржи, что-то крича на своем языке. Он поднимал над головой топор, но я уже увидел его, и мой клинок был быстрее, опустившись ему на руку, прежде чем он успел размахнуться, отсек ему три пальца и нашел его горло. Хлынула кровь, он упал на колени, схватившись обеими руками за горло, а затем рухнул лицом вниз на землю.

Но я не мог задерживаться даже на мгновение, потому что высокий рыцарь надвигался на меня, нанося град ударов по моему щиту. Ниже обода шлема, над глазом я видел тот самый шрам, о котором сказал Уилфин, и который я запомнил несколько недель назад.

Наши глаза встретились, и усмешка узнавания появилась на его губах.

— А, мой дружок из Лондона, — сказал он, тяжело дыша. — Фулчер Фитц Жан.

— Меня зовут Танкред, — я сплюнул на землю. — Танкред Динан.

Я тяжело обрушил меч на его шлем, быстрее, чем он успел поднять щит; раздался скрежет стали, когда мой клинок скользнул по его наноснику. Под силой удара его голова рывком откинулась назад, и он пошатнулся.

— Ублюдок, — выдохнул он, когда кровавая струя потекла у него из ноздрей и закапала на кольчугу. — Вот ублюдок.

Вокруг нас галдели корабельщики. Большинство из них уже вытащили свои ножи, но лишь не многие осмелились напасть; остальные, видя ярость наших клинков, бежали на берег под защиту деревьев. Я искал взглядом Гилфорда, но среди всеобщей суматохи не мог его разглядеть.

Рыцарь со шрамом взвыл, снова становясь напротив меня, огонь отражался в его бешеных глазах, но он позволил гневу подавить свой разум, и атаковал безрассудно. Он дрался с дикой яростью, забыв о расчете и обороне, а я с легкостью отбивал его наскоки.

С фланга я был защищен костром: его оранжевые и желтые языки, скручиваясь и танцуя, тянулись к небу. Пламя плясало на моем клинке, отражаясь в полированной стали, я сосредоточил все свои силы в правой руке и, выждав момент, обрушил весь вес оружия на его плечо.

Его щит был опущен к бедру, но вместо щита он поднял меч; вероятно, он ожидал моего хода и теперь хотел парировать меня. На краткий миг наши клинки столкнулись, но он не мог сдержать силу моего удара; вдруг с громким треском сталь его клинка раскололась, лезвие треснуло и отлетело в сторону, оставив его с одной рукоятью в кулаке.

Удивление, смешанное с ужасом, отразилось на его лице, и теперь он, наконец, попытался поднять свой щит, но было слишком поздно. Я нанес прямой удар сквозь звенья его кольчуги под ребра глубоко в грудь, потом повернул лезвие, толкая его все глубже, и он испустил последний вздох. Его глаза остекленели, и, когда я вырвал клинок, его ноги подкосились, и он опрокинулся назад в огонь. Облако искр поднялось в ночное небо, когда огонь начал пожирать его тело.

Я оглянулся в поисках следующей жертвы, но на берегу почти никого не осталось. Те, кто не догадался сбежать, полегли под мечами Эдо и Уэйса; второй наемник уже лежал мертвый на камнях. Я еще раз взглянул в сторону Темзы, выискивая силуэт корабля. Но отсюда, с берега, его не было видно: бухта приютилась между двух длинных холмов, которые полностью закрывали обзор. Но как только корабль минует один из них, на борту заметят свет костра, и все будет потеряно.

— Огонь, — крикнул я Эдо и Уэйсу. — Тушите его!

Движение на барже привлекло мое внимание. Гилфорд. Он с отчаянием смотрел на меня, широко открыв глаза, его лицо в свете костра было белее снега. Он уже не был тем добрым и щедрым человеком, которого я впервые узнал в Эофервике, и которым он никогда не станет снова. Теперь я знал, что за этими глазами таился разум, способный на самое тяжкое предательство и обман. Он стал врагом моего господина.

Я оставил лошадь и побежал к нему, с шестом перепрыгнув через борт баржи на палубу. Англичанин стоял у противоположного борта около большого, окованного железными полосами ящика больше шести футов в длину и по два в ширину и высоту.

Гроб, догадался я, и не простой гроб, а самого узурпатора. Гарольда Годвинсона, клятвопреступника, врага Бога и короля. На нем не было никакой надписи, но этого следовало ожидать, раз он был похоронен в тайне с ведома всего нескольких человек.

— Все кончено, Гилфорд, — сказал я. — Мы знаем о твоем плане.

Он молчал, не отводя глаз от меня. С едва слышным шорохом он достал из ножен под плащом сакс и держал его перед собой обеими руками, словно предупреждая меня не подходить ближе.

— Ты будешь драться со мной? — спросил я скорее с удивлением, чем с презрением.

Я никогда не до сих пор видел англичанина, владеющего мечом хуже священника, не говоря уже о том, чтобы драться против трех противников, но вот он бесстрашно встал передо мной.

Край лезвия его сакса блеснул в последнем свете костра, словно огненная игла. Краем глаза я заметил, как быстро Уэйс и Эдо затаптывают огонь.

— Вы не получите его, — произнес Гилфорд с ненавистью в глазах. — Он мой король!

— Гарольд никогда не был королем, — сказал я, продвигаясь к нему шаг за шагом. — Он был узурпатором и клятвопреступником.

— Это ваш ублюдок Гийом узурпатор, — он сплюнул под ноги. Гилфорд отступал, держа дистанцию и кружа вокруг гроба. — Он украл корону с помощью огня и меча, убийства, насилия и грабежа.

— Это ложь… — начал я, моя кровь забурлила.

— Он напялил корону и уселся на королевский престол, — продолжал выкрикивать Гилфорд, — но пока англичане не подчинятся ему, не перестанут бороться, он никогда не станет королем.

— Лжец! — Я запрыгнул на крышку гроба и бросился к нему.

Гилфорд неуклюже взмахнул саксом, но ему удалось зацепить только мой плащ. Мой щит врезался ему в грудь, оружие выпало из рук, и он упал на спину.

Он сразу попытался встать и потянулся к саксу, но я был быстрее, и ногой отбросил меч в сторону прежде, чем он успел коснуться рукояти. Я приставил острие клинка к его горлу.

Он посмотрел на меня и сглотнул, переводя взгляд с моего лица на острое лезвие.

— Ты не посмеешь убить меня.

— Назови хоть одну причину этого не делать.

— Я священник, — сказал он. — Человек Божий.

Не так давно я сам говорил эти слова в его защиту. А теперь он бросил их мне в лицо, насмехаясь надо мной. Моя рука сжала рукоять, но каким-то чудом мне удалось сдержаться.

— Ты не Божий человек, — сказал я. — Ты предатель нашего Господа и нашего короля.

— Мой король Гарольд!

Я с силой пнул его в бок, и он замолчал. Я не желал его слушать. После всего случившегося он в моих глазах мало чем отличался от англичан, с которыми мы бились с первого дня высадки на этих берегах.

— Мале доверял тебе, — сказал я. — А ты его предал.

— Нет, — он словно плевался ядовитыми словами. — Больше двух лет я стоял рядом с ним и ничего не делал, когда мои соотечественники умирали под вашими мечами. Это было моим единственным предательством. Я был вправе сделать все, что сделал.

— Ты нарушил присягу.

— Ты думаешь, это было легко? — Возразил он. — Легко, думаешь? Да, я дал ему клятву и служил ему и его семье, пока был в состоянии. Он хороший господин, хороший человек. Но у меня есть святой долг перед моим народом, и он важнее любой присяги.

Он пытался запутать меня словами, но я не должен был поддаваться.

— Ты предатель, — повторил я, поднося клинок ближе к его шее, почти касаясь кожи.

Гилфорд смотрел на меня, а я на него.

— Убей меня, если ты пришел это сделать, — сказал он.

— Лучше не искушай.

Кровь колотилась в висках, почти заглушая голос разума. Конечно, Мале хотел, чтобы я доставил Гилфорда в Эофервик живым, но в то же время я понимал, как легко мой меч мог бы сейчас скользнуть к горлу англичанина, чтобы потом оставить его здесь умирать. Я мог бы сказать виконту, что он бился до последнего, что у нас не было выбора, кроме как убить его, и он должен был бы принять наше слово на веру, никогда не узнав правды.

Все вокруг нас погрузилось в темноту. Черное небо освещалось только редкими звездами, луна скрылась за облаками. Костер не горел, его залили водой, на угли Уэйс и Эдо накинули два плаща и затаптывали их ногами, уничтожая последние усики дыма. И как раз вовремя, потому что снова взглянув на черные воды Темзы, я увидел, как из-за холма выползает острый нос, высокая мачта, длинный корпус корабля.

Меч в мои руках дрогнул у горла Гилфорда, когда я пытался решить его судьбу.

— Этот корабль, — сказал я. — Он должен был встретиться с вами, чтобы увезти тело Гарольда, не так ли?

Он не ответил, но я знал, что его молчание подтверждает мою правоту. Я не знал, дрожит ли он от холода или от страха. Его глаза были широко раскрыты, и мне показалось, что в них закипают слезы.

И вдруг я понял, что не смогу это сделать. Несмотря на всю его ложь, на его предательство, я не мог заставить себя убить этого негодяя. С трудом переведя дыхание, я медленно убрал меч обратно в ножны.

— Танкред, — сказал Эдо.

Он указывал на реку в сторону судна. Точка оранжевого света просияла над водой, похожая на пламя фонаря. Это продолжалось в течение нескольких ударов сердца, затем оно исчезло. Сигнал, подумал я.

Я повернулся к Гилфорду, собираясь открыть рот, чтобы ответить, но в этот момент он встал передо мной с красным и гневным лицом. Он толкнул меня в грудь, вложив в удар всю тяжесть тела. Прежде чем я сообразил, что происходит, ноги мои заскользили по мокрой палубе, лодыжка подвернулась, и я упал. Спина врезалась в доски палубы, дыхание с хрипом вырвалось из груди.

Но у Гилфорда не было намерения убивать меня, потому что он уже спрыгнул с баржи и пробирался через груду камней, пытаясь подняться наверх. Я встал на четвереньки, а потом на ноги, кряхтя под тяжестью кольчуги. Высвободив руку из лямок щита и дав ему упасть на палубу, я спрыгнул вниз и бросился в погоню. Гравий хрустел под башмаками, врезаясь в подошвы. Я слышал за спиной крики Эдо и Уэйса, но не знал, следуют ли они за мной, я думал только о том, чтобы догнать англичанина.

Он был в тридцати шагах, взбираясь на травянистый склон сквозь кусты к вершине холма. Ветки били по моему шлему, шипы царапали лицо и руки. На мгновение я потерял его среди деревьев, но продолжал бежать вперед, и, когда вышел наверх, увидел его развевающийся на ветру плащ.

Он бежал по хребту к Темзе, размахивая руками и крича что-то по-английски, пытаясь привлечь внимание людей на корабле. Оранжевый огонек снова засветился, сверкнул в воде и исчез, ожидая ответа.

— Onbidath[23], — закричал Гилфорд. — Onbidath!

Но здесь ветер дул сильнее, и все его слова относило в сторону.

Теперь расстояние между нами быстро сокращалось, несмотря на мою тяжелую кольчугу и длинные ножны, свисающие с пояса. Немного впереди хребет заканчивался, вместо пологого спуска к реке виднелся крутой каменистый обрыв. Священник увидел, что пойман в ловушку, и остановился.

— Все кончено, — повторил я. Приходилось перекрикивать ветер, чтобы быть услышанным. — Нет смысла сопротивляться.

Я видел, как корабль развернулся против течения, его весла поднялись, и он начал свой путь обратно. Оранжевый огонек вспыхнул в третий раз, но слабее, чем раньше.

— Ты не сможешь уйти, — просипел я, и вот наконец он повернулся ко мне лицом.

Глаза его казались дикими, лицо исказила гримаса отчаяния и ненависти, как будто в него вселился дьявол. Я приготовился, положив руку на эфес меча.

— Вы никогда не получите Англию, — выплюнул он, тыча в меня пальцем. — Это наш дом, наша земля — не ваша!

Он бредил, доведенный до безумия поражением своего плана. Я медленно приближался, неотступно глядя на него.

— Врешь, не возьмешь, — сказал он, качая головой, и сделал шаг назад. — Убей меня, если сможешь, но ты меня не возьмешь.

Он был в пяти шагах от края, и я подумал, что он уже принял решение.

Я развел руки в стороны подальше от меча.

— Я не хочу убивать тебя.

Снова налетел ветер, касаясь ледяными руками кожи, острыми иглами вонзаясь в плоть. Священник отступил, но земля была скользкая, и он потерял равновесие, упав на руки и колени. За его спиной не было ничего, кроме пустоты.

— Гилфорд! — Воскликнул я.

Я бросился вперед, протягивая ему руку.

Он схватил ее холодной ладонью, его хватка была сильна. Слишком сильна, понял я, когда он дернул меня на себя. Я не ударился о землю, упав на вытянутую руку. Сердце бешено колотилось, когда я перевернулся на спину и потянулся за мечом, но я был не достаточно быстр. Священник бросился на меня, по его красным щекам струились слезы.

Он упал прямо мне на грудь, его руки пытались сжать мне горло, и я не мог сделать ничего другого, кроме как ударить его кулаком по голове. Удар попал в цель, он отшатнулся, я воспользовался моментом и сбросил его. Теперь я стоял на ногах, а он лежал передо мной, вытирая кровь со щеки.

Плохо только, что теперь я стоял на краю утеса. Я вытащил клинок из ножен и держал его перед собой, предупреждая новое нападение.

— Отойди, — сказал я.

Но он не слушал. Визжа, как раненый кабан, он поднялся на ноги.

Я не знал, попытается ли он застать меня врасплох и столкнуть вниз или захочет прыгнуть вместе со мной. Собравшись с духом, я ждал, когда он снова бросится на мня, и когда он уже готов был меня схватить, отскочил в сторону, поднял свой меч, повернул его и с силой опустил лезвие вниз. Мгновением раньше он увидел бы, что я собираюсь сделать; мгновением позже, и я лежал бы внизу на камнях рядом с ним.

Мой меч серебряной стрелой блеснул в ночи, поразив только воздух, но Гилфорд двигался так быстро, что это не имело значения. Он пролетел мимо меня, мимо моей спины, и в один миг ярость на его лице сменилась страхом, когда он увидел себя на самом краю обрыва и понял, что не сможет остановиться.

Его плащ летел за ним, когда, крича, он упал вперед и исчез из виду. Бросив меч в ножны, я подошел к краю скалы и посмотрел вниз. Священник неподвижно лежал на спине, широко раскинув руки и ноги.

— Гилфорд, — крикнул я, но он не ответил.

Его глаза в темноте казались белыми и блестящими, но он не видел меня. Его рот был разинут, но грудь неподвижна, он не дышал. Его лоб был забрызган кровью, волосы почернели и слиплись там, треснул череп.

Капелан был мертв.

Над Эофервиком ярко светило солнце. Было еще рано, но утро стояло теплое, когда мы с Мале ехали через рыночную площадь.

После битвы за Эофервик прошло едва три недели, но купцы уже возвращались в город, и крестьяне вели скот на продажу. Выстроившиеся вдоль прилавков мясники и торговцы рыбой наперебой зазывали покупателей на двух языках. Повсюду на деревьях распускались молодые листья, а в полях зеленые побеги проклюнулись сквозь поверхность вспаханной почвы. Запах влажной земли плыл по ветру. После долгой зимы весна снова вступала в свои права.

— Именно таким утром пятнадцать лет назад я впервые увидел этот город, — сказал Мале. — Удивительно, как мало он изменился, несмотря на все несчастья последнего времени.

Мы были одни. Эдо и Уэйс остались в пивной; ни один из них не удивился, когда мне пришла повестка от виконта. Но он еще не сказал, зачем хочет видеть меня.

— Моя мать умерла незадолго до этого, — продолжал он. — Я приехал в Англию, чтобы унаследовать ее поместья. А всего несколько месяцев спустя я принял в семью молодого священника, как моего капеллана.

— Гилфорда, — сказал я.

Лицо Мале помрачнело.

— Я до сих пор не могу поверить, что он оказался способен на такой обман.

С этим я мог только согласиться. Мы все рассказали Мале вчера вечером, когда вернулись в его замок: все, от нашего прибытия в Уолтем и встречи с деканом Уилфином, до сражения на берегу, корабля на Темзе, моей стычки с Гилфордом на краю утеса и его смерти. Все это Мале выслушал молча с задумчивым видом.

Мы привезли гроб Гарольда с собой, хотя это оказалось задачей не из легких. Во-первых, нам надо было найти телегу, чтобы везти его, и конечно, большой проблемой было спустить его с баржи, но с помощью местных жителей и щедрой награды серебром нам это удалось. На дорогу до Эофервика ушло много дней, гораздо больше, чем ожидалось. Но мы не хотели привлекать к себе слишком много внимания, поэтому ехали не спеша, стараясь держаться подальше от старой дороги.

— Где вы теперь похороните Гарольда? — спросил я. — Вы вернете его тело в Уолтем?

Перед нами мальчик гнал по грязи стадо гусей. Мы шагом ехали за ними, пока он не вывел их на обочину улицы с нашего пути.

— Не в Уолтем, нет, — сказал Мале. — После всего, что узнал, я не могу рассчитывать, что Уилфин сохранит мой секрет.

— Где же тогда?

Он посмотрел на меня, словно предупреждая, но я выдержал его взгляд, и вскоре он снова отвернулся.

— Я найду ему место, — тихо произнес он. — Возможно, где-нибудь у моря, чтобы он и после смерти мог видеть берега, которые пытался защитить в жизни.

Интересно, что он имел ввиду, если не шутил, конечно. Но он не улыбался и в глазах не было ни искры веселья. Он сказал мне все, что собирался, и было ясно, что больше я ничего не добьюсь.

Некоторое время мы ехали молча. К нам подошли коробейники, пытаясь продать свертки тканей, деревянные чашки и другие безделушки, но когда они поняли, что их не замечают, быстро двинулись дальше.

— А что с Эдгитой? — спросил я, вспомнив о письме, которое Вигод перевел для меня. — Теперь вы ей скажете правду?

Мале кивнул.

— Завтра я уезжаю в Уилтун, чтобы встретиться с ней лично. По крайней мере, она заслуживает объяснения того, что произошло.

— Вы скажете ей все? — Я был удивлен.

— Или придумаю что-нибудь, чтобы успокоить ее. Что тело было утеряно или нечто подобное. Может быть, так будет даже лучше.

Я покосился на него, но ничего не сказал. Стайка детей крутилась у наших ног, гоняясь друг за другом в игре, которой я не знал. Я натянул поводья, остановив лошадь, и дождался, пока они не убегут.

— Полагаю, я должен поблагодарить тебя и твоих товарищей за все, что вы сделали для меня, — продолжал Мале. — Если бы не вы, я бы так и не узнал о предательстве Гилфорда.

Он не смотрел на меня, когда говорил эти слова. Я чувствовал, что он проверяет меня, и уже не в первый раз. Конечно, он понимал, что только наше собственное предательство вывело нас к правде. Если бы я не полез читать чужое письмо, мы бы так и не узнали о планах священника.

— Мы сделали только то, что считали правильным, милорд, — сказал я, осторожно подбирая слова.

Он молчал, глядя на дорогу. Я спрашивал себя, что сейчас происходит у него в голове, злится ли он на нас? Но с другой стороны, он был обязан нам, и сам в этом признался.

Неожиданно я заметил костлявую фигуру Гилберта де Ганда, смеющегося со своими рыцарями. Король передал ему должность кастеляна, и я узнал, что Мале возвратился к своим обязанностям виконта. Гилберт увидел нас и помахал рукой в знак приветствия. Казалось, он от души наслаждается своим новым положением, потому что я никогда до сих пор не видел его в таком хорошем настроении.

Зато Мале явно был не настроен поздравлять его, потому что он резко дернул поводья, сворачивая с главной улицы с кислой физиономией.

Мы миновали почерневшие останки бревен лежащих среди золы. После битвы по городу прокатилась волна грабежей, и во многих частях города были сожжены дома богатых горожан и даже несколько церквей. Очевидно, это была одна из них, потому что среди развалин я заметил фигуру в коричневой рясе: священник стоял на коленях, закрыв глаза и сложив ладони в молитве. Губы его беззвучно шевелились. Я вздрогнул и заерзал в седле, вспомнив о Гилфорде, но вскоре священник исчез из виду.

На перекрестке стоял большой вяз, под которым умер Радульф, теперь его ветви были усеяны фиолетово-серыми почками, из который вскоре появятся листья. Он был похоронен вскоре после нашего отъезда в часовне замка Мале, как и подобало рыцарю его семьи. Другим повезло меньше, их растерзанные тела бросили гнить в большом рву за стенами города, где их растаскивали собаки и вороны; запах разложения мы почувствовали еще на подъезде к городу.

— Я освобождаю вас от присяги, Танкред, — сказал Мале, когда мы выбрались из толпы. — Теперь можешь не считать себя связанным со мной. Отныне ты можешь отдать свой меч, кому захочешь.

Он не просил подтвердить мою клятву, да я и не ожидал этого. Сейчас он дал понять, что в его хозяйстве для меня не найдется никакого дальнейшего применения. Несмотря на все, что я сделал для него, он не мог позволить себе иметь среди вассалов людей, которым нельзя доверять безоговорочно. История с Гилфордом многому научила его.

Честно говоря, после событий последний двух месяцев я был рад своей свободе. Я устал от интриг, подозрений и разговоров о предательстве. Я был рыцарем, человеком военным и рад был бы снова вернуться к прежней жизни.

— Я слышал, мой сын предложил каждому из вас землю в его владениях взамен на участие в битве, — сказал Мале.

— Да, милорд.

— Конечно, я не могу указывать Роберту, каких людей выбирать для службы себе. — Он бросил на меня холодный взгляд. — Но он явно верит в твои способности. Я могу только надеяться, что ты будешь хорошо служить, если решишь последовать за ним.

Лучше, чем служил мне, говорил его взгляд. Трудно было не почувствовать его укол.

— Да, милорд, — повторил я.

Честно говоря, я еще не задумывался о том, что ждет впереди, или куда нам идти: мы могли остаться в Англии или вернуться во Францию и даже в Италию, где было достаточно господ, готовых принять нас. Хотя я и подозревал, что мало кто из них в состоянии предложить столько, сколько дал Роберт Мале.

И, кроме того, я думал не только о серебре и земле, но так же и о Беатрис. Наш поцелуй еще был свеж в моей памяти, хотя с тех пор прошли многие недели. Я все еще чувствовал ее тепло и нежность губ. Если я не принесу присягу ее брату, будет ли у меня возможность увидеть ее снова?

Мы остановились на берегу напротив моста. На ветру клубились паруса всех цветов. Барабаны отбивали устойчивый ритм, а капитаны выкрикивали команды своим гребцам.

На другом берегу реки напротив старого замка строился новый. Уже были возведены валы и частокол, полным ходом кипела работа над насыпью, хотя в фундамент башни еще не был заложен ни один камень. Даже с такого расстояния я видел работающих людей: они пилили бревна, тащили корзины, полные земли. В центре всего этого муравейника развевалось волчье знамя Гийома Фитц Осборна, на которого король возложил ответственность за строительство. Мале долго смотрел туда, и я понимал, о чем он думает. Теперь над городом будет возвышаться не один, а два замка: явный признак того, что он уронил себя в глазах короля. Это меня не удивило. В конце концов, он был тем человеком, который позволил мятежникам захватить Эофервик; это бесчестье будет пятнать его имя еще в течение некоторого времени.

Что касалось самого короля, он уехал за несколько дней до нашего прибытия. В свое отсутствие он оставил Фитц Осборна с тысячей рыцарей, чтобы удержать город, если враг решится на второе нападение. Не то, что бы этого опасались всерьез; во всяком, случае, не в ближайшее время. Бунтовщики были разбиты, наши разведчики докладывали, что пока сам Этлинг отступал к Дунхольму, многие его соратники покинули его и вернулись в свои замки. Его датские наемники отплыли обратно на Оркнеи, и даже ходили слухи о недовольстве среди старый семей Нортумбрии.

Тем не менее, я знал, что год будет трудным, война только начиналась. До тех пор, пока был жив Этлинг, у англичан был лидер, вокруг которого они могли сплотиться. Боль поражения еще будет чувствоваться в течении некоторого времени, но через год-другой у них может появиться новый вождь. Я чувствовал, что борьба за королевство еще далека от завершения.

— Они вернутся, — сказал Мале, словно читая мои мысли. — Независимо от того, сколько замков мы построим, сколько сражений они проиграют, они не успокоятся, пока не отвоюют Англию у нас.

Я пожал плечами.

— Значит, мы должны быть готовы, когда они снова придут.

Над головой с громкими криками кружила стая чаек. Упавший с телеги мешок треснул по шву, и зерно посыпалось на землю. Птицы опустились на него, хлопая крыльями, ссорясь из-за каждого зернышка, пока палубный матрос пытался их прогнать.

— Да, — вздохнув, согласился Мале. — Мы должны быть готовы.

Моя лошадь нетерпеливо фыркнула, и я похлопал ее по шее. Мы не задержимся здесь надолго; скоро мы уедем в новые края. Такова была жизнь рыцаря. И я все время помнил, что где-то там еще жив был Эдгар, человек, который убил лорда Роберта, который убил Освинн, и я был полон решимости найти его и обрушить на его голову свою месть.

Я глядел на реку, слушая звон колоколов из собора за спиной, чувствуя солнечное тепло на лице, пока не пришло облако и не накрыло нас своей тенью. Казалось, Мале не заметил, когда я потянул поводья и оставил его там в одиночку смотреть на строительство замка.

Я не стал оглядываться назад на померкшее небо, а поехал в город, чтобы присоединиться к моим друзьям.

Битва при Гастингсе (14 октября 1066 года) — сражение между англосаксонской армией короля Гарольда Годвинсона и войсками нормандского герцога Вильгельма. Битва длилась более десяти часов, что было достаточно редким явлением для Средневековья. Армия короля Гарольда была полностью разгромлена: на поле боя остались лежать несколько тысяч отборных английских воинов, был убит сам король, а также два его брата.

Сражение при Гастингсе стало решающим моментом в нормандском завоевании Англии, поскольку среди англосаксонской аристократии не осталось вождя, способного организовать сопротивление нормандцам. Вильгельм стал новым английским королём, а Англия превратилась в феодальную монархию с сильной централизованной властью.

Ла-Манш.

Дарем.

Главной целью постройки Даремского кафедрального собора было предоставить святыне, мощам Св. Катберта, достойную обитель. Основная часть здания состоит из нефа, алтаря и часовни святого, находящейся в восточной части. В соборе есть еще несколько часовен меньшего размера: часовня Галилеи, часовня Легкой пехоты Дарема и часовня Девяти Алтарей.

Основная достопримечательность собора, святыня Св. Катберта, расположенная позади главного престола, была крупнейшим центром паломничества в средние века и остается священным местом сегодня. Катберт, монах и епископ острова Линдисфарн, умерший в 687 году, является самым популярным святым на севере Англии.

Реликвии святых были важным источником не только престижа, но также благосостояния духовенства. Мощи Св. Катберта, сохранившиеся в деревянном гробу, датирующемся 7-м веком н. э. приносили огромный доход монастырю. Гроб все еще демонстрируется в соборе Дарема.

Северное море.

С нами Бог! (староангл.)

Мужские штаны-чулки в XI–XV вв.; проще говоря, плотные чулки, натягивавшиеся отдельно на каждую ногу и прикреплявшиеся специальными застежками к поясу. Только в XIV в. обе половинки шосс были соединены в один предмет мужского туалета — штаны современного типа. Шоссы могли плотно облегать ногу, подобно трико, но могли быть и чуть просторнее. Их носили и женщины.

Здесь надо понимать всю приблизительность отсчета временных интервалов в Средние века. Анализ исторических документов показывает, что прежние представления о времени резко отличались от нынешних. К тому же до XIII–XIV веков приборы для измерения времени были чуть ли не предметами роскоши. Обычными для средневековой Европы были солнечные часы, песочные часы и клепсидры — водяные часы. Но солнечные часы были пригодны лишь в ясную погоду, а клепсидры оставались большой редкостью. В конце IX века н. э. для отсчета времени широко применялись свечи. Так, англосаксонский король Альфред Великий брал с собой в поездки свечи равной длины и приказывал сжигать их одну за другой. Такой отсчет времени применялся еще в XIII–XIV веках, например, при Карле V. Монахи ориентировались по количеству прочитанных ими страниц священных книг или псалмов. А ведь для астрономических наблюдений нужны часы с секундной стрелкой, но и после изобретения и распространения в Европе механических часов они долго не имели даже минутной стрелки.

Граф (староангл.)

При отсутствии лабораторных методов анализа таким образом проверяли содержание сахара в моче.

Главная башня.

Большой нос, рубильником.

Отче Наш (лат.)

Рив (от Reeve) — представитель английской королевской власти на местах.

Дормиторий — жилое помещение для монахов в католическом монастыре. Французское произношение этого слова — дортуар — известно и по сей день (общая спальня).

Подождите (староангл.)

Завтра (староангл.)

Отец Гилфорд.

Аббатиса Синхильд.

Циркатор — священник, отвечающий за дисциплину и порядок в религиозной общине.

Сомкнуть щиты! (староангл.)

За Эдгара! (староангл.)

Подождите! (староангл.)